Мор. цена колдовства

Глава 1

Экипаж неспешно ехал по мощёной улице, тихо поскрипывая рессорами на брусчатке. В чёрной, лакированной до зеркального блеска поверхности кареты могли бы найти своё отражение идущие по тротуару горожане, если бы им, конечно, хватило наглости подойти так близко к экипажу с баронским гербом на дверях.

Не способствовал столь близкому любопытству и хмурый кучер, управлявший четвёркой коней, отливающих бронзой в лучах весеннего солнца. Каждый из коней представлял собой голема, приводимого в движение работой магического ядра и сложной системой механики. Позади двигалась двойка вооружённых всадников, сопровождая карету. У них лошади были вполне обычными.

Плотная шторка, прикрывающая оконце в двери экипажа, чуть отодвинулась, и в образовавшейся щели показалась полоса лица молодой девушки. Она окинула взглядом карих глаз проплывающие мимо высокие, в три этажа, здания и снующих в их тени горожан, мимолётно бросавших взгляды на карету. Спустя краткий миг шторка вернулась в исходное положение, скрыв от улицы и светлую кожу, и карий глаз.

Внутри экипажа сидели двое — юноша шестнадцати лет и девушка, на пару лет старше. Стороннему наблюдателю сразу бы бросилось в глаза некоторое сходство пассажиров, характерное для членов одной семьи. Они сидели на противоположных диванах и преимущественно молчали, погружённые в собственные мысли, но изредка между ними возникал короткий диалог.

— Господи, ну почему маменька отправила с тобой именно меня? — в который раз вопросила девушка.

— Вот сама у неё и спроси, Анна, — с усталым видом ответил парень, опершись узким подбородком о не более широкую ладонь. — Я не просил меня сопровождать.

— В конце концов, у нас для этого есть слуги! — будто пропустив слова брата мимо ушей, продолжила Анна. — Меня, между прочим, пригласили на званый обед к Хворостининым! А теперь, по твоей милости, я не смогу там присутствовать. — Девушка откинулась на бархатную спинку дивана, скрестив на груди руки.

— А ты не думала, что именно в этом и заключается причина твоего нахождения здесь? — скосив на сестру глаза, устало сказал юноша.

— Что ты имеешь в виду?

Парень поднял голову и, откинув со лба золотую прядь, посмотрел прямо на старшую сестру. Они были похожи, но различий во внешности хватало, даже с учётом разницы полов. Анна была похожа на их мать: русые, чуть вьющиеся волосы обрамляли правильный овал лица и спадали на тонкие плечи. На светлой коже, под большими карими глазами, рассыпались едва заметные веснушки, появляющиеся у неё в начале весны и тщетно скрываемые румянами до середины осени.

В отличие от сестры, его волосы были огненно-золотые, под стать правому, янтарному глазу. Левый же, по какой-то необъяснимой причине, в противоположность соседу, имел иссиня-чёрную радужку, практически полностью сливавшуюся со зрачком. В остальном черты совпадали, за исключением веснушек, которых у него, впрочем, как и у старших братьев, не имелось.

— Матушка, по всей видимости, переживает за твою репутацию. У тебя, должен напомнить, намечается сватовство с сыном графа Орлова. — он, как и сестра, откинулся на спинку.

— Что за бред ты несёшь, Мор?

— Лишь то, что услышал краем уха. Матушка сегодня спорила с отцом по этому поводу. — Он пожал плечами. — Так что понимай как хочешь.

Дальнейший путь они проделали в задумчивом молчании, каждый — в своём собственном. Но идиллию разрушил деликатный, но вполне уверенный стук по крыше кареты — это кучер сигнализировал, что они вот-вот прибудут к месту назначения.

Не обращая внимания на сестру, юноша откинул шторку и высунулся из окна, осматривая округу. Экипаж приближался к Софиевскому собору, расположенному на берегу Охры, протекавшей через Софград — столицу их губернии. Большое, выше прочих строений в городе, здание из обожжённого кирпича доминировало на местности треугольным зубчатым куполом, тянувшимся, казалось, к небосводу. Собор больше походил на военную крепость, нежели на церковную обитель.

На площади у ворот собора толпились люди. Их всех преимущественно объединял возраст в шестнадцать лет. Все они в этот день должны были пройти обряд познания. Его суть заключалась в том, что священнослужители выявляли людей с колдовским даром.

Для некоторых это был единственный способ как-то изменить свою жизнь и несколько поправить положение в обществе. По-настоящему одарённого чародея ждал резкий взлёт из любого сословия — в пределах разумного, конечно. Сколь сильным и могущественным колдуном ни стал бы сын пастуха, в высший свет ему дорога заказана. Исключением были лишь одарённые девицы, довольно быстро находившие себе мужей из младших отпрысков дворянских фамилий. Аристократы никогда не упускали возможность усилить свою линию крови таким способом. Сословие в Империи играло далеко не последнюю роль, впрочем, как и во всех остальных странах.

Даже сейчас Мор должен был стоять у закрытых ворот вместе со всеми, одетый, как и они, в белую длиннополую мантию, но вместо этого сидел в карете. Но одет он был и вправду в белую мантию. Единственное, что была она пошита из шёлка да надета поверх камзола, а так да — такая же, как и у всех остальных.

— Езжай к задним воротам, Демьян, — приказала Анна кучеру, приоткрыв свою дверь.

Кучер послушно завернул направо и, огибая соборную площадь, повёл экипаж в указанном направлении, где уже стояли несколько похожих карет. Если быть более точным, то их было четыре. Причём три из них носили на себе герб губернатора.

Заехав во внутренний двор собора, Демьян остановил экипаж рядом с другими каретами и открыл двери для молодых господ. Мор, как мужчина, вышел первым и подал руку сестре, помогая той спуститься.

Тело юноши за время поездки изрядно затекло, но разминаться, тем самым выказывая слабость и плебейские замашки, было нельзя. Во дворе, помимо их с сестрой и сопровождающих, был и прочий люд. Возле экипажей и коновязи стояли сопровождающие, прибывшие с благородными отпрысками. По правилам им было запрещено пересекать порог собора без крайней на то необходимости. Даже дворянские фамилии не желали ссориться с Церковью.

У высоких двустворчатых дверей в собор стоял пожилой священник в белоснежной рясе, молчаливо наблюдая за прибывшими.

— Подождёшь меня здесь? — спросил сестру Мор.

— Вот ещё! — фыркнула та, расправляя юбку. — Могу поспорить, что Сомов прибыл, как и ты, в компании сестры.

— С Варварой? Ты ведь терпеть её не можешь? — удивился брат.

— И что это меняет? — ответила ему Анна, осматривая себя в отражении дамского зеркальца, выуженного из миниатюрной сумочки, что были нынче в моде у благородных дам.

На это ему возразить было нечего, поэтому он поправил мантию и направился к ожидавшему их священнику. Подойдя ближе, Мор поприветствовал его первым, чуть склонив голову, как того требовал этикет. Анна, укрывшая голову невесомой вуалью, повторила его действие, встав за правым плечом младшего брата.

— Ваше благородие, — поклонился священник. — Пройдёмте за мной. — Он распахнул одну из створок и прошёл в поглотившую его полутьму. Они последовали за ним.

У алтаря, в ожидании епископа, стояли трое: невысокий толстяк и две девицы. Сын губернатора — Олег Сомов — отличался тучностью и любовью к крепкому одеколону. В его напомаженных, пепельного цвета волосах, тщательно зачёсанных назад по последнему писку столичной моды, при желании и некотором воображении можно было увидеть отражение стоящей рядом с ним сестры. Варвара Сомова походила на младшего брата лишь цветом волос да размером бюста; в остальном природа сжалилась над девушкой, наградив вполне миловидными чертами.

Вторая девушка — дочь барона Асбинского. Высокая, с прямой как струна осанкой и холодным, чуть отстранённым взглядом. Насколько помнил Мор, звали её, кажется, Анастасией. С ней он знаком был шапочно, в отличие от Сомовых.

— А вот и Князевы, — расплылся в улыбке Олег Сомов. — Мы вас заждались. — Говорил он с лёгкой одышкой, свойственной людям его комплекции.

— Анна, душа моя! — весело воскликнула Варвара и кинулась обнимать «подругу».

— Приветствую вас, — Мор кивнул всем присутствующим по очереди, согласно их положению.

— Добрый день, — скупо поздоровалась Анастасия и сделала небольшой шаг в сторону от щебетавших Варвары с Анной.

Словно только этого и дожидаясь, под сводом центрального нефа раздались гулкие шаги. Облачённый в чёрную с золотыми узорами рясу, в их сторону шёл епископ Софиевского собора — его преосвященство отец Гавриил. Это был довольно молодой для такой должности священнослужитель с резкими чертами лица и короткой, хорошо ухоженной бородой, едва тронутой седыми прожилками. Подойдя, он окинул всех взглядом тёмных глаз и произнёс:

— Господа Сомов и Князев, а также госпожа Асбинская, прошу вас проследовать за мной к алтарю. — Голос своей мягкостью сильно контрастировал с его внешностью. — Госпожа Князева и госпожа Сомова, пожалуйста, подождите здесь. — Несмотря на мягкость этого голоса, было видно, что возражения в данном случае будут бессмысленны.

Отец Гавриил сделал жест рукой по направлению к алтарю и, подавая пример, первым туда и проследовал. Юным кандидатам на магический дар ничего не оставалось, как пойти следом за уверенно шагающим епископом. Их шаги отдавались набатом в высоких сводчатых потолках, где иконописцами была изображена великая битва сил Света и воинства Тьмы.

Они остановились у алтаря — золотого шара, покоящегося на каменном постаменте, настолько древнем, что не было бы ничего удивительного, если бы выяснилось, что собор или даже сам город были воздвигнуты вокруг него. Шар при приближении к нему людей принялся испускать мягкое, чуть мерцающее свечение. Его поверхность была идеально гладкой, и тем удивительней, что в ней не было ни единого отражения. И когда отец Гавриил воздел над ним руки, читая молитву, в сфере не то что не появилось даже намёка на отражение — казалось, сама тень от рук епископа огибала священную реликвию.

— Анастасия Асбинская, — отец Гавриил позвал девушку. — Подойди к Оку архангела и возложи на него свои ладони. — Он сделал небольшой шаг в сторону от реликвии.

Девушка, ставшая, казалось, ещё прямее, чем раньше, медленно подошла к алтарю и замерла в нерешительности. Постояв с десяток секунд, она уняла дрожь в теле и столь же медленно, как и подошла, положила руки на мерцающую сферу и замерла. Сфера засияла чуть ярче, затем погасла и спустя несколько ударов сердца засияла вновь.

— Поздравляю вас, Анастасия, — епископ подошёл к девушке и мягко, по-отечески, ей улыбнулся. — У вас проявился дар. Пусть слабый, но всё же дар. — Он отвёл Асбинскую от алтаря и поставил рядом с собой.

— Олег Сомов, — назвал епископ второго претендента.

Толстяк шумно выдохнул и, обливаясь каплями пота, несмотря на прохладу в соборе, спешно подошёл к постаменту. В противовес Анастасии Олег не стал унимать дрожь в потеющих ладонях и, отерев их о полу белоснежной мантии, водрузил на Око. Всё повторилось в точности как в первый раз, разве что свет был более ярким. Олег улыбнулся и с облегчением вытер вспотевший лоб уже прилично промокшим платком.

— Поздравляю, — с Сомовым отец Гавриил был более лаконичен. — У вас сильный дар, молодой человек. Вам есть чем порадовать своего отца.

Олег с самодовольной улыбкой на пухлом лице, без лишних понуканий, подошёл и встал рядом с Анастасией и епископом. Прошедшие инициацию неофиты, как их теперь будут называть, смотрели на Мора с интересом и некоторым превосходством. Они уже всё знали.

— Мормагон Князев, — позвал его епископ полным именем, что вызвало тень улыбок на лицах двух неофитов.

Мормагон — это имя он унаследовал от прадеда со стороны отца. Причиной такого решения стали глаза. Дед обладал той же особенностью — разным цветом радужки. Гетерохромию, как назвал это семейный лекарь, иногда приписывают как отличительную черту сильных чародеев. Одну из многих. Но не в его случае.

Парень подошёл к Оку и остановился. На короткий миг в нём появилась надежда на то, что судьбу удастся изменить. Обретение магического дара очень многое значило для молодого отпрыска баронской фамилии. Для него это был единственный шанс.

Мор положил ладони на гладкую, прохладную поверхность золотой сферы и зажмурился. Мир остановился. Парень почувствовал, как волна энергии, зародившаяся где-то в глубинах Ока, прокатывается по его телу. Она прошла от кончиков пальцев до самой макушки, спустилась к ступням и вернулась обратно в сферу, чтобы спустя невыносимо долгую долю мгновения повторить свой путь по его телу. Он почувствовал, как в груди зарождается миниатюрное солнце, опаляющее своим жаром всё его естество. А уже через миг жар небесного светила сменился сосущим холодом и пустотой космического вакуума.

— Молодой господин, вы очнулись, — было первым, что я услышал.

В голове будто бы ворочался ком, мешающий хоть сколь-нибудь внятно думать. Ощущение — как если бы я неделю беспробудно пьянствовал, причём исключительно метиловый спирт пополам с растворителем. Попытка поднять веки успехом не увенчалась. Даже вздохнуть чуть глубже оказалось невыполнимой задачей.

— Маришка! Беги за лекарем и сообщи госпоже! — голос явно женский. — Господин Мормагон, как вы себя чувствуете?

Что ещё за Мормагон? Я что, не один тут в коматозе? Да и с каких пор в нашей Необъятной появились господа? Я всегда думал, что они все остались исключительно в песнях Газманова. Ещё ходили какие-то слухи насчёт Питера, но это не точно.

И тут мои глаза наконец приоткрылись. Передо мной, чуть склонившись, стояла девушка лет двадцати. Открытое обеспокоенное лицо с чрезвычайно живыми серыми глазами замерло в десятке сантиметров от моего. Рука протянулась ко лбу, и я почувствовал прикосновение чуть прохладных пальцев.

— Господин, вы меня слышите? — она обращалась ко мне.

— Да, — охрипшим голосом ответил я.

Я? Нет! Я ничего не говорил!

— Дай попить, — вновь кто-то другой отвечает за меня моим ртом на каком-то неизвестном, но полностью понятном мне языке.

Я слышал, что они говорили на другом наречии, не похожем ни на один язык, известный мне. Но я каким-то образом всё прекрасно понимал. Будто встроенный прямо в мой разум переводчик подбирал аналоги на русском языке. Фраза: «Дай попить» на их родном языке звучала как: «Эурх гихс варс».

Девушка с готовностью протягивает мне стеклянный стакан, по граням которого стекают прозрачные капли. Моя рука сама протягивается к посуде, и тонкие пальцы неуверенно сжимают чуть прохладное и влажное стекло. Я с нарастающим ужасом смотрю на свою руку и понимаю, что она не моя. Свою руку невозможно не узнать. И конкретно эта мне никогда не принадлежала. Да и голос, если задуматься, был другим. Так мог говорить подросток или молодой парень лет двадцати. Тогда как я был… Я… был… А кем я был? Кто я такой? Как меня зовут? Что я вообще помню?

Я помню, что родился, вырос и жил на планете Земля. Даже страну помню — Россия. Год — две тысячи двадцать пятый. Многое могу вспомнить из жизни всего мира в целом, но ничего про себя. Ни имени, ни возраста, ничего… Единственное — отчётливо знаю, что я мужчина. На этом всё.

Что со мной произошло? Где я? Мысли взбесившимся хороводом кружились в моей эфемерной голове, время от времени врезаясь в стенки черепа, порождая вспышки тупой боли. И внезапно очередная вспышка принесла знание.

Я — шестнадцатилетний барон Мормагон Князев. Сын его благородия барона Александра Князева. У меня есть мать — Аврора Князева, два старших брата и сестра.

Воспоминания нескончаемым потоком вливались в мой разум, заставляя пережить всю жизнь Мормагона Князева вплоть до мгновения потери сознания в соборе. Я знал всё, что знал он. Даже больше. Я знал всё, что он когда-либо слышал или видел. Благо воспоминания сохранились не в качестве лично пережитого опыта. Нет — это похоже, словно бы я посмотрел очень длинный фильм и запомнил досконально каждую его секунду. Эмоции парня прошли мимо меня.

Я чётко разделял, где были мои, пусть остаточные, воспоминания, а где — воспоминания Мормагона. И теперь я знал, где я. Если, конечно, я не валяюсь, утыканный капельницами, в психоневрологическом диспансере, а всё, что сейчас происходит, не является ярким бредом агонизирующего под действием убойной химии мозга.

Мир, в который я попал, называется Дагас. Три огромных материка и бесчисленный сонм островов и архипелагов, разбросанных по бескрайним просторам Великого океана. Уровень развития местной цивилизации был примерно сопоставим с Европой середины восемнадцатого века. Во всяком случае, так обстояли дела с человеческой расой. Главным отличием от моего родного мира было наличие магии и иных видов разумных.

Магия в этом мире была основополагающей силой. На её основе строилась вся местная цивилизация. Она заменяла электроэнергию, была краеугольным камнем в медицине, участвовала так или иначе во всех сферах жизни людей. И конечно же, самым популярным и высокоразвитым её аспектом была война. Атом может быть и мирный, но вот мы, сука, не очень.

Были и не слишком многочисленные люди, способные управлять потоками эфира, творя настоящие чудеса. Таких тут называли чародеями, магами или колдунами.

Что касается иных рас, то тут было чуть сложнее. Мой носитель не слишком хорошо разбирался в данной теме. Не говоря уже о том, чтобы воочию увидеть какого-нибудь эльфа или дворфа.

Я буквально тонул в океанах новой информации, но всё же отложил дальнейшее изучение чужой памяти, потому как в поле действия моего — или нашего, не знаю, как правильнее, — зрения появилось новое действующее лицо.

В помещение ввалился сухопарый мужчина средних лет с пузатой кожаной сумкой в руках.

— Тук-тук-тук, — в такт постукиваниям по дверному косяку сказал он. — Не помешаю?

— Доктор Зиберт, — сидевшая на стуле возле меня — или нас — служанка повернулась к двери.

Меня. Нас. Честное слово, ощущаю себя каким-то небинарным квадробером.

В несколько широких шагов доктор пересёк комнату и остановился у кровати, в которой и лежал парень.

— Нусс, ваше благородие, — жизнерадостно начал он. — Приступим к осмотру? — Он потёр ладони друг о друга и склонился к своей сумке.

Зажимы щёлкнули, и из её недр он извлёк нечто, отдалённо похожее на очки виртуальной реальности. Правда, сделаны они были не из пластика. Насколько я мог судить, основным материалом корпуса послужила медь и что-то, сильно напоминающее кость.

Зиберт пристроил этот агрегат на своей голове и парой движений затянул крепления. Половина лица доктора скрылась за непроницаемой поверхностью артефакта. А это был именно он — артефакт. Медицинский прибор для осмотра пациентов. Что-то вроде МРТ, только в компактной оболочке.

— Ваше благородие, прошу, встаньте, если вас это не затруднит, — обратился к Мормагону доктор.

Тот молча слез с кровати, отчего в голове слегка зашумело. Причём я отметил: зашумело в голове парня, а не моей. Я чувствовал все его ощущения, но без труда мог абстрагироваться от них. При этом я знал на каком-то подсознательном уровне, о чём он думает. Я практически мог читать его мысли. Интересно.

Эскулап поставил пациента на середину комнаты и принялся ходить вокруг, рассматривая через артефакт. Это продолжалось около пары минут, после чего Зиберт разрешил вернуться в постель.

— Тааак… — он снял с головы прибор и убрал его обратно в сумку, после чего продолжил. — Насколько я могу судить, ваше тонкое тело не пострадало, даже напротив. Выглядит весьма, прошу прощения за мой каламбур, плотным. Думаю, это последствие чрезмерно большого количества эфира, прошедшего сквозь него. Очагов болезней я также не выявил. Головной мозг полностью функционирует. Опухолевых новообразований нет. Имеет место сильное истощение организма. Такое чувство, что вы дней пять питались исключительно водой и чёрствым хлебом. Полагаю, что постельный режим и несколько дней усиленного питания приведут вас в норму. Это даже странно, учитывая все обстоятельства…

— А что насчёт магического дара? — с затаённой надеждой спросил Мор.

— Боюсь, тут я ничем вам помочь не могу. Повторюсь: через ваше тонкое тело прошёл колоссальный объём чистой магической энергии. Я удивлён, что вы вообще всё ещё с нами. На моей практике такое впервые.

— Понятно, — грустно хмыкнул парень.

— В любом случае вам следует обратиться с разъяснениями к его преосвященству отцу Гавриилу. Думаю, он сможет рассказать больше.

Зиберт поковырялся в сумке и достал небольшую лакированную коробку. Аккуратно откинул крышку и вынул пузырёк зелёного стекла. Доктор пару раз интенсивно встряхнул его и обратился к служанке:

— Голубушка, не соизволите подать стакан с водой?

Когда девушка метнулась к графину, Зиберт повернулся в нашу сторону.

— Это укрепляющий состав, — он указал подбородком на зажатый в руке пузырёк. — Поможет быстрее восстановить силы. Принимайте по пять капель с утра натощак. — И, подавая пример, накапал в подставленный стакан те самые пять капель.

Если польза лекарства тем выше, чем гаже оно на вкус, то данной субстанцией можно смело реанимировать не самых свежих покойников. Достаточно будет пары-тройки капель на не слишком крупный погост.

Доктор, проследив, что пациент проглотил лекарство и, вроде как, не намеревается исторгнуть его обратно, быстро раскланялся и вышел за дверь.

Дождавшись, когда шаги Зиберта стихнут, Мормагон обратился к служанке:

— Подай мою одежду.

— Но, господин… — слабо запротестовала она. — Доктор велел соблюдать постельный режим.

— Принеси. Мою. Одежду, — чеканя каждое слово, уже приказал тот.

Мормагон брёл по коридору, стараясь не морщиться от накатывающей время от времени тошноты. Всему виной треклятые капли Зиберта, не иначе. Конечно, было бы лучше отлежаться в постели, как рекомендовал врач, но не в его положении проявлять такую слабость. Ему нужно было поговорить с отцом.

Александр Князев в компании супруги сидел в обеденной зале. На появление младшего сына барон никак не отреагировал. Он всё с тем же неизменным выражением на суровом лице набивал свежим табаком свою излюбленную трубку.

В присутствии отца не выказала своего внимания и мать. Она лишь искоса взглянула в его сторону и отгородилась свежим выпуском столичной газеты.

— Отец, — Мор поклонился главе семейства. — Матушка. — Поклон уже в сторону матери.

— Ты пробудил дар? — не поднимая глаз, спросил барон ровным, ничего не выражающим тоном.

— Я не знаю, — отвечал парень. По спине градом скатывались капли пота. — Что-то произошло, и…

— Ты пробудил дар? — на гладковыбритом лице барона не дрогнул ни единый мускул.

— Нет, — понуро ответил Мор.

— Нет… — В зале повисла тишина.

Барон закончил набивать трубку и прикурил её от зажжённой спички. В абсолютной тишине он начал её раскуривать. По комнате начали расходиться сизые клубы ароматного дыма. Из памяти парня я знал, что сейчас Александр Князев находится в состоянии тихого бешенства.

Сделав несколько глубоких затяжек, барон пристроил трубку на специальной подставке и медленно встал со своего места. Это был высокий, очень крепко сложенный мужчина сорока лет. Суровое лицо пересекало несколько тонких шрамов. Мормагон знал, что под военным мундиром, который его отец не снимал, скорее всего, даже во сне, было ещё больше боевых отметин. Барон Князев провёл почти всю молодость в Крепости на границе одного из Барьеров.

Барьеры, как подсказала мне чужая память — это локальные участки сопряжения мира Дагас с иными реальностями. Барьеры были основным источником эфира. Вернее, те места, которые они скрывали. Из Барьеров, помимо волшебства, приходили различные твари, и не только они. Именно так в Дагас пришли иные разумные — через точки сопряжения с их родными мирами.

Барьеры, через которые лезли всевозможные чудовища, окружались бастионами с высокими каменными стенами и регулярными боевыми гарнизонами. Именно их и называли Крепостями. Длина стен некоторых бастионов достигала нескольких километров и имела высоту в двадцать метров.

Александр Князев прослужил в Крепости без малого пятнадцать лет: пять — в качестве бойца группы зачистки и десять — как капитан. И даже будучи капитаном, он никогда не отсиживался за стенами.

Барон развернулся и встал у окна, ведущего в сад. Постояв с минуту, он изрёк:

— Ты отправишься в духовную семинарию.

— Но отец… — в душе Мора всколыхнулась волна отчаяния.

— Не перебивай меня, — сухо бросил он через плечо.

— Отец, пожалуйста, — взмолился парень, хоть и знал, что это вызовет ещё больше недовольства.

— Мне казалось, что мы с тобой уже это обсуждали, — Александр всё же повернулся к сыну. — Я думал, что мы пришли к некоторому пониманию той ситуации, в которой оказались.

— Да, но…

— Но что? — перечёркнутая косым шрамом бровь чуть приподнялась. — Было оговорено, что, если дара к магии у тебя нет, то единственный выход — это стать частью духовенства. Честно сказать, я не понимаю, на что ты вообще рассчитывал. В нашем роду никогда не было колдунов. Насколько мне известно, и в роду твоей матери тоже. Неужели всё это из-за твоей гетерохромии?

— Я могу пойти в армию… — парень предпринял ещё одну попытку.

— Нет, — ответ отца был категоричным. — Я не позволю тебе бесславно и, что самое главное, бесполезно умереть. Князевы — воинский род. Мы одни из лучших солдат Императора. Так было и так будет всегда. И я не позволю тебе опозорить нашу фамилию ещё больше. Ты и так постарался.

— Но что я сделал? — в недоумении воскликнул Мор.

— Что ты сделал? Да ты свалился без чувств в соборе! На глазах у этого жирного недоумка Сомова и девицы Асбинского. Да уже весь город знает, что мой сын — слабак, не способный перенести даже элементарную проверку на магический дар.

— Саша, прошу, успокойся, — впервые подала голос мать. — Мормагон действительно не виноват. Это все последствия чумы…

— Аврора. Будь так любезна, не вмешивайся в разговор.

— Отец, но ведь я могу пойти учиться в военную академию. Из меня может выйти инженер боевых големов. Для их проектирования не обязательно иметь магический дар.

— У нас нет денег на твоё обучение, — припечатал барон. — Поступить на бюджет могут лишь мещане и поистине талантливые отпрыски благородных фамилий. Ты же, насколько мне известно, не подходишь ни по одному из этих критериев.

— Но как же так? — не поверил Мор.

Мир этого молодого ещё парня рушился прямо у меня на глазах. Мне где-то даже было жаль этого мальчишку. Но гением его назвать было нельзя даже с очень большой натяжкой. Но в этом, как ранее говорилось, не его вина. По крайней мере, не полностью.

Родители изначально не планировали вкладывать хоть сколь-нибудь значимые средства в его обучение. Ему дали тот минимум знаний, что полагался юноше его сословия. Чего нельзя было сказать о старших братьях.

Пётр — наследник отца — обучался в военной академии. Оттуда он выйдет подготовленным офицером, в чине не ниже поручика. Там же учился и второй сын — Константин. И он так же, как и Пётр, должен будет получить подобное звание при окончании академии. Помимо этого, барон Князев обеспечил сыновьям лучшее обучение, на которое был способен, в части владения оружием. Братья с малых лет занимались фехтованием и прекрасно владели как клинком, так и копьём.

— Послушай, Мормагон, — в разговор снова вмешалась мать, отложившая газету. — Духовная семинария — это ещё не конец света. В конце концов, никто не принуждает тебя к обету безбрачия или бедности. Отучишься, получишь сан и, может быть, получишь направление в один из столичных храмов. Посмотри хотя бы на нашего епископа. Отец Гавриил тоже не является чародеем, но занимает весьма высокий пост и один из уважаемых людей во всей нашей губернии.

— Аврора, перестань его уговаривать. Это уже решено. Через две недели он отправляется в Чергородский монастырь. Согласие тамошнего епископа пришло три дня тому назад.

— Три дня назад? — щёки Мора полыхнули алым. — Ты хочешь сказать, что уже тогда всё решил?

— Я решил это ещё десять лет назад. Ровно с тех самых пор, как понял, что ты не способен пойти по стопам рода Князевых. Для тебя это лучший выход. Ты должен быть благодарен. Мне стоило немалых трудов устроить твоё поступление.

— Но пап…

— Всё, — барон навис над сыном. — Тема закрыта. — Он вновь сел на своё место и глубоко затянулся. — А теперь иди в свою комнату. Шатаешься, словно осенний лист на ветру, того и гляди без чувств свалишься. Снова.

— Ступай, сын, — мать похлопала его по плечу и встала за спиной супруга, положив свои ладони уже на его плечи.

С трудом сдерживая комок слёз, подступивший к самому горлу, Мормагон вышел из обеденной, тихо затворив за собой дверь. Его мир рухнул. Судьбу не обманешь.

Глава 2

В отличие от Мормагона, мне сон, как оказалось, был не нужен. Ну или пока не нужен. Во всяком случае, в данный момент его потребность никоим образом не ощущалась. И это было хорошо.

Мне нужно было подумать в тишине, пускай и относительной — парень что-то бормотал во сне. Для начала нужно составить хоть какой-то план действий. Нет, не так. Для начала нужно поставить цель. И самая очевидная — выбраться из этого тела. Жизнь эфемерного сателлита не слишком прельщает перспективами. А вот теперь можно и план дальнейших действий составить.

Странно, но паника исчезла. Будто её и не было. Я оказался в совершенно ином мире — только не как герой-попаданец, а скорее как паразит. У меня нет ни тела, ни воспоминаний о своей личности. И если первое пугает, то на второе мне, как ни странно, почти плевать.

Я пытался. Пару раз заставлял себя вспомнить хоть что-нибудь о прошлом. Каждый раз всё заканчивалось одинаково — ослепляющей вспышкой боли, такой, словно мозги выворачивает наизнанку.

Похоже — это защита. Психика просто отрезает всё, что может сломать меня окончательно. И, поразмыслив, я решил не лезть дальше. Пока. Если за воспоминаниями придёт паника, то все станет только хуже.

Из позаимствованной памяти я знал, что в мире существуют колдуны, и магия у них, что самое приятное, не цыганская.

Чародеи были способны на многое. Поговаривали, что им было под силу даже переселить душу человека в чужое тело. А если это правда, то не исключена вероятность, что и меня смогут отсепарировать в какую-нибудь свободную жилплощадь. Ведь есть тут люди, что по той или иной причине лежат грустными патиссонами в скорбных домах. Не думаю, что кто-то сильно опечалится, если я заберу себе одно бесхозное тельце, желательно помоложе.

Для этого мне нужно было как-то выйти на связь с Мором и убедить пацана мне помочь. Как это сделать, я не имел ни малейшего понятия.

Достоверно было известно, что орать дурниной — бесполезное и крайне утомительное времяпрепровождение. Пациент никак не отреагировал на мои вопли. Кричать мысленно, как бы странно это ни звучало, было еще большей ошибкой — головная боль была единственным полученным результатом.

А что, если попробовать захватить тело, пока Мормагон спит?

Я начал представлять, что это тело мое. Почувствовал касание мокрой от пота простыни на коже, тяжесть одеяла на ногах и горячую подушку под взмокшей головой. Это Я лежал сейчас в кровати, а не Мормагон Князев. Это тело — МОЕ. Мысленное усилие, способное, казалось, сдвинуть целую гору, и правая рука, ощущаемая до кончиков пальцев, вот-вот… никуда не сдвинулась. Полный и безоговорочный провал.

Я продолжил снова и снова пробовать пошевелить если не всей рукой, то хотя бы кистью или, на худой конец, пальцем. Я не буду сдаваться после первой неудачной попытки. Я сдался после сорок шестой. Что ж. Отложим это на потом. Сейчас лучше сконцентрироваться на попытке связаться с хозяином туловища.

И тут возникала уже совершенно новая проблема. Даже если я смогу общаться с Мором, и он согласится мне помочь, то есть ненулевая вероятность, что нас загребет инквизиция. Меня запросто могли принять за демона, вселившегося в человеческое тело, и провести обряд экзорцизма. А он у них не сильно замысловатый — привяжут к бревну потолще и сожгут к чертовой бабушке.

И в свете этого обучение Мормагона в духовной семинарии при каком-то там монастыре может нести определенные риски.

Кто знает, каким проверкам подвергнут его при зачислении. То, что прибор Зиберта не показал моего присутствия, не значит, что и святоши ничего не найдут. В идеале нужно сделать так, чтобы он туда вообще не попал.

А как это сделать? Барон Князев не тот человек, что пойдет на попятные — это мне известно достоверно. Значит, нужно каким-то образом добиться отказа в зачислении в семинарию. Причем до попадания в сам монастырь. Такое решение должен принять сопровождающий, что прибудет за парнем через две недели. Но как этого добиться?

В размышлениях я провел весь остаток ночи. Вернее будет сказать, что я все это время перебирал память Мормагона в надежде найти выход. И он, как оказалось, лежал на самой поверхности. Ему просто нужно было добиться лишения дворянского статуса. Стать обычным человеком — мещанином. Жизнь у мещан в Империи, конечно, не такая простая, как у дворянского сословия или святош, но тоже ничего. Примерно, как у обычных граждан в моем родном мире. Живут же бедолаги…

Мормагон проснулся, как это ни странно, ранним утром. Чувствовал он себя весьма и весьма неплохо. Даже больше — еще никогда прежде он не просыпался таким бодрым, и это несмотря на разбитое состояние после разговора с отцом и прочих злоключений.

Парень вскочил с измятой постели и принялся выполнять утреннюю разминку. Нехитрый комплекс упражнений занял не больше десяти минут. И вновь необычное — он даже не запыхался, что было неизменным правилом каждой его тренировки.

Парень с детства страдал от последствий бледной чумы — коварной болезни, что веками блуждала по миру, оставляя за собой следы еще со времен войн колдунов. Если она не убивала сразу, то безжалостно подтачивала силы, разрушая иммунитет и принося с собой вереницу тяжелых осложнений. Среди них были и бесплодие, и постепенное ослабление мышц и костей, медленно, но верно подтачивающих тело.

Однако существовал единственный способ навсегда избавиться от этой напасти. Лишь пробуждение колдовского дара могло исцелить больного. Магическая сила, словно очистительный огонь, выжигала заразу изнутри, возвращая телу утраченное здоровье и приводя его к совершенству.

Удивленный и воодушевленный, он достал из-под кровати футляр со шпагой. Это был узкий обоюдоострый клинок с витой гардой, прикрывавшей кисть. Оружие дворянина, так презираемое в его семье. Отец владел полуторным мечом. Простое, в меру тяжелое оружие подходило как для свободного использования, так и в комплекте со щитом. Таким мечом одинаково хорошо можно рубить как врагов человеческого вида, так и порождений Барьеров.

Братья, к слову, также пользовались подобными клинками, отчего вечно глумились над Мором, который из-за мышечной слабости не мог хоть сколь-нибудь долго махать полуторником. Именно по этой причине он и выбрал шпагу, а никак не из-за ее дворянского статуса.

Вот только владеть ею он учился по учебнику из отцовской библиотеки. В ней было много подобной литературы. Учебник изобиловал вполне детальными иллюстрациями стоек и выпадов с подробным описанием их преимуществ и недостатков. Под большинством иллюстраций были рукописные пометки отца. Барон, хоть и относился с пренебрежением к шпагам и подобному холодному оружию, однако включал в программу обучения навыки защиты от него.

Взяв шпагу с ножнами подмышку, Мормагон вышел во внутренний двор, где была тренировочная арена, сейчас пустовавшая. Круг в два десятка шагов был вымощен не очень гладким, местами выступающим булыжником. Барон всегда считал, что тренировочный круг не может быть идеально ровным.

— Запомните, — говорил он братьям, — в реальном бою никто не станет расчищать вам площадку для боя. Под ногами, в лучшем случае, будет песок или примятая трава. Может случиться и так, что биться вы будете по колено в стылой воде или в травяных зарослях, а может и в склизкой грязи. Привыкайте смотреть, куда ставите свои ноги, учитесь искать опору на любой поверхности, ведь твердо стоять на ногах — это уже половина победы.

Перед Мором стоял ростовая кукла для отработки ударов. Он встал напротив нее и пару раз взмахнул шпагой, рассекая воздух с характерным жужжанием. Затем он совершил стремительный выпад, уколов острием в центр груди манекена. Отшаг и смещение влево. Низкий выпад, и шпага вонзается практически в ту же точку, что и до этого, но под другим углом. Отшаг. Новый выпад, и снова клинок вонзается в середину груди.

«Я не боюсь того, кто изучает десять тысяч различных ударов. Я боюсь того, кто изучает один удар десять тысяч раз». Подход, конечно, правильный, вот только исполнение никуда не годится. Сразу видно, что с живым соперником он никогда не спарринговался. Он лишь атакует, совершенно не заботясь о защите. Да и его стремительные выпады, по сути, таковыми не являются. В реальном бою он не пережил бы и первой своей атаки, если его противник, конечно, не будет привязан к столбу по рукам и ногам, да еще и с мешком на голове.

Измывательство над манекеном закончилось где-то спустя полчаса. Взмокший от пота, но довольный как никогда Мор отправился в банную, предварительно спрятав шпагу на прежнее место. Когда он смыл с себя пот и переоделся в чистую одежду, наступило время завтрака.

В обеденной после вчерашнего разговора, казалось, ничего не изменилось. Отец, как и вчера, сидел во главе стола, занимаясь чисткой неизменной трубки, матушка напротив него, но уже не с газетой, а каким-то дамским романом, к которым питала маленькую слабость.

Давешние воспоминания слегка омрачили настроение парня, заставив чуть опустить голову. Но тем не менее родителей он поприветствовал, как полагается:

— Доброго вам утра, — и всё те же пара поклонов.

— Доброе утро, сын, — ответа его удостоила лишь мать, неотрывно глядя в текст перед собой.

Барон лишь скосил глаза на отпрыска, не переставая вычищать прогоревший табак.

Мормагон уселся на свое место, и уже спустя пару минут неловкого молчания, перемежаемого шелестом бумаги и постукиванием трубки о стол, перед ним опустили тарелку. В тарелке была заваренная на молоке каша, исходившая паром.

Мормагон довольно улыбнулся, тогда как мое отвращение не передать словами. Сам того не зная, я выяснил, что, оказывается,ненавижу молочные каши. Ну почему нельзя подать на завтрак яичницу из двух, а лучше трех яиц. Поджаренную на сливочном масле с луком. С куском белого хлеба и чашкой горячего кофе. От этих мыслей мой эфемерный, как и все прочие части тела, рот наполнился слюной.

Парень без энтузиазма поковырялся в каше ложкой, после чего решительно ее отодвинул.

— Евдокия, — подозвал он служанку.

— Да, молодой господин? — к столу подошла вчерашняя служанка — первый увиденный мною человек в этом мире.

— Прикажи повару приготовить глазунью из трех яиц с луком. Жарить пусть на сливочном масле. Белого хлеба еще и большую чашку кофе, а к нему сливки.

Я не поверил своим ушам. Мор попросил приготовить яичницу. Это не может быть простым совпадением. Я бы понял, если бы он просто попросил глазунью, но нет. Он перечислил всё то, чего захотелось мне. Будто бы мое сильное желание как-то повлияло на него. Да и к тому же — он вообще не ест яйца. Ни в каком виде. И к кофе никогда не притрагивался, потому как напиток не из дешевых даже для их семейства. К слову, со сливками его в доме Князевых никогда не пили.

Вот только опять же — это Мормагон озвучил мои пожелания или я перепутал его со своими?

В обеденной повисло молчание. Евдокия замерла в нерешительности, переводя взгляд с Мора на старших господ поочередно. Того и гляди у бедняжки голова пойдет кругом.

— Яичницу с кофе, ваше благородие? — неуверенно переспросила она, всё еще косясь то на барона, то на баронессу.

— Да, — кивнул парень. — Как-то внезапно захотелось. Только чтоб желтки были жидкими.

— Евдокия, чего замерла? — холодно бросила баронесса. — Делай, что велено, клуша.

— Сию минуту, госпожа, — девушка поклонилась и быстро вышла в кухонную дверь.

Аврора отложила книгу, предварительно уложив меж страниц закладку, и повернула корпус в сторону сына. Она смерила его внимательным взглядом, после чего спросила:

— Ты хорошо себя чувствуешь? — заботы в этом голосе было не больше, чем в куске замороженного мяса.

— Да, матушка, — робко улыбнулся Мор. — Намного лучше, чем вчера.

— Я смотрю, твое настроение заметно улучшилось со вчерашнего разговора и… — договорить она не успела, так как в помещение ворвался вихрь по имени Анна.

— Доброе утро, папенька, — девушка подбежала к чуть улыбнувшемуся отцу и чмокнула того в щеку. — Доброе утро, маменька, — губы Анны налетели на выставленную ладонь баронессы.

— Анна, что за плебейские манеры? — правая бровь матери взлетела вверх.

— Ах, простите великодушно, — Анна прикрыла губы ладонью, состроив при этом шутливую гримасу. — Мор, — брату она тоже улыбнулась, усаживаясь за стол напротив него.

Какое-то время в обеденной царило странное молчание. Мать с подозрением переводила взгляд с Мормагона на Анну, словно пытаясь разглядеть что-то, что скрывалось за их веселостью этим утром. Отец же, напротив, не поменялся в лице, занятый чисткой трубки. Мимолетная улыбка при появлении дочери уже улетучилась, не оставив и следа на сосредоточенном лице. В его мире на это время не существовало ничего более значимого и заслуживающего хоть сколь-нибудь малого внимания.

— Что происходит? — недоверчиво спросила баронесса, обращаясь сразу к обоим детям. — Вы как-то странно себя ведете.

— Просто такое прекрасное утро, маменька, — лучезарно улыбнулась Анна. — Разве не может быть у меня хорошего настроения? — она пододвинула к себе тарелку.

Мать с еще большим подозрением воззрилась на дочь, забыв на какое-то время про сына. Между бровей залегла морщина глубокой задумчивости, а пальцы звонко барабанили по столешнице, отбивая неровную дробь. Она, кажется, хотела задать вопрос, но всё никак не решалась, будто бы боясь услышать ответ на него.

— Если я спрошу твою гувернантку о том, где ты была прошлой ночью, — задумчиво спросила баронесса, глядя в глаза дочери, — То каким будет ее ответ?

Мору, а значит и мне, было хорошо видно, как пальцы Анны побелели — так сильно она сжала ложку. Кажется, сестренка доигралась.

— Так что я услышу в ответ на этот простой вопрос? — тон матери был настолько дружелюбным, что проняло даже Мормагона и прислугу, юркнувшую от греха из обеденной.

Мор непроизвольно вжал голову в плечи, хоть и понимал, что сия буря должна пройти мимо него. Но береженого, как говорится…

Что ж, кажется, яичницу придется подождать.

— Маменька, — произнесла Анна, её голос звучал слегка дрожащим, как будто она сама не верила в произносимые слова, — Я... ну, Татьяна Хворостинина, она пригласила меня к себе. Мы, э-э, собирались просто погадать и... выпить немного кофе. Но, вот, знаете, время так, ну, пролетело незаметно, и я вдруг сообразила, что за окном уже совсем темно, — она говорила в стремительном темпе, а её слова путались, она с трудом подбирала фразы, и в голосе нарастала паника. — Вот я и осталась у неё переночевать, как и... ну, как и другие девушки, — добавила она, вжимаясь в стул, будто в надежде провалиться в резную спинку.

Мор еще сильнее вжал голову. Теперь-то он знал наверняка, что буря неизбежна. Об этом говорил и барон, молча удалившийся из обеденной где-то на середине невнятной речи Анны.

Умный мужик, ничего не скажешь. А вот Мормагон сплоховал и теперь оказался в самом эпицентре разрастающегося катаклизма.

Аврора Князева резким и тягучим движением встала со своего места, отчего ее стул, жалобно скрипя всеми четырьмя ножками, отъехал на добрый метр назад. Тоже, поди, испугался, бедняга.

Мор, наконец поняв, что нужно что-то делать и лучше всего ноги, предпринял робкую попытку покинуть зону поражения. Парень попытался встать, но скрипнувший в очередной раз стул демаскировал маневр. Всё-таки деревянные стулья на мраморном полу — идея так себе.

— Сядь на свое место, — не повышая голоса, приказала баронесса.

— Ма… — хотела было сказать что-то Анна, но наткнулась на взгляд матери, словно Титаник на айсберг.

— У тебя смотрины через неделю. А ты вознамерилась шляться всю ночь непонятно где и с кем. Я уже по горло сыта твоими выходками, Анна. Да мне стыдно Льву Панкратовичу в глаза смотреть при встрече. Хвала Создателю, что он — благородный человек. Сколько раз он возвращал твое целомудрие? Пять? — с каждым сказанным словом её голос становился всё холоднее. Казалось, вот-вот и стол перед баронессой начнет покрываться инеем.

Анна смотрела на мать испуганными, круглыми, как два чайных блюдца, глазами. Еще ни разу на памяти Мормагона ей не прилетало настолько сильно. Про визиты доктора Урмана он, конечно, знал, правда особо и не интересовался, для чего конкретно приезжал чародей. Несложно понять, отчего мать пришла в такую ярость. Мало того что Урману приходилось платить немалые деньги за саму магическую операцию, так еще и за молчание нужно было доплачивать едва ли не вдвое больше.

Урман, конечно, и без платы не проговорится. Не дурак же он в конце-то концов. Кто после такого вновь воспользуется его услугами? Но всё одно спокойнее, когда рот прикрывает что-то помимо честного слова. Не станут распространяться и любовники Анны. Простолюдинов среди них нет — в этом Мор был уверен, а благородные трижды подумают, прежде чем бахвалиться. Неровен час, и барон Князев может взыскать за поруганную честь дочери. И благо, если дело решится свадьбой. В конце концов, Анна весьма и весьма недурна собой и, как-никак, законная дочь барона.

Другое дело, если разгневанный отец решит вызвать горе-любовника на дуэль. Мало кто в губернии мог сравниться с ним в искусстве фехтования. А воспользоваться услугами бретера для молодого аристократа — равносильно купанию в выгребной яме. Последнее, к слову, даже менее фатально для репутации. Но проблема в том, что всем рты не заткнешь, особенно если рты принадлежат благородным девицам.

Даже не знаю, что бы я делал без знаний Мормагона. Не будь этого, не побоюсь, рояля в кустах, то на одно худо-мальское освоение у меня ушел бы год-другой, минимум.

— Но, маменька, я ничего не сделала, — еще сильнее вжавшись в спинку, хотя это физически было невозможно, пропищала Анна.

— Ничего не сделала, да? — у баронессы только что морозный пар изо рта не валил. — И мы не опозоримся на всю губернию, когда тебя будет осматривать повитуха Орловых? — мать медленно напирала на свою дочь.

Твою ж… Строго тут у них с этим. А зубы там, например, часом, не планируют смотреть? Хотя — это ж высшее, мать его, общество. Так что я и такому не сильно удивлюсь.

— Я же не полная дура, — Анна немного взяла себя в руки и уже не так сильно вжималась в многострадальную мебель. — Я осознаю всю важность помолвки. К тому же я не собираюсь упускать шанс стать графиней, — она высокомерно хмыкнула, видно представив, что ее статус в скором времени будет выше, нежели у прочих членов ее семьи.

Если мне не изменяет память Мормагона, то расценки у чародеев, специализирующихся на лечебной магии, никогда не славились демократичностью. Я даже не вполне уверен, что им вообще знакомо это слово. Нетрудно прикинуть, что каждое посещение доктора Урмана обходилось барону в сумму, сопоставимую с годовой оплатой за обучение в каком-нибудь университете, пусть и не в столице Империи. Ну, плюс-минус. Пять операций — это минимум четыре года обучения для Мормагона. Интересно его родители расставляют приоритеты.

— Пять операций? — дрожащим голосом спросил Мор, глядя на мать с сестрой.

Анна воззрилась на брата, словно только сейчас вспомнила о его существовании. На ее лице промелькнула столь отчетливо читаемая мысль, что казалось, она вот-вот материализуется у нее над головой в белом облачке.

Он стал свидетелем ее позора. И с этим уже ничего нельзя сделать. В глазах девушки вспыхнули искры ненависти.

— Этих денег хватило бы на мое обучение, — ладони, лежащие на столе, медленно сжимались. — Минимум четыре года я смог бы учиться в университете, — дыхание его становилось чаще. — Да, не в столице, но всё же.

— Что ты там мямлишь? — скривившись, спросила Анна.

Баронесса повернулась к сыну. На лице промелькнуло осознание того, что она зря не позволила ему уйти. А теперь всё стало чуть сложнее.

— Послушай, Мормагон… — Аврора повернулась в сторону закипавшего, как чайник, сына.

— Что послушать? Что деньги на мое обучение ушли в п… в эту… эту… эту блядь?! — запинаясь на каждом слове, выпалил он.

Хлесткая пощечина мотнула его голову вправо. Взметнувшиеся волосы упали на глаза. Левая щека запылала, а из глаз брызнули слезы. Баронесса стояла рядом, и ее ледяной взгляд был направлен уже не на сестру.

Мор вскинул голову, прижав ладонь к щеке, и встретился взглядом с матерью. И в ее глазах не было ничего, кроме холодной убежденности в своей правоте.

— У тебя нет права оскорблять сестру. У нее свой долг перед семьей, а у тебя свой. И не тебе ставить под сомнение наши решения.

— Правильно братья говорят — поганое семя, — тихо, как ей казалось, прошипела Анна, но мать услышала.

— А ты, моя дорогая, для начала выучи устав наследования титулов. Михаил — младший сын графа, а потому имеет титул барона, а не графа, как ты размечталась, — фыркнула баронесса. — Мормагон, ступай, нам с твоей сестрой нужно поговорить наедине.

День обещал быть ясным. Местное солнце, именуемое аборигенами Алфсхир, уже показалось на востоке и медленно, но неуклонно плыло в сторону зенита. Мор сидел в тени, опутанной зелёным плющом беседки, и предавался чёрной меланхолии. Я же экспериментировал.

Битый час я пытался внушить парню, что у него чешется левое плечо. Я пытался представить невыносимый зуд, охватывавший его конечность, но всё было тщетно. Как и прошлой ночью — он не реагировал на мои потуги от слова совсем.

Следом я попытался внушить ему сильную жажду. Представлял, как пересыхает у него во рту и как колючие спазмы терзают гортань, но и это не сработало. Что-то было не так. Вот только что?

Я был почти уверен, что это именно я захотел яичницу, а не Мор. Парень, в принципе, не отличался склонностью к выбору завтрака — так уж его приучили. Да и глазунья — завтрак ремесленника, а не дворянина.

Я что-то упускаю во всём этом. Почему вышло тогда, но не получается сейчас? В чём разница? Допустим, между желанием съесть жареное яйцо и почесать руку есть различие, но вот что касается жажды — тут ближе к первому. Или я опять не прав?

Разгадка была где-то очень близко — я чувствовал это, но правильная мысль всё время ускользала.

Чувствовал! Ну конечно!

За завтраком я почувствовал настоящий голод — так же, как и Мор. Но сейчас он испытывает чувства обиды и злости, в отличие от меня. Нужно попробовать перенять его эмоциональное состояние.

Я сосредоточился и попытался расширить свое восприятие. Эмоции Мормагона тонким ручейком начали просачиваться в мой разум. Вот только то, что я начал их ощущать и понимать, не означало, что у меня выйдет принять их как собственные. А что, если так?

Я сосредоточился и начал действовать:

— Они лишили Нас всего. Они думают, что имеют право решать, как Нам следует идти по жизни, как будто Мы — лишь марионетки в их жалком спектакле. Всегда, во всём, они относились к Нам как к чему-то ненужному, лишнему, словно Мы были просто пылью под их ногами. Наше мнение никогда не волновало их, и они с лёгкостью отреклись от Нас, словно от ненужного балласта.

Они решили сослать Нас в монастырь. Они утверждали, что у них нет средств, чтобы Мы могли учиться, но на самом деле они просто потратили Наши деньги на эту дуру Анну. Они облизывали её, как будто это была какая-то жемчужина, а Мы оставались в тени, цепляясь за Свои мечты. Они отняли у Нас будущее, чтобы эта распутная девка смогла выйти замуж за графского выродка, даже не задумываясь о том, какой ценой всё это оплачено.

Теперь они будут радоваться, наслаждаться всеми благами, сытно есть и веселиться, тогда как Мы окажемся в этих тёмных церковных застенках, как заброшенные тени, прозябая в вечной тоске. Как они посмели? Как же долго Мы будем терпеть это вечное унижение?

Я говорил и чувствовал, как злоба растёт внутри меня. Она распирала и, словно голодный зверь, запертый в клетке, искала выход. Её нужно было выплеснуть, пока зверь, бьющийся шипастым боком о дрожащие прутья, не накинулся на нас.

Мормагон порывисто вскочил на ноги. От чёрной, давящей меланхолии не осталось ни малейшего следа. Парень издал нечто похожее на рык и с силой принялся колотить кулаками в опору беседки. По выкрашенному в белый цвет дереву вскоре потекли тонкие алые струйки. Он рычал и выплёскивал вместе с брызгами крови всю накопившуюся злобу и ярость, пока, обессиленный, не рухнул прямо там.

Он стоял на коленях и с изумлением смотрел на свои дрожащие пальцы и разбитые, кровоточащие костяшки. Он впервые сделал что-то такое. Это пугало его, но вместе с тем я почувствовал, что где-то глубоко внутри ему это понравилось.

Теперь я понимал, как нужно действовать. Да — это сложно назвать полноценным общением, да и общением вообще, но это лучше, чем ничего.

Подняв голову, Мормагон увидел своего отца, стоявшего невдалеке от беседки. Тот с пренебрежительной гримасой смотрел на своего сына, стоящего на коленях, и время от времени прикладывался к дымящейся трубке. Постояв так какое-то время, барон презрительно хмыкнул и, развернувшись на каблуках, зашагал в сторону усадьбы.

— Проклятье, — застонал парень, попытавшись сжать ладони.

Кровь стекала по дрожащим пальцам и капала на доски пола, оставляя алые кляксы. Он встал, чуть пошатываясь от эмоционального перенапряжения. Голова слегка шла кругом, а к горлу то и дело подкатывал комок желчи.

Неровной походкой он двинулся вслед за бароном, но на полпути его встретила служанка. Это была всё та же девушка — Евдокия. Она подхватила его под руки и попыталась помочь дойти до крыльца, но Мормагон отстранил служанку.

— Уж это я могу сделать и сам.

— Да, ваше благородие, — девушка склонила голову.

Она шла позади, придерживая холщовую сумку, висевшую на тонком плече. В сумке, насколько знал Мор, были медикаменты и перевязочные материалы. Содержимое этой аптечки нередко было востребовано во время тренировок братьев.

Отец, как и одобренные им наставники, был приверженцем жёсткого обучения. Поединки не в полный контакт он считал блажью придворных лизоблюдов и прочей изнеженной публики. Поэтому что Пётр, что Константин дубасили друг друга в полную силу — хоть и затуплёнными, но всё же боевыми клинками. И нередко бывало, что кому-то из них требовалось перевязать ту или иную часть тела.

Мормагон и не думал, что когда-нибудь и ему придётся заглянуть в недра этой сумки. Хотя, как по мне, это было излишним. Ничего серьёзного с руками не произошло. Промыть в чистой воде, залить чем-то спиртным и перебинтовать — через пару дней всё само и заживёт.

Мор уселся на ступенях крыльца и позволил Евдокии оказать всю потребную медицинскую помощь. Девушка разложила аптечку и вынула из неё флакон с прозрачной жидкостью. Откупорив крышку, она вылила часть содержимого на мгновенно защипавшие ладони, из-за чего пациент скривился и зажмурил левый глаз.

— Потерпите, ваше благородие, — успокаивающим тоном, будто разговаривала с ребёнком лет пяти, сказала Евдокия.

Затем она быстро и профессионально забинтовала руки Мора — да так, что он мог свободно ими пользоваться. Он пару раз сжал ладони по наставлению девушки, дабы убедиться, что ничего не мешает.

— Вот и всё, — улыбнулась она. — До вечера не снимайте бинты. Я зайду к вам перед сном и сменю их на свежие. К завтрашнему полудню всё заживёт. — Она поправила выбившуюся из-под чепца прядь. — А теперь позвольте, я немного наведу здесь порядок, — она указала на лужицу у него под ногами.

Девушка поставила сумку-аптечку на верхнюю ступень и вынула серый платок из кармана на своём переднике. Она тщательно вытерла кровь, перемешанную со спиртовым раствором, со всех ступеней, после чего аккуратно сложила изгвазданную тряпицу обратно.

— Ах да, чуть не забыла, — она виновато улыбнулась Мору. — Ваша матушка и сестра уже покинули обеденную. Яичница и свежий кофе — всё, как вы велели, — уже на столе. — Она бросила взгляд в сторону дверей, ведущих из сада в обеденную залу.

Яичницу, всё ещё тёплую, но после последних событий абсолютно безвкусную, Мормагон проглотил сам для себя незаметно. Он, казалось, даже её не жевал — просто забрасывал прямиком в желудок. А вот кофе ему не пришёлся по душе. Хватило одного глотка, чтобы понять: напиток не для него.

Весь оставшийся день Мормагон провёл в семейной библиотеке. С развлечениями в усадьбе было не густо, поэтому он сидел и читал один из бульварных романов, что так нравились его матери. Он читал, перелистывая одну страницу за другой, но смысл изложенного на бумаге проходил мимо сознания парня.

Он был погружён в некое медитативное состояние, размышляя о случившемся в беседке. Но и на этом он не мог сконцентрироваться — мысли всё время возвращались к конфликту во время завтрака. Вялые приступы злости на членов семьи вперемешку с жалостью к самому себе то и дело сбивали его концентрацию. Он вздрагивал, перелистывал пару страниц назад и начинал всё заново. И так по кругу.

Я больше не пытался воздействовать на него. Я не хотел привлекать ненужного внимания. Барон хоть и не очень-то обращает внимание на младшего сына, но всё же может заметить неестественные перемены в поведении. Не стоит забывать, что он профессиональный военный, привыкший иметь дело с потусторонними явлениями и прочей демонической дрянью. Уверен: во время службы у Барьера их как минимум учили выявлять потенциальных одержимых. Вот и не станем рисковать.

Лучше сосредоточиться на том, как избежать учёбы в духовной семинарии. На крайний случай нужно посетить отца Гавриила или другого священнослужителя. Зиберт ведь говорил, что было бы неплохо проконсультироваться с епископом по поводу случившегося при ритуале.

В конце концов, если меня обнаружат в местном соборе, то есть ненулевой шанс, что перед тем, как сжечь, они всё же попробуют разобраться, как так вышло. Ведь не должна божественная реликвия, коей является Око архангела, призывать демонов в тела юных аристократов. Ведь не должна же? Верно?

Ужин прошёл не в пример спокойнее завтрака. Баронесса общалась с супругом, обсуждая предстоящий приезд графа Орлова. Анна сидела рядом с матерью, изредка бросая полный презрения взгляд в сторону Мормагона. А тот, в свою очередь, сосредоточенно жевал кусок мяса, стараясь отстраниться от происходящего. Это было не слишком сложно: ведь и все присутствующие старательно делали вид, что Мормагона здесь нет.

Ну а я, настроившись на скверное настроение парня, внушал ему необходимость посещения собора. Нужно было разобраться раз и навсегда, смогут ли меня найти церковники или нет.

— Я хочу завтра съездить в город, — дождавшись перерыва в общении родителей, сказал Мор.

— Зачем? — на удивление вопрос прозвучал от отца.

Впрочем, от содержимого тарелки он отвлекаться не стал.

— Хочу посетить епископа. Раз уж мне всё одно придётся обучаться при монастыре, то не будет лишним узнать поподробнее о семинарии и как всё там устроено.

— В самом деле? — барон пристально посмотрел на сына.

— Да.

— Что ж, — Александр сделал глоток из бокала. — Это здравое решение, — кивнул отец. — Можешь взять экипаж, — разрешил он и вернулся к ужину.

— Благодарю.

На следующее утро, сразу же после завтрака, Мормагон велел запрягать экипаж. Дорога к городу занимала около часа, если в карету были впряжены големы. Когда я увидел их, так сказать, воочию, то был порядком изумлён.

Они были крупными — раза в полтора больше обычных коней, с корпусами, отлитыми из бронзы, и светящимися кристаллами глаз. Словно ожившие памятники, сбросившие своих медных наездников. Но при этом передвигались они так, словно были вполне себе обычными лошадьми из мяса и костей — только гораздо быстрее.

На этот раз из сопровождения ему никого не дали, что неудивительно. В прошлый раз был праздник, и барон (а если точнее — баронесса) выделили эскорт только из соображений «что скажут люди». Да и к тому же все мало-мальски прямоходящие обитатели усадьбы Князевых были заняты подготовкой к смотринам. Чему конкретно я был безмерно рад: меньше ненужных глаз и ушей.

Весь путь Мор сидел у распахнутого окна, вглядываясь в проплывающую местность. Панорама поросших разнотравьем лугов, зеленеющих молодой зеленью холмов и перелесков переплеталась с редкими сельхозугодьями. Кое-где между холмов проглядывала блестящая на утреннем солнце речная гладь желто-коричневого оттенка.

Охра — река, берущая своё начало где-то в недрах Эрамских гор и питающая добрую половину рек Софиевской губернии. Цвет воды, насколько знал Мор, был обусловлен содержанием в ней примеси каких-то минералов, добываемых в тех самых горах.

К Южным воротам в город экипаж добрался, как и планировалось, примерно спустя час. На воротах несли дежурство стражники, досматривавшие всех въезжающих в город. Впереди нас стояла пара обозных телег да несколько десятков пеших, но кучер, лихо завернув экипаж, встал впереди очереди.

Возничие на телегах недовольно загалдели, но, разглядев герб на карете, мигом притихли, сделав вид, что всё идёт своим чередом. Да здравствует классовое неравенство просвещённого абсолютизма.

К немалому моему удивлению, досмотр не миновал и нас. Двое стражников, вооружённые короткими жезлами с молочно-белыми сферами в навершии, обошли экипаж по кругу, не забыв и про лошадок. Ещё один проверил документы у кучера, а четвёртый осмотрел содержимое кареты — то есть меня, предварительно постучавшись, хочу заметить.

Осмотр занял не больше пары минут, после чего мы двинулись дальше, получив сопровождающий документ от капитана дежурной группы.

Софград чем-то напоминал мне старый Петербург и Кёнигсберг одновременно. Будто бы два города смешали в один причудливый винегрет. Неширокие улицы, вымощенные гладким камнем, вдоль которых стоят дома, имеющие характерные для Петербурга крыльца и сложные фасады, а в некоторых окнах виднеются витражи, очень похожие на те, что можно встретить в Кёнигсберге.

Куда ни посмотри — повсюду виднеются причудливые здания с колоннами и арками, словно взятые из какой-то старой картины.

Мы катились по высокому каменному мосту, соединявшему южный и северный берега Охры. Рыжая река, словно исполинский змей, разделяла город на две не очень равные части, делая изгиб в центре, к которому мы и держали путь.

В центре, где русло образовало нечто похожее на карман, располагалась главная площадь Софграда. Именно здесь стояли все главные административные здания губернии в целом и города в частности. Но главной архитектурной доминантой, конечно же, был Софиевский собор.

К его левому боку прижималась губернаторская ратуша, не рисковавшая своим остроконечным шпилем соперничать с зубчатым куполом обители церковников. С другого бока расположилась мэрия, не имевшая шпиля изначально, зато изобиловавшая мраморными колоннами.

В этом, кстати, была ещё одна отличительная черта собора: это было единственное здание на площади, не облицованное гранитом или мрамором.

— Демьян! — Мормагон постучал кулаком по стенке кареты. — Я выйду здесь.

Экипаж только въехал на кольцевую дорогу, опоясывающую центральную площадь, отчего-то именуемую Цветочной, а не Софиевской.

— Вы уверены, господин?

— Да, хочу пройтись.

Экипаж прижался к тротуару, и Мормагон спрыгнул с подножки. Оправив чуть смятый костюм, он извлёк из кошеля пару банкнот и сунул их Демьяну.

— Можешь подождать меня в трактире. Только поставь экипаж так, чтобы мне не пришлось разыскивать тебя по всем заведениям.

— Благодарствую, ваше благородие, — кучер не стал артачиться и без колебаний взял деньги. — Поставлю аккурат так, чтобы от самого собора видать было.

Экипаж не торопясь тронулся с места.

Мормагон проводил карету взглядом до одной из недорогих рестораций, что были на площади, а затем зашагал в сторону собора.

Сегодня у центральных ворот прихожан практически не было: лишь парочка вездесущих попрошаек сидела на паперти, звеня мелочью в медных стаканах, да четверо монахов в чёрных рясах стояли на охране входа. Они не прогоняли попрошаек, но и те, в свою очередь, не донимали прихожан ничем, кроме монотонного бренчания мелочи.

Мор поприветствовал монахов лёгким кивком и прошёл через ворота на территорию собора.

Внутренний двор, хоть и был ухожен и благообразен, всё равно больше походил на военный форт, готовый в любой момент отразить вражескую осаду. Даже зелёные насаждения были подстрижены ровно настолько, чтобы за ними невозможно было укрыться кому-то, чьи габариты превышали размеры собаки. И повсюду ходили монахи в чёрных балахонах с накинутыми капюшонами. Их однообразие изредка разбавляли люди в белых рясах, переходящие из одного здания в другое.

Одного из таких Мормагон и остановил.

— Прошу прощения, — парень преградил дорогу молодому церковнику лет двадцати пяти.

Монах оглядел того с головы до ног, видимо оценивая статус, после чего уважительно кивнул, приняв какое-то решение.

— Чем могу вам помочь? — вежливо спросил он.

— Мне нужно встретиться с епископом Гавриилом.

— Владыка ожидает вас? — он с некоторым удивлением посмотрел на Мормагона.

— Нет, но это касается инцидента во время обряда познания, — как бы намекая на нечто, скрывающееся за этими словами, доверительно шепнул Мор.

— А вы?..

— Барон Князев, — ответил парень, но, заметив недоверчивое выражение лица церковника, добавил: — Его младший сын.

На лице молодого монаха промелькнула какая-то мысль, и он кивнул:

— Следуйте за мной.

Спустя десять минут мы уже стояли в приёмной епископа. Отец Иоанн, как представился давешний монах, постучался в дубовую дверь и после дозволения начальственного голоса заглянул внутрь, не забыв прикрыть за собой дверь.

А через минуту епископ пригласил войти и Мормагона, отпустив монаха по своим делам.

— Здравствуй, Мормагон, — сидя за массивным деревянным столом, поздоровался епископ.

Кабинет главного священнослужителя губернии мог бы смело претендовать на статус образца аскетичности. Да, комната была большой, с высокими потолками и большим витражным окном, выходившим на реку. Но из мебели имелись лишь пара книжных шкафов да письменный стол с писчими принадлежностями и кипами коричневатой бумаги на нём.

Ещё была пара деревянных стульев самой обыденной конструкции. На одном из них как раз и восседал епископ. Мебель хоть и была добротной, но не имела хоть сколь-нибудь малой толики изысканности.

Это была просто мебель, которая выполняла возложенные на неё функции. Единственным, что хоть как-то могло претендовать на статус украшения, был разноцветный витраж, да и тот было почти невозможно разглядеть, так как окно было распахнуто настежь. Всё. Больше в кабинете не имелось ничего, кроме деревянного пола и веника в углу.

— Ваше преосвященство, — поклонился хозяину кабинета Мормагон.

— Прошу, присаживайся, — отец Гавриил указал на стул напротив своего стола.

Дождавшись, пока гость усядется, епископ спросил:

— Иоанн сказал мне, что ты хотел поговорить о том, что произошло с тобой позавчера?

Умные глаза церковника следили за реакцией парня.

— Если это возможно, — осторожно ответил Мор. — Ещё я хотел бы расспросить вас о духовной семинарии при Чергородском монастыре. Мой отец решил, что мне следует пойти этой стезёй.

— Очень любопытно, — оглаживая бороду, задумчиво изрёк епископ. — А что ты сам об этом думаешь? — и снова внимательный, изучающий взгляд.

— Такова отцовская воля, — пожал плечами Мормагон, загоняя эмоции как можно глубже. — И не мне противиться ей.

— Похвально смирение, — одобрительно, но с какой-то задумчивостью сказал отец Гавриил. — Давай вот как поступим, — откинувшись на спинку стула, изрёк он. — Сейчас я расскажу тебе главное, что тебе следует знать о семинарии, а после пройдём к алтарю, где и поговорим о том, что с тобой случилось. Идёт?

— Благодарю и внимательно вас слушаю, — усаживаясь поудобнее, согласился Мор.

— Самое первое, что ты должен запомнить: никому и ни при каких обстоятельствах не говори, что ты сын барона. Поверь, уже через неделю все и так будут это знать. Но за эту неделю ты должен показать всем соученикам, что можешь общаться со всеми как с равными.

Будешь проявлять чванливость и задирать нос — и тебе его мигом укоротят, — он принял ещё более серьёзный вид. — И это не фигура речи.

Второе, но не менее важное: ты должен всегда и во всём слушаться своих наставников. Но ни в коем случае не раболепствовать.

И это, пожалуй, всё, что тебе следует знать в данный момент, — епископ решительно встал и указал на дверь. — А теперь пойдём к алтарю.

На то, чтобы попасть к Оку архангела, у нас ушло где-то десять минут блужданий по галереям и коридорам. Фортификация внутренностей собора была выстроена так, что несведущий человек будет бродить в поисках правильного пути очень и очень долго.

Причём ему при любом раскладе придётся пройти через несколько высоких галерей, на стенах которых, я больше чем уверен, имелись замаскированные бойницы. Штурмовать такое укрепление будет сущей мясорубкой — при том, что ширина коридоров позволяет разместиться лишь двум не очень широким людям. Вот только кому в здравом уме захочется штурмовать собор?

Золотая сфера, как и в прошлый раз, начала светиться, как только к ней подошёл епископ. Отец Гавриил положил ладонь на артефакт и зажмурился. Мерцание Ока стало чуть интенсивнее, словно артефакт пульсировал в такт биения сердца епископа.

Мор, словно заворожённый, смотрел на это, лелея глубоко в душе крохотный огонёк робкой надежды. Он всё ещё надеялся. Надеялся, что сейчас божественный артефакт сумеет найти в нём тот робкий огонёк, что окажется магическим даром.

— Подойди и встань передо мной, — епископ протянул в сторону парня раскрытую ладонь.

Мор без малейших колебаний сделал два шага и остановился возле священника. Отец Гавриил положил правую руку на макушку парня и сосредоточенно зажмурился.

Пульсация сферы усилилась вновь, сравнявшись с сердечным ритмом Мормагона, и всё продолжала нарастать.

Я, в отличие от Мормагона, почувствовал, как тонкий ручеёк энергии проникает в тело парня, опутывая его тонкими жгутами золотистого света. За какой-то десяток ударов бешено колотящегося сердца они спеленали всю фигуру Мора — с головы до ног. Словно мелкоячеистая рыболовная сеть или паутина.

Спустя ещё пару ударов невидимые щупальца начали проникать глубже.

И вот — это уже не сеть и не паутина, а десятки извивающихся щупалец, изучающих всё нутро своей жертвы. Они принялись опутывать органы, медленно, но неуклонно сходясь в центре солнечного сплетения, где у чародеев находилось магическое ядро.

Я почему-то был уверен: как только они сойдутся, то я тут же буду обнаружен. Нужно было что-то предпринять — причём срочно.

Мысленным усилием я попытался представить, что хватаю эти щупальца и обрываю, словно ростки плюща. И, к моему глубочайшему изумлению, это вышло без особых трудностей.

Я поначалу испугался, что жгуты света причинят мне боль, но, кроме лёгкого покалывания, не ощутил ни боли, ни малейшего дискомфорта. Один за другим я выдёргивал из тела щупальца чужой магии. А то, что это была именно магия, — я ни на секунду не сомневался.

Краем чужого сознания я заметил, что епископ хмурится, не открывая глаз. Он что-то крайне неразборчиво хмыкнул, и натиск усилился. Сам Мормагон не ощущал ничего, кроме разливающегося по телу тепла и нервного напряжения от происходящего.

Всё новые и новые щупальца проникали в тело Мора через кисть церковника, взамен тех, что я оборвал. Их не становилось больше, но каждое последующее было как будто плотнее предыдущих. Но я всё с той же лёгкостью избавлялся от них, выдёргивая словно сорняки из податливой почвы.

В конечном итоге покрывшийся бисеринками пота отец Гавриил сдался. Жгуты энергии разом покинули тело Мормагона, вобравшись обратно в епископа. Пропала и опутавшая парня сеть — всё из той же энергии.

— Удивительно, — епископ окинул Мора оценивающим взглядом. — Твоё тонкое тело сопротивляется внешнему воздействию.

— Что, простите? — не понял его Мор.

— Твоё тонкое тело полностью отразило мои попытки тебя просканировать, — пояснил отец Гавриил.

— Но доктор Зиберт осматривал меня с помощью Зерцала душ, — недоумённо вспомнил Мормагон. — И у него всё получилось вроде как.

— Зерцало душ, — менторским тоном пояснил епископ, — несмотря на название, всего-навсего сканирует твою физическую оболочку. Оно не способно, так сказать, «прощупать» тонкое тело человека.

— Но Зиберт что-то упоминал о моём тонком теле. Вроде бы он сказал, что оно… эээ… какое-то слишком плотное, что ли… — припоминая, сказал парень.

— И он был абсолютно прав. Я даже было подумал, что ты одержимый. Но если бы это было так, то священная сила Ока архангела просто испепелила бы демона внутри твоего тела. А потом — и тебя самого, — после короткой паузы добавил епископ.

Ага, выходит, епископ всё же что-то такое подозревал, раз взялся учинить проверку. Даже священный артефакт не постеснялся припрячь для этого.

Что из этого выходит? А выходит то, что день уже прошёл плодотворно. Если уж мы прошли проверку самого епископа и Ока, то и в семинарии всё должно пройти без проблем. Не думаю, что у них будет что-то серьёзней главной реликвии собора.

— Так и что это всё значит? — сгорая от любопытства и надежды, спросил Мор.

Парень всё ещё надеялся, что епископ сейчас порадует его известием, что он всё же чародей. Но, как это часто (почти всегда) бывает, надежды эти оказались напрасны.

— Это значит, что твоё тонкое тело, а значит и ты сам, способно нейтрализовывать влияние извне. Другими словами — ты отчасти невосприимчив к эфиру. Жаль тебя расстраивать, но в твоём случае ни о какой предрасположенности к колдовству речи идти не может. Скорее наоборот: ты нейтрализатор эфира. В пределах твоей физической оболочки, конечно.

— Как же так… — неверяще потупился Мормагон.

Он до последнего надеялся, что произойдёт чудо, но все его надежды рушились, словно пресловутый карточный домик. Теперь уже точно: его единственный путь — это Церковь и серая однообразная жизнь священника. Службы, проповеди и постоянные молитвы во славу Создателя и кого-то из его архангелов.

Мормагон вновь погружался в чёрную меланхолию, словно в болото липкого дёгтя.

— Я проведу тебя, — похлопав Мора по плечу, сказал отец Гавриил.

Глава 3

Пока экипаж трясся на пыльной дороге по пути в усадьбу, я погружался в размышления, пытаясь связать разрозненные нити своих соображений. Теперь поступление Мормагона в духовную семинарию не кажется такой уж серьезной проблемой. Да, риск был, но жить в этом мире, не принимая на себя смелых решений, было бы глупо. И, в конце концов, чем больше преград, тем значительнее могут быть награды.

Да и к тому же, насколько я знаю, Церковь — не просто святилище молитвы, но и мощный игрок в политических играх. Ее влияние охватывает не только сердца верующих, но и умы тех, кто принимает важнейшие решения на государственном уровне. И церковный сан мало чем уступает дворянскому титулу, создавая своеобразные связи, которые трудно переоценить.

Тот же епископ Гавриил вполне может общаться на равных не только с бароном, но и с каким-нибудь графом или даже герцогом, если потребуется. Его слова имеют вес, и они способны повлиять на ход событий. И что самое главное — у Церкви имеется выход на самых могущественных чародеев в Империи. Теперь нужно лишь провести Мормагона к вершинам церковной иерархии, где для него, а следовательно, и для меня, откроются новые возможности. Это будет не простой и весьма долгий путь к власти. Но я ведь и не рассчитывал обрести собственное тело за пару недель.

Примерно на половине обратного пути наш экипаж разминулся с пассажирской каретой извозчика, едущей в сторону города. Увидав ее, Мормагон едва заметно напрягся, почувствовав холодок между лопаток. И как выяснилось спустя полчаса, не зря.

Уже на подъездной дороге Мормагон заметил оживление, царившее на территории усадьбы. И оживление явно не было связано с завтрашним визитом графа Орлова. Это можно было понять по отсутствию баронессы, бранящей слуг не хуже капитана пиратской шхуны.

— Что происходит? — спросил Мор у конюха, когда покидал экипаж.

— Ваше благородие, — поклонился седой мужичок, — их благородие Петр и Константин приехали.

По спине парня прошелся табун мурашек. Он до последнего надеялся, что братьев не отпустят из академии на помолвку сестры. Но, по всей видимости, отец подключил свои связи и таки отпросил сыновей с учебы. Хотя он больше чем был уверен, что инициатива исходила от баронессы. Аврора Князева никогда не упустит шанс похвастать своими сыновьями. По крайней мере, двумя из них.

Покопавшись в подавленных воспоминаниях, я понял, отчего Мормагон не испытывал большой радости от приезда братцев. Что Петр, что Константин никогда не упускали возможность подшутить над младшим братом. Итогом большинства их шуток были синяки, ссадины и нередко разбитый нос. Поначалу Мор пробовал жаловаться отцу и матери, но первый ответил, что не собирается вмешиваться в их игрища, а если Мору что-то не нравится, то он сам должен решать эту проблему. И плевать, что проблема на пять лет старше и на две головы выше него. Мать же, как и всегда, не стала перечить отцу и просто закрывала глаза.

Каждый раз после жалоб на братьев его колотили с особым упорством, отчего он нередко валялся в постели пару дней кряду. И каждый раз он надеялся, что вот сейчас отец или матушка все же вмешаются и остановят это, но тщетно. Самым сильным наказанием, которым подверглись братья на памяти Мормагона, был запрет на посещение губернаторского бала. Причиной послужила нога Мора, которую он сломал после того, как Константин столкнул его с лестницы под заливистый смех старшего брата. Да и то нагоняй братья получили не столько за сам проступок, сколько за наглость. Все это произошло на глазах у барона, о присутствии которого оба брата прекрасно знали.

Я вообще удивляюсь, как парень дожил до своих лет с такой-то семейной поддержкой. Но с братьями надо держать ухо востро.

Все семейство собралось в гостиной. Барон, с дымящейся трубкой и довольным выражением на лице, сидел в глубоком кресле, слушая сыновей. Те наперебой рассказывали какие-то байки из ученической жизни в военной академии под заливистый хохот Анны и неодобрительное хмыканье матери. Впрочем, вид у баронессы был такой же довольный, как и у мужа.

Братья за прошедший неполный год, казалось, стали еще выше и шире в плечах. Они были очень похожи на отца. Тот же разрез глаз и волевой подбородок с ямочкой, такие же темные волосы, разве что чуть вьющиеся, и те же самые губы, так старательно копирующие полуснисходительную отцовскую улыбку.

Появление нового действующего лица присутствующие в комнате заметили не сразу, увлеченные повествованием Константина. У него всегда был хорошо подвешен язык, и именно средний брат был заводилой среди них, придумывавшим наиболее каверзные и жестокие шутки.

Заметил его, что неудивительно, барон.

— Твои братья приехали поддержать сестру, — чуть повернув голову в его сторону, сказал отец.

— Всем доброго дня, — Мор перешагнул порог и замер в нерешительности.

Братья лишь мельком взглянули на него, после чего Константин продолжил прерванный появлением младшего брата рассказ:

— И тут я вижу, как из окна выпрыгивает сержант Бувалов. В картузе и при парадной сабле на поясе. Вот только казус в том, что помимо картуза и портупеи из одежды на нем лишь носок, да и тот на сраме болтается, что твой чулок! — не выдержав, он расхохотался, утирая выступившие слезы.

Комната вновь огласилась смехом сестры. Баронесса, чуть румяная, смотрит на своих сыновей с шутливым укором, и непонятно, то ли это смущение, то ли эффект от содержимого ее бокала. Даже отец издает нечто, отдаленно напоминающее смешок. Лишь Мормагон остался безучастным, сохраняя холодную отстраненность и не решаясь предаться общему веселью. И это не укрылось от братьев.

— А как у тебя дела, Мормагон? — с ленивым интересом поинтересовался Петр.

— Спасибо, все хорошо, — односложно ответил парень, внутренне готовясь к очередным подколкам.

— Ага, как же, — фыркнула Анна. — Он в соборе сомлел, когда его очередь подошла к Оку притронуться. Позорище, — она зло глянула на него.

— Неправда! — воскликнул Мор, но было уже поздно.

Братья смерили его такими уничижительными взглядами, словно бы он в этот момент справлял нужду в центре городской площади. Тут не выдержал уже я.

Гнев моментально вскипел, вымывая огненным потоком всю меланхолию и неуверенность Мормагона. Разбуженный зверь оскалил клыки, наблюдая сквозь холодные прутья воли на людей в помещении. На этот раз он не вырвется на свободу, а оттого его жар опалял душу еще сильнее, заставляя полыхать пламя его ненависти.

— И это ты будешь рассказывать нам про позор? — наши голоса слились в унисон. — Сестра, прежде чем говорить про чей-то позор, убедись для начала, что никто не знает про твой! — он выплевывал каждое слово, словно порцию смертельного яда.

Не ожидавшая такой реакции Анна испуганно подалась назад. Да и прочие члены семьи смотрели на Нас оторопело, не привыкшие видеть тихого и вечно проглатывающего любые обиды Мормагона в таком состоянии. Не поменялся в лице лишь барон. Александр Князев изучающе смотрел на младшего сына, а после как ни в чем не бывало спросил:

— Ты узнал все что хотел у епископа?

Гнев утихал, более не нужный. Разбуженный зверь засыпал, сворачиваясь тугими кольцами в своей клетке. Пелена ненависти схлынула с глаз Мормагона, и он ответил отцу практически спокойным тоном:

— Да, отец, — он знал, что большего барон знать не желает.

— Хорошо, — кивнул отец. — Иди к себе. Ты устал и, верно, хочешь отдохнуть. Ужин тебе принесут в комнату, — все так же не меняясь в лице, велел глава семьи.

— Как скажете, отец, — Мор поклонился отцу и зашагал прочь из гостиной.

На самом пороге он услышал испуганный, полный ненависти голос сестры:

— В него будто бес вселился. Совсем из ума выжил.

До самого вечера никто не беспокоил Мормагона. Не зная, чем заняться в собственной комнате, не желая валяться в постели, парень достал из-под кровати шпагу. За неимением тренировочного манекена он выкатил из гардеробной обычный. Снял с него комплект одежды и принялся кромсать бедолагу клинком.

В отличие от своего тренировочного сородича, гардеробный не имел рук и ног, ограничившись головой и торсом. Вот в последний и приходились практически все выпады горе-фехтовальщика. Хотя, если вспомнить вчерашний поход на ристалище, то различий между оппонентами он и не заметил. Нет — старался парень на все сто, ну, может, девяносто четыре процента, вот только толку без грамотного наставника не было никакого.

Меня терзал вопрос: что именно произошло в гостиной? Слова Мормагона были и моими одновременно. Благо, что парень не стал задумываться над смыслом, как, я надеюсь, и прочие Князевы. К счастью, фраза была сформулирована так, что слово «Мы» звучало, будто Мор говорил о всех присутствующих, а не только о себе и обо мне. Но впредь нужно следить, чтобы подобное не повторилось. Слишком много ненужного внимания можно привлечь, говоря о себе во множественном числе.

А еще это ощущение гнева. Вернее, та ассоциация, что зарождается где-то в глубине моего сознания. То, что это чувство именно мое, я был уверен абсолютно. Даже сейчас, если сконцентрируюсь, то могу почувствовать его — зверя. Скорее даже Зверя. Что-то, скрытое в глубине моего разума. Возможно, это та часть меня, что я не могу вспомнить. Моя сущность или что-то вроде того. Если это так, то кем я был в родном мире? Вот только каждый раз, когда я пытаюсь вспомнить, начинает дико болеть голова, вплоть до потери сознания. Благо, лишь моего.

В дверь постучались, заставив Мора отвлечься от несчастного манекена. Парень был весьма увлечен, чувствуя небывалый подъем сил. Он считал, что прекрасное самочувствие — результат потоков эфира, прошедших сквозь его тело. Но что-то подсказывало, что дело во мне. Две души в одном теле или нечто вроде того. Но факт остается фактом: с моим появлением Мормагон стал значительно крепче и выносливее.

— Можно мне войти? — за дверью раздался голос Авроры Князевой.

Баронесса, не утруждаясь получением хоть какого-то ответа, вошла. Она остановилась за порогом и окинула комнату сына изучающим взглядом, будто впервые тут очутилась. Она лишь слегка задержалась на фигуре Мора, после чего прошла внутрь и аккуратно села на край кровати.

— Что-то случилось, матушка? — слегка удивленно спросил парень.

— Сын, нам нужно поговорить, — подпустив пару градусов тепла в голос, сказала она.

— О чем? Если ты о том, что произошло в гостиной, то знай, что извиняться перед Анной я не намерен, — он скрестил руки, глядя прямо в глаза матери.

— Присядь рядом, — баронесса похлопала ладонью по кровати рядом с собой.

Недоверчиво глядящий на мать Мор медленно подошел и опустился рядом. Он сильно нервничал от происходящего. Мать никогда не приходила к нему в комнату, чтобы поговорить. Обычно она присылала служанку, и Мор сам шел к ней на разговор.

— Послушай, сынок, — ладонь баронессы легла на его плечо. — Я понимаю твои чувства, и мне действительно очень жаль, что все так обернулось. Я пыталась поговорить с твоим отцом, но ты же его знаешь… — она грустно вздохнула, а ее ладонь начала поглаживать плечо сына. — Ты имеешь полное право злиться на нас с отцом, я понимаю и полностью принимаю это. Прошу лишь об одном, — она пристально посмотрела в лицо Мормагона, и в ее больших карих глазах было столько материнской любви, что парень едва не заплакал. — Пожалуйста, не злись на свою сестру. Я понимаю, что она не идеал, но, несмотря на это, она всё еще является частью твоей семьи. Она твоя сестра, и роднее нее и ваших непутевых братьев у вас никогда никого не будет в этом мире, — ее ладонь переместилась ему на затылок, пальцы перебирали пряди. — Анна, зайди, дорогая.

В комнату вошла красная, как спелый томат, сестра. Она, переминаясь с ноги на ногу, встала перед ними и взглянула в лицо брата. В глубине ее глаз промелькнула тень досады, и она тотчас опустила взгляд вниз и в сторону.

— Анна? — ласково, но с легким нажимом в голосе поторопила ее мать.

— Прости меня, — тихо, не поднимая глаз, сказала Анна. — Я была неправа, и мне жутко стыдно. Просто я очень волнуюсь из-за предстоящей помолвки…

— Что скажешь, сынок? Сможешь простить свою глупую сестру? Я не хочу, чтобы вы ссорились, тем более накануне такого знаменательного для всей нашей семьи события.

Я искренне хохотал. На Земле баронесса могла бы сделать карьеру актрисы. Если бы мог — аплодировал стоя. Вот так просто и незатейливо подкупить собственного сына мнимой заботой — это надо уметь. И ведь пацан повелся на этот спектакль. И что самое печальное, он понимал где-то внутри себя, что все это лишь игра, но искренне гнал от себя эту мысль.

— Х… хорошо, — на лице парня появилась робкая улыбка. — И ты меня прости, Анна. Я не должен был срываться на тебе.

— Прощаю тебя, братец, — Анна мило улыбнулась.

Семейную идиллию разрушил очередной стук в дверь. На пороге показалась вездесущая Евдокия с подносом в руках. Девушка застыла в проеме, не ожидавшая застать тут баронессу с Анной. Впрочем, она быстро справилась с неожиданностью:

— Госпожа, — несмотря на поднос в руках, служанка умудрилась глубоко поклониться.

— А, Евдокия, — заметила прислугу баронесса. — Ужин уже готов, я полагаю?

— Да, ваше благородие, — не поднимая глаз, ответила служанка. — Маришка заканчивает накрывать на стол. Господин барон велел мне отнести ужин для господина Мормагона.

— Что ж, — баронесса встала, оправляя бирюзовое платье. — Я очень рада, что мы поговорили обо всем, сынок, — она потрепала его по золотым вихрам. — Жаль, что ты не сможешь присутствовать за ужином. Твой отец порой совершенно невыносим. Уверена, что уже завтра он ни о чем и не вспомнит, — она наклонилась и очень нежно поцеловала сына в макушку. — Приятного аппетита, дорогой, — баронесса повернулась ко все еще стоящей рядом Анне. — Идем, пока отец не взбеленился, — и они вышли за дверь, оставив Мормагона в аху… в смешанных чувствах.

Какое-то время Евдокия молча стояла, давая Мору прийти в себя хоть немного. Он все так же сидел на краю своей кровати, ощущая под левой ладонью тепло на том месте, где сидела баронесса.

В душе парня смешались столь противоречивые чувства, что, не ровен час, и пар из ушей валить начнет. Он не был полным идиотом и понимал, что главной причиной визита матери был завтрашний приезд графа. А вернее, та информация, которую Мор узнал непосредственно от вспылившей матери, касаемо Анны.

В случае, если граф или его отпрыск узнают от кого-то третьего, что будущая невеста уже делила постель с мужчиной, то все можно будет списать на злые языки. Тем более что чародей-целитель все исправил. Но если эту информацию им поведает родной брат невесты, да еще и с уточнением, что партнеров было как минимум пять, то тут уже все сильно сложнее.

Тихо такую помолвку расторгнуть уже не выйдет. Граф позаботится, чтобы все знатные фамилии узнали о порченой дочери барона Князева и его попытках выдать ее замуж.

Он все это понимал, но все равно цеплялся за соломинку надежды. В который раз. Как ни посмотри, но Мормагон Князев был всего-навсего шестнадцатилетним мальчишкой, искренне жаждущим любви и поддержки родителей.

— Она вас очень сильно любит, господин, — тихий голос Евдокии вернул Мормагона в этот бренный мир.

— Что? — он оторвался от созерцания того места, где минуту назад сидела его мать.

— Ваша матушка, — чуть смущаясь, сказала девушка. — Она старается быть холодна с вами, но я вижу, как тяжело ей это дается, — она подошла к постели и поставила поднос рядом с Мором. — Вот, — она подняла крышку, под которой скрывался его ужин. — Я зайду, как приберу за господами в обеденной, — она посмотрела на Мора и вышла за дверь.

Мормагон просидел до полуночи, но Евдокия так и не появилась. Поднос с практически нетронутым ужином он оставил у дверей и улегся в кровать. Уснул он, на удивление, быстро, провалившись в нервное забытье, где и провалялся до самого утра.

Я же, как и прежде, не нуждался во сне, коротая ночное время за планированием и пересмотром воспоминаний парня. Нужно было себя хоть чем-то занять, чтобы не сойти с ума от скуки. Легкий скрип дверных петель я услышал далеко за полночь, если мои внутренние часы не врали. Мор спал, хоть и не слишком крепко, но все же не проснулся. В ночной тишине раздался стук подошв и шуршание одежды. Кто-то прошел в комнату. Этот неизвестный не двинулся дальше порога, потоптавшись на месте. Я не стал пробовать разбудить парня, так как не думал, что нам может что-то всерьез угрожать в усадьбе. Скорее всего, это Евдокия зашла забрать поднос с грязной посудой. Только почему так поздно? Через минуту дверь снова скрипнула, возвестив о том, что гостья покинула помещение.

Проснулся парень рано. Алфсхир едва начала светиться за горизонтом, когда Мормагон, закончив делать утреннюю зарядку, вышел на улицу. Как и вчера, свой день он решил начать с тренировки, раз уж состояние организма к тому располагало. На площадке в столь раннее утро никого, кроме манекенов, не наблюдалось, что неудивительно. Отец погонит сюда братьев только после завтрака, как всегда это делал. Так что часа полтора у него в запасе имеется.

Мормагону очень не хотелось встречаться здесь ни с отцом, ни, тем более, с Петром и Константином. Ничего, кроме недовольства со стороны барона и насмешек от братьев, это не принесет.

На отработку ударов парень потратил около часа. Сегодня в качестве жертвы он выбрал манекен, одетый в старый доспех. Металлическая кираса, местами покрытая ржавчиной, была испещрена десятками выправленных следов от удара клинком. Такие же украшения носили и наплечники, и пластинчатая юбка. Про шлем и говорить не приходилось. Незащищенными оставались лишь узкие щели в местах сочленения да суставные сгибы.

Вообще, такие латы не носили уже лет как сто, отдавая предпочтение легким пластинчатым доспехам, не ограничивающим подвижность бойца так сильно. А этот антиквариат служил лишь для отработки точности.

Попадать в щели между частями доспехов у Мора выходило в трех случаях из пяти. И это при условии, что латный болван стоит неподвижно, не перемещаясь в пространстве, как это будет делать живой противник. Да, сила удара у парня значительно подросла с моим появлением, но все равно, как по мне, оставляла желать лучшего. Слишком долго его организм находился в состоянии постоянного истощения.

Мормагон и сам начал замечать, что помимо улучшившегося самочувствия возросли и его физические показатели. Это не могло не воодушевить парня, отчего в его дурную голову начали лезть такого же характера мысли.

Он все еще не желал становиться священником и искал хоть малейший предлог вновь попробовать переубедить отца. И, как ему начало казаться, этим предлогом могло стать его поправившееся здоровье.

Если так дело пойдет и дальше, то вскоре он окрепнет достаточно, чтобы суметь поступить на воинскую службу. Ему, как отпрыску благородной фамилии, дадут патент на обучение в сержантской школе, после чего запишут в младший офицерский состав. А дальше два года службы на границе или год у Барьера, после чего он сможет или продолжить службу, как в свое время отец, или же получит грант на обучение в одном из университетов. План надежный, как дварфские часы.

— Должно сработать! — душевный подъем влил в него еще порцию силы, и он сделал очередной выпад. — Н-на! — острие шпаги врезалось в сетку забрала, и металл доспеха не выдержал, разойдясь перед каленой сталью клинка.

С противным скрежетом и глухим лязгом конец шпаги встретился с задней стенкой шлема, продавив ту наружу. Ошарашенный этим Мор обошел манекен по кругу, рассматривая работу своих рук.

Я бы добавил, что тут, помимо самого Мормагона, поработали еще дождь, время и коррозия, но вряд ли хоть какие-то доводы могли бы омрачить его ликование. Теперь, взглянув на материальное подтверждение своих ожиданий, он почувствовал, как его наполняют уверенность и азарт. В голове Мормагона уже сложилась картина его нового будущего. Он видел цель, а препятствия казались ему чем-то несущественным.

За завтраком, к которому Мормагон пришел последним, никто не обмолвился и словом о вчерашнем инциденте. Братья рассказывали последние столичные новости, из тех, что не напечатают в газете, матери с сестрой. Отец сидел во главе стола, отпивая кофе из дымящейся чашки, время от времени отправляя вслед за напитком соленое печенье, к которому имел маленькую слабость. Практически семейная идиллия.

Мормагон сидел как на иголках, уплетая свой завтрак с таким аппетитом, что это не могло не укрыться от матери.

— Ты куда-то торопишься? — спросила баронесса, странно глядя на сына.

— Нет, матушка, просто сильно проголодался, — он улыбнулся ей. — Я вообще чувствую себя другим человеком. Все же обряд в соборе что-то такое со мной сделал.

— Ты снова за старое? — недовольно спросил барон.

— Что? А, нет, отец, — покачал головой Мор. — Я не про магию. Просто я больше не чувствую постоянной усталости. И мышцы не ноют от малейшего усилия поднять что-то тяжелее чашки с чаем.

— Там ныть просто нечему, — буркнул в кружку Константин.

Но Мормагон, опьяненный новыми надеждами, не заметил слов брата.

— Отец, я думаю… ну, может, я все же смогу записаться в армию…

— Нет. Ты отправляешься в монастырь. Точка. Я думал, что эта тема закрыта и обсуждать тут нечего? — барон недовольно взглянул на него.

— Так и было! — эмоции распирали парня. — Я знаю, что ты считаешь, что я слаб…

— Я не считаю, что ты слаб. Я знаю это.

Обида и злость наполнили Мормагона до самых краев. После успехов на тренировке слова отца были словно пощечина.

— Сегодня утром! — эмоционально выпалил он. — Я сумел пробить забрало на манекене! Обычной шпагой! Я стал сильнее! — Мор пристально вглядывался в лицо отца, пытаясь найти там хоть какой-то отклик на его слова.

— И что с того? — спокойно ответил барон. — Это забрало я могу пробить мизинцем — оно насквозь проржавело.

Остальные члены семьи, словно зрители в театральном зале, следили за ходом их разговора, не вмешиваясь. Константин попытался было влезть с очередной остротой, но под тяжелым взглядом отца тут же умолк.

Мать смотрела на Мормагона так, словно впервые того видела. Еще бы. Еще никогда младший сын, впрочем, как и старшие, не позволял себе так разговаривать с отцом. Александр не терпел препирательств и оспаривания своих решений.

— Еще неделю назад я бы даже помять его не сумел. А сегодня пробил, — и не думал униматься Мор.

— Ну, допустим, ты прав, — сделав очередной глоток, начал рассуждать барон. — Предположим, что те потоки эфира, что прошли через тебя, каким-то образом усилили твое тело. А ты не думал, что этот эффект может оказаться… ну, я не знаю… скажем, временным?

— Я уверен, что… — начал было Мормагон, но был перебит отцом:

— Уверен, что эффект не спадет, скажем, завтра? Или послезавтра? А может быть, через неделю? Или пару месяцев, когда ты уже будешь нести караул где-то на границе с Ладешем? Что тогда? Попросишь отвести тебя в ближайший храм, чтобы вновь испытать удачу? — отец гневно воззрился на него.

Честно сказать, хоть папаша Мора и редкостный мудак, но он мудак с логикой. Я был с ним в чем-то согласен. Парень, явно, возлагал слишком большие надежды на нежданно свалившуюся благодать, не понимая ее природы. И делать на нее ставку — это идея так себе.

Но парень, в отличие от остальных родственников, все же нашел в себе каплю решимости, чтобы дать барону отпор.

— Но я хотя бы попытаюсь!

— Хочешь попытку? — задумчиво ухмыльнулся отец. — Что ж, я дам ее тебе, — с этими словами он встал со своего места. — За мной.

Отец привел его на площадку, где этим утром проходила его тренировка. По пути барон заглянул в оружейную, где взял пару пехотных сабель и легкий круглый щит. Себе он оставил лишь саблю, велев Мормагону закрепить щит на левой руке.

— Зачем он мне? — парень приподнял левую руку, на которой висел слегка выпуклый диск около полуметра в поперечнике.

— Затем, что это стандартный комплект для солдата. Или ты думал, что на поле боя сражаются шпагами? Щит нужен, чтобы отражать удары вражеских клинков и, если повезет, поглотить или отвести в сторону чародейский снаряд.

За пределами круга в нетерпеливом ожидании стояли остальные члены семьи. Мать, чуть бледная, сжимала в руках скрученный в тугой рулон журнал, сверля глазами мужа. Петр с Константином, напротив, вид имели веселый. Братья, по всей видимости, сгорали от нетерпения увидеть, как отец будет колошматить Мормагона. Что касается Анны, то она выпала из поля зрения парня.

— Будешь атаковать или обороняться? — поигрывая кривым клинком, спросил барон.

В ушах парня зашумела кровь, прильнувшая к лицу. В голове набатом бился частый пульс, а ноздри трепетали, жадно вбирая кислород. Ему было страшно. Он впервые стоял против живого противника. К тому же все усугубляло то, что этим противником был его отец.

Мормагон понимал, что у него нет и сотой доли шанса выстоять даже пару секунд против барона, но отступать было поздно. Он должен ему доказать, что на что-то способен.

Липкие от пота пальцы сжали рукоять сабли. Оружие непривычное, немного тяжелее, да и ощущается абсолютно по-другому, нежели шпага. Мор шагает вперед, занося клинок и одновременно прикрывая левый бок щитом. Сабля летит на неподвижно замершего отца. Нет! Сейчас — это его противник!

Свист рассекаемого воздуха заглушает металлический лязг, с которым барон принимает оружие сына на жесткий блок. Руку Мора отсушивает до сгиба локтя. Барон презрительно ухмыляется и отбрасывает его назад на два шага.

— Отвратительно. Словно деревенский мужик, решивший нарубить дров, — барон сплевывает себе под ноги. — Еще!

Запястье правой руки слегка ноет, но онемение уже почти прошло, и парень вновь идет в атаку. На этот раз он держит саблю параллельно земле, устроив на кромке щита, которым прикрыл фронт.

Шаг — другой и резкий выпад. Острие летит прямо в лицо барона, все еще не сдвинувшегося с места. Момент удара Мор не увидел, лишь почувствовал, как его клинок вместе с рукой уводит вправо. А в следующее мгновение нога противника впечатывается в щит, опрокидывая его на спину. Неровный булыжник с силой бьет в спину и затылок. В голове распускается яркий цветок боли.

— Как ты собрался служить Империи, если даже не можешь стоять на ногах? — насмешливо спросил барон. — Поднимайся. Или ты сдаешься?

— Нет! — скрежетнув зубами, парень вскочил на ноги, подбирая выпавшую во время удара саблю.

— Ну так атакуй, — Александр поманил его пальцем, как щенка.

Зарычав, Мормагон ринулся в атаку. Он не стал идти в лобовую, решив зайти с левого фланга. Отец, по всей видимости, решил максимально его унизить, не сходя с места. А значит, этим нужно воспользоваться.

Мор рубанул горизонтально, от левого плеча — так, чтобы удар было максимально неудобно парировать правой рукой. Сабля рассекла воздух и понеслась в сторону поясницы противника, но барон крутанулся на месте, словно заправская балерина, и вновь принял удар сына на жесткий блок.

Мормагон напрягся, навалился всем своим весом, продавливая блок, но с таким же успехом он мог попытаться сдвинуть стену усадьбы. Рука барона даже не шелохнулась, сдерживая его.

— Что ты делаешь? — Александр взглянул в глаза сына.

— Заткнись! — он размахнулся и попытался ударить кромкой щита.

Что-то с жестокой силой врезалось ему в правое ухо. Сабля выпала из пальцев, звякнув о камень, а сам он упал на колени. Перед глазами все плыло, а к горлу подступал недавний завтрак, норовя покинуть столь беспокойный организм. В голове к шуму крови присоединился еще один звук — тонкий комариный писк, звучавший где-то в мозгу.

— Александр! — где-то вдалеке Мор услышал выкрик матери. — Ты же его так убьешь! — ее голос доносился как будто из-под водяной толщи.

— Ничего с ним не будет, — отвечал отец. — Будет знать, что за свои поступки нужно отвечать.

Мор оперся на щит и, пошатываясь, начал подниматься на ноги. Перед глазами все плыло, словно в пьяном хороводе. Отец, словно призрак из кошмара, распался на резкие контуры. Контуженный парень мотнул головой, пытаясь вернуться в реальность.

— С тебя достаточно? — барон чуть склонил голову влево. — Или продолжим? — сабля описала восьмерку столь быстро, что слилась в единую серебристую линию.

Мор поднял саблю и зло глянул на него. Гул в голове все нарастал, дыхание стало хриплым. Парня потряхивало от плескавшегося в крови адреналина и желания во что бы то ни стало доказать отцу…

— Это твой выбор. Теперь атакую я — защищайся, — первый же удар барона выбил клинок из руки.

От вложенной силы сабля улетела к самой границе площадки, а руку едва не вывернуло в запястье. Второй удар он нанес ногой, вновь опрокидывая Мормагона на спину. Третий пришелся на подставленный щит, брызнувший деревянной щепой. Ударить в четвертый раз он не успел.

— Прекрати, Александр! — вновь раздался крик баронессы.

— Не вмешивайся! — рявкнул на супругу барон Князев. — Он должен уяснить, где его место! Он слаб и всегда будет таким.

Барон отвлекся. Всего на мгновение, но отвлекся. Лишенный клинка, Мормагон использовал единственное, что у него сейчас было. Щит врезался разбитой кромкой в сапог отца. Лопнувшее ранее металлическое кольцо, окаймлявшее щит, и теперь торчащее двумя кусками порванного металла, вонзилось в стопу. А в следующую секунду Мормагон услышал резкий, безжалостный свист рассекаемого воздуха.

Его отбросило в сторону, с силой приложив о каменный пол. Кипевший в крови адреналин не позволил ему потерять сознание, и он увидел щит, торчащий из отцовского сапога. Видимо, от удара его рука выскользнула из ремней и, скорее всего, сейчас сломана. Пальцы на ней онемели и не желали сжиматься в кулак, лишь глухая боль чувствовалась где-то в районе локтя.

— Не-е-е-е-ет! — крик баронессы в третий раз огласил окрестности. — Что ты натворил?!

Мормагон непонимающе поводил гудящей, словно рассерженный улей, головой из стороны в сторону, пытаясь собрать мысли в кучу. Выходило неважно. Неужели мать так раскричалась из-за… И тут его взгляд остановился на щите, который барон вынул из раны на ноге. Вернее, на руке, все еще сжимающей рукоять умбона. Его руке.

Парень перевел не верящий взгляд на левую руку, но увидел лишь кровоточащий обрубок. Руки ниже локтя у него больше не было. На этом моменте сознание Мормагона все же сжалилось и отправило его в бессознательное состояние. А вслед за ним туда же канул и мой разум.

В себя я пришел раньше хозяина тела. Нос улавливал странные химические запахи, а до ушей доносились приглушенные голоса. Мора, скорее всего, привезли в городскую больницу, где ему могли оказать необходимую помощь. Левой руки парня я не ощущал, но это могло быть следствием обезболивающих препаратов, так что паниковать пока еще рано.

Голоса усиливались по причине приближения ко мне ртов, их издающих. И вскоре у меня даже вышло вычленить из них некоторые мне знакомые.

— Что значит, не можете прирастить? — холодно вопрошал барон.

— Я же вам говорю, Александр, — второй голос незнакомый, но явно принадлежит мужчине в возрасте. — У вашего сына феноменальное сопротивление эфирному воздействию. Прирастить конечность — это и так весьма нетривиальная задача, но в случае Мормагона… — он замялся, подбирая слова. — В общем, чародеи, у которых хватит силы и мастерства вернуть его руку на прежнее место, есть лишь в столице. Мне очень жаль.

— Проклятье, — зло бросил барон.

— Я закрыл рану и как мог залечил культю, но он потерял слишком много крови.

— Он не приходил в себя? — третий голос принадлежал баронессе.

— Нет, — ответил лекарь. — Мы дали ему специальный препарат, не позволяющий очнуться. Болевой шок еще слишком силен, и будет лучше, чтобы он какое-то время находился в покое.

— Как долго? — уточнил Александр Князев.

— Думаю, еще пару дней, — задумчиво, растягивая слова, сказал врач. — Но и после того, как он очнется, ему необходимо хотя бы седмицу побыть под моим наблюдением.

Продолжая обсуждать состояние Мора, они вошли в помещение, где лежал парень. Кто-то, скорее всего баронесса, начал поглаживать его по волосам.

— Он такой бледный, — раздался над самым ухом голос Авроры.

— Как я и сказал ранее, он потерял много крови. Сейчас его жизни больше ничего не угрожает. Капельница с эссенцией жизни быстро поставит его на ноги.

— Вы же сказали, что эфир на него воздействует очень слабо? — задал вопрос барон.

— Верно, — подтвердил свои слова доктор. — Эссенция жизни не является веществом на основе эфира. Ее получают из трав и существ, измененных эфиром. Она лишь подстегивает организм пациента к ускоренной регенерации тканей и улучшает усвоение питательных веществ…

— Понял-понял, — перебил явно начавшего увлекаться доктора Александр.

— Ладненько, — тихий хлопок в ладоши. — Ему сейчас нужен покой. Да и вам тоже. Езжайте домой, а как только он очнется, я тут же дам вам знать.

Что я могу сказать. Дальнейшее прошло так, как и описывал доктор Урман. Как оказалось, тем врачом, к которому привезли покалеченного Мормагона, был не кто иной, как чародей, неоднократно латавший промежность его сестры.

Первые два дня, когда парень лежал пластом на кровати, были самыми мучительными за все время в этом мире. Я перебирал память Мормагона, пытался вспомнить что-нибудь из своей прошлой жизни, пел песни и так по кругу. Порой складывалось ощущение, что меня заперли в деревянном ящике, закопанном глубоко под землей. Если честно, то чувство так себе.

Чуть веселее стало, когда Урман решил, что пришло время будить пациента. Я почувствовал, как к носу поднесли нечто, по сравнению с чем нашатырный спирт — это вершина парфюмерного искусства.

Мормагон очнулся тут же, широко распахнув глаза. Он попытался вскочить, но был остановлен кем-то из медиков. Организм очнулся, но разум еще не до конца осознавал реальность, из-за чего парня дезориентировало.

— Тише, молодой человек, тише, — таким тоном успокаивают лошадей.

Доктор Урман обхватил лицо Мормагона руками и поймал зрительный контакт. Синие глаза чародея будто излучали пульсирующий свет, гипнотизируя парня.

Мормагон перестал вырываться, в его голове начала появляться осмысленность. Он помотал все еще ватной головой, пытаясь окончательно прийти в себя. Получалось не ахти как. Последствия сотрясения, коим наградил его отец во время поединка.

Хотя какой это был поединок? Барон попросту размазал его тонким слоем, не сходя с места. Но и он все же сумел достать его. Пусть не клинком и лишь из-за пренебрежения самого противника, но все же.

Воспоминания о произошедшем врезались в голову тяжелым тараном. Свист сабли и липкое чавканье плоти. Его плоти.

Он медленно, холодея от нарастающего ужаса, опустил глаза к левой руке. Вспышка всепожирающей паники. Он медленно поднял руку. Вернее, то, что от нее осталось. Перед глазами Мормагона была перебинтованная культя. Все, что ниже локтя, как, собственно, и сам сустав, отсутствовало.

— Нет! — он зажмурился до искр в темноте. — Нет, нет, нет, нет!

— Спокойно, молодой человек, — все тем же тоном вновь возвестил о своем присутствии доктор. — Вы живы, а это сейчас самое главное, — он крепко сжал его правую руку.

— Моя рука! — по щекам Мормагона потянулись липкие дорожки слез. — Где моя рука?

— Сожалею, но у нас не вышло ее прирастить, — Урман не отпускал его. — Дмитрий, вколите ему успокоительное, — тон не изменился.

Легкий укол в области шеи Мор даже не заметил, в отличие от меня. По телу прокатилась едва заметная волна, и нарастающая, словно цунами, истерика схлынула.

Из Мормагона словно вытащили стержень. Он разом как-то сдулся и апатично взглянул сначала на Урмана, затем на его помощника, и затем взгляд его вернулся к культе. Он аккуратно дотронулся до обрубка здоровой рукой. Сначала до плеча, затем ткнул в бицепс и, не почувствовав боли, дотронулся до края культи.

Потыкав в нее пару раз, он посмотрел на все еще стоящего рядом Урмана и спросил:

— Что мне теперь делать? — в голосе отсутствовал даже малейший намек на эмоции.

— Ну, для начала, вам нужно отдохнуть и набраться сил, господин Мормагон. Руку можно будет восстановить в столице. Да, это значительно дороже, чем если бы нам удалось приживить вашу родную конечность, но все же, — попытался успокоить его врач.

— Дороже? — Мор поднял взгляд на Урмана. — О какой сумме идет речь?

Доктор задумался, постукивая указательным пальцем по нижней губе.

— Если мне не изменяет память, то восстановление конечности стоит около десяти тысяч солтов. В вашем случае, думаю, сумма будет выше. Процентов на десять-пятнадцать.

— Ахахахаха… — несмотря на препарат, в смехе Мормагона отчетливо слышалась обреченность.

— Понимаю, сумма немалая, но и вы еще очень молоды. Главное, что вы живы, а деньги, как говорится, — дело наживное, — доктор посмотрел на помощника, все еще стоящего рядом с кроватью. — Дмитрий, пойдемте. Молодому человеку нужно прийти в себя. А вы, Мормагон, отдыхайте. Как я уже говорил, вам нужно набираться сил.

Когда Урман с Дмитрием закрыли за собой дверь, Мор обессилено рухнул обратно на постель. Препарат действовал крайне странно. Успокоительное убило всякое желание делать хоть что-то, помимо лицезрения белого потолка над головой, но вместе с тем разум оставался кристально прозрачным. Парень очень сильно сомневался, что отец выделит ему не то что десять, но и хотя бы одну-две тысячи солтов.

Десять тысяч солтов — это было сопоставимо с годовым содержанием их усадьбы, включая зарплату прислуги и все прочие расходы. Сумма просто астрономическая. Да за такие деньги можно было купить самоходный экипаж или малый парусник.

Мормагон лежал и думал. Он думал над своей дальнейшей судьбой. По всему выходило, что у него теперь лишь один путь — монастырь. И даже там послушнику с покалеченной рукой будет крайне трудно добиться хоть какого-то положения. Одним неловким движением отец отнял у него все. Ему больше не к чему было стремиться и, если так задуматься, то и жить было незачем.

Не знаю, куда бы привели такие размышления Мормагона, но я решил вмешаться. А то, чего доброго, он и правда решит вскрыть себе вены в таком-то состоянии.

— Незачем жить? Не к чему стремиться? Вздор! Ты сдохнешь на этой койке, и для чего? Чтобы подтвердить их сраные суждения о тебе? Чтобы доказать, что ты — всего лишь никчемный отброс? Это что, твоя судьба?! Или, может, ты решишь смириться с тем, что мир считает тебя слабым? Нет! Ты не покоришься! Ты выстоишь, и пусть все эти ничтожества пожалеют, что осмелились тебя недооценивать! Монастырь? Что ж, перед архиепископом склоняют головы даже князья! Ты вырвешься из этого болота и станешь могуществом, с которым будет считаться каждый! Пусть мир трепещет перед твоей силой!

Душа Мормагона встрепенулась, и апатия схлынула. Мысли, до этого кружившиеся вокруг суицидальных размышлений, сменили вектор. Если уж судьба распорядилась, что ему суждено стать частью Церкви, то так тому и быть. Но он доберется до самых вершин церковной иерархии и станет по-настоящему весомой фигурой, с которой придется считаться всей Империи. А рука… Что же, десять, двадцать или пятьдесят тысяч солтов — для архиепископа ничего не значат. Так что руку он себе вернет, дайте только время.

Кажется, я слегка перестарался со своей мотивацией. Парень так воодушевился, что попросил у доктора Урмана, зашедшего на осмотр, Священное писание. Старичок даже впал в ступор на какие-то пару секунд, но быстро справился с собой и велел принести пациенту требуемое.

Кроме Урмана, гостей у парня за весь день больше не было, и он всецело посвятил себя изучению принесенной книги. Я особо не вникал в содержание местной библии. Основные вещи мне были знакомы из памяти Мормагона, а углубляться дальше я пока что смысла не видел.

Местная религия основывалась на том, что в незапамятные времена Создатель, или Творец, создал вселенную и все миры, обитающие в ней. Он лепил один мир за другим, вдыхая в них жизнь в виде всевозможных тварей, разумных и не очень.

В одном из таких миров и появились демоны — зараженные грязным эфиром и хаосом существа, жаждущие власти и разрушений. За тысячелетия, пока Создатель делал новые планеты и галактики, демоны расплодились и принялись захватывать один мир за другим, в том числе и Дагас. И чтобы справиться с этой напастью, Творец создал семерых Архангелов, так как сам не мог причинять вред живым созданиям.

Архангелы собрали воинство света из душ погибших разумных и начали вычищать миры, уничтожая демонов. А еще наделили людей способностью управлять божественной энергией, питающей вселенную, — эфиром, чтобы и они могли постоять за себя. Так бы все и закончилось, если бы один из архангелов не встал на защиту порождений хаоса.

Демоны признали его своим богом, что наделило Маллума силой, сопоставимой с общей силой остальных архангелов. И с тех пор воинство света сражается с армией тьмы, периодически напоминая о себе прорывами демонов из-за грани мира. Это, если вкратце. А так, там толстенный фолиант на пару тысяч страниц формата А4.

Гости прибыли на следующий день. В сопровождении доктора Урмана в палату вошли двое. Одного из них Мор знал — это был отец Гавриил, епископ Софиевского собора. А вот второго человека он видел впервые.

Это был невысокий мужчина, лет тридцати на вид, одетый в дорожный костюм серого цвета. Лицо простое, гладко выбритое и какое-то открытое, располагающее к себе. Взгляд при этом очень внимательный, цепкий. При всей простоте и открытости, мне отчего-то очень не хотелось бы встретиться с ним взглядами.

— Это и есть то дарование, про которое ты мне писал? — голос у незнакомца был хриплый, словно бы он был простужен.

— Именно, — кивнул в ответ епископ. — Здравствуй, Мормагон.

— Здравствуйте, — не понимая, что происходит, поздоровался парень.

Невысокий блондин, отстранив с пути Урмана, первым подошел к кровати и встал, нависая над Мором. Взгляд холодных зеленых глаз прошелся по его фигуре, задержавшись на том месте, где еще пару дней назад была левая рука.

— У него же руки нет, — констатировал очевидное незнакомец.

— Когда я тебе писал, она была при нем, — пожал плечами епископ. — В любом случае, что это меняет?

Мормагон переводил взгляд с незнакомца в сером костюме на отца Гавриила и обратно.

— Кто вы и что происходит? — все же решил спросить парень.

— Лев Панкратович, прошу, оставьте нас, — очень вежливо, но вместе с тем неуклонно попросил епископ.

Непривычно молчаливый доктор с толикой жалости глянул на своего пациента и без лишних споров покинул палату, плотно прикрыв за собой дверь.

Епископ, удостоверившись, что Урман отошел достаточно далеко, чтобы не слышать их разговора, подошел и встал рядом с блондином. Тот все так же неотрывно изучал Мормагона, словно придирчивый покупатель, которому пытаются сплавить неликвидный товар по завышенной втридорога цене.

— Мормагон — это отец Серафим. Он прибыл за тобой, чтобы доставить в Чергородскую семинарию, — представил своего спутника епископ.

— Но почему так рано? Отец говорил, что мой отъезд назначен только на конец месяца, — не отрываясь от неподвижно стоящего рядом отца Серафима, спросил Мор.

Вместо епископа ответил отец Серафим:

— Ситуация изменилась. Отец Гавриил сообщил нам, что ты обладаешь крайне высокой сопротивляемостью к воздействию на разум. Такой талант может быть очень полезен для Церкви, если, конечно, отец Гавриил ничего не напутал, — недовольно прокаркал он. — В любом случае, мне было велено сопроводить тебя в монастырь для дальнейшей проверки и вынесения окончательного решения. Так что собирайся.

Выходит, что внимание к себе мы все же привлекли. Из-за того, что я не дал просканировать Мора, епископ посчитал, что парень обладает устойчивостью к магии. Мало того, он еще и сообщил об этом в монастырь, а те прислали своего человека.

Хорошо это или плохо, судить пока рано. Для начала нужно пройти какую-то проверку в монастыре. В чем она будет заключаться и сможем ли мы ее пройти? Хороший вопрос, ответа на который у меня нет. В любом случае, деваться нам уже некуда.

— Сейчас? — не поверил своим ушам Мормагон.

— Да. Доктор Урман сказал, что ты достаточно восстановился и более не нуждаешься в постоянном наблюдении.

— А что насчет моих родителей?

— Они в курсе, — ответил ему епископ. — Все твои документы уже у меня, — он похлопал рукой по дорожной сумке, которую все это время держал в руках. — Здесь твоя одежда.

— Вот как, — грустно ухмыльнулся Мор. — Все ясно… Дайте мне пять минут.

Церковники вышли, оставив у кровати сумку с вещами. Мормагон сделал глубокий вздох, унимая, не без моей помощи, накатившую волну обиды, и принялся вытаскивать одежду.

Одеваться, используя лишь одну руку, — занятие крайне утомительное, особенно если делаешь это впервые. Поэтому, когда Мормагон вышел из палаты, вид у него был такой, словно его гоняли собаки. Мало что в его растрепанном образе походило на отпрыска дворянской фамилии, кроме качества самой одежды.

Оба церковника ждали его там же, устроившись на скамье в коридоре. При виде растрепанного подопечного Серафим скривился, но промолчал, тогда как епископ не сумел сдержать короткий смешок.

— Я готов, — подойдя к ним, сказал Мор.

— Да я уж вижу, — прохрипел отец Серафим. — У моей бабки, мир ее праху, в огороде чучело стояло, так вот оно, — он многозначительно хмыкнул, — вид имело более благообразный.

— Не очень-то удобно, когда рук не хватает, — огрызнулся на него парень, закидывая на плечо сумку.

— Это твои проблемы, — пожал плечами церковник. — Ладно, у нас поезд через полчаса, так что надо торопиться.

Вокзал находился на окраине города. Это было большое куполообразное здание, увенчанное длинным шпилем с огромным золотым шаром в навершии. Время от времени шар на короткое время разгорался зеленым сиянием, возвещая о прибытии очередного поезда.

Мормагон вместе с отцом Серафимом и епископом стоял на перроне, ожидая скорого прибытия поезда. Тот, если верить часам на столбе, должен был прибыть с минуты на минуту.

Вот только мыслями Мормагон был далеко от вокзала. Он то и дело возвращался к разговору с матерью, когда она убеждала его в важности семейных уз. А что по итогу? Даже после всего случившегося никто из них не пожелал встретиться с ним напоследок. Ну что же, он сделал выводы. Мормагон вздрогнул и уставился на пути, по которым и должен был приехать экспресс.

Прибытие поезда ознаменовал протяжный гудок, пронесшийся по вокзалу. В полукилометре от их перрона ткань мира треснула, образовав неровную арку портала, сверкающую калейдоскопом разбитой реальности. Из нее, окутанный каскадами молний, появился локомотив, гремя о рельсы железными колесами. За собой он тащил вереницу длинных вагонов, не имеющих стекол и так же, как и голова состава, покрытых электрическими разрядами.

Чем-то локомотив напоминал мне советский паровоз серии Л, только у этого впереди был монструозного вида метельник, да вместо трубы, коптящей небо, — все тот же золотой шар, из которого и выходили молнии, окутывавшие весь состав.

Как только последний вагон покинул пространство междумирья, разряды молний пропали с поверхности поезда, а портал схлопнулся, оставив после себя сноп золотых искр, медленно оседающих на железнодорожное полотно.

Локомотив под адский скрежет и скрип принялся оттормаживать, оглашая округу ревом гудка. Как только он полностью остановился, то под звук гермозатворов начали открываться двери вагонов, выпуская пассажиров.

У Мормагона, как и у отца Серафима, были билеты в вагон второго класса, которыми в основном пользовались купцы средней руки и министерские чиновники.

— Ну что, будем прощаться? — епископ пожал затянутую в кожаную перчатку руку отца Серафима.

— Пребывай в свете, брат, — ответил тот на рукопожатие.

— Удачи, Мормагон, — отец Гавриил похлопал юношу по плечу. — Она тебе понадобится.

— Прощайте, — буркнул в ответ Мор.

Дождавшись, пока проход в вагон освободится, Мормагон вместе со своим сопровождающим вошел внутрь вагона. Епископ выкупил для них отдельное купе, где они и разместились, забросив немногочисленную поклажу из одной сумки под нижнюю полку. Вместо окна на стене между кроватями висела живая картина — пустяковый артефакт, изображающий проносящееся полотно дикой природы, когда локомотив был в движении, и статичное при его остановке.

Серафим, не утруждаясь ведением беседы, забрался на верхний ярус левой кровати и, прикрыв лицо фетровой шляпой, моментально уснул, негромко похрапывая. Мор устроился на нижней кровати с противоположной стороны купе, не рискуя лезть по не слишком удобной на вид лесенке.

Дважды прогудел свисток, сигнализируя о скором отбытии, и уже спустя минуту зашипели гермозатворы тяжелых дверей, отгораживая внутренность железной змеи поезда от внешнего мира. Легкий толчок ознаменовал отбытие, сопровождающееся легким покачиванием и негромким перестуком колес. Локомотив набирал ход, увозя Мормагона Князева из родного города и губернии в пугающую неизвестность.

Глава 4

Как только локомотив набрал нужную скорость, раздался очередной гудок, после которого окончательно стих шум колес и пропало покачивание, характерное для данного вида транспорта. Лишь тихий, едва уловимый гул, словно в соседнем купе стоял трансформатор, нарушал тишину. Ну и еще храп Серафима. Я прислушался к чувствам Мормагона, в надежде уловить ощущение движения, но тщетно. Мы будто бы находились в статичном помещении, а не средстве передвижения.

Вообще, пространственный локомотив был одной из вершин маго-инженерного искусства. Принцип его работы заключался в том, что он, по сути, перемещался через кротовые норы. Как это знал Мормагон, а следовательно, и я – локомотив делал дыру в реальности и летел с чудовищной скоростью на свет маяка сквозь междумирье, заполненное эфиром. Маяк – это золотая сфера, располагавшаяся на шпиле вокзала. Как только поезд оказывался в зоне действия маяка, то происходил обратный процесс, который мне довелось увидеть на перроне.

Удивительный процесс, захватывающий дух и воображение. Что-то похожее описывали наши фантасты и не раз воплощали на экранах кинорежиссеры. А тут – это бытовая реальность. Я не перестаю поражаться этому миру.

А Мормагон, между тем, развалившись на своей койке, вновь принялся за чтение «Библии», которую бессовестно умыкнул из больницы. Похоже, я плохо на него влияю. Время от времени парень поглядывал на своего сопровождающего, беззаботно дрыхнущего рядом. А уже спустя секунду вновь возвращался к чтению.

Интересно, кто именно он такой? То, что отец Серафим не простой священник, было понятно сразу, но хотелось бы узнать подробнее. Отчего-то не могу отделаться от ощущения, что мы имеем дело с агентом какой-то тайной канцелярии или чего-то подобного. Почему так – не знаю, но с каждой проведенной рядом с ним минутой убеждаюсь в этом все тверже.

Спустя полчаса с начала отправления в дверь купе постучались. От неожиданности Мор даже подскочил на месте, приложившись макушкой о верхнюю койку. Серафим же отреагировал куда как спокойнее:

– Кто? – не убирая шляпы с лица и вообще не меняя позы, поинтересовался он.

– Обед, – за дверью раздался мелодичный женский голос.

– Открой, – скомандовал церковник своему подопечному.

Мормагон, потирая здоровой рукой макушку, встал с места и сдвинул в сторону дверь, отгораживавшую их купе от коридора. На пороге стояла девушка лет двадцати, в униформе проводницы. Впереди себя она держала высокую тележку, заставленную серебристыми крышками, под которыми, по всей видимости, и притаилась еда.

– Что желаете, господа? – она дежурно улыбнулась им. – Имеется мясо, птица, рыба, – перечислила она, указывая на ряды крышек. – Есть горячие напитки или, может, вы хотите чего-то горячительного? – милая рабочая улыбка прилипла к ее лицу.

– Возьмем два мяса и чай, – все так же, со своего места, сказал отец Серафим.

Проводница сняла с одной из полок пару блюд и перешагнула порог, намереваясь поставить их на столик, расположенный между койками. Девушка сделала пару шагов и пошатнулась, едва не упустив все на пол. Вместе с проводницей пошатнулось и все купе, хотя точнее будет сказать, что пошатнулся вагон или даже сам состав. Такое чувство, будто бы мы налетели на кочку, если такое вообще возможно.

– Что это? – поинтересовался Мор у проводницы.

– Пустяки, – отмахнулась девушка. – Такое иногда бывает. – Она поставила оба блюда на столик, после чего оправила форму. – Чай, верно?

Из коридора донесся звук открывающихся дверей в соседних купе и недовольные голоса пассажиров. Все они выражали недовольство, но один голос, явно принадлежавший мужчине, выделялся особенно:

– Что за чертовщина тут происходит?! – произнес он со смесью страха и раздражения. – Где проводник?!

– Прошу прощения, – извинилась перед Мормагоном девушка, после чего выглянула наружу. – Я здесь.

Перед их купе появился высокий тучный мужчина средних лет. На красном от прилившей к нему крови лице топорщились черные усы, похожие на вымазанную в гуталин щетку для обуви. Он навис над проводницей, словно утес, тяжело дыша, словно загнанная лошадь.

– Что за чертовщина? – голос у него был неприятный, чуть истеричный.

Только сейчас Мормагон заметил, что на его рубашке и брюках отчетливо проступало темное мокрое пятно. Видимо, он пил кофе, когда поезд тряхнуло, и все содержимое вылилось прямо на него.

– У меня на сегодня назначена важная встреча, и как вы думаете, в таком виде я смогу там появиться? – он принялся смахивать капли тыльной стороной ладони.

– Приношу вам свои извинения… – начала было проводница, но ее перебили.

– Безобразие! – в поле зрения появилась седовласая женщина в позолоченном пенсне. – Я едва не свалилась с кровати. Я этого так не оставлю!

Они с толстяком уже вдвоем начали наседать на проводницу, перебивая друг друга. Девушка пятилась, видимо, оказавшись впервые в подобной ситуации и теперь не зная, как себя вести. А из коридора доносились все новые голоса, по большей части недовольные.

– Так! Отставить! – раздался уверенный мужской голос.

Мор выглянул вслед за проводницей, чтобы посмотреть, что там такое творится. В нешироком проходе собрались, наверное, все пассажиры их вагона. Всего я насчитал два десятка человек, но в самом коридоре их было только пятеро. Прочие лишь высунули головы, испуганно и недовольно взирая на происходящее.

К проводнице, стоявшей между толстяком и старухой, уверенно двигался рослый мужчина в военном мундире. Прочие пассажиры расступались перед ним, прижимаясь к стенам вагона. Чем-то он напоминал отца Мормагона – барона Князева. Именно ему принадлежал тот самый голос.

– Отойдите от девушки! – приказал он и, когда толстяк сделал шаг назад, спросил: – Что произошло, сударыня? Я много раз ездил на экспрессе, но впервые сталкиваюсь с подобным явлением. – С проводницей он говорил спокойно, не повышая голоса.

– Я и сама не знаю, – покачала она головой. – Я хочу связаться со старшим проводником, чтобы это выяснить.

– Ну так иди и спроси, – вновь подал голос толстяк, но тут же осекся под тяжелым взглядом военного.

Проводница пристроила свою тележку к стенке вагона и быстрым шагом направилась к служебному купе. Военный последовал за ней, остальные же остались стоять где и стояли, лишь косясь в их сторону. Девушка отперла дверь и шагнула внутрь, мужчина остался стоять на пороге, время от времени оглядываясь на пассажиров.

Проводница вышла спустя пару минут. Вид у девушки был такой, словно ей сообщили очень неприятную новость. Она осмотрела столпившихся людей, после чего сказала:

– Все в порядке. Был небольшой сбой в силовом агрегате локомотива, но сейчас все хорошо. – Она мило улыбнулась пассажирам. – Прошу вас, пройдите в свои купе.

– А что насчет моей одежды? – завел свою шарманку толстяк.

– Отстираешь, – зло глянул на него военный. – В туалетной комнате есть вода, а у тебя, если меня не подводит зрение, руки.

Лицо толстяка вновь налилось кровью, но спорить он не решился, лишь искоса зыркнул на проводницу, после чего скрылся в своем купе. Его примеру последовали и остальные, разбредаясь по своим местам. Спустя минуту в проходе остались лишь проводница, военный да голова Мормагона.

Меня не покидало странное чувство некоторой недосказанности. Слишком нервным было выражение лица военного, и как-то странно вела себя проводница. Либо девушке сообщили, что авария куда серьезней, чем она сказала, либо ей вообще ничего не удалось узнать. Когда проводница подошла, чтобы забрать тележку, стоящую под стеной у двери нашего купе, за спиной парня раздался знакомый хриплый голос:

– Вы солгали.

Как и когда Серафим покинул койку, Мор не слышал, как и я.

– Простите? – девушка испуганно глянула на него.

– Ваши слова про сбой в силовом агрегате – ложь. Что произошло на самом деле? – церковник отстранил Мора, выйдя в коридор.

Военный сделал шаг вперед, заслоняя девушку, и встал вплотную к отцу Серафиму. Они кардинально отличались друг от друга – высокий широкоплечий брюнет и низкий худощавый блондин. Казалось, что церковник должен отступить перед офицером, превосходящим того на добрых полторы головы, но нет. Взгляд Серафима излучал силу и непоколебимую уверенность в своем праве. Причем то была уверенность не в физической силе – нет. Отец Серафим был уверен в силе Церкви, стоящей за его спиной несокрушимым колоссом.

В который раз убеждаюсь, что этот церковник не так прост, как старается казаться. С ним нужно вести себя крайне осторожно. Нутром чувствую, что малейший прокол может стать фатальным для нас с пацаном.

– Тебе же сказали… – угрожающим тоном начал цедить слова военный.

– Семен, прошу вас, – проводница положила руку ему на плечо. – Вы правы, – она посмотрела на церковника. – Дело в том, что мне не удалось установить связь со служебным вагоном.

– Они не отвечают или проблемы с самой связью? – уточнил Серафим.

– Сигнал не проходит, – вместо девушки ответил Семен. – Похоже на обрыв провода.

– Связаться с соседними вагонами можно? – снова вопрос от церковника.

– Нет, – покачала головой проводница. – Лишь со служебным вагоном. Предвосхищая ваш следующий вопрос, скажу, что установить связь с локомотивом также нельзя.

Любопытно. Связи нет, возможности перейти в соседний вагон тоже нет. Даже стоп-кран дернуть нельзя, так как его наличие не предусмотрено заводом-изготовителем, так же как и окон. Может, мы вообще расцепились с остальным составом и просто дрейфуем в междумирье? Учитывая отсутствие признаков движения, это вполне себе вероятность, как мне кажется.

– А мы вообще движемся? – уловив мои мысли, задал вопрос Мормагон.

На парне тут же скрестились взгляды. По всей видимости, им самим такая мысль в голову не приходила. Вояка и церковник дружно, как по команде, посмотрели на проводницу. Та немного смутилась под их взглядами, но быстро взяла себя в руки:

– Конечно, – она кивнула.

– А как это проверить? – на сей раз вопрос прозвучал от офицера.

– Картины, – односложно ответила проводница, а затем пояснила: – Артефактные картины, висящие в купе, настроены так, чтобы показывать панораму местности, лишь когда состав находится в движении. Это правило работает даже здесь. – Под «здесь» девушка явно подразумевала междумирье.

– Это успокаивает, – кивнул отец Серафим. – Будем надеяться, что дело в неисправном проводе. В любом случае, нам больше ничего и не остается.

– Верно, – согласился с ним Семен. – Но все же попробуйте еще раз связаться с главным вагоном, после того как закончите разносить еду, хорошо?

– Чтоб меня! – проводница хлопнула себя по лбу. – Совсем вылетело из головы. – Она спешно схватила свою тележку. – Хорошо, как только закончу с обедами, сразу же попробую с ними связаться.

– Прошу, при любом исходе сообщите мне о результате, – попросил ее церковник, освобождая для нее дорогу.

– Да, конечно, – согласилась девушка.

Они разошлись по своим купе, предоставляя проводнице выполнять свою работу. Серафим тут же забрался обратно на верхний ярус своей койки, а Мор остановился у столика, на котором устроилась пара тарелок с обедом. Живот парня моментально заурчал, напоминая нерадивому хозяину, что в нем с самого утра ничего не было, кроме какой-то микстуры.

– Мою порцию съешь тоже, – прохрипел отец Серафим из-под своей шляпы.

– А вы не будете? – удивился такой щедрости Мормагон.

– Я не голоден, а тебе нужно восстанавливаться.

Мор не стал артачиться, понимая разумность доводов сопровождающего.

Парень только закончил доедать первую порцию, как из коридора раздался заполошный женский крик. Мор повернул голову в сторону церковника, но того уже не было на кровати, отец Серафим неведомо как очутился у дверей. А спустя миг он вылетел из купе. Мор, на ходу вытирая лицо полотенцем, поспешил следом.

В коридоре, прижавшись спиной к стенке, стояла проводница. Левой рукой девушка зажимала себе рот, а правая вытянулась в сторону открытой двери купе. Помимо них, на крик выглянуло еще несколько человек, в том числе и уже знакомый Семен.

– Что случилось? – обеспокоенно спросил он.

– Та-ам, – голос у девушки дрожал, как и вытянутая параллельно полу рука.

Отец Серафим первым подбежал к раскрытой двери и заглянул внутрь. Тут же отпрянул, едва слышно выругавшись, но спустя миг вошел внутрь. Следом за ним шагнул подоспевший Семен, а Мормагон остался стоять на пороге, заглядывая тому через плечо. Впрочем, военный почти сразу сдвинулся к стене, открывая обзор на внутренности купе.

От увиденного живот парня моментально скрутило в спазме, заставившем его одновременно пожалеть о съеденном обеде и порадоваться, что вторую порцию он съесть не успел. Но Мор все же сумел удержать все в себе, лишь дыхание стало более тяжелым и частым.

На полу, между кроватей, лежало тело. Это была та самая женщина, что напирала на проводницу вместе с толстяком. Вот только узнать ее можно было лишь по одежде. Кожа на открытых участках посерела и высохла, словно у тысячелетней мумии, которую только что освободили от бинтов. Рот распахнут в немом крике, на лице застыла гримаса дикого ужаса, волосы сползли, обнажая лысый, покрытый темными пятнами череп. Но самым жутким были ее глаза. В отличие от всего остального тела, они, казалось, вообще не пострадали и теперь блестели, отражая свет лампы, висящей на потолке.

Над ней, опустившись на одно колено, стоял отец Серафим, внимательно вглядываясь во что-то. Он по-птичьи наклонил голову влево, затем резко встал и сделал шаг назад.

– Что за чертовщина? – тихо спросил его военный.

– Проклятие или что-то похуже, – словно размышляя вслух, ответил церковник. – В любом случае, прикасаться к ней я бы не рекомендовал, а лучше вообще запереть купе на ключ до прибытия.

Мормагон оглянулся. За его спиной, занимая всю невеликую ширину прохода, стояли пассажиры, вышедшие на крик проводницы. Сама девушка сидела на том же самом месте, прижав руками колени к груди. Ее тело била мелкая дрожь, а по щекам текли слезы, смешанные с черной подводкой для глаз. Утешить бедняжку желающих пока не было.

– Что там произошло? – задал кто-то вопрос.

Ответить ему никто не успел. Новый крик пронесся по вагону, заставив всех собравшихся оцепенеть на целую секунду. Словно испуганные суслики, они застыли на месте, а в следующее мгновение прыснули в стороны, сбивая друг друга с ног.

Крик повторился. Отпихнув растерявшегося Мормагона с пути, в коридор выскочил Семен, а следом за ним отец Серафим. Военный быстро нашел запертую дверь, из-за которой и слышались вопли, принадлежавшие какому-то мужчине. Он попытался было открыть дверь, но та была заперта изнутри, и Семен повернулся к проводнице, все еще раскачивавшейся, сидя под стеной.

– Дай ключ! – приказным тоном сказал он ей, но тщетно – девушка не реагировала.

Тогда отец Серафим подбежал к проводнице и, не церемонясь, сорвал с ее пояса небольшую пластинку серебристого металла – мастер-ключ от всех помещений в вагоне. Ловким движением он швырнул артефакт Семену, и тот поймал его в воздухе, тут же прикладывая к замку. Раздался сухой щелчок, и военный дернул дверь в сторону.

Из проема, весь перепачканный кровью, вывалился давешний толстяк, дико верещащий во всю немалую мощь своих легких. Он оттолкнул Семена и, перебирая конечностями, пополз по коридору, даже не пытаясь встать на ноги. За ним на досках пола оставались алые полосы свежей крови.

Все это Мор наблюдал, цепенея от ужаса, ведь когда Семен свалился, опрокинутый толстяком, ему на грудь прыгнул еще один человек. Но, в отличие от толстяка, он не стал убегать, а попытался вцепиться военному в лицо зубами. Хотя зубами это назвать было можно с большой натяжкой. Такому комплекту позавидовала бы любая акула.

Семен не растерялся и успел перехватить его руки, не позволяя исполосовать себя короткими когтями, заменявшими этому существу ногти. Вот только перехватить лысую, покрытую черными венами голову ему было уже нечем. Безумец с непоколебимой настойчивостью тянулся к лицу военного, все шире раскрывая рот, из которого тянулась зеленоватая слюна.

– Одержимый! – в ужасе завопил кто-то за спиной.

Мормагона, застывшего в ступоре, отпихнул в сторону отец Серафим, поспешивший на помощь Семену. Церковник подбежал и сходу ударил одержимого подошвой прямо в распахнутую пасть, уже начавшую рваться от уха до уха. Тварь отлетела, кубарем покатившись обратно в купе, противно вереща, словно гигантская цикада. Тут же вскочивший военный одним движением захлопнул дверь, щелкнувшую запираемым замком. А через секунду в уже не казавшуюся столь крепкой преграду принялся колотить одержимый, шипя и стрекоча, словно огромное насекомое.

– Что… Что это за тварь? – тяжело дыша, спросил Семен, прижимая ладонь к груди, которую одержимый все же успел полоснуть.

– Низший одержимый, – сухим, ничего не выражающим тоном ответил церковник.

– Одержимый? Откуда он взялся? На составе ведь защитное поле.

– Не знаю, – задумчиво, будто был в своих мыслях, ответил отец Серафим.

Одержимый продолжал колотить в дверь, не сбавляя настойчивости. При этом он не переставал издавать пугающие звуки, воспроизвести которые не было способно ни одно человеческое горло.

– Парень, ты как, цел? – церковник повернулся ко все еще пребывающему в шоке Мормагону.

За всей этой кутерьмой я упустил состояние парня и теперь спешно пытался привести его в более-менее потребный вид. Сделать это было затруднительно, так как я и сам был порядком на взводе. Но мне удалось хотя бы частично вернуть его в реальность. В противном случае, он сейчас сидел бы рядом с проводницей, под которой расползалась небольшая, дурно пахнущая лужица. Хотя думаю, что у половины пассажиров этого вагона сейчас схожие проблемы.

– Д-д-да, – заикаясь, все же ответил Мор. – Простите. – Он стыдливо поежился.

– Тебе не за что извиняться. Большая часть людей, впервые столкнувшаяся с одержимым, вообще в панике бросается прочь или теряет рассудок, – он кивком указал на проводницу. – Это естественная реакция организма на подобную гнусь.

– И тем не менее я повторюсь, – вновь подал голос Семен, закончив осматривать свои раны. – Откуда здесь взялась эта падаль? И что вообще за низший одержимый?

– Откуда он взялся, мы сейчас спросим вон у того господина, – палец церковника был направлен на толстяка, привалившегося к закрытой двери одного из купе.

Он сидел, опершись широкой спиной, и тяжело дышал, время от времени сглатывая то ли слюну, то ли скопившуюся во рту кровь. На исполосованном лице, залитом кровью, блестели чудом уцелевшие глаза, отражая весь пережитый хозяином страх. На правой щеке не хватало куска плоти, и в рваной дыре, окаймленной лоскутами кожи и мышц, можно было увидеть желтоватые зубы, безжалостно стучащиеся друг о друга.

Мормагон ощущал, как по заиндевевшей спине пробегают стада мурашек. На язык сами собой напрашивались священные молитвы, что он читал еще совсем недавно. Парню было страшно. Он ощущал себя невероятно уязвимым, особенно теперь, когда по милости отца остался калекой. В голове его витала мысль, что если бы на месте Семена был он, то одержимый убил бы его уже в первую секунду, попросту перегрызя горло.

Мысли вновь вернулись к семье, что сейчас, не зная забот, наверное, сидела в обеденной, наслаждаясь горячей едой, и даже не думала о нем. Это придало парню сил и дало хоть немного справиться с обуревавшим его чувством страха и беспомощности.

Пока парень пытался собраться с мыслями, я наблюдал за действиями церковника. Тот опустился перед толстяком на колено и заглянул ему в испуганные глаза. Игра в гляделки продолжалась с минуту, после чего отец Серафим спросил:

– Как тебя зовут? – Его рука легла на плечо раненого, на лице появилась благодушная улыбка, полная сострадания.

– Демьян, – очень тихим, сиплым голосом ответил тот.

– Я отец Серафим, Демьян. Расскажи мне, чем ты занимаешься? – даже голос церковника, обычно хриплый, сейчас был наполнен сочувствием.

Демьян молчал несколько секунд, но затем громко сглотнул и начал говорить:

– Я негоциант. Занимаюсь поставками специй из халифата Шумлат. – Из-за дыры в щеке его речь была чуть искаженной.

– Хорошо. Твои дела, наверное, идут в гору? – с живым интересом, будто общается с лучшим другом, спрашивал Серафим. – Я слышал, ты спешил на важную встречу?

– Да. С главой купеческой гильдии, – негоциант явно начал приходить в более осмысленное состояние.

– А скажи мне, Демьян, что произошло в купе? – очень вкрадчиво спросил его церковник.

– Трофим, – сглотнул купец. – Мы пили кофе, когда поезд тряхнуло. Вернее, я пил и пролил на себя чашку. Вышел в коридор, чтобы, значится, разобраться, что за дела такие, вдруг что серьезное… Вот… – Он сглатывал через каждые несколько слов. – А Трофим – это помощник мой, он в купе остался. А когда я уже обратно вернулся, то он на койке своей лежал, будто уснул. Я его позвал пару раз, но он не откликался, я будить и не стал. – Тут его голос опустился до шепота. – А минут через пять… – из его глаз потекли слезы. – Он заворочался и встал на ноги. Весь скрюченный, глаза бешеные и пасть полная клыков. Я и пикнуть не успел, как он на меня кинулся. – Толстяк всхлипывал, вспоминая пережитый ужас. – Вцепился мне в лицо, царапался, как бешеный кот. Я кричать начал. В дверь колотить, а она, черт ее дери, не открывается… Ну а дальше вы уже сами все видели. – Он мелко затрясся, словно в припадке, теряя вернувшееся самообладание.

– Все хорошо, – улыбнулся ему церковник, похлопывая по плечу. – Все позади. – Его рука дотронулась до шеи негоцианта, пальцы чуть надавили, словно прощупывая пульс, и мужчина обмяк, закатив глаза.

– Что ты сделал? – подал голос Семен, все это время молча слушавший рассказ толстяка.

– Ничего, – поднимаясь на ноги, ответил ему отец Серафим. – Просто помог уснуть, чтобы не травмировать еще сильнее его и так пошатнувшуюся психику.

– Ты церковник? – с подозрением спросил военный.

– Да, а что тебя так удивляет?

– Обычно святые отцы выглядят, – Семен неопределенно помахал ладонью, – несколько иначе.

– Ты хочешь спросить, где моя ряса? – бровь Серафима изогнулась.

– Сейчас я хочу спросить, что за чертовщина тут творится, – военный указал на дверь, в которую все еще бился одержимый. – Он ее не выломает хоть?

Признаюсь, меня самого очень живо волновал этот вопрос.

– Не в ближайшие полчаса-час, – задумчиво ответил церковник. – Он еще недостаточно силен для такого.

– Что это значит? И что значит низший?

– Если в двух словах, – Серафим повернулся к Мору, – ты тоже слушай – пригодится. Низший одержимый – это человек, чье тело захвачено слабой демонической сущностью. Почти всегда его умственные способности ненамного превышают уровень интеллекта собаки. Манипулировать эфиром для сотворения чар он не способен и может лишь подвергать организм-носитель метаморфозам. Обычно его максимум – это отрастить клыки и когти, что мы и наблюдали, да еще часть внутренних органов переработает в мышечную массу для увеличения силы и скорости. Вот только этот, судя по всему, досуха выпил ту женщину, что должно ему дать неслабый прирост сил. И прямо сейчас он активно морфирует, перестраивая тело. Еще полчаса – и из купе вырвется закованная в хитиновый панцирь тварь, что играючи перебьет нас всех за десяток минут.

– А откуда, Архангел его дери, он тут вообще взялся?

– Скорее всего, проник извне, – палец священника указал на потолок вагона.

– Думаю, что инцидент с тряской – это последствие кратковременного сбоя в работе защитного полога. Щит исчез на долю секунды, и демон, не имеющий материального тела, просочился внутрь.

– Это все прекрасно, но меня больше интересует другое. Как нам его убить?

– Никак, – пожал плечами церковник.

– В смысле? – опешил Семен.

– Чтобы убить тварь, засевшую в теле Трофима, нам необходим или особый артефакт, или колдун. – Серафим посмотрел на военного. – У тебя случайно лишнего не завалялось?

– Кого? – не понял тот.

– Колдуна. Просто артефакта у меня с собой точно нет, – священник похлопал себя по карманам. – Остается надеяться, что ты припрятал колдуна в чемодане.

А церковник-то тот еще юморист, оказывается. Или это у него так нервное напряжение проявляется? Бывает, что в стрессовой ситуации человек начинает шутить, обычно весьма тупо, и смешно при этом лишь ему самому. Может, и тут так?

– А если мы просто порубим его на куски? – Семен пропустил остроту мимо себя.

– Будь мы в любом другом месте, то я непременно благословил бы тебя на сей подвиг, но только не здесь.

– Что не так?

– Если разрушить вместилище демона обычными методами, то сама тварь при этом не пострадает – лишь чуть ослабнет и, скорее всего, уйдет за грань. Вот только вагон – это ничто иное как клетка, непроницаемая для подобных сущностей. Причем с обеих сторон. Ему попросту некуда будет уходить.

– Хочешь сказать, что он просто найдет себе новое тело?

– Да. Вначале выпьет кого-то, – кивок в сторону купе с высохшим телом, – а после просто дождется удобного момента и захватит новое вместилище. И мы с этим ничего не сможем сделать, так как у нас нет ни колдуна, ни артефакта.

– И что, просто будем сидеть и ждать?

– Нет, – покачал головой Серафим. – До прибытия осталось чуть больше часа. К тому времени тварь отожрется на наших трупах до уровня боевой химеры и вырвется прямо в город. Пока ее сумеют уничтожить, она убьет не один десяток горожан.

Мормагон, немного пришедший в себя, очень внимательно слушал пояснения церковника, поэтому не сразу заметил, как из своих купе в очередной раз показались пассажиры. В этот раз их было немного – человек десять. На лицах людей был неподдельный ужас пополам с обреченностью и едва сдерживаемой паникой.

– Послушайте меня внимательно! – хриплый голос церковника разнесся по вагону. – Я смогу нас спасти, но для этого мне требуется ваша помощь, – скидывая пиджак на пол, произнес он.

– Что нужно делать? – вперед вышел мужчина в помятом костюме.

– Нужно освободить от всей мебели одно купе. Причем сделать это надо очень быстро. Я смогу сделать клетку, из которой одержимому будет не выбраться, – и, подавая пример, первым вошел в их с Мором купе.

Из распахнутой двери вылетел ком постельного белья, упавший прямо под ноги Семена.

– Так! – гаркнул военный. – Если не хотите сдохнуть и стать жратвой для демона, то живо за работу! – Он пинком отправил ком белья дальше в коридор.

А он умеет мотивировать.

Ничто так не придает силы и энтузиазма, как запертый с тобой в одном вагоне демон, способный вырваться в любой момент. На то, чтобы очистить купе до состояния ободранных стен, у перепуганных пассажиров ушло меньше десяти минут. Справились бы и быстрее, но все желающие помочь физически были не способны поместиться в купе.

Мормагон, ввиду своего нового положения, активного участия в погроме помещения не принимал. Для этого хватало добровольцев с более полным комплектом конечностей. Вместо этого он стоял, прислонившись ухом к двери, за которой сидел одержимый. Парень вслушивался в звуки, доносящиеся из купе, готовый в любой момент отпрыгнуть в сторону, если что-то начнет происходить.

– Мормагон, тебя священник зовет, – к нему подошел Семен, когда Серафим выгнал всех из купе, занявшись одному ему ведомыми приготовлениями.

Парень кивнул и, отлипнув от дверей, пошел к церковнику, занятому, как оказалось, настенной живописью. Отец Серафим с помощью мела рисовал на полу сложный, весьма замысловатый узор, в основе которого лежала семиконечная звезда. Помимо звезды, в рисунке хватало переплетающихся между собой линий и вписанных то тут, то там, рунических знаков. Его движения были четкими и выверенными, словно он каждый день занимается начертанием подобных пентаклей. Он уже заканчивал выводить последнюю линию, что соединяла все в единое целое, как в купе вошел Мор.

– Не наступай на линии, – не отвлекаясь, сказал церковник.

– Вам нужна моя помощь? – спросил парень.

Серафим завершил линию и поднялся, вытирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб. Он критическим взглядом оглядел проделанную работу и, по всей видимости оставшись доволен, удовлетворительно кивнул. Только после этого он перевел взгляд на подопечного и сказал:

– Встань в центр пентакля, будь любезен.

Не понимая, что происходит, Мор все же сделал пару шагов, замерев в центре семиугольника.

– Вот так? – спросил парень.

– Хорошо. А теперь выходи, – церковник очень внимательно смотрел на Мормагона.

Он что, пытается таким образом проверить, не является ли пацан одержимым? Просто невероятный уровень подозрительности при том, что я старался никак не проявлять себя в его присутствии. Еще раз убеждаюсь, что Серафим не просто рядовой церковник.

Мормагон беспрепятственно покинул рисунок и с недоумевающим видом встал напротив священника. Просить что-то объяснить парень не стал, догадываясь о безрезультатности этого действия.

– Ну хоть тут без подвохов, – удовлетворенно буркнул Серафим. – А теперь отойди немного.

Священник выудил из кармана спичечный коробок и потряс им, прислушиваясь к шороху содержимого. Зажженную спичку, горящую почему-то бледно-голубым огнем, он бросил прямо в нарисованный пентакль. Линии узора моментально вспыхнули таким же голубым бездымным пламенем, но спустя несколько секунд погасли. Рисунок исчез, не оставив никаких следов своего существования в этом мире. Даже подпалин не осталось на деревянном полу.

– Что это было? – задал вопрос Мор, сильно удивленный этой иллюминацией.

– Особый алхимический мел, – пояснил священник. – Если поджечь то, что им начертано, то рисунок, как бы это сказать, – он умолк на секунду, подбирая слова, – отпечатается на самой ткани мира. Теперь это купе – ловушка для демонов. Причем навечно.

Семен стоял у дверей, как ранее до него Мормагон, приложившись к ней ухом. Со стороны картина выглядела комично: здоровенный детина под два метра ростом, облаченный в военный мундир, пусть и местами порванный, согнувшись чуть ли не пополам, вслушивается в происходящее за дверью. Будто ревнивый муж, подслушивающий беседу жены с любовником. Вот только всю комедию момента портило знание о том, что именно скрывается за злополучной дверью.

Одержимый, если отец Серафим не ошибся, на что надеялись многие, совсем скоро будет в состоянии вырваться из заточения. И, согласно рассуждениям все того же церковника, порубит в кровавый фарш все живое в вагоне. И теперь все зависело от ловушки, созданной священником.

– Что там? – спросил Серафим у военного, когда они подошли ближе.

– Пока тихо. – Семен встал в полный рост, с хрустом позвонков распрямляя спину. – Все готово?

– Почти. Я нарисовал ловушку, но просто так одержимый туда не войдет. – Он выдержал секундную паузу. – Нам нужна приманка.

– Что ты имеешь в виду? – настороженно спросил Семен.

– В центр ловушки мы должны поместить живого человека, – эти слова могильной плитой рухнули на всех присутствующих.

– Что? Я не ослышался? – лицо военного побагровело. – Ты хочешь скормить этой твари кого-то из пассажиров?

Вокруг начали собираться люди, привлеченные словами священника. В воздухе тяжелым смогом повис сдерживаемый до этого момента страх. Их можно было понять. Только что им сообщили, что как минимум один из них точно умрет в ближайшие полчаса, причем не самой простой смертью.

– Я этого не желаю, – чеканя каждое слово, сказал церковник. – Но это необходимо будет сделать, если мы хотим спасти остальных людей.

– Так сам тогда и выступай в качестве приманки! – крикнул из толпы какой-то молодой щеголь.

– Я бы так и поступил, если бы был уверен, что сумею активировать клетку до того, как демон меня прикончит.

Повисло гнетущее молчание. Лишь тяжелое, напуганное дыхание двух десятков человек наполняло пространство коридора. Казалось, что первый, кто издаст звук, и будет назначен на роль приманки.

– И кто это будет? – задал вопрос Семен. – Кого ты назначишь на роль жертвенного барана? – Всем своим видом он выражал неодобрение.

– Жертвой станет тот, кто в любом случае не доживет до конца поездки. – Увидев недоумение на лицах, он пояснил: – Негоциант Демьян уже не жилец.

– Что ты несешь?! Я видел его раны – они поверхностные, если не считать укус на щеке, – возмутился один из мужчин, что помогали затаскивать толстяка в купе.

– Он отравлен. Прямо сейчас по его венам расползается яд, от которого у нас нет противоядия.

Семен, которому также досталась пара царапин от одержимого, вздрогнул, приложив руку к груди. В глазах военного на короткий миг вспыхнула паника, но он быстро справился с эмоциями, решительно мотнув головой.

– Выходит, что и я отравлен и не доживу до прибытия? – в его голосе слышалась решимость обреченного. – Тогда я стану приманкой.

– И да и нет, – ответил ему Серафим. – Ты получил минимальную дозу отравы и вполне способен продержаться без оказания помощи не меньше суток. У тебя даже симптомов нет.

Возможно, их препирательство продолжалось бы и дальше, но в спор вмешалась третья сторона. И речь не о ком-то из пассажиров, что заметно успокоились после того, как узнали, что конкретно им не грозит выступить в качестве приманки.

Одержимый, видимо, услышавший нездоровую возню рядом с собой, решил напомнить о себе ударом в содрогнувшуюся дверь. Содрогнулись и люди, собравшиеся в коридоре, кто-то испуганно вскрикнул. Благо, что за первым ударом не последовало второго. Тварь будто выразила свое недовольство мешающей ей шумной обстановкой.

– Да к черту, – злым шепотом сказал молодой парень лет двадцати. – Я не собираюсь здесь подыхать. – И он направился в купе, куда ранее отнесли Демьяна и безымянную проводницу.

Следом за ним двинулось еще пятеро мужчин, лица которых пытались стыдливо спрятать облегчение. Они были рады, что не им пришлось первыми соглашаться на, можно сказать, коллективное убийство, пусть и для спасения остальных.

Негоцианта споро выволокли в коридор и подтащили к купе, превращенному отцом Серафимом в ловушку для одержимого. Толстяк никак не реагировал на действа, производимые с его бессознательным телом. Лишь сиплое дыхание натужно вырывалось из покрытых кровавой коркой губ. Носильщики замерли в нерешительности на самом пороге, вопросительно смотря на церковника, что стоял мрачнее тучи. Добровольцы ждали последнего приказа, что окончательно должен будет снять с них всю ответственность за жизнь Демьяна.

– Положите его в центре, – безжизненным голосом велел священник.

Мужчины выполнили указание и, не дожидаясь дальнейших, быстро выбежали обратно в коридор. В глаза остальных пассажиров они старательно не смотрели, предпочитая рассматривать свою обувь. Если поездка завершится благополучно, то ближайшую неделю бедолаги пробудут в запое.

Отец Серафим быстро прочел молитву над пока еще живым человеком и аккуратно надрезал ему вены на запястьях. Темная кровь очень медленно начала вытекать, скапливаясь в две небольшие лужицы, больше напоминающие нефтяные пятна. И даже это не заставило очнуться негоцианта, окончательно убедив присутствующего при сем действе Семена в неизбежной кончине толстяка.

– Что теперь? – спросил военный, когда Серафим закончил все приготовления.

– Будем выпускать тварь.

Мормагон сидел на койке, до побелевших костяшек сжимая правый кулак. Сердце парня бешено колотилось, и он то и дело облизывал пересохшие от волнения губы. У открытых дверей купе стоял отец Серафим, вглядываясь в коридор. Прямо сейчас вызвавшийся добровольцем Семен должен был отпереть одержимого, давая тому выйти на свободу.

В гробовой тишине, окутавшей саваном весь вагон, щелчок отпираемого в десятке метров замка показался артиллеристским залпом. Следом за ним – шелест сдвигаемой двери, будто сошедшая лавина, и быстрый, приближающийся топот.

Семен ввалился в купе, дыша как загнанная лошадь. Глаза ошалелые, а лоб покрыт крупным бисером пота, блестящим в свете эфировой лампы. Как только военный перешагнул порог, Серафим захлопнул дверь, заперев ту ключом. Он вопросительно взглянул на Семена, выглядящего так, словно бежал десяток километров в полном обмундировании.

– Как только дверь открыл, так и пробрало всего, – стуча зубами, ответил он на невысказанный вопрос. – Аж жутью повеяло изнутри. Будто не купе открыл, а дверь в преисподнюю.

Сказать на это церковник ничего не успел: из коридора раздалось потустороннее стрекотание, от которого по всему телу Мормагона побежали мурашки. Вздрогнул и бледный Семен, прислонившийся к стенке. Отец Серафим лишь сильнее прижал ухо к двери, вслушиваясь в происходящее снаружи. Хотя и без всего этого было прекрасно слышно, как тварь приближалась. Церковник тут же завел речитатив какой-то молитвы на неизвестном Мормагону языке. Для большего сосредоточения он даже прикрыл глаза, скороговоркой буквально выплевывая слова.

Одержимый, по всей видимости, шел по следу Семена, чей путь пролегал аккурат напротив помещения с ловушкой. Тварь вот-вот должна была почуять или даже увидеть приготовленное для нее «угощение». Одержимый победно взревел. Мор услышал, как монстр ворвался в соседнее купе, и в тот же миг отец Серафим выбежал наружу.

Из-за стены раздался нечеловеческий визг и грохот удара чего-то об перегородку между купе. Испуганный Мор отшатнулся и, не найдя опоры, вернее, опорной руки на положенном месте, грохнулся прямо на пол. Болезненно скривившись и потирая ушибленное плечо, он поднялся на ноги и огляделся. В купе больше никого не было: Семен выбежал вслед за священником, и, судя по отсутствию криков раненых, план удался.

Одержимый бесновался. Человекообразная тварь, местами покрытая серым хитином, скалилась двумя рядами акульих зубов. Длинные саблевидные когти то и дело пытались вспороть пленку защитного круга, но каждый раз лишь бессильно соскальзывали, что злило существо еще сильнее. Из-за чего он мог лишь яростно шипеть, словно гигантский таракан. Одержимый, в принципе, напоминал не вполне удачный гибрид человека и насекомого, отчего, глядя на него, где-то на подсознательном уровне возникало стойкое чувство омерзения.

Но если насекомые были лишены проявления эмоций, то одержимый выказывал исступленную злобу. Не имея возможности достать людей за периметром своей новой клетки, как и повредить оную, тварь отыгрывалась на бездыханном теле негоцианта. Грудь покойника была вскрыта, словно консервным ножом, из дыры торчали осколки ребер, а требуха разбросана по всей площади ловушки.

Этой картины желудок Мора уже не выдержал, и парень, зажимая рот рукой, побежал к уборной. Заскочив внутрь, закрыв за собой дверь, он тут же склонился над фаянсовым троном, извергая из себя все, что удалось съесть за сегодняшний день. Закончив, он обессиленно отстранился к стене, тяжело дыша и мелко вздрагивая.

Напряжение, которое ему еще никогда не приходилось испытывать в своей короткой жизни, разом схлынуло, оставляя после себя некую опустошенность. Постояв так пару минут, он подошел к раковине, чтобы умыться, и впервые за несколько дней взглянул в зеркало. Оттуда на него смотрел изнеможденный молодой человек с впалыми щеками и бледной кожей. Он в очередной раз нагнулся, чтобы умыться, а когда вновь взглянул на свое отражение, то испуганно отшатнулся.

В отражении вместо него была какая-то тварь, больше похожая на огромную черную кошку, пропущенную когда-то через мясорубку и почему-то выжившую. Вдобавок местами она обросла темными перьями и обзавелась еще тремя парами болезненно выглядящих глаз. Мор зажмурился, пытаясь отогнать наваждение, но тщетно: отражение никуда не пропало, лишь сделавшись более четким, практически материальным.

Парень, покрываясь липким потом, уже открыл было рот, чтобы позвать на помощь, но, как оказалось, только этого существо и ждало. Демон, сам оставаясь в зазеркалье, выстрелил вихрем черного дыма, влетевшим в распахнутый рот Мора. Ломая слабый барьер воли хозяина тела, он прорывался к центру сознания своей жертвы. Чем-то это напоминало то, что пытался проделать отец Гавриил, только демонический кот действовал куда как грубее.

Его ментальные щупальца протягивались все ближе к центру, где было и мое сознание. Я уже хотел было оборвать их, как почувствовал что-то странное, чего еще не ощущал в своей новой жизни. Будто бы нос уловил запах свежей еды, пробуждая спящее до того чувство голода. Захотелось жрать.

Скорее по наитию, чем осознанно, я, вместо того чтобы оборвать щупальца демона, схватился за них и изо всех сил дернул, притягивая тварь к себе. Не ожидавший такой подлянки демон замешкался и не успел хоть как-то среагировать. А в следующее мгновение демон вывалился в то пространство реальности, где обитал мой разум. Чувство голода стало нестерпимым, и я потянулся к завертевшемуся, словно юла, демону.

Тварь зашипела, но сделать уже ничего не могла: я буквально впитывал ее энергию, чувствуя, как новая сила наполняет меня. Мгновение – и демон истаял, не оставив от себя ничего, кроме чувства сытости.

Что это было? Я только что буквально сожрал демона. Поглотил без остатка, и какие последствия это принесет, я не имел ни малейшего понятия.

Я прислушался к себе, но ничего нового для себя не ощутил, кроме сильнейшей головной боли, исходящей от Мормагона. Парень лежал на грязном полу, его тело била крупная дрожь, а взгляд неотрывно смотрел на тело демона, вывалившееся из зеркала и теперь валявшееся у его ног. Труп, словно сотканный из черного дыма, очень быстро истаивал, словно туман в жаркий полдень.

– Помогите, – голос у Мора был сиплым, едва слышимым.

Глава 5

Мормагон отчаянно колотил по запертой двери, не в силах дотянуться до ручки и отпереть ее самостоятельно. Сердце стучало столь громко, что, казалось, вот-вот заглушит удары кулака о дверную панель. Воздуха не хватало, и каждый вздох обжигал, словно он пытался дышать огнем. Перед глазами начало расплываться марево, пожирая мир вокруг него и затягивая разум в пучину беспамятства.

Внезапно дверь распахнулась, и Мормагон наполовину вывалился в коридор вагона. Чьи-то руки подхватили его подмышки и поволокли дальше, полностью вытаскивая из злополучного туалета. Это придало ему сил, и он вновь начал перебирать ногами, отталкиваясь пятками от пола.

— Успокойся! — кто-то хлестко ударил его по щеке.

Боль обожгла лицо, из глаз брызнули невольные слезы, но мысли начали приходить в более-менее нормальный ритм. Он поднял глаза и встретился взглядом с Семеном, стоящим перед ним на одном колене.

— Там… — дрожащим от волнения голосом сказал Мор, указывая чуть трясущейся рукой в сторону туалета. — Демон…

Мормагона всего передернуло, стоило вспомнить про жуткую тварь, что напала на него из зазеркалья. Никогда прежде, за свою короткую жизнь, ему не доводилось испытывать столь глубокого ужаса.

К ним подошел отец Серафим. Вид у церковника был, мягко говоря, взволнованным, а на испуганного Мора он смотрел очень странно. В его взгляде я видел явственное подозрение. Похоже, он опасается, что Мормагон тоже может быть одержим, что немудрено, учитывая дохлого демона в сортире. Как бы святоша не посчитал, что его подозрений будет достаточно для вынесения окончательного вердикта.

— Что там за чертовщина? — прошипел Семен.

— Там пусто, — отрицательно покачал головой церковник.

Выходит, что Серафим ничего не нашел в туалетной комнате. Или же нашел, но не хочет говорить, чтобы не спровоцировать новую волну паники. По невозмутимому лицу церковника было решительно нельзя ничего понять.

— А с парнем тогда что? — Семен кивнул на прижавшегося к стенке Мора. — Выглядит так, словно его сам Темный Ангел из-за ободка за яйца схватил.

— Думаю, это нервное перенапряжение. Почудилось, видать, что-то, — церковник пожал плечами.

— Вроде же нормально держался все это время, — Семен с жалостью взглянул на Мора.

— Адреналин, — пояснил свою точку зрения отец Серафим. — Он схлынул, и нервы пошли вразнос.

— Я видел… — тихо, но очень отчетливо произнес Мормагон. — Видел какую-то тварь… — он неуклюже поднялся на все еще подрагивающие ноги.

— Повторяю, — спокойно сказал церковник, — в туалете пусто.

— Потому что он растаял в воздухе, — так же тихо возразил Мор. — Он таял как… как туман. — Он говорил почти шепотом, не поднимая глаз и боясь повысить голос.

— Еще раз тебе говорю — там никого нет. Даже остаточных эманаций не ощущается. Это была обычная игра теней на фоне нервного срыва после перенесенного стресса.

Мормагон поднял взгляд: отец Серафим, как и стоявший рядом Семен, смотрели на него с легкой жалостью, а в глазах церковника читалось и едва заметное раздражение. Было понятно, что они ему не верят.

— Я знаю, что я видел. — Опираясь здоровой рукой о стену, Мормагон медленно побрел в сторону своего купе.

Спиной он чувствовал направленные в его сторону взгляды отца Серафима, Семена и еще парочки пассажиров, вышедших на возню в коридоре. Он добрался до койки и сел на самый ее край. Опустив лицо в ладонь, он замер, но тело все равно била мелкая дрожь. Перед глазами вновь и вновь появлялась уродливая тварь, что смотрела на него из зеркала, а после лежала дохлая у его ног.

Он знал, что тварь в зеркале ему не привиделась. Нет. Она была там, на самом деле. Он помнил, как она напала на него. Помнил, как что-то пыталось проникнуть в него через распахнутый в немом крике рот. Как липкие щупальца чужой воли пытались пробиться в его сознание. Но он совершенно не помнил, как очутился на полу туалета. Вот демон нападает на него, а уже в следующую секунду он лежит на грязном полу.

Возможно ли, что демон не сдох, а сам он — Мормагон Князев — стал одержимым? Не зреет ли в его теле точно такая же тварь, в которую превратился помощник негоцианта? Возможно, что в любую секунду он начнет перерождаться в богомерзкую нечисть, подобную той, что сейчас беснуется в демонической клетке. Эти мысли заставили его похолодеть от ужаса.

Я чувствовал, как трещит неокрепшая психика молодого аристократа. Слишком много потрясений и переломных моментов произошло в его жизни за ничтожный промежуток времени: не обрел чародейский дар, о котором мечтал, узнал, что родители променяли его будущее на благополучие сестры-потаскухи, родной отец отсек руку, неплохо избив перед этим. И словно этого было мало, в довершение всего на него напал самый настоящий демон. И еще этот церковник, что не желает верить ему, считая испуганным мальчишкой. И отчего-то последнее угнетало его сильнее всего, наваливаясь на плечи многотонным грузом.

Нужно было срочно вытаскивать его из той пучины, в которую он планомерно проваливался.

«Они такие же, как и все прочие, не верят тебе и считают трусом и слабаком. Ха-ха-ха! Ты встретился с демоном лицом к лицу и выжил, в то время как эта нечисть осталась лежать под твоими ногами. После всего этого, разве тебе важно мнение каких-то ничтожеств? Нет! Ты знаем правду, а на всё остальное плевать. Судьба снова старается вставить тебе палки в колёса, и в очередной раз она лишь ломает свои кривые зубы о твою стойкость.»

Уже знакомое ощущение поднимающейся из глубин души злости охватило сознание Мормагона. Вновь распахнул глаза разбуженный зверь. В голове послышался шорох — чешуя чудовища высекала искры из толстых прутьев стальной клетки. Зверь яростно оскалился, и всю неуверенность и переживания Мормагона смыло волной кипящего Гнева.

Вернулась рассудительность, и он осознал, что если бы стал одержимым, то уже давно начал бы трансформироваться в мерзкую тварь. Демон сдох, так и не успев ничего с ним сделать — лишь напугал до полусмерти. Мор обдумал свой страх и решил, что любой неподготовленный человек, оказавшийся на его месте, отреагировал бы ничуть не лучше. По крайней мере, он не обмочился.

До самого прибытия Мор просидел в купе. Отец Серафим так и не появился, видно, дежуря около закрытой двери, за которой в демонической ловушке сидел одержимый. Мормагон даже был этому рад: ему было куда как привычнее проводить время наедине с самим собой.

Выход поезда из междумирья нельзя было пропустить при всем желании. Мир словно обрел объем и вес. Ноги улавливали вибрацию, идущую от рельс к полу, а в уши ворвался звук перестука колес.

Мормагон встал с койки, перебросил сумку с вещами через плечо и вышел в коридор. Как и ожидалось, там царило настоящее столпотворение. Люди желали как можно скорее покинуть злосчастный вагон. Они переругивались, толкались и чуть ли не дрались, протискиваясь к все еще запертой двери.

В стороне от всего этого стояли лишь отец Серафим, Семен да еще парочка человек, не до конца потерявшие присутствие духа. Церковник заметил стоящего в дверях купе Мормагона и жестом его подозвал. На секунду в голове парня возникло желание показать тому неприличный жест, но он вовремя одумался. Он все еще помнил наставление отца Гавриила о том, что с наставниками лучше не ссориться.

— Да? — спросил Мор, подойдя ближе к церковнику.

— Как себя чувствуешь? — Заботы в хриплом голосе было не больше, чем целомудрия в доме терпимости.

Мор улыбнулся такому сравнению, отчего-то само собой всплывшему в его голове. Странно, раньше он за собой не замечал такого юмора.

— Уже лучше, — с улыбкой на лице ответил парень.

— Отлично. Без меня вагон не покидай, понял? — он пристально взглянул парню в лицо.

— Понял, — пожал плечами Мор и отошел в сторону, прислонившись к стене.

Церковник пристально на него взглянул, прищурив уставшие глаза, но вслух ничего говорить не стал.

С шипением гермозатворов дверь открылась, впуская в вагон протяжный вой тревожной сирены. Видимо, следящие артефакты почувствовали наличие одержимого в одном из вагонов и автоматически включили тревогу. Пассажиры, до этого толпившиеся у дверей, тут же подались назад в едином порыве, словно косяк рыб. Взгляды людей заметались, словно они пытались найти еще один выход, но уже на другой перрон, где бы не выла сирена.

— Что происходит?! — Снаружи в вагон заглянул мужчина в форме полисмена.

Расталкивая загомонивших людей, вперед вышел Семен. Встав у открытых дверей, он по-военному выправился. Его видно было лишь со спины, но и этого хватало для общего представления.

— Стрелецкий Семен Николаевич, — голос у военного был тверд. — Лейтенант лейб-гвардии Гренадерского полка, — отчеканил он. — Немедленно сообщите, что в вагоне находится одержимый. Есть жертвы среди гражданских. Тварь находится в ловушке и в данный момент угрозы не представляет. И побыстрее, любезный.

— Так точно! — зычно крикнул полисмен и тут же скрылся.

Семен обернулся к отцу Серафиму и молча тому кивнул, словно бы вопрошая. Тот отошел от дверей с одержимым и громко, но вместе с тем спокойно произнес:

— Послушайте, сейчас все вы в сопровождении лейтенанта Стрелецкого должны будете покинуть вагон. Прошу вас соблюдать спокойствие и благоразумие. Совсем скоро сюда прибудет отряд полиции, чтобы разобраться с проблемой, — он указал большим пальцем себе за спину. — Поэтому будет лучше, если вы не станете разбегаться, тем самым создавая самим себе ненужные проблемы. — Все время, пока он говорил, с его простого лица не сходила благодушная улыбка.

Его речь произвела успокаивающее действие на толпу. Пассажиры принялись один за другим спускаться вниз, вслед за спрыгнувшим первым Семеном. Там они вновь сбились в кучку, преследуемые одним из древнейших стайных инстинктов: чем вас больше, тем меньше вероятность, что сожрут именно тебя.

Мормагон покинул вагон предпоследним. Парень спрыгнул на перрон, похожий как брат-близнец на тот, что был в его родном городе. Он сразу же отошел в сторону, но встал отдельно от сбившихся в кучу пассажиров.

Из соседнего левого вагона также выходили люди. Сразу было заметно, что они хоть и напуганы, но испуг этот не имеет никакого отношения к самой поездке. Людей напугал вой сирены, и сейчас они со смесью страха и любопытства наблюдали за их вагоном.

Мормагон повернул голову вправо. В сторону головы состава их вагон соединялся с вагоном первого класса, предназначенным исключительно для перевозки аристократов, чародеев и высокопоставленных чиновников. Хотя в большинстве случаев все это являлось одним человеком. Ну и еще все церковники также могли пользоваться услугами первого класса, куда ж без них.

И как раз в этот момент из дверей вагона первого класса с вальяжным видом хозяина жизни спустился дворянин. Высокий молодой мужчина в бордовой твидовой тройке, с переброшенной через правый локоть черненой тростью. На породистом бледном лице застыла гримаса брезгливости и недовольства.

Он встал напротив своего вагона и окинул взглядом толпящихся пассажиров. На долю секунды его взгляд задержался на Мормагоне, но сразу же скользнул дальше, в сторону спешащего к нему отряда из дюжины полисменов. Те же, завидев недовольного аристократа, заметно стушевались, имея богатый жизненный опыт в общении с подобными персонами.

Поравнявшись с твидовым дворянином, отряд остановился, и вышедший вперед офицер вежливо поклонился ему. Расстояние было не слишком большим, и до Мормагона доносился их разговор:

— Ваше сиятельство. — С такого расстояния тон офицера разобрать было сложно, но на лице подобострастия заметно не было.

Сиятельство — значит, хлыщ является либо графом, либо князем. Князь — это сильно вряд ли, и даже не один из наследников оного: не того полета птица, чтобы путешествовать на поездах, пусть и в вагоне первого класса. Такие пользуются дирижаблями, что также, к слову, могут перемещаться в междумирье, причем куда как быстрее. А значит, хлыщ, скорее всего, граф, ну или один из сыновей.

Услышать дальнейший разговор помешал гул голосов, раздавшийся от пассажиров, начавших покидать перрон. Люди двигались в сторону здания вокзала, и так вышло, что мы оказались как раз возле одного из переходов. Гомон толпы нарастал, и то и дело кто-то не выдерживал и спрашивал о том, что случилось. Семен отправлял любопытствующих по их делам, причем в исключительно нецензурной форме. Из-за этого людской поток сильно замедлился, образовывая самую настоящую давку на входе в подземный переход. Падение кого-то вниз по ступеням в такой толчее — лишь вопрос времени.

Однако вскоре людская масса значительно ускорила свое продвижение. Причиной тому послужила новая группа лиц в хорошо узнаваемой служебной форме. С той же самой стороны, откуда парой минут ранее показались полисмены, двигались еще шестеро человек в черных костюмах. Они быстро поравнялись с отрядом полиции и, не став возле них задерживаться, направились в нашу сторону.

Тринадцатый специальный отдел безопасности, в народе обычно именуемый тайной канцелярией или охранкой. Хотя так граждане называли большинство специальных ведомств Империи, не делая между ними особой разницы. Но тринадцатый, помимо официального, был известен под менее благозвучным именем — «гробовщики».

Название пошло от того, что все служащие отдела всегда носили комплект одежды из черного костюма, черной рубашки и такого же цвета туфель. Возможно, на первый взгляд, их было бы логичнее назвать воронами, но это обращение плотно закрепилось за церковниками, занимающимися изгнанием потусторонних сущностей. Тринадцатый отдел, к слову, занимался тем же самым, поэтому эти две группы довольно часто работали вместе: гробовщики и вороны.

Присутствие кого-то из них четко говорило, что в деле замешаны демонические силы. Как правило, люди старались убраться как можно дальше от того места, где появлялись эти люди в черном. Так произошло и в этот раз: к тому моменту, как сотрудники охранки приблизились к вагону, переход полностью опустел.

Вперед вышел мужчина с абсолютно незапоминающимся лицом. Вряд ли оно у него такое от рождения, скорее работа скрывающего артефакта, искажающего внешность владельца. На это намекала общая схожесть всех подошедших сотрудников охранки: словно шесть родных братьев. Картина, честно сказать, жутковатая.

— Капитан Веселов, — представился подошедший. — Что произошло? — безликим, под стать внешности, голосом спросил он.

— Низший одержимый, — ему навстречу шагнул отец Серафим. — Нам удалось заманить тварь в ловушку, но не обошлось без жертв, — словно солдат на строевой, отчитался церковник. — К слову, господину Стрелецкому, — он указал на подошедшего Семена, — необходима медицинская помощь. — И, видимо, уловив намек на непонимание в безжизненных глазах Веселова, пояснил: — Он был ранен одержимым. Подозреваю отравление.

— Понял, — капитан кивнул своим подчиненным, что, подобно манекенам, стояли у того за спиной.

Получив сигнал к действию, трое гробовщиков споро направились к дверям вагона. Скорее всего, один из них являлся чародеем, способным изгнать или уничтожить засевшую в теле Демьяна погань. К сожалению, самому помощнику негоцианта, как, впрочем, и его работодателю, помочь уже было нельзя.

Разве что вызвать посла из консульства империи Зага.

Чернокожие колдуны Заги издавна делали упор в своем развитии на некромантию. Мормагон где-то читал, что у загийцев не принято хоронить или сжигать своих мертвецов. Тела покойных после особой процедуры бальзамирования, призванной не дать развиться некрозу, возвращают к некому подобию жизни.

Зомби под управлением колдунов-погонщиков занимаются работами на плантациях, добывают руду в многочисленных шахтах и используются во многих других отраслях промышленности. Ну и конечно же, никто не отменял армию. Загийская тяжелая пехота драугров наводила неподдельный ужас на всех соседей империи некромантов. Настолько, что одним из основных источников доходов Заги была дань, которую выплачивали все государства на материке.

Благо, аппетиты Заги ограничивались лишь их родным континентом Леталис. Из уроков истории, преподаваемых Мормагону, он знал, что немертвые крайне плохо переносят близкое средоточие водной стихии. Зага попросту была неспособна на полномасштабную переброску войск через океан, не потеряв при этом большую часть боеспособности нежити.

— Я так понимаю, наш вагон не единственный, куда проник демон? — глядя в сторону аристократа, что-то выказывающего сотрудникам полиции, спросил Семен.

— Верно, — кивнул капитан. — Аналогичное происшествие случилось и в соседнем с вашим вагоном. К счастью, господин Огнев достаточно сведущ в тайных практиках и сумел ликвидировать опасность. К сожалению, не обошлось без жертв. — Сожаления в мертвом голосе замечено не было.

— Думаете, это не случайность? — спросил церковник.

— Думаю, не стоит делать поспешные выводы, — его тон не изменился, но сразу стало ясно, что дальше эту тему развивать не стоит. — Что с остальными пассажирами? — перевел разговор старший гробовщик.

— Раненых, кроме господина Стрелецкого, больше не имеется. Проводница в состоянии шока, — Серафим указал на все еще невменяемую девушку. — Думаю, ей понадобится помощь квалифицированного духоведа. Будет лучше, если бедняжка вовсе не вспомнит события этой поездки.

— Приму к сведению, — выражение на лице Веселова осталось прежним.

Не изменилось оно и тогда, когда из открытых дверей вагона послышался пронзительный, переходящий на ультразвук визг. Мормагон поморщился от накатившего на него ощущения чего-то непередаваемо мерзкого. Словно кто-то прошелся мелким напильником по кромке зубов, счесывая пару миллиметров эмали.

Похожие чувства, судя по их реакции, испытали и столпившиеся на перроне пассажиры. По крайней мере, от них послышались приглушенные болезненные стоны. Кто-то выругался.

На меня звук не оказал влияния вовсе. Лишь возникла ассоциация с работающей на полных оборотах бормашиной стоматолога.

Спустя пару минут на перрон из вагона спрыгнула троица гробовщиков. Вид у них был такой же отстраненный, как и пятью минутами ранее. Они споро подошли к своему начальнику, и тот, что держал в руках портфель, отчитался:

— Господин капитан, одержимый устранен. По предварительной оценке — низший химеротропный тип. Также были осмотрены тела погибших.

— Хорошо, Сергей, — прервал его Веселов. — Более подробно опишешь в рапорте. А пока займитесь останками в вагоне графа Огнева. — Тот, кого назвали Сергеем, молча кивнул, и вся троица отправилась выполнять приказ.

Мормагон смотрел им вслед, но его взгляд почти всегда возвращался к фигуре графа. Огнев все же был графом, хотя это Мормагон знал и так. Как-никак, а курс геральдики был обязательным для человека его сословия, и барон Князев не стал пренебрегать данной дисциплиной.

Я чувствовал, как в душе парня ворочается ком из злости, обиды и зависти. Прямо сейчас Мормагон смотрел на живое олицетворение того, кем всегда хотел стать он сам: могучий боевой чародей, повелевающий потоками эфира и разящий своих врагов смертоносными заклинаниями. Настоящая опора и гордость великого рода. Мор мог поспорить, что ему-то вряд ли доводилось видеть презрительный взгляд своего отца.

Отцу Серафиму потребовалось немало времени, сил и человеческая жертва, чтобы просто обезвредить низшего одержимого. Да еще помощь Семена и прочих пассажиров, что расчищали купе и волокли потом туда негоцианта. Самому Мормагону едва удалось сохранить жизнь и рассудок после встречи с тварью из зазеркалья. А граф Огнев играючи расправился с тварью, что вселилась в тело его служанки, и даже не помял костюм. Единственное, что омрачило его поездку, — это то, что пришлось самому наливать вино в свой бокал…

— Вы уведомили Церковь? — спросил отец Серафим у капитана, как только он закончил раздавать приказы.

— Всенепременно. Их отряд должен прибыть с минуты на минуту, — на лице Веселова мелькнула улыбка — словно трещина на фарфоровой вазе. — А вы? — он чуть прищурился, заглядывая в лицо собеседника.

— Иерей Чергородской обители отец Серафим, — представился церковник. — Сопровождаю абитуриента до места учебы, — он указал на Мормагона.

Капитан Веселов мельком взглянул на парня, чуть задержавшись на покалеченной руке. Мор чуть довернул корпус, поворачиваясь к гробовщику вполоборота, прикрывая левый бок. Ему все еще было неприятно, когда люди смотрели на отсутствующую конечность. Это лишний раз напоминало о неполноценности, с которой ему еще только предстоит научиться жить.

А он и без этого слишком часто сталкивался с проблемами, связанными с утратой руки. Один поход в туалет чего только стоил… хотя про туалет лучше не вспоминать.

— Мормагон Князев, — представился парень, соблюдая минимальные правила приличия.

— Князев? — В голосе капитана мелькнуло что-то, весьма отдаленно похожее на удивление. — Редко встретишь дворянина, решившего посвятить себя служению Церкви…

— Это не мое решение, — коротко ответил Мор, отворачиваясь от Веселова.

На этом, по всей видимости, любопытство гробовщика было исчерпано, и он вернулся к отцу Серафиму.

— Мои люди проводят пассажиров к зданию вокзала, где они смогут дождаться святых отцов. — Он повернулся ко все еще стоящим за его спиной двум подчиненным. — Выполняйте.

Семена отправили вместе с остальными пассажирами. Лейтенанту требовалась помощь сведущего лекаря из-за отравления одержимым. Он хоть и храбрился, но уже было видно, что ему становится хуже: Семен сильно потел, и у него начали слезиться глаза.

Вскоре после того, как пассажиры покинули перрон, временно опечатанный для прибытия поездов, вернулась первая троица гробовщиков. Компанию им составлял граф Огнев собственной персоной.

— Граф, — коротко поклонился капитан Веселов, приветствуя аристократа.

— Я тороплюсь, любезный, — в голосе графа сквозило плохо скрываемое высокомерие.

Вблизи стало ясно, что граф немного выше Мормагона. Разговаривал Огнев, чуть задирая подбородок, отчего и без того сильная аура высокомерия казалась вполне ощутимой. Еще одним запоминающимся элементом его внешности были тонкие щегольские усики, которые он поглаживал время от времени.

— Всенепременно, ваше сиятельство. Всего один вопрос: когда появился одержимый?

— Вскоре после отправления. Тварь захватила проводницу и напала на мою служанку. Мне пришлось сжечь обеих, — в его глазах цвета запекшейся крови будто полыхнул отблеск пламени. — Так что, поверьте мне, я сейчас не в лучшем расположении духа, любезный. Это все? — Он презрительно взглянул на гробовщика и, не дожидаясь ответа, зашагал в сторону вокзала.

Мормагон смотрел вслед чародею, что уходил прочь, и никто даже думать не смел о том, чтобы ему помешать. Именно такой силы искренне желал парень, а не статуса церковника, хоть и сколь угодно весомого. В душе вновь шевельнулась злость. Злость на семью, судьбу и этого чародея, что живет той жизнью, которой ему — Мормагону Князеву — не обрести. Он осознал, что одновременно восхищается и презирает этого колдуна.

Я намеренно распалял злобу парня. Зная его характер, я четко осознавал, что без постоянной подпитки его мотивации хватит самое большее на месяц. А после он, разочарованный отсутствием видимых результатов, засядет в библиотеке за чтением какой-нибудь лабуды. Он всегда так делал — слишком рано и часто сдавался. Единственным, на что его хватило, была шпага. И та была скорее детским увлечением, нежели реальной попыткой овладеть клинком.

Такой, как сейчас, он будет для меня бесполезен. Все, что ему светит, — это должность приходского священника где-то в медвежьем углу Империи или миссионера в диких землях. Ни там, ни там я не сумею обзавестись собственным телом, а жить в роли сателлита, честно говоря, очень херово.

Поэтому я всеми силами буду менять его характер, тем более что поглощение демона как-то повлияло на мое эфемерное тело. Возможно, у меня получится влиять на парня чуть более точно, чем я это делаю сейчас.

— Согласен, крайне неприятный человек, — глядя вслед Огневу, сказал капитан Веселов.

Он, видимо, по-своему интерпретировал выражение лица Мормагона. У парня никогда не получалось хорошо прятать эмоции: все мысли были словно написаны у него на лице. Матушка всегда могла сказать, о чем сейчас думает ее младший сын. Что до отца… тот вообще редко когда смотрел ему в глаза…

— Не совсем понимаю, о чем вы… — Мор знал, что гробовщик ему не поверил, но парню откровенно было плевать на это.

— Капитан, — к Веселову обратился отец Серафим, — полагаю, наше присутствие более не требуется?

Веселов посмотрел на подошедших подчиненных. Тот, что носил портфель, коротко кивнул капитану. Выражение бледного лица подчиненного никак не поменялось при этом. Казалось, что право на мимику — это привилегия, получаемая как минимум с капитанской должностью. Но, скорее всего, дело было в утилитарности артефактов, насылающих колдовской морок. Чародею, видимо, было лень мудрить с настройками целой прорвы артефактов, и он раскидал их по единому шаблону.

— Да, — кивнул церковнику капитан. — Не смею вас более задерживать, отче. — Правый уголок рта едва заметно дернулся вверх, намечая усмешку. — Надеюсь, что по прибытии в монастырь вас не затруднит переслать копию рапорта в наше управление? — спросил Веселов напоследок.

— Не извольте сомневаться, — сухо ответил церковник. — Пойдем, — позвал он Мормагона.

К зданию вокзала шли молча. Отец Серафим, хоть и был ниже ростом, но Мормагону приходилось стараться не отстать от провожатого. Благо, сумка с вещами не была объемной и позволяла нести себя с помощью неполного комплекта конечностей.

Из-за происшествия с их поездом следующего экспресса пришлось ждать около полутора часа. Большую часть этого времени Мормагон провел за чтением все той же книги, что позаимствовал в лечебнице.

Изредка он поглядывал на церковника, сидящего на соседней скамье. Отец Серафим все это время что-то записывал в толстый блокнот, время от времени покусывая карандаш. На своего подопечного он не обращал никакого внимания ровно до тех пор, пока не подошел их поезд.

Это был такой же локомотив, как и тот, на котором они сюда добрались. Только в этот раз билеты покупал Серафим, поэтому путь до Чергорода прошел не в комфортабельном купе, а в обычном вагоне с сидячими местами по два в ряд. Благо хоть кресла смотрели в сторону движения поезда и не пришлось играть в гляделки с пассажирами.

Все полтора часа дороги Мормагон провел в тревожном ожидании чего-то плохого. Парню казалось, что вот-вот закричит проводница или кто-то из пассажиров кинется на соседа, чтобы вцепиться в того отросшими клыками. Но ничего этого не случилось, к великому облегчению Мора.

Локомотив штатно, хоть и с небольшим опозданием, прибыл на Чергородский вокзал, где, кроме отца Серафима и Мормагона, сошло еще с десяток человек.

Церковник, не сбавляя шаг, уверенно направился к выходу. Мормагон поспешил следом, все так же стараясь не отставать. Когда они вышли на улицу, Мормагон понял, что близится вечер: Алфсхир неуклонно двигалась к шапкам заснеженных пиков, видневшихся далеко на западе. Мор впервые лицезрел горы вживую, а не на фотокарточках или страницах книг. Неудивительно, что парень остановился посреди тротуара, во все глаза глядя на белоснежные пики.

В голове у него родился вопрос: обитают ли в недрах этих гигантов дворфы?

— Нет, — хрипло каркнул отец Серафим. — Ты произнес это вслух, — пояснил церковник, заметив замешательство на лице подопечного. — На нашем материке они занимают Драконий хребет — это горная цепь на северной границе Империи.

Драконий хребет, подумал я. Более клишированного наименования еще поискать нужно.

— Ясно, — смущаясь, кивнул Мормагон и последовал за удаляющимся церковником.

Они отошли от вокзала на добрые полкилометра, когда отец Серафим по одному ему ведомым критериям выбрал карету извозчика. Он уверенно подошел к жуликоватого вида кучеру, охаживающему пару тягловых коней. Мор быстро подметил, что в Чергороде эта порода пользовалась большой популярностью у извозчиков. Мощные звери, достигавшие в холке добрых три метра, с боками, покрытыми толстой чешуйчатой шкурой, и тремя парами могучих ног.

В старые времена эта и подобные ей породы использовались исключительно в военных целях. Такой скакун мог запросто нести на своей спине тяжелого кавалериста или рыцаря в полном боевом облачении, при том, что и сам конь заковывался в броню, весившую пару сотен килограмм. Ударные отряды тяжелой конницы сминали вражеские ряды пехоты, создавая бреши для прорыва союзников.

Но вот уже как пару веков на смену боевым дестриэ пришли ездовые големы. Преимущество механизированной конницы было в том, что скакунов не нужно было кормить, обихаживать и, что самое главное, не нужно было тратить время на их подготовку.

На обучение боевого коня уходил не один месяц кропотливой работы, и не было гарантии, что животина не взбрыкнет во время первой лобовой атаки. Да и не каждая лошадь по своему характеру и физическим качествам подходила под строгие критерии отбора. Так что появление ездовых големов, даже несмотря на стоимость их производства, стало куда как выгоднее для военной машины Империи.

И вот именно такая пара была запряжена в большую восьмиколесную карету, покрытую чуть облупившимся лаком. Возница, занимавшийся чисткой антрацитовых чешуек на боку черного дестриэ, при их приближении заметно оживился. Поправив свой видавший лучшие годы сюртук, он щербато улыбнулся потенциальным клиентам.

— Господа, желаете зарезервировать мой экипаж? — Мужчина похлопал по крупу коня, вернее, тому месту, до которого мог дотянуться.

Отец Серафим молча сунул ему под нос какой-то предмет, выуженный из внутреннего кармана пиджака. Увиденное моментально преобразило кучера: мужчина подобрался, убрал с лица идиотскую улыбку и очень серьезно кивнул церковнику. Тот, убрав вещь обратно, без лишних разговоров полез внутрь кареты.

Внутри экипаж напоминал увеличенную копию их фамильной кареты, разве что сильно потрепанной. Складывалось ощущение, что жуликоватый кучер каким-то образом получил бывшую дворянскую или министерскую карету, но не добыл средства на ее уход. Ровно эти мысли он и озвучил сидящему напротив церковнику. Впрочем, отец Серафим проигнорировал слова парня, занятый записями.

Мормагону ничего не оставалось, кроме как глазеть в застекленное окно экипажа. Карета уже покинула город и, судя по всему, катилась по мощеному тракту в сторону видневшихся вдалеке горных пиков. Задавать вопросы на тему «куда мы едем?» Мор не стал. Он и так уже знал, что Чергородский монастырь, несмотря на свое название, находится где-то в предгорьях Медвежьих гор. Что было еще любопытней, так это то, что в этих самых горах никто и никогда не встречал ни единого медведя.

Мормагон еще раз бросил взгляд на сосредоточенного церковника и нервно дернул щекой, гася невесть откуда взявшийся укол злости. Его немного беспокоили эти кратковременные приступы, которых до недавнего времени он за собой не замечал. Наоборот, он всегда считал себя тихим и рассудительным человеком, не склонным к проявлению ярких эмоций.

Эти перемены молодой дворянин связывал с теми событиями, что выпали на его судьбу. Воспоминания неприятно кольнули, вызвав вспышку зуда в левом предплечье. Он схватил культю чуть выше локтя, с силой сжимая плечо, стараясь унять перерастающий в ноющую боль зуд. Выходило так себе, отчего он еще больше злился, кривя лицо.

— Беспокоит? — не отрываясь от блокнота, спросил церковник.

— Все нормально. — Откровенничать с отцом Серафимом ему не хотелось.

После слов церковника, сказанных им в поезде, у Мормагона возникла резкая антипатия к священнослужителю. Где-то в глубине души он понимал, что поведение Серафима в тот момент было логичным: кроме самого пострадавшего, больше никто не видел демоническую тварь. Но когда логика мешала человеческому фактору?

Погруженный в размышления, Мор продолжил рассматривать довольно-таки унылый пейзаж, простирающийся за окном. Мимо, на солидной скорости, проносились холмы — предвестники своих более старших братьев, к которым и двигался экипаж. За холмами, благо излишней высотой они были обделены, виднелась полоса темного хвойного леса, простирающегося, казалось, до самого горизонта.

Ночь опустилась внезапно. Еще минуту назад, хоть и смеркалось, но до наступления темноты, как к этому привык Мор, оставалось еще по меньшей мере пара часов. Переход от света к тьме был столь стремительным, что Мормагон даже немного опешил. Казалось, это не Алфсхир скрылась за пиками Медвежьих гор, а неведомый великан из древних легенд накрыл экипаж тяжелым пологом. Парень впервые был в горах и еще не знал, как быстро здесь может происходить смена времени суток.

Ознаменовали приход темноты и эфировые фонари, зажегшиеся мертвенно-голубоватым светом на всех четырех углах экипажа. Их мощности едва хватало, чтобы осветить полосу в пару метров вокруг кареты. Они больше служили для обозначения габаритов, нежели для освещения дороги.

Дело в том, что дестриэ прекрасно ориентировались в темноте, и яркий свет мог помешать лошадям разглядеть путь. Кучер же обычно пользовался простеньким артефактом, наделявшим владельца ночным зрением. По крайней мере, Мормагон искренне на это надеялся.

Внутри кареты также зажегся чуть желтоватый светляк, находившийся под потолком. В его неярком свете лицо сидящего напротив отца Серафима приняло несколько гротескные очертания. Словно перед Мором сидел не живой человек, а высеченная из камня горгулья. Это сравнение немного подняло мрачное настроение парня, заставив выдавить из себя легкую усмешку.

До ворот монастыря, обозначенных ярко горящими фонарями, экипаж добрался ближе к полуночи. Пара хмурых охранников, дежуривших в караулке, впустили карету лишь после тщательного досмотра. Бородатый детина, больше похожий на лесного разбойника, нежели на служителя Церкви, даже заглянул внутрь.

В заросшую колючей бородищей физиономию отец Серафим ткнул каким-то медальоном, выуженным из внутреннего кармана пиджака. Его же, по всей видимости, он показывал и извозчику. Причем что на первого, что на второго медальон оказал похожее действие: охранник тотчас сделался до крайности вежливым и без лишних разговоров велел отпереть ворота.

Интересно, что это за медальон? Вернее, на принадлежность к какой структуре или организации своего владельца он указывает?

То, что отец Серафим не простой священнослужитель, я понял сразу. И вряд ли медальон — это знак преподавательского состава духовной семинарии. Тут что-то другое. И как назло, в памяти Мормагона никакой нужной информации по этому поводу не было. Церковник светит железкой, как ФСБ-шник ксивой, причем с похожим результатом.

— Выходим, — скомандовал отец Серафим, как только возница остановил экипаж где-то во внутреннем дворе.

Церковники, вопреки своему обыкновению, словно бы экономили на освещении. Во дворе было темно — хоть глаз выколи, как говаривали служанки в усадьбе. Лишь тусклые световые пятна освещали небольшие пятачки, словно указывая дорогу.

— Идем. — Отец Серафим, ни на секунду не растерявшись, направился к ближайшей цепочке из световых пятен.

Мор оказался прав, и фонари действительно подсвечивали дорогу. Правда, парень решительно не понимал, почему нельзя было сделать освещение нормальным. Расстояние в десяток шагов, разделяющее световые пятна, приходилось преодолевать в кромешной темноте. Благо, дорожка была вымощена хорошо подогнанной плиткой, и ноги не цеплялись за неровности.

Дорожка привела к какому-то строению из красного кирпича, который так любили церковники. На входе дежурил охранник, своей статью напоминавший своих собратьев на воротах. Завидев их процессию, он подобрался, перехватывая тяжелый самовзводный арбалет, и громко спросил:

— Кто такие будете? — Голос был под стать внешности.

— Митрофан, ты? — От каркающего голоса, услышанного из темноты, охранник, казалось, вздрогнул.

— Отец Михаил? — заметно расслабившись, уточнил Митрофан.

Проверка, понял я. Расслабленная поза охранника чересчур нарочита, как будто бы напоказ. Арбалет не опущен, а отведен в сторону так, чтобы в любой момент можно было вернуть его на линию атаки. Умно, хоть и не слишком оригинально.

— Не угадал, — отец Серафим шагнул в пятно света, откуда его можно было хорошо рассмотреть. — Молодец, бдишь, — подтвердил мою догадку церковник.

— Стараемся, отче. А это кто с вами? — Детина указал бородой на Мормагона.

— Новый ученик, — пояснил отец Серафим. — Нужно определить его на ночлег.

— Сделаем, — подбоченился Митрофан. — Выделим лучшую комнату, так сказать. — Он снял с пояса связку зазвеневших в ночной прохладе ключей, отпирая дверь.

— Митрофан выделит тебе место, чтобы ты смог отдохнуть. Я заберу тебя утром, чтобы оформить все необходимые бумаги, — глядя на него, сказал отец Серафим.

Мормагона услышанное порадовало. Ему дико хотелось спать, но он всеми силами старался этого не показывать. Даже голод терзал молодой организм не с такой настойчивостью, как банальное желание лечь в теплую постель.

Кивнув церковнику, он направился к зияющему желтым светом проему.

Келья, к которой Мора привел Митрофан, находилась на втором этаже в конце коридора. Это была небольшая комната с одинокой кроватью, небольшим письменным столом да узким шкафчиком. Даже окна тут не было, словно это была не жилая комната, а тюремная камера. Хотя даже там имелось небольшое окошко.

Впрочем, для Мора сейчас самым главным было наличие кровати. Парень, не снимая дорожной одежды, тут же рухнул на нее, стоило только закрыться двери за спиной. Единственное, на что хватило сил — скинуть обувь.

Глава 6

Мормагона разбудил тяжелый стук в дверь и звук отпираемого замка. Встав с кровати, парень зябко поежился. За прошедшую ночь келья успела довольно сильно остыть, и температура, судя по ощущениям, была не сильно выше минусовой. Вчерашнее нежелание раздеваться оказалось чертовски удачным. Все же Чергородская губерния находится сильно севернее, и климат здесь соответствующий.

Когда дверь открылась, на пороге стоял отец Серафим. На мужчине вместо дорожного костюма было черное церковное одеяние. Войдя в келью, он мельком огляделся, будто здесь, помимо Мормагона, мог быть кто-то еще. Окинув парня своим бесстрастным взглядом, скомандовал:

— Собирайся, — после чего вышел в коридор.

Сборы заняли ровно то время, которое можно было потратить на натягивание обуви. Хотя делать это одной рукой, даже несмотря на отсутствие шнурков, — та еще морока.

— А куда мы идем? — спросил он у церковника, как только вышел из кельи.

— Как придем, так и узнаешь, — лаконично ответил тот.

Когда они вышли на улицу, то в лицо Мора тут же пахнуло промозглой свежестью, заставляя парня поежиться. Мормагон огляделся и понял, что находится во внутреннем дворе замкового комплекса. Он удивленно распахнул глаза во всю ширь, разглядывая самое необычное зрелище в своей жизни.

Перед Мормагоном раскинулся огромный гротескно-мрачный замок, словно бы вырубленный из монолита горы, в тени которой он и пребывал по сей день. У парня захватывало дух от одного этого вида, и он даже не заметил, как замер, едва не раскрыв от изумления рот.

Все вокруг несло отпечаток минувших столетий, создавая тяжелую атмосферу, словно бы давящую на плечи. Не добавляли радости и низко проплывающие свинцовые тучи, с которых вниз срывались редкие снежинки. Они медленно падали на каменные плиты двора, закручиваясь у самой земли в причудливом танце. Стоп. Какой еще снег и свинцовые тучи? Весна ведь.

Только сейчас до Мормагона дошел смысл картины перед глазами. Вокруг царила если не зима, то явно поздняя осень. Он поежился, когда очередной порыв промозглого ветра забрался ему под одежду.

Опомнившись, Мормагон быстро нагнал церковника, успевшего отдалиться на пару десятков метров, и, пристроившись сзади, продолжил вертеть головой. Только теперь, когда первое впечатление минуло, он заметил и другие строения, разбросанные по двору эдаким небольшим городком. Это были уже более привычного вида строения, которые можно было найти практически в каждом уголке Империи. Двух- и трехэтажные прямоугольники из кирпича и камня стояли вдоль узких улочек, по которым по своим делам прохаживались люди. Обычные горожане разбавлялись немалым количеством церковников в рясах, преимущественно черного цвета.

До мрачной громады замка они добрались спустя минут пятнадцать, за которые Мор успел промерзнуть до подштанников. Ему не показалось: высоченное архитектурное чудо действительно было не построено, а вытесано из базальтового горного склона, к которому, по всей видимости, до сих пор и примыкало.

Подступы к нему преграждала стена в три человеческих роста высотой с массивными коваными воротами, которые уместней было бы назвать Вратами. Они были распахнуты, и проход охраняла четверка бойцов в сегментарных доспехах, больше похожих на матово-черную чешую. У каждого в руках по тяжелому самовзводному арбалету и сабле на поясе. Шлемы были глухими. Забрало представляло собой монолитный металл, отполированный до зеркального блеска. При всем этом трудностей в обзоре они не испытывали. По крайней мере, приближение отца Серафима они увидели, поприветствовав того молчаливыми кивками. Скорее всего, шлемы — сложный маго-военный артефакт. Да и вся остальная броня, скорее всего, тоже.

Внутрь замка они вошли через арочный портал, столь широкий, что одновременно им могло воспользоваться человек семь, выстроенных в шеренгу. Внутри, сразу после входа, встречал атриум с двумя рукавами коридоров, уводящих в противоположные от расположенной по центру лестницы, ведущей наверх. Церковники, по одному-двое или целыми группами, сновали словно гигантские муравьи. Они двигались преимущественно без особой спешки — размеренно, но вместе с тем создавалось ощущение, что людской поток может сбить тебя с ног и уволочь вслед за собой.

Конечной точкой маршрута являлась тяжелая дубовая дверь, украшенная резными орнаментами. Возле нее, подпирая стену, стоял молодой монашек в серой рясе. На узком лице поблескивали круглые стекла очков, которые он то и дело поправлял.

— Отец Серафим, — голос у монашка был приторно-учтивый, можно даже сказать, услужливый. — Владыка ожидает вас. — Стоящего рядом Мормагона он нарочито проигнорировал.

Не дожидаясь ответа, монашек постучал пару раз в дверь и тут же толкнул ее вовнутрь. Сам заходить не стал, пропуская вперед Серафима и Мормагона.

Помещение за дверью, судя по обстановке, являлось чьим-то кабинетом. Хотя, что значит чьим-то? Монашек же четко сказал, что их ждет Владыка.

Кабинет Владыки был весьма обширным. На левой половине, в которую сразу же попадали визитеры, располагался рабочий стол и несколько заставленных книгами шкафов, подпирающих стены. Правая же половина больше напоминала гостевой зал в поместье какого-нибудь аристократа. Пять массивных, обитых темно-зеленым бархатом кресел стояли полукругом у приземистого столика, на котором был расставлен чайный сервиз. И вся эта композиция расположилась рядом с широким камином, в котором в данный момент весело полыхало яркое пламя.

В центральном кресле сидел худощавый старик в расшитой золотом белоснежной мантии. На сухом, лишенном растительности лице застыло некое подобие благодушной улыбки. В длинных, узловатых пальцах, больше напоминающих паучьи лапки, он держал исходящую паром чашку. В целом, старик производил впечатление доброго дедушки.

— Владыка Василий, — первым поприветствовал старика отец Серафим, опускаясь на одно колено.

Мормагон, видя это, тоже решил последовать примеру церковника, опускаясь вслед за ним.

Старик растянул тонкие губы шире, обнажая на удивление белые зубы. Потянул носом воздух, вдыхая густой аромат чая, витавший в помещении. А после аккуратно поднес чашку ко рту и очень осторожно сделал первый глоток.

— Фффьють-а-а… — громогласно пронеслось по кабинету. — Присаживайтесь, — благодушно разрешил хозяин кабинета.

Мор уселся в дальнее кресло, что стояло около камина. После уличной промозглости хотелось хоть немного согреться. Жар огня нагрел мебель, отчего по телу тут же начало распространяться приятное тепло. Серафим же, напротив, сел рядом со стариком, что самозабвенно пил чай.

— Йонас, мальчик мой, — сделав очередной глоток, произнес старик, — предложи нашим гостям чаю.

Давешний монашек, стоявший у дверей, появился словно из воздуха. В руках он уже аккуратно держал пузатый чайник. Из носика тянулась тонкая струйка пара. Йонас в пару неуловимых движений расставил чашки и тут же наполнил их. В его движениях чувствовалась немалая сноровка. Было видно, что монашка очень хорошо вышколили. Что говорить — слуги на приеме у губернатора по сравнению с Йонасом криворукие свинопасы.

— Владыка… — начал разговор отец Серафим, но старик прервал его одним движением.

— Сначала выпьем чаю. — Сухая, словно ветка, рука легла на плечо церковника. — Он сегодня особенно хорош. Фффьють-а-а. Вон, погляди, — он кивнул в сторону притихшего Мора, — юноша совсем продрог — вон как трясется.

А Мормагона и правда потряхивало. Он поначалу подумал, что это из-за холода, но нет. Просто в душе поселилось некое иррациональное чувство тревоги.

Как только Мор вошел в кабинет, я почувствовал что-то странное. А когда в поле зрения парня возник старик, я откровенно запаниковал. С первого взгляда стало понятно, что Владыка далеко не простой человек. От него во все стороны расходились волны энергии. Он словно бы светился изнутри, будто у него в груди спрятано миниатюрное солнце. Про таких говорят: отмеченный благодатью Архангела. Другими словами — церковный маг.

И если он захочет просканировать Мора на предмет незаконных мигрантов из других миров, то мне нужно будет сильно постараться, чтобы остаться незамеченным. Поэтому я принял единственно верное решение — постарался забиться в самый дальний угол сознания парня, попутно прикрываясь ментальным щитом.

Я успел вовремя. Уже через мгновение аура старика вспучилась десятком световых щупалец. Они беспрепятственно проникли в тело Мормагона, разветвляясь, словно золотой плющ.

Мешать им я даже пытаться не стал, полностью сосредоточившись на своем сокрытии. Я ощущал себя крысой, загнанной в угол собачьей сворой. Они рыщут по подворотне, вынюхивая мой след. А я, меж тем, спрятался в самой вонючей мусорной куче, надеясь, что смрад укроет меня.

В качестве ментального щита я использовал воспоминания Мормагона. Еще пару дней назад я бы не сумел провернуть нечто подобное, но помогла сущность демона. Из глубин сознания парня я вытащил моменты, рассматривать которые вряд ли кто захочет. Мой ментальный щит был соткан из воспоминаний Мора о его рукоблудстве и сексуальных фантазиях.

И это сработало! Щупальца пару раз касались щита, но тут же соскальзывали, словно с чего-то несущественного. Я старался завернуться в эти мысли, словно в саван, максимально минимизировав свое присутствие.

Не знаю точно, сколько продолжалась экзекуция. Но когда я все же решился сбросить щит, Мормагон уже допивал свой чай. Кажется, пацан вообще ничего не почувствовал. Скорее всего, в тот момент, когда я закрылся, сильно ослабла ментальная связь. Ладно. Об этом подумаю позже, а сейчас лучше сконцентрироваться на начавшемся разговоре.

— Ваше Преосвященство, — нарушил молчание Серафим, — это и есть тот юноша, о котором писал брат Гавриил.

— Ффффьють-а… — старик чуть вздернул то место, где когда-то давно у него была бровь.

— Я бы хотел вас попросить…

— Я уже посмотрел на него, Серафим, — чуть насмешливым голосом ответил старик.

Мормагон непонимающе переводил взгляд с отца Серафима на Владыку. В голове роились десятки вопросов. Отец Гавриил — настоятель собора, писал им о нем? Но зачем? А самое главное, что? И чем ему это может грозить? В том, что его здесь ждет нечто хорошее, Мор не верил. Уж слишком часто жизнь отвешивала ему подзатыльники, чтобы продолжать верить во что-то светлое. Но может быть, все же…

— Его догадки подтвердились? — задал новый вопрос Серафим.

— Скорее всего, то, что обнаружил брат Гавриил, стало следствием воздействия эфира. К сожалению, временным, — Владыка впервые посмотрел Мормагону в глаза.

— Что вы хотите сказать, Владыка… — после секундной заминки все же спросил Мор.

От внимания парня не укрылась реакция Серафима. Церковнику явно не понравилось, что Мор влез в разговор.

— Я говорю, что вы зря тратите мое время. Я не чувствую в тебе того, что описывал брат Гавриил, — тон его был все таким же — чуть насмешливым.

— Скорее всего, то был временный эффект от священной реликвии.

Мор ошарашенно вжался в спинку кресла. Перед глазами все поплыло от обиды и разочарования. Временный эффект… Ровно то же самое говорил ему тогда отец. Выходит, что он был тогда прав?

— И что теперь? — безжизненным голосом спросил парень.

Хотя в глубине души ему уже было абсолютно безразлично, что ему ответят. В очередной раз судьба отвесила ему звонкую оплеуху. Ответа Владыки Василия он не дождался. Казалось, старик уже забыл о нем, как о чем-то несущественном. Он — Мормагон — оказался неинтересен и бесполезен для хозяина этого кабинета.

— Пойдем, — отец Серафим мягко, но настойчиво потянул его за рукав.

Парень шагал за церковником словно сомнамбула. Он все время возвращался к тому спору с отцом. Вспоминал, как убеждал того в своей состоятельности и обретенном здоровье. А что в итоге? Все как и всегда.

Как они дошли до жилого крыла, Мормагон не помнил. Более-менее в себя он пришел лишь когда отец Серафим потряс его за плечо. Проморгавшись, словно только что проснулся, Мор попытался вникнуть в слова церковника.

— Это твоя личная келья. Я распоряжусь, чтобы сюда доставили твои вещи. Занятия начнутся уже завтра, сразу после утренней службы и завтрака. — Серафим взглянул в глаза парня. — Жаль, конечно, что так получилось. — В его хриплом голосе, больше похожем на воронье карканье, мелькнуло нечто похожее на сочувствие. — Ладно, не стану тебя задерживать. Тебе сейчас лучше отдохнуть. — Развернувшись, он зашагал обратно.

Мор огляделся. Он стоял в длинном коридоре перед видавшей виды дверью. Табличка на ней имела номер: «642». По обе стороны коридора были аналогичные двери, только с другими номерами.

Толкнув незапертую дверь, он вошел в келью. В целом она мало чем отличалась от той, в которой ему довелось провести прошедшую ночь. Разве что меблировка чуть поновее. А еще здесь было окно. Вернее картина-артефакт, похожая на те, что были в купе поезда. Оно и понятно – откуда взяться окну, если келья находится где-то в глубине горы.

Мор, не снимая ботинок, прошел к кровати и завалился на нее. В лицо ткнулось жесткое войлочное одеяло. Парень лежал, все глубже погружаясь внутрь себя.

— Вот только не надо ныть, — я попытался привести его в чувство, но что-то пошло не так.

— Кто здесь? — Мор подскочил с кровати, оглядываясь.

Он что, слышит меня? Почему сейчас? Я ведь и раньше пытался докричаться до пацана, но безрезультатно. Что поменялось? Опять сюрпризы из-за поглощения демона? Или еще что-то случилось?

— Ты меня слышишь?

— Где ты? — в голосе парня сквозил страх. — Почему я тебя не вижу?

— Успокойся, — я старался говорить уверенно, хотя и сам был на взводе.

— Ты в моей голове, — догадка ушатом ледяной воды обрушилась на Мормагона.

— В каком-то смысле, — уклончиво ответил я. Почему-то возникло чувство, что прямую ложь он сумеет почувствовать.

— Ты демон? — По спине парня пробежались мурашки. Пятясь, он уперся спиной в каменную стену. В памяти всплыло все, что произошло в поезде. Все, что рассказывал ему отец Серафим.

— Успокойся, — я дополнил слова ментальным воздействием. — Я не демон.

— А кто тогда? — он все еще паниковал, но уже не так сильно.

— Конь в кожаном пальто, — его истерика начала раздражать.

— Что ты делаешь в моей голове?!

— Не ори, болван.

— Почему это? Убирайся из моей головы!

— Потому, что если тебя услышат и доложат куда следует, то как ты думаешь, чем все закончится? Правильный ответ — тебя сожгут к хренам собачьим на священном костре. Или ты думаешь, что святые отцы станут разбираться?

Новая волна паники накрыла Мормагона. Он не был идиотом и прекрасно понимал, что я прав. Если церковники узнают про меня, то долго разбираться не станут. Закуют в железо и уже к полудню соберут большой костер. Ну или же разберут на запчасти, чтобы поглядеть, как устроен наш симбиоз. Хрен его знает, какой из двух вышеперечисленных вариантов более дерьмовый.

— Убирайся, — сквозь стиснутые от страха зубы прошипел Мор.

— Я бы с радостью, да не могу. Или ты думаешь, что мне нравится сидеть в твоей голове? Поверь, я тут уже неделю, и это далеко не курорт «пять звезд».

— Неделю? Постой, неделю назад… — в его голове родилась догадка. — Ритуал познания?

— Именно, — подтвердил я его умозаключение. — Я с тобой с того момента, как ты очнулся дома.

Мормагон помотал головой, словно отгонял дурные мысли. Усевшись на кровать, он невидящим взором осматривал келью. Взгляд ни за что не цеплялся, бесцельно блуждая по серым стенам. Мор прокручивал в голове события, приключившиеся с ним за последние несколько дней, что кардинально изменили его жизнь. Он вспомнил те редкие вспышки злости, уверенности и подсказки интуиции, что преследовали его. Ему было трудно поверить в случившееся, но факт был налицо.

— Это все ты, — тихо проговорил парень. — Это ты подталкивал меня. Это из-за тебя я стал таким. — Он стиснул обрубок руки.

— Не нужно обвинять меня в своей слабости. Не я виноват, что ты оказался не готов к последствиям собственных решений. Не я сослал тебя в монастырь! Не я просадил деньги на твою сестру-потаскуху. И не я отрубил тебе руку! Я дал тебе возможность твердо стоять на ногах! Я, в конце концов, спас твою душу от чертова демона в том сраном сортире! Так что кончай ныть и обвинять меня в своей несостоятельности!

Мормагон вновь ощутил знакомое чувство. Что-то холодное шевельнулось у него в груди. В голове, помимо моего голоса, слышалось шуршание чешуи и скрежет стальных прутьев. Это, как ни странно, придавало сил.

— Кто ты? — уже куда более спокойным голосом спросил парень.

Вот тут я сильно задумался. Сказать пацану правду или слегка приврать? В принципе, учитывая обстоятельства, при которых я появился в этом мире, можно назваться хоть царем небесным, хоть посланцем божьим. Вот только поверит ли в это Мормагон. Меня почему-то не покидает чувство, что мою прямую ложь он почувствует. Наша с ним связь достаточно окрепла для такого. Мне необходимо заручиться его доверием, чтобы он помог мне выбраться из этого дерьма.

— Я не желаю тебе зла, — уклончиво отвечаю ему.

— С трудом верится, — он все еще насторожен.

— Ты не забыл, что это именно я спас тебя в поезде?

Мор отлип от стены и на подгибающихся ногах проковылял к кровати. Усевшись на жесткий топчан, по недоразумению именуемый матрасом, он глубоко выдохнул. Мысли его метались как загнанные белки. Я не вмешивался, давая ему прийти в себя. Даже не стал внушать ему уверенность. По большей части из-за того, что пацан мог это почувствовать.

— Что тебе от меня нужно? — немного собравшись с мыслями, спросил Мор.

— Чтобы ты продвинулся как можно дальше в церковной иерархии. В идеале, занял пост какого-нибудь епископа или архиепископа. А дальше ты должен будешь найти колдуна, способного переселить меня в свободное тело.

— Всего-то… — удивление Мормагона пересилило даже страх. — Найти колдуна уровня архимага, который согласится на ритуал переноса души. Ты в курсе, что эта магия под запретом? — он перешел на шепот. — Это нереально.

— Ну, мы что-нибудь придумаем, — философски умозаключил я. — Или ты хочешь провести со мной остаток жизни?

— Я могу просто переговорить с отцом Серафимом, — с затаенной надеждой в голосе предположил Мор. — Все ему расскажу и…

— И он препарирует тебя как лабораторную крысу, — закончил я за него. — Ты думаешь, что церковники, узнав про голоса в твоей голове, кинутся тебе помогать? В лучшем для тебя случае они решат, что ты помутился рассудком после встречи с демоном. И проведешь ты остаток дней в скорбном доме.

Я снова почувствовал, как липкий страх пробирается за пазуху к парню. Он живо представил палату с обезумевшими людьми, прикованными к кроватям. Его передернуло от отвращения и мысли о том, что одним из пациентов может оказаться он.

— Слушай, — спокойным тоном продолжил я, — я же не говорю тебе сломя голову нестись искать колдуна. Я прекрасно понимаю, что это будет весьма непросто. Но и выбор у нас, не сказать что богатый, верно? И потом, наши цели, прости за каламбур, в целом совпадают.

Нашу беседу прервал настойчивый стук. От неожиданности Мор аж подпрыгнул, словно ужаленный. Кто-то колотил в дверь. Сердце заколотилось в груди с бешеной силой. Того и гляди, инфаркт хватит. В воображении парня за дверью уже стояли вооруженные демоноборцы с горящими факелами в руках.

— Открывай, — послышалось из-за двери.

— Успокойся, — шикнул я на пацана, готового упасть в обморок. — Если бы пришли по твою душу, то уж точно не стучались бы.

— Ты там уснул? — голос был нетерпеливым.

— С… сейчас, — запинаясь, крикнул Мор, подбегая к двери.

На пороге стоял монах. Его грузное тело в коричневой рясе занимало весь проем, частично ввалившись в келью. Лысая макушка, казалось, поблескивала в свете желтых ламп освещения. Маленькие глазки недовольно сверлили Мормагона, словно обвиняя того во всех мировых бедах разом.

— Мормагон Князев, — скорее уточнил монах, нежели интересовался. Не искаженный дверью, его голос оказался довольно приятным.

— Д… да, — растерянно кивнул Мор.

— Прекрасно. — Он поднял к глазам кожаный планшет с закрепленным листком пергамента. Подслеповато щурясь, монах принялся выискивать что-то на листе. Когда поиски не увенчались успехом, он опустил на нос круглые дужки очков. Именно они и поблескивали на выбритой макушке монаха.

Все еще щурясь, несмотря на очки, он поднес планшет к лицу, чуть ли не тычась в него носом. Спустя десяток секунд ему все же удалось найти искомое, отчего тонкие брови на одутловатом лице победоносно взметнулись вверх. Отчего-то в этот момент он напоминал Мормагону пыльного крота, зачем-то выбравшегося на поверхность. Парню едва хватило сил и ума сдержать рвущийся наружу смешок. Очевидно, что подобная ассоциация пришла на ум не только Мормагону. И можно биться об заклад, что монаху не раз и не два явно или косвенно говорили об этом.

— Нашел. — Он чиркнул что-то на листке огрызком карандаша. — Так-с, — вновь вперившись взглядом в Мора, протянул он. Очки заученным движением отправились обратно на макушку. Карандаш — за ухо. — Меня зовут брат Якоб, — представился монах.

— Мормагон, — ответил ему парень, хотя тот и так это знал.

— Я в курсе, — одними губами улыбнулся Якоб. — Следуй за мной. — Монах отошел в сторону, освобождая проход.

Только сейчас Мор заметил, что монах был не один. Из-за того, что Якоб занимал собой весь проем, Мормагону было не видно, что в коридоре стояло еще с полдюжины человек. Мирская одежда выдавала в них новоприбывших послушников первого года. Значит, все они примерно того же возраста, что и Мормагон. Правда, отличались они от парня, как отличается тягловая лошадь от породистого скакуна. Сразу было видно, что это выходцы из крестьянских семей. Все загорелые дочерна, с выжженными солнцем волосами и широкими мозолистыми ладонями.

— Встань к остальным, — Якоб указал на сгрудившихся подростков.

Хотя какие они подростки? Это в моем родном мире они считались бы несовершеннолетними. Здесь же совершенно другие порядки и устои.

— Приветствую, — Мормагон поздоровался, вставая с края группы.

В ответ послышалось что-то невразумительное на разный лад. Было видно, что соученики, или как они тут называются, не горят желанием общаться.

Тем временем Якоб уже тарабанил в дверь на противоположной стороне коридора. Спустя несколько секунд, словно обитатель кельи все это время ждал отмашки, дверь распахнулась. Увидеть жильца удалось лишь после того, как брат Якоб отошел в сторону.

К группе бодрой походкой шагал невысокий рыжеволосый парень. Задорно улыбаясь, он встал рядом с Мормагоном. Ростом он уступал тому на полголовы, но был куда шире в плечах. И вообще производил впечатление человека, плотно дружащего со спортом.

— Федя, — он протянул ладонь Мормагону. В карих глазах плясали бесенята.

— Мормагон, — ответил на рукопожатие баронский сын.

— Как? Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя дурацкое имя? — на лице рыжего не было и тени насмешки.

— Бывало, — уголки рта Мормагона чуть дрогнули. — Ну, я хотя бы не рыжий.

— Ага, зато однорукий, — раздалось от группы крестьянских.

Говорил высокий детина. На его широком лице, даже несмотря на загар, можно было легко рассмотреть россыпь веснушек. Да и волосы у него заметно отливали медью. Заметив, что на него смотрят, детина осклабился, демонстрируя щербатую улыбку. Судя по желтоватым зубам, он давно и плотно пристрастился к жевательному табаку или похожей дряни.

— Как по мне, — Федор почесал подбородок, — так лучше быть одноруким, чем тупым.

— Че сказал, — детина набычился.

— Ну вот, о чем я и говорил.

Эскалацию назревающего конфликта прервал брат Якоб. Закончив отмечать что-то в своем планшете, монах незаметно оказался рядом с группой.

— Итак! — словно не замечая напряжения, начал он. — Уже завтра у вас начнутся занятия. Поэтому сегодня я проведу для вас ознакомительную экскурсию. Ходим за мной молча и внимательно слушаем, что я говорю. Вам все понятно?

Дождавшись недружных, но положительных ответов, Якоб развернулся на пятках и бодро засеменил по коридору. Группа потянулась следом.

— Мы еще с тобой поговорим, — оттолкнув плечом Федора, буркнул крестьянин, проходя мимо. Смотрел он при этом отчего-то на Мормагона.

От его обещаний и взгляда мне сделалось настолько смешно, что я еле сдерживался, чтобы не расхохотаться. Не знаю почему, но я был абсолютно уверен, что мне ничего не стоит не то, что выбить идиоту все оставшиеся у него зубы. Нет, я знал, что могу легко свернуть его тупую голову. Но это мне. А вот у Мормагона, в случае чего, шансов не сказать, чтобы много.

— Волы деревенские, — презрительно сплюнул под ноги Федор.

— Не нужно было вмешиваться, — Мор посмотрел на Федора. — Я и сам смог бы разобраться. — Его жгло неприятное чувство беспомощности.

— Ой, да ладно тебе, — отмахнулся от него тот. — Ты тут вообще ни при чем. Я просто терпеть не могу этих деревенских олухов. — Он говорил чуть громче, чем это было нужно, чтобы те самые олухи это точно услышали.

Они с Мормагоном шли замыкающими. По запутанным лабиринтам коридоров группа неспешно следовала за братом Якобом. Когда они покинули жилое крыло, коридор заметно расширился. Здесь уже, помимо них, хватало людей. Монахи в рясах разных цветов сновали туда-сюда: кто с кипами желтоватой бумаги, кто с книгами, кто налегке.

Первой остановкой стала библиотека. Вход в нее преграждали высокие двери из мореного дуба или похожего дерева. Очень массивные на вид, они неожиданно легко и беззвучно распахнулись, стоило брату Якобу приложить к ним свою ладонь.

Мормагон ожидал увидеть за распахнутыми дверьми десятки стеллажей, заваленных толстыми, запыленными фолиантами. Но реальность, увы, разочаровала. За дверьми оказалась пусть большая, но практически пустая комната. Единственным, за что цеплялся взгляд, была небольшая конторка у противоположной стены да неприметная дверь рядом с ней. За конторкой сидел молодой монах, или скорее послушник — ученик старших курсов.

Заметил вошедшую группу он не сразу. Сыграло два фактора: бесшумные двери и книга, которую он увлеченно читал. Поняв, что сплоховал, он поспешно спрятал книгу под стол и попытался принять максимально трудолюбивый вид. Выдавал его румянец на щеках и пунцовые уши.

— Приветствую, брат Якоб, — чуть заикаясь от волнения, произнес дежурный.

— Елисей, — елейным голосом пролепетал Якоб, — а что это ты так увлеченно читал? Неужто молитвослов так завладел твоим вниманием? — Он сложил руки на объемном животе, склонив набок голову.

Уши Елисея запылали с такой силой, что от них смело можно было подкуривать. Да и на щеках румянец стал походить на яркие румяна.

— Покажи, — все тем же елейным голосом попросил его Якоб.

Группа притихла. Даже деревенские, болтавшие всю дорогу, замолкли. Было ясно, что сейчас что-то будет.

— Брат Якоб, — тон Елисея стал умоляющим.

— Давай-давай, — монах поманил рукой, словно собачку.

С видом вселенской печали и осознанием неотвратимости надвигающегося нагоняя Елисей извлек книгу. Очень медленно и неохотно он протянул ее Якобу. Монах взял в руки книгу, Елисей вжал голову в плечи. Внешне — совершенно ничем не примечательная обложка, истертая от времени и сотен рук. Вот только содержание, судя по запыхтевшему от возмущения монаху, не соответствовало выдавленному на обложке названию.

— Святы Архангелы, — обреченно массируя переносицу, проговорил Якоб.

— Ты где эту похабщину взял, юродивый?

— Я…

— Хотя нет, — выставил вперед руку монах. — Знать этого не желаю. Расскажешь это отцу Рихтеру, когда будешь забирать у него это, — он указал на книгу, которую брезгливо держал на вытянутой руке двумя пальцами.

— Но, брат Якоб, — взмолился проштрафившийся парень.

Сейчас было видно, что он всего на пару лет старше Мормагона. Скорее всего, действительно ученик третьего или четвертого года.

— К Рихтеру, — вкрадчиво припечатал брат Якоб. — А теперь запиши в журнал меня с группой. — Монах спрятал книгу куда-то в недра своей рясы.

Понурый Елисей вернулся за конторку и в несколько движений пера произвел запись в большой гроссбух, занимающий добрую половину стола. Затем встал и, стараясь не смотреть на брата Якоба, открыл перед ним дверь.

И вот там Мормагон и увидел даже больше, чем ожидал. Большой читальный зал с десятками длинных столов, а за ним хранилище. Длинные вереницы книжных стеллажей, уходящих под самый потолок, видневшийся где-то метрах в десяти над головой. Библиотека поражала своей колоссальной монументальностью и циклопическими размерами. Мормагон даже не мог себе представить нечто подобное. А если судить по восхищенно-матерной тираде откуда-то из группы, то поражен был не только баронский сын.

— Перед вами наша гордость — Чергородская библиотека. Здесь собраны обширнейшие знания со всего Дагаса. В нашем монастыре, не побоюсь этого слова, одна из лучших библиотек Империи и, возможно, всего цивилизованного мира, — в голосе монаха было столько гордости, словно он самолично собирал все эти книги.

— Интересно, сколько же тут книг? — пробормотал в восхищении Мормагон.

— По разным оценкам, — Якоб его услышал, — около двух сотен миллионов томов.

— Сколько?!

— Плюс-минус пара сотен тысяч, — делано небрежно пожал покатыми плечами монах.

— Чума… — ошарашенно присвистнул Федор. — Это же сколько времени нужно, чтобы все это прочитать?

— К сожалению, значительно больше, чем отведено смертным.

— Получается, что какой-нибудь архимаг сможет когда-нибудь все прочесть, если захочет, конечно? — задал вопрос Мор.

— В теории да, но это уже пустая лирика, — отмахнулся монах. — Итак. Как я уже сказал — это библиотека. Здесь вы будете готовиться к занятиям и, возможно, изучать что-то в свободное время. Выносить книги категорически запрещено. Портить книги, как вы понимаете, тоже. Ни в коем случае не приносите в библиотеку источники огня. Надеюсь, пояснять почему, не нужно? — Якоб испытующе осмотрел группу. — Чтобы получить нужную вам книгу, вам надлежит написать ее название на листке и передать кому-то из библиотекарей или их помощников. Вы легко их отыщете возле вон того стола, — он указал на длинную стойку, отгораживающую читальню от хранилища со стеллажами.

Следующей остановкой на маршруте стал главный молельный зал. Как и библиотека, он поражал и подавлял своими размерами. По моим прикидкам, что-то около сотни метров в длину и столько же в ширину. Удивляло, что при таких размерах здесь полностью отсутствовали колонны, должные поддерживать сводчатый потолок. Который, к слову, был богато украшен резными образами и сверкающей позолотой. По залу с метлами в руках сновало с десяток послушников под присмотром пары монахов в черных рясах. Они, видимо, следили за тем, чтобы те прилежно выполняли свою работу. У противоположного края зала виднелось возвышение, напоминающее трибуну оратора или нечто похожее. Оттуда, скорее всего, ведет утреннюю службу главный священнослужитель.

— Каждый новый день для вас будет начинаться именно здесь, — брат Якоб обвел руками зал. — Сюда вы будете спускаться на утреннюю службу, которую проводит Его Высокопреосвященство Василий.

— Брат Якоб, — подал голос стоявший рядом с Мором Федор, — а это правда, что Владыка Василий — один из одаренных милостью Медуллы?

По группе пробежал удивленный ропот. Даже Мормагон слегка опешил от слов Федора. Хоть и самолично видел, как старик пользовался чем-то похожим на магию. Так вот что это, оказывается, было. Благословение одного из Архангелов.

К удивлению Мормагона, монах не рассердился на Федора. Напротив. Гордо приосанившись, он окинул покровительственным взглядом оробевших подростков. На раскрасневшемся лице сияла снисходительная улыбка человека, посвященного в некую тайну, недоступную многим.

— Истинно так, отрок, — высокопарно ответил Якоб. — Наш Владыка — святой человек, чьи заслуги отмечены самим Архангелом Медуллой. — В глазах брата Якоба в этот момент мелькнул фанатичный блеск.

— Ошалеть, — вырвалось у Федора. — Мне когда рассказали об этом, я даже и не поверил.

— Завтра на утренней службе всем вам выпадет возможность лицезреть это своими глазами, — монах мягко улыбнулся. — А теперь, думаю, нам следует поторапливаться. Время к обеду, как-никак.

Обеденный зал хоть и был немалых размеров, но все же не выбивался из рамок нормальности. Да и обстановка ничем особым не выделялась: пара десятков длинных, грубо сколоченных столов с такими же лавками. За едой нужно было идти к раздаче, где с усталым видом работал половником послушник.

Получив свою порцию гороховой похлебки с двумя большими ломтями еще теплого хлеба, Мормагон уселся за стол. Их группа во главе с братом Якобом оккупировала крайний стол у стены. Хотя «оккупировала» — это громко сказано. За одним таким столом можно было с легкостью разместить с полсотни человек, и это только с одной его стороны.

Мор уже не удивился, что рядом с ним оказался Федя. Рыжий весельчак все время терся где-то рядом. Впрочем, особо навязчивым он не был. Просто, как он уже сказал, ему были не по душе деревенские. И это было взаимно. Сгрудившись с одной стороны стола, крестьянские отпрыски бросали на Мормагона с Федором неприязненные взгляды. Мормагон не совсем понимал причину возникшей антипатии. Неужели оброненная шутка оказалась причиной? Бред же.

— Недавно потерял? — из задумчивости Мора выдернул голос соседа.

Рыжий макал кусок хлеба в тарелку, подбирая остатки еды. И когда только успел схомячить порцию?

— Что, прости? — не понял вопроса Мормагон.

— Руку, говорю, недавно потерял? — он указал хлебной коркой на левую руку парня.

— С чего ты взял? — Мор уже привычно прижал ее к боку.

— Да ты просто пару раз уже пытался потянуться ею за хлебом, — пояснил свою догадливость рыжий. — У меня дядька такой же. Года четыре назад ему на охоте какая-то тварь руку оторвала. Так он потом еще целый месяц, как ты сейчас, — то за хлебом потянется, то зад почешет, то…

— Я тебя понял, — перебил его Князев. — Где-то неделю назад.

— Соболезную, — в голосе парня мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

Мормагон лишь скривился, активнее работая ложкой. Отведенного на обед времени оставалось все меньше, а тарелка еще даже не ополовинена.

После обеда подобревший брат Якоб повел группу куда-то дальше. Большую часть пути мысли Мормагона были заняты той ситуацией, в которой он очутился. Парень искренне пытался найти выход из своего затруднительного положения, но все было тщетно. Я не мешал ему и вообще старался вести себя максимально незаметно. Чего доброго, он еще распсихуется, и все — поминай как звали. Тем более что полным идиотом парень не являлся и даже без моей помощи пришел не к самым утешительным умозаключениям. При любом раскладе, если он сдаст меня церковникам, его не ждет ничего хорошего. В лучшем случае исход — костер.

Финальной точкой маршрута послужила учебная аудитория. Ничем не примечательное помещение с рядами столов, уходящих каскадами вверх. Аудитория имела форму амфитеатра, где каждый следующий ряд был выше предыдущего. В самом же низу располагалась сцена-трибуна с одинокой кафедрой и большим прямоугольником грифельной доски на стене.

— А здесь будут проходить ваши занятия, — брат Якоб вышел на трибуну. — Вместе с вами будет заниматься еще как минимум одна группа послушников, — продолжил вещать монах уже из-за кафедры.

— Святоши или босяки, — буркнул рядом Федя.

Мор покосился на него, но не стал уточнять, хоть ему и было интересно. Сейчас лучше сосредоточиться на словах брата Якоба. Он как раз рассказывал про учебный распорядок. А про святош и босяков можно будет спросить Федора после.

— Первый месяц вам будет нужно посещать лишь эту аудиторию. В дальнейшем, когда вы освоите базовый минимум, вас допустят к более сложным материалам.

Монах рассказывал про быт и организацию учебного процесса еще около получаса, после чего повел группу по обратному маршруту. Правда, на этот раз группа миновала и главный молельный зал, и библиотеку. Скорее всего, брат Якоб провел послушников каким-то параллельным коридором. Да и заняла обратная дорога на порядок меньше времени.

Доведя группу до жилого крыла, монах ушел по своим делам. Перед уходом, правда, сказал, что завтра после побудки встретит всех здесь же. Он еще пару дней поработает провожатым, пока все не запомнят маршрут.

Когда толстый монах скрылся за поворотом, Мормагон слегка напрягся. Он ожидал, что без надзора Якоба деревенские продолжат эскалацию конфликта. Но нет. Иван — так звали рыжего крестьянина, оскорбившегося шуткой Мормагона, — молча побрел к своей келье. Следом за ним отправились и остальные деревенские. Видимо, здоровяк был у них негласным лидером или что-то в этом духе. Но ни на Мормагона, ни на Федора никто из них даже не взглянул. Странно.

В итоге в коридоре остались лишь двое: Федор и, собственно, сам Мор. Последний хотел было тоже пойти в келью, но я остановил его.

— Расспроси рыжего про две другие группы, о которых говорил Якоб.

— Что ты говорил насчет святош и босяков? — неуверенно спросил Федора Мор. Голос его слегка дрогнул.

— А? — сделал вид, что не услышал тот.

— Не хочешь — не говори, — пожал плечами Мормагон.

— Да ладно тебе. — Федор шутливо ткнул его кулаком в здоровое плечо. — Давай только не в коридоре, лады? — повертев головой, сказал рыжий. — Айда ко мне.

Келья Федора ничем кардинально не отличалась от той, в которую поселили Мора. Разве что обжита она была чуть сильнее. Хозяин комнаты тут же запрыгнул на кровать. Усевшись, скрестив ноги на восточный манер, он ожидающе взглянул на Мора.

— Я, пожалуй, лучше на стул.

— Дело твое, — пожал плечами рыжий.

— Так что насчет?.. — Мор повертел рукой в воздухе, усаживаясь на стул.

— Да там все просто, — отмахнулся Федя. — Святоши — это детишки церковников. Ты же знаешь, что заводить семьи и детей могут лишь самые высокопоставленные священнослужители? Вот они своих сыновей сюда и отправляют на учебу. Все они тут на особом счету, и такие, как мы, им не ровня. В их понимании, разумеется. Они, по сути, — церковная аристократия.

— На лице Федора мелькнула кривая улыбка. При этом его большие карие глаза внимательно рассматривали собеседника. Казалось, что он ждал какой-то реакции на произнесенные слова.

А рыжий-то не так прост, как хочет казаться. Речь грамотная, да взгляд цепкий.

— А босяки? — Мормагон, казалось, ничего не заметил.

— С этими отдельная тема, — почесав затылок, продолжил Федор. — Это малолетние уголовники, беспризорники и все тому подобные. Церковь собирает таких по всей Империи и отправляет на перевоспитание в свои монастыри. Их немного, но они всегда держатся вместе. К ним, как и к святошам, здесь особое отношение, правда, немного другого толка. Если первым разрешено все, что не запрещено, и еще чуточку, то вторым нельзя даже покидать свои кельи без сопровождения.

— Ничего себе, — удивился Мор. — Я, конечно, слышал про такое, но не думал, что это правда.

— Я тебе больше скажу — у каждого босяка висит на шее особая цепочка. На вид — простая серебряная безделица, правда, снять ее не получится. На деле же — особый магический артефакт. Срабатывает, если босяк пытается сбежать или драку учинить.

— Постой, — перебил его Мор. — Это что получается, если кто-то захочет босяка избить, то тот даже сдачи дать не сможет?

— Вот тут самое интересное, — заговорщицки подмигнул ему Федя. — Артефакт сработает, только если драку первым затеет босяк. Защищаться ему можно.

— А ты много знаешь про церковный быт, — не смог скрыть своего удивления Мормагон.

— То такое, — отмахнулся рыжий, — наслушался, пока добирался до монастыря. Слушай, не обижайся, но я все никак не могу взять в толк, что ты тут делаешь?

— В смысле? — Мормагон внутренне подобрался. Резкая смена темы немного настораживала парня.

— Ну, понимаешь, по тебе сразу видно, что ты из зажиточных. Я так думаю, что твой папаня или купец из второй, а то и первой гильдии, — он задумчиво почесал подбородок, — или чиновник не из последних.

— Вот ты о чем, — криво ухмыльнулся Мор. — Меня сюда запихнул отец.

— Из-за руки? — Федя взглянул на культю.

— Рука… — Лицо Мора перекосила гримаса. — Нет, это отец решил запихнуть меня в Церковь. Причем решил еще несколько лет назад. Руку же я потерял незадолго до того, как за мной приехал отец Серафим. Собственно, он и забрал-то меня с больничной койки.

— Извини, не хотел сыпать соль на рану, — чуть смущаясь сказал Федор.

— Да не бери в голову, — вяло отмахнулся Мор. — Если все нормально будет, то после выпуска попаду в хороший приход. А там и деньжат поднакоплю, чтоб новую руку отрастить.

— В смысле отрастить? — удивился рыжий. — Новую руку?

— Ну да.

— Разве такое бывает? — не поверил тот.

— Конечно, — на этот раз пришел черед Мормагона удивляться услышанному.

Это ж из какого угла выбрался этот медведь, что не слышал об операциях по восстановлению конечностей? Само собой, куда проще и естественнее приживить обратно собственную, родную руку или ногу — если, конечно, она сохранилась в пригодном состоянии. Но если уж случилось так, что конечность безвозвратно утрачена, — что ж, ее можно было вырастить заново, хоть это и требовало немалых усилий и колдовского искусства. Да, для восстановления с нуля требовался высококвалифицированный чародей, рангом не ниже мастера, с упором в магию жизни. Да и стоило это все недешево, и позволить себе такое могли либо весьма состоятельные граждане, либо отличившиеся военные, которым подобные операции оплачивала армия. Но, в любом случае, подобные операции, насколько было известно Мормагону, проводились во многих городах Империи. Что говорить, если даже в их родной, не самой передовой губернии, это не было чем-то диковинным.

— Как можно не знать о таком? — удивление Мора пересилило даже начавшую подступать меланхолию. — Ты вообще откуда вылез такой?

Вопрос, по всей видимости, немного смутил уже самого здоровяка. Он чуть стушевался, но все же ответил:

— Я из Триславля, что в княжестве Сарта. Наше поселение небольшое, всего пара сотен домов в глухом лесу. Живем промысловой охотой да сбором магических трав. На большую землю выбираются только старшие охотники, и то нечасто. Веришь-нет, я за свои шестнадцать лет впервые покинул дом — и то лишь ради обряда познания в храме.

Вот уж действительно медвежий угол. Мормагон когда-то читал о Сарте в учебнике географии: этому княжеству был посвящен целый раздел. Пять миллионов квадратных километров лесов и прерий, отрезанных от мира кольцом непроходимых топей с нестабильным эфирным фоном. Говорят, эти болота — эхо древних чар, наследие войны с демоническими тварями, некогда поработившими Дагас.

Пересечь Великую Топь не под силу даже архимагам. Потоки эфира там настолько хаотичны, что сплести из них заклинание попросту невозможно. Вдобавок топи кишат опаснейшими существами — потомками боевых химер и призванных из иных миров монстров, оставшихся со времен Войны за Освобождение.

За последние триста лет Империя предприняла пять попыток покорить Великую Топь, но все они с треском провалились, унеся множество жизней. Не удалось проложить даже узкую тропу сквозь пятидесятикилометровую трясину. Поэтому единственный более-менее безопасный путь в Сарту лежал по воздуху — на дирижабле.

— И что, у вас там даже достойного лекаря нет? — Мору не верилось в такое.

— Почему? — удивился Федор. — Есть, конечно. Бабка моего товарища когда-то заканчивала какой-то колдовской университет. Умеет врачевать разные хвори и раны залечивать, если зверь какой охотника порвет. Как-то раз, на моей памяти, даже палец обратно приживить смогла. Малец один руку в капкан сунул и… — он махнул пятерней. — Да и с протезами пара охотников ходят. Ну, знаешь, такие, что полностью заменить руку или ногу могут? Дорого, правда, стоят, но куда деваться-то? Одноногий или однорукий охотник — это обуза для своей семьи. А вот так, чтобы новую конечность отрастить, — это нет, о таком даже не слышали. Ну, может, кто из старших и слыхал, но мне о таком не рассказывали, — он покачал головой.

— Несладкая у вас там жизнь, — Мору с трудом верилось, что где-то в Империи может быть такая жизнь.

— Потому-то я сюда и удрал, как только шанс выдался, — на лице здоровяка блеснула широкая улыбка. — Меня в Урьме после обряда познания епископ нашенский заприметил. Ты, мол, Федя, — он изменил голос, явно передразнивая кого-то, — славный, говорит, парень. Не желаешь ли ты, отрок, примерить на себя сан церковный? Ты, говорит, сильно пригодишься в деле святом. А я что? Я так решил: не всю же жизнь в лесу сидеть, чай, не медведь я и не сохатый. Дай, думаю, попробую себя в деле священническом. А если не выйдет, то и не велика печаль — хоть мир за Топью посмотреть смогу.

Разговор сам собой перетек в болтовню обо всем подряд. Федя рассказывал смешные случаи, происходившие с охотниками в лесу. Парень умел преподать историю так, что даже самые обыденные вещи делались довольно комичными. У него, явно, был талант находить общий язык и заводить приятелей. И он умело им распоряжался.

Мор, в свою очередь, поведал о своих приключениях в поезде. Парень умолчал лишь о происшествии в туалете, посчитав, что не стоит о таком распространяться. Федор поначалу скептически отнесся к услышанному, но после того, как услышал, что вместе с ним был отец Серафим, резко поменял мнение. Даже Мору это показалось странным настолько, что он попросил разъяснить эту реакцию.

— Понимаешь, в чем дело, — почесав затылок, протянул Федор, — меня сюда сопровождал миссионер — один из тех, что ходят с проповедями по всей Империи и даже за ее границы. Так вот, — он в очередной раз почесал затылок, — вместе с нами было еще двое его помощников из числа старших учеников, как выяснилось позже. И вот, значится, чтобы в пути было не так тоскливо, я расспрашивал их о жизни в монастыре.

— А они так тебе все и рассказывали? — Мормагон подпустил скепсиса в голос.

— Так я ж говорю: скучно в дороге. Мы ж не на поезде эфировом сюда мчались, а на чем попало. Считай, почти неделю добирались. Да и тут я уже дней пять сижу. Не перебивай, в общем, — отмахнулся увалень. — Они мне вообще много чего рассказали про быт здешний. Вот ты знал, что самый главный церковник тут — это Владыка Василий? Это старик-чудотворец, наделенный милостью самого Медуллы? — Федор многозначительно поднял вверх указательный палец, словно бы давая понять, о каком именно Медулле идет речь.

— Так ты ж сам спрашивал это у Якоба, — опешил Мор.

— Блиин, точно, — хлопнул себя ладонью по лбу Федя. — Из головы вылетело.

— Только я все равно не понимаю, при чем тут отец Серафим и милость Медуллы у Владыки?

— Притом, что этот самый Серафим — правая рука и ученик Владыки. Вот. Он тут пользуется большим уважением как среди учеников, так и преподавателей. Пробился наверх из самых низов. Поговаривают, что его в Церковь привел лично Владыка. Вроде как еще мальчишкой, чуть ли не с виселицы снял.

— Погоди, — не поверил своим ушам Мор. — Ты хочешь сказать, что отец Серафим — бывший смертник?

— Я хочу сказать лишь то, что услышал от двух учеников, — пожал плечами Федор. — Они вполне могли и соврать, но не вижу смысла им этого делать.

Хрена с два я поверю, что Федор обычный деревенский пацан, выросший в глухом лесу. Слишком уж подвешен у него язык, да и манера речи не соответствует его истории. Скорее поверю, что он как раз таки и есть один из малолетних уголовников, прибившихся к Церкви. Скорее всего, он и вправду родом из княжества Сарта, вот только не из Триславля, а из столицы — Урьмы.

Видимо, парень решил завязать с криминалом или же, наоборот, влез в такие проблемы, что Церковь оказалась единственным вариантом сохранить шкуру. Мне так кажется, что переходить дорогу церковникам не решатся даже столичные воротилы, не говоря про провинцию. В любом случае, пока Федя ведет себя адекватно, мне абсолютно плевать на его прошлое.

Проболтали они еще несколько часов, пока Мормагон не начал откровенно клевать носом. Все же общее напряжение и события последних дней давали о себе знать. Поэтому, извинившись перед Федором, он спешно попрощался с рыжим и отправился в свою келью.

За время отсутствия Мора в келье кое-что изменилось. На кровати появилось постельное белье, на котором лежало несколько стопок одежды. Видимо, ее принесли, когда они бродили по монастырю. Тогда почему в келье Федора ничего подобного не было? Странно.

— Скорее всего, ему ее отдали раньше. Он ведь говорил, что уже как несколько дней тут находится.

— Может, и так, — Мор куда спокойнее отреагировал на мое присутствие. — Знаешь, а я ведь надеялся, что ты всего-навсего галлюцинация.

— Увы.

Пройдя к кровати, он принялся перекладывать вещи из стопки в шкаф. Получалось неважно — одна рука не две. В какой-то момент парень психанул и попросту затолкал все на одну полку, особо не разбирая что где.

— Успокойся, — на этот раз я подкрепил слова ментальным посылом.

— Успокоиться? — Парень издал короткий смешок. — Как я могу успокоиться? Мне отрубили руку, запихнули в монастырь, меня чуть не сожрал демон. А еще, до кучи, в моей голове поселился какой-то паразит. — Он завалился на кровать, прикрыв ладонью лицо.

Нервы парня постепенно приходили в норму. Пульс замедлялся, на тело наваливалась апатия. Я как мог пытался гасить волны паники, накатывающие на Мормагона. Его истерика — это последнее, что было мне сейчас нужно.

— Как хоть тебя зовут? — спустя десять минут прострации спросил Мормагон.

Как это ни странно, но его вопрос ввел меня в ступор. С тех первых дней, как я попал в тело Мормагона, я несколько десятков раз пытался вспомнить о себе хоть что-то. Но каждый раз, все заканчивалось невыносимо тупой болью, а иногда и кроткими провалами сознания. А потому, я благополучно оставил все попытки до лучших времен. И до этого самого времени, даже не задумывался насчет самоопределения. Я был просто «Я».

— Я… я не помню… — честно ответил я парню.

— Может, я тогда буду называть тебя Бесом? Сокращенно от бестелесного, — предложил Мор.

— Не самая лучшая идея, — отказался я. — Ляпнешь где-нибудь, и все — поминай как звали. И вообще, старайся обращаться ко мне мысленно.

— Может… — задумчиво протянул Мор.

— Называй меня Имп. — В голове само собой всплыло это слово. Насколько я помнил, так назывались мелкие демонические существа из мифов в моем мире. По сути, это то же самое, что и бес, но в памяти Мормагона не было ассоциации. А значит, если он случайно и брякнет где-то невпопад, то не критично.

— Имп? Имп, — произнес парень, пробуя слово на вкус. — Странное слово. Что оно означает?

— В том-то и дело, что ничего.

Какое-то время мы оба молчали, не зная, как общаться дальше. Я чувствовал, что у Мормагона имеется не один десяток вопросов, но задать их он не решается.

— Слушай, Имп, а откуда ты вообще взялся? Или ты ничего не помнишь о себе?

— Кое-что помню.

— Расскажешь? — с затаенной надеждой спросил парень.

— Мой мир называется Земля. Он похож на Дагас, но и отличий хватает. В нашем мире нет магии, по крайней мере я не сталкивался с ней.

— Как нет магии? — не поверил Мор. — А как же вы тогда там живете? — В его представлении мир, лишенный эфира, — это дикие племена варваров.

— Не поверишь, но местами куда как лучше вас. На Земле магию заменяют технологии. Они позволяют нам летать, передвигаться быстрее самой быстрой лошади и общаться без ограничений на любых расстояниях.

— У колдунов тоже есть способ связи на дальние расстояния, — вступился за свой мир парень. — Да и летать мы тоже можем — дирижабли.

— Ахаха… Нет, парень, ты меня не понял. На Земле проживает около восьми миллиардов человек, и большая их часть может пользоваться всем, что я тебе рассказал. Мы отказались от дирижаблей уже лет сто как. Вместо них у нас есть самолеты — большие металлические птицы, развивающие скорость больше двух тысяч километров в час.

Мормагон ошарашенно молчал, пытаясь переварить услышанное. Восемь миллиардов… Две тысячи километров в час… Для него это были просто пустые звуки, лишенные всякого смысла. Он пытался представить себе эту металлическую птицу, но в воображении всплывал лишь неуклюжий дирижабль, обвешанный десятками эфирных двигателей, ревущих как раненые звери.

— Ты… ты врешь, — наконец выдавил он из себя. — Это невозможно. Никакой механизм не способен на такое без магии. Это же какой силы нужен эфирный накопитель? Размером с этот замок?

— В том-то и дело, парень, что никакой магии, — устало вздохнул я. В сотый раз объяснять азы мира, в который уже никогда не вернешься, было утомительно. — Мы научились использовать энергию горючих жидкостей, взрывов пара… Сложно объяснить. Просто прими как факт: мой мир пошел по другому пути развития. А теперь представь, что я мог поговорить с человеком на другой стороне планеты так же легко, как говорю сейчас с тобой. Без всяких артефактов и кристаллов связи. Просто достав из кармана небольшое устройство.

Мормагон окончательно скис. Голова гудела от обилия новой, немыслимой информации. Сначала монастырь, потом я, а теперь еще и рассказы о другом мире, где люди обходятся без эфира, строя чудеса, немыслимые даже для архимагов. Это было слишком.

— Все, хватит, — прошептал он, зарываясь лицом в жесткую подушку. — На сегодня с меня достаточно.

— Согласен, — кивнул я, хотя он этого и не мог видеть. — Тебе нужно отдохнуть. Завтра тяжелый день, а нам обоим нужны силы, если мы хотим когда-нибудь выбраться из этой задницы.

На этот раз Мормагон не стал спорить. Усталость и эмоциональное истощение взяли свое, и уже через пару минут парень провалился в тяжелый сон без сновидений.

Глава 7

Утренняя побудка ознаменовалась колокольным звоном. Он набатом гремел, казалось, над самым ухом Мормагона. Неудивительно, что бедный пацан с перепугу свалился с кровати.

Кое-как поднявшись с пола, Мор непонимающе заозирался. Организм, еще не до конца проснувшийся, не желал включаться в работу. Все же, по моим ощущениям, подъем был достаточно ранним. Не удивлюсь, если рассвет еще даже не наступил. По крайней мере, за окном все еще было темно.

— Какого беса происходит? — задал риторический вопрос Мор.

Ответом ему послужил уже знакомый голос брата Якоба. Толстый монах, судя по всему, ходил по коридору и зычно голосил:

— Подъем! Подъем!

Стерев с лица остатки сна, Мор принялся неуклюже облачаться в ученическую форму: черные штаны, белый хитон и черный подрясник. Благо, что вся одежда не имела завязок или пуговиц. Даже мягкие кожаные туфли были без шнурков.

— Имп, ты тут? — тихим шепотом спросил парень.

— А куда я денусь, — отозвался я.

— Понадеялся, что вчерашний день окажется кошмарным сном.

— Зря. Все, иди на занятия. Поговорим, как вернешься в келью, и не раньше, — я надавил на парня голосом, чтобы он прочувствовал важность моих слов.

— Хорошо, — коротко кивнул Мор.

Единственным минусом одежды были рукава. Длинные, что на хитоне, что на подряснике. И, естественно, никто и не подумал подшить левую сторону. Поэтому, когда облаченный Мормагон вышел из кельи, с левой стороны у него болтался рукав. Времени на то, чтобы подвернуть его, у парня не оставалось, а вчера он не подумал об этом. Да и к тому же парень уснул довольно-таки рано, пропустив ужин. Если он тут предусмотрен, конечно.

Внешний вид Мормагона тут же стал поводом для веселья у прочих членов группы. Парень как мог пытался привести себя в порядок, но все было тщетно. Да, ему бы сейчас не помешала помощь Маришки или еще кого-то из служанок. Но увы.

— Привет, Мормагон, — из своей кельи показался Федор. Как всегда веселый, с широченной улыбкой. — Ты чего на ужин не вышел?

Ага — значит, ужин все-таки был. От напоминания о еде у парня заурчало в пустом животе.

— Я уснул, как только от тебя ушел, — скорчил недовольную мину Мор.

— И не слышал, как я стучал? — не поверил его словам рыжий. Впрочем, тон его был все таким же доброжелательным.

— Честно — нет, — покачал головой Мормагон. — Меня только колокол разбудил. Чтоб ему проржаветь.

Я не стал вмешиваться в разговор. Да, я слышал, как в дверь стучали. Сначала брат Якоб, затем Федор. Они пришли где-то спустя пару часов, как парень вернулся от рыжего. Я специально не дал ему проснуться. Нервной системе нужен был отдых, а один ужин можно и пропустить.

— Ну ты горазд дрыхнуть, — восхитился Федор. — Это сколько ты, получается, спал? — он задумчиво почесал подбородок. — Часов двенадцать?

— А черт его знает, — пожал плечами Мор.

— Не поминай нечисть, — брат Якоб отвесил Мору легкий подзатыльник. — Не забывай, где находишься. — Впрочем, злобы в его голосе не было. — Почему не вышел к ужину? — спросил монах.

— Извините — уснул.

— Крепкий же у тебя сон, парень, — подивился Якоб. — Ладно, — он огляделся. — Все в сборе? Отлично. Сейчас идем на утреннюю службу. И шевелитесь — надо поторопиться.

Выйдя из своего жилого крыла, группа влилась в самый настоящий человеческий поток. Церковники, словно косяк гигантских рыб, заняли всю ширину коридора. И все они двигались в одном направлении. Так что, даже без брата Якоба, вряд ли кто-то заплутал бы. Скорее всего, толстый монах должен был проконтролировать, чтобы никто не остался в келье.

Несмотря на ранний подъем, группа Мормагона вошла в зал одними из последних. Неожиданно — это дало уникальную возможность оценить масштаб мероприятия. Если вчера парню казалось, что помещение неоправданно большое, то сейчас его мнение изменилось. Людское море плескалось от стены до стены. При этом, как парень подмечал уже не раз, в воздухе не стоял гомон, присущий скоплению народа.

— Ты когда-нибудь видел такую толпу? — шепнул ему на ухо Федор.

— Не припомню, — покачал головой Мор.

Даже в день ритуала познания у ворот собора людей было на порядок меньше. Возможно, нечто подобное можно было увидеть на городских гуляниях по случаю какого-нибудь праздника. Вот только Мормагон, будучи аристократом, никогда не посещал подобные мероприятия.

Тем временем атмосфера в зале начала меняться. На помост, видневшийся в другом конце зала, вышел облаченный в белоснежную мантию долговязый старик. Опираясь на трость, он шагал во главе процессии. Шестеро монахов в красных рясах несли за его спиной нечто большое, накрытое белой вуалью. Они водрузили ЭТО в центре помоста, аккурат за спиной Владыки Василия.

Старик вышел вперед, встав на самом краю помоста и широко раскинув руки. Издалека он был похож на огромную белую ворону, готовящуюся ко взлету. При этом трость, на которую он опирался, осталась самостоятельно стоять у его ног.

— Помолимся! — глубоким, грудным голосом пророкотал Владыка. Его голос, отраженный стенами и сводом, разнесся по залу громовым раскатом. Явно не обошлось без артефакта. Или же это милость Архангела? Впрочем, какая разница.

Одновременно со словами Владыки его помощники стянули вуаль, закрывавшую предмет за спиной старика. Как оказалось — это было нечто, чем-то похожее на Око Архангела. Только куда как больше. От золотого шара исходила пульсация, словно от бьющегося сердца.

Взгляд Мормагона сам собой прилип к божественному артефакту. А по залу меж тем пробежала волна изменений. Церковники, до этого хаотично заполнявшие собой пространство, начали перестраиваться. Спустя минуту они уже выстроились ровными шеренгами, словно солдаты на построении. Эта волна докатилась и до их группы, так что под торопливое шиканье брата Якоба и они начали растягиваться в линию.

Когда с приготовлениями было покончено, старик, не опуская воздетых рук, начал речитатив молитвы. Поначалу до ушей Мормагона доносилось лишь неразборчивое бормотание. Но с каждой следующей секундой голос усиливался, становясь четче и громче. Вот только слов по-прежнему было не разобрать. Казалось, что Владыка ведет молитву на каком-то неизвестном наречии, совершенно не похожем на родной язык.

Изменения происходили и с артефактом. С каждой секундой пульсация сферы ускорялась, в какой-то момент слившись в мерное свечение. Одновременно с этим в душе Мормагона появилось чувство чего-то возвышенного и правильного. Словно бы он нашел свое место в этом мире.

Неладное я почувствовал практически сразу. Как только старик Василий начал речитатив молитвы, от мерцающего шара протянулись сотни золотых нитей. Словно щупальца хтонического монстра, они оплетали головы одного церковника за другим. И чем быстрее мерцал исходящий из артефакта свет, тем быстрее нити охватывали толпу. К моменту, когда мерцание переросло в свечение, абсолютно все люди в поле зрения Мормагона были опутаны золотыми нитями.

Я почувствовал, как по нити, соединившей артефакт с разумом Мормагона, начала перетекать энергия. Она не была враждебной в полной мере. Я ощутил то, что чувствовал в этот момент парень: благоговение и легкую эйфорию.

Парень задрал голову к потолку, где под действием божественной энергии начали, казалось, оживать фрески. Сцены эпохальных сражений между силами света и войсками демонов наливались ярчайшими красками и глубиной. Создавалось впечатление, что они вот-вот сойдут в реальный мир. Святые со скорбными ликами смотрели с отеческой любовью и одобрением.

Сукин сын попросту промывает им всем мозги. С помощью божественного артефакта старик ввел всех в некое подобие галлюциногенного трипа. Люди в таком состоянии становятся невероятно восприимчивыми и легко внушаемыми. А дальше Василий начал накачивать сознания, утратившие всякое критическое мышление, нужными ему установками. Из того вороха информации и образов, вливавшихся в голову Мора, мне удалось вычленить несколько основных закладок. Старик внушал, что Церковь — это истина в первой и последней инстанции, а он — проводник воли Архангелов и их глас на этой земле.

Причем делал он все это грамотно. Воздействие, несмотря на все спецэффекты, было мягким. Уверен, что после окончания службы никто ничего и не вспомнит. Останутся лишь воспоминания блаженства и осознание причастности к чему-то величественному. Владыка словно бы подсаживал всех на наркотик, являясь единственным производителем.

Вот уж действительно: религия — опиум для народа.

Я не стал прерывать сеанс промывки мозгов Мормагона. Воздействие действительно было минимальным и не несло опасности. Нужно было посетить не один десяток таких проповедей, чтобы ментальные закладки прочно укоренились в сознании. Думаю, именно на это и был сделан расчет. Скорее всего, какой-нибудь маг-менталист сумеет определить ментальные закладки в наспех промытых мозгах. А так получается, что люди практически сами пришли к мыслям, транслируемым артефактом. Словно работа опытного пропагандиста, умеющего заражать людей нужными ему идеями. Умно. Есть чему поучиться.

Вот только мне интересно: это общая практика Церкви или инициатива одного старика? И от ответа на этот вопрос зависит решительно многое.

— Мормагон, — кто-то потрепал его за плечо.

— Что? — проморгавшись, парень обернулся. Перед ним стоял брат Якоб и с отеческой улыбкой смотрел ему прямо в глаза.

— Как себя чувствуешь? — участливо спросил монах. В его глазах светилась искренняя забота.

— Что со мной произошло? — озираясь, спросил парень.

— Все хорошо, — улыбка брата Якоба стала еще дружелюбнее. — Просто ты впал в просветленный экстаз. Такое часто случается с теми, кто впервые слушает проповедь Его Высокопреосвященства.

— Ничего себе… Почти ничего не помню… Но отчего-то знаю, что мне было хорошо.

— Так реагирует душа на молитву Владыки. Это значит, что ты принял свет в свое сердце.

Ага. Или же, что без моего участия пацан слишком легко поддается внушению. Идеальный материал для промывки мозгов. Таких в моем мире частенько завлекали во всевозможные секты. Но говорить ему я об этом пока что не стану. У меня есть свои планы на этот счет.

После службы брат Якоб повел притихшую группу в обеденный зал. Народа здесь было куда как больше, чем вчера, во время обеда. Так что на раздаче даже возникло нечто похожее на толкучку. Правда, без привычных ссор и выкриков. Монахи после утренней молитвы пребывали в благостном расположении духа. На каждом втором лице можно было увидеть блаженную улыбку. Словно получившие очередную дозу наркоманы.

— Тебе помочь? — спросил Федор, заметив, как Мор пытается скрутить левый рукав.

Делать это одной рукой было непривычно, и оттого получалось, мягко говоря, криво. До этого Мор просто задирал его чуть выше конца культи, но плотная ткань все время норовила сползти обратно. Это вызывало откровенное раздражение. Парень сделал себе заметку заняться всей выданной ему одеждой, когда вернется в келью.

— Да, пожалуйста, — кивнул Мормагон. — Сил уже никаких нет.

В пару движений рыжий свернул рукав его подрясника, закрепив его у плеча. Ткань больше не пыталась расправиться, плотно прижимаясь к телу.

— Лучше бы подшить, но не думаю, что у тебя выйдет договориться с церковниками, — посетовал Федор.

— Тоже думал об этом, — согласился с ним Мормагон.

— Не боись, — подмигнул ему рыжий. — Как занятия закончатся, я тебе кое-что покажу. Думаю, получится решить твою проблему.

Покончив с нехитрым, но вполне сытным завтраком, Мормагон вместе с остальными послушниками-первогодками отправился в учебную аудиторию. Брат Якоб вышагивал впереди. Несмотря на свои габариты, двигался монах вполне себе бодро, без одышки, присущей людям его комплекции.

Войдя в аудиторию, Мормагон увидел, что часть столов уже занята. Около двух дюжин послушников в точно таких же ученических одеждах, что и у них, расселись по разным концам аудитории.

Из этих двух дюжин сильно выделялась группа из шести человек. Они сидели обособленно, заняв весь последний ряд столов. Все коротко стриженные, с колючими злыми взглядами. На вошедших они смотрели как на добычу, с легким презрением.

— Босяки, — шепнул ему на ухо Федор.

— Я почему-то так и подумал, — кивнул Мор.

Остальные послушники распределились ближе к первым рядам. Примечательно, что сам первый ряд никто не пожелал занимать. Эта группа смотрелась куда как проще, если сравнивать с босяками. Все плюс-минус были похожи на крестьянских сыновей из группы Мормагона: две трети загорелые дочерна, с вихрастыми, опаленными солнцем волосами и простецкими лицами.

Мормагон сильно сомневался, что это были так называемые святоши, о чем и спросил Федора.

— Не, — покачал головой рыжий. — Это такие же, как мы. Святошам тут пока что делать нечего.

Группа прошла вглубь аудитории, занимая свободные места. Благо, что тех было с избытком. Помещение было рассчитано на куда большее количество слушателей.

Усевшись за свободный стол, Мормагон огляделся еще раз, куда внимательнее. И теперь он заметил, что за одним из столов, рядом с босяками, сидел монах. Лет сорока, с окладистой клиновидной бородой и глубокими залысинами. Взгляд у него был отстраненный, словно бы он находился не здесь. И к нему бодрой походкой вышагивал брат Якоб.

Толстый монах без колебаний подсел к хмурому бородачу, попутно хлопнув того по спине. Мормагон ожидал, что тот в ответ как минимум сломает Якобу челюсть, но нет. Взгляд его прояснился, обретая сознание. Бородач повернулся к улыбающемуся толстяку и улыбнулся ему в ответ широко, демонстрируя набор крупных, по-лошадиному, зубов.

— Якоб, здравствуй, дарагой! — с отчетливым восточным акцентом поздоровался бородатый.

— И тебе не хворать, Хизиф. Чего задумался, брат?

Ответить Хизиф не сумел. Громкое покашливание, донесшееся от кафедры, прервало зарождавшийся диалог. Обернувшись к помосту, Мормагон увидел новое действующее лицо. За кафедрой стоял пожилой мужчина. Прямая осанка военного, цепкий проницательный взгляд и пышные седые усы, завитые кверху. Но примечательным в нем было нечто другое. Мужчина был облачен в строгую черную тройку.

Мормагона удивило как минимум два фактора. Первый: почему преподаватель в духовной семинарии при монастыре носит мирскую одежду? Второй: почему костюм такой старомодный. Кажется, Мор видел нечто подобное на одной из картин в семейной усадьбе. В похожий костюм был одет его прадед в пору своей молодости. А было это лет сто назад.

— Брат Якоб, брат Хизиф, — преподаватель красноречиво посмотрел на враз притихших монахов. — Попрошу вас не мешать мне вести занятие.

— Конечно, отец Август, — брат Якоб склонил голову, извиняясь перед ним.

— А ну, всэ всталы! — рявкнул Хизиф так, что эхо загуляло по аудитории. — Папрэветствуйтэ вашего препадаватэля!

Мормагон вскочил не задумываясь. И, судя по звукам, никто не остался сидеть. Даже босяки повскакивали со своих мест. Это ознаменовал грохот падения чего-то тяжелого и бессвязные ругательства Хизифа на родном наречии. В языках Мор был не силен, но, скорее всего, это был харзский — основной язык Халифатов.

— Благодарю, брат Хизиф, — коротко улыбнулся отец Август. Он окинул внимательным взглядом всю аудиторию. Мормагону показалось, что цепкие бесцветные глаза на краткий миг задержались на нем. — Можете сесть, — после минутной паузы разрешил Август. — Сегодня я проведу для вас вводную лекцию. В ее ходе мы с вами разберем, чем же на самом деле занимается Церковь. И какова ее роль в жизни Империи и всего человечества.

Мормагон, как и остальные, замер в ожидании. Он, конечно же, читал Писание, но там было больше полемики, чем фактов.

— Как вы все знаете, Церковь зародилась около трех тысячелетий назад. Во времена, когда на Дагасе властвовали порождения хаоса — демоны. Церковь объединила под своими знаменами все человечество. И тогда, собравшись с силами, опершись на божественную силу Архангелов, мы сумели изгнать порождения порока в их родной мир, — он выдержал короткую паузу. — Поэтому сегодня я не буду пересказывать в тысячный раз и так всем известное, — он прошел вперед, остановившись на самой границе подиума. — Как вы думаете, может ли Империя существовать без Церкви? — на лице преподавателя блеснула лукавая улыбка.

Мормагона такой вопрос откровенно поставил в тупик. И, судя по воцарившемуся тяжелому молчанию в аудитории, не его одного. Вопрос на грани крамолы. Да, в Империи было некоторое понятие свободы слова, но оно никогда не переходило за допустимую грань. И отец Август достаточно сильно приблизился к оной.

— Что, никто не знает? — ехидно спросил преподаватель. — Или боитесь вездесущей охранки?

— Думаю, что какое-то время Империя сможет продержаться, — собравшись с духом, все же решился ответить Мор.

— Любопытно, — отец Август перевел взгляд на парня. — Поясните.

— Без Церкви Империя, как и любое другое государство Дагаса, лишится своего главного ресурса.

— Как вы ловко вывернули щекотливый момент, — шире улыбнулся Август.

— И о каком же ресурсе вы говорите, молодой человек? Расскажите нам. А то, судя по недоумевающим лицам ваших однокурсников, они не понимают.

— Чародеи, отец Август. Я говорю про чародеев, — сильно смущаясь, подытожил Мор.

— В точку, молодой человек, — церковник щелкнул пальцами, отчего по аудитории разлетелся хлесткий звук. — Без Церкви из мира исчезнут колдуны. Люди больше не смогут пользоваться эфиром, что неизбежно приведет к коллапсу цивилизации.

— Но ведь с исчезновением Церкви колдуны-то останутся, — раздалось откуда-то сзади. — А живут они куда дольше смертных. Архимаги так вообще почти что бессмертны.

— Но новых все равно не будет, — ответил Мор вместо преподавателя. — А те, что есть, будут неизбежно умирать. Кто от старости, кто на войне, кто от яда. Но итог все равно один.

— Верно, молодой человек, — похвалил Мормагона отец Август. — Без Церкви мироустройство, каким мы привыкли его видеть, продержится максимум полтора века. А дальше уже некому будет оборонять Барьеры, и из червоточин полезут твари, — голос церковника стал жестким. — Они начнут расползаться, словно раковая опухоль, пожирая все на своем пути, пока мир не обратится в то, чем он был три тысячи лет назад.

Мормагону показалось, что в глазах пожилого человека мелькнул огонь. Не показалось. С последними словами отец Август выплеснул малую толику божественной энергии. Она волной золотистого света омыла всю аудиторию. Эффект воздействия был схож с тем, что проделал ранее Владыка Василий, но в куда меньшем масштабе. Это было что-то вроде ментального закрепления вложенной идеи или мыслей. И на податливых разумах учеников, перенесших утреннюю проповедь, оно сработало крайне эффективно. Сразу видно, что весь процесс промывки мозгов хорошо отлажен. Но в случае Мормагона, а вернее сказать меня, подобные фокусы безрезультатны. Интересно, что будет дальше?

Первая лекция закончилась почти час спустя. В конце отец Август за что-то поблагодарил всех учеников и отдельно отметил Мормагона.

— Всегда лестно, когда находятся столь эрудированные молодые люди, — похлопав парня по плечу, сказал тогда он.

Мормагон был рад похвале, хоть и сильно смущен. И, возможно, из-за этого не заметил парочку не очень дружелюбных взглядов от соучеников. Любимчиков учителя никто не любит.

После небольшого перерыва пришло время второй лекции. Аудитория осталась прежней, а вот преподаватели сменились. Вместо отца Августа в его неуместном здесь, как, впрочем, и везде, старомодном костюме, в аудиторию вошел низенький старик. Хотя стариком назвать его могли разве что шестнадцатилетние подростки. Лет шестьдесят, с копной всклокоченных седых волос и в огромных очках. Линзы в них были столь велики, что они больше напоминали пилотские гогглы. А когда он поворачивался, то в толстых диоптриях можно было различить огромные глаза старика.

Лекция была посвящена царице наук — математике. Благо, что лекция была вводная и отец Сергий больше рассказывал и выписывал на доске несложные уравнения с процентами. Ну, для Мормагона они были несложными. Например, Федя, сидящий рядом, откровенно хватался за голову, глядя на доску. Да и остальные пребывали в схожих с рыжим пареньком чувствах. А после парочки вопросов, заданных пожилым математиком, выяснилось, что Мормагон — единственный, кто хоть что-то понимает в этой теме.

Дальше была лекция по богословию. Преподавателем оказался самый типичный церковник, которого можно было представить. Отец Никодим — умудренный годами старик с окладистой белоснежной бородой и глубоким, хоть и немного надтреснутым голосом.

По завершении третьего занятия брат Якоб и брат Хизиф повели всех на обед. На прием пищи и прочие нужды ученикам семинарии отводился один час. Но, учитывая столпотворение в столовой, большую его часть Мор провел в очереди на раздачу.

Когда группа вернулась в аудиторию, до начала занятия оставалось около десяти минут. Но новый преподаватель уже был на месте. И все внимание вошедших учеников тут же было сконцентрировано на нем. Высокий мужчина. На вид около сорока лет. Густые черные волосы едва тронула седина. И, как и отец Август, одет преподаватель был не в церковное одеяние, а в мирской костюм. Правда, в отличие от первого, на сей раз костюм был вполне современным.

— Проходите, — довольно бодрым голосом сказал преподаватель. — Занимайте свои места. — Когда все расселись, он оглядел аудиторию оценивающим взглядом, прежде чем продолжить. — Меня зовут брат Фот. В этом семестре я буду преподавать вам такой важный предмет, как церковное право. Что это за зверь, вы хотите спросить? А я вам отвечу: это такая полезная штука, описывающая и регламентирующая ваше положение в Империи и ближнем зарубежье.

Мормагон подметил, что этот человек больше напоминал ему не церковника, а адвоката. Брат Фот все время перемещался по подиуму, не замолкая ни на минуту. Этот человек определенно знал, как завладеть вниманием слушателей, и активно применял свои знания. Ему бы не лекции тут читать, а выступать где-нибудь в верховном суде Империи.

Полтора часа в компании брата Фота пролетели практически незаметно. Определенно, это была самая увлекательная лекция за сегодняшний день. Причем весьма познавательная.

— Что же касается законов, — брат Фот улыбнулся, оглядывая притихшую аудиторию, — любой служитель Церкви имеет полный иммунитет перед светскими законами. В том случае, если они, естественно, не пересекаются с законами церковными. Если условный брат Хизиф зарубит какого-нибудь бедолагу на центральной площади столицы... — послышался возмущенный оклик Хизифа, — ...то его всенепременно задержат. Но, — он многозначительно поднял вверх указательный палец, — даже в таком случае должна быть соблюдена процедура передачи. Представители исполнительной власти обязаны в незамедлительной форме передать его под опеку Церкви. И уже церковный суд, изучив все улики и проведя собственное расследование, определит степень вины и суровость наказания для брата Хизифа.

— Скатыны! — беззлобно выкрикнул уроженец Халифата.

— Также служители Церкви могут беспрепятственно пересекать границы любых государств. Единственное, что вам для этого потребуется, — заверенная печать, подтверждающая ваш сан. Тут уж ничего не поделаешь, — брат Фот развел руками. — Слишком многие пытались прикинуться служителями, чтобы не платить подорожную пошлину. Кстати, о пошлинах, — он прищелкнул пальцами, словно бы вспомнил что-то. — Служители Церкви полностью освобождены от уплаты налогов и податей.

— Так это выходит, что любое дело, открытое Церковью, непременно будет доходным? — не поверил кто-то из учеников.

— Не совсем любое, — мотнул головой лектор. — Церковь имеет право вести торговлю лишь тем, что непосредственно относится к религии. То бишь амулетами, иконами, священной водой и прочим.

— А разве на этом можно много заработать? — спросил тот же ученик.

— На этом нет, — согласился брат Фот. — Главный источник дохода Церкви

— это добровольные пожертвования от прихожан. Еще некоторые дворяне, разочаровавшись мирской жизнью, принимают постриг. И случается так, что они отписывают Церкви все свое имущество.

— Да чтобы дворяне и приняли постриг, — фыркнул один из босяков. — Ни в жизнь не поверю в такое.

— Очень зря, юноша. Ведь и среди вас есть тот, кто был рожден аристократом. Я ведь верно говорю, Мормагон?

Услышав свое имя, парень вздрогнул. Он помнил слова отца Гавриила о том, что не нужно выставлять напоказ свое происхождение. Это, в общем-то, было несложно. Настоящих баронских замашек Мор никогда не имел и со стороны вряд ли походил на настоящего дворянина. Даже Федор при их первой встрече решил, что он из купеческого сословия. И пусть он сознался рыжему, но отчего-то был уверен, что новый знакомец не проболтается.

А теперь вот как все обернулось. Проклятый Фот на всю аудиторию объявил, что Мормагон — бывший аристократ. Чем это теперь обернется, одним Архангелам ведомо. Но отпираться бессмысленно.

— Все верно, брат Фот, — со своего места ответил Мор. — Я Мормагон Князев — младший сын барона Александра Князева.

— Ну вот, — Фот указал на Мормагона. — А вы не верили. Кстати, очень любопытный момент. По закону все священнослужители, начиная с иерея, приравниваются к младшему дворянству. А протоиерей своим положением ничем не уступает князю.

Мор огляделся. Некоторые из учеников поглядывали на него. В их взглядах читалось многое: от банального непонимания, что он тут забыл, до нескрываемой неприязни. Особенно это было заметно среди босяков. Радовало одно: первыми бывшие уголовники напасть не могли. Вот только были еще и деревенские с Иваном, который уже не питал к нему теплых чувств.

Лекция брата Фота была последней на сегодняшний день. Когда он покинул аудиторию, брат Якоб велел всем следовать за ним. Когда ученики начали покидать помещение, кто-то толкнул Мора в спину. Не сильно, но достаточно отчетливо, чтобы понять: это не случайность.

Обернувшись, Мор увидел стоявшего там парня. Худой как щепка, с болезненным цветом лица и темными кругами под бесцветными глазами. Поймав взгляд Мормагона, он коротко ухмыльнулся.

— У тебя проблемы? — рядом с Мормагоном встал Федор.

— Дворянчик завел себе сторожевую шавку? — осклабился бледный.

Из-за того, что они остановились, на выходе из аудитории образовался затор.

— Что, убогий, сам не справляешься? — не унимался зачинщик. — Или такому, как ты, не с руки общаться с чернью вроде нас? — он повышал тон, чтобы все присутствующие услышали его слова.

— Я не… — Мор хотел опровергнуть слова этого типа, но ничего не успел сказать.

— Всегда мечтал, — бледный гаденько ухмыльнулся и плюнул.

Комок мерзкой слюны угодил Мормагону прямо в лицо. Липкая, воняющая нечищеными зубами, она растеклась по правой щеке и губам парня. Он машинально попытался оттереть лицо, но лишь сильнее размазал. Под многоголосый хохот он принялся яростно тереть лицо рукавом подрясника, сдерживая рвотные позывы. Остановился он, лишь когда кожа стала гореть и саднить. А ухмыляющийся урод стоял и смотрел ему прямо в глаза.

Ярость вскипела молниеносно. Мне до зубовного скрежета захотелось стереть эту самодовольную ухмылку с поганой хари этого ушлепка. Желательно подошвой моего сапога. Под аккомпанемент хруста его лицевых костей и животного визга. Снова скрежет чешуи о металл. Но куда явственнее и громче. Снова это тяжелое, давящее на грудь чувство ворочающегося в узкой клетке зверя. Зверя, который жаждал чужих страданий и крови.

Мормагон сам не понял, как нанес первый удар. Кулак размазался в воздухе, несясь в ненавистное лицо урода, плюнувшего ему в лицо. Вот только достичь цели он не сумел. Урод был готов и ждал этого удара. Он отшагнул назад, и Мор провалился в образовавшуюся пустоту. Прямиком на заботливо подставленный кулак бледного. И он как раз попал. Резкая боль чуть ниже ребер заставила Мормагона подавиться воздухом. Нутро скрутило от спазма, а перед глазами заплясали мушки. Он повалился вперед, пытаясь сделать хотя бы один судорожный вздох, но тщетно. Легкие отказывались слушаться.

— Знай свое место, дворянчик, — сквозь гул крови Мор услышал слова бледного, выплюнутые ему в самое ухо.

— А ну, разошлись! — строго прикрикнул брат Якоб. Видимо, они с Хизифом все же пробились через толпу. — Что тут происходит?

— Да вот, дворянчику поплохело, — с нескрываемой издевкой сказал бледный. — Видно, благородный желудок не могет принимать простые харчи, — его поддержали смехом.

Чьи-то руки подхватили Мора под локоть и потянули наверх. Он с трудом выпрямился. Дышать все еще было тяжко. Он стоял и исподлобья смотрел на ублюдка, спровоцировавшего его. Тот все еще смотрел в глаза Мормагона и многообещающе ухмылялся. Мор сразу понял, что этот случай будет не единичным. Урод снова попытается его спровоцировать.

— Ты на кой в драку кинулся? — прошипел Федор. Это он помог ему подняться. — Это же Горыня, — рыжий произнес это так, словно это все объясняло. — Он сын кузнеца из Верхнего Кузнинска.

Мор окинул взглядом субтильную фигуру Горыни, бледную кожу и общий болезненный вид. На кого на кого, но на работника кузни этот урод походил меньше всего. Скорее уж на беглого каторжанина с серебряных рудников. Именно эту мысль он и озвучил Федору, пока брат Якоб пытался распекать ухмыляющегося Горыню.

— Может и так. У них после бунта цеховиков много кого на рудники отправили. Может, и этот под раздачу попал. Тебе бы умыться, — посоветовал рыжий. — Брат Якоб, разреши отлучиться к умывальнику, — похлопав монаха по плечу, попросил Федор.

— Одна нога здесь, другая там, — кивнул толстяк.

Так тщательно Мормагон не умывался еще ни разу в своей жизни. На то, чтобы оттереть лицо, у него, казалось, ушла половина куска коричневатого мыла. И даже его отвратно-горьковатый запах не мог заглушить вонь слюны этого ублюдка Горыни. Как не смогло оно и унять жгущую изнутри злобу. Злобу и поганое чувство собственной слабости и ущербности. Если бы у него было две руки, то тогда…

Он смыл с лица очередную порцию коричневой пены и взглянул на свое отражение в мутном зеркале. Подспудно он ожидал, что из зазеркалья на него вновь может напасть какая-нибудь тварь, хоть и понимал, что это полнейший бред. Но все равно после того случая он опасался заглядывать в зеркала и старался их избегать.

Человек, смотрящий на него из зеркала, показался настолько жалким, что Мормагону захотелось разбить его вдребезги. Бледный, с мокрыми, слипшимися от воды и мыла волосами и запавшими разноцветными глазами.

— Ты там уснул? — в проеме показался Федор. — Или решил ванну принять? — окинув его скептическим взглядом, добавил приятель.

— Иду, — коротко бросил Мор, вытирая лицо жестким полотенцем. Он старался не думать, сколько человек за сегодня вытирали им руки.

Группу они нагнали на полпути в библиотеку. Именно туда их повели монахи. Возвращение Мормагона было встречено многочисленными смешками и парой скабрезных шуток, которые он пытался пропускать мимо ушей. Но получалось у него это откровенно слабо. Все же не тот характер. Парень с раннего детства искал одобрения родителей и сильно зависел от мнения окружающих. Поэтому сейчас, чтобы избежать всеобщего постыдного внимания, Мормагон пристроился в хвосте группы. Федор же протиснулся куда-то ближе к началу процессии. Мормагон отчасти был ему благодарен за это.

Как оказалось, в библиотеку их привели за учебными материалами. Если сегодня лекции были сугубо вводные, то уже завтра начнется настоящая учеба. На каждого послушника приходилось шесть книг. Книги выглядели старыми: их переплеты потемнели и потрескались, названия выцвели почти до полной нечитаемости, а страницы приобрели грязно-желтый оттенок. Еще всем выдали набор писчих принадлежностей и пару кип желтоватого пергамента, заменяющего послушникам обычные тетради.

Выйдя из библиотеки, ученики разделились. Группа Мормагона отправилась в свое жилое крыло, понукаемая братом Якобом. Настроение у толстяка было не самым благостным. Сказалась учиненная драка, которая, судя по всему, будет иметь какие-то последствия. В первую очередь для самого Якоба и Хизифа.

— Пересечемся еще, дворянчик, — Горыня многообещающе улыбнулся, обнажая желтые зубы.

В жилое крыло шли молча. Хмурый монах на корню запретил всяческие разговоры и вообще любые звуки, кроме топота башмаков. Но все равно Мормагон кожей чувствовал, как соученики сверлят его изучающими взглядами. От этого у парня свербело меж лопаток, и все время хотелось обернуться, хоть он и шел замыкающим.

— Сейчас у вас свободное время, — остановившись у входа в жилое крыло, принялся рассказывать брат Якоб. — Но без четверти шесть все должны собраться на этом месте. Потому что в шесть начинается вечерняя служба. И я надеюсь, мне не стоит объяснять, что ее посещение обязательно? — раздражение так и сквозило от монаха. — Все, свободны, — он круто развернулся на пятках и зашагал прочь.

В коридоре на какое-то время воцарилась хрупкая тишина. Все ждали чего-то. Мор предположил, что того, когда стихнут шаги церковника, отдающиеся гулким эхом от темных каменных стен. Мормагон не стал дожидаться, когда все отомрут, потому незамедлительно пошел к своей келье. Он ждал, что Иван или кто-то еще из деревенских попытается его задержать или окликнуть, но нет. Лишь сильнее начало зудеть меж лопаток и на затылке.

— Погоди, Мор, — донеслось до него, когда он уже тянулся к дверной ручке.

Порывисто обернувшись, он увидел спешащего в его сторону Федора. Остальные, поглядывая в их сторону, начали разбредаться по кельям. На душе чуть полегчало.

— Слушай, не забивай голову. Уже через пару дней все забудут.

— Я не хочу об этом сейчас, — попытался отбрехаться Мор, но рыжего так просто было не пронять.

— Понимаю, — кивнул тот. — Я же обещал тебе кое-что рассказать, помнишь?

— Честно — не очень, — Мор открыл дверь. — Ладно, проходи, чего в коридоре стоять.

За время отсутствия в келье мало что поменялось. Но все же кровать была заправлена, а спешно срываемая утром одежда аккуратно висела на спинке стула. Видимо, кто-то убирается в кельях, пока послушники посещают занятия.

— Так я и думал, — оглядев келью, удовлетворенно кивнул Федор.

— Ты о чем? — не понял его Мор.

— Ща покажу, — рыжий запустил руку куда-то в недра своего подрясника, выискивая там что-то. Через секунду он выудил из-за пазухи пару карамелек в характерной обертке. — Во, — он продемонстрировал свою находку.

— Ты меня конфетами решил угостить? — Мор даже не пытался скрыть недоуменного скепсиса.

— Обойдешься, — на лице рыжего блеснули белые зубы. — Отойди-ка, — он протиснулся мимо Мормагона к платяному шкафу. Дверца беззвучно распахнулась, и рыжий аккуратно уложил конфеты на дно шкафа.

— Ты чего делаешь?

— Тише, — отмахнулся приятель. — Просто смотри молча. — Рыжий прикрыл дверцу шкафа, после чего прокашлялся и начал говорить: — Батюшка Домовой, прими угощенье от гостей твоего дома. Просим тебя в ответ, помоги в быту и убереги жилье от бед.

Сказать, что Мормагон пребывал в шоке — ничего не сказать. Прямо сейчас, в обители церковников, на его собственных глазах ученик духовной семинарии, послушник Церкви, проводил языческий, практически демонопоклоннический ритуал задабривания домового! Домового! Да он про такое только в баснях слышал, еще в раннем детстве. И даже тогда считал, что все это бред. Да даже если и не бред, то что Домовой — суть есть младший нечистый дух — будет делать в монастыре? Бред же. Самый настоящий.

И тем шокирующе для него было, когда из-за закрытой дверцы шкафа донеслись какие-то невнятные звуки. Хотя почему невнятные? Из шкафа послышался звук разворачиваемой бумажной обертки. А секундой спустя — довольное, причмокивающее чавканье.

Мормагон перевел шокированный взгляд со шкафа на Федора. Рыжий, довольный произведенным эффектом, смотрел на него с самодовольным превосходством. Так выходец с развитого материка может смотреть на островного туземца-дикаря, впервые в жизни увидевшего бензиновую зажигалку.

В эфирном плане домовой ощущался сгустком теплого, нет, не света. Словно очень плотное облако из прогретого воздуха. Точнее я сказать затруднялся. Как по мне, то Мор ошибочно отнес домового к нечистым духам. Если сравнивать с тем, что я ощущал в поезде, то общего было мало. Но и к божественной магии Владыки Василия или отца Августа отнести его тоже было нельзя. Это было что-то другое. Одновременно более простое и несоизмеримо сложное. Другой вопрос: почему он здесь? И насколько он разумен? Слышал ли он нашу вчерашнюю перепалку с пацаном? Хотя я ничего такого не ощущал, но мало ли…

— Это что такое? — Мор не верил своим глазам. Или, скорее, ушам. — Розыгрыш? — он порывисто шагнул к шкафу, намереваясь распахнуть дверцу.

— Не смей, — Федор тотчас встал на пути. — Нельзя этого делать. — Тон рыжего на удивление был серьезным.

— Чего нельзя делать? — опешил от контраста Мор.

— Домовые не любят, когда на них смотрят, — пояснил Федор. — Могут обидеться.

— Бред… — покачал головой Мор. — Самый натуральный бред.

— Ты что, никогда домовых не встречал?

— Я до сегодняшнего дня вообще считал их вымыслом или пережитком прошлого. Откуда он тут вообще взялся? В монастыре? Разве его не должно было, ну не знаю… развоплотить?

— Да с чего бы вдруг? — Федор чуть успокоился, видя, что Мормагон больше не пытается открыть шкаф. — Это же домовой, а не демон или бес, — от последнего слова Мор внутренне вздрогнул.

— А разве домовые — это не низшая нечисть?

— Чему вас только в ваших городах учат, — сокрушенно покачал головой Федор. — Чтоб ты знал, домовые — это духи-хранители. Они выбирают себе дом и заботятся о нем и его жильцах, если сочтут тех достойными.

— А в монастыре-то он откуда взялся? Не думаю, что церковники особо рады такому соседству, — задал вполне логичный вопрос Мор.

— Не знаю, — просто пожал плечами рыжий. — Да мне, если честно, и все равно. Есть и есть. А что по поводу церковников, то все они знают. Просто либо ничего не могут с ним сделать, либо попросту и не хотят. Разве плохо, когда за малое угощение в виде конфет и пива за тебя уборку делают, вещи штопают и так далее.

Шуршание в шкафу затихло. Но уже через секунду из-под кровати раздался едва слышный топот маленьких ног.

— Их тут двое? — Мор резко обернулся. Под кроватью как-то уж слишком сильно сгустилась тень. Словно кусочек непроглядной ночи спустился туда.

— Да нее, — беспечно отмахнулся Федор. — Они по двое не ходят. На один дом — один домовой.

— Постой, — Мор оглядел келью. — Ты хочешь сказать, что…

— Что это домовой навел тут порядок, да, — подтвердил его догадку приятель. — Или ты думал, что это святые отцы твои портки на место убрали?

— И он что, вот так каждую келью убирает? Один?

— Скорее всего, нет, — садясь на стул, помотал головой Федор. — Я думаю, что он помогает лишь тем из своих гостей, кто угощает его всяким.

— Так я же не угощал.

— Он убрался тут, чтобы заявить о своем присутствии. Если бы ты сейчас ничего ему не оставил, то больше бы он не появился в твоей келье. Понимаешь?

— Реклама.

— Что-то вроде того, — улыбнулся Федор. — В любом случае, теперь ты про него знаешь, и советую не пренебрегать помощью. Если повезет, то на ужин дадут что-то сладкое. Возьми это с собой и повтори все, что делал я.

— Ну, я попробую, — все еще не до конца веря в происходящее, кивнул Мор.

— Батюшка домовой, — Федор слегка поклонился кровати, — присмотри, пожалуйста, за этим недотепой.

— Угу, — раздалось откуда-то из-под потолка. Звук был такой, словно это сова на ветке.

— Вот и славно. Благодарствуем, батюшка домовой.

— Откуда ты все это знаешь? — чуть погодя спросил у приятеля Мор.

— У нас в деревне домовые живут в каждом доме. Это на большой земле их почти не осталось, или они не показываются. А в наших краях, за Топью, их никто никогда не пытался гонять. У нас говорят, что домовые были здесь еще до прихода как демонов, так и Архангелов. Что они часть нашего мира. Так что как-то так, — он встал со стула, потягиваясь. — Ладно, я к себе пойду, а то с непривычки голова уже пухнет.

— Хорошо, — Мор чуть поколебался. — Спасибо, что помог.

— Да, пустое, — отмахнулся рыжий. — Увидимся.

— Увидимся, — кивнул ему на прощание Мор, закрывая дверь.

Когда дверь захлопнулась, Мор обернулся к кровати. Домового под ней уже не было. Об этом свидетельствовало отсутствие густой тени под ней. Прислушавшись, Мор не уловил никаких посторонних звуков, но все равно ему стало вдруг неуютно.

Он медленно прошелся по келье. Подошел к шкафу. Трижды постучал в закрытую дверь и, чувствуя себя полным идиотом, потянул ее на себя. Внутри лежали его вещи, аккуратно разложенные по полкам и вешалкам. Хотя он точно помнил, что побросал выданную одежду как попало, особо не разбираясь.

Удобно иметь домового под боком. Интересно, а в их усадьбе был такой? Он попытался припомнить что-то необычное из жизни в родительском доме. Но выходило так, что ничего подобного тому, что он видел сегодня в келье, там не происходило.

Мормагон как мог пытался отсрочить неизбежное, но увы. Все хорошее когда-нибудь кончается.

— Ты меня слышишь? — мысленно спросил он.

— Слышу-слышу, — я старался подавить свое раздражение. — Мы с тобой влипли. И теперь надо что-то с этим решать.

— Может, все само собой рассосется? — с неуверенной надеждой в голосе спросил парень.

— Это не прыщ на заднице, — сорвался я. — Само не рассосется.

— И что ты предлагаешь? Я ничего ему не сделаю, с одной-то рукой.

— Как будто, будь у тебя их две, что-то бы изменилось…

Злился я еще и потому, что не понимал, как разрешить возникшую проблему. Будь я за рулем этого туловища, то, возможно, сумел бы что-то придумать. На худой конец избил бы Горыню до полусмерти. А в том, что я был способен на это даже в теле Мормагона, сомнений у меня не возникало. Но я связан сложившимся положением вещей.

Возможно, будь у баронского сына деньги, то я бы нашел решение. В конце концов, можно было бы подкупить кого-то из старших послушников. Думаю, за звонкую монету даже в монастыре найдется парочка ребят, готовых накостылять ближнему своему. Но и здесь облом. Не думаю, что «любящие» мама с папой выдали Мормагону хоть какое-то пособие.

А иных, не столь радикальных способов решения проблемы, мне на ум не приходило. А решать ее нужно было в самое скорейшее время. В противном случае, если пустить все на самотек, то пацана попросту затравят. Не то чтобы мне было его так уж жалко. Просто статус всеми презираемого чмыря не способствует построению карьеры в таком закрытом сообществе, как Церковь. А быть вечным солитером в мозгах церковного служки мне вообще не улыбалось.

— И что ты предлагаешь? — спросил меня Мор, усаживаясь на кровать.

— Вариант пырнуть его заточкой, я полагаю, мы не рассматриваем?

— Что? Нет! — едва не закричал пацан.

— Зря… Вариантов у нас не так уж и много, дружок. Ты либо дашь Горыне отпор, либо тебя здесь попросту сожрут.

Глава 8

Все время до вечерней службы прошло в тишине. Мормагон молчал, переваривая мои слова, попутно зарывшись в Святое Писание. Я же пытался проанализировать все случившееся за сегодня и найти выход из этого дерьма.

Была пара моментов, которым изначально я не придал особого внимания. Но в спокойной обстановке они начали меня слегка напрягать. Почему брат Фот всем растрепал, что Мормагон – аристократ? Не мог же он не понимать, к чему это может привести? Я бы понял, будь на его месте старый математик, живущий цифрами и вычислениями. Но нет. Фот – прожженный бюрократ. Юрист до мозга костей. Такие как он не делают пустых заявлений.

Вторым моментом был Горыня. Рыжий сказал, что он сын кузнеца из какого-то там Верхнего Кузнинска. Кузнец из Кузнинска… Оригинально, что тут скажешь. Так вот, Федя обмолвился, что его могли сослать на рудники как одного из бунтовщиков. Думаю, это логично, учитывая общий нездоровый вид этого упыря. Тогда логично предположить, что он принадлежит к касте босяков.

Я зарылся в воспоминания Мормагона. И да – когда пацан мельком окидывал взглядом аудиторию, то заметил Горыню в группе босяков. И он не выглядел в ней потерянным. Свой в доску, я бы сказал.

И почему же в таком случае не сработал охранный ошейник, полагающийся всем босякам? Он ведь не дает им первыми нападать на соучеников. А Мор его не ударил – банально промахнулся. Даже не зацепил. Все страньше и страньше…

Может ли все это быть взаимосвязано? Хороший вопрос, ответ на который предстоит еще найти. Но в любом случае, с этим братом Фотом лучше держать ухо востро.

Три часа свободного времени пролетели, можно сказать, незаметно. В какой-то момент в дверь постучали, и раздался знакомый голос:

— Мормагон, открывай, а то опоздаем.

Вечерняя служба мало чем отличалась от утренней, кроме текста молитвы и общей атмосферы. Не было того благостного состояния эйфории и легкости духа. К тому же, в этот раз ему пришлось отстоять всю службу на коленях. А каменный пол не слишком приспособлен под такое времяпрепровождение.

Весь вечер, до самого возвращения в келью, Мормагона не отпускало внутреннее напряжение. Он все время ожидал новой встречи с Горыней или кем-то другим из босяков. Но, к его немалому облегчению, они не пересеклись ни во время службы, ни за ужином. И главное, что его не оказалось в общей душевой, куда они отправились после ужина.

Мормагон не забыл наставление Федора и умыкнул со стола парочку сдобных пирогов с какими-то сухофруктами. И когда всех вернули обратно в кельи, засунул их в шкаф. Даже проговорил запавшие в память слова, сказанные рыжим. Но домовой так и не появился.

— Как ты думаешь, почему он не пришел? – спустя полчаса бесплодного ожидания спросил он у меня.

— Понятия не имею. – Мне было откровенно не до того. Эфемерные мозги уже кипели от умственной деятельности. Но спустя несколько часов у меня появился маломальский план дальнейших действий. Его эффективность покажет лишь завтрашнее утро. – Сам подумай: он один на весь этот замок. И каким бы матерым он ни был, у него не выйдет быть в пяти местах одновременно. Зайдет ночью или завтра, – лениво предположил я.

— Наверное, ты прав, – согласился с моими доводами пацан.

Появился домовой ночью. Мормагон уже как пару часов смотрел сны, когда я ощутил его присутствие. На короткий миг в келье резко похолодало, словно через нее протянуло стылым сквозняком. Едва слышный в ночной тишине топот маленьких ног и уже знакомое шебуршание из недр шкафа.

Я пристально вслушивался в возню ночного гостя, но разобрать что-то конкретное было невозможно. До тех пор, пока он не появился на изголовье кровати. Я почувствовал его. Теплое, едва ощутимое давление на грудь Мормагона. Словно кот, решивший устроиться на груди спящего хозяина.

Удивительно, но парень от этого даже не шелохнулся. Даже наоборот. Его сон стал глубже, а дыхание выровнялось. Мягкое тепло проникало в само тонкое тело Мормагона, напитывая его своей энергией.

Я попытался очень аккуратно дотронуться до нее, протянув тонкий жгут своей воли. Но стоило мне преодолеть какую-то незримую границу, как меня вытолкнули обратно. Не грубо, но очень настойчиво.

— Не переживай, – на границе моего восприятия соткался невысокий колоритно-наряженный дед. – Я не сделаю худого мальчику.

Это было похоже на то, как тогда с демоном. Только если в тот раз это я затянул тварь сюда, то домовой вошел сам. Причем я не испытывал того ощущения полного превосходства в силе. Откуда-то пришло понимание, что если я попытаюсь атаковать домового, то у меня ничего не выйдет. Да мне и не хотелось этого, откровенно говоря. От деда не исходило враждебных эманаций.

— Ты домовой? – понимаю, не самый умный вопрос, но ничего другого в голову не приходило.

— Люди нас теперь так называют. – На заросшем бородой лице наметилась улыбка. – Что ж у тебя тут так неуютно… – он повел рукой, и пространство вокруг подернулось рябью. Секунда, и вокруг, словно на фотопленке, проявилось внутреннее убранство деревенской избы.

Я осознал себя сидящим за струганым столом. Напротив, сидел дед-домовой, все так же улыбаясь сквозь мех бороды.

— А как это ты? – я ошалело обвел руками вокруг.

— Опыт, голубчик, опыт. Мне годков-то уже… эх, – он махнул морщинистой рукой. – Давненько я не встречал пришлых вроде тебя, молодчик.

— Вроде меня? – я тут же ухватился за эту фразу. – Хочешь сказать, что я не один тут такой? Ты знаешь способ, как мне выбраться из этого дерьма? – я тут же завалил его вопросами.

— Не части, сынок, не части, – домовой помахал рукой в успокаивающем жесте. – Давай по порядку, хорошо?

— Давай, – кивнул ему я, внутренне подобравшись.

— Подобного тебе крайний раз я встретил лет эдак… – он задумчиво поскреб лохматую бороду. Я краем глаза заметил, что ладони у деда четырехпалые и каждый палец заканчивается довольно острым на вид когтем. – Триста назад, вроде. Плюс-минус десятилетие. – В больших, похожих на кошачьи, глазах мелькнул лукавый огонек.

— Это ж сколько тебе тогда лет? – поразился я.

— Много, милок. Слишком много.

— И что тот пришлый? – вернулся я к первоначальной теме.

— А что пришлый, – вздохнул старик, – сгинул, поди, уже тот пришлый. – Он как-то безразлично пожал плечами. Слишком наигранно, на мой взгляд.

— Он был, как и я? Ну, в смысле, заперт в чужом теле?

— А-а-а, – сделал вид, что только сейчас меня понял, домовой. – Нет, милок. Тот пришлый своими ногами сюда пришел. Ну как своими… – длинные когти скребанули небритую щеку. – Он тело мальчонки какого-то занял. Колдуном был, – он многозначительно поднял вверх указательный палец. – Даже прибить меня попытался, когда я ему на глаза попался. – В глазах домового опять промелькнуло что-то эдакое.

— Тогда зачем ты показался сейчас мне? – задал я логичный вопрос. – Не опасаешься, что и я попробую тебя прихлопнуть?

— Нельзя навредить домовому, будучи у него в гостях, – заговорщицки подмигнул дед. – Да и не похож ты на беспредельщика.

— Ладно, дед – уел, – пошел я на попятную. – Так чего ты хотел-то? Ведь не просто так ко мне заявился, верно?

В жизнь не поверю, что наше общение с этой… этой сущностью оказалось случайным стечением обстоятельств. Если уж я сумел почувствовать его в первый раз, то и он меня срисовал, как пить дать. Вопрос в другом: что ему нужно?

— Честно? – развел руками старик. – Просто хотел познакомиться. Сам понимаешь, такому как я, тут особо-то и поговорить не с кем. Не со святыми отцами же мне беседовать?

— Кстати, об этом. Почему такие как они терпят тебя в своей обители?

— Дак а что они мне сделают? – осклабился старикан. – Домовой практически неуязвим, пока цел его дом. Да и полезный я, – он гордо подбоченился. – За порядком тут слежу, крыс гоняю с мышами, вещи, опять же, справляю. И самое главное – беру за это недорого.

Я понимал, что он мне что-то не договаривает, но поделать с этим ничего не мог. Все время, пока мы разговаривали, я пытался прощупать его. Но все мои попытки разбивались о непроницаемый купол, накрывавший домового. В данный момент он был сильнее меня и, что еще важнее, много крат опытнее.

— Слушай, я так и не спросил, как звать-то тебя? – только сейчас понял, что не спрашивал этого.

— Думал, не спросишь уже. Можешь звать меня Казимиром.

— Я Имп, – представился в свою очередь я.

— Знаю, – кивнул Казимир. – Слыхал уже.

Значит, все же подслушивал, старый. Ладно.

— Ты кому-нибудь расскажешь обо мне? – я долго оттягивал этот вопрос, от ответа на который зависело если не все, то многое.

— Кому? Церковникам, что ль? Больно оно мне надо… – фыркнул домовой. – Сами прошляпили, пущай сами и разгребают. Я им в доносчики не нанимался.

— И на том спасибо. – Я не поверил ему до конца, но все равно от сердца чутка отлегло.

— Ладно, милок, – дед встал с лавки, отряхивая штаны. – Поболтали маленько, но мне работать надо. Сам понимаешь: я один, и замок этот проклятущий ого-го какой! – он картинно развел руки в стороны, описывая масштаб своих владений. – Потом еще как-нибудь зайду. – Он махнул рукой, и уютная крестьянская изба истаяла дымом. Я вновь оказался в уже привычном пространстве, в качестве эфемерного призрака, не имеющего тела. – У тебя, милок, дури, что у того дурака махорки, – покачал головой старый домовой. – А сидишь в пустоте. Доменчик что ль собери какой-захудалый. Все ж уютнее будет, чем как сопля в банке рассола телепаться.

Короткий миг – и он пропал. Причем не только из тонкого тела Мормагона, но и из кельи. После себя он оставил лишь легкий запах озона и гору навалившихся вопросов.

Снова утро, и снова колокольный набат разбил на осколки ночные грезы. Как и вчера, Мормагон подпрыгнул на жесткой койке от неожиданности. Осознание происходящего пришло к нему спустя полминуты бездумного созерцания каменного потолка кельи.

Как и вчера, за дверью послышался голос брата Якоба, окончательно вернувшего Мормагона в реальность.

— Проклятье, – выругался парень и поплелся к шкафу.

Внутри его ждало весьма нетривиальное зрелище: вся одежда, имевшая длинные рукава, была переделана. Вернее, переделаны были левые рукава. Кто-то отрезал большую часть, а то, что осталось, подшил ровным, едва заметным швом.

— Это как? – встал в ступор Мормагон.

— Домовой пирожки отработал, – решил вмешаться я. Соображал пацан с утра откровенно паршиво.

Я решил не рассказывать ему все о ночном визите Казимира. Чего доброго, сболтнет тому же Федору. А тот, если сам не проболтается, то кто-то третий может услышать их разговор. Так что здоровая паранойя – наш самый лучший друг. Да и не даст эта информация ничего полезного для Мормагона.

— Здорово, – восхитился Мор, натягивая подрясник. – Больше не болтается.

— Вот и ты не болтай лишнего, – напомнил я ему.

— Ты о чем? – парень не понял моего намека.

— О господе нашем Посейдоне, – не выдержал я. – О домовом, дурень… Что ж ты так тупишь с утра-то…

Буркнув что-то, как ему показалось, неразборчивое, он шагнул за порог, где его ждал недовольный взгляд брата Якоба. Вот только направлен он был не на самого Мормагона, а куда-то за его спину. Как, собственно, и взгляды всех присутствующих.

Обернувшись, Мормагон увидел свою дверь. На потемневших от времени досках выделялась надпись, коряво выцарапанная чем-то острым: «Дворянская крыса».

— Что это такое? – строго спросил подошедший брат Якоб. Он ткнул толстым пальцем в надпись, скривился и убрал руку, брезгливо вытирая ее о полы подрясника. Вдобавок ко всему, полотно покрывал слой уже подсохших плевков.

Вокруг начали стягиваться остальные жильцы крыла. Раздались первые смешки. Мормагон окинул толпу взглядом, выискивая что-то. Что конкретно – он и сам не мог сказать. В какой-то момент его взгляд наткнулся на довольно скалящегося Ивана. Тот демонстративно смотрел Мору прямо в глаза, и на лице деревенского увальня черным по белому было написано, что это его рук дело.

— Значит так! – прикрикнул брат Якоб, стараясь пересилить нарастающий гомон дюжины глоток. – Как вернешься с занятий, ототрешь. А сейчас все живо за мной! – он развернулся, расталкивая послушников. – Итак опаздываем на утреннюю службу.

— Деревенские, – презрительно процедил подошедший Федор. – Как пить дать – их рук дело.

Мор обернулся, еще раз разглядывая свою испорченную дверь. Оттереть краску будет очень сложно, если вообще возможно. За целый день, проведенный на занятиях, надпись въестся в полотно.

— Больше некому, – кивнул ему Мор. – Сомневаюсь, что кто-то из босяков шастал здесь ночью.

Они пошли вслед за остальными, держась чуть позади. Мор все глубже погружался в свои мысли, а рыжий трепался о чем-то своем. Мормагону начало казаться, что Федору вообще без разницы, о чем говорить. Откровенно говоря, было похоже, что и собеседник был ему нужен исключительно для того, чтобы не говорить с самим собой. Вот и сейчас краем уха Мор слушал, как приятель сетовал на отсутствие девушек.

— О, а что с рукавом? – только сейчас Федор заметил обновку. – Сам подшил или?.. – он многозначительно подергал бровями.

— Или, – едва улыбнулся Мор. – Хоть что-то хорошее за последние пару дней.

Утренняя служба началась, как и вчера: с торжественного появления Владыки и божественного артефакта. Я немного нервничал, так как у меня были некоторые планы касательно сего мероприятия.

Я обдумывал этот шаг несколько часов к ряду. План был рискованным, но иного выхода я не видел. Мне нужно скорректировать поведение Мормагона. Такой, как сейчас, он здесь не выживет. В конце концов его сломают, и он забьется в какую-нибудь нору. Или, что еще хуже, решит рискнуть и выболтает про меня тому же отцу Серафиму в надежде, что это как-то поднимет его ценность в глазах Церкви. Я параною? Возможно. Но лучше быть параноиком, чем трупом. Наверное, так.

Поэтому, когда Владыка затянул молитву, а к прихожанам потянулись нити энергии, я был готов. Как только золотой жгут коснулся головы Мормагона, я перехватил его. Он тут же забился в моих руках, словно щупальце спрута, норовя выскользнуть из пальцев.

Я сжал его всей своей волей и принялся расчленять. На поверку жгут оказался не монолитным, а сплетенным. При более внимательном изучении он стал похож на пучок проводов или нервов. Это были десятки более тонких нитей, собранных воедино. И каждая нить передавала свой информационный поток.

Я начал их разделять, попутно прислушиваясь к ощущениям – своим и Мормагона. Довольно быстро мне удалось нащупать нити, что отвечали за эйфорию и ослабевание ментальных барьеров. Их я не стал трогать. А вот все остальное, что несло образы и мировоззрение Церкви, я безжалостно выдернул.

Но пропасть я им не дал. Наоборот. По какому-то наитию присосался к ним сам и, словно промышленный пылесос, принялся поглощать дармовую энергию. А взамен выпустил из себя точно такие же в тонкое тело Мормагона. По которым принялся накачивать парня.

«Проклятый монастырь! Проклятые церковные крысы! Они все сговорились против тебя, эти подлые твари. Они жаждут увидеть, как ты корчишься в агонии, как твоя кровь смешивается с грязью. Они считают тебя жалким, недостойным находиться в этом чертовом месте. Ты – никто для них, грязь под ногами. Но разве они правы? Как ты смеешь равняться с этой кучкой отбросов, которые должны были сгнить в тюремных ямах или сдохнуть на каторге? Или с жалкой чернью, что способна лишь копошиться в грязи, подобно червям? Эти ублюдки осмелились насмехаться над тобой, унизить на глазах у всех. И ты обязан ответить – раздавить их, как насекомых! Месть – это огонь, который жжет тебя изнутри, согревая ночами. Месть превратит тебя из презренного слабака в безжалостного властителя, который размажет всех врагов. Месть – твоя сила, твоя воля, она толкает тебя вперед сквозь боль и кровь. Она вознесет тебя на вершину, где весь этот гнилой мир, что смеялся над тобой, будет валяться у твоих ног, умоляя о милости, к которой ты не снизойдешь, растоптав их жалкие судьбы.»

Чересчур пафосно? Возможно. Но что поделать, если именно такая речевая модель лучше всего ложится на разум Мормагона. В глубине души, в своих мечтах и робких стремлениях, он – великий чародей. В своих мечтах он сражает полчища врагов, умоляющих его о пощаде.

Я и раньше пытался проворачивать нечто подобное, но эффект был временным. Словно вспышка мотивации, которая проходит спустя пару дней. Сейчас же, под действием божественного артефакта, мне удалось воздействовать на куда более глубинном уровне. Да, одного такого сеанса будет недостаточно. Но, как и с церковной промывкой мозгов, количество плавно перейдет в качество. Правда, у меня это займет куда как меньше времени. Думаю, что уже спустя пару недель я сумею перепрошить характер парня в лучшую сторону. И хоть это в некоторой степени бесчеловечно, но другого выхода в данный момент я не вижу. Это и для его блага тоже.

Когда Владыка Василий закончил свой заунывный речитатив, а монахи вновь укрыли золотую сферу тканью, Мормагон уже все осознавал. Сегодня он не был одурманен словами молитвы, а душа его не рвалась в вышину. Он стоял, крепко сжав свой единственный кулак. Молитва старого церковника словно пробудила его, открыв глаза на истинное положение вещей.

И смотрел он в этот момент не на пьедестал с воздевшим руки стариком. Нет. Он смотрел в затылок стоящего чуть впереди Ивана. Ладонь зачесалась от желания взять что-то увесистое и как следует приложить этого деревенского ублюдка. Так, чтобы до ушей донесся влажный хруст затылочной кости.

Мормагон хищно улыбнулся, представляя себе, как будет визжать этот невесть что возомнивший о себе выродок. Он чувствовал, что это желание пришло не от Импа – нет.

Это были его собственные мысли, спрятанные в глубине души. Спрятанные от матери, что лживо опекала его все эти годы. От отца, что удостаивал его – своего сына – лишь презрительного взгляда. От сестры, оказавшейся дешевой потаскухой, спустившей в сортир его будущее. От старших братьев, измывавшихся над ним. Но самое главное – он прятал их от себя. Он пытался угодить им всем. И к чему в конечном итоге его привело это стремление? Впредь он не станет совершать подобных ошибок.

Интересный эффект. Честно – не ожидал, что парня занесет так далеко. Но хорошо уже то, что он считает все эти мысли своими. Хотя, по сути, они и есть его. Я лишь сковырнул коросту на поджившей ране его эмоциональной травмы. Вот оттуда и полезло все это, словно перемешанный с кровью гной.

Благо, что я додумался попутно вложить в него мысль, что подозревать меня не имеет смысла. Парень, конечно, не семи пядей во лбу, но и не конченый кретин. А жаль… С таким материалом было бы куда как проще работать.

Мормагон затряс головой, сбрасывая наваждение. Парня покачнуло, но на ногах он все же устоял. Он опустил взгляд от затылка Ивана к побелевшей от напряжения руке и с трудом разжал пальцы. На белой коже ладони остались едва заметные ранки от впившихся ногтей. Он потряс рукой, разгоняя кровь.

Мысли, что секунду назад обуревали его, слегка пугали. Но куда больше они распаляли в нем что-то новое. И ему это нравилось. Он чувствовал, как это место будто бы начинает его раскрывать.

— С тобой как, все в порядке?

— Что? – обернувшись, Мор встретился с обеспокоенным взглядом Федора.

— Просто у тебя такой вид был, словно ты… даже не знаю, как описать.

— Да… все нормально, – улыбнулся приятелю Мор. – Просто на меня сошло что-то вроде озарения.

— Да? Поделишься своим разумением? – вмешался в их разговор подобревший брат Якоб. На лице толстяка не было и тени утренней хмурости.

— Конечно, брат Якоб, – кивнул ему парень. – Я осознал, что Церковь и вера в Архангелов меняют нас в лучшую сторону.

— Похвально, брат мой, похвально. Твое понимание хоть и на зачаточном уровне, но ты идешь в правильном направлении.

— Благодарю, брат Якоб. – Мормагон был сама любезность. Хотя внутри все еще клокотали остатки озарившего парня прозрения.

На их диалог начали оборачиваться стоявшие рядом одногруппники. На лицах многих из них все еще была видна тень религиозного экстаза. Она выражалась в чуть глуповатой улыбке и слегка расфокусированном взгляде.

В голове Мормагона мелькнула мысль: «И вот эти ничтожества насмехались над ним? Те, кто не смогли почерпнуть из молитвы ничего, кроме эфемерного наслаждения? Они не лучше уличных пьянчуг, жаждущих присосаться к горлу бутылки. Сброд».

— Ты идешь? – его дернул за рукав Федор.

— Куда? – не понял приятеля Мор, пребывавший в своих размышлениях.

— В бордель, мля… Не тупи, Мормагон. В столовую пошли, говорю. Жрать охота.

Ответом послужило громкое урчание из живота. Мор сконфуженно прижал к нему ладонь, словно пытаясь приглушить звук. Сконфуженно улыбнувшись, он поднял взгляд на рыжего.

— Прости. – Будь он в фамильной усадьбе, то непременно заработал бы недовольный взгляд от матери или сестры. От промелькнувшей мысли стало горько во рту.

— Вот, – Федя ткнул пальцем в сторону живота Мормагона. – Потопали, пока кашалот из твоей утробы наружу не полез.

Завтрак прошел без эксцессов: все послушники все еще находились под остаточным действием проповеди. Поэтому никто не мешал Мормагону опустошать свой поднос. Парень сам поражался своему зверскому аппетиту. Раньше с ним такого не было.

Видимо, последствия моей работы. Как-никак, а я тоже оттягиваю на себя часть ресурсов организма. Ни дать ни взять – симбионт. Может, мне следовало взять себе другое имя? Мы Вен… Да не… Бред какой-то. Еще и за авторские права прилетит от Sony… А оно мне надо?

Какие бредовые мысли порой лезут ко мне в голову.

Занятия, как и вчера, начались с лекции отца Августа. Странный церковник и сегодня был в своем старомодном костюме. Кажется даже, что в том же самом.

Сегодняшняя лекция была посвящена истории Церкви: полтора часа нудного повествования с перечислением десятков имен именитых сановников прошлого. Полезной информации почти что не было.

Тем не менее Мормагон внимательно слушал преподавателя, делая заметки на листке бумаги. Порой парень даже умудрялся задавать какие-то уточняющие вопросы, к радости Августа и недовольному ворчанию соучеников. Даже сел он сегодня не в середину аудитории, как вчера, а ближе к первому ряду. Пацан решил выбиться в любимчики учителя. Логично предположив, что лучший ученик при выпуске получит лучшее назначение.

А логика у парня все еще хромает… Вроде бы аристократ, а про коррупцию и кумовство не в курсе… наивная душа.

Второй лекцией было богословие с отцом Никодимом. Хотя лекцией назвать это было сложно. Все занятие ученики разучивали церковный гимн. Многие знали его косноязычную интерпретацию, но старый церковник заставил всех учить исконную – на церковном наречии. И вот тут уже возникло много проблем. Даже Мормагон толком не умел читать на церковном, что уж говорить про остальных. Поэтому к концу занятия на лице отца Никодима легла глубокая печальная тень недовольства.

По иронии, следующим занятием было как раз таки изучение церковного наречия. Преподаватель – благообразная монахиня почтенного возраста. Мор не взялся бы угадывать, сколько хотя бы примерно ей лет. Но если судить по морщинам на пергаментной коже лица, то бабулька лично встречала пришествие Архангелов.

Тем удивительнее было услышать ее голос. Он резко контрастировал с внешностью женщины:

— Добрый день, юноши, – голос, вылетевший из бесцветных губ, мог бы принадлежать тридцатилетней женщине: чистый, без намека на старческие изменения. – Меня зовут мать Хельга. Я ваш преподаватель языка Церкви.

Может, это работа какого-то артефакта? Или действие зелья на основе магических ингредиентов? Впрочем, какая разница. Главное, что слушать бабульку было приятно.

Церковное наречие сильно отличалось от родного для Мормагона роха. По сути, это был отдельный язык со своим алфавитом, правилами построения фраз и так далее. Да и фонетика отличалась весьма сильно.

Для сравнения фраза: «Свет Архангелов указывает путь грешным душам» на рохе звучит как: «Рáэкхс Жаргā́тун вáркхзар тáргхум вáшкхунор». А на церковном наречии: «Лúkс аркáнгелан индикан вéгум пеккáторис анимýн».

И вот тут я не смог сдержать своего удивления. Да, язык отличался, но он очень сильно походил на знакомую мне по родному миру латынь. Да, с некоторыми оговорками, но на слух очень похоже. Может ли быть так, что церковный и латинский языки имеют общее происхождение? Ведь и на Земле в мое время латынь считалась церковным языком в католическом христианстве.

Может, наши миры были связаны когда-то давно? Или все дело в таком же переселенце, как я? Казимир ведь обмолвился, что встречал подобных мне. Что если латынь на Дагас принес кто-то из моего мира? А тут она претерпела вполне логичную трансформацию, перемешавшись с местными диалектами. Но тогда это должно было произойти на заре основания Церкви Семи… Опять есть над чем поразмыслить на досуге. Хотя, по большому счету, мне от этого ни горячо, ни холодно.

По прошествии полуторачасового занятия с матерью Хельгой Мормагон был словно выжатый лимон. Остальным было и того хуже. По крайней мере тем из них, кто хотя бы немного пытался вникнуть в занятие. Итогом лекции стали шесть исписанных листов и ноющие от натертых мозолей пальцы. Еще никогда в жизни он не писал так много за один раз.

— Что, дохляки, устали? – бодрый голос Хизифа прошелся по нервам, словно точильный камень по ржавому лезвию. – Тогда предлагаю отдохнуть и прогуляться по внутреннему двору.

Предложение бородача было принято всеобщим вздохом облегчения. Даже Мор облегченно выдохнул, разминая затекшее запястье. Посмотрел на Федора: приятель так и вовсе откинулся на спинку лавки.

— Лучше бы я в лесу остался, – вымученно запричитал он. – И меня там медведи сожрали. Все лучше, чем это. – Он протянул вперед правую руку со слегка подрагивающими пальцами.

Когда ученики начали покидать аудиторию, Мор предпочел остаться на своем месте. Столкнуться в проходе с Горыней, весь день бросавшим на него злорадные взгляды, ему не хотелось. Поэтому из-за стола он встал последним.

У самых дверей его перехватил Якоб. Толстяк придержал его за плечо, отводя в сторону.

— Погоди, Мормагон, – сказал ему монах. – Для тебя будет отдельное поручение.

— Шевелитесь за мной, олухи! – прикрикнул на оборачивающихся учеников брат Хизиф.

Мормагон, не понимающий, что происходит, смотрел вслед удаляющимся соученикам. Якоб молчал до тех пор, пока последний из них не скрылся за поворотом.

К удивлению Мормагона, их аудитория будто бы находилась в отдельном крыле. Иначе парню было сложно объяснить тот странный факт, что, помимо них, здесь больше никого не было. Не считая служителей, время от времени прохаживающихся по коридору. Хотя в центральном коридоре и холле было полно народу. Он часто, насколько это определение было допустимо для проведшего здесь пару дней человека, видел учеников старших курсов. Но только не здесь, хотя дальше по коридору виднелись двери аудиторий.

Вот и сейчас, когда за поворотом стих негромкий ропот первогодков, они остались наедине с Якобом.

— Что происходит? – первым нарушил гнетущее молчание Мормагон.

— Всего-навсего урок трудотерапии, – отмахнулся как от чего-то несущественного брат Якоб.

— Тогда почему я не с ними? – парень указал на поворот коридора.

— С одной рукой тебе там делать нечего, – весьма прямолинейно высказался монах. – А стоять и смотреть, как работают за тебя другие… – он пожал плечами. – Для этого там есть Хизиф. Так что следуй за мной.

Пояснение брата Якоба отозвалось уже знакомым уколом в левой руке. И куда менее привычной вспышкой раздражения, погасить которую было куда сложнее. Благо, что монах уже не смотрел на него, вышагивая по коридору.

Брат Якоб привел Мормагона в уже знакомое место – библиотеку.

Записавшись на проходной, они вошли в читальный зал и, минуя ряды столов, подошли к главной стойке. Там их встретил довольно молодой монах с весьма непримечательной внешностью. За исключением носа. Он был у него красным и как будто распухшим. Монах постоянно им шмыгал и утирал замызганным рукавом подрясника.

— Приветствую, брат, – первым поздоровался Якоб. – Как здоровье?

— Привет, Якоб, – прогнусавил монах. – Как видишь, – развел он руками. – Вчера пришлось идти в лазарет.

— Аллергия? – участливо спросил толстяк.

— Она, чтоб ей в пекло провалиться. – Он в очередной раз утер тонкую нить, протянувшуюся из носа. – А ты чего пришел-то? – спросил он у Якоба, бросив косой взгляд на Мора.

— Помощника тебе привел, – Якоб похлопал по плечу парня. – Мормагон, знакомься – это брат Аарон. Он архивариус нашей библиотеки.

— Очень рад, – коротко кивнул Мор, не совсем понимая, что тут происходит. Хотя, если начистоту, то перспектива работы в библиотеке ему пришлась по душе.

— И на кой он мне? – Аарон покосился на толстяка. – У меня своих обалдуев хватает.

— Ну не знаю, – пожал плечами Якоб. – Пыль пусть протрет где-нибудь на стеллажах. – От этих слов лицо Аарона скривилось.

— Издеваешься, да? Знаешь ведь, скотина, что аллергия у меня на книжную пыль. Аллергия на книги у архивариуса! – всплеснул руками он.

— Кстати, да, – удивился брат Якоб. – А чего тебе пилюли не дали?

— Того, что поставку задержали. У них там какой-то переполох на железнодорожной станции. Говорят что-то про демонов… А мне теперь страдать.

Мор сразу же вспомнил их поездку с отцом Серафимом. Неужели речь идет именно об этом инциденте? Или же случилось что-то еще?

— Тем более тебе не помешает еще один помощник.

— Ладно, – отмахнулся от него Аарон. – Пускай будет. Парень, как бишь тебя…

— Мормагон, – подсказал толстяк, опередив парня.

— Ох и имечко, – покачал головой Аарон. – Ладно, Мормагон, проходи за стойку, сейчас подберем тебе что-то. А ты иди, – архивариус указал Якобу на дверь. – Тебя там Хизиф заждался небось. – Он злорадно ухмыльнулся, что при его красном шнобеле выглядело скорее комично.

Мор обогнул стойку, проходя внутрь. Там, помимо архивариуса, обретались еще четверо. Все, как понял Мор, ученики старших курсов. На его появление все отреагировали, что называется, без огонька. Формально поприветствовали, не утруждаясь представиться, и разошлись по своим делам. Не сказать чтобы Мору стало обидно, но осадочек остался.

— Значит так, парень, – начал инструктаж брат Аарон. – Запомни первое и главное: заходить в библиотеку с огнем запрещено. Здесь мы пользуемся исключительно эфирными светляками. – Он продемонстрировал матово-белый шар на тонкой латунной ножке. – Я надеюсь, тебе понятно, для чего это?

— Естественно, – немного опешил от такого поворота Мор. За конченого идиота его еще не держали. – Тут же сгорит все к чертям.

— Все верно, – кивнул Аарон. – Только не поминай нечисть. Не забывай, где находишься. Мне-то без разницы, а услышит кто из стариков и… – он демонстративно провел большим пальцем себе по горлу.

— Извините, – чуть сконфузился парень.

— Проехали. Пойдем, выдам тебе инвентарь.

Инвентарем оказалась пушистая метелка для пыли, кожаный фартук и пара матерчатых перчаток. Зачем ему вторая, Мор так и не понял, а шмыгающий носом церковник не удосужился давать пояснения. Аарон подождал, пока Мормагон кое-как накинет тяжелый фартук, после чего провел к одному из широких проходов со стеллажами и объяснил, что делать:

— Твой фронт работы на сегодня, – он указал пальцем вглубь прохода, теряющегося во мраке. – Самый последний стеллаж по правую руку. Аккуратно извлекаешь книгу, смахиваешь с нее пыль и ставишь на то же самое место. Понял?

— Да, – коротко кивнул Мор.

— Начинаешь с самого верхнего ряда. Лестницу увидишь там же. И ради Ллекса, аккуратно.

По широкому, метра в четыре, проходу Мормагон шел, освещая путь эфировой лампой. Благо, что предусмотрительный конструктор додумался снабдить свое творение съемным светоотражателем, фокусирующим весь излучаемый свет в широкий конус. А иначе пользоваться такой приблудой было бы проблематично.

Поводя лучом света по сторонам, Мор рассматривал стеллажи с книгами. Для удобства они были оснащены тремя карнизами-балконами, чтобы человеку не пришлось карабкаться по приставной лестнице на десяток метров. Это в некоторой степени успокоило Мора, ведь перспектива свалиться с такой верхотуры не прельщала. Еще он заметил боковые проходы с обеих сторон. Они были сильно уже и, как подумалось Мору, служили переходами между центральными магистралями хранилища. Наверное, если посмотреть на хранилище сверху, то оно будет похоже на сетку или кусок паутины.

Дойдя до тупика, парень огляделся: все то же самое, что и на протяжении всего пути. Только покрыто таким толстым слоем пыли, что даже без лампы ее было бы видно. Ее было так много, что Мор поднимал ее взвесь с пола своими шагами.

И это при том, что вся торцевая стена была отведена под вентиляцию. Мор подошел и приложил ладонь к мелкоячеистой перфорации. Воздушный поток ощущался очень слабо. Его силы едва хватало на то, чтобы пыль не забивала сами ячейки. При этом воздух в хранилище был достаточно свежим, хоть и немного суховатым.

Найдя лестницу, Мор поднялся на третий пролет. Для большей безопасности по его краю располагались перила, также покрытые пылью. Приставная лестница на полозьях, позволявших перемещать ее вдоль стеллажа, находилась там же. Мормагон толкнул ее к краю, и она, чуть поскрипывая несмазанным механизмом, поехала в нужном направлении.

Осторожно забравшись на самый верх, тщательно проверяя каждую ступеньку, Мор извлек первую книгу. Слой пыли на обложке был не такой плотный, чтобы нельзя было прочитать название. В отличие от верхнего обреза, на котором она собралась толстым свалявшимся слоем.

Вот только от времени обложка частично облезла, унеся в небытие часть надписи. Не сильно способствовал этому и свет от лампы, оставленной на полу. Парень решил не рисковать, беря ее с собой наверх. Одно неловкое движение, и он останется один в кромешной темноте.

Это странно, но свет из читального зала отсюда не был виден. Хотя это и противоречило здравому смыслу. Но факт, как говорится, налицо: эфировая лампа Мормагона была единственным источником света в этой части библиотеки.

А еще здесь было тихо. По-настоящему тихо. Он приметил это еще по пути, когда не услышал отзвуков своих шагов. А ведь они должны были быть, учитывая мраморный пол и каменный потолок. Но звук будто бы поглощался книжными полками. И тем неожиданней и пугающе звучали редкие скрипы, доносящиеся откуда-то с верхних полок, теряющихся во тьме.

Одним словом, атмосфера в хранилище была давящая. Сочетание полной темноты, окружающей островок желтоватого света, и глухой тишины давило на разум. Воображение рисовало неведомых тварей, скрывающихся за границей светового пятна лампы. Порой Мору казалось, что он даже слышит их тяжелое дыхание у самой границы света. Хотелось плюнуть на все и убираться к чертовой матери. Еще вчера он бы, наверное, так и поступил.

Но сейчас что-то внутри заставляло его терпеть, упрямо стиснув зубы. Он понимал, что этот страх иррационален и никаких монстров здесь быть попросту не может. Не в освященном силой Архангелов месте.

Повертев книгу в руке, Мор задался вполне логичным вопросом: каким образом ему ее протирать? Не в зубах же держать метелку, в самом-то деле. Приставить ее обложкой к стеллажу? Можно, но на одну книгу уйдет куча времени. Не говоря о нудности такой работы.

Поэтому, здраво рассудив, что проверять его работу вряд ли кто будет, он сунул книгу обратно. Вытащил из-за пояса метелку и в пару аккуратных движений смел всю накопившуюся пыль с верхней полки. Судя по количеству хлопьев, плавно устремившихся вниз, он первый, кто посетил эту часть хранилища за последние лет десять.

На то, чтобы очистить весь верхний ярус стеллажа, у него ушло довольно много времени, если судить по восприятию. И как бы аккуратно он ни старался сметать пыль, все равно умудрился надышаться ею. Один раз даже чуть не свалился с трехметровой высоты, вдохнув особо густое облако. Лишь в последний момент чудом успел ухватиться за лестницу, с трудом удержавшись там, пережидая приступ кашля. После этого он еще несколько минут просто сидел на балконе, прижавшись спиной к пыльному стеллажу, пытаясь унять бешено стучащееся о грудную клетку сердце.

Перейти ко второму ярусу он не успел. Краем уха услышал звук приближающихся шагов. Обернувшись в сторону читального зала, увидел невдалеке конус желтого света. Он, слегка покачиваясь, двигался в его сторону.

— Эй, как там тебя… Морлагон, – голосом Свена крикнул световой конус.

— Я Мормагон, – крикнул в ответ Мор.

— Да мне все равно. Там брат Якоб пришел за тобой.

— Понял.

Вместо ответа северянин молча развернулся и поплелся в обратном направлении. Мор с любопытством наблюдал, как свет от эфировой лампы Свена с каждым пройденным шагом становится все тусклее, пока в одно мгновение полностью не пропал из виду. И это при том, что их разделяло не больше полусотни шагов.

— Невероятно, – тихо прошептал Мор. Он был уверен, что без колдовства здесь не обошлось.

В читальном зале библиотеки его действительно ждали. Брат Якоб, навалившись всем весом на центральную стойку, о чем-то переговаривался с архивариусом. Отсюда было не слышно, о чем шла речь, но вид у толстяка был слегка раздраженный. Завидев Мормагона, он махнул ему рукой, подзывая.

— Ты там уснул, парень? – спросил он, когда Мормагон подошел ближе.

— В смысле? – не понял Мор.

— Я б тебе в рифму ответил, да сан не позволяет, – язвительно бросил монах. – Чего ты там столько времени делал?

— Пыль вытирал. – Мор откровенно не понимал, в чем дело.

— А то я не заметил, – Якоб брезгливо осматривал своего подопечного.

Взгляд церковника вновь пробудил что-то внутри его души. Откуда это пренебрежение и брезгливость? Да, он был с головы до ног покрыт пылью, но разве это его вина? Разве это он допустил, что книги попросту утопают в пыли? Ему дали задание, и он его выполнял. Выполнял, несмотря на темноту, страх и чертову пыль, которой, казалось, были набиты его легкие! И все, что он заслуживает, – это брезгливость? Жирный ты ублюдок.

— Я не понимаю, в чем моя вина, брат Якоб, – Мор опустил глаза в пол, чтобы церковник не увидел раздражения и злобы в его взгляде. – Я всего лишь выполнял поручение архивариуса.

— Выполнял он… Ладно, держи. – Он протянул Мору нечто, напоминавшее морскую раковину. – Нельзя же в таком виде по монастырю шастать. Должен будешь.

Как только предмет лег в ладонь, по телу пробежала едва ощутимая волна. На первый взгляд ничего не поменялось, но спустя секунду вся пыль, которой был пропитан парень, собралась в плотное облако. Оно зависло над «улиткой» в его руке, медленно втягиваясь внутрь.

Бытовой артефакт. Такой способен очистить человека со всей надетой на него одеждой за считаные секунды. Правда, стоит такой весьма недешево, хотя что для Церкви десяток солов.

— Жалко, что нет такого же, только мощнее, – задумчиво глядя на «улитку», пробормотал Мор. Злость немного отступила, вытесненная любопытством. – Можно было бы куда быстрее и эффективнее убирать пыль с книг.

— А вы тогда тут на кой нужны? – хохотнул Якоб. – Ладно, пошли, а то скоро лекция начнется. Кстати, ты в курсе, что пропустил обед?

Как выяснилось, Мормагон провел в библиотеке добрых два с половиной часа. Он, конечно, слышал, что за работой время бежит быстрее, но это ни в какие рамки не лезло. Он-то был абсолютно уверен, что провел там не больше часа. Но два с половиной…

Любопытно, но я тоже не почувствовал этого. При всем том, что восприятие времени у меня просто феноменальное. Можно, конечно, попробовать все списать на проявление какой-то магии. Вот только я не ощущал ничего подобного в хранилище. В доступном мне радиусе, пусть будет сканирования, эфира не было ни капли. Нужно будет еще как-нибудь наведаться туда.

Когда Мормагон вошел в аудиторию, остальные уже сидели на своих местах. Его появление ознаменовалось полным желчи выкриком с задних рядов:

— О, а вот и наша принцесса нарисовалась! – это был не Горыня, а кто-то из его приятелей. Сам бледномордый ублюдок сидел молча.

— То, что у тебя встает при виде меня, не значит, что я принцесса. Скорее уж, что ты – петух, – Мор как мог постарался скопировать манеру речи и интонации своего брата Константина.

На короткий миг аудитория погрузилась в тишину. Вряд ли кто ожидал такое развитие событий. Признаться, Мормагон и сам не ожидал от себя такого. Ответная колкость будто сама собой возникла на его языке, минуя мозги. Запоздалая мысль: «Имп», – расставила все на места. Это сосед по телу подсказал нужные слова.

— Ахахахаах! – гогот брата Хизифа порвал тишину в клочья. – Ай, хорош, пацан! Уел так уел! – он выставил большой палец.

Босяк покрылся пятнами. Казалось, что он едва сдерживается, чтобы не наброситься на Мора прямо здесь и сейчас. Видать, сильно задело его за живое сравнение с петухом.

— Сука! – все же не выдержал босяк. – Считай, что ты уже покойник! Лично на перо посажу!

— Да ты что? – все веселье разом выветрилось из голоса Хизифа. – Как там у вас принято… – он задумчиво погладил бороду. – За базар ответишь? Тьфу, гадость какая. Чего умолк, Беляй? Язык проглотил? Или соскучился по той выгребной яме, из которой тебя вытащили? Еще раз услышу что-то подобное и, клянусь Юстисом, ты отправишься обратно. Понял? – Лицо Хизифа в этот момент приобрело сходство с хищной птицей.

— Да, брат Хизиф, – пряча глаза, ответил Беляй.

— Ты где был? – спросил его Федор, когда Мор уселся рядом с приятелем.

Глава 9

Половину следующей лекции Мор рассказывал Федору о своих похождениях в хранилище книг. Рыжий, в свою очередь, рассказал, где припахали их. Оказывается, соученики, все то время, что он просидел в библиотеке, вычищали внутренний двор от мха. И несмотря на промозглую холодину, святоши не удосужились выдать им не то, что теплую одежду, даже перчаток не дали. Так что Мормагону, простите за каламбур, работенка досталась непыльная.

Последнее занятие прошло без каких-либо эксцессов. После нагоняя от брата Хизифа босяки малость присмирели и все это время даже рта не раскрывали. Правда, затылок Мора все время, что шло занятие, почти физически обжигало ненавидящим взглядом Беляя. Мало ему было Горыни… Хотя, навряд ли хоть кто-то из босяков и до этого испытывал к нему положительные эмоции. Все они – одна кодла.

Как только лекция закончилась, в аудиторию вошел церковник. Молодой монах в черном подряснике и с коротко стриженными волосами. Он замер на пороге, вытянувшись словно суслик, выискивая кого-то в аудитории. Наконец его блуждающий взгляд вперился в искомую цель:

— Мормагон, прошу, следуй за мной.

— Куда?

— Отец Рихтер желает тебя видеть.

Кабинет загадочного отца Рихтера располагался двумя этажами выше. Зачем Мормагон понадобился этому Рихтеру, посыльный рассказывать отказался. А вот то, кем его непосредственный начальник является, поведал охотно.

Отец Рихтер возглавлял дисциплинарный комитет монастыря. Именно он отвечал за все наказания, выписываемые учащимся духовной семинарии.

Мор вспомнил, где слышал это показавшееся знакомым имя. Буквально позавчера. Именно этим церковником пугал брат Якоб Елисея – дежурного по библиотеке.

Теперь все, более-менее, встает на свои места. Должно быть, речь пойдет о вчерашней драке или испорченной двери. Ничего другого, что могло бы привлечь внимание отца Рихтера, на ум не приходило.

— Проходи, — провожатый толкнул ничем не выделявшуюся дверь. Сам он остался стоять в коридоре.

Единственное, что Мормагон мог сказать про кабинет, – это то, что он был небольшой. Возможно, еще и неуютный: помещение три на пять, если мерить шагами. Из мебели — письменный стол и стеллаж, заставленный бумагами. Самое примечательное, что при скромных габаритах кабинета света в нем катастрофически не хватало. Единственным его источником являлась тусклая лампа на столе, мощности которой едва хватало на освещение предмета меблировки и человека, сидящего за ним.

— Проходи, — голос у отца Рихтера был неприятно-скрипучий. – Присаживайся. — В пятне света показалась рука, затянутая в черную кожаную перчатку. Рука указывала на трехногий табурет, стоящий под стеной. Мор только сейчас заметил его.

Табурет на поверку оказался жутко неудобным. Казалось, что каждая из трех ножек имела разную длину. Стоило хоть немного сместить центр тяжести, и табурет переваливался вслед за пятой точкой. Не сильно, но дико раздражающе.

— Мормагон, верно? – поинтересовался хозяин кабинета, чье лицо и фигура скрывались от глаз собеседника.

— Да, — ответил парень, пытаясь поймать баланс.

— Расскажи мне, из-за чего произошел ваш конфликт с послушником Горыней?

— Он меня оскорбил и…

— И?

— И плюнул мне в лицо.

— Согласен, поступок некрасивый, — с напрочь фальшивым сочувствием произнес отец Рихтер. – Но это же не повод бросаться на него с кулаками… Ну или кулаком, в твоем случае.

Лицо Мормагона вспыхнуло. Скулы свело, так сильно он стиснул челюсти. Немалых усилий ему стоило сдержать слова, рвущиеся наружу. Останавливало лишь понимание, что ими он лишь усугубит свое положение. Ничего, он шестнадцать лет терпел издевки братьев, потерпит еще немного. Но зарубку, как говорится, на будущее он себе сделает.

— Прошу меня за это простить, — едва не скрепя зубами произнес Мор. – Я понимаю, что был неправ тогда. Просто вспылил.

— Понимаю, — все с тем же фальшивым участием ответил церковник. – Я тоже, в своем роде, вспыльчивый. — На последнем слове раздался щелчок. Небольшой, но яркий огонек разогнал мрак, подсветив лицо отца Рихтера с зажатой в зубах самокруткой. Лицо человека, прошедшего через многое. Сухая, будто выдубленная на солнце, кожа была покрыта рубцами и шрамами. Самый приметный проходил наискось, перечеркивая левый глаз, закрытый повязкой. Все это Мор заметил вскользь, ведь взгляд парня был прикован к мерцающему голубоватым светом язычку пламени. Язычку, пляшущем на поднесенном к самокрутке большом пальце церковника. Отец Рихтер был колдуном.

Я почувствовал магический фон, как только Мормагон шагнул за порог. В эфирном восприятии отец Рихтер был похож на медленно тлеющую доменную печь. С виду вроде бы ничего опасного, но стоит открыть заслонку, как оттуда хлынет раскаленный поток. Вот только его магия была несколько иного плана, чем все прочее, что мне удавалось ощущать в монастыре. Это не было похоже ни на божественную магию Владыки, ни на силу Казимира. Но все равно что-то знакомое в ней просматривалось. Попыток прощупывания отец Рихтер не предпринимал. Не хочет или не способен на такие манипуляции? В любом случае, скрывать свое присутствие полностью я не стал, наблюдая за беседой.

— Вы колдун, — то ли спросил, то ли обвинил церковника Мормагон.

— Как догадался? – не гася зажженный палец, спросил отец Рихтер. – А если без шуток, — после короткой паузы продолжил он, – то речь сейчас не об этом. Ты напал на послушника – ученика первого года обучения, Горыню. Напал первым, что подтвердил твой куратор и дюжина соучеников.

— А о том, что драку спровоцировал этот самый Горыня, они не уточнили? – с явственной желчью спросил Мормагон.

— Но первым-то в драку полез именно ты, — отец Рихтер выпустил густое облако дыма, устремившееся к потолку.

Огонек на пальце погас, но лампа на столе начала работать мощнее. Темнота в помещении сменилась на легкий полумрак. Это позволило Мормагону лучше рассмотреть собеседника: худой, узкий в плечах и, скорее всего, высокий блондин. На вид немного за сорок, но возраст мог разниться, причем в любую сторону. Шрамы и потасканный вид могли добавить ему лишний десяток лет. Вот только Рихтер – колдун. А колдуны могут жить о-о-очень долго. И этому человеку, сидящему напротив, может быть больше века.

— Не сдержался, — досадливо признался Мор. Вот только природа его досады была не та, о которой мог подумать собеседник. Возможно, еще вчера его досада была бы вызвана самим фактом конфликта. Но сейчас он жалел о том, что поддался на провокацию. Самому себе подложил свинью, так еще и по роже схлопотал. – Больше такого не повторится, — пообещал он отцу Рихтеру и себе.

— Отрадно это слышать. — Очередная порция дыма. – Но, я надеюсь, ты же понимаешь, что наказания тебе не избежать?

— Понимаю, — кивнул Мормагон.

— Вот и славно. Осталось выбрать, какое наказание тебя будет ждать, — он задумчиво стряхнул пепел с края папиросы. – Ты же, вроде, в библиотеке сегодня помогал, верно?

— Верно, — кивнул Мор, вспоминая это пыльное царство.

— Вот и дальше будешь помогать Аарону, — он побарабанил пальцами по лакированной столешнице. – Скажем… месяц. Устроит? – Улыбка у него была еще более неприятная, чем голос.

— Как будто у меня есть выбор.

— О, выбор есть всегда. Могу предложить два месяца в качестве мойщика посуды или чистильщика уборных?

— Пожалуй, выберу библиотеку.

— Тяга к знаниям – это залог успешного будущего, юноша. — Церковник издевательски подмигнул ему. Ну или просто моргнул. У одноглазых сложно понять. – Все, свободен.

Мормагон молча встал с трехногого подобия табурета. Предмет позора плотнического ремесла от этого простого действа едва не перевернулся набок. Уже у самого выхода, когда рука Мормагона протянулась к двери, отец Рихтер окликнул его.

— Кстати, совсем запамятовал. — Обернувшись, Мормагон увидел, как тот шутливо бьет себя по лбу. – Старею, видимо. Тебе же еще назначено пять плетей в рамках поддержания дисциплины и укрепления морального облика учащегося духовной семинарии. — Выражения лица одноглазого упыря Мор уже не видел: кабинет вновь погрузился во мглу. Лишь одинокий, тлеющий огонек папиросы указывал на местонахождение Рихтера.

Провожать его обратно помощник отца Рихтера не посчитал нужным. Поэтому весь путь до жилого крыла Мор был предоставлен самому себе. Вот только все его мысли крутились вокруг предстоящей порки. Порки, черт побери! Его – пусть и бывшего, но все же аристократа, будут пороть как уличного пьяницу или попрошайку! Все равно что очередной плевок в лицо! Проклятье. На этом фоне месяц в библиотеке казался чем-то несущественным. Хотя, если подумать, то таковым оно и было. Особенно если сравнивать с альтернативой в виде грязной посуды или туалетов.

А еще он думал об отце Рихтере. Действительно ли он колдун или огонек на пальце — всего лишь убедительный фокус? Нужно будет порасспрашивать Федю. Рыжий балабол как губка – впитывает все слухи и новости.

Келья встретила его неприветливо. Испорченная Иваном дверь никуда не делась, как и приказ брата Якоба привести ее в порядок. Вот только как это сделать, не имея ни инструментов, ни, что еще важнее, хотя бы примерного понимания процесса? Не став ломать голову, Мормагон просто вошел в свою келью. Здесь снова, как и вчера, царил полный порядок. Словно трудолюбивая горничная лишь минуту назад закончила генеральную уборку. В соседстве с духом-домовым, определенно, была польза. Нужно не забыть взять ему угощение за ужином.

Улегшись на постель, Мор начал прокручивать в голове все случившееся за последние пару дней. По всему выходило, что за весьма кроткий промежуток времени он нажил себе изрядное количество проблем. И как их решать, вообще не ясно. Конфликт с босяками никуда не делся: от Горыни и уж тем более Беляя, которого он оскорбил, сам того не понимая, стоит ждать подлянки – тут без вариантов. Особенно после того, как его еще и высекут. Более мощного сигнала к действию сложно представить. После такого они осмелеют еще сильнее и попросту не дадут ему жизни.

Может, Имп все же был прав? В том, что вопрос куда легче было бы решить радикально. Подкупить кого-то из старших послушников. Того же Свена, к примеру. Наемничество на его родине, по слухам, и по сей день активно процветает. Пара-тройка солов, и Горыня с компанией забыли бы о существовании Мормагона очень надолго. Проблема в том, что этих самых солов у него как раз таки и нет. А если бы и были, то что? Где гарантия, что его самого не изобьют, чтобы забрать деньги. Однорукого калеку бить все-же сподручнее, нежели выживавшего в трущобах и на каторге босяка.

Попробовать все сделать самому? Он вспомнил, как смотрел на затылок Ивана после утренней службы. Вновь ощутил то немного пьянящее чувство, словно бы нашептывающее ему взять что-то увесистое и размозжить его пустой череп.

— Нет, — он помотал головой, отбрасывая наваждение.

Убийство – это уже слишком. Он отомстит по-другому. Он займет настолько высокий пост в Церкви, что и Горыня, и Иван, и все остальные будут готовы целовать подошвы его башмаков, лишь бы снискать его милость. Да, эта месть ему куда как ближе. Он им всем еще покажет.

«Доменчик что ль собери какой-захудалый», — именно так сказал Казимир? Домен… В памяти всплыло смутно знакомое понятие из прошлой жизни. То ли я где-то читал, то ли слышал или видел в кино… Домен – это что-то вроде личных владений. Эдакий карман в подпространстве, ориентированный на своего владельца. Как та изба, что сотворил Казимир во время нашей беседы. Вот только как его создать-то? Я большую часть дня угробил на обдумывание, как это сделать. Но ничего толкового так в голову и не пришло. Попытки я решил оставить на ночное время, когда меня не будет ничего отвлекать.

День на события выдался весьма насыщенный. Одно только хранилище чего стоило. Без преуменьшения – это удивительное место. И я был очень рад, что Мормагону назначили отработки в таком месте.

Кстати, об отработках. Вернее, о том, кто их назначил: отец Рихтер, без всяких сомнений, был колдуном. Большой палец в качестве зажигалки не был простым фокусом. Он действительно создал пламя из эфира. В магическом спектре восприятия глава дисциплинарного комитета выглядел как раскалившаяся изнутри доменная печь. Энергия буквально переполняла его, готовая вырваться в любой момент. И была эта энергия совершенно другого плана, нежели у Владыки или Казимира. Отдаленно она напоминала ту, что я почувствовал, когда на Мора напал демон. Но оттенок силы церковника был совершенно иным. Это как… как вода… По сути, вся она одинаковая по своей структуре H2O, но отличается по составу. К примеру: есть пресная и морская. Обычная и минеральная… А есть вообще лимонад… Понимаю, что звучит грубо, но лучшего объяснения сформировать покуда не выходит.

Должно быть, отец Рихтер – это, так сказать, классический архетип колдуна. Тогда получается, что люди и демоны используют один и тот же источник эфира? Мысль, конечно, интересная, но в данный момент почти бесполезная.

— Ты как, справишься с плетьми? – я решил поддержать Мормагона. Сейчас выпал неплохой шанс наладить с парнем более доверительные отношения.

— А? – он вздрогнул от неожиданности, но быстро пришел в чувство. – А, это ты, — он выдохнул с облегчением. – Все никак не привыкну. Не знаю, — честно признался парень.

— Ты же понимаешь, что это весьма тонкий момент?

— В смысле? – не понял меня Мор.

— В том смысле, что поглядеть на избиение баронского сына соберется немалое количество народа. И уж будь уверен, что Горыня с кодлой будут в первых рядах.

— Думаешь, что наказание будет публичным? – с надеждой спросил парень.

— Практически уверен, — не стал обнадеживать его я. – Это будет показательное наказание. Ты первый, кто нарушил правила из своего курса. А значит, должен стать примером для всех остальных. Тем более, учитывая твое происхождение.

— А причем тут мое происхождение? Разве одной из основополагающих доктрин Церкви не является равенство всех последователей? – Его наивность порой меня поражает.

— Ты сам ответил на свой вопрос. Церковникам нужно показать, что для них не имеет значения твое происхождение. Нарушил правила – получи наказание в полной мере. — Правда, я сильно сомневаюсь, что это применимо ко всем. Не думаю, что тех же отпрысков церковных сановников ждала бы похожая участь. Максимум отработки с выговором. А там, кто знает…

— Проклятье, — зло скривился парень. – И что теперь делать?

— Терпеть, пацан. Терпеть. Самое главное – это не показать твоего страха и боли.

— В смысле, не разрыдаться и не орать? – усмехнулся Мор.

— И желательно не обмочиться, — я задумался. – Знаешь, а ведь думаю, что я смогу тебе помочь.

— Не обмочиться?

— Не, тут уж сам как-нибудь постарайся. Я хочу попробовать повысить твой болевой порог.

— Как?

Я не ответил. Сосредоточившись, попытался максимально прочувствовать все, что ощущает тело Мормагона в тактильном плане. Раньше у меня почти запросто выходило абстрагироваться от них, отключая ощущение боли. Сейчас нужно сделать все наоборот. Я представил тело Мормагона как рисунок из учебника по анатомии. Представил разветвленную сеть нервных волокон, расходящихся по всему организму. Все схематично и грубо, но точность сейчас была не важна. Почти вижу, как по нервным окончаниям пробегают разряды энергии, неся данные к спинному мозгу и дальше, в мозг головной. Пытаюсь перехватить их в тот момент, когда они поднимаются по стволу вверх. Но энергия не желает подчиняться, стремясь вверх.

Тогда я протягиваю к спинному мозгу парня тонкий жгут сырой силы. Он обвивается вокруг позвоночника, выступая в качестве моста. И у меня получилось! Теперь энергия перенаправлялась ко мне, аккумулируясь вокруг моего эфемерного тела. Я чуть сильнее надавил силой, собирая ее в нечто, похожее на шаровую молнию. С трудом, но у меня получилось удержать ее, заключив в защитную сферу. Делал я все по какому-то наитию, словно повторял на практике давно прочитанное. Очень странное чувство.

— Как себя чувствуешь? – спросил я у Мормагона, сидящего на постели.

— Да нормально вроде бы. А что?

— Попробуй ущипнуть себя.

— Зачем? – не торопился выполнять поручение тот.

— За надом. Щипай, говорю!

— Ладно-ладно… — Он неуверенно ущипнул себя за левое плечо и… ничего. Мор с удивлением поглядел на левую культю – боли практически не ощущалось. – Это как? – он снова себя ущипнул, на этот раз куда сильнее. – Вообще никакой боли! – Его восторгу, казалось, не было предела. – Как ты это сделал?

— С большим трудом, — я не лукавил: сдерживать его боль действительно было непросто.

Я понимал, что делаю что-то не так. Должен быть способ проще и эффективнее. Вот только инструкцию к новым способностям положить забыли. Тыкаюсь как слепой котенок.

— Сможешь проделать этот трюк во время порки? – в голосе парня теплилась надежда.

— Попробую, — коротко ответил я, концентрируясь на сверкающей сфере.

Мор снова совершил попытку членовредительства: сильно укусил себя за мизинец. На коже остался характерный оттиск его зубов, но и только. Все остальные тактильные ощущения остались, лишь немного потускнев. Парень еще минут десять всячески изгалялся, пытаясь понять предел новых возможностей.

Меня хватило еще где-то минут на пятнадцать. По истечении этого срока сфера вспыхнула, рассыпаясь каскадом серебристых искр. Вот только они не растворились во внутренней энергии моего подпространства. Они слились в одну цепную молнию, пронесшуюся по соединявшему нас каналу. И устремилась она прямиком к мозгу парня. Благо, что в этот самый момент Мормагон сидел на кровати. Когда его тело скрутил неслабый болевой спазм, он рухнул лицом на подушку, а не на пол. Досталось и мне. Я не успел разорвать пуповину, и все, что чувствовал пацан, передавалось и мне.

Поодиночке укусы и щипки были не особо болезненными. Но все меняется, когда боль от них сливается воедино. Ощущения, мягко говоря, не из приятных. Словно зубная боль, охватившая все тело разом. Хорошо, что хоть вспышка и была сильной, длилась она всего несколько секунд.

— Какого черта, Имп? – в сердцах выругался Мор, придя в себя.

— Побочный эффект, видимо… — Скорее всего, я сделал что-то не так. Не думаю, что демоны, вселяющиеся в людей, испытывают те же трудности, что и я. Нужно экспериментировать, вот только моя единственная подопытная мышь явно не будет в восторге.

— Если такая отдача из-за ерунды вроде укуса, то что же будет завтра?

Экзекуцию назначили на завтра. Все должно было пройти в два часа пополудни. Мору надлежало явиться на арену, расположенную во дворе монастыря. Там ему зачитают обвинительный приговор и приведут его в исполнение. Обо всем этом ему поведал брат Якоб перед вечерней службой. Поэтому засыпал Мормагон в тревожных чувствах перед грядущим завтра.

Как только парень уснул, я принялся за работу. Слова Казимира о домене отчего-то не давали мне покоя. Но как я ни старался, у меня ничего не выходило. Я попросту не знал, с чего хотя бы начать. Я пытался собирать всю доступную мне энергию вместе, но после набора какой-то критической массы она попросту растекалась обратно. И мне не удавалось перехватить ее в процессе. Ошибся – начинай с начала.

Я битых полчаса представлял себе какое-то абстрактное помещение по примеру хижины домового. Но ничего конкретного в голову не лезло. В воображении смешивались несколько комнат, начиная со спальни Мормагона и заканчивая кабинетом Владыки. По итогу, все, что мне удалось воплотить в, так сказать, реальность, – мигрень.

Я настолько был поглощен процессом, что пропустил момент, когда в моем подпространстве возник Казимир. Старик выглядел так же, как и вчера, разве что на голове была нахлобучена красная шляпа. Широкополая и мятая настолько, что больше смахивала на засохшую половую тряпку. Дед ехидно поглядывал на меня из-под неровных полей.

— Что, молодой, не идет процесс? – усаживаясь на возникший прямо под его задом пень, спросил он.

— Как? – не выдержал я. – Как ты, черт тебя дери, это делаешь?

— Что делаю? – прикинулся веником Казимир.

Я устало выдохнул. Понимал, что без подсказок этого существа разбираться во всем мне придется не один десяток лет. И еще я понимал, что он это понимал и понимал, что я понимал, что он понимал… Короче – мне нужна его помощь.

— Дай подсказку, старый.

— Так я ж тебе ее уже дал, — с кривой усмешкой сказал домовой. – Еще вчера дал. — Он выдохнул густое облако розоватого дыма.

— Что-то я не припомню такого. Ты меня ни с кем не путаешь? – Его игры серьезно утомляли, особенно сейчас, когда я был морально вымотан.

— Эх, молодежь, — он картинно развел руками, вставая с пня. – С чего начинается строительство дома? – менторским тоном опытного педагога спросил Казимир.

Я понимал, что вопрос, скорее всего, с подвохом. Но все равно не нашел ничего более подходящего для ответа:

— С фундамента, ясное дело. — Пожалуй, это был верх моих познаний в данном вопросе.

— Балда, — осклабился домовой. – Строительство любого дома начинается со строителя. Если некому строить, то и постройки не будет, верно?

— Допустим… — я не совсем понял, куда клонит дед.

— Ой, дура-а-ак, — обреченно покачал головой домовой. – Опять ничего не понял, да?

— Так ты объясни по-человечески, — не выдержал я.

— По-человечески, — передразнил меня тот. – Ты пытаешься материализовать энергию вокруг себя. Хочешь упорядочить хаос, приведя его в нужное для тебя состояние. Но при этом в центре овеществленной энергии находится клок хаотичной неопределенности. Короче, сначала тебе нужно материализовать себя. Именно это я показывал тебе вчера, дурья твоя голова.

До меня начало доходить: вчера, когда Казимир создал избу, он и мне придал человеческий облик. Сейчас же я нахожусь в своем привычном состоянии – эфемерный сгусток сырой энергии. Вот о чем говорит домовой.

— Дошло наконец? – затягиваясь трубкой, спросил старик.

— Вроде того. Только все равно не пойму, что делать.

— Для начала попытайся стянуть к себе максимум энергии. Начинай втягивать ее в себя до тех пор, пока это получается.

Кивнув, я принялся за дело. Стягивать энергию вместе я уже умел. Теперь я делал то же самое, только точкой притяжения была середина моего «тела». Энергия поддавалась неохотно, норовя вырваться из-под моего контроля. Поначалу казалось, что я будто пытаюсь втянуть в себя океан сквозь соломинку. Поток был тонким, еле заметным, а усилия прилагались просто чудовищные.

— Во-о-от, — Казимир внимательно наблюдал за моими потугами. – Поначалу всегда тяжко.

Я не слушал домового, концентрируясь на энергии. Напряжение нарастало с каждой секундой, пока в один момент что-то не лопнуло. Та самая энергия, что еще мгновение назад вливалась в меня по капле, хлынула полноводным горным потоком. От неожиданности и пронзившей меня тысячами игл боли я едва не упустил концентрацию. Остановило четкое понимание, что если я это сделаю, то меня попросту разорвет на части.

— Держись, малец, — услышал я голос Казимира. Самого домового я не видел, да и не до него мне сейчас было. – Главное, не упускай поток.

Мое тело начало заполняться с феноменальной скоростью. Я понимал, что при таком темпе мой резервуар, или что оно там, заполнится через десяток-другой секунд. Поэтому я не придумал ничего лучше, чем начать уплотнять энергию внутри себя. Не знаю, как долго это продолжалось, но в какой-то момент все оборвалось так же быстро, как и началось. Я даже не сразу понял, что все закончилось. Помог Казимир, появившийся в поле моего зрения.

— Силен, чертяка, — в голосе домового чувствовалось одобрение. – Так, теперь попробуй представить, что у тебя есть физическая оболочка. Но не концентрируйся на ее форме, — предупредил старик. – Бестолку. Тут содержание определяет форму, а не наоборот.

И я представил. Представил руки и ноги, торс и голову. Почувствовал, как уплотненная энергия начинает перестраиваться. В какой момент все пошло наперекосяк, я так и не понял. Просто ощутил резкий укол в области грудной клетки и хлопок сомкнувшегося вакуума. Собранная с таким трудом энергия расплескалась во все стороны, вернув меня в прежнее состояние. Я снова стал эфемерным призраком. Видимо, что-то пошло не так. Ну или я напортачил. Или же способ вообще не работает…

— Чтоб тебе пусто было! — я обернулся на голос: Казимир выглядел слегка помятым. – Зараза. — Домовой оглядел порванную красную шляпу. – Ты как, пришлый? Цел?

— Вроде да, — к моему удивлению, я не испытывал никаких неприятных ощущений. – Что произошло?

— Слишком много накопил энергии. Набралась критическая масса и… — он махнул рукой. – Повезло еще, что живы остались. Да и парнишка твой вроде тоже не пострадал. Но голова у него будет утром как с похмелья.

— Пробуем снова?

— Не, не, не, — замахал руками Казимир. – Даже не вздумай! На ближайший месяц можешь забыть. Повезло один раз – не значит, что и во второй удача тебе улыбнется. Тем паче, что такой всплеск эфира могут учуять церковники.

— А этот? – я не на шутку встревожился. Не хватало еще спалиться на ровном месте.

— Этот я успел погасить, — демонстрируя опаленные ладони, успокоил меня домовой. – Ты сколько энергии вобрал, дурень?

— Без понятия, — я облегченно выдохнул, осознавая, насколько близко подошел к грани.

— Ладно, черт с тобой, — отмахнулся Казимир. — К себе пойду. — Он немного пошатывался. Видимо, гашение эфирного всплеска далось ему куда сложнее, чем он старался показать. – Кстати, забыл спросить, — он на мгновение замер. – Какой ирод дверь попортил?

— Кто-то из крестьянских, — я пожал плечами. Вот странно: плеч у меня как таковых нет, а ужимки есть. И при этом я не испытываю какого-то особого дискомфорта по этому поводу. Даже создание домена для меня стало чем-то вроде пробы собственных сил пополам с развлечением. Я вполне комфортно чувствую себя и так. Хотя желание обрести свое собственное тело никуда не делось.

— А кто конкретно, не знаешь?

— Иван у них за главного, так что это его работа, определенно.

Казимир ничего не ответил, но я заметил, как загорелись крохотные угольки в глубине его глаз. Не прощаясь, домовой растворился в пространстве, пропадая и из кельи Мормагона.

Как и предсказывал Казимир, утро у Мора не задалось: в висках у парня стреляло при каждом резком движении. А звон утреннего колокола отдавался гулкой болью в затылке. Кое-как одевшись, он выбрался из кельи, массируя правый висок. Брат Якоб уже был на месте, пересчитывая подопечных. Мор вышел одним из последних: не хватало парочки учеников. Одним из них был Иван.

Спустя пару минут подоспели и остальные, вот только рыжего крестьянина все еще не было.

— Где он там? – проворчал недовольный Якоб. – Кто-нибудь, сбегайте за ним. – Настроение у церковника в это утро было нерадужное.

Один из приятелей Ивана метнулся к келье, находящейся чуть дальше по коридору. Пару раз постучал, но ответа не было. Тогда он заколотил, не сдерживая силы: гулкие удары эхом загуляли по коридору.

— Он не отвечает, — парнишка беспомощно развел руками.

— А то я не вижу, — проворчал брат Якоб, на ходу извлекая мастер-ключ. Нечто подобное Мор видел у проводницы в поезде: такой артефакт позволял открывать несколько завязанных на него дверей. Очевидно, что у Якоба имелся доступ ко всем кельям группы. Мор сделал себе заметку на этот счет.

С глухим щелчком замок открылся, и недовольный толстяк шагнул внутрь. Изнутри послышалась возня, и вскоре брат Якоб показался в коридоре. За собой он вел бледного, словно стена, Ивана. Деревенского увальня заметно трясло. Мормагон было подумал, что тот заболел: уж очень было похоже. Но когда они приблизились, он заметил дорожки слез на щеках Ивана. Его губы дрожали от тихой невнятной скороговорки. Из-за повисшей в коридоре гробовой тишины Мору удалось разобрать его бормотание:

— Уходи, уходи, прочь… тебя здесь нет, тебя здесь нет… на помощь… мамочка…

По спине и затылку пробежались мурашки. Его даже передернуло – таким беспомощным ему сейчас показался этот рыжебородый переросток. Но, между тем, Мормагон не мог не отметить, что ему нравится такой вид Ивана. Ему не было жаль этого урода, испортившего ему дверь. Чтобы там с ним ни произошло – поделом. Даже пульсирующие тупой болью виски чуть притихли.

Я вспомнил взгляд Казимира, когда он спрашивал меня про дверь. Неужели это старик-домовой так поработал над Иваном? Если да, то стоит дважды подумать, прежде чем злить старого духа. Вот только не слишком ли опрометчиво он поступил? Чего доброго, церковники взбеленятся. А с другой стороны, чего ему бояться? Если он говорил правду, то, чтобы избавиться от домового, нужно разрушить его дом. Не думаю, что Церковь пойдет на такое из-за пары-тройки учеников, напуганных Казимиром.

— Как думаешь, что с ним? – тихим шепотом спросил подошедший Федор.

— А хрен его знает, — пожал плечами Мор. – Может, съел что-то не то? – безразлично предположил он.

За завтраком Мормагон был предельно собран. Ему нравилось, как на него влияла утренняя служба. Сразу после нее мысли в голове становились предельно четкими, а мир — куда более понятным. Он начинал понимать, насколько наивным был все эти годы. Но теперь он прозрел и постарается… Нет! Он достигнет всех поставленных целей. А Имп поможет ему в этом.

С Горыней они пересеклись лишь в аудитории. Бледный, почти такой же, как Иван этим утром, босяк сидел за самым верхним столом. При виде Мормагона он гадко осклабился, демонстрируя желтоватые зубы. Ублюдок уже знал о назначенном наказании, Мор не сомневался в этом.

— Слышал, тебя сегодня будут пороть! – подтвердил догадку босяк. – Ты главное не сдерживайся, барончик. Некоторые говорят, что крик приглушает боль. — Улыбка Горыни стала хищной. – Так вот, они врут. Но ты все равно кричи. – Говорил он громко, как и в прошлый раз, чтобы все услышали его слова.

Мормагон никак не отреагировал на слова Горыни. Внутренне он кипел от ненависти и негодования, но внешне оставался спокойным. Он понимал, что сейчас не время и не место. Это босяку вроде Горыни вряд ли светило теплое место в церковной иерархии. Даже отец Серафим, при всей его значимости в монастыре, был не более чем рядовой священник. Своим положением он во многом был обязан своему учителю и благодетелю – Владыке Василию. Поэтому Горыня может творить почти все что угодно, если оно не угрожает его исключению. Он знает, что его максимум – это должность церковного стража. В то время как Мормагон мог претендовать на куда как более значимое назначение. И ему не с руки увязать в дрязгах с этим отребьем, портя свою репутацию. Достаточно и того, что его сегодня ждала порка. Одно только это ему придется расхлебывать не один месяц.

Поэтому Мормагон молча прошел и занял свое место, игнорируя направленные в его сторону выжидающие взгляды. «Ничего, ублюдки, ничего. Придет время, и все вы еще пожалеете о том, что связались со мной».

Когда занятия подошли к концу, брат Якоб напомнил Мору о наказании. Как будто тот мог забыть про такое. До назначенного отцом Рихтером времени оставалось около двадцати минут, и следовало поторопиться. Занятно: Мормагону следовало спешить на собственную порку, чтобы не опоздать и не заработать еще одну.

— Держишься? – Федор похлопал его по плечу.

— Угу, — стараясь не трястись от внутреннего напряжения, кивнул Мор.

Ответить что-то более вразумительное он не мог, иначе приятель и все вокруг могли бы услышать, как стучат его зубы. Он и так едва не до хруста сжимал челюсти, чтобы никто не увидел, как дрожит нижняя.

Место экзекуции, как и говорил Якоб, было на арене. Круглая тренировочная площадка в пять десятков шагов, засыпанная темно-серым песком. По ее краям расположились несколько рядов скамей. Большая их часть сейчас пустовала: мало кто решил дрогнуть от холода, чтобы поглядеть, как будут хлестать никому не известного первогодку.

Отец Рихтер ждал Мормагона самолично. Он стоял в центре арены, между двух деревянных столбов. С вершины каждого свисала тонкая цепь с кожаным хомутом на конце. От порывов студеного ветра они покачивались из стороны в сторону, ударяясь о столбы. Каждый такой удар ознаменовывался металлическим перезвоном. Сейчас, при дневном свете, удалось разглядеть Рихтера куда как лучше. Хотя первое впечатление это не изменило. Одет глава дисциплинарного комитета был в черную, пошитую на особый лад куртку. Кажется, такие называются фельдрок. Хотя этот экземпляр был явно пошит на заказ. Старая кожа местами потрескалась, многочисленные ремни с тяжелыми бляшками свисали и позвякивали на ветру. В ладонях, затянутых в черную кожу, он сжимал свитый кольцами кнут. Даже с расстояния в десять шагов Мормагон слышал, как скрипит дубленая кожа. Уже совсем скоро она будет сечь его кожу. В то, что дело кончится без рассечения, он уже нисколько не сомневался.

— Ты готов понести заслуженное наказание, послушник? – проскрежетал отец Рихтер, косясь на него единственным глазом.

Мор кивнул, боясь открыть рот. Пройдя к столбам, он замер, поравнявшись с Рихтером. Старый церковник был выше его на голову. От черной куртки остро несло табаком и старой кожей.

— Оголись до пояса, — велел экзекутор, даже не глядя в его сторону. Казалось, все внимание этого человека было приковано к трибунам.

Скинув с себя подрясник и белую рубаху, Мор замер. Кожа мгновенно покрылась мурашками. И Мор до конца не знал, что именно стало первопричиной: адреналин в крови или все-таки холод. Убедившись, что подопечный готов, Рихтер приступил к делу. По понятным причинам он не мог воспользоваться обоими столбами, поэтому велел Мору прижаться к одному грудью. Парень так и сделал, попутно обхватив гладкую древесину здоровой рукой.

— Не оборачивайся, — приказал Рихтер, отступая назад.

Мор напрягся, невольно вслушиваясь в происходящее за его спиной: немногочисленные зрители на трибунах затихли в ожидании действа. Вот Рихтер останавливается. Скрипит фельдрок, позвякивая медными бляхами. Вот едва слышный шелест песка, на который падает расправленный кнут. А вот и нарастающий, тяжелый гул кнута, рассекающего воздух. А спустя мгновение — громогласный хлопок, отразившийся эхом от трибун. «Разогревается, сукин сын. Красуется перед публикой», — понял Мор, едва не подпрыгнувший от неожиданности: хлыст пролетел в сантиметрах от его уха.

И вот новый замах, и на этот раз воздух засвистел, расступаясь перед несущимся кнутом. Удар! А следом за ним — восторженный ропот десятка глоток. Мору кажется, что он слышит Горыню, что-то орущего ему с трибуны. Второй удар, и тело содрогается от вложенной через кнут инерции. Рихтер едва ли сдерживается. Новый замах, и удар пересекает спину от правого плеча до левой ягодицы. Что-то теплое и липкое стекает по пояснице. Не останавливаясь, Рихтер уводит кнут на новый заход. Свист – удар! Мормагона буквально вжимает в столб. Он прижимается щекой к прохладной, чуть сырой древесине. По лицу, несмотря на погоду, стекают крупные капли пота.

Перед последним, пятым ударом была короткая, но ощутимая пауза. Это заставило Мормагона еще сильнее вжаться в столб. Казалось, что сейчас во всем мире для него нет никого роднее и ближе этого чертова столба. И вот наконец он – пятый удар. Не так страшны сами удары, как внутреннее ожидание. Ожидание неминуемой боли, что придет вместе с ним. Раньше Мор не понимал значения этих слов, но сейчас прочувствовал на собственной шкуре… буквально.

— Можешь отпустить столб. — В повисшей тишине голос Рихтера слышался еще неприятнее. Даже ветер на секунду утих, чтобы не мешать старому экзекутору.

Мор выждал долгие пять секунд, прежде чем отпустить столб. Шагнул назад, едва покачнувшись. Обернулся к зрителям, что молча смотрели на него. На лицах каждого — отчетливое разочарование и непонимание одновременно. Они не получили того, зачем пришли сюда. Никто из них не услышал его крика, не увидел слабости однорукого калеки. Сюрприз, ублюдки.

— Отправляйся в лазарет, — рядом возник отец Рихтер. Кнут, запачканный кровью Мормагона, покоился у него на поясе. – Ты, — он указал на Федора, – проводи своего приятеля к лекарю. — И не сказав больше ни слова, зашагал прочь.

Странный он человек… Вчера казался совершенно другим.

Я перехватил контроль над чувством боли за десяток секунд до первого удара. Нервный импульс промчался по пуповине и заискрился в силовом коконе миниатюрной шаровой молнией. Один только этот импульс был куда как сильнее, чем все, что проделывал вчера с собой Мор. Откат от пяти подобных он может попросту не выдержать. Отдача почему-то была на порядок сильнее входящего урона. А погасить ее у меня не выходит: катастрофически не хватает знаний и опыта. Да и инстинкты пожранного демона не спешат помогать.

Когда импульс от пятого удара влился к остальным, защитная сфера больше напоминала шар раскаленной плазмы. Ну, по крайней мере, мне кажется, что он должен выглядеть именно так: раскаленная добела, неровно пульсирующая сфера. Я понимал, что если она сорвется и вернется обратно в тело Мормагона, то к пацану однозначно придет белый полярный зверек. Не то чтобы мне было так уж жаль его, просто… просто если помрет он, то есть немаленькая вероятность, что подохну и я. А меня такой расклад, само собой, не сильно прельщает.

Понимание единственного возможного решения не заставило себя долго ждать. Мысленно выдохнув, я оборвал связывающую нас пуповину. Да, из-за этого к Мормагону в скором времени вернется чувство боли, но тут уж ему придется потерпеть. Обрыв связывающего нас с парнем канала послужил триггером. Спустя миг сфера окончательно потеряла стабильность, начав плеваться протуберанцами плазмы. Они хлестали пространство вокруг, словно ища объект для сопряжения. Несложно догадаться, что послужило таким объектом. Стоило первой молнии соприкоснуться со мной, как весь шар лопнул, распавшись на десятки сверкающих змей. Чудовищная вспышка всеобъемлющей боли накрыла меня с головой. Боль была столь сильной, что я попросту не мог думать. Боль стала моей вселенной. Я сам стал болью.

В себя я пришел ближе к вечеру. Мормагон сидел в библиотеке, отбывая наказание. Парень счищал толстый слой пыли с нижнего ряда книг, бормоча что-то невразумительное себе под нос. Я прислушался к себе: свое состояние получилось оценить как нормальное. Один из плюсов моего нового существования – нет тела, нет долгих последствий. Откат, видимо, перегрузил мою нервную систему, ну или то, что заменяло оную. Да, мое тонкое тело стало чуть менее плотным, но в целом все обошлось. Хотя желания повторить такой опыт у меня не возникало. Нужно придумать способ получше, потому как в следующий раз я могу и не справиться – свихнусь от болевого шока.

Но другого выхода не было. Теперь я полностью осознавал, что, не оборви я пуповину, пацана бы уже отпевали. Человеческое, неподготовленное тело просто не справилось бы с такой концентрацией боли. Моя первоначальная оценка оказалась неверной: уровень боли не складывался – нет. Он рос в геометрической прогрессии. Условно говоря, боль от удара молотком по пальцу вернется ощущением, что на руку обрушился пневмомолот.

Просмотрев память Мора, я узнал, что происходило за время моего отсутствия. Мора увели в лазарет, как и велел Рихтер. Там его чуть подлатали, обработав раны какой-то микстурой. Обошлось без швов, но только из-за того, что снадобье имело алхимическую природу. Оно остановило кровь и склеило края ран. Ну а дальше Мор отправился отбывать вторую часть наказания. В библиотеке ему выдали уже знакомые принадлежности и послали в тот же проход, что и вчера. При этом особого воодушевления на лице архивариуса от пополнения подчиненных не наблюдалось. Мормагон пытался достучаться до меня пару раз, пока я был в отключке. Но я решил пока не показывать своего возвращения. Пусть побудет какое-то время без моего присутствия. Так мое возвращение станет куда как более значимым в его глазах, что, безусловно, мне на руку.

С уборкой Мор закончил еще где-то через час. Сдав инвентарь молчаливому Свену, он отправился в свою келью. До вечерней службы оставалось не так много времени, а парню хотелось хоть ненадолго прилечь. Даже для молодого и полного сил и здоровья организма события сегодняшнего дня немного чрезмерны. А Мормагон, к слову, никогда не отличался ни силой, ни крепким здоровьем. Поэтому не мудрено, что вымотался он знатно. Наверное, именно поэтому он не заметил группу послушников в боковом ответвлении коридора, по которому шел.

Чьи-то руки схватили Мормагона за полы подрясника и втащили в сумрак. Он и понять ничего не успел, как на голову ему накинули какой-то мешок, воняющий гнилыми овощами.

— А я говорил, что урою тебя, сука, — раздался смутно знакомый голос у самого уха.

И вот тут Мормагон совершил ошибку. Ориентируясь на голос, он ударил. Удар нашел цель, но вышел смазанным. Вряд ли удалось хоть сколь-нибудь навредить говорившему. А вот ответный удар вышел таким, как нужно. Кулак прилетел в правый бок, аккурат в печень. Ублюдок знал, куда и как нужно бить. Мор захрипел, схватившись рукой за бок. И тут же второй удар прилетел ему уже в левый бок, прикрыть который ему было нечем.

— Что, сука, нравится? – третий удар пришелся в левую скулу.

Мор повалился, потеряв равновесие. Голова закружилась, а к горлу подкатил комок. И снова удар. На этот раз били явно ногой. Носок ботинка врезался в живот. Один раз, второй, третий. Пинавший его босяк при этом что-то шипел сквозь зубы. На каком-то ударе желудок все же не выдержал, и в мешок, все еще надетый на его голову, хлынул поток рвоты.

— Мразь дворянская, — едва расслышал Мормагон, перед тем как очередной пинок прилетел ему по голове. Вспышка озарила черепную коробку, чтобы в следующее мгновение обратиться чернотой забытья.

— Э, Горыня, харэ! – я расслышал чей-то незнакомый голос. – Ты его ща убьешь. – Говоривший явно нервничал.

— Да и хер с ним. Или тебе эту дворянскую погань жалко, Сиплый? – резко ответил Горыня на повышенных тонах.

— Срать бы я на него хотел. Вот только если он тут подохнет, то, не ровен час, отправимся на свидание к одноногой вдове. А я не хочу подыхать из-за этого лоха.

— Ладно, — Горыня чуть успокоился. – Валим отсюда. — Он еще раз пнул бессознательное тело Мормагона. От удара того перевернуло с бока на спину. – Чтоб не захлебнулся. Цени мою доброту, крысеныш.

Глава 10

Две недели. Ровно столько пролежал Мормагон в лазарете, не приходя в сознание. Сильнейшее сотрясение, ушиб внутренних органов и четыре сломанных ребра. Удивительно, что все зубы остались на своих местах. Досталось парню, прямо сказать, от души.

Скорее всего, не будь меня, Мор не дожил бы до прихода помощи. Тело обнаружил Свен, шедший на вечернюю службу вместе с остальными работниками библиотеки. Именно здоровяк отволок Мормагона в лазарет, где ему и оказали первую помощь.

Мне даже пришлось ненадолго спрятаться, чтобы не помешать работе какого-то артефакта. Что характерно, работала магическая приблуда на божественном эфире. Из своего укрытия я наблюдал, как уже знакомые золотые нити проникают в тело парня. Только в этот раз их интересовало не тонкое тело, а физическое.

Они разошлись по всему организму парня, концентрируясь в местах повреждений. Одни сшили разорванную диафрагму, другие подтянули почку, опустившуюся от удара тяжёлого ботинка. Третьи оплели рёбра, возвращая их в исходное положение. За каких-то полчаса организм Мормагона был восстановлен почти полностью. Даже боюсь представить, сколько может стоить подобный артефакт.

Единственное, что было проигнорировано, — это мозг. Нити попросту игнорировали пострадавший орган, предоставив процесс восстановления самому молодому организму. Из памяти самого Мормагона я отчасти знал причину. Человеческий, и не только, мозг слишком сложен, чтобы всецело полагаться на работу артефакта. Поэтому его лечением всегда занимается специализированный маг-менталист.

Но такого специалиста в монастыре не водилось. А посылать за ним в Чергород из-за одного послушника первого года никто не собирался. Не того полёта птица Мормагон, чтобы так напрягаться из-за него.

Поэтому в себя он пришёл лишь спустя тринадцать суток. И состояние у парня, несмотря на все проведённые процедуры, было чертовски хреновое. Тяжёлое сотрясение давало о себе знать: как только парень попытался сесть на постели, то тут же завалился обратно. От такого простого, на первый взгляд, действия голова тут же пошла кругом, а перед глазами закружил хоровод разноцветных пятен. Благо ещё, что желудок оказался пустым. А то от таких аттракционов содержимое мигом бы покинуло такую карусель.

— О, очнулся наконец, — к кровати подошёл пожилой монах в светлом облачении лекаря.

Мор уже встречал этого церковника. Именно отец Велизар обрабатывал его раны после порки. Тогда он показался парню довольно-таки приятным человеком, что было удивительно для представителя лекарской касты. Даже доктор Зиберт из его родного города, несмотря на всю свою вежливость, всегда смотрел на окружающих с плохо скрываемой надменностью.

Когда головокружение немного отпустило, в ход пошли оставшиеся органы чувств. Во рту у парня смердел тошнотворный коктейль из нечищеных зубов, с кислым привкусом рвоты и чего-то медицинского. Хотелось сплюнуть всю эту дрянь, но ротовая полость сейчас мало чем отличалась от пустынь халифата.

— Воды, — попытался попросить Мор, но выдал лишь хриплое сипение.

— Одну минутку. — Лекарь встал у самого края койки. Он бесцеремонно задрал Мормагону голову, отодвигая веки на обоих глазах поочерёдно. — Та-ак, реакция зрачков удовлетворительная, — заглядывая в правый глаз, прокомментировал он увиденное. — Впервые встречаю такое яркое проявление гетерохромии, — отстранившись, добавил он. — У вас в роду часом не было колдунов?

— Воды, — не обращая внимания на вопрос церковного врачевателя, попросил Мор во второй раз. Вторая попытка получилась удачнее: появился лёгкий намёк на человеческую речь.

— Да-да, сейчас, — улыбнулся лекарь. — Эй, Митрош, принеси пациенту стакан воды. Только чтобы была тёплой, а не как в прошлый раз, остолоп.

Спустя минуту в трясущихся пальцах Мормагона находился вожделенный стакан. Вода была тёплой и чуть солоноватой, но парню было плевать. Ему казалось, что сейчас он бы смог выпить целую бочку. Но реальность полна разочарований: когда стакан опустел, врач строго запретил помощнику идти за вторым.

— Сейчас нельзя, — строго сказал врач. — Если в течение получаса всё будет в порядке, то Митрош принесёт ещё, а сейчас отдыхай. Полагаю, что ещё сутки ты пробудешь под моим наблюдением для пущей надёжности.

Когда пожилой церковник покинул небольшую палату, Мор остался предоставлен самому себе. Первым делом он ощупал своё тело: неприятно липкое и дурно пахнущее. Дико хотелось помыться, чтобы избавиться от вони и зуда во всех местах. Даже думать не хотелось, как и куда он справлял нужду эти две недели.

— Имп? — спустя пару минут мысленно спросил Мормагон. — Ты тут?

— Тут, парень, — я старался, чтобы мой голос звучал дружелюбно. — Рад, что ты в порядке.

— Куда ты пропал? Ну, после того как меня отвязали.

— А почему, по-твоему, тебя не накрыло откатом, как тогда в келье?

— Эммм…

— Им накрыло меня. И должен тебе сказать, что ощущения малоприятные. Я едва сам ласты не склеил. Очнулся уже после. Видел, вернее, слышал, что случилось в коридоре.

— Спасибо тебе. — Я ощущал, что он искренне благодарен мне. — Ты помог мне там — на арене. Без тебя я бы не справился. — На лице пацана появилась вымученная улыбка.

— Жаль, что не смог помочь после. Ты ведь узнал голос, верно?

— Горыня, — кивнул Мор. Лицо его исказилось от злобы.

— Верно. И он был не один. Ты же понимаешь, что с ним нужно что-то решать? — предпринял я новую попытку донести до него мысль. — Он не оставит нас в покое. Особенно если ему сошло с рук твоё избиение.

— И что, ты снова предложишь убить его?

Как и сказал отец Велизар, Мормагона выпустили на следующий день. Голова всё ещё кружилась время от времени, но в остальном — полный порядок. Да и голова должна была скоро пройти, по заверению лекаря. Для этого Мормагону был выдан пузырёк с какими-то пилюлями, что должны были ускорить восстановление мозга.

Как оказалось, подстёгивать восстановление серого вещества всё же можно. Правда, делать это нужно лишь после того, как пациент придёт в себя. А иначе препарат может спровоцировать какие-то побочные эффекты. Правда, что это за эффекты, отец Велизар не сообщил, но сказал, что Мор сразу поймёт, если что-то пойдёт не так.

Первым пунктом назначения после покидания больничного крыла был кабинет отца Рихтера. Мормагону сообщили, что глава дисциплинарного комитета желает поговорить с ним о произошедшем. Естественно, желание самого Мормагона мало кого интересовало.

Обиталище одноглазого колдуна ничуть не изменилось за прошедшую пару недель. Разве что света в этот раз было чуть больше, что позволило разглядеть заваленный бумажными папками стеллаж позади стола.

Отец Рихтер восседал за своим рабочим местом, откинувшись на спинку стула. В зубах зажата чадящая сизым дымом дешёвая папироса. Почему Мор решил, что дешёвая? Да попросту потому, что не может так вонять хороший иноземный табак. Он хорошо помнил запах от отцовской курительной трубки.

Воспоминание об отце отозвалось мыслью: сообщили ли родителям о его состоянии? И если да, то какая реакция была у них? Хотя, о чём это он… Ответ на последний вопрос он и так прекрасно знал…

— Присаживайся, — голос Рихтера, всё такой же неприятный.

— Вы хотели меня видеть? — спросил Мор, усаживаясь на неудобный табурет.

Какое-то время отец Рихтер молчал, разглядывая его сквозь испускаемые табачные миазмы. От взгляда единственного глаза этого человека становилось неуютно. Рихтер не произнёс ни слова, а Мормагону уже чудилось, что его обвинили в дюжине тяжких преступлений, как минимум. Причём самым безобидным из них была измена империи.

— Что ты расскажешь мне о том вечере? — сделав очередную затяжку, спросил отец Рихтер.

— На меня напали, — прямо ответил Мормагон. — Набросили мешок на голову и избили.

— Ты видел напавших? Можешь их опознать?

— Я не видел их лиц, но узнал голос того, кто меня избил. — Мор понимал, что его слова звучат неубедительно.

— Хочешь сказать, что тебе показался знакомым голос одного из напавших?

— Да.

— Но лица его ты не видел, — скорее утвердил, чем спросил церковник. — Из-за мешка на голове.

— Верно, — Мор не совсем понимал, к чему ведёт разговор отец Рихтер, но ему уже не нравилось направление. — Это был Горыня и его босяки.

— Послушник Мормагон, ты хочешь обвинить в преднамеренном причинении тебе вреда своего соученика? — каким-то канцелярским тоном спросил отец Рихтер.

Мормагон на секунду замялся, не зная, что и как ему следует говорить.

— Да, — всё же решился он.

— Тогда объясни мне: каким образом на тебя могли напасть, как ты их назвал, босяки, если у каждого из них сторожевой амулет? Они не могли напасть на тебя первыми. — Он вперил в Мормагона свой единственный глаз.

— Я ударил одного из них, когда они набросили мне на голову мешок, — тут же выпалил Мор. Правда, по лицу Рихтера сразу же понял, что сморозил глупость.

— Подытожим, — туша окурок о край столешницы, сказал глава дисциплинарного комитета. — Какие-то неизвестные решили над тобой подшутить, когда ты шёл с отработки в библиотеке. Они набросили тебе на голову холщовый мешок, а ты, не став разбираться, сразу же бросился на них с кулаками.

— Что? Но я ведь…

— Не перебивай, — скучающим тоном приказал Рихтер. — Ну а дальше они на тебя обиделись и дали сдачи, чутка перестаравшись. Ты упал и ударился головой о каменный пол, отчего потерял сознание почти на две седмицы. Верно?

— Всё было не так! — от возмущения Мор вскочил с табурета, отчего тот, жалобно скрипнув, завалился набок.

— А вот мне всё видится именно так. Посуди сам: ты никого не видел — это раз, — отец Рихтер загнул указательный палец на правой руке. — Из-за мешка на голове тебе показалось, что ты услышал голос Горыни, с которым у тебя уже имел место конфликт — это два. — С лёгким скрипом выделанной кожи загнулся второй палец. — Ну и что самое главное: ты признаёшь, что напал первым — это три.

— Что за бред! Вы меня решили выставить виноватым?

— Это не бред, а вполне логичное умозаключение. Причём, заметь, полностью основанное на твоём рассказе. Или тебе есть что ещё добавить?

— И что, этим ублюдкам ничего не будет за то, что я две недели провёл в лечебнице?

— Каким? — кривая ухмылка тронула губы Рихтера. — Ты же сам сказал, что не видел лиц. А голос не является весомым доказательством чьей-то вины.

— Я…

— Прежде чем ты скажешь какую-то глупость, подумай вот о чём: у тебя нет никаких доказательств причастности кого бы то ни было к тому, что с тобой произошло. Лишь голословные обвинения. Обвинишь Горыню? Пожалуйста, — церковник развёл руками. — Он предъявит встречное обвинение. Вот только у него найдётся человек пять свидетелей, что в момент твоего избиения он находился где угодно, но не рядом с библиотекой. А у тебя? Итогом окажется ещё одна порция плетей. А мне, поверь, не сильно хочется этого. — Он сунул в рот новую самокрутку. — Так что, мой тебе совет, Мормагон… — на кончике указательного пальца отца Рихтера зажёгся голубой огонёк. — Забудь.

Мормагон стоял, не зная, что сказать. Его нутро рвалось от обуревающих эмоций. Главной из которых был гнев. Твари… Они вывернули всё наизнанку, сделав его крайним. Сукину сыну просто лень разбираться во всём, и он решил всё спустить на тормозах. Забыть? Забыть, что его чуть не убили? Что этим выродкам ничего за это не будет?

— Я понял вас, отец Рихтер, — сквозь сжатые зубы процедил Мормагон. — Постараюсь прислушаться к вашему совету.

— Дело, в общем-то, твоё, — выпуская облако вонючего дыма, констатировал Рихтер. — Будешь уходить, верни табурет на место.

Следующая пара недель прошла без эксцессов. Мор ходил на лекции, где навёрстывал пропущенные темы, отрабатывал наказание в библиотеке и всё время думал, как расквитаться с Горыней.

Мои идеи парень всё ещё браковал, ссылаясь на свою человечность. Хотя и я уже не рассматривал всерьёз убийство босяка. Нужно было придумать что-то не столь радикальное, но эффективное. И мне кажется, что я всё же нашёл лазейку. Пусть она и была сопряжена с определёнными рисками для нас с Мормагоном.

А ещё Мормагон всё время ожидал очередного нападения. Парень старался не ходить в одиночку и огибал узкие проходы у дальней стены. Но босяки присмирели. Они показательно игнорировали Мормагона, делая вид, что не замечают. Видимо, и сами перепугались, что перегнули палку.

Видно, их пугал тот факт, что за убийство послушника их могли исключить из семинарии. А для них это прямая дорога на каторгу или эшафот. Даже Горыня лишь искоса поглядывал в его сторону. И всякий раз, когда их взгляды пересекались, босяк гадко улыбался. Это каждый раз напрягало парня, хоть он и пытался не подавать виду.

Поэтому всё свободное время Мормагон проводил в хранилище. Он шёл туда сразу после занятий и покидал лишь вместе с остальными работниками библиотеки. В их компанию он не лез, держась особняком. Да и они не проявляли особого интереса к его персоне.

Большую часть всего времени он бродил по архиву, рассматривая казавшиеся бесконечными стеллажи. Уборкой пыли он занимался только для вида, убедившись в безрезультатности своей работы.

Когда он вернулся к тому месту, где убирался в первый день, то обнаружил ровно такой же слой пыли, что и тогда. Словно его здесь вообще никогда не было. А если принять во внимание ещё и то, что его работу вообще никто не проверял, то он попросту забил на свои обязанности.

Куда как интересней было изучать архив. За эти пару недель, что прошли после комы, Мор успел излазить почти все проходы в библиотеке. При этом он ни разу не столкнулся с кем бы то ни было из библиотекарей. Складывалось ощущение, что они вообще сюда не заходят. А проследить за кем-то из них он не решился, здраво рассудив, что из-за этого могут возникнуть проблемы. А у него их сейчас и без того полон рот.

В архиве было лишь одно место, куда он ещё не забрался: закрытая секция, обнесённая толстой решёткой. И это было единственным местом, где он сумел увидеть кого-то из работников архива. А если быть точным, то архивариуса.

Эта часть архива сильно отличалась. Она выглядела иначе: более новой и не такой… гротескной, что ли. Стеллажи не уходили под высокий потолок — наоборот. Они не превышали двух человеческих ростов и были безупречно чистыми. Словно целый отряд горничных вычищал его круглосуточно, пытаясь создать стерильную чистоту.

Отличалась закрытая секция и в магическом плане. В кованую решётку было влито столько божественной силы, что прутья едва не вибрировали от напряжения. Тогда как остальная часть архива представлялась пустой серой зоной, лишённой даже намёка на эфир.

Я не понимал сути вложенных в решётку чар, но с уверенностью мог сказать, что для человека они безопасны. Не знаю откуда, но я знал это. Скорее всего, снова привет от демона.

Мор вплотную приблизился к ограде, затушив свою лампу: внутри секции света хватало с избытком. Брат Аарон, кряхтя что-то неразборчивое, но явно матерное, стоял на низенькой лестнице, метрах в десяти от ограды, роясь в недрах стеллажа. Он вытаскивал один фолиант за другим. Бегло осматривал обложку, после чего ставил на место.

Мор и сам не понимал, что заставило его затаиться, наблюдая за архивариусом. Вряд ли это был страх перед наказанием за отлынивание от прямых обязанностей. Мормагон успел убедиться, что Аарону, мягко говоря, плевать, чем он там занимается. Но какое-то внутреннее чувство настойчиво шептало, что в этом месте лучше не попадаться никому на глаза.

— Проклятье! — чуть громче выругался архивариус. — Куда она запропастилась-то, а? — Он слез с лестницы, переходя к следующему стеллажу.

— А ты не помнишь, куда ставил её в последний раз? — второй голос, причём женский и очень знакомый. — Уверен, что рядом не ошибся? — Мать Хельга вышла из-за стеллажа.

Сейчас она не слишком напоминала ту согбенную старуху, коей представлялась на лекциях. Осанка прямая, как мачта морского фрегата, шаг уверенный, полный сил и энергии. Да и в целом выглядела монахиня лет на сорок с небольшим. Если бы не голос, то Мормагон ни за что бы не узнал в этой, к слову, миловидной женщине мать Хельгу.

— Уверен, — с лёгкой нервозностью в голосе ответил Аарон. — Чтоб тебя. — Он сунул очередную книгу на прежнее место.

— Не стоит так нервничать, — с какой-то игривой интонацией произнесла мать Хельга. Она шагнула вперёд и дотронулась кончиками пальцев до затылка Аарона. Её рука медленно опустилась к шее, пальцы едва касались кожи.

Церковник замер, словно испуганный суслик, боясь пошевелиться.

— Хельга, я…

— Чш-ш-шь, — прервала его женщина, запустив руку в волосы на затылке.

Она сделала ещё шаг, вплотную прильнув к нему всем телом.

Мормагон, затаив дыхание, наблюдал, как мать Хельга чуть потянулась, кусая брата Аарона за мочку уха. Церковник тяжело выдохнул, вздрагивая всем телом. Хельга обвила его руками, прижавшись ещё плотнее, не отпуская изо рта ухо. Её руки начали медленно спускаться от груди к животу Аарона. А потом и ещё ниже. Короткая борьба с завязками, и вот руки с длинными тонкими пальцами уже в штанах.

Так они стояли около минуты, за которую Мормагон, казалось, разучился дышать. В какой-то момент мать Хельга отстранилась, сделав быстрый шаг назад и опёршись спиной о стол. Из своего укрытия Мор разглядел, как ему показалось, торжествующую улыбку.

— Не думала, что ты НАСТОЛЬКО соскучился.

Брат Аарон ничего не ответил. Резко развернувшись, он приблизился к монахине. Та с вызовом смотрела в его раскрасневшееся лицо, не переставая улыбаться. Мор отметил, что теперь матери Хельге не дашь и сорока.

— Моя очередь, — прохрипел мужчина, схватив Хельгу за талию.

Рывок — и монахиня уже сидит на столе, широко разведя ноги в стороны. Руки Аарона обхватывают её за бёдра. Пуговицы на юбке продержались ненамного дольше завязок на его брюках. Спустя секунду она уже лежит в стороне, а брат Аарон начинает целовать подтянутый светлый живот монахини.

Она запрокидывает голову, закусывая губу. Её руки обхватывают голову мужчины, которая спускается всё ниже.

Мор видит, как Аарон опускается на колени, словно готовясь к вечерней молитве. Но вместо алтаря перед ним лоно матери Хельги, в которое он впивается губами. Женщина выгибается, издав сладострастный стон. Её длинные ноги обхватывают его голову, заставляя прижаться плотнее. Это вызывает очередной томный стон, едва не переходящий в крик удовольствия.

Мормагон не знал, как долго это продолжалось. Может, пять минут, а может, и полчаса. Эта сцена захватила всё его сознание. Он попросту не мог заставить себя оторваться. Да и что греха таить: ему шестнадцать лет, и он ни разу не был с женщиной. Да он даже не знал, что с женщиной ТАК можно.

— Я тебе больше скажу: с женщиной ТАК нужно.

А сцена меж тем стремительно менялась: Аарон, оторвавшись от лона Хельги, встал на ноги. Глядя на свою партнёршу, он принялся стаскивать с себя брюки. Как только это у него получилось, он стащил и Хельгу. Женщина и не думала сопротивляться: наоборот. Она сама подалась ему навстречу, в последний момент перевернувшись со спины на живот. Широко расставив ноги, она опёрлась грудью о стол, покачнув бёдрами.

С каким-то нечеловеческим рычанием брат Аарон вошёл в неё, заставив издать очередной вскрик.

Мормагон сделал шаг вперёд, подходя чуть ближе. Картина греха перед его глазами и сладостные стоны женщины заставили его игнорировать все сигналы. Он подался вперёд ещё немного и… и задел свою эфировую лампу, которую поставил рядом с ногой. Она упала набок, громко звякнув металлом.

Мор замер в ужасе. Замерли и любовники, остановившись посреди процесса. Какой-то миг всё будто бы балансировало на тонкой грани между иллюзией и явью. Иллюзия не выдержала.

— Кто здесь?! — испуганный оклик брата Аарона.

Он отстранился от матери Хельги, впопыхах натягивая теперь уже брюки. Его любовница не отставала.

Что было дальше, Мор уже не видел: подхватив чёртову лампу, он нёсся прочь, стараясь удрать как можно дальше. Ему нужно было как можно скорее добраться до оставленной секции. Брат Аарон, несомненно, в первую очередь подумает на него. Проклятье.

Из-за паники Мор изначально выбрал неверное направление. В тот момент главной задачей было скрыться из виду Аарона и Хельги. Хельга… Кто она, чёрт побери, такая? Он же самолично видел, как она молодела буквально на его глазах. Как такое может быть? Неужели на лекции она использовала какой-то артефакт, создающий иллюзию? Если да, то тогда остаётся вопрос: зачем?

Мормагону нужно было преодолеть большую часть хранилища, чтобы добраться до того места, где он работал. Но боковой переход всё никак не попадался. Либо он его попросту не заметил в густом полумраке. Включать лампу Мор не стал, боясь, что его заметят из закрытого архива.

Проход он обнаружил спустя пару десятков шагов. В полумраке хранилища он выделялся глубокой темнотой, словно тоннель в бездну. Мормагон, не раздумывая, нырнул в него, обернувшись напоследок. То, что там никого не было, не сильно успокоило парня.

Переход оказался странным. В его конце не просматривалось более светлое пятно центральной жилы, как это должно быть. Хотя в тот момент Мор об этом вообще не думал. Его единственной мыслью было: бежать! Как можно скорее!

Скорее всего, именно это и стало причиной, по которой он не заметил выросшую у него перед носом стену из мрака. Со всей силы он врезался лицом в стеллаж. Что-то отчётливо хрустнуло. Благо, судя по звуку, что-то деревянное. Хотя, учитывая, в какую нелепую ситуацию он попал, — это вполне могла быть и его голова.

От удара Мор повалился на пол. Перед глазами плясали искры. Приподнявшись, он помотал головой, пытаясь поймать фокус уплывающей реальности. Всё же с момента травмы прошло не так много времени, чтобы подобные удары проходили без последствий. Благо, что основной удар пришёлся на плечо. Ещё и эта дурацкая лампа куда-то укатилась, выпав из руки. К сожалению, всё ещё мелькающие перед взором искры были малопригодны для освещения. Поэтому искать лампу пришлось на ощупь.

Пропажа нашлась спустя очень долгую минуту. Мор подхватил её и уже собирался было бежать дальше, как я его остановил.

Как я уже говорил, хранилище было абсолютно инертным в плане эфира. Его здесь либо вообще не было, либо было столь мало, что я попросту его не чувствовал. Поэтому я не пропустил тот момент, когда после хруста дерева в пространство протянулась тонкая струйка эфира.

— Постой, — я остановил Мормагона, намеревавшегося бежать дальше. Необходимо было проверить источник эфира.

— Почему? — Сердце парня бешено колотилось.

— Включи лампу, — приказал ему я. — Там что-то есть.

— Проклятье, Имп… — но он всё же послушал меня.

Щелчок — и пространство озарил мягкий желтоватый свет, напоминавший солнечный. И действительно: в деревянной, по крайней мере с виду, задней панели книжного стеллажа виднелась неаккуратная дыра. Видимо, Мормагон пробил её своим лбом, когда врезался. Именно из этой дыры и просачивался эфир.

— Там, — Мор понял, что я имел в виду.

Парень подошёл ближе и с опаской и нарастающей нервозностью заглянул внутрь, подсвечивая себе лампой. Там, в потайной нише, лежала завёрнутая в обветшавшую материю книга. Мор выломал оказавшуюся довольно хлипкой фальшпанель и извлёк находку. Рассматривать её было некогда, поэтому Мор сунул её себе за шиворот и двинулся дальше. Свет на этот раз он решил не выключать.

До места своей отработки Мормагон добрался спустя минут пять. Всё же пришлось поплутать по паутине из переходов, прежде чем ему удалось выйти в нужный проход. Он тут же взобрался наверх, где оставил свои инструменты, чтобы никто случайно не наткнулся на них. Фартук он не снимал, поэтому, не тратя время, принялся за дело, активно маша метёлкой.

Прошло около получаса, хотя время тут вещь субъективная, но никто так и не появился. Уже нужно было возвращаться, так как скоро идти на вечернюю службу, но Мор опасался. Он опасался встречи с братом Аароном или, что ещё хуже, матерью Хельгой.

Да, за прошедшие полчаса мы успели набросать план поведения. Мор даже измазался пылью, чтобы алиби смотрелось убедительнее. Но всё равно лёгкий мандраж никуда не делся.

Перед глазами всё ещё стояла картина полуобнажённой женщины, а в ушах слышались отголоски её стонов. Он замер на миг, вспоминая более детально её образ. Линию живота и бёдер. Изгиб поясницы и…

Уши парня начали алеть, что странно, ведь насколько я мог судить, большая часть крови приливала к совершенно другому органу.

— Думаю, нам пора на выход, — я решил отвлечь парня, напомнив о времени.

— Да, — кивнул Мор, спускаясь с лестницы. — Книгу заберём с собой?

— Нет. От неё, пусть несильно, но всё же фонит эфиром. Чего доброго, сработает какая-нибудь защита при попытке вынести её за пределы библиотеки. И что будем тогда делать?

— Может, хотя бы откроем? Интересно же, что это такое.

— С большой долей вероятности — это большие проблемы…

— С чего ты решил? — спросил Мор, вытаскивая небольшую книжицу с одной из средних полок.

— С того, что если книгу прячут в тайнике, экранирующем магию, то это неспроста. Сомневаюсь, что там книга семейных рецептов бабушки Агафьи.

— Смотря кто пошёл на ингредиенты, — пожал плечами Мормагон.

Он бережно положил книгу на пол. Как я уже говорил, она была завёрнута в обветшалую материю, сильно побитую временем. Мор аккуратно развернул ткань, обнажая обложку из светлой кожи. Удивительно, но выглядела она так, словно не пролежала чёрт знает сколько времени в тайнике, а позавчера вышла из типографии.

— Это дневник, — удивился Мормагон, прочитав текст на обложке:

«Личный дневник инквизитора Рейна»

— Инквизиция… — задумчиво проговорил я.

В памяти Мормагона такой термин не встречался. Выходит, что широким массам такое понятие неизвестно. Хотя и не мудрено. В мире, краеугольным камнем которого является колдовство, наличие инквизиции с её предрассудками и методами выглядит крайне сомнительным. Это на Земле, где магии не было и в помине, можно было безнаказанно жечь «ведьм» и «колдунов». А тут другое дело: ещё неизвестно, кто кого… Странно всё это.

— Что такое инквизиция? — всё же задал вопрос Мормагон.

— Вот что, — прервал его я, — прячь книгу на место — завтра полистаем. А про инквизицию я тебе по дороге расскажу.

Мор едва не опоздал. До вечерней службы оставалось минут двадцать, и читальный зал уже опустел. Даже из работников библиотеки остались лишь Свен да сам Аарон. Мор заметил, что архивариус часто держит при себе северянина. В голову сама собой закралась мысль: а не стоит ли ждать повторения событий двухнедельной давности? Что если брат Аарон решит избавиться от возможного свидетеля?

Вот сейчас он — Мормагон — пройдёт вперёд, а Свен саданет ему чем-нибудь по затылку. Хотя, что значит чем-нибудь… У него кулаки по пуду каждый. После такого уже точно не откачают. Даже пытаться не станут.

— Мормагон, скорее. — Брат Аарон заметил его и призывно махнул рукой. — Только тебя ждём.

— Извините, — Мор прибавил шаг.

Какого-то пиетета перед вышестоящим церковником он не испытывал. Просто с некоторых пор парень пытался выглядеть образцовым послушником в глазах преподавателей и священнослужителей. Это была часть разработанной стратегии по созданию нужной репутации.

Как-никак, Мормагон намеревался забраться как можно выше в церковной иерархии. И сделать это будет куда проще любимцу учителей, нежели постоянно создающему проблемы раздолбаю. Такое поведение Мормагона радовало более старшее поколение церковников, но неизменно раздражало соучеников. Хотя на мнение последних ему было откровенно плевать. Да чего скрывать: на мнение старых ушлёпков в рясах он тоже клал с самой высокой башни монастыря… С некоторого времени жизненным девизом молодого сына барона Князева стало: «Цель оправдывает средства».

Опасения Мормагона не оправдались: всю дорогу до главного зала брат Аарон не проронил ни слова. Мало того, он даже не смотрел в сторону Мормагона. Неужели ему в конце концов повезло и всё обойдётся? Верилось в такое с трудом… Хотя, если рассуждать логически, то помимо него в тот момент в хранилище было ещё как минимум человек пять. Но всё равно — расслабляться рано…

На следующий день Мор, как и я сам, не мог усидеть на месте. Парня буквально тянуло в библиотеку. Ближе к ночи, когда полностью выветрился адреналин от бешеной беготни по хранилищу, начали появляться вопросы по поводу дневника.

Как и обещал, я вкратце поведал парню про инквизицию и её методы. Не факт, конечно, что они и здесь промышляли подобным: всё же местная религия не запрещала колдовство. Скорее наоборот: магия — это главный подарок Архангелов человечеству. Именно она, если верить истории и Писанию, вывела людей из мрака демонического рабства.

Поэтому весь учебный день он сидел словно на иголках. Предвкушение того, что он сможет узнать что-то, что недоступно подавляющему большинству жителей Рохха, а то и вообще Дагаса, будоражило кровь похлеще обнажённой матери Хельги.

Кстати, о последней: Мор облегчённо выдохнул, когда узнал, что её лекции сегодня не будет. Он не представлял, как теперь будет смотреть на эту древнюю с виду монахиню, представшую перед ним в совершенно ином облике. Вопрос: какая из её личин настоящая? Та, что читает им лекции, или та, что была в хранилище?

Ещё одной приятной на сегодня новостью было отсутствие босяков. Как выяснилось, после первого месяца общего обучения их на две недели отправили в Лагерь. Как объяснил всезнающий Фёдор — это место физической подготовки будущих бойцов Церкви. Что-то вроде военной подготовки.

С одной стороны — это хорошо: больше не нужно опасаться за свою шкуру хотя бы две недели. А с другой… Босяков будут учить, как наиболее эффективно калечить людей… и Мормагону очень не хотелось стать живым манекеном для отработки полученных навыков.

Стоило закончиться последней паре, как Мор сорвался на отработку. Компанию ему, ради разнообразия, решил составить рыжий приятель.

— И сколько тебе ещё отрабатывать? — спросил Фёдор.

— Ещё две недели, — изобразив досаду, ответил Мор. — Две недели, что я провалялся в лечебнице, в общий зачёт не пошли…

— Вот же уроды! — с негодованием выругался рыжий. — Да и отец Рихтер… — он умолк, оглядываясь по сторонам. — Та ещё падла, — чуть тише добавил он. — Знает же, что это их рук дело. Знает, но ничего не делает.

— Ты бы потише о таком говорил, — посоветовал приятелю Мормагон. — А то и тебя определят ко мне в помощники. Хотя, — он картинно задумался, — знаешь, там столько пыли, что мне не помешала бы помощь. Так что давай — не стесняйся в высказываниях.

— Ага, щас… — Фёдор шутливо показал неприличный жест. — Я как ты не сумею.

— В смысле?

— Молчать, когда меня будут хлыстом пороть. — Его всего передёрнуло. — Как вспомню тот свист, так у самого мурашки по спине… Как ты вообще выдержал? Ты что, боли не чувствуешь? — Он ткнул карандашом в плечо Мора.

— Ай! — не ожидавший такой подлянки Мормагон аж подпрыгнул. — Совсем сдурел, скотина. Я ж даже почесать там не могу, — скривился парень.

— Ой, — Фёдор спрятал руку с карандашом себе за спину. — Извини, не рассчитал чутка. — Лицо рыжего перекосило от извиняющейся улыбки.

— Когда-нибудь я тебе двину в зубы, Федя.

С приятелем они распрощались возле главной стойки. Мор направился в хранилище, а Федя — к скучающему помощнику архивариуса. На памяти Мормагона — это был первый случай, когда Бобров пришёл в библиотеку. Если не считать первого раза, когда брат Якоб проводил им экскурсию.

Кстати, о толстяке: хоть он и остался куратором их группы, больше не ходил за ними как наседка. Лишь во время утренней и вечерней службы пузатый монах ждал их возле прохода в центральный зал. В остальное время он занимался какой-то своей работой.

Устроившись как можно удобней на верхнем ярусе, Мор извлёк, взялся за дневник. Пальцы парня едва подрагивали от предвкушения. Он потянул за обложку, обнажая первую страницу. Никакого предисловия или чего-то подобного там не было. Лишь ряды ровного, почти каллиграфического текста.

«Сегодня наставник впервые взял меня на задание. Старик сказал, что я уже готов. Мы вышли ближе к полуночи. Орден вычислил чернокнижника. Этот ублюдок решил спрятаться от нас в старом городе. Поступок настолько предсказуемый, что я едва сдержался от смеха, когда услышал об этом.

Почему все они думают, что спрятаться среди отбросов общества — это отличная идея? Там, где каждый второй готов продать тебя за горсть медяков. Одно хорошо — их глупость нам на руку.

Архангелы благоволили нам, ниспослав грозу. Раскаты грома и отблески молний, словно отражения их гнева, сопровождали нас. Вся эта грязь, что считает себя людьми, попряталась в своих норах. Поэтому к двухэтажному, почти что сгнившему дому мы подошли незамеченными.

Меня оставили внизу, на случай если чернокнижник сумеет улизнуть от старших отцов. Я стоял в тени. В грязном переулке, в котором воняло дерьмом и кровью в равной степени. Рука под плащом сжимала цевьё арбалета. Я был готов.

И, как оказалось, не напрасно. В шуме бушующей стихии я услышал, как разбилось окно на втором этаже. Поначалу даже удивился, что в этом прогнившем до самого основания хлеву имеется целое окно. Но удивление не помешало мне заметить тёмный силуэт, спрыгнувший в переулок позади меня.

Я прижался к стене, грязной и липкой, но мне было плевать. Я знал, что иного выхода, кроме как в мою сторону, у чернокнижника нет. Я приготовился, откинув полы плаща. И не ошибся.

Он бросился в мою сторону, спотыкаясь и оскальзываясь в нечистотах, которыми был завален проход. Когда расстояние между нами сократилось до шести шагов, чернокнижник замер. Особо яркая вспышка молнии осветила всю улицу, в том числе и моё укрытие. Что ж, видно, Архангелам угодно, чтобы это был открытый бой. Свет против тьмы. Так тому и быть.

Колдун замер, вперив в меня чёрный провал своего капюшона. Я отлип от стены и встал напротив него, перегородив единственный выход. Теперь из этого переулка выйдет лишь один из нас.

Мы атаковали одновременно. Я вскинул заряженный арбалет — колдун свои руки, объятые алым сиянием. Предсказуемо. Жалкий дилетант, лишь недавно прикоснувшийся к силе. Они всегда начинают с огня. В любой другой ситуации это было бы разумно, но только не сегодня. Сегодня Архангелы на моей стороне. Огненная ворожба во время ливня — это ещё надо додуматься.

Он только заканчивал формировать огненный шар, когда мой болт вонзился ему чуть ниже груди. Заорав от нестерпимой боли, чернокнижник потерял контроль, и его ворожба рассеялась жалким снопом искр. Он повалился в мокрую вонючую грязь, где ему было самое место.

Когда я подошёл, то он уже мог лишь жалко скулить, суча ногами. Мой болт был предварительно смазан особым алхимическим ядом. Состав был специально разработан для охоты на колдунов. Невыносимая агония при его контакте с кровью сбивала концентрацию даже матёрым колдунам.

От падения или конвульсий капюшон слетел с головы чернокнижника, открывая мне его лицо. Это был мальчишка, едва ли старше меня. На его лице читалась мука и отчаяние, но я не испытывал жалости. Я знал, что передо мной лежит запятнавший себя выродок, заслуживающий смерти.

Да — сегодня я совершил своё первое убийство. Но жалею ли я об этом? Нисколько».

На этом первая запись заканчивалась. В углу страницы была приписка с датой записи: «16.03.2241».

Мор откинулся назад, переваривая прочитанное. Выходит, что инквизиция — это церковный орден, который охотился на чародеев? И происходило это почти три сотни лет назад… Бред какой-то.

Следующие несколько страниц описывали похожие сцены из жизни Рейна. Судя по этим записям, подобные инциденты происходили не слишком часто. К примеру, вторая запись, в которой Рейн выслеживал в окрестностях какой-то глухой деревни демонопоклонников, отсылала уже к 2242 году.

«Наверное, я никогда не сумею понять людей. Что заставляет их, получивших величайший дар к магии, по сути, предать своих защитников? Они буквально плюют в лики Архангелов, поклоняясь этим, проклятым Творцом, созданиям. Они строят мерзкие капища, где совершают чудовищные жертвоприношения, восславляя Маллума.

Я пишу эти строки и ощущаю жгучую ярость к этим ничтожным. Учитель всегда говорит мне, что это плохо. Инквизитор не должен поддаваться низменным чувствам. Нам не пристало идти на поводу у своих эмоций. Но я ничего не могу поделать с собой. Я молюсь каждый день по несколько часов, но успокоение так и не приходит ко мне.

Моя вторая миссия в качестве полноправного инквизитора завела меня в какую-то глушь. Деревушка с дурацким названием Углынь. Пять десятков домов, выстроенных вокруг вытоптанного луга. Из примечательного — толстая старая сосна в центре поляны. До ближайшего города двое суток на плотах. И комары. Вездесущие, словно людские пороки.

Нас привело сюда письмо, переданное в братство из прихода. Кто-то из прихожан бросил его в ящик для подаяний. В письме говорилось, что в Углыни творится что-то нечистое. Старшие отцы решили не игнорировать донесение и отправили туда наш отряд. Святые мученики… если бы мы знали, что нас там ожидает…

С первого взгляда Углынь казалась вполне себе обычной глухой деревней.

Вот только стоило присмотреться чуть внимательнее, как начали подмечаться странности. Одной из таких была тотальная нехватка мужиков. На пять десятков домов всего шестеро, да и те словно выжатые тряпки: ходили, держась за заборы, чтобы сквозняком не унесло.

Поначалу думали, что хворь какая мужичье выкосила, но тогда почему все бабы здоровы? Да и здоровы — это мягко сказано. Почти все молодые — не старше тридцати. Крепкие да ладно сложенные. Как сказал старик: кровь с молоком.

На наши расспросы мужики лишь разводили руками. Говорили, мол, что все на работах — лес валят. Почему не слышно и не видно? Так потому, что валят в дне пути вверх по реке. А бабы на все расспросы и вовсе лишь хихикали да телесами трясли. Тьфу… Блудницы.

Мы потратили три дня, осматривая деревню и её ближайшие окрестности. Но, как и следовало ожидать, ничего не обнаружили. Местные вели себя приветливо и не выказывали никаких признаков своей порочности. Кроме попыток соблазнить нас. Признаюсь, я с трудом удержался от греха, чего, к сожалению, не могу сказать о своих братьях.

Брат Игнат и брат Аллан всё же поддались и вступили в греховную связь с блудницами, да простит их Создатель. На исходе третьего дня отец Иоганн дал команду на сбор. Мы не нашли того, что искали, и должны были вернуться обратно в обитель.

Но то был хитрый план старика. Мы отошли вниз по течению на пару вёрст и высадились обратно на берег. Старику, как и мне, показалось, что жители были слишком приветливы с нами. И это несмотря на нашу репутацию среди черни.

Мы вернулись к деревне и стали наблюдать. И были вознаграждены: вокруг той самой сосны водили хоровод местные бабы. Из одежды — венки на головах да ленты в волосах. Они держались за руки и тянули заунывную мелодию. Но больше всего меня поразило другое: к стволу сосны был приколот мужчина. Было трудно разглядеть, но, похоже, что один из местных мужиков.

Вот из хоровода вышла статная черноволосая женщина. Она подошла к несчастному и без колебаний вонзила тому нож в брюхо. Под радостные женские возгласы она повела нож вниз, разрезая бедолагу до паха.

Ведьма, как прошептал тогда бледный от праведного гнева отец Иоганн, начала речитатив заклинания. Я всё ждал, что старик даст команду, но он молчал. Мне тогда казалось, что это неправильно. Что вот оно зло — прямо перед нами. Что стоит пятерым опытным бойцам расправиться с одной ведьмой. Как же я был тогда наивен.

Через десяток секунд, за которые я бы не успел проделать и половины пути, случилось то, чего никто из нас не ожидал: тело мужчины расплескалось по стволу дерева. А в следующий миг багровое пятно, подсвеченное десятками факелов, начало испускать мертвенное свечение. Я тогда не поверил своим глазам… Ведьма создала портал между нашим миром и мерзкой клоакой Бездны.

Из раскрывшихся врат на поляну начали выходить существа, один вид которых до сих пор вызывает у меня рвотные позывы. Это были уродливо-гротескные пародии на творения Создателя. Полулюди-полузвери. Словно незрячий бог, погрязший в пучине безумия, слепил их из разномастных, несочетаемых частей. Покрытые свалявшимся мехом, чёрной чешуёй, а некоторые и вовсе походили на морских гадов с десятками длинных осклизлых щупалец.

Я ожидал, что сейчас женщины закричат от ужаса и бросятся прочь. И они бросились, но не прочь, а прямиком в ряды тварей.

О милостивые Архангелы, как я хочу забыть то, что видели мои глаза. Чудовищно-мерзкая в своей вакханалии оргия. Полтора десятка уродливых тварей совокуплялись с местными женщинами. Хотя даже это слово не могло описать то неописуемо-мерзкое зрелище, что предстало пред нами. Не знаю, что вызывало во мне большее отвращение: вид осьминогоподобного урода, запускающего щупальца в молодую девушку, или её истошные, захлёбывающиеся от удовольствия и мерзких отростков крики, наполненные удовольствием.

Мы вернулись в деревню на следующий день. Первой умерла черноволосая ведьма. Мы нашли её в одном из домов. Она сидела, привалившись к стене. Её живот был раздут, словно она была на сносях. Он бурлил и выгибался, словно там внутри плавало что-то, что не может быть человеческим младенцем.

Я лично вонзил в её гнилую утробу свой клинок. Сталь вошла с мерзким чавкающим звуком, словно я проткнул мешок гнилых овощей. Что ж, в этот раз она стонала не от порочного наслаждения. Прочих блудниц, лишённых колдовского дара, одолеть было несложно.

Они умоляли нас, стоя на коленях. Сулили своё тело и пытались лизать мои сапоги. Некоторые срывали с себя одежду, выгибаясь, словно гулящие кошки. Я не щадил никого. Как и мои братья.

Трупы было решено стащить к подножию сосны. Мы залили всё чёрным маслом и подожгли.

Надеюсь, что Архангелы простят их грешные души. Потому как я не сумею».

Глава 11

– Может, сдадим эту гадость отцу Серафиму? – Мор с отвращением захлопнул дневник.

Содержимое дневника неслабо шокировало парня. И я прекрасно его понимал. Ведь прочитанное не было фантазией скучающего писателя, тыкающего пальцами по белым клавишам. Все описанное происходило в действительности, чуть меньше трех сотен лет назад. И кто знает, может быть, происходит и по сей день.

– От книги веет эфиром, – напомнил я парню. – Причем демоническим.

– И что? Тем более лучше сдать ее, от греха, так сказать.

– И что потом? Думаешь, тебя по головке погладят? Мы не знаем, что этот Рейн написал дальше, – мне не хотелось лишаться дневника, по крайней мере пока. Тем более что на его счет у меня уже появились кое-какие планы.

– Вот именно! Честно сказать: если там и дальше будет что-то подобное, то я даже рад этого не знать.

– Как быстро выветрилась твоя жажда знаний. А ты не подумал, что церковники вряд ли поверят в то, что ты осилил лишь пару страниц?

– Эммм… – ему и в голову это не пришло.

– Предлагаю все-же дочитать дневник до конца. А там уже и определимся с его дальнейшей судьбой. Если ничего особо тайного там не будет, то можно и отдать рукопись.

Тяжело вздохнув, Мормагон уселся удобнее, перелистывая уже прочитанные страницы. Да, пусть ему и было слегка не по себе, но все-же, несмотря на мои слова, его тяга узнать что-то запретное была очень велика. Запретный плод – он такой.

Последующие записи мало чем отличались от двух предыдущих. Немного фанатичный в своей истовой вере молодой инквизитор охотился, выслеживал и убивал колдунов и ведьм. Менялось лишь его отношение к людям. Мор прочел еще с дюжину эпизодов, пока не дошел до момента, кардинально изменившего жизнь и судьбу инквизитора Рейна. И не только его.

«Я не знаю, как жить дальше. Честно сказать, я пишу эти строки лишь для того, чтобы не сойти с ума. Сегодняшний день перевернул весь мой мир с ног на голову. К демонам. Все, во что я верил, все, к чему стремился и за что боролся, оказалось фальшью. Архангелы, дайте мне сил и укрепите в вере моей.

Все началось как обычно: анонимная кляуза из провинциального городка. Некий доброхот решил поведать святой инквизиции о местном бароне, связавшемся с порождениями тьмы. В письме он описывал, как стал свидетелем немыслимых зверств, учиняемых этим аристократом на родовых землях.

Описывалась охота на крестьянских девиц и бесстыдные оргии при полной луне. В общем, классический, я бы даже сказал, банальный набор. В прочее время мы такие письма даже на рассмотрение не отправляли, используя для растопки камина. Вот только в этот раз все было по-другому.

От конверта, покрытого тонким слоем сероватой плесени, отчетливо смердело Бездной. Я, к сожалению или к счастью, не способен чуять ее гнилостный запах. Но со мной был брат Волльф, которого Архангелы благословили милостью. Именно он узрел неладное. На свою беду…

В Вейкху мы отправились двумя отрядами. В усиление нам дали брата Волльфа и брата Григория: оба они были одаренными милостью Карритаса и Аннимуса. Путь занял несколько дней, и все эти дни меня не покидало необъяснимое предчувствие чего-то плохого. Жаль, что я не прислушался к гласу небес.

Вейкха оказался самой настоящей провинцией. Небольшой городок на три тысячи душ, живущий за счет речной торговли. Жители, не испытывающие даже малейшего пиетета к Церкви, только что матом на нас не орали. Проблема всех торговых городов – слишком сильная вольница. Как по мне, то сюда бы парочку миссий святых паладинов. Тогда бы и понимания, и уважения, и смирения поприбавилось бы у этих грешников.

Мы прибыли ранним утром, и первым делом было решено посетить местный храм. Увиденное меня не порадовало. Горожане, да простит их Создатель, видимо, вовсе потеряли стремление к вере. Более убогого и обветшалого храма мне видеть еще не доводилось. Даже на приграничных землях с еретиками, поклоняющимися нечестивым языческим идолам, я не видел подобного. Даже после их набегов.

Почерневшее, будто горевшее по меньшей мере три раза, здание было облеплено галдящим вороньем. Крыша и все купола были покрыты птичьим дерьмом, словно насмешка Падшего.

Отец Кнуд – местный настоятель – поведал нам о бедах, пришедших в этот край. Он подтвердил, что за местным бароном действительно ходит нехорошая молва. Что пропадают девицы в деревнях и городе. Только местные все списывают на речную матросню: мол, воруют девок или те сами сбегают с ними из дому. Порой и тела вылавливают на пристани девичьи. И девы те все порченые оказываются.

А еще отец Кнуд искренне не понимал, почему руководство святой инквизиции столь долго игнорировало его просьбы о помощи. Он сказал, что уже как год шлет письма, в которых указывал на острую необходимость присутствия в Вейкхе миссии Церкви.

Стоило ли упоминать, что никакие письма в резиденцию ордена не поступали.

Барон Сигурд обитал в поместье в десяти верстах от города. Не став терять времени, мы выдвинулись в дорогу еще засветло. Меня все никак не отпускало чувство тревоги. И я даже поделился своими переживаниями с братом Григорием. Но этот высокомерный болван лишь посмеялся над моей нерешительностью. Воистину: сила, даже божественная, порой разжижает разум.

Поместье графа, вопреки моим ожиданиям, не было похоже на обиталище садиста и душегуба, коим его описывал отец Кнуд. Напротив: и хозяин, и его дом лучились радушием и гостеприимством.

Само поместье, не слишком большое, утопало в вечнозеленых насаждениях раскинувшегося сада. Барон был любезен и принял нас тепло, как истинный сын Церкви. Его слуги забрали наших коней, а хозяин лично проводил в трапезную.

Признаюсь, такой контраст между ожиданием и действительностью поразил меня. Я даже начал сомневаться во всех россказнях, что услышал в адрес барона. Да и Григорий с Волльфом не чувствовали присутствия тьмы ни в доме, ни в Сигурде.

Старик, возглавлявший миссию как наиболее опытный, все-же отдал приказ изучить поместье барона. Тот, к слову, нисколько не воспротивился такому повороту. Напротив, сам настаивал на необходимости данной процедуры. Мол, что может быть, хоть так поутихнут мерзкие слухи, распускаемые о нем в округе. Что, в конце концов, лучше миссии Церкви способно обелить его имя?

А тревога меж тем нарастала.

Осмотр владений барона длился до самого заката. Мы облазили каждый угол, проверили все подвалы и даже конюшню. Но так ничего и не нашли. Даже слабого эфирного фона почти что не было: барон в своем быту использовал самый минимум бытовых артефактов. Поместье барона Сигурда оказалось чисто.

К вечеру, когда Алфсхир укатилась за край, уступая небосвод Идде и Гри, мы едва стояли на ногах. Вымотались даже наши одаренные, что уж говорить о Старике. Как-никак, а отцу Иоганну перевалило за седьмой десяток. Чудо, что он вообще все еще участвует в полевой работе. Участвовал…

Поэтому немудрено, что на предложение барона остаться и заночевать в его поместье все отреагировали более чем положительно. Все, кроме меня, быть может. Хотя и сам я на тот момент уже начал сомневаться в своих опасениях.

Барон искренне обрадовался нашему согласию и велел слугам накрывать на стол. Ужин проходил в большом зале поместья. Огромный стол был заставлен блюдами с дичью, птицей и соленьями. Горячий хлеб, вареные овощи, вино и темное пиво. Нам бы тогда стоило насторожиться, но словно какое-то наваждение мешало собрать картину целиком.

Мы сидели за столом, ели и пили, слушая баронские байки. На поверку Сигурд казался весьма хорошим человеком и примерным аристократом. Без налета высокомерия и заносчивости, присущей этой братии.

Его служанки, миловидные девушки, порхали вокруг стола, подливая вина или пива, накладывая еду и убирая грязные тарелки. Тогда я подумал, что, быть может, в этом и кроется тайна распускаемых слухов? Молодой барон живет один в поместье, а в служанках у него лишь молодые девицы. Притом все хороши собой.

Понятно, что набирает он их из местных, и еще понятно, что не одна и не две из них греют его постель по ночам. Ясное дело, что родителям девиц такое не по нраву. Они не совсем дураки и понимают, что замуж барон никого из них не возьмет. В лучшем случае понесут и родят бастарда.

Неладное я почувствовал, когда было уже слишком поздно. Брат Волльф, смеявшийся секундой ранее, вдруг замолк, уставившись в одну точку. Глаза его остекленели и подернулись дымкой, словно у дохлой рыбы. Я перевел взгляд на Григория, но и он выглядел не лучше. Один за другим мои братья падали лицами вниз, гулко ударяясь лбами о стол. Повернувшись к барону, я увидел торжествующую улыбку на его лице. А в следующий миг меня словно обухом приложило.

Я очнулся связанным по рукам и ногам, лежа на стылой земле. Из усадьбы нас вывезли к старым курганам. Мы находились на вершине самого высокого из них.

Была все еще ночь, и сестры висели почти в зените. Я единственный из братьев, кто пришел в себя. Все-же моя паранойя оказалась полезной: я выпил универсальный антидот незадолго до ужина. И теперь я наблюдал, как в отблесках большого костра служанки растаскивают безвольные тела моих товарищей.

Присмотревшись, я заметил, что на лишенной дерна вершине холма был нарисован какой-то символ. Именно к вершинам этой многолучевой фигуры девицы растаскивали нас.

Ловушка. Та анонимная кляуза была ловушкой. Нас с самого начала заманивали в поместье барона. Но для чего? Неужели этот глупец надеется, что пропажа двух групп инквизиторов останется незамеченной? Именно так я тогда думал. Но реальность была чуточку иной.

Мое пробуждение не осталось незамеченным. Барон Сигурд склонился надо мной, заглядывая в глаза. На его лице играла едкая, язвительная усмешка. Я бы плюнул в его наглую рожу, если бы не кляп.

Мне повезло: на меня не хватило лучей, и барон велел оттащить меня к телеге. Служанки усадили меня, прислонив спиной к колесу. Чтобы мне было лучше все видно, как сказал барон. И что мною он займется после. Ведь на ком-то же нужно испытать силу.

А после началось то, чего я не мог ожидать. Сигурд начал речитатив какого-то заклятия. Он нараспев проговаривал что-то бессвязное. Что-то, не предназначенное для уст и ушей человека.

Тени, отбрасываемые всполохами пылающего костра, заплясали, словно живые. Они росли, заполняя собой весь световой круг. В их хаотичном движении мне чудились мерзкие образы рогатых чудовищ, тянущих когтистые лапы к моим братьям.

Не переставая читать свое заклятие, барон извлек из полы своего плаща короткий кривой нож. Похожий на коготь хищной птицы, он переливался, отражая свет костра. И этим ножом ублюдочный барон начал резать моих братьев. Одному за другим он вскрывал горло, не замолкая даже на краткий миг. И с каждым новым ударом выше и ярче вздымалось нечестивое пламя.

Делая полный круг, барон вонзил нож в шею последней из жертв. Отбросив нож, он упал на колени, еще громче разрезая ночной воздух своими мерзкими песнопениями. В тон ему начали петь служанки. Они, абсолютно нагие, с телами, исписанными колдовскими знаками, встали вокруг своего господина. В письменах на их коже я узнавал символы столь запретные, что даже мне был неведом их истинный смысл.

Они пели под аккомпанемент хоровода теней и треск пламени, в котором мне слышались отголоски криков сгорающих душ. Нечестивый огонь взметался все выше. Цвет его языков переливался такими цветами, каких не должно было быть в этом мире. Даже сидя в десяти метрах, я ощущал его жар, заставляющий трещать волосы на моей голове. При этом барон со своими приспешницами, находясь у самой его границы, нисколько не страдали.

А потом все закончилось. На самой высокой ноте, почти срываясь на крик, барон Сигурд умолк, уперевшись лбом в мокрую от крови землю.

Какое-то мгновение я думал, что у безумца ничего не вышло. Что в этом проклятом Архангелами ритуале не было никакого смысла. Ооо… как же я ошибался.

Огонь взметнулся на десяток метров вверх, чтобы тут-же схлынуть во вспышке открывающегося портала. Портала, основой для которого послужила кровь моих братьев. Она, вытекая из их разорванных артерий, тянулась к центру ритуального круга, где погас костер.

Прошло не больше минуты, прежде чем из кровавой лужи показались кончики длинных антрацитовых рогов. А затем Бездна извергла из себя порождение глубочайшего хаоса. Высшая демоница прошла в наш мир.

Она выглядела как наваждение самых низменных фантазий: молодая, безупречно красивая девушка с копной иссиня-черных волос. Абсолютно нагое тело, столь идеальное, что его попросту не могло существовать. Карминовые губы изгибались в улыбке, обещающей подарить наслаждения, коих не испытывал ни один смертный муж, живший под этим небом.

Я гнал от себя эти греховные мысли. Понимал, что все это морок и обман этой твари. Святые отцы рассказывали, как могут влиять суккубы на разум мужчин. А в том, что передо мной была именно суккуба, я не сомневался. Это существо бросило на меня лишь краткий взгляд, и все мое мужское начало отозвалось, затмевая рассудок.

Она окинула вершину кургана презрительным взглядом, задержавшись на краткий миг на фигуре барона. Презрительно скривившись, она взмахом руки отправила в него алую каплю, сорвавшуюся с ее мизинца. Сигурд упал словно подкошенный. А затем начал корчиться у ног своих служанок, замерших в немом ужасе.

Демоница, сказав что-то на своем мерзком наречии, посмотрела на меня еще раз. Раздвоенным языком она облизала свои губы и исчезла во вспышке портала. Но напоследок мне показалось, что эта тварь мне подмигнула.

Я не понимал, что произошло. Что сделал барон? Ради чего он пошел на все это? Что такого могла дать ему демоница, чтобы он осмелился убить дюжину инквизиторов? Ведь после такого ему уже не скрыться.

– Да! – торжествующий крик Сигурда разорвал ночную мглу.

Он встал с земли, опираясь на подставленные руки служанок. В глазах его пылали отблески пламени. Я видел, как светится сетка вен на его груди, словно ему в жилы залили расплавленный металл. Сперва я даже подумал, что барон стал одержимым. Жаль, что я ошибся.

– Ты, наверное, гадаешь, инквизитор, зачем я все это устроил? – спросил он, словно прочитав мои мысли. – Так вот я тебе отвечу, – кривая усмешка заиграла на его лице. – Ради силы. – На его ладони зажегся яркий оранжевый огонь.

Я в немом изумлении наблюдал, как лишенный дара человек использует колдовство.

И тогда он, рисуясь и бахвалясь, начал рассказывать мне то, что еще утром я посчитал бы самой грязной ересью. Он рассказал мне, что чародейская сила – это не дар Архангелов, как учит нас Церковь. Что первыми чародеями были люди, присягнувшие на верность демоническим тварям, поработившим наш мир. Архангелы лишь запечатали эту силу и отдали ключи от нее в руки жадных церковников. Что все именитые рода, так кичащиеся своей силой, всего лишь потомки первых предателей, несущие в себе толику демонической крови.

Рассказывая все это, он подошел ко мне вплотную. С его лица не сходила мерзкая, самодовольная улыбка. Улыбка безумца, дорвавшегося до вожделенной цели. И именно эта улыбка застыла на его лоснящейся роже, когда я вонзил свой нож ему между ног.

Все это время, что барон проводил свой поганый ритуал, я старался хоть немного ослабить путы. Да, связали меня крепко, но бестолково. Сразу видно дилетантов. Все, что мне было нужно, – это немного растянуть веревку. Ну и еще сломать себе большой палец на левой руке.

А еще баронские суки ничего не смыслили в обыске. В потайных ножнах на бедре я всегда храню смазанный ядом тонкий хирургический скальпель. Достаточно одного пореза, чтобы заставить любого колдуна корчиться в агонии.

Перерезать путы на ногах и завладеть мечом барона заняло не больше пяти секунд. И пусть я почти не чувствовал ног и едва мог управляться левой рукой, все равно это не помешало мне заняться его потаскухами.

Когда я вернулся в обитель, то сразу же попал на допрос к отцу Себастьяну. Старый эскулап заставил меня первым делом пройти проверку на одержимость. А когда результат оказался отрицательным, то требовал добрый десяток раз повторить всю историю в мельчайших деталях. Он задавал мне сотни вопросов и уточнений. И в конце концов отправил на разговор с Владыкой.

Отец Мстислав также выслушал мой рассказ. Я не пытался ничего утаить от него, как и от Себастьяна. Он слушал внимательно, не перебивая и не задавая вопросов. И когда я поведал ему о словах Сигурда, то…

Теперь я знаю, что проклятый барон Сигурд мне не лгал. Магия – есть порождение демонической крови, что все еще течет в людях. Что Церковь намеренно скрывает правду ради людского блага. Ведь именно магия помогла нашему миру выйти из той пучины безумия, что поглотила Дагас после Великой войны. Магия стала основой всей людской цивилизации. И если для процветания человечества нам нужно взять на себя такой грех, то мы будем нести это бремя.

Я согласился с ним. Согласился с каждым его доводом. Но, да простят меня Архангелы, я соврал старику.»

– Ну что, все еще хочешь отдать дневник отцу Серафиму? В таком случае предлагаю сразу пойти и сброситься с самой высокой крыши – меньше мучиться.

– Этого не может быть, – Мормагон невидящим взглядом смотрел в пустоту. – Такой бред просто не может оказаться правдой. – Он вскочил на ноги и принялся расхаживать взад-вперед, бормоча что-то бессвязное. Привычная реальность его бытия сейчас трещала по швам. Пара строк из старого дневника буквально рушила все фундаментальные законы его мира. – К черту, – он поднял дневник с пола.

– Ты что удумал, приятель? – я слегка напрягся: пацан слишком эмоционально воспринял рассказ мертвого инквизитора.

– Я собираюсь засунуть эту проклятую книгу туда, где нашел ее. Я больше не собираюсь прикасаться к этому… этому… Ааааааа! – он с силой пнул стеллаж. – Сука!

– И что, ты забудешь прочитанное? Мы уже выпустили джинна из бутылки. И обратно ты его не затолкаешь, как бы сильно этого ни хотел.

– Но… А может быть, так и следует поступить? Быть может, все это мое испытание? Ноша, ниспосланная мне Архангелами, чтобы проверить на прочность мою веру? Ведь не просто так именно мы нашли этот дневник? – в его душе на краткий миг зажегся крохотный фанатичный огонек. – Что если именно это и требуется от меня?

– А что если этот дневник – твоя награда за все испытания, что ты пережил за последние пару месяцев? Ты не думал о том, что тебя, быть может, посчитали достойным?

– Что ты хочешь сказать?

– Ну, посуди сам: если прочитанное в дневнике правда, то Архангелы не могут даровать тебе магический дар напрямую. Но они могут послать тебе знание, каким способом можно получить желаемое. Указать путь.

Мои слова охладили пыл парня. Разгоревшийся было огонек в его груди быстро угас, возвращая парня в реальный мир. Он сполз по стене, пытаясь осознать в полной мере мои слова. Только сейчас до него начало доходить, что именно попало ему в руки.

Он сел, уперев голову в колени. Его мысли, вязкие, словно деготь, медленно перетекали от надежды к депрессии и обратно. Вот он – шанс. Даже не шанс, а лишь его тень. Теперь он знал, что чародеем может стать каждый. Каждый, кто будет способен найти в себе силы пойти на чудовищнейший из грехов. Готов ли он пойти на такое злодеяние? Способен ли обречь души людей на вечные муки?

– Никто ведь не принуждает тебя идти по пути барона Сигурда, Мор, – я старался говорить как можно мягче. – Знание ни к чему тебя не обязывает. Оно просто существует. Но, если задуматься, то в мире достаточно тварей, что называют себя почему-то людьми. Насильники, детоубийцы и прочая мразь, что отравляет Дагас одним только своим существованием. И разве не заслужили они вечных страданий за все то зло и боль, что причиняют другим?

– Не знаю, Имп, – покачал головой Мор. – Это слишком… сложно. Сложно принять все это.

– В любом случае, думаю, что нам следует дочитать дневник до конца. Вдруг узнаем еще что-то важное.

Следующие пять записей были сродни первым: поиски чернокнижников, охота на ведьм и все такое. Но вот шестая привлекла наше с Мором внимание.

«Я выследил его. Целых пять лет я собирал информацию. Пять лет упорных поисков, лжи и лицедейства. Безусловно, когда-то мне воздастся за это сполна. И я приму эту кару, как и полагается истинному инквизитору.

Ведь что такое быть инквизитором? Я понял это лишь с годами. Инквизитор – это человек, готовый потерять свою человечность и душу, чтобы помочь другим сохранить их. Жизнь тысяч важнее жизни одного.

Эти пять лет, что прошли после событий в Вейкхе, я без устали трудился узнать, откуда барон Сигурд взял тот богомерзкий ритуал. Неплохим подспорьем в этом деле стало мое повышение до старшего инквизитора. Теперь я мог самостоятельно путешествовать по империи в поисках работы. Думаю, что таким нехитрым способом отец Мстислав просто решил избавиться от моего присутствия.

Мои изыскания вывели меня на одного человека: негоцианта из Хересбильга по имени Гюнтер Штофф. В подпольных кругах коллекционеров этот человек слывет весьма авторитетным экспертом по запретным книгам. И какое совпадение, что барон Сиггурд частенько наведывался в его букинистическую лавку. А значит, что и мой путь лежит в Хересбильг.

К походу в лавку я готовился очень тщательно. Я подозревал, что если именно Штофф передал барону Сигурду информацию по призыву той суккубы, то и сам может быть колдуном. Благо, что мой ранг позволял приобретать особые защитные артефакты, в которых наши мастера поднаторели за последние пару лет. Да, будь они у нас тогда, пять лет назад…

Побывав в его лавке днем, мне удалось оценить этого человека: весьма немолодой мужчина с неприятным взглядом болотного упыря. По-другому у меня описать его не получается, как бы я ни старался.

Чтобы заинтересовать этого человека, мне пришлось пойти на крайние меры. Во время одной из прошлых миссий ко мне в руки попал один любопытный фолиант. По протоколу подобные еретические тексты подлежат немедленному уничтожению. Но что-то заставило меня припрятать книгу. Полистав ее на досуге, почерпнул для себя кое-что новое, впоследствии пригодившееся в работе. Вот и сейчас этот фолиант сыграл не последнюю роль в моем расследовании.

Я показал Штоффу книгу, когда убедился, что мы остались с ним в лавке наедине. Старик лишь пренебрежительно фыркнул, мельком перелистнув пару страниц. Но я заметил, как алчно вспыхнул его взгляд при виде написанного.

Но, как я и ожидал, он выгнал меня взашей, вдобавок пригрозив стражей и святой инквизицией. Ожидаемо: лишь полный дурак на его месте согласился бы сходу купить у незнакомца подобный товар. За такое не отделаешься простым штрафом и потерей лицензии. Тут уже попахивает дымом.

Сделав вид, что испуган, я покинул букинистическую лавку. Попетляв еще немного по городу, убедился, что следом за мной плетется какой-то босяк. Картина, в общем-то, обыденная для города. Да вот только обычно эти крысята не преследуют свою добычу так долго и поодиночке. Этот же явно следил, стараясь держаться в тени. Руки бы поотрывал тому, кто учил его.

Босяк проводил меня до самой гостиницы в старом городе. Такой район есть буквально в каждом мало-мальски большом городе. Вот и в Хересбильге нашлась такая клоака. Я специально обосновался в таком месте, чтобы люди, которых пошлет ко мне негоциант, вели себя наглее. Привычная обстановка должна будет заставить их потерять бдительность, и действовать они будут нагло и неосмотрительно.

Так и вышло. Мордовороты Штоффа пришли ко мне через два дня. Все это время за мной следил, прости Медулла, тот же самый босяк, что и в первый день. Я, дабы не насторожить Штоффа, посетил еще три подобных его лавки. И так же предлагал книгу, обмолвившись, что уже посещал самого главного букиниста города. Услышав про Гюнтера, владельцы лавок наотрез отказывались даже рассматривать товар.

Они ввалились в мою комнату слегка за полночь. Дверь отперли ключом, который, судя по всему, им передал хозяин этого клоповника. В свете догорающей свечи, которую я оставил на столе, блеснула сталь. Разговаривать, видимо, они не собирались.

Я дождался, когда первый из них подойдет к кровати и нанесет быстрый укол в область шеи. Вернее, того места, где должна быть шея у спящего там человека. Не думал, что старый трюк с подушками и одеялом сумеет их одурачить. Где он их только нашел, этих имбецилов.

Стоило им лишь начать осознавать, что пошло что-то не так, как я уже убил первого. В южных лесах Леталиса есть один весьма интересный народ дикарей. Они не почитают ни Архангелов, ни даже Творца как такового. Молятся каким-то своим духам и охотятся на местных тварей. Так вот, в своей охоте они широко используют яд, добываемый из желез мелких и очень ярких лягушек. Одной капли хватает, чтобы мгновенно парализовать быка. Эффект наступает за доли секунды, полностью обездвиживая цель.

Самое интересное, что яд не смертелен, и жертва остается в живых еще очень долгое время. А все из-за способа размножения этих самых лягушек: самка откладывает яйца под кожу жертве. И вылупившиеся головастики питаются парализованной добычей, пока не вырастут во взрослую особь.

Так о чем это я… Именно этим ядом я смазал дротик, которым выстрелил в спину одного из головорезов. А пока тело неудачника падало, мне хватило времени выстрелить еще раз. Третьего незваного гостя я оглушил ударом дубинки по затылку. Молодчик упал как подкошенный, уйдя в себя минут на пять. Этого времени мне с лихвой хватило, чтобы как следует связать его.

Быстрый полевой допрос подтвердил мои предположения: головорезов прислал Штофф. Они должны были передать ему книгу уже сегодня. И не где-нибудь, а прямо в его собственном доме.

Покидая свой номер, я позаботился и об уликах: догоравшая свеча на тумбе вкупе с бутылью горючей смеси уничтожит все следы. Наемников негоцианта мне жаль не было. Уверен, что на их руках немало крови невинных людей. Так что поделом.

Гюнтер обитал в зажиточном квартале ближе к центральной части города. Я застал негоцианта с бокалом красного вина у камина. Охраны в доме не водилось: Штофф всецело полагался на колдовские обереги. К его несчастью, против меня такое было почти бесполезно.

Мои опасения касательно его природы не подтвердились: старик оказался простым смертным. Даже как-то жаль. Но это не помешало мне допросить его как следует. Поначалу старик храбрился, уповая на то, что я не рискну пытать его из-за возраста. Обычно так и бывает: велик риск, что подопечный загнется быстрее, чем начнет говорить. Вот только Гюнтер не учел одного. У меня при себе был особый состав, как раз для таких случаев.

Одна инъекция – и уже через десять минут он запел, что называется, соловьем. Барон Сигурд действительно приобрел у него гримуар, описывающий призыв высшей демоницы. На вопрос, где взял его сам Штофф, старик ответил, что выкупил у заезжего торгаша за пару лет до тех событий. Говорил, что долго не мог найти покупателя на такой товар, так как записи в нем были на какой-то тарабарщине, которую не смог понять ни один ученый-лингвист. По крайней мере из тех, которым доверял негоциант.

Похоже, что у барона Сигурда была еще одна книга, в которой содержался переводчик. Или же кто-то сведущий обучил его демоническому наречию? Некий тайный учитель? Нужно будет попасть в закрытый архив: вдруг удастся найти что-то там.

Вторым вопросом было наличие у Штоффа чего-то подобного. Но увы – за последние пару лет к нему не попадало ничего похожего. Но он знает коллекционера, у которого есть нечто весьма близкое к тому гримуару, что он продал Сигурду.

Этот господин обитал в столице, что значительно усложняло дело. Но свою коллекцию держал где-то в другом, более тихом месте. Как предполагал Гюнтер – это могла быть родовая усадьба на побережье.

Что ж, не скажу, что я проделал свой путь впустую, но и рассчитывал я на куда как большее. Пусть я закрыл часть терзавших меня вопросов, но взамен получил парочку новых. Зато теперь у меня есть четкая зацепка: барон Умаров. Тот самый коллекционер – любитель еретических книг. Думаю, что пришло время посетить южные провинции.

Что касается Гюнтера Штоффа, то не думаю, что кто-то будет всерьез скучать по старому негоцианту. Сердечный приступ в его летах не такая уж и редкость, как и уголек, выпавший из камина на ворсистый ковер.»

– Предлагаю пропустить ту часть, где Рейн занимается своими обыденными делами, – предложил я. – Думаю, что лучше будет раскрутить до конца эту цепочку.

– Может, тогда просто откроем последнюю запись? – возразил Мор.

– Можно, конечно, но велик риск, что упустим что-то существенное. Да и потом – так интереснее. А к остальным записям вернемся уже потом, если что.

«Я отправился на побережье так скоро, как только смог. Меня захлестнул азарт охотника, почуявшего близкую добычу. Я уже совсем рядом.

Фамильная усадьба Умарова, как и поведал мне ныне покойный Штофф, находилась на побережье Лазурного моря возле живописного курортного городка Бринка.

На досуге я навел справки по барону. Оказалось, что род Умаровых довольно молодой: всего третье поколение. До деда барона – Михаила Игнатьевича Умарова, колдунов в их роду не было. А тут на тебе – и его отец взял в жены девицу из старого, но разорившегося колдовского рода. Сама девица тоже была лишена дара, но их сын – Михаил, при обряде открыл в себе впечатляющий по силе дар.

С тех пор семья Умаровых производила на свет исключительно одаренное потомство, из-за чего довольно быстро обзавелась весомыми связями, как деловыми, так и родственными. Странно, что они не привлекли внимание Ордена еще на заре становления. Особенно если учесть информированность верхушки Ордена об истинной природе колдовского дара.

Исходя из полученных сведений, стало понятно, что действовать придется либо очень тонко, либо наоборот – максимально нагло и грубо. Надавить на них авторитетом старшего инквизитора вряд ли получится, учитывая, что делаю все это я не официально. Тонкий подход займет уйму времени, которого у меня может и не быть: меня в любой момент могут отозвать обратно в обитель. А значит, нужно действовать грубо, да простят меня Архангелы.

Это время для посещения Бринки я выбрал не просто так. В столице Империи вчера начался большой дворянский совет. Все потомственные аристократы, в особенности владеющие даром, обязаны присутствовать лично. А это значит, что ни барона, ни кого-то из его семейства в южной усадьбе не будет. Лишь пара слуг да несколько человек охраны. Почти идеально.

Первым делом я решил посетить усадьбу. Для того чтобы попасть на закрытую территорию, мне пришлось пойти на некоторые ухищрения. Да простят меня Архангелы.

К воротам, преграждающим дорогу к усадьбе, я подошел в облачении странствующего миссионера. Для святых людей, отрекшихся от всех мирских благ, открыты практически любые двери. В особенности двери в дома знати.

Чванливые ублюдки готовы впустить и накормить любого миссионера, ведь в противном случае ими может заинтересоваться капитул Церкви. И тогда может случиться так, что придется отдать куда как больше, чем миску похлебки и пару новых сандалий.

Так вышло и на сей раз. Лишь завидев болтающийся на моей шее медальон, двое стражников тотчас отперли передо мной калитку. Один из них даже проводил на крыльцо усадьбы, передав в руки управляющего. Тот, старательно пряча недовольство и надменность, пригласил меня отобедать. Не забыл он упомянуть и о том, кому именно принадлежит эта земля. Причем этот напыщенный индюк так выпячивал грудь, как будто именно он хозяин всего вокруг. Жалкий болван.

Порой мне кажется, что у слуг аристократов куда больше высокомерия, наглости и спеси, приправленной концентрированным презрением. Причем они одинаково презирают как тех, кто стоит ниже, так и, зачастую, своих господ. Наивно полагая, что, получи они в личное владение все, что есть у их хозяина, то непременно преуспели бы во всех делах куда как лучше, нежели бестолковый дворянин. Страшно представить, что было бы, получи эти идиоты реальную власть.

Всего в усадьбе находилось шесть человек, если считать с теми двумя охранниками на воротах. Мне удалось это выяснить весьма тривиальным способом: я просто попросил управляющего собрать всех, чтобы благословить. Вполне стандартная практика у аскетов, коим я прикинулся. Поэтому, не вызывая подозрения, я сумел пересчитать всех обитателей: четверо охранников, управляющий и кухарка. Основной штат прислуги сейчас находился в отгуле из-за ненадобности.

Я решил действовать, не дожидаясь наступления ночи, как планировал изначально. Шесть человек, из которых лишь четверо представляли хоть какую-то угрозу. План вырисовался сам собой.

Во время «благословения» аскеты причащали всех страждущих гостией. Я, как и полагается, раздал каждому из шестерых по крохотной лепешке, проследив, чтобы каждый съел ее. Спустя две минуты все жильцы усадьбы спали словно безгрешные младенцы. Создатель, сколь низко пал твой покорный слуга…

Связав всех для надежности, я оттащил в соседнюю комнату управляющего. Его я привязал к стулу, надежно зафиксировав в нужном мне положении. Быстрый обыск выявил парочку артефактов и родовую печать. Если первые два не представляли из себя ничего особенного, то печать заслуживала особого внимания.

Это была сложная работа, основанная на видоизмененном заклятии подчинения. Если с носителем случится что-то нехорошее, то барон Умаров или кто-то из его окружения тотчас об этом узнает. Но и для этого у меня тоже имелась одна приблуда: медальон, блокирующий любые эфирные сигналы. Инквизиции не в первой сталкиваться с подобными чарами, которыми колдуны часто «награждают» своих миньонов.

Разбудив управляющего, я провел допрос. Естественно, что болван мало что мог знать о тайной коллекции своего господина, но это если не уметь задавать правильные вопросы. Я умел.

Через полчаса душещипательных и душеспасительных разговоров мне стало известно, что Михаил Валерьевич – он же нынешний барон Умаров – часто наведывался в подвалы. Барон, со слов управляющего, любил посидеть там в одиночестве, за бутылкой-другой. Ну, мог бы и сам догадаться. Не в кабинете же хранить коллекцию запретных книг.

Найти в подвале тайную комнату было весьма непросто. Я потратил на это больше пяти часов. Большую часть времени, правда, я потратил на взлом довольно качественного замка. Работа дварфов, причем очень качественная. Повезло еще, что барон не использовал магическую защиту: видимо, опасался внезапной проверки тайной канцелярии или, что вероятнее, Церкви. И ведь не зря.

Коллекция барона не была обширной: два десятка старых, даже на вид, книг, несколько глиняных черепков да мрачная зеленоватая мантия. В первую очередь меня заинтересовали книги. Внимательно пролистав каждую, я убедился, что ничего подходящего под описания Штоффа здесь не было. Уже было подумал, что старый ублюдок все-таки обдурил меня, но вовремя взял себя в руки. Решил еще раз обыскать уже это помещение. И не зря.

Новый замок, скрытый куда как лучше, нашелся в дальней стене. Я бы и не нашел его, если бы не отчетливый след чего-то блестящего на камне. Кто-то трогал стену жирной рукой, из-за чего и остался блестящий отпечаток. Воистину Архангелы на моей стороне.

Новая комната была куда как меньше: метра три в поперечнике. В середине, на каменном пьедестале, лежал мрачный гримуар. Осторожно открыв первую страницу, я уставился на ряды неизвестных мне символов. От одного только их вида у меня начала кружиться голова, а в ушах зазвучал многоголосый шепот. Я тут же захлопнул эту проклятую книгу. Вне всяких сомнений – это было именно то, что я искал.

Я не стал сразу хватать свою находку. Вместо этого решил осмотреть все то, что находилось тут помимо гримуара. Список оказался коротким: три книги на вполне читаемом наречии, кинжал с волнистым клинком и фиал с черной жидкостью. Вот и вся коллекция барона. Видимо, все то, что я нашел в первой комнате, служило приманкой для сокрытия более ценного.

Умно. Очень умно. Будь на моем месте кто-то другой, не ищущий что-то конкретное, то вполне удовлетворился бы найденным. Да, книги там очень даже еретические, но ничего, что тянуло бы на высшую меру.

Перед тем как покинуть усадьбу, мне пришлось избавиться от всех свидетелей. Охранников и управляющего я убил без всякой жалости: в конце концов, их долг – принять смерть за господина. Рука дрогнула лишь в отношении кухарки. Мне было искренне жаль эту ни в чем не повинную женщину. Но, если смотреть правде в глаза, то я спас ее от куда более страшной участи: если она останется единственной выжившей, то барон Умаров вывернет бедняжке весь мозг наизнанку, чтобы вытащить хоть какие-то крохи информации. Это куда хуже быстрой и безболезненной смерти.

Поджигать усадьбу я не стал: еще не хватало, чтобы это как-то связали со смертью Штоффа. Прошло слишком мало времени, и кто-то особо догадливый сможет увидеть связь между этими инцидентами. А это уже лишнее.

Поэтому я растащил спящих людей по территории усадьбы и лишь тогда нанес удары. Все должно было выглядеть так, словно кто-то пробрался сюда ночью. Для запутывания следов удары наносил тремя разными ножами, с хорошо различаемым почерком повреждений.

Уходил морем, позаимствовав у барона одну из лодок, пришвартованных у личной пристани. Лодка не оставляет следов, а в ночной темноте никто не должен был разглядеть небольшой силуэт на черной глади.»

К следующей записи Мор приступил сразу же.

«Я провел на побережье полгода. Думал, что управлюсь скорее, но вмешались непредвиденные обстоятельства. Умаров прислал в город своих людей, начавших чуть ли не буквально рыть носом землю. Официально, на усадьбу барона напала бандитская шайка. Целью налета послужили драгоценности баронессы и некоторые фамильные артефакты, представляющие ценность для самого барона.

Вот только кому, как не мне, быть сведущим в истинных причинах такой рьяной активности. И, учитывая специфику пропавших вещей, я посчитал, что будет чересчур подозрительным мой скорый отъезд. Особенно если учесть, что налет был совершен аккурат накануне моего появления в городе: тут уже я просчитался. Все-же нужно было переждать пару дней где-нибудь в окрестностях. Ну, все мы умны задним числом.

Что касается «добычи», то я спрятал все в тайнике, оборудованном мной в скалистой расщелине, в десятке миль от города. Для сохранности пришлось навешать несколько защитных артефактов, чтобы книги не источали эфир.

И вот сейчас, спустя шесть долгих месяцев, я все-же смогу приступить к изучению гримуара.»

«Милостивые Архангелы и Создатель, дайте мне сил. Эта проклятая книга сводит меня с ума. Я перепробовал всевозможные артефакты и амулеты, призванные защитить мой разум, но тщетно. Как только я открываю гримуар, в мой разум вторгаются жуткие видения и многотысячный вой проклятых душ. Это невыносимо. Самое большее, что я смог осилить, – это пара страниц. Да и осилить – это громко сказано: абсолютно нечитаемый и непереводимый текст. Да и текст ли это вообще?

Поначалу я старался запомнить строки и переписать их на обычную бумагу. Но и тут меня ждало разочарование. Я не мог запомнить не то что строку, даже отдельные символы отказывались задерживаться в моей памяти хоть на миг. А если я старался переписывать, глядя на текст, то рука начинала хаотично скакать по листу, размазывая чернила. Проклятье!»

«Вот уже месяц я беспрестанно бьюсь над загадкой гримуара. Мне кажется, что я перепробовал уже все разумные варианты. Я проводил в закрытой секции хранилища часы напролет, но не нашел ничего даже отдаленно похожего. Начинаю думать, что зашел в тупик.

А еще у меня начались видения. Каждую ночь, стоит мне лишь прикрыть глаза, как является Она: суккуба с того чертова кургана. Она манит меня, обещая плотские наслаждения, богатства, силу и власть, которая и не снилась величайшим из императоров. Я хочу бросить свою затею, но что-то не отпускает меня. Я слишком далеко зашел и не имею права отступить.»

«Становится только хуже. Я сплю по два-три часа в сутки, короткими урывками, но и это больше не помогает. Видения преследуют меня уже не только во сне. Сегодня я мельком увидел ее тень. Она появилась на долю мгновения меж двух стеллажей в хранилище. И шепот: теперь он непрерывно звучит у меня в голове. Я стал дерганным и раздражительным. Повсюду мерещится чужой пристальный взгляд. Кажется, что братья начинают о чем-то догадываться.»

«Опасаюсь, что это Она ведет меня. Этой ночью очередное видение дало подсказку. Ответ все это время лежал на поверхности. Какой же я идиот, раз не понял этого сразу. Пузырек с черной, похожей на нефть субстанцией. Именно в нем заключалось решение проблемы.

Так и вышло: одной капли ихора было достаточно. Как только черная капля упала мне на язык, то стихли сводившие меня с ума голоса и пропали видения, начинавшие становиться все настойчивее. И что самое главное – я смог прочесть гримуар.

В нем было описание того, как призвать в наш мир высшую демоницу. Я изначально ошибся, посчитав ее суккубом. Ее истинное имя Сиирелиона – госпожа доминиона крови и плоти, хозяйка дикой охоты и восьмая принцесса Бездны, та, что сидит у подножия оскверненного престола Маллума.

И это существо ублюдочный барон Сигурд впустил тогда в наш мир? Буквально открыл дорогу для твари, способной в одиночку стереть с лица мира несколько провинций Империи. Надеюсь, что его душа сейчас корчится в аду.»

На последних страницах гримуара была приведена колдовская звезда для призыва Сиирелионы в Дагас. Десятиконечная фигура с вписанными в нее знаками и подробное описание самого принципа ритуала.

«Вот и все. Пять лет поисков, год изучения и три года подготовки. Я потратил восемь долгих лет, полных крови, лжи и греха, на то, чтобы дойти до цели. Я подробно изучил гримуар и понял, в чем ошибся барон Сигурд. Этот проклятый глупец изначально неверно интерпретировал определение: «ценнейшая жертва».

Глупец решил, что наиболее ценной жертвой для призыва демона станут инквизиторы – злейшие враги демонов, по мнению барона. Вот только демону уровня Сиирелионы мы, простые смертные, все равно что надоедливая мошкара. Полагаю, что, не будь тогда с нами брата Григория и брата Волльфа, призыв и вовсе бы провалился.

Ценнейшая жертва – это ничто иное, как самые близкие для призывателя люди. В идеале, кровные родственники: отец, мать, дети… Именно такой жертвы ждет эта ненасытная сука. Либо – это должны быть те, кого призыватель считает своей семьей. К примеру, названые братья, с которыми ты прошел трудный путь.

Ну и на крайний случай, потомки предателей, несущие в себе толику демонической крови, – колдуны. И чем они сильнее, тем выше «награда», я полагаю.

Я пишу эти строки с тяжелым сердцем. Сегодня я пойду на величайший из грехов. Я похитил троих братьев, что оступились на пути к свету. Я люблю их всей душой и искренне верю, что они заслуживают покаяния, но увы. Они должны стать основой – фундаментом для новой инквизиции.

Семь оставшихся мест займут колдуны, которых я собирал больше года. Все они чудовища, заслуживающие быть скормленными демоническому отродью. Не думаю, что в целом мире найдется хоть одна душа, что прольет хоть одну слезинку по ним.

Я пишу эти строки, не зная, вернусь ли живым. Для сохранности этих знаний я оставлю свой дневник в архиве. Надеюсь, что никто и никогда не найдет его здесь. Ведь если у меня все получится, то я заберу его отсюда самолично.

Судьба инквизитора – потерять свою душу и жизнь во имя спасения душ невинных. Жизнь миллионов ценнее жизни одного.»

Глава 12

– Блять! – Мормагон захлопнул дневник. – Сука!

Книжка совершила короткий полет, окончившийся ударом о стеллаж на противоположной стороне прохода.

– Не порть макулатуру, – шикнул я на него. – Эта дрянь еще нам пригодится.

– Что? Зачем? Ты разве не видел, что писал этот безумец? Имп, я не могу принести в жертву своих родных… это…

– Аморально? Бесчеловечно? По-скотски?

– Именно!

– Ну, не то чтобы я придирался, но разве не именно так они обращались с тобой все эти годы? И потом, в дневнике четко сказано, что для ритуала сгодятся и обычные колдуны. Вспомни графа Огнева, – я немного помог, оживляя в памяти парня образ могущественного молодого аристократа, встреченного нами на пиру. – Разве такой как он достоин обладания Силой? Тот, кто даже не попытался спасти свою служанку от лап демона?

– Все так, но я не чудовище! – возразил парень. – То, что написано там, – он ткнул пальцем в лежащую на пыльном полу книгу, – это за гранью. Я не готов пойти на такое даже ради чародейской силы! И если ты хочешь когда-нибудь заполучить свое собственное тело, то больше не смей поднимать этот вопрос. Ясно?

Ого, а мальчик-то нашел свои яйца. Где бы ты был, мелкий говнюк, не сведи нас с тобой судьба? Ну ладно, сыграем по твоим правилам…

– Ладно-ладно, – я сменил тон на миролюбивый. – Ты тут главный. Нет так нет. В конце концов, будем придерживаться первоначального плана.

Мор пролистал все страницы до конца, и хочет он того или нет, но в его памяти отложилась каждая буква, каждый штришок и неряшливая клякса. По сути, дневник мне больше и не нужен. Все, что мне было нужно, я теперь знаю наизусть. И могу просмотреть в любой момент.

– Хорошо, – кивнул пацан, явно не ожидавший от меня такой реакции.

– Но дневник нам все-же пригодится.

– Для чего? – с подозрением спросил Мор.

– С его помощью мы сможем избавиться от Горыни.

– Что? Каким образом? – не понял Мор. – Я же сказал, что не собираюсь никого приносить в жертву! Даже такого выродка, как этот босяк!

– А я и не говорил ничего про жертвоприношение. Я предлагаю подбросить этот дневник ему. Только и всего.

– Но… зачем?

– Сам подумай, что с ним будет, если в его келье обнаружат подобный образчик еретической литературы? А дневник обязательно найдут, стоит только оставить его за пределами хранилища хотя бы на пару дней.

– Ты же понимаешь, что это смертельный приговор? – сглотнув, спросил Мор.

– А тебе вдруг стало жаль этого ублюдка?

– Нет, но…

– Или подождешь, пока он снова подловит тебя в коридоре? Соскучился по лазарету? Или надеешься, что все ограничится очередным плевком, оплеухой или пинком?

– Хорошо, – все еще неуверенно кивнул Мормагон. – Но как ты предлагаешь провернуть все это? Не думаю, что меня вот так запросто пустят в его келью.

– Попасть в келью – дело десятое. Сейчас гораздо актуальнее вынести дневник из библиотеки так, чтобы нас не поймали. И я думаю, что у меня есть идея.

Мор шагал к центральной стойке, весь перепачканный пылью, держа под мышкой сверток. У стойки, как обычно, околачивалось трое лениво зевающих помощников архивариуса и сам Аарон. При виде Мормагона никто из них даже бровью не повел. Можно, конечно, было бы попытаться пронести сверток, не афишируя этого, но у меня все-же было опасение на этот счет.

План был прост как топор: Мормагон берет любую книгу из тех, что стоят на стеллажах, и просит у архивариуса разрешения вынести ее из библиотеки. Если Аарон разрешит ему это сделать, а поводов сомневаться в этом у меня нет: те книги, что протирал от пыли Мор, если и представляли какую-то ценность для библиотеки в частности и монастыря в целом, то лишь в качестве неприкосновенного запаса горючего на случай особо суровых холодов.

К примеру, в руках Мормагона лежал сборник народных преданий, датированный аж 1320 годом. Причем написан он был на вполне современном роххе, пусть и сильно архаичном. У меня такое чувство, что монастырь просто стягивает к себе все, что мало-мальски попадает под определение «книга».

– Брат Аарон, – Мор остановился возле стойки, протягивая архивариусу книгу, – можно я возьму ее к себе в келью?

Подходя к архивариусу, Мормагон внутренне съежился. Из-за событий последних пары часов он как-то успел подзабыть о том, свидетелем чего стал вчера. А вот теперь, когда брат Аарон оказался рядом, воспоминания нахлынули вместе с затаенным страхом. Хотя страх – это сильно сказано. После того, что он прочитал в дневнике, Мор несколько пересмотрел свою концепцию относительно страха в целом.

– А? – скривился тот. – Что там у тебя?

Аарон взял сборник преданий, повертел его в руках, открыл на середине, пролистал пару раз и вернул обратно парню.

– Бери, – разрешил архивариус, вытирая руки о полы подрясника.

– Благодарю, – коротко кивнул Мор. Он не выходил из образа прилежного послушника.

Аарон лишь отмахнулся от него, оборачиваясь обратно к беседе. Мор, в свою очередь, не тратя зря времени, поковылял к выходу, мимоходом оглядывая читальный зал. К его удивлению, Федор все еще сидел здесь. Рыжий проныра с тоскливым видом штудировал какой-то фолиант немалых размеров. Мор завернул в сторону приятеля.

– Интересно? – спросил он шепотом, подойдя ближе.

– Чтоб тебя, – вздрогнул Бобров. – Ты чего так подкрадываешься?

– Что читаешь? – Мор проигнорировал его вопрос, заглядывая в книгу.

– «Общий свод законоположений империи за две тысячи трехсотый год», – с мученическим видом простонал Федя.

– Э-э-э…

– Да это все Фот, чтоб его бесы драли. Выловил меня еще вчера, когда ты тут каторжничал, и дал задание подготовить доклад на эту тему. Законник хренов.

С братом Фотом у Мормагона отношения не заладились изначально. И речь даже не про тот случай, когда этот хмырь растрепал на всю аудиторию о том, кто такой Мормагон. Хотя Мор начинал подозревать, что причина такой антипатии связана как раз с его происхождением. Иначе трудно объяснить, почему Фот был единственным лектором, кто припоминал Мору баронский титул.

Мало того, если во время лекции Фот затрагивал какую-то тему с двойным дном, то вопрос по ней задавался неизменно Мормагону. А так как внятного ответа у парня не было, то он получал очередной едкий комментарий о том, сколь низко пала аристократия. И этого мудака от слова совсем не смущал тот факт, что ответа не знал никто из учеников.

– Не напоминай про этого упыря, – скривился в ответ Мор. – Ты еще долго тут, а то уже ужин скоро? – В животе у Мора завыл кит.

– Щас, погоди, – он захлопнул фолиант, отчего по читальне разгулялось гулкое эхо. – Сдам только эту гадость.

Под неодобрительные взгляды прочих послушников Федор быстро пошел к стойке архивариуса.

Выход из библиотеки был проверкой охранной системы. Вернее, ее наличия. Помимо книги, что Мор показал архивариусу, у него имелась еще одна, спрятанная под одеждой. Мы не стали рисковать, беря с собой дневник Рейна, ограничившись первой попавшейся книгой нужного размера.

Шаг за порог, и… И ничего. Хотя чего я ожидал? Сирены, как в фильмах про ограбление банков? Бред же. Возможно, тревога действительно сработала, но так, чтобы об этом не узнал сам вор. Что ж, подождем до завтра и посмотрим.

Из библиотеки приятели первым делом отправились в жилое крыло. Мору нужно было переодеться в чистый комплект формы. Когда он в прошлый раз приперся на вечернюю службу весь изгвазданный пылью, то получил нехилый такой нагоняй. Брат Якоб пригрозил, что за следующий подобный залет срок отработок будет увеличен еще на неделю. А чистящий артефакт Мормагону Аарон больше не выдавал.

Всю дорогу к жилому крылу приятели болтали. Вернее, болтал Федор, пересказывая сплетни и пересуды, которые успел узнать за последние пару дней. Порой Мормагону казалось, что его друг только тем и занят, что шляется по монастырю, развесив уши. Мимо этого балабола не проходила ни одна сплетня. Хотя, возможно, что именно он сам и пускал большую часть из них.

Чем дальше они отходили от библиотеки, тем сильнее накрывало Мормагона. Адреналин выветривался, и на смену ему приходила тяжелая, словно кузнечный молот, действительность. Церковь лжет – вот его новая действительность. И если святые отцы лгут о происхождении дара, то что еще они могут скрывать? Что является правдой, а что ложью? И что ему теперь делать с полученными знаниями?

А еще был соблазн. Да, он сказал, что не готов пойти на столь бесчеловечное действие, как жертвоприношение демонам. Но горькая правда была в том, что такая мысль все-же мелькнула у него в голове. Мелькнула и зародила сомнения, которые он старательно гнал прочь.

А что, если действительно пойти на такой шаг? Нет, своих родных, естественно, он бы не тронул, пусть они и трижды скоты. Но вот те слова Импа про детоубийц, насильников и прочую людскую грязь… А ведь среди подобной публики есть и чародеи… определенно есть. И они пользуются своей силой, чтобы измываться над беззащитными. Чтобы причинять страдания тем, кто априори не может противостоять им. Разве они не заслужили вечных мук? Для таких подонков это будет наилучшим и единственно возможным искуплением. Разве избавление мира от подобных тварей может считаться чем-то неправедным?

– Ты где потерялся, приятель? – голос Федора вырвал его из пучины раздумий.

– А? – Мор огляделся. Они уже дошли до своего крыла и стояли около его двери. Удивительно, но весь путь просто выпал у него из головы. – Прости, – растирая рукой лицо, извинился Мор. – Задумался просто.

– Ага, – усмехнулся Бобров. – Я заметил. Это о чем же ты таком задумался, что аж уши запылали?

– Да так, – замялся Мор.

– О девках? – ехидно подмигнул друг. – Слышал, что после первого полугодия нас могут отпускать в город, – он многозначительно подмигнул. – Понимаешь, к чему я клоню? – его голос сменился на совсем уж заговорщицкий.

– В борделе, если ты не знал, нужно платить, если хочешь свой уд выгулять. Лично у меня, – Мор похлопал себя по тому месту, где в мирской одежде должны быть карманы, – нет и медяка.

– Ниче, – потер ладонями рыжий. – Чего-нибудь придумаем.

– Ладно, – похлопал Мор его по плечу. – Ты пока думай, а я пойду в порядок себя приведу быстренько.

Вечерняя служба далась парню нелегко. Мысли все время возвращались к тексту из дневника, заставляя воспринимать весь процесс как какой-то фарс. Нет, он не начал сомневаться в Архангелах или самой вере в них и Творца. Мормагон разочаровался в их служителях.

Владыка Василий читал проповедь о добродетелях, праведности и честности. А Мормагону в этот момент хотелось одновременно и плакать, и смеяться. О каких добродетелях может говорить этот старик, если все, на чем стоит Церковь, – это ложь. Узнай люди правду о чародеях, то… то что? Что тогда произойдет?

Он задумался на секунду. Представил себе мир, где каждый способен получить магическую силу путем жертвоприношения… Сколько больных на голову ублюдков пойдет на такое? Десятки? Сотни? Тысячи? А сколько будет жертв? И они навряд ли станут охотиться за сильными колдунами. Скорее пойдут по пути наименьшего сопротивления: перебьют всю родню. Или, что еще хуже, начнут создавать гаремы из рабынь, чтобы приносить в жертву новорожденных детей… Проклятье…

Он уже другими глазами взглянул на действия Церкви. Да, безусловно, в их действиях была логика. Возможно, таким способом они уберегли мир от хаоса… но все равно. Все равно какой-то червячок грыз его изнутри, не давая покоя. Что еще они скрывают?

Что ж, я не удивлен, что пацан пришел к такому умозаключению, учитывая, что все лежало на поверхности. Церковников прошлого, решивших скрыть правду о первопричине возникновения магического дара, я понимал и всецело поддерживал их выбор. Вот только люди всегда остаются людьми. Я ни за что не поверю, что Церковь не использовала это знание в личных интересах.

Как минимум, все королевские династии государств, признающих власть Церкви. Что может быть лучше, чем посадить на трон своего человека, который обязан тебе получением небывалой силы? Только такой же человек, но знающий, что ты в любой момент способен забрать у него эту силу. Если церковники способны распечатывать спящую кровь демонов, то было бы странно, если бы они не могли делать обратное? Разве нет? Уверен, что именно на этом и зиждется истинная власть Церкви. А если быть точнее, то членов ее капитула. Кнут и пряник.

Нужно будет плотнее заняться Мормагоном. Главное только не перегнуть палку. Но мне во что бы то ни стало нужно подвести его к мысли о получении дара. Если демоны настолько сильны, то одним из пунктов сделки может стать мое освобождение. Без десятилетий ожидания, пока пацан пробьется к вершинам церковной иерархии. Причем не факт, что ему удастся это сделать.

Готов ли я принести десяток человек в жертву? Я вас умоляю… Десять неизвестных мне человек взамен на мою жизнь? Того, кто откажется от подобного, можно смело причислять к лику святых. Ведь неспроста существует поговорка: своя рубаха ближе к телу.

Засыпал парень в раздраенных чувствах. В его еще не окрепшей юношеской психике смешались весьма непростые концепции. Но, несмотря на некоторую заторможенность и отстраненность от реальности, он все-же не забыл о главном.

Во время ужина Мор спер со стола весь сахар и пару пирогов с ягодами. Как и каждый вечер, он оставил все это у себя в шкафу. Будем надеяться, что Казимиру угощения придутся по вкусу. У меня на его счет тоже имелись кое-какие планы.

Домовой не подвел: около полуночи по келье пронесся сквозняк, и из шкафа раздалось знакомое урчащее чавканье. А уже через минуту Казимир оказался на изголовье койки Мормагона.

– Чего хотел, милок? – в моем пространстве появился уже знакомый старик в красной широкополой шляпе.

– И тебе привет, Казимир, – поздоровался я. – С чего решил, что я хочу от тебя что-то?

– Не прикидывайся валенком, пришлый, – сощурился домовой. – Я живу на этом свете поболе твоего, – он взмахнул рукой, и пространство подернулось, материализуя крестьянскую избу, – и знаю, когда меня пытаются задобрить. Но за сахар благодарствую, – он снизошел до благодушной улыбки. – Сахар – это всегда хорошо. – Глаза Казимира мечтательно загорелись.

– К чаю? – предположил я, дабы поддержать беседу.

– Не-е-е, – улыбнулся дедок. – Самогон гнать буду. Анисовый. Так, ты давай это, – он встрепенулся, как встревоженный воробей, – не путай тут меня. Говори, в общем, чего хотел.

Чего я хотел… Я долго обдумывал, как подступиться к домовому, чтобы он не послал меня в пешее эротическое. Но, честно сказать, ничего дельного мне в голову так и не пришло. Я попросту не знал, чем воздействовать и к чему апеллировать. Казимир, при всей своей напускной простоте, тот еще сухофрукт. В итоге решил сыграть на его гипертрофированном чувстве заботы о монастыре. Вернее, о замке, в котором тот располагался.

– Ты же знаешь всех обитателей замка? – решил я зайти издалека.

– Конечно, – подбоченился Казимир. – Какой же я был бы хозяин, коли не знал своих гостей. А ты для чего спрашиваешь?

– Есть тут у тебя такой гость… Горыней кличут.

– Ага, – кивнул домовой. – Шалопай из нового поступления. Мальца твоего поколотил еще знатно.

– Ага. И как он тебе? Ну, в смысле, какой из него гость?

По скривившемуся лицу старика стало ясно, что я на верном пути.

– Паршивец он, вот что, – Казимир поджал губы. – В келье срач, бранится, словно пьяный сапожник, еще и почета не выказывает. Я ему, стало быть, как положено, келью прибрал, вещи справил… А он… – домовой махнул рукой.

– А еще именно он надоумил Ивана испортить дверь, – подлил я масла.

– А ты почем знаешь, милок? – прищурился Казимир. – И вообще, к чему ведешь разговор этот?

– Хочу попросить тебя о маленьком одолжении.

– Это о каком же? Чтобы я этого Горыню попугал? Так я тебе сразу скажу – не будет такого. – Взгляд кошачьих глаз сделался глубоким, словно два бездонных колодца.

– Да нет, – отмахнулся я от него. – Просто чтобы ты кое-что спрятал у него в келье. Так, чтобы он не нашел.

– Яйцо тухлое, поди, решил подбросить ему? – Домовой приобрел свой нормальный облик. – Так мне то тоже не по душе. Вонища на все крыло будет стоять. Оно мне надо?

– Да нет, Казимир, не яйцо… – я выдохнул, словно перед прыжком в бездну. – Книгу. Очень необычную книгу. Дневник, если быть точным. – Врать Казимиру я смысла не видел: в любом случае он узнает о содержимом дневника. – За авторством некоего Рейна.

– Нашелся, стало быть, дневничок, – задумчиво улыбнулся старик. – В библиотеке, поди, спрятан был? А хотя, где ж ему еще было прятаться…

– Я так понимаю, что про содержание дневника ты знаешь? Как и про самого автора?

– Милок, я живу в этом месте больше семи веков. И я помню поименно каждого из своих гостей, когда-либо бывавших здесь. Тем более таких, как Рейн. И да, я читал его записки, скуки ради. Не часто выдается возможность развлечь себя подобным чтивом. В библиотеку-то мне путь заказан.

Вот оно что. А я-то все думал: почему при наличии такого персонажа, как Казимир, в хранилище такой бардак. А выходит, вот что. Что-то не пускает домового в библиотеку. Нужно запомнить и при случае побольше разузнать об этом.

– И что с ним стало? – все же не выдержал и спросил я.

– Умер, – безразлично пожал плечами старик. – И вот тебе мой совет, – он пристально посмотрел мне в глаза. – Уничтожь этот дневник.

– Так я это и хочу сделать. Просто не своими, так сказать, руками. Пусть церковники поработают. В конце концов, это их святой долг и все такое.

– Ты ведь понимаешь, что этого мальчишку казнят, если найдут дневник в его келье? Без вариантов, – он все еще не отпускал мой взгляд.

– Понимаю, – не стал придуриваться я. – А еще я понимаю, что этот босяк не успокоится, пока не прикончит Мормагона. Так что не нужно читать мне нотации, старик. Ты защищаешь свой дом, а я – свой. Просто так вышло, что ты живешь в замке, а мне приходится ютиться в крайне хрупком пацане. – Не знаю, что меня так взбесило, но я едва ли не рычал. – Ты поможешь мне? – теперь уже я вперился в бездонные глаза домового.

– А знаешь… – он залихватски мне подмигнул. То, с какой легкостью он сменил маску, меня поразило. Еще мгновение назад передо мной сидел насупленный древний старец, а теперь – беззаботный дед-алкаш из соседнего подъезда. – Только я возьму с тебя за это плату, – он хитро улыбнулся, обнажая клыки.

– Какую? Пуд сахара?

– А ты шутник, – он погрозил мне когтистым пальцем, озорно щурясь. – Нет, разумеется. Однажды я попрошу у тебя помощи, и ты окажешь мне ответную услугу. Что это будет за услуга, я не знаю. Но она будет равноценна той, что я окажу тебе. Договорились?

Я думал недолго. Услуга за услугу – это справедливое требование.

Действовать я планировал немного позже. Здраво рассудив, что если дневник найдут, когда самого Горыни не будет в монастыре, то это может вызвать ненужные подозрения. Рихтер не идиот и быстро сообразит, с кого нужно начинать допрос. Поэтому дневник должен появиться в келье босяка более-менее обоснованно. Нужно выждать подходящий момент, а иначе можно самому отправиться на соседний костер. Нельзя забывать об осторожности.

Первым занятием на сегодня оказался урок церковного языка. Мор вздрогнул, когда в аудиторию вошла согбенная старуха. Мать Хельга, опершись о кафедру, окинула подслеповатым взором присутствующих.

– Добрый день, молодые люди, – поздоровалась монахиня своим приятным грудным голосом.

Мормагон взглянул на монахиню, и на долю секунды их взгляды встретились. Словно невидимая вспышка родилась в голове парня. И вот уже за кафедрой стоит не дряхлая служительница, а статная молодая женщина, которой едва ли перевалило за тридцать. Сердце пропустило удар, а уши стали пунцовыми. От нахлынувших воспоминаний кровь прилила к щекам и промежности. Мор тут же увел взгляд в сторону, переводя дыхание.

– С тобой все в порядке? – шепотом спросил покосившийся на него Федор.

– Д-да, – сглатывая вставший в горле ком, ответил Мор. Когда он унял свое вожделение и снова взглянул на Хельгу, то снова увидел образ древней старухи.

– Уверен? – с подозрением покосился на него приятель.

– Угу, – попытался улыбнуться Мормагон, выравнивая сбившееся дыхание.

– Ну ладно, – пожал плечами Бобров. – Ты только не пожирай бабулю такими голодными глазами, – ехидно шепнул он ему на ухо.

– Что? – Мормагон поперхнулся воздухом. – О чем это ты?

– Да у тебя просто такой взгляд, словно ты прямо здесь и сейчас готов накинуться на бедную бабульку. Что, все еще думаешь, что поход в бордель – это дурная затея? – Тут он скорчил подозрительную рожу. – Или ты по этим, – он пихнул Мормагона локтем в бок, кивая в сторону кафедры, – по опытным женщинам?

– Больной, что ли? – Мор вытаращился на друга. – Просто живот скрутило, – попытался отбрехаться он.

Поначалу Мормагон хотел рассказать Федору про то, свидетелем чего стал в хранилище. Но потом, вспомнив про характер и болтливый язык приятеля, решил этого не делать. Не было железной уверенности, что уже к вечеру эту историю не будет знать весь монастырь.

– Да ладно тебе, – расплылся в улыбке рыжий. – Я ж не осуждаю. Хотя самому мне нравятся девицы помоложе. Хотя бы годков эдак до сорока, плюс-минус. Но твой выбор я уважаю.

То, что увидел Мор, не было игрой воображения. В момент, когда их с Хельгой взгляды пересеклись, монахиня отправила в парня тонкий луч энергии. Заклинание, или что бы то ни было, попав в глаза парня, сформировало там некую эфемерную пленку. Что-то вроде контактных линз, но предназначенное для демаскировки. Теперь я почти уверен, что личина старухи – всего лишь действие какого-то мощного заклинания-иллюзии. Хотя едва ли здесь уместно употреблять словосочетание «всего лишь».

Вот только что она хотела этим показать? Что догадывается о том, кто именно подсматривал за их с архивариусом шалостями? Или просто развлекается от скуки?

Что-то это место начинает нравиться мне все меньше. Сплошные одаренные милостью Архангелов. Да, оттенок колдовства Хельги имел явный божественный аспект. Эти Архангелы свою милость кому попало раздают, что ли?

Учебные дни тянулись один за другим, не преподнося ничего нового. Каждый последующий был практически точной копией дня предыдущего: подъем, служба, завтрак, учеба, работа, служба, ужин. Единственным развлечением, хоть как-то разбавляющим тягостный монастырский быт, были вечерние посиделки. Федор, Мормагон и еще несколько соучеников из числа городских. Нетрудно догадаться, что центром притяжения служил именно рыжий приятель.

Они играли в карты, рассказывали легенды и байки, привезенные из родных краев, и просто общались, стараясь раскрасить серость будней. Мормагон чувствовал себя немного чужим в их компании, хоть соученики и не проявляли враждебности. Даже наоборот: некоторые начинали проявлять что-то похожее на дружелюбие. Мор списывал их поведение на отсутствие в монастыре босяков, из-за чего градус напряжения в группе сильно снизился.

Реальной же причиной такой перемены послужила каждодневная промывка мозгов от Владыки Василия. Старый хрыч вот уже больше месяца обрабатывал неокрепшие мозги малолетних идиотов божественным эфиром вперемешку с отборнейшей пропагандой. Часть ментальных закладок как раз таки и была направлена на улучшение отношений внутри коллектива.

Мормагон был едва ли не единственным, кто не попадал под действие силы Владыки. И если все остальные уходили на завтрак, едва ли не лучась дружелюбием, то Мор был мрачнее тучи. Сказывалось как мое влияние, так и знания, полученные в архиве.

Дневник инквизитора кардинально поменял мои планы насчет дальнейшего пути пацана. На то, чтобы стать высокопоставленным священнослужителем, при самых лучших раскладах уйдет не один десяток лет. Не говоря уже о наработке авторитета и заведении нужных связей и знакомств. И то, это все не гарантировало получения нужного мне результата. Тогда как путь, проторенный для нас инквизитором, в разы короче и эффективнее.

Из-за этого Мор куда лучше чувствовал себя в библиотеке, нежели в компании сверстников. Он даже поговорил с братом Аароном на предмет дальнейшей помощи в архиве. Тот обещал подумать.

Кстати, об архиве: пропажу нескольких книг, которые Мор тайком уволок, так никто и не обнаружил. Защита, если и была, то, скорее всего, настроена она на определенный перечень литературы, хранящейся в закрытом архиве. Ну, по крайней мере, я на это надеюсь.

Босяки вернулись не полным составом. Когда по истечении двухнедельного срока они вновь появились на занятиях, то Мор не досчитался троих из них. Причем одного он знал: Беляй – босяк, которого он оскорбил прилюдно, назвав педиком.

Горыня, к сожалению, никуда не делся. Бледный сверх обычного, он все так же сидел на самом верхнем ряду, бросая на Мора многообещающие взгляды. Только на этот раз вид ухмыляющегося утырка вызывал не подспудное чувство тревоги и страха, а тягучее ожидание, которое испытывает змея, поджидающая свою добычу. Теперь, когда план был выработан, оставалось лишь дождаться подходящего момента, когда слишком уверенная в себе крыса подойдет на расстояние броска.

Выжидать пришлось еще около месяца. Благо, что за это время Горыня со своими шакалами не успели предпринять ничего серьезного. Нет, босяк все так же продолжил наседать на Мормагона, причем с каждым разом нападки становились жестче. На плевки в спину, подножки и словесные оскорбления Мор отвечал лишь равнодушным взглядом смирившегося человека. Хотя кто бы знал, чего стоило новому Мормагону эта ледяная маска.

Отправной точкой плана послужила информация, которую раздобыл Федор. Хоть рыжий и был не в восторге, но все-же помог приятелю. Я надоумил Мора попросить Боброва разузнать о прошлом Горыни. И балабол, хоть и скривившись, все-же пообещал поспрашивать, отчего босяк так прицепился к Мормагону. И выяснил-таки.

Оказалось, что Горыня действительно сын кузнеца из Верхнего Кузнинска. А в босяки он попал после прогремевшего там бунта рабочих и мастеровых. Нетрудно догадаться, что вызван бунт был повышением налоговых податей с гильдий по распоряжению генерал-губернатора. Вспыхнул бунт, и народ под предводительством главы гильдии кузнецов отправился оспаривать решение губернатора. В итоге бунт был подавлен, причем немалой кровью. И во время беспорядков, которые всегда возникают в таких условиях, погибли брат и мать Горыни. А сам он вместе со своим отцом – уже бывшим главой кузнечной гильдии – был отправлен на каторгу.

Отсюда и такая антипатия к дворянскому сословию – идиот просто нашел «удобных» виновников приключившейся с его семьей трагедии. История, можно даже сказать, банальна и проста. И как раз на ней мы и решили сыграть.

– Что хмуришься, златовласка? – Горыня в окружении своих подпевал обогнал идущего с утренней службы Мора.

Каждый из босяков, проходя мимо, старался хоть как-то задеть его: толкнуть плечом, наступить на ногу или – самое мерзкое, что эти суки выдумали – вытереть о его одежду испачканные в соплях руки. И все это не подпадало под ограничения, накладываемые на них ошейниками. Твари.

– Тебя что, в детстве не учили, что жить нужно дружно? – дождавшись, пока все босяки пройдут на пару шагов дальше, спросил Мор.

Горыня замер, обернувшись. Босяк явно не ожидал такой реакции. Он уже привык, что жертва безропотно сносит все его издевательства, приняв свою участь. И тут такой разрыв шаблона.

– Разве мамочка не успела научить тебя хорошим манерам? – смакуя каждое слово, спросил Мормагон.

– Пасть захлопни, отброс, – чуть дрогнувшим голосом приказал босяк.

– И этим ртом ты целуешь свою маму? – Мор наигранно поцокал языком. – Как она там, кстати, поживает?

– Тварь! – Горыня бросился на Мормагона, расталкивая своих приятелей.

Мор приготовился. Первый удар он был обязан пропустить. Главное, чтобы первый не стал сразу же и последним. Но завершить начатое босяку не позволил артефакт на шее. Как только Горыня подлетел вплотную с занесенным кулаком, ошейник сработал.

Босяк запнулся, повалившись на пол, словно мешок. Он упал аккурат возле ног Мормагона. Его тело тряслось в конвульсиях, словно у припадочного. Он пытался кричать, но перехвативший горло спазм не позволял издавать ничего громче хрипа.

– Кто-нибудь, позовите лекаря! Он сейчас себе язык откусит! – закричал Мормагон, падая перед босяком на колени. – Помни мою доброту, сиротка, – прошептал он на ухо Горыне. – Нужно перевернуть его на спину. – Мор огляделся по сторонам, призывно махнув рукой.

Тут же его оттолкнул кто-то из дружков пострадавшего. Следом за первым подбежал и второй. Они споро перевернули Горыню на спину, прижимая всем весом к полу: оказавшись на спине, босяк начал еще сильнее биться в судорогах. Бритая голова то и дело сталкивалась с каменным полом.

Мор, изображая беспокойство, отошел в сторону, давая пройти брату Хизифу и брату Якобу. Последнему, скорее всего, опять влетит по полной, но Мормагону было плевать на это. Если эти лживые ублюдки сами не хотят следить за порядком в своей богадельне, то пусть расхлебывают.

– Ты чего натворил? – то ли с восхищением, то ли с ужасом спросил его Федя.

– Ты о чем? – недоуменно переспросил Мор.

– Дураком не прикидывайся, Мор, – прошипел приятель. – Ты нахрена его спровоцировал?

– Во-первых, я никого не провоцировал, – повернувшись к рыжему, изрек Мор. – А во-вторых, тебе что, жалко эту паскуду?

– Да класть я на него хотел, – шикнул Федя. – Он же тебя реально прирежет за такой базар, ты что, не понимаешь этого? Ты для этого просил меня разузнать про его прошлое? Чтобы самоубиться об него?

– Да ничего он мне не сделает. Не теперь, по крайней мере.

В коридоре, разом притихшем на пару тонов, появилась высокая мрачная фигура. Глава дисциплинарного комитета собственной персоной. Того, что он явится сюда самолично, Мор не ожидал.

Отец Рихтер приблизился ко все еще бьющемуся в судорогах Горыне. Не спеша окинул презрительным взглядом единственного глаза коридор, словно выискивал виновника всех своих бед. И ведь нашел-таки.

– Князев, – черный палец безошибочно уставился Мормагону в центр груди.

– Да, отец Рихтер? – потупившись, спросил парень.

– Сюда иди, – он указал на место рядом с собой.

Мор, изображая растерянность, проковылял к Рихтеру. Встав в шаге от колдуна, он взглянул на того снизу вверх. Сейчас, в свете ламп, его изборожденное застарелыми шрамами лицо казалось еще неприветливее. От Рихтера исходила давящая аура – причем не в фигуральном смысле, учитывая, что у Мормагона начали подгибаться колени.

– Что здесь произошло? – спустя долгую минуту спросил Рихтер. При этом на корчившегося в пароксизмах боли Горыню он и вовсе не обратил внимания.

– Послушник Горыня попытался напасть на меня, – сделав максимально честные глаза, ответил Мор чистую правду.

– Вот оно что, – хмыкнул церковник. – Ни с того ни с сего бросился на тебя с кулаками? Просто так? – Если сарказм и был в его тоне, то уловить его Мор не сумел.

– Все так, – кивнул Мор. – Я всего лишь сделал ему замечание после того, как он вместе со своими друзьями толкнул меня. Причем, заметьте, даже не оскорблял. – Мор окинул рукой толпившихся учеников. – И теперь у меня есть свидетели. – Он позволил себе ввинтить эту шпильку Рихтеру.

– Вот, значит, как, – ухмылка главы дисциплинарного комитета могла внушать ужас. – Но ты, как я погляжу, не пострадал, верно? – Он оглядел Мора изучающим взглядом.

– Разве что морально, отец Рихтер.

– В таком случае, полагаю, что у тебя нет претензий к твоему соученику?

Мор взглянул на пускающего изо рта пену босяка. Глаза закатились так, что видно было лишь мутные, покрытые лопнувшими сосудами, белки. Двое прихлебателей все еще прижимали своего главаря к полу, не давая тому расшибить себе голову. Вид у Горыни был сейчас жалкий, но в груди у Мора ничего не колыхнулось. Ему не было жаль этого выродка. Сойдись они где-нибудь в темном месте и не будь у Горыни артефактного ошейника, босяк бы прирезал Мора без малейших колебаний.

– Я не стану настаивать на том, чтобы его высекли на Арене, – Мор взглянул на Рихтера. – Но полагаю, что будет справедливым, если вы назначите ему исправительные работы. Помнится, что за подобный проступок вы сослали меня на целый месяц в библиотеку драить пыльные книги.

– Что ж, – кивнул Рихтер. – Встань. – Он опустил взгляд на Горыню и щелкнул пальцами.

Тело босяка перестало трястись. Дружки опустили его и помогли встать на ноги. Горыню шатало, словно запойного пьяницу на осеннем ветру. Взгляд все еще был расфокусированным, из края рта тянулась нить розоватой слюны. Покачиваясь на подгибающихся ногах, он водил головой из стороны в сторону, словно пытаясь уцепиться взглядом за реальность.

– Что случилось? – невнятно пробормотал босяк.

– Отвратительно, – скривился Рихтер. Дождавшись, пока босяк немного придет в себя, продолжил: – Ученик особого класса Горыня, за попытку нападения на соученика тебя ждет наказание. Назначаю тебе два месяца отработок, – он выдержал короткую паузу, – в библиотеке. – Рихтер коротко, едва заметно, усмехнулся, глядя в глаза Мормагона.

– Что? Как так? – возмутился Мор.

– Чем-то недоволен? – с явной издевкой спросил Рихтер.

– Вы знаете, как он ко мне относится, и все равно отправляете его ко мне?

– Послушник Мормагон, я отправляю его не к вам, а в библиотеку. Или за то время, что мы не виделись, вы успели стать главным архивариусом? Сомневаюсь. К тому же, насколько мне известно, ваш месяц пребывания в архиве уже истек. Так что я вообще не понимаю сути претензии. – Он коротко кивнул ему. – Всего хорошего.

Ловушка захлопнулась. Я догадывался, что именно так Рихтер и поступит. Даже подсказал Мору пару фраз, которые должны были привести главу дисциплинарного комитета к правильному решению. Рихтер – любитель манипулировать словами оппонентов, разворачивая их против них самих. И было бы странно, упусти он такую замечательную возможность проучить дерзившего ему послушника. Тем более прилюдно. Да, получилось грубовато, но главное, что все сработало как надо. Осталось дело за малым: подождать неделю и вынести дневник из хранилища.

Всю следующую неделю Мор исправно ходил в библиотеку после занятий. Да, как верно сказал отец Рихтер, Мормагон уже закончил свои отработки. Но, следуя плану, он напросился и дальше работать в архиве. Брат Аарон согласился взять парня, но при условии, что ни о каком жаловании не будет идти и речи. Мор согласился без колебаний.

Как я и предполагал, отец Рихтер приказал отправить Горыню в тот же проход, где работал и сам Мормагон. Особых опасений такое соседство не вызывало, особенно после демонстрации работы артефакта. Как выяснилось, для срабатывания защиты хватило и четкого намерения причинить вред. Так что в случае чего Горыню опять скрутит в приступе боли.

Работал босяк откровенно спустя рукава. С первого дня пребывания в хранилище все, что он делал, – это просто сидел на противоположной стороне прохода на втором ярусе, судя по свету лампы. Мор не мог его видеть, но буквально ощущал на затылке пристальный, полный почти физической ненависти взгляд босяка.

– Скажи, зачем все это? – все-же не выдержал Мормагон. – Что лично я тебе сделал? Из-за чего ты с дружками гнобишь меня? – он взглянул на бледное пятно света наверху.

– Да потому что все вы лишь паразиты, жирующие на простом народе! – после длинной паузы высказался босяк.

– Под «мы» ты имеешь в виду дворян, я полагаю? Так вот, я, если ты не заметил, больше не имею никакого отношения к аристократии.

– Аха-ха-ха, – гортанный смех разнесся по проходу. – Ну конечно, златовласка, конечно…

– Что смешного? Лично я тебе что сделал?

– Можешь не пытаться меня разжалобить, крысеныш. Один хрен ты уже труп, пусть сам еще этого не осознаешь. Ходи и оглядывайся, Мормагон.

На третий день после этого разговора босяки предприняли очередную попытку спровоцировать Мормагона. По уже сработавшей один раз схеме они подкараулили его вместе с Федей в одном из боковых коридоров. Признаться, Мор не ожидал, что они рискнут сунуться, если он будет не один, тем более после того, как в разборку вмешался лично сам Рихтер. Да и я не думал, что они настолько тупы.

Попытка провалилась изначально. Эти идиоты так шумели, что я услышал их загодя и предупредил пацана. Поэтому, когда перед лицом Мормагона выпрыгнул один из шайки босяков, неожиданностью это не стало. Смачный плевок прилетел незадачливому подстрекателю аккурат в правый глаз. Федор было дернулся, но Мор успел предостеречь приятеля. В боковом проходе поджидала вся свора Горыни.

– Все равно сдохнешь, мразь, – из-за поворота вышел и сам предводитель.

– Горыня, кончай разводить беспредел, – попытался вразумить его Федор.

– А ты вообще захлопнись, – босяк сплюнул под ноги рыжему. – Тебя это не касается, дворянская шавка.

Кто-то из босяков мерзко затявкал, подражая дворовой собачонке.

– Ну ты и гнида, – покачал головой Федор, кажется, вообще не воспринявший оскорбление в свой адрес.

Мор не стал ничего говорить босяку. Здесь и сейчас слова были лишь пустым и бесполезным сотрясанием воздуха. Он четко понимал, что, если бы повелся на провокацию, его бы, скорее всего, убили. Горыня не простит ему прилюдное унижение. В их среде такое можно отмыть только кровью. Либо я, либо он – эта простая мысль окончательно смела последние сомнения Мормагона.

Вынести дневник из хранилища оказалось не сложнее, чем любую другую книгу. По уже отлаженной схеме Мор пронес его, спрятав за пазухой. Книга источала едва уловимую ауру эфира. За те недели, что Мор провел в библиотеке, мне кое-как удалось приглушить ее до самого мизера, хоть это и отнимало часть моей концентрации.

Из хранилища вынести было несложно, сложно было донести его до кельи. Как только Мор вышел из зоны покрытия хранилища, аура дневника попыталась взбеситься. Она, больше не подавляемая защитой хранилища, начала вспухать, выбрасывая протуберанцы эфира. Я как мог сдерживал ее, стараясь перехватить все силовые жгуты, но понимал, что долго так не продержусь. Нужно было торопиться.

Нам повезло, что на пути к жилому крылу никто не попытался перехватить Мормагона. Каждая секунда промедления могла стоить нам всего. Я просчитался. Не учел воздействия защиты на ауру дневника, и теперь все могло закончиться весьма плачевно.

Когда Мормагон влетел в келью, я еле держался. И то, во время этого забега, я пару раз упустил протуберанцы, отчего нам вслед начали моргать эфировые лампы. Хорошо хоть, что коридор был общим и вел в десяток других направлений. Так нас не смогут вычислить по направлению, оставленному дневником.

Парень сразу же бухнулся на колени перед шкафом. Он, как и было условлено, запихнул туда приготовленный загодя сахар. Прочитав уже выученный наизусть наговор, принялся ждать. Мормагон чувствовал, что время уходит, словно вода сквозь пальцы. Счет буквально шел на минуты. Как только мои силы иссякнут, аура дневника начнет распространяться, пятная все вокруг энергией Бездны.

Сейчас вся надежда была на Казимира и на то, что древнему духу удастся удержать ауру лучше, чем это вышло у меня. Ведь если и у него ничего не выйдет, то план, можно сказать, будет провален. Необходимо, чтобы дневник пролежал в келье Горыни хотя бы пару дней. Иначе это будет слишком подозрительно.

Домовой не подвел. Он появился спустя минуту, зашуршав в шкафу. Мормагон даже успел обрадоваться этому, перед тем как магия Казимира погрузила его в сон. Тело парня аккуратно опустилось на пол, словно кто-то невидимый придерживал его на весу.

– Что, голубчик, не сдюжил? – ехидный дед возник прямо передо мной.

– Харэ зубоскалить, старый, – хрипя, словно загнанная лошадь, огрызнулся я. – Помоги лучше.

– Эх, – он махнул на меня рукой. – Молодежь… никакого почтения к сединам.

– Казимир… – я уже буквально рычал от натуги.

– Ладно, не гунди, малец. – Он прикрыл глаза на секунду, и чудовищное давление ауры дневника разом схлынуло. – Ого, – уважительно крякнул дед. – А дневничок-то напился из Бездны всласть. Странно, что его еще лет десять назад не нашли.

– Ты сможешь сделать что-то с его аурой? – вымученно спросил я. Сил не было. – Думаю, если его оставить так, то уже через полчаса сюда сбежится весь монастырь.

– Это да… – как-то отстраненно протянул домовой. – Вот что, голубь ты мой кривокрылый. – Он залихватски сдвинул шляпу к затылку. – Я дневник себе оставлю на пару деньков. За это время как раз сумею погасить большую часть ауры этой книжонки. А потом, как и было оговорено, спрячу в келье этого негодника. Договорились? – Кошачьи глаза Казимира довольно заблестели.

Я понимал, что только что своими, вернее, Мормагоновыми руками передал Казимиру источник энергии. Причем, если судить по его довольной роже, – немалый. В жизнь не поверю, что этот древний как дерьмо мамонта домовой не подозревал о фокусах, которые выкинет эта блядская макулатура. Он знал. Знал и не сказал, чтобы, когда придет время, я даже не думал торговаться с ним.

Старый хрыч меня использовал. Причем провернул все так, что я еще и в долгу теперь перед ним. Если бы не тот факт, что Казимиру по какой-то причине закрыт доступ в хранилище, я решил бы, что все это целиком и полностью его план. Что-то подсказывает, что Казимир, мягко говоря, поимел меня на этой сделке.

Глава 13

Казимир не подвел. Как и сказал домовой, он появился в келье Мормагона через двое суток после того, как забрал дневник Рейна. Выглядел старикан довольным, словно обожравшийся сметаны кот. Даже помолодел, вроде, немного. Но не это главное. Главное, что он припрятал фонивший Бездной дневник в келье Горыни.

Как поведал сам Казимир, для пущей достоверности он положил его в старый тайник, имевшийся в келье. Там Горыня его не сможет случайно найти, в отличие от церковников, которые сбегутся на эманации Бездны, уже начавшие отравлять крыло босяков.

— Ты мне только вот что скажи, милок, — перед тем как уйти, задал вопрос домовой. — Вы на кой ляд дневник попортили?

— В смысле? О какой порче ты говоришь, старик?

— Я о вырванных из дневника страницах говорю, Имп, — Казимир впервые назвал меня по имени. — Три страницы в самом конце. Где они?

— А, ты об этих страницах. Так мы их вырвали к чертовой матери. От греха подальше, так сказать. Вырвали и сожгли. Прямо там — в хранилище.

— Вот значит как, — пожевал губами домовой.

— Мы решили, что знания, записанные на тех трех страницах, не должны попасть в мир. Полагаю, что церковникам и так известен тот ритуал, но все же не хочу рисковать.

Казимир ничего не ответил, растворившись в пространстве.

Первые признаки того, что Казимир действительно выполнил свою часть сделки, появились спустя трое суток. Мор стал замечать перемены в поведении босяков. Не все, но некоторые из них стали как-то плохо выглядеть, словно заболели чем-то. Особо выделялся Горыня: бледнее обычного, с темными мешками под глазами и нервными, дергаными движениями.

Брат Фот, чья лекция стояла первой, велел отвести всех хворых к лекарю. Но на следующий день картина стала еще хуже: уже половина босяков выглядела паршиво. И судя по слухам, лекари разводили руками, ссылаясь на какой-то вирус. Вот только кроме босяков никто больше не пострадал.

Настоящая жесть начала твориться на пятые сутки. Босяки начали нести какой-то нечленораздельный бред, смеяться невпопад во время лекций или попросту засыпать на ходу. Самое дикое было, когда какой-нибудь босяк начинал дико орать, отмахиваясь от галлюцинаций.

На шестой день босяки вообще пропали из лекционной аудитории. Как сказал Федя, их перевели на какой-то там карантин: заперли в кельях под наблюдением лекаря. Как оказалось, зря.

— Слышал, что вчера с Малым стряслось? — шепнул Федя, придвигаясь ближе во время обеда. — Лекари еле успокоили.

— Что случилось? — Мор сделал вид, что заинтересован.

— Проснулся среди ночи и давай орать, что за ним следят. Что глаза повсюду — в стенах, в потолке, даже в собственных ладонях, — Федя понизил голос до шепота. — Говорят, он пытался выцарапать себе глаза. Кричал, что если не уберет свои, то чужие не отстанут. Пришлось связать беднягу.

Что-то Церковь совсем блох не ловит, если списывает все на банальный вирус. И, что интересно, почему ничего подобного не произошло с Мормагоном? Он ведь не просто находился рядом с дневником — он держал его в руках… руке… часы напролет. Неужели все дело в хранилище?

Мормагон сидел в аудитории, стараясь не пялиться на мать Хельгу. После того случая, когда она случайно показала ему свой истинный облик, он больше не мог смотреть на нее как на старуху. Перед глазами то и дело всплывали воспоминания, и Мор начал частенько ловить себя на мысли, что хотел бы оказаться на месте брата Аарона. Он уже представлял, как бы она изгибалась под ним на том самом столе, как полет фантазии был прерван настойчивым стуком в дверь.

Взглянув на проем, Мор обнаружил, что на пороге стоит не кто иной, как отец Серафим собственной персоной. Все нутро парня рухнуло вниз. Отчего-то он сразу же понял, что церковник тут по его душу. Но почему? Из-за дневника Рейна? А почему же еще. Неужели как-то связали его и дневник?

— Все нормально, — успокоил я парня. — Мы обговаривали этот момент. Ты же помнишь, что следует говорить?

— Помню, — мысленно ответил Мор.

Тем временем Серафим подошел к служительнице и что-то шепнул той на ухо. Хельга выслушала его и молча кивнула.

— Мормагон, будь любезен спуститься ко мне, — «все-таки у нее приятный голос», — подумал Мор.

Мормагон молча встал и под удивленные взгляды соучеников спустился вниз. Отец Серафим смотрел на него изучающе, словно прикидывая, что он может вытворить. Остановившись возле них, Мор шумно сглотнул: он впервые был так близко от Хельги. От монахини тянулся легкий шлейф цветочного аромата с пряными восточными нотками. Мор почему-то сразу подумал, что это крайне нетипично для представительницы Церкви.

— Что-то произошло? — он старался не смотреть Хельге в глаза.

— Да, — ответил в своей излюбленной манере отец Серафим. — Следуй за мной.

Напоследок, перед тем как пойти за церковником, Мор бросил короткий взгляд на преподавательницу. И невольно вздрогнул, видя перед собой молодую женщину, с любопытством разглядывавшую его. Она опять это сделала.

— Ты чего там застыл? — недовольно бросил ему Серафим.

— Уже иду, — Мор поспешил за церковником, стараясь не оборачиваться.

Мормагон шагал за отцом Серафимом, который, словно боевой галеон, рассекал шедшую им навстречу толпу. Они не разговаривали. Вернее, Мор даже не пытался заводить разговор, памятуя о молчаливом характере провожатого.

Маршрут очень скоро стал отдаленно знакомым. Серафим вел парня в кабинет Владыки Василия. А вот это уже было нехорошо. Да, мы с Мором проговаривали и такой сценарий, но, если честно, считали его маловероятным. Памятуя о прошлой встрече с главой монастыря, я вновь скрылся в глубине сознания Мормагона, прикрывшись щитом из постыдных воспоминаний. Будем надеяться, что Церковь все же не католическая.

Мор вошел в уже знакомый кабинет: на первой, рабочей, половине никого не было. Зато во второй собралась целая делегация из самого Владыки, отца Рихтера, брата Аарона и еще одного церковника, которого Мор еще не встречал: немолодого, коротко стриженного мужчины в черной рясе.

Все они сидели в креслах, занимая четыре из пяти, стоящих полукругом. В пятое, как нетрудно догадаться, уселся отец Серафим. Для Мормагона, судя по всему, сидячего места предусмотрено не было.

— Приветствую вас, — поборов непонятно откуда взявшуюся оторопь, Мор низко склонился перед церковниками.

— Здравствуй, отрок, — первым из пятерки нарушил молчание Владыка Василий. — Можешь не гнуть спину.

— Благодарю, Ваше Преосвященство, — он выпрямился, взглянув в лицо каждого.

— Ты знаешь, из-за чего тебя позвали? — спросил Рихтер, глядя в потрескивающий углями камин за спиной Мормагона.

— Нет, отец Рихтер, — Мор качнул головой. — Но догадываюсь, что это как-то связано с бо… с учениками особой группы.

— Какой догадливый молодой человек, — голос у незнакомого церковника был чуть ли не елейный, однако скрыть скепсиса это не помогло.

— Помолчи покуда, Ждан, — поднял руку Владыка.

— Верно, — кивнул Рихтер, косо глянув на Ждана. — Речь пойдет, как ты выразился, об учениках особой группы. А если быть точнее, то об одном конкретном, — он взял короткую паузу. — Может быть, угадаешь снова?

— Полагаю, что вы имеете в виду Горыню, отче, — Мор не стал увиливать. Допрос такими людьми, как те, что собрались здесь, — это палка о двух концах: с одной стороны, велик риск быть разоблаченным, но с другой — это шанс проявить себя, показать, что ты не просто серая масса.

— И снова в точку, — улыбнулся Рихтер в своей манере. — Что ты можешь нам рассказать про него, Мормагон?

— В каком смысле? — не понял Мор. — Вернее, какая конкретно информация вас интересует?

— А ты говори все, что знаешь, — махнул ему рукой Владыка. — А там разберемся.

— Хорошо, Ваше Преосвященство, — Мор еще раз поклонился главе монастыря и начал говорить: — Насколько мне известно, Горыня — старший сын главы кузнечной гильдии из Верхнего Кузнинска. После случившегося там бунта, одним из зачинщиков которого стал его отец, попал на каторгу. Во время самого бунта его мать и младший брат погибли от рук мародеров. В духовную семинарию он попал уже с рудников. Пожалуй, это все, что мне известно о прошлом Горыни.

— А ты, как я погляжу, неплохо осведомлен об этом парнишке, — вновь в разговор вмешался Ждан.

— Я навел некоторые справки, — пожал плечами Мор.

— Ага, — хохотнул Рихтер. — И весьма грамотно ими распорядился.

Мор никак не отреагировал на эту реплику главы дисциплинарного комитета. Продолжал так же молча стоять, переминаясь с ноги на ногу. Он старался не выглядеть чересчур обеспокоенным, но понимал, что держать маску тут бесполезно. Перед ним сейчас игроки совершенно иного уровня. В его пользу играло то, что любой бы на его месте нервничал не меньше, вне зависимости от своей вины. Подобный состав мог смутить даже истинно праведного человека, чей самый тяжкий грех — одна пропущенная утренняя молитва.

— Ну и что же ты замолчал? — задал вопрос Ждан, когда пауза слишком затянулась.

— Так вы же не задали никакого вопроса, — немного дерзко, но вполне обоснованно ответил Мор.

— Чем Горыня занимался в хранилище? — это уже был Рихтер.

— Выметал пыль со стеллажей. Ну, по крайней мере, такое наказание вы ему выдали, отец Рихтер.

— И ты прямо видел, как он занимается уборкой? — пропустив эту колкость, спросил Рихтер.

— Я видел лишь свет от его эфировой лампы на противоположной стороне секции. А что именно он там делал, мне, если честно, было совершенно безразлично, — Мор вздрогнул, сделав вид, что ему в голову только что пришла мысль. — Отец Рихтер, вы хотите сказать, что ту болезнь, выкосившую босяков, Горыня подцепил в библиотеке?

— Болезнь? — скривился Ждан. Несмотря на приятный голос, сам церковник вызывал скорее отталкивающее впечатление.

— Ну, по монастырю ходят слухи, что ученики особой группы подцепили какую-то хворь.

— Хворь, — фыркнул Ждан.

— То есть, ты не видел, чтобы Горыня куда-то ходил во время своих отработок? — Рихтер вновь перехватил инициативу, недовольно зыркнув на разболтавшегося Ждана.

— Повторюсь, отец Рихтер, я не следил за ним. Но за то время, что я работал, свет его лампы всегда был на месте. А без нее в хранилище практически ничего не видно. Так что именно происходит? Это действительно какая-то болезнь? — Мор поддал напряжения в голос. — Я ведь тоже был там. Что если и я болен? — он напрягся, облизывая «пересохшие» губы.

— Успокойся, отрок, — спокойный голос Владыки Василия заставил его взглянуть на старика. — Никакой болезни нет. Просто твой соученик оказался не тем, за кого себя выдавал. То, что ты называешь болезнью, на самом деле является злонамеренным воздействием нечистого эфира.

— И мы хотим узнать, что конкретно он делал в хранилище, — вновь вмешался Ждан.

Что за бред они несут? Горыня не тот, за кого себя выдает? Или таким образом они хотят скрыть информацию о дневнике Рейна? Вполне возможно. Логично, что Церковь не станет трубить о том, что в одном из ее оплотов нашелся незадекларированный источник ереси. Тогда что именно они хотят узнать от него?.. Хотят убедиться, что я не видел дневник, — понял Мормагон.

Мор переводил взгляд с одного на другого, делая вид, что не понимает, о чем идет речь. Он заметил тень неудовольствия, близкую к раздражению, на лице отца Серафима. Ему, по всей видимости, не слишком нравилось присутствие Ждана.

Тот, в свою очередь, нетерпеливо ерзал в своем кресле, словно ужаленный. Мор заметил, как он нервно перебирает в длинных пальцах кружевной платок. Тряпица уже выглядела больше похожей на мочалку, нежели на дорогой аксессуар, коим и являлась. А Ждан, как видно, не бедствует.

Отец Рихтер, в противовес своему коллеге, сидел спокойно, пожалуй, даже расслабленно. Единственное, что выдавало его сосредоточенность, — это глаз, бегающий вверх-вниз по фигуре Мормагона.

Брат Аарон, бледный как посмертная маска, старался сделать вид, что его тут вообще нет. Бедолага даже моргнуть лишний раз опасался. Даже подумать страшно, какой он получил нагоняй за дневник, вынесенный из его вотчины. Впрочем, жалко его Мору не было.

Ну а что касается главы монастыря и хозяина кабинета, то по его лицу Мормагон даже не пытался хоть что-нибудь понять. Он вообще старался не смотреть в глаза этому человеку, откровенно побаиваясь одаренного милостью Медуллы старика. В памяти еще было свежо воспоминание их первой встречи, когда Владыка Василий проверял его своей магией.

Это воспоминание отозвалось едва ощутимым уколом обиды. Как же — старик сказал ему тогда, чтобы он не тратил его время. Что Мормагон — ничем не выделяющийся мальчишка. Он глубоко вдохнул, успокаивая стучащее сердце.

— Ну так что? — Ждан нетерпеливо подался вперед, словно готовый вскочить в любую секунду.

— Отче, я хочу вам помочь, — начал заламывать руки Мормагон. — Честно хочу. Видят Архангелы, я был бы счастлив обвинить Горыню в любых злодеяниях. Но не стану лжесвидетельствовать. Я не знаю, что именно он делал в хранилище, — он поочередно заглянул в лицо каждому из присутствующих. — А почему вы не спросите самого Горыню, в конце концов?

— Знаешь, а ведь и правда, — всплеснул руками Ждан. — Чего это мы тут сидим, сопли на кулак наматываем. Как это нам в голову не пришло спросить Горыню.

— Да уймись ты, окаянный, — все же не выдержал Владыка. — Бу-бу-бу, бу-бу-бу. Чай вон с ромашкой попей, — старик кивнул на неведомо когда появившийся на столике сервиз. — Говорят, от нервов хорошо помогает.

— Ваше Высокопреосвященство, — не скрывая яда в голосе, процедил Ждан. — Смею напомнить, что меня к вам послали высочайшим приказом, — он многозначительно ткнул пальцем в потолок. — Чтобы разобраться с конфузом, который возник в вашем монастыре, — он сделал ударение на слове «вашем». — Так что не нужно затыкать мне рот.

Мору показалось, что он услышал скрежет зубов, исходящий от отца Серафима. На обычно бесстрастном лице церковника явственно играли желваки.

— Мальчик, — Владыка улыбнулся, глядя Ждану в глаза. — Высочайший приказ, как ты выразился, — он скопировал жест с пальцем, указывающим вверх, — это воля Архангелов, — глаза старика засветились расплавленным золотом. — Все прочее для меня — не более чем простые советы. И стоит ли мне к ним прислушиваться, решаю только я. Ты меня понял, мальчишка?

Все это было сказано абсолютно спокойным тоном, отчего эффект лишь усиливался. Мор, незаметно для себя, сделал два шага назад. Атмосфера в кабинете заметно накалилась, и быть невольным свидетелем того, что могло произойти дальше, он не горел желанием. Вот только особого выбора ему никто не предоставил.

— Прошу прощения, Владыка, — скривившись, словно от зубной боли, процедил Ждан. — Я был несдержан в своих выражениях.

— Рихтер, продолжай, — не меняя тона, приказал Владыка.

Рихтер кивнул, бросив задумчивый взгляд на Мормагона. Тот все еще стоял, старательно изображая смесь недоумения и тревоги. Впрочем, изображать особо и не требовалось — нервы были натянуты как струны.

— Хорошо, Мормагон, — начал глава дисциплинарного комитета. — Допустим, ты действительно не видел, чем занимался Горыня в хранилище. Но, может быть, ты замечал что-нибудь странное?

— Что, например, отче? Хранилище само по себе место странное.

— Ну, например, необычные звуки, запахи. Быть может, у тебя возникало необъяснимое чувство тревоги?

Мор сделал вид, что вспоминает. Рихтер определенно в чем-то его подозревает. Может, соврать? Хотя нет — лучше придерживаться первоначального плана.

— Простите, но нет, — покачал головой Мормагон. — Что касается звуков, то в хранилище всегда очень тихо. Удивительно, что даже стеллажи не скрипят. Запахи? Так там всегда пахнет пылью и старой бумагой. А по поводу ощущения тревоги, то да — странно было бы не испытывать нечто подобное в таком-то месте.

— Тогда почему ты попросился у брата Аарона разрешения остаться работать там и дальше? — подловил его Рихтер. — После того, как твое наказание было закончено?

— Потому, отче, что до вашего вмешательства хранилище было единственным местом в монастыре, где я не рисковал встретиться с Горыней или кем-то из его шайки. Мне, знаете ли, хватает их нападок и во время учебы.

Владыка Василий тихо хмыкнул. Что-то в ответе Мормагона, видно, позабавило старика.

— Вернемся к Горыне, — Рихтер сцепил руки в замок. — Сколько вы с ним работали вместе?

— Уточню, что не вместе, а в одной секции. Немногим меньше пары недель, отче.

— И что, за все это время вы не перебросились даже парой фраз? Хоть бы даже и ругательских?

— Ну почему же, — покачал головой Мормагон. — Я даже попытался узнать у него причину такой неприязни ко мне. Вот только в ответ выслушал тираду об аристократах, паразитирующих на простом народе, и обещания моей скорой гибели. Как понимаете, дальше строить диалог я не стал.

— И как удобно все для тебя сложилось, да? — записав что-то в маленький блокнот, язвительно прокомментировал Ждан.

— Только если вы меня обрадуете и скажете, что его труп остывает в морозильнике.

— О, поверь мне, — прохрипел Рихтер. — Морозильник Горыне точно не грозит.

— В таком случае я бы не сказал, что мне повезло, — Мор продолжил разыгрывать именно эту карту.

— Хорошо, — Рихтер поднял руку, останавливая следующий вопрос Ждана.

— Последнее. Когда ты в последний раз видел Горыню в хранилище?

— Да буквально два дня назад. И да, вел он себя странно. Как, впрочем, и все босяки на этой неделе, — тут Мору даже выдумывать ничего не пришлось.

В свой последний визит в хранилище босяк действительно был совсем плох. Странно, что брат Аарон вообще допустил его к работе. Горыню так шатало из стороны в сторону, что Мор было подумал о возможности того, что босяк свернет себе шею, свалившись с лестницы. Но увы. Хотя, быть может, для самого Горыни такой исход был бы куда предпочтительней.

— Сегодня у нас Медуллник, верно? — Рихтер что-то пробубнил себе под нос. — А что ты вспомнишь насчет предыдущего Карритника? Ничего странного или необычного в тот день не было?

Мор задумался, припоминая события больше чем недельной давности. На этот раз ему даже притворяться особо не пришлось. За день до этого он вынес дневник Рейна из библиотеки и передал его домовому. А Рихтера интересуют события следующего дня. Нужно быть осторожнее.

— Мало что припоминаю, отче. Но вроде бы все шло своим, так сказать, чередом. Я пришел после занятий, взял свой инструмент у брата Аарона, расписался за это в журнале и пошел в четвертую секцию.

— А Горыня? — спросил Рихтер.

— Горыня появился только спустя час, отче. Опять же, восприятие времени в хранилище, сами знаете, какое, — он попытался развести руками, но из-за отсутствия левой получилось нечто комичное. — Точно могу сказать лишь то, что пришел я тогда первым.

— А ушел? — вкрадчиво задал вопрос отец Рихтер.

— Ушел я тоже раньше, чем Горыня. Но вот насколько именно, сказать не могу. В журнале брата Аарона должна быть запись, — Мор взглянул на еще более побледневшего архивариуса.

— Думаю, на этом можно заканчивать, — подвел итоги Владыка Василий. — Йонас! — из тени вышел подручный монашек главы монастыря.

— Да, Ваше Высокопреосвященство, — он коротко поклонился.

— Проводи послушника Мормагона обратно в аудиторию. Негоже пропускать занятия. А мы и так порядочно задержали молодого человека.

Как только Мормагон покинул кабинет и спустился на этаж ниже, я покинул свое убежище. Из памяти парня я почерпнул недостающий, так сказать, видеоряд, позволивший мне более четко выстроить картину случившегося. На первый взгляд Мор вроде бы неплохо справился, но меня почему-то не покидало ощущение некоторой незавершенности. Зная Рихтера, я ожидал от него куда более каверзных вопросов и ловушек…

Складывалось впечатление, что весь допрос был инициативой этого Ждана. Кто он вообще такой? Судя по его словам, кто-то вроде ревизора. Кто его тогда сюда направил? Капитул? Скорее всего. Прознали о дневнике и прислали своего человека. Если так, то сработали они на удивление быстро. Даже как-то слишком быстро. Хотя, что я знаю об их устройстве? Возможно, что этот самый Ждан как раз был в Чергороде или где-то поблизости.

Я понимал их желание скрыть правду. Думаю, что если бы не массовое помешательство босяков и визит Ждана, то они вообще спустили бы все на тормозах. Просто Горыня оказался бы одним из смертельно зараженных этой неизвестной болезнью. Что ж, посмотрим, что будет дальше.

Разговор с Мормагоном я решил оставить до момента, когда мы останемся наедине. Скорее всего, в хранилище попасть сегодня уже не выйдет. Логика подсказывает, что его посещение на неопределенное время вообще будет невозможно без одобрения Владыки или того же Рихтера. Но сходить проверить все равно нужно, для закрепления легенды.

Где-то на середине пути Мор предложил Йонасу идти обратно, так как и сам уже знал дорогу. Но монашек с будто приклеенной улыбкой лишь отрицательно помотал головой, сославшись на недвусмысленность приказа Владыки. Если сказано провести до аудитории, то именно так он и сделает.

Лекция матери Хельги уже закончилась, и успела начаться лекция отца Августа. Пожилой преподаватель если и удивился появлению Мормагона в такой компании, то виду не подал. Мор быстро забрался на свое место, сев рядом с приятелем. Федя многозначительно поднял брови.

— Потом, — одними губами прошептал ему Мор.

Время для разговора появилось во время обеда, который был аккурат после этой лекции. Они с Федором специально отстали от основной группы, чтобы было сподручнее поговорить без лишних ушей.

— Что случилось? — первым задал вопрос рыжий. — Куда тебя увел отец Серафим?

— В кабинет к Владыке, — понизив голос, ответил Мор. — У него там целое собрание.

— Собрание?

— Ага, — кивнул Мормагон. — По поводу босяков.

— Ну дела… И чего они от тебя-то хотели?

— А пес их знает, — пожал плечами Мор. — Про Горыню расспрашивали в основном.

— Горыню? — не поверил Федя. — Из-за вашей потасовки, что ли?

— Не-е-е, — мотнул головой Мор. — Вся эта хрень, что творится с босяками… — он огляделся, не подслушивает ли кто. — Все это из-за того, что Горыня что-то намутил в хранилище.

— Так вроде же сказали, что болячка? Что бредят они, мол, из-за лихорадки… — он почесал затылок. — Так от тебя они чего тогда хотели? — рыжий недоуменно посмотрел на Мормагона.

— Хотели, чтобы я рассказал им, чем занимался Горыня в библиотеке. Как будто мне больше делать было нечего, как следить за этим упырем, — фыркнул Мор.

— И что в итоге? — от нетерпения Бобров аж ладонями начал потирать.

— В итоге, Федя, меня самого чуть в пособники этого ублюдка не записали.

Мор вкратце, опуская подробности, пересказал ему весь допрос. Да, детали он опустил, но все же пересказал приятелю практически все. Рыжий слушал молча, едва не раскрыв от изумления рот. Можно было не сомневаться, что уже к вечеру об этом узнает если не вся группа, то половина уж наверняка. Главное, чтобы ничего лишнего не придумали.

После занятий Мормагон, как и планировалось, пошел в библиотеку. Вот только дальше читательского зала его не пустили. Десяток церковников в рясах, похожих на ту, в которой был Ждан, методично обшаривали центральную стойку. А сколько их шныряло в хранилище, одному только Медулле известно.

Брата Аарона он не застал, но приметил здоровяка Свена, отиравшегося у стойки. Островитянин с недовольной миной смотрел за работой сыскарей, как прозвал их про себя Мор.

— Привет, — поздоровался Мор с помощником архивариуса.

— А? — Свен повернулся. — А, это ты. Сегодня работы не будет, — а он, как всегда, многословен.

— Это я уже и так понял. А что насчет завтра?

— Не знаю, — пожал широченными плечами здоровяк. — Завтра у Аарона и спросишь.

Поняв, что больше он ничего тут не узнает, Мормагон поковылял в свою келью. Пока шел, думал о допросе в кабинете Владыки: все ли правильно он сказал? Не допустил ли какой-то серьезной ошибки? Успокаивало то, что если бы он сказал что-то не так, то вряд ли вообще покинул бы кабинет.

Келья встретила уже привычной прохладой и тишиной. Как раз то, что сейчас ему было необходимо. Зайдя внутрь, Мор, не раздеваясь, улегся на кровать, прикрыв веки.

— *Имп?* — мысленно позвал он.

— *Отлично сработал*, — похвалил я его. — *Все как и репетировали*.

— *Мне кажется, что они меня в чем-то подозревают*, — с заметной нервозностью сказал Мор.

— *Не думаю*, — успокоил я его. — *Если бы подозревали, то Рихтер действовал бы куда жестче, — пояснил я свою позицию. — А так — всего-навсего стандартный опрос свидетеля*.

— *Буду надеяться, что ты прав*, — облегченно выдохнул Мормагон. — *Как думаешь, кто такой этот Ждан?*

— *Скорее всего, как мне кажется, он человек Капитула*.

— *Ты думаешь?*

— *Постоянно. И тебе советую — весьма полезное занятие*.

— *А?*

— *Не обращай внимания — юмор более развитой цивилизации. На то, что Ждан — посланник Капитула, намекают его слова о том, что его послали сверху. А насколько мне известна иерархия Церкви, то выше всего — совет Святых Князей, верно?*

— *По идее, да*, — кивнул Мор. — *И что, Владыка Василий вот так просто пренебрег их приказом?*

— *Выходит, что так*, — пожал плечами я. — *Не удивлюсь, что наш старик и сам когда-то заседал в Капитуле*.

— *Сомневаюсь*, — не согласился со мной Мор. — *Должность там вроде как пожизненная…*

Настойчивый стук в дверь прервал наш разговор.

— Мор! Мор! — в дверь стучал Бобров.

— Что такое? — открыв дверь, спросил у приятеля Мормагон.

Выглядел рыжий взволнованно: взъерошенные волосы, круглые, как у болеющего запором кота, глаза и дерганные движения. Мор даже шаг назад сделал, увидев приятеля в таком состоянии. Он даже сначала подумал, что Федя каким-то образом попал под действие дневника.

— Пойдем! — рыжий схватил его за руку и потянул в коридор.

— Что? Куда? — опешил Мормагон. Он едва успел закрыть за собой дверь.

— Владыка объявил общий сбор всего монастыря, — пояснил Федор. — Вон, погляди, все уже идут.

И действительно, когда Мор огляделся, то увидел десятки людей, идущих в том же направлении. На лицах многих было недоумение. Видно, это далеко не рядовое событие для монастыря.

Вопреки ожиданиям Мормагона, они пошли не в главный зал, где проводят утреннюю и вечернюю службы, а к выходу. Центральный портал, хоть и был очень широким, все равно не смог пропустить такое количество народа. В холле образовалась толкучка. Но Мормагон должен был признать, что это самая организованная и тихая толкучка, какую ему доводилось видеть.

— Проклятье, — чуть слышно выругался рыжий. — Не успели.

— Что вообще происходит? — воспользовавшись заминкой, спросил Мор. — Что за переполох?

— Точно не скажу, но что-то серьезное. Слышал, что последний раз похожий сбор был лет десять назад.

— Когда ты успеваешь собирать все эти слухи? Ты точно в лесу вырос, а не на базарной площади?

— Ха-ха-ха, — саркастично посмеялся приятель. — Просто я, в отличие от некоторых, не сижу сутками в пыльном хранилище. С людьми нужно общаться, просто-напросто.

Так, беззлобно переругиваясь, они вышли во внутренний двор монастыря. Улица встретила на удивление чистым небом и более или менее хорошей погодой. Да, небо над головой все еще было свинцовым, а не привычно голубым, но сверху, хотя бы, не падал снег. Что для начала лета было весьма неплохо. Да и температура не заставляла ежиться, плотнее запахиваясь в подрясник.

Вместе со всеми они дошли до конечной точки маршрута — наспех сколоченного помоста на свободном участке двора. На нем уже можно было увидеть самого Владыку в компании Ждана. Глава монастыря о чем-то переговаривался с посланником Капитула. Ждан яростно жестикулировал, явно о чем-то споря с Владыкой. Тот, в свою очередь, наоборот, вел себя предельно сдержанно.

Спустя полчаса, когда все уже собрались, Владыка выступил вперед, встав на краю помоста. Толпа, и без того немногословная, затихла вовсе. Старик, так же как и во время начала службы, воздел над головой руки, словно пытаясь обнять всех присутствующих.

— Братья! — его глубокий, наполненный силой голос пронесся по толпе, словно раскат грома. — Сегодня я собрал вас всех здесь, дабы случилось страшное. В нашу обитель, в наш с вами дом прокрался извечный враг.

Сзади него двое монахов выкатили что-то, похожее на вертикально стоящий стальной гроб.

— Зло коварно и никогда не дремлет. Оно ищет новые способы вновь вернуться в наш мир. Бездна порабощает слабые души. Она коварно прячется, выжидая подходящий момент для удара. И к сожалению, сия чаша не миновала и наш монастырь, — он махнул рукой в сторону гроба.

Двое монахов потянули за петли. Металл заскрежетал на всю округу, и крышка саркофага раскрылась двумя половинками. С нечеловеческим воем оттуда вывалилось нечто. Хотя нет… это, проклятье… это был Горыня. Вот только он сильно изменился с их последней встречи. Кожа босяка стала лиловой, голый торс покрывала сетка пульсирующих зеленью жил, а на бритой голове проклюнулось два витых рога.

— Вот, — Владыка указал пальцем на одержимого, которым, вне всяких сомнений, и являлся Горыня. — Вот результат сделки с Бездной. Этот юноша запятнал свою душу и стал нечистым сосудом для твари из глубин преисподней. Он проник в наш с вами дом, чтобы принести сюда скверну и погубить всех нас.

— Что за чертовщина?! — воскликнул рядом с Мором приятель.

Кто-то начал молиться, некоторые делали отгоняющие зло знаки, кого-то, вроде бы, даже стошнило. Неудивительно: большинство церковников за всю свою жизнь видят подобное лишь на картинках. А тут зло, что говорится, — во плоти.

Признаться, Мормагон и сам пребывал в шоке от увиденного. Измененный почти до неузнаваемости Горыня рычал и бился в цепях, словно дикое животное. Внутренности Мора будто слиплись в ком от чувства омерзения и потрясения: именно он, Мормагон, сделал это с Горыней. Жалко ли ему этого босяка? Откровенно говоря — нет. Не он первым начал это. Более того, он даже пытался вразумить босяка, но тот сам выбрал свою судьбу.

«*У тебя не было другого выбора, парень. Либо он, либо ты*».

— Многие стали забывать, зачем мы несем свою службу, братья! — меж тем продолжал вещать Владыка. — Так я вам напомню, — он подошел вплотную к одержимому. Зубы чудовища лязгнули в считанных сантиметрах от лица старика, но тот даже не шелохнулся. — Мы служим, дабы уберечь род людской от подобной мерзости, — глаза старика вспыхнули золотом, а голос наполнился звенящей силой. — Назови мне свое имя, тварь!

От звука голоса Владыки одержимый сжался — приник к помосту, словно нашкодивший щенок. Яростное рычание превратилось в жалкий скулеж побитой псины. Казалось, еще мгновение — и тварь примется вылизывать босые ступни старика. Мерзкое зрелище.

— Я… — из глотки одержимого вырвался новый звук. — Меня зовут Гор… Горыня… — тварь разговаривала так, словно произносила слова на выдохе.

— Не лги мне, демон! — пророкотал Владыка, и монстр съежился еще сильнее.

— Это… правда… я-я-я! — взревел Горыня. — Я-я-я! Помогите! — он окинул толпу церковников немигающим взглядом фасеточных глаз. — Умоляю…

— Имя, демон! — волна света ударила в одержимого, вызвав новую вспышку боли. Тварь взвыла, огласив округу потусторонним воем.

— Ссит! Ссит! Будь ты проклят, старик! Ты и твои архангелы!

— Ссит, — Владыка не произнес — выплюнул это имя, словно гнилостную желчь. — Я не изгоню тебя, демон! — старик воздел руку над Горыней-Сситом. — Ибо возвращение в Бездну будет для тебя наградой, тварь.

— Иди к черту, святоша! — расхохотался одержимый.

Мор заметил, что Горыня медленно, но уверенно менялся прямо на глазах: удлинялись рога и клыки. Грудь босяка покрывалась мелкой чешуей, а живот буквально прилипал к позвоночнику. Демон перестраивал организм носителя, как тогда — в поезде.

— Я, как и мои братья, — Владыка повернулся к толпе, обводя всех монахов руками, — все мы поклялись защищать наш мир от подобных тебе, демон. И если на то будет нужда, то я приму грех на свою душу и пожертвую одной грешной душой, дабы спасти десятки душ неповинных.

— Ахахахаха-ха… Старый дурак! Все вы лишь корм! Господин вернется, и тогда всем вам настанет конец, жалкие черви!

— Правом, данным мне Архангелом Медуллой, и властью, данной мне Священным Престолом, я приговариваю тебя, демон Ссит! — с каждым новым словом вокруг Владыки Василия разгоралась золотистая аура.

Мор не дышал. Пусть там, на помосте, стоял Владыка, но этот момент триумфа был целиком и полностью его. Именно он сейчас держал жизнь босяка в своих руках. И именно он оборвет его жалкое существование.

— Аутодафе! — тихо, почти шепотом произнес Владыка. Но в наступившей тишине, глубокой, словно океаническое дно, это слово прогремело подобно набату.

Целое мгновение казалось, что ничего не произошло. Лишь тишина окутала мир безмолвным саваном. На долгие секунды казалось, что застыл весь мир, вся вселенная. А затем струна лопнула. И демон, стоящий на коленях, вспыхнул золотым пламенем, взметнувшимся ослепительным столбом, казалось, под самый небосвод. Мгновение — и легкий порыв ветра, словно поджидавший нужный момент, развеял испепеленный силуэт Горыни, не оставив даже следа.

Занавес.

Честно, если бы мог, то аплодировал бы стоя. Старик буквально вывернул все так, что еще и в плюсе остался. Так перекрутить историю — это надо уметь. А какова драматургия? Если бы в этом мире был Станиславский, то я бы порекомендовал ему взять пару уроков у Владыки. Многому научился бы у старика.

А если серьезно, то что это все, черт его возьми, было? Каким хреном Горыня вдруг стал одержимым? Тут два пути: либо дневник — это портал в Бездну, чему я не особо верю, либо церковники намеренно подселили в него эту пакость…

Не люблю я цитировать чужие реплики, но, как сказала бы небезызвестная Алиса: все страньше и страньше. Хотя кого я обманываю — я обожаю цитировать чужие реплики.

В любом случае, что-то тут не вяжется. Но главное — дело сделано. Мор сумел отомстить и, пусть номинально, но все же запачкал свои руки.

Толпа застыла. Сотни церковников стояли и молча взирали на то место, где мгновением раньше стоял одержимый. Только что перед их глазами свершилось то, о чем многие из них могли только слышать: низвержение демона. Им показали наглядно, что Враг все еще здесь, что война продолжается. И они ощутили себя по-настояшему частью той силы, что сохраняет целостность этого мира.

А Мормагон стоял и отчего-то не мог сдержать улыбки. Он чувствовал, как его губы растягиваются, едва не обнажая зубы в хищном оскале. Осознание того, что завтра и послезавтра он не встретит Горыню, щекотало где-то внутри. Он смотрел на пустое место, где секунду назад стоял первый в его жизни смертный враг. В этот момент ему было плевать и на Свет с его Архангелами, и на Бездну с полчищами демонических отродий. Его не волновали церковные интриги и подковерная игра служителей. Сейчас он упивался своей победой.

Тишину нарушил одинокий голос: какой-то церковник в гуще толпы начал тихо читать молитву. Затем слова подхватил второй голос, третий, десятый, и уже через десяток секунд сотни глоток взорвались единым священным хором. Словно глас самой Церкви, наполненный божественной силой, разнесся по всей округе, эхом отраженный горными склонами.

Это продолжалось, пока молитва не была дочитана до конца. С последними ее словами напряжение толпы словно схлынуло, возвращая их в реальный мир. Церковники вновь воззрились на своего Владыку глазами, полными искренней преданности. Старик Василий, все еще стоявший неподвижно на том самом месте, где испепелили одержимого, вновь распростер руки над своею паствой.

— Братья! — сейчас его голос не гремел, а скорее окутывал людей. — Вы воочию видели, что враг все еще здесь. Что наша священная война продолжается и нельзя проявлять слабости. Мы должны укрепиться в вере и стать еще сплоченнее, чем раньше, — он подошел к самому краю помоста. — Сегодня, от начала заката и до наступления рассвета, мы будем с вами молиться, дабы выжечь остатки скверны из нашего с вами дома.

— Ну здорово, — недовольно процедил Федор. — Ночных бдений только нам и не хватало.

— Не нуди, — настроение Мормагона сейчас было трудно испортить. — В конце концов, могло быть и хуже.

Глава 14

С момента казни Горыни прошло уже две недели, и жизнь в монастыре стала понемногу приходить в норму. Каждодневные проповеди и ночные бдения успокоили обеспокоенных монахов. Напряжение, нараставшее в монастыре последнее время, понемногу стихало, возвращая церковникам душевное равновесие. Немалую роль в этом сыграли и утренние службы, во время которых божественный артефакт накачивал всех увеличенной дозой эфира.

Но были и неприятные моменты: Капитул решил оставить в монастыре отца Ждана вместе с его людьми. Они шныряли по всей территории, вынюхивая что-то, словно гончие. Их так и называли, естественно, за глаза. Они часто присутствовали на лекциях и практических занятиях, опрашивали преподавателей и иногда учеников. Но в основном молча наблюдали, изредка делая записи.

Вернулись к учебе и босяки, выпущенные из карантина спустя пару дней после казни. Вид они имели, мягко говоря, паршивый. Еще хуже, чем после возвращения из тренировочного лагеря. Да и вести себя они стали куда как примернее. Оказывается, что близость к Бездне и возможному сожжению в священном пламени может кардинально изменить человека.

Был и ряд изменений, затронувший самого Момрагона. Одним из таких стал запрет на работу в библиотечном хранилище. Запретили не конкретно Мормагону, а всем послушникам в целом. Даже Свена, числившегося помощником архивариуса, попросили на выход. Так что теперь Мору приходилось коротать свободное время в читальном зале. Из-за появившегося свободного времени он не знал, чем себя занять, и решил лучше изучить все, что связано с Бездной.

Поначалу были опасения, что подобная тема привлечет излишнее внимание, но зря. Тема Бездны была обязательной для изучения, просто поднималась лишь на втором году обучения. Хотя Мору и пришлось объяснить свой выбор одному из подчиненных Ждана, дежурившего в библиотеке.

Вообще, Мормагона интересовала информация по одному конкретному демону. Вернее будет сказать, демонице… или демонессе? В общем, парень хотел найти что-то про Сиирелиону. Несмотря на свое категорическое несогласие с моими доводами, его терзало любопытство, усиливающееся с каждым днем. В конечном итоге Мору удалось нарыть какую-то информацию в потрепанном фолианте, изданном больше века назад. Вот только узнать из него удалось едва ли не меньше, чем уже было известно из дневника Рейна. Даже описания внешности не было, что уж говорить о чем-то большем. Хотя что на самом деле Мор хотел отыскать, он и сам вряд ли смог бы объяснить.

Однако еще одной причиной, по которой Мор пропадал за чтением книг, хоть он в этом и не признается, было чувство вины. Когда эйфория от победы над Горыней прошла, на парня навалился груз мнимой вины. Первое убийство, пусть и совершенное чужими руками, давило на него. Не спасали даже мои манипуляции с его разумом, которые я повторял каждое утро. У него было понимание, что иного выхода не было, но чувство вины заставляло сомневаться в сделанном выборе.

— Как думаешь, я правильно поступил? — спросил он у меня на следующий день после казни. — Возможно, мы бы сумели найти более… — тут он замялся. — Более гуманное решение?

— Ты все сделал правильно, — твердо сказал ему я. — Не поступи ты тогда так, то, возможно, сейчас не дышал бы. Ты же понимаешь, что Горыня рано или поздно сумел бы до тебя добраться. Или, что еще вероятнее, продолжал бы травить, опуская на самое дно. Как думаешь, сумел бы ты выстоять под каждодневными нападками его шайки? Когда у тебя окончательно сорвало бы крышу?

— Я понимаю, — с нескрываемым отчаянием заламывал руки Мор. — Но все равно какое-то гадкое чувство не покидает меня. Словно вляпался в дерьмо, а отмыться не получается, сколько бы я ни мылся…

— Это нормально, — успокаивал я его. — Так бывает после чего-то подобного…

— Ты хотел сказать, после убийства? — прервал он меня. — Имп, давай называть вещи своими именами. Я убил Горыню. Черт его дери, я его убил. И знаешь, что самое поганое? — я не перебивал, понимая, что ему нужно выговориться. — Что мне нравится осознание того, что этот ублюдок подох из-за меня. Понимаешь?

— Ты прав. И если сам понимаешь, что иного выхода у тебя не было, то к чему страдать? Тем более из-за такого куска дерьма, каким был Горыня.

— Да плевать я на него хотел. Что станет со мной, Имп? Или уже стало?

— Знаешь, в моем родном мире был один афоризм, который сейчас придется весьма к месту: меняйся или сдохни.

— К чему это?

— К тому, что если ты хочешь достичь чего-то в этой жизни, то должен быть готов замарать руки. Ваш мир отличается от Земли, но в одном, как мне кажется, все миры во вселенной одинаковы. Лишь сильный получает свое.

Шли дни, учеба продолжалась, но приближался момент аттестации. Именно он должен был выявить, кто пройдет дальше, а кого забракуют. Не в том смысле, что выгонят — нет. Церковь не разбрасывается людскими ресурсами. Те, кто плохо сдаст экзамены, просто получат особую отметку в личное дело, и в дальнейшем им будет сложно претендовать на хорошее назначение.

Мор, будучи, пожалуй, лучшим в своей группе, особо не переживал по этому поводу. Парень рассматривал аттестацию как один из первых камней, заложенных в фундамент его будущего. Идеальным вариантом, конечно, стало бы направление в один из столичных соборов. Но он понимал, что очень вряд ли ему так повезет. Подобные теплые места уже давно зарезервированы для более «достойных».

Ночные бдения, поданные с легкой руки Владыки Василия, продолжались. В основном на ночные моленья отправлялись только монахи, но пару раз туда загнали и послушников. Вопреки моим опасениям, ничего сверхъестественного во время ночных бдений не происходило. Никакого божественного эфира или артефактов. Просто пара сотен человек, стоящих на коленях и бубнящих молитву себе под нос. Мормагон не уснул прямо там, стоя на коленях, только чудом. Чего нельзя было сказать о паре других неудачников, получивших увесистые подзатыльники от негодующего толстяка Якоба.

Аттестация, как и предполагал Мормагон, была скорее фикцией, нежели чем-то значимым. Парень был уверен, что распределение послушников было распланировано и без ее результатов. Он, как и думал, занял первое место в рейтинге, что отнюдь не прибавило ему популярности среди соучеников.

Кстати об этом. Отношение к Мормагону после всей этой истории с Горыней сильно изменилось. До послушников дошла информация, что его допрашивали аккурат перед казнью. И пусть логика говорила, что Мор никак не мог быть связан с тем, во что превратился босяк, но связываться с ним никто больше не хотел. Даже на вечерних посиделках у Федора он чувствовал напряжение со стороны гостей. Бобров пытался как-то сгладить ситуацию, но в конечном итоге Мормагон решил не посещать келью приятеля. Хотя с самим Федором их отношения не изменились. Даже наоборот: Мор был благодарен рыжему приятелю за его отношение к нему. А потому всячески отнекивался приходить к нему, чтобы не портить его общение с остальными соучениками.

Что касается меня, то и я без дела не сидел, если можно так выразиться. Я еще раз попытался создать домен, заручившись помощью подобревшего Казимира, но вновь не преуспел. У меня все никак не получалось сформировать свое тело. Как и в прошлый раз, все пошло наперекосяк ровно после набора критической массы эфира. Но на этот раз обошлось без серьезных последствий: Казимир был готов и успел перехватить всплеск энергии заблаговременно.

Я точно что-то упускаю. Что-то, мелькающее прямо у меня перед носом, но оттого еще более неуловимое. Трудно даже описать, как сильно бесит это чувство. Словно пищащий ночью над ухом комар: ты его вроде бы слышишь и нет-нет даже замечаешь, но каждый раз, когда пытаешься прихлопнуть, неизменно промахиваешься. Да еще и звонкую оплеуху сам себе выписываешь.

В общем и целом, все шло как и должно было, пока не наступил день перераспределения. На следующие сутки после оглашения результатов аттестации в аудиторию вместо преподавателя вошел отец Ждан в сопровождении матери Хельги.

— Молодые люди, — приятный голос монахини заставил умолкнуть шепотки.

Мормагон уже давно заметил, какое воздействие оказывает ее голос на окружающих. Пожалуй, мать Хельга была единственным преподавателем, на чьих лекциях царил абсолютный порядок. Послушники инстинктивно испытывали к ней какое-то влечение, стараясь всячески угодить. При всем том, что для всех она выглядела как древняя старуха. Скорее всего, Мор был единственным, кто мог хоть изредка видеть истинный облик Хельги. И, откровенно говоря, посмотреть там было на что. Та сцена из библиотеки довольно часто мелькала во снах парня.

Когда монахиня удостоверилась, что ее просьба выполнена, она шагнула назад, пропуская отца Ждана. Высокий церковник смерил учеников ничего не выражающим взглядом. Мор заметил кожаный планшет в его левой руке. Ждан прочистил горло и поднял планшет к глазам. Что-то прочитал на нем, затем вновь опустил вниз и наконец заговорил:

— Приказом капитула будет внесен ряд изменений в житейский уклад Чергородского монастыря. Совет решил, что всем служителям и послушникам монастыря надлежит укрепиться в своей вере, дабы более не возникло соблазнов у слабых духом, — он на мгновение прервался, бросив короткий взгляд на ряды. — Итак, совет постановил, что впредь, кроме утренней, вечерней и ночной, следует проводить и службу полуденную. Все незанятое время послушники должны проводить в молитвах, дабы укрепиться в вере и закалить свой дух. Также будет увеличено количество учебных часов по теологическим дисциплинам, таким как углубленное изучение молитв и толкования Священного писания, — он замолчал, глядя на реакцию аудитории.

— Ну, блин, здорово, — сквозь сжатые губы тихо выругался Федор.

Не только он был недоволен, если судить по волне шепотков, прокатившихся по аудитории.

— Также, — продолжил после недолгой паузы отец Ждан, — послушникам запрещается покидать территорию монастыря. Без исключений.

А вот уже эта новость вызвала куда большую реакцию.

— Да вы издеваетесь, — простонал кто-то чуть громче, чем ему хотелось бы.

— Тебя что-то не устраивает, сын мой? — елейным голосом поинтересовался посланник капитула.

— Нет, отче, — спустя секунду ответил стушевавшийся ученик.

— Может, кто-то еще не доволен решением Церкви? — Ждан огляделся, и Мору в очередной раз показалось, что на нем взгляд церковника задержался чуть дольше. — Нет? — он самодовольно хмыкнул. — Вот и хорошо. А то я уже было начал думать, что гордыня и своеволие укоренились в ваших неокрепших душах. Но если это и так, то не переживайте — мы выкорчуем эти сорняки в два счета. — Он повернулся к монахине. — Мать Хельга, не смею вас более отвлекать.

Коротко поклонившись, отец Ждан покинул аудиторию. Когда дверь за церковником наконец захлопнулась, аудитория вновь ожила. Вернее будет сказать, взорвалась. Послушники наперебой начали возмущаться несправедливостью указа. Оно и понятно: многие из учеников надеялись заполучить разрешение на посещение города. А тут такой облом.

Мормагон, пожалуй, был единственным, кого новость про отмену выходных нисколько не расстроила. Он и раньше-то не особо выбирался за пределы поместья, что уж говорить про нынешнее время. Тем более что в городе, не имея при себе денег, делать-то особо и нечего. А трястись несколько часов в экипаже ради прогулки — такое себе удовольствие.

Мать Хельга не пыталась вмешиваться, молча ожидая, когда ученики немного успокоятся, спустив пар. А когда спустя несколько минут это произошло, сказала:

— Молодые люди, не стоит так переживать. Я уверена, что подобные ограничительные меры не продлятся слишком долго. Полагаю, что самое большее через пару месяцев все вернется в прежнее русло.

В прежнее русло ничего не вернулось ни через месяц, ни через два и даже ни через три. Новый режим, Мор был в этом уверен, был введен с подачи отца Ждана исключительно ради мести Владыке. Видимо, главаря гончих сильно задело то пренебрежение, с которым старик высказался по поводу его приказа во время допроса. Вот этот сукин сын и решил отыграться за свое унижение таким вот способом.

Что касается нововведений, то послушники взвыли уже спустя неделю. Причем буквально. Все дело было в тех самых свободных часах, которые теперь были отведены на чтение молитв. Для этого послушников, разделенных на группы по три-пять человек, закрывали в пустых кельях. За тем, чтобы послушники не валяли дурака, пристально следили гончие Ждана.

В одну группу с Момрагоном попали еще двое соучеников: Трофим и Хюнтер. В первый же день, когда их оставили в келье для молитвы, Хюнтер решил схитрить, посчитав себя самым умным. Когда безымянный человек Ждана приказал начинать, этот полудурок лишь сделал вид, а стоило монаху скрыться за дверью, провернув в замке ключ, улегся на каменный пол, заложив руки за спину.

— Хюнтер, ты чего творишь? — шикнул на него Трофим.

— Ой, да успокойся ты, — отмахнулся от него тот. — Он пока все кельи обойдет, целая половина часа кончится, — беспечно зевнул Хюнтер. — Ты слышал, как замок скрипит? Тихо этот козел не войдет, а встать на колени и пробубнить что-то я завсегда успею.

— Все равно, — не унимался Трофим. — Беду накличешь.

— Ну, если хочешь полдня на коленях стоять, то я отговаривать тебя не стану.

— Проклятье… — тихо выругался заколебавшийся Трофим.

После недолгих терзаний он все же решился и последовал примеру приятеля. Только не стал ложиться, а уселся на халифатский манер, поджав под себя ноги. На Мормагона они лишь покосились, не предлагая присоединиться к их забастовке.

Правы оказались оба олуха: Хюнтер в том, что успеет сесть на свое место, услышав звук замка, а Трофим — что первый накличет беду. Ключ провернулся дважды, и когда под легкий скрип дверных петель в келью шагнул проверяющий, оба «бунтаря» уже сидели на своих местах. Вот только что-то пошло не так.

— Читайте вслух, — холодным, ничего не выражающим тоном приказал монах.

На какой-то миг все присутствующие впали в ступор. Первым оправился Трофим, сбивчиво затараторив слова молитвы:

— Эт ну́нк, о арханэ́глан, дэфэ́ндитэ но́с аб ма́лум, тра́диторэ аспэ́ктус: нэ сит ко́р но́струм ха́ос, нэк…

— Как я и думал, — брезгливо сплюнул проверяющий.

А в следующий миг пространство разрезал свист рассекаемого воздуха. Мор непроизвольно вздрогнул: с похожим звуком отец Рихтер наносил ему удары плетью. Вот и сейчас безымянный монах от всей души хлестнул Трофима невесть откуда вытащенной розгой. Удар пришелся по спине, и послушник заорал от боли, упав лицом вниз. Но на этом монах не успокоился и продолжал наносить удар за ударом, наполняя пространство хлестким свистом, перемежаемым визгливыми криками Трофима.

— Теперь вы, — отступив от обливающегося слезами парня, церковник бросил холодный взгляд на Мормагона и Хюнтера, отошедших ближе к стене.

— Не нужно, прошу вас, — Хюнтер вновь упал на колени, сложив руки в молитвенном жесте.

Церковник лишь презрительно скривился, глядя на его поползновения. А после ударил, оставив багровый рубец поперек лица парня. Хюнтер взвыл раненой свиньей, заваливаясь вперед. Но проверяющего это не остановило. Он продолжил хлестать его по спине, шее и затылку, вкладывая немалую силу в каждый замах. К тому моменту, когда монах отступил, по келье уже разливался отчетливо-удушливый запах мочи.

— Имп? — испуганно позвал меня Мормагон.

— Я могу отключить боль, но ты сам знаешь, какие будут последствия, — предупредил его я. — Я попробую кое-что другое.

Я сосредоточился, настраиваясь на восприятие парня. Почувствовал его страх и неуверенность, ощутил, как холодный пот стекает между лопаток. А затем обратился внутрь себя. Я распалял злость, словно горнило доменного котла, заставляя трепетать все нутро парня. По телу Мора пробежали волны мурашек, сердце забилось подобно боевому барабану, а в глубине души начал шевелиться зверь. В ушах Мормагона скрежет стальных прутьев и шелест чешуи заглушили стенания двух неудачников, скулящих у его ног. Что-то темное поднималось с самого дна его существа, заставляя губы непроизвольно кривиться в презрительной ухмылке.

Когда первый удар розги прилетел ему по щеке, голова парня мотнулась, но сквозь стиснутые зубы донесся лишь глухой рык. Второй удар пришелся по шее, оставив после себя горящую огнем пульсирующую полосу. Все последующие удары он принял молча, сгорая от злобы к этому ублюдку, что стоял напротив него. Когда очередной удар отзывался вспышкой боли, Мормагон представлял лица своих братьев и сестры, что сейчас наслаждались беззаботной жизнью. Он представлял презрительную гримасу отца и равнодушные глаза матери. Эти образы придавали сил и злости. Он не сломается. Не заскулит, словно побитая псина. Он еще докажет всем им, как они ошибались. Он отыграется с ними за все. И отыграется во стократ. Горыня не даст соврать.

Когда церковник отошел от него, Мор все так же стоял на месте. Рука, шея, щеки — все горело огнем, но парень лишь сильнее сжал зубы. Сейчас, сразу после истязания, боль ощущалась сильнее всего. Но он знал, что стоит перетерпеть несколько минут, как она начнет понемногу стихать. Все же до рассечений дело не дошло: рука у монаха набита.

— Пусть это послужит вам хорошим уроком, — сухо бросил церковник, складывая свое орудие. На поверку розга оказалась телескопической — это объясняло, откуда монах ее вытащил. — Возвращайтесь к молитве, — приказал он. — И упаси вас Архангелы снова нарушить приказ.

Он бросил на троицу послушников уничижительный взгляд и вышел за порог. Мор пошатнулся, стоило только захлопнуться массивной двери. Он оперся спиной о стену, прижав левую, горящую болью щеку к прохладному камню. Это слегка уняло жжение. Трофим с Хюнтером тоже уже поднялись, беспрестанно всхлипывая.

— Я тебе говорил! — взвизгнул Трофим, тыча трясущимся пальцем в приятеля. — Говорил! А ты… Ты…! — он последовал примеру Мормагона и прижался спиной к стене.

— Пошел ты, — огрызнулся обмочившийся послушник. — Это ты ляпнул что-то, отчего этот скот разозлился.

Мор не стал вслушиваться в их вялую перепалку. Он сполз вниз, все так же опираясь спиной о стену кельи. Голова немного гудела и шла кругом. Выплеск адреналина сходил на нет, и тело реагировало соответственно. Парень мотнул мокрой от пота головой, отчего отросшие волосы прилипли к лицу золотистыми паклями.

— Сейчас все пройдет, — подбодрил его я. — Главное, не вырубайся. Уверен, этот ублюдок еще зайдет.

— Ты понял, что случилось? — вяло поинтересовался у меня Мор.

— Скорее всего, да, — я знал, что он имел в виду: как церковник понял, что послушники филонили. — Все дело во времени. Они засекают время, за которое нужно прочесть молитву. Может быть, даже сами читают ее, пока делают обход.

— И когда Трофим выдал первую вспомнившуюся ему строчку…

— Монах все понял.

— Проклятье! — всполошился Мор. — Сколько времени уже прошло?

— Около двух-трех минут, — прикинул я. — Думаю, стоит начать со второго стиха.

Ничего больше не говоря, Мор начал проговаривать слова молитвы. Он так и продолжил сидеть, привалившись спиной к стене. Трофим и Хюнтер все никак не унимались, занятые перепалкой друг с другом. Чтобы хоть как-то отстраниться от их шума и все еще ноющего тела, Мормагон попытался сконцентрировать все свое внимание на молитве. И парень сам не заметил, как впал в некое подобие транса или самогипноза.

Из этого состояния его вывел требовательный голос. Не переставая шевелить губами, Мор открыл глаза и увидел знакомого церковника, стоящего на пороге. В его руке уже была зажата розга, а полный брезгливости взгляд рассматривал келью. В нос тут же ударил резкий, неприятный запах мочи, заполнивший небольшое помещение. Чертов Хюнтер. Не дожидаясь приказа, Мор сам начал читать вслух:

— Пэр алфсхи́р со́лэм, лю́мэн су́пэр му́ндум, эт пэр и́ддэ лю́нам, кэрулэ́о о́рэо корона́там. — Парень взглянул на проверяющего, но тот лишь молча кивнул и перевел взгляд на двух оставшихся послушников.

— Эт пэр гри, палли́дам тэ́стэм но́ктис, — запинаясь на каждом слове, залепетал Трофим.

— Ну́нк, эт ин хо́ра мо́ртис, эт по́ст мо́ртэм — губэ́рна́тэ но́с, — испуганно выговорил и Хюнтер.

— Можете же, когда нужно, — сухо прокомментировал церковник. — Продолжайте, — сказал он напоследок и вновь вышел, заперев за собой дверь.

Уже во время ужина, когда вся группа первогодков собралась в столовой, Мор сумел оценить внешний вид соучеников. Надо ли говорить, что практически каждый из послушников красовался следами от наказаний. Интересно, как к этому отнесется руководство монастыря? Учитывая то, как бахвалился Владыка у себя в кабинете.

— Я смотрю, тебе тоже досталось. — У подошедшего Феди на лбу красовался здоровенный рубец.

— Не сильнее, чем тебе, как я погляжу, — потирая шею, ответил Мор.

— Да уж, — скривился Бобров. — Надеюсь, что старая карга не ошиблась и это не продлится слишком долго, — с надеждой в голосе сказал он.

За последующие три с половиной месяца Мору еще не один раз приходилось терпеть наказания. Причем все его надежды на вмешательство главы монастыря оказались тщетны. У Мормагона появилось ощущение, что Владыку полностью устраивало происходящее в его вотчине. Не вмешивались даже члены дисциплинарного комитета, отдав все на откуп пришлым монахам. Наказывали не только во время молитв. Пару ударов розгой можно было получить даже за не слишком учтивый поклон. Да и во время лекций надзирающие пресекали все разговоры с помощью пары хлестких ударов, не размениваясь на предупреждения.

Вот теперь монастырская жизнь приобрела именно тот вид, который Мормагон и боялся увидеть в свое время: каждодневные многочасовые молитвы, постная еда, вечное уныние и полутемные мрачные коридоры.

Порой он задавался вопросом: стоила ли месть Горыне всех этих последствий? Ведь именно месть стала первопричиной появления Ждана и всего последующего. Но нет — это не его вина! Разве это он обратил Горыню в одержимого? Разве он придумал эту чушь про продавшегося Бездне послушника? Нет — это все они, церковники. Старые ублюдки, меряющиеся своей властью и сморщенными херами. Плевать они хотели и на Бездну, и на страдания простых обывателей. Они пойдут на все, лишь бы сохранить свое положение в этом мире. Перешагнут через все принципы, дабы никто не узнал ту неудобную правду, являющуюся краеугольным камнем фундамента, на котором построена Церковь.

Эти мысли придавали сил и помогали справиться с царившим в монастыре унынием. Смена вектора на более ортодоксальный мало кому пришлась по душе даже среди церковников. Да, первое время, пока в памяти были свежи образы одержимого и то, как его испепелил Владыка, люди как-то держались. Но чем дальше — тем меньше в них оставалось запала. Уверен, что если бы не промывка мозгов, то в монастыре уже давно вспыхнул бы бунт.

К исходу четвертого месяца их группа не досчиталась одного ученика. Во время утренней побудки не вышел Игнат — один из деревенских. На все попытки до него достучаться парень не реагировал, так что пришлось идти звать брата Якоба. Сильно похудевший на постной диете монах, недовольно бурча, явился спустя десяток минут. А когда отпер дверь, то приказал звать Рихтера и лекаря. Прежде чем Якоб успел захлопнуть дверь, Мормагон успел заглянуть внутрь кельи. Игнат болтался в петле посреди комнаты. И судя по тому, что Якоб не спешил снимать его оттуда, лекарь мог особо не торопиться.

— Довели, собаки, — зло выругался Федор. — Хороший был парень, а эти скоты… — он в сердцах сплюнул под ноги.

Мормагон впервые видел друга в таком состоянии. Обычно веселый и жизнерадостный, несмотря ни на что, парень выглядел тенью себя прежнего. На фоне заострившегося лица это смотрелось жутковато. Вообще, Мор и сам выглядел сейчас не сильно лучше, а скорее еще хуже. Последний месяц был объявлен в монастыре аскезным: в столовой давали лишь постные каши и овощные похлебки с черствыми лепешками. Про сахар или хотя бы мед можно было даже не заикаться. Еще одно испытание для проверки чистоты веры, как заявил этот ублюдок Ждан.

«Слабак», — подумал про себя Мормагон, глядя на уже закрывшуюся дверь кельи, но вслух сказал другое:

— Да, жалко Игната. Но, может, хоть это заставит вмешаться Владыку.

— Владыка тут ни при чем, — тут же встал на защиту старика проходивший мимо Трофим. — Это все Ждан с его прихвостнями и долбаным приказом капитула, — глаза послушника фанатично блеснули.

Мормагона такая реакция не удивила. Божественный артефакт медленно, но неотвратимо делал свое дело. Сейчас мало кто из его соучеников смог бы сказать хоть что-то нелестное в адрес Владыки Василия и Церкви. При этом на первый взгляд никто из послушников не потерял своей индивидуальности. Со стороны казалось, что все они просто прониклись идеями своего духовного лидера. Невероятно эффективная система по управлению сознанием масс.

Уже к завтраку весь монастырь гудел рассерженным ульем от новости о самоубийстве Игната. Виновными, естественно, все считали отца Ждана и его людей. Эта тема, как нетрудно догадаться, стала главной на весь последующий день. Который, несмотря на обстоятельства, прошел по стандартному распорядку.

Пассивность руководства, которой так удивлялся Мормагон, прояснилась на следующий день. Во время очередной лекции по углубленной теологии учебный процесс прервал колокольный набат. За все месяцы, проведенные в монастыре, это был первый случай, когда колокол звонил второй раз за день. И судя по реакции преподавателя, это означало, что случилось что-то из ряда вон. А спустя секунду в аудиторию заглянул запыхавшийся послушник:

— Дирижабль! — выкрикнул он. — С меткой капитула! Идет на посадку! — он говорил рублеными фразами.

— Брат Якоб, брат Хизиф, — обратился лектор к кураторам, — выведите учеников на центральную площадь.

— А-а-а-а-а, чтоб их всех… — недовольно протянул Хизиф. — Какого им тут надо? Или нам этого шакала мало было?

— Я бы попросил не оскорблять отца Ждана, — вскинулся присутствующий гончий.

— Заметь, мой золотой, — осклабился Хизиф, что, учитывая его густую бороду, делало его похожим на злодея из старой сказки. — Я не называл его имени. Это ты сделал верный вывод.

— Так! — Брат Якоб перебил уже набравшего в грудь воздух гончего. — Все встали и на выход. И шевелитесь!

На центральной площади, располагавшейся за стенами крепости, уже было не протолкнуться от народа. Церковники окружили, по всей видимости, место посадки дирижабля: солидный пятак в сотню шагов минимум. Помимо обычных монахов, Мор заметил и стражников, облаченных в магические доспехи. Ровно такие же, как и те, что носила четверка, дежурившая у главных врат. Только на площади их сейчас было по меньшей мере дюжина. Они рассредоточились по месту посадки, всматриваясь в голубеющую небесную высь. Тем же самым была занята и вся немалая толпа монахов. Присоединился к ним и Мормагон.

— А где, собственно, дирижабль? — спросил кто-то за его спиной.

И действительно — до самого горизонта девственно чистое небо. Даже птицы и те куда-то подевались, если вообще водились в этих краях. И ни следа дирижабля, который должен был обладать весьма внушительными габаритами.

— Может, он должен выплыть из-за горного кряжа? — предположил один из деревенских.

Мор бросил еще один взгляд на небо, после чего обратился к месту посадки. Там, на самом краю, можно было различить долговязую фигуру Владыки Василия. Старик, облаченный в свой белоснежный наряд, небрежно стоял, опершись на трость. Рядом с ним, как всегда, вертел головой отец Серафим. Компанию ему составлял, кто бы мог подумать, отец Рихтер и, судя по всему, мать Хельга. Особняком расположился отец Ждан, окруженный своими людьми. Даже с этого расстояния Мормагон видел его самодовольное лицо, лоснящееся от какого-то чувства превосходства, что ли. Мор не знал почему, но именно такая ассоциация приходила ему на ум, когда он смотрел на Ждана. Посланник капитула нет-нет да и бросал полные триумфа взгляды на Владыку. Вот только и старый хрыч не выглядел раздосадованным.

— Как думаешь, что происходит? — мысленно спросил Мор.

— Думаю, мы вскоре это узнаем.

Я почувствовал нарастающее возмущение эфира. Это было похоже на ощущение, как если бы ты находился в воде, а в паре десятков метров проплывает судоходный корабль. Самого «корабля» не видно, но ощущаются волны, порождаемые его корпусом. За последние три месяца я научился неплохо ощущать колебания энергии в окружающем парня пространстве. Что-то у меня получилось домыслить самостоятельно, где-то помогли подсказки Казимира, с которым мы общались время от времени. Но основной вклад внесла память окончательно поглощенного мною демона. Именно его понимание эфира легло в основу того, что сейчас умел делать я.

Из памяти этой твари мне даже удалось почерпнуть что-то, что я бы мог назвать боевыми чарами. Пара заклинаний или способностей — не знаю, как правильней мне интерпретировать. Демон пользовался ими на уровне условных рефлексов: не думал над структурой плетения, а просто воплощал из сырого эфира. Первой способностью был банальный плевок сгустком демонического эфира. Попади такая дрянь в человека, то моментально бы вызвала обширный некроз кожи, причем одежду способность попросту игнорировала, будучи не физической. Вторая идеально подходила для захвата противника. Это была именно та способность, с помощью которой демон атаковал Момрагона: теневые щупальца, проникающие в разум жертвы. Правда, тогда это сыграло злую шутку с самим демоном. Вот только воплощать их я не мог. Для их применения нужна оболочка, которой у меня нет. Это как прочитать инструкцию к какому-то прибору: как пользоваться, знаешь, а самого прибора у тебя нет. Аналогия, конечно, так себе, но лучше описать у меня не выходит.

— Смотри вверх, — велел я Мормагону.

Пространство вздрогнуло и наполнилось звуком, сильно напоминающим рвущуюся ткань. Вот только рвался не чей-то подол, а трещала ткань реальности, разрываемая чудовищным напряжением эфира. Высоко в небе, над центральной площадью, образовался длинный, искрящийся мириадами фиолетовых молний, разрыв. Казалось, что огромные, раскаленные добела искры сейчас обрушатся на головы церковников метеоритным дождем. Но стоило им удалиться от трещины на пару десятков метров, как они бесследно гасли, растворяясь в пространстве. Выглядело чертовски завораживающе.

Спустя десяток секунд из мгновенно расширившейся до громадных размеров трещины показался нос дирижабля. Окутанный сеткой из белоснежных молний, он раздвигал стенки портала, вплывая в материальный мир. При этом молнии дирижабля отражали фиолетовые, бьющие из портала. Они словно бы пытались схватить ускользающую добычу, но бессильно стекали по защитному пологу. Эфирный дирижабль медленно, но неуклонно покидал пространство междумирья.

Когда громадина окончательно вывалилась в реальность, а трещина за ней схлопнулась, дирижабль отключил защитный полог, позволяя полюбоваться на себя во всей красе. А посмотреть там было на что. Поначалу я даже не понял, что именно и как именно висит в паре сотен метров над землей. Разум человека с Земли просто не мог принять, что нечто подобное может держаться в воздухе. Первым моим впечатлением было то, что к атомной подводной лодке, взявшей на себя роль корпуса дирижабля, снизу приварили лишенный верхней палубы бронированный крейсер.

Даже снизу было видно, что и корпус, и гондола были обшиты пластинами металла, похожего цветом на медь. Когда это чудо маго-инженерной мысли начало медленный спуск, я разглядел, что и вся поверхность дирижабля была покрыта рунной вязью. Знаки опоясывали корпус и гондолу кольцами от носа до хвоста. А еще, я только сейчас это заметил, весь дирижабль был покрыт торчащими перпендикулярно шипами-громоотводами. Именно они, по всей видимости, служили щитом в междумирье.

— Ваш император, часом, не сидит прикованный к золотому трону? — с какой-то отстраненностью спросил я у Мора.

Потому что, чем ниже опускался дирижабль, тем больше во мне крепло чувство неправильности. Единственное, чего ему не хватало, — это пары десятков черепов на корпусе и двуглавой аквиллы. Особо впечатлял калибр орудий, торчащих из корпуса гондолы по обоим бокам и даже снизу.

— Ну, трон, насколько я знаю, у него и вправду золотой, — в недоумении ответил мне парень. — А почему прикованный?

— Да так, — отмахнулся я. — Это я так, о своем. Как эта херь держится в воздухе?!

— Так магия же, — логично ответил мне Мормагон. — Вон, корпус из зачарованного металла, а в нем, скорее всего, плененный элементаль воздуха.

А дирижабль меж тем спустился еще ниже, зависнув в паре десятков метров над площадью и накрыв ее своей тенью. Только теперь мне стало видно, что он при всем своем желании не сможет приземлиться. Этому не способствовали ни торчащие из днища пушки, ни размеры летающего монстра: от носа до хвоста дирижабля было по меньшей мере метров сто пятьдесят, а то и все двести. Но, как вскоре выяснилось, садиться ему было и не нужно. Из открывшихся на дне гондолы люков вниз устремились шесть цепей с массивными грузами на конце. С диким лязгом они обрушились на каменные плиты в заранее подготовленных местах. Дирижабль качнуло, когда цепи натянулись, фиксируя его на месте. Страшно представить, что будет, если такая туша завалится на бок.

— Мать моя, это кого же к нам принесло на летающей крепости? — голос Федора прервал наш диалог.

Рыжий стоял рядом, во все глаза рассматривая дирижабль. Странно, но Мормагону показалось, что во взгляде приятеля не столько удивление, сколько какая-то мрачная подозрительность. А вот остальные соученики разве что рты не пораскрывали, глядя вверх. Хотя чего там — вон Трофим с отвисшей челюстью. Словно не дирижабль увидел, а голую девку в бане. Опять же, голые девки в бане не такая редкость, как дирижабль класса малый дредноут.

— Кажется, сейчас и узнаем, — Мор кивнул в сторону дирижабля.

От гондолы под звук шипения и лязг сервоприводов отделилось то, что можно было бы назвать парящей платформой: прямоугольник металла с дюжиной церковников на борту. Одновременно с этим от дирижабля раздался нарастающий звук церковного гимна. Под многоголосый хор платформа начала неспешный спуск, словно давая время окружающим рассмотреть себя как можно лучше. Создавалось впечатление, словно какие-то небожители решили снизойти до грязной челяди, почтив их своим вниманием.

Первыми, когда платформа уже опустилась, спрыгнули на землю четверо закованных в доспехи стражей. Они рассредоточились вокруг платформы, создавая защитный периметр. Мормагон, как аристократ, понимал, что этим действием было выказано недоверие и, как следствие, неуважение как к монастырю, так и к Владыке Василию. Они показали, что не доверяют принимающей стороне. В дворянской среде такое могло легко спровоцировать вызов на дуэль.

Следом за стражами сошла пара монахов. Они шли нога в ногу, держа между собой рулон ярко-алой материи. Так, расстилая дорожку, они и прошествовали прямо к Владыке Василию. Не дойдя до старика пару шагов, ткань закончилась, и монахи упали на колени по бокам от получившейся дорожки.

Как только они это сделали, завершился и игравший все это время гимн. С последними его аккордами на дорожку с платформы ступил виновник сего торжества. А никем иным немолодой мужчина, облаченный в сверкающую золотом и багрянцем парадную рясу, быть не мог. С горделивой осанкой особы королевских кровей он вальяжно пошел к старику Василию. Следом за ним потянулась и вся его свита.

— Кардинал, — выдохнул рядом приятель. — Это же кардинал, чтоб меня, — эмоции рыжего были неописуемы.

Кардинал замер на самом краю своей ковровой дорожки. И дело было не в том, что высокопоставленный церковник не желал марать свою обувь о камни площади. Мормагон понимал, что это очередная демонстрация статуса и завуалированное оскорбление. Кардинал хотел, чтобы именно Владыка сделал эти пару шагов, тем самым подчеркнув статус гостя. С точки зрения церковной иерархии здесь не было чего-то неправильного, ведь кардинал стоит выше епископа, коим являлся старик Василий. И Мормагону было крайне интересно взглянуть, как поступит Владыка: если шагнет, то уронит свой авторитет на глазах у подчиненных, а если нет, то проявит открытое неуважение к кардиналу Церкви.

Владыка Василий вышел из сложившейся ситуации просто блестяще, во всех смыслах этого слова. Старик стукнул тростью о камень у себя под ногами, и в ту же секунду на него пролился золотой свет. Он окутал тело Владыки, сплетаясь в сверкающую золотую мантию. На лысой макушке зажглась семилучевая корона, делая старика похожим на одного из святых, изображенных на фресках в главном зале монастыря. Мору даже показалось, что Владыка прибавил в росте с десяток сантиметров, хотя полной уверенности у парня не было. И лишь после этого Владыка сделал два шага, раскинув руки, явно намереваясь обнять кардинала.

— Сила бьет силу, — констатировал я.

Как видно, эту карту кардиналу бить нечем. Теперь уже он оказался в невыгодном положении: по протоколу Владыка обязан поцеловать его руку, но сейчас, когда старик продемонстрировал поддержку ВЫСОЧАЙШЕГО уровня, этот жест будет опрометчивым. Если кардинал протянет Владыке руку, то буквально поставит себя выше Архангела. А если примет объятия от старика, то опустит свой статус до его уровня: фактически подтвердит, что здесь и сейчас они равны. Шахматная партия, не иначе.

Кардинал колебался не больше доли секунды. Раскинув руки в зеркальном жесте, он шагнул навстречу Владыке, заключая того в дружеские объятия. Выбор не столько верный, сколько единственно возможный.

Выпустив кардинала из объятий, Владыка сделал шаг назад и подал знак своим людям. К кардиналу подошли Серафим, Рихтер и Хельга. И вот уже они, как и положено протоколом, церемониально поприветствовали его. Каждый из них по очереди склонился над протянутой рукой, прикоснувшись губами к массивному перстню.

Когда с формальностями было покончено, к кардиналу подошла новая делегация, возглавляемая отцом Жданом. И настолько показной благоговейности Мормагону еще встречать не доводилось. Ждан не просто склонился для поцелуя — нет. Он упал на колено, перед тем как потянуться губами и руками к перстню на кардинальском пальце. Это выглядело настолько мерзко, что Мор едва сдержался, чтобы не сплюнуть себе под ноги. Да, он и сам в последнее время стал проявлять к преподавателям показную вежливость. Пусть ему и претило это до зубовного скрежета, но он понимал, что это необходимо для достижения его целей. Но опускаться до такого…

Даже со своего места Мор заметил, как скривилось лицо кардинала. Сам того не зная, Ждан лишил кардинала единственного шанса отыграться. Не упади этот кретин на колени, кардинал, Мор был в этом уверен, обнял бы его, как и Владыку. Но этот лизоблюд, решив выслужиться перед непосредственным начальством, смешал тому все карты. Владыка дождался, когда Ждан встанет с колен и отойдет в сторону от небрежного кивка кардинала. Выражение лица последнего было похоже на восковую маску, что выдавало крайнюю степень его раздражения подчиненным. Выглядел Ждан при этом как побитая собака.

— Братья! — усиленный магией голос Владыки заглушил негромкие перешептывания в толпе церковников. — Давайте же поприветствуем Его Высокопреосвященство кардинала Иеронима, почтившего своим визитом нашу скромную обитель. — Владыка вскинул руку, подавая сигнал.

— Бэнэди́ко ханк са́нктам до́мум! — кардинал воздел вверх правую руку с горящим на пальце перстнем.

— Гло́риа креато́ри эт арханге́лис! — взорвалась сотнями глоток толпа церковников.

Когда отраженное горными склонами эхо утихло, Владыка склонился к уху кардинала и что-то шепнул ему. Тот кивнул в ответ и жестом подозвал монаха из своей свиты, стоящей в пяти шагах позади. Выслушав какой-то приказ, монах поклонился и отправился обратно к парящей платформе, прихватив с собой еще троих человек. Не теряя времени, они взмыли в воздух и устремились к гондоле дирижабля. Причем Момрагон подметил, что поднималась платформа куда быстрее, нежели опускалась. Оставшаяся свита собралась подле кардинала, и вся эта делегация, возглавляемая Владыкой, идущим рука об руку с кардиналом Иеронимом, неспешно двинулась к центральным вратам монастыря.

Толпа молча и безропотно расступилась, освобождая дорогу и образовав широкий коридор. Все церковники и послушники, когда Владыка и кардинал проходили мимо них, низко кланялись, выказывая почтение. Сквозь живой коридор они прошли до самых врат и дальше — к главному порталу монастыря. Лишь после этого толпа начала шевеление, стягиваясь следом.

Мор специально отошел чуть в сторону, пропуская остальных. Парню не слишком хотелось возвращаться в ставшие еще мрачнее коридоры замка. За последний месяц это был первый раз, когда им позволили выйти во внутренний двор. В отличие от монахов, контроль за перемещением послушников велся строгий. Рядом, Мор скорее почувствовал, чем увидел, встал Федор. Приятель стоял молча, рассматривая летающий дредноут, покачивающийся на якорных цепях. Они простояли так еще какое-то время, пока чей-то строгий окрик не заставил их обернуться:

— Эй! Вы чего встали там? — К удивлению Мормагона, это был не один из ждановских. — Давайте бегом, — махнул им рукой один из охранявших ворота стражей.

Бросив напоследок еще один взгляд на дирижабль, Мор тяжко вздохнул, похлопал приятеля по плечу, и они зашагали в сторону ворот. Благо, что большая часть церковников уже прошла в монастырь и теперь из арки портала тянулся лишь хвост бывшей толпы.

— Что думаешь? — первым нарушил молчание Мор. — К добру или худу визит кардинала?

— Ну, хуже уже точно быть не может, — вяло отмахнулся приятель. — По крайней мере, нас сегодня могут нормально покормить, — с надеждой сказал рыжий.

— Поживем — увидим, — слабо улыбнулся Мор.

Глава 15

Теплый ветер трепал волосы Мормагона. Алфсхир, сместившаяся уже чуть ниже зенита, прогревала внутренний двор монастыря, роняя свои лучи на горные склоны, поблескивающие снежными шапками. Погода была по-настоящему летней, несмотря на географическое положение монастыря.

Мор, в компании Феди и еще парочки соучеников, сидел на лавке арены, рассматривая дирижабль, все еще припаркованный на площади.

Шел третий день с момента прибытия кардинала Иеронима, и жизнь в монастыре понемногу стала налаживаться. В первый же день, во время вечерней службы, Его Высокопреосвященство выступил с проповедью, пролившей свет на цель его визита:

— Братья мои, — голос у него был хорошо поставлен и обладал глубоким тембром. — Я прибыл в сию обитель, дабы принести вам благую весть. — Тут он сделал короткую паузу. — Совет князей Церкви постановил снять все ограничения с Чергородского монастыря. Вы не словом, но делами доказали чистоту и силу своей непоколебимой веры. Я знаю, вам было непросто, но жертвенность — это неотъемлемая часть нашего с вами пути! В ваш дом постучалась беда. Изначальный враг пробрался в святую обитель, желая развратить сердца истинных слуг Творца и его Архангелов. Я молюсь за потерянную душу заблудшего послушника, что поддался на искус Бездны и впустил тьму в свое сердце. Помолитесь и вы со мной, братья! — Кардинал сложил ладони в молитвенном жесте и принялся читать слова из Священного писания.

— Помолимся! — поддержал кардинала Владыка Василий.

Хоть кардинал и сказал про снятие всех ограничений, но реальность все же немного отличалась. Вернули доступ к свободному посещению библиотеки и внутреннему двору монастыря. В столовой вновь появилось мясо и свежий хлеб. Похлебки, прозрачные до дна кастрюли, сменились наваристыми супами и жирными кашами, а так надоевшие послушникам моления под присмотром гончих Ждана и вовсе упразднили. Вместо этого каждые две недели необходимо было сдавать зачет в виде двух самостоятельно выученных молитв. Для этого было решено оставить дополнительные часы по теологии, как и углубленный курс церковного языка.

Но самым печальным, по мнению Боброва, было то, что запрет на посещение Чергорода оставался актуальным. А это значит, что шансы посетить бордель или, на худой конец, трактир, откладывались на очень неопределенный срок.

— Сняли все ограничения… — уже в который раз Бобров передразнивал кардинала. — Во двор разрешили, видите ли, выходить… тьфу.

— Зато тебя больше розгами не порют каждый день за то, что ты не удосужился обмочиться от счастья при виде отца Ждана, — возразил ему Мормагон.

— Ага, давай зубоскаль. Погляжу, как ты будешь веселиться сегодня на ковре у старухи, — не остался в долгу рыжий.

Мор скривился. Ему сегодня и правда нужно было посетить мать Хельгу после занятий. Еще утром, во время занятий, она вызвала Мора к доске. Отвечал парень вроде бы все по делу и даже не слишком сильно ошибался в синтаксисе, но все равно Хельга велела ему зайти к ней. И теперь парень сильно нервничал, не зная, чего ожидать от этой ведьмы.

— И чего ей от меня нужно… — горестно протянул Мор, поправляя съехавший с культи рукав.

За последние пять месяцев, что прошли с потери руки, он уже худо-бедно научился справляться лишь с помощью правой. Да — это все равно было очень неудобно и местами проблематично, но хотя бы он уже не испытывал трудностей с тем, чтобы банально справить малую нужду. Да и соученики, по первой косившиеся на неполноценного послушника, перестали обращать внимание на левую руку.

— Ну… — загадочно протянул Федя. — Ты у нас парень симпатичный, я бы даже сказал, уникальный, — тон его стал совсем разнузданным. — А она, вполне еще бойкая старушка. Ей всего-то лет сто тридцать.

— Ха-ха-ха, — саркастично проговорил Мормагон. — Похлопал бы, да комплектация не позволяет.

— Ладно тебе, — рыжий ткнул его кулаком в плечо. — Чего дуешься?

— Ничего, — в тон ему ответил Мор, вставая на ноги. — Ладно, пойду к старухе.

— Ты главное помни, что в таком возрасте она может быть суховата! — вслед ему крикнул приятель. — Так что не жалей слюны! Ахахаха!

А вот Мормагону, знавшему истинную подоплеку матери Хельги, смешно, отнюдь, не было. Он до сих пор сильно нервничал, даже когда она просто проходила рядом, что уж говорить про остаться наедине. В голову сами собой начинали лезть похабные мысли самого развратного характера.

— Держи себя в руках, парень, — я старался скрыть усмешку.

— И ты туда же? — зло буркнул Мор себе под нос.

— Просто расслабься. Ты парень, конечно, симпатичный, но не думаю, что она вызвала тебя именно из-за этого.

Хоть я и шутил, но делал это исключительно для успокоения Мормагона. Сам же я нервничал не меньше парня, но по другим причинам. Мне тоже показалось странным то, что Хельга пригласила его в свой кабинет. С одаренными милостью нужно всегда быть настороже.

Кабинет монахини был на два этажа выше аудитории. Мор постоял возле двери какое-то время, стараясь унять бешено колотящееся сердце. В любом другом случае я бы сумел помочь парню справиться с этой проблемой, но только не сейчас. Как и в случае с Владыкой, я опасался применять свои способности, боясь быть вычисленным. Не зная всех способностей Хельги, глупо будет рисковать из-за такого пустяка, как нервозность Мормагона.

Собравшись с духом, Мор постучал в дверь. Три глухих удара отозвались знакомым женским голосом, так контрастировавшим с внешностью древней старухи:

— Войдите, — разрешила мать Хельга.

Мор толкнул дверь и, сглотнув липкий ком, шагнул внутрь. Перед взором парня раскинулся довольно просторный кабинет, залитый теплым светом от эфировых ламп. Как и у Владыки Василия, кабинет матери Хельги был разделен на рабочую и гостевую зоны. Правда, у монахини отсутствовал камин, зато имелся удобный на вид диван из желтого бархата. Именно на нем и расположилась, закутанная в плед, мать Хельга.

— Матушка, — Мор низко поклонился преподавательнице: выдрессированная Жданом привычка, чтоб ее.

— А, Мормагон, — удивилась монахиня, словно не она велела ему зайти. — Проходи, — она указала на стоявшее напротив дивана кресло. — Может, кофе? — На столике, разделявшем диван с креслом, стоял ажурный кофейник с парочкой пустых чашек.

Я старался лишний раз не отсвечивать и свел свое присутствие к минимуму, ограничив восприятие рамками тела Мормагона. Другими словами, я не мог ощущать в полной мере, что происходило с эфиром в кабинете. Но и меня теперь нельзя будет найти без полноценного сканирования парня. Конечно — возможно, я параноик и перестраховываюсь лишний раз, но лучше быть живым параноиком, чем самоуверенным трупом.

— Благодарю, матушка, — снова склонил голову Мормагон. — Не откажусь.

— Он протянул руку к кофейнику и аккуратно налил черную жижу в одну из пустых чашек.

Сделав короткий глоток, он скривился: горький вкус напитка растекся по нёбу. Поставив чашку на место, он поднял глаза на мать Хельгу. Но вместо старухи с изрытым глубокими морщинами лицом, на диване перед ним сидела молодая женщина. Васильковые глаза едва заметно светились за оправой ее очков, а на красивом лице играла легкая полуулыбка.

Мор едва сдержался, чтобы не вздрогнуть от неожиданности. Но все равно вид этой привлекательной во всех смыслах женщины заставил его изрядно напрячься — во всех смыслах. Чтобы как-то справиться с охватившим парня волнением, он схватил чашку и влил в себя едва ли не половину. Горячий напиток обжег ему весь рот, но боль немного притупила похотливые мысли.

— Все хорошо? — участливо спросила мать Хельга.

Она чуть подалась вперед, открывая вид на довольно заметную, даже в монашеском одеянии, грудь.

— Да, матушка, — откашлявшись, прохрипел Мор. — Просто запершило в горле… кхе… Простыл, наверное, где-то… Так зачем вы хотели меня видеть?

Какое-то время она молчала, разглядывая его. Затем вновь откинулась на спинку своего дивана, делая очередной глоток кофе. Мор постарался принять как можно более расслабленный вид, но получалось с трудом.

— А ты довольно любопытный юноша, Мормагон, — сказала она наконец.

— Что вы имеете в виду, матушка? — сглотнув, спросил парень, начинавший нервничать еще сильнее.

— Знаешь, на чем ты прокололся? — невпопад ответила монахиня, глядя на него исподлобья. — Ты не можешь понять, когда я намеренно меняю свой облик. — Полная лукавства улыбка озарила ее красивое лицо.

Вот же сука! Сука! Сука! Она нас переиграла вчистую! Сука! Хельга специально сняла свой морок, чтобы проверить реакцию Мормагона. Зараза!

— Не наговори глупостей! — приказал я парню, чье сердце заколотилось о ребра.

— Вопрос только в том, как именно ты пробился через мою маскировку, и кто еще в курсе? — Улыбка из лукавой стала хищной, а сама она подалась вперед, вот только на этот раз никакого сексуального подтекста не было и в помине.

— Никто… — поспешно, даже слишком поспешно ответил Мор.

— Хорошо, — Хельга вновь отстранилась.

Мор нервно поежился. Парень чувствовал себя загнанной в угол мышью. Пока что кошка вроде бы с ним играется, но как только ей наскучит, то она сожрет его. Это одновременно и пугало, и злило его.

— Как давно ты знаешь? — Хельга прищурилась, глядя ему прямо в глаза. Ее собственные засветились чуть сильнее, делаясь похожими на васильковые омуты.

Я почувствовал легкое давление на разум Мормагона. Вмешиваться пока не стал, не ощущая сильной угрозы. В отличие от Владыки Василия, Хельга не проникала в разум парня с помощью ментальных щупалец или чего-то похожего. Вместо этого она воздействовала на него опосредованно, вводя Мора в легкий гипноз. Интересно.

— Несколько месяцев, — сказал Мор, сам от себя не ожидая такой откровенности. — С момента, когда увидел вас в библиотеке с братом Аароном… — Эффект от гипноза матери Хельги был сравним с воздействием психотропных препаратов вроде скополамина.

— Так это был ты! — Брови Хельги взлетели вверх. — Мне тогда не показалось. — Она прищурилась. — Кто-нибудь еще знает о том, что ты видел? — Впервые Мор заметил признаки волнения на ее правильном лице.

А вот здесь нужно не прогадать. Потому как от следующих слов Мормагона может зависеть решительно многое. Я сконцентрировался и надавил на разум парня своей волей, перебарывая пагубное воздействие матери Хельги. Мормагон покачнулся, сделав вид, что все еще находится под ее влиянием. Но на самом деле едва сдерживался, чтобы не заскрипеть зубами от злобы. Опять. Опять кто-то пытается играть с ним. Но прежде, чем Мор успел возмутиться, я припечатал его ментальным приказом: «Повторяй за мной».

— Нет, матушка, — Мор покачал головой, глядя в пол у себя под ногами, чтобы Хельга не смогла увидеть бешенство в его глазах.

— Ты правильно поступил, что не стал распространяться об этом, — она даже чуть успокоилась. — Вот только что мне теперь с тобой делать? — После короткой паузы спросила она. Вопрос был скорее риторическим, но:

— Мы можем договориться, — облизнув губы, сказал Мор.

— Что ты несешь! — зашипел на него я. — Заткнись, идиота кусок! — Но было уже поздно.

— Договориться? — Удивление в голосе монахини было искренним. — О чем мы с тобой можем договориться? — Не скрывая издевки, спросила Хельга.

— Я никому не проболтаюсь о том, что видел, а взамен…

Вот же недоумок. Этот идиот проигнорировал меня и решил шантажировать мать Хельгу. Более тупого поступка и придумать нельзя.

— Что взамен? — с усмешкой спросила монахиня. Она вновь подалась вперед, сбрасывая с себя плед. Тонкие пальцы ловко расстегнули пару пуговиц на ее одежде, открывая взор на глубокую ложбинку между ее грудей. Убедившись, что Мор смотрит, она откинулась обратно на спинку дивана, расправляя плечи и выгибаясь в талии навстречу ошалевшему парню. Ткань натянулась, облегая все изгибы ее фигуры, а правая рука монахини сжалась на ее груди. Она с вызовом посмотрела в красное от смущения лицо Мормагона и томно закатила глаза, прикусив нижнюю губу. — Хочешь, чтобы я сделала с тобой то же, что с Аароном в библиотеке? — с придыханием спросила она.

Хельга явно дразнила его, провоцируя на необдуманный шаг. Думаю, что не будь меня, то Мор без раздумий набросился бы на Хельгу. И вряд ли это закончилось бы тем, на что рассчитывал обуреваемый гормонами юноша. Скорее уже у Хельги появился бы официальный повод применить защитные чары и решить все проблемы одним махом. Хотя, что-то мне подсказывает, что и без этого она способна разобраться с зарвавшимся послушником.

— Пожалуйста, прекратите этот балаган, — закусив щеку до крови, выпалил Мормагон. — Мне не это от вас нужно.

— Любопытно, — теперь в ее тоне слышался неподдельный интерес. — Продолжай.

Мор увидел, как образ соблазнительницы начал развеиваться подобно пустынному миражу. Это был морок. Как тот, что она использует для своего преображения, но куда более яркий. Она заставила его видеть то, что хочет, а сама сидела в сторонке и наблюдала.

— Я хочу, чтобы вы помогли мне с назначением в один из столичных соборов.

— И только? — Выражение лица монахини ничуть не изменилось. — Я-то думала… — Пренебрежительно взмахнула рукой она. — Итак, я пишу рекомендательное письмо в столичную епархию, а ты, в свою очередь, обязуешься никому не рассказывать, что видел меня с Аароном в библиотеке. Я все правильно поняла?

— Заткнись! Заткнись! Заткнись! — я буквально орал на Мормагона, но он не желал меня слушать.

Опьяненный своей самоуверенностью и ложным чувством победы, он не замечал интонаций в голосе монахини. Возможно, сказалось и остаточное воздействие ее дара, которое я не сумел побороть в достаточной степени. Но по большей степени Мормагон попросту заигрался. Посчитал, что сумел поймать удачу за хвост. Вот только схватил он не удачу, а голодного тигра.

Момент, когда мать Хельга оказалась в сантиметре от его лица, Мормагон не помнил. Вот монахиня сидит на диване, а в следующую секунду уже держит его стальной хваткой за горло. Мор зашипел от смеси страха и злости, вот только сделать ничего не мог. Правая рука была зажата в запястье изящной ладошкой матери Хельги.

— Сопляк, — зашипела она разъяренной кошкой. — Ты что, мелкий поганец, решил, что можешь меня шантажировать? Меня? — Васильковые глаза наливались темной синевой бездонного океана. — Кем ты себя возомнил, а? Запомни раз и навсегда — ты никто. Всего-навсего сын мелкого провинциального барона. Убогий калека, годный лишь на то, чтобы соскребать прогоревший воск с пола у алтаря. — Она приподняла его и швырнула обратно в кресло. — А теперь послушай меня, засранец, — она ткнула его пальцем в грудь. — Если хоть одна живая душа узнает о том, что ты видел в библиотеке или в моем кабинете, то, клянусь Архангелами, я сделаю так, что ты до конца своей никчемной и очень короткой жизни будешь жалеть о том, что вообще появился на этом свете. — Она взмахнула рукой, и незримая сила выдернула Мормагона из кресла, подняла на пару метров вверх и распяла, словно пришпиленного жука. Еще никогда он не чувствовал себя более беспомощным, чем сейчас. Осознание того, что одаренная может смять его как тряпичную куклу, ввергало в животный ужас. — Ты меня понял? — Ее глаза еще сильнее налились синевой, став похожими на две океанические бездны.

— Д… да, — все что сумело выдавить из себя пересохшее горло Мормагона.

— А теперь убирайся из моего кабинета, щенок, — небрежный взмах кистью, и державшая Мора сила схлынула, предоставляя его на милость гравитации.

Как выбежал из кабинета, Мормагон не помнил. В себя он пришел уже где-то в тупиковом коридоре, тремя этажами ниже. Привалившись спиной к стене, он судорожно пытался вздохнуть так, словно собирался вобрать в себя весь кислород из атмосферы.

— Ну что, дипломат хренов, доигрался? — я не собирался жалеть пацана. — Ты о чем думал, дебила кусок, шантажируя одаренную? Господи… Да тебе повезло, что она не размазала тебя тонким слоем по паркету, хотя могла. И до сих пор может…

Меня и самого обуревала если не паника, то состояние близкое к оной. Сука. Одной фразой этот полудурок мог свести все наши, мои, старания в унитаз, а нас самих — в могилу. Теперь одному только хаосу известно, чем нам в дальнейшем выльется это дерьмо. А ведь все только начинало налаживаться.

— Я… я просто подумал… подумал, что это шанс…

— Шанс бездарно сдохнуть? Если так, то ты подумал правильно. Она — одаренная милостью Медуллы, Мормагон! Ты это понимаешь? Вы с ней на абсолютно разных уровнях.

Я понимал, что необдуманные действия Мормагона во многом были обусловлены воздействием силы монахини. Я успел хорошенько изучить парня за время своего пребывания в этом мире. Да и сам приложил немало усилий, чтобы перепрошить его поведенческую матрицу. Он сильно вырос с момента нашего знакомства, и новый Мормагон вряд ли так подставился бы.

В конце концов, на допросе в кабинете Владыки он держался вполне достойно. Да — мы тогда основательно подготовились, предвидя нечто подобное, но все равно пазл не складывался.

Но ничего из этого я решил не озвучивать. Сделанного не воротишь, а уязвленный Мормагон будет куда податливее.

— И что нам теперь делать? — немного успокоившись, задал вопрос Мор.

— Снимать штаны и бегать. А если серьезно, то надеяться, что она теперь будет попросту игнорировать тебя. Потому как мать Хельга — это не Горыня. Нам попросту нечего противопоставить одаренной ее уровня. Хотя — это я погорячился. Нам нечего противопоставить одаренному любого уровня.

И уже вот эти слова ужалили Мормагона сильнее, чем раскаленная спица под ребро. Они всколыхнули что-то внутри него, поднимая со дна тщательно утопленные там надежды, стремления и обиды. Обиды не на свою семью или церковников, а на собственную судьбу.

Он все еще тяготел к магии, хоть и пытался не думать об этом. Особенно в свете того, что знание о том, как заполучить вожделенную силу, лежало у него на ладони. Стоит лишь пожелать, и он станет в один ряд с теми, кем восхищался и кому завидовал самой черной завистью. Он сможет стать чародеем, сможет обрести могущество, не связанное с фамилией или принадлежностью к Церкви! Он получит личностное могущество.

В его голове всплыл образ молодого графа Огнева, которого он встретил на перроне. Тогда граф в одиночку разобрался с тварью, едва не вырезавшей весь вагон, в котором ехал Мормагон.

Стоит только захотеть и переступить через мнимые принципы, как перед ним откроется дверь в иную жизнь. Жизнь, где с ним будут считаться. Где никакая мать Хельга уже не сможет безнаказанно унижать его и швырять по кабинету, как нашкодившего котенка.

От этих мыслей перехватило дыхание, а сердце сжалось в груди, пропустив пару ударов. Он представил ту новую жизнь, полную приключений и тайных знаний, а не свечных огарков, постоянных молитв и артритных суставов. И это стоило жизни десятка ублюдков, замаравших свой дар. Сколько всего хорошего сможет ОН сделать с этой силой. Искупит грехи тех мразей, что станут основой его возвышения.

Осознание этого ледяным капканом вцепилось в саму его душу, заставив ужаснуться собственных мыслей. Но в то же время он почувствовал нарастающий, почти непреодолимый зов. Его звала сама судьба, даровавшая шанс, что выпадает лишь избранным! Его звала сила! Его звала магия!

— Ты прав, — поджав губы в упрямой злобе, сказал Мормагон. — Но с этим мы ничего поделать не можем. — Он пытался отогнать настойчивые мысли, возвращающие его к дневнику Рейна. — Я не опущусь до жертвоприношений, — последняя фраза, произнесенная шепотом, рухнула могильным камнем, словно пытаясь похоронить проклюнувшийся росток надежды.

Когда Мормагон вышел во двор монастыря, то никого из знакомых там уже не было. Искать рыжего приятеля, зная его неугомонный характер, было попросту бессмысленно, а потому Мор просто пошел по одной из дорожек.

Ему казалось, что он провел в кабинете матери Хельги не больше получаса, но Алфсхир уже практически касалась горных пиков. Еще час, может полтора, и внутренний двор погрузится в сумерки. А значит, что уже скоро нужно возвращаться в замок, чтобы не пропустить вечернюю службу. Брат Якоб, пусть и подобрел после отмены аскезы, но все равно может вставить по самое не балуй за подобное.

Погруженный в свои, не самые радужные мысли, Мормагон не заметил, как кто-то нагнал его на тропинке. Лишь когда чья-то рука легла на его плечо, он обернулся, увидев знакомое лицо:

— Отец Серафим? — Несмотря на удивление, Мор машинально согнулся в приветствии. — Прошу прощения, что преградил вам дорогу. — Парень сделал шаг в сторону, освобождая путь, хотя ширина дорожки вполне позволяла не делать этого.

— Привет, Мормагон, — прокаркал церковник. — Хорошо, что я тебя встретил. — На лице Серафима Мор увидел какое-то подобие улыбки, хотя могло и показаться.

Эти слова церковника заставили парня подобраться. Мало ему было разговора с матерью Хельгой, так теперь еще и этот зачем-то искал его.

— Почему? — Мор старался не выказывать волнения. — Разве я что-то сделал?

— А я разве похож на отца Рихтера? — вопросом на вопрос ответил Серафим.

— Нет, но… — не нашелся с ответом парень.

— Пойдем, — кивнул церковник. — Прогуляемся и заодно поговорим. — И он зашагал по дорожке.

Они шли молча какое-то время. Мормагон не хотел нарушать молчание первым, поэтому просто шел сбоку и чуть позади отца Серафима. Мора обуревало странное смешанное чувство из любопытства и осторожности. Что Серафиму было от него нужно? И это сразу же после того, как его чуть не прибила проклятая ведьма Хельга. Слишком насыщенным на события выдается вечер.

— Ко мне сегодня заходила мать Хельга, — ушатом ледяной воды пролились на него слова отца Серафима. — И знаешь, у нас с ней состоялся преудивительнейший разговор. — От этих слов у Мора, казалось, заледенел хребет.

— Успокойся, — ментальная волна спокойствия омыла разум парня. Сейчас я не сдерживался. Серафим не был одаренным или чародеем, поэтому я не опасался, что меня почувствуют. Воздействие помогло, и Мор немного успокоился, дыхание стало ровным, а сердце уже не пыталось станцевать джигу.

— Могу ли я предположить, что тема вашего с ней разговора имела какое-то отношение ко мне? — почти канцелярским тоном спросил Мормагон. Хотя легкое волнение все же слышалось в голосе парня.

— Давай пройдем вот сюда, — Серафим указал на одиноко стоявшую лавочку, чуть в стороне от дорожки, по которой они шагали.

Алфсхир скрылась уже на две трети, отдавая территорию монастыря на откуп теням. Они длинными, причудливыми языками тянулись через весь двор, огибая световые пятна от зажегшихся фонарей. Примечательно, но именно возле той лавочки, к которой их привел Серафим, фонарь почему-то не работал.

Серафим без колебаний уселся на лавку, но Мормагону сесть не предложил. Хотя, чего греха таить — Мор и сам не горел желанием садиться рядом с этим человеком. В душе все еще таилась обида и злость на этого церковника. Он помнил, как тогда — в поезде, Серафим не поверил его словам о демоне в зазеркалье. Как выставил его истеричным трусом перед Семеном. Мор все еще помнил тот его взгляд, полный, как ему тогда показалось, снисхождения и какой-то брезгливости.

— Ты правильно предполагаешь, — кивнул Серафим. — Мать Хельга рассказала мне, что ты, — его лицо на миг исказилось в усмешке, хотя это вполне могла быть игра теней, — сумел пробиться сквозь ее морок.

А вот это уже нехорошо. Совсем нехорошо. Единственное, чего сейчас не хватало, — это внимание от правой руки Владыки. Хотя чего-то подобного следовало ожидать. Информация о послушнике, способном пробиваться через иллюзию, созданную с помощью божественного эфира, не могла остаться тайной. Вот только я не ожидал такой скорой реакции.

— Ну так что? Ты действительно можешь видеть сквозь морок матери Хельги?

— Да, — признание как прыжок в пропасть.

— Любопытно. А почему ты ничего не сказал об этом тому же отцу Рихтеру или брату Якобу?

— Ну а кто бы мне поверил? — Пожал плечами Мор. — Меня тут и так не особо жалуют, если вы не заметили. А если я еще буду говорить, что мать Хельга на самом деле молодая женщина, то… Сами понимаете…

— А ты не подумал, что она может быть, ну скажем, одержимой? Вдруг и она шпион Бездны, как твой покойный недруг?

Мормагон сделал вид, что колеблется с ответом, выслушивая мои слова.

— Я узнал об этом задолго до той стычки с Горыней и его казни. К тому же, как мне показалось, она проводит много времени с Владыкой Василием. Так что, будь она одержимой, то он давно вычислил бы ее.

— И все равно… — задумчиво погладил выбритый подбородок отец Серафим. — Что-то в твоем объяснении не сходится. Ты говоришь, что заглянул под морок Хельги и попросту проигнорировал увиденное. Даже не рассказал своему приятелю. Это как-то странно. Не находишь?

— В последний раз, когда я увидел что-то странное, меня высмеяли и обозвали трусом, — слова парня буквально сочились ядом. — Тот урок наглядно мне показал, чего стоят слова подростка вроде меня. Вам напомнить, кто именно это был, отче?

— Ах, вот оно что.

— Именно. Мне хватает проблем и без этого…

— Наслышан — наслышан. Брат Фот все же не удержал язык за зубами, да?

— Он и не пытался, — фыркнул Мормагон. — На первой же лекции во всеуслышанье заявил, что я баронский сын. — Ублюдок, — в сердцах сплюнул Мор.

— Выбирай выражения, парень, — тон церковника стал строже. — Ты все же не на базарной площади.

— Простите, отче, но трудно сдержаться. Именно из-за брата Фота я стал изгоем. Из-за него на меня ополчился Горыня со своей кодлой. И из-за него меня едва не убили! Так что, как мне кажется, я имею право на подобные высказывания в адрес брата Фота, — выдал эмоциональную тираду Мор. — С чего он вообще ко мне прицепился?

— А ты не знаешь? — удивленно спросил отец Серафим.

— Чего не знаю? — не понял Мормагон.

— Ах, вот оно что. Понимаешь, тут дело не в тебе, а в твоем отце, — слова церковника ошарашили парня.

— А причем тут мой отец?

— Это давняя история. Но если вкратце, то Александр Князев служил в одной крепости с братом Фотом. И когда там случился прорыв Бездны, то брат Фот, руководивший церковной миссией, дал команду на отступление. А твой отец наоборот — решил во что бы то ни стало удержать бастион. Ну и, говорят, нехило так отделал нашего Фота. Всех подробностей я не знаю, но крепость все же отбили: отряд твоего отца продержался до прихода подкрепления, хоть и потерял изрядную часть состава.

Услышанное заставило Мормагона опешить. Он, конечно, знал, что отец служил в Крепости полтора десятка лет. Знал и о боевых наградах, и еще много о чем подобном. Но этой истории он точно не слышал. Не думал Мормагон, что и кто-то из братьев знает об этом, хотя… Все же с Петром и Константином отец проводил куда больше времени. Да чего уж там — с Мормагоном отец общался лет до пяти-шести, когда еще не проявилась болезнь. А когда стало ясно, что младшему сыну не видать военной карьеры, то Александр свел все общение к минимуму…

— И что? — Покачал головой Мор, стряхивая не вовремя нахлынувшие воспоминания. — Это он так мстит, что ли? Дескать, не могу дотянуться до отца, так отыграюсь на сыне? — Мор скрипнул зубами.

— Душа человека порой мелочна, — философски изрек отец Серафим. — Даже священнослужители порой поддаются греху. — Он развел руками. — Но мы отошли от главной темы. Так когда, говоришь, ты впервые сумел разглядеть настоящую мать Хельгу?

На вечернюю службу Мормагон все же опоздал. И непременно выхватил от брата Якоба, если бы не записка, которой его снарядил отец Серафим. Мор вручил ее толстяку перед ужином, встретив группу около столовой. Но даже несмотря на записку, куратор смотрел с явным неодобрением. Да и черт с ним.

В столовой к Мору тут же подлетел Федя. Рыжий выглядел немного встревоженным. Толкнув Мора в бок, спросил:

— Как там наша старушка? — При этом он умудрился сделать настолько сальный взгляд, что Мора аж передернуло всего.

— Фу, блин, Бобров, — скривился Мормагон. — Сходи сам проверь, если хочешь.

— Да ладно тебе, — рыжий стукнул его в плечо. — Так чего старуха хотела?

Ответ на этот вопрос мы продумали заранее. Да и к тому же согласовали его с отцом Серафимом.

— Хочет, чтобы я записался на углубленный курс языка, — выдал Мор самое правдоподобное, что пришло нам на ум.

— А ты чего? — закинув в рот комок каши, спросил приятель. — Согласился?

— Как будто у меня выбор был… — ковырнув содержимое своей тарелки, пробурчал Мор. — Иного ответа, кроме положительного, она принять не согласилась.

— Женщины, — с умным видом человека, познавшего все тайны мироздания, изрек Федя. Впечатление портил свисавший из уголка рта кусочек мяса.

После ужина послушников разогнали по кельям: в этом плане все осталось по-прежнему. Собираться все еще было запрещено, но лично Мормагона это не печалило. Ему хватало общения днем, а вечер он предпочитал проводить в спокойном одиночестве. Ну, насколько это было возможно в его случае.

Нам нужно было много чего обсудить перед грядущей встречей с Владыкой. Я, конечно, сомневаюсь, что она пройдет в самое ближайшее время. Все же сейчас в монастыре слишком много чужих глаз и ушей, не говоря уже о кардинале. Не думаю, что старик Василий захочет афишировать наличие такого феномена, как послушник, пробившийся сквозь божественную иллюзию. По крайней мере, пока сам не определит границы способностей Мормагона. Опять же — это лишь мои догадки, а как подсказывают последние события — все может пойти по пи… совершенно иначе.

Первым делом необходимо было выработать стратегию поведения. Новой проверки от Владыки, я полагаю, не избежать. Вопрос лишь в том, как тщательно он возьмется за это дело. В прошлый раз мне удалось укрыться от его внимания, но не думаю, что трюк с ментальным щитом поможет и сейчас. Старик может почувствовать второе сознание, скрывающееся в тонком теле парня. Тогда что остается? Попробовать сыграть от обратного?

Не сжиматься в точку, а наоборот — раздуть свое тонкое тело, заняв как можно больше места. Так, концентрация эфира и моего присутствия, по идее, должна будет уменьшиться. Как бы еще это проверить… Попросить о помощи Казимира? Можно, конечно, но после случая с дневником связываться с домовым не особо хотелось; мне хватало и того долга, что уже висит на мне. Оставим это на крайний случай.

Я попытался раствориться в тонком теле Мормагона: открыл разум, пропуская через себя поток мыслеобразов парня. Слился с его чувствами, потянулся своим тонким телом, стараясь заполнить собой как можно больше доступного мне пространства. Что-то вроде бы получается, но все равно чувствуется какая-то неправильность.

Попытался очистить голову от мыслей. Вы пробовали не думать о зебрах? Полосатых таких. Бегающих большими стадами… или табунами? В общем, без специальных практик вычистить голову от мыслей очень трудно. Даже больше — чем сильнее стараешься, тем больше их появляется. Еще и мысли Мормагона нет-нет да закрадываются в мою голову… Вот оно!

Как я не догадался сразу! Вот что нужно делать! Если я достаточно сконцентрируюсь, то могу слышать мысли Мора. Это как радио. Нужно настроиться на нужную волну, представив себя приемником и передатчиком одновременно. Я могу слушать мысли Мормагона и транслировать их ему же. Таким образом я могу решить проблему двойственности сознания, которую, как мне кажется, и способен улавливать Владыка. Понизив концентрацию эфира и усилив мыслепоток Мормагона, мы сможем обмануть проверку. Я надеюсь.

Не став откладывать все в долгий ящик, я решил проверить свою гипотезу. Снова растворился в тонком теле парня, но на этот раз вместо подавления собственных мыслей сконцентрировался на мыслях Мормагона. Это потребовало значительных усилий, но я все же справился: теперь мысли парня несмолкаемым радиосигналом поступали прямиком в мой разум. А уже оттуда я отзеркаливал их ему обратно, используя отработанный прием, который использовал каждое утро во время службы.

Какое-то время все шло гладко, но уже спустя десять-пятнадцать минут я начал «плыть». Краем сознания мне приходилось удерживать собственное «я», дабы оно не распалось в потоке чужих мыслей. И с каждой минутой делать это становилось сложнее. Причем сложность росла по экспоненте, нарастая словно снежный ком.

Я попытался вырваться из болота чужеродных мыслей. Ухватился всеми фибрами своей души за собственное сознание, выдергивая себя на поверхность. Болото жадно засасывало меня обратно, но я надавил своей волей и с неимоверным напряжением, от которого едва не лопнуло уже мое тонкое тело, вытащил себя на поверхность. Успех.

Еще бы немного, и все. Я кристально осознавал, что прошелся по самому краю. Минута, и я попросту растворился бы в сознании Мормагона. Слился с его тонким телом своим и потерял свою суть. Превратился бы в бездумного сателлита, способного лишь слушать чужие мысли.

Да и для самого Мора, хоть он, судя по всему, ничего не почувствовал, все могло закончиться хреново. Почему-то мне кажется, что слияние двух тонких тел не сулит ничего хорошего для обоих. Нужно быть крайне осторожным, используя этот метод маскировки. Лишь на время проверки, и не секундой дольше.

Передохнув полчаса, я решил повторить эксперимент. Теперь я был готов, и разрыв соединения прошел почти гладко. Осталось некое неприятное чувство дезориентации, путающее мысли. Но, как показала дальнейшая практика — чем меньше времени проходит в слиянии, тем легче и безболезненнее дается разрыв. Максимальное время, после которого я не испытываю трудностей с самовосприятием — восемь минут.

Так что, теперь остается только надеяться, что проверка не затянется на слишком длительное время. Все же в прошлый раз старику понадобилось минуты полторы, от силы. А еще надеяться, что я правильно понял принцип, по которому Владыка ищет вселившихся демонов. Ведь в противном случае все приготовления не будут стоить и выеденного яйца.

А я очень не хочу проверять, насколько лояльно Церковь отнесется к попаданцу вроде меня. Так как боюсь, что результат мне не очень понравится. Встреча может оказаться очень горячей, с огоньком, я бы даже сказал.

Закончив с экспериментами, я обратился к Мормагону, читающему молитвенник: зачет по молитвам пока что никто не отменял.

— Давай обсудим предстоящую встречу, — дождавшись, когда он дочитает, сказал я.

— Тоже хотел об этом с тобой поговорить, — Мор отложил книгу в сторону.

— Я сильно волнуюсь. Вдруг опять случится что-то подобное, как с Хельгой.

— Это я беру на себя, — говорю уверенно, но душу все же грызет мерзкий червь сомнений. — Нам нужно придумать план, как сделать так, чтобы тебя не сочли чересчур полезным. Понимаешь?

— Не совсем, — Мор нахмурился. — Разве не будет лучше повысить свой статус? Как мне кажется — это решит многие проблемы…

— Ошибаешься, — прервал его я. — Это создаст кучу новых проблем. Причем весьма крупных.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты готов к постоянному контролю со стороны Владыки? К регулярным проверкам? Пойми — если они посчитают, что твои способности уникальны, то ничего хорошего из этого не выйдет. Из тебя сделают живой артефакт. Будешь проверять на использование морока всех, на кого тебе укажут.

Осознание возможного будущего пугало своей перспективой. Да — если его способности сочтут уникальными, или хотя бы полезными, то он получит всестороннюю поддержку если не всей Церкви, то уж Владыки Василия точно. Ему вряд ли придется беспокоиться хоть о чем-то в этой жизни. Вот только что это будет за жизнь? Ближайшая аналогия — золотая клетка. Неприкосновенный уникум, оберегаемый силами церковной машины. Но при этом лишенный права самостоятельно принимать решения, если они немного важнее выбора блюда к ужину.

— И как тогда поступить?

— Сказать им правду. Отчасти.

На следующий день, сразу после последней лекции, Мормагона перехватил на выходе из аудитории незнакомый монах. Молодой, с жидкими, едва пробивающимися усиками и намеком на бороду. Представился он как брат Ипполит.

Не говоря ни слова, он передал Мору сложенный вчетверо лист пергамента с запиской от отца Серафима. Текст велел Мормагону следовать за Ипполитом и не задавать лишних вопросов.

— Чего там? — Над левым плечом появилась веснушчатая рожа Феди.

— Отец Серафим вызывает, — постарался как можно будничнее ответить Мор.

— Ааааа, — приятель многозначительно покивал. — Слушай, да ты прям нарасхват: вчера ста… — Он вовремя осекся. — …мать Хельга, а сегодня отец Серафим.

— С радостью поменялся бы с тобой, — невесело буркнул Мор. — Увидимся вечером в библиотеке, если что.

Ипполит не повел его в кабинет Владыки или матери Хельги, как поначалу подумал Мор. Вместо этого они спустились на первый этаж, а затем, через неприметный проход в конце бокового коридора, еще ниже.

В подвал вела винтовая каменная лестница. Сама она, как и стены, выглядела старой. Очень старой и, возможно, заброшенной. Здесь не было даже ламп, а единственным источником света служил эфировый фонарь в руке Ипполита. Из-за этого идти по довольно-таки крутой лестнице было неудобно: приходилось ступать очень аккуратно, чтобы не полететь вниз. А оступиться, учитывая разную высоту ступеней, было проще простого.

По ощущениям, Мормагону пришлось спуститься на пару этажей как минимум. Что удивительно, так это то, что несмотря на глубину каменного мешка, воздух оставался свежим и довольно сухим. Не было ожидаемой сырости и затхлости — неизменных спутников подвалов.

Лестница заканчивалась довольно узким коридором, уходящим куда-то во тьму. Света от фонаря Ипполита едва хватало на пару метров.

— А точно ли это отец Серафим прислал монаха? — мысленно спросил Мор.

— А тебе не кажется, что задаваться этим вопросом тебе стоило немножечко раньше? — подколол его я. — Не переживай, вряд ли кто-то заманивал бы тебя в ловушку таким способом. Скорее всего, хотят уберечься от ненужных глаз.

Ипполит провел Мормагона по коридору с пару десятков метров, после чего остановился у ничем не примечательной двери. Мор насчитал с пяток подобных по обеим сторонам, пока они шли. Дверь выглядела старой и давно заброшенной.

Буквально все здесь несло отпечаток времени. Подвал выглядел заброшенным самое меньшее лет эдак с полсотни назад. Пол под ногами устилал ковер из отвалившейся с потолка и стен штукатурки и мелкого песка, вывалившегося из кладочных швов. Каждый шаг сопровождался похрустыванием, а полы подрясника поднимали облачка пыли при резких движениях. Чем-то подвал даже напоминал библиотечное хранилище.

Ипполит постучал по двери. Три отчетливых удара отозвались глухим: «Дук». Какое-то время ничего не происходило. Мор даже было начал подозревать, что монах попросту ошибся дверью. Учитывая абсолютную идентичность каждой из них — это было немудрено. Но уже спустя минуту с обратной стороны двери раздался характерный лязг запора. Без ожидаемого скрипа дверь распахнулась, озарив Ипполита и часть коридора светом.

— Проходи, — Мор узнал голос отца Серафима, стоящего на пороге.

Помещение, в которое его привели, мало чем отличалось от коридора. Такие же обшарпанные стены и потолок, но при этом на полу полностью отсутствовал мусор. Да еще под потолком висел эфировый светляк, заливавший комнату похожим на солнечный светом. Мебель старая, но далеко не рухлядь, как следовало бы ожидать.

За массивным столом в центре комнаты Мор заметил мать Хельгу. Сейчас она находилась в своем образе древней старухи, с прищуром следя за парнем.

Кроме Хельги здесь был лишь отец Серафим. Ипполит, почтительно поклонившись, закрыл дверь, оставшись в коридоре.

— Добрый день, отец Серафим, матушка Хельга, — Мор поочередно поклонился церковникам.

Несмотря на мои опасения, я практически не ощущал колебаний эфира в комнате. Лишь пара слабых откликов от лампы под потолком и какого-то артефакта на столе возле Хельги. Сама монахиня ощущалась как всегда слабо.

— Итак, ты готов? — без всяких прелюдий спросил отец Серафим.

— Готов к чему, отче? — Мормагон изобразил вежливое непонимание.

— Нам нужно проверить твои способности. Поэтому скажи, как сейчас выглядит мать Хельга.

Мор перевел взгляд на монахиню. Та, все с тем же неприятным выражением на дряблом лице, с вызовом смотрела на него. Мор, чуть поколебавшись, все же ответил:

— Как пожилая женщина.

— Ты можешь пробиться сквозь морок?

Я сконцентрировался на глазах парня. Поначалу ничего не происходило, но уже через пару секунд картинка моргнула. И вот, за столом в центре комнаты сидит… никого там не было. Мормагон огляделся по сторонам и нашел ее. Все это время монахиня стояла в дальнем углу, скрестив на груди руки.

— Похоже, что первый эксперимент можно считать успешным, — отец Серафим все правильно понял. — Но с ходу определить наличие иллюзии ты не смог, — добавил он после короткой паузы. — Как ты активируешь свою способность?

— Я же вам говорил, что не могу контролировать это в полной мере. Обычно все происходит само собой. Словно вспышка в глазах, — Мор выдал заранее заготовленный ответ.

— Когда это началось? Что-то подобное было с тобой раньше — до поступления в семинарию?

— Нет, — покачал головой Мор. — До монастыря ничего подобного со мной не случалось. А началось все… как мне кажется, после событий в поезде. Не знаю, может та тварь из зазеркалья что-то сделала со мной?

— О чем он говорит, Серафим? — Впервые подала голос мать Хельга.

— Во время событий, произошедших с нами во время поездки, произошел один инцидент, не вошедший в мой рапорт, — не изменившись в лице, ответил ей Серафим. — По заверениям Мормагона, на него напал астральный охотник, прятавшийся в зеркале уборной комнаты.

— И ты не отметил это в рапорте? — Брови монахини взлетели вверх.

— Следов потусторонней твари я не обнаружил, — невозмутимо сказал церковник. — Тем более, где ты видела неподготовленного простеца, выжившего после встречи с охотником? А по приезду его проверял лично Владыка. Или ты сомневаешься в способностях Его Преосвященства?

— Но все равно, — продолжала возражать Хельга. — Откуда-то же у него взялась способность видеть сквозь мою иллюзию.

— Так для того мы здесь и находимся, — пожал плечами отец Серафим. — Чтобы разобраться.

Мор не вмешивался в их разговор, предпочитая молчать в стороне. Наблюдая за спором церковников, он прикидывал, что они предпримут дальше. Понятно, что одной только проверкой иллюзии Хельги дело не ограничится. Ведь не зря же они притащили его в эти казематы.

— Итак, — закончив свой спор, продолжил отец Серафим. — С этим разобрались, теперь проверим, как ты справишься с иллюзией, наложенной артефактом. — Он кивнул Хельге.

Монахиня наклонилась и извлекла из-под стола кожаный чемодан. Массивный, обитый полосами металла, очень похожего на серебро. По поверхности полос шла рунная вязь, выгравированная с немалым, насколько мог судить Мор, мастерством.

Щелкнули замки, и Хельга извлекла из нутра чемодана медальон. На первый взгляд обычная побрякушка, к тому же довольно вульгарная в своем исполнении: круглый золотой медальон с россыпью рубинов на лицевой стороне. Приглядевшись внимательнее, Мор заметил, что камни были выложены в форме узора, имитирующего языки огня.

Почувствовав исходящую от артефакта магию, я тут же нейтрализовал «способность» Мормагона. Стало понятно, что сейчас последует очередная проверка. Картинка мигнула, и вот уже вместо молодой женщины около стола согбенная старуха.

— Какая безвкусица, — скривилась Хельга, поворачивая артефакт в руках.

Монахиня перебросила медальон отцу Серафиму. Церковник ловко поймал ювелирное украшение и тут же нацепил на шею. Мор недоумевающе смотрел на него: ничего не происходило.

— Что-то должно произойти? — поинтересовался парень.

— Погоди, — Серафим дотронулся пальцами до рубинов на медальоне, пробежавшись по ним в определенной последовательности. Секунда, и вот уже на месте невысокого отца Серафима стоит тучный амбал под два метра ростом. — Ну как? — Даже голос изменился, сменив воронье карканье на басовитое пыхтение. Толстяк напоминал мексиканского индейца, обернутого в цветастую набедренную повязку и кучу золотых украшений, вставленных в различные части его тела. Довольно колоритный персонаж.

— Знаешь, а тебе даже идет, — хохотнула Хельга.

Тут мне и самому стало любопытно, смогу ли я пробиться через подобный морок. Еще раз прощупав комнату на предмет эфирных возмущений и не обнаружив таковые, я переключил зрение.

Способность сработала, но не так, как с Хельгой. Если монахиня принимала свой естественный вид, то отец Серафим выглядел странно. Это было похоже, как будто церковника засунули в полупрозрачный мыльный пузырь, держащий форму тучного здоровяка. Любопытно. А еще от пузыря ощутимо тянуло эфиром, чего в случае с Хельгой я не замечал. Думаю, все дело в качестве артефакта: грубая поделка каких-то дикарей, если судить по образу иллюзии.

— Я вижу вас, отче, — услышав мое одобрение, сказал наконец Мор. — Правда, не так, как это бывает с матушкой Хельгой. Вы словно в каком-то пузыре…

— Пузане, — донеслось из-за стола.

— Но ты меня видишь, так? — Отец Серафим не обратил внимания на подначку монахини.

— Смутно, — признался Мормагон. — Вы словно стоите за мутным стеклом. Если бы я не знал, что там именно вы, то вряд ли опознал бы.

Серафим снял с шеи медальон, и морок развеялся, впитавшись в золото. Церковник перебросил артефакт Хельге, и та убрала его обратно в чемодан. Взамен она вытащила новую побрякушку: тоже медальон, но из черненого золота. Только этот образец был выполнен в форме оскаленной морды какого-то зверя, сверкающего двумя сапфирами глазами. При более детальном изучении оказалось, что морда принадлежит льву или похожему на него хищнику. Мормагон не был слишком сведущ в фауне Леталиса.

— Чеканной монетой! Чеканной монетой! Ооо! — сам того не замечая пропел я, глядя на медальон. — Вот зараза!

Глава 16

В подвале Мормагона продержали ещё добрых пару часов. Клятый чемодан был, буквально, забит всевозможными артефактами, призванными накладывать иллюзии разного рода.

Некоторые, как первый медальон, накладывали иллюзию на своего носителя, заставляя окружающих видеть другого человека, а иногда – не только человека. Некоторые мороки теперь будут сниться парню в кошмарах.

Иные же работали как своего рода проекторы, создавая иллюзию присутствия человека. Что-то похожее сделала в самом начале Хельга, создав свою копию, сидящую за столом.

А были ещё и артефакты третьего типа. К ним отец Серафим дошёл лишь под самый конец. Их он обозвал маскировочными. Они не создавали иллюзий, а наоборот, скрывали своего носителя – генераторы невидимого поля, как назвал бы их я. Причём некоторые из них можно было раскусить даже, так скажем, невооружённым взглядом. Они делали носителя прозрачным, но всё равно картинка преломлялась, словно смотришь сквозь стеклянную бутылку. Такие можно использовать, разве что ночью, очень тёмной.

И если все прочие виды морока я был способен взломать, то с невидимками возникла реальная проблема. Что странно, ведь ту же Хельгу, стоявшую в углу комнаты, Мор всё же сумел увидеть. Хотя она, как я теперь понял, тоже была под какой-то разновидностью невидимости. А с артефактами, как бы я ни старался, увидеть отца Серафима был не в состоянии. Я знал, где тот находится, ощущая колебания эфира, и то лишь во время его движения, но стоило ему замереть, как он сливался с фоном.

Так что тут Мормагону врать даже не пришлось. Как детектор невидимок, он был бесполезен. Врать пришлось по поводу всех остальных. Вернее, не всех, а лишь наиболее качественных. В общей сложности Мор распознал лишь процентов сорок наложенных иллюзий. Результат неплохой, но явно не тот, на который рассчитывал отец Серафим.

Да и вообще, мне думается, что всё было затеяно как раз для проверки способности видеть невидимок, как бы странно это ни звучало. Потому как для обнаружения человека под артефактом морока, в большинстве случаев, было достаточно обыкновенного колдуна или артефакта, улавливающего потоки эфира. И я абсолютно уверен, что и первое, и второе у Церкви имеется в достаточном объёме.

Разве что, таскать с собой артефакт-детектор – это чересчур, не говоря о колдуне, к которым у Церкви особое отношение: все колдуны, принимающие постриг, проходят особый ритуал, запечатывающий их силу. По крайней мере, значительно ограничивающий её использование. Тот же отец Рихтер ловко использует свой палец в качестве зажигалки, но в эфирном плане выглядит как перегревшийся бойлер – того и гляди, рванёт.

И всё равно что-то не сходится. Я решительно не понимаю заинтересованности в подобных способностях. Ну, или, что более вероятно, я просто не владею всей информацией. Может, подобный специалист – это то, что Церковь ищет последние триста лет… утрирую, конечно, но чем, как говорится, чёрт не шутит. Поживём – увидим.

– С этим мы закончили, – передав последний артефакт в руки Хельги, сказал отец Серафим.

Была в его словах некая недосказанность, сильно не понравившаяся Мормагону. И, как оказалось, не зря. Церковник подошёл к двери и трижды постучал. Спустя десяток секунд пришёл ответный сигнал из пяти ударов. Только после этого Серафим сдвинул массивный засов, отпирая дверь.

– Двигай давай, – мать Хельга, возникшая за спиной Мора, слегка толкнула того в спину.

Не став оборачиваться, парень шагнул за порог следом за отцом Серафимом. Но к его удивлению, церковник повернул не налево – к выходу, а направо. Освещая себе путь фонарём, отец Серафим зашагал вглубь подземелья.

– Не отставай, – бросил он не оборачиваясь.

– Шагай, – новый толчок от Хельги.

Дальше коридор трижды менял своё направление, пересекаясь с другими проходами. И на всей своей протяжённости он выглядел всё таким же заброшенным.

Конечной точкой на маршруте стала дверь, идентичная той, из которой они вышли. Хотя все встреченные по пути двери были точной копией друг друга. Остановившись около неё, отец Серафим извлёк из-под складок своей рясы ключ, если судить по характерному металлическому щелчку, последовавшему за этим. Следующим движением церковник толкнул дверь вовнутрь. Не издав ни единого скрипа, та послушно повернулась на петлях. Из-за спины отца Серафима Мору была прекрасно видна чернота, затопившая комнату. Это странно, но даже свет от эфировой лампы, которую церковник держал перед собой, не проникал за порог, словно какая-то сила препятствовала этому.

– Проходи, – сделав шаг в сторону, сказал Серафим.

Мор, не сходя со своего места, вытянул шею, вглядываясь в темноту. Парню определённо не хотелось соваться вовнутрь. Мрак, царивший в помещении, был абсолютным. Как будто смотришь в горлышко кувшина, доверху залитого дворфовым маслом.

– А что там? – очень осторожно спросил Мор, инстинктивно делая маленький шаг назад. Последнее, чего ему сейчас хотелось – это приближаться к проёму.

– Узнаешь, как зайдёшь, – сзади, уже в который раз, возникла монахиня.

Я напрягся. Все мои инстинкты кричали, что входить туда будет большой ошибкой. Но, как я ни старался, проникнуть за порог с помощью ощущения эфира, у меня не выходило. Я чувствовал все источники в коридоре: эфировые лампы, артефактный ключ, напитанный эфиром, и даже слабый фон, исходящий от Хельги, не говоря о разлитом природном эфире. Но за порогом этой чёртовой комнаты словно царил космический вакуум.

– Ну чего застыл? – шепот матери Хельги над самым ухом заставил Мормагона подпрыгнуть на месте. – Струсил, малыш? – острые ногти пробежались по шее парня, горячее дыхание обожгло щеку.

Одновременно с её словами я ощутил слабое ментальное давление. Сука пытается исполнить вчерашний фокус. Вот только я сейчас куда больше боюсь того, что может нас ждать за распахнутой дверью, нежели опасаюсь внимания этой заигравшейся стервы. Своей волей, щедро замешанной со злостью, смываю все наносные эмоции. Хельга, возможно, даже что-то ощущает, но мне плевать. Инстинкты вопят об опасности, подстерегающей за порогом. Откуда-то из самых глубин моего подсознания приходит понимание, что комната не пустая. Там что-то есть. Именно ЧТО-ТО.

– Я не хочу туда входить, – твёрдо говорит Мор. – Не могу объяснить почему, но входить я туда не стану. – Он развернулся, делая шаг в сторону, чтобы иметь возможность держать в поле своего зрения обоих священнослужителей.

– Тс. Как будто нас интересует твоё мнение, сопляк, – в голосе монахини отчётливо слышно раздражение. Видно, не привыкла получать отказы.

– Спокойнее, Хельга, – Серафим всё также невозмутим. – Почему ты не хочешь войти в комнату, Мормагон?

– А почему вы сами не хотите шагнуть за порог, отче? – тут же окрысился пацан. – Что там, а?

– Святые Архангелы! – рычит сквозь сжатые зубы мать Хельга. – Серафим, давай я просто зашвырну туда мелкого засранца!

По спине Мормагона пробежал холодок. Парень мог сколь угодно хорохориться, но дураком не был и чётко осознавал положение дел. Если Хельга захочет, то без усилий выполнит свою угрозу. И он никак не сможет воспрепятствовать одарённой милостью. Ровно как вчера в её кабинете.

– Послушай мать Хельгу, Мормагон, – стоя на прежнем месте, порекомендовал отец Серафим. – Тебе, в любом случае, придётся туда войти. А сделаешь ты это сам или под принуждением – решай сам.

Злоба нахлынула внезапно даже для самого Мормагона. Тупая, исступлённая ненависть переполняла его до краёв. Снова это липкое, омерзительно-тошнотворное чувство собственного бессилия. Решай сам? Смешно. Выбор без выбора, в лучших традициях Церкви и её шавок. Душевный порыв толкал на что-то необдуманное и дерзкое. Хотелось послать ко всем чертям отца Серафима, а затем смачно плюнуть в эту невозмутимую рожу. И Хельга… С этой сукой он бы поступил иначе. Хотелось схватить её за тонкую шею и сжимать, медленно наблюдая, как с её милого личика сползает эта самовлюблённая гримаса. Видеть затухающий свет в стекленеющих глазах.

Я уже хотел было вмешаться, чтобы хоть немного успокоить Мормагона, но не успел. Тело парня взмыло в воздух и, совершив короткий полёт, влетело в гостеприимно распахнутый проём. Момент перехода невозможно было не почувствовать. Меня словно обдало потоком ледяной воды. Будто не в комнату вошёл, ну или влетел, а рухнул в ледяную прорубь. К счастью, эффект не продлился долго. Как только туловище Мормагона коснулось пола, ощущение ледяного капкана исчезло. Что не хорошо, так это то, что появилось лёгкое ощущение дезориентации. У меня не получалось сходу сформулировать свои мысли, и я мог лишь наблюдать за действиями парня, не имея возможности вмешаться.

Сменилось и ещё кое-что. Помещение, в которое Мора забросила Хельга, с этой стороны двери не утопало в чернильном мраке. Освещение, пусть и тусклое, но всё же присутствовало. Его хватало как раз для того, чтобы во всех подробностях разглядеть то, что здесь было.

– Да вы охренели там, что ли? – завопил Мор, сидя на грязном полу. И было от чего.

В центре немаленькой комнаты, съёжившись словно от порывов ледяного бурана, сидела молодая девушка. Её хрупкое тельце, завёрнутое в изодранное платье, била крупная дрожь. Со своего места Мор не мог разглядеть её лица, но зато ему открывался вид на спину. Разорванное платье не могло скрыть истощённую, молочно-бледную кожу, покрытую следами многочисленных ударов хлыстом. От тонкой шеи, обрамлённой копной всклокоченных, некогда светлых, волос, до самого крестца не было живого места от шрамов, перекрывающих друг друга.

«Твари!» – первое, что подумал Мормагон, глядя на тщедушное тело пленницы. Наверняка работа Рихтера или кого-то из его подчинённых. От вида шрамов на спине девушки у Мора зачесалась собственная спина, в тех местах, куда пришлись удары отца Рихтера.

Парень встал и отряхнулся от пыли, которой было предостаточно в комнате. Девушка, казалось, не обратила никакого внимания на столь экстравагантно прибывшего гостя. Она всё также сидела и едва слышно всхлипывала, трясясь и раскачиваясь взад-вперёд.

– Эй, ты в порядке? – глупый вопрос, учитывая внешний вид пленницы, но ничего менее банального на ум не приходило.

Мор обернулся, чтобы увидеть лицо отца Серафима, но взгляд его упёрся в закрытую дверь. Ещё раз взглянув на девушку, никак не отреагировавшую на его слова, он подошёл и трижды пнул полотно мыском ботинка. Дверь отозвалась глухим стуком мореного дерева. Ответа, что неудивительно, не последовало.

– Ты пришёл спасти меня? – сдавленный девичий голос раздался из-за спины.

– Они… они издевались надо мной… делали больно… пожалуйста, спаси меня… – срываясь на плач, умоляла пленница.

Мормагон вновь повернулся к девушке и уже хотел было раскрыть рот, как я оборвал его:

– Молчи! – Я судорожно хватал ртом воздух, хоть это и было невозможно.

– Имп? В чём дело?

– Не смей приближаться к ней! Стой, где стоишь, и молчи.

– Но…

– Заткнись и смотри.

То, что с этой девчонкой явно что-то не так, мне было понятно и без прощупывания её ауры. Может, для аборигенов подобная картина и является чем-то экстраординарным, но не для меня. Для человека, выросшего на медиа поп-культуре двадцатого-двадцать первого веков – это практически клише. Ну, серьёзно: хрупкая израненная девочка, хнычущая в центре пустой комнаты – это мастхэв любого второсортного ужастика. Не хватает лишь неоновой таблички: «Не влезай – убьёт!» Поэтому, когда я более-менее пришёл в себя, то первым делом пресёк попытку этого полудурка подойти к пленнице. А уж от того, что открылось после просвечивания девки способностью, захотелось и вовсе похлопать в ладоши.

На полу комнаты, в руническом круге, обрамлённом семиконечной звездой, сидела не исхудавшая девчушка – нет. Там сидело существо, которому больше всего на свете подошло бы описание: срань господня. Нет – когда-то давно это всё-таки было девушкой. Но сейчас оно представляло собой жуткую помесь богомола и мумии египетского фараона. Гротескно-худое тело, увенчанное высушенной рогатой гуманоидной головой с раззявленной пастью, полной шевелящихся червеобразных отростков. Тело, также сохранившее отдалённо человеческие пропорции, обзавелось тремя парами конечностей, непредусмотренных разработчиком. Причём верхняя пара, растущая прямо из лопаток, оканчивалась характерными для богомолов лезвиями. Ещё две пары насекомоподобных лап торчали у неё в области талии, непрерывно сокращаясь, словно у таракана без головы. Что конкретно не так с нижней половиной, разглядеть было сложно из-за полуистлевших остатков некогда длинного платья.

Но, пожалуй, самым жутким в этой твари были её глаза. Можно было ожидать фасеточных глаз, как у одержимого в поезде. Или налитых кровью, выпученных буркал. Да даже будь на их месте две огненные воронки – это не выглядело бы так жутко и неестественно, как пара лазурно-голубых девичьих глаз.

– Блядь! – Мор, стоявший в полушаге от границы ловушки, сиганул назад, налетев спиной на запертую дверь.

– Ты пришёл спасти меня? – голова твари дёргалась, словно у марионетки в руках эпилептика. – Они били меня… – теперь уже и голос чудовища не походил на девичий: сухой и какой-то щелкающий.

– Одержимая, – констатировал я увиденное. – Как та тварь, что запечатал в поезде Серафим. Только эта, видать, здорово отожралась, судя по умению накладывать морок.

Поняв, что маскировка не сработала, чудовище, издав душераздирающий вопль, ринулось вперёд. Но, не долетев каких-то считанных сантиметров до границы защитного круга, оно замерло, словно вкопанное. Тварь повела уродливой мордой на вытянувшейся на добрый метр шее. Склонило голову набок и вперилось в Мормагона своими глазищами.

– Сука! – Мор попытался ещё сильнее вжаться в дверь.

– Вкус-сный, – уродливые отростки в пасти зашевелились. – Мяг-кий… – с мерзким, хлюпающим звуком, оно потянуло в себя воздух. – Дру-гой… – на этот раз тон одержимой изменился.

– Серафим! – Мор дважды ударил кулаком в дверь, не сводя глаз с одержимой. – Открой, скотина!

– Дру-гой, – прострекотала тварь. – Вкус-сный? – она склонила голову в другую сторону. – Хо-чу есть. Есть. Есть. Есть! – она взбесилась, замолотив клинками в стенку барьера. Невидимая плёнка прогибалась, но уверенно держала натиск.

Не достигнув желаемого результата, она замерла, вперив взгляд в Мормагона. Когда их глаза на краткий миг встретились, тварь атаковала. Глаза одержимой вспыхнули потусторонним светом, и ментальный таран чудовищной силы врезался в стенку барьера. Печать погасила большую часть мощности, но даже того, что осталось, с лихвой хватило, чтобы соединить Мормагона и одержимую ментальным жгутом. По этому каналу в сознание парня хлынул поток чужеродной воли, стремясь смести всё на своём пути.

Вот только вместо того, чтобы ворваться в беззащитный человеческий разум, одержимая попала ко мне. Она соткалась в моём, так и не сформировавшемся домене. Меня даже укололо чувство зависти вперемешку с раздражением. Даже это тупое отродье может формировать себе физическое воплощение.

Похожая больше на насекомое, нежели человека, она озиралась, не понимая, что произошло. Её тело зависло в пространстве, лишённом твёрдой опоры. Она пару раз нелепо взмахнула лапами, пытаясь стабилизироваться. Сейчас, как и в случае с тем демоном из поезда, я буквально мог пощупать её своей волей. Я ощущал, как она, с жадностью голодной гиены, пытается вобрать в себя разлитый эфир. А вот это ты зря, подруга. Давлением своей воли отрезаю её от потока энергии, образовав вокруг твари пузырь вакуума. Нехер жрать.

Появляюсь в пяти метрах от одержимой, соткав себе эфемерное, полупрозрачное тело – пока что вершина моего мастерства. Тварь реагирует мгновенно. Разворачивается резким движением корпуса, вскинув острые лапы-серпы. Под её лапами вспыхивает тонкий диск из твёрдого эфира. Ого! Она и такое умеет?

– Кто ты? – неуверенно стрекочет насекомое. – Дру-гой. – Её голова по-птичьи склоняется. – Враг? Друг? Вкус-сный? – Она пятится, пытаясь выбраться из пузыря пустоты, лишённого даже крох эфира.

Смотрю на неё и понимаю – вести диалог бесполезно. Её разум, если его можно так назвать, не предназначен для такого. Я чувствую все исходящие от неё эманации: убивать, рвать, жрать, становиться сильнее, бежать, прятаться – вот и все понятия, имеющиеся в её гнилой черепушке. Даже её голос и слова, что она произносит, не настоящие. Это что-то вроде активной маскировки у животных. Ментальный шум, который человеческий разум интерпретирует в звуки и слова. Причём не ошибусь, если предположу, что каждый, попавший в её ментальное поле, будет слышать своё.

Атаковать одержимая не решается – чувствует разницу в нашей силе. Инстинкт самосохранения развит у неё весьма хорошо. Что странно для биологического оружия. Видимо – одна из побочек от повышения интеллекта.

Но и я не спешил нападать. Если убью её, то ничем хорошим это не закончится. Уверен, что и Серафим, и сука Хельга сейчас наблюдают за происходящим в комнате. А картина там сейчас преинтереснейшая: тварь, замершая напротив Мормагона, сверлит пацана сияющими, словно два прожектора, буркалами. Тот, в свою очередь, застыл соляным столбом. Глаза широко распахнуты, из приоткрытого рта свисает нитка розовой слюны. Её подкрашивает струйка крови, вытекающая из носа. Прям дежавю.

Всё же одержимая тупая. Видимо, почувствовав, что я отвлёкся, она бросилась на меня в длинном прыжке. Занесённые для удара клинки вспыхнули зеленоватым огнём, а истошный визг попытался ворваться в мой разум. Надо же – атака сразу по двум направлениям. Крик дезориентирует, а клинки, от которых буквально смердело чем-то гнилостным, должны разорвать жертву надвое. Происходи такое в реальном мире, и план непременно увенчался бы успехом. Вот только мы сейчас в моём мире.

Я не контратакую и не ставлю щит. Просто растворяюсь, чтобы появиться в трёх метрах правее. Одержимая влетает в то место, где я был секунду назад, и проваливается, не найдя точки опоры. Кувыркнувшись пару раз, она вновь пытается выровняться, создав очередную точку опоры.

– Да как так-то? – не выдерживаю я. – Почему одним всё, а другим хрен, и тот без масла.

– Друг, – стрекочет одержимая. – Не вкус-сный, – чувствую её страх. – Бе-жать. – Она сливает последние запасы эфира, пытаясь вырваться из моего домена, но тщетно.

Я без труда могу перехватить канал, связывающий её с реальным телом. Но не делаю этого. Мы и так облажались по полной, не хватало ещё и эту тварь прикончить до кучи. Поэтому единственное, на что у меня хватило фантазии – это вколотить вслед убегающей твари ментальный приказ: «Атакуй». За основу я взял заклинание контроля, полученное из памяти демона. Однако, учитывая отсутствие нормальной оболочки, я не уверен в том, что получилось на выходе.

В себя Мормагон пришёл уже наверху. Как только канал, связывающий его с одержимой, порвался, сознание не выдержало и провалилось в забытьё. Я мог бы воспрепятствовать этому, погасив отдачу от разрыва соединения, но решил, что будет лучше оставить всё как есть. Угрозы для жизни нет, а поганый внешний вид и паршивое самочувствие лишь сыграют нам на руку.

Когда парень открыл глаза, то поначалу вообще не мог понять ни где он, ни даже кто он. Мор просто лежал на спине и непонимающим взглядом сверлил светлый потолок. Но едва пацана начала захлёстывать паника, как осознание вернулось к норме, нахлынув на него каскадом последних событий: подвал, проверка, одержимая… От последнего воспоминания Мормагон аж подскочил со своего места. Нелепо перевалившись через левый бок, он рухнул на пол, сильно приложившись коленом и лбом.

– Проклятье, – застонал парень, прижимая правую руку к переносице.

Однако встряска пошла на пользу. Мотнув пару раз головой, Мор осмотрелся, начиная понимать, что находится уже не в подвале. Это явно другое место, причём знакомое ему.

– О, очнулся наконец, – в поле зрения появилась долговязая фигура старика, облачённого в белоснежную мантию.

– Ваше Преосвященство, – Мормагон среагировал молниеносно, даже несмотря на шоковое состояние. Парень тут же вскочил на ноги, низко кланяясь главе монастыря.

– Полно тебе, – отмахнулся старик. – Ты лучше присядь.

Разогнувшись, Мор увидел, что помимо Владыки, в его кабинете присутствовали и Серафим с Хельгой. Вид этих двоих заставил парня буквально заскрипеть зубами от злости. Но выражение лица при этом Мормагон старался не менять, дабы не выпасть из образа глубочайшего почтения к Владыке.

Мы обговорили с ним этот момент заранее. Прошло уже достаточно времени с поступления в монастырь. И если Мор будет сильно выделяться на фоне остальных соучеников, что уже едва не боготворят Владыку, то это может стать проблемой. Поэтому ему придётся задействовать всё своё актёрское мастерство, дабы убедить старика в своей полной лояльности.

– Благодарю, Владыка, – Мор ещё раз поклонился, после чего уселся в одно из кресел, на которые указывал старик.

– Йонас, будь любезен, подай нам чаю, – старик уселся в кресло напротив.

Серафим и Хельга заняли места по бокам от Владыки. И если на лице первого всё также не было даже тени эмоций, то Хельга же, наоборот, сверлила Мормагона недовольным взглядом. Причём находилась она сейчас в своём молодом облике.

– Я полагаю, у тебя есть вопросы? – безмятежная улыбка не сходила с морщинистого лица.

– Владыка, – Мор замялся, подбирая слова. – Позволено ли мне спросить… – его никто не перебивал. – Про существо в подвале? – он старался не употреблять термин «одержимый».

– А что конкретно видел ты сам? – вопросом на вопрос ответил старик. – Речь его мягка, но Мор чётко понимает, что юлить не стоит.

– Когда мать Хельга швырнула меня в проём, – он не удержался, наябедничав на монахиню. Мелочь – а приятно. – То в центре комнаты я увидел измученную девушку в изодранном платье. Она сидела ко мне спиной и дрожала то ли от холода, то ли от страха, – Мор сглотнул. – Мне отчего-то захотелось помочь бедняжке… Это сейчас я понимаю, что ситуация изначально выглядела странно, как и моё желание… А потом она позвала на помощь… – тут он запнулся. – Она говорила, что её бьют, что ей больно и страшно.

– И почему же ты не помог бедной девочке? – спокойно, даже участливо спросил Владыка.

– Я хотел, – кивнул Мор. – Уже даже направился к ней, когда почувствовал что-то неладное. Словно щёлкнуло в голове, и в тот же миг спала пелена морока, – Мор изобразил ужас и отвращение, благо для этого ему не пришлось даже стараться. – Та тварь, что я увидел… Что это за мерзость? – он поднял взгляд на Владыку.

– Это одержимый, – вместо старика ответил отец Серафим.

– Одержимый? Но оно вообще не похоже на то, что было в поезде, – Мор продолжал гнуть именно эту линию.

– Просто этот успел отожраться, пока мы его не поймали. Таких мы, обычно, называем кадаврами. У них уже имеются зачатки примитивного разума и некоторые колдовские умения, вроде маскировки.

Спрашивать, для чего они держат столь опасного одержимого в стенах монастыря, Мормагон тоже благоразумно не стал. Ему хватало и самого знания о наличии подобной мерзости в подвале. Уже одного этого достаточно, чтобы послушник Мормагон Князев стал очередной жертвой Бездны. А вот интересно, подумал тогда он, если бы не вмешательство Импа, не закончилось бы всё обращением в то, чем стал Горыня?

– Понятно, – кивнул Мор. – Но, простите за мою прямолинейность, Владыка – для чего была нужна эта проверка?

– Ты начинаешь задавать правильные вопросы, молодой человек, – старик взглянул на него сквозь полуопущенные веки. – Но, прежде чем я отвечу, протяни мне свою ладонь.

Без колебаний, как и подобает преданному послушнику, Мормагон протянул старику ладонь. Владыка мягко обхватил её своими узловатыми пальцами. Мор машинально отметил в очередной раз, как они похожи на лапы гигантского паука. А после их глаза встретились.

Я едва не опоздал. В последний момент растворился в сознании Мормагона, синхронизировавшись с его мысленным потоком. Поэтому максимально чётко мог сейчас ощущать, как щупальца чужеродной воли изучают тонкое тело парня. Краем сознания я отмечаю, что старый трюк с ментальным щитом из грязных воспоминаний Мормагона сейчас был бы бесполезен: старик действовал куда основательнее.

Спустя бесконечные минуты воля старика покинула обмякшее тело парня. Мормагон завалился на спинку кресла, потеряв сознание. Выждав ещё минуту, я рывком вытащил себя обратно, вновь ощущая себя собой.

– Ну что? – нетерпеливый голос Хельги.

– Я не чувствую в нём тьмы, – Владыка. – Есть в нём что-то странное, но это определённо не Бездна… Есть какая-то двойственность в его сознании… – От этих слов старика мурашки бегут уже по моей спине. – Но, скорее всего, это побочный эффект от изменений мировоззрения.

– Так что? – Серафим. – Брат Гавриил всё же оказался прав? Мальчишка может быть нам полезен?

– Сейчас трудно судить, – прокряхтел Владыка. – Но он определённо заслуживает внимания.

– А что насчёт этой его способности? – вмешалась Хельга. – Как этот щенок пробивается сквозь морок? Это колдовство? Отложенная инициация?

– Совершенно точно – нет, – отвечает ей старик. – Никаких признаков зачатка ядра нет. Эфирный фон слегка выше нормы, но не критично.

– Милость? – с каким-то неверием в голосе спросил отец Серафим.

– Воля Творца непостижима…

– Да быть того не может! – срывается Хельга. – Чтобы этот сопляк…

– Уймись, – строго осаживает её старик. – Милости я тоже не ощутил. Но какой-то дар у мальчика имеется. И нам необходимо выжать из него всё, что только возможно. И ты лично займёшься его тренировками, Хельга, – впервые в голосе Владыки проскальзывает сталь.

– Но отец! – вскрикивает монахиня. – Ты не можешь!

– Это не подлежит обсуждению, дочь, – препечатывает старик.

Хельга – дочь Владыки Василия. Проклятье. Так вот почему эта стерва ведёт себя столь нагло. Дело не только в личной силе одарённой, но и в её происхождении. Тогда шантаж Мормагона выглядит ещё большей глупостью.

– Я поняла, – смирения в голосе монахини ни на йоту.

– Серафим.

– Да, Ваше Преосвященство?

– Пусть твой человек присмотрит за ним. Нам нужна его лояльность, понимаешь? Ты знаешь – я не сторонник жёстких методов. Человек лучше раскрывается, когда сам этого желает, а не по принуждению.

Соглядатай Серафима. Он направит к Мормагону своего человека? Что ж, спасибо за предупреждение.

– Я выдам ему все инструкции, – отвечает Серафим. – Владыка, если позволите, то наилучшим шагом к заполучению преданности этого парня может стать восстановление его руки, – осторожно предлагает церковник.

– И во сколько это нам обойдётся? В одном Гавриил был прав – мальчишка сопротивляется воздействию на него эфира. Даже сила Медуллы не действует на него в полной мере.

– Думаю, что около шести-семи тысяч солтов.

– Хммм, – задумчиво хмыкает старик. – Возможно, но лишь после того, как сможем полностью оценить его потенциал как демонического сонара. В противном случае епархия не даст добро на привлечение брата Дункана.

– Но, Ваше Преосвященство, почему бы не использовать целителя из мирских? К чему привлекать отца Дункана?

Любопытно. Владыка называет Дункана братом, тогда как Серафим кличет отцом. Выходит, что этот Дункан имеет статус, равный Владыке… Если старик готов привлечь столь высокопоставленного церковника, то ставки на Мормагона у него и впрямь велики. И вот это уже очень плохо.

– Потому что мне важно мнение брата Дункана, Серафим, – отвечает старик.

– А ещё это сэкономит нам шесть тысяч солтов, – с лёгкой насмешкой в голосе добавляет Владыка. – Хельга.

– Да, отец? – куда спокойнее отвечает та.

– Тренировками мальчишки займёшься со следующей недели. К тому времени ты, Серафим, доставишь все необходимые расходники и эликсиры, потребные для развития дара.

– А как же кардинал? – осторожно спрашивает Хельга.

– Этот болван отбывает через два дня. Сразу после праздника Святого Кристиана. А по поводу нового одарённого я сам ему сообщу, как того требует регламент. Закон – есть закон, – последние слова старика наполнены внутренней решимостью. Для него это не пустой звук.

Владыка коснулся виска Мормагона, и спустя десяток секунд парень очнулся. Он сел, опёршись спиной на спинку кресла, и помотал чугунной головой. Вмешательство старика не прошло бесследно.

– Что случилось? – протерев лицо рукой, спросил Мор.

– Тебе внезапно сделалось дурно, – ответил отец Серафим. – Учитывая, что из памяти Мормагона выпал кусок с протягиванием руки старику, звучало вполне убедительно.

– Простите, Владыка, – Мор хотел было встать, чтобы поклониться ему. Роль нужно было отыгрывать убедительно.

– Всё хорошо, Мормагон. Твоей вины здесь нет, – он покровительственно улыбнулся ему. – Ты спрашивал, для чего нужна была проверка одержимым? – старик вернулся к прерванному разговору. – Всё дело в слугах Бездны, мой мальчик. Видишь ли, адепты тьмы, скрывающиеся среди истинных слуг Архангелов, умело маскируются среди нас. Покровительство падшего архангела позволяет им накладывать на себя морок, скрывающий их истинный облик. К сожалению, даже мы – одарённые милостью – не всегда можем развеять их чары. Так что само провидение ниспослало тебя в нашу обитель, мой мальчик.

– Но, Ваше Преосвященство, – смутился парень, причём не наигранно, а вполне натурально. – Я же почти что не контролирую это.

– Ничего, – подбадривающе похлопал его по плечу Владыка. – Упорство и труд всё превозмогут, – выдал он в рифму. – К тому же мать Хельга поможет раскрыть твой дар полностью. Она станет твоей личной наставницей, – «обрадовал» старик.

– Как вам будет угодно, – поклонился ему Мор. Затем он повернулся к монахине и поклонился уже ей. – Матушка Хельга, буду рад называть вас наставницей, – едва сдерживаясь, чтобы не сплюнуть той под ноги, приторно-учтиво сказал парень.

– Вот и славно, – хлопнул в ладоши старик. – Отец Серафим окажет вам посильное содействие.

– Всенепременно, – коротко улыбнулся церковник.

– Йонас, мальчик мой, где наш чай?

Хочу отдать должное старику – сыграно почти безупречно. Будь на месте Мормагона кто-то другой, то партия была бы выиграна всухую. Даже сам Мор, знавший куда как больше, нежели показывает, поплыл на последних словах Владыки о его избранности. И это не говоря о планах кинуть парню приманку в виде восстановления левой руки.

Случись эта беседа в самом начале обучения, когда я ещё не успел в достаточной мере изменить мировосприятие Мормагона, и… пацан сдал бы меня с потрохами. Нужно будет пересказать ему весь разговор, подслушанный мной. А ещё лучше – передать мыслеобраз, чтобы уж наверняка закрепить в нём «правильный» образ Церкви.

Нет – к самой Церкви как организации, защищающей людей от влияния Бездны, я отношусь, можно сказать, лояльно. Даже больше скажу – находись я на их месте, то поступил бы аналогично. Ну не верю я в человечество как разумную форму жизни. Дай им доступ к магии, и уже спустя полвека, максимум, планета потонет в крови. Людьми нужно управлять, иначе цивилизация скатится в хаос.

Другое дело, что лояльность Мормагона к Церкви не несёт ничего хорошего для меня лично. Даже если церковники, узнав про меня, не станут рубить сгоряча (а это возможно, учитывая одержимого в подвале), то ничем хорошим это всё равно не закончится. Мне вообще не улыбается занять соседнюю с одержимой клетку. Менять одну тюрьму на другую – перспективка ниже среднего. Поэтому мне нельзя допустить сближения Мормагона с Церковью.

Уже вечером, после ужина и вечерней службы, мы обсудили всё случившееся. Как и планировал, я передал парню мыслеобраз разговора в кабинете. Реакцией парня я остался доволен.

– Чего-то подобного я и ожидал от этих ублюдков, – сдерживая рвущуюся злость, сказал Мор. – Избранный – ага, как же.

– Меня больше беспокоит Хельга. То, что она дочь Василия, многое усложняет. Нужно быть аккуратнее с ней.

– Понимаю, – кивает парень. – Как думаешь, они действительно восстановят мою руку? – он сжал культю правой рукой.

– Если сочтут тебя полезным, то наверняка, – я не стал отрицать очевидное. – Но что они попросят взамен? Вернее – потребуют. Церковь не просит – она берёт.

– И что нам теперь делать? – задал он главный вопрос. – Особенно учитывая какого-то соглядатая, которого должен прислать Серафим.

– То же, что и планировали, – отвечаю ему я. – А по поводу шпиона – предупреждён, следовательно, вооружён.

В целом у меня получилось выставить всё так, как было нужно. Это было не сложно – церковники и без меня неплохо справились. Но для закрепления результата я решил подкрутить градус неприязни с помощью утренней службы.

Когда поток золотых нитей хлынул от алтаря к монахам, я привычно перехватил их и начал преобразовывать:

«Ложь и Лицемерие. Церковь переполнена ими словно треснувшая чаша дешёвым вином. Владыка, что с таким рвением вещал про истинного врага, проникшего в наш дом, самолично держит в подвале одержимого. Что ещё скрывает этот погрязший во лжи и интригах старик, мнящий себя божеством? Он манипулирует всеми вокруг, словно собственными игрушками. Он и тебя хочет сделать своей игрушкой. Удобным инструментом, преданным его воле. Он выжмет тебя досуха и бросит как ненужную вещь, уверенный в своей праведности и непреложном праве поступать так со всеми, кто слабее него. Опять кто-то решает вместо тебя. Снова выбирает твою судьбу, не считаясь с твоими желаниями. Вот только старый интриган не знает, с кем связался. Используй его для достижения своих собственных целей. Играй, показывая почтение и преданность. Но всегда помни, кто ты. Ты – Мормагон Князев. Ты тот, кому суждено стать великим. Тот, кто докажет всему миру, что с тобой стоит считаться и нельзя недооценивать. Так отринь предрассудки и стань вершителем судеб».

Глава 17

О грядущем торжестве по случаю дня Святого Кристиана послушникам объявили в тот же день. Эта новость была встречена с немалым воодушевлением. Празднество предполагало богатый пир и гулянья, на которые Церковь была скуповата. А учитывая только что закончившийся пост, назначенный советом князей, это вообще можно было считать снизошедшей благодатью.

Кристиан — один из наиболее почитаемых святых в местной религии. Единственный из смертных, кто сумел принять милость всех семерых Архангелов. В конечном итоге эта сила развоплотила его душу, но он пошел на это сознательно, чтобы сберечь первый оплот человечества в грядущей войне за освобождение. В одиночку он уничтожил орду демонических тварей, обратив в бегство пятерых лордов Бездны. Именно эта первая победа стала началом конца эпохи угнетения человеческой расы.

От занятий послушников освободили еще за день до праздника. Но радость, как оказалось, была преждевременной. Вместо умственной деятельности им пришлось заниматься деятельностью физической. Но зато на свежем воздухе: празднование должно было проходить под открытым небом. Поэтому всех погнали на строительные работы.

Послушники собирали и устанавливали длинный навес, тянущийся чуть ли не через весь двор. Дело все в том, что по традиции все люди должны собраться за одним столом. Видимо, когда ее придумывали, численность празднующих была небольшая. А теперь это выливалось в стол протяженностью более полукилометра. Причем стол должен быть именно столом. То есть нельзя было просто поставить в ряд несколько десятков столов, как те, что были в столовой монастыря.

В общем, на время подготовки монастырь наполнился не звуками церковных песнопений и речитативом молитв, а стуком молотков и шелестом пил. Потому что использование колдовства и артефактов считалось оскорблением памяти великого Святого. А благородный ручной труд — выражением признательности и почтения. Особенно в те моменты, когда кто-то саданет себе молотком по пальцам.

Даже Мормагона, несмотря на некомплект рабочих конечностей, сумели припахать к общей работе. Парня приспособили для мелких поручений, например, доставки гвоздей или фляги с водой.

Работы шли с раннего утра до позднего вечера: от утренней службы до вечерней. Поэтому неудивительно, что к началу праздника большая часть послушников была вымотана до предела. Некоторые едва ли не валились с ног.

Полагаю, что в этом и заключался план. Кому охота следить за полными энергии подростками, когда можно развлекаться и пить вино? А так — послушники сами отрубятся после пары чашек крепленого напитка, позволительного в этот день.

Торжество началось с первыми признаками заката. Весь монастырь, кроме караула, разумеется, собрался за монструозным столом, сколоченным за два дня кропотливой работы. На плохо ошкуренных досках были расставлены блюда с жареным мясом, печеными и отварными овощами, колбасами и закусками всех видов. Графины и бутыли с вином и кислыми морсами. Сказать, что стол прогибался под тяжестью еды, — означало преуменьшить ее количество и разнообразие. Складывалось впечатление, что монахи не собираются вставать из-за стола еще пару дней как минимум.

Владыка Василий, занимающий почетное место во главе стола, поднялся со своего места и, прежде чем приступить к пище, прочел короткую хвалебную молитву. Опять же, по традиции: Святой Кристиан не любил длинных разговоров и славился тем еще молчуном.

— Так восславим же жертву Его, благодаря коей мы здравствуем и поныне! — закончил вещать старик усиленным магией голосом.

Праздник начался.

Мормагону довелось бывать на приемах аристократов, пусть и нечасто, и он хорошо знал правила этикета. Но то, что творилось за этим столом, кроме как вакханалией чревоугодия, назвать было нельзя.

Послушников усадили ближе к хвосту стола, разбавив их редким вкраплением монахов-наставников, чтобы те следили за подопечными. И судя по лицам этих самых монахов, таким назначением были довольны далеко не все из них.

К группе Мормагона, что неудивительно, были прикреплены Хизиф и Якоб. И если Якоб сидел с кислой рожей, то бородача, кажется, все вполне устраивало.

— Да нэ хмурся ты так, брат, — хлопал он его по покатому плечу. — Как па мнэ — чем далшэ от начальства, тэм лучшэ. — Хизиф налил себе бокал красного вина и осушил его в пару глотков. — Давай, во славу Кристиана.

— Три года… — покачал головой Якоб. — Я три года добивался продвижения, а теперь… — он опрокинул в себя очередной бокал.

Как Мор и предполагал, спустя час с начала гулянья большая часть послушников свалилась с ног. Не привыкшие к крепкому алкоголю крестьянские отпрыски свалились первыми. Чуть дольше продержались босяки. Все же их жизнь до монастыря протекала в больших городах, где доступ к дешевому пойлу был куда ближе, чем к свежему хлебу. Но игнорирование закуски и общая усталость сыграли свою роль.

Неплохо накидался и Федя. Рыжий балагур сидел рядом и окосевшими глазами пялился в плещущийся на дне своей чашки нектар, сильно отдающий сивухой. Время от времени его тело сотрясалось от мощного приступа икоты. Но Бобров твердо вознамерился выиграть спор с Журавлем и прикончить бутыль в одну харю. Мор начинал подозревать, что победителем выйдет бутылка. Потому что сам Журавль свалился еще минут десять назад и сейчас сопел где-то под ногами у Хюнтера, уснувшего лицом в тарелке.

— Может, тебе хватит? — в который раз попытался воззвать к благоразумию приятеля Мор.

— Я… ИК!.. Я ие допью, — заплетающимся языком отвечал друг.

Федор свалился спустя десять минут и два стакана. В трехлитровой бутылке оставалось еще добрых два литра. Мор уложил рыжего лицом на стол и потянулся за куском мяса, когда рядом подсел незнакомый парень.

— Привет, — поздоровался незнакомец.

Мормагон окинул неожиданного собеседника оценивающим взглядом: на вид чуть старше самого Мормагона, с явной примесью восточной крови. Чуть раскосые глаза поблескивают от выпивки, а на смуглой коже в желтоватом свете — еле заметный румянец. Видать, перебрал.

— Привет, — поздоровался в ответ Мор. — Чем обязан?

— Ты же этот, да? — облизав губы, продолжил незнакомец. — Моморгон, верно? — язык у него слегка заплетался.

— Мормагон, — поправил он собеседника. — Да, это я. А ты?

— Я Амир, — послушник протянул руку.

Мор пожал протянутую руку и сделал вид, что потерял всякий интерес к собеседнику, вернувшись к содержимому своей тарелки. Какое-то время Амир сидел молча, словно не зная, как дальше вести диалог. Затем взял чью-то кружку с остатками вина и вылил содержимое через плечо. Наполнив ее свежим пойлом из бутылки, что так и не осилил Бобров, он сделал большой глоток. Мормагон видел, как вино полилось через края кружки по узкому подбородку и дальше, залив подрясник.

— Эх, девок бы сюда, — шваркнув кружкой о стол, мечтательно протянул Амир. — Согласен? — он вновь глянул на Мора.

— Ага, — согласился с новым знакомцем парень, чисто из вежливости.

Амир показался Мормагону довольно странным персонажем. Чего он привязался именно к нему? Подсел, пытается разговор какой-то завязать? И это при том, что они раньше вообще ни разу не пересекались.

Догадка промелькнула сама. Он вспомнил слова Владыки, сказанные отцу Серафиму про соглядатая. Неужели Амир и есть тот самый шпион? Мор еще раз взглянул на раскосого послушника, наливающего очередную кружку. «Не больно-то он похож на шпиона», — подумалось ему.

— А по-твоему, как должен выглядеть шпион? В длинном черном пальто и широкополой фетровой шляпе?

— Почему так? — Мор наморщился, собирая мысли в кучу. — И что такое фетр?

— Просто старый стереотип из моего мира, — отмахнулся я. — А фетр — это такой материал из… А хрен его знает, из чего его добывают.

— Так ты думаешь, что он может быть человеком отца Серафима? — не глядя на Амира, спросил Мормагон.

— Все может быть. Но согласись — странное совпадение. А застолье — одно из лучших мест для завязывания новых знакомств. Поэтому мой тебе совет — держи ухо востро.

Мор еще раз косо взглянул на Амира, но тот, похоже, потерял интерес к его персоне, переключившись на более благодарного слушателя. Его жертвой стал кто-то из босяков, все еще способный держать вертикальное положение. Не став вникать в их пьяный треп, он сосредоточился на еде.

Спустя еще какое-то время Мор почувствовал, что ему срочно нужно отойти. Кое-как выкарабкавшись с лавки, он припустил к ближайшему отхожему месту. Хорошо, что церковники догадались установить несколько уличных уборных за декоративной оградой. А то бегать к замку полкилометра — это верный способ опростать штаны.

Закончив дела, он вышел из кабинки и обнаружил, что и Амир тоже здесь. Послушник стоял, привалившись спиной к ограде, и что-то несвязно бормотал себе под нос. И вот в такие совпадения не верил уже и сам Мормагон.

— О, Момаргон, — язык у Амира стал заплетаться еще сильнее. — Пойдем выпьем, дружище, — качающейся походкой он пошел в сторону застолья.

— Ну, либо это простое совпадение, либо он действительно шпион. Причем довольно хреновый. Либо…

— Либо что? — нервно облизав губы, спросил Мор.

— Либо ты ему понравился, — не удержался я от колкости.

— Фу, Имп… — парня всего аж передернуло от отвращения. — Мерзость-то какая.

Возвращаться за стол, к которому неуверенным шагом ковылял Амир, Мормагону решительно не хотелось. Терпеть общество пьяного послушника, который к тому же может оказаться шпионом отца Серафима, было выше его сил. Поэтому, оглядевшись, он решил прогуляться. Тем более что не ему одному пришла в голову такая мысль. То тут, то там бродили изрядно набравшиеся монахи по двое-трое, а иногда и целыми группами.

— В одном я решительно согласен с твоим новым приятелем, — грустно вздохнул я.

— Это с каким еще?

— Девок бы сюда.

В конце концов ноги привели его к пришвартованному дирижаблю. Сейчас в ночной темноте его корпус освещался пятью мощными прожекторами, создавая довольно завораживающую картину. Толстые лучи сфокусированного эфирного света блуждали по баллону и гондоле, выхватывая гротескные куски внешней обшивки дредноута. Время от времени можно было даже заметить пробегающие разряды молний по защитной сетке дирижабля.

Залюбовавшись небесным кораблем, как иногда еще называли дирижабли, Мормагон не сразу заметил суету на площадке под ним. Присмотревшись, он уловил какое-то движение в темноте, за радиусом светового пятна. Неужели пьяные церковники добрались и туда? Хотя чего удивительного? Как говорит старая пословица: «Пьяные ноги до султана доведут».

Хотя странно, что они двигаются в темноте. Будто специально стараются не попасть под лучи фонарей, расставленных вокруг площадки. Может, рьяные последователи Владыки решили отомстить приезжему кардиналу и обмочили якорные захваты? Вполне себе может быть.

Поглазев еще какое-то время на слегка покачивающийся дирижабль, Мор направился обратно к столу. Выпитое вино, пусть и сильно разбавленное морсом, слегка шумело в голове. Мысли, в кои-то веки, были легкими, а жизнь не казалась настолько дерьмовой. И именно в этот момент он услышал голос, раздавшийся из темноты:

— Ну здравствуй, принцесска, — в зону работы фонарного столба вошел заметно окосевший…

— Иван? — удивился Мор. — Тебе чего надо? — он уставился на рыжего предводителя деревенских увальней.

— Помнишь, стал быть, имя мое, — язык у здоровяка заплетался.

Есть такая категория людей, что начинают искать повод устроить мордобой, стоит им хлебнуть лишку. И вот, кажется, Иван принадлежал к их числу. Нажрался и пошел искать, об кого бы почесать кулаки.

— Иди проспись, — почесав затылок, посоветовал ему Мормагон. — Ты пьян.

— Че, сука, сказал? — Иван шагнул вперед, но у вестибулярного аппарата, видимо, были свои представления на этот счет.

Рыжего повело в сторону, и он едва сумел устоять на ногах. Замерев на несколько секунд в позе рожающего краба, деревенский увалень все же сумел поймать равновесие. Но в случившемся, не иначе, посчитал виновным Мормагона. Потому как в следующую секунду с утробным ревом кинулся тому навстречу, широко разведя руки.

В принципе, можно было и не уклоняться. Потому как прицел у этого борова явно был сбит, и даже не сойди Мор с места, он промазал бы самое малое на полметра. Но Мормагон решил не рисковать и все же отпрыгнул в сторону, с какой-то апатичностью наблюдая за спотыкнувшимся Иваном. Здоровяк запутался в непослушных ногах и пробороздил землю лицом.

Странно. Мор отметил, что сам от себя не ожидал такой реакции. Пару месяцев назад вид пьяного увальня размерами вдвое больше него самого непременно напугал бы его. А сейчас даже становится смешно от его пьяной выходки. Может, дело в том, что он успел узнать? Что успел пережить за это время?

Если подумать, то Иван — это мелочь, не заслуживающая не то что страха, даже внимания. На фоне встреченных им одержимых, записей в дневнике Рейна, матери Хельги с ее угрозами и силой, способной вывернуть его наизнанку, этот болван, пытающийся подняться на четвереньки, всего лишь пыль. И это не говоря уже о Владыке, вознамерившемся сделать из него живой сканер одержимых.

— Я тя урою, выродок, — мотая головой, взревел Иван. — Убью, суку.

— Иди проспись, — устало вздохнул Мор, разворачиваясь.

— Зассал, убогий, да? Слыхал — это папаша твой руку тебе отхерачил. Видать, тошно ему было смотреть на такую падаль, а? — даже в неярком свете, едва добивающем до того места, где силился встать Иван, можно было разглядеть покрасневшие белки его глаз.

Дыхание стало прерывистым. По коже пробежали мурашки, а волосы на загривке словно встали дыбом. Дико зачесалась культя и заныли пальцы на том месте, где они были еще полгода назад. До того как этот больной ублюдок…

И снова это знакомое чувство. Снова что-то распирает его изнутри, а в ушах слышится скрежет и шелест. Снова тугие кольца, покрытые мерцающей во тьме чешуей, свиваются, заставляя выгибаться прутья клетки.

Шаг вперед — и подошва ботинка с чавкающим хрустом опускается на правую ладонь деревенского выродка. Поворот каблука — и новый хруст, на этот раз с аккомпанементом из сдавленного крика Ивана. Ублюдок падает на бок, прижимая к животу покалеченную правую ладонь. А Мор заносит ногу для нового удара. На этот раз подошва встречается с лицом Ивана. Хрустит свернутый на бок нос, кровь заливает покрытое рыжей щетиной лицо. Третий удар — и здоровяк валится на землю, обмякая словно тряпичная кукла.

Мор отступает. Грудь вздымается словно кузнечные меха. Пальцы на руке сжаты в кулак, а сам он облизывает враз пересохшие губы. Страха он не чувствует — лишь волнение и азарт человека, сумевшего расквитаться со старым обидчиком. Они все, рано или поздно, ответят ему за все, так или иначе.

Наконец-то Мормагон становится тем, кем ему следует быть. Впервые парень показал зубы. Да, пусть в отношении пьяного имбецила, не представляющего реальной угрозы, но даже это — прогресс. Осталось еще немного поднажать в нужных местах, и его характер встанет на новые рельсы. И тогда двигаться дальше станет куда как проще. Главное, чтобы на этом пути попадалось как можно больше раздражителей, но на это, как ни странно, пацану несказанно «везет».

Сплюнув под ноги, Мор обернулся и внимательно огляделся. В обозримом пространстве он не заметил чьих-либо признаков. Хорошо — значит, свидетелей драки быть не должно. В то, что Иван сдаст его, Мормагон сильно сомневался. Алкоголь и сотрясение, которое у деревенского болвана определенно случилось, — плохие соседи. А даже если он и вспомнит хоть что-то, то ни в жизнь не пойдет жаловаться на него. Признаться всем, что тебя избил однорукий задохлик, — это прямой путь к потере авторитета среди деревенских.

Нет, всегда есть шанс, что в дело влезет отец Рихтер. Но то ли дело было в алкоголе, то ли в пережитом вчера кошмаре, но даже такая перспектива нисколько не пугала Мормагона. Зная о планах Владыки заручиться его лояльностью, парень здраво прикинул, что старик не станет рисковать из-за сына деревенского старосты. Мормагон как фигура на игровой доске сейчас куда ценнее.

Нет, он не уподоблял себя ферзю, здраво понимая расклад сил. Он, скорее, пешка, что продвинулась чуть дальше середины поля и при сопутствующей удаче сможет выбиться в дамки.

Размышляя об этом, Мор шагал к уже не столь шумному застолью. Прошло не больше двух часов с начала гуляний, а добрая треть монахов уже лыка не вяжет. За послушников и говорить нечего — вон Бобров уже сполз со стола и свернулся на лавке, поджав под себя ноги. Чуть дальше брат Якоб со скорбным лицом великомученика явно жалуется на свою нелегкую судьбу… Амиру? Ну да, точно Амиру. Неужто хитрован Хизиф сумел сплавить расклеившегося пузана на этого пьянчугу?

Самого наставника босяков нигде видно не было, впрочем, как и его подопечных. Видимо, повел отсыпаться. Мормагону и самому эта идея показалась довольно заманчивой. Он еще раз взглянул на спящего приятеля и прикинул свои возможности в качестве тягловой силы. Возможности были оценены скептически. Но и бросать единственного друга на произвол было как-то неправильно.

— Эй, Федя… — Мор потряс рыжего за плечо.

— Эмна… — отмахнулся тот, едва не сверзившись с лавки.

Поняв безрезультатность подобного метода, Мор решил прибегнуть к помощи. Помощи гравитации: несильный, но уверенный рывок на себя — и вот уже спящее тело устремляется в сторону земли.

— Федя, блин! — склонился над хлопающим глазами приятелем Мор. — Поднимайся давай.

— А? — он непонимающе озирался, явно дезориентированный падением. — Шо случилось? Где я?

— Ты с лавки свалился, — почти не соврал Мор. — Пойдем по домам.

— Мор, ты штоле? — у него все никак не выходило собрать глаза в кучу. — А де Журавль? Я — это, — он громко рыгнул, — спор выиграл?

— Выиграл, выиграл, — похлопал его по плечу Мормагон. — А Журавль уже спать давно ушел, как понял, что проиграл. — Один хрен завтра ни один, ни второй ни хрена не вспомнят.

— Слабак, — поднимаясь на подкашивающиеся ноги, довольно выдохнул Федя. — Ладно, пошли тогда, — придерживаясь за плечо Мора, он заковылял в сторону входа.

Гулянья закончились далеко за полночь. Поэтому утро уже этого дня больше походило на сцену из Писания, изображающую начало Апокалипсиса: скорбные души, восставшие из своих нечестивых могил, стеная и плача, нестройными рядами брели к священному алтарю, дабы покаяться в своих прегрешениях, совершенных еще при жизни.

Так и монахи выползали из своих комнат, поминая нечистую силу и прося небеса даровать искупление. На серых, изрядно помятых лицах читалось стойкое желание прекратить земное существование или, как минимум, больше никогда не притрагиваться к чему-то крепче кваса.

Утренний же колокол многие посчитали не иначе как карой небесной. Мор не знал, кто именно отвечает за утреннюю побудку, но готов был дать на отсечение вторую руку, что вчера его не позвали на праздник. Потому как за все время пребывания в монастыре он не припоминал случая, когда колокол звенел бы столь долго и громко.

Пожалуй, Мор был одним из немногих, кто не испытывал стойкого желания залить уши свечным воском. Чего нельзя было сказать о всех прочих жильцах крыла. Если монахи походили на восставшие трупы, то послушники первого года напоминали скорее низших бесов, выловленных из глубины междумирья.

Только во время проповеди Владыки стало понятно острое желание церковников побыстрее добраться до зала. Помимо стандартной порции ментальной пропаганды, артефакт расщедрился еще и на поток целебной волшбы. С началом службы золотая сфера начала испускать не только золотые нити, но и волны энергии, окатывающие всех присутствующих. Так что после завершения молитвы все присутствующие если и не чувствовали себя заново родившимися, то были близки к этому. По крайней мере, о признаках вчерашних возлияний уже ничего не напоминало.

Если такое происходит во всех церквях, то на утреннюю службу после больших праздников можно смело продавать билеты. От желающих поправить здоровье не будет отбоя.

— Братья! — воззвал к вниманию Владыка Василий. — Сегодня после полудня Его Высокопреосвященство отбывает в столицу. Посему нужно будет собраться на площади, дабы проститься с нашим дорогим гостем.

— Наконец-то, — послышался воодушевленный голос Феди. Рыжему утренняя проповедь определенно пошла на пользу.

— Смотрю, тебе полегчало, — ухмыльнулся Мор, глядя на приятеля, которого вчера еле довел до кельи.

— С Божьей милостью, — передернул плечами тот. — А сам-то ты как?

— А я-то что? — удивился Мормагон. — Я, в отличие от некоторых, вчера не нажрался словно дикий свин.

— Скажешь тоже, — отмахнулся Бобров. — Кстати, а куда Иван подевался?

И действительно: деревенский увалень так и не вышел из кельи после подъема. Мор сразу обратил на это внимание, но, не увидев реакции от брата Якоба, решил не акцентировать на этом внимание. Да и остальные соученики были больше обеспокоены своим состоянием, нежели пропажей Ивана.

— А пес его знает, — безразлично пожал плечами Мор. — Может, дрыхнет еще?

— Ну, тогда ему же хуже.

Отлет кардинала был не менее зрелищным, чем прибытие. И это я не про торжественность прощальной речи и прочую мишуру. Все дело в спецэффектах ухода дредноута за грань реальности.

Когда тяжелые якорные грузы со скрипом и лязгом цепей втянулись в гнезда гондолы, дирижабль начал неспешный взлет. Зрелище, не побоюсь этого слова, — завораживающее. Тяжелый маго-механический конструкт, не предназначенный к полету согласно всем законам физики, но тем не менее созданный именно для этого.

Поднявшись на сотню метров, дирижабль развернулся на месте, устремившись носом в сторону горного хребта. По металлическому корпусу зазмеились десятки молний, сплетаясь в непроницаемый для тварей междумирья защитный кокон. И вот с острия гарпуна, украшавшего нос баллона дредноута, сорвался луч, переливающийся всеми оттенками плазмы. Она пролетела пару десятков метров и словно наткнулась на незримое препятствие. В месте соприкосновения луча возникла рябь, словно от брошенного в воду камня. А затем с уже знакомым звуком рвущейся ткани материальный мир треснул, образовав длинный вертикальный разрез.

Из образовавшегося портала к начавшему движение дредноуту потянулись фиолетовые молнии, словно щупальца хтонического чудовища, желающего потопить небесный корабль в океане хаоса. Но, наткнувшись на защитную сеть, они бессильно стекали по корпусу.

Минута — и набравший скорость дирижабль полностью скрывается в разрезе портала, пропадая из реального мира. А уже спустя секунду схлопывается и сам портал, оставив после себя лишь осыпающиеся дождем искры, которым не суждено долететь до земли.

— Красиво, сука, — восхищенно тянет кто-то в толпе послушников.

Не могу с ним не согласиться.

В кабинет матери Хельги Мормагона вызвали уже на следующий после отлета кардинала день. Монахиня на сей раз встретила его в рабочей половине. Она сидела за письменным столом, и даже личина старухи не могла скрыть крайнюю степень ее недовольства.

Переключившись на магическое, как я стал его называть, зрение, подозрения по поводу настроения Хельги лишь окончательно утвердились. Дочь старика Василия откинулась в глубоком кресле и холодно смотрела на Мормагона. Так может смотреть патологоанатом на доставленный за десять минут до окончания его смены труп. Причем труп должен принадлежать больному сифилисом бездомному, умершему от ректального кровотечения после дикой оргии с участием быка и дюжины лишайных кошек.

— Разъясним все здесь и сейчас, — вместо приветствия выдала Хельга. — Я говорю — ты делаешь. Ты не задаешь никаких вопросов, в идеале вообще не раскрываешь рта, пока я тебе не прикажу это сделать. Если я прикажу прыгать, то единственное, о чем ты должен подумать, — это как высоко должен это делать. Уяснил?

— Да, матушка…

— Когда мы одни, то не называй меня матушкой, — скривилась она. — Зови меня… — она побарабанила пальцами по столу в задумчивости. — Зови меня «госпожа», — она самодовольно ухмыльнулась.

— Госпожа или Госпожа Хельга? — невидимая сила в тот же миг влепила ему пощечину. Не столько больно, сколько унизительно.

— Ты тупой? — зашипела на него монахиня. — Открывай свой рот лишь тогда, когда я разрешу. — Она с вызовом взглянула Мормагону в глаза.

Парень поджал губы, но все же промолчал. Эта стерва начинала всерьез действовать ему на нервы. Дорвавшаяся до власти сука, наслаждающаяся своей безнаказанностью и заимствованной силой. Такую тварь он без малейших колебаний отправил бы под нож. Рука бы даже не дрогнула.

— Итак, — удостоверившись, что Мор понял урок, продолжила мать Хельга, — сейчас проведем пробную тренировку твоих возможностей. — Она вышла из-за стола и остановилась в паре шагов перед Мормагоном. — Найди среди клонов того, в которого я вложила больше всего энергии

В одно мгновение кабинет заполнился десятком эфирных двойников, неотличимых от облика молодой матери Хельги. Каждый образ выглядел как реальный прототип, вплоть до мелочей. Даже мимика и движения тела не отличались от оригинала. Единственное, что выдавало в них эфирных марионеток, — это тонкие нити, стелящиеся по полу и соединяющие их с монахиней, неподвижно стоявшей на месте. Сами же клоны, несмотря на активное магическое зрение, ощущались как вполне живые люди.

По моей подсказке Мормагон сконцентрировался именно на нитях. Думаю, это что-то сродни силовому кабелю, соединяющему электроприбор с розеткой. Только розетка у нас живая и стервозная. И, скорее всего, чем ярче и плотнее кажется нить, тем больше эфира она передает от Хельги к марионетке.

— Вот эта, — Мор указал на одного из клонов, от стопы которого тянулась самая толстая нить.

— Что же, хоть на что-то ты способен, — щелчок пальцами, и двойники истаяли, словно пустынные миражи. — А теперь проверим, как долго ты способен поддерживать свой дар в активном состоянии. — Она подошла к своему столу и достала небольшую шкатулку. Щелкнул замок, и на свет был извлечен шар из мутно-белого минерала. — Это, — Хельга подбросила шар на ладони, — радужник. Тебе знаком этот минерал? Хотя куда тебе… — в ее тоне было столько пренебрежения, словно Мормагон вырос где-то в болоте, а не являлся потомственным аристократом. — Так вот, радужник, как уже понятно по его названию, обладает свойством менять свой окрас. Вот так, — ни с того ни с сего сфера в ее руках начала менять свой цвет с белого на розовый. — Твоя задача будет заключаться в следующем, — Хельга водрузила уже зеленый шарик на подставку. — Я наложу на радужник морок, а ты будешь смотреть и перечислять каждую смену цвета. Столько, сколько сможешь. Тебе все ясно?

— Да, госпожа Хельга, — внутренне закипая от злобы и унижения, выдавил из себя Мор.

— Приступай, — она провела над шаром рукой, и вот голубая сфера становится непроницаемо-черной.

Магического зрения хватило примерно на сорок минут непрерывного использования. По истечении этого времени у Мормагона начали слезиться и опухать глаза. Ощущения были такими, словно бы он все это время вообще не моргал, а в лицо ему дул песчаный ветер.

Мор сгорбился на стуле, массируя глаза сквозь сомкнутые веки. Зудели они так, что парню буквально хотелось вынуть их из орбит и почесать о полы подрясника.

— Печальное зрелище, — пренебрежительно фыркнула монахиня.

Мор даже головы не поднял, чтобы взглянуть на эту стерву. Не было ни сил, ни желания. Оказывается, использование эфира, пусть и опосредованное, отнимает крайне много энергии у неодаренного. Причем, что удивительно, страдает не столько физическая оболочка, сколько тонкое тело. После длительного использования магического зрения оно походило на спущенный воздушный шар.

— Продолжать можешь? — спросила Хельга, видимо, заметив состояние парня.

— Скажи, что нет, — я опередил Мормагона, предупреждая его утвердительный ответ. На одном упрямстве самое дальнее, куда можно уехать, — лазарет.

Отвечать сил не было, поэтому Мор попросту мотнул головой из стороны в сторону. Казалось бы, простое движение, но голова тут же ушла в крутое пике, а следом за ней — и все остальное. Удара лба о паркет сознание Мормагона уже не застало, заранее уйдя в нокаут.

Погоня. Он бежит, петляя по узким темным проулкам. Грязь, смешанная с нечистотами, чавкает под ногами. В ночной темноте один неверный шаг — и все: поскользнешься, упадешь, и конец. Нагонят — и не будет спасения.

Дыхание давно сбито, и каждый вздох отдается обжигающим пламенем в грудной клетке. Но останавливаться нельзя. Он уже чувствует дуновение чужого дыхания, отдающего смрадом ладана и свечного воска. Бежать! Без оглядки!

Шум наверху. Там по скатам черепичной крыши спешат еще балахоны. Мрачными тенями они ловко перемахивают с одного здания на другое, словно стая ворон, преследующая крысу.

Свернул на широкий проспект. Припустил через улицу, сбрасывая с хвоста любителей лазать по крышам. Что-то чиркнуло о брусчатку рядом с ногой. Арбалетный болт! Стреляют, сволочи. Между лопаток загорелся костер, словно почувствовал взгляд стрелка, целившегося в него поверх арбалетного ложа.

Рывок вправо, еще вправо, а затем влево и снова вправо, сбивая прицел стрелку. Выстрел! Болт просвистел совсем рядом, едва не задевая оперением ухо. Быстрее! Быстрее!

На всех резервах, не чувствуя ног и саднящего горла, он ворвался под нависавшую арку. Вслед ему что-то закричали. Тренькнула тетива, и очередной болт выбил искры и каменную крошку над головой. Каменное крошево окатило затылок. Он пригнулся, тут же уходя вправо, едва его поглотила тьма внутреннего двора.

Из коробки четырех домов в три этажа вела всего одна арка. Оглядевшись в ставшей ему такой родной темноте, он приметил лестницу, крепившуюся к стене. Не мешкая более ни секунды, он рванул к спасительной ниточке. Прыгнул, ухватился и что есть силы начал карабкаться. Снизу, со стороны арки, послышался топот ног и многоголосая брань охотников. Быстрее! Еще быстрее! Миновал второй этаж, затем третий — и вот, наконец, она, крыша. Но внизу, под ногами, уже слышится пыхтение. Кто-то лезет вслед за ним.

И он побежал. Под хруст черепицы и гулкое эхо металла он бежал, пряча спину за выступами надстроек и печными трубами. Охотники чуть отстали, но все еще близко. Он все еще слышит их. Тяжелые, обещающие долгую мучительную расправу шаги, словно рокот приближающейся грозы.

Внезапно крыши закончились. Улицу, словно гигантским ножом, обрезал речной канал, видневшийся за мостовой. Посмотрел вниз — высоко. Если прыгнет, то как минимум переломает ноги. А до воды не достать — мостовая широкая.

— Добегался, — голос был хриплым. Но причиной тому была не затянувшаяся погоня. — Сдавайся и прими свою участь, — из-под низко надвинутого капюшона на него смотрело бледное лицо отца Серафима.

— Зачем? Что я вам сделал? — сипло выкрикнул Мормагон, лихорадочно ища хоть какой-то путь к спасению.

— Все просто, — новый голос, знакомый до боли. — Ты слаб. А слабым нет места в этом мире, — отец, облаченный в парадный мундир и гримасу отвращения, шагнул вперед.

— Убирайся! — скорее взмолился, чем крикнул Мор.

— Послушай отца, сынок, — матушка вышла из тьмы от печной трубы. — Сдайся, и все закончится. Сделай это ради семьи.

— Да, братец, сделай милость, — из-за плеча матушки выглянуло ехидно улыбающееся лицо Анны.

— Принеси хоть какую-то пользу в конце концов, — Петр в форме академии возник рядом с отцом.

— Жаль, что на лестнице ты тогда не свернул себе шею, — из тени отца вынырнул Константин.

Они надвигались на него медленно, зная, что бежать некуда. Лица бесстрастные, даже отрешенные. В панике он обернулся, взглянув на далекую мостовую и темную речную гладь. Страшно. Шорох за спиной. Развернулся к преследователям и обомлел. Прямо перед ним стоял человек в глубоком капюшоне, набрасывающем чернильную тьму, скрывающую лицо. От испуга Мор рефлекторно делает шаг назад, и нога проваливается, не найдя опоры. Тело заваливается назад, но в последний момент незнакомец хватает его за ворот рубахи. Ткань трещит, но держит. В этот момент из-за низких туч, плывущих над городом, выглядывает одна из сестер. Бледно-голубой свет проливается вниз, выхватывая лицо под капюшоном. Мор с нарастающим ужасом смотрит в глаза напротив. Правый почти сливается с ночной темнотой, тогда как радужка левого блестит янтарем. Тонкие губы кривятся в ехидной усмешке, обнажая зубы. Подмигнув напоследок, двойник разжимает пальцы. Мор заваливается вниз, тщетно пытаясь ухватиться руками за воздух.

Полет вниз растягивается, словно он не падает с крыши, а тонет в густой патоке. Этого времени ему хватает, чтобы в деталях разглядеть собравшихся на краю людей. Они стоят, провожая его безразличными пустыми глазами. Лишь его точная копия, замершая в центре, весело улыбается ему, маша на прощание левой рукой.

— Нет! — Мор вскрикнул и открыл глаза.

Комната, погруженная в полумрак. Он в келье? Нет, это палата в лазарете. В нос бьет резкий запах лекарств, но даже он не в силах перебороть смрад пропотевшего тела. Он ощупывает себя, будто пытаясь удостовериться в реальности происходящего. Рука отбрасывает со лба прилипшую прядь. Волосы мокрые и липкие, впрочем, как и все остальное. Он машинально отирает ладонь о скомканную простынь, но и она насквозь промокла.

Мор пытается оглядеться, но по глазам бьет вспышка: кто-то зажег яркую лампу под потолком. Мор жмурится, прикрывая глаза рукой, и потому не видит, зато отчетливо слышит торопливые шаги. Кто-то вбегает в палату.

— Очнулся, — в голосе слышится облегчение.

— Кто вы? Что происходит? — все еще не видя ни зги, спрашивает Мормагон.

— О, извини, дружище, — голос кажется смутно знакомым, но лица все еще не видно из-за слепящего света. — Так лучше? — Мощность освещения упала до минимума. Мор открыл заслезившиеся глаза и увидел перед собой расплывчатое пятно. Пятно двигалось и даже разговаривало. — Я уже вызвал дежурного лекаря, так что не переживай, — и вновь голос показался ему знакомым.

Когда зрение более-менее пришло в относительную норму, Мор удивленно вскинул брови. Он понял, почему голос был ему знаком, и в то же время он не мог вспомнить говорившего. В его палате, прямо напротив кровати, стоял улыбающийся Амир. Тот самый забулдыжный послушник, что приставал к нему во время праздника. И который, вполне вероятно, являлся шпионом отца Серафима.

— Амир? А ты что тут делаешь? — удивленно спросил Мор.

— В каком это смысле? — не понял раскосый. — Я тут работаю. Ну как работаю… — послушник неопределенно помахал рукой в воздухе. — Меня сюда поставили в качестве отработок. Я, понимаешь, перебрал маленько во время застолья… ну и… блеванул кому-то на рясу… — сокрушенно признался Амир. — Вот меня Рихтер за это и определил больничные утки таскать две недели. Где бы мы еще встретились.

Вот уж действительно. Теперь уж точно все ясно. Это не может быть совпадением. Амир — человек Серафима. Иначе как еще объяснить его настойчиво-необъяснимое появление на празднике и тем более здесь?

Додумать мысль Мормагону не дало появление бледного мужчины в лекарском одеянии. Монах по-хозяйски вошел в палату и критическим взглядом оглядел пациента. Многозначительно хмыкнул и обратился к Амиру:

— Чего ты тут застыл? Дуй в четвертую — там тебя уже утка заждалась. — Он указал послушнику на выход.

Состроив скорбную мину, Амир махнул напоследок рукой Мормагону и не слишком бодро поплелся к выходу из палаты.

— Итак, — лекарь подтащил стул к койке и присел. — Как самочувствие? — В руке у врача уже был фонарик, которым тот беспардонно засвечивал и без того пострадавшую роговицу Мора. — Голова не кружится? Не болит?

— Глаза болят, — недовольно проворчал Мормагон. — А еще в мыслях каша, — признался он после короткой паузы.

— Ну, это неудивительно. — Врач прижал палец к его запястью, молча шевеля губами. — Скажи: «А-а-а». — Он зачем-то осмотрел еще и горло парня.

— Ну так и что со мной? — не выдержав, спросил Мор, пока любознательный лекарь не полез проверять, нет ли у него еще и геморроя.

— А? — монах потер щетинистый подбородок. — Понятия не имею. Я всего лишь дежурный лекарь. Завтра патрон притопает и все расскажет. Так что ты это… отдыхай пока.

— А зачем тогда нужно было все это? — Мормагон в недоуменном возмущении описал рукой круг в воздухе.

— Слушай, что по протоколу положено — то я и сделал, — сварливо ответил дежурный. — Так что давай, отдыхай. — Махнув на прощанье рукой, так и не представившийся монах вышел из палаты, закрыв за собой дверь.

Когда шаги дежурного лекаря стихли, Мор решил встать с кровати. Не столько из-за затекшего тела, сколько из желания выбраться из мокрых простыней. Это пока спишь, почти не замечаешь дискомфорт, а стоит хоть ненадолго проснуться, сразу всё начинает мешать и раздражать.

— Имп, ты тут? — мысленно позвал меня парень.

— А сам как думаешь?

— Что произошло? Ну в смысле там, в кабинете Хельги?

— Если честно, я и сам не знаю всего до конца. Я пришел в себя где-то на час раньше тебя. И твой сон, скажу я тебе, — та еще срань.

— Мой сон? — Мор вздрогнул, вспоминая отпечатавшийся в мозгу кошмар. — Ты можешь видеть мои сны? — Это отчего-то то ли смутило, то ли напугало парня.

— К счастью, не могу. По крайней мере, я так раньше думал. Что изменилось в конкретно этом случае — я в душе не… В общем, неважно. — Про то, что его тонкое тело сейчас ощущается мною как сдувшийся воздушный шарик, я решил не рассказывать.

Мор хотел еще что-то сказать, но его слегка повело в сторону. Он едва успел схватиться за спинку стула, чтобы не рухнуть на подкосившихся ногах. В голове зашумело, а картинка перед глазами смазалась. Но едва только паника начала накатывать на воспаленное сознание подростка, как его попустило.

На кажущихся ватными ногах он доковылял до кровати и рухнул на нее, даже не успев стянуть мокрую простынь. Новый приступ слабости — не такой, как первый, но все равно ощутимый — накрыл его. Остатка сил хватило лишь на то, чтобы подтянуть на кровать ноги и зарыться лицом во влажную, пахнущую кислым потом подушку.

Я знал, что его здоровью ничего не грозит, поэтому не вмешивался. Организм сам знает, что для него сейчас нужно. Тем более я остерегался воздействовать на Мора, чтобы не усугубить его состояние. Пусть лучше поспит до утра.

Он пытался сопротивляться навалившейся сонливости, но тщетно. Веки, будто потяжелевшие на сотню кило каждое, неумолимо тянулись вниз. Разум парня напоследок попытался взбрыкнуть, но тщетно. После короткой, но изначально неравной борьбы сознание сдалось, погружаясь в глубокий сон.

Глава 18

Когда Мормагон проснулся утром, то сил у него не было даже на то, чтобы встать с постели. Это живо напомнило ему те дни, а порой и целые недели, когда он лежал в своей комнате после обострения хвори. Но тогда ему хотя бы хватало сил, чтобы самостоятельно справлять нужду. О том, что случится сейчас, когда ему захочется в туалет, он старался не думать.

Благо, всё решилось с приходом лекаря. Отец Велизар бегло осмотрел его, задал несколько уточняющих вопросов, после чего извлёк из принесённого чемоданчика медный браслет, исписанный рунами.

Как только он защёлкнул безделицу на запястье Мормагона, по телу парня пробежала бодрящая волна. Самочувствие тут же стало если не идеальным, то близким к оному. Даже дышать стало намного легче, а воздух казался пьянящим, несмотря на смрад пропотевшего тела.

Схожий эффект наблюдался во время утренней службы после праздника. Правда, божественный артефакт воздействовал на физическое тело, тогда как энергия браслета сосредоточена, насколько я могу судить, на тонком теле.

Я попытался отщипнуть кроху энергии от слегка фонящего божественным эфиром браслета, но ничего не вышло. Та просто просачивалась, словно вода сквозь пальцы, тут же впитываясь аурой Мормагона. Странно — с эфиром от золотой сферы, промывающей мозги церковников, у меня таких трудностей не возникало.

Дальнейшие изыскания, если и продолжу, то лишь после полной стабилизации пацана. Не хватало ещё сломать эту приблуду.

— Отец Велизар, — стараясь усидеть на месте, спросил Мормагон, — так что со мной?

— Ты каким-то образом умудрился заработать спазм тонкого тела. — Видя непонимание на лице Мормагона, лекарь пояснил: — Это довольно распространённая духовная, или аурная, травма. Вот только дело в том, что распространена она среди одарённых неофитов.

— Вы хотите сказать, — с трудом сдерживая волнение, перебил монаха Мормагон, — что во мне проснулся дар? — Мысль о том, что его мечта внезапно могла стать явью, будоражила.

— Да в том-то и дело, что нет, — вернул его с небес на землю пожилой лекарь. — Мы поэтому не сразу-то и поняли, как тебя лечить.

— Ну а как лечат такое колдуны? — без былого воодушевления спросил Мор.

— Спазм мы сняли ещё вчера, — отмахнулся отец Велизар. — Там дело нехитрое.

— А почему меня тогда так мотает? И для чего эта штука? — Он помахал рукой с браслетом.

— Твоё самочувствие — это следствие потери баланса между телом тонким и материальной оболочкой. Это словно у экипажного колеса, поймавшего гвоздь: внутренняя камера сдулась и больше не может держать покрышку.

— Очень странная у вас аналогия, отче, — удивился такому сравнению Мормагон.

— Зато доходчивая. — Улыбнулся лекарь. — А браслет выступает как своего рода насос, что нагоняет воздух, заставляя камеру вновь наполниться. Поносишь его недельку, а там тонкое тело уже само восстановится. Главное, — он погрозил парню пальцем, — пока что прекратить заниматься тем, что привело к травме.

— Это вы матери Хельге скажите и Владыке Василию заодно, — буркнул себе под нос Мор, но всё же кивнул утвердительно отцу Велизару.

Мормагона продержали в лазарете ещё сутки. Всё это время рядом с ним крутился Амир, частенько забегая в палату перекинуться парой слов. Особо докучливым послушник не был, но всё равно его настойчивое желание сблизиться сильно напрягало Мора.

Заходил и отец Серафим. Церковник справлялся о самочувствии и даже передал пожелания Его Преосвященства о скорейшем выздоровлении. Ну, старик хотя бы не припёрся в палату лично, что радовало. Монах поведал, что Владыке известно о проблеме Мормагона и тому не следует ни о чём беспокоиться. О чём именно ему не нужно беспокоиться, Мор так и не понял.

А ещё Серафим принёс с собой почтовый конверт. Он положил его на кровать в самом конце беседы, когда уже собирался уходить. На желтоватой бумаге отчётливо виднелась красная сургучная печать с хорошо знакомым оттиском: ромбовидный щит с трёхзубой короной по его центру и двумя скрещёнными мечами. Родовой герб семьи Князевых. Его семьи.

Ставшими вдруг непослушными пальцами Мор ощупал слегка помятую бумагу. Он задержался, оглаживая алый сургуч, скрепляющий половинки конверта. На первый взгляд печать выглядела неповреждённой, но кто знает этих церковников.

— Можешь даже не сомневаться, — подтвердил я его подозрения. — Серафим, безусловно, знает содержимое письма.

Мор лишь молча кивнул, не сводя взгляда с конверта, лежащего на коленях. За прошедшие полгода, что он провёл в монастыре, это первое полученное им письмо. Сам он писать не мог: правила семинарии и монастыря запрещали отправку почты послушниками. Лишь приходящие письма, и не более одного за месяц.

Сглотнув скопившуюся во рту слюну, он глубоко вдохнул, словно перед погружением, и поддел ногтем расплавленный сургуч. Печать хрустнула и раскололась на мелкие фрагменты, осыпавшиеся на кровать.

Слегка дрожащими от волнения пальцами Мор извлёк белоснежный лист дорогой бумаги. От письма едва заметно пахло фиалкой и барбарисом: любимые духи его матери. Сам от себя не ожидая, он поднёс сложенный вчетверо листок к лицу и вдохнул аромат. Знакомые мотивы защекотали нос, а на ресницах набухла пара солёных капель. Мор шмыгнул носом и тут же утёр непрошеную влагу рукавом больничной пижамы.

Он резко, с характерным хрустом, расправил бумажный лист, и в глаза тут же бросился знакомый до боли почерк. Мормагон тут же узнал витиеватый каллиграфический почерк Авроры Князевой. Матушка всегда умела писать грамотно и красиво: «Фор, не менее важна, чем содержание», — сказала она когда-то давно маленькому Мормагону. В те беззаботные дни, когда она ещё проводила с ним время, когда он ещё не познал вкус отцовского презрения и издевательства братьев.

Воспоминания об отце и братьях внезапно подействовали на него отрезвляюще. Мормагон встряхнул головой, сбрасывая наваждение, и вновь уставился в строчки аккуратных букв:

«Мой дорогой и любимый Мормагон,

Ты, верно, удивишься, увидев мой почерк, — ведь столько времени прошло, а от матери не было ни строчки. Прости меня за это молчание, если только ты ещё способен простить мне что-либо. Я столько раз садилась за письмо и столько раз откладывала перо, потому что не знала — а захочешь ли ты вообще читать мои слова? Не оттолкнёшь ли конверт, не бросишь ли в огонь, даже не сломав печати? Я не смела тревожить тебя, потому что чувствовала: ты имеешь право на свой гнев.

Но молчать далее — выше моих сил.

Мормагон, мой дорогой сын, не проходит и дня, чтобы я не думала о тебе. Не проходит и ночи, чтобы мне не снилась та ужасная минута. Я знаю, что твой отец не желал этого — это был несчастный, роковой случай, и он сам терзается, хотя гордость не позволяет ему признаться в том ни тебе, ни кому-либо. Но я-то вижу. Я вижу, как он замирает, когда за столом кто-нибудь невзначай упомянет твоё имя. Он не напишет тебе — ты знаешь его натуру, — но он страдает. Пусть Творец и Архангелы, которым ты ныне служишь, дадут тебе силы когда-нибудь отпустить эту боль и обиду. Я не прошу тебя простить — я лишь прошу не позволять ненависти отравлять твою душу, ибо она прежде всего пожирает того, кто её носит.

Впрочем, я пишу тебе не только затем, чтобы бередить старые раны.

Твоя сестра выходит замуж. Свадьбу запланировали, как и заведено, на 21 диеллора — в день праздника Алфсхир.

Ее жених — Михаил Орлов: младший сын графа Иллариона Орлова. Для Анны это удачная партия, как и для всего нашего рода. Михаил — достойный молодой человек и образцовый представитель дворянина.

Я знаю и понимаю, что вы очень часто не ладили с Анной. И пусть я буду казаться тебе банальной, но, Мор, всё же она твоя сестра. Пусть не самая примерная, но такой уж она уродилась. Но даже несмотря на её непростой характер, она любит тебя. Любит как может, по-своему, но любит. Клянусь тебе, сын, — она проплакала два дня кряду после той роковой дуэли.

Я знаю, о чём ты думаешь сейчас, читая эти строки. Ты думаешь: она опять будет оправдывать. Опять будет просить понять, войти в положение, смириться. Что ж — возможно, ты прав. Возможно, я и впрямь дурная мать, раз не сумела тогда защитить тебя. Раз позволила всему случиться так, как случилось.

Я понимаю, чего прошу. Я понимаю, что значит для тебя вернуться в этот дом и сесть за один стол с отцом. Но я прошу тебя — приезжай на свадьбу. Как младший брат Анны, как член рода Князевых. Приезжай как мой сын.

С искренней заботой и любовью твоя дурная мать Аврора».

Дочитав последние строки, Мор отложил письмо в сторону и слепо уставился в одну ему ведомую точку. Сердце предательски сжалось в груди парня, а на глазах навернулись непрошеные слёзы. Слёзы обиды, недоверия и надежды. Он искренне желал, чтобы слова, написанные родной рукой, были правдивы. Что отец, вечно холодный и надменный, наконец оттаял, что мать искренне желает вновь увидеть своего младшего сына. На братьев и Анну ему, по большому счёту, было наплевать — их любви он никогда не искал.

Но он прекрасно понимал, что, скорее всего, ничего не изменилось. Что письмо матери продиктовано не зовом материнского сердца и проснувшейся совестливостью, а расчётливой логикой баронессы, желающей показать графу крепость семейных уз и толику влияния: как же, Александр договорился с самим епископом Чергородским.

Мор поднял с кровати листок, пробежался по нему взглядом, после чего скомкал в ладони и швырнул в дальний угол. Так, словно отбрасывал любые надежды и переживания.

— Поедешь? — спросил его я, зная ответ наперёд.

— Я должен. — Безразлично пожал плечами он.

— Не факт, что тебя отпустит старик, — логично предположил я. — И, кстати, а какое у нас сегодня число?

Из больничной палаты Мормагон направился прямиком в кабинет Владыки. Не то чтобы ему хотелось там очутиться, но ему было нужно прояснить ситуацию с приглашением.

В кабинете, помимо непосредственно самого Владыки, находился и отец Серафим. Матери Хельги видно не было, но это и не удивительно, учитывая учебное время.

— Ваше Преосвященство, — церемонно поклонился Мор старику. — Отче, — чуть более формальный кивок Серафиму.

— А, юный Мормагон, — улыбнулся ему старик, сидя за письменным столом. — Проходи, проходи.

Мор прошёл глубже в кабинет, не дойдя пары шагов до рабочего стола Владыки. Серафим, стоявший за левым плечом старика, словно демон-искуситель, приветливо ему кивнул. Мормагону порой доводилось видеть больше приветливости в гримасах горгулий, сидевших на карнизах Софграда.

— Вы позволите с вами поговорить?

— Как твоё самочувствие? — словно не услышал вопроса старик.

— Благодарю. — Мор поднял руку с медным браслетом. — Уже лучше.

— Отрадно слышать. — Старик продолжал что-то писать на бумагах, при этом не отрываясь глядел на Мормагона.

— Отец Велизар говорит, что тебе лучше поберечься какое-то время, — вороной прокаркал отец Серафим.

— Всё так, отче. — Согласно кивнул Мормагон.

— Я полагаю, что твой визит обусловлен содержанием письма, — старик взглянул на него поверх мелькавшей письменной ручки.

— Да, Владыка. — Не стал юлить Мормагон. — У моей сестры назначена свадьба, и я, как младший член рода, обязан вести её к алтарю, — поколебавшись секунду, он добавил: — Как того и требуют традиции Церкви.

— Торжество назначено на двадцать первое число этого месяца, верно? — спросил его Серафим, даже не скрывая своей осведомлённости. — Не переживай — мы не читали твоей переписки, — без колебаний соврал церковник. — Твой отец, барон Князев, прислал прошение в канцелярию монастыря. В нём он просит отпустить тебя на несколько дней, если это возможно.

Мор криво усмехнулся про себя. Видно, плохо они знают Александра Князева, раз использовали такое слово, как «просит». Отец Мормагона, на его памяти, никогда и ничего не просил. Барон мог лишь требовать или отдавать приказы. Даже в общении с более высокими аристократами он не опускался до просьб.

— И каков будет ваш ответ, Владыка? — осторожно поинтересовался Мор, внутренне напрягшись.

— А ты уверен, что хочешь присутствовать там вообще? — отложив ручку, старик внимательно взглянул Мормагону прямо в глаза.

— Простите, Ваше Преосвященство? — удивлению Мора не было предела.

— Я знаю твою историю, мальчик мой, — печально вздохнув, покачал головой старик. — Младший, не самый любимый и, честно сказать, не очень нужный роду отпрыск. — Слова старика словно ножом прошлись по душе Мормагона. — Ты уверен, что хочешь вернуться в дом, где тебя покалечили? — Напоминание отозвалось зудом в правой культе.

— Не важно, чего я хочу, Ваше Преосвященство. — Мор взглянул ему прямо в глаза. — Важен лишь мой долг как члена семьи и, что ещё важнее, как человека, ступившего на путь Веры. Исполнения формальностей требуют как мирские устои, так и заветы Церкви. Мне всё равно рано или поздно придётся встретиться с отцом и матерью. Так к чему убегать и прятаться?

— А не боишься, что можешь натворить дел? — вмешался в разговор отец Серафим.

— В каком смысле дел, отче?

— Ты же злишься на своего отца, — кивнул церковник. — Я ясно это вижу в твоём взгляде. Да и к сестре и тем паче старшим братьям ты тоже не испытываешь тёплых чувств, — выказал завидную осведомлённость отец Серафим. — Уверен, что не сорвёшься и не сделаешь чего-то, что опозорит монастырь и Церковь?

— Поверьте, отче, — сверкнул глазами парень, — я умею контролировать свой гнев и смогу сдержать обиду в узде.

— Что же, — хлопнул в ладоши хозяин кабинета, — в таком случае я не вижу причины, по которой ты не можешь посетить свадьбу сестры.

— Благодарю, Ваше Преосвященство. — Низко склонился Мормагон.

— Но! — старик воздел палец. — Ты должен понимать, что отпустить тебя одного я не вправе. — Он очень внимательно посмотрел на парня. — Ты обладаешь слишком ценным даром, чтобы вот так рисковать тобой. Уж прости старика за грубость.

— Я понимаю, Владыка. — Согласно кивнул Мор.

— Хорошо, что Творец не обделил тебя разумом. — Благодушно улыбнулся старик, вновь возвращаясь за стол.

— Я подумаю, кого отправить с тобой. — Серафим указал на дверь, давая однозначно понять, что аудиенция окончена.

Попрощавшись с Владыкой и отцом Серафимом, Мор покинул кабинет. Время близилось к обеду, а после лечебницы есть парню хотелось особенно сильно. Поэтому ноги сами собой направили Мормагона в сторону столовой.

До свадьбы Анны оставалось ещё немногим больше двух недель.

Тренировки с матерью Хельгой возобновились спустя неделю. Мору было немного страшновато снимать с руки магическую побрякушку, но Велизар уверял, что тонкое тело полностью восстановилось и риска нет.

Ощущения, когда браслет покинул запястье, были поначалу странными, но приятными. Будто выпрыгнул из дорогих, но только что купленных туфель в свои старые башмаки, служившие тебе не один год и успевшие принять форму твоей стопы.

Большая часть тренировок проходила в уже знакомом подвале. Как оказалось, в катакомбах монастыря держали ещё по меньшей мере с полторы дюжины одержимых. Вот именно к их клеткам Мормагона и водила стервозная монахиня. Мор по несколько часов кряду сидел рядом с защитным барьером, всматриваясь в мутировавших людей.

Задачей было привыкнуть к их уродливому облику, чтобы не выдать себя в дальнейшем. Одержимая, к которой его забросили в первый раз, оказалась самой отожравшейся из всей церковной коллекции. Все, кого Мормагону показывали позже, стояли на несколько ступеней ниже Синеглазки, как обозвала тварь Хельга.

Но было и существо, отличающееся от одержимых. Его содержали в стальной, покрытой рунами клетке, на полу которой можно было различить едва мерцающую семиконечную звезду. Существо было жутким: высокий гуманоид с прозрачной, точно стекло, кожей. Когда он двигался, то можно было увидеть, как перекатываются узлы сухих, отливающих бирюзой мышц, переплетённых сеткой зеленоватых сосудов.

— Что это такое? — с отвращением спросил Мор, разглядывая это нечто.

Существо повернуло лысую голову, стоило ему услышать голос. При том что ушей Мор у него не заметил. Не было даже слуховых каналов. Что говорить — на его лице вообще ничего не было: ни глаз, ни носа, ни рта. Голова словно представляла собой заготовку скульптора, работающего с глиной. Очень странной глиной.

— Это Морф, — усмехнулась Хельга. — Забавно, звучит почти как твоё имя. — Она довольно осклабилась, видно, действительно посчитав свою шутку забавной.

Морф подался вперёд. Медленно, словно боялся спугнуть добычу. На полусогнутых ногах он подкрался к краю защитного круга, что не доходил до прутьев клетки добрых полтора метра: клетка была большой, стоит заметить.

Присев на четвереньки, словно примат из лесов Леталиса, Морф поводил головой из стороны в сторону, словно принюхивался или пытался лучше рассмотреть гостей. Никаких органов зрения или обоняния на гладком лице всё ещё не было видно.

В эфирном плане существо ничем не отличалось от самого обычного человека. По крайней мере, пока сидело в клетке. Не думаю, что руны и печать намалёваны для красоты. Магическое зрение также не показало каких-то изменений, поэтому я сделал вывод, что передо мной существо из-за грани барьера.

Тем временем Морф выпрямился во весь свой немалый рост и походкой, достойной потомственного аристократа, прошагал к центру своей камеры. Не оборачиваясь, он раскинул руки в стороны и присел, словно готовясь к прыжку. А в следующую секунду действительно прыгнул вверх. Ловко крутанувшись в полёте, Морф коснулся босыми ступнями потолка и повис вниз головой.

— Что он делает, госпожа? — затаив дыхание, спросил Мормагон.

Эта стерва всё ещё заставляла Мормагона обращаться к ней не иначе как «госпожа». Мор каждый раз едва ли не скрипел эмалью, буквально выдавливая из себя это слово. Больная сука, стерва — такие эпитеты, по мнению Мормагона, куда лучше охарактеризовывали Хельгу. Но волей-неволей приходилось переступать через себя, чтобы не разозлить эту тварь.

— Смотри, — коротко бросила Хельга.

Морф, зависший вниз головой, словно гигантская летучая мышь, вновь раскинул длинные руки в стороны, после чего заключил самого себя в крепкие объятия. А дальше началось действительно странное и жуткое зрелище.

Бирюзовая кожа начала пузыриться, вспухая уродливыми волдырями, наполненными жёлто-зелёной субстанцией. Когда всё его тело стало похоже на уродливую виноградную гроздь, бубоны с омерзительным чавканьем стали лопаться. Помещение заполнил резкий, бьющий по носу аромат бергамота.

Содержимое волдырей, подобно древесной смоле, стало медленно растекаться от ног к голове, скрывая очертания Морфа. Спустя десяток секунд смола начала твердеть, меняя свой цвет на грязно-коричневый. Аромат бергамота усилился, став практически невыносимым.

— Чем-то похож на куколку жука или бабочки, — озвучил Мормагон наши общие мысли.

Частенько стал замечать, что наши с ним мысли начинают совпадать. И мне трудно сказать — хорошо это или же плохо. Проблема в том, что я не могу понять: это Мор перенимает мои черты или же я его? Прямо-таки кризис личности, не иначе. Честно сказать, меня это нервирует: когда единственное, что у тебя есть, — это разрозненные остатки самосознания, то не хочется потерять себя окончательно.

Хельга не ответила, лишь фыркнула высокомерно, как человек, посвящённый в некую тайну, недоступную остальным. А трансформация, меж тем, продолжалась. Уже через пару минут напряжённого ожидания кокон начал шевелиться, дёргаясь из стороны в сторону, раскачиваясь на тонком основании, пять минут назад бывшем ногами Морфа.

С каждой минутой амплитуда подёргиваний росла, и уже скоро кокон начал всерьёз раскачиваться. Мор понимал, что долго так продолжаться не может, и оказался прав: с сухим хрустом кокон оторвался от потолка и после короткого полёта обрушился на пол клетки.

Раздался треск, словно кто-то разбил большое отварное яйцо. Коричневые стенки кокона украсила бледно-розовая сетка трещин. Кокон содрогнулся раз, затем ещё и ещё. А затем распался на несколько неравных фрагментов, обнажая своё нутро.

Там, покрытый мутно-розовой слизью, лежал Морф. Хотя нет — не Морф, а человек, покрытый слизью и остатками коричневого кокона, но определённо человек. Кожа была бледно-розовой, словно у младенца; виднелись слипшиеся волосы, уши, рот, нос.

Он медленно встал и сделал шаг на подгибающихся ногах. Так, словно заново учился ходить. С обнажённого тела розово-бурыми комками падала на пол слизь. Он шёл, оставляя за собой осклизлый след. И всё ещё пахло — буквально разило проклятым бергамотом.

Морф подошёл ближе к границе своей клетки, но черт лица всё ещё нельзя было разглядеть из-за покрывавшей его с ног до головы слизи. Остановившись у самой границы барьера, он встряхнулся, словно выбравшийся только что из воды пёс. Ошмётки слизи разлетелись по клетке, но даже капля не пересекла границ колдовской звезды. Морф вскинул руки и провёл ладонями от подбородка к затылку, счищая последние остатки.

— Задери тебя Падший, — выругался Мор, отшатываясь от клетки.

Морф, принявший обличье молодого мужчины, остановился у границы защитного барьера. Он прижал ладони к лицу и провёл ими вверх, стирая слизь и убирая прилипшие к лицу волосы на затылок. Теперь Мор мог более детально разглядеть человека, в которого превратилось это существо.

Высокий мужчина, хотя и куда ниже изначального Морфа, с довольно правильными, но как будто не сочетающимися чертами лица. Мор не знал, как объяснить увиденное, но, глядя в лицо Морфа, складывалось ощущение, что лицо собрано из отдельных деталей, взятых у нескольких человек: слишком правильный и ровный нос, глаза чересчур яркие, губы вообще могли бы принадлежать какой-нибудь девушке, настолько пухлыми они выглядели. И ещё куча мелких, но бросающихся в глаза деталей.

— Привет, — сказал Морф осипшим, словно простуженным, голосом. — Привет? — повторило существо, но уже на пару тональностей выше. — Привет, — теперь голос определённо походил на женский, пусть и грубый. Так могла бы разговаривать почтенная матрона, проработавшая лет тридцать на табачной фабрике. — Привет, — прислушавшись, Морф отрицательно покачал головой. Он издал пару гортанных звуков, а потом запрокинул вверх голову, заклокотав, словно пытался прополоскать горло.

— Что за чертовщина? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Мормагон.

— Привет, — на этот раз голос действительно был женским. Широкая улыбка обнажила набор самых белоснежных зубов, какие доводилось видеть Мору.

— Это Морф, — ещё раз представила существо Хельга. — Довольно неприятная тварь из-за Барьера.

Вот оно что. Так выходит, что Морф — это существо совершенно иного мира.

— Из-за Барьера, — задумчиво повторил Мормагон. — Он разумен, госпожа Хельга? — задал правильный вопрос парень.

— Относительно. — Пожала плечами монахиня. — Он умеет копировать любое живое существо, виденное им ранее.

— И кого же он скопировал сейчас?

— Человека. — Увидев непонимание на лице парня, она пояснила с неохотой: — В обычных условиях он бы залез к тебе в голову и скопировал чей-нибудь образ на основе твоих воспоминаний. Но сейчас это ему не позволяет защитная формация. — Хельга подошла и звонко цокнула ногтем по металлической решётке.

— Но тогда зачем он вообще принял этот облик?

— Не о том думаешь. — Не пожелала заниматься дальнейшими разъяснениями монахиня. — Твоя задача — проверить, способен ли ты пробиться сквозь его маскировку. — И прежде чем Мор задал очередной вопрос, приказала: — Приступай.

Как и в первый раз, сейчас Морф никак не выделялся в эфирном плане восприятия. Поставь рядом с ним простого человека — и невозможно будет отличить одного от другого. Как Мор ни вглядывался, но увидеть настоящий облик существа не получалось. Скорее всего, дело было в том, что маскировка Морфа — это не магическая иллюзия, а биологическая трансформация.

— Я всё равно ничего не вижу, госпожа, — с показной печалью констатировал Мор.

Мы с ним всё ещё придерживались линии, по которой он не должен быть слишком полезным для планов Владыки. Хватило и той заинтересованности, которую выказал этот старый хрыч. И так неясно, в какую задницу хочет нас затянуть епископ Чергородского монастыря. Поэтому реальная невозможность распознать маскировку этого существа ничуть не огорчила Мормагона.

— Нет так нет. — Безразлично повела плечами Хельга. — Пойдём. — Она резко развернулась и зашагала к выходу из помещения.

Мор напоследок взглянул на замершего в клетке Морфа. Черты лица того на какое-то мгновение дёрнулись, словно тот гримасничал. А затем парень увидел короткую вспышку ауры, окутавшей существо словно тонкая плёнка. Аура пару раз мигнула и пропала, но зато лицо Морфа вновь приняло безмятежно-спокойное выражение.

Что это было? Проявление колдовских способностей Морфа? Возможно, но что именно он сделал? Могу ошибаться, но очень похоже на некую корректировку или стабилизацию поддерживаемого облика. Но, в любом случае, говорить об увиденном ни Мормагон, ни тем более я даже не помышляли.

— Не заставляй меня ждать, — сердито позвала его Хельга.

— Простите, госпожа, — скрипнув зубами, отозвался Мор. — Уже бегу.

Подготовка к отъезду не заняла много времени. Пара смен одежды да набор гигиенических принадлежностей — вот и весь багаж. Как говорится: нищему собраться — только подпоясаться. Как оказалось, эта поговорка частично применима и для послушников духовной семинарии.

От монастыря к вокзалу Чергорода Мормагона с его сопровождением должен был доставить почтовый экипаж. Копия того, что полгода тому обратно привёз сюда их с отцом Серафимом. Даже запряжена карета была такими же шестиногими дэстрие, что и тогда.

Компанию в путешествии ему составлял пожилой церковник, судя по выражению лица — подчинённый отца Рихтера. Серафим представил его как отца Георга. Был он, мягко говоря, немногословен и имел кажущееся вечно хмурым лицо. Причиной тому были кустистые брови церковника, нависавшие двумя рощами над тёмными глазами.

Погрузив сумку в экипаж, Мор обнял стоявшего рядом Фёдора. Рыжий грустно вздыхал, с нескрываемой завистью поглядывая на переминающихся с ноги на ногу коней. Он, как узнал об отъезде приятеля, даже не постеснялся сходить к отцу Серафиму, чтобы напроситься за компанию, но, как и следовало ожидать, ничем, кроме нагоняя, дело не решилось.

— Как будешь дома, — он хитро подмигнул, — вытребуй за сестру выкуп с этого графьего сына. — Придвинувшись ближе, шепнул на ухо: — Глядишь, по возвращении в бордель меня сводишь. — Сказал и сам же заржал, да так, что косо на него посмотрели даже кони.

— Всё, пора отправляться, — сверившись с карманным хронометром, негромко сказал отец Георг.

— Ладно. — Мор пожал протянутую руку. — Не скучай тут. Скоро вернусь.

Попрощавшись с единственным другом, он вслед за своим сопровождающим залез в экипаж. Кучер на козлах гаркнул и стеганул скакунов по покрытым чешуёй спинам. Скрипнув давно не смазываемыми рессорами, карета качнулась и покатилась по мощёной дороге к воротам монастыря.

Мормагон уселся как можно удобнее и, памятуя о не самом быстром пути, прикрыл глаза, погрузившись в воспоминания.

За пару дней до отбытия его вызвал к себе отец Серафим. Церковник провёл ему целую лекцию по поводу неразглашения всего, свидетелем чего стал Мормагон за последние месяцы. А также намекнул о последствиях, если парень всё же не сумеет удержать свой язык за зубами.

Ну а после демонстрации метафорического кнута подъехал уже и грузовик с пряниками. Серафим почти торжественно возвестил, что Его Преосвященство подписал приказ о проведении операции по восстановлению утраченной конечности для Мормагона. Что важно — за счёт Церкви, без взимания платы. Серафим даже соответствующую бумажку приволок, дабы продемонстрировать всю серьёзность своих слов.

В документе, подписанном рукой Владыки и украшенном гербовой печатью канцелярии монастыря, была указана дата проведения операции: 28 число. Так что уезжал парень в смешанных чувствах: с одной стороны, он был рад покинуть это унылое место, пусть и ненадолго. Но с другой — с нетерпением ждал момента возвращения. Да, он прекрасно понимал, что доброты в действиях Владыки было не больше, чем сострадания в душе одержимого. Вот только ему — однорукому калеке — было абсолютно плевать на мотивы старика. Главное, что ему вернут утраченную руку.

В прибывший точно по расписанию эфировый локомотив они погрузились уже в сумерках. Мормагон испытывал лёгкую нервозность, памятуя свою предыдущую поездку. Его до сих пор изредка посещали ночные кошмары, в которых он пытался сбежать из бесконечного поезда, преследуемый одержимыми. Иногда это был тот, который действительно был тогда в поезде. А в последнее время его место порой занимала та тварь из подвалов монастыря, прикинувшаяся девочкой.

Для поездки, как и в прошлый раз, им выделили отдельное купе. Отец Георг тут же улёгся на свою койку и блаженно вытянулся. Экипаж, в котором они ехали, хоть и обладал внушительными габаритами, но в плане удобства оставлял желать лучшего. Его доселе мрачное лицо посетила блаженная улыбка. Впрочем, надолго она там не задержалась.

Молчаливый спутник Мормагона скривился, словно от боли, и с кряхтеньем поднялся, усаживаясь на койке.

— Проклятая спина, — пробухтел он, потирая поясницу.

Мору было, откровенно говоря, плевать, но он всё же решил поинтересоваться, чтобы наладить коммуникацию:

— Старая травма? — не придумал ничего лучше парень.

Георг покосился на пацана, но после короткой паузы всё же соизволил ответить:

— Зашиб с месяц тому... — Он скривился. — Теперь вот мучаюсь. — Зажмурившись, выдохнул он. — Там у меня в сумке, — он указал на свой багаж, брошенный им же под койку, — в верхнем кармане пузырёк — достань. — То ли попросил, то ли приказал церковник.

Мор решил не вставать в позу: мало ли, вдруг от общения с этим человеком будет зависеть окончательное решение о проведении операции. Лучше быть вежливым и перестраховаться.

Он спустился с койки и вытащил кожаную сумку церковника. Потянул за шнурок, и магнитная застёжка поддалась, раскрывая нутро. Там, в верхнем кармашке, лежала небольшая металлическая баночка, которую Мор передал отцу Георгу.

Церковник быстро открутил крышку и высыпал на ладонь пару круглых таблеток, которые незамедлительно отправил в рот. Купе наполнилось хрустом. И, судя по выражению лица церковника, можно было с одинаковой вероятностью предположить, что именно хрустело: таблетки или зубная эмаль.

— Какая же дрянь, — брезгливо сморщившись, сказал отец Георг. — Но хоть действует быстро. — Лицо его разгладилось. — Убери на место. — Он бросил закрытую баночку Мору.

— Это обезболивающее? — спросил парень, пряча банку обратно.

— Всего понемногу, — вяло ответил церковник, вновь растягиваясь на койке. Его рот растянулся в глубоком зевке. — Если не сможешь уснуть, то съешь одну — поможет. Только не ешь две, — тут же предупредил церковник, — иначе вырубит часов на шесть так, что из пушки не добудишься... — последние слова он уже не столько произносил, сколько похрапывал.

— Отец Георг? — позвал своего сопровождающего Мор.

Ответом послужил зычный басовитый храп.

— А предложение-то звучит заманчиво. – подытожил я.

Спустя час безрезультатных попыток уснуть Мор всё же воспользовался предложением отца Георга. Таблетка, если её не раскусывать, оказалась практически безвкусной. Но и эффект снотворного наступил не сразу, как в случае с церковником, а спустя десяток минут.

В ночь перед отъездом келью Мормагона посетил Казимир. И хотя домовой наведывался сюда каждую ночь, разговаривать не был настроен. До этого момента.

Старый хрыч в красной широкополой шляпе привычно соткался вместе со своей избой. Эта небрежность, с которой он создавал материальные предметы в моём подпространстве, уже начинала подбешивать. Буквально все способны на материализацию — и только я у мамы дурачок. Может, нужно было там, на Земле, купить пару этих курсов по визуализации желаний? Глядишь, прокачал бы свою шизофрению и сразу по прибытии в этот мир стал главным архимагом.

— Ну здравствуй, милок. — Казимир после того, как сожрал кучу демонического эфира из дневника Рейна, заметно помолодел. Сейчас я бы не дал этому мухомору больше шестидесяти.

— И тебе не хворать, старый, — в тон ему ответил я.

За прошедший месяц у меня накопилась целая куча вопросов, которые я бы с радостью вывалил на этого упыря. Вот только интуиция подсказывает, что с тем же успехом можно будет прокричать все вопросы в слив унитаза — в обоих случаях ответы будут сопоставимы по достоверности.

— Слышал — вы завтра из монастыря отбываете, — расчесывая бороду, спросил Казимир.

— С нами хочешь? — решил я подколоть домового.

Как вычитал Мормагон в библиотеке, эти существа не могут надолго покидать своего пристанища. Да и расстояние, на которое они могут отдаляться от своего дома, не может быть слишком велико: чем дальше дух от места своей силы, тем этой самой силы в нём меньше.

— Ну почти. — Не повёлся на подначку старый пень.

— Ты мне лучше скажи вот что, — я подался вперёд, — ты какого хрена не рассказал про одержимых в подвале?

— А ты спрашивал? — ехидно осклабился дед, демонстрируя нечеловеческий набор клыков.

— Ну ты и скотина, Казимир. Неужели нельзя было предупредить, что Хельга, мать её, — это сраная дочка Василия?

Лицо домового враз посерьёзнело. Черты заострились, проступила нечеловеческая — звериная — суть. Сверкнули по-кошачьи глаза, буравя меня недобрым взглядом.

— Я, кажется, уже говорил тебе, милок, — я в доносчики не записывался. — Аура старика вздыбилась, словно шерсть у кота. — Ни к церковникам, ни к тебе. Всё, что меж вами происходит, — меня совершенно не касается. Вы все для меня словно мотыльки — сегодня вы есть, а завтра уже нет. Мне не интересна ваша мышиная возня, ваши интриги и подковёрные игры. Поверь мне, мальчик, я всё это уже видел не одну сотню раз. — Тон его сделался совершенно ледяным. — Так что не впутывай меня в свои проблемы, пришлый. — От Казимира потянуло стылой, клокочущей энергией, захлестнувшей меня волной. — Мы поняли друг друга?

— Вполне, — выдавил я сквозь силу: аура домового придавила меня словно пресс.

— Вот и славненько, — давление чудовищной ауры схлынуло, словно ничего и не было, а сам Казимир вновь принял свой обычный облик.

— Так чего ты хотел? — потирая осипшее горло, спросил я у этого... существа.

— Ты же помнишь, что за тобой должок числится? А он, как всем известно, платежом красен.

— С тобой забудешь, как же.

— Рад слышать. — Он потёр своими четырёхпалыми ручонками.

— Полагаю, пришло время платить?

— Именно. — Казимир вновь запустил руку в длинную бороду, скребя подбородок.

— И чего ты хочешь? — я внутренне подобрался, ожидая услышать что угодно от этого хмыря, особенно после прочитанной мне проповеди.

— Завтра утром мальчик найдёт в шкафу узелок, — вкрадчиво начал вещать домовой. — Вы должны увезти его с собой и оставить в каком-нибудь храме или соборе.

— Что в узелке? — спросил я, хотя заранее знал ответ.

— Не имеет значения. — Подтвердил мои догадки Казимир. — Всё, что тебе следует знать, — это то, что ни содержимое, ни сам узелок не несут никакой опасности. — Дождавшись моего кивка, он продолжил: — Пусть Мормагон оставит его где-нибудь в укромном месте. Только подальше от воды. В идеале — на чердаке.

— И как ты себе это представляешь? Попросить экскурсию на крышу собора?

— Это уже твои проблемы, пришлый. — Хищно улыбнулся домовой.

Образ добродушного деда-алкаша вновь сползал с него, словно старая кожа с ядовитой змеи.

— Ладно, согласен. — Тут я решил немного прогнуться.

В любом случае придётся выполнять свою часть сделки с этим существом. Потому как что случится, если я нарушу условия нашего договора, мне проверять совершенно не хотелось. Как не было желания решить вопрос силой — дух-хранитель монастыря размажет меня тонким слоем, не вставая с лавки. Я вообще начинаю подозревать, что Казимир никакой не домовой.

— Вот и славно, — он вновь накинул привычную личину. — И помни: ни при каких условиях Мормагон не должен открывать узелок.

Глава 19

Он бежал по длинному узкому коридору вагона. Справа, одна за одной, мелькали двери купе. Он не пытался открыть их — уже знал, что бесполезно. Да и времени на попытку не оставалось. За ним по пятам мчалась уродливая тварь.

Оглянувшись в очередной раз, он увидел жуткую помесь человека и паука: гуманоид с восемью шевелящимися отростками на спине и огромными черными жвалами на обезображенной, раздутой от количества лишних глаз, морде. Одержимый шипел и стрекотал, словно огромная цикада, неустанно преследуя свою добычу.

Бежать! Быстрее!

— На помощь! — тщетно завопил он. — Кто-нибудь! — но ответом послужил лишь топот ног одержимого, раздавшийся, казалось, над головой.

Из одного непомерно длинного вагона он перебежал в следующий. Точную копию, за исключением множества распахнутых дверей. Он даже обрадовался поначалу, но счастье было мимолетным. Стоило только заметить лужи уже подсыхающей крови на полу, потолке и стенах.

Пробегая, он в ужасе мельком заглянул в гостеприимно распахнутые двери одного из купе. Даже этого мимолетного взгляда хватило, чтобы во всех деталях увидеть растерзанное тело молодой девушки. Она с осуждением и немым укором смотрела ему вслед своими белесыми, успевшими остекленеть глазами.

Помянув падшего и всех его слуг, он рванул дальше, стараясь больше не смотреть направо. Но как он ни старался, лица мертвецов то и дело попадались ему на глаза. И в каждом застывшем лице читался один-единственный, последний вопрос: «Почему ты не спас нас?»

Он вылетел из вагона в тамбур, захлопнув за собой сдвижную дверь. Это не остановит преследователя, но сможет задержать. Пусть на секунду или, может быть, даже две, но даже эти мгновения сейчас были для него на вес золота. Сглотнув уже давно не существующую во рту слюну, он рванул дальше. Сзади послышалось недовольное шипение рассерженного чайника и звон бьющегося стекла: одержимый ломал дверь тамбура.

В лицо пахнуло затхлым влажным воздухом. Дверь тамбура вывела его не в следующий вагон, а на порог фамильной усадьбы. Знакомое с раннего детства здание выглядело давно брошенным. Почерневшая кровля, выбитые оконные рамы и сгнившая древесина колонн и арок.

Некогда цветущие декоративные деревья и кустарники разрослись и одичали, превратившись в настоящие заросли. Яркие цветы на клумбах, которые так любила баронесса, заросли бурьяном: все выглядело так, словно жильцы оставили его самое малое лет двадцать назад.

Не понимая, что происходит, он сделал неуверенный шаг в сторону крыльца. Порыв пахнущего гнилью ветра заставил истошно заскрипеть проржавевшие петли на ставнях. Словно бы им в аккомпанемент, округу огласило громогласное воронье карканье: мерзкая тварь восседала на полусгнившем флюгере.

Он неуверенно, постоянно оглядываясь, все еще не отошедший от погони, взошел на ступени. Гнилое дерево прогибалось и трещало под его весом. Дверь, когда-то служившая несокрушимой преградой, сейчас лежала снаружи, полуистлевшая и бесполезная. Оставшийся беззащитным проем зиял полумраком, в котором очертания внутренностей усадьбы скорее угадывались, нежели были видны.

Он хотел было крикнуть — позвать кого-то, но голос остался где-то внутри, не решаясь выйти наружу. Он не знал, чего страшится сейчас больше: того, что ему никто не ответит, кроме гуляющего по опустевшему особняку эха, или же что найдется в этом мрачном здании хоть кто-то, способный ответить.

Через парадный холл, растрескавшийся паркет которого покрывал толстый слой пыли и сухих листьев, он прошел к центральной гостиной. Там часто любил, если так можно про него выразиться, читать газету его отец, раскуривая трубку.

Под шорох листвы, гоняемой сквозняками, он перешагнул порог. Все так, как он запомнил: кофейный столик, окруженный четверкой высоких кресел, большие витражные окна и блестящая хрусталем люстра. Правда, обивка на креслах успела сгнить и порваться во множестве мест, обнажая ржавые пружины и поросшую мхом набивку.

Столик лежал сломанной грудой почерневших досок, в обломках которых угадывались белые осколки чайного сервиза. Витражные окна, когда-то открывавшие вид на внутренний садик, поросли плющом и местами зияли зубастыми пробоинами, через которые в комнату падали тусклые лучи Алфсхир.

И только хрустальная люстра по-прежнему висела на своем почетном месте. Растерявшая некоторую часть хрустальных капель и шариков, она покачивалась, время от времени наполняя гостиную мелодичным, но оттого не менее унылым переливчатым звоном.

Из гостиной он двинулся к обеденной зале — месту, где семья собиралась чаще всего. И к своему немалому удивлению и еще большему ужасу он обнаружил их там.

Они сидели за обеденным столом, спиной к нему, потому не заметили его приближения. Сидели в мрачной и грязной, покрытой паутиной и какой-то копотью на потолке, обеденной зале. Но, несомненно, это были они. Это была его семья.

Отец — он узнал его по широкой спине, обтянутой военным мундиром, — что-то рассказывал увлеченно слушающим его домочадцам. Слов, несмотря на малое расстояние, было не разобрать, но угадывался веселый и жизнерадостный тон. Семья поддерживала его дружным хохотом, который, наверное, впервые на его памяти звучал в этих стенах.

Рядом с отцом восседала мать. Она гладила его по широкой спине, время от времени касаясь стриженного на военный манер затылка. На ее светлой коже ярко выделялись выкрашенные в алый цвет ногти.

Братья и сестра сидели по ту сторону стола. Он не мог видеть их за спинами родителей, но прекрасно слышал знакомые голоса. При этом, как и в случае с главой семейства, слов разобрать не получалось, как он ни вслушивался.

Он медленно, неуверенно сделал шаг в их сторону. В груди поселилась странная тревожность, давящая на нервы. В голове роились десятки и сотни вопросов, но он все же сделал очередной шаг. Под ногой хрустнуло. Один из вездесущих высохших листьев, гонимых сквозняком, предательски попал под подошву.

Голос отца и смех семейства моментально стихли. Мор замер, сам не зная почему, задержав дыхание. Не вставая с места, отец начал медленно разворачиваться, чтобы взглянуть на непрошеного гостя. Повернувшись всем корпусом, он окинул своего младшего сына взглядом, полным странного любопытства. В бледном, рассеянном свете его глаза, казалось, блестели, словно два стеклянных шарика.

— Мормагооон, — облизывая запачканные пальцы, удивленно воскликнул Александр Князев.

— Здравствуй, сын, — вслед за супругом обернулась и баронесса. — Ты как раз вовремя, милый, — дело к обеду. — От стола послышался сдавленный смех Анны.

Мор отшатнулся, глядя в ужасе на перепачканные чем-то алым руки и лица родителей. В нос ударил резкий запах железа, переплетенный с чем-то ароматно-пряным: гвоздика?

— Уже уходишь? — отец уже стоял на ногах. — Ты же только пришел. — Его губы растянулись в неестественно длинной ухмылке.

— Останься на обед, сынок. — Аврора элегантно повернулась на стуле, не утруждая себя встать.

Теперь, когда их спины больше не загораживали стол, Мор увидел их трапезу. На столе лежало человеческое тело. Даже со своего места он видел белеющие кости ребер, вывернутые наружу, с нанизанными на них кусками алого мяса. Прямо на его глазах Анна, измазанная кровью с ног до головы, дотянулась и сорвала один из кусков.

Сестра улыбнулась Мору, обнажив белоснежные, словно первый снег, зубы, смотрящиеся противоестественно на ее перемазанном багрянцем лице. Увидев, что он смотрит, она с наслаждением впилась зубами в брызнувший кровью кусок. Потянула, отрывая, и с омерзительно громким чавканьем принялась пережевывать.

— Фу, гадость. — Анна выплюнула пережеванный кусок плоти, отбрасывая в сторону и тот, что держала в руке. — Мама, она уже совсем холодная.

— Потерпи, моя дорогая. — Карминовые губы баронессы расплылись в довольной улыбке. — Думаю, у твоего брата найдется, чем нас угостить.

— Пойдем. — Сильные пальцы отца, пачканые запекшейся кровью, схватили его за предплечье. — Приглашаем тебя к столу. — Барон потянул его за собой.

В голове билась одна-единственная мысль: «Бежать!» Но почему-то не получалось ни сопротивляться, ни даже закричать. Он шел за отцом покорно, словно несмышленый баран, следующий за пастухом на бойню.

Уже стоя возле самого стола, он увидел лицо жертвы: Маришка — молодая служанка, что всегда была приветлива с ним. Сейчас ее светлые, некогда волосы были разбросаны по столу слипшимися от крови паклями. Рот распахнут в безумном немом крике, а глазницы зияли черной пустотой.

Обнаженное тело, покрытое резаными и рваными ранами, вскрыто от горла до паха, словно у выпотрошенной свиньи. Запах железа рядом со столом сделался просто невыносим.

— Добро пожаловать, братец, — Константин поигрывал бокалом, в котором плескалась тяжелая красная жидкость. — Рад нашей встрече.

— Мы приготовили тебе самое почетное место. — Петр одним движением сдернул со стола труп.

Они схватили его со всех сторон. Приподняли и с силой опустили на место Маришки. Лодыжки и правое запястье обожгло в тех местах, где отец затянул окровавленные петли. Анна мерзко хихикнула, срезав тонкий лоскут с рукава его рубахи. Оторвала пуговицу и взглянула на него сквозь четыре маленькие отверстия. Хихикнула еще раз и запустила пуговицу в короткий полет, окончившийся где-то на полу.

Кричать или сопротивляться все еще не получалось — лишь с ужасом следить за происходившим. Вот мать, игриво погрозившая дочери пальцем, взяла со стола нож и в пару ловких движений освободила младшего сына от остатков одежды. По обнаженному телу пробежался прохладный сквозняк вслед за рукой баронессы, что острыми ногтями провела от живота к его горлу.

Он хотел закричать! Хотел встать и убежать! Но тело предательски оставалось лежать неподвижно на клятом столе. Горло отказывалось издавать что-то кроме сиплого мычания. Он был полностью, абсолютно беспомощен в этот момент. Безвольный и неспособный сопротивляться кусок мяса на обеденном столе. Угодный лишь для того, чтобы быть сожранным.

— Прими эту жертву, Маллум! — Александр вскинул над головой кривой кинжал.

Блеснул металл, отражая невесть как попавший на его лезвие световой лучик. Быстрый взмах смертоносной стали — и острие ритуального ножа вонзается в середину его груди. Боли от раны нет — лишь тупое, всеобъемлющее чувство безысходности. Нет ее и когда четыре пары рук вслед за разрывающим его пополам лезвием ныряют в его нутро, копошась там, соперничая за самые лакомые куски.

В его распахнутые от страха и осознания глаза смотрит красивое, но какое-то холодное лицо матери. Ее губы приоткрываются, и…

— Проснись! — грубый голос врывается в уши, а чьи-то сильные руки встряхивают его, вырывая из липких объятий кошмара.

Мор вывалился в реальность, словно рыба на берег из озера. Он судорожно глотал ртом воздух, но все никак не мог надышаться им. Глаза слепо шарили по купе, словно выискивая остатки кошмара, что могли каким-то образом просочиться в реальность. Сон с неохотой голодного хищника отпускал свою добычу.

— Ты в порядке? — отец Георг отшатнулся, с некоторым подозрением вглядываясь в лицо парня. Или, быть может, куда-то немного глубже…

— Кошмар, — кое-как отдышавшись, выдавил из себя Мормагон, сфокусировав всю свою вселенную на поцарапанной заклепке пола у себя под ногами.

— Мммм, — весомо качнул головой церковник. — Приехали уже. — С кряхтеньем вставая на ноги, уведомил он своего подопечного.

Центральный вокзал Софграда встретил Морагона шумом многочисленных пассажиров и палящим солнцем. Родная губерния находилась куда южнее Медвежьих гор, и лето здесь было самым настоящим: с пылью, дневным зноем и ордами ночных насекомых, обильно плодящихся в многочисленных каналах Охры.

С вокзала отец Георг первым делом отправился в центральный собор. Протокол обязывал отметиться в местной епархии о прибытии в подконтрольный ей город. В Софграде таким местом, как ни трудно догадаться, был Софиевский собор.

Всю дорогу Мормагона не отпускало странное, тревожное послевкусие пережитого кошмара. Я знал, что парень не хочет сейчас обсуждать произошедшее, поэтому молча наблюдал, делая вид, что меня тут вообще нет.

К зданию собора подъехали на крытом экипаже, прячась от жары под его брезентовым тентом. Велев возничему ждать, отец Георг неохотно спрыгнул, подставляя коротко стриженую макушку под палящее светило. Мор хотел было обождать его в экипаже, но призывный кивок церковника не дал ему на это шанса.

От главных ворот их препроводили прямиком к кабинету отца Гавриила, стоило лишь показать им бумаги с печатью канцелярии Владыки.

— Бардак, — тихо, но оттого не менее укоризненно буркнул себе под нос отец Георг после того, как их пропустили за ворота, даже не утруждаясь обыском или проверкой личности.

Отца Гавриила на месте не оказалось. Как сообщил секретарь, тот отбыл по делам епархии и появится не раньше вечера. Перспектива просидеть в соборе еще шесть часов не слишком воодушевляла ни Мормагона, ни отца Георга.

К счастью, епископ не был нужен для формальной записи о прибытии. Они быстро расписались в учетном журнале, и спустя десяток неполных минут уже колесили к выездным воротам.

Возле фамильной усадьбы царил настоящий хаос. Приготовления к предстоящему торжеству шли полным ходом. Перед главными воротами Мор насчитал аж три обозные телеги, из тех, что могли уместить на себе по меньшей мере десяток человек. И, судя по доносившемуся со двора шуму и зычным окрикам зодчего, прибыли обозы полными.

Экипаж остановился, не доехав метров пятьдесят, остановленный рослым охранником, вышедшим наперерез. Мор сразу узнал Егора, служившего его отцу уже лет пятнадцать.

— Кто такие? — строго, по-военному, спросил этот отставной вояка.

— Дык это… — стушевался кучер под хмурым взглядом Егора.

— Это земля его благородия, барона Князева, — с прищуром, словно проводил допрос, известил кучера охранник.

— Егор, — Мор подал голос: ситуация хоть и забавная, но перспектива провести на этом пекле еще хотя бы пять минут явно того не стоила.

— Кто там? — Егор подошел ближе, заглядывая под брезентовый тент.

— Богатым буду, раз не признал. — Мор подался вперед, подставляя лицо под жгучие лучи светила.

Особой радости от встречи со знакомым лицом парень не испытал. Егор, как и его отец, — записной солдафон. А потому всегда относился к Мормагону с эдаким сочувствием, если можно так сказать. Потому что сочувствие Егор проявлял не к Мору конкретно, а к Александру как отцу такого неудавшегося сына.

— Молодой господин? — с недоверием и удивлением спросил старый служака.

— Как видишь. — Холодно улыбнулся ему Мор. — Будь так любезен — дай проехать.

— А кто это там с вами? — еще сильнее прищурился Егор, пытаясь рассмотреть сидящего в тени отца Георга.

— Отец Георг, — представил своего сопровождающего Мормагон. Настроение у него начинало падать.

— Подождите, я должен доложить о вас…

— Подождать? — сухо бросил парень уже хотевшему развернуться охраннику. — Егор, ты ничего не перепутал? — Холодный тон парня явно смутил охранника. — Ты просишь подождать меня? — Он и сам не заметил, как взбесился.

— Это приказ его благородия, — продолжал гнуть свою линию Егор, пусть и не так уверенно.

— Отец, — Мор специально сделал ударение на этом слове, — приказал известить о моем появлении?

— Эм… нет, но…

— Вот и нехер лезть с самодеятельностью, — припечатал баронский сын. Позади недовольно хмыкнул отец Георг. Мору было плевать. Пока что он еще не принял монашеский постриг и де-юре, как и де-факто, являлся полноправным аристократом. — Трогай, — он дернул кучера за плечо. — Если этот старый дурак попытается остановить экипаж, разрешаю его переехать.

— Понял, ваше благородие, — кивнул побледневший враз кучер.

Двор кипел от работы. Рабочие сновали по саду, словно муравьи из разворошенного муравейника. Сходства добавляло то, что каждый тащил на себе что-то из стройматериалов. Видно, застолье было решено проводить на заднем дворе — у пруда.

— Негоже будущему служителю Архангелов сквернословить, — укоризненно покачал головой отец Георг.

— Пока что я всего лишь послушник, отче. Егор проявил непозволительную дерзость, и я всего лишь напомнил ему о субординации. — Мор пожал плечами. — Да и потом — за оставленный пост ему бы точно прилетел выговор от отца. — Он кисло улыбнулся. — Так что в какой-то мере я даже помог бедолаге.

Мор спрыгнул с подножки на брусчатку фамильного двора. Расплачиваться с кучером он оставил отцу Георгу, как своему сопровождающему. Тем более что у самого Мормагона не было ни гроша.

Оказавшись перед порогом дома, он испытал чувство дежавю. В памяти вновь всплыли фрагменты из его кошмара. Мор окинул взглядом фамильную усадьбу: чистую, с блестящими окнами и аккуратной черепицей на крыше. Он еще какое-то время стоял, вглядываясь в фасад родного дома, словно пытался отыскать какой-то изъян. Но взгляд натыкался лишь на знакомые с детства обводы.

Мормагон сделал первый, неуверенный шаг, ступив на крыльцо. Доска под ногой не скрипнула и не прогнулась. Он прошел к парадному входу, привычно пересчитывая ступени: ровно девять. Массивные двустворчатые двери с тяжелым кольцом на полотне. Кольцо — не более чем атрибут времен постройки усадьбы. На памяти Мормагона никто и никогда не использовал этот архаичный «звонок».

Бам! Бам! Бам! Металл нагрелся под палящими лучами Алфсхир, а пальцы после касания пахли кислым железом. Мор улыбнулся этой своей шалости. Полгода назад он бы ни за что не сделал так.

— Кто там стучит? — дверь распахнулась, и на пороге замерла Маришка.

Мор вздрогнул в очередной раз. Картина растерзанной девушки с вывернутыми наружу ребрами наложилась на образ юной служанки, удивленно смотрящей на него.

— Молодой господин? — удивлению девушки, казалось, не было края.

— Привет, Маришка, — голос девушки вывел его из оцепенения. — Барон и баронесса в усадьбе?

Следом за юной служанкой они с отцом Георгом прошли через усадьбу на задний двор. Мор велел Маришке забрать их вещи и выделить церковнику одну из гостевых комнат. Девушка покосилась на него нерешительно, но не стала перечить, молча приняв обе сумки.

Отец с матушкой были на заднем дворе. Первоначальная догадка Мора по поводу места проведения торжества была верна. Но лишь наполовину. Банкет будет проходить не возле озера, а на его поверхности.

Прямо сейчас три с лишним десятка рабочих монтировали плавучую платформу. По пояс в уже мутной воде они скрепляли доски, настилая их на металлические понтоны.

— А если у кого-то из гостей будет морская болезнь? — поделился я умной мыслью.

— Должно быть, понтоны зачарованы, — пожал плечами Мор. — Ну или колдуна наймут, который будет поддерживать все в равновесии.

Баронесса наблюдала за процессом, стоя в тени персикового дерева. Отец стоял рядом, скрестив на груди руки. Судя по клубам сизого дыма, барон, как обычно, раскуривал трубку.

В груди Мора на краткий миг что-то екнуло. Вид родителей, которых он не видел целых полгода, заставил шевельнуться что-то внутри. Что-то щемяще-теплое, родное. Но затем из глубины еще большей поднялось черное всклокоченное чудовище. Мор сжал обрубок руки, уставившись исподлобья на довольно расхохотавшуюся баронессу и горделиво стоящего Александра.

— Остынь, — шепнул ему я. — Держи себя в руках. Помни, что за тобой наблюдают.

Слова подействовали отрезвляюще. Мор глубоко выдохнул и снова натянул маску учтивости, отодвигая зверя в сторону. Оглянувшись, он встретился глазами с отцом Георгом, внимательно наблюдающим за Мормагоном. Взгляд церковника был лениво-скучающим, но Мор не обольщался на этот счет. Где-то в глубине этих серо-голубых глаз виднелся внимательный огонек.

— Пройдемте, — он кивнул в сторону родителей, все еще не замечающих их появления. — Представлю вас.

Первым обернулся барон, что неудивительно. Профессиональный военный — он редко когда позволял себе расслабляться. Даже в семейной усадьбе. Когда их глаза встретились, Мормагон успел уловить небывалое — не удивление, но все же его тень, промелькнувшую во взгляде барона Князева.

— Отец, — Мор коротко кивнул главе семейства.

— Мормагон? — баронесса развернулась, отчего ее густые светло-русые волосы взметнулись. — Ты приехал? — А вот во взгляде матери он уловил скорее обеспокоенность, нежели удивление.

— Матушка, — он улыбнулся ей искренне, как мог. — Отец Георг, — Мор повернулся к церковнику, — позвольте представить вам его благородие барона Александра Константиновича Князева и его супругу, баронессу Аврору Альбертовну Князеву. — Несколько церемонно произнес Мормагон. — Отец, матушка, — позвольте представить и вам моего сопровождающего: отца Георга из Чергородского монастыря.

На краткий миг в воздухе повисла неловкая пауза.

— Ваше благородие, — прокашлявшись, выступил вперед церковник, — прошу простить за столь неожиданное вторжение.

— Пустое. — Александр шагнул навстречу, протягивая руку для рукопожатия. Отцу Георгу, не Мормагону.

Мор с трудом погасил резкую вспышку обиды. Растянул губы в легкой улыбке, словно не заметил пренебрежения со стороны отца. Он бросил быстрый взгляд на матушку. Она внимательно всматривалась в него. Точно так же он сам пятью минутами ранее всматривался в фасад усадьбы, выискивая изъяны. Интересно, Аврора сейчас занята тем же?

— Рады вашему визиту, отец Георг, — спохватилась баронесса, коротко кланяясь церковнику.

— Мормагон, — барон бросил короткий взгляд на сына, коротко кивнув тому.

— Ваше благородие, — усмехнувшись про себя, поклонился ему Мор.

Неловкая пауза повторилась, но на сей раз инициативу переняла баронесса.

— Отче, пройдемте в дом. Право, сегодня Алфсхир немилосердна к нам. — Она взяла церковника под руку и повела в сторону усадьбы.

Мормагон и Александр отстали, следуя в кильватере. Барон, казалось, не замечал младшего сына, сосредоточенно дымя трубкой. Мор также не стал нарушать молчание, хоть и очень хотел задать отцу пару вопросов. Но парень знал, что может сорваться, и потому предпочел хранить молчание.

— Мне стоит ожидать от тебя проблем? — уже когда Аврора и Георг скрылись в доме, задал свой вопрос барон.

— Не стоит переживать, — покачал головой Мор. — Я здесь не затем, чтобы устраивать скандалы или ворошить прошлое. — Он поправил рукав на культе левой руки. — Что случилось, то воля Творца.

Мор видел: единственное, что вызывают в душе отца его слова, — это гулкую пустоту. На суровом лице Александра не дернулся ни один нерв. Хотя чего еще можно было ожидать от этого человека? Что он, увидев воочию покалеченного им самим сына, кинется извиняться? Вздор.

— Как вижу, церковная жизнь пришлась тебе по нутру.

— О да. — Улыбнулся Мормагон. — Монастырь, можно сказать, раскрыл мои глаза. Я многое почерпнул за эти полгода.

Барон на это ничего не ответил, лишь кивнул, давая понять, что услышал. После чего, обогнув сына, направился вслед за Авророй и отцом Георгом в дом.

— После общения с твоим папашей мне хочется вернуться в подвал к одержимым. Как по мне, те ребята куда как более дружелюбная компания.

Мор ничего не ответил. Он стоял и провожал отца взглядом, держа добродушную улыбку на своем лице. И только я знал, какая буря сейчас бушевала внутри парня. Злоба буквально клокотала, норовя вырваться наружу. Ему хотелось наброситься на барона. Вцепиться в горло и вырвать эти безразличные глаза.

Когда Мормагон, немного успокоившийся, вошел в дом, то обнаружил отца Георга в компании родителей и Маришки в гостиной. Церковник сидел в кресле, держа в руке высокий стакан, позвякивающий кубиками льда. Еще три аналогичных вместе с пузатым графином стояли на кофейном столике.

— Мы как раз говорили о тебе, — защебетала матушка, заметив Мора. — Отец Георг рассказывал, каким прилежным учеником ты стал.

— Воистину, — кивнул церковник, делая очередной глоток холодного морса. — Мормагон лучший ученик своего курса.

— На все воля Архангелов, — отмахнулся Мор. — Матушка, а где же Анна?

Лицо баронессы чуть дернулось. Было видно, что мать переживает по поводу их встречи. Наверняка боится, что Мор может устроить скандал или что-то в этом роде. Тогда для чего она отправила то письмо с приглашением? Для чего просила приехать?

— Она не хотела, чтобы ты приезжал, — понял я. — Аврора была уверена, что тебя попросту не отпустят. А письмо было составлено именно так, потому что твоя мать прекрасно понимала, что его прочтут. И попросту не хотела выставлять напоказ внутреннюю кухню семьи Князевых.

— Анна сейчас в городе, — ласково посмотрев на сына, ответила баронесса. — Свадебные хлопоты.

— Понимаю, — кивнул Мор.

Они так проболтали ни о чем еще около получаса, прежде чем Аврора, сославшись на приготовления, передала гостей на руки служанке. Барон также откланялся, уйдя вслед за супругой.

Устройство отца Георга Мормагон поручил Маришке. Служанка проводила церковника в выделенную для того гостевую спальню. Сам же Мор отправился в свою комнату.

За время его отсутствия здесь ничего не изменилось. Та же кровать под балдахином и шкаф с костюмами. Однако было видно, что комната нежилая. Уборку здесь теперь наводили не так часто, и пыль успела скопиться на столе и шкафу. Хватало ее и под кроватью, куда Мор полез проверять наличие шпаги. Так презираемое его отцом оружие было на месте. Судя по всему, сюда вообще никто не заходил с того дня, как он вышел на поединок с бароном. Кроме прислуги, разумеется.

Перспектива жить в пыльной спальне, пусть даже недолго, нисколько не прельщала его. Но и звать прислугу он тоже не стал. Мормагон знал способ привести комнату в порядок в кратчайшие сроки.

— Батюшка Домовой, прими угощенье от гостя твоего дома. Прошу тебя в ответ, помоги в быту и убереги жилье от бед и недругов. — В платяной шкаф он положил припасенные сахар и выпечку, которые унес из гостиной.

Кротко поклонившись шкафу, Мор вышел из спальни, давая местному домовому, если таковой есть в их усадьбе, навести порядок. По своему опыту он знал, что духу нужно не больше десятка минут, чтобы вычистить помещение. Но все равно отметил для себя около получаса на прогулку.

В коридоре, занятый собственными мыслями, он не заметил Маришку, протиравшую пыль с картинной рамы. Он врезался в служанку, едва не опрокинув ту с табурета, на котором и стояла невысокая девушка.

— Простите, молодой господин, — тут же принялась извиняться она.

— Это моя вина, — улыбнулся ей Мормагон.

Почему-то, глядя на нее, у него возникало непонятное чувство вины. Иррациональное и откровенно глупое. Он все еще переживал по поводу своего кошмара, навязанного, как он думал, стрессом и препаратами отца Георга.

— Что вы! — охнула Маришка. — Это мне следовало вертеть своей головой. Еще раз простите, молодой господин.

— Медулла с тобой, — не выходя из роли, по-доброму отмахнулся от нее Мормагон. — Послушай, а где Евдокия? Уехала с Анной?

Взгляд служанки потупился. Мор сразу понял, что поднял тему не слишком приятную для девушки. Щеки у нее слегка порозовели, и руки непроизвольно стали комкать тряпицу, выдавая ее напряжение.

— Нет, молодой господин, — покачала головой Маришка. — Евдокия… она… она рассчиталась.

— Рассчиталась? — не поверил своим ушам Мор. — Как? Когда? — Было тут что-то странное.

— Пару месяцев назад, — нехотя ответила девушка, заламывая руки. Мор видел, что она не хочет развивать тему, но сейчас ему было плевать. Он и сам не знал почему, но ему было важно услышать причину.

По какой причине молодая служанка вообще может рассчитаться? На ум приходили лишь два варианта: ее позвали замуж, и она сильно заболела и не может исполнять свои обязанности. На самом деле Мор понимал, что причин может быть не один десяток, но самыми очевидными считал именно эти две.

— Она вышла замуж? — по слегка вздрогнувшей Маришке он понял, что попал, вот только почему у нее такой вид, словно ее подругу выдали замуж за прокаженного?

— Потому что есть еще одна причина — самая очевидная. И странно, что ты, будучи аристократом, не подумал о ней сразу, — подтолкнул я его к нужной мысли.

Озарение пришло, словно вспышка молнии в непроглядную ночь. Брюхата. Самая банальная, грязная и до омерзения частая причина, по которой молоденькие служанки спешно покидали богатые дома. И, судя по затравленному, полному ужаса взгляду Маришки, Мормагон попал в самую точку.

— Она понесла, — тихо, чтобы не разнеслось по коридору эхо, констатировал Мор.

Маришка судорожно сглотнула и отвела взгляд в сторону, принявшись с ожесточением тереть и без того чистую раму картины.

— Я… я не знаю, молодой господин, — едва слышно пролепетала девушка, и Мор заметил, как дрожат ее плечи. — Госпожа баронесса велела нам не болтать.

Выспрашивать подробности он не стал. Во-первых, девушка вряд ли осмелится нарушить прямой приказ матери. А во-вторых, какое ему, по большому счету, было дело до постельной жизни служанки, тем более уже бывшей. Сама она пошла в спальню Константина или же нет — роли уже не играет. А в том, что это его рук дело, Мор не сомневался.

Вернувшись в свою комнату, Мормагон обнаружил ее идеально вычищенной. Ни следа пыли, чистая постель и свежий, пахнущий озоном воздух. Такой чистой он свою комнату, пожалуй, еще не видел.

— Благодарю тебя. — Мор коротко поклонился на все четыре угла.

Единственным, что осталось неизменным, была его дорожная сумка. Она стояла ровно на том месте, где ее оставила Маришка. И, судя по ее виду, домовой даже не притрагивался к ней. И дело тут могло быть только в одном — в узелке Казимира, лежащем на ее дне.

Мор выгреб вещи, доставая на свет небольшой куль из плотной материи грязно-белого цвета. Повертев узелок в руке, он хмыкнул и убрал его в футляр к шпаге.

— Как впечатления от воссоединения с семьей?

— Я ожидал чего-то подобного, — усмехнувшись, соврал мне он.

Анна прибыла ближе к вечеру. Ее приезд ознаменовался веселым девичьим хохотом на разные голоса. Эта канонада, гремя каблуками по паркету, прошествовала от парадного входа к семейной гостиной, где и устроила привал. По-другому именовать развалившихся на диванах девиц и гору коробов и пакетов, сброшенных в кучу по центру комнаты, у Мора не получалось.

Помимо Анны, здесь были еще две девицы. Мормагон знал лишь одну из них — Варвару Сомову. Пепельноволосая дочь губернатора полулежала, обмахиваясь веером. Вторая подруга сестры была невысокой брюнеткой с тонкими чертами лица и большими темно-карими глазами. Одета незнакомка была в темно-синее платье с высоким воротником, закрывающим шею. Ее наряд разительно отличался скромностью, словно бы в противовес платью Варвары. Оно вызывающе открывало взгляду внушительный бюст девушки, подрагивающий в такт ее смеху.

Первой Мормагона заметила именно брюнетка. Она бросила на него мимолетный взгляд. На краткий миг задержалась на обрубке руки, но тут же отвернулась. Видимо, спутала ученическую форму монастыря с невзрачной одеждой прислуги. Девушка отвернулась, вновь включаясь в беседу.

Однако уже в следующую секунду свое внимание на него обратила Анна. Мор видел, как расширились ее глаза, полные удивления и толики ужаса пополам с неверием.

— Что ты тут делаешь? — слегка запинаясь, спросила Анна.

Смех смолк, а три таких разных взгляда вперились в него: испуганный — Анны, брезгливый — брюнетки и оценивающий — Варвары.

— Анна, кто этот молодой человек? — голос у брюнетки был приятный, с легким акцентом: она немного протягивала гласные.

— Позвольте представиться, — проигнорировав вопрос сестры, поклонился Мор. — Мормагон Александрович Князев, к вашим услугам.

— Мормагон! — вскинула руки Сомова. — Это правда ты? — Она порывисто встала и подошла, заключив парня в объятия. Оба ее полушария прильнули к его груди. — А ты изменился, — отступив назад, выдала свой вердикт Варвара.

От девушки шел легкий, но вполне ощутимый запах вина и цветов. Это объясняло ее странные слова и действия: странно слышать такое от человека, с которым не перекинулся и парой десятков слов за всю жизнь.

Сам он этого не замечал, но парень действительно изменился. Не сильно, но вполне заметно, особенно для тех, кто не видел его полгода. Изменения коснулись преимущественно лица — оно заострилось и стало выглядеть на пару лет старше.

— Благодарю вас, — он поклонился дочери губернатора.

— Анна, ты не представишь мне свою подругу? — он нарочито игнорировал вопрос сестры.

— Виолетта Игоревна Малышева, — чуть надменно, не меняя позы, представилась брюнетка.

— Польщен нашим знакомством, — он улыбнулся ей, постаравшись скопировать улыбку старика Василия, что редко покидала лицо епископа.

— Взаимно, — дежурно кивнула ему Малышева.

— Вы позволите? — Анна улыбнулась подругам, подхватывая Мора под локоть. — Хочу поговорить с братцем. — И, не дожидаясь ответов, поволокла его к библиотеке.

Мормагон не сопротивлялся.

В библиотеке пахло книгами и табаком. Мор удивленно принюхался — раньше он не замечал этого. Неужели запах был тут всегда, просто он его не замечал все эти годы? Или же отец пристрастился к чтению?

— Или твоя мать к табаку.

— Какого черта ты тут забыл? — прошипела Анна ему в лицо, прижав парня к стеллажу.

Мор взглянул в ее карие глаза, полные неуверенности, злобы и страха.

— Меня пригласила матушка, — он пожал плечами, не пытаясь вырваться. — Сама ведь знаешь, что по традиции именно я должен передать тебя твоему мужу.

— Плевала я на традиции. — Окрысилась сестра. — Что ты задумал? Хочешь сорвать мне свадьбу?

Он улыбнулся и посмотрел ей прямо в глаза. Анна отшатнулась, заметив что-то в глубине зрачков брата. В ее взгляде промелькнула тревога, но девушка быстро опомнилась, зло зыркнув на брата.

— О, поверь, сестрица, — он поправил выбившийся золотистый локон, — возможно, это то, чего бы я хотел больше всего на свете. Опозорить тебя в самый важный день твоей жизни. Вылить всю ту грязь, так тщательно скрываемую родителями, чтобы она навсегда запятнала и тебя, и весь наш род. Но так поступил бы старый Мормагон. Мне же в монастыре открылась истина, перед которой все эти земные дрязги — не более чем пыль, гонимая ветром. Я стал выше всего этого. — Теперь уже он шагнул к ней. — А потому я искренне и от всего сердца желаю тебе счастья. — Кончиками пальцев он провел по ее побледневшей щеке.

— Что вы тут делаете? — слегка встревоженный голос матери раздался из-за спины.

Баронесса стояла на пороге, пристально наблюдая за ними. Мору опять почудилось плохо скрываемое напряжение в голосе матери. Странно, раньше он такого за ней не замечал.

— Мама, он… — начала было Анна, но матушка прервала ее.

— Анна, тебя ждут подруги. — Голос мягкий, но тон не располагает к спору.

— Да, матушка, — кивнула ей та и шмыгнула в проем.

Мор повернулся к матери и уже по-новому взглянул на нее: они с Анной были сильно похожи. Одинаковые черты лица, цвет волос и даже тембр голоса. Да и выглядела баронесса далеко не на свой возраст. Алхимическая косметика и зелья делали свое дело, скрадывая как минимум десяток лет. Их с Анной легко можно было принять за сестер, а не мать с дочерью.

— Давай поговорим, — она приглашающе повела рукой, убедившись, что дочь вышла из библиотеки.

— Я к твоим услугам. — Сделал шаг вперед Мормагон.

Они прошли к паре кресел. Баронесса осталась стоять. Не стал усаживаться и Мор. Ему было не по себе общаться с собеседником, глядя на того снизу вверх. Уроки послушания от людей отца Ждана выработали стойкую антипатию к подобному.

— Я рада, что ты приехал. — Аврора порывисто шагнула к сыну, заключая того в крепкие объятия. — Ты так повзрослел, мой мальчик. — Горячие слезы коснулись его щеки и шеи: мать плакала.

Что-то снова защемило в груди парня. Он крепче прижал мать правой рукой. Обрубком левой он старался не дотрагиваться до нее. Она была теплой и пахла домом. Он впервые с момента приезда смог ощутить тот самый — родной — запах. До этого момента усадьба казалась чем-то чужеродным. Словно он был в ней гостем. Гостем редким и нежданным.

Мать выпустила его из объятий. Отошла чуть назад, окидывая его взглядом покрасневших глаз со следами поплывших теней.

— Прости меня за мою слабость. — Она извлекла из рукава тонкий кружевной платок и принялась наводить на лице порядок.

— Тебе не за что просить у меня прощения, — тепло улыбаясь, покачал головой Мормагон. — Все, что произошло со мной, — не более чем результат моей глупой упертости, а скорее, промысел Небес.

— Но ведь… — она вновь всхлипнула. — Твоя рука и…

— Все хорошо. — Он подошел и положил здоровую руку ей на плечо. — Значит, таково было мое испытание. И хочу тебе сказать, что я его прошел.

— Что ты имеешь в виду? — промокнув глаза, спросила матушка.

— Владыка обещал мне, что по возвращении в монастырь мне проведут операцию по восстановлению руки. — Увидев непонимание на ее лице, он пояснил: — Как лучший на курсе, я стал личным учеником его преосвященства. И Владыка Василий в своей безграничной щедрости попросил одаренного милостью Карритаса восстановить утраченное. — Он прикоснулся к своей культе.

— Это чудесная новость. — Всплеснула руками баронесса, но тут же спохватилась. — Но я все равно хочу просить у тебя прощения. Не только за себя, Мормагон, — одинокая слеза вновь прокатилась по ее раскрасневшейся щеке. — Я хочу просить за твоего отца. Александр никогда не сделает это сам — слишком упрямый и гордый. Знаешь, ты сейчас так похож на него в молодости. — Мормагон не перебивал мать. — И за твою сестру. Я знаю, что уже писала тебе обо всем этом, но все равно хочу сказать тебе это лично.

— Если ты хочешь сказать мне, что Анна в глубине души любящая сестра, то прошу — не нужно этого делать. Я знаю, что у нее нет ко мне теплых чувств, как и у Петра с Константином. Но, как я уже говорил Анне, я не держу зла ни на нее, ни на кого-либо еще. Былое следует оставить в прошлом и не нести груз старых обид в новую жизнь.

— Ты действительно вырос, сын. — Аврора подошла и вновь заключила его в объятия. — Я так тобой горжусь.

Глава 20

Они проговорили до самого ужина. Мор рассказывал ей о своей жизни при монастыре. По крайней мере, о той её части, что можно было рассказывать. Особенно впечатлил баронессу рассказ про визит кардинала. Мор опустил причины, по которым в Чергород явилась столь весомая фигура, несмотря на живой интерес матери.

Разговор прервало появление служанки. Мормагон впервые её видел: уже немолодая, но статная женщина. Она низко поклонилась и оповестила, что стол уже накрыт, после чего удалилась.

Появление служанки всколыхнуло память, заставив вспомнить недавний разговор с Маришкой. На языке уже вертелся вопрос, который он хотел задать матери, но он вовремя спохватился. Правды он от неё вряд ли дождётся, лишь подставит Маришку. Но и промолчать он не мог:

— Новая служанка? — как бы невзначай спросил он. — А куда пропала Евдокия?

— Да, — кивнула матушка. — Её зовут Марта. А что касается Евдокии, то она рассчиталась, — ответила баронесса с явным пренебрежением.

— Жаль, — цыкнул языком Мормагон. — Мне она нравилась, — сказал он, искоса наблюдая за реакцией баронессы.

— Не хотела тебе говорить, — она поджала губы, понизив тон, — но эта девка пыталась соблазнить твоего брата. — Её лицо перекосило от отвращения. — Это стало последней каплей, и нам пришлось попросить её оставить наш дом.

— Никогда бы не подумал, что Евдокия способна на такое, — покачал головой Мор.

— Деревенская девка, — фыркнула баронесса. — Что ещё можно ожидать от крестьянской шалашовки…

«Он шёл. Ноги утопали по колено в густом молочно-белом тумане. Под его покрывалом скрывались невидимые глазу переплетения толстых лиан, так и норовивших подставить подножку. Их острые шипы порой впивались в ноги, оставляя саднящие царапины. Такие же лианы свисали по обеим сторонам, образуя узкий, чуть шевелящийся в полутьме коридор, разветвляющийся во множестве мест. Мормагон брёл по лабиринту.

Тишина, тяжёлая и всеобъемлющая, безраздельно властвовала в этом месте. Порой он пытался кричать, но даже эхо не решалось отозваться на его голос.

А густой туман, казалось, пожирал бледный свет голубоватой луны. Она стеснительно заглядывала внутрь лабиринта из-за высоких, гротескно-бугристых стен.

Внезапно в неярком дымчато-голубоватом свете луны он что-то заметил. Какое-то движение на развилке. Словно бы промелькнул край чьего-то плаща. Несмотря на опасность, Мормагон побежал. Ноги тут же запнулись о коварную петлю лозы, и он кубарем покатился по земле, изодрав ладони и правую щёку. Больно не было.

Добежав до перекрёстка, он нырнул вправо: чей-то силуэт, закутанный в полы плаща, спешно двигался прочь.

— Постой! — выкрикнул Мормагон, но тщетно: фигура не обернулась и даже не замедлила шаг.

Он поспешил следом. Сдирая кожу и брюки о шипы, он преследовал беглеца. Ещё несколько раз Мормагон падал, зацепившись ногой, в отличие от незнакомца. Тот двигался ровно, словно бы для него не существовало ни густого тумана, ни переплетений лозы.

Мормагон не знал, сколько ему пришлось гнаться за беглецом, но он всё же сумел настичь его. Хотя, вернее будет сказать, что это беглец позволил себя догнать.

Он стоял в центре большой квадратной поляны. Его широкую спину освещал льющийся с низкого неба голубой свет. Мормагон замер, неверяще обратив свой взор вверх. Открывшаяся ему картина отодвинула на второй план и странный лабиринт, и таинственного беглеца.

Он смотрел на висящую в небе луну. Вернее, на то, что он поначалу принял за неё. Потому как с чёрного, словно океанская бездна, неба на мир взирал исполинский голубой глаз. Он, не моргая, смотрел вниз мутно-белесым зрачком, слепо шарящим в поисках чего-то, ведомого ему одному. Гадкое предчувствие охватило Мормагона, но было уже поздно: зрачок нашёл то, что искал. Он нашёл поляну и двух замерших на ней людей.

— Чудесное место, ты не находишь? — голос у незнакомца был насмешливый, совершенно не подобающий обстановке.

Он повернулся, взметнув полы своего плаща и отбрасывая капюшон. В сумраке блеснули глаза и узкая полоса стали в его правой руке.

— Ну здравствуй, выродок, — на лице Константина блеснула хищная улыбка.

— Ты? — Мормагон не поверил своим глазам.

Константин ничего не ответил. Лишь улыбнулся своей самой гадкой улыбкой и пошёл навстречу, поигрывая ножом. Отточенная сталь сверкала, отражая налившийся алым зрачок висящего на небе глаза. Наливались кровью и глаза самого Константина, делая того похожим на какое-то исчадие ночи.

Первым порывом было бежать. Спасаться и даже не думать о сопротивлении или борьбе. Но этому не суждено было сбыться: шелест за спиной, быстрый взгляд через плечо — и картина зарастающего шипастым вьюном прохода. Бежать было некуда.

А в следующую секунду острая боль пронзила его левый бок. Опустив глаза вниз, он увидел рукоять ножа, торчащего у него из-под рёбер. Мормагон, не веря, поднял голову, и его взгляд встретился с налитыми кровью глазами Константина».

Просыпаться не от звона колокола было странно. Мормагон уже по привычке встал чуть позже пяти. Остатки кошмара сползали с него неохотно, цепляясь липкими щупальцами за всё ещё мутный разум.

На утреннюю службу идти ему было не нужно, а потому, чтобы убить время до завтрака и сбросить остатки дурных мыслей, навеянных очередным бредом сознания, он решил потренироваться.

Шпага лежала в руке странно. Раньше она казалась ему немного тяжелее, а сейчас он практически не ощущал её веса.

— Странно, — вполголоса сказал он, вертя клинок перед глазами.

— Думаю, всё дело в нашем симбиозе, — высказал я свою точку зрения.

— Симби… что? — не понял термина Мор.

— В нашем с тобой соседстве по телу, — более доступно выразился я. — Видимо, мы как-то дополняем друг друга. Решил помахать железякой? — перевёл я тему.

— Делать всё равно нечего, — пожал плечами Мор, убирая шпагу в ножны. — Не молиться же, — хихикнул парень.

Чем ближе он подходил к тренировочной площадке, тем сильнее ощущалась нервозность. Ладонь, сжимавшая ножны, покрывалась липким потом, дыхание учащалось, не говоря о ритме сердца, отбивающем барабанную дробь.

Он замер в шаге от края, словно бы не решаясь сделать ещё один шаг. Воспоминания накатывали на него. Он вновь переживал ту унизительную экзекуцию, устроенную ему отцом. Культю обожгло болью, когда он вспомнил тот миг, когда сабля барона отсекла его руку. Заныли пальцы и зачесалась ладонь на левой, давно уже сгнившей где-то руке.

Фантомный зуд распространился выше, дойдя до самого локтя. Дико захотелось почесать несуществующее предплечье. Дыхание становилось всё тяжелее. Мормагон вот-вот готов был махнуть рукой на свою задумку и уйти обратно в свою комнату

И что? Ты возьмёшь и вот так просто сдашься? Убежишь, поджав хвост, словно побитая собака? Посмотри на себя: стоишь и трясёшься, готовый сбежать в конуру. Что было, того уже не изменить, но нельзя бояться прошлого! Ты не изменишь его, но можешь измениться сам. Переступи через свой ничтожный страх и докажи всем, и самое главное — самому себе, что ты стал выше этого чувства. Бояться — это нормально. Лишь дураки и мертвецы не ведают страха. Но ты можешь использовать свой страх, чтобы стать сильнее. Преодолей его, сделай своим оружием. Сделай его своим слугой. Страх — твой раб, но никак не наоборот. А потому стисни зубы и иди вперёд, несмотря ни на что и ни на кого. Выжги весь мир, если нужно, но не смей отступать перед страхом.

Мой ментальный посыл подействовал. Мор встрепенулся, словно та самая псина, что вылезла из стылой воды. Резко выдохнув так, что из ноздрей едва не пошёл пар, он шагнул вперёд, пинком распахивая калитку на площадку. Булыжники под ногами едва заметно скользили, покрытые моросью утренней росы. Покрыты были ею и три новых манекена, поставленных в ряд у стены. Мор, не колеблясь, направился в их сторону.

Шпага покинула ножны с холодным шелестом стали. Пара пробных, размашистых взмахов, чтобы прочувствовать баланс оружия и собственного тела. За эти полгода он уже привык обходиться без левой руки, но всё равно — равновесия немного не хватало.

Первый выпад — и шпага со стуком ударяется в деревянную шею центрального манекена. Воздух со свистом вырывается сквозь сжатые зубы. Мышцы ноют от резкого напряжения. Рывок на себя и шаг назад, разрывая дистанцию.

Новый противник справа. На этот раз стойка низкая. Острие клинка летит снизу вверх, пробивая тонкий поддоспешник, наброшенный на противника. Шпага вонзается в область центра тяжести. Кисть проворачивается, расширяя гипотетическую рану, а затем — рывок на себя и чуть в сторону.

Третий манекен вооружён кривой пустынной саблей, зажатой в высоко поднятой правой руке. Словно бы деревянный болванчик был готов ринуться в безрассудную самоубийственную атаку.

Глубокий вдох и резкий короткий выдох с шагом навстречу противнику. Припасть на левую, выставленную вперёд ногу, и уколоть в основание запястья руки с саблей. От удара деревянная конечность отлетает назад на шарнире. Снова шаг в сторону и колющий удар в незащищённый бок. Два шага назад — выдох.

— Я погляжу, жизнь совсем ничему не учит тебя, — голос барона раздался сзади.

Обернувшись, Мор увидел отца, стоявшего у ограды круга. На нём был тренировочный костюм, а в руке он сжимал полуторник. Прямой, обоюдоострый клинок без каких-либо украшательств. Простой, но весьма эффективный инструмент для убийства себе подобных и не только.

— И вам доброго утра, отец, — справившись с эмоциями, коротко поклонился Мормагон.

Александр небрежно толкнул калитку и шагнул внутрь. На сына он смотрел с лёгким пренебрежением. Пожалуй, так мог бы смотреть мясник на кусок вырезки, прикидывая, как бы половчее оттяпать от неё очередной кусок. Аналогия довольно точная, учитывая сложившиеся обстоятельства.

— Будь любезен, покинь площадку. Или ты хочешь реванш? — криво улыбнулся отец.

Вспышка злобы едва не сломала налепленную маску. Пальцы сильнее сжали рукоять клинка. Мор едва сдержался, чтобы не огрызнуться.

— Благодарю, но я, пожалуй, откажусь. Боюсь, что я исчерпал лимит конечностей, которыми могу пожертвовать, ещё в прошлую нашу встречу, — он подобрал ножны и пошёл на выход.

— Зачем ты приехал? — бросил ему в спину отец. — Здесь нет твоего церковника, поэтому можешь сказать прямо. И не надо врать про традиции и братскую любовь. Даже твоя сестра не купилась на эту чушь.

— Тебе так сложно принять, что человек может меняться? Что я мог простить вас?

— Люди не меняются, — холодно сплюнул в ответ барон. — Простить… Мне не нужно твоё прощение.

— А я прощаю не ради тебя или Анны. Я прощаю вас ради самого себя, — не поворачивая головы, усмехнулся Мор. — Именно для этого я и приехал на эту свадьбу — чтобы убедиться, что больше не испытываю злости ни к одному из вас. Хорошей тренировки, ваше благородие, — забросив шпагу на плечо, Мор поковылял в сторону усадьбы.

Ближе к обеду к усадьбе подкатила большая карета, запряжённая четвёркой шестиногих големов. Баронесса вышла встречать прибывших лично, обозначая высокий статус гостей.

Распахнулась бирюзовая, покрытая золотыми вензелями дверца, и наружу выпорхнула невысокая девушка с соломенной копной волос. Служанка, судя по наряду, тут же поклонилась Авроре, после чего незамедлительно распахнула большой зонт.

В созданную девушкой тень из нутра кареты шагнула статная дама в годах. Бирюзовое, как и карета, платье блеснуло в лучах светила россыпью драгоценных камней. На породистом, но уже тронутом первыми признаками увядания лице мелькнула лёгкая полуулыбка.

Мормагон наблюдал всё это с крыльца. Глядя на это пёстрое великолепие, сама собой закрадывалась мысль, что ему больше по душе мрачная стилистика Церкви. Он вспомнил дирижабль кардинала и сравнил его с этой каретой, больше похожей на шкатулку для драгоценностей, к которой кто-то додумался приделать колёса. С одной стороны — мрачное воплощение непоколебимой силы, а с другой — вычурное бахвальство богатства.

Дама шагнула вперёд, раскинув руки, и тепло обняла подошедшую Аврору. Женщины церемонно поцеловались в щёку и направились к крыльцу, сопровождаемые служанкой с зонтом. Девушка убрала зонт, лишь когда они остановились под сенью крыши. Вблизи дама выглядела ещё старше. На вскидку ей можно было бы дать около пятидесяти, хотя её истинный возраст был куда больше.

— Здравствуйте, бабушка, — коротко поклонился Мормагон Элеоноре Булгаковой.

Да, прибывшая женщина была его бабкой по материнской линии. Вдовствующая баронесса Булгакова. Мор не слишком хорошо её знал. Элеонора была редким гостем в их доме. Пожалуй, это была их восьмая или, пожалуй, десятая встреча за жизнь.

— Мормагон, — голос у бабки был не слишком приятный: хрипловатый и отстранённый. — Ты вырос, — констатировала она.

Ни о каких нежных чувствах тут не шло даже речи. Именно такой он и помнил свою бабушку: холодной и отстранённой.

Единственное, что его действительно прельщало в старой баронессе, — это то, что она относилась снисходительно не только к нему. Петра и Константина Элеонора не переносила на дух ещё сильнее. Единственная, к кому бабка испытывала что-то, что хоть как-то подпадало под понятие «симпатия», — это Анна.

Причина такой антипатии, как нетрудно догадаться, скрывалась в прошлом. Элеонора не одобряла выбор дочери касательно мужа. По мнению бабки, та заслуживала куда лучшего, нежели солдафон из нуворишей, имеющий дворянский статус лишь в третьем поколении. Элеонора пророчила Авроре роль жены как минимум графа. На амбиции бабка никогда не скупилась.

Отсюда и такая неприязнь к старшим братьям, что сильно походили на Александра. Анна же, по рассказам матери, была вылитой копией Элеоноры в юности. Интересно, бабуля тоже прыгала из койки в койку?

— Рад видеть вас в добром здравии. Вижу — Архангелы благоволят вам.

— Передай им от меня слова благодарности, — Элеонора зашлась в хриплом кашле, прикрыв рот невесть откуда выуженным веером.

— Мама, с вами всё хорошо? — обеспокоенно вскинулась Аврора.

— Я в порядке, — отмахнулась от неё та. — Просто не переношу воздух провинции, — сварливо добавила бабка. — Машка! — она щёлкнула пальцами.

Служанка, тенью стоявшая позади, быстро подошла и вложила что-то в протянутую руку Элеоноры. Мор удивлённо вскинул брови, поняв, что бабка держала в руке не что иное, как подожжённую сигарету. Элеонора вложила её в уголок рта и глубоко затянулась, наполняя лёгкие. Спустя секунду она выдохнула густое облако сизого дыма. По крыльцу разнёсся терпкий запах крепкого табака.

— Мама! — возмущённо пискнула Аврора.

— Я уже сорок лет как мама, — флегматично отмахнулась от дочери Элеонора, стряхивая пепел. — Так что оставь свои упрёки для Александра. И вообще, где моя внучка?

— Бабушка! — радостный возглас послужил ответом.

Из распахнутых дверей выбежала Анна. Глядя на неё, Мор понял, из-за чего сестра задержалась. На ней было лёгкое бирюзовое платье, отчасти похожее на наряд Элеоноры.

— Ну что ты бежишь, как деревенская дурочка при виде пьяного барина? — несмотря на слова, Мор отметил, как потеплел бабкин тон. — Где твоё достоинство, девочка? Или ты мечтаешь повторить судьбу своей матери?

— А вас чем-то не устраивает судьба вашей дочери? — на крыльце показался Александр. — Доброго дня, баронесса, — сухо поздоровался он.

— Александр, — скорее выплюнула, чем сказала Элеонора. — Что ты, конечно же, я довольна, что Аврора выбрала в мужья провинциального выскочку без каких-либо перспектив, а не молодого графа Черноусова. Он, кстати, просил передать тебе своё почтение, — повернувшись к Авроре, сказала бабка. — Елисей сейчас занимает пост декана факультета прикладного колдовства при Первом Имперском Университете, — как бы невзначай добавила Элеонора, впрочем, тут же теряя всякий интерес к дальнейшему диалогу.

— А она мне нравится, — не сдержался я.

— Анна, — Элеонора приподняла ту за подбородок. — Тебе нужно что-то сделать с этими проклятыми веснушками. — Она повернула голову внучки вправо. Взгляд у бабки был такой, словно она рассматривала лошадь перед покупкой. И товар не слишком ей нравился. — И что за серьги у тебя в ушах? Девочка, у тебя ужасный вкус. Прямо как у твоей матери… — она сделала очередную затяжку. Анна закашлялась.

— Мама, вы, наверное, устали с дороги и хотели бы отдохнуть? — вмешалась в разговор Аврора. — Почему бы вам не пройти в зал и не выпить чашку чая? Анна проводит вас, — баронесса с намёком посмотрела на дочь.

— Верно, — согласилась Элеонора. — Пойдём, внучка, я расскажу тебе пару женских секретов. Не хочу, чтобы ты опозорилась в первую брачную ночь. — Она приобняла Анну за плечи и повела в дом.

— Мама! — снова возмутилась Аврора.

— И да, — задержавшись в дверях, добавила бабка, — для чая ещё слишком рано. Я буду бренди.

В тишине, воцарившейся на крыльце после ухода Элеоноры, Мору показалось, что он услышал скрежет зубов отца. Бабка была единственным человеком, на памяти парня, кому удавалось выбить Александра из привычной для того колеи. Их антипатия была обоюдной, но, в отличие от Элеоноры, барону Князеву приходилось придерживаться хоть каких-то норм этикета при общении с ней.

Бабка была человеком той самой старой аристократии. И пусть колдунов в роду не появлялось вот уже пять поколений, но деньги и связи никуда не исчезли. Покойный муж Элеоноры и по совместительству дед Мормагона, Богомир Булгаков, владел немалым количеством долей в различных предприятиях по всей Империи и за её пределами. Дивиденды от этих вложений приносили, теперь уже Элеоноре, внушительные суммы доходов.

Отсюда вытекает вполне логичный вопрос: почему же тогда Аврора или даже сам Мормагон не попросили денег у Элеоноры для учёбы в университете? А ответ был банален — бабка давно, чётко и ясно выразила свою позицию по поводу денег. Раз уж Аврора сама выбрала захудалого барона, то и денег Булгаковых никто из них не увидит. К тому же отец скорее пойдёт просить милостыню на паперти, чем попросит у тёщи хоть медный тин.

— Прошу тебя, успокойся, — Аврора положила руку на плечо мужа. — Я знаю, что она порой невыносима…

Договаривать фразу она не стала.

— Что ж, буду надеяться, что старая карга подавится этим бренди, — дёрнув щекой, барон спустился с крыльца.

— Александр, — на сей раз возмущённый тон достался уже барону.

Дождавшись, пока фигура отца скроется за углом усадьбы, Мор повернулся к матери.

— Я возьму экипаж? Хочу посетить собор.

— А? Да, хорошо. Только тогда дождись братьев, чтобы не кататься туда-обратно по десять раз.

— Братьев? — зачем-то переспросил Мормагон. Встречаться с Константином и Петром у него не было никакого желания.

— Да, они должны прибыть около четырёх. Встреть их, пожалуйста, на вокзале, — заметив его реакцию, она добавила: — Прошу тебя, постарайся не обращать внимания на их поведение.

— Не волнуйся, — улыбнулся ей Мор. — Всё будет хорошо.

Отца Георга Мор обнаружил в той же гостиной, где обосновалась старая баронесса с Анной. Церковник вёл какой-то диспут с Элеонорой и, судя по всему, безнадёжно проигрывал. Все доводы представителя Церкви безнадёжно расшибались о непробиваемую броню скепсиса и флегматизма, отражённую на лице баронессы Булгаковой.

— Отче, — вмешался в их разговор Мормагон.

— Мормагон, — бабка свела тонкие брови на переносице. — Тебя в этом вашем монастыре разве не учили, что влезать в чужую беседу — это дурной тон?

— Прошу прощения, бабушка, но у меня безотлагательное дело к отцу Георгу, — баронесса лишь фыркнула.

— Что ты хотел? — степенно спросил монах.

— Я хочу посетить город и хотел уточнить: вы останетесь здесь или отправитесь вместе со мной?

Церковник взглянул в окно: даже невооружённым взглядом было видно лёгкое марево, колышущееся над землёй. Затем он перевёл взгляд на сварливую Элеонору, поигрывающую стеклянным стаканом, на четверть заполненным янтарной жидкостью. Каждое движение её запястья сопровождалось мелодичным позвякиванием двух кубиков льда, охлаждающих бренди. На столе перед бабкой стояла практически полная бутыль и ещё один, пока что пустой, стакан.

Колебался церковник не дольше пяти секунд:

— Езжай без меня, — невежливо оставлять баронессу посреди разговора.

— Ну хоть кто-то из вашей братии обучен манерам. Машка!

Служанка без прочих указаний тут же наполнила второй стакан на три пальца и взглянула на отца Георга с немым вопросом на симпатичном лице.

— Три, пожалуйста, — церковник продублировал просьбу жестом, показав три пальца.

Машка распахнула стоящий рядом небольшой ларец и специальными щипцами выудила из артефактного ящика три кубика сверкающего льда.

— Ваше здоровье, — поднял свой стакан отец Георг, салютуя баронессе.

Спустя неполный час экипаж остановился у центральных ворот Софиевского собора. Мормагон велел Демьяну ждать его на каретном дворе при соборе, сопроводив парой кобов. Деньги нашлись в ящике стола его комнаты.

Сам же парень, оправив полы одежды, смело шагнул за ворота, смешавшись с немногочисленными прихожанами. Вместе с ними он прошёл к самому алтарю, где и перехватил молодого служку, занимавшегося заменой свечей.

Молодой послушник, на вид едва ли старше самого Мормагона, аккуратно извлекал огарки и заменял их новыми свечами, тут же их поджигая. Старый воск при этом никто и не думал убирать. За многие годы он образовал настоящие сталагмиты, растёкшиеся по каменному полу.

— Здравствуй, брат, — похлопав послушника по плечу, поздоровался Мормагон.

— А?! — встрепенулся не ожидавший такого послушник. — Ты кто? — спросил паренёк, вглядываясь в лицо Мора.

— Я Мормагон. Ищу епископа Гавриила. Ты, часом, не знаешь, на месте ли он? — предельно вежливо спросил Мор.

Послушник окинул его недоверчивым взглядом.

— А кто, собственно, спрашивает? — приняв какие-то свои мысли, всё же спросил послушник.

— Спрашивает послушник семинарии при Чергородском монастыре, барон Мормагон Князев, — всё с той же доброжелательной улыбкой на лице ответил Мор. Хотя на самом деле ему хотелось отвесить знатного пинка этому тугодуму.

— Ваше благородие, — начал было кланяться паренёк, но Мор вовремя его остановил. — Простите, не признал, — не унимался этот деревенский.

А в том, что имеет дело с выходцем из крестьянского сословия, Мор уже не сомневался. Успел насмотреться на таких же в монастыре.

— Так что там с епископом, любезнейший? — еле сдерживаясь, повторил свой вопрос Мормагон.

— Так это, — зачем-то утёр нос рукавом служка, — у себя в кабинете его преосвященство. Только утром сегодня прибыл. Спит поди ещё.

— Благодарю тебя, — Мор похлопал послушника по плечу, после чего развернулся и зашагал к выходу.

После полудня Алфсхир особо разошлась. Прогретый воздух колыхался маревом над раскалёнными мостовыми и вымощенными брусчаткой улицами. Те, к слову, значительно опустели. Горожане предпочитали делать все необходимые дела до обеда, чтобы после не приходилось высовываться под палящие лучи. Большинство сидело по домам или в питейных, подававших холодный квас или пиво. В основном пиво.

Так что центр города, можно сказать, опустел. Порой можно было встретить полисмена или мальчишку-посыльного, спешащего куда-то с поручением от господина. Хоть как-то ещё оживляли замершую картину мира крытые экипажи, изредка катящиеся по своим делам.

Так что до небольшой церквушки, приютившейся в паре кварталов от Софиевского собора, Мормагон добрался, можно сказать, незамеченным. Не то чтобы он намеревался скрываться от кого-то, но всё же.

Слегка покосившаяся дверь была приветливо распахнута, соблазняя гипотетических прохожих прохладным полумраком своего нутра. Бросив пару взглядов по сторонам, Мормагон уверенно шагнул внутрь.

На какое-то время он замер, пережидая, пока глаза привыкнут к полумраку. Кое-как проморгавшись, он окинул оценивающим взором открывшуюся картину. Небольшое по сравнению с собором или монастырём помещение с алтарём и рядами лавок для прихожан. Из элементов освещения — лишь пара десятков свечных огарков, скромно доживающих последние минуты своей короткой жизни, да забранное паутиной из трещин круглое окошко над алтарём.

Прихожан, как, собственно, и настоятеля, видно не было, но Мормагон всё равно, громко откашлявшись, спросил:

— Здесь есть кто-нибудь?

Ответом послужило лишь хлопанье крыльев спугнутой птицы где-то над головой.

Так и не дождавшись ответа, Мормагон неуверенно зашагал к алтарю. Старая, покрытая выцветшим, местами облупившимся лаком тумба хранила такой же потрёпанный молитвенник, лежащий раскрытым. Мор взглянул на него мимоходом, отметив с полдюжины закладок, распиханных между пожелтевших страниц.

За алтарём, согласно нормам строительства церквей и храмов, притаилась неприметная дверь. Толкнув её от себя, Мор шагнул внутрь. В небольшой комнатке, куда не проникал дневной свет, тихо похрапывал человек. Он лежал на топчане из каких-то тряпок, запрокинув голову назад. Его грузный силуэт подсвечивала тусклая эфировая лампа, стоящая на небольшом столике. Желтоватый, слегка мерцающий свет отражался в поверхности объёмной пузатой бутылки, лежащей рядом с топчаном. От человека, которого Мор легко мог бы принять за бродягу, если бы не монашеская ряса, тянуло кислым запахом пота и перегара. Настоятель ворчал что-то бессвязное, время от времени причмокивая во сне ртом.

— А нам с тобой везёт, — со смешанным чувством брезгливости и веселья сказал я.

По винтовой лестнице, безбожно скрипевшей от каждого шага, Мормагон поднялся на третий этаж церквушки. Там, под треугольным куполом, располагался небольшой, покрытый толстым слоем патины колокол.

Из чистого любопытства Мормагон заглянул внутрь, убедившись в том, что серебряного языка на месте не оказалось.

— Пропил, скотина такая, — скорее восхищённо, нежели осуждающе, высказался Мор.

— Не отвлекайся, — посоветовал ему я. — Делаем дело и ходу отсюда.

Мор осмотрелся ещё раз, прикидывая, куда лучше будет спрятать узелок, переданный Казимиром. Домовой велел оставить как можно дальше от воды и подвала. Вот только, глядя на местами прохудившуюся крышу, появлялись довольно резонные сомнения.

Идея пришла внезапно.

— Колокол, — предложил я.

— Хочешь оставить его в колоколе? — скептически скривился Мор, глядя на музыкальный инструмент. Прикасаться к липкой, даже на вид, поверхности ему не хотелось.

— Сам же видишь, что им уже лет десять никто не пользовался. Так что давай — вяжи на место языка и ходу отсюда.

Привязать одной рукой узелок к кольцу оказалось непросто, но наловчившийся за месяцы Мор всё же справился. Оставив тряпичный узелок болтаться внутри колокола, Мор спешно и, что самое главное, незаметно покинул такую гостеприимную церковь.

Как только парень шагнул за порог, то моё тонкое тело пробило лёгким разрядом. В ушах раздался звук рвущейся струны, и словно тяжёлый камень свалился с груди, позволяя дышать в полную силу. До этого момента я даже не осознавал, как сильно на меня давил груз договора с Казимиром. Но теперь всё кончено, и ни у меня, ни у Мора больше не осталось никаких обязательств перед этой хитрой тварью. И что-то мне подсказывает, что по возвращении в монастырь мы можем не застать там нашего знакомого.

Демьян, как ему и было велено, ожидал на каретном дворе. Кучер сидел в компании других извозчиков, потягивая холодное пиво. Завидев Мормагона, Демьян тут же вскочил со своего места и быстро подошёл, оставив недопитую кружку. Вот что делает пара серебряников.

— Ваше благородие, — поприветствовал он Мора. — Пора ехать?

Мор бросил взгляд на большой хронометр, висевший на стене за спиной трактирщика. Массивный механизм инженерного гения отсчитывал часы и минуты, показывая без четверти три часа пополудни. Этим людские хронометры уступали творениям дворфов. Подгорные мастера изготавливали куда более качественные артефактные механизмы. Их хронометры, помимо часовой и минутной, имели также и секундную стрелку. Единственное, в чём они уступали, — это запас прочности. Слишком тонкая работа требовала аккуратного и бережного отношения. Зачастую после неудачного падения или удара такой хронометр приходил в полную негодность.

Но даже несмотря на всё это, каждый уважающий себя аристократ имел как минимум один такой экземпляр. Вернее, каждый аристократ, что мог себе это позволить, ведь уважают они себя все без исключения.

До прибытия братьев ещё оставалось чуть больше часа. Мор прикинул, что от каретного двора до здания вокзала примерно пятнадцать минут неспешной езды по пустым улицам. Поэтому отпустил кучера допивать своё пиво.

Сам же парень разместился за свободным столиком, выбрав тот, что почище. Рядом тут же нарисовалась молоденькая подавальщица, задорно улыбающаяся во всю свою ширь.

— Что желает господин? — она стрельнула глазками.

— Принеси пива, — поколебавшись пару секунд, кивнул ей Мор. — Только хорошего и тёмного. — Он передал девушке серебряный коб. — Этого хватит?

— Что вы, господин, — принимая монету, ещё шире улыбнулась девица. — Этого хватит на малый бочонок. — Может, ещё что-то желаете?

— Благодарю, — улыбнулся ей Мор. — Сдачу можешь оставить себе.

Глаза подавальщицы расширились от удивления. Девушка замялась, косясь на трактирщика, протиравшего за стойкой кружку.

— Отберёт? — понял её настроение Мормагон.

— Как минимум половину, — чуть грустно вздохнула девушка.

Вид встревоженной, но очень даже симпатичной девицы взбудоражил его. Ну а как иначе? План действий родился в ту же секунду, и Мор не стал откладывать его исполнение в долгий ящик. Я не стал мешать парню. В конце концов, ему нужно было выплеснуть скопившееся напряжение. И нечистый на руку трактирщик вполне подходил для этого. Тем более если таким способом можно было ещё и произвести впечатление на девушку.

— Скажи ему, что барон Князев желает с ним поговорить, — он ещё раз улыбнулся опешившей девушке.

— А? Я… Да, ваше благородие, — заливаясь краской, она юркнула к барной стойке.

Грузный мужчина лет сорока подошёл спустя неполную минуту. На чуть одутловатом, видимо от частой дегустации товара, лице словно приклеенной висела почтительная улыбка.

— Ваше благородие?

Сесть он себе не позволил.

— Присаживайся, — велел трактирщику Мормагон.

Дождавшись, пока мужик уронит свою тушу напротив, он продолжил:

— Послушай меня внимательно, — вкрадчиво, стараясь подражать тону отца Рихтера, начал Мор. — Если ты, скот плешивый, ещё хоть раз вздумаешь запустить свою лапу в карман к подавальщицам…

— Что? Да я никог…

— Пасть захлопни, — не повышая голоса, приказал Мормагон. — Никогда. Слышишь меня? Никогда не смей перебивать дворянина, смерд. — Тон его сделался ледяным. — Я повторю: никогда больше не смей зариться на чаевые. Узнаю — велю выпороть прилюдно.

Трактирщик глядел волком, но язык прикусил и перечить не стал. Понимал, что молодой, а значит дурной дворянин способен воплотить угрозы в жизнь. Каким бы светским ни было общество в Империи, но нарываться на аристократа чревато проблемами.

— Я понял вас, ваше благородие, — скосив глаза под стол, процедил трактирщик.

— Искренне на то надеюсь, голубчик. Завтра я вновь посещу твоё заведение, и если узнаю, что ты не внял моим словам, то пеняй на себя. Всё, оставь меня.

Глядя вслед удаляющемуся трактирщику, Мормагон чувствовал, как в груди разливается пьянящее, доселе незнакомое чувство. А восхищённый, пусть и с примесью страха, взгляд подавальщицы, принесшей кружку тёмного эля, послужил дополнительной наградой.

— Молодец, — похвалил я парня. — Ты всё правильно сделал.

Девушка ещё трижды подходила к столу Мормагона, чтобы узнать, не желает ли ещё чего-нибудь молодой господин. При этом от взгляда парня не укрылась изменившаяся походка Агнессы. Девушка всякий раз, как удалялась к бару, старалась как можно более соблазнительно вилять бёдрами. Девица, как ему показалось, даже юбку задрала на целую ладонь, открывая взгляду парня стройные икры.

Из трактира они ушли в половине четвёртого. Демьян, заставший всю сцену с трактирщиком от начала и до конца, молча косился на Мормагона. Мору даже почудилось, что во взгляде кучера он увидел промелькнувшее уважение.

К зданию вокзала они добрались за десять минут до нужного времени. Встречать Петра и Константина Мормагон отправил всё того же Демьяна. Ему совершенно не хотелось покидать уютную прохладу экипажа. Тем более ради встречи с братьями. Ночной кошмар всё ещё всплывал обрывками в его памяти. Предстоящая встреча с Константином сильно нервировала его, пусть он и старался не подавать виду. Отчасти именно эта нервозность послужила причиной сцены в трактире.

Даже удивительно, что после всей той хтонической жути, которую он пережил, его заставляла нервничать встреча с братьями. Он видел одержимых, пережил нападение самого настоящего демона и узнал, возможно, самый главный секрет Церкви, а то и всего мира.

Из омута тяжёлых мыслей и не самых приятных воспоминаний его выдернула распахнувшаяся дверца экипажа. В пятне света показалось знакомое лицо, так сильно напоминавшее лицо отца. Пётр заглянул внутрь, их взгляды встретились.

— Привет, — первым нарушил молчание Мормагон.

— Привет, — ответил старший брат, залезая внутрь.

— Ужас, ну и духота.

Внутрь влетел Константин. Усевшись на сиденье, он уставился на Мормагона.

Мор боялся этой встречи. Боялся тем самым страхом забитого, не могущего постоять за себя ребёнка. Он десятки раз прокручивал в голове их встречу и всякий раз не знал, какой будет его реакция при виде братьев.

Но вот встреча состоялась, и он внезапно для себя осознал, что не испытывает страха. Неприязнь, зависть, отвращение и даже ненависть — но не страх. Это стало неожиданностью для самого Мормагона.

Какое-то время они ехали молча. Экипаж лениво покачивался, скрипя рессорами. С улицы тянуло жаром, внутри стоял спёртый, тяжёлый воздух.

Пётр развалился на сиденье, вытянув ноги, и без всякого стеснения прикрыл глаза. Константин сидел напротив, но смотрел не на Мормагона — в окно, лениво постукивая пальцами по колену.

— Думал, что тебе хватит ума не показываться на свадьбе, — не поворачивая головы, сказал Константин.

— Матушка прислала письмо с приглашением, — лениво пожал плечами Мор.

— Пффф, — фыркнул брат. — Только не надо прикидываться идиотом. Ты прекрасно знаешь, что никто не хотел тебя здесь видеть. Мать просто не могла не пригласить тебя.

Мор промолчал.

— И давай расставим всё по местам прямо сейчас, — глядя ему в глаза, сказал Пётр. — Если ты хотя бы попытаешься подойти к графу Орлову, то я самолично сверну тебе шею.

Голос брата оставался спокойным, а оттого угроза звучала весомо.

— Не переживай, — глядя в проплывающую панораму пейзажа, ответил Мор. — Я не собираюсь рассказывать жениху, какой цветок достался ему. Пусть для него это станет сюрпризом.

Напряжение внутри экипажа стало почти физическим. Мор искоса взглянул на братьев: на шее Константина вздулись вены, взгляд стал хищным. Пётр оставался всё таким же спокойным, но Мор всё же заметил, как дёрнулся уголок его рта.

— Жаль, что ты не сдох. Отцу следовало добить тебя.

Слова Константина отозвались жгучей ненавистью в душе Мормагона. Он вспомнил свой сон. Вспомнил бледное, искажённое злобной радостью лицо конченого садиста. Кривой, сверкающий в свете гигантского глаза нож и острую боль где-то под рёбрами. Почему-то не возникало сомнений, что, происходи всё это в реальности, рука братца точно не дрогнула бы.

Глава 21

Весь оставшийся путь до усадьбы прошёл в напряжённом молчании. Константин то и дело бросал полные неприязни взгляды на Мормагона. Казалось, что брат едва сдерживается, чтобы не выбросить того из экипажа. Даже если смотреть сквозь призму их старых взаимоотношений, Мор не понимал причину такой озлобленности Кости.

Пётр же, напротив, делал вид, что младшего брата не существует вовсе. Всю дорогу он провёл полулёжа, прикрыв глаза сгибом локтя. Выглядел он так, словно прибыл с хорошей пьянки и сейчас страдает от жесточайшего похмелья.

Экипаж въехал в ворота уже тогда, когда Алфсхир клонилась к закату. Мор хотел было первым покинуть карету, но твёрдая рука Константина не позволила ему встать.

— Куда лезешь?

Мор попытался сопротивляться, но рука брата тут же толкнула его обратно на сиденье. Силы явно были не равны.

— Слабак, — брезгливо скривился Константин.

Мор внутренне полыхнул злобой. Хотелось повалить брата на землю и вбивать его глумливую рожу чем-то тяжёлым до тех пор, пока содержимое черепной коробки не разлетится кровавым месивом. Он буквально представил, как было бы приятно размозжить голову брата о ближайший камень.

Первым экипаж покинул Пётр. Следом за ним выскочил Константин, не забывший напоследок пихнуть Мора в грудь посильнее. Точно останется синяк. Ублюдок.

Все члены семьи обнаружились в той же большой гостиной. Элеонора всё так же сидела в кресле со стаканом в одной руке и тлеющей сигаретой — в другой. Всё так же, как и до его отъезда, за исключением того, что на кофейном столике покоились уже три пустые бутылки из-под бренди.

Отец Георг обнаружился тут же. Правда, в отличие от старой баронессы, представитель Церкви находился, скорее, в вегетативном состоянии, нежели в осознанном. Будучи не в силах возражать или хоть как-то сопротивляться, церковник вынужден был выслушивать тираду Элеоноры об устаревших догматах Церкви.

Аврора сидела чуть в отдалении, с явным неодобрением поглядывая на свою мать, размахивающую сигаретой и разгоняющую плотное облако едкого дыма. Но, завидев старших сыновей, тут же вскочила и бросилась их обнимать. Следом за ней вскочила и Анна.

— Припёрлись, лоботрясы, — оставив в покое поверженного церковника, бабка обратила внимание на внуков.

— Добрый вечер, бабушка, — сдержанно поздоровался Пётр, выпущенный из материнских объятий.

— Привет, — улыбку Константина проще было бы назвать натянутым оскалом. — Как здоровье, бабуль?

— К вашему всеобщему неудовольствию — приемлемо, — сделав глубокую затяжку, ответила бабка. — Но не расстраивайся: в моём завещании всё равно о тебе ни слова. — Она решила запить сигарету глотком бренди.

— Мои сыновья проживут и без ваших денег. — Покосившись на тёщу, процедил Александр. — Они добьются всего своим умом, а не вашими капиталами.

Отец до появления сыновей стоял у окна, спиной к дверям. Окно как раз выходило на пруд, где уже должны были заканчивать последние приготовления к завтрашнему торжеству.

— Александр, — с выдохом дыма произнесла Элеонора, — у тебя на троих сыновей полторы извилины. Причём двое старших делят на двоих половинку. О каком уме ты ведёшь речь, я понять не могу.

— Мама! — в голосе Авроры послышались резкие нотки.

Ого — неожиданно приятно, что его посчитали самым умным. Хотя, на самом деле, Мормагон прекрасно знал, что бабка сильно преувеличивает: всё же образование братья получили куда лучшее, нежели он. Да, возможно, он чуть лучше соображал, да и то лишь в сравнении с Константином. Средний брат никогда не отличался умом. Но, что касается Петра, тут Мормагон без сомнений проигрывал. И он это сам прекрасно понимал, хоть и не принимал.

— Ладно. — Затушив окурок о горку его предшественников, Элеонора чуть тяжеловато поднялась на ноги. — Анна, девочка, проводи меня в спальню. — Бабка взяла внучку под руку. — Машка, а ты принеси сумки.

— Может быть, мы поможем? — причесав волосы, выступил вперёд Константин.

Мор видел, каким заинтересованным взглядом он смотрел на служанку Элеоноры. Не укрылось это и от взгляда самой бабки. Она остановилась, выпрямилась и повернулась, вперив в Константина взгляд своих тёмных глаз. При этом обращалась Элеонора не к нему:

— Аврора, если твой кобелёк только попробует пристроить свой никчёмный отросток к моей служанке, — голос у старухи звенел от стали, — то можешь мне поверить: внуков с его стороны ты не увидишь.

— Вы сейчас угрожаете моему сыну. — На этот раз не стерпел уже Александр.

— Именно. — Элеонора даже не взглянула в сторону зятя. — Я сказала своё слово.

И она удалилась, таща за собой побледневшую Анну.

Когда шаги старой баронессы стихли за закрывшейся дверью, раскрасневшийся от обиды и гнева Константин не выдержал:

— Старая карга.

Он сейчас как никогда был похож на обиженного избалованного ребёнка.

Мормагон, глядя на брата, не понимал, что с тем творится. Или же он всегда так себя вёл, просто сам Мор этого не замечал? Константин вызывал стойкое чувство отвращения. Словно бы смотришь не на человека, а на копошащуюся в помоях крысу.

И вот это убогое подобие дворянина и человека вызывало чувство гордости у отца? Этим отпрыском он гордится и пророчит ему светлое будущее? От подобной несправедливости хотелось одновременно смеяться и плакать.

— Мормагон. — Парень встретился взглядом с Александром. — Отведи святого отца в его покои, — не терпящим препирательств голосом приказал отец.

Мор взглянул на отца Георга. Церковник дремал в кресле, уткнувшись подбородком в мерно вздымавшуюся грудь. В руках, сложенных на животе, он всё ещё сжимал стакан с недопитым бренди. Время от времени монах едва заметно вздрагивал во сне. Из-за этого содержимое стакана, сильно разбавленное остатками растаявшего льда, опасно приближалось к краю.

— Буду признателен, если мне кто-то поможет, — с явной неохотой протянул Мор. — Отец Георг не самый маленький человек, а у меня не совсем полный комплект принадлежностей, — улыбнулся он, помахивая культёй.

— Сам справишься, — сухо бросил отец. — Научись наконец преодолевать свои слабости.

Слова барона буквально взбесили Мормагона. Чванливый ублюдок. Слабости? Хотелось послать отца в бездну, но парень прекрасно понимал, чем это для него обернётся. А потому лишь сильнее стиснул зубы.

— Как скажете, барон, — процедил Мор.

Подходя к креслу с отцом Георгом, он прикидывал, как лучше будет поступить. Церковник, пусть и не дотягивал до габаритов брата Якоба, но всё равно был весьма крупным мужчиной. И Мор понимал, что даже с учётом возросшей до уровня среднестатистического человека физической силы ему не удастся взвалить того на себя. А потому он для начала предпринял попытку разбудить церковника, предварительно освободив взятый в заложники стакан.

— Отче. — Мор потрепал того за плечо.

Георг промямлил что-то невразумительное, но из состояния овоща так и не вышел.

— Отец Георг. — Он потряс его сильнее, отчего голова церковника мотнулась в сторону.

— А? — Георг разлепил глаза и уставился на Мормагона затуманенным взором.

— Пойдёмте. — Мормагон настойчиво потянул мужчину за руку.

С немалым трудом ему всё же удалось заставить церковника подняться на ноги. Его штормило, но более-менее горизонтальное положение он держал, пусть и с помощью опоры в виде Мормагона. От отца Георга несло перегаром и стойким запахом табака: по всей видимости, бабка соблазнила его не только спиртным.

На своё семейство, молча наблюдавшее за его потугами, Мор старался не смотреть. Однако парень затылком чувствовал направленные на него взгляды. Он готов был поспорить, что Константин смотрит с насмешкой, Пётр — с равнодушием, а отец — с брезгливым презрением. Всё как всегда.

До выделенной церковному представителю спальни они шли добрых десять минут. Отец Георг всё время норовил упасть, спотыкаясь о собственные ноги. Однако же Мор справился и даже ни разу не уронил пьяного монаха. Хотя порой очень хотелось сбросить с себя это тело.

Как вообще служитель Церкви мог позволить себе напиться до такого скотского состояния? Да даже на празднике святого Кристиана он не видел настолько пьяных монахов, хотя выпивки на столе было изрядное количество, в том числе и крепкой. Или тут дело в другом? Возможно, что у отца Георга просто имеются проблемы с алкоголем.

— Не забывай, что он ещё принимает какие-то таблетки, — напомнил я Мормагону про пузырёк со снотворным. — Вполне возможно, что препарат попросту несовместим со спиртным.

— Я уже и забыл про это, — пыхтя от натуги, ответил Мор.

Оставив отца Георга, Мормагон вернулся в гостиную. Однако никого, кроме Маришки, убирающей последствия застолья Элеоноры и Георга, он там уже не застал. Завидев его, девушка испуганно потупила взгляд, отводя глаза в сторону. Мор заметил, что в руке у служанки была початая бутылка. Всё ясно. Мор ухмыльнулся про себя. Видимо, Маришка, пока никто не видел, сделала глоток-другой бренди. Если бы на его месте была Аврора, то девушку ждал бы знатный нагоняй, а то и вычет из жалования.

Не став и дальше смущать служанку, Мормагон отправился на улицу, где и обнаружил часть семьи. Отец с матушкой сидели в беседке. На столе между ними дымился фарфоровый чайник. Вторил ему и Александр, попыхивая своей излюбленной трубкой. Братьев видно не было, и, судя по количеству чашек, их появление не предполагалось.

— Ты что-то хотел? — хмуро спросил Александр, заметив приближение сына.

— А ты знаешь, хотел, — неожиданно даже для себя самого ответил с вызовом Мормагон.

Он вошёл в беседку и уселся за круглый стол, заняв место между отцом и матерью.

Поначалу Мор хотел было ответить отрицательно, но, увидев, как смотрит на него отец, что-то взыграло у него внутри. Вскипело, поднимаясь из самых потаённых глубин. Он долго терпел, накапливая обиды, злость и непонимание, скрывая их за плотиной из нерешительности. Но сейчас она не выдержала, поддавшись напору, бушевавшему в душе парня.

— Внимательно тебя слушаю, — не скрывая крайней степени своего неудовольствия, сказал Александр.

— Почему? — глядя в глаза отца, задал вопрос Мормагон. Вопрос, который мучил его всю сознательную жизнь и только сейчас вырвался наружу. — Почему ты презираешь меня? В чём я виноват? В том, что не оправдал твоих ожиданий? Или в том, что переболел бледной чумой? Или же в том, что выжил, заразившись этой дрянью? Почему всю мою жизнь ты смотришь на меня как на главное разочарование всей своей жизни? Что я сделал не так? Или я многого просил у тебя? Всё, чего я хотел, — быть частью этой семьи! Но даже в этой малости мне было отказано. Почему ты не вмешивался, когда Константин с Петром измывались надо мной? Закрывал глаза на всё, что они вытворяли со мной. Он на твоих глазах сбросил меня с лестницы, но даже тогда ты не счёл важным заступиться за меня! Что ты тогда мне сказал? Чтобы я сам решал эти проблемы. Да что я мог сделать, будучи вдвое меньше и вдесятеро слабее?! И я даже не говорю насчёт учёбы, в которой ты отказал мне, сослав в монастырь. — Мор вспомнил всё, через что ему пришлось пройти за эти полгода: проклятый поезд с одержимым, нападение демона, стычки с босяками, кому на две недели в госпитале, прилюдную порку и снова одержимых, не говоря о дневнике инквизитора. — А когда ты отрубил мне руку, — он схватился здоровой рукой за обрубок, — ты помнишь, что заявил тогда Урману в лечебнице? Ты сказал, что не намереваешься тратить десять тысяч солтов на восстановление руки СВОЕГО СЫНА! Что у тебя нет таких денег. Я же сейчас смотрю на всё это, — Мор окинул рукой задний двор и пруд с уже готовой платформой, — и мне кажется, что тут зарыто куда как больше, чем десять тысяч. Так ответь мне, отец, чем я заслужил такое к себе пренебрежение?

Закончив свой монолог, Мор глубоко выдохнул. Напряжение, копившееся в нём с каждым произнесённым словом, разом спало. Словно марионетку, у которой разом оборвало большую часть нитей, Мормагона перекосило. Он исподлобья взирал на отца, что за все эти долгие минуты не проронил ни слова и даже, казалось, нисколько не поменялся в лице.

— Ты закончил? — вынимая изо рта трубку, спросил отец. — Ты спрашиваешь, почему я тебя презираю и считаю разочарованием? — Отец перевернул трубку, вытряхивая из неё прогоревший табак. — Ты просто... — Александр слегка склонил голову, подбирая слово, — бесполезен.

Сказано было без злобы, как что-то обыденное. Как констатация факта.

— Слабый, — продолжил он. — Болезненный. Неспособный постоять за себя. Неспособный защитить даже собственное достоинство. — Он закончил выбивать табак и отложил трубку в сторону. — Ты считаешь, что причиной всего послужила болезнь, но ты ошибаешься. Бледная чума — всего лишь катализатор. Последствия болезни можно было сгладить с помощью упражнений и тренировок, но ты не хотел стараться — нет. Ты вбил себе в голову, что колдовство поможет тебе справиться со всеми проблемами. Что в тебе проснётся дар, и всё пройдёт само собой. — Барон зачерпнул горсть табака и принялся набивать трубку заново. — Тогда-то я и понял, что ты слабак. А я не воспитываю слабаков, — добавил он. — Я их отсеиваю.

— Именно по той же причине я не вмешивался в твои разборки с братьями. Мужчина либо справляется, либо нет, — спокойно продолжил Александр. — Если ты не способен дать отпор — значит, ты заслуживаешь того, что с тобой происходит.

Он чиркнул спичкой, и Мор, как заворожённый, проследил за трепещущим язычком пламени. По беседке разнёсся пока ещё лёгкий аромат тяжёлого табака.

— А что по поводу денег, потраченных на эту свадьбу, то здесь всё ещё проще. Замужество твоей сестры принесёт нашему дому куда больше пользы, нежели твоё обучение в университете, не говоря уже о руке. Махать кадилом можно и при помощи одной.

Сделав глубокую затяжку, он вытащил трубку изо рта, принявшись вертеть ту в руках.

— Знаешь, возможно, я действительно сожалею о том, что чума не забрала тебя той ночью.

Отец смотрел ему прямо в глаза, не моргая, давая прочувствовать всю серьёзность сказанного.

— Ясно, — облизав пересохшие губы, кивнул своим мыслям Мормагон.

— Если это всё, то можешь идти. — Барон указал на выход из беседки. — Нам с твоей матерью нужно обсудить завтрашний день.

— Благодарю за честность, — не глядя в лицо побелевшей как мел матери, сказал Мормагон и быстро вышел из беседки.

Он шёл, не оглядываясь, не останавливаясь. Каждый следующий шаг отзывался эхом слов барона: «Бесполезен, бесполезен, бесполезен». В какой-то момент он сам принялся нашёптывать их, словно отмерял так пройденное расстояние. И каждый новый шаг всё дальше отдалял его от отца, от матери, от семьи. Причём не только физически.

Замерев у кромки водной глади пруда, всё ещё отражавшей последние лучи закатившейся по самый край Алфсхир, он, сам того не замечая, растянул губы в хищной улыбке. Тихо, скорее подумал, нежели произнёс:

— Посмотрим…

Утро следующего дня — дня свадьбы Анны — началось рано. Вчера Мормагон думал, что рабочие закончили все приготовления, но парень глубоко ошибался.

Три дюжины рабочих с пяти утра начали заниматься украшательством платформы. Уже к девяти часам она была идеально выкрашена в цвета обеих фамилий: чёрный с золотом Князевых и пурпурный с бирюзой Орловых. И стоит отдать должное декоратору: он сумел правильно перемешать цвета, чтобы получилась удобоваримая композиция.

Всё это Мор увидел уже после весьма неловкого завтрака. Причиной того стал, как нетрудно догадаться, отец Георг. Церковника явно мучило похмелье, но он стоически терпел и не поддавался на провокационные предложения Элеоноры опохмелиться. К слову, сама бабка сияла, словно начищенный золотой солт. Ни малейшего намёка на вчерашние возлияния.

Священнослужитель, первым делом как вошёл в трапезную, низко поклонился барону с супругой, прося прощения за своё вчерашнее поведение. Как и предполагалось, в качестве причины такого своего состояния Георг сослался на принимаемое им лекарство. Элеонора лишь хмыкнула.

Бабка сидела и как ни в чём не бывало потягивала янтарную жидкость из стакана. На укоризненное замечание Авроры по поводу пьянства с раннего утра вдовствующая баронесса ответила следующее:

— Я слишком стара, чтобы вести трезвый образ жизни.

На этом спор, собственно, и прекратился.

Анны не было видно. Скорее всего, сестра сейчас в своей комнате с парой-тройкой наёмных камеристок, наводящих той красоту. По традиции венчание молодых должно будет состояться ровно в полдень.

Зато здесь были братья. Пётр всё с тем же невозмутимым видом жевал завтрак. Старший брат выглядел так, словно всё происходящее мало касается его персоны. Вчера такое поведение Петра Мормагон списывал на усталость или похмелье, но, видимо, он ошибся.

Константин же буквально пожирал глазами молодую служанку Элеоноры. Машка уже откровенно косилась на него. На миловидном лице мелькало едва заметное беспокойство. Девушке явно было некомфортно.

О прибытии гостей объявил вбежавший в дом охранник. Егор откашлялся, после чего чётко и громко объявил по-военному:

— Прибыли Его Сиятельство граф Илларион Васильевич Орлов.

Бывалый служака разве что честь не отдал.

— Спасибо, Егор, — сухо поблагодарил его барон, вставая из-за стола.

Встречать будущего родственника пошли всем составом. Лишь выйдя на крыльцо, Мор понял, что искать свадебный экипаж, несущийся по пыльной дороге, не стоит. Со стороны Софграда, нарушая лазурную гладь чистого небосвода, в сторону усадьбы плыла тёмная точка. С каждым мгновением она росла, приобретая отдалённо знакомые очертания. И уже спустя пару минут Мормагон имел счастье лицезреть подлетающий дирижабль.

Он мало походил на тот монструозный образчик авиационной инженерии, порождённый воспалённым разумом гения, что использовал кардинал. Образец графа Орлова имел вполне стандартную конструкцию и относительно скромный размер. Экипаж такого судна, по прикидкам Мормагона, составлял около десяти человек, без учёта пассажиров.

Как и в случае с экипажем, привёзшим Элеонору, графский дирижабль был буквально облеплен вензелями и геральдическими украшениями. Это не говоря о покрывавших гондолу живых цветах. Мало того, когда летающий корабль начал производить манёвр, заходя на посадку, то повернулся боком, давая обзор на бок корпуса. На выкрашенном в лазурь пузыре были аккуратно выведены инициалы «М» и «А», заключённые в ажурную оправу в форме сердца.

— Если бы фраза «табор уходит в небо» была дирижаблем.

Посадка не заняла много времени, и уже спустя десяток минут из распахнувшейся гондолы шагнул высокий мужчина в годах.

Илларион Орлов был высоким, худым как палка мужчиной около шестидесяти лет. Самой примечательной чертой во внешности графа были его усы. Это были два всклокоченных пучка цвета обувной ваксы. Они торчали под его длинным носом, словно приклеенная каким-то шутником грязная щётка, отнятая у чистильщика обуви. Особенно это контрастировало с абсолютно лысой головой графа.

Следом за отцом показался и сын — жених Анны. Единственное приятное, что можно было сказать о внешности графского сына, — он был высоким. Назвать же его красавцем у Мора не поворачивался язык. Михаил был худощав, как и его отец, но, если граф держал спину перпендикулярно земле, то его сын слегка горбился. В сочетании с длинным носом парень походил на грустного аиста, у которого кто-то отобрал последнюю, выловленную с трудом жабу. Усиливал сходство с птицей и свадебный костюм Михаила — традиционно белый, с широким алым кушаком. Не спасала образ и притороченная на боку офицерская сабля. Было видно, что таскать её на боку он не привык, а потому то и дело придерживал ту рукой.

И, возможно, Мор даже посмеялся бы над этим недотёпой, если бы не исходящие от Михаила эфирные возмущения. В магическом зрении картина кардинально менялась. Тонкое тело Михаила Орлова источало приличное количество энергии. Да, с тем же отцом Рихтером, напоминавшим раскалённую доменную печь, парня нельзя было сравнить. Однако относиться с пренебрежением резко перехотелось.

Осознание того, что этот нескладный и глупо выглядящий молодой человек при желании может раскатать в тонкий блин всех присутствующих, заставляло Мормагона скрежетать зубами от самой чёрной зависти и несправедливости.

А вот старший Орлов не обладал колдовским даром. В магическом плане это был самый что ни на есть обычный человек.

Граф и барон обменялись дружескими рукопожатиями и вместе направились к стоявшим чуть в отдалении членам семьи Князевых. Первой вышла вперёд Аврора. Баронесса сделала приветственный книксен, но на половине движения была перехвачена рукой графа.

— Моя дорогая, к чему эти формальности, когда мы уже почти семья, — с лёгкой смешинкой в голосе сказал Илларион.

— Право, Илларион Васильевич, — кокетливо отмахнулась от него Аврора, — есть же этикет.

— В бездну этот этикет, — подмигнул ей граф. — Для меня вы уже стали роднёй.

— Пройдёмте в дом, — предложил Александр. — Алфсхир сегодня разгорячилась не на шутку.

— И то верно, — граф протёр успевшую взмокнуть лысину.

Представлять остальных членов семьи барон не стал. С Петром и Константином Орловы были знакомы со времён сватовства, а Элеонора не посчитала нужным покидать прохладную трапезную. Представлять же Мормагона барон, видимо, не посчитал нужным.

Александр повёл гостей сразу в гостевой зал, минуя трапезную с оставшимися там Элеонорой и отцом Георгом. Там, за заранее поставленным столиком, гостей ожидал небольшой фуршет. Барон, не откладывая дела в долгий ящик, тут же самолично откупорил бутылку игристого вина. Мору ещё не доводилось пробовать такой странный напиток. Вино было слегка сладковатым и немного покалывало язык и нёбо. Вкус парню понравился.

— Осторожнее с ним, — предупредил его я. — Это один из самых коварных спиртных напитков: сам не почувствуешь, как упьёшься до вчерашнего состояния отца Георга.

Мор мысленно кивнул и стал лишь слегка пригубливать напиток, лишь делая вид, что пьёт. Хотя стараться было не обязательно — на парня вообще не обращали внимания.

Всё оно было сосредоточено на будущих родственниках. Даже братья улыбались и просто-таки лучились дружелюбным радушием. Пётр и тот оставил свою маску невозмутимости, представ в роли любезного наследника рода.

— Не помешаю? — постучав по косяку, в помещение вошёл отец Георг.

При виде представителя Церкви густые брови графа удивлённо взлетели. Он явно не ожидал увидеть его здесь и сейчас. Как и любой военный, он не слишком жаловал монахов.

— Конечно, проходите. — Отец протянул Георгу бокал игристого.

Лицо церковника чуть дёрнулось. На бокал в руке барона он посмотрел словно на ядовитую жабу, которую ему предложили лизнуть. Видимо, последствия вчерашнего злоупотребления всё ещё сказываются.

— Благодарю. — Церковник протестующе поднял правую руку. — Пожалуй, я откажусь от выпивки.

Спустя неполный час, помимо Орловых, в усадьбу прибыло ещё с две дюжины гостей. По большей части это были отдалённые родственники, но хватало и местных дворян, не пригласить которых считалось бы оскорблением. Дом наполнился шумным гамом, топотом ног прислуги, звоном бокалов и редкими здравицами. Провинциальные дворяне в своём большинстве мало чем отличались по поведению от разбогатевших мещан. Разве что норовом и неуёмной спесью.

Мор не знал, куда себя примкнуть. Как член семьи, он не мог просто взять и где-нибудь спрятаться. Положение обязывало его быть на виду. Он то и дело ловил на себе косые взгляды гостей, направленные на обрубок руки.

Он слонялся по усадьбе, вежливо здороваясь с гостями, разглядывая их вычурные наряды и слушая обрывки чужих разговоров. И выглядел он при этом, откровенно, белой вороной. Некоторые из гостей даже пытались вручить ему пустые бокалы, приняв за одного из слуг. Всё же ученическая форма не слишком сильно походила на изысканные наряды аристократии. Да и сам он не тянул сейчас на представителя знати.

Центром всего этого балагана, как нетрудно догадаться, оказался новоиспечённый жених. Окружённый повеселевшими от выпивки дворянами, он стоически выслушивал поздравления и слегка скабрёзные шутки. С лица Михаила не сползала натянутая, не скрывающая растерянности улыбка.

Мормагон в который раз отметил, что буквально всё в облике графского сына вызывает в нём раздражение: высокий голос, редкие волосы, какие-то водянистые глазки, бегающие из стороны в сторону... всё — буквально каждая деталь его облика — заставляло Мормагона истекать ядовитой желчью. А особенно ярко горящий колдовской дар внутри жениха. Мор буквально кожей ощущал исходившую от Михаила эфирную энергию.

Одного взгляда на Орлова было достаточно, чтобы ещё сильнее испортить себе настроение. Но Мор с тупым упорством человека, пытающегося расшатать больной зуб, несмотря на боль, то и дело проходил мимо жениха. Словно голодная акула, он нарезал круги по усадьбе, каждый раз возвращаясь к Орлову.

Это заметил и Александр, державшийся рядом с графом Илларионом и его сыном. Каждый раз, когда Мор проходил рядом с ними, отец награждал его холодным, подозрительным взглядом.

В очередной заход Мормагона перехватили братья. Константин, с благостной улыбкой на лице, перехватил его под руку. Пальцы брата с силой сжались на его бицепсе, едва не заставляя шипеть от боли.

— Заткнись, гадёныш, — не меняясь в лице, прошипел ему на ухо брат. — Чеши за мной.

И он, не ослабляя захват, потащил Мора прочь из зала.

Его затолкнули в одну из спален прислуги. Судя по обстановке, сейчас здесь никто не жил.

— Вы чего творите? — потирая руку о собственный бок, спросил Мор.

Ответом послужил кулак Константина, влетевший ему под дых. Мор не ожидал этого, а потому согнулся пополам. Да даже если бы он и был готов к подобному, то ничего бы не поменялось — силы явно не равны. Он попытался схватить ртом воздух, но из-за спазма мог лишь беззвучно раскрывать рот, словно выброшенная на берег рыба.

— Ты какого хрена трёшься рядом с Орловым? — схватив Мора за шиворот, он наклонился к самому его уху. — Что, влюбился в него? — глумливо спросил он. Дыхание брата отдавало алкоголем.

— Я... — попытался ответить сквозь болезненный спазм Мормагон.

— Послушай меня внимательно. — К ним подошёл стоявший в дверях Пётр. — Не лезь ни к графу, ни к Михаилу. — Тон у Петра был почти точной копией отцовского. — Попытаешься испортить свадьбу, и я клянусь тебе теми самыми Архангелами, которым ты теперь прислуживаешь, — в голосе читалось явное пренебрежение, если не сказать брезгливость, — я убью тебя.

— Я не... — Мора корёжило от кипевшей в душе инфернальной злобы. Он злился на братьев, устроивших ему экзекуцию, на отца, отправившего их к нему для этого. Но больше всего он сейчас злился на самого себя за то, что ничего не способен противопоставить тупой разнице в силе. И, что удивительно, ещё сильнее злился на Михаила Орлова. На того, кого бы эти два урода и пальцем не сумели бы тронуть.

— Заткнись! — Константин мотнул его за шиворот, словно нашкодившего котёнка.

— Всё, что от тебя требуется, — это проводить сестру к алтарю, — менторским тоном продолжил вещать Пётр. — Молча доведи Анну и передай её будущему супругу. А после убирайся в свой монастырь и носа не показывай оттуда. А чтобы ты не решил, что мои слова — пустой звук... — Он отодвинул Константина и самолично вздёрнул Мормагона, заставив того выпрямиться. — То вот.

Пётр схватил его за мизинец и резко вывернул его вбок.

— Мммммм...

Резкая вспышка боли закружилась разноцветным хороводом, пляшущим под закрытыми веками.

Мор взглянул на свою руку: мизинец торчал едва ли не перпендикулярно остальным пальцам, вывернутый в суставе. И пусть это не перелом, а скорее вывих, — больно от этого меньше не было точно.

— Надеюсь, я доходчиво объяснил тебе твоё положение? — не меняясь в лице, спросил брат. — Не слышу твоего ответа. Или мне заняться безымянным пальцем?

— Я тебя понял... — сквозь сжатые зубы процедил Мор, глядя на Петра исподлобья.

— Вот и молодец. — Тяжёлая рука Петра похлопала его по плечу, отозвавшись новой вспышкой боли. — Дай сюда.

Он вновь схватил его за мизинец и одним движением вправил палец на прежнее место. Боль пронзила тело до самых пяток.

— Ты погляди, — глумливо заржал Константин. — Да он же сейчас разрыдается. Слабак. — Он сделал шаг к Мору. — Ты позор нашей семьи.

Когда дверь за братьями закрылась, Мормагон прижался спиной к стене и медленно сполз по ней вниз. Рука пылала огнём, со лба скатывались градины пота, перемешиваясь на щеках со слезами. И Мор хотел бы сказать, что то были слёзы боли, если бы сам в это верил.

К гостям Мормагон вышел лишь спустя полчаса. Боль немного унялась, как и острое желание выпотрошить обоих братьев. Больные ублюдки — они ещё десять раз пожалеют о том, что сделали. Они все поплатятся.

Как оказалось, появился он аккурат вовремя. Отец уже успел объявить общий сбор, и гости массово начинали покидать усадьбу. С весёлым гомоном они отправлялись в город — к Софиевскому собору, где и должна была пройти церемония бракосочетания. Так что спустя десяток минут в усадьбе остались лишь Князевы да граф Орлов с женихом.

— Ну и где же наша прекрасная невеста? — в который раз подкручивая усы, как будто от того был хоть какой-то прок, спросил граф.

Ответом ему послужил надсадный кашель Элеоноры, которой служанка протягивала очередную сигарету. Бабка, кажется, и пяти минут не могла провести без окружающего её облака табачного дыма. Тем страннее было то, что табаком от старухи не пахло вовсе. Ну, в те редкие минуты, когда она не держала папиросу в зубах.

— Сейчас спустится, — мило улыбаясь, успокоила графа Аврора.

И действительно — словно ожидающая сигнала, на ведущей на второй этаж лестнице показалась Анна. Мор не мог не отметить, что сестра выглядела просто блистательно. В длинном, сверкающем драгоценными камнями, невозможно белоснежном платье она медленно спускалась вниз по ступеням. Свадебное платье было настолько пышным, что Анна занимала собой практически всю ширину лестницы, не говоря уже о том, что за ней тянулся длинный шлейф.

Каждый её шаг сопровождался тонким, ослепительно звонким цоканьем. Словно она шла не по мрамору, а по калёному стеклу в стеклянных же туфлях. Длинная фата скрывала её лицо, лишь очерчивая контуры, что добавляло некой таинственности невесте.

Мор перевёл взгляд на Михаила. На лице жениха застыла маска спокойствия, но в магическом плане Мор видел, как вздыбилась его аура. Молодой человек едва справлялся с охватившим его возбуждением.

— Приветствую вас, Ваше Сиятельство, — замерев на нижней ступени, Анна совершила низкий книксен. — Приветствую, мой дражайший жених. — Поклон в сторону Михаила.

— Приветствую вас, моя драгоценная, — облизав губы, произнёс заметно нервничающий Михаил.

Мору показалась странной реакция Орлова. Складывалось такое чувство, что парень чуть ли не впервые видит перед собой девушку. Да, Анна, безусловно, весьма привлекательна, но не до такой же степени. Мор был уверен, что, будучи сыном графа и чародеем, младший Орлов едва ли обделён женским вниманием. Или есть что-то такое, о чём он не догадывается?

Трезво мыслить мешал мизинец. Палец жгло огнём, а покрасневший сустав и вовсе начал припухать. Он взглянул на Петра: старший брат стоял рядом с матерью и на Мормагона внимания не обращал. Чего нельзя было сказать о Константине — этот то и дело поглядывал на него с плохо скрытым злорадством.

Мормагона в очередной раз перекосило от вспышки гнева при виде довольной рожи ублюдка. Видимо, брат посчитал его гримасу следствием боли, потому что лицо его сделалось ещё довольнее. Сейчас он больше всего напоминал Мору обожравшегося хорька.

— Прошу всех проследовать к дирижаблю, — хлопнув дважды в ладоши, сказал старший Орлов.

Конечно. Ниже — **текст с исправленной пунктуацией и нормальным разбиением на абзацы**, без изменения содержания и стиля.

Внутри гондола дирижабля мало чем отличалась от внутренностей поездного вагона. Разве что каюты располагались по обе стороны узкого коридора. Ну и, соответственно, отделка была выполнена из куда более легких материалов. Даже несмотря на колдовскую составляющую, помогавшую дирижаблю держаться в воздухе, вес был критическим фактором при проектировании летательных аппаратов.

Помимо кают, в гондоле было предусмотрено и общее помещение. Некий аналог вагона-ресторана, если сравнивать все с тем же поездом. Именно здесь и расположились все пассажиры.

Как только закрылась гермодверь гондолы, граф дал отмашку начинать взлет. По корпусу дирижабля пробежала мелкая дрожь, которую Мормагон ощутил подошвами ног. А еще парень ощутил легкий всплеск эфира, пронесшийся волной вслед за дрожью. Мерно загудел движитель, и дирижабль плавно оторвался от поверхности, став набирать высоту.

Мормагон прильнул к круглому стеклу иллюминатора, наблюдая, как отдаляется усадьба. В какой-то момент подъем прекратился, и летающий корабль завис в паре сотен метров над землей. От такого вида у парня буквально вскружило голову — это был его первый в жизни полет.

Гул движителя чуть изменился, и к нему добавился звук вращения лопастей. Поначалу басовитый и размеренный, но с каждой секундой тон его становился выше, пока не слился в равномерное гудение. Дирижабль поплыл вперед.

Почти весь полет Мормагон провел у иллюминатора, наблюдая за проплывающими далеко внизу пейзажами. Дирижабль летел медленно — едва превышая скоростью стандартный экипаж. Хотя, насколько помнил Мормагон, скорость подобной модели могла достигать сотни километров в час. Но сейчас скорость была не нужна. Нужно было показать статусность и размах свадьбы. Потому-то дирижабль и летел на низкой высоте, давая зевакам внизу возможность как следует рассмотреть его.

На подлете к Софграду корабль начал снижаться. Только сейчас Мор понял, что приземлиться в черте города у них не получится. В Софграде попросту не было небесной пристани. А на территории собора не хватит места для прямой посадки. Значит, приземляться придется вне городских стен.

Так и вышло: сделав низкий облет вокруг города, дирижабль ушел к северным городским воротам. Мор увидел в иллюминатор, что там их уже ждали. В нескольких сотнях метров от стен их ожидали шесть экипажей. Даже с высоты в полсотни метров было видно, как блестят отполированные бока у ездовых големов, впряженных в экипажи.

И к чему тогда был нужен весь этот фарс? Показать достаток и статус? Так ни для кого не секрет, что Орловы — весьма обеспеченный род. Мотовство в самом чистом виде.

Мормагон сел в один экипаж с Анной. Именно ему предстояло сопроводить ее сперва в собор, а затем к алтарю. Всю дорогу они ехали молча. Мормагон сидел напротив скрытой фатой сестры, стараясь отвлечься от больного мизинца. Лучше всего помогали мысли о том, как он собственноручно ломает пальцы братьям.

Софград был украшен по случаю празднования дня Алфсхир. Даже несмотря на удушливую жару, горожане сновали по городу. Отовсюду играла музыка, а аромат готовящейся прямо на улице еды приятно перебивал запах перегретого города. Повсюду были цветы и разноцветные ленты. Крыши домов украшали вырезанные из разноцветного слюдяного стекла копии Алфсхир. Яркие лучи матери, проходя сквозь них, раскрашивали стены всех окрестных зданий в причудливый калейдоскоп. Рисунки плыли, медленно переливаясь с ходом движения светила по небосводу. Выглядело все это просто завораживающе.

— Наконец-то я выберусь из этой глуши, — едва слышно прошептала Анна, когда экипаж уже въезжал на территорию собора.

— Как будто тебе здесь плохо жилось, — фыркнул Мор, переводя взгляд на сестру.

— Не твое собачье дело, — фыркнула сестра. — Теперь уже точно.

Мор не видел, но почувствовал, как она улыбнулась.

Экипаж остановился у центрального входа. Мормагон толкнул дверь и первым вышел наружу. Подал руку Анне, помогая сестре спуститься. Хотя с куда как большим удовольствием он бы попросту вышвырнул ее на мостовую.

В арке портала их встретил молодой монах с приветливо-проплаченным лицом. Его показную радушность с лихвой выдавала насквозь дежурная улыбка.

Монах, чьего имени Мормагон даже не запомнил, любезно препроводил их в исповедальню. Невесте надлежало покаяться перед церемонией, дабы она вступала в брак безгрешной и непорочной. Мор хмыкнул про себя, вспоминая количество операций, которые пришлось провести доктору Урману, восстанавливая эту самую непорочность.

Мор проводил ее до двери исповедальни, где и передал отцу Гавриилу, ожидавшему в парадной рясе. Церковник благодушно кивнул Мормагону и, взяв Анну под руку, провел в комнату. Мора церковник оставил за дверью, сославшись на тайну исповеди. Как будто бы ему было до этого дело. Парень лишь кивнул Гавриилу, усаживаясь на низкую скамью у противоположной стены коридора.

— Тебе бы лекарство какое не помешало, — напомнил ему я. — Еще час, может, два, и я не смогу уже ничем помочь.

Палец выглядел совсем плохо: опухший и покрасневший, словно его только что вынули из кипящего котла. Пульсирующая боль накатывала волнами, и гасить ее становилось все труднее.

До церемонии бракосочетания оставалось чуть меньше часа.

Они ждали в специально отведенной комнате. Церемония должна была начаться уже с минуты на минуту. Анна заметно нервничала, меряя шагами комнату от стены до стены. Сестра то и дело бросала быстрые взгляды на улыбающегося Мормагона. Парень не мог видеть выражения ее лица из-за вуали, но прекрасно чувствовал настроение. И, чего таить, он наслаждался ее метаниями.

— Чего лыбишься? — все же не выдержала она.

Мор ответил не сразу. Выждал долгую минуту, прежде чем произнести:

— Представляю, что бы было, поведай кто-то Михаилу о твоих былых похождениях.

Фигура в свадебном платье замерла на секунду.

— Но, как я уже сказал тебе ранее, я не намереваюсь этого делать.

Несколько секунд Анна молчала. Затем тихо рассмеялась. Не нервно, не испуганно — искренне, с презрительным весельем.

— Ох, Мор… — она покачала головой под вуалью. — Ты и вправду вообразил, что тебе кто-то поверит? — Она подошла ближе, так что между ними осталось всего пару шагов. — Нет, серьезно, — в голосе ее звенела издевка, — ты правда думаешь, что стоит тебе открыть рот, и все тут же ахнут, схватятся за сердца и отменят свадьбу? Да на тебя достаточно просто посмотреть: озлобленный калека, которого ни во что не ставит родной отец. Все решат, что ты пытаешься мстить. И будут совершенно правы.

Мормагон почувствовал, как заходили желваки на скулах. Ситуация начинала нравиться ему все меньше.

— Особенно после того, — с наслаждением продолжила Анна, — как отец вычеркнул тебя из родовой книги.

Лицо Мормагона окаменело. Слова сестры отозвались глухим эхом где-то внутри него.

— Разве тебе не сказали? Ах да… конечно, не сказали. Зачем утруждать себя разговорами с тем, кто больше никто? — она чуть склонила голову набок. — Ты больше не Князев, Мор. Не дворянин. Не сын барона. Ты вообще больше не часть этой семьи.

— Лжешь, — тихо произнес он.

Он не хотел верить в слова сестры. Ведь если Анна говорит правду, то ситуация складывается далеко не в его пользу. То, что Владыка Василий не действует кардинально, было по большей части следствием дворянского статуса Мормагона. Без этой, пусть слабой и ненадежной, но все же опоры, с его мнением перестанут считаться вовсе. Его попросту сделают безвольным инструментом Церкви, не имеющим своего мнения и права голоса.

Видимо, что-то такое отразилось на его лице, потому как Анна самодовольно хмыкнула и продолжила:

— Можешь спросить у отца, если духу хватит, — небрежно пожала плечами Анна.

— И после этого, — голос его прозвучал хрипло, — ты думаешь, мне есть что терять?

Анна на миг притихла, но затем вновь усмехнулась:

— Ничего ты не сделаешь. — В ее тоне была почти жалость. — Как, впрочем, и всегда. Все, на что ты способен, — это только смотреть, ненавидеть и мечтать, как однажды всем отомстишь, — ее тон сделался брезгливым. — Ты сказал мне тогда, что изменился. Что стал выше бытовых дрязг, обид и мести. Но сейчас я смотрю на тебя и вижу все того же обиженного, полного желчи и зависти мелкого ублюдка, которым ты был всю свою никчемную жизнь. Был, есть и будешь. — Она отвернулась к висящему на стене огромному зеркалу, поправляя складки платья. — А теперь сделай хоть что-то полезное, — бросила она через плечо. — Когда позовут, молча возьми меня под руку и проводи к алтарю. На большее ты все равно не годен.

Слова Анны подействовали на Мормагона не совсем так, как она того ожидала. Мор не впал в истерику или буйство. Не попытался напасть на нее или хоть что-то в этом духе. Парень оставался спокойным внешне. Да и внутреннее состояние бывшего аристократа не походило на злость или ненависть. Внутри парня словно что-то оборвалось. Лопнула некая струна, о которой он сам и не подозревал.

На смену горячей, словно пылающий лесной пожар, ненависти пришла холодная, липкая решимость, граничащая с помешательством. Только что Мормагон принял решение.

— Что же, — откинув со лба золотистую прядь, он взглянул в лицо, скрытое вуалью, — так тому и быть. Видимо, это действительно судьба. — Он говорил тихо, едва шевеля губами.

— Что ты там мямлишь? — со злой усмешкой в голосе спросила невеста. — Надеюсь, ты не разревешься? Хотя, знаешь, это будет даже уместно. Любящий брат провожает старшую сестру во взрослую жизнь…

Закончить фразу какой-то очередной колкостью она не успела. Раздалась громогласная музыка: «Церковный гимн преображения», если память не подводила Мормагона. Большие, изукрашенные образами Архангелов, двустворчатые двери начали медленно распахиваться. Пришло время выводить невесту.

— Иди сюда, идиот, — шикнула на него Анна.

Мор подошел и встал по левую сторону от сестры. Церемонно взял ее под локоть и, дождавшись полного открытия дверей, повел вперед.

Центральный зал Софиевского собора выглядел величественно. Расписанный кистью талантливого художника, украшенный многочисленными фресками с ликами святых и семью статуями Архангелов. Они, вытесанные из неизвестного минерала, стояли полукругом за алтарем. Их величественные, безликие фигуры подсвечивали лучи Алфсхир, проникавшие сквозь огромный витраж за их спинами. Сейчас это выглядело так, словно мерцающее свечение исходило из глубины драгоценного камня.

У алтаря стояли двое: отец Гавриил, облаченный в будто сотканную из золота рясу, и Михаил Орлов. Одеяние церковника живо напомнило Мормагону образ Владыки Василия, когда тот принял облик аватара Медуллы. Церковник стоял, раскинув руки в приветствии, словно бы хотел обнять идущую к нему навстречу невесту. Жених же переминался с ноги на ногу, с живейшим интересом разглядывая Анну.

Мормагон даже не сразу заметил выстроившихся вдоль прохода гостей. Хотя каждого из них можно было смело принять за часть интерьера — настолько вычурными и местами кричащими были наряды большинства из них. Все они молча наблюдали, как он ведет Анну по выстеленной алой парчой ковровой дорожке.

Пройдя ровно шестьдесят шагов, Мормагон остановился, замерев у первой из семи ступеней, ведущих к алтарю. Каждый следующий шаг необходимо было сопровождать строками из писания. Мормагон сделал семь шагов, произнеся семь строк, восхваляющих семерых Архангелов. И наконец последний шаг к алтарю — восьмой. На восьмом шаге Мормагон произнес:

— Как вверяю я свою душу на волю и милость Творца, так вверяю я тебе, Михаил Орлов, жизнь и судьбу своей сестры.

С этими словами Мор опустил руку Анны в протянутую ладонь жениха.

— Я принимаю ее и клянусь чтить, оберегать и заботиться, пока смерть не разлучит нас, — ответил Михаил, принимая тонкую девичью ладонь.

Мор поклонился статуям Архангелов, затем алтарю со стоящим за ним отцом Гавриилом и, в конце, жениху с невестой. После чего развернулся и медленно сошел вниз, присоединяясь к стоявшим ближе всех к алтарю Князевым. К своей уже бывшей семье.

— Молодец. — Рука Авроры легла на его плечо. — Горжусь тобой.

Он улыбнулся ей в ответ.

Мормагон перевел взгляд к алтарю. Там отец Гавриил начал обряд бракосочетания. Епископ проговаривал слова молитвы, пока Михаил и Анна обменивались священными клятвами о верности, заботе и уважении. Что любопытно, так это то, что про любовь там не было ни слова. Когда слова были сказаны, а клятвы услышаны, Михаил поднял вуаль. Упавший луч осветил красивое лицо Анны, заставив ее светлую кожу буквально искриться.

— Правом епископа Единой Церкви я объявляю вас мужем и женой! Отныне и впредь вы пойдете одною тропой, пока смерть не разлучит вас! — хорошо поставленным голосом объявил отец Гавриил.

Под всеобщие аплодисменты и одобрительные выкрики Михаил протянул Анне блеснувшее драгоценным камнем кольцо. Девушка протянула левую руку, и Орлов надел кольцо на ее средний палец. В это же мгновение зал озарился золотым светом, полившимся из алтаря. Словно сами небеса стали свидетелями заключенного брака и выражали свое одобрение.

Мор смотрел молча. Смотрел на счастливое лицо матери, что подошла и с искренней нежностью обняла сперва Анну, а затем заключила в объятия и Михаила. На лица братьев, что вслед за матушкой принялись обнимать сестру. Он смотрел на отца, что довольно улыбался, пожимая протянутую руку своего зятя. Своего нового сына.

Прутья звенели и трещали, поддаваясь натиску проснувшегося зверя. Шипение и шелест чешуи слились в унисон. Огромное гибкое тело ударилось о стенку клетки, и та не выдержала. Разлетелась на части, освобождая своего узника.

В глазах Мормагона что-то неуловимо изменилось. В глубине зрачков, казалось, поселилось нечто темное. Темное и голодное.

— Имп, — позвал меня парень.

В глубине себя он уже принял решение.

— Я здесь, приятель.

— Давай сожжем этот мир дотла.

Глава 22

В усадьбу возвращались на дирижабле. Летающий корабль домчал всего за неполных пятнадцать минут. При том, что от собора до летательного транспорта, оставленного за городской чертой, экипажи добирались добрых полчаса.

Город просто-таки кипел от гуляющего народа. Складывалось ощущение, что весь Софград празднует свадьбу баронской дочери и графского сына. Люди шествовали по улицам, на которые вынесли лотки и прилавки местные и приезжие купцы и торгаши. Здесь же коптили небо многочисленные жаровни, на которых шкворчало одуряюще пахнущее мясо. Поэтому протолкаться по заполненным улицам и площадям было той еще морокой. Если бы не гербы на дверцах экипажей, то проехать и вовсе было бы невозможно. А так народ бухтел, но худо-бедно расступался, давая дорогу дворянскому кортежу.

Сразу по прилету Мормагон отправился в свою комнату. Парню хотелось побыть одному, чтобы привести мысли в порядок. Благо никто из родственников, как старых, так и новоиспеченных, не проявлял интереса к его скромной персоне. Даже отец Георг, приставленный к нему епископом Чергородским, нашел более интересного собеседника в лице Элеоноры.

Так что до самого вечера никто его не беспокоил. Скорее всего, о нем никто бы и не вспомнил, останься он в комнате, но Мор все же решил присоединиться к празднику. Напоследок.

Хоть время и было назначено на пять, большинство гостей прибыло ближе к шести. Жара начинала сходить на нет, Алфсхир медленно плыла к горизонту, окрашиваясь в благородный пурпур. В вечернем воздухе начал разливаться переливчатый стрекот цикад. Один за одним зажигались фонари, разгоняя еще не сгустившуюся тень.

Мор стоял у кромки воды, глядя, как мелкие волны накатывают на песчаный берег. Он взглянул на платформу. Плавучая конструкция плавно, но все же заметно раскачивалась. Да и духота от нагретого за день пруда не доставляла особого удовольствия.

Похожие мысли, судя по редким перешептываниям гостей, возникли не только у него. Было любопытно, что именно придумал барон, хотя, скорее, все это работа матери. Ответ на этот вопрос Мор получил уже спустя полчаса.

— Дамы и господа! — усиленный артефактом голос Александра Князева пронесся над всем поместьем. — Друзья, — добавил он. — Я рад видеть всех и каждого из вас здесь сегодня. Благодарю, что нашли время, чтобы поздравить мою дочь Анну и ее мужа Михаила Орловых с началом их новой жизни! — слова барона нашли поддержку в виде аплодисментов. — Думаю, что настало время нам с вами попробовать изысканные закуски, испить вина и от всей души порадоваться за молодых! Так что прошу всех к столу! — а уже вот эти слова были встречены непониманием. — Ах да, совершенно запамятовал. — Мор даже не подозревал, что его отец может быть ТАКИМ. — Максимилиан, будьте так любезны помочь нам, — обратился к кому-то барон.

— Всенепременно, ваше благородие, — отозвался чей-то бодрый голос.

Из тени персикового дерева шагнул невысокий, довольно молодой мужчина. Что примечательно: секундой ранее никого возле дерева не было и быть не могло — тень от персика вряд ли способна скрыть даже годовалого ребенка. А это значит, что этот самый Максимилиан — колдун.

Магическое зрение Мор активировал с запозданием, потому увидеть удалось лишь конец заклинания. В последнее время я старался не вмешиваться в этот процесс самостоятельно, выступая в качестве переключателя. Чародей выплеснул из себя структурированное плетение, и то кануло в воду у него под ногами. Секунду ничего не происходило — но это если смотреть обычными глазами. Перед магическим же взором предстала картина того, как эфир, словно капля краски, упавшая в чашку с водой, начинает растворяться в ней, меняя цвет.

Все замерли, наблюдая за работой колдуна. А тот, явно играя на публику, встал в театральную позу, выжидая момента, когда эфир распространится на всю площадь водоема. И когда это случилось, Максимилиан хлопнул в ладоши, активируя свое заклинание.

Мгновение — и пруд заискрился ледяной коркой. Вся его поверхность теперь представляла собой сплошную лазурно-голубую гладь, мерно светившуюся в сгущающихся сумерках. От пруда тут же потянуло приятной прохладой, разогнавшей влажную духоту.

— Прошу всех к столу!

Первым на светящуюся ледяную твердь ступил непосредственно сам Александр Князев. Подавая пример остальным, барон смело зашагал по сверкающему льду, не издавшему ни звука под его весом. Его примеру тут же последовал и граф Орлов. А следом потянулись уже и остальные гости.

Описать следующие десять часов можно было парой-тройкой фраз. Гости пили, говорили тосты, танцевали под живую музыку и дарили подарки молодоженам.

За развлечение отвечал все тот же колдун Максимилиан с несколькими помощниками. Помимо замораживания воды, он был сведущ и в наложении мороков. Самым запоминающимся представлением была иллюзия гигантского морского дракона, воплощенная чародеем под ледяной толщей. Огромное змееподобное создание выныривало из-подо льда, совершая изящные воздушные кульбиты и так же стремительно уходило обратно.

Кто-то из особо перебравших даже пытался кататься по льду, но не слишком преуспел в своих начинаниях. Колдун умудрился обойти законы физики и сделал лед абсолютно нескользящим. Стесавшего щеку мужчину быстро подлатал присутствующий на свадьбе доктор Урман. Будучи колдуном, специализирующимся на исцелении, он за пару минут привел лицо пострадавшего в полный порядок.

Мормагон сидел рядом с Элеонорой. Бабка даже за праздничным столом не изменяла себе, не расставаясь с дымящейся сигаретой. На недовольные косые взгляды окружающих ей попросту было плевать.

Когда объявили первый танец и все гости вышли к центру платформы, Мормагон встал со своего места и спрыгнул с платформы вниз. По замерзшему пруду он двинулся в сторону усадьбы. Пожалуй, единственными, кто обратил внимание на его уход, были Элеонора и отец Георг. Но ни первая, ни второй не проявили хоть какого-то интереса. Церковник вознамерился, по всей видимости, взять реванш. Мору было его почти жаль.

Дойдя до берега, он сразу же направился к дому. Здесь, где не было света фонарей и флюоресцирующего льда, ночной мрак плотно вступил в свои права. А из-за облачности даже ночные сестры почти не смотрели на подлунный мир. Однако благодаря магическому зрению Мор мог худо-бедно ориентироваться, не спотыкаясь.

Вскоре он обнаружил, что не единственный, кто улизнул с праздника. Из подсобного здания, чьего назначения он даже не знал, доносился характерный звук женских стонов.

В доме было тихо. Вся прислуга, личная и наемная, как, впрочем, и охрана, находились у пруда. Поэтому внутрь он вошел незамеченным. Быстро пройдя к нужной комнате, он толкнул оказавшуюся незапертой дверь. С помощью магического зрения Мор осмотрел помещение, прежде чем войти внутрь. Все было чисто. Он знал, что искать и где именно, поэтому справился всего за пару минут, после чего так же незаметно покинул комнату.

Первый этап плана прошел гладко.

На платформу он вернулся уже спустя полчаса. Хотя мог бы и не торопиться. В такой суматохе праздника его исчезновение заметили бы еще не скоро, если бы вообще искали. Гости, вдоволь натанцевавшиеся, снова сидели за столами, наблюдая за представлением: в центре платформы под звуки флейты и барабанов двигались пять смуглых девушек в гипнотическом танце. Из одежды на них было некое подобие штанов и блуз. Ткань была настолько невесомой и прозрачной, что девушки казались обнаженными. Лишь самые интимные участки их тел были прикрыты узкими отрезками материи.

Мор сел на свое место. За прошедшее время, что его не было, отец Георг успел знатно охмелеть. Не так, как вчера, но все же достаточно для того, чтобы начать едва заметно покачиваться, сидя на стуле. Элеонора же казалась трезвой, словно горный хрусталь. Ничему жизнь не учит святошу.

Застолье продолжалось до глубокой ночи. Первые гости начали разъезжаться лишь после полуночи. Дожидаться отъезда всех остальных Мор не стал. Выработанная за полгода привычка ложиться рано тянула его на боковую. Поэтому, бросив взгляд на проигравшего и этот бой церковника, он отправился спать. Было бы неплохо, конечно, принять душ, но к черту. Завтра с утра успеется.

«Он шел по узкой лесной тропе, петляющей, словно змея, между огромных деревьев. Их бугристые, истекающие черной пузырящейся смолой стволы возносили густые кроны в невообразимую высь. От порывов густого смрадного воздуха кроны шептали — переговаривались на сотни шепчущих голосов, словно сонмы безликих, обезумевших духов, потерявших путеводную нить и застрявших под этим неприветливым небом.

Небом, заполненным мириадами бледных, угасающих звезд. Они мерцали в космической пустоте, но совершенно не освещали древний лес, на который безразлично взирали. Единственным источником света здесь были болотные огоньки — мелкие, болезненно-зеленые шарики, плывущие в паре метров над землей. Они хаотично появлялись и пропадали то тут, то там, давая пятно мертвенного света в пару шагов.

Порой ему казалось, что кто-то незримый следует за ним по пятам. Не догоняет, но и не позволяет отдалиться. Хотелось бежать. Бежать без оглядки, но он знал, что, если побежит, то невидимый соглядатай тут же настигнет его. Настигнет и вцепится в горло клыками, смердящими гноем и смертью.

Поэтому он просто шел, не смея сделать шаг с этой узкой тропинки, теряющейся уже в трех метрах.

Мормагон не знал, зачем и куда он идет. Он просто знал, что идти важно. Если остановится — умрет, настигнутый незримым ужасом. И он шел. Шел не оглядываясь, чтобы ненароком не встретиться с тем, кто шагал, казалось, уже за его спиной. Так близко, что можно было ощутить влажное, теплое дыхание на своей шее.

Тропа внезапно оборвалась, закончив свой извилистый путь на большой круглой поляне. Пропало и стойкое ощущение чужого присутствия за спиной. Нет — оно не исчезло совсем. Мор знал, что преследовавшее его существо все еще здесь. Все еще рядом. Ведь кто-то же должен был закрывать своим телом проплывающие меж деревьев болотные огоньки. Просто этот кто-то не может или не хочет входить на поляну. И, если сказать по правде, то Мор его прекрасно понимал.

В центре поляны росло дерево, не похожее на все остальные в этом жутком месте. Оно было вдвое толще прочих, с раздувшимся, покрытым наростами-опухолями бледно-желтым стволом. И оно было куда как ниже лесных исполинов: не больше пяти метров от вздыбленной червеобразными корнями земли до лишенной даже признаков листвы кроны. А еще оно шевелилось. Шевелился раздутый ствол, словно набитый трупными червями живот дохлого пса на летней жаре. Казалось, вот-вот — и он лопнет, орошая округу смрадным гноем и тухлыми внутренностями, заполненными мерзкими тварями.

Но он шел к нему — к этому самому дереву. Какая-то незримая сила влекла его. Сопротивляться было выше его сил, впрочем, он даже и не пытался. Потусторонний шепот, наречия которого не должно быть в этом мире, что слышался ему в шелесте крон, обещал силу. Обещал власть и могущество, что не снились никому из смертных.

Он подошел ближе к древу и увидел, что догадки оказались недалеки от истины. Вместо коры у дерева была натянутая, оплетенная сеткой почерневших сосудов кожа. Местами покрытая струпьями, наполненными мерзкой жижей бубонами и гниющими язвами, она источала омерзительный запах.

Мормагон обошел древо по кругу, кривясь от врезающегося в разум и душу голоса, что просил, уговаривал, молил и приказывал. Посыл был понятным и однозначным: дерево нужно уничтожить. Сжечь дотла — до самых мерзких корней, отравляющих землю.

На противоположной стороне кто-то заботливый оставил факел, огниво и узкий черный стилет, заменяющий кресало. Мор колебался. Колебался, несмотря на обещания одарить СИЛОЙ, МОГУЩЕСТВОМ. Но шепот был настойчив, и в конце концов он согласился.

Стилет трижды коснулся огнива, выбивая снопы разноцветных искр. Они, попав на промасленную парусину, намотанную на кривую палку, моментально занялись. Пламя проснулось, и факел заполыхал багровым огнем.

Колебаться дальше Мор не стал и решительно ткнул своим оружием в наиболее мерзкий нарост на стволе. Поначалу он было решил, что ничего не выйдет. Что мерзкое древо не поддастся огню, будучи сотворенным из гниющей плоти. Но он ошибся.

Огонек, сперва робкий и неуверенный, перескочил с чадящего факела на ствол. Замер на краткий миг, словно пробуя на вкус угощение. А уже в следующий миг ревущее пламя вгрызлось в издавший омерзительный визг ствол. Огонь, словно голодный до крови хищник, пожирал метр за метром древо. Бубоны лопались, заливая ствол бурой жижей, будто пытаясь затушить, сбросить с себя своего заклятого врага. Но багровое пламя лишь сильнее распалялось, словно в пузырях был не гной, а горючее масло.

Мор отошел назад, наблюдая за неравной борьбой. Огонь охватил уже все древо целиком, вздымая свои алые языки высоко в небо. Дерево трещало, скрипело и визжало, словно свинья, терзаемая голодным волком. В какой-то момент визг сменился на тонкий свист. Мор увидел, как ствол в самом толстом месте вздулся еще сильнее, пока наконец не лопнул с оглушительно-влажным звуком.

Из гнилого нутра что-то вывалилось. Что-то, покрытое бурой слизью и извивающимися бледными червями. Оно слабо пошевелилось. Дернулось, силясь подняться. Мор с отвращением смотрел на уродливого кадавра, похожего на бледного, лишенного волос паука размером с крупную собаку.

В свете полыхающего позади него пожара Мор хорошо разглядел эту мерзость. Оно действительно напоминало паука, но если бы того слепили из фрагментов человеческих тел. На жирном, лоснящемся от слизи и гноя лице, больше похожем на лицо утонувшего в материнской утробе младенца, поблескивали шесть антрацитовых капель-глаз. Вместо рта или пасти — четыре жвала и десяток шевелящихся пальцев вокруг круглой беззубой глотки.

Человеческий торс с явственно женской грудью, покрытой лопающимися гнойниками, и восемь тонких рук. Да — именно рук, хоть и многосуставчатых. Каждая заканчивалась пятипалой кистью с длинными пальцами. Они слепо шарили вокруг, хватаясь за редкую траву и взрыхляя землю. Но не это было самым пугающим.

На раздувшемся брюшке твари Мор увидел лица. Они проступали сквозь пергаментную, натянутую как барабан кожу, силясь прорваться наружу. Искаженные гримасами невыносимой боли, ужаса и всепоглощающего безумия, они раскрывали рты в немом крике, словно плененные души, запертые в клетке из мяса, кожи и гноя.

Мор со страхом и отвращением смотрел на корчащуюся, словно в агонии, тварь. Образы человеческих лиц вновь и вновь проявлялись, сменяясь одно за одним. И парню чудилось, что он узнает в их очертаниях знакомые лица.

Ввинчивающийся прямо в мозг шепот усилился, призывая покончить с этим существом. Поджечь эту мерзкую погань, что одним своим существованием порочила весь мир.

В нерешительности он сделал шаг к монстру, занося над головой факел, словно то был меч или топор. Паук дернулся, будто почуяв опасность, и сфокусировал все шесть антрацитовых глаз на полыхающей парусине. Зашипел, раскрывая не до конца сформированные жвала. Пальцы вокруг глотки лихорадочно задергались, словно хотели вцепиться в горло парня. Кадавр засучил руками, стараясь отползти в сторону. Однако слабые конечности не могли выдержать вес существа, и все, чего оно добилось, — это повернулось к нему своей уродливой спиной.

Когда до паука оставалось сделать лишь пару шагов, кожа на брюхе лопнула, поддавшись напору личин. Она разошлась, и десяток человеческих лиц, будто бы вросших в уродливую плоть, распахнули глаза. Они хаотично вращались, и пламя догорающего древа отражалось своими всполохами в их черных зрачках. Вращались, пока один из глаз не уставился в его сторону. А уже в следующий миг все лица обратили на него свой взор.

И каждое из этих лиц до боли было знакомо ему.

— Слабак. Я всегда презирал тебя, — лицо отца осклабилось желтыми, изъеденными гнилью зубами. Из уголка рта тянулась бурая нитка слюны.

— Нужно было избавиться от тебя еще в утробе. Вырвать, словно гнилой плод, — багровые дорожки слез струились из распахнутых глаз матери.

— Щенок! Да кем ты себя возомнил? Ты — жалкий кусок дерьма, чье место у меня под ногой! — кричала Хельга, чье лицо искажали пароксизмы боли и похоти.

— Ты думал, что мы с тобой друзья? Действительно считал, что хоть кто-то желает с тобой общаться? Признайся, ты же с самого начала знал, что именно я шпион Серафима, — перекошенное злорадством лицо Федора смотрело на него с издевкой.

На паучьем брюхе были все они: отец, матушка, братья, Анна, Федя, Хельга, владыка Василий, Рихтер…

— Ну давай! На сей раз сделай это своими руками! — кричал безумно улыбающийся Горыня. — Или у тебя кишка тонка? Ахахах! — он зашелся в булькающем смехе, и все прочие голоса вторили ему: смехом, оскорблениями, угрозами и проклятиями. — Жалкий дворянский ублюдок.

— Ты ничего не сделаешь! — кричала обезумевшая от ужаса Анна. — Все, на что ты способен, — это жалеть себя и мечтать о мести! Но у тебя не хватит духу, чтобы взять все в свои руки! Ты — ничтожество, ни на что не способное! И всегда им будешь!

Мор было попятился, но тут же замер, упрямо мотнув головой. Хватит! Ему надоело убегать. Надоело быть жертвой. Больше он не будет слабым и беспомощным!

Он сделал шаг в сторону отползавшей твари, затем еще один и еще, пока не настиг ее. Лица кричали, визжали и проклинали его на разный лад, разными голосами и даже наречиями. Но тем самым лишь сильнее распаляли его решимость и злобу. Сами того не осознавая, они помогали ему сделать правильный выбор.

Он размахнулся и вонзил пылающий факел прямиком в распахнутый рот Константина. Что-то мерзко хлюпнуло в нутре твари. Зашипело, забулькало. А затем из двух десятков глазниц начал валить желтоватый, смердящий серой и разложением густой дым. Тварь забилась на земле, пытаясь дотянуться до факела и вырвать причиняющую боль занозу. Но лишь сильнее проталкивала ту вглубь своего мерзкого тела. Паук визжал, визжало ему в унисон догорающее дерево.

Мормагон почувствовал, как что-то изменилось. Изменилось внутри него самого. Словно бы в груди появилось миниатюрное солнце, согревающее, дающее уверенность, защиту и силу. Он взглянул на свои пальцы: подушечки на них едва заметно светились. С кончиков пальцев на землю сыпались редкие искры.

Знание пришло само. Он вытянул в сторону все еще брыкающейся твари правую руку, раскрыл ладонь и громко выкрикнул:

— Сгори!

Ревущее пламя сорвалось с его руки, словно дыхание разъяренного дракона. Оно прокатилось от него до самого края поляны, опаляя все на своем пути. В отблеске бушующего пожара плясали тени деревьев, словно безумные духи, праздновавшие приход своего господина. А в центре дикого огня, взметнувшегося едва ли не до самых небес, догорало искореженное тело кадавра и нечестивого древа, что породило его».

Впервые за последнее время Мормагон проснулся спокойно. Не вскочил с постели, охваченный ужасом, покрытый липким холодным потом, — нет. Он открыл глаза и еще какое-то время просто лежал, разглядывая белый потолок.

Рассвет давно миновал, и спальню заливало теплым светом Алфсхир. День обещал выдаться чудным. Он едва улыбнулся этой своей мысли и встал с кровати.

В обеденный зал он спустился первым, как сказала Маришка. Несмотря на близящееся к полудню время, домочадцы все еще спали. Видимо, все погуляли вчера на славу, раз даже барон еще не вставал с постели.

Позавтракав, Мормагон вышел на улицу. Он обошел всю территорию усадьбы по кругу, совершая утренний променад. Было тихо. Даже охраны и той не было видно. Лишь одинокий паренек дежурил у центральных ворот в небольшой сторожке. Скорее всего, отец распустил всех после ночного дежурства.

Дойдя до пруда, он обнаружил платформу, все еще вмерзшую в лед. Тот даже и не думал таять под палящими лучами матери. А вот дирижабля Орловых видно не было. Видимо, граф Илларион решил отправиться домой после свадьбы.

Первым, как ни трудно догадаться, вниз спустился барон. Было это уже за полдень, и вид Александр имел довольно помятый. Следы вчерашнего излияния все еще были видны на свежевыбритом лице отца: мешки под глазами, кривящийся рот и учащенное дыхание.

На сидевшего с кружкой кофе Мормагона он лишь мельком взглянул, после чего уселся в свое кресло. Маришка тут же поставила перед хозяином дома большую дымящуюся чашку. Барон сделал глоток и блаженно прикрыл опухшие веки.

Следом за Александром начали спускаться и остальные жильцы, начиная с матушки и заканчивая новоиспеченной четой Орловых. По все той же традиции первую ночь молодожены должны были провести в доме жены.

И Мор должен был признаться, что на фоне всех прочих, не считая Элеоноры, Александр выглядел словно заново родился. Хуже всех, что неудивительно, выглядел Константин. Брат имел вид только что отрытого покойника, пролежавшего на погосте дня три как минимум. Да и пахло от него соответствующе.

Каждый получил по дымящейся чашке: кто с кофе, кто с чаем или отваром. Лишь Элеонора не изменила себе, отдав предпочтение невесть откуда взявшейся на столе бутылке бренди.

Какое-то время все молча сидели, попивая горячие и горячительные напитки. В завязавшуюся вскоре беседу Мормагон не вникал, гипнотизируя свою кружку и вид на замерзший пруд за окном. С лица парня не сходила едва заметная улыбка.

— Забыл сказать, — Мор хлопнул себя ладонью по лбу, — Маришка, отнеси чашку с кофе в сторожку. Виктор слезно просил.

Прежде чем выполнить поручение, девушка взглянула на барона. Тот скривился, но кивнул, давая свое позволение.

— Совсем распустились, — покачал головой Александр. — Где только Евгений набирает таких идиотов. — Александр зевнул, потирая глаза.

Разговоры продолжились, а Мор все так же молча сидел за столом, наблюдая за яркой пичугой, порхающей в саду с ветки на ветку. Птица была небольшой, с причудливым изумрудно-зеленым оперением, разбавленным красными вкраплениями на крыльях и голове. Она сидела на ветке и вертела головой с массивным, заостренным на конце клювом, высматривая что-то внизу.

Мор сделал глоток, а птица спикировала с ветки на землю, чтобы в следующее мгновение вернуться на прежнее место уже с добычей. В клюве она держала все еще трепыхающуюся ящерицу. Коричневую, размерами едва ли не больше самой птицы.

Пичуга мотнула головой один раз, затем второй, ударяя несчастной рептилией о ветку. А затем, словно этого было ей недостаточно, она перепрыгнула к обломанному сучку и одним ловким движением нанизала добычу на этот импровизированный кол. Ящерица затрепыхалась, но тщетно: находчивая птица уже принялась потрошить ее при помощи заостренного клюва.

— Сорокопут, — голос отца Георга раздался над самым ухом.

— Что? — Мор вздрогнул от неожиданности. Увлеченный зрелищем, он не заметил приближения церковника.

— Эта птица, — монах указал на пирующую пичугу. — Не знал, что они обитают в этих краях, — сделав большой глоток из чашки, пояснил он. — Весьма любопытная птица. Не имея внушительных когтей, она научилась использовать колючки деревьев для удерживания добычи, — пустился в объяснения церковник. — Любопытно, что в случае, если деревьев с колючками нет, то сорокопут сам изготавливает ее. Именно это мы с тобой сейчас и наблюдаем. Птица заранее готовит орудие и терпеливо ждет, когда добыча подберется достаточно близко.

За спиной упало что-то тяжелое. Послышался грохот и звон разбивающегося фарфора. Отец Георг резко обернулся, роняя от неожиданности почти пустую кружку. Испуганный женский крик разорвал сгустившуюся на секунду тишину:

— Александр! — кричала матушка.

Мор развернулся на стуле, наблюдая картину: отец лежит на полу не шевелясь, а над ним склонились все домочадцы. Лишь Элеонора ехидно смотрела со своего места влажными, блестящими глазками.

— Дайте посмотреть, — вперед выступил Михаил, отодвигая Аврору в сторону.

Орлов резко присел перед бессознательным телом барона, и колдуна повело в сторону, словно пьяного.

— Что такое? — невнятно пробормотал он и рухнул сверху на Александра.

— Миша! — Анна подбежала к мужу, но и сама запнулась на половине пути, падая лицом вперед.

Хаос и паника обуяли всех домочадцев.

— Отравили! — с истеричными нотками в голосе взвизгнул Константин. Взгляд брата сфокусировался на Мормагоне. — Это ты, мелкий ублюдок! Это ты… — брат сделал шаг назад, покачнувшись. — Ты… — тело рухнуло, увлекая за собой стул.

Было видно, что каждого, так или иначе, шатает из стороны в сторону. Петр сел на стул, чтобы не упасть. Глаза старшего брата также вперились в лицо улыбающегося Мормагона. Он успел подмигнуть Петру, прежде чем тот завалился вслед за Константином. Спустя десяток секунд лишь Мормагон и Элеонора все еще сидели на своих местах.

— Это яд? — безразлично спросила бабка, оглядывая побоище.

— Снотворное, — покачал головой Мор. — Отец Георг крайне плохо спит в поездах.

— И чертовски скверно следит за содержимым своего чемодана, — сделав глоток бренди, констатировала бабка. — И что дальше? — язык у нее уже заплетался. — Убьешь тут всех?

— Нет, — осклабился парень. — Не совсем. У меня в планах кое-что куда более занятное.

— Я могу попросить тебя о милости для твоей сестры? — без особой надежды спросила старуха. Даже ее насквозь пропитанный табаком и спиртом организм начал поддаваться действию снотворного.

— Нет, — коротко ответил Мор, перехватывая обмякшее тело старухи: снотворное, растворенное в «забытой» бутылке бренди, наконец сработало.

Он аккуратно, насколько мог, уложил Элеонору на пол рядом с бесчувственной Машкой. В этот момент позади раздался приглушенный девичий всхлип. Мор обернулся и увидел Маришку, стоявшую на пороге. Служанка испуганно прикрывала рот ладошкой. В выпученных, перескакивающих с одного безвольного тела на другое глазах девушки плескалась паника.

— Что ты подмешала в кофе? — сердито спросил у нее Мормагон, поднимаясь на ноги. — Это был яд? Говори немедленно! — он шагнул к оцепеневшей от страха и непонимания служанке.

— Я… — попыталась попятиться Маришка. — Я… Я не…

Сильный удар, пришедшийся ей в височную кость, погасил сознание девушки. Тело рухнуло на пол как подкошенное. Мор наклонился и проверил жилу на шее — Маришка была жива. Ему было неприятно бить служанку, но другого выхода попросту не оставалось. Навряд ли девушка прониклась бы идеей жертвоприношения.

Через десяток минут он проверил сторожку: охранник лежал лицом на столе, пуская слюни на свежий газетный лист. Мор вынул из кармана пузырек со снотворным и протолкал таблетку глубоко в горло охранника. На ближайшие сутки он перестанет быть помехой.

То же самое он проделал и с Маришкой и Михаилом: проснувшийся невовремя колдун — это последнее, что ему было нужно. Остальных он попросту связал по рукам и ногам. Вышло криво, но надежно. Вязать узлы, по иронии, его учил отец. Еще до того, как Мор переболел чумой. Эта мысль заставила Мора тихо хихикнуть.

— Ты точно уверен, что хочешь этого? — спросил его я. — Сейчас еще можно отыграть все назад…

— Уже нельзя, — мотнул головой Мор. — Ты слышал Анну. Без защиты дворянского статуса меня заклеймят как бесправную скотину. Я не хочу такой жизни. Либо я, либо они. И, как по мне, выбор очевиден.

— Тогда за дело. Наш уговор в силе?

— Да.

Следующие восемь часов слились в сплошной поток работы, усталости и нетерпеливого ожидания. Для реализации третьего этапа Мормагону нужно было расчистить платформу. Благо что неизвестные помощники уже проделали большую часть работы, и все, что оставалось сделать Мормагону, — это сбросить на лед столы.

Но и это оказалось не самой простой задачей для паренька-инвалида. Строители не зря ели свой хлеб — столы были крепко прибиты к доскам пола. Поэтому парню сперва пришлось хорошенько поработать топором и пилой. Уже спустя два часа рука Мормагона была покрыта лопнувшими волдырями и кровоточащими мозолями. Но он все равно с остервенением кромсал древесину, невзирая на боль и усталость.

Когда он закончил, то едва мог стоять на ногах. Рука тряслась, с пальцев капала сукровица вперемешку с кровью. Но дело было сделано — платформа освобождена от всего лишнего.

Далее было самое неприятное. Он сходил к проходной, где спал охранник. Схватив паренька за ногу, как и Маришку, он поволок его следом за собой. Только в отличие от девушки участь бедолаги была незавидна.

В том самом сарайчике, откуда вчера доносились женские стоны, он нашел ведро и кисть для побелки. Теперь ему нужна была краска.

Мор замер, стоя перед безвольным телом, повисшим вниз головой. К ногам охранника была привязана веревка, второй конец которой, переброшенный через балку, был привязан к перилам беседки. Тело слегка раскачивалось, время от времени задевая рукой стоявшее под ним пустое ведро. Пока пустое.

В руке Мормагон сжимал кривой, остро заточенный нож. Пальцы на скользкой от пота рукояти едва заметно дрожали. Первое убийство — это всегда тяжело, если ты не психопат или обдолбанный наркоман. На роль второго Мор не подходил. И все еще не до конца сломался, чтобы дорасти до первого.

Он подошел ближе, стараясь не смотреть своей жертве в лицо. Встал на одно колено и аккуратно придержал болтающегося охранника, не давая тому раскачиваться, словно маятник. Губы у Мормагона пересохли. Будь на месте этого ни в чем перед ним не повинного паренька Петр или Константин, то Мор без малейших колебаний вонзил бы нож под кадык. А вот сейчас колебался.

Вот только и отступать назад было уже поздно. Поэтому, закусив губу, он полоснул ножом по охраннику. Заточенная сталь легко взрезала податливую плоть и вены на запястье. Из пореза моментально брызнула алая кровь. Она начала вытекать струей, и Мор тут же опустил руку в подготовленное ведро.

Из охранника удалось нацедить около трех литров, прежде чем поток крови иссяк. При этом, как бы Мор ни старался, но остаться чистым у него не вышло: рука была в крови по самый локоть, да и на груди хватало алых подтеков.

С ведром и кистью он вернулся к платформе. Используя ее углы как основу, он быстро начертал восьмилучевую звезду. Кровь была не самым удобным материалом для письма, но все же парень справился. Правда, для дальнейшего начертания малярная кисть уже не подходила. Но выход парень нашел быстро, применив в качестве замены одну из косметических кистей сестры.

До самого глубокого вечера Мормагон ползал на четвереньках, выписывая уже загустевшей кровью знаки и символы. Правильное расположение всех элементов Мор почерпнул из записей инквизитора Рейна, мир его праху, что говорится. Полученная мной бонусом эйдетическая память позволила воспроизвести все в мельчайших деталях. Благо что процесс передачи воспоминаний мы с Мором отработали еще в монастыре.

Октаграмма вышла слегка кривоватой, но тем не менее выполненной по всем правилам, составленным умершим инквизитором. Надеюсь, что он ничего не напутал.

Дальше началось самое сложное. На то, чтобы перетащить восемь тел из дома к платформе, ушло еще около часа. Хорошо еще, что будущие жертвы не сопротивлялись, находясь под действием снотворного. Он перетаскивал их одного за другим, располагая на вершинах звезды. Стараясь все сделать так, чтобы не размазать все еще влажный узор.

Наконец все приготовления были закончены, и каждая из восьми жертв заняла свое место. Мор еще раз обошел всех по кругу, проверяя надежность пут и целостность линий печати. Удовлетворенно кивнув своим мыслям, он уселся на один из сброшенных им столов.

Голова гудела, как и все остальное тело. Он вскинул руку к глазам, рассматривая сорванные ногти с запекшейся под ними кровью. Чья это была кровь — его или охранника, он сейчас старался не думать. Ладонь была вся в занозах и ссадинах, не говоря уже о все еще припухшем мизинце.

Вчера он принял несколько восстановительных пилюль из своих старых запасов. Алхимическое лекарство сняло воспаление и боль, но ускорить восстановление, к сожалению, было неспособно. Он достал еще один пузырек и забросил в рот черную пилюлю. Та моментально растаяла во рту и чуть горьковатой жижицей стекла по пищеводу. Боль тут же унялась, возвращая подвижность руке, правда, в голове слегка зашумело.

— Ну что, ты готов? — спросил я.

— Нет, — мотнул головой Мор, отчего слегка помутнело в глазах. — Хочу, чтобы они все видели и понимали, — злобно ухмыльнулся парень. — Они должны осознавать, за что конкретно и как именно умрут.

— Послушай, — всерьез обеспокоился я. — Зачем так рисковать? Мало ли что выкинет Александр или Михаил, если очнется. Вдруг на колдунов эти таблетки действуют не так эффективно? — мне совершенно не нравился настрой Мормагона.

Свои слова я подкрепил легким ментальным воздействием.

— Да, — кивнул головой Мор. — Наверное, ты прав. Не стоит рисковать в шаге от цели.

Поднявшись со стола, он запрыгнул обратно на платформу, где все еще мирно спали родичи Мормагона. Обойдя связанное тело матери, он встал у одной из вершин, где мирно посапывал Михаил Орлов. Мор еще раз взглянул на дело своих рук и удовлетворенно кивнул. Близкая сила пьянила его.

Перед его мысленным взором появился лист. Один из тех, что он вырвал когда-то из дневника инквизитора Рейна. Абсолютная память помогла запомнить его в мельчайших деталях, а окрепшая связь с носителем позволяла проворачивать и такие трюки. Глаза Мормагона забегали по строкам на странице, расширяясь с каждой секундой все шире.

Текст был написан на языке, которого Мормагон не знал. Корявые буквы, сливавшиеся в причудливо-замысловатую вязь. Причем ни одна буква не была похожа на другую. Мало того, они ни разу не повторялись, что совершенно невозможно ни для одного языка в принципе. Но тем не менее — вот он, прямо перед глазами.

Но стоило лишь задержаться на первой букве первой строки, как информация сама поползла в мысли Мора. Губы, кажется, без его участия стали шевелиться, выдавливая изо рта поток тягучих слов. Они складывались, сливались во что-то, что могло быть песней. Или шумом осеннего дождя. А может, отзвуками грозы или рокотом морского прибоя.

Они могли быть чем угодно, но только не языком, родившимся в этом мире или любом другом, населяемом разумными существами. Пожалуй, так могли бы общаться звезды или бурлящие магмой вулканы.

Чем дольше Мормагон читал, тем сильнее менялся мир вокруг него. После первой строки начали сгущаться тени. Они тянулись от садовых деревьев, кучи мусора на льду у платформы, даже от него самого. Словно живые, они принялись кружиться по внешнему контуру октаграммы, приобретая причудливые формы.

А Мормагон все читал и даже не замечал, как тени, приняв облик звероподобных существ, принялись танцевать в отблесках эфировых ламп. Они вскидывали когтистые лапы, словно бы восхваляя кого-то. Кого-то незримого, но близкого. Того, кто стоит за такой тонкой, но абсолютно непреодолимой преградой. Того, кто ждет своего часа и глупца, что решит впустить древнее зло в этот мир.

Не замечая ничего этого, Мормагон, следуя пришедшему откуда-то наитию, не замолкая даже на краткий миг, вытащил кривой нож из-за пояса. Холодное лезвие блеснуло, отражая безумный оскал хоровода чудовищных духов. В ушах заиграла музыка, вторя словам песнопения, что без усилий вырывались из уст призывателя.

Мор шагнул вперед, и тени взвились — закружили уже вокруг него самого. Они жадно шептали, хохотали и пели. Взметнулась рука, и бритвенной остроты лезвие вспороло оба запястья молодого колдуна. Тот даже не дернулся, пребывая в глубоком забвении. Забвении, выйти из коего ему уже не суждено.

Тонкие струйки крови, словно пара влюбленных змей, поползли от запястий к центру октаграммы. Именно там они начали скапливаться в пока еще крохотную лужицу. Потусторонний хохот и ликование читались и слышались в движениях теней. Они жадно приникли к внешней границе круга, оправлявшего восьмиконечный символ. Твари хотели теплой человеческой крови. Крови потомственного аристократа и колдуна. Крови потомка предателей всего человеческого рода. Но ни одна, даже самая малая капля не покинула границ, захваченная волей заклинания.

Одного за другим Мормагон обходил спящих людей, делая глубокие надрезы им на запястьях. Не из жалости или надежды, что жертвы выживут, — нет, все было куда прозаичней: их кровь послужит ключом и путеводной нитью, а жизни пойдут в качестве платы за сделку. Именно так описал процесс инквизитор Рейн.

Когда последний надрез, прочертивший запястье Александра, был нанесен, Мор отбросил ставший ненужным нож в сторону. Не прекращая распевать заклинание, он отошел на пару шагов назад, окидывая взглядом всю октаграмму: потусторонние тени бесновались, выплясывая адскую джигу. Их рогатые, гротескно-уродливые силуэты извивались, перетекая из одной формы в другую.

А тем временем кровавые ручейки все текли, собираясь в лужу в центре печати. С каждой секундой, каждым произнесенным словом заклятия она росла все быстрее. Росла до тех пор, пока не достигла в размахе как минимум пары шагов. Ее поверхность вытянулась, образовав идеально ровный круг, блестящий в свете поблекших фонарей.

Мормагон произнес последнее слово заклятия, и мир застыл на короткий, едва уловимый миг. Словно сама реальность подготовилась к грядущему явлению могущественного гостя. Кровавый диск забурлил, вскипел, пузырясь и шипя раскаленным железом. Над кипящей поверхностью крови показались два витых, сверкающих золотом рога.

Сиирелиона — госпожа доминиона крови и плоти, хозяйка Дикой Охоты и восьмая принцесса Бездны, та, что сидит у подножия оскверненного престола Маллума, — откликнулась на зов и прибыла в тварный мир.

Глава 23

Кровь кипела. И из её бурлящих глубин поднималась Она.

Демоница медленно выныривала, показываясь сантиметр за сантиметром. Вначале — рога из чистого обсидиана, чьи витые концы покрывало расплавленное золото. Следом — копна чёрных волос, обрамляющих лицо столь прекрасное, что невозможно было его описать. Подобного совершенства попросту не могло существовать. Живая квинтэссенция всех представлений об идеале женской красоты.

Фигура же демоницы была олицетворением абсолютной похоти и сладострастия. Мор невольно задержал взгляд на совершенных изгибах ничем не прикрытого девичьего тела. Даже покрытые золотой чешуёй, от локтей до кончиков пальцев, руки не портили её красоты. Не портил её и тонкий чёрный хвост, оканчивающийся костяным жалом.

Она полностью вышла в реальность и лишь тогда распахнула глаза. Снова блеснуло расплавленное золото. Сиирелеона взглянула на призвавшего её Мормагона взглядом, полным лукавства и невысказанных обещаний. Обещаний по-настоящему влюблённой женщины. Алый язык облизал пухлые карминовые губы, и демоница сделала первый вздох.

Полный жизни фруктовый сад захирел в одно мгновение. Осыпались почерневшие листья и опали гнилые плоды. Древесина ссохлась, превращая деревья в скрюченные почерневшие головешки, напоминавшие прогоревшие спички. Трава, зелёная ещё секунду назад, развеивалась прахом под дуновением лёгкого ветра. Демоница буквально вдыхала этот мир, поглощая всё, до чего могла дотянуться.

— Даааа, — протянула она полным сладострастия голосом. — Ты воззвал, и я пришла, — так могла бы говорить овеществлённая похоть. — Чего ты желаешь, дитя?

— Силы, — не отрывая взгляда от демонессы, прохрипел Мор.

— Смертные, — озорная улыбка обнажила белоснежные клыки. — Вы всегда жаждете силы, власти, богатства, — она провела ладонью от лона к горлу, — страсти и утоления похоти. Вы словно глупые мотыльки, что летят на огонь, опаляющий ваши крылья и испепеляющий души. И даже зная итог, вы всё равно летите… — она мечтательно закатила глаза. — Что ты готов дать мне взамен, смертное дитя? — шёпотом десятков тысяч блудниц спросила Сиирелеона.

— Их, — Мормагон указал на восемь бесчувственных тел, лежащих вокруг демонессы.

Сиирелеона потянула носом воздух, прикрыв золотые глаза. Губы расплылись в довольной улыбке, ещё сильнее обнажая клыки, хвост дёрнулся в сторону, стеганув жалом воздух. Демоница сделала шаг, покидая кровавый круг. Доски платформы вмиг почернели и растрескались под её босыми ступнями. Она, грациозно покачивая бёдрами, прошла к самой границе октаграммы, остановившись в полушаге от замершего Мормагона.

Демонесса стояла так близко, что Мор уловил тонкий запах мускуса, цветов и чего-то ещё, едва уловимого, щекочущего восприятие. Он, сам того не замечая, глубоко вздохнул, впитывая аромат гостьи из-за грани бытия. Аромат пьянил, пробуждая самые порочные мысли и чувства. Я едва справлялся, гася пагубное воздействие этой бестии. Хорошо, что из-за барьера она не могла в полную силу влиять на мир за пределами октаграммы.

— Ты приготовил достойную плату, дитя, — облизав, в который раз, губы, кивнула Сиирелеона, качнув перед парнем грудью. — Озвучь свои желания вслух, и закрепим договор.

— Помни про наш уговор, — мягко напомнил ему я.

Мор облизал пересохшие губы. Вот она — сила. Она уже практически в его руках. Не та эфемерная, даруемая положением, статусом или церковным саном. Нет, настоящая, способная буквально сворачивать горы, перекручивать реальность по мановению воли своего властителя. Могущество истинного чародея, с которым он станет не просто одним из многих. С силой, дарованной ему восьмой принцессой Бездны, он станет первым среди прочих. Тем, кто играет с судьбами не просто людей, а королевств и империй. Он станет почти что богом!

Всего-то и осталось, что озвучить условия сделки.

— Я, Мормагон, желаю заключить сделку, — тени заклубились вокруг него, поднявшийся ветер взметнул волосы, и замерцали разом все фонари. — Я желаю получить дар, соразмерный принесённой мною жертве, — потусторонний шёпот сотен тысяч голосов заполнил сознание.

— Назови свою цену, смертное дитя, — с предвкушением сказала демоница.

— Я приношу в жертву тебе, Сиирелеона, жизни и души всех членов рода Князевых, а также всех тех, чья кровь послужила ключом к твоему призыву, — тени захохотали, закружились в безумном вихре адского хоровода.

— И что же ты желаешь получить взамен? — черты демонессы заострились, в идеальных чертах прорезалось нечто тёмное — хищно-звериное.

— Я желаю получить дар магии! — выкрикнул Мормагон, вкладывая в эти слова всю свою неуёмную жажду силы. — Я желаю стать сильнейшим чародеем этого мира. — Слова срывались с губ Мормагона и проливались потоком искр на печать под его ногами. Искры вспыхивали и отпечатывались выжженными словами на внешнем круге октаграммы.

— Я, Сиирелеона, госпожа доминиона крови и плоти, хозяйка дикой охоты и восьмая принцесса Бездны, та, что сидит у подножия осквернённого престола владыки Маллума, признаю твою жертву достойной, Мормагон Князев! Подойди ко мне, и мы заключим договор!

Мор без сомнений и страха вступил за границу барьера. Восемь тел взмыли в воздух, окутанные клубящимися тенями. От них к демонессе тянулись золотистые нити. Они впивались в солнечное сплетение Сиирелеоны, подсвечивая фигуру принцессы Бездны. Её волосы взметнулись, рога выросли на добрый метр, образовав нечто, напоминающее корону.

Демонесса шагнула навстречу Мормагону, заключая того в объятия. Жаркое девичье тело прильнуло к нему, дыхание опалило лицо, а сладкий аромат защекотал нос. Горячие губы прильнули к его губам, а длинный язык проник к нему в рот. Едва заметный укус — и обжигающая, солоновато-пряная кровь демонессы заструилась по его горлу. Она смешивалась с его собственной, вытекающей из прокушенной губы.

Спустя, казалось, целую вечность демоница отпрянула, высвобождая Мормагона из своих объятий. Сам же юноша, ошарашенный случившимся, всё ещё тянулся к таким желанным губам. Ясность всё ещё не желала возвращаться в затуманенный разум.

Боль — жгучая и всепоглощающая — охватила тело и душу парня. Нутро скрутило от бушующего там пожара. Раскалённый металл медленно пополз по его венам, заставляя орать и корчиться на полу от невыносимой агонии. Из глаз брызнули кровавые слёзы, а багровый пот пропитал одежду.

В груди же и вовсе пылала сверхновая. Она пульсировала в такт биениям сердца. Жар зарождающейся звезды попеременно сменялся ледяным холодом мёртвого космоса. Кости трещали, промерзали и лопались, чтобы тут же сплавиться вновь, и так по кругу. Раз за разом, секунда за секундой, вечность за вечностью.

В какой-то момент пульсация достигла своего апогея, и в груди у Мормагона грянул взрыв. Пламя и лёд слились воедино, образовывая что-то новое. Словами объяснить это трудно. Словно в самом средоточии его души родилась сверхновая звезда. Она билась в унисон с сердцем, перегоняя по эфирным каналам, оплетавшим всё его тело, чистую энергию хаоса. Сейчас казалось, что нет ничего в этом мире, что было бы неподвластно его воле.

— Встань, дитя, — глубокий, бархатисто-чарующий голос демонессы вытащил его из омута, в который он погружался всё глубже.

Он распахнул глаза и увидел. Или, правильнее будет сказать, — «узрел». Почувствовал каждой клеткой своего изменённого тонкого тела бескрайний океан энергии, бушующий за тончайшей с виду мембраной. Буквально на расстоянии вытянутой руки, но в то же время бесконечно далеко. Океан штормило. Колоссальные потоки дикого, необузданного эфира сталкивались в нём, перекраивая саму структуру междумирья.

Мормагон протянул руку, и заискрившиеся кончики пальцев коснулись этой самой мембраны. Она упруго подалась под лёгким давлением, прогибаясь вовнутрь. Мор знал. Знал каким-то глубинным знанием, что способен прорвать эту грань при желании. Он волен зачерпнуть из безбрежного океана столько энергии, сколько ему заблагорассудится. Океан не заметит этого даже за сотню — тысячу лет.

Но знал он и то, что, если только попробует это сделать, вырвавшийся поток сметёт его. Как сметает лавина незадачливого глупца, осмелившегося покорить далёкую горную вершину. Стихии плевать — она неумолима и беспощадна.

— Отныне ты сильнейший чародей своего мира, — хищная улыбка демоницы не насторожила опьянённого силой паренька.

Мормагон взглянул на Сиирелеону. Демоница стояла в окружении восьми призрачных силуэтов. В каждом из них он узнал одну из своих жертв. Каждая душа была прикована тонкой золотой нитью к запястью демонессы.

Души смотрели на него. Смотрели с ненавистью, болью, немой мольбой и неверием.

— Что вас так удивляет? — не обращая внимания на принцессу Бездны, Мор заговорил с духами. — Или вы всерьёз считали, что я спущу вам всё с рук? Все долгие годы унижения? — злорадная ухмылка прочертила измазанное кровью лицо. — Что ты теперь скажешь, отец? Считаешь, я сумел постоять за себя? А? — полный торжества смех прокатился над усадьбой.

— Сделка заключена, — прервала его монолог Сиирелеона. — Договор исполнен, — он вновь улыбнулась, отчего её идеальные черты исказило что-то звериное. — Пришло время платить по счетам, дитя. — длинный раздвоенный язык облизал её щёку.

— Да-да, — отмахнулся от неё Мормагон. — Можешь забирать их души. — Он всё ещё смотрел на лица призраков, наслаждаясь их беспомощностью.

— А вот тут, смертный, есть одна небольшая загвоздка, — облик демонессы всё меньше походил на то, что видел Мормагон прежде.

— Что ты имеешь в виду? — Мормагон начал что-то подозревать, отступая назад. Вот только спина неожиданно наткнулась на непреодолимую преграду. Преграду внешнего круга его собственной октаграммы.

— Только то, что по условиям нашей с тобой сделки, — заострившиеся клыки блеснули в темноте, — твоя душа теперь принадлежит мне, — с искренним удовольствием пояснила демоница.

— Что?! Нет!

— Да! — осклабилась принцесса. — Ты же сам сказал, что приносишь в жертву всех членов рода Князевых, разве не так? — выжженные слова произнесённого им договора тут же вспыхнули у него под ногами. — Или ты не Мормагон Князев?

— Я больше не Князев! Меня вычеркнули из родовой книги! — краем глаза он увидел, как в беззвучном хохоте зашёлся его отец. Барон смеялся, глядя на младшего сына с брезгливым презрением. — Разве не так?

Вместо ответа демонесса щёлкнула пальцами, и в воздухе материализовалась толстая книга в относительно старом переплёте. Зашелестели страницы, перелистываясь до нужного места. И ошарашенному взгляду Мормагона предстала страница, посвящённая ему: «Мормагон Александрович Князев».

— Солгала… Сука! Ты солгала мне! — Мор вскинул взгляд на Анну. Сестра больше не рыдала. Она смотрела на него с ядовитым ликованием.

— Глупый маленький смертный, — покачала головой демонесса.

— Погоди — это ошибка! — ещё сильнее вжался в стену барьера Мормагон. — Мы можем с тобой договориться.

— Договориться? — скучающе протянула Сиирелеона, поигрывая кончиками удлинившихся обсидиановых когтей.

— Да! — выпалил Мор. — Я приведу ещё жертв.

Мормагон, как мог, тянул время, подспудно собирая всю доступную ему сейчас энергию для атакующего заклинания. Того единственного, что он знал благодаря памяти поглощённого мною демона.

Как только в парне зародилось магическое ядро, это знание стало доступно и ему на подсознательном уровне. Всё же мы с ним плотно срослись.

Он сконцентрировал весь эфир в ладони и, как только демоница шагнула ближе, выбросил руку вперёд, отправляя ей в грудь сгусток перекроенного эфира. Он врезался в Сиирелеону, и всё её тело объяло жидким, пузырящимся пламенем. Оно поглотило фигуру принцессы Бездны, шипя рассерженной гадюкой.

Мормагон развернулся и вновь попытался выбраться сквозь барьер. Но, как и в прошлый раз, успехом попытка не завершилась. Он всё так же колотил кулаком в прозрачную преграду, но та была словно стальная. Он даже попытался надавить на неё сырым эфиром, но тех крох, что остались в пределах октаграммы, явно не хватало.

— Глупый мальчишка, — безмятежный голос Сиирелеоны раздался из всполохов чёрного огня. — Ты всерьёз хотел навредить мне этим? — пламя погасло, перестав скрывать фигуру демонессы, ничуть не пострадавшую от атаки. — Но, признаюсь, я сперва поверила тебе и даже хотела дать шанс. Шанс стать моим преданным псом — моим эмиссаром. Но теперь вижу: ты слишком глуп для этого.

Мор в ужасе смотрел на приблизившуюся вплотную к нему демоницу. Не было ни сил, ни даже желания сопротивляться. Он проиграл. Проиграл глупо и бездарно. Парень упал на колени, уронив голову себе на грудь. Растрескавшиеся губы, со следами укуса демоницы, беззвучно шевелились, читая молитву. В своё спасение он не верил. Знал, что недостоин его.

— Молитва, — сладострастно проворковала демонесса. — Нет лучшего удовольствия, нежели слушать ваши, полные пустой надежды, мольбы к высшим силам. Но знай одно, мальчик: они не услышат тебя. Не придут на помощь и не проявят милости или снисхождения. Ты всего лишь инструмент — мелкий винтик в машине их власти и мнимого могущества, — её злорадный шёпот впивался прямо в мозг Мормагона. — Какие же вы жалкие — смертные.

Мановением изящной руки Сиирелеона обратилась облаком пурпурно-золотого тумана. Он окутал лежащее тело Мормагона и начал впитываться в него, проникая через рот, уши, нос и глаза. Обмякшую оболочку словно набивали новым наполнителем взамен свалявшегося и выброшенного на помойку.

Вот только что-то пошло не так.

— Что это такое? — демонесса вывалилась во внутреннее карманное подпространство, зависнув посреди белоснежного ничто. На то, чтобы сформировать себе тело, она потратила не больше мгновения. Закованная в золотую чешую, похожая на гибрид человека и дракона, она расправила огромные перепончатые крылья. Воздух вокруг неё задрожал от исходящего жара. Её ноздри хищно раздувались, а длинный шипастый хвост нервно колотил пространство, оставляя за собой тлеющие трещины в белизне. — Я чую тебя, — прошипела она, и от её голоса пространство покрылось паутиной мелких разломов. — Покажись.

Я возник в десяти метрах. Завис в пространстве, как и она, но с той лишь разницей, что моё воплощение было всё ещё неполным. Сердце колотилось где-то в груди эфирного тела — адреналин бил в виски даже здесь. Как и в случае с одержимой из подвалов монастыря, я первым делом изолировал её от эфира, перекрывая каналы подпитки невидимыми жгутами воли.

— Извини, красавица, но тут занято.

— Что ты такое? — она склонила голову набок, изучая меня с любопытством микробиолога, глазеющего в окуляр микроскопа. Золотая чешуя на её теле переливалась, отражая несуществующий свет. — Ты не один из нас — это точно. Но ты и не человек… Нет… — её глаза вспыхнули пришедшим озарением, и я почувствовал, как она пытается протолкнуть щупальца своего сознания сквозь мои барьеры. — Не понимаю… — её взгляд заострился, стал режущим. — Двуживущий!

— Он самый, — шутливо поклонился ей я, но ладони уже покрывались холодным потом. — Так что, освободишь жилплощадь?

— Впервые вижу подобного тебе за последнюю тысячу лет, — она не приближалась — разглядывала издалека, словно оценивая слабые места. — Что, будешь просить меня вернуть душу мальчишки? — осклабилась Сиирелеона. — Учти, я…

— На кой она мне? — прервал я демоницу. — Я не собираюсь возвращать ему тело. Особенно после того, как ты наделила его столь огромным даром. Скажи, ты ведь изначально планировала захватить это тело? Поэтому передала ему так много… себя, буквально ополовинив свою силу? — я заметил, как сверкнули глаза принцессы Бездны.

— А ты догадливый червяк, — кроваво-алый хлыст материализовался в её руке и рассёк пространство со свистом разорванного вакуума. Воздух взорвался там, где я был за мгновение до атаки, — белизна почернела, задымилась, источая запах серы и жжёной плоти.

Я переместился влево, почувствовав, как эфирное тело дёргается от напряжения. Чёрт, она быстрая!

— Я ещё и предусмотрительный, — ответил я уже с иного места, стараясь не дать голосу дрогнуть.

Новый удар предсказуемо просвистел у самого моего уха — я почувствовал обжигающее касание демонической энергии. Кожа на щеке вспыхнула болью. От багряного хлыста несло просто-таки запредельной злобой и демоническим эфиром — он оставлял в воздухе рваные раны, сочащиеся тьмой. Я переместился ей за спину, но по-прежнему не спешил атаковать. Нужно выждать. Дать ей потратить ещё немного сил.

Сиирелеона зарычала по-звериному — низко, утробно, так что белоснежное пространство содрогнулось, — и взмахнула своими огромными крыльями. Ударная волна прокатилась во все стороны, разметая мои слабые барьеры, как паутину. Я попробовал уплотнить пространство на её пути, сплетая нити эфира в невидимую сеть, но демоница играючи разметала все мои начинания меньше чем за мгновение. Её когти резали мои конструкции, будто масло.

Метровые серпы когтей, источающие малиновое сияние, располосовали пространство через секунду после того, как я исчез. Воздух разорвался с хрустом ломающихся костей. Не знаю, что было бы, успей она дотронуться до меня, учитывая, что моя проекция всего-навсего иллюзия. Ведь моё настоящее, эфирное тело — это и есть то самое белоснежное ничто. Как и в случае с демоном из поезда, Сиирелеона, можно сказать, стояла у меня на ладонях. Вот только эти ладони она вполне могла изодрать в клочья.

— Хватит бегать, как трусливая крыса, — прошипела раздосадованная промахом демонесса, и в её голосе прорезались обертоны, от которых кровь стыла в жилах.

А ведь она действительно ослабла. Я больше не ощущаю той всеподавляющей силы, что исходила от неё в момент призыва. Её аура уже не давит многотонным грузом. Она словно тень себя прежней. Да, всё ещё невероятно опасна и чрезвычайно сильна, но уже не полубогиня. И она ослабевает с каждой новой атакой. Пусть понемногу, но ослабевает. Ей здесь попросту неоткуда черпать силу — пришла догадка. Главное — продержаться.

— Порой и крыса может больно укусить, — Мормагон яркий тому пример.

На этот раз уже я атаковал её плевком эфира. Сгусток энергии возник буквально в метре от её затылка — чёрный, пузырящийся, воющий голосами съеденных душ. Пламя метнулось к ней со скоростью пули, но демоница небрежно отмахнулась, даже не повернувшись. Одним касанием золотой ладони она развеяла мою атаку, и чёрное пламя рассыпалось искрами, гаснущими в белизне.

— И это всё, на что ты способен, червь? — она наконец обернулась, и в её глазах плясали алые огоньки. — Или ты ещё не понял, что меня невозможно ранить моей же силой? — она оскалилась, обнажая ряды острых, как бритвы, зубов.

— А мне это и не нужно, — пожимаю плечами и в этот момент выпускаю приготовленную ловушку.

Сотни сформированных эфирных щупалец ринулись к ней сквозь сферу отчуждения, что я создал вокруг неё. Они выглядели как живые корни — чёрные, извивающиеся, покрытые присосками, что жадно тянулись к демонической плоти. Пространство наполнилось шелестом, будто тысячи змей ползли по сухой траве. Каждое щупальце пульсировало голодом, моим голодом, который нарастал с каждой секундой.

Сиирелеона дёрнулась, вырываясь из моего захвата. Её тело взорвалось алой росой. Мои щупальца она рвала с той же лёгкостью, с которой локомотив оборвал бы шёлковую нить, удерживающую его на перроне, — они лопались с мокрым чавканьем, брызгая чёрной субстанцией. Но на месте одного вырастало три. Она взмахнула крыльями, рассекая воздух с громом, развеивая те, что ещё не достигли её, и рванула в сторону.

Вернее будет сказать: попыталась это сделать.

Потому как на её пути возник барьер.

Невидимая до этого момента печать, состоявшая из переплетения серебряных линий и светящихся рун, проявилась от соприкосновения с демонической сущностью. Сиирелеона врезалась в неё на полной скорости — удар прогремел, как взрыв, и белизну пронзила вспышка ослепительного света. Её тело содрогнулось, по золотой чешуе пробежали разряды синего электричества, в воздухе запахло озоном и палёным мясом. Она повалилась вниз с криком ярости.

Но едва её тело преодолело пару метров, как вновь вспыхнули линии, только уже снизу. Второй разряд ударил с такой силой, что её выгнуло дугой. Она зависла между шестью плоскостями, дёргаясь в конвульсиях.

— Сюрприз, стерва.

Пока она висела и атаковала меня хлыстом, я с помощью нитей эфира воссоздавал клетку, которую начертил отец Серафим в купе поезда. Каждую руну, каждый завиток — я извлёк из памяти всё. Тогда, правда, он поймал в неё обычного одержимого. Но, как выяснил позже в библиотеке Мормагон, таким конструктом можно сдерживать и истинных демонов. Всё решает запас силы, вложенный в клетку. А я на ней не экономил — использовал всё, что дала демоница Мормагону, выжимая из себя последние капли энергии.

— Жалкий слизняк, — стоя на бьющей её разрядами печати, сквозь стиснутые зубы прошипела Сиирелеона. Её тело покрывалось трещинами, из которых сочился багровый туман. — Ты думаешь, что эта жалкая клетка сдержит меня? — она постучала когтем по искрящей стенке, и та ответила оглушительным звоном. Барьер задрожал, покрылся паутиной трещин. — Ты не сможешь поддерживать её вечно. Я вырвусь и пожру твою ничтожную душу.

Сердце ёкнуло — она права. Клетка трещит по швам.

— Ты так и не поняла, где очутилась? — выдавливаю я. — Ты у меня в желудке.

Как только Сиирелеона материализовалась здесь, я почувствовал дикий голод. Он грыз изнутри, скрутил кишки в узел, заставлял слюну течь ручьём. Да, она, несомненно, была сильна, но это подпространство, вкупе с тем, что она вложила большую часть своей силы в, как ей казалось, новое вместилище, явно ограничивало её возможности. Встреться мы в реальном мире, и эта тварь не оставила бы от меня даже пепла. Но здесь она моя добыча. Здесь я — охотник.

— Ублюдок! — она вновь попыталась атаковать клетку, и её крик чуть не разорвал мне барабанные перепонки.

На её аморфном теле выросли десятки лап — членистых, покрытых хитином, с суставами, гнущимися под немыслимыми углами. Каждая — с длинными, блестящими обсидианом когтями, источающими багровое свечение. Она обрушилась на барьер настоящим вихрем, и клетка завыла под градом ударов. Металлический звон заполнил всё пространство. Искры сыпались дождём. Но каждое касание отнимало у неё крупицу сил, подпитывая меня. Я чувствовал, как её энергия вливается в моё тело — горячая, обжигающая, опьяняющая. Как-никак, а клетка — это тоже часть меня.

И пусть я и старался казаться уверенным, но на самом деле нужно было торопиться. Руки тряслись, а сознание слегка плыло. Потому как в одном эта сука права — я не смогу сдерживать её долго. Клетка уже трещит — ещё пара минут такого натиска, и она развалится.

Я напряг свою волю до предела — в висках застучало, из носа потекла кровь, — и стенки клетки начали медленно сжиматься. Руны вспыхнули ярче, линии потолстели, превращаясь в светящиеся прутья. Демонесса усилила натиск, её удары стали отчаянными, хаотичными, но уже и сама понимала, что не успевает. Через пару секунд у неё даже не было места, чтобы как следует размахнуться. Она попыталась надавить сырой силой — упёрлась всеми лапами в стенки, мышцы вздулись, чешуя треснула, — но церковная печать проигнорировала и это.

Клетка продолжала сжиматься. Метр. Полметра. Её крылья согнулись, хвост скрутился.

— Постой! — в голосе твари я слышал панику, и это была сладкая музыка. — Мы можем договориться! Я дам тебе знания! Силу! Всё, что захочешь!

Древнее существо, видевшее, быть может, зарю человечества, отчаянно не хотело умирать. В её глазах плясал неприкрытый ужас.

Хотелось ответить ей что-то приторно-пафосное. Но я быстро отмёл это желание, сжимая стенки ещё сильнее. Её крик превратился в визг, потом в хрип.

Потому что нельзя играться с едой.

Клетка схлопнулась, прекращая существование Сиирелеоны. А из того места, где она развоплотилась, поглощённая мной, хлынул поток энергии. Она впитывалась в моё тонкое тело, уплотняя его. Придавая ему объём и форму. Я увидел, как эфир сжимается в одну точку. Уплотняется, превращаясь в нечто вроде алмаза в далёких горных глубинах. И уже вокруг этого алмаза начала скапливаться остальная энергия, формируя моё новое тело.

Вот что я упускал всё это время. Я пытался скапливать эфир, не имея основы, на которую его нужно было наматывать. Все посторонние мысли покинули мой разум, сосредоточившийся на удержании стабильности потоков. Я перехватывал их и, словно пряха, превращал пучок шерсти в нить. Только работать мне приходилось с куда более капризной основой, нежели овечья шерсть.

Не знаю, сколько времени у меня ушло. Может быть, минута, а может, и несколько часов. Но я, чёрт его дери, справился. Я висел в белоснежном ничто с полностью сформированным тонким телом. Ощущал свои руки и ноги, даже не подозревая до этого момента, насколько мне не хватало этого.

А затем меня потянуло. Начало куда-то засасывать с силой, которой я был не способен противостоять. Картинка перед глазами моргнула, проваливаясь в мрачную темноту.

Первое, что я почувствовал, — это боль. Болело и ныло всё тело. Перед затуманенным взором расплывались местами почерневшее, прогнившее дерево, измазанное кровью. В нос, частично закупоренный кровавыми сгустками, ударил тошнотворный запах разложения.

Кое-как придя в чувство, я попытался встать. Тело слушалось плохо и как-то странно. Ощущение, словно влез в чужой костюм, который маловат размера на три. Мало того, что все движения были скованными, так ещё нужно следить за тем, чтобы ненароком не порвать обновку по швам.

Минут за пять мне удалось встать на ноги и оглядеться. Первые предположения оказались верными: я занял тело Мормагона. Побитое и истерзанное магической трансформацией, оно плохо слушалось. Или, что более вероятно, — это я отвык от физической оболочки.

Вокруг вповалку лежали гниющие трупы — всё, что осталось от членов семьи парня и отца Георга. А вот прикованных душ видно не было. Что с ними стало в конечном итоге: поглотила их демоница, Бездна или же они ушли к Свету, — это большой вопрос, ответ на который меня мало интересовал.

Так или иначе, а своей цели я достиг. Пусть и не совсем так, как планировал изначально. Но кто же знал, что этот недоумок умудрится продать и свою душу тоже…

Возможно, я переборщил с теми кошмарами, что насылал на него по ночам. Вкупе с ментальным давлением на его болевые точки: детскую обиду, желание одобрения и любви — это образовало гремучую смесь. Вот психика и не выдержала, отбросив любое критическое мышление.

Я повёл плечами, примериваясь к новому телу. Немного смущало отсутствие левой руки, но, думаю, что вскоре решу и эту проблему. Память Сиирелеоны постепенно абсорбируется, оседая глубинным пониманием природы эфира и магии. Правда, учитывая почтенный возраст демоницы и багаж её знаний, на полное поглощение уйдёт не один и даже не два года. Всё же речь идёт о нескольких тысячах лет. И спешить тут нельзя — такой объём информации попросту спалит мне мозги без каких-либо вариантов.

Но кое-что было доступно мне прямо сейчас. Я потянулся к энергии, пульсирующей где-то в районе солнечного сплетения. Ухватил один из потоков хаотического эфира и направил его по магическим каналам к правой ладони. Действовал на чистых инстинктах, видимо, доставшихся мне ещё со времён поглощения первого демона. А теперь они ещё и дополнились за счёт принцессы Бездны.

На то, чтобы поток эфира прошёл от сердца к руке, ушло меньше секунды. Я почувствовал, как энергия сосредоточилась на кончиках пальцев. А дальше я попросту вытолкнул её вовне, придав с помощью воли и толики воображения нужную мне форму.

— Гори.

Ревущий поток голубого огня сорвался с ладони и окутал тронутые порчей Бездны тела родичей Мормагона.

Пламя начало с жадностью голодной геенны пожирать всё, до чего могло дотянуться, разрастаясь с каждой секундой.

На то, как догорают остатки платформы, я смотрел уже с берега. Жар от огня был настолько велик, что плавил даже зачарованный лёд пруда. Так что никаких видимых улик не должно будет остаться. Жаль, что шрам на ткани мира так просто не скрыть. Прореха от появления Сиирелеоны хоть и затянулась, но граница в этом месте теперь будет истончена на какое-то время. Откуда я всё это знаю — ответ простой: базовая память самой демоницы.

Дойдя до усадьбы, я обнаружил там двух связанных девушек. Обе всё ещё были без сознания. Убивать их не было особого смысла. Мормагона, то есть меня, всё равно будут искать, так как филактерия с кровью всё ещё находится в управлении безопасности Империи. Выследить меня с её помощью или проклясть уже не удастся. Мормагон изучал и этот вопрос. Ведь недаром все дворяне, получившие дар, должны заново сдавать кровь. Единственное — кровь в филактерии покажет, что её хозяин всё ещё жив. Но с этим я как-нибудь справлюсь.

Поэтому связанных девушек я оставил досыпать в сторожке у ворот. Огонь от подожжённой усадьбы туда не дотянется, и прибывшие пожарные быстро отыщут их.

Перед тем как предать родовое гнездо Князевых очищающему огню, я вычистил хранилище Александра от всей наличности, что там была. А было там, скажем так, негусто. Помимо долговых расписок на тридцать с лишним тысяч солтов, в сейфе был лишь кошель с парой сотен монет. Выходит, что глава семейства не врал, и Князевы действительно претерпевали нужду в деньгах.

Ещё можно было взять драгоценности и прочую ювелирку, но это неоправданный риск. Рано или поздно что-то обязательно всплывёт не там, где нужно. И при желании любой следователь без особого труда распутает этот нехитрый клубок. Так что это лишний риск.

До Софграда я добрался лишь к утру. Мог бы, наверное, и быстрее, но к чему торопиться, если городские ворота всё равно заперты. Не стал я и останавливаться на постой в одной из таверн, расположенных за городской чертой. Подобные заведения как раз и жили за счёт неудачливых путников, не успевших вовремя добраться до города. Более чем уверен, что у каждого владельца есть предписание сообщать о всех странностях и подозрительных постояльцах. А после случившегося в усадьбе Князевых филлеры будут носом землю рыть.

Илларион Орлов поднимет все свои связи, чтобы отыскать того, кто повинен в смерти его младшего сына. И действовать его люди будут не в пример рьяней, нежели служаки на службе короны.

Поэтому оставшиеся пару часов до открытия города я провёл в небольшом перелеске в паре-тройке километров от стен. Магию я не использовал, как и не стал разводить костёр. Всё же лето в этом регионе особенно тёплое, и земля не успевает сильно остыть за ночь.

Переодевшись утром в монашеское одеяние отца Георга, я вышел к дороге и направился к городу. На воротах к тому моменту уже началась лёгкая толчея: в город въезжали купцы, торгаши и прочий люд. Все галдели, спорили и переругивались на разный лад и даже на нескольких наречиях.

Медальон с символикой Церкви, снятый с трупа Георга, сработал как универсальный пропуск. Стражники даже не стали заглядывать под низко надвинутый капюшон, расступаясь перед слугой Архангелов.

Уже будучи в городской черте, я не стал терять времени и сразу же взял извозчика, оплатив проезд до вокзала. Нужно было как можно скорее покинуть Софград и всю губернию, пока это ещё возможно. Думаю, что уже к обеду свободный выезд будет закрыт.

Не доехав пары кварталов, я отпустил экипаж. Кучер взял под козырёк и покатил дальше по своим делам. Оглядевшись на пока ещё пустой улице, я шмыгнул в глухую подворотню, притаившись в тени нависающего флигеля.

Спустя пять минут из подворотни вышел молодой парень с перепачканным сажей лицом и неаккуратно остриженными грязными волосами. Одет он был так же невзрачно: в грубые рабочие штаны-комбинезон, явно не по размеру, и такую же плотную домотканую рубаху, видавшую лучшие годы. Дополняли образ тяжёлые солдатские ботинки на толстой подошве.

Всё это добро я нашёл в комнате прислуги усадьбы Князевых, перед тем как спалить и её. Специально выбрал вещи на пару размеров больше и не самые чистые. Лишь ботинки подобрал по размеру, не желая мириться с мозолями.

Вот в таком виде я уже и добрался до здания вокзала, где меня едва не отоварил дубинкой смотритель.

— Куда прёшься? — грузный мужик с пропитой физиономией замахнулся резиновым жезлом.

Я отскочил в сторону, уворачиваясь от гипотетического удара.

— На вокзал, господин, — добавив в голос раболепия, поспешно ответил ему я. — Вот, на заработки еду, — я продемонстрировал ему набитую вещами заплечную сумку.

— И деньга у тебя на проезд поди имеется? — всё ещё с недоверием спросил тот.

— А как же, господин, — я вытащил из-за пазухи тощий кошель с десятком серебра и горстью меди. Монеты звякнули.

Тут он заметил болтающийся левый рукав и нахмурился.

— И куда ж ты на заработки собрался, калека? — сочувствием в голосе и не пахло.

— Так знамо куда, — я почесал измазанную в саже шею. — В столицу. В столице, грят, каждому работа найдётся. Даже такому, как я.

— На паперти медяки клянчить? — хмыкнул здоровяк.

— На паперти я бы и тут сидеть мог, — недовольно буркнул я. — А я хочу работать, а не милостыню клянчить.

— Эт, парень, правильно, — одобрительно кивнул смотритель. — Ладно, иди давай, — он козырнул и поковылял дальше.

Приобрести билет на одной из касс не составило ни малейшего труда. Для пассажиров третьего класса, к которым я теперь относился, даже наличие паспорта не было обязательным условием. Поэтому, оставив в кассе пять тинов и получив свой билет, я затесался в немногочисленную толпу, спешащую к уже ожидавшему пассажиров поезду.

Вагон третьего класса целиком состоял из составленных в два ряда жёстких скамей. Я выбрал самую дальнюю, где и уселся, глядя в пол у себя под ногами за неимением лучшей альтернативы. Всё же поезд эфировый, и конструкция не подразумевает наличия окон.

Примерно спустя полчаса ожидания все вагоны укомплектовались, и с уже знакомым мне звуком сервоприводов герма-двери закрылись, отрезая внутренности вагона от шума начинавшего просыпаться города. Локомотив слегка дёрнулся, набирая ход, мерно загудел активированный барьер, и уже через секунду поезд нырнул за грань реального мира.

Я откинулся на спинку скамьи, прикрыв глаза. Внутренним взором, уже в который раз, осмотрел пульсирующее зерно магического ядра, бьющееся в унисон сердечному ритму. А ещё глубже — в пространстве белоснежного ничто, служившего моим вместилищем целых полгода, вращалось чёрно-багровое ядро хаоса.

Наследие Сиирелеоны зависло в подпространстве, словно неправильное солнце в центре зарождающейся системы. Оно манило, побуждая заглянуть внутрь него. В глубину, открывающую взгляду саму Бездну. А как всем нам известно: если долго всматриваться в Бездну, то Бездна начнёт вглядываться в тебя. И липкое ощущение чужого, пристального внимания не покидало меня ни на секунду. Казалось, что тысячи пар глаз наблюдают за мной с пристальным, голодным любопытством.

Я оборвал контакт, вываливаясь в реальность. Нарастающий до этого многоголосый шёпот мгновенно смолк, а ощущение чужого взгляда пропало без следа. Прежде чем касаться этой грани своего новообретённого дара, нужно будет как следует изучить тему Бездны. Слишком уж, на мой взгляд, велик риск.

С Сиирелеоной мне, откровенно говоря, повезло. И нельзя уповать, что так же мне повезёт и в следующий раз. А в том, что он будет, этот раз, я нисколько не сомневаюсь. Уверен — мне ещё не раз предстоит повстречаться с отродьями Бездны. И лучше как следует подготовиться к этой встрече.

Я прикрыл глаза, растянув губы в усмешке. Грядущие неприятности нисколько не пугали меня. В конце концов, то, что нас не убивает, делает сильнее.

Игра только начинается.

**КОНЕЦ 1 КНИГИ**