Монстрам тоже...
«На молекулах чувств»
Резко встав со стула, он направился к выходу, по пути небрежно схватил куртку и даже не потрудившись её надеть. Дверь кабинета хлопнула за спиной с такой силой, что временная секретарша вздрогнула, но Родион уже не замечал ничего вокруг. В голове творился настоящий армагеддон: мысли метались между отчаянным «всё к чёрту бросить» и упрямым «не сдаваться». Неужели его чувства ничего не стоят, если он так легко готов её отпустить? Да, оступился. Сделал глупость в своём привычном духе — сбежал, стоило только на наномолекулу стать хорошо, комфортно, с той самой абсолютной взаимностью, которую он так боялся принять. Будто позволить этим чувствам углубиться, раствориться в них — значило обречь всё на исчезновение. И вот теперь происходило именно то, от чего он всю жизнь пытался убежать. Он уничтожил всё, не дав ничему начаться.
Выйдя на улицу, Родион вынул из кармана брюк пачку сигарет. Прикурил — и вдруг застонал, отчаянно, глухо, так, что прохожий обернулся. Лёгкие заполнил тяжёлый дым, горький, обжигающий. Выпуская его в по-весеннему теплый воздух, он вдруг осознал простую и страшную вещь: единственное, что возможно сделать, — это признать. Не бежать. Отвечать. Быть вовлечённым в диалог, каким бы уничтожающим он ни оказался. Либо сейчас, либо никогда.
Сидя за рулём, он без остановки прокручивал в голове, с чего начать разговор. Ничего достойного не приходило. Всё звучало ничтожно, жалко, неубедительно. Каждая фраза, которую он примерял, тут же рассыпалась, обнажая свою пустоту. «Я всё объясню» — объяснит что? «Прости меня» — за что именно, за то, что предал самое хрупкое, что между ними только начинало складываться? Он злился на себя за то, что не мог подобрать слов, злился за то, что вообще поставил их обоих в положение, где слова нужны.
Подъехав к её дому, он заглушил двигатель, но не решался выйти. Смотрел на окна её квартиры, где горел свет — тёплый, живой, такой невыносимо обыденный. Где-то там Анастасия ходила по комнате, возможно, уже писала то самое заявление, о котором сообщила ему холодным, ровным голосом, не дав ни единого шанса на оправдание. Он видел её лицо, когда она говорила, — ни слезы, ни истерики, только эта страшная, выверенная тишина в глазах, будто она разом вычеркнула его из своей жизни. И это было хуже любых слёз.
«Чёртов слабак», — процедил он сквозь зубы и, не сдержавшись, ударил по рулю. Ладонь обожгло болью, но она казалась почти приятной на фоне того, что творилось внутри. Он поднял голову, снова посмотрел на окна. Свет не гас. Значит, она ещё там. Значит, ещё не поздно хотя бы попытаться.
Он сделал глубокий вдох, отстегнул ремень и взялся за ручку двери. Пальцы дрожали — он сам не ожидал этого, и он ненавидел себя за эту дрожь, за то, что впервые в жизни ему было по-настоящему страшно. Страшно не от того, что его отвергнут, а от того, что он мог увидеть в её глазах окончательное, бесповоротное равнодушие. Но он всё равно вышел из машины и, не позволяя себе передумать, зашагал к подъезду.
Подъезд встретил его тяжёлой тишиной и запахом сырости. Родион поднимался по лестнице медленно, ступенька за ступенькой, будто оттягивая тот момент, когда придётся постучать. На её этаже он остановился перед знакомой дверью. Сколько раз он переступал этот порог — с цветами, с виноватой улыбкой, с ощущением, что вот здесь, за этой дверью, его ждёт что-то настоящее. Сейчас дверь казалась глухой стеной.
Он поднял руку и нажал звонок. Внутри залилась трель: резкая, требовательная. Тишина. Прислушиваясь к шагам за дверью он поднял руку, чтобы снова позвонить, но дверь распахнулась раньше, чем он успел нажать звонок во второй раз. Анастасия стояла в проёме, волосы собраны наспех, глаза сухие, но какого-то нездорового, воспалённого блеска, пальцы вцепились в край двери так, что побелели костяшки. Она смотрела на него и молчала. И это молчание ударило по нему сильнее любого крика.
«Что», — выдохнула она наконец, и в одном слове было всё: и злость, и усталость, и та последняя надежда, которую она ненавидела в себе за то, что та ещё теплилась. — «Что тебе надо, Родион? Я всё сказала. В твоём кабинете. Помнишь?»
«Помню», — он шагнул вперёд, и она инстинктивно подалась назад, освобождая проход не из вежливости, а потому что между ними не осталось пространства, где можно было стоять. — «И я не за тем пришёл, чтобы ты мне это повторила. Я пришёл сказать, что не отпущу».
Она коротко, зло усмехнулась, и этот звук был хуже пощёчины.
«Не отпустишь?» — Повторила она, и голос сорвался на верхнюю ноту. — «Ты серьёзно? Ты — не отпустишь? Родион, ты трахался с другой бабой, а теперь стоишь в моём подъезде и говоришь, что не отпустишь?!»
«Да», — сказал он, и в глазах у него полыхнуло. — «Да, блядь, говорю. И знаешь что? Я не собираюсь стоять и вежливо объяснять тебе, как всё было. Потому что это дерьмо, Настя. Это было дерьмо, и я — дерьмо. И я это знаю!»
Он стукнул кулаком по стене у двери, коротко, глухо, так, что отозвалось в обоих. Анастасия вздрогнула, но не отшатнулась. Наоборот — подалась вперёд, будто этот звук вскрыл в ней какую-то пробку.
«Как ты смеешь?» — Выкрикнула она, и уже не сдерживалась. — «Как ты смеешь стоять здесь и орать?! Ты хоть понимаешь, что я чувствовала, когда узнала?! Я сидела с этим и думала — как? Как, Родион?! Скажи мне! Объясни, чтобы я, чёрт возьми, поняла, потому что я не понимаю!»
«Я не знаю!» — Заорал он в ответ, и его голос эхом отлетел от стен. — «Не знаю, ясно?! Я не знаю, почему я каждый раз, когда всё становится хорошо, всё, сука, идеально, первым лезу это ломать! Как будто мне мало. Как будто я не верю, что могу быть счастливым!»
«Тогда какого чёрта ты вообще ко мне пришёл?!» — Она шагнула к нему, вплотную, и теперь между ними не было ничего, только воздух, который, казалось, трещал, наэлектризованный, как перед грозой. Её глаза блестели, на ресницах дрожали слёзы, которых она сама не замечала. — «Если ты не понимаешь, если не знаешь — зачем?! Чтобы что, Родион?! Скажи мне!»
Он смотрел на неё сверху вниз, и дыхание у него было рваное, как у загнанного. Пальцы сжались в кулаки, потом разжались, потом снова.
«Потому что не прийти было бы просто сбежать», — выдохнул он, тише, но от этой тишины стало страшнее. — «Всегда одно и то же, всю жизнь, я сбегаю, когда чувствую, что могу привязаться по-настоящему. А с тобой я не хочу, Настя. Не хочу бежать. Хочу, чтобы ты видела, какой я есть — весь, с этим — и решала. Не терпела. Не прощала просто так. А решала».
«То есть я должна разбираться с последствиями твоего «какой ты есть»?» — Она бросила это ему в лицо, и голос её дрожал. — «Я?! У меня, по-твоему, нет своих тараканов, нет своих страхов, своей жизни?! Я должна тебя, такого «дикого и необузданного», понимать и терпеть, пока ты набираешься ума?!»
«Я разве прошу терпеть?
«А что ты просишь?! Что, Родион?!»
♪ «пока! - kochneva»
Она толкнула его ладонями в грудь, несильно, скорее от отчаяния, но он перехватил её запястья. Не грубо, но крепко, и она замерла. Дыхание обоих сбилось в один ритм, тяжёлый, горячий. Она смотрела на его пальцы на своей коже, на его лицо, искажённое, живое, с этой отчаянной лихорадкой в глазах, и впервые за весь вечер не смогла отвести взгляд.
«Я прошу шанса», — сказал он, уже почти шёпотом, но каждое слово падало как удар. — «Не прощения. Не «всё забыли». Шанса быть здесь. Каждый день, пока не докажу — не словами, слова дешёвые. Докажу, что не сбегу. Что ты — не просто так».
Она вырвала запястья, но как-то медленно, будто ей не хотелось. Отошла на шаг, обхватила себя руками, отвернулась. Плечи у неё дрожали.
«Я не знаю, смогу ли», — сказала она глухо, и в голосе была не злость, а эта мелкая, тонкая трещина, которую он услышал и от которой у него защемило в груди. — «Я не понимаю, как теперь тебе верить. Я не понимаю, как смотреть на тебя и не вспоминать. Ты это хоть представляешь?»
«Смутно». — Он приблизился, но не трогал, держал ладони на весу, будто они сами рвались к ней и он их сдерживал. — «Но представь, каково мне. Я сейчас готов на стену лезть, потому что вижу, что натворил, и ничего, ничего, сука, не могу отмотать назад. И это — тоже моя, блядь, заслуга». — Он выдохнул, провёл ладонью по лицу. — «Я не прошу решить сейчас. Я прошу — не решай в запале. Дай этому… остыть. Хоть немного».
Анастасия обернулась. Лицо у неё разгорелось, ресницы слиплись, но взгляд — взгляд был ясный, острый, будто она только что что-то для себя взвесила и поставила на весы.
«Уходи», — сказала она, но в этом «уходи» уже не было той стены. — «Уходи, Родион. Я не могу сейчас. Слишком много всего». — Она тряхнула головой, и голос сорвался. — «Мне нужно… в тишине. Понять, чего я сама хочу. Без тебя. Понял?»
«Понял».
Он к ней не прикоснулся. Он смотрел ещё секунду, на её порозовевшие от гнева и слёз щёки, на руку, всё ещё прижатую к груди, будто там болело, и отступил. Воздух между ними разрядился, и в этой разрядке оба выдохнули почти одновременно.
«Заявление я не отправлю сегодня», — добавила она, уже глядя мимо него, в сторону лестницы, словно с трудом заставляла себя это произнести. — «Не потому что ты. Просто… сама ещё не решила».
Родион молчал. Потом коротко кивнул, пошёл вниз. На лестнице он остановился, прислонился лбом к холодной стене и простоял так, пока не перестало трясти. А сверху, в тишине подъезда, ещё долго не щёлкал замок.
Дни шли. Родион не звонил, и это было самое громкое, что он делал.
Анастасия ловила себя на том, что проверяет телефон чаще, чем следовало, и злилась на себя за это. Заявление она действительно не отправила, оно лежало в черновиках, открытое, но недописанное до конца, как будто она сама не решалась поставить точку. На работе она появлялась ровно, работала чисто, ни с кем не обсуждала происходящее, и от этой её собранности коллегам становилось не по себе. Только пару раз она поднимала глаза на дверь его кабинета, и тут же отводила.
Он не выходил. Раньше он то и дело проходил мимо её стола, с бумагами, с кофе, с каким-нибудь пустым поводом, а теперь будто прочертил для себя невидимую границу. Со стороны казалось, что в офисе появился ещё один молчаливый сотрудник: он приходил раньше всех, уходил позже, и когда их пути всё же пересекались в коридоре или на лестнице, он просто кивал, коротко, сухо, и шёл дальше, не пытаясь задержать, не подходя ближе, чем следовало.
На третий день это её взбесило.
Она сама не поняла, как оказалась у его кабинета. Постояла секунду, сжимая в руке папку с документами, которую и не собиралась ему отдавать, и толкнула дверь.
«Ты что, играешь со мной?» — Выпалила она с порога, и голос вышел громче, чем она рассчитывала.
Родион поднял голову от бумаг. В глазах — ни удивления, ни торжества, только эта его тяжёлая, затаившаяся сосредоточенность, будто он всё это время ждал именно её.
«В каком смысле», — спросил он ровно.
«В таком!» — Она шагнула вперёд, папка хлопнула по краю стола. — «Ты не пишешь, не звонишь, ходишь тут как тень, отводишь глаза. Я, по-твоему, должна что — сама догадаться, что ты передумал? Или это тоже часть твоего «не сбегу»?»
Он отложил ручку. Медленно. Аккуратно, будто боялся резким движением спугнуть то, что между ними только-только начало складываться.
«Я дал тебе тишину, которую ты просила», — сказал он, и в голосе прорезалась эта его натянутая струна. — «Ты сказала: без тебя. В тишине. Понять, чего хочешь. Или это теперь тоже не так?»
«Не так!» — Она уже не сдерживалась. — «Потому что тишина — это одно, а молчание, будто меня и нет вовсе, — совсем другое! Я вижу тебя в коридоре и не понимаю: ты держишь слово или тебе просто плевать?! Я, блядь, хочу разобраться, а ты мне не даёшь даже зацепки!»
«Я не даю зацепки?!» — Он встал, и кресло отъехало назад с резким скрипом. — «Настя, я каждое утро захожу в этот офис и первым делом смотрю — на месте ли ты. Каждый, сука, день. Смотрю на твой стол, на твоё лицо, на то, как ты сидишь, и держу себя за шкирку, чтобы не подойти. Потому что ты сказала подождать. И я жду. Как могу». — Он провёл рукой по волосам, взъерошив их. — «А ты говоришь — плевать».
Она молчала. Воздух в кабинете снова натянулся, как струна. Анастасия чувствовала, как от его слов по коже идёт это противное, горячее тепло, которому она не хотела поддаваться, и всё же поддавалась.
«Я не знаю, чего ты от меня хочешь», — сказала она наконец, и голос дрогнул. — «Я не понимаю, как это проверить. Как убедиться, что ты правда…» — она не договорила, но он понял.
«Никак», — сказал он тихо. — «Это не проверяется за неделю. И, наверное, вообще не проверяется. Просто…» — он опустил взгляд, потом снова поднял его на неё, и в этом взгляде было столько всего, что у неё перехватило дыхание, — «…просто я буду здесь. Каждый день. Пока ты сама не решишь, что видела достаточно».
Она смотрела на него, и в голове у неё билась одна и та же мысль, злая и беспомощная: вот он стоит, живой, настоящий, с этими своими взъерошенными волосами и красными от недосыпа глазами, и она не знает, верить ли собственным глазам, потому что глаза её уже однажды обманули.
«Хорошо», — выговорила она и сама удивилась, как глухо это прозвучало. — «День. Один. Но если я снова увижу…» — она не закончила, только с силой сжала папку, — «ты сам понимаешь».
«Понимаю», — сказал он, и впервые за эти дни в его голосе прозвучало что-то похожее на облегчение.
Она развернулась и вышла, прикрыв за собой дверь, и прислонилась к стене в коридоре, чувствуя, как колотится сердце. За дверью было тихо. Он не позвал её, не бросился следом, не стал ничего добиваться — и именно эта его выдержка пугала её больше всего. Она не привыкла видеть его таким.
«Один день», — напомнила она себе.
И не знала пока, чего в этом «одном дне» больше — недоверия, надежды или злости на саму себя за то, что надежда всё ещё не умерла.
Весна в тот день была почти неприлично хороша, солнце заливало офис с самого утра, косыми полосами ложилось на пол, на столы, на клавиатуры, и в воздухе стоял тот особый запах распахнутых окон: сырая земля, первая зелень, чей-то кофе и сладковатая пыль прогретого асфальта. Даже в казённых стенах с дешёвыми жалюзи что-то подрагивало, тянулось, дышало. Уборщица оставила распахнутым окно в конце коридора, и ветер гонял по подоконнику забытую кем-то бумажку, шевелил листья фикуса в кадке у кулера, приносил с улицы далёкий гул, птичий гвалт, и эту лёгкую, раздражающую всех без исключения весеннюю дурь.
Анастасия пришла к девяти. Он уже был, как и вчера, как и позавчера, и это её одновременно успокоило и вывело из себя. Она села за свой стол, включила компьютер, и следующие сорок минут работа была единственным, что спасало её от собственных мыслей. Она вбивала цифры, сводила таблицы, отвечала на письма, и краем сознания, против воли, всё время считывала коридор: шаги, голоса, скрип дверей в конце.
В десять ей позвонили по внутреннему.
«Настя, зайди», — сказал Родион. Сухо. По делу. Будто между ними ничего никогда не было, кроме папок.
Она зашла. Он сидел за столом, перед ним были разложены документы — большой проект, который они готовили вдвоём ещё до всего этого, ещё когда могли спокойно сидеть за одним столом и переругиваться над формулировками. Он поднял на неё глаза, и на секунду в них мелькнуло что-то живое, тёплое, — а потом погасло, спряталось за деловым.
«Нам надо закончить смету», — сказал он, кивнув на бумаги. — «До конца дня. Сроки поджимают, и, кроме тебя, этим заниматься некому». — Пауза. — «Если, конечно, ты готова работать со мной рядом».
«Ты серьёзно спрашиваешь?» — Она подошла, заглянула в бумаги, и голос вышел резче, чем она хотела. — «Ты мне сам сказал: день. Вот он. Я работаю».
«Хорошо», — кивнул он, и в этом коротком «хорошо» было столько облегчения, что она почти отступила назад. — «Тогда садись. Вот эти позиции надо сверить с прошлогодними, а здесь у нас…»
Всё началось деловито. Они сели рядом — не так, как раньше, когда один стул у стола был общим поводом для дурацких шуток, а строго, каждый на своём. Но стол в кабинете был один, и как они ни старались раздвинуться, локти соприкасались, руки тянулись к одним и тем же листам, и в какой-то момент она потянулась за карандашом, а он в то же мгновение — за линейкой, и их пальцы столкнулись.
Коротко. Никто не отдёрнул руку. Просто замерли, будто время споткнулось.
«Извини», — сказал он тихо, не убирая руку.
«Ничего», — выговорила она, чувствуя, как под кожей от этого случайного касания растекается тепло.
Они вернулись к работе. Но воздух между ними уже изменился, сдвинулся с мёртвой точки, и они оба это чувствовали.
«Смотри», — он наклонился к её листу, почти к её плечу, и голос его стал ниже, ближе, интимнее. — «Вот тут у них в прошлом году была надбавка, а мы её не учли. Видишь?» — Он ткнул пальцем в строку, и она почувствовала его дыхание у своего виска. Тёплое. Ровное. Папоротный запах его геля для волос и почему-то — утреннего кофе.
«Вижу», — сказала она, и собственный голос показался ей чужим. — «Может, в этом году её отменили? Ты уточнял у снабжения?»
«Да», — он заглянул ей в глаза, и так, с такого близкого расстояния, его взгляд был уже не сосредоточенным, а каким-то обнажённым. — «Написал ещё вчера. Ответили утром. Ко второму часу будет».
«Хорошо. Тогда пересчитай вот эту часть, пока я разберусь с той».
Время пошло быстрее, чем она думала. Они работали, переговариваясь короткими фразами, спорили над цифрами, и это было почти как раньше — только теперь каждое слово, произнесённое близко, отдавало в теле, и оба это замечали. Он пару раз провёл рукой по волосам, и она, поймав себя на том, что следит за этим движением, разозлилась и уткнулась в бумаги.
К полудню стало жарко. Солнце разошлось не на шутку, окно у него было открыто, и весна лилась прямо в кабинет — свет, ветер, гомон с улицы, чей-то смех на крыльце. Он снял пиджак и повесил его на спинку кресла, потом расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Совсем немного. Но она вдруг поняла, что не может оторвать взгляда от его шеи, от этой полоски кожи над воротом, от того, как он поворачивает голову. Поймала себя. Отвела глаза так резко, что ручка покатилась по столу и упала.
Он наклонился поднять её, и оказался совсем близко, ниже её, так что пришлось смотреть на его затылок, на эти самые взъерошенные волосы, на шею. Он поднял ручку, выпрямился, и поставил её перед ней, аккуратно, почти торжественно.
«Держи», — сказал он, и улыбнулся уголком рта. Впервые за эти дни.
У неё внутри что-то ёкнуло. Беспомощно и сладко.
«Спасибо», — выдавила она, и голос снова подвёл.
Он вернулся к своим бумагам, но улыбка не сошла, и она видела, как он с ней борется, и проигрывает.
В час дня он встал.
«Пойдём пообедаем. Всё равно дальше без ответа снабжения не продвинемся».
Она хотела отказаться — из принципа, чтобы не расслабляться. Но желудок предательски заурчал, и он услышал. Не рассмеялся, нет. Просто посмотрел — тепло, без насмешки, — и сказал: «Я знаю тут одно место. Не столовая. Тебе понравится».
Они вышли вместе, и по коридору шли рядом, не касаясь, но так, что между ними было это натянутое, тонкое расстояние, которое хочется сократить и страшно сократить. Впереди, у кулера, стояли две сотрудницы, и Настя почувствовала на себе их взгляды — любопытные, осторожные. Но ей вдруг стало всё равно. Весна. Пусть смотрят.
Место оказалось маленькой кофейней в соседнем дворе, три столика, вывеска выцветшая, на подоконнике горшки с геранью и базиликом, а из открытой двери пахло так, что у неё засосало под ложечкой: свежим хлебом, жареным сыром, травами.
«Откуда ты это знаешь?» — Спросила она, усаживаясь.
«Хожу сюда иногда», — он сел напротив, и за маленьким столом их колени почти соприкоснулись под столешницей. — «Когда хочу побыть не в офисе».
«В одиночестве».
«Угу». — Он помолчал. — «Только сейчас я рад, что не один».
Она подняла на него глаза. Он смотрел прямо, не отводя — без игры, без отступления. И она вдруг поняла, что за эти полчаса рядом с ним, за этой работой плечом к плечу, за упавшей ручкой и случайно пойманной улыбкой она как-то незаметно перестала держать оборону. Страх никуда не делся, он сидел где-то в глубине, готовый вернуться при первой же оплошности. Но сейчас, в этой кофейне, с этой весной за окном и его взглядом напротив, страху не было места.
«Я тоже», — сказала она тихо, и это было почти признание.
Он не улыбнулся, не сказал ничего. Просто накрыл её руку своей, поверх стола, среди чашек и салфеток, и сжал легко, кончиками пальцев, будто спрашивая. Она не отняла. Более того, она перевернула ладонь и сжала в ответ.
«Ты меня этим с ума сведёшь», — сказала она, глядя на их руки. — «Знаешь?»
«Знаю», — отозвался он. — «Взаимно, если честно».
Они сидели так, держась за руки, пока не принесли еду, и потом ели молча, но это было хорошее молчание, не пустое, а полное. Он подкладывал ей кусок сыра со своей тарелки, не спрашивая. Она отпила из его стакана, не спросив. Эти маленькие наглости, которые позволяют себе только те, кому уже всё можно, и они оба их будто не замечали, хотя замечали, конечно, всё.
После обеда они вернулись, и работа пошла иначе. Снабжение ответило, цифры сошлись, и то, что раньше казалось каторгой, вдруг пошло легко и складно. Они склонились над одним листом, плечом к плечу, и он что-то объяснял, водя ручкой по строкам, а она слушала, и на самом деле слушала только половину, потому что вторая половина её внимания была прикована к тому, как он говорит, как двигаются его губы, как он морщит лоб, сосредотачиваясь, как его голос, когда он увлекается, теряет эту офисную сухость и становится живым, тёплым, его настоящим.
«Ты меня слушаешь?» — Спросил он, поймав её взгляд.
«Слушаю», — сказала она, и это была правда. Враньё тоже, но в основном правда.
Он усмехнулся, откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё в упор: «Настя. Скажи честно. Как ты? Не про работу. Про нас — как ты?»
Прямота его вопроса сбила её с ног. Она открыла рот, закрыла, потом засмеялась — коротко, беспомощно.
«Ты не умеешь подходить постепенно, да?»
«Не умею», — согласился он. — «Я за эти дни так извёлся, что постепенно уже не могу».
«Я…» — она опустила глаза на стол, потом снова подняла. — «Мне страшно. Всё время. Я смотрю на тебя и думаю: а вдруг это только сейчас, а вдруг через месяц ты снова…» — она не договорила.
«Я понимаю», — сказал он тихо. — «И я не буду тебе говорить «я изменился, поверь мне». Это пустые слова». — Он подался вперёд, опершись локтями о стол, и его лицо оказалось совсем близко, а голос упал до шёпота, интимного, для неё одной. — «Я скажу по-другому. Я хочу, чтобы ты смотрела. Каждый день. Чтобы ты проверяла меня — на сколько у тебя хватит терпения. И если однажды увидишь, что я опять…» — он сглотнул, — «ты просто уйдёшь. И я это приму. Но до тех пор — дай мне быть рядом. Просто быть рядом. Не в соседнем кабинете, не в коридоре напротив. Рядом».
У неё защипало в глазах. От неожиданности, от его слов, от этой весны, которая лезла во все щели и делала её беззащитной.
«Хорошо», — выговорила она. — «Рядом».
И он улыбнулся так, как она не видела никогда, открыто, без тени этой его тяжести. И от этой улыбки у неё внутри всё перевернулось.
Дальше работа пошла совсем странно: они спорили, смеялись над какими-то глупостями, он в какой-то момент толкнул её в плечо, она толкнула в ответ, и это было уже не «между нами стена», а «между нами ничего нет, кроме этого стола и этой весны». К пяти часам смета была готова. Он отправил её, откинулся в кресле, потянулся — и посмотрел на неё.
«Ну что. Один день закончился», — сказал он. — «Как вердикт?»
«Не знаю», — честно сказала она. — «Мне надо… переварить».
«Переваривай». — Он встал, взял пиджак. — «Только один вопрос». — Он подошёл ближе, и она вдруг оказалась между столом и им. — «Можно я тебя провожу? Не как в первый день. Просто дойду до метро рядом. Если ты не против».
«Не против», — сказала она, и голос вышел шёпотом.
Они вышли на улицу, и весна ударила в лицо — тёплая, пахнущая сиренью, где-то уже зацвела, пылью, бензином и чем-то бесконечно живым. Улица гудела, шла мимо, никому не было дела до двух человек, которые шли рядом, не касаясь, но так, что между ними была эта тонкая, дрожащая нить.
«Знаешь, что я подумал сегодня утром?» — спросил он, когда они прошли половину пути.
«Что?»
«Что если ты сейчас выйдешь из моего кабинета и скажешь, что всё, хватит, — я, наверное, впервые в жизни не буду знать, что делать дальше. Раньше я всегда знал. А тут — нет». — Он остановился, повернулся к ней. — «Это, наверное, самое честное, что я тебе за эти дни скажу».
Она стояла и смотрела на него, в этой весне, под этим солнцем, в этой толпе, и чувствовала, как внутри её отпускает что-то старое, зажатое, как разжимается кулак, сжимавший её месяцами.
«Мне пора», — сказала она, но не двинулась с места.
«Знаю».
Он не сделал шага, не потянулся. Просто ждал. И это его ожидание — спокойное, без атаки, без давления, было сейчас важнее любых слов.
Она сделала шаг сама. Привстала на носках и коротко, быстро коснулась губами его щеки, там, где у уголка рта. Ничего не сказала. Развернулась и пошла к метро, чувствуя, как горит лицо и как бешено колотится сердце.
Он не окликнул. Но она, обернувшись у входа, увидела, что он всё ещё стоит, там, где она его оставила, и смотрит ей вслед, и эта улыбка на его лице, глупая и счастливая, была ей ответом на всё.
Один день закончился. И она вдруг поняла, что завтра с утра тоже первым делом посмотрит на дверь в его кабинет. Только теперь — с другим чувством.
Он стоял и смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в дверях метро, и ещё несколько секунд после, будто ждал, что она вот-вот вернётся, выскочит обратно с каким-нибудь забытым словом или просто так. Не вернулась. Двери сомкнулись, поглотили толпу, и Родион наконец моргнул, будто очнулся.
И только тогда понял, что стоит с идиотской улыбкой посреди тротуара, а мимо идут люди — сотни, тысячи людей, в наушниках, с телефонами, с пакетами из «Пятёрочки», и всем, в общем-то, глубоко наплевать на мужика в помятом пиджаке, который застыл на месте, как столб посреди этого бесконечного потока.
Ключи он нащупал в кармане, сжал в кулаке. Машина стояла на подземном паркинге бизнес-центра, двумя уровнями ниже уровня земли, рядом с его автосалоном, там, где не было ни солнца, ни весны, только гул вентиляции и запах бетона и резины. Он спустился, кивнув охраннику, прошёл между рядами чужих машин, приземистых, дорогих, пахнущих новой кожей, и нажал на брелок. Его машина мигнула фарами, приветливо и почти по-живому.
Он сел, закрыл дверь, и мир снаружи отсекло. Сразу стало тихо, та особая, плотная, стерильная тишина салона, где слышно собственное дыхание и стук сердца. Он положил руки на руль, не заводя двигатель, и просто сидел так с минуту. Смотрел на приборную панель, на этот тихий, выверенный, дорогой мир, который он сам построил, потому что это, в конце концов, был его автосалон, его дело, его жизнь, выстроенная по кирпичику за долгие годы. И вот теперь в этой жизни случилось что-то такое, что не вписывалось ни в один его план.
Он завёл двигатель. Мотор отозвался мягким, сытым урчанием, и Родион вывел машину на поверхность, в весенний вечер, где город уже зажигался огнями.
Дорога домой была длинной, в этом огромном мегаполисе нужно было пилить через два района, потом по кольцу. Пробки шли вязко, и он был этому почти рад. Потому что в этой машине, в этом застывшем между светофорами времени у него наконец было то, чего весь день не было, возможность прокрутить всё заново.
Он остановился на красный и вдруг поймал себя на том, что смотрит на пустое пассажирское кресло. Вот здесь она могла бы сидеть. Он живо представил, как она откидывается в этом кресле, как расстёгивает ремень, как скидывает свои босоножки на этот коврик, как она трогает пальцем кнопки на панели и спрашивает, что за что отвечает. У него внутри что-то сжалось. Он тряхнул головой, отгоняя, и поехал дальше.
Первый светофор, второй, третий. Рядом ползёт такая же уставшая за день толпа, кто-то сигналит, кто-то перестраивается, а он весь внутри этого дня.
Он вспоминал, как она влетела в кабинет в тот самый третий день — злая, как оса, с папкой, которую и не собиралась ему отдавать. Как сказала: «Ты что, играешь со мной?» — И голос у неё сорвался. Он тогда страшно испугался и страшно обрадовался одновременно. Испугался, что всё рушится. Обрадовался, что она пришла. Что ей не всё равно. Что эта её злость — она ведь оттуда же, откуда у него это ожидание, эта пытка молчанием.
Он долго думал над её «один день». Взял его почти как приговор — с чем-то от отчаяния. И весь этот день ходил так, будто под ним лёд.
А потом — эта смета. Он даже сейчас, в машине, на середине моста, усмехнулся, вспомнив, как они сначала сидели на расстоянии, как старались не касаться друг друга, — и как это расстояние всё равно таяло. Локти соприкасались. Руки тянулись к одним и тем же листам. А потом она потянулась за карандашом, а он — за линейкой, и их пальцы столкнулись. Он даже сейчас, в машине, вспомнил, как замер, как будто время споткнулось. Как она тоже не отняла. Сказала «извини» так тихо, будто это было что-то другое, что-то гораздо большее.
Он проехал мост, съехал на шоссе, и на открытой дороге стало легче дышать. Он включил радио, что-то тихое, ненавязчивое, но половину не слышал. Смотрел, как небо над городом наливается сиреневым, как фары встречных машин вытягивают из темноты свежие листья на придорожных деревьях, и думал о том, как пахло от её плеча. Ванилью. И чем-то ещё — светлым, чистым, тёплым. Он не знал, как это назвать. Но он сидел, наклонясь к её документам, вдыхал этот запах, и у него перехватывало горло, и он едва соображал, что читает.
Странное вообще было состояние — весь день ходить на цыпочках. Он привык быть другим, тем, кто решает, кто ведёт, кто точно знает, чего хочет и как это получить. В автосалоне, на переговорах, с поставщиками, с клиентами, там он всегда был на коне. А тут... он весь день выверял каждое движение. Каждое слово взвешивал перед тем, как выпустить. Даже улыбнуться боялся слишком широко. Как будто одно неверное движение, и она уйдёт назад в эту свою тишину.
Он свернул с шоссе на просёлочную дорогу, и в приоткрытое окно проник запах сырой земли и тёплого камня, который медленно остывал после тёплого дня. Он опустил стекло, и ветер ударил в лицо, взъерошил волосы. Хорошо было до невозможности.
И тут ему вдруг стало мало этой дороги. Не хотелось домой, в пустую квартиру, в эту тишину, где не с кем разделить этот гул внутри. Не хотелось и просто ехать. Хотелось что-то сделать с этим телом, с этой переполненностью. И он свернул.
Фитнес клуб был по дороге, огромный, стеклянный, с подсветкой, в которой отражались закатные облака. Он заехал на паркинг, достал из багажника спортивную сумку, которую всегда возил с собой, и прошёл внутрь. Здесь было его место, воздух, тяжёлый от пота и резины, глухие удары, лязг, запах хлорки из бассейна за стеклянной стеной. Он сбросил пиджак в шкафчик, переоделся, и когда вышел в зал, в знакомый, выверенный мир тренажёров и гантелей, наконец выдохнул.
Сначала была дорожка. Он сначала просто шёл, чтобы размяться, потом всё быстрее, потом уже бежал, и в этом беге, в этом монотонном, злом ритме выходило то, что весь день держало за горло. Потом — гантели, штанга, тяжёлый, привычный, честный труд тела. Он делал подход за подходом, чувствовал, как горят мышцы, как пот заливает глаза, и в этой боли было что-то прочищающее. Мысли наконец замедлились, растеряли этот лихорадочный, обрывочный ритм и потекли ровнее.
И в этой ровной тишине его вдруг накрыло. Не воспоминанием даже, а этим самым ощущением, как её поцелуй на щеке. Короткий, быстрый, будто случайный. Он тогда стоял на этом тротуаре, среди людей, и не мог пошевелиться. Пришлось даже прикусить губу, чтобы не засмеяться вслух посреди улицы. Как мальчишка.
Он поставил штангу на стойку, сел, вытер лицо полотенцем. Сердце колотилось, грудь ходила ходуном. Он смотрел на своё отражение в зеркале напротив, раскрасневшееся лицо, взъерошенные волосы, и там, в этом отражении, увидел человека, которого не знал. Уставшего, но счастливого. Такого, каким он не был уже много лет.
После зала — душ, обжигающе-холодный в конце, чтобы остыть, и потом, уже в машине, приятная, усталая пустота в теле. Он завёл двигатель, выехал с паркинга в уже совсем вечерний город, и поехал домой, через этот огромный мегаполис, который светился и шумел и жил своей отдельной, огромной, безразличной жизнью.
По дороге он поймал себя на том, что опять улыбается. Вот так, просто, ни с того ни с сего. Телефон завибрировал в держателе, он глянул краем глаза, и сердце ёкнуло: это была она. Всего несколько слов: «Спасибо за день».
Он припарковался на обочине, и смотрел на эти три слова. Улыбка расползлась по лицу, и, запрокинув голову, издал смешок. Он долго набирал ответ, стирал, снова набирал — всё казалось или слишком много, или слишком мало. Наконец написал: «Это тебе спасибо. За то, что не послала меня с утра куда подальше. Спи. Завтра увидимся».
Отправил и поехал дальше. Ответ пришёл, когда он уже въезжал в свой двор, и от него внутри всё сжалось и разжалось разом. Он перечитал дважды, поставил машину, и ещё минуту сидел в ней в тишине, держа телефон в руке.
Дома он не стал включать свет. Прошёл на кухню, достал из холодильника воду, выпил залпом прямо из бутылки, стоя у окна. За окном был ночной двор. И в этой тишине было так хорошо и так спокойно, как давно не было. Впервые за много месяцев у него не было внутри этой вязкой, щемящей тревоги. Не было мысли «а что, если». Было просто — вот день прожит, вот она ушла, а завтра будет новый, и в нём, в этом завтра, они снова увидятся.
Он уснул легко, впервые за долгое время. Не проваливаясь в чуткий, тревожный сон, где он вздрагивает от каждого звука, а просто засыпая, спокойно.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
