Монстр, что находится внутри! Книга 1: Буря по незнанию

Глава 0: Ужас, который не ждёшь

21 мая 2027 года. 21:34. Москва. — Уважаемые зрители, все мы с вами видим аномалию, творящуюся над нашим небом. Небо покрылось чёрными, извивающимися трещинами неизвестного происхождения. Они расползаются, словно паутина. Просим сохранять спокойствие и не совершать необдуманных поступков. Мы обязательно будем держать вас в курсе. На данный момент правительство бросает все возможные силы для изучения этой аномалии, — вещала телеведущая с экранов магазинных телевизоров по всей площади.

21 мая 2027 года. 22:15. Москва. Экран резко сменился. Лицо ведущей было бледным, голос дрожал, но она пыталась говорить чётко: — Внимание! Внимание! Из расщелин в небе… они лезут! Существа! Огромные, тёмные, с десятками извивающихся отростков! Немедленно найдите укрытие! Повторяю, немедленно найдите укрытие! Наше оружие… оно не помогает. Оно совершенно бесполезно против них! Боже, что же… — Её голос оборвался, а экран заполнила рябь.

По всему городу одновременно сработали сирены — протяжные, душераздирающие. Люди, ещё минуту назад спокойно гулявшие по улицам, бросились врассыпную.

На Тверской улице мужчина в деловом костюме застыл, задрав голову. Из трещины прямо над ним выползало нечто огромное, чернильно-чёрное, с десятками щупалец, оканчивающихся острыми крючьями. Одно из щупалец метнулось вниз — и человек исчез в пасти, похожей на трещину в земле.

Рядом, у входа в метро, молодая пара прижимала к себе ребёнка. Девушка кричала, закрывая малыша собой, парень пытался оттащить их обоих к спасительным ступеням подземки. Но щупальце настигло их раньше — обвило за талию и рвануло вверх, в чёрную бездну.

В районе Замоскворечья пожилая женщина, выгуливавшая таксу, замерла на месте. Пёс отчаянно лаял на небо, натягивая поводок. Трещина разверзлась прямо над ними. Последнее, что увидела женщина, — сотни глаз, горящих в глубине тьмы.

В тот вечер Москва перестала быть прежней.

Трещины расползались по небу, как паутина, опутывая город. Из них лезли создания, не поддающиеся описанию:

твари с крыльями, похожими на рваные паруса, крушили здания;

многоногие монстры ползли по стенам домов, выбивая окна;

теневые сущности скользили по земле, поглощая всё на своём пути.

Пожарные машины мчались по улицам, но огонь не брал этих существ. Танки стреляли — снаряды проходили сквозь них или отскакивали. Вертолёты пытались атаковать с воздуха — и падали, разорванные на части невидимой силой.

Где-то в центре города, в подземном бункере, военные и учёные смотрели на экраны с данными. — Мы не можем их классифицировать, — хрипло сказал седой генерал. — Они не из нашей реальности. — Они… Словно пожирают саму материю, — прошептал физик, глядя, как на видеозаписи здание университета растворяется в чёрной слизи.

А на улицах люди бежали, кричали, прятались в подвалах, метро, любых щелях, которые могли дать хоть какую-то защиту.

22 мая 2027 года. 08:38. Руины Москвы Когда первые лучи солнца пробились сквозь тучи, картина была ужасающей. Центр Москвы лежал в руинах. Улицы были усеяны обломками зданий, искорёженной техникой, телами. В воздухе висел запах гари, крови и чего-то кислого, от чего щипало глаза и першило в горле.

Трещины в небе никуда не делись — они просто… замерли. Но из них продолжали выползать всё новые и новые твари.

Группа выживших собралась у входа в метро «Арбатская». Среди них была женщина с заплаканным лицом, прижимавшая к себе маленького мальчика. — Мам, а где папа? — тихо спросил ребёнок. Женщина сглотнула, глядя на руины дома, в котором они жили ещё вчера. — Он… он остался помогать другим, милый. Мальчик кивнул, уткнувшись лицом в её пальто. Женщина закрыла глаза, пытаясь сдержать слёзы. Она знала, что больше никогда не увидит мужа.

Один из мужчин в группе, с окровавленной повязкой на руке, поднял голову к небу. — Что бы это ни было… — прошептал он, — мы должны выжить. Мы должны найти способ бороться.

Где-то вдали завыла сирена. А из-за угла показались тени — новые монстры, только что вылезшие из трещины над парком. Выжившие схватились за палки, ножи, всё, что могли найти. Женщина прижала сына ближе к стене. — Держись рядом, — шепнула она. — И не смотри на них.

Мальчик сжал её руку. Он не знал, что этот день — только начало. Что впереди будут годы борьбы, новые города за стенами, Красные зоны и Пробуждённые. Но сейчас он просто хотел, чтобы мама перестала так сильно дрожать.

13 ноября 2132 года. 13:45. Новая Москва Студия сияла стерильной белизной. На заднем плане мерцал голографический логотип Института биоадаптации. Ведущий, безупречно одетый, улыбнулся в камеру. — Добрый вечер, уважаемые зрители…

Ведущий: Добрый вечер, уважаемые зрители. Сегодня у нас в гостях доктор Элина Воронова, руководитель проекта «Аврора» Института биоадаптации. Доктор, расскажите, что за прорывное открытие сделала ваша команда? Доктор Воронова: Добрый вечер. Мы обнаружили, что воздействие энергии трещин — той самой, что вызвала катастрофу в 2027 году, — оставило след в человеческой ДНК. В геноме появились уникальные маркеры, которые мы назвали «геном Трещины». Ведущий: И что это значит для нас? Доктор Воронова: Это значит, что мы можем искусственно активировать этот ген. Мы разработали методику генной терапии, которая вводит модифицированную версию «гена Трещины» в организм человека. Это даёт носителю особые способности — повышенную регенерацию, усиленные рефлексы, а в отдельных случаях — даже контроль над энергией трещин. Ведущий: Звучит невероятно! И кто может получить эти способности? Доктор Воронова: К сожалению, не все. Мы выяснили, что организм должен быть достаточно пластичен для интеграции нового гена. Наибольший успех наблюдается у людей до 25 лет — их биологическая система более податлива к изменениям. У взрослых старше 30 лет процедура либо не даёт эффекта, либо вызывает опасные мутации. Ведущий: То есть вы говорите, что только молодёжь может получить эти силы? Доктор Воронова: Да, именно так. Мы называем их «Пробужденными». Их организм принимает ген, и способности развиваются постепенно, по мере взросления. Ведущий: А каковы риски? Доктор Воронова: Риски есть. В 15 % случаев ген ведёт себя нестабильно — вызывает неконтролируемые мутации тела или психики. Поэтому мы вводим строжайший отбор кандидатов и многоступенчатую систему тестирования. Ведущий: Как это открытие повлияет на наше общество? Доктор Воронова: Мы надеемся, что «Пробужденные» станут щитом человечества против оставшихся монстров. Они смогут патрулировать зоны трещин, исследовать опасные территории, защищать поселения. Но мы также понимаем, что это может привести к разделению общества — на тех, кто получил силы, и тех, кто их не имеет. Ведущий: Спасибо, доктор Воронова. Это действительно эпохальное открытие. Будем следить за развитием проекта «Аврора».

15 марта 2315 года. Трущобы Новой Москвы, район «Закуполье» Сирена взвыла — коротко, хрипло, будто задыхаясь. В трущобах её почти не слышали: купол далеко, защита слабая. Ветхие дома «Закуполья» стояли тесно, как зубы в гнилом рту, а узкие улочки петляли между ними, словно мышиные ходы. Повсюду валялись обломки арматуры, ржавые бочки и обрывки плёнки, которой жители пытались заделывать дыры в стенах.

Вдалеке уже виднелись тени — высокие, с шипастыми спинами. Монстры прорвались через внешнюю стену. Их шаги гулко отдавались в тишине — топ-топ-топ, будто кто-то бил кувалдой по железу. От каждого удара земля слегка вздрагивала. Теперь твари были меньше, чем в первые годы после Катастрофы, но быстрее и хитрее. Они уже не слепо крушили всё подряд — они целенаправленно шли к скоплениям людей.

Анна схватила сына за руку. Её пальцы дрожали, но хватка была железной. — Артем,беги к отцу! — её голос дрожал, но был твёрд.

Они побежали по узким улочкам между покосившихся домов. Под ногами хрустели осколки стекла и битого кирпича. Артем споткнулся о ржавую трубу, но мать дёрнула его вверх, не дав упасть.

— Сиди тихо! Я сейчас… — мама толкнула его в нишу под лестницей — в тёмное углубление между двумя домами, заваленное мешками и обломками досок. Она на мгновение прижала его к себе, быстро погладила по голове и бросилась назад — туда, где отец отбивался от твари ржавой трубой.

Артем зажмурился, зажал уши руками. Он не видел, что было дальше, но запомнил запах — гарь, кровь и что-то кислое, от чего щипало глаза и першило в горле. А ещё — странный звук, будто рвали ткань, только в тысячу раз громче, и короткий вскрик, оборвавшийся на высокой ноте.

Когда он осмелился выглянуть, отец стоял над телом мамы. Его плечи дрожали. Он поднял сына на руки, прижал к себе так крепко, что стало трудно дышать. Куртка отца была в грязи и чём-то тёмном. — Жив… Ты жив… — хрипло прошептал он. Его голос надломился на последнем слове.

Артем уткнулся лицом в отцовское плечо. В груди что-то горело — не огонь, а ярость. Он не знал этого слова тогда, но запомнил ощущение навсегда.

В тот день Артем понял две вещи: Монстры убивают. Отец никогда больше не будет улыбаться.

Глава 1: Пробуждение

Я подскочил от кошмара, вытянув руки в пустоту ночной комнаты. В ушах всё ещё звенели крики, а перед глазами стояла тень монстра, заслонившая небо. Большая кошка лазурно-чёрного цвета, будто сотканная из ночной грозы. Вертикальные зрачки полыхали, как короткие замыкания, а с каменистых шипов на её спине срывались синие искры, шипя в воздухе. Я судорожно вдохнул, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом — будто рядом вот-вот ударит молния. Короткий миг я смотрел прямо, пока осознание не пришло ко мне: я в безопасности, это всего лишь сон… снова.

— Чёрт, опять этот сон, — сказал я, оглядывая комнату под светом неоновых вывесок из улицы через окно. Поднявшись, направился к выходу из комнаты — выпить воды и смыть пот, который образовался от бешено бьющегося сердца.

Кошмар, который меня мучает уже столько лет… С тех пор как произошёл тот прорыв — тринадцать лет назад, когда трещина разверзлась прямо над центральной улицей трущоб, расколов асфальт и обрушив фасады старых домов, — кошмар не утихает. Я до сих пор чувствую запах гари и озона, смешанный с криками людей. Вижу, как мать кричит моё имя и рванула меня в сторону за миг до вспышки — ослепительной, лазурной. Она спасла меня, но сама попала под разряд. Благо пробужденные 164-й волны подоспели и разобрались с этим. Они спасли многих, но не её. Я до сих пор помню лицо одного из них — молодого парня с обожжённой рукой, который потом приходил к нам с соболезнованиями.

Да что за волны такие? Со дня, как была обнаружена вакцина для пробуждения гена мутантов, людей начали делить на волны пробуждения. Сейчас увидеть девушку с лисьими хвостами и ушами — обыденность. Вчера, например, я едва не столкнулся с курьером — его руки были покрыты мерцающей чешуёй. Пару недель назад видел его на спортивной площадке для альпинистов он шустро и ловко извиваясь как ящерица передвигался по различным поверхностям включая вертикальные без всякого оборудования. Такие мутации — уже как ночь и день: ты можешь идти по улице и не удивляться ничему.

После «Дня пробуждения» всё меняется. Чем больше ты используешь силы, тем сильнее срастаешься с ними. Это может проявляться внешне — хвосты, когти, шерсть. А может скрываться внутри — как тихий голос, шепчущий, куда бежать от опасности. Или как холод в груди, который я чувствую каждый раз, когда вспоминаю тот прорыв. Лазурно-чёрную кошку. Её разряды. И то, как мать оттолкнула меня в сторону за миг до вспышки.

В кухне я открыл кран, подставил ладони под ледяную струю и плеснул водой в лицо. Отражение в зеркале над раковиной встретило меня уставшим взглядом. Тёмные круги под глазами. Чёрные волосы, которые сейчас казались такими же тёмными, как та кошка из сна, вызвали мимолётную улыбку на лице. Карие глаза судорожно смотрели на меня из зеркала, оценивая мой внешний вид. Худое тело с сухими мышцами и слегка видными рёбрами — жизнь в районе трущоб даёт о себе знать.

Я провёл рукой по длинным волосам, пытаясь унять дрожь. Звук монотонного гула машин на улице дал мне секунду успокоения. Я повернулся и пробежался взглядом по окружению.

Это была простая кухня с самым дешёвым кухонным инвентарём и гарнитуром из какого-то дешёвого дерева — я даже не помнил его названия. Да и не думал, что сейчас это важно. Поставив чайник, я подошёл к окну.

Цвет неоновых вывесок и стендов с рекламой и лозунгами ударил по глазам. Справа стоял плакат с девушкой-кошкой, которая рекламировала косметические принадлежности для ухода за шерстью и хвостом. А вон там — аптека, у входа в которую сидел очередной спившийся охотник. Такое тоже не редкость.

Охотники — это наёмники, которые покидают города для охоты на мутантов в диких землях. После появления трещин образовались такие вот большие города с заборами от наземных монстров. Но периодически они всё равно пытаются прорваться. От летающих есть защита в виде куполов. Основной купол бледно-голубой, он покрывает весь город, но есть ещё бледно-розовый — он уже покрывает центр города, где обитает вся элита.После стольких воспоминаний я встряхнул голову и вернул своё внимание к тому пьянице. Бронежилет что одет на человеке с разрывом на боку. Даёт понять что охотник получал ранения в битвах. Патронаж на поясе слегка потрепан и износившийся. А штаны с кучей карманов имеют потёртости на коленях. А обувь это боевые берци. Что значит, охотник только недавно был на выезде. Продолжая смотреть в окно я заметил девушку, которая шла пританцовывая в только ей известном ритме придерживая наушники. Лёгкая футболка и обтягивающие джинсовые штаны с вырезом для лёгкого элегантного кошачьего хвоста.Когда чайник закипел, я заварил себе ромашковый чай — тот самый, с горьковатым привкусом, который когда-то успокаивал меня перед сном. Аромат поднялся паром, коснулся лица, и на миг показалось, будто ничего не случилось: ни трещин в небе, ни монстров, ни того дня. Я вернулся в свою комнату и включил голографический телевизор.

Под его мягким, голубоватым светом комната предстала как на старой фотографии: кровать в углу, чуть покосившаяся от времени; письменный стол у окна — на нём всё ещё лежал блокнот с незаконченным рисунком; ковёр, когда-то яркий, а теперь вытертый до основы возле двери.

По телевизору показывали виды природы до вторжения: горы, покрытые густым хвойным лесом, ручей, прыгающий по камням. Звуки мирного дождя заполняли комнату, заглушая далёкий, едва уловимый гул сирен за куполом. Я мельком глянул на водяной поток водопада-экрана. Да, голографический телевизор — это такой водопад, на котором транслируется изображение от проектора, находящегося на потолке. Простая магия, ставшая бытом.

— Мила, переключи канал на игровую приставку.

— Опять прячешься за играми, мастер? — в голосе ИИ прозвучала тень иронии. — Выполняю.

Экран мигнул, горы исчезли, и я остался наедине с тишиной и своим отражением в тёмном стекле. Сев на край кровати, поставил чашку на прикроватную тумбу. После этого огляделся в поисках геймпада. Пальцы нащупали холодный пластик позади водопада-экрана — я его туда бросил из-за того звонка. Вернее, уже не сегодня, а вчера, — поправил я себя, глянув на время: часы мерцали в правом нижнем углу экрана.

* * *

Я играл в нашу местную игру — онлайн-шутер. Смысл был в том, что мы делились на команды: Монстры и Люди. Люди могли развиваться, убивая монстров, а монстры эволюционировали, убивая людей. Я появился на карте «Лаборатория», вид от первого лица. Но, судя по другим членам команды, мне достался «Картель». Мы все начинали на этапе «Картель» — как и в жизни.

Да, монстры делились на три класса: «Эмбрионы», «Линчи» и «Элита».

В «Эмбрионы» входили: — Картели — только родившиеся монстры. Без своего личного ядра силы. Их оружие — когти, клыки и стайность. Атакуют стаями из-за слабости одной особи. — Туманники — подростки, если проводить аналогии с людьми. Отличаются размерами и наличием свиты (до 10 особей). У них образуется малое ядро силы — шар, наполненный туманом. Даёт одну, а позже и две способности.

Эволюция вела к «Линчам» («Линчевателям»). Сюда входили два этапа: — Кронсы — рост и размеры увеличиваются, ценность ядра силы растёт. — Лабурианты — следующая ступень эволюции.

«Элитники» — суровые одиночки. На таких ходили только отряды до 20 охотников. С таких рейдов нередко возвращалось 5–6 человек. А то и никто.

Есть ещё «Божества», но это совсем другая тема — монстры, которые появились в начале всей катастрофы. Именно их так и классифицировали. Да, на уроках нам так рассказывали. Но правда ли это было так или, может, всё было иначе — мы сейчас этого не узнаем.

Я сбросил с себя лишние мысли и сосредоточился на игре. Пальцы привычно сжимали геймпад, экран мерцал перед глазами, а в наушниках раздавались глухие шаги монстров где-то за углом лаборатории. Я затаил дыхание, готовясь к атаке…

Как вдруг поступил звонок. Это была староста класса.

— Мила, активируй приём звонка, — сказал я ИИ-помощнице.

Когда она приняла вызов, в правом верхнем углу экрана появился квадрат с изображением с камеры звонившей.

— Артем, привет, сильно занят? — спросила девушка с чёрными длинными волосами, судя по всему, сидящая в ночнушке.

— Нет, не занят, просто сижу играю. А ты чем занимаешься? Спала что ли? — спросил я, сосредоточенно следя за действием игры и мельком поглядывая на девушку.

— А, нет, я так целый день хожу. Сегодня же выходной, и идти никуда не надо, вот и не стала переодеваться, — отмахнулась она, как будто это совсем не важная деталь. — Я чего звоню: ты подумал над моим предложением?

— Эм, Аня… — я даже остановился, прекратив играть. Она вчера предложила встречаться. Но её свита мне явно дала понять, что мы из «разных» миров. Она из богатой семьи. А я… Я просто я.

— Аня, я всё ещё думаю над этим. Это ведь действительно серьёзный этап.

— Да, я понимаю, — сказала девушка, и я заметил, как её интонация потеряла часть прежнего энтузиазма.

— Расскажи лучше, как день прошёл и чем занималась? — решил я сменить неудобную для меня тему.

Аня упёрла руки в бока, прищурилась и погрозила кулаком: — Ну знаешь… Думаешь, я не понимаю, что ты пытаешься сменить тему? Получишь ты у меня!

Она выдержала паузу, а потом вдруг расхохоталась — звонко, заразительно, так, что уголки моих губ невольно поползли вверх.

— Ладно, слушай, — уже мягче сказала она. — Сначала я проснулась, потом поела и посмотрела тот фильм, который ты посоветовал. Честно сказать, драмы — это не моё. Ты даже представить себе не можешь, как я не люблю плакать. А этот фильм меня просто прорвал — ревела, как ребёнок, над последней сценой.

Я невольно улыбнулся. Её искренность всегда обезоруживала. Звук её смеха ещё звенел в ушах, когда я услышал скрип входной двери — неровный, прерывистый.

Я встряхнул головой и повернул голову на звук. Выйдя в коридор, я увидел, как зашёл отец. Он еле стоял на ногах, цепляясь за стену. После потери матери он только и делал, что работал до изнеможения и пил. Спасибо, что не буйствовал. Но даже сейчас, видя его таким — сгорбленным, с потухшим взглядом, — мне становилось больно.

Его мозолистые руки дрожали, когда он пытался расстегнуть куртку. Я подошёл и помог ему.

— Отец, может, стоит поесть, а потом пойдёшь спать? — спросил я с тревогой, стараясь не смотреть ему в глаза.

— Всё хорошо, Артем, — он провёл шершавой ладонью по моей щеке. Улыбка вышла кривой, а дыхание обдало перегаром. — Просто иди спать, тебе завтра рано вставать.

Он развернулся и побрёл к себе в комнату. Щелчок щеколды прозвучал, как приговор. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В горле стоял ком, а в голове крутилось: «Опять… Сколько раз ещё?»

Я стоял перед дверью, слушая, как отец возится в темноте. В тишине было слышно, как он тихо всхлипнул.

— Прости, — прошептал я. — Прости, что был слишком мал, чтобы помочь маме. Но теперь я вырос. Послезавтра я пройду «пробуждение». И это будет не просто штамп в деле. Это будет мой первый шаг. Я вытащу тебя. Клянусь.

Интерлюдия

— И так, профессор, я буду считать, что мы договорились, — произнёс мужчина, постукивая пальцами по лакированной поверхности стола. Его взгляд скользнул к фото в рамке на краю стола — семья профессора, двое детей: мальчик лет десяти и девочка помладше, улыбающиеся на фоне парка. Мужчина задержал взгляд на снимке на долю секунды дольше, чем требовалось, и едва заметно усмехнулся.

— Конечно, Семён Иванович, — профессор нервно поправил манжету, избегая прямого взгляда. — Эту версию вакцины мы введём вашему сыну в день пробуждения. И он получит уникальный класс — управление энергией трещин, как вы и хотели. Экспериментальный протокол уже готов, все тесты проведены.

Мужчина улыбнулся — холодно, почти без участия глаз. Он едва заметно кивнул охраннику у двери. Тот молча шагнул вперёд, подошёл к профессору и с тихим щелчком положил перед ним металлический кейс. Внутри, в углублении из чёрного бархата, покоился шприц с фиолетовой жидкостью. Она мерцала, переливаясь радужными бликами, словно внутри колыхалось миниатюрное северное сияние.

Второй охранник, такой же молчаливый и массивный, открыл второй кейс — аккуратно уложенные пачки банкнот с фирменными лентами Института биоадаптации.

— Сергей Алексеевич, вот ваш аванс. Остальное — после активации, когда убедимся, что способности проявились в полном объёме, — произнёс Семен Иванович, не отрывая взгляда от лица профессора.

Профессор сглотнул, провёл рукой по седым вискам, на мгновение задержав пальцы у виска, будто унимая головную боль. Он посмотрел на фото семьи, затем на мерцающую жидкость, потом — на деньги.

— Я лично прослежу, чтобы всё прошло по протоколу, — произнёс он твёрже, чем ожидал сам. — Никаких… отклонений, как в прошлый раз. Никаких спонтанных мутаций. Всё строго по матрице активации.

— Вот и отлично, — мужчина поднялся, оправил лацканы безупречного пиджака и протянул руку. — Помните: успех моего сына — это и ваш успех. И, разумеется, безопасность вашей семьи.

Он пожал руку профессора — крепко, с намёком на давление, — и направился к двери. Охранники последовали за ним, бесшумно закрыв за собой тяжёлую дверь кабинета. В помещении повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов на стене и прерывистым дыханием профессора. Он медленно опустился в кресло, посмотрел на шприц, затем снова на фото детей — и сжал кулаки так, что костяшки побелели.

Глава 2: Обычные заботы в необычном мире.

Я оторвался от игры на звук будильника — противный писк, будто кто-то скребётся в стекло. Выключив эту микро-серену, я поднялся и направился в душ. Прохладные струи ударили по плечам, смывая остатки сна.

На кухне чашка кофе дымилась рядом с горсткой печенья. Я сделал глоток — горький, чуть пережаренный, но всё равно лучше, чем суп или каша. Не люблю завтракать супами или кашами. Собрав школьные принадлежности и прихватив мобильник, я двинулся к выходу.

Проходя мимо комнаты отца, дёрнул ручку. Дверь подалась легко, открыв пустую комнату: кровать аккуратно застелена, вещи убраны, будто здесь никто и не жил.

— Отец опять ушёл раньше меня, — прошептал я и прикрыл дверь.

Выйдя на лестничную площадку, я закрыл квартиру на замок и обернулся. Стены пестрели граффити: то аниме-герои с огромными глазами, то чьи-то корявые автографы, то непонятные символы, похожие на руны.

Шагнув на улицу, я невольно прикрыл глаза от утреннего солнца — оно било по глазам, слепило. Небо над головой было красным, словно реки крови пролились по небосводу. Трещины, расползшиеся по нему, уже стали привычным украшением — как вывески магазинов или рекламные баннеры.

Люди суетились по своим делам. Кто-то открывал ставни ларьков, стряхивал пыль с товаров. Кто-то спешил в офис — судя по строгому костюму и папке в руках. Всё как всегда. Только трещины в небе напоминали: это не просто утро. Это утро после Катастрофы.

Оказавшись на тротуаре, я почувствовал прохладный поток ветра — он взъерошил волосы, забрался под воротник. Мимо прошли две девушки, виляя леопардовыми хвостами. Я скользнул по ним взглядом. Опять эти модницы с хвостами — как будто своих проблем мало, ещё и за хвостом следить надо.

Возле мастерской дяди Арсения я остановился и помахал ему рукой. Он, как всегда, стоял у входа, невозмутимо попыхивая сигаретой, а рядом на верстаке лежали разобранные детали какого-то механизма. Даже трещины в небе не могли нарушить его спокойствие. Увидев меня, он чуть кивнул — мол, вижу, привет. — Всё по расписанию? — бросил я. — Как часы, — хрипло ответил он, стряхивая пепел. — Иди, не опаздывай.

Я кивнул и двинулся дальше. Где-то вдали гудел генератор, заглушая гомон улицы. В воздухе витал запах гари, машинного масла и чуть-чуть — дешёвого кофе из соседней забегаловки. Всё как всегда. Я на секунду замер, глядя на трещины, и выдохнул. Сегодня они не росли. Пока.

Я ускорил шаг, приближаясь к школе. У входа уже толпились школьники. Одни сбились в кучки, оживлённо переговариваясь, другие молча шли, повторяя школьный материал из конспектов. Где-то рядом звенел школьный звонок, перекрывая гомон учеников.

— Артём! — окликнул знакомый голос.

Я обернулся. Никита махнул рукой — серьга в левом ухе блеснула на солнце. Рядом стоял Андрей, нервно поправляя очки.

— Опять пешком? — хмыкнул Никита. — Скутер сломался?

— Нет, — я пожал плечами. — Просто… хотел пройтись.

Андрей поднял глаза к небу, и я невольно проследил за его взглядом. Трещины и правда казались чуть крупнее, чем вчера. — Видел? — прошептал он. — Восточная трещина. Она растёт. Никита фыркнул: — Да брось. Ты каждый день так говоришь. Небо не рухнет за пять минут, пока мы на биологии. — Может, и не рухнет, — тихо ответил Андрей. — Но кто знает, что будет после уроков? Я вздохнул. Спорить с ним бесполезно. — Пошли, — я хлопнул обоих по плечам. — Опоздаем. И не надо смотреть на небо каждые пять секунд, Андрей. Всё будет нормально. Пока.

— Что у нас там сейчас по расписанию? — спросил я, идя рядом с ребятами. — Ну как всегда, час медитации, — вздохнул Никита. — Сиди, мол, впитывай энергию трещин, настраивай потоки. Будто я не знаю, что это просто способ заставить нас не бегать по коридорам. — Никит, ты хоть раз пробовал? — Андрей поправил очки. — Если не медитировать, при пробуждении может рвануть так, что вместо контроля над огнём ты будешь чихать искрами. Видел того парня с тремя глазами? Вот, он ошибся с настройкой.

Завтра — мой день пробуждения. Что, если у меня ничего не получится? Услышав слова Никиты, я сжал кулак. Это была не злость на друга, а протест против собственных сомнений.

— А если я вообще ничего не почувствую? — тихо спросил я.

Никита хлопнул меня по плечу: — Да брось, Артём! Просто слушай себя, и всё будет норм.

Я поднял глаза к школе. На крыльце стоял учитель физики, господин Марков. Его руки светились мягким голубым светом — признак того, что он относится к электрической ветви пробужденных. Каждый день он показывал нам, как направлять энергию, но никогда не позволял нам делать больше, чем просто чувствовать потоки.

— Помните, — говорил он на прошлом уроке, — ваше тело ещё не готово принять силу целиком. Сейчас вы учитесь слушать её, а завтра… Завтра вы станете теми, кто сможет ей управлять.

Андрей толкнул меня локтем: — Видел? Он даже сейчас не выключает свечение. Как думаешь, он может сделать так, чтобы светился весь класс? — Сомневаюсь, — ответил я. — Говорят, учителя годами тренируются, чтобы так точно контролировать энергию. И нам придётся пройти через то же самое после пробуждения. Я заметил, как Андрей всё ещё смотрит на руки господина Маркова. В его глазах читалось восхищение — и нетерпение. Он хотел так же. Мы все хотели. Но знали: до завтрашнего дня — нельзя.

У входа в школу уже толпились ученики. Справа, у ржавой калитки для «остальных», стояли ребята из трущоб — в потрепанных куртках, с тревожными взглядами. Слева, у автоматических дверей с биометрией для «избранных», смеялись дети элиты. Их одежда — гладкая синтетика с терморегуляцией — блестела на солнце. Одна девушка демонстрировала подруге тренировочный кристалл — крошечный, пульсирующий энергией, — подарок родителей на канун пробуждения.

— Видел? — шепнул Андрей, кивнув в их сторону. — Им уже дают кристаллы для настройки потоков. А нам только и говорят: «Медитируйте, настраивайте потоки». Как будто это одно и то же. — Зато они не знают, каково это — прятаться в подвале, пока монстры крушат дом, — резко ответил я. — Может, наша сила… другая. Никита фыркнул: — Наша сила — это умение выживать на подножном корме. Пошли уже, философ. Опоздаем — заставят медитировать до ужина.

Мы вошли в здание. В коридоре пахло старой краской и озоном — остаточным излучением от вчерашних упражнений элиты. На стене висел плакат: «Пробуждение — шанс для каждого!». Под ним кто-то приписал красным маркером: «…если у тебя есть деньги».

В нос сразу ударил запах прелости и сырости — будто где-то под полом давно скопилась вода и теперь медленно просачивается сквозь щели. Стены коридора, когда-то выкрашенные в тускло-зелёный, облупились и потрескались. В некоторых местах краска отвалилась целыми пластами, обнажая серую штукатурку с тёмными пятнами плесени.

Под ногами скрипели старые половицы — некоторые прогибались при каждом шаге, будто вот-вот провалится. По стенам тянулись трубы отопления, местами покрытые ржавчиной; из стыков сочилась влага, оставляя на полу тёмные лужицы. Свет от ламп, свисающих на проводах, был жёлтым и неровным — одна мигала, другая горела вполсилы, бросая на стены дрожащие тени.

Я невольно повернул голову — и через стеклянную прозрачную стену открылся вид на другую часть школы. Контраст был настолько резким, что на мгновение перехватило дыхание.

Там, за стеклом, стены не просто украшали картины в рамках — сами стены были искусством. Каждая поверхность покрывалась сложными узорами: то переплетающиеся линии, напоминающие ветви древних деревьев, то геометрические фигуры, складывающиеся в иллюзию глубины, то мерцающие полосы, будто сотканные из звёздной пыли. Цвета переливались от нежно-лавандового до глубокого сапфирового, переходы были плавными, почти живыми.

Полы там выложены не потрескавшейся плиткой, а полированным камнем с инкрустацией — он мягко поблескивал под ровным, мягким светом встроенных светильников. В воздухе, видимо, работали ионизаторы: даже через стекло казалось, что там пахнет свежестью и чем-то цитрусовым, в отличие от нашей затхлой сырости.

И формы. Это разделение форм резало глаз.

Мы — в чёрных, простых, чуть ли не мешковатых. Ткань грубоватая, быстро мнётся, на локтях уже видны потёртости. Пуговицы стандартные, без украшений. Форма будто говорила: «Ты — никто. Ты — расходный материал».

Они — в белых, идеально выглаженных, с чёткими линиями кроя. Ткань с лёгким металлическим отливом, рукава аккуратно подшиты, воротники держат форму. На рукавах — небольшие вышитые символы, обозначающие статус. Белая форма кричала: «Я — избранный. Я — будущее».

Мы шли по старым коридорам, и каждый шаг отдавался скрипом половиц. Где-то капала вода, где-то гудели старые трубы. Я невольно провёл рукой по стене — под пальцами осыпалась крошка штукатурки.

И вдруг меня окликнули сзади.

Я повернулся и увидел её. Оксана Орлова, заместитель нашей старосты. Девушка с рыжими волосами, собранными в небрежный хвост, и глазами, хитрыми, как у лисы. Она стояла, уперев руки в бока, чуть покачиваясь с носков на пятки — будто готовилась к прыжку. Её чёрная школьная форма была чуть расстёгнута у воротника, а на рукаве красовалась свежая царапина, будто она только что с кем-то повздорила или лазила по крышам.

— Артём Дроздов, — её голос прозвучал громко и чётко, перекрывая гомон коридора. — Опять не застёгнута пуговица? — Она ткнула пальцем в мою форму. — И воротник перекошен. Приведи себя в порядок, прежде чем со старшими разговаривать!

Я машинально дёрнул воротник, поправил пуговицу. Никита за моей спиной тихо фыркнул.

— Я вызываю тебя на дуэль после урока медитации.

Это заявление шокировало не только меня — даже ребята буквально открыли рты. Я, как рыба, стоял и хлопал ртом на суше.

— Я… А… Меня? — Это буквально всё, что я смог сказать в тот момент.

Оксана приподняла бровь, на губах заиграла дерзкая усмешка. Она сделала шаг вперёд — так близко, что я уловил запах цитрусового геля для волос и чего-то ещё, острого, бунтарского.

— Тебя, — подтвердила она, чуть понизив голос, но так, чтобы слышали все вокруг. — Или ты уже передумал быть таким смелым? Вчера на уроке ты громко утверждал, что эти дуэли — пустая трата времени. Так докажи это. Покажи, что ты не просто болтаешь. И да, — она окинула меня критическим взглядом, — постарайся не споткнуться по дороге на площадку. А то будешь оправдываться, что форма мешала.

Её слова ударили точно в цель. В глазах читался чистый вызов — и что-то ещё, едва уловимое. Будто ей было важно, чтобы я согласился. Будто она хотела, чтобы я принял бой.

— Ну хорошо, — я выпрямился, стараясь не выдать, как заколотилось сердце. — Я согласен. Но учти: я не стану поддаваться.

— О, я на это и рассчитываю, — Оксана подмигнула — быстро, почти незаметно. — Иначе будет неинтересно.

Девушка, довольная услышанным, развернулась и элегантно пошагала по коридору. Чёрная форма только подчёркивала линию её спины — прямой, несгибаемой. Её две подруги ещё миг смотрели на нас, переглянулись, будто сдерживая улыбки, и поспешили за ней.

— Никита, а что это было? — спросил я шокированным и удивлённым голосом, всё ещё глядя вслед Оксане.

Никита проводил её взглядом, хмыкнул и почесал затылок: — Без понятия, но эта лиса сегодня удивила всех. Ты посмотри на эти оживившиеся лица вокруг нас. — Он огляделся и понизил голос. — Но знаешь… Она ведь могла выбрать любого. А выбрала тебя. И говорила так, будто… будто ей важно было услышать твой ответ. И эти придирки… Она же обычно так только с тобой.

— Ну конечно, ведь такие дуэли — считай, официальный повод пропустить пару уроков, — сказал я, пытаясь отмахнуться от странного ощущения в груди. Но где-то внутри теплилась мысль: а вдруг Никита прав?

Вокруг уже начали перешёптываться. Кто-то тихо делал ставки, кто-то комментировал: «Орлова против Дроздова? Интересно, кто кого». Оксана, не оборачиваясь, показала большой палец одному из старшеклассников — мол, да, всё верно, дуэль будет. Её дерзкая, чуть нахальная уверенность заражала.

Я сжал кулаки. Завтра Пробуждение. А сегодня — дуэль с Оксаной. И почему-то эта мысль волновала меня не меньше.

Глава 3: Осознание.

Зайдя в зал для тренировок медитации, я увидел просторный зал, на полу которого было много ковриков для медитаций. Потолок высокий, а стены покрыты специальными листами металла. Это единственное место, где нас не разбивают на элиты и трущобы.

Металл на стенах уже слегка потускнел от сотен поглощённых всплесков — в углах даже скопилась пыль, которую никто не решался убрать: вдруг нарушишь контур. Кабели вдоль плинтусов были перемотаны изолентой в нескольких местах — прошлый поток энергии прожёг изоляцию, и техникам пришлось чинить. Я бросил взгляд на панель у двери — три зелёных индикатора горели ровно. Значит, система в норме. Можно начинать.

Этот металл нужен для защиты присутствующих: при неправильном поглощении энергии он впитает все излишки в себя, не дав пострадать окружающим. К медитациям допускают только одиннадцатый класс. А в день выпускного мы пройдём через ту дверь справа. Там стоит оборудование, за которым следят профессора и группа учёных.

Мы сели на специальные коврики, приняв позы для медитаций. Никита тут же толкнул локтем Арсению. Она вздрогнула, но, увидев его, улыбнулась — и толкнула в ответ.

— Опять ты со своими фокусами, — шепнула она, но в глазах читалась радость.

— Просто проверяю, не заснула ли ты, — подмигнул Никита.

Чёрные волосы и веснушки на её лице как будто засияли, когда она посмотрела на него. Карие глаза прямо искрились радостью, хотя миг до этого она сидела сонная. Я невольно улыбнулся. Может, хоть эти двое наконец-то разберутся в своих чувствах.

Мы с Андреем переглянулись и вздохнули, пожав плечами. Он лишь покачал головой, поправил очки и закрыл глаза, сосредоточившись. Андрей всегда такой — серьёзный, собранный. И пока одинокий. Иногда мне кажется, что он специально избегает любых намёков на отношения.

Справа от меня Оксана демонстративно поправила рукав формы. Её взгляд скользнул в мою сторону — короткий, острый, с намёком. Я сделал вид, что не заметил. Но внутри всё сжалось: дуэль после медитации. Что она задумала? И почему выбрала именно меня?

В зал зашёл ректор Маркусс Евгеньевич Лобанов. Строгий взгляд серых глаз, седина в волосах и военная выправка. Он не вошёл — заступил на территорию зала, как на плац. Пройдя между рядами сидящих, он дошёл до трибуны и занял там место, держа руки за спиной. Окинув сидящих взглядом — не беглым, а сканирующим, — начал говорить. Его голос не повышался, но звучал так, что каждое слово врезалось в сознание:

— Уважаемые ученики и будущие охотники или защитники наших земель. А может, кто-то станет исследователем диких земель после пробуждения. Завтра вы узнаете ваши силы. Вы станете представителями 188-й волны пробуждения. А сегодня вы пройдёте медитацию для подготовки ваших тел. Готовы ли вы к пробуждению? Этот 2327 год станет запоминающимся для вас.

Он сделал паузу, и я почувствовал, как воздух в зале будто сгустился. Ректор медленно провёл взглядом по рядам, задерживаясь на каждом лице на долю секунды. Когда его глаза на мгновение остановились на мне, по спине пробежал холодок — словно он уже знал что-то обо мне, чего я сам не понимал.

— А теперь закрывайте глаза и не забывайте о правильном дыхании: один большой вдох и три выдоха. Следите за дыханием. Не забывайте о технике дыхания. И помните: в бою у вас не будет второй попытки исправить ошибку. То, что вы освоите сейчас, может спасти вашу жизнь завтра.

Зал наполнился тихим шумом — все одновременно закрыли глаза и начали дышать в унисон. Я последовал их примеру, но сосредоточиться не получалось. Мысли крутились вокруг завтрашнего дня.

«188-я волна… — эхом отдавалось в голове. — Что, если во мне нет этой силы?»

«А если я получу способность, но она сделает меня монстром? Как тот парень с тремя глазами, который чихает искрами вместо того, чтобы контролировать огонь…»

Я сделал глубокий вдох, задержал дыхание и медленно выдохнул три раза. Повторил. Ещё раз. Постепенно шум в голове утих, и я почувствовал то самое знакомое покалывание — энергию трещин, которая витала в воздухе. Она будто просачивалась сквозь металл стен, оседала на коже мелкими искорками. Где-то вдалеке гудела система защиты, а рядом слышалось ровное дыхание одноклассников — кто-то дышал чуть быстрее, кто-то задерживал дыхание, пытаясь поймать импульс.

Она тянулась ко мне, как будто узнавала. Или это я её узнавал?

Где-то рядом, сквозь ровное дыхание одноклассников, я уловил едва заметный импульс — тонкий, пульсирующий. Он прошёл по полу, заставив слегка дрогнуть коврик под ногами, и отозвался лёгким покалыванием в затылке. Открыл один глаз и бросил взгляд в сторону Оксаны. Она сидела с закрытыми глазами, но её пальцы слегка подрагивали, будто она уже сейчас пыталась что-то почувствовать. Или проверить. Несколько учеников рядом с ней вздрогнули, а Никита на мгновение сбился с ритма дыхания.

«Дуэль после медитации… — снова всплыли слова. — Что она задумала?»

Ректор начал обход. Его сапоги глухо стучали по полу, отсчитывая ритм, который никак не совпадал с нашим дыханием. Он остановился за спиной у парня из «элиты» — того самого, что вызвал свечение. Поднёс к глазу монокль с линзами янтарного цвета. Прибор тихо загудел, высвечивая на стекле цифры и графики.

— Нестабильное поглощение, — резко бросил Лобанов. — Слишком резкий выброс. Ты не контролируешь, ты поддаёшься.

Подзатыльник пришёлся точно между лопаток, заставив парня выпрямиться.

— Начинай заново. И на этот раз — без фокусов.

Парень покраснел, но молча кивнул, закрыл глаза и начал заново: вдох, выдох, выдох, выдох.

Ректор двинулся дальше, останавливаясь у каждого, сверяя показатели монокля, делая замечания. Когда он приблизился ко мне, я невольно задержал дыхание. Но ректор лишь на мгновение задержал на мне взгляд, хмыкнул и пошёл дальше.

Я закрыл глаза и сосредоточился на дыхании. Один вдох. Три выдоха. Один вдох. Три выдоха.

В воздухе повисло напряжение — не только моё, но и общее. Кто-то из «элиты», сидевший в первом ряду, вдруг выдохнул слишком резко, и по залу пробежала волна едва заметного свечения. Значит, они уже начали.

Завтра Пробуждение. Сегодня — медитация. А после — дуэль. И я должен быть готов ко всему. Но готов ли?

Как я ни пытался, но после той задержки дыхания я больше не смог уловить того покалывания. Я просто сбился с ритма, и даже малейшие покалывания просто пропали. Стиснув зубы, я зло выдохнул с обидой на себя. Открыл глаза и огляделся вокруг. Кто-то просто сидел в телефоне. А кто-то ещё пытался сосредоточиться. Как я понял, медитации уже заканчивались. Поднявшись, пошатнулся — так как ноги затекли. Я даже не заметил, что долго сидел.

Андрей и Никита уже стояли у выхода и делали разминочные комплексы.

— Меня ждёте? — спросил я, подходя к ним.

— Ну разумеется, тебе же сейчас предстоит самое весёлое, — сказал Никита, хлопнув меня по спине. — Идём! И слушай правила, — начал объяснять он, пока мы шли по коридору. — Итак, это твоя первая дуэль. Так что я расскажу тебе правила. Бои на арене идут примитивно — в три касания.

— Так, если я сблокирую, это же тоже касание? — решил уточнить я.

— Хахаха, нет, это так не работает, — подхватил Андрей, идя с другой стороны. — Засчитаны только удары в корпус и голову. Ну и, разумеется, удачная попытка повалить соперника. Падение на лопатки тоже считается касанием.

— А так? — я сделал вид, будто наношу удар.

— Нет, — покачал головой Андрей. — Главное — не теряй концентрацию. Оксана не из тех, кто даёт фору.

— Да ладно тебе, — подмигнул Никита. — Артём справится. Он у нас крепкий.

Я сглотнул, чувствуя, как волнение снова подступает к горлу. Дуэль…

Мы спустились в подвальную секцию и пошли по узкому коридору с тусклыми лампами. Стены здесь были из грубого бетона, а под ногами хрустели мелкие камешки. Из-за поворота доносились приглушённые голоса и ритмичные удары — кто-то уже сражался.

Выйдя в трибунный зал, я замер. В центре стоял не ринг, а круг — просто очерченный на полу светящейся линией. Но стоило подойти ближе, как по контуру пробежали голубые искры, обозначая границы.

Оксана уже была там. Она разминалась у края круга, сменив школьную форму на свободную чёрную робу. Её волосы были собраны в тугой хвост, а движения — чёткими, отработанными.

Я мельком глянул на себя — всё ещё в школьной форме, с рюкзаком за плечами — и обернулся к ребятам. Молча спросил взглядом: «Эй, а мне не сказали, что надо сменить форму».

Никита только подмигнул и показал большой палец вверх. Андрей молча кивнул, но в его глазах читалась тревога. Я помахал им кулаком, стиснув губы, и выдохнул.

Шагнул в круг.

Как только я пересёк черту, пространство вокруг нас замерцало и вспыхнуло голубым — купол активировался, отрезая нас от остального зала. Внутри оказались трое: я, Оксана и профессор Александра Ломова.

Женщина лет тридцати на вид — хотя, как я слышал, ей уже все пятьдесят семь. Она всегда судит дуэли и отсюда практически не уходит. Если обратиться к ней по имени и отчеству, как к другим профессорам, получишь выговор в первый же день. Некоторые её даже называют старой ведьмой. Но на вид ей действительно больше тридцати не дашь: прямая спина, острый взгляд, седая прядь в тёмных волосах.

— Вы готовы? — спросила профессор, указав на нас по очереди рукой.

Мы синхронно кивнули.

Она махнула рукой и отступила назад. Купол замерцал интенсивнее, а в воздухе повисло напряжение — будто сама энергия трещин собралась здесь, ожидая первого движения.

Оксана улыбнулась — не насмешливо, а как-то… предвкушающей.

— Начинаем, — произнесла Ломова.

Я принял боевую позу, стараясь не выдать дрожь в коленях. Оксана же стояла расслабленно, чуть покачиваясь с пятки на носок. Её глаза не отрывались от моих — холодные, расчётливые.

«Один вдох, три выдоха», — мысленно повторил я. — «Ты сможешь».

Я двинулся на девушку, сблизился и попытался нанести атаку. Но Оксана легко ушла под кулак — её тело скользнуло в сторону, будто смазанное маслом. В тот же миг её кулак метнулся снизу вверх и врезался мне в скулу.

— Касание! — чётко произнесла профессор Ломова.

Я отшатнулся, в голове зазвенело. Перед глазами на мгновение потемнело, но я заставил себя сосредоточиться.

В этот момент Оксана замахнулась — нога пошла по широкой дуге, целясь в бок. Я рванулся вперёд, перехватил её ногу у колена и потянул вниз, одновременно толкая в плечо — классический приём для опрокидывания.

Но девушка лишь улыбнулась. Она откинулась назад, упёрлась руками в пол и мгновенно перенесла вес. В тот момент, когда я ещё надеялся на успех, вторая её нога описала полукруг в воздухе — и снова врезалась в мою скулу.

Я стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть от боли. Удар развернул меня на месте, и я невольно отпустил её ногу. Пока я пытался восстановить равновесие, Оксана изящно оттолкнулась руками, взлетела в воздух и плавно, почти танцевально, встала на ноги. Стряхнула невидимую пылинку с рукава, будто только что не выбила из меня дух.

— Касание! — прогремел голос профессора, как удар гонга.

Ещё одно касание — и я проиграю.

«Она читает мои движения, — пронеслось в голове. — Как будто видит их до того, как я их сделаю».

Я глубоко вдохнул, выдохнул три раза — как учил ректор. Пульс стучал в висках, но я заставил себя успокоиться.

Снова двинулся на Оксану, на этот раз быстрее. Приближаясь, резко сменил направление, сделал ложный выпад влево, а сам нырнул вправо, опускаясь в низкий подкат — целясь в опорную ногу.

Но и тут она оказалась быстрее. Оксана подпрыгнула, пропуская меня под собой, а в момент кувырка в воздухе её рука метнулась вниз — лёгкий, но точный удар по затылку.

Я едва устоял на ногах. В ушах зашумело, перед глазами поплыли тёмные пятна.

— Касание! Победитель — Оксана Орлова! — объявила Ломова.

Я упал на колени и ударил кулаком в землю. Не от злости на девушку — она всё сделала верно и честно, её мне не в чем винить. Я злился на себя. На свои детские надежды.

«Да, сейчас я получу пробуждение и пойду месить монстров направо и налево, — думал я с горечью. — Но по факту я даже девушку не смог одолеть, а ведь мы оба не пробуждённые. Значит, сражались на равных. Да меня бы съел первый же монстр. Герой, блин, доморощенный…»

От злости на свою слабость я уставился в пустоту. Стыдно ли мне? Не знаю. В тот момент было так противно от самого себя, что я даже не заметил, как Оксана подошла ко мне.

— Ну вот, опять воротник не ровно стоит, — произнесла она. Но вместо привычного насмешливого тона в её голосе звучала какая-то усталость.

Она наклонилась и начала поправлять мой воротник. А в следующий миг притянула к себе и поцеловала меня в щёку, не стесняясь присутствующих.

— Стань сильнее и не падай духом. А после повторим, — прошептала она мне на ухо, обдавая теплом голоса.

Затем выпрямилась и направилась к выходу с арены.

Я сидел в шоке. Вся злость вмиг ушла, сменившись глубоким замешательством. Мысли путались: что это было? Поощрение? Насмешка? Или искренний совет?

Никита и Андрей уже спешили ко мне. Никита хлопнул по плечу:

— Ну, братан, ты держался молодцом! Она всех так разделывает.

Андрей молча протянул бутылку с водой. Я сделал глоток, вытер пот со лба и кивнул друзьям.

«Стать сильнее, — повторил я про себя слова Оксаны. — Да, я стану сильнее».

Поднявшись на ноги, я бросил взгляд в сторону выхода, куда ушла Оксана. В груди что-то шевельнулось — не обида, а новое, незнакомое чувство. Чувство вызова.

Дуэль проиграна. Но, возможно, это только начало.

— Но знаешь, дружище, похоже, две девушки на тебя положили глаз, — спросил Никита, положив руку мне на плечо. — Анна — наша староста, ну а теперь и явно Оксана — её зам. Ты явно что-то сделал, признавайся, Казанова! Как тебе это удалось?

— Ха-ха, очень смешно, — иронично отозвался я. Но события точно начали складываться в единую картину. А ведь этот разгильдяй прав…

Я невольно провёл рукой по щеке — там, где Оксана меня поцеловала. Щека всё ещё слегка горела.

— Вечные эти придирки ко мне… — пробормотал я. — Сначала она меня ко мне придиралась, унижала, а теперь вот это. И что они нашли во мне?

Никита хмыкнул и слегка толкнул меня плечом:

— А ты не задумывался, что её придирки — это просто способ привлечь внимание? Ну, знаешь… как в детстве: дёргают за косички тех, кто нравится.

— Да ну тебя, — отмахнулся я, но внутри что-то ёкнуло. — Не смеши. Оксана не из тех, кто будет играть в такие игры. Она жёсткая, расчётливая.

— Зато сейчас она была… другой, — заметил Андрей, до этого молча стоявший рядом. — Когда она тебе воротник поправляла и шептала на ухо — в ней не было обычной злости. Скорее… заинтересованность.

Я нахмурился, пытаясь осмыслить сказанное. В голове всплыли детали: её усталый голос, непривычная мягкость в тоне, тепло дыхания у уха.

— Может, вы и правы, — неохотно признал я. — Но это всё равно не меняет того, что я проиграл. И проиграл с треском.

— Проиграл сейчас — выиграешь потом, — уверенно сказал Никита. — Главное, что ты не сломался. Видел, как она на тебя смотрела в конце? Не как на побеждённого, а как на достойного соперника.

Я глубоко вдохнул и выдохнул три раза — как учил ректор.

— Ладно, — сказал я твёрже. — Значит, так: я стану сильнее. Не ради Анны, не ради Оксаны, а ради себя. Чтобы больше никогда не чувствовать себя беспомощным. Чтобы быть готовым к пробуждению.

Андрей одобрительно кивнул: — Вот это правильный настрой.

Никита хлопнул меня по спине: — Ну вот и отлично! А теперь пошли отсюда. Я жутко голоден.

Я усмехнулся и кивнул. — Договорились.

Мы направились к выходу. Я ещё раз оглянулся на арену — круг уже потускнел, купол исчез, но в воздухе всё ещё витало ощущение чего-то важного, только что начавшегося.

Выйдя наружу из душной школы, мы вдохнули свежий воздух улицы — напряжение немного спало. Лёгкий ветерок остудил горящую скулу, и я наконец смог расслабиться.

Оглядевшись, я увидел, как первоклашки палками «избивают» крапиву: отскакивают, атакуют, сменяются под командами своего друга — невысокого мальчугана в очках, который размахивал палкой, как мечом, и громко отдавал приказы: — Так, отряд «Молния», первая линия — атака! Вторая — прикрывает! Не подпускайте её к флагу!

Дети смеялись, перекрикивали друг друга, то и дело отпрыгивая от кустов, будто те могли в ответ дать сдачи.

— Ого, надо помочь нашим младшим, — сказал Никита, хлопая нас по спине. — Кто со мной? — Я согласен, им самим не одолеть этого страшного соперника, — с улыбкой сказал Андрей, поднимая с земли подходящую палку. — Я вас самих не пущу, — добавил я, находя неподалёку крепкую ветку. — Вдруг крапива окажется сильнее?

Мы переглянулись и дружно рассмеялись.

— Эй, малыши, подкрепление в пути! — громко объявили мы, с улыбками направляясь к крапиве.

Первоклашки замерли на мгновение, а потом радостно завопили: — Ура! Старшеклассники нам помогут! — Теперь мы точно победим! — Давайте, атакуем все вместе!

Мальчуган в очках важно кивнул нам: — Отлично, теперь у нас есть элитные бойцы! Первая линия — отвлекающий манёвр! Старшеклассники — главный удар по центру!

Никита подмигнул мне: — Ну что, командир, в бой? Я взмахнул своей веткой: — В атаку!

Мы бросились вперёд, нарочито громко выкрикивая боевые кличи, заставляя малышей хохотать ещё громче. Крапива, конечно, не сдавалась без боя — пару раз кто-то всё же зацепил её листья, зашипел и потёр покрасневшее место, но это только добавило азарта.

Через несколько минут «битва» была окончена. Крапива «повержена», а довольные первоклашки прыгали вокруг нас, рассказывая, как именно каждый из них внёс вклад в победу.

— Спасибо, что помогли! — поблагодарил мальчуган в очках, протягивая руку. — Вы настоящие герои! — Всегда рады помочь будущим охотникам, — серьёзно ответил Андрей. — Только в следующий раз берите оружие посолиднее, — подмигнул Никита.

Мы обменялись рукопожатиями, и первоклашки побежали дальше — придумывать новую игру.

Я посмотрел на друзей. Солнце садилось, окрашивая небо в тёплые оттенки, а в груди разливалась непривычная лёгкость. — Знаете, — тихо сказал я, — кажется, я понял, зачем всё это. Не только сила или пробуждение. А вот это… — я кивнул в сторону убегающих детей. — Быть тем, кто помогает. Кто прикрывает спину. Никита положил руку мне на плечо: — Вот теперь ты точно готов. Андрей молча кивнул, но в его глазах читалось согласие.

Пора становиться сильнее. И не только для себя.

Глава 4:Неучтённый.

Ночь никак не хотела меня отпускать. Я ворочался на жёсткой кровати, натягивал на себя одеяло — и тут же сбрасывал: то становилось невыносимо жарко, то пробирал колючий холод, будто по комнате гулял сквозняк прямо из трещины в небе. Подушка казалась каменной, простыни — шершавыми, как наждачная бумага, а тишина квартиры давила сильнее любого крика.

Каждая секунда тянулась, словно вязкая смола. В голове кружились мысли, злые и настойчивые, как рой разъярённых ос: «А если ничего не выйдет? Если ген не проснётся? Если я окажусь пустым местом среди тех, кто умеет зажигать огонь в ладонях или чувствовать приближение монстра за три квартала?»

Я сел, свесив ноги на пол, и уставился в окно. За стеклом Новая Москва не спала: неоновые вывески резали темноту кислотно-яркими полосами, где-то вдалеке завывала сирена, а над всем этим, как зловещая корона, висели трещины — чёрные, изломанные, будто небо раскололось на тысячи осколков. Они не двигались, но я знал: это лишь пауза перед новым рывком. И завтра, когда в мою кровь введут сыворотку, эти разломы станут ближе. Не просто частью пейзажа — частью меня самого.

Я поднялся, стараясь двигаться бесшумно, чтобы не разбудить отца, и накинул старую куртку — ту самую, с потёртым воротником и оторванной пуговицей, которую никак не решался выбросить. Дверь щёлкнула едва слышно, и прохлада улицы ударила в лицо, как пощёчина. Город пах гарью, озоном и чем-то металлическим — будто сама атмосфера пропиталась энергией, которую люди пытались приручить.

Тренировочная площадка была пуста. Только ржавые брусья, покосившиеся турники и бетон, покрытый слоями выцветших граффити. Я подошёл к брусьям, сжал холодные металлические перекладины так, что побелели костяшки, и начал отжиматься. Раз. Два. Три. Каждый толчок отдавался в груди не только усталостью мышц, но и попыткой заглушить внутренний голос, который шептал: «Ты не готов. Ты никогда не будешь готов». Капли пота падали на бетон, смешиваясь с ночной росой. Воздух, обжигавший лёгкие, казался чище, чем тот, что был внутри квартиры, — в нём не было места сомнениям, только тяжесть каждого движения и ритм собственного пульса, стучавшего в висках.

Я не считал повторы. Я просто хотел устать настолько, чтобы мысли рассыпались, как песок, и можно было упасть на кровать и провалиться в чёрную пустоту сна. Но тишина площадки была обманчивой. Она не успокаивала — она подслушивала. Когда я на секунду замер, уперевшись ладонями в колени и тяжело дыша, мне вдруг почудилось, что эта тишина сгущается, словно собирается вокруг меня, как туман из трещины. Показалось, что где-то совсем рядом, за углом, шевельнулась тень — не человеческая, не звериная, а чуждая, неправильная, будто сама реальность на миг дала трещину.

Я резко поднял голову, всматриваясь в темноту, но там было пусто. Только ветер гнал по асфальту обрывок газеты, шуршащий, как чьи-то осторожные шаги.

«Это нервы, — сказал я себе, вытирая пот со лба рукавом. — Просто нервы». Но голос прозвучал слишком громко в этой тишине, и я невольно вздрогнул. Снова подошёл к брусьям. Ещё один подход. Ещё немного. Пока руки не станут ватными, а голова — пустой. Пока страх не уступит место простой, честной усталости. Потому что завтра мне понадобится каждая капля сил — не для того, чтобы впечатлять комиссию, не ради одобрения учителей, а чтобы остаться собой, когда во мне проснётся что-то чужое.

Я дополз до кровати и рухнул на неё, будто из меня разом вынули все кости. Тело ныло от бесконечных отжиманий, но эта усталость была почти приятной — она глушила те злые мысли, что терзали меня всю ночь. И пусть сон пришёл не сразу, он всё же пришёл — тяжёлый, тёмный, без снов, как провал в никуда.

Утром будильник резанул по тишине противным писком, и я вздрогнул, будто меня толкнули в плечо. Но, к своему удивлению, я поднялся не с той свинцовой тяжестью, что давила вчера, а с ощущением, будто за ночь сбросил часть груза. В голове не было прежней паники — только спокойная, холодная готовность принять то, что сегодня случится.

Я вздохнул и пошёл выбирать чистую форму. Хотелось выглядеть не просто опрятно — хотелось, чтобы в моём облике читалось: «Я готов». Не как мальчишка, который дрожит перед первым боем, а как тот, кто знает: сегодня меняется всё.

Надел чёрную рубашку с коротким рукавом — она плотно облегала плечи, но не сковывала движения. Сверху — жилет с множеством карманов: в них всегда должно быть всё под рукой. В левом верхнем я машинально сунул пару энергетических капсул: если пробуждение пойдёт тяжело, организму понадобится быстрый заряд. В правом — связку ключей, не столько от квартиры, сколько от старых привычек: я до сих пор не мог заставить себя оставить их дома. Ещё в двух карманах лежали мелочи, которые всегда должны быть под рукой: компактный мультитул, герметичная упаковка с обеззараживающими салфетками, маленький фонарик с режимом стробоскопа.

Поверх я накинул длинный тонкий плащ без рукавов — чёрный, строгий, с символом «学生» на груди. Этот знак означал не просто «ученик», а того, кто ещё не получил силы, но уже стоит на пороге. Для учителей это был маркер: «Осторожно, тут может рвануть». И в этом была своя правда: в день пробуждения любой из нас мог стать либо опорой, либо угрозой.

Брюки я выбрал плотные, с шестью карманами — в них можно спрятать всё, что угодно, и при этом не выглядеть как ходячий арсенал. На левую ногу, под коленом, закрепил подвязку с метательными ножами: лёгкими, сбалансированными, такими, что ложатся в ладонь, как родные. Я машинально проверил фиксацию — она должна быть плотной, но не пережимать кровоток. В критической ситуации даже лёгкое онемение ноги может стоить жизни.

На поясе сзади висели ножны с большим штык-ножом. Он был тяжёлым, грубоватым, но надёжным — как раз таким, каким и должен быть последний аргумент, если всё пойдёт не по плану. Я провёл пальцем по холодной гарде: металл был чуть шершавым, будто специально, чтобы рука не скользила.

Обувшись в берцы, я ещё раз окинул себя взглядом в зеркале и коротко кивнул. Не ради красоты, а ради уверенности: каждая деталь на своём месте, каждая мелочь проверена. Это был не парадный костюм, а боевая готовность. И в этот день она была не перестраховкой — а необходимостью.

Выйдя из квартиры, я глубоко вдохнул. Воздух пах гарью и озоном, как всегда в Новой Москве, но сегодня этот запах казался мне почти родным — будто он подтверждал, что я на своём месте.

Добравшись до школы, я встретил ребят, одетых так же, как и я. У входа Никита прислонился к стене, скрестив руки. При виде меня он расплылся в привычной ухмылке:

— Ну, Артём, ты будто на штурм цитадели собрался. Ты там ножи не перепутал? Вдруг вместо сыворотки себе метательный в вену воткнёшь от нервов.

Я невольно фыркнул, и ком в горле чуть ослаб.

— Очень смешно. Просто хочу быть готов ко всему.

Никита выпрямился, но ирония в его глазах сменилась чем-то более серьёзным. Он шагнул ближе и хлопнул меня по плечу — крепко, по-дружески:

— Ты и так готов. Просто не забывай дышать.

Рядом стоял Андрей. Он молча кивнул, будто оценивая, насколько я собран, и тихо добавил:

— Держи пульс ровным. Сила не любит паники. Если что-то начнёт происходить — не пытайся её подчинить сразу. Дай ей место.

Я сглотнул, но кивнул. В словах Андрея не было утешения — только голая тактика, к которой я привык. И именно это сейчас помогало больше всего.

Над школой небо по-прежнему рассекали трещины, будто нарочно напоминая: сегодня они перестанут быть просто фоном. Сегодня я почувствую их внутри — как разлом, который проходит сквозь всё, что я знаю о себе.

Элита и тут отличилась. Их форма была точной копией нашей — но, как и стоило ожидать, ослепительнобелой, с золотой надписью. Контраст резал глаза, подчёркивая, что для них этот день — не испытание, а ещё одна ступень вверх.

Мы ступили на территорию школы — и к нам тут же подошёл учитель Марков. Он скользнул взглядом по списку в руках, будто проверяя, не исчезли ли мы за те несколько секунд, что он смотрел в бумагу.

— Дроздов Артём, Леонов Андрей и Ларионов Никита, — отчеканил Марков. — Вы трое входите в группу «Руны». Вот ваши бейджи. Вы пройдёте вторыми, после элитного класса.

Я не смог сдержать вопрос — он вырвался сам собой:

— А кто ещё в нашу группу входит? Если нас уже разбили на группы, то должно быть шесть человек, а сейчас нас только трое… Алексей Анатольевич, разве нас не должно быть шестеро?

Марков снова глянул в список и тяжело вздохнул.

— Простите, ребята, этого у меня нет в списках. Но я знаю: этот день очень важен для вас. Крепитесь. И удачи вам! — сказал он, улыбнувшись, и похлопал нас по плечам.

А потом пошёл разнимать двух толкающихся младших учеников.

— Эй, вы двое, что у вас там такое? — бросил он уже на ходу. Голос прозвучал твёрдо, без раздражения — так, будто разнимать ссоры было для него привычной работой.

— Вот это номер… Нас трое, и нам теперь идти в медитационный зал в нашей команде? — спросил Андрей, глядя на нас.

— Ага. Мне даже теперь интересно, кто ещё трое будет в нашей группе? — подметил Никита.

Я на это лишь вздохнул и пожал плечами. Понимал: мои слова сейчас ничего не изменят.

Взгляд сам собой скользнул по бейджу. На передней стороне — моя фотокарточка, имя и фамилия, название группы: «Руны». Я невольно задержался на этой руне: угловатая, будто высеченная из камня, она выглядела так, словно могла вспыхнуть, если поднести к ней искру. Но было в ней и что-то чужое — будто её взяли из какогото забытого языка, из мира, который давно перестал существовать. Дальше шли группа крови и категория инъекции: «Альфа6».

Я хмыкнул и удивлённо глянул на бейджи ребят. Ну любопытно же. И всё равно от этой руны по коже бежали мурашки — словно она не просто обозначала группу, а будто заранее что-то обещала. Или предвещала.

Мы зашли в школу и прошли в медитационный зал. Нас сразу приметили и позвали, расположив в первом ряду рядом с ещё тремя парнями.

Среди них оказался Алексей — сын учителя Маркова. Веснушчатый, с рыжими волосами, он учился в нашем классе, но мы с ним почти не общались, так что ничего особенного о нём я сказать не мог. Никита, едва заметив его бейдж, тут же подошёл, по-дружески обхватил одной рукой за шею и повёл к нам.

Рядом встали ещё двое — из параллельного класса: Артур Лебедев и Сергей Чесноков. Два самых известных дуэлянта школы. Артур был крупным парнем с короткой стрижкой, а Сергей — атлетично сложённым, с налобной повязкой и дредами. О характере их я толком ничего не знал, но в школе только и говорили что об их битвах: каждая дуэль становилась событием, о котором судачили неделями.

И вот теперь они — в нашей команде.

Пожав друг другу руки, мы наконец встали лицом к трибуне. В метре от нас замерла такая же группа из шести человек — но в белых одеяниях. Их позы были ровными, почти выверенными, будто они заранее отрепетировали, как стоять. И от этого контраста — их холодной собранности и нашей сбивчивой, неловкой «сборки» — внутри у меня шевельнулось нехорошее предчувствие.

Сделав вдох и три выдоха, я немного снял с себя стресс. Уж слишком я начал как-то накручивать себя и окружение. А это уже нехорошо.

И вот появился Лобанов. Он простучал звуком своих берцев об пол — чёткий, тяжёлый ритм, от которого даже разговоры в зале будто сами собой стихли. Прошагав между учениками, он остановился у одной девушки в чёрной форме и, хмыкнув, поправил ей воротник. Не из придирки, а будто хотел вернуть ей хоть каплю собранности: если форма в порядке, значит, и ты можешь быть в порядке.

Пройдя дальше, он подошёл к парню, который стоял бледный, как стены после побелки. Тот едва держался на ногах, пальцы подрагивали. Лобанов не стал ничего говорить — просто показал жестами, как дышать: медленный вдох, долгий выдох, снова вдох. Парень послушно повторил, и с каждым циклом его плечи чуть опускались, а взгляд становился чуть менее стеклянным.

Я невольно отметил эту деталь: Лобанов не успокаивал словами, он давал конкретные действия. В этом была какаято грубоватая, но надёжная логика: не «не бойся», а «делай вот так». И от этого становилось чуть спокойнее — будто даже в этом напряжённом дне есть понятные правила.

Он задержался рядом с тем парнем ещё на несколько секунд, пока не убедился, что тот держится. Потом коротко кивнул, будто говоря: «Теперь ты справишься», и пошёл дальше, уже не оглядываясь. И в этом коротком кивке было больше поддержки, чем в любой длинной речи. Став на трибуне, он повернулся к ученикам и, окинув взглядом присутствующих, будто хотел убедиться, что до каждого дойдёт его слово, выдержал короткую паузу.

— Уважаемые ученики и их родители, — начал Лобанов, и голос его, хоть и не был громким, легко перекрыл шёпот в зале. — Я понимаю вашу нервозность. Я немало таких событий повидал. Скажу прямо: будет непросто. Но знайте: я, учителя и профессора будем следить за тем, чтобы процесс пробуждения сил у ваших детей прошёл как можно безопаснее. Никого не оставим без контроля.

Он чуть наклонил голову, словно сам себе подтверждая сказанное, и продолжил:

— Сейчас пройдут две группы: «Алистер» и «Руны». Эти ученики — наш пример сдержанности и дисциплины. Они первыми покажут, как сила должна подчиняться воле, а не наоборот.

Я невольно сжал кулаки, услышав название нашей группы. «Руны» — теперь это слово звучало не просто как метка на бейдже, а как обещание, которое придётся держать перед всеми этими людьми. Рядом Никита едва заметно поёрзал, будто хотел стряхнуть напряжение, а Андрей, наоборот, застыл, вслушиваясь в каждое слово. Даже Артур и Сергей, привыкшие к вниманию, стояли чуть прямее, чем раньше.

А группа в белых одеяниях — «Алистер» — лишь чуть приподняла подбородки, будто заранее принимали похвалу как должное. От этого у меня внутри снова шевельнулось то самое нехорошее чувство: нам ещё предстояло доказать, что мы достойны стоять с ними на одной линии.

Лобанов ещё раз обвёл всех взглядом, задержавшись на секунду на том самом парне, которому только что показывал, как дышать. Тот теперь стоял ровнее, и в его глазах уже не было той стеклянной пустоты. Лобанов едва заметно кивнул ему — совсем как минуту назад, коротко и по-деловому, — и опустил руки.

— Пусть первая группа займёт позицию, — произнёс он уже другим тоном: сухим, командным, без капли утешения. Время разговоров закончилось.

Шестеро в белых костюмах по очереди, строем, по одному направились к двери справа. Два профессора встали по обе стороны от двери, открыли её и впустили группу. Потом зашли сами, закрыв за собой дверь. Щёлкнул замок — короткий, глухой звук, от которого мурашки по моему телу не просто бегали, они, похоже, просто панику там и поймали.

Я глянул на ребят. Андрюха нервно хлопал себя ладонью по ноге — так, будто пытался стряхнуть дрожь через кожу. Никита крутил головой, осматривая присутствующих, будто искал хоть одну знакомую, спокойную деталь, за которую можно зацепиться взглядом. Артур и Сергей стояли спокойно, почти неподвижно, и в этой их собранности чувствовался привычный им боевой настрой: они умели ждать удара. Алексей стоял с закрытыми глазами и делал дыхательные практики — ровно, размеренно, будто весь зал исчез, и осталась только линия вдоха и выдоха.

А я не мог найти себе места ни внутри, ни снаружи. Хотелось тоже закрыть глаза, как Алексей, или крутить головой, как Никита, или хотя бы хлопать себя по ноге, как Андрей, — сделать хоть что-то, что выглядело бы как контроль. Но я просто стоял, чувствуя, как холод ползёт по спине, и смотрел на эту закрытую дверь. За ней сейчас происходило то, к чему нас столько готовили, но ни одно занятие не учило, как стоять и ждать, когда забирают первую группу.

И самое страшное было даже не в неизвестности, а в том, как буднично всё это выглядело: дверь, профессора, щёлкнувший замок. Никакой мистики, никаких вспышек света — просто процедура. Как будто пробуждение силы — это не перелом всей жизни, а очередной пункт в расписании. От этой обыденности страх становился только острее.

И вот опять раздался очередной щелчок замка, и дверь открылась. Группа «Алистер» вышла, и теперь наша очередь. Мы повернулись в сторону двери, и первым пошёл Алексей — ровно, будто даже здесь старался не терять собранности. За ним — Андрей, нервно сглотнувший, будто хотел прогнать ком в горле. Я шагнул следом, чувствуя, как подошвы будто прилипают к полу на долю секунды. Никита шёл рядом, и даже его обычная бодрость сейчас звучала натянутой: он что-то тихо пробормотал себе под нос — не шутку, а скорее попытку удержать голос ровным. Артур и Сергей замыкали строй, спокойные и тяжёлые, как две опоры, которые держат шаткую конструкцию.

Мы прошли в эту дверь — и будто шагнули из одного мира в другой. Здесь пахло озоном и металлом, воздух был суше, будто его специально фильтровали. Вдоль стен стояли капсулы, похожие на вытянутые стеклянные гробы, а между ними — компьютерные панели с разными датчиками и экранами, где бежали строчки данных, смысла которых я не понимал.

Нас разместили в шести колбах, быстро и деловито, словно расставляли фигуры на доске. Перед этим операторы пробежались по папкам, разложенным на столе главного оператора, сверили наши бейджи, что-то отметили. Движения у них были отработанные, без лишней суеты: один кивок, один жест — и ты уже стоишь там, где тебе велено.

После они начали вводить какие-то данные на компьютерах. Клавиши щёлкали ровно, без пауз, будто сами знали, что делать. На экранах мелькали графики, цифры, непонятные индексы. Где-то рядом тихо гудели приборы, и этот ровный, равнодушный звук казался громче любого крика.

Я вжался спиной в холодную стенку капсулы и на секунду прикрыл глаза. В голове билась одна нелепая мысль: «Это просто процедура. Это просто процедура». Но она не помогала. Потому что процедура эта касалась самой сути — того, что сделает меня кем-то другим… или сломает. И никто здесь не смотрел на нас как на людей. Для них мы были строками в базе, параметрами для ввода, образцами для наблюдения.

Капсулы закрылись, и свет начал тускнеть — не плавно, а будто его кто-то резко приглушил, как в зале перед показом фильма. Капсула наполнилась дымом — не густым, а тонким, словно пар, который тут же оседал на коже мелкой влагой. Он пах странно: не гарью, а чем-то металлическим, будто внутри капсулы только что проскочила искра. Сознание покинуло меня — не как во сне, когда сначала гаснут мысли, а потом приходит темнота, а резко, будто ктото дёрнул рубильник. Тело обмякло, и темнота застелила взор — плотная, без единой искорки, как если бы меня накрыли чёрным полотном.

Миг пролетел быстро, а потом я очнулся — и это «быстро» вдруг показалось обманчивым: будто между «закрылась капсула» и «я снова здесь» прошло куда больше времени, чем должно было. Капсула с шипением начала открываться, и в щель хлынул свет — слишком яркий, режущий глаза, как после долгого пребывания в темноте.

Я моргнул, пытаясь сфокусироваться, и первым делом увидел не лица, не приборы, а свой собственный бейдж, по-прежнему висевший на груди. Руна на нём казалась чуть темнее, чем раньше, будто впитала в себя тот самый дым. Или мне просто мерещилось.

Рядом уже открывались другие капсулы. На моё удивление, Артур вылез и тут же сел на колени, упёршись ладонями в пол, будто ему нужно было почувствовать твёрдость земли, чтобы поверить, что он снова здесь.

— Я так переживал, а оказалось, всё просто сном. Вот это я накрутил себя, — шокировано выдохнул он, тряхнул головой, словно выгоняя из неё остатки тумана, и криво усмехнулся. — Даже стыдно теперь. Будто ребёнок, который темноты боится.

Я хотел было ему кивнуть, сказать что-то вроде «да ладно, мы все тут на взводе», но слова застряли. Потому что для меня это сном не было. В груди всё ещё стояло это тяжёлое, чужое чувство, будто я вдохнул не воздух, а чтото плотное, вязкое. И руна на бейдже… она и правда казалась темнее. Или это тень от панели падала так странно?

— Все, кто вышел из капсул, проследуйте за профессором Алисой Николаевной к тестовому оборудованию, — бросил оператор, сидящий у компьютера. Он даже не смотрел в нашу сторону — просто тыкал в экран, что-то настраивал, будто мы были не живыми людьми, а строками, которые нужно перекинуть из одного столбца в другой.

Из соседней двери вышла женщина в белом халате — строгая, собранная, с планшетом, прижатым к груди, как щит. Её взгляд скользнул по нам, быстро, без любопытства, будто она заранее знала, сколько нас и в каком мы состоянии.

— За мной, — коротко сказала она и тут же пошла вперёд, не проверяя, идём ли мы следом.

Мы все шестеро поплелись за ней, шаркая ногами, всё ещё приходя в себя, будто мышцы забыли, как правильно держать равновесие. В коридоре пахло спиртом и холодной сталью, и этот запах только сильнее напоминал, что мы не на тренировке, а в настоящей лаборатории, где от сухих цифр на экране зависит, кем ты станешь.

Комната, в которую мы вошли, была меньше и теснее предыдущей, с низким потолком и рядами металлических шкафов вдоль стен. В центре стоял стол с набором стерильных инструментов, рядом — компактный медицинский аппарат, похожий на чёрную коробку с мигающими индикаторами.

Профессор Алиса Николаевна подошла к каждому по очереди, быстро, без лишних слов взяла анализ крови из вены, тут же вставила пробирку в аппарат и, пока он тихо гудел и щёлкал, стояла неподвижно, будто сама прислушивалась к его вердикту.

Когда экран наконец высветил результаты, она пробежалась взглядом по строчкам, чуть нахмурилась, будто проверяя, не ошиблась ли машина, и начала озвучивать:

— Леонов Андрей: наклонность к огненным ядрам.

Андрей замер, будто боялся спугнуть эти слова, и только пальцы его чуть дрогнули, сжавшись в кулаки.

— Ларионов Никита: наклонность к воздуху. Неплохо.

Никита хотел было привычно усмехнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой. Он только коротко кивнул, будто сам себе говорил: «Ладно, воздух так воздух».

— Лобанов Алексей: наклонность к ядрам воды. Я лично порадую твоего отца этим известием. Надеюсь, ты будешь хорошим лекарем.

Алексей не ответил, только чуть наклонил голову, принимая слова как факт. Но я заметил, как он стиснул зубы на фразе про отца — будто похвала тут же обернулась для него новым грузом.

— Лебедев Артур, хм, у тебя двойственность стихии: воздух и пламя. Интересно.

Артур на секунду приподнял брови, будто сам не верил, а потом медленно выдохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз. Двойственность… Это звучало и как сила, и как опасность одновременно.

— Чесноков Сергей: ты у нас земля.

Сергей только молча кивнул, как будто это было именно то, чего он и ожидал: тяжёлый, надёжный, как сама почва под ногами.

Алиса Николаевна снова опустила взгляд на экран, провела пальцем по строчкам, будто надеялась, что цифры вдруг изменятся. Её лицо на миг стало не таким отстранённым — в нём мелькнуло настоящее замешательство.

— А Дроздов Артём… Хм, я не знаю, что сказать. Но у тебя пусто. У тебя нет стихии.

Она наконец подняла глаза на меня — и в этом взгляде не было ни злорадства, ни жалости, только искреннее недоумение, будто машина выдала невозможное уравнение.

В комнате повисла тишина. Не та, что бывает перед бурей, а тяжёлая, звенящая, когда все стараются не смотреть друг на друга, чтобы не выдать, насколько им неловко за тебя.

Я стоял, чувствуя, как холод от пола поднимается по ногам, и пытался найти хоть какую-то мысль, за которую можно ухватиться. «Пусто». Это слово ударило не криком, а шёпотом — и оттого было ещё больнее. Все получили свой знак, свою метку силы, а я остался с ничем. Даже руна на бейдже, казалось, теперь смотрела на меня с упрёком: «Ты думал, ты особенный? А ты просто ошибка в протоколе».

Никита сделал шаг вперёд, будто хотел заслонить меня от этого молчания, но не нашёл слов. Андрей смотрел куда-то в сторону, будто боялся встретиться со мной взглядом. Алексей чуть наклонил голову, и в этом жесте было больше сочувствия, чем в любых утешениях.

А профессор, будто спохватившись, снова уткнулась в планшет, словно хотела спрятать это неловкое признание за сухими данными.

— Переходите к следующему этапу, — бросила она уже привычным, ровным тоном, будто только что не обрушила на меня целую вселенную тишины. — Вас ждут на полигоне.

Мы вышли в медитационный зал и встали на своё место. Дальнейшее для меня было словно в тумане: шаги, голоса, даже свет — всё слилось в одну серую полосу, которую я едва различал. Пустота накрывала, как тяжёлое, липкое опьянение, только без той обманчивой лёгкости — наоборот, она тянула вниз, выжимала из меня всё, что ещё оставалось. Эмоции высохли, как вода в пустыне: не осталось ни злости, ни обиды, ни даже надежды — только эта звенящая пустота, которая теперь была не отсутствием силы, а моим главным определением.

Когда закончилась официальная часть, я попрощался с ребятами коротко, почти невнятно, будто слова стали слишком тяжёлыми, чтобы их произносить. Никита хотел что-то сказать, уже открыл рот, но я только качнул головой — не сердито, а просто потому, что не мог выдержать ни одного лишнего звука. Андрей смотрел на меня так, будто хотел что-то понять, но не знал, с какой стороны подступиться. Алексей чуть задержал взгляд, будто собирался шагнуть следом, но потом опустил глаза, словно сам себе запретил вмешиваться.

Анна тоже хотела со мной поговорить — я видел, как она шагнула в мою сторону, собираясь что-то спросить или, может, просто сказать что-то простое и доброе. Но я не был в настроении ни для доброты, ни для вопросов. Вежливо, но глухо отклонив её просьбы, я направился к выходу, опустив голову так низко, что видел только свои ботинки и пол под ними.

До дома я шёл, не замечая дороги. Мимо проносились знакомые улицы «Новой Москвы»: серые фасады, редкие фонари, люди в тёплых куртках, спешащие по своим делам. Для них этот день был обычным, а для меня он только что перечеркнул всё, что я о себе думал.

Придя домой, я не стал включать свет. Просто скинул куртку, не глядя бросил её на пол и упал на кровать, лицом в подушку, чтобы никто — даже я сам — не слышал того, что могло прорваться наружу. Слёзы подступали, но я стискивал зубы, не давая им выйти: если я сейчас заплачу, значит, я признаю, что это правда. Что я — пусто.

«Пусто». Просто пусто.

Это слово стучало в висках, как проклятие. Не «нет огня», не «нет воды» — а вообще ничего. Как будто система проверила меня и вычеркнула. И хуже всего было не то, что у меня не оказалось стихии, а то, как буднично это прозвучало: «У тебя пусто». Без драмы, без сожаления — просто факт, строчка в отчёте.

Я лежал, чувствуя, как холод от стены пробирается сквозь одежду, и пытался найти хоть одну мысль, за которую можно было бы зацепиться. Но в голове была та же пустота, что и в результатах.

Дабы не показать свою боль отцу — он как раз что-то тихо гремел на кухне, будто нарочно старался звучать как можно обыденнее, — я через силу сел на пол в позе лотоса и попробовал дыхательные техники без присмотра чужих глаз. Глубокий вдох и три выдоха, потом повтор, ещё повтор. Я цеплялся за ритм, как за канат над пропастью: если держать счёт, если не сбиваться, боль не прорвётся наружу.

Но вместо обычного успокоения я вдруг провалился в черноту — не как во сне, где сначала гаснут мысли, а резко, будто кто-то выдернул шнур. А после осознал себя на коленях в красной жидкости по щиколотки, словно кровь разлили по земле ровным слоем. Но даже находясь в ней, я не чувствовал, что намокаю: ткань оставалась сухой, кожа — холодной, будто эта жидкость существовала в каком-то другом измерении.

Я поднял взгляд и увидел, что эта алая гладь уходит за горизонт, сливаясь с землёй, будто мир здесь был разрезан, и из разреза сочилось что-то древнее. Небо над головой оставалось неправдоподобно спокойным — голубое, с белыми облаками, без единой трещины, без намёка на надлом. Этот контраст — кровавая земля и мирное небо — заставлял сердце биться где-то в горле.

Поднявшись в полный рост, я начал оглядываться, пытаясь найти хоть что-то знакомое, хоть какую-то зацепку, которая вернёт меня обратно. И вдруг раздался знакомый голос:

— Ну вот мы и встретились, друг мой.

Я обернулся на звук и увидел… себя. Того же роста, в той же одежде, но глаза у него были как бездна ночного неба с россыпью звёзд — глубокие, бесконечные, будто в них пряталась целая вселенная. В них не было ни насмешки, ни злобы, только спокойная уверенность, от которой становилось одновременно и легче, и страшнее.

— Кто ты? — вырвалось у меня, хотя я уже догадывался.

Он чуть склонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что стояло за ними.

— Тот, кто был всегда. Просто ты не умел меня видеть. А теперь система тебя не заметила — и завеса чуть приподнялась.

Глава 5: Я, я и боль.

— Тот, кто был всегда. Просто ты не умел меня видеть. А теперь система тебя не заметила — и завеса чуть приподнялась.

— Что? О чём ты? — спросил я, пытаясь понять, как моё отражение говорит, не двигая губами. Голос звучал и в голове, и снаружи одновременно, от этого становилось не по себе.

— Глупое дитя… Ладно, поговорим по-другому, — не став ничего объяснять, он приподнял правую руку и щёлкнул пальцами. Позади него, словно по велению воли, возник туманник, сотканный из красной воды.

— Знаешь, кто это? Ой, ну конечно, знаешь. Туманник выглядел как шар с ножками-иглами: широкие у тела, они сужались к земле. Существо топало на четырёх ножках, плюхая по жидкости. Оно обошло мою копию и направилось ко мне, издавая тонкое стрекотание.

— Сейчас твоя задача — не погибнуть. Если ты понимаешь, о чём я, — сказала моя копия и сделала шаг назад. Туманник тут же резво поцокал лапками в мою сторону. Во время атаки сначала засветилась его задняя выпуклая часть, а потом в меня полетел красный шар. Он ударил точно в грудь, согнув меня пополам от боли. Я рухнул на колени. Перед глазами вспыхнули искры, дыхание оборвалось, и я отчётливо услышал хруст. На несколько мгновений я просто перестал что-либо понимать.

— К-какого… что здесь происходит?! Как туманник смог появиться здесь? И где это — «здесь»? — прохрипел я, с трудом втягивая воздух.

— Ой-ёй, а у нас тут совсем всё плохо, как я погляжу, — сказало отражение, щёлкая пальцами. Тварь растворилась в воздухе без следа. — И где же ты был во время занятий? Или, может, ты просто не тренировался? Встань!

Но я не шелохнулся. Перед глазами всё ещё плясали искры, а боль не давала собраться с мыслями. «Боль реальна. Я её чувствую. Но существо появилось из воздуха… Кто передо мной? Чего ему нужно?»

— Что ты хочешь?! Кто ты такой?! — выкрикнул я, выплёскивая всё, что рвалось изнутри.

Когда я поднял голову, он уже стоял вплотную. Небрежно схватил меня за волосы и рывком поставил на ноги, а затем, схватив под локоть, перекинул через себя. Воздух вышибло из лёгких.

— Если я говорю «Встань!», ты встаёшь. А не строишь из себя маленькую девочку.

***

Мужчина услышал странные звуки в комнате сына и, не раздумывая, бросился туда. Заглянув в дверь, он замер. Артём лежал на полу без сознания. Изо рта тонкой струйкой стекала красная жидкость.

— Артём! — вырвался крик. Чашка выпала из рук, разлетевшись на осколки. Мужчина бросился к сыну, приподнял его голову, пытаясь привести в сознание. Но глаза Артёма оставались закрытыми.

— Мальчик мой, что с тобой? Очнись. Прошу, очнись же…

Парень в очередной раз дёрнулся, будто от удара, и дыхание его стало тяжелее, прерывистее.

— О боги, держись, Артём, я сейчас! Милина, вызывай скорую, срочно!

— Выполняю. Экстренный вызов отправлен. Координаты зафиксированы. Ожидайте прибытия через 4 минуты.

***

Я поднялся, стискивая зубы. Перед глазами всё ещё плыло, во рту стоял металлический привкус, но смотреть на него спокойно я больше не мог. В груди клокотала злость — и я позволил ей вырваться.

— Ты не хочешь ничего объяснять? Отлично. Тогда я заставлю тебя говорить ударами!

Я рванул вперёд, вкладывая в рывок всю обиду, всю боль. Но движения отражения сработали на опережение: знакомый хват, рывок — и я снова оказался на полу, воздух вышибло из лёгких.

— Хорошо. Очень хорошо, — спокойно кивнул он, даже не принимая боевой стойки, просто наблюдая сверху вниз. — Запомни эту злость. Но ты должен её уметь контролировать. Нападай ещё!

Я приподнялся на колени — и не успел даже распрямиться, как в грудь прилетел удар с ноги. Стопа незнакомца точно, без размаха, пришлась в солнечное сплетение. Воздух вышибло, перед глазами полыхнуло чёрной вспышкой, и я снова рухнул, только теперь уже на бок, судорожно хватая ртом воздух, которого не было.

— Не забывай следить за напряжением мышц противника, — он даже не повысил голос, будто говорил о чём-то будничном. — Не смотри на мои глаза, смотри на всё тело. Вставай и нападай!

Я попробовал подскочить резко, но даже это далось с трудом. Тугая боль в теле не давала встать во весь рост, каждое движение отзывалось тянущей, вязкой тяжестью, будто мышцы забыли, как работать.

— Да чего ты хочешь? Я сейчас пустое место. Ещё ты со своими псевдоуроками! — выкрикнул я, глядя на него и придерживая руку у места ушиба. Пальцы сами сжимались, пытаясь удержать хоть каплю опоры, которой не было. Незнакомец чуть склонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, как они звучат.

— Ты закончил истерить? Тогда продолжаем, — сказал он холодно, ровно, без паузы. И ярость вдруг осела, как дым. Не потому что я перестал злиться, а потому что в его голосе не было вызова — только ожидание. Он просто стоял и ждал, что я всё-таки встану. И от этого ожидания мне стало ещё горче: будто он заранее знал, что я не сдамся.

— Прими стойку и следи не только за своим противником, но и за своим телом. Начинай, — сказал он, приглашающе поманив выставленной рукой. Но в этом жесте не было ни доброты, ни поддержки — только чёткий приказ, спрятанный под видом приглашения. Я сжал зубы, чувствуя, как боль снова тянет мышцы вниз, и всё-таки расправил плечи. Не потому что хотел. А потому что если я сейчас не сделаю шаг, он просто сделает его за меня — и снова швырнёт на пол. Попытался сделать шаг — и вдруг осознал, что эта жидкость стала как тугое желе, плотное, как кисель. Она не просто мешала: она цеплялась, тянула вниз, будто пыталась удержать меня на месте. Мои шаги стали тяжёлыми, будто ноги приклеились к земле. От шока глаза расширились против моей воли. Я глянул на отражение, потом снова на ноги.

— Что за фокусы? Ты требуешь нападать, но при этом делаешь мои шаги тяжелее? — Я понял, что это его рук дело. Он не просто тренировал меня — он менял сам мир, чтобы я боролся даже за каждый сантиметр.

***

— Доктор, мы связали его, чтобы он не навредил себе, как вы и велели.

— Хорошо, продолжайте следить за больным и докладывайте мне каждый час, — ответил врач, вытирая лоб полотенцем. Голос у него был усталый, но ровный, будто связывать пациентов — это такая же рутина, как менять повязки или ставить капельницы. Он на секунду задержал взгляд на Артёме, словно проверяя, всё ли идёт по протоколу, и повернулся к отцу:— Максимилиан, отдохните. Ваш сын в надёжных руках. А вам нужен отдых. Мужчина даже не шевельнулся. Он просто крепче сжал пальцы, не выпуская руки Артёма.

— Не стоит беспокоиться за меня, Сергей Иванович. Главное — помогите моему сыну, — тихо, но твёрдо ответил он. Доктор лишь устало вздохнул и, похлопав мужчину по плечу, скользнул взглядом по приборам поддержания жизнедеятельности — по ритмично мигающим линиям, по цифрам, что отсчитывали хрупкое равновесие между «жив» и «на грани». Потом, будто стряхивая с себя лишнюю тяжесть, вышел из палаты, оставив после себя тишину, в которой слышно было только это равнодушное, механическое дыхание аппаратуры. А Максимилиан так и не выпустил руку Артёма.

— Знаешь, я, может, был плохим отцом. Я действительно сломался. Но прошу, не ломай меня полностью. Просто проснись. Прошу, открой глаза… Может, споём вместе то, что пели тогда в караоке, как только очнёшься?

…Группа крови на рукаве,

Мой порядковый номер на рукаве…

Тихо, почти без голоса, мужчина начал напевать, и в этой тишине слова звучали как клятва.

***

Я выпрямился, преодолевая тягость этой жидкости, и начал напевать знакомую мне песню. Ту самую, что мы пели с отцом. Слова прорвались сквозь тяжесть в груди, сквозь липкое сопротивление мира, сквозь приказ этого холодного отражения.

«Пожелай мне удачи в бою…» — прошептал я одними губами, и на миг показалось, будто где-то очень далеко кто-то тихо ответил мне тем же. Я сделал первый шаг, а за ним ещё один. Всё тело как будто сопротивлялось мне, будто каждая мышца кричала: «Это не наша среда, здесь нельзя быть!» Но я продолжал движение. И вот в момент, когда я приблизился к нему, моя злость как будто развеялась — не исчезла, а осела тяжёлым пеплом. Он впервые проявил эмоции, и этой эмоцией была улыбка? Серьёзно? Он улыбается? Замахнувшись, я врезал ему что было сил. А он даже не стал уклоняться или блокировать. Просто пошатнулся и отошёл назад, будто принимая удар как должное.

— Хорошо, очень хорошо. Всё верно. Сначала привыкни к местному давлению, а потом я начну настоящую тренировку, — сказал он спокойно, как будто и не получал только что по своей наглой морде.

— Тренировка? Ты издеваешься?! Ублюдок, скажи, что это за место? И кто ты такой?! — голос сорвался на хрип, и от этого стало только злее. Он чуть склонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, как они дрожат от напряжения. Вздохнув, он начал говорить: — Слушай, малец, не слишком ли много вопросов вместо дела? Времени у нас не так много. Поэтому сейчас я вбиваю в тебя только азы. Остальное потом поясню. Ты же чувствуешь эту тяжесть, верно? И ты думаешь, что это сделал я, верно? Но это не так. Сейчас твоё тело связано и подключено к приборам.

— Что? Что ты такое говоришь? Почему меня связали? — удивлённо спросил я. Тут я действительно потерял нить происходящего. Но вместо ответа Альтер создал двух туманников. Да, именно так, Альтер — мне же надо его как-то называть.

— Видишь этих малышей? Твоя задача — просто уворачиваться от них. Просто же? Приступайте, — сказал он этим кровавым созданиям.

— Малышам? Да ты, должно быть, издеваешься? Они же мне по пояс! — выкрикнул я, уклоняясь от очередного снаряда. Первый шар ударил в красную жижу совсем рядом, и она вскипела, будто обожжённая. Пузыри лопались с тихим шипением, и этот звук почему-то был страшнее любого рёва. Второй туманник не спешил: он замер, чуть наклонив свой шарообразный корпус, и в его задней части снова начало разгораться алое свечение. Я рванул вбок, но жидкость держала ноги, как густой клей. Каждый шаг давался через силу, будто я пытался бежать во сне, где тело не слушается. Шар пронёсся мимо, обдав кожу жаром, и я почувствовал, как на щеке вздулся тонкий ожог — мгновенный, злой.

— Не пытайся бежать, — спокойно бросил Альтер, даже не меняя позы. — В этой среде бег — это ошибка. Он тратит импульс, а импульс система считывает и усиливает сопротивление. Ты сам делаешь её гуще.

— Да мне плевать, что там считывает система! — прохрипел я, уворачиваясь от второго залпа. На этот раз шар прошёл так близко, что воздух перед лицом дрогнул от жара, как над раскалённым металлом. Туманники двигались не как обычные твари. Они не метались хаотично: их рывки совпадали с моими попытками уйти, будто они заранее знали, куда я поверну. Один из них сделал короткий, резкий скачок вперёд, и я едва успел отклониться — его ножки-иглы щёлкнули в сантиметре от моего плеча, оставив в воздухе тонкий запах озона.

— Смотри не на них, — голос Альтера звучал ровно, без раздражения, будто он объяснял простейшую арифметику. — Смотри на среду. Она меняется там, где они двигаются. Видишь, как жижа темнеет перед их прыжком? Это не случайность. Это отклик. Используй его. Я хотел огрызнуться, но не успел. Второй туманник снова засветился, и шар полетел прямо в грудь. Я не стал уходить в сторону — вместо этого резко присел, проваливаясь в жидкость, и прокатился вперёд, почти касаясь дна. Шар пролетел над головой, и на миг я увидел, как пространство вокруг него будто морщится, как вода от брошенного камня. Вынырнув, я тяжело выдохнул. Перед глазами плясали чёрные точки, а в груди жгло так, будто я вдохнул раскалённый пар.

***

Санитарка, которая меняла капельницы уже не в первый раз, тихо вздохнула, поправляя стойку.

— Четвёртый месяц, да? — спросила она почти шёпотом, будто боялась спугнуть тишину. — Вы всё здесь сидите…Максимилиан кивнул, не отрывая взгляда от лица сына.

— Да. И буду сидеть, пока он не моргнёт.

— Сочувствую вам, столкнуться с таким. Может, хоть часик отдохнёте? На вас уже лица нет. Мужчина чуть крепче сжал пальцы, всё ещё держа руку Артёма. На мониторе рядом ритмично бежала зелёная линия — ровная, но такая хрупкая, будто могла оборваться от любого резкого звука.

— Спасибо, но нет, — тихо ответил он. — Если я уйду, он может подумать, что остался один. А я не хочу, чтобы он думал, что он один. Даже когда не слышит. Санитарка хотела что-то сказать, но лишь кивнула, поправила одеяло и тихо вышла, прикрыв за собой дверь. В палате снова повисла тишина, нарушаемая только ровным писком приборов и тяжёлым дыханием отца, который изо всех сил старался не показывать, как ему страшно. Максимилиан наклонился чуть ближе, так, чтобы его голос звучал не громче шёпота, но чтобы Артём, если вдруг сможет услышать, точно понял: — Я тут, сынок. Слышишь? Я тут. И знаешь, что я тебе скажу… Ты у меня упрямый. Даже слишком. Если там, внутри, где бы ты ни был — не сдавайся. Просто не сдавайся. Ты всегда был таким: если уж вцепился во что-то, то не отпустишь. Вот и сейчас держись. Держись за что-нибудь, ладно? Хоть за эту дурацкую песню, хоть за то, как я мимо нот пою. Он на секунду замолчал, будто прислушиваясь не к приборам, а к чему-то внутри себя. Потом снова тихо, почти без голоса, начал напевать ту самую песню — ту, что они пели вместе. Не ради ритуала. А потому что это было единственное, что он мог сейчас дать сыну: свой голос, свою близость, свою упрямую веру в то, что Артём вернётся.

***

Я кувыркнулся от очередного снаряда, и в тот же миг схватился за лапы метателя — резко, на чистом инстинкте. Скользкие, холодные, будто отлитые из застывшего тумана, они едва держались в пальцах, но я вцепился так, будто от этого зависело, останусь ли я собой. Развернув тварь, я направил её собственный выстрел в другого туманника. Шар ударил точно, и второй расплылся алыми брызгами, будто лопнувший пузырь. Не давая себе времени на передышку, я швырнул первого на дно, навалился сверху и бил ногой, пока его свечение не померкло, а треск игл не стих. Каждый удар отдавался в теле вспышками боли, но я не останавливался — будто если остановлюсь, эта красная жижа затянет меня целиком. Тяжело дыша, я рухнул на спину, чувствуя, как жидкость тянет вниз, словно хочет проглотить. Перед глазами плыли чёрные круги, а по коже бежали тонкие дорожки жжения — ожоги расползались, как трещины по стеклу. Одежда висела клочьями, обнажая царапины и багровеющие отметины.

— Неплохо, — голос Альтера прозвучал ровно, без похвалы и без упрёка. — Ты перестал ждать удара. Ты начал навязывать свой ритм. А система это чувствует. Смотри, как она реагирует. Я с трудом повернул голову. Жижа вокруг меня потемнела, собралась в плотные складки, будто сама среда пыталась оттолкнуть меня, удержать на месте. В воздухе дрожало странное напряжение — как перед грозой.

— На этом ты прошёл перерождение, малыш. Теперь это часть твоей силы. Остальное со временем изучим ещё. А сейчас тебе пора в свой мир, — произнёс он и, не меняя позы, коротко стукнул меня по лбу. Сознание погасло мгновенно — без перехода, без темноты, просто щелчок, будто кто-то выдернул шнур. Когда я снова смог видеть, мир вернулся не плавно, а рваными кусками: сначала запах антисептика, горький и резкий, потом глухой механический писк, потом тяжесть на лице. Я хотел протереть глаза, но руки не слушались: они были туго зафиксированы ремнями. На лице лежала плотная маска, её края врезались в кожу, а каждый вдох давался тяжело, будто воздух был слишком густым, чтобы его втянуть. Перед глазами всё ещё плыло, но сквозь эту мутную пелену я разглядел силуэт у кровати. Он наклонился ко мне, и я наконец узнал этот голос — усталый, но упрямый, как всегда.

— Артём… — прошептал Максимилиан, и в этом слове было столько облегчения, что оно почти перекрыло шум приборов. — Ты слышишь меня? Ты вернулся. Он не стал снимать маску — видимо, не имел права, не знал, как, или просто боялся что-то сломать. Вместо этого он снова сжал мою руку поверх ремня, крепко, до боли, будто хотел убедиться, что это не сон.

— Я тут, сынок. Слышишь? Я тут. Держись. Просто держись ещё немного. А я лежал, прикованный к койке, с маской на лице и с кожей, горящей от фантомных ожогов, которые остались там, в красной жиже. И вдруг понял одну вещь: боль не исчезла. Она просто сменила адрес.

Глава 6: И снова шаг, и снова падение.

Свет вечерней незнакомой комнаты лёг на веки непривычно — не как привычный свет лампы в своей комнате, а чужой, стерильный, будто даже воздух здесь был другим. Он меня насторожил. Но осознание того, где я нахожусь, приходило не сразу — собиралось из мелких, недобрых деталей: жёсткой простыни под спиной, запаха спирта и чего-то металлического, ровного, равнодушного писка приборов, который звучал не как тишина, а как постоянное напоминание: «Ты не дома».

— Отец, можно воды? — попытался я говорить, но голос вышел еле слышным, будто кто-то выжал из него все силы. Я сам едва разобрал, что сказал, и сомневался, что отец услышал.

Но он и не нуждался в словах. Стоило мне пошевелиться, стоило моим глазам чуть дольше задержаться на нём — и он всё понял. В его взгляде мелькнуло облегчение, смешанное с привычной упрямой собранностью: не время радоваться, время действовать.

— Сейчас, сейчас, держись, — тихо, но твёрдо сказал он и метнулся к двери.

Вскоре в палату вошли врач и медсестра. Они двигались без лишней суеты, будто знали: резкие движения здесь могут навредить больше, чем сама болезнь. Врач склонился надо мной, проверил зрачки, послушал дыхание, пробежался пальцами по датчикам. Его движения были точными, почти механическими, но в них не было равнодушия — скорее, это была профессиональная сдержанность: эмоции потом, когда всё будет сделано.

Наконец он кивнул, будто подтверждая собственные выводы, и спокойно произнёс:

— Можно развязать. И снять маску ИВЛ. Состояние стабильное.

Я едва заметно выдохнул — и тут же понял, что даже этот выдох дался мне тяжело. Маска, плотно сидевшая на лице, наконец начала отходить, и вместе с ней уходило странное, сдавленное ощущение, будто мир сжимался до узкой щели, через которую едва пробивался воздух.

Когда её сняли, я на секунду задержал дыхание — не из страха, а чтобы запомнить этот миг: первый глоток настоящего воздуха, не пропущенного через трубки. Он пах больницей, спиртом, металлом, но он был моим.

— Зачем её вообще на меня напялили? — прошептал я, глядя куда-то в сторону, не в глаза отцу, не в лицо врача — просто в точку на стене, где стыковались две панели. Мне было легче говорить, когда не нужно было видеть чужие реакции.

Врач чуть нахмурился, будто взвешивал, сколько можно сказать, и после короткой паузы ответил:

— У тебя была нестабильная дыхательная функция. Мы не могли рисковать.

Слова прозвучали сухо, но без жестокости — просто констатация факта, как если бы он объяснял схему работы прибора.

Отец стоял рядом, сжимая и разжимая пальцы, будто пытался удержать в себе всё, что рвалось наружу. Он не смотрел на меня слишком долго — будто боялся спугнуть это хрупкое «я проснулся». Но каждый раз, когда я ловил его взгляд, в нём было одно и то же: «Я здесь. Ты не один».

Я снова слабо кивнул, подтверждая, что понял. Сил хватило даже не на слово — на этот крошечный жест. И в этом кивке было больше, чем в любом крике: я держался. Не потому что был сильным, а потому что не хотел, чтобы отец видел, как мне страшно.

Когда врач ушёл, а медсестра, задержавшись, отошла с моим отцом чуть поодаль. Они тихо переговаривались, кивали, показывали на планшет — обыденные, деловые жесты, от которых мне вдруг стало особенно одиноко: будто я уже не центр их внимания, а просто один из пунктов в списке.

Я был свободен от стягивающих повязок, и первым, что захотелось сделать, — по привычке убрать чёлку со лба. Простое, знакомое движение, которое всегда возвращало ощущение контроля.

Но тело… оно будто перестало быть моим.

Рука слегка приподнялась — буквально на несколько сантиметров — и тут же безвольно упала обратно. На это крошечное усилие ушла почти вся оставшаяся сила. Мои глаза расширились от шока.

Снова попытался поднять её. И тут до меня дошло не мыслью, а холодной, звенящей уверенностью: тело не слушалось команд мозга. Рука дёрнулась, приподнялась и снова упала на кровать, тяжёлая, чужая.

А пальцы? Что с ними? Я приказывал им пошевелиться, сжать кулак, хоть как-то отозваться. Но они лежали неподвижно, словно чужие детали, случайно пристёгнутые к моим запястьям.

Паника накатила не волной, а тишиной — такой густой, что в ней стало трудно дышать. Она не кричала, она сжимала грудь, выдавливая воздух.

«А если я теперь не смогу встать? Если не смогу ходить? Если это навсегда?» — эти вопросы не визжали в голове, а стучали ровно, как удары молотка по стеклу: раз за разом, методично, не давая шанса их не услышать.

Я сжал зубы, стараясь удержать эту тишину внутри, не выпустить её наружу криком или дрожью. Не потому что был бесстрашным, а потому что знал: если отец обернётся и увидит этот страх, он сломается вместе со мной. А я не хотел этого.

Снова скосил глаза на руку. Попробовал хотя бы пошевелить пальцами. Хоть одним. Хоть чуть-чуть.

Ничего.

Тишина в палате стала громче. Даже писк приборов будто отдалился, ушёл куда-то на задний план, оставив меня наедине с этим чужим, непослушным телом и мыслью, которая теперь казалась самой страшной: «А если система не просто не заметила меня… а стёрла?»

И тут, будто ковшом ледяной воды по затылку, в голове щёлкнул знакомый голос:

— Малой, что за ерунду ты несёшь? Давай, соберись уже, тряпка. У нас с тобой ещё столько планов. А ты ловишь панику от простой досады?

Я дёрнулся всем телом — насколько хватило сил, — и тут же застонал от того, как эта резкость отозвалась в каждой мышце тупой, тянущей болью. Потом, как мог, начал оглядываться, но в палате никого не было: только отец с медсестрой у двери, склонившиеся над планшетом, и ровные, равнодушные линии графиков на экранах.

— Альтер? — прошептал я, едва шевеля губами. Звук вышел сухим, чужим, будто даже голос мне больше не принадлежал.

— Альтер? А мне нравится, пусть будет так. И да, дитя, это я. А теперь откинь свою панику. Ты уже пробуждённый. А значит, твоя регенерация сейчас сильнее, чем у простых людей. Просто продолжай делать команды телу.

Слова не успокаивали — они били, как короткие, жёсткие приказы, от которых не спрятаться. Но в этой жёсткости было чтото, что заставляло цепляться за реальность. Не утешение, не ласка, а грубоватая уверенность: «Ты не сломан. Ты просто забыл, как включать себя».

Я стиснул зубы, стараясь удержать в голове не страх, а эти слова. Снова скосил глаза на правую руку. Она лежала на простыне, тяжёлая, чужая, будто пришитая к чужому телу.

«Просто продолжай делать команды телу», — повторил я про себя, как мантру, как сухой алгоритм, в котором не было места эмоциям.

Я приказал пальцам пошевелиться. Хоть одним. Хоть чуть-чуть.

Ничего.

Ещё раз.

Снова тишина.

Но я не опустил взгляд. Не дал себе провалиться обратно в эту липкую мысль: «А если навсегда?» Теперь у неё был оппонент — голос, который не давал ей стать единственной правдой.

«Ещё раз», — сказал Альтер внутри, негромко, но так, что спорить не хотелось.

И я послушался. Снова пытался поднять руку. Силы почти не было, мышцы будто не слышали моих приказов. Стиснув зубы, я уже через злость шептал себе: «Давай! Давай! Поднимись же!» Этот тихий бубнёж стал моим ритмом — единственным, что не давало провалиться в бессилие.

Я снова и снова пытался хотя бы согнуть руку в локте. Раз за разом она чуть отрывалась от кровати — всего на миг, — и падала обратно. Я не замечал ничего вокруг. Мне было просто не до того: вся моя воля стянулась в одну точку, в эту упрямую, крошечную попытку победить собственное тело.

Не знал, что отец давно закончил разговор и теперь молча сидел, наблюдая за моими потугами. Он ничего не говорил, просто смотрел — не с жалостью, не с отчаянием, а так, будто запоминал каждый мой рывок, каждую секунду, когда я отказывался сдаваться.

А я всё продолжал эту битву, пытаясь взять контроль над телом. Чувствовал себя деревянной марионеткой, у которой обрезали нити: движения дёрганые, бессмысленные, а хозяина внутри никто не слышит. Но я просто продолжал. Сейчас меня волновал только один результат.

Так прошла неделя. Не как череда дней, а как бесконечная цепь одних и тех же попыток, где время мерилось не часами, а тем, сколько раз мне удавалось удержать руку хотя бы на миг.

Правда, без посторонней помощи не обходилось. Каждый день приходили физиотерапевты. Их руки были твёрдыми, почти безжалостными: они разминали мышцы, будто пытались вернуть им память о том, как нужно сокращаться. Это не было заботой в привычном смысле: это была работа, такая же сухая и необходимая, как настройка сломанного механизма. И больно было не только от давления пальцев — боль шла изнутри, будто тело сопротивлялось самому факту, что его заставляют двигаться.

Регенерация делала своё дело: ткани стягивались, нервные пути будто заново искали дорогу. Но этого было мало. Без этих ежедневных, выматывающих сеансов тело так и оставалось чужим, тяжёлым, неподатливым. Регенерация давала материал для восстановления, а массаж — возможность этому материалу снова стать моим.

За это время голос Альтера перестал быть чем-то посторонним. Он звучал уже не как приказ со стороны, а как жёсткая внутренняя логика: «Не тяни всем телом. Тяни только тем, что может».

— Ещё один рывок, — бросил Альтер внутри, ровно, без эмоций. — Не весь корпус. Сначала рёбра. Потом плечи. Потом шея. По частям.

Я послушался. И впервые за эти дни смог сесть. Не красиво, не ровно — спина была кривой, руки тряслись, но я удерживал это положение. Пусть и на несколько секунд.

Когда я снова лёг, обессиленный, Альтер коротко произнёс:

— Запомни это чувство. Это не победа. Это калибровка. Ты учишься заново включать себя.

Я не стал спорить. Сил не было даже на это. Но где-то внутри, под тяжестью усталости, шевельнулось что-то похожее на понимание: да, это не триумф. Это просто первый рабочий алгоритм, по которому я снова стану собой.

Отец, стоявший у изголовья, чуть наклонил голову — никаких слов, никакого облегчения на лице, только тихое признание того, что я сделал этот рывок сам.

Конечно, еду мне сразу не давали. Сначала были бульоны, а потом уже пища посложнее. Я ел маленькими порциями, но по многу раз: регенерация у пробуждённых — это не чудо-действие, а полноценный механизм, которому нужно брать откудато строительные компоненты. Каждый глоток я воспринимал не как еду, а как топливо — будто заправлял упрямый, скрипучий мотор, который всё ещё не хотел нормально крутиться.

Время шло. Прошла ещё одна неделя — не как отметка в календаре, а как череда одинаковых, выматывающих дней, где главным достижением было удержать сидячее положение чуть дольше, чем вчера. Тело понемногу начинало ощущаться как своё, а не как чужая, плохо подогнанная броня. Но каждый шаг вперёд всё равно давался через сопротивление: мышцы помнили слабость и не спешили её забывать.

И вот сегодня пришло время пробовать встать на ноги. Скинув ноги на пол, я опёрся на плечи отца и, собрав всё, что ещё оставалось, потянул себя вверх. Встал во весь рост — ну, или мне так на миг показалось. Ноги тут же начали дрожать, будто из них вынули все кости, и я тяжело опустился обратно на кровать, хватая воздух. Грудь сжимало не только от нехватки сил, но и от досады: тело снова напомнило, кто тут главный.

Отец не стал торопиться помогать, не потянул меня обратно. Он просто стоял рядом, крепко, надёжно, и ждал, пока я сам решу, что делать дальше. В его взгляде не было ни упрёка, ни жалости — только тихое «я держу» в том, как он не убирал руки с моих плеч. И этого хватало, чтобы не провалиться в бессилие окончательно.

А ещё были друзья. Они навещали меня каждый день с самого пробуждения — не толпой, не шумно, а по одному, будто понимали, что сейчас мне нужна не суета, а просто кто-то знакомый рядом, кто не будет требовать от меня быть сильным. Их визиты становились законными паузами между этой бесконечной борьбой: когда можно было на пару минут перестать считать секунды, пока рука держится, и просто послушать, как кто-то рассказывает про мелочи снаружи — про погоду, про какой-нибудь пустяк, про то, что в городе наконец-то починили фонарь у старого перехода, который годами мигал и всех раздражал.

И я хвастался. Рассказывал про свои «достижения» — про то, что сегодня смог сам сесть, что пальцы чуть лучше слушаются, что удержал руку на десять секунд. Для других это звучало смешно, я видел это по их глазам: они старались не улыбаться слишком широко, чтобы не обидеть. Но для меня эта гордость была настоящей. Это были не подвиги, а крошечные, упрямые шаги, которые я делал сам. И иметь возможность просто сказать о них вслух, без лишней драмы, значило, что я всё ещё здесь, всё ещё цепляюсь за себя.

Но стоило друзьям уйти, тишина снова становилась тяжёлой — и в этой тишине громче всего звучала одна мысль: нельзя останавливаться. Сделав очередной тяжёлый вздох, я произнёс:

— Ещё раз. Давай ещё раз.

Отец молча встал передо мной. Не подсказывал, не подгонял — просто занял своё место, чтобы я знал: если рухну, он будет тут.

Я снова попытался встать и постоять. На миг дольше, чем в прошлый раз. Стиснув зубы и сдерживая слёзы, я пытался удержаться на ногах. Не ради похвалы, не ради того, чтобы доказать что-то, — просто чтобы тело снова признало мой приказ.

Отец лишь молча большим пальцем правой руки вытер мои глаза. Без слов. Без «ты молодец». Просто убрал то, что мешало видеть прямо.

Держась на трясущихся ногах, я смотрел в пол, пытаясь устоять через боль и тяжёлое дыхание. Каждый вдох отдавался в мышцах, будто тело напоминало: «Ты ещё не готов». Но я не опускал взгляда. Пусть ноги дрожали, пусть перед глазами плыло — я стоял. Хоть на несколько секунд дольше, чем вчера.

Интерлюдия 2

Пока Артём восстанавливался в больнице, Никита был весь на нервах. Это же надо так… «Пустой». Он не находил слов, чтобы поддержать друга в такой момент. Между подъёмами на брусьях парень то стискивал зубы, то разжимал челюсть, тяжело выдыхая на каждом подъёме. Закатное небо напоминало о том, что скоро вступят в силу правила ночи.

Как вдруг его окликнули: послышались приближающиеся шаги и голос, в котором чувствовались строгость и выправка. Парень прекратил упражнения и повернулся к двум мужчинам в строгих костюмах.

— Никита Ларионов, я полагаю? — спросил стройный и худощавый мужчина с седой прядью на висках. — Я Александр Лебедев, а это… — он указал на мужчину, который стоял рядом с ним, — это Артур Ломоносов. Мы из Службы Безопасности Купола.

Они достали и показали свои удостоверения личности, чем насторожили парня.

— Странно. Я вроде не заказывал вип-такси в капроне, — попытался отшутиться Никита.

— Вы знакомы с Артёмом Дроздовым?

Тут на короткий миг сердце Никиты пропустило удар. С чего вдруг? Что им от него нужно? Улыбка дёрнулась, но он постарался удержать эту маску.

— Да, знаком. А что случилось?

— Что вы можете рассказать нам о том, как прошло его пробуждение в День пробуждения?

Никита сделал вид, будто пытается вспомнить, а сам мгновенно сложил два и два. Феномен «пустоты» — это явно не спроста. А тут СБ пришли и спрашивают именно об этом. А ведь такие данные знают только профессора, проводившие инъекции и процедуру пробуждения, да сами ученики. Это как тайна врача и пациента. Значит, СБ не знают, какие результаты получил парень. И раз они спрашивают у него — значит, ищут зацепки.

Он чуть наклонил голову, будто собираясь с мыслями, и спокойно ответил:

— Ничего особенного. Он перенёс его тяжело, но без происшествий. Никаких всплесков, никаких нарушений. Просто устал.

— Да? Тогда почему он сейчас в больнице? — вдруг спросил второй сухим и низким басом.

— Да, нашли что спросить. Этот балбес просто попытался поглотить энергию без присмотра. Вот и навредил себе, — отмахнулся Никита. А сам мысленно скрестил пальцы, надеясь, что это сработает.

— Ну что ж, спасибо за ваше время. Если у нас ещё будут вопросы, мы вас найдём, — после этого они развернулись и пошли по своим дальнейшим делам.

Никита выдохнул, как будто он весь этот отрывок и вовсе не дышал.

— Ладно, фиг с этими тренировками, сейчас нужно идти к Артёму. Ой, неладное что-то творится. Ой, неладное.

Глава 7: Шаги грядущего

Началось очередное утро. Я проснулся в больничной кровати и принял сидячее положение. Отец ещё не пришёл. С тех пор как я очнулся, он начал уходить домой, чтобы отдохнуть. А у меня есть время побыть наедине с мыслями.

Повернув голову, я посмотрел на город в цвете рассвета. Лучи скользили по изломанным краям трещин в небе, будто пытались их сгладить, и от этого контраст становился только резче: хрупкий свет и эти чёрные разломы, которые будто насмехались над любой попыткой сделать мир чуть добрее.

Вздохнув, я спустил ноги с кровати, предварительно скинув с себя одеяло. Ткань соскользнула тяжело, будто даже она стала тяжелее за эти дни. Пол встретил холодом — резким, отрезвляющим. Не тем холодом, который хочется стряхнуть, а тем, который напоминает: ты всё ещё здесь, ты чувствуешь.

После этого я опустился на пол и, приняв упор лёжа… Ну как принял? Скорее просто рухнул на него. Кости будто стали чужими, а мышцы забыли, как держать вес.

Руки тряслись, как будто не мои. Тонкая дрожь начиналась где-то в плечах и бежала вниз, до самых кончиков пальцев, делая их бесполезными. Но я стискивал зубы и продолжал заставлять себя работать над телом — под сухое, безэмоциональное одобрение Альтера.

— Не пытайся сделать красиво, — прозвучал его голос внутри, ровный, как линия на графике. — Пытайся просто сделать. Один раз. Потом ещё один. Красота — для тех, у кого есть запас сил. У тебя его нет. У тебя есть только упорство.

— Шикарно, привет, пол, вот и поцеловались, — иронично бросил я и криво усмехнулся. Боль от этой усмешки будто прокатилась по всему телу — но она была живая. Значит, я ещё живой.

Потом снова поднялся на дрожащих руках, упёрся в пол, чувствуя, как каждый миллиметр опоры отзывается в мышцах тупой, настойчивой болью. Стиснув зубы, начал заново. Не ради красоты, не ради того, чтобы кто-то похвалил. Просто чтобы доказать себе: я могу. Хоть раз. Хоть ещё один.

— Вот так, — сухо отметил Альтер. — Не думай про «сколько». Думай про «сейчас». Сейчас ты держишь вес. Сейчас не падаешь. Остальное — потом.

Я не отвечал. Сил на слова не было. Но внутри что-то щёлкнуло — не надежда, нет. Скорее упрямое, шершавое «я не сдамся». И этого хватало, чтобы снова напрячь руки, снова оттолкнуться от пола.

На этот раз третий подъём я довёл до конца. Пусть не идеально, пусть не ровно: локоть на секунду ушёл в сторону, дыхание сбилось, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Но я выжал его. И тут же рухнул, перекатился на спину и уставился в потолок. Трещины на бетоне над головой складывались в странный узор — будто кто-то нарочно вычертил там ломаные линии, повторяющие те, что рассекали небо.

Отдохнув короткий миг, я принял сидячее положение. Потом, как младенец, на четвереньках дополз до кровати и с трудом вскарабкался на неё — пока никого не было. Не из гордости, не чтобы что-то доказать, а просто потому, что не хотел, чтобы кто-то видел, сколько сил уходит на то, что раньше делалось не глядя.

Усевшись, я на секунду прикрыл глаза. Не чтобы спрятаться, а чтобы найти точку опоры. И тут же оказался в уже знакомом месте — в «Измерении воды».

Здесь воздух был гуще, будто я дышал не воздухом, а чем-то плотным, тягучим. Пол пружинил под ногами, отзываясь на каждый шаг, а вокруг стояла вязкая тишина, в которой даже мысли звучали иначе — чётко, будто их кто-то записывал.

Посреди этого странного пространства, на простом деревянном стуле, сидел Альтер — прямо на той самой кровавой жиже, которая здесь была вместо пола. Она не обтекала его, не плескалась: будто признавала его, становилась фоном, на котором он выглядел единственно нормальным.

— Начнём! — сказал я, приняв стойку, как он меня учил. Пальцы дрожали, но я заставил их собраться в кулак, заставил плечи встать ровно, заставил себя выглядеть так, будто я готов. Пусть даже это было всего на три секунды.

Альтер лишь кивнул. Ни похвалы, ни упрёка. Только короткий, сухой кивок — и этого хватило, чтобы я понял: жалеть тут не будут. Тут не для этого.

Он щёлкнул пальцами — или мне так показалось: в этом месте не было привычных звуков, только ощущение движения. И тут же из тумана, стелившегося по полу, поднялся туманник. Не тренировочный манекен, а настоящий: с рваными очертаниями, будто его слепили из дыма и чужих страхов, с глазами, в которых не было зрачков — только пустота, смотревшая прямо в тебя.

Туманник рванул на меня — не бегом, а скачками, будто пространство под ним ломалось с каждым шагом.

Я не успел подумать. Рефлексы, вбитые до автоматизма, сработали раньше разума: шаг в сторону, уклон, попытка подсечь… но тело снова подвело. Я слишком долго переносил вес, слишком медленно разворачивал корпус. Туманник пронёсся мимо, едва не задев меня краем своей дымящейся формы. По коже пробежал холод — не от ветра, а от самой его сути, от того, что он был сделан из чего-то, что не должно существовать.

— Не пытайся быть тем, кем был, — голос Альтера прозвучал не снаружи, а прямо внутри головы, без эха, без пафоса. — Ты сейчас другой. Двигайся из того, что осталось. Из боли. Из слабости. Из того, что ты всё ещё стоишь.

Туманник уже разворачивался для новой атаки. Его движения были рваными, непредсказуемыми, как помехи на старом экране. Я не мог просчитать траекторию — значит, надо было не просчитывать, а чувствовать.

— Может, тебе ещё чайный столик дать и чайный сервис? А то ты так спокойно сидишь, но портит стереотип твоя картина, — буркнул я, не отрывая взгляда от туманника и от воды под ним. Слова сорвались сами — не чтобы поумничать, а чтобы сбросить напряжение, будто швырнул камешек в тёмную воду и смотрел, пойдут ли круги.

Альтер даже бровью не повёл. Только чуть наклонил голову, будто взвешивая, стоит ли вообще реагировать на эту колкость.

— Ты болтаешь, когда страшно, — спокойно заметил он.

Я хотел было огрызнуться, что мне не страшно, но не стал. Потому что он был прав. И оттого, что он это сказал без издевки, без нажима, злость на себя только подступила ближе.

Туманник рванул вперёд. На этот раз не скачками — он будто стёр пространство между нами, и вот он уже здесь, размытый силуэт с пустотой вместо глаз, тянет к себе холод и тишину.

Рефлексы щёлкнули раньше мыслей. Я ушёл в сторону, но не так резко, как хотелось бы. Тело всё ещё помнило боль, всё ещё берегло себя. Но я не дал ему затормозить. Вместо того чтобы искать идеальную линию удара, я просто потянулся к ощущению: к тому, как воздух густеет перед броском туманника, к тому, как вода под его шагами вздрагивает, будто сама хочет предупредить.

И в этот миг, когда я перестал пытаться быть быстрым и просто стал внимательным, что-то щёлкнуло внутри. Не вспышка силы, не новый уровень — просто короткая ясность. Как будто на долю секунды я стал частью этой вязкой тишины, и она подсказала, куда шагнёт противник.

Шаг, уклон, подсечка — не идеальная, корявая, но своя. Туманник запнулся, его форма дрогнула, пошла рябью, как отражение в потревоженной воде. Он не рухнул, но потерял мгновение. А мне хватило и этого.

— Вот так, — голос Альтера снова прозвучал внутри, ровно, без восторга. — Не пытайся победить его скоростью. Победи его тем, что ты здесь. Что ты чувствуешь это место. Оно твоё.

Вода под ногами отозвалась на мои шаги, будто кивнула в такт. Я снова встал в стойку. Пальцы всё ещё дрожали, но теперь эта дрожь была не от слабости — она была от напряжения, от готовности.

Туманник снова начал движение. Но теперь я не смотрел на него. Я смотрел на воду. На её дрожь. На то, как она предсказывает его шаги, будто сама хотела мне помочь.

Когда туманник сделал очередной рывок, я встретил его ударом ноги — как в том старом фильме про спартанцев. Грубо, прямолинейно, без изящества. Нас откинуло в разные стороны.

— Дурак. Инерцию никто не отменял. Прикинь? — буркнул я себе, поднимаясь. Кости будто звенели от отдачи, но я не дал себе ни секунды на то, чтобы это почувствовать. Просто встал, встряхнул руку и снова поймал ритм.

Кинув мельком взгляд на Альтера, я аж присвистнул. Он реально поставил тут столик и расставил чайный сервиз — аккуратный, фарфоровый, совершенно неуместный посреди этой вязкой, кроваво-красной жижи. Будто нарочно подчёркивал контраст: вот хаос боя, а вот — спокойствие, которое Артём должен научиться держать внутри него.

Альтер сидел, сложив руки на коленях, и смотрел ровно, без тени улыбки.

— Что? — спокойно спросил он, будто сервиз тут стоял всегда. — Ты слишком много думаешь о силе. А сила — это ещё и умение не рассыпаться, когда вокруг всё летит. Даже если ты только что влепил удар, как мальчишка, который пересмотрел кино.

Я хотел было огрызнуться, но не стал. Потому что он был прав. И от этой простой, жёсткой правды злость на себя не росла — а наоборот, оседала, превращаясь в ту самую упрямую ясность, которая нужна, чтобы снова смотреть на воду.

Туманник уже собирался к новому рывку. Его очертания снова дрогнули, пошли рябью. Но теперь я видел не только его — я видел, как вода под ним вздрагивает за долю секунды до движения. Как будто она шептала мне: «сюда», «сейчас».

— Не пытайся быть кем-то другим, — голос Альтера прозвучал внутри, ровно, без нажима. — Будь тем, кто сейчас может просто смотреть на воду и видеть. Этого хватит.

И я смотрел. И ждал. И когда туманник рванул вперёд, я уже знал, куда он шагнёт — будто вода сама шепнула мне это за долю секунды до его движения.

Во время очередного рывка я сделал лёгкий отступ в сторону, схватил его за боковые лапы и, добавив инерции, швырнул через себя — он рухнул спиной в эту вязкую кровавую жижу с глухим, неприятным звуком, будто реальность на миг споткнулась. А там я просто допинал его, без изящества, без красивых связок — грубо, по-деловому, как добивают то, что уже не встанет.

Выдохнув, я встал ровно и машинально вытер лоб. Здесь я не потел, но жест вышел сам собой — будто тело помнило, как это бывает после настоящей драки, и хотело сбросить напряжение привычным движением. Если б потел — точно бы стёр.

— Хорошо, очень хорошо, — кивнул Альтер, но тут же поддел: — Но ты долго тянул с ним. Мог и раньше закончить. Ведь скоро врачи начнут обход. Давай, возвращайся к себе.

И он отмахнулся — не раздражённо, а так, будто прогонял секретаршу с очередной пачкой бумаг: буднично, без драмы. Будто бой с туманником, швырок через бедро и эта кровавая жижа были просто ещё одним пунктом в списке дел, а не чем-то, ради чего стоило задерживаться.

Кивнув, признавая его правду, я закрыл глаза. Вдохнул — и тут же ощутил знакомый больничный запах: резкий, въедливый аромат антисептика, смешанный с той особенной тишиной, которая бывает только в палатах ранним утром. А поверх неё — привычный, почти незаметный шум приборов: тихое попискивание, мерное гудение, будто сама больница дышала рядом.

Открыв глаза, я сидел уже на кровати, свесив ноги. Как раз в этот момент вошла медсестра Анфиса. Женщина лет сорока, с усталым, но не ожесточённым лицом — так выглядят те, кто отстоял ночное дежурство и держится на одной привычке и чувстве долга. Её пересменка ещё не пришла, и, увидев меня сидящим, она легко улыбнулась — не широкой, дежурной улыбкой, а такой, что сразу становилось теплее: мол, один пациент сегодня не лежит пластом, и это уже маленькая победа.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, привычно трогая мой лоб тыльной стороной ладони. Рука у неё была тёплая, чуть шершавая от постоянного мытья и спирта.

— Спасибо, уже лучше. Как видите, сегодня даже раньше проснулся, — похвастался я. И ведь действительно не соврал. Просто раньше мои «труды» заканчивались тем, что энергии хватало только доползти до кровати и снова провалиться в сон. А сейчас я ещё бодр. Держу спину. Смотрю в глаза.

И Анфиса чуть прищурилась, будто проверяя, не прячется ли за этой бодростью боль, которую я просто не хочу показывать. Потом кивнула — тихо, без лишних слов.

— Это хорошо, — сказала она просто. — Очень хорошо. Но не гони себя. Ты не на гонках.

И в этой фразе не было ни наставления, ни жалости. Только спокойная правда человека, который столько раз видел, как люди пытаются встать раньше срока, и знает, сколько сил на это уходит.

После того как проверила моё давление и температуру, она выдала мне таблетки и, кивнув, покинула палату. Это тонизатор и укрепитель — их я пью для восстановления мышечных тканей. Ну и плюс аскорбинка. Она постоянно мне их оставляет, будто между строк говоря: «Держись хоть на этом».

Я посмотрел на белые кругляшки на ладони. Не магия, не ядра, не какие-то эликсиры из другого мира — просто аптечные таблетки. И от этого они казались даже важнее.

Тонизатор и укрепитель я проглотил, привычно запив водой из стакана у кровати. А аскорбинку просто положил на язык. Она тут же дала ту самую знакомую кислинку, от которой скулы сводит, и начала потихоньку растворяться. Горький привкус лекарств и эта резкая кислота — они как якорь: напоминали, что я сейчас здесь, в палате, а не где-то в вязкой жиже, где туманник делает свои рваные шаги.

Поставил стакан, опустил взгляд на свои руки. Пальцы всё ещё чуть подрагивали — то ли от остатков напряжения, то ли от того, что тело просто ещё не поверило, что можно сидеть и не падать.

Где-то в коридоре проскрипели колёса тележки, кто-то тихо переговаривался — обычные больничные звуки, которые раньше сливались в один серый шум, а сейчас ловились каждым нервом, будто напоминая: ты вернулся. Ты здесь. И пока этого достаточно.

Я сидел и смотрел на эти строчки в планшете, а они будто расплывались. До девяти. Целых два часа тишины, когда можно было притвориться, что мир снаружи не стучит в дверь. Я цеплялся за эти страницы, за чужие слова, за любой сюжет, где герою просто надо было выбрать между двумя дорогами, а не между «выжить» и «сломаться».

А потом в девять, как по будильнику, щёлкнул замок, и вошёл Никита. И сразу стало ясно: никакой передышки не будет. Его лицо было серьёзным — и от этого мне стало по-настоящему не по себе. Потому что Никита вообще не умел быть серьёзным. Он всегда был тем самым парнем, который в любой темноте первым находил повод пошутить, который мог зарядить энергией просто тем, что стоял рядом и улыбался. А тут он не улыбался. И эта непривычная собранность пугала куда больше любых новостей.

— Я присяду? — спросил он, придвигая стул к кровати. Голос звучал ровно, без привычной бодрости, и от этого слова будто падали в тишину палаты тяжёлыми камнями.

Я кивнул. Просто не нашёл, что сказать. Если Никита спрашивает разрешения сесть, значит, разговор будет не про то, как мы когда-то смеялись над нелепыми тренировками, а про что-то, после чего смеяться уже не захочется.

— Слушай, брат, тут происходит какая-то странная хрень, — начал он, не глядя мне прямо в глаза, а будто выбирая слова на ощупь. — Ко мне вчера подходили эсбэшники. И я думаю, мне не надо уточнять, про кого они спрашивали.

Внутри всё дёрнулось. Будто кто-то резко выдернул опору из-под ног. Я развёл руками, и этот жест вышел не театральным, а до смешного настоящим — потому что руки и правда были слабыми, они просто не знали, куда себя деть.

— Жесть… А что они хотели от меня? Я ведь и так еле на ногах стою, — выдохнул я. Пусть видит. Пусть знает, что я сейчас не тот Артём, который может решить любую проблему. Я сейчас даже сесть нормально мог только потому, что час тренировался просто держать спину.

— Знаю, брат, знаю, — тихо ответил Никита, наконец подняв на меня взгляд. В нём не было жалости, и за это я был ему благодарен. Жалость бы меня сломала. А вот это «знаю» — оно держало. — Я сказал им, что ты просто по глупости без присмотра нахимичил в медитации. Но… тебе нужно ядро. Так как могут решить проверить тебя.

Я на секунду замер. Мир будто сузился до одной точки — до этих слов. «Тебе нужно ядро». Как будто это было так же просто, как сходить в магазин за хлебом.

— Хреново, — прошептал я. — Где я смогу достать? Я ведь даже не состою в охотниках. Так я хоть мог бы записаться на рейд и добыть его. Может, есть предложения?

Никита чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не ко мне, а к своим собственным мыслям. Сейчас в нём не было ни капли той привычной энергии, которая обычно била через край. Он не сыпал идеями, которые рассыпались бы на первом же шаге. Он просто думал. Молча, тяжело, так, как делают люди, когда понимают, что вариантов почти не осталось.

Он провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость, и наконец сказал:

— Есть один вариант. Не самый чистый. Но самый быстрый. Я разведал… Есть один нелегальный проход на юге Купола. Там, за старым заброшенным заводом, есть проход наружу.

Сказал он, глядя в пол.

А меня как водой облили из цистерны. Он сейчас серьёзно? Предлагает мне в соло идти наружу? Туда, где трещины дышат холодом, где по руинам бродят твари, которых даже охотники стараются обходить стороной… И всё это — в моём нынешнем состоянии, когда я радуюсь, что могу сидеть, не сползая с кровати.

— Спасибо за информацию, — выдавил я и похлопал его по плечу. Получилось слабо, но Никита будто и не заметил. Просто кивнул, принял этот жест как должное.

Он хмуро вышел из палаты, на секунду задержавшись у двери. Кивнул каким-то своим мыслям — будто ставил точку, договаривал сам с собой то, что не смог сказать мне. Потом ушёл, оставив стул у моей кровати, будто знал, что скоро вернётся. Или будто боялся, что если заберёт его, то это будет значить, что он сдался.

Дверь тихо щёлкнула, отрезая палату от коридора. И в этой внезапной тишине я остался один на один с тем, что только что услышал.

В груди будто потяжелело. Я сжал край одеяла, чувствуя, как ткань врезается в пальцы. И тут… по коже пробежал не мой холод. Не озноб от слабости и не сквозняк из приоткрытой форточки. Это была чужая, острая, звенящая тревога. Она пришла не изнутри, а будто извне — резко, как порыв ледяного ветра, который проносится сквозь стены и стёкла.

Тревога Альтера.

Я замер, впервые по-настоящему осознав эмоцию этого существа. Не его слова, не его сухие наставления, а именно это: как будто он стоял сейчас не в вязкой жиже «Измерения воды», а прямо у изголовья кровати, смотрел на меня своими спокойными, непроницаемыми глазами и думал: «Ты не пойдёшь. Ты сломаешься. И я не смогу тебя собрать».

И от этого становилось не легче. Потому что если даже Альтер — тот, кто никогда не просил осторожности, кто требовал только «делай», «держись», «смотри на воду» — сейчас был встревожен, значит, вариант Никиты и правда на грани безумия.

Я медленно выдохнул и опустил взгляд на свои руки. Пальцы всё ещё подрагивали. Но теперь эта дрожь была не от слабости. Она была от того, что внутри поднималось что-то упрямое, колючее, не готовое просто сдаться: «Я не пойду в соло. Но я пойду. Потому что выбора нет».

Глава 8: Принуди меня.

Я сидел на кровати, ошарашенный этой новостью. Сейчас я даже стоять толком не мог. Но это вряд ли остановит тех ребят, что роют под меня. Что им нужно? Я же ничего не нарушил.

Собравшись с духом, я попытался самостоятельно встать на ноги, держась за кровать. И как только отпустил её, тут же сделал один шаг — и рухнул на колени. Развернувшись, подполз к кровати и через силу поднялся снова. Опять попытался сделать шаг — и снова рухнул на пол.

Психонув, ударил кулаком по полу и снова пополз к кровати, чтобы подняться. Я делал это снова и снова. Колени и ладони горели огнём от боли и постоянных падений. Но я продолжал, пока не пришёл отец, — продолжал эти издевательства над собой. Нервы были натянуты как струны: эти бесконечные падения разъедали изнутри, подтачивали выдержку.

Дверь палаты скрипнула, но я не придал этому значения. Я повторял и повторял эти круги ада. Лишь когда услышал тихое откашливание, повернул голову. В проёме стояла молодая медсестра. Наши взгляды встретились — и её будто ужас пронял: она выскочила из палаты, как ужаленная.

Я не придал этому внимания. Ну выскочила и ладно. Продолжал свои круги.

И вот, в миг, когда я в очередной раз упал, дверь снова скрипнула. Вошла та же девушка. В руках у неё были ходунки. Она будто стыдилась своего поступка: поставила их возле меня, отступила и уставилась в пол.

— Спасибо, — тихо сказал я, понимая, что мне наконец предложили выход.

Взяв их, я дополз до кровати, волоча их за собой. Встав с помощью кровати, облокотился на ходунки и почувствовал старую знакомую боль в мышцах ног. Но я смог сделать шаг. Первый, неуверенный, но сделал — и устоял.

Я засмеялся. Действительно засмеялся, но сквозь слёзы.

— Вот я дурак. Просто какой же я дурак… — сказал я, склонив голову на руки.

Потом были дни, когда каждый шаг казался отдельной битвой. Не героической, не красивой — обычной, изматывающей. Я учился не торопиться, потому что спешка тут же возвращала головокружение и слабость. Учился ставить ногу так, чтобы она не подворачивалась. Учился дышать ровно, потому что, если сбивалось дыхание, начинали дрожать руки.

В какой-то момент я понял, что не считаю шаги. Раньше я считал: «один, два, три — хватит». А теперь просто шёл, пока не чувствовал, что пора остановиться.

Сегодня я дошёл от кровати до двери без опоры. Медленно, с паузами, останавливаясь, чтобы переждать волну слабости. Когда я коснулся ладонью дверной ручки, пальцы дрожали, но это была уже не паническая дрожь, а просто усталость.

Медсестра, стоявшая в коридоре, посмотрела на меня и чуть заметно улыбнулась — так, будто боялась спугнуть этот момент.

— Сами дошли, — сказала она. — Это уже кое-что.

С паузами я дошёл до уборной и, сделав свои дела, вернулся в палату. Ноги гудели, колени подрагивали, но я держался без опоры. Просто ещё один отрезок пути, который раньше казался невозможным.

Пришло время ко второму пункту моего плана. Да, я собираюсь идти в тот нелегальный проход. Я вынужден. Никита подкинул мне эту идею — как добыть ядро силы. И мне нужно его добыть. Так я отведу от себя любые подозрения.

Ну, мол, у меня наклонности к воде. Да, точно к воде. Этим можно будет просто объяснить мою слабость, если возникнут вопросы: мол, довёл себя до обезвоживания. Радовался силе и переборщил. Обычная ошибка новичка, а не что-то подозрительное.

Идея взята не с воздуха. Но от этого она не становилась менее безумной. Я посмотрел на свои дрожащие пальцы, на то, как тяжело мне даётся даже простое возвращение к кровати. И всё равно кивал сам себе, будто пытался убедить: «Ты сможешь. Ты должен».

Дождавшись раннего утра после очередного обхода медсестры, я вышел в коридор и пошёл к чёрному выходу. Повезло: даже спустя долгий путь к проходу я не столкнулся ни с кем. На вешалке у двери висел плащ-дождевик.

— Простите меня, пожалуйста, за это, чей бы он ни был. Прошу, не злитесь, — прошептал я. Оглядываясь по сторонам, схватил плащ, накинул на себя и тут же застегнул, натянув капюшон. Запах сигарет тут же ударил в нос. Меня аж передёрнуло.

Рукава были длиннее, и сам плащ был больше, чем я. Но выбора было не так уж много. Выйдя через дверь чёрного выхода, я начал спускаться по ступенькам. Благо это был второй этаж, и до улицы было недалеко.

Но в один момент я зацепился за ткань плаща и полетел кубарем по ступеням. Еле успев прижать руки к голове и вжать шею, чтобы избежать серьёзных последствий, я прокатился вниз, чувствуя, как каждый удар отзывается в уже и так измученном теле. В конце концов я замер у нижней ступеньки, тяжело дыша, и на секунду просто закрыл глаза, чтобы не закружилась голова.

Потом медленно, осторожно приподнялся на локтях и огляделся. Коридор внизу был пуст. Никто не бежал ко мне с криками, никто не включал сирену. Только тишина и тусклый свет дежурной лампы.

Я тихо выдохнул. И тут же поймал себя на мысли, что радуюсь такой мелочи: никто не видел. Не потому что стыдно, а потому что если бы кто-то увидел, пришлось бы объяснять, пришлось бы снова притворяться, что всё под контролем. А сейчас можно было просто посидеть пару секунд, прийти в себя — и снова встать. Даже если вставать придётся, цепляясь за стену.

Поднялся с помощью стены и выдохнул.

— Артём, ты что творишь?! Только не говори, что идёшь туда?! — голос Альтера ударил по нервам, будто он стоял не где-то внутри, а прямо за плечом, в двух шагах, и смотрел на меня так, словно видел не парня в слишком большом плаще, а того самого мальчишку, который когда-то впервые не смог удержать равновесие.

— Мне нужно. У нас нет выхода, — сказал я, стиснув зубы и глядя на следующий спуск. Лестница уходила вниз тёмной пастью, и каждый её пролёт сейчас казался отдельным рубежом.

Альтер не стал давить. Не стал читать нотации, не стал напоминать про сломанные кости и про то, сколько дней я только учился не падать на ровном месте. Вместо этого он просто выдохнул — этот звук был не человеческим, но я его каким-то образом почувствовал: как будто пространство рядом со мной на миг стало тяжелее, гуще, будто само решило помолчать и дать мне сказать своё.

— Если ты сейчас сломаешься, я тебя не соберу, — тихо произнёс он. Не как угрозу. Как констатацию. Как холодную, неудобную правду, которую всё равно надо было услышать.

— Я знаю, — прошептал я. И это «я знаю» было тяжелее любого спора. Потому что я действительно знал: один неверный шаг, один приступ слабости — и я не поднимусь. Но если я не сделаю этот шаг, то сломает нас не лестница и не падение. Сломает то, что ждёт наверху: СБ, вопросы, подозрения, «пустота», которую никто не должен увидеть.

— Тогда хотя бы не торопись, — добавил Альтер уже спокойнее. — Не пытайся быть быстрым. Будь внимательным. Смотри на ступени. Считай их, если надо. Пусть это будет не подвиг, а просто путь. Шаг за шагом.

Я кивнул, хотя он не мог этого увидеть. Просто чтобы самому себе напомнить: да, шаг за шагом. Не геройство. Просто движение.

И, держась за шершавую стену, я начал спускаться. Каждый шаг отдавался в коленях тупой, настойчивой болью, но я не останавливался. Потому что остановиться сейчас значило сдаться. А я ещё не был готов это сделать.

Добравшись до перил, я схватился за них, как за единственный пунктир в этом размытом мире. Осторожно, ступенька за ступенькой, спустился вниз. Девять ступеней — долгий спуск. Но такой важный.

Я подошёл к двери и остановился у неё, переводя дыхание. Руки лежали на ручке, но смелость будто выдохлась, улетучилась вместе с последним глотком воздуха наверху. Казалось: просто проверни ручку — и вот ты на улице, на настоящем воздухе. Но смелости не было. Нервы вибрировали, как струны, по которым ударили разом, в один жёсткий аккорд, — и теперь они дрожали, не в силах успокоиться.

— Не жди, что она сама появится, — прозвучал внутри голос Альтера, спокойный, будто он стоял не где-то в голове, а прямо за спиной, готовый в случае чего подхватить. — Смелость — это не когда не страшно. Смелость — это когда страшно, а ты всё равно двигаешь рукой.

Я стиснул зубы. Пальцы на ручке дрогнули, сжались крепче, будто пытались выдавить из себя хоть каплю той уверенности, которой не хватало. И в этот миг я вдруг вспомнил, как Никита однажды сказал, усмехаясь: «Страх — это просто ветер. Он может сбить с ног, но не может удержать, если ты сам не позволишь».

Ветер. Да. Пусть он бьёт в лицо, пусть пытается остановить. Но я не позволю.

С коротким, резким движением я провернул ручку. Дверь поддалась с тихим скрипом, будто сама не верила, что её наконец открывают. Холодный уличный воздух ворвался внутрь, ударил по лицу, по глазам, по коже — резкий, настоящий, чужой после больничной духоты. Я сделал шаг вперёд, выходя из полумрака коридора в серую рассветную муть улицы. Плащ, слишком большой и чужой, тут же потянуло ветром — он хлопал по ногам, будто пытался удержать, вернуть назад.

Но я не вернулся.

Стоя на пороге, я на секунду замер, вдыхая этот сырой, пахнущий дождём и пылью воздух. Не геройский вдох, не торжественный. Просто попытка наполнить лёгкие тем, что сейчас было нужно больше всего, — воздухом, который не фильтровали больничные системы.

И где-то внутри, под рёбрами, в том месте, где обычно живёт страх, шевельнулось что-то ещё. Не радость. Не облегчение. Что-то упрямое, шершавое, но своё: «Я вышел. Я не остался там. Пока этого достаточно».

Оглядевшись, я двинулся между парковочными местами к выходу с больничной территории. И вдруг меня будто молнией пронзило. Краем глаза я заметил знакомую фигуру, резко повернул голову вправо — и увидел её: Орлова сидела на капоте старого пикапа, лениво листая что-то в телефоне.

Я подошёл и откашлялся в кулак, чтобы привлечь её внимание. Её расслабленный взгляд вмиг стал встревоженным. Она спрыгнула с капота и подскочила ко мне.

— Ч-что с тобой? Почему ты бледный как поганка? — спросила девушка, окидывая взглядом моё лицо и тело. Прохладный ветер трепал подол плаща, обнажая голые, посиневшие от холода ноги.

Вместо ответа я сразу перешёл к делу:

— Прости, это твоя машина?

— Да, моя. Родители подарили после дня пробуждения. Но что с тобой происходит? Ты на ногах едва стоишь! — Оксана не собиралась отступать, её голос звенел от напряжения.

— Оксана, прошу, подкинь меня до заброшенного завода на юге, — выпалил я.

У неё чуть глаза на лоб не полезли.

— Зачем тебе туда?! Ты с дуба рухнул?! Там же запретная зона! — закричала она, размахивая руками.

— Прошу, мне очень нужно. Я не могу всего рассказать… по крайней мере, не сейчас, — я почти умолял, голос звучал хрипло и жалко, но мне было всё равно.

Она замерла, сверля меня взглядом, потом шагнула ближе, будто пыталась разглядеть за этой бледностью и дрожащими руками что-то настоящее.

— Ты самоубийца? Зачем тебе туда? Я хочу знать правду. Либо ты говоришь сейчас, либо забудь об этой просьбе, — строго отрезала она.

— Прости, но я не могу всего рассказать, — ответил я, отводя взгляд в сторону. Мне было стыдно. Но не оттого, что я прошу помощи, а оттого, что сейчас, под её строгим взором, я казался себе до смешного беззащитным — как мальчишка, который пытается казаться взрослым.

Оксана выдохнула и провела рукой по волосам, взъерошив и без того непослушные рыжие пряди. На миг в её глазах мелькнуло что-то похожее на бессилие — будто она пыталась найти слова, которые могли бы меня вразумить, но сдалась, поняв, что не найдёт.

— Вот же ж ты геморрой, конечно, — с тяжёлым вздохом сказала она. — Так слушай сюда, Дрозд. Если тебе так надо, я отвезу тебя туда. Но если ты там или по пути туда двинешь кони — я тебя из ада достану. Ты меня понял? — Она схватила меня за воротник, притянула чуть ближе, чтобы я точно не смог отвести взгляд, и посмотрела прямо в глаза — жёстко, без поблажек, но в этом взгляде не было злости. Только упрямое, колючее обещание: она не отступит, даже если придётся идти за мной в самое пекло.

Я кивнул, не в силах выдавить ни слова. Горло будто перехватило — то ли от слабости, то ли от того, что кто-то, пусть и ворча, всё-таки решил меня прикрывать.

— И не вздумай по дороге отключиться, — буркнула она, отпуская воротник, и, не дожидаясь ответа, развернулась и зашагала к пикапу. — Садись. И держись. Если начнёшь падать — поймаю. Но только один раз. Дальше сам.

Я поплелся за ней, чувствуя, как с каждым шагом земля будто становится твёрже. Не потому что сил прибавилось, а потому что теперь я знал: если ноги всё-таки подогнутся, рядом будет кто-то, кто не даст мне рухнуть окончательно.

Глава 9: Цена силы.

Мы ехали по полупустым утренним улицам Новой Москвы. Боковое окно было опущено, и я, сидя на месте пассажира, следил за дорогой и за домами, что мелькали за окном. Оксана была сосредоточена на дороге, лавируя между сонными водителями. Пикап, как ледокол между глыб, пронзал трафик. Лучи утреннего солнца отражались в окнах домов на верхних этажах. А рык колёсного зверя кричал, будто предсказывая то, что я собирался сделать. Ветер обдувал усталое лицо и выставленный локоть.

Мы подъезжали к нужному заводу. Дорога заняла почти три часа. Я уже устал просто сидеть без дела. Разговаривать не было ни сил, ни желания, да и Оксана не хотела болтать: мол, я отвлекаю её от дороги.

*** — Сергей Иванович, пациент Дроздов пропал! — закричала молодая медсестра, вбежав в кабинет к доктору. — И куда он, по-вашему, мог деться? Он еле на ногах стоит. Смотрите внимательнее, — строго ответил доктор. — Но, Сергей Иванович, его нигде нет, — сказала молодая девушка, едва сдерживая дрожь в голосе. — Так, не поднимайте панику! Он молодой парень. Может, вышел проветриться. Подождём до вечера, — сказал доктор, сложив руки домиком и уперев локти в стол.

***

— Останови здесь. Дальше я сам дойду, — попросил я Оксану за квартал до завода. Она подъехала к обочине и повернулась ко мне. — И так, Дрозд, зачем ты туда собрался? Только не говори мне, что тебя заинтересовали местные красоты руин! — строго возразила девушка.

— Ты действительно так хочешь это узнать? Или просто изза моего состояния? — спросил я, повернув голову в её сторону и ожидая ответа. Но она опустила голову, глядя на свои ноги.

— Прости, но я действительно не могу сейчас рассказать, что происходит. Может, в другой раз. И спасибо, что подвезла, — сказал я, выходя из машины.

Начав медленный путь к тому, что меня ждёт, я не переставал думать: не слишком ли грубо я поступил с девушкой? — Прекрати сейчас же. У тебя на носу серьёзное событие, а ты тут думаешь о чувствах девушки, — возразил Альтер.

Подойдя к забору старого завода, я оглянулся по сторонам, а потом проскользнул между створок. Видимо, этой дырой часто пользовались.

Бредя по территории завода, я смотрел на бывшие величественные строения — на трубы, на то, что когда-то было большими автоматическими конвейерными лентами. Дорога была выстлана большими плитами, которые местами поросли высокой травой.

Я не знал, где именно находится та щель в стенах купола, поэтому первым ориентиром стала просто сама стена купола.

Первый раз я остановился, едва пройдя десяток шагов. Просто упёрся ладонью в шершавый край плиты и стоял, пока мир не перестал плыть перед глазами. В висках стучало, а в груди будто кто-то сжимал лёгкие — не от бега, а от самой тяжести этого места.

— Ещё рано падать, — буркнул Альтер, но в его голосе не было злости, скорее привычная жёсткость, которая держала меня на ногах.

Я кивнул, не вслух, а только себе, и пошёл дальше.

Завод будто пытался напомнить, каким он был. Вот ржавая табличка с полустёртой надписью — раньше тут, наверное, висел строгий запрет, а теперь буквы слиплись в непонятную вязь. Чуть дальше валялся обломок конвейерной рамы: изогнутый металл, похожий на скелет какой-то огромной машины. Я провёл пальцами по краю — холодный, тяжёлый, будто до сих пор помнил, как работал.

Ещё одна пауза. На этот раз я не стал упираться в плиту — просто прислонился спиной к покосившейся стене небольшого технического бокса. Ветер здесь гулял странно: где-то свистел в щелях, а где-то, наоборот, воздух стоял неподвижно, будто впитывал в себя всё, что тут когда-то случилось.

В голове снова мелькнуло: «А если бы я сказал Оксане хоть что-то? Хоть намёк?» — Не надо, — уже тише сказал Альтер. — Ты не мог. И не можешь. Не сейчас.

И я снова кивнул. Потому что он был прав.

Дальше дорога пошла чуть ровнее, но от этого не легче. Плиты лежали с зазорами, и в этих щелях торчала трава, будто природа потихоньку забирала себе то, что люди бросили. Над головой тянулись остатки галерей и переходов — некоторые обрушились, другие висели, как сломанные рёбра. Я смотрел на них и думал, что этот завод когда-то был сердцем района: здесь что-то делали, куда-то спешили, спорили у станков, смеялись в перерывах. А теперь тут только ветер, ржавчина и я — человек, которому нужно найти трещину в куполе, будто это самое обычное дело.

Ещё шаг. Ещё пауза. Ещё глоток воздуха, который пах пылью, металлом и чемто старым, давно забытым. Стена купола уже виднелась впереди — огромная, серая, будто сама по себе была границей между «до» и «после». И чем ближе я подходил, тем отчётливее понимал: когда я до неё доберусь, никаких передышек уже не будет.

Подойдя к этой большой стене, я поднял взгляд. От края стены вверх уносилась бледноголубая оболочка купола. Постояв так ещё мгновение и послушав равномерный шум этого произведения искусства, я начал оглядываться и искать, в каком направлении мне идти.

Не придумав ничего лучше, я взял камень и, плюнув на одну из его сторон, подкинул вверх. Он приземлился сухой стороной вверх. — Значит, направо, так и запишем, — пошутил я и двинулся в нужном направлении.

Спустя пять минут, а может, и все сорок, я действительно вышел на проём. И, судя по нему, его часто зачищали от вторженцев. Следы вязкой крови тут и там, а запах гнили стоял такой, что не передать словами.

Не буду врать: содержимое желудка вышло само наружу.

Я упёрся ладонями в колени, тяжело дыша, и ждал, пока мир перестанет кружиться. В горле горело, перед глазами плясали тёмные пятна. — Вот и вся твоя бравада, — тихо сказал Альтер, но в этот раз в его голосе не было упрёка — скорее сухая констатация. — Ты не железный. — Знаю, — выдохнул я. — Но я здесь.

Выпрямившись, я вытер рот рукавом и снова посмотрел на проём. Он был широким, будто специально рассчитанным, чтобы через него мог пройти не человек, а что-то куда большее. По краям виднелись свежие сколы — будто кто-то недавно пытался расширить проход. Или, наоборот, заделать.

Где-то в глубине, за этой границей, была та самая щель в куполе. И мне предстояло туда войти.

***

— Максимильян, я же сказала, вам пока туда нельзя. Ваш сын в порядке, он просто проходит профилактическую гимнастику, — сказала медсестра, становясь на пути мужчины.

Её голос звучал твёрдо, почти резко, но пальцы, вцепившиеся в край халата, выдавали дрожь. Она смотрела чуть выше его плеча — в любую точку, только не в глаза.

— Почему я не могу зайти к моему сыну сейчас? — спросил недовольный отец, переходя на возмущённый тон. — Я его отец, я имею право знать, что с ним делают!

— Прошу, поймите, этот процесс требует спокойствия, и мы стараемся в этот момент никого не пускать, — продолжала девушка, повторяя заученную фразу с механической точностью. Казалось, если она скажет её ровно, без запинки, то сама в неё поверит.

Максимильян шагнул ближе, и она невольно отступила на полшага, тут же одёрнув себя и снова выпрямившись.

— «Профилактическая гимнастика», — повторил он, будто пробуя слова на вкус и находя их горькими. — Вы мне это уже говорили. Только вот глаза у вас бегают, а руки не знают, куда деться. Так скажите честно: что с моим сыном?

На секунду маска строгой собранности дрогнула. В её взгляде мелькнуло что-то настоящее — усталость пополам с испугом. Но она тут же снова спряталась за протокольной интонацией:

— Я не уполномочена давать дополнительные комментарии. Пожалуйста, дождитесь лечащего врача.

Она произнесла это так, будто эти слова могли удержать мир от того, чтобы рассыпаться на куски.

***

Собравшись с силами, я прошёл в этот проём — и будто перешагнул границу.

Воздух здесь был другим. Не очищенным фильтрами купола, а тяжёлым, чужеродным, будто сам мир тут дышал иначе. Он давил на грудь, лип к коже, словно пытался развернуть меня обратно: «Тебе не сюда». Но я твёрдо сделал шаг вперёд, потом второй, третий.

А после застыл в изумлении.

Красное небо в трещинах освещало руины бывшей Москвы. Здания, давно сдавшиеся плющу, стояли, будто окаменевшие великаны: лианы вились вдоль стен и дорог, сплетаясь в причудливый узор. На миг я даже забыл, что совсем недавно меня выворачивало наизнанку.

Запах гнили никуда не пропал — он всё так же висел в воздухе, въедался в одежду, оседал на языке. Но сейчас он будто отошёл на второй план, спрятался за этим невероятным, почти нереальным видом.

— Красиво и жутко одновременно, — тихо пробормотал я, сам не зная, вслух или только в голове.

— Не засматривайся, — тут же одёрнул Альтер. — Красота тут — это ловушка. Смотри не на то, что видишь, а на то, чего быть не должно.

И я прислушался к нему. К узорам из лиан прибавились другие детали: на асфальте там и тут темнели странные пятна, не похожие ни на ржавчину, ни на грязь. Вдоль одной из стен тянулась полоса, будто кто-то провёл по бетону гигантским когтем. А в самом небе, среди красных трещин, мелькали не птицы и не дроны — а что-то, что двигалось не по законам воздуха.

Ещё один шаг. Потом ещё.

Я шёл, оглядываясь на удалявшуюся стену купола, и по спине била дрожь. Ведь я реально это сделал — я вышел за купол. Это не было победой и не ощущалось как свобода. Это было как шаг с края: ты знал, что придётся падать, но всё равно шагнул.

Приблизившись к ближайшему зданию, я тут же прижался к нему спиной и выглянул, оценивая обстановку. Да, я сейчас слаб. Да, я понимал, что буквально нахожусь на территории врага. И мне нужно быть предельно внимательным к каждому шагу — не из храбрости, а потому что сил на ошибку просто не осталось.

Осмотрев дорогу и улицу впереди, я перебрался к ближайшей старой машине, что стояла тут, как памятник былой цивилизации. Теперь это просто куча ржавого хлама. Ну как перебрался? Скорее прополз на четвереньках. Но, к моей чести, я очень быстро и тихо перепрятался.

— Вот теперь ты действуешь как живой человек, а не как статуя героя, — почти одобрительно заметил Альтер. — Тихо. Медленно. По делу.

Я не стал ему отвечать. Просто прижался лбом к прохладному, шершавому металлу двери и на секунду позволил себе не думать ни о целях, ни о долге, ни даже о том, сколько ещё смогу продержаться. Только короткий вдох, в котором запах ржавчины перебивал даже гниль.

Потом снова выглянул. Улица лежала передо мной, как ловушка: пустая, слишком тихая, будто сама ждала, когда я сделаю лишнее движение.

Выдохнув, я продолжил путь по улице вверх короткими переползаниями.

Когда в очередной раз я переползал за машину, то услышал скрежет где-то на соседней улице. Как будто машину смяло что-то сильное — не просто столкнуло, а именно раздавило, словно жестянку в кулаке. Звук был такой, что по позвоночнику пробежал ледяной ток: не технический, не человеческий, а какой-то звериный, тяжёлый.

Я тут же глянул на машину, за которой только что прятался, будто проверяя, не повторится ли с ней то же самое, и тут же пополз за ближайшую стену, вжимаясь в бетон так, будто хотел в него втечь.

— К чёрту такие выкрутасы. Если она машины мнёт, лучше я обойду её, — прошептал я, ползя вдоль стены в проулок, где тени лежали гуще и воздух казался чуть тише.

— Умное решение, — коротко бросил Альтер, и в этот раз в его голосе не было ни иронии, ни упрёка. Только сухая, почти облегчённая констатация: «Ты не полез на рожон».

Проулок оказался узким, зажатым между двумя полуразрушенными домами. Лианы тут свисали почти до земли, образуя что-то вроде зелёной занавеси. Я замер на секунду, прислушиваясь: скрежет больше не повторялся, но тишина после него ощущалась не как покой, а как пауза перед вдохом. Будто мир затаился.

Я осторожно отодвинул одну из лиан, и в этот момент заметил на кирпичной кладке рядом тёмную полосу. Не просто грязь, а будто кто-то провёл по стене чем-то мокрым и тёмным, и оно впиталось в поры камня. Чуть выше, почти на уровне глаз, была выцарапана короткая, неровная метка — три косых штриха, будто торопились и боялись, что заметят.

«Кто-то тут уже был, — мелькнуло в голове. — И тоже прятался».

— Не стой столбом, — тихо сказал Альтер. — Метка — это хорошо. Значит, тут ходили. Но это не значит, что тут безопасно.

Я кивнул и, пригнувшись, скользнул дальше по проулку, держась ближе к стене, где тень была гуще. Каждый шаг теперь делался не просто ради движения, а ради того, чтобы не стать следующим звуком, который раздастся на пустой улице.

Продолжая свой путь по проулку, я остановился от шока, когда услышал шорох сзади. Медленно, так медленно, будто любое резкое движение могло всё испортить, повернул голову на шум — и с такой радостью выдохнул, что даже дрожь в пальцах чуть унялась.

Уж кого-кого, а ему я был очень рад. Это был худой, будто собранный из одних углов и рёбер кот. Он деловито ковырялся в развороченной мусорке, и из-за её края торчали только зад и хвост — всё остальное было занято важным делом.

— Паршивец, я чуть от страха в трусы не наложил, — сделал я упрёк коту, которому до меня и дела не было. Он даже ухом не повёл, будто такие человеческие драмы его вообще не касались.

— Вижу, напряжение спадает, — чуть слышно хмыкнул Альтер. В этом хмыканье почти проскользнуло что-то похожее на улыбку. — Хоть кому-то тут всё равно, что мир развалился.

Я на секунду позволил себе просто смотреть на этого кота. Не на трещины в небе, не на тёмные полосы на стенах, не на эти три косых штриха-метки. Просто на кота, который жил свою маленькую, обычную жизнь посреди руин. И от этого на миг стало чуть легче дышать — будто если тут ещё есть коты, значит, мир ещё не совсем умер.

Но расслабляться было нельзя. Я тихо, чтобы не спугнуть даже эту нелепую надежду, отполз чуть дальше в тень, не сводя глаз с проулка. Кот так и остался там, за спиной, своим существованием как будто подтверждая: можно бояться, можно прятаться, можно вздрагивать от каждого шороха — и всё равно оставаться живым.

Куда я вообще шёл? Был ли у меня ориентир, какая-то чёткая точка на карте? Нет. Я просто двигался, избегая опасностей, выискивая удобную мишень. Меня интересовал не туманник — они для меня сейчас были как дым: много шума, мало толку. Сейчас моя цель — Кронс или Лабуриант. У них уже есть сформированное ядро силы.

Как я с ними буду драться? Честно — я сам был без понятия. Особенно если учесть, что надо не просто победить его, но и справиться с его свитой. А это накладывало совершенно другие трудности: не один противник, а стая, где каждый знает своё место и двигается как часть механизма.

— Ты сейчас думаешь, как не умереть при встрече, а не как победить, — спокойно заметил Альтер.

— Потому что это сейчас важнее, — прошептал я, прижимаясь плечом к шершавой стене. — Если я свалюсь на первом же шаге, никакая тактика не поможет.

— Тогда двигайся так, будто победа — это просто «не попался». Пока этого хватит.

Я кивнул. Не вслух, а только себе. И снова пополз вперёд, теперь уже не просто от страха, а с этой новой, жёсткой мыслью: моя задача сейчас — не геройство, а дотянуть до нужного места, не став чьей-то лёгкой добычей. Проулок становился всё уже, лианы смыкались над головой, будто пытались спрятать меня от треснувшего неба. Я пригнулся ещё ниже, почти на четвереньки, и старался не задевать свисающие плети: каждый лишний шорох здесь мог стать приглашением.

Впереди, там, где проулок делал резкий поворот, тень лежала особенно густо. Почти чёрная. И в этой темноте что-то поблёскивало — не металл, не стекло, а будто застывшая капля тьмы, которая не отражала свет, а, наоборот, тянула его в себя.

Я замер, вжимаясь в стену, и только тогда понял: это не случайная деталь. Это метка. Только не человеческая.

Не успел я толком подумать, присмотреться, как позади что-то тяжёлое упало на землю. Звук был такой, будто бетон треснул под весом чего-то, что вообще не должно было здесь находиться.

Резкий оборот дался мне с трудом. Голова тут же поплыла, перед глазами мелькнули тёмные пятна, и меня повело в сторону. Но я успел увидеть.

Существо угольного цвета, похожее на паука, но спереди у него торчали лезвия, будто у богомола. Оно стояло, чуть приподнявшись на задних лапах, и водило чем-то вроде усиков-антенн, вынюхивая воздух.

Секунду мы будто замерли друг напротив друга — хотя, может, оно меня и не видело. Может, меня спасло то, что я не двигался. А может, то, что стоял в тени лиан, и эта густая зелень скрывала меня, как рваная занавеска.

Оно прошло мимо, стрекоча, щёлкая хитином, будто перекатывало слова на незнакомом языке. Каждый звук отдавался в груди, как удар по рёбрам. Я не дышал. Даже не моргал. Просто смотрел, как оно уходит, пока не скрылось за поворотом, туда, где поблёскивала эта чужая метка.

Когда шаги стихли, когда стрекот растворился в тишине, я наконец осмелился выдохнуть. Ноги тут же подогнулись, и я просто сполз по стене, прижимаясь спиной к холодному бетону. Ладони дрожали, но я стиснул их в кулаки, чтобы хоть так вернуть себе ощущение себя.

— Тихо, — почти шёпотом сказал Альтер. Не приказ, не упрёк. Просто напоминание: опасность ещё не ушла. — Не вставай. Пусть пройдёт дальше.

Я кивнул, не поднимая головы. И только сейчас понял, что даже думать не могу о Кронсе или Лабурианте. Сейчас моя цель была совсем другой: просто не стать следующим звуком на этой улице. Не стать тем, кто упадёт с глухим стуком, как упало что-то позади меня.

Прошла минута. Потом ещё одна. Тишина стала чуть привычнее. Я медленно, по миллиметру, подтянул колени к груди и замер, прислушиваясь. Ни стрекота. Ни шороха. Только ветер, который снова гулял между домами, и запах ржавчины, который теперь казался почти родным.

— Теперь можно, — тихо сказал Альтер. — Но не бегом. Не резко. Как шёл до этого: тихо, по теням.

Я снова кивнул. Подтянул рукав, вытер со лба пот, который тут же смешался с пылью, и, не отрывая спины от стены, начал подниматься. Не герой. Не охотник. Просто человек, который очень хочет дожить до следующего квартала.

Спустя долгих два часа я выбрался на площадь. Как её там называли? А, точно — Красная площадь. Только никакой красной она теперь не была. Ни брусчатки, ни торжественности, ни истории, которую когда-то хранили эти камни. Теперь это была просто огромная, голая, мёртвая пустота, залитая тусклым светом треснувшего неба.

Я прижался к остаткам какой-то арки, вжался в тень, будто она могла сделать меня невидимым на этом открытом пространстве. И прошептал, скорее себе, чем Альтеру: — И как мне это обойти?

Перед глазами сразу вставали картины: как из-за руин высотки выныривает что-то большое, как тень скользит по брусчатке быстрее, чем ты успеваешь моргнуть, как эта площадь становится не просто местом, а ареной, где ты — не участник, а блюдо.

— Это не приглашение, — тихо сказал Альтер. — Это ловушка. Любой, кто выйдет туда, станет мишенью. Даже не потому, что его увидят, а потому, что он сам себя выдаст: шагом, дыханием, дрожанием руки.

Я сжал кулаки, чувствуя, как под ногтями скрипит въевшаяся пыль. — Значит, надо не выходить, — выдохнул я. — Но как тогда пройти? Справа — обрушившийся переход, слева — стена, по которой не подняться. А прямо — эта проклятая пустота.

Взгляд скользнул по периметру, цепляясь за каждую выбоину, за каждый обломок. И вдруг я заметил узкую тёмную полосу у самой земли — будто кто-то пробил ход под фундаментом, и теперь оттуда тянуло затхлым воздухом подземелья. Не тоннель, не метро, а какой-то старый технический лаз, почти скрытый осыпавшейся кладкой.

— Там, — я едва слышно ткнул подбородком в сторону лаза. — Если он куда-то ведёт, это лучше, чем идти по площади.

— Если, — сухо повторил Альтер. — «Если» — это самое опасное слово в таких местах.

— Знаю, — прошептал я. — Но стоять тут — гарантированная смерть. А «если» — это хоть какой-то шанс.

Я медленно, не отрываясь от стены, скользнул к лазу. Камни здесь лежали неровно, кое-где торчали острые сколы, но пролезть можно было. Правда, чтобы попасть внутрь, пришлось бы лечь на живот и вползти, как загнанному зверю.

На секунду я замер, прислушиваясь к себе. К боли в боку, к шуму в ушах, к тому, как тяжело даётся каждый вдох. И подумал: «Ещё немного. Ещё один лаз, ещё один квартал. Не ради подвигов. Просто чтобы не лечь здесь».

— Ладно, — выдохнул я, опускаясь на колени, а потом и на живот. — Держи меня, если я начну терять сознание.

— Я не держу, — спокойно ответил Альтер. — Я напоминаю. Когда тебе захочется закрыть глаза и просто отдохнуть — я напомню, что отдыхать тут нельзя.

Этого было достаточно. Я втянул голову в плечи и пополз в темноту.

Камни царапали локти, пыль забивалась в нос, каждый вдох отдавался в груди сухим, колючим кашлем. Пространство сжималось вокруг, будто само хотело выдавить меня обратно. Мне казалось, что просто вечность прошла, пока я не увидел впереди тусклый, сероватый свет — как тонкая щель надежды, которую кто-то нарочно оставил, чтобы не сойти с ума.

— Теперь я знаю, что чувствуют клаустрофобы. Спасибо за плюс ещё одну фобию, — отшутился я, продолжая ползти к свету. Голос прозвучал хрипло, почти чужим, но мне было важно, чтобы он прозвучал хоть как-то. Чтобы доказать себе, что я ещё могу шутить.

— Рад, что у тебя ещё есть силы язвить, — сухо отозвался Альтер. — Значит, не сдохнешь прямо сейчас.

Я едва заметно усмехнулся, хотя в этой темноте никто бы этого не увидел. И пополз дальше, сантиметр за сантиметром, пока наконец не смог приподняться на колени и выползти наружу, жадно глотая воздух — пусть и пахнущий плесенью и сыростью, но всё-таки не тот, что давил в туннеле.

Оказавшись на улице, я не стал сразу вскакивать. Сначала просто сидел на корточках, опираясь ладонями о холодный асфальт, и дышал. Глубоко, до головокружения, будто хотел впитать в себя весь этот воздух разом. Мир вокруг был всё тот же: полуразрушенные дома, лианы, трещины в небе. Но теперь он казался чуть просторнее.

— Мы обошли площадь, — тихо сказал я, скорее констатируя факт, чем радуясь.

— Обошли, — согласился Альтер. — Но не расслабляйся. То, что ты не вышел на открытое место, не значит, что за тобой не следят. Просто теперь они не видят тебя сразу. А это уже кое-что.

Я кивнул, не поднимая головы. Потом медленно провёл рукавом по лицу, стирая пот и пыль, и наконец поднялся. Ноги были ватными, в коленях дрожало, но стоять я мог. Это уже победа.

Передо мной лежала узкая улочка, зажатая между двумя старыми зданиями. Она уходила вдаль, петляя между руинами, и выглядела… не безопасной, нет. Но хотя бы не как ловушка. Здесь снова были стены, которые можно использовать как прикрытие, тени, в которые можно вжаться. Здесь я снова мог быть не мишенью, а просто тенью.

— Ладно, — выдохнул я, проверяя, не дрожит ли голос. — Дальше. Тихо. По теням.

И я сделал первый шаг. Потом второй. Не спеша, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу старого города. Не герой. Не охотник. Просто человек, который полз, задыхался в тесном туннеле, шутил сквозь страх — и всё-таки выбрался.

Добравшись до прохода, я почувствовал, будто шестым чувством, взгляд на себе — холодный, пристальный, будто кто-то провёл по спине ледяной иглой. Я тут же оглянулся, осматривая всё вокруг: руины, провисшие лианы, тёмные окна, похожие на пустые глазницы. Но всё было как и раньше: ни движения, ни тени, ни намёка на то, что за мной следят. Только ветер шевелил обрывок какой-то ткани, и тот тихо хлопал, как одинокие аплодисменты пустоте.

— Странно… Я же почувствовал это, — пробормотал я, сам не зная, пытаюсь убедить себя или просто хочу услышать хоть какой-то голос в этой давящей тишине.

— Может, нервы, — спокойно отозвался Альтер. — Ты два часа полз по трубе, где каждый камень хотел тебя раздавить. Теперь тебе кажется, что на тебя смотрит даже кирпич.

— Или не кажется, — упрямо возразил я, продолжая иногда оглядываться. То ли воображение разыгралось, то ли реально что-то чувствовал. Но я решил перестраховываться. Лучше выглядеть параноиком, чем стать чьим-то ужином.

Я прижался к стене и медленно двинулся дальше, стараясь ступать там, где под ногами лежал слой пыли — она хоть немного глушила шаги. Каждый раз, когда я поворачивал голову, мне казалось, что в одном из окон на миг мелькает что-то тёмное, но стоило задержаться взглядом — и там снова была только пустота.

На углу я замер, присел на корточки и провёл ладонью по асфальту. Пыль лежала ровно, без следов, будто эту улицу давно никто не тревожил. Но в одном месте, у самого бордюра, она была чуть сдвинута — будто кто-то стоял здесь, не двигаясь, и даже не дышал, чтобы не выдать себя. Или чтобы не спугнуть добычу.

Я резко отдёрнул руку, будто коснулся чего-то горячего, и отполз назад, в тень арки. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая все остальные звуки.

— Ты прав, — тихо сказал Альтер, и в его голосе впервые не было привычной сухости. Там была настороженность. — Тут кто-то есть. Не монстр. Не туманник. Что-то другое. То, что умеет ждать.

В один миг меня спасло то, что обломок кирпичной кладки упал ровно впереди, недалеко от меня. Я отпрыгнул назад, рухнув на задницу, и в тот же миг на место, где я только что стоял, рухнуло существо — похожее разом на медузу и осьминога, но с одним огромным глазом посреди купола тела. Восемь щупалец взметнулись, как живые хлысты, и одно из них тут же схватило меня за ногу, рванув к себе с такой силой, что в глазах потемнело.

— Артём! — крикнул Альтер, и в его голосе впервые прорвалось что-то похожее на панику. — У меня нет выбора. Одолжи мне своё тело. Но будь готов: последствия будут… и не очень приятными.

— Давай, не до сантиментов сейчас, — выдохнул я, пытаясь хоть за что-то уцепиться, но пальцы скользили по пыльному асфальту.

И в этот момент я потерял контроль над телом.

Оно само встало ровно, будто вся накопившаяся слабость просто стёрлась одним движением. Реакция была такой, что даже я, находясь внутри, не успевал следить: тело действовало быстрее мысли. Ладони, словно отточенные лезвия, рубили приближающиеся щупальца, каждое движение было выверенным и безжалостным. Кусок щупальца отлетел, брызнув вязкой, тёмной жидкостью. Все попытки существа снова схватить меня заканчивались тем, что ещё одно щупальце падало обрубленным.

Это было красиво. Смертельно, отточенно, пугающе красиво — будто я смотрел на танец, где каждое па — это удар на поражение.

Но потом я увидел то, о чём меня предупреждали.

На коже начали проступать тонкие, словно выцарапанные линии — кровоточащие трещины, которые появлялись при каждом резком движении. Сначала они были едва заметны, как царапины от сухой ветки. Но стоило телу сделать резкий уклон, и одна из трещин расползлась шире, выпуская тонкую струйку крови.

Я не чувствовал боли — пока не чувствовал. Но вид этих разрывов на собственной коже заставлял внутренности скручиваться в ледяной узел.

«Цена силы», — пронеслось в голове. Не просто слова, а холодная, жестокая реальность.

Существо, поняв, что теряет щупальца одно за другим, издало звук — не рёв, а скорее высокий, вибрирующий вой, от которого заложило уши. Оно отступило на полшага, будто оценивало, стоит ли продолжать.

Моё тело впервые за бой рвануло вперёд — резко, без размаха, одним слитным движением, будто пружина, которую слишком долго сжимали, наконец распрямилась. В следующий миг я стоял позади монстра, а в моей ладони лежала голубая сфера. Такая красивая, прозрачная, будто внутри неё застыл кусочек неба. И такая дорогая для меня сейчас.

— Всё, возвращайся в тело и сразу медитируй, поглощая ядро, — скомандовал Альтер. Голос его звучал жёстко, но в нём слышалось облегчение — будто он сам не верил, что у нас получилось.

Я тут же, как нас учили в школе, медленно сел на землю, скрестив ноги, и, держа сферу перед собой, начал поглощать силу ядра. Чувствительность возвращалась постепенно, капля за каплей, как вода просачивается в пересохшую землю. Сначала я почувствовал холод асфальта под коленями, потом — острую, колючую боль от кровоточащих трещин на коже. Они горели, будто по ним водили раскалённым железом, и каждый вдох отзывался в них новой вспышкой.

Но я не мог позволить себе закричать. Не сейчас.

Сферу я не сжимал — я словно обнимал её взглядом, позволяя её свету проникать в меня, заполнять пустоты, которые оставила эта чужая сила. Энергия потекла по меридианам, сначала тонкой, неуверенной струйкой, а потом всё сильнее, словно река, прорвавшая плотину. Я гнал её по телу, направляя стихию воды туда, где кожа была разорвана, заставляя её обволакивать раны, стягивать края, гасить огонь боли.

Это не было мгновенным исцелением. Никаких чудесных вспышек и исчезновения шрамов. Просто боль начала отступать, сменяясь тяжёлым, тягучим жжением — как после ожога, когда самое страшное уже позади, но тело всё ещё помнит. Трещины на коже не исчезли, но перестали кровоточить, их края будто покрылись тонкой, полупрозрачной плёнкой.

— Не торопись, — тихо сказал Альтер, когда я попытался открыть глаза чуть шире. — Ты тянешь силу, как человек, который пьёт воду после трёх дней в пустыне. Медленно. По глотку. Иначе она тебя сломает так же, как и та вспышка.

Я кивнул, не размыкая век, и снова сосредоточился на ритме: вдох — направить поток в самую глубокую рану, выдох — удержать силу, не дать ей вырваться наружу.

Вокруг по-прежнему стояла тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием. Ни шороха, ни движения — будто даже руины замерли, наблюдая, как я цепляюсь за эту хрупкую возможность остаться в живых.

Когда наконец я приоткрыл глаза, сфера уже не светилась. Она стала тусклой, почти прозрачной, будто отдала всё, что могла. Я осторожно разжал пальцы, и она рассыпалась в пыль, которую тут же подхватил ветер и унёс между обломков зданий.

— Достаточно, — сказал Альтер. — Больше не надо. Ты и так взял больше, чем тело готово принять.

Я медленно опустил руки и посмотрел на свои ладони. Кожа была покрыта сетью тонких, едва заметных шрамов — как следы от мороза, которые не исчезают до весны. Боль не ушла совсем, но стала терпимой, привычной, как старая рана, которая ноет перед дождём.

Подняться сразу я не смог. Сначала просто посидел, прислушиваясь к себе: к тому, как внутри всё ещё перекатывается чужая энергия, к тому, как сердце бьётся ровно, без прежнего бешеного стука. Потом оперся ладонью о землю и медленно, по сантиметру, выпрямился. Ноги дрожали, но держали.

— Мы живы, — прошептал я, скорее чтобы услышать собственный голос, чем чтобы что-то сказать.

— Пока да, — отозвался Альтер без пафоса. — Но эта победа обошлась нам дорого. И кто-то её видел.

Я огляделся. Тени лежали по-прежнему неподвижно, но теперь я знал: в одной из них может прятаться не просто пустота. Там может быть тот, кто следил за мной раньше. Тот, кто умеет ждать.

И в этот раз я не стал убеждать себя, что мне показалось.

Глава 10: Незримый Свидетель

Глянув в последний раз на труп монстра, я попятился, привалился спиной к стене и сполз по ней, пока не сел на холодный бетон. Грудь ходила ходуном, в висках стучало, а по коже, будто по трещинам в высохшей глине, расползалось жжение. Ладони я сжал в кулаки так, что ногти впились в кожу — хоть эта маленькая боль напоминала, что я ещё здесь, не растворился в чужой силе.

— Не давай силе осесть, — резко сказал Альтер. Голос его звучал жёстко, без сочувствия, но именно эта жёсткость сейчас держала меня на краю. — Сейчас она ищет, куда бы упасть мёртвым грузом. Если осядет в мышцах — они просто откажут. Держи поток. Пусть течёт, а не давит.

Я хотел было огрызнуться, что вообще не чувствую никакого потока, а только то, как мир качается перед глазами, но не успел. Где-то на третьем или четвёртом вдохе тяжесть вдруг начала отступать. Не исчезать, а будто подниматься выше, собираться в груди плотным, прохладным клубком, и вместе с этим приходила странная, почти неестественная лёгкость. Она пугала. Потому что не была настоящей.

Первые шаги давались так, будто я тащил на плечах весь этот рухнувший город. В глазах темнело, колени подгибались, и я цеплялся за дверные косяки, чтобы не упасть. Но уже на третьем или четвёртом шаге тяжесть вдруг начала уходить, как вода сквозь пальцы. И эта уходящая тяжесть оставляла после себя не бодрость, а натянутую струну, готовую лопнуть от любого резкого движения.

Я даже подпрыгнул пару раз, проверяя, не обманывает ли меня тело, и сделал короткую растяжку. Мышцы отзывались не радостью, а предупреждением: «Осторожно. Я натянут до предела». На секунду показалось, что ещё чуть-чуть — и я смогу просто плыть по воздуху, не касаясь этой прогнившей земли.

Но радость тут же смыло следующей мыслью. Во рту было сухо, как в пустыне. Ну конечно, как я мог забыть: ядро силы воды обезвоживает организм для работы. А у меня как-то не предвиделось с собой бутылки воды. И теперь эта сухость царапала горло, напоминала, что вся эта «лёгкость» — не подарок, а кредит, который придётся отдавать.

— Туманники скоро должны прибежать, — пробормотал я, скорее чтобы услышать собственный голос, чем чтобы что-то сказать. — Для них это такое пиршество, что лучше не попадаться им на глаза, когда ты один и без воды.

Альтер не стал ни спорить, ни подгонять. Просто тихо подтвердил:

— Да. Уходим. И не трать силу на лишние движения.

Вбежав в один из домов, я начал ходить по квартирам. Не знаю, на что я рассчитывал: в этом районе воду не подавали уже лет десять, если не больше. Да и вообще после 2027-го централизованная подача воды по городам стала чем-то из старых сказок. Теперь трубы были просто ржавыми кишками зданий, в которых не осталось ни капли.

Первая квартира встретила меня распахнутой дверью и запахом сырости, смешанным с чем-то горьким — будто здесь когда-то жгли тряпки, чтобы согреться. Пол был усыпан осколками зеркала, и среди них тускло поблёскивали обломки старой бижутерии. На стене висел выцветший календарь за 2025 год, будто хозяева так и не приняли, что мир успел рухнуть ещё до того, как они дожили до следующего листа. Рядом зияла дыра, где раньше, наверное, стоял телевизор. Теперь оттуда смотрела пустота, обросшая мхом.

Во второй квартире всё выглядело так, будто люди ушли в спешке. На столе застыла чашка с тёмным налётом на дне — будто кто-то отпил и не успел допить, потому что время закончилось. На спинке стула висела детская кофточка, покрытая тонким слоем пыли, словно её хозяин просто вышел на минуту и вотвот вернётся. Шкаф стоял приоткрытым, будто кто-то впопыхах выхватывал вещи, а потом так и не вернулся, чтобы закрыть.

Третья комната была почти пустой, но в углу лежала стопка пожелтевших газет, чьи заголовки уже слиплись в неразборчивые кляксы. На подоконнике стояла ржавая жестянка, в которой когдато, возможно, хранили печенье. Я машинально потрогал её: металл рассыпался под пальцами, как труха. Рядом валялась смятая пластиковая бутылка с облупившейся этикеткой — из тех, что в первые годы после Катастрофы ещё пытались собирать и кипятить, пока не поняли, что в руинах нормальной воды не бывает.

Я крутил старые вентили, и они скрипели, как старые кости, не понимая, зачем их тревожат. Трубы давно были пусты, и даже ржавчина в них выглядела сухой, будто сама забыла, что такое вода. На одной из труб ещё сохранилась выцветшая наклейка: «Дорогой, не забудь детей забрать из школы». От этих простых слов внутри чтото ёкнуло и тут же сжалось в тугой узел.

В одной из квартир я нашёл старые ботинки и тут же их примерил. В одном из них торчал мой палец через дырку, но сейчас не до пиршеств. Главное, чтобы подошва не отвалилась на середине пути.

***

Шипение рации прервалось кратким голосом:

— Сокол, доложите, как обстоят дела на вашем участке!

— Сокол на связи. Я наблюдаю парня в соседнем здании в плаще. Штаб, как слышите? Повторяю: вижу парня лет восемнадцати–двадцати в соседнем здании, — доложил мужчина, лёжа на крыше, говоря в рацию и смотря через бинокль.

— Вас услышал. Что он там делает? Какая его экипировка?

— Дождевик, как слышите? На нём потрёпанный дождевик, и он только что обул ботинки, которые нашёл в одной из квартир. Как слышите?

— Слышим тебя отчётливо. Продолжайте следить, пока не вступайте в контакт с парнем. Как поняли? Повторите!

— Вас понял: в контакт не вступать, продолжать слежку. Конец связи.

— Конец связи. ***

Я вышел из этой квартиры и, повернувшись к ней лицом, с хлопком поклонился — с благодарностью за обувь. Да, с дыркой, но я сейчас и такому рад. По крайней мере теперь можно ступать внимательнее, не боясь, что острый осколок проткнёт стопу.

Зуд между лопаток рос — не физический, а такой, от которого хочется дёрнуть плечом и оглянуться, хотя умом понимаешь: оглядываться нельзя, это только выдаст, что ты дёрганый. Я спихивал это на то, что просто надумал себе всякого. На пустошах вечно кажется, что из каждой тени ктото смотрит.

«Спокойно, — сказал я себе, сжимая и разжимая кулаки, чтобы сбросить напряжение. — Это просто нервы». Вся эта гонка по руинам не была гонкой в чистом виде: это были шаги, выжатые из последних сил, — каждый раз, когда я вжимался в стену, будто она могла меня спрятать, каждый раз, когда полз по трубе, где каждый камень хотел меня раздавить…

Но тут в горле снова царапнуло, напомнив о главном.

— Вода, — выдохнул я. — Мне нужна вода. Хоть глоток. Хоть из ржавой трубы, хоть из лужи.

— И быстро, — спокойно добавил Альтер. — Эта лёгкость — не восстановление. Это сгорание остатка. Чем дольше ты её держишь, тем меньше у тебя будет сил, когда она закончится.

Я кивнул, не вслух, а только себе. И снова двинулся вперёд, теперь уже не просто чтобы уйти от трупа, а чтобы найти хоть каплю воды — и не дать этой обманчивой лёгкости стать моей последней ошибкой.

Я продолжал шагать, машинально держась одной рукой за шею, а второй — за стену, будто так мог удержать тех ежей, что впивались в горло и дыхательные пути. С каждым движением становилось тяжелее, дыхание превращалось в колючую, рваную боль. В глазах всё мутнело, и мир сужался до узкой полосы перед носом.

Когда стена кончилась, я рухнул на землю и пополз из последних сил, уже не разбирая пути — лишь бы найти воду. И с каждым новым движением становилось ещё тяжелее. Ногти царапали бетон, я не знал, двигаюсь ли ещё или только дёргаюсь по инерции.

А потом пальцы ослабли и разжались, безвольно упав на асфальт. Мой путь закончился. *** Сокол продолжал следить за странным парнем с крыши. Он видел, как тот вывалился из подъезда и начал ползти.

«Он ранен?» — пронеслось у мужчины в голове. Сокол шагнул к лестничному проёму.

Спустившись, он вышел из здания и приблизился, осторожно оценивая обстановку. Потом так же осторожно перевернул парня. На миг его зрачки расширились от удивления.

— Боже, да ты же ещё дитя… Что ж ты тут забыл?

Он быстро провёл осмотр. В глаза сразу бросились сухие, потрескавшиеся губы.

— О, так ты пробуждённый… И что же тебя так заставило выложиться? — пробормотал он, снимая с пояса фляжку. Это была его личная фляжка — она прошла с ним через столько передряг, но сейчас она была нужнее этому мальчишке.

Сокол капнул водой на палец и осторожно провёл им по губам парня, смачивая их. Потом достал из подсумка небольшой бумажный пакетик — тот самый специальный порошок для водных пробуждённых. Он знал, как с ним обращаться: щепотку порошка он бережно растёр по губам, чтобы средство начало впитываться через слизистую, и снова смочил водой — так состав быстрее проникал в кровь и помогал удерживать влагу в тканях.

Лишь после этого он приподнял парню голову и стал давать воду маленькими порциями — буквально по капле, как из пипетки. При обезвоживании пробуждённого главное было не залить организм: ядро тянуло воду, но при резком поступлении жидкости тело могло не справиться.

Он не сводил глаз с запястий парня, пока не заметил лёгкое подёргивание мышц — знак, что тело начинает отзываться. К этому моменту порошок уже начал работать: кожа парня чуть разгладилась, а сухие губы перестали выглядеть так, будто вот-вот рассыплются в пыль.

Тогда Сокол осторожно уложил его, оставил рядом фляжку и, выпрямившись, направился обратно к своему посту.

*** Мир возвращался не сразу, а кусками. Сначала — холод асфальта под лопатками. Потом — привкус металла и чего-то горького на губах. И только после этого я заметил её: фляжка лежала рядом, чуть в стороне, будто её аккуратно положили, а не уронили.

Я приподнялся на локте, и перед глазами снова поплыло, но я не дал себе упасть. Рука потянулась к фляжке, пальцы сомкнулись на холодном металле.

— Кто? — прошептал я едва слышно, скорее губами, чем голосом. Оглядываться было нельзя: лишний звук, лишнее движение могли приманить тех, кто охотится на слабеющих. Но и совсем не спросить я не мог.

Альтер молчал. Не из вредности, а будто давая мне самому додумать.

Я отвинтил крышку, сделал один маленький глоток — и вода обожгла пересохшее горло, но это была хорошая, настоящая боль. Я сделал ещё один. И ещё.

Только когда дрожь в пальцах начала утихать, до меня дошло: это не случайность. Никто не бросает такие вещи просто так. Кто-то был здесь, видел, как я падаю, и сделал ровно столько, сколько мог. Без слов. Без имён. Без обязательств.

И от этого почему-то стало легче дышать.

— Спасибо, — выдохнул я почти беззвучно, не зная, кому именно говорю. Но сказать было нужно. Если не сказать, эта капля доброты просто растворится в этом городе, как вода в песке.

Поднявшись на ноги, я подумал, что он ещё следит за мной. Но я не знал его направления. А раз не знал, где он, то самое логичное, что пришло тогда в голову, — поклониться во все четыре стороны света. Пусть хоть одна из них будет той самой. Это был не просто поклон благодарности — это было уважение к чужому риску. К тому, кто сделал выбор в мою пользу, хотя не был обязан.

Я зацепил фляжку за грубую брезентовую петлю сбоку плаща — такие лепили на все дождевики ещё до Катастрофы, чтобы вешать туда мелочь. Петля держалась на честном слове, но сейчас и этого хватало. Я слегка дёрнул фляжку: сидит плотно, не звенит.

Чувствуя себя чуть более живым, я плотнее втянул голову в плечи и бодрее пошагал с открытой улицы в проулки. Здесь тишина была другой: плотной, настороженной. В ней любой звук мог стать ошибкой.

Идя между домов, я не удержал любопытства и свернул в очередной подъезд. Внутри пахло пылью, сыростью и чем-то давно истлевшим — будто сам воздух тут был старше меня. Скрипнула под ногой половица, и я замер, прислушиваясь: нет, тишина не дрогнула, не рассыпалась на тревожные отзвуки. Только когда понял, что всё спокойно, двинулся дальше, переступая через обломки, будто пробирался сквозь застывшее время.

В одной из квартир, где дверь давно висела на одной петле, я наткнулся на старые полуразвалившиеся фотоальбомы. Листы слиплись от сырости, обложки потрескались, но снимки ещё держались — как упрямые осколки прошлого.

Листая эти картинки, я больше смотрел на фоны, чем на самих людей. Вот здесь — красивое море, синее до самой кромки неба. А здесь — осень, золотая и тихая, будто весь мир решил на минуту замереть и просто дышать. А вот зима: чистая и белая, а не цвета пепла, как у нас.

Я провёл пальцем по краю снимка, стирая слой пыли, и на секунду будто почувствовал тот воздух — холодный, но не ядовитый, не пропитанный гарью. И в груди шевельнулось что-то странное: не тоска, не жалость к себе, а какое-то упрямое, колючее несогласие. Будто часть меня отказывалась принимать, что тот мир ушёл навсегда. Что теперь вместо синего неба — серая муть, вместо чистого снега — пепел, оседающий на плечи.

«Но мы-то остались», — прошептал я, скорее себе, чем кому-то ещё. И тут же одёрнул себя: не время для сентиментальности. Не время размазывать по щекам пыль и жалеть о том, чего не вернуть.

Аккуратно, чтобы не порвать, я закрыл альбом и поставил его обратно на полку, будто возвращая кусочек чужой жизни на место. Пусть лежит. Пусть хранит то, что уже нельзя увидеть в живую.

Фляжка на брезентовой петле тихо звякнула, когда я повернулся к выходу, — и этот короткий, металлический звук вдруг вернул меня в реальность. Не в ту, где люди улыбались на фоне моря, а в эту: с просевшими полами, скрипучими ступенями и тишиной, которая следит за тобой, как хищник.

Ещё раз втянув голову в плечи, я шагнул обратно в проулок. Город не собирался делать мне поблажек.

Глава 11: О чем говорят звёзды?

Чувствуя себя бодрее, чем просто после поглощения ядра, я позволил себе чуть резвее перебегать от укрытия к укрытию. Ноги сами несли, будто хотели наверстать время, пока страх не успел догнать. В каждом проёме я замирал минут на десять, а то и больше, вжимаясь в тень и высматривая угрозу.

Мимо пару раз проносились туманники со своей свитой из картелей. Благо я держался внутри зданий — это и спасало. Стоило их заметить, я приседал, задерживал дыхание и буквально приказывал себе стать частью стены. Пусть себе идут по своим делам, не замечая простого парня. Одно дело — видеть их в измерении воды: там ты с ними один на один. И совсем другое — в реальности, да ещё с их бригадой поддержки. Пусть идут лесом, и чем дальше, тем лучше.

Дождавшись, пока очередная партия этих цокающих растворится в руинах, я снова двинулся вперёд. Сердце при каждом шорохе не просто уходило в пятки — оно будто пыталось пробить стену и уехать на юга вместе с багажом.

Заскочив в очередной заброшенный дом, я сразу метнулся к окну и прижался спиной к стене — чтобы, если снова услышу цоканье, успеть среагировать. Только-только начал думать, что вот сейчас переведу дух, как снизу, где-то в подъезде, отчётливо прозвучали шаги. Шаги были не цокающие, а отчётливо ступающие по обломкам и мусору на полу.

— Серый, ты уверен, что тот звёздюк забежал сюда? — спросил один голос, видимо, у собеседника.

«Чёрт, значит, он не один», — пронеслось в голове.

— Да, здесь. Смотрите внимательней. Ему не сбежать, — ответил ещё один голос.

Я поджал колени к груди и вжался в угол так, что штукатурка сыпалась на плечи. В подъезде повисла тишина — та самая, когда даже собственное дыхание кажется криком.

— Не дыши грудью, — коротко бросил Альтер. Голос его звучал непривычно низко, будто он сам старался не выдать себя эхом. — Через нос. Медленно. Если они идут по звуку, твой страх для них как фонарь.

Я сжал зубы и заставил себя дышать ровно. Шаги не были осторожными — в них чувствовалась уверенность тех, кто привык, что им уступают дорогу. Они не крались, они зачищали.

— Эй, мужики, я слышал их, он не один, там их двое. Выше на этажах, — произнёс скрипучий, противный голос, и я забыл, как дышать. Только не это: среди них был телепат.

— Вы двое — на второй этаж, а вы двое — на третий, — прозвучали отчётливые команды, и я понял: это явно не миротворцы пришли подарки раздавать.

Тишина после этих слов стала тяжелее самих шагов. Они уже не искали. Они распределяли этажи.

— Они уже никуда не денутся. Либо в пасть к туманникам, либо к нам в руки. Вы слышите же меня? Выбирайте! — рявкнул голос, и от этой насмешливой «доброты» по спине пробежал липкий, тяжёлый ужас. Это был ультиматум, в котором выбора не было вовсе.

Эхо затвора заставило меня побледнеть. В пустом здании это было как сирена. Звук не просто долетел — он ударил, отдался в груди, будто кто-то щёлкнул выключателем, и свет в комнате погас.

Я приподнялся, стараясь не шуметь, и глянул вниз. Третий этаж — не так высоко, но что дальше? Услышав, как цоканье обуви поднимается на мой этаж, я понял: времени больше нет.

В голове сама собой, почти без моего участия, зазвучала глупая песенка про цветочки — та самая, что цеплялась с детства и всплывала в самые неподходящие моменты. Не для храбрости, не для отвлечения мыслей от телепата, а просто потому, что мозг в панике хватался за самое безобидное, что мог найти.

А сам я в это время повис на подоконнике снаружи и, отпустив пальцы, попытался схватиться за окно второго этажа. Пальцы только создали шум, царапнув по алюминиевой оболочке, и я продолжил полёт. Падение, потеря воздуха и на миг потерянное зрение — будто мир на секунду выключили, а потом резко включили, но картинку ещё не успели подгрузить.

Удар пришёлся на плечо и бедро. Тело отозвалось вспышкой боли, знакомой и почти родной — такой, которая не даёт отключиться, потому что слишком громко кричит. Я перекатился, гася инерцию, и замер, боясь даже выдохнуть.

Где-то наверху хлопнула дверь, и голос телепата прорезал тишину:

— Он ушёл вниз! На улицу! Быстрее!

«Не дыши. Не шевелись. Пусть решат, что промахнулись», — пронеслось в голове, но это была уже не моя мысль. Это снова был Альтер — жёсткий, спокойный, будто он стоял рядом и держал меня за воротник, не давая сорваться в панику.

Я лежал, вжимаясь в холодный бетон, и чувствовал, как по виску ползёт капля пота — медленно, невыносимо медленно, будто время решило надо мной посмеяться. В груди колотилось так, что, казалось, этот стук слышат все в радиусе квартала. Где-то совсем близко захрустел под сапогами мусор. Шаги замедлились. Кто-то остановился прямо надо мной.

И вдруг в голову упёрся холодный твёрдый предмет. Не резкий тычок — а именно упёрся, тяжело, уверенно, будто давая понять: бежать некуда. Звук затвора дал понять яснее любых слов: герои умирают рано. Особенно те, кто держится на одной воле и старых травмах.

— Лежать, — коротко бросил голос сверху, низкий, без лишних эмоций. — Даже не думай, что сможешь сделать что-то умное. Мы знаем, что ты там. Видим, как у тебя пальцы дрожат.

Я сжал их изо всех сил, чтобы скрыть эту дрожь, но она всё равно пробивалась — мелкая, предательская, как последний отголосок надежды, который никак не хотел умирать.

— Приём, на связи Пятнашка, с дома пытался сбежать пацан. Что мне с ним делать? — спросил он в рацию, и в этом будничном тоне было страшнее любой угрозы.

— Пятнашка, слышу тебя прекрасно. Где группа «Грозы»? Спроси у него, — ответили с той стороны.

— Ты слышал, пацан. Где сейчас эта группа? — строго и деловито спросил Пятнашка.

— Я-я… я без понятия. Я просто хочу жить. Вы с теми, кто в доме? — выпалил я, пытаясь хоть что-то выцепить из этой ситуации, хоть какой-то ориентир.

— Хорош. Значит, они в доме. Сколько их? — стоящий позади меня снова ткнул, судя по всему, стволом в затылок. Намек был предельно ясным: он не играет.

— Не знаю. Всё, что я понял: двое на втором и двое на третьем. А ещё там телепат и тот, кто отдаёт приказы. Их может быть и больше. Но это то, что я слышал, — выдавил я.

Она едва слышно цыкнула — не от злости, а так, как цыкают, когда приходится работать с кривыми данными. Будто я подал ей ржавый инструмент вместо нужного ключа, и теперь ей придётся тратить лишние секунды, чтобы всё равно сделать дело.

Этот короткий звук ударил сильнее крика. Он означал: «твои сведения — мусор, но у меня нет времени искать кого-то получше».

— Приём. По информации парня, их шесть, но может быть больше. Что делать с пацаном? Он не представляет угрозы. У него всего дождевик и дырявая обувь, — отчитался Пятнашка в рацию, и в этом будничном тоне было страшнее любой угрозы.

Долгий миг молчания, а после прозвучал ответ:

— Приведи его к нам. А с теми группа захвата разберётся. Как поняли приказ?

— Вас понял, — сказал он и после короткой паузы уже обратился ко мне: — Встань медленно и без фокусов. Повернись ко мне.

Когда я выполнил это требование, мои глаза буквально поползли на лоб от удивления. Это была девушка в полной военной экипировке, и она держала автомат, всё ещё направляя его на меня. Лицо и цвет волос скрывались за снаряжением, но физиологию не обманешь — её стать не давала ошибиться. Это точно была девушка.

Она смотрела на меня не с ненавистью, не с интересом, а так, как смотрят на сломанный механизм, который всё ещё может щёлкнуть и поранить. Ни капли личной злости — только расчёт.

— Руки на затылок. Пальцы переплести. И не дёргайся, — скомандовала она спокойно, почти буднично, будто повторяла одну и ту же фразу по десятому разу за день. — Если вдруг у тебя есть какой-то фокус в рукаве — даже не думай. Тут не любят сюрпризов.

— А можно я попью воды? Фляжку вы видите на моём боку, — выдавил я.

Она чуть приподняла бровь — единственное движение, выдавшее хоть какуюто эмоцию. Секунду смотрела на фляжку, будто прикидывала, не спрятал ли я там клинок или яд. Потом коротко качнула головой:

— Не сейчас. Если упадёшь по дороге — это наши проблемы. Если начнёшь дёргаться, пока пьёшь, — это твои. Дойдём до точки — там решим.

Я сжал зубы, чтобы не выдать, как сильно хочется сделать хотя бы один глоток. Ядро воды тихо тянуло влагу из тела, залечивая ушибы, но за это приходилось платить сухостью во рту и тяжестью в голове. Каждый шаг грозил стать последним, если не получится держаться ровно.

Никакой «пустоты» они не видели. Да и не было её: внутри меня тихо пульсировало ядро воды — стягивало края ушибов, перестраивало ткани, забирало влагу. Это не делало меня невидимым, не давало силы — просто не давало сломаться прямо здесь, на холодном бетоне. Как кружка, в которой есть вода: она не пустая, она занята своим делом. Снаружи это никак не проявлялось. Только худоба, дождевик, дырявая обувь и мелкая дрожь в пальцах, которую я никак не мог унять.

Для них я был не пробуждённым. Просто пацаном, который слишком долго бегал и теперь еле держится на ногах.

— Руки на затылок, — она чуть качнула стволом, не угрожая, а просто напоминая, кто тут задаёт правила.

Я медленно поднял руки, чувствуя, как плечо снова вспыхивает болью от любого движения. Пальцы дрожали, и я старался переплести их так, чтобы она не заметила. Но, скорее всего, заметила. Для неё это уже не имело значения.

— Шагай вперёд. Медленно. К тому подъезду. Там нас уже ждут, — она чуть качнула стволом — не угрожая, а просто напоминая, кто тут задаёт правила.

Я пошёл. Ноги были ватными, во рту пересохло так, что язык будто прилипал к нёбу, а в груди всё ещё колотилось так, что, казалось, этот стук слышат все вокруг. Но спину я держал ровно. Не из гордости, не из бравады — просто если покажешь слабость, они начнут давить сильнее.

Каждый шаг отдавался в плече вспышкой боли, но ядро тихо работало: стягивало ткани, забирало влагу, не давая телу окончательно сдаться. Оно не делало меня героем. Оно просто не давало мне упасть.

Мы отошли от дома всего на несколько метров, когда воздух разорвал резкий хлопок. Пуля ударила в асфальт у самых моих ног — отлетели искры, кусок покрытия щёлкнул и отскочил, будто кто-то щёлкнул пальцами прямо у уха.

Я не думал, не выбирал — просто рухнул за ржавый бок старой машины и вжался в металл, как в щит.

В ту же секунду девушка не закричала и не выругалась. Она просто перекатилась за другую машину — чётко, без суеты, как будто делала это тысячу раз. Короткая очередь по окну, откуда пришёл выстрел, ударила сухо и отрывисто: не ярость, а работа. Подавить позицию. Выиграть секунду.

А я в эти секунды не тратил время на страх. Пока был миг, я не стал терять время. Рванул фляжку, открыл и жадно глотнул. Первые капли царапнули пересохшее горло, а потом будто дали телу сигнал: «можно не отключаться». Ядро воды внутри встрепенулось, словно кто-то подбросил дров в едва тлеющий костёр. Боль в плече на миг стала острее — оно как раз стягивало края ушиба, и теперь, получив влагу, ускоряло процесс. Но это была хорошая боль: боль починки.

Глоток. Ещё один.

Где-то над головой снова щёлкнули пули по металлу, и девушка коротко бросила, не глядя на меня: — Не высовывайся. Держи голову ниже. Будто я собирался делать что-то другое. Она на секунду замерла, прислушиваясь к треску рации, потом быстро глянула в мою сторону — не с сочувствием, а как на элемент обстановки: «жив, не мешает, годится».

Лязгнул металл — она ловко сменила рожок и замерла, выжидая секундное окно между выстрелами, чтобы начать контр-обстрел. Но противник сверху явно не собирался играть по её правилам. Вспышка дульного пламени расцвела уже в другом окне, выше этажом. Огонь стал перекрестным.

Вжавшись в землю, я отчетливо понимал, что этот ржавый, изъеденный временем кузов легковушки — паршивое укрытие. Снайперы били с высоты, под углом, и металл под их пулями лопался, как консервная банка. Долго мы здесь не просидим.

— Где твоё прикрытие?! — надрывая связки, крикнул я, но мой голос просто утонул в грохоте. Хлесткие, сухие выстрелы заглушали любые попытки докричаться.

И тут, в редкую секунду затишья, до меня донесся странный металлический звук. Тихий, цокающий, будто по разбитому асфальту катится жестяная банка. Прямо к нам, под днище соседней машины.

Мой взгляд мазнул по серому ребристому бочонку гранаты, и мозг мгновенно отключил страх, оставив только чистый, первобытный инстинкт выживания. Я рванулся вперед, преодолевая разделявшие нас метры в один безумный прыжок. Схватил девушку за тактическую петлю на разгрузке и с силой рванул на себя. Благо, расстояние позволило сделать это безнаказанно — стрелки сверху просто не успели скорректировать прицел.

Я бежал, таща её за собой, перебирая ногами так быстро, как никогда в жизни. Вода внутри ядра бурлила, отдавая все ресурсы в мышцы. Девушка, ошеломленная такой наглостью и не сразу осознавшая, что происходит, на миг позволила себя вести.

А потом сзади полыхнуло.

Грохот взрыва ударил по ушам тяжелым молотом. Воздушная волна толкнула в спину, осыпая нас градом осколков и ржавой крошки. Две тонны советского автопрома позади нас буквально подкинуло в воздух, перевернуло и с жутким скрежетом швырнуло обратно на асфальт.

На этой взрывной волне мы буквально влетели в темноту ближайшего подъезда. Под ногами хрустнуло битое стекло. Я тяжело дышал, думая, что всё, мы успели, мы в домике...

Но в этот момент девушка глухо застонала и начала тяжело оседать на бетонный пол, увлекая меня за собой. Ее пальцы выпустили автомат. Подхватив девушку я втащил её в ближайшую заброшенную квартиру и тут же осторожно опустил её и снял шлем с неё. Так же расстегнул её желет. Давая воздуху поступать свободней. Маску она сама сняла. Это оказалась девушка лет двадцати пяти со шрамом на правой щеке и чёрными волосами и прадью седых волос. Что сразу бросилась в глаза. Свидетельство того, что девушка пережила явно не сладкую жизнь.

Её дыхание было прерывистым, сквозь плотно сжатые зубы вырывался глухой стон. Я опустил взгляд ниже, судорожно осматривая её экипировку, и сердце пропустило удар. На правом бедре, чуть ниже разгрузочного пояса, плотная ткань брюк быстро темнела, пропитываясь густой, почти черной в полумраке кровью. Осколок от взорванной машины настиг её в самый последний момент.

— Эй, Пятнашка, слышишь меня? — я легонько тряхнул её за плечо, но её взгляд уже слегка плыл. Рука девушки слабо дернулась к бедру, пытаясь нащупать индивидуальный перевязочный пакет, но пальцы не слушались.

«Если она истечет кровью, её группа, когда придет, просто пристрелит тебя на месте», — холодно напомнил Альтер. — «Действуй. Вода у тебя есть. Используй ядро».

Я сглотнул вязкую слюну. Во рту после недавнего рывка снова пересохло, но во фляге еще оставалось немного «топлива». Я прижал ладони прямо к кровоточащей ране, поверх разорванной ткани.

— Ты чего… творишь, мелкий… — хрипло выдохнула она, пытаясь здоровой рукой перехватить мои запястья. В её глазах на миг вспыхнула привычная жесткость. — Назад…

— Тихо ты! Жить хочешь? — огрызнулся я, не узнавая собственный голос.

Я закрыл глаза и сосредоточился на внутреннем источнике. Ядро Воды внутри встрепенулось. Но в этот раз я не создавал щит и не ускорял свои мышцы. Я направил силу наружу, стремясь подчинить себе ту влагу, которая сейчас рекой утекала из её тела.

Вместо привычной магии из книжек, которая светится зеленым светом, всё происходило пугающе приземленно. Я буквально почувствовал пульсацию её крови под своими ладонями. Силой ядра я приказал этой жидкости изменить свои свойства — стать гуще, свернуться, запечатать разорванные сосуды. Вода, содержащаяся в тканях её мышц, начала стягивать края раны, словно невидимые живые нити.

Пятнашка резко выгнулась в спине и замерла, шумно втянув воздух. Её глаза округлились от шока. Вместо обжигающей боли от железа она почувствовала противоестественный, глубокий ледяной холод, который за секунды сковал всё бедро. Кровь перестала толчками выходить наружу. Поток остановился.

Я обессиленно отнял руки, чувствуя, как голова начинает раскалываться от мгновенного обезвоживания, а в глазах темнеет. Ядро сожрало ресурсы починки чужого тела с чудовищным аппетитом.

И в этот момент, когда я тяжело дышал, опершись ладонями о бетон, мой взгляд упал на пол рядом с её расстегнутым жилетом. Из ослабшего тактического подсумка с тихим стуком выкатилась небольшая, потертая коробочка. Пластиковый квадрат с двигающимися костяшками цифр. Обычные детские «Пятнашки».

Девушка, всё еще тяжело дыша, дернулась и испуганно посмотрела на выпавшую вещь. В её глазах впервые промелькнул настоящий, человеческий страх — страх потерять этот хрупкий пластиковый якорь, связывающий её с кем-то важным там, за Куполом.

Я молча протянул руку, подобрал коробочку и аккуратно вложил её в ослабевшие пальцы девушки.

Она крепко сжала пластик, перевела взгляд с головоломки на меня, и её ледяной капюшон профессионала окончательно дал трещину. Конечно, её отряд знал про эту привычку — не зря ведь к ней намертво прирос этот позывной. Но сейчас, перед чужаком, в этой грязной заброшенной квартире, она впервые за день выглядела не суровым штурмовиком, а просто живым человеком, которому было страшно. И она поняла, что этот пацан в дырявых ботинках не просто спас ей жизнь, а проявил обычную, почти забытую здесь человечность.

Глава 12: Что говорят звёзды? Часть 2

— Сергей Иванович, Дроздов так и не появился. А уже темнеет. Что нам делать?— спросила медсестра, в очередной раз заглянув в дверь. Доктор, на секунду забыв про экран монитора, где он работал с текстами больничных карт, повернул голову к молодой девушке. — Давайте ещё немного подождём,— предложил он, нервно постукивая пальцами по столу. Медсестра кивнула и тихо вышла, прикрыв за собой дверь. Доктор развернулся на своём компьютерном кресле к витражному окну. Закатные лучи ложились на пол косыми полосами, будто кто-то расчертил комнату на клетки. — Ну и куда тебе так срочно понадобилось сбежать, Дроздов?— спросил доктор в пустоту кабинета. ***

Я снял фляжку с закрепления и сделал несколько глотков. Но этого было мало. Задрав голову, я даже потряс фляжку, но воды всё равно не осталось. Мне этого было катастрофически мало. Оглядываясь по сторонам, я пытался найти хоть каплю — хоть в ржавой трубе, хоть в какой-нибудь забытой банке.

И тут девушка, всё ещё тяжело дыша, но уже не такая бледная, протянула мне свою фляжку.

— Тебе сейчас она нужнее, — прокомментировала она свои действия, чуть приподняв бровь, будто сама удивлялась тому, что вообще что-то предлагает.

Я замер. Пальцы сами сжались в кулаки, а потом разжались. В груди что-то дёрнулось — не от жажды, а от того, как нелепо и одновременно правильно это выглядело: она, штурмовик, привыкший никому не доверять, делится самым ценным.

— Ты же… ты ведь сама… — начал я, но она резко качнула головой.

— Не тяни. Если ты свалишься, я тут одна не выберусь. Да и… — она на секунду запнулась; взгляд скользнул к коробочке с «Пятнашками», которую всё ещё сжимала в пальцах, — мне эта штука нужна целой. А ты её уже один раз спас. Не порть статистику.

Я криво усмехнулся — не потому что было смешно, а потому что иначе бы сорвался на что-то совсем не к месту: на крик, на слёзы, на пустую благодарность, которую тут никто не хотел слышать. Взял фляжку осторожно, будто она была из стекла, а не из потёртого металла. Открутил крышку, сделал глоток — и вода снова обожгла пересохшее горло, но теперь в этом жжении чувствовалось что-то вроде опоры. Ещё глоток. И ещё.

Когда я протянул фляжку обратно, она покачала головой:

— Оставь. Пока не найдём нормальный источник, пусть будет у тебя. Я привыкла обходиться.

Альтер тихо хмыкнул где-то на краю сознания — не насмешливо, а скорее одобрительно: «Видишь? Тут ещё есть люди, которые не бросают».

Тут раздалось шипение её рации.

— Приём, приём, как слышите? На связи Сокол. Я принял вашу заявку на поддержку. Назовите ваш квадрат.

Девушка слабо сняла с пояса рацию и доложила:

— Сокол, приём. Я в квадрате «Ликар-омега». Тут я обнаружила того парня, которого ты описывал. Но мы попали в передрягу. Как слышишь?

— Вас понял. Скоро прибуду с группой поддержки. Ожидайте!

Она убрала рацию обратно на пояс и тяжело выдохнула, привалившись спиной к стене. В темноте разрушенной комнаты её лицо казалось совсем бледным, а шрам на щеке чётко выделялся резкой тенью.

— Как тебя зову... — начала было она, чуть подавшись вперёд, но пересохший голос подвёл.

Я резко перебил её, не дав договорить. Мой голос прозвучал сухо и холодно — без злости, просто как констатация факта, диктуемая суровой реальностью:

— Не надо. Моё имя тебе ничего не даст. А вот если вас зажмут и прижмут телепаты — оно станет для меня приговором. Забудь. Я — никто, ты — Пятнашка. Дойдём до твоих, и разойдёмся.

Она замерла, глядя на меня пару секунд тяжелым, оценивающим взглядом штурмовика, который привык подчиняться приказам и выживать по инструкциям. Но в её глазах больше не было ледяной настороженности — только горькое, выстраданное понимание.

— Как знаешь, мелкий, — тихо ответила она, чуть качнув головой. — Как знаешь. Проверив магазин, Пятнашка машинально докинула пару патронов и замерла, прислушиваясь к затихающему гулу машин. Будто само укрытие прощалось с ними, выдыхая последние искры.

Я же только сейчас обратил внимание на себя — и тут же внутренне скривился. Вот же ж герой доморощенный. Сидит рядом с девушкой в таком виде. Да ну, прямо герой-любовник из психушки.

Но звуки шагов снаружи резко вернули меня из этого постыдного самолюбования в суровую реальность. Кто-то шёл — не крался, а именно шёл, уверенно, будто знал, что бежать уже некуда.

— Ну всё, друзья, допрыгалась стрекоза. Зима пришла, а я не готовая была, — прошептал я, и в этом шёпоте не было ни пафоса, ни драмы — только горькая усмешка над тем, как нелепо эта строчка из школьной хрестоматии ложится на момент, когда жизнь висит на одной ржавой трубе. — Они здесь.

Пятнашка не подняла головы, но пальцы её крепче сжали автомат. Она не стала спрашивать «кто?», потому что и так знала: если я шепчу, значит, лучше не шуметь.

— Держи позицию, — так же тихо бросила она, не глядя на меня. — Если это свои — не высовывайся, пока не окликнут. Если чужие…

Она не договорила. Не нужно было. Мы оба понимали: патронов мало, сил ещё меньше, а тот, кто сейчас шагает по коридору, вряд ли пришёл с чаем.

Альтер в голове прозвучал непривычно спокойно, будто специально гасил панику: «Не дыши грудью. Слушай шаг. Один тяжёлый — значит, не туманник. Не цокает — значит, человек. Считай удары подошвы. По ритму поймёшь, сколько их».

Я вжался в угол, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. Труба, подпиравшая дверь, казалась теперь не защитой, а жалкой шуткой. Шаги приближались. И с каждым ударом подошвы по бетону эта школьная строчка всё крепче впечатывалась в череп: допрыгалась стрекоза… Только теперь она звучала не как мораль, а как приговор.

Пока я прислушивался к шагам, глазами я искал хоть что-то, на что можно надеяться. Взгляд метался по полу, по стенам, по Пятнашке — и тут наконец в глаза попал штык-нож на её поясе. Да. То, что нужно.

— Могу я позаимствовать? — спросил я, указывая на нож. Голос вышел сухим, будто я не про оружие просил, а про спичку.

Пятнашка на секунду замерла, будто взвешивала, стоит ли вообще давать что-то парню, который даже имени своего не называет. Потом молча перехватила нож за лезвие и протянула рукоятью вперёд — без пафоса, без церемоний. Просто как факт: сейчас это нужнее тому, кто стоит ближе к двери.

Я взял его, пару раз коротко взмахнул — проверил баланс. Лезвие чуть звякнуло, и этот звук показался оглушительно громким в тишине комнаты. Потом перехватил обратным хватом: остриё смотрело вниз, вдоль предплечья. Второй рукой накрыл край рукояти сверху, пальцы отвёл назад — жёстко, надёжно. Так, чтобы не выскользнул, даже если руки начнут дрожать.

Альтер хмыкнул где-то на краю сознания: «Не сжимай до побеления. Хватка должна быть живой. Ты не камень, ты пружина. Если сожмёшь слишком сильно — рука устанет раньше, чем они войдут».

Я чуть ослабил хват, стараясь дышать ровно. Пальцы всё равно подрагивали, но теперь это было не от паники, а от напряжения — как перед прыжком в ледяную воду.

Пятнашка скользнула взглядом по моей руке, оценила хват, кивнула едва заметно — не как одобрение, а как констатацию: «Сойдёт». Потом снова уставилась на дверь, палец лёг на спусковой крючок.

— Держи угол, — шепнула она, не поворачивая головы. — Если пойдут группой, бей первым. Не жди, пока они поймут, что ты опасен.

Шаги уже не просто приближались — они остановились прямо за дверью. На секунду повисла тишина, в которой слышно было даже, как где-то капает вода.

И в этой тишине я вдруг отчётливо понял: тот, кто там, уже знает, что мы внутри. Он не стучит. Он ждёт.

Пятнашка не стала тратить время на раздумья. Не было ни «сейчас или позже», ни «а вдруг свои» — был только расчёт: если они ждут, значит, собираются бить наверняка. А значит, надо бить первой.

Она резко подняла автомат и дала короткую очередь в старую дверь. Дерево брызнуло щепками, воздух наполнился едкой гарью пороха.

— С-сука, она попала в меня! У них есть огнестрел! Дайте им ответный огонь! — пропищал противный скрипучий голос, и по двери тут же хлестнули встречные выстрелы. Пули прошивали гнилые доски, как бумагу, щепки летели в лицо, впивались в кожу.

Я инстинктивно пригнулся, прикрывая голову рукой, но тут же вспомнил про нож. Хватка на рукояти стала жёстче, пальцы впились в обмотку.

Альтер прозвучал в голове холодно и чётко, будто специально отсекал панику: «Не стой как мишень. Держи угол. Если пойдут на прорыв — они будут выцеливать её, а не тебя. Ты — второй эшелон. Твоя задача — не геройствовать, а закрыть ей спину, когда они ворвутся».

Пятнашка, не поднимаясь, щёлкнула магазином, вставила новый и снова прильнула к прицелу. Её движения были резкими, но точными — никакой суеты, только холодная механика выживания.

— Держи дверь, — бросила она, не глядя на меня. — Если кто сунется — не давай пройти.

Пули продолжали молотить по двери, и с каждым ударом труба, подпиравшая её, дрожала всё сильнее. Ещё пара попаданий — и этот хлипкий засов просто рассыплется.

В проёме мелькнула тень, и Пятнашка снова нажала на спуск. Выстрел отозвался эхом, и на секунду снаружи стало тихо — будто нападавшие сами испугались собственной ярости.

Но тишина длилась лишь миг.

— Окружайте! Обходите через лестничный пролёт! Не дайте им уйти! — рявкнул кто-то басом, и тут же со стороны коридора послышался топот — не осторожный, а быстрый, уверенный.

Пятнашка выругалась сквозь зубы. — Чёрт. Они берут в кольцо. Нам нельзя тут сидеть.

Я сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло снова сжимается, но теперь не от жажды, а от того, что время вышло. — Куда? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Вперёд, — коротко бросила она, поднимаясь на одно колено. — Держи штык перед собой. Если прорвёмся через дверь — не останавливайся. Режь любого, кто встанет на пути.

Труба, державшая дверь, хрустнула. Ещё один удар — и она просто вылетела бы из пазов.

И тут дверь резко рванули с той стороны. Наши тела тут же одеревенели и перестали нас слушаться. В комнату вошли двое мужчин. По одежде они выглядели как рейдеры, которые совсем не покидают эти земли: потрёпанные бронежилеты, нашивки из кусков кожи, ремни, увешанные самодельными подсумками.

Наши тела совсем не двигались. Ни пальцы, ни веки — будто кто-то выдернул рычаг и выключил нас из собственной кожи.

И тут я вспомнил. Ну конечно. Среди них же был псионик-телепат. Как же я мог забыть об этом?

Вот же он — кривится и держится за голову, жилы на шее вздулись, лицо пошло пятнами от напряжения. А второй, значит, их лидер: стоит ровно, спокойно, будто всё идёт по плану, и псионик перед ним чуть ли не кланяется каждым своим нервным подёргиванием.

«Сколько он сможет держать?» — пронеслось в голове, но даже эта мысль будто ударилась о невидимую стену и рассыпалась.

Альтер заговорил так тихо, что я едва расслышал его сквозь гул в ушах: «Не пытайся двигаться. Он чувствует сопротивление. Чем сильнее ты будешь пытаться пошевелить пальцем, тем крепче он тебя схватит. Дыши. Держи сознание. Пусть он думает, что ты просто выключен».

Пятнашка стояла рядом, прямая, как натянутая струна. Глаза её оставались открытыми, зрачки чуть подрагивали — единственное, что выдавало, что она ещё здесь, внутри этой неподвижной оболочки.

Лидер рейдеров медленно обошёл комнату, не торопясь, будто осматривал товар. Остановился напротив Пятнашки, скользнул взглядом по её автомату, потом по коробочке с «Пятнашками», которую она всё ещё сжимала в пальцах — даже сейчас, когда тело не слушалось, пальцы не разжались.

— Интересная добыча, — протянул он, чуть наклонив голову. — Особенно эта штука. Ты ведь знаешь, сколько за неё дадут?

Пятнашка не ответила. Не могла. Но в её взгляде было столько льда, что, казалось, даже воздух вокруг неё стал холоднее.

Псионик снова дёрнулся, будто кто-то ударил его изнутри. Его пальцы вцепились в виски, костяшки побелели.

— Держи… — прохрипел он, не глядя на лидера. — Ещё минуту. Мне нужно…

Лидер не повысил голоса, но в нём вдруг появилась сталь: — Минуту. Не больше. Потом мы их вытащим.

Я пытался удержать в голове хоть что-то, кроме этой ледяной неподвижности. Вода. Нож. Труба у двери, которая теперь лежала в углу, бесполезная, как сломанная игрушка. И эта дурацкая строчка из басни, которая снова царапнула сознание: допрыгалась стрекоза… Только теперь она звучала не как приговор, а как насмешка над тем, как мало нужно, чтобы всё рухнуло.

Псионик застонал, его колени чуть подогнулись.

«Сейчас, — прошептал Альтер. — Он на пределе. Ещё несколько секунд — и хватка дрогнет. Будь готов».

И в тот момент, когда пальцы псионика дрогнули, когда воздух будто чуть-чуть расслабился, я почувствовал, как ко мне возвращается ощущение собственного тела — сначала как лёгкое покалывание, потом как обжигающий поток.

И я рванулся вперёд.

В следующий миг нож, который я держал, оборвал жизнь псионика. Я воткнул его в шею — жёстко, без размаха, просто вложил в движение всю ту тяжесть, что копилась в груди с самого начала этой заварушки. Две причины, и обе железные: первая — это наверняка выключит его контроль, вторая — я не дам им так легко меня взять. Не буду стоять и ждать, пока меня разберут по косточкам.

Лезвие вошло, псионик дёрнулся, пальцы его разжались, и в тот же миг воздух будто стал гуще, а потом — хлоп! — невидимая хватка рассыпалась. К телу вернулась свобода, и вместе с ней — острая, почти злая ясность.

Я не стал смотреть, что происходит с лидером. Не хотел тратить долю секунды на то, чтобы увидеть его лицо в момент понимания, что всё пошло не по плану. Но когда повернулся, то увидел, как Пятнашка скрутила эту самодовольную рожу и уронила его лицом в пол — жёстко, без жалости, так, что даже пол будто вздрогнул от удара.

Я мимо воли даже присвистнул. Такая хрупкая на вид девушка — а скрутила крепко сложенного мужчину, будто тот был не бойцом, а манекеном для отработки приёмов.

Альтер хмыкнул где-то в глубине сознания, и в этот раз в его голосе слышалось настоящее уважение: «Видишь? Не всегда сила — это мышцы. Иногда это знание, куда бить и когда не колебаться».

Пятнашка не поднимала головы, не смотрела на меня, будто стыдилась этой своей силы или, наоборот, не хотела, чтобы я видел, как у неё дрожат руки после рывка. Она просто держала лидера прижатым, коленом на лопатках, пальцы вцепились в его запястье, выворачивая руку так, чтобы он даже не думал о том, чтобы потянуться к кобуре.

— Не шевелись, — прошипела она, и в этом шёпоте не было ни капли мягкости. — Ещё одно движение — и я сломаю тебе локоть.

Лидер рейдеров глухо зарычал, но не дёрнулся. Понял: она не шутит.

Я наконец опустил нож, но не выпустил рукоять. Пальцы всё ещё сжимали её так, будто она была единственным, что удерживало меня от падения. Кровь с лезвия капала на пол, собираясь в маленькие тёмные лужицы.

«Контроль снят, — прозвучал голос Альтера уже спокойнее. — Но это не значит, что мы в безопасности. У них наверняка есть ещё люди. И наверняка есть план Б».

Словно в ответ на его слова из коридора донёсся короткий, резкий окрик: — Клык, приём! Что там у тебя? Почему тишина?

Пятнашка переглянулась со мной — на долю секунды, но этого хватило. В её взгляде читалось: «Они ещё придут. И придут быстро».

Она кивнула на лидера: — Он знает, где остальные. Надо спросить. Быстро.

Она кивнула на лидера: — Он знает, где остальные. Надо спросить. Быстро.

Внезапные выстрелы с улицы ударили по нервам, словно кто-то резко дёрнул струну. Все трое — включая меня — машинально переглянулись, будто в этом коротком взгляде пытались прочесть: «Это конец или начало?»

Среди очередей мелькали одиночные, хлёсткие выстрелы — чёткие, расчётливые. Их эхо катилось по руинам, как волна сокрушения, и каждый такой хлопок будто сбивал с рейдера остатки уверенности. Лидер под Пятнашкой дёрнулся, попытался приподнять голову, но она только сильнее вдавила его в пол.

— Лежать, — коротко бросила она, и в голосе не было ни злобы, ни торжества — только сухая необходимость.

Вдруг рация Пятнашки на поясе ожила, щёлкнула, и оттуда раздался спокойный, будто и не было никакой перестрелки, голос: — Сектор у входа зачищен. Докладываю: движение в здание.

— Вас понял. Входим в здание, где была стрельба, — ответили ему, и почти сразу по лестнице загрохотали тяжёлые, уверенные шаги.

Пятнашка чуть расслабила хватку, но руку с запястья лидера не убрала. Только теперь в её глазах мелькнуло что-то ещё, кроме холодной собранности.

— А вот и наши подоспели, — сказала она и только сейчас позволила себе улыбку — короткую, едва заметную, как луч солнца, который проскочил между туч и тут же исчез.

Я наконец выдохнул, и только тут понял, что всё это время стоял, задержав дыхание. Пальцы разжались, и нож чуть не выскользнул из руки. Я вовремя перехватил рукоять, но уже не так крепко — теперь это было не оружие, а просто кусок металла, тяжёлый от крови и напряжения.

Альтер тихо хмыкнул: «Не спеши расслабляться. Пока не увидишь их лица — не верь, что всё кончилось».

Но Пятнашка, кажется, уже верила. Или просто позволила себе на секунду поверить.

Шаги приблизились к проёму. Кто-то замер на пороге, оценивая обстановку. Потом в комнату шагнул капитан штурмовиков — высокий, с лицом, будто высеченным из камня, в броне, на которой не было ни одного лишнего шеврона. Он быстро скользнул взглядом по комнате: по мне, по Пятнашке, по прижатому к полу лидеру.

— Живы, — констатировал он, будто это был самый важный факт из всех возможных. — Отлично.

Пятнашка наконец убрала колено с лопаток рейдера, но тут же рывком подняла его на ноги, держа за воротник и не давая ни на секунду почувствовать себя свободным.

— Этот кое-что знает, — сказала она, кивнув на лидера. — И расскажет.

Капитан чуть наклонил голову, рассматривая пленника, потом перевёл взгляд на меня. В его взгляде не было ни любопытства, ни теплоты — только оценка: «полезен или помеха».

— Ты с ней был в связке, — произнёс он не как вопрос, а как факт, который нужно зафиксировать. — Держал позицию?

Я хотел что-то ответить, но слова застряли в пересохшем горле. Вместо этого я просто кивнул.

— Хорошо, — коротко бросил капитан, будто одного этого кивка хватило, чтобы занести меня в какой-то внутренний список. — Пятнашка, допрос — быстро. Нам нельзя тут стоять. Группа уже двигается дальше, мы не должны стать их якорем.

Пятнашка едва заметно кивнула, не сводя глаз с лидера.

— Ну что, герой, — процедил тот, криво усмехнувшись, будто только сейчас вспомнил, что у него ещё есть голос. — Думаешь, если меня сломали, всё кончилось? У нас тут…

Он не успел договорить. Пятнашка резко дёрнула его вперёд, так что он едва не упал, и прошипела: — Ещё слово не по делу — и я сделаю так, что твои люди тебя не узнают. Где они?

Лидер на секунду замер, будто взвешивал, стоит ли играть в непокорного. Потом выдохнул, и в этом выдохе было столько усталости, что даже его бравада показалась жалкой.

— Смешно, у нас на такой случай давно есть план действий. И раз вы думаете, что я так легко сдамся, то вы ой как ошибаетесь, — процедил он, а потом вдруг клацнул зубами, дёрнулся всем телом и рухнул на колени, исходя пеной в судорогах.

На миг в комнате повисла мёртвая тишина. Даже капитан будто перестал дышать. А потом меня наконец накрыло. Видеть, как человек умирает, мне пришлось впервые. Не как строчку в сводке, не как кадр из хроники, а вот так: прямо перед глазами, с этим хрустом, пеной, с тем, как тело вдруг перестаёт быть человеком и становится просто тяжёлой, неудобной массой на полу.

Я медленно перевёл глаза на бывшего псионика, чьё тело так и осталось лежать в нелепой, застывшей позе, и реальность ударила по вискам, как молот. Ноги стали ватными. Я выронил нож — тот глухо звякнул о бетон, будто сам удивился, что его бросили.

Подбежав к углу, я согнулся пополам и вырвал всё, что оставалось в желудке. Дыхание стало рваным, пищевод горел огнём — с утра я ничего не ел, и сейчас выходил один только кислый желудочный сок. Мир сузился до этого угла, до запаха ржавчины и сырости, до того, как пол под пальцами казался чужим и слишком твёрдым.

Альтер в голове звучал непривычно мягко: «Это нормально. Ты не машина. Ты живой. Дай себе пять секунд. Не больше».

Пятнашка не подошла, не стала хлопать по спине, не пыталась привести в чувство. Вместо этого она просто встала между мной и всем остальным, закрывая обзор, будто знала: если я снова увижу хоть одно дёргающееся тело, меня снова скрутит.

Капитан коротко глянул на неё, потом на корчащегося рейдера, быстро присел рядом, проверил пульс, покачал головой.

— Самоликвидация. У них модуль в зубе. Стандартная страховка для командиров, — бросил он буднично, будто речь шла о сломанном замке. — Значит, он действительно знал что-то важное.

Он поднялся, стёр с перчатки невидимую пыль и посмотрел на Пятнашку:

— Он что-то успел сказать до этого? Хоть слово.

Пятнашка на секунду прикрыла глаза, будто прокручивала в голове последние секунды перед судорогами лидера.

— Только про «план действий». Больше ничего. Ни координат, ни имён. Пустая бравада… или не пустая.

Капитан хмыкнул — без веселья, просто как реакцию на горькую иронию ситуации.

— Пустых слов тут не бывает. Если он упомянул план — значит, где-то есть точка сбора, резервный канал, что-то, что они держат в секрете.

Я вклинился, всё ещё держась за стену — не столько чтобы не упасть, сколько чтобы чувствовать под пальцами хоть какую-то опору, грубую и настоящую.

— В здании напротив, откуда я сбегал и столкнулся с Пятнашкой, они явно искали меня. Но я не знаю зачем.

Все трое разом посмотрели на меня. Не с любопытством, а как смотрят на деталь, которая вдруг оказалась не на своём месте в отлаженном механизме.

Капитан чуть прищурился:

— Ты не из наших. Форма не та, манера держаться не та. И при этом рейдеры охотятся на тебя так, будто ты — ключ к сейфу, который им позарез нужен.

Я хотел было отмахнуться, сказать что-то вроде «да я просто мимо проходил», но слова застряли. Не потому что боялся, а потому что врать в такой тишине было бы слишком нелепо.

— Я… не знаю, — выдавил я. — Я просто пытался уйти. А они будто знали, где я буду.

Альтер в голове прозвучал непривычно тихо, будто специально не хотел перебивать этот тяжёлый момент: «Не придумывай оправданий. Скажи то, что есть. Даже если это звучит слабо».

Пятнашка шагнула чуть ближе, но не ко мне — она встала так, чтобы держать в поле зрения и меня, и коридор, и тело рейдера.

— Когда ты уходил из того здания, ты что-нибудь трогал? Что-то брал? Или, может, кто-то тебя там пометил?

Я на секунду замер, вспоминая: ржавые перила, коробку с «Пятнашками», которую она потом не выпускала из рук, скрип половиц, запах гари…

— Ничего. Просто бежал.

Капитан снова глянул на Пятнашку, потом на меня, и в этом взгляде уже не было оценки «полезен или помеха». Теперь там была другая математика: «если они охотятся на него, значит, нам надо либо использовать это, либо спрятать».

— Значит, будем исходить из того, что ты — цель, — спокойно подытожил он. — А если ты цель, то они не остановятся. У нас нет времени на долгие разговоры.

Рация на поясе капитана щёлкнула, и оттуда прозвучал короткий, рубленый голос:

— «Омега-три», доложите обстановку.

Капитан поднёс рацию к лицу, но прежде чем ответить, ещё раз скользнул взглядом по комнате — по мне, по Пятнашке, по безжизненному телу псионика, по луже крови на бетоне.

— «Омега-три» на связи. Контакт состоялся. Противник нейтрализован, но есть признаки координации. Предполагаем, что у них есть резервная точка. Нужна поддержка на зачистку прилегающих зданий. И… — он на секунду запнулся, будто подбирал слова, которые не звучали бы как паника, — и нужна эвакуация гражданского лица.

Из рации донеслось короткое:

— Вас понял. Поддержка через три минуты. Держите квадрат.

Капитан опустил руку с рацией и снова посмотрел на меня:

— Три минуты, — произнёс он ровно. — За это время мы должны понять, почему они так хотели тебя взять.

Пятнашка кивнула, не сводя глаз с коридора, будто ждала, что из темноты вот-вот выскочит новая угроза.

— Если они охотились на него, может, дело не в нём самом, а в том, что он видел? Или где был?

Капитан на секунду прикрыл глаза, будто считал про себя до трёх, чтобы не сорваться на резкий приказ.

— Тогда вспоминай, — сказал он мне уже не как случайному парню у стены, а как звену в цепи, от которого зависит, выживут ли они все. — Всё. Каждую мелочь. Запах, тень, слово, которое показалось лишним. Даже если тебе кажется, что это ерунда.

Я сглотнул, чувствуя, как в горле снова пересыхает, и попытался вытащить из памяти не образы, а ощущения: холод металла под пальцами, резкий запах озона, будто где-то рядом только что ударила молния, и ту самую строчку из басни, которая тогда царапнула сознание: «допрыгалась стрекоза».

Но сейчас она не казалась смешной. Сейчас она звучала как подсказка.

— Там… — начал я, и голос чуть дрогнул, но я заставил его звучать твёрже. — Там был запах. Озоновый. Как после разряда. И в одном проёме я видел тень — не как от человека, а будто от чего-то большего. И ещё… там на стене была метка. Просто царапина, но она была свежей. Будто её сделали прямо перед тем, как я вошёл.

Пятнашка резко повернулась ко мне, в глазах мелькнуло то самое, что бывает, когда пазл вдруг начинает складываться:

— Где именно?

— На третьем этаже. У окна, рядом с лестничным пролётом.

Капитан коротко кивнул, будто эта деталь встала на своё место в его внутренней схеме.

— Озоновый запах, свежая метка, охота на конкретного человека. Это не просто банда. Это звено в цепочке.

Альтер в голове прозвучал глухо, но чётко: «Они не просто охотились на тебя. Они ждали тебя. А значит, кто-то их направил».

И от этой мысли по спине пробежал не холод страха, а ледяной укол понимания: я не просто оказался не в том месте. Меня туда привели.

Глава 13: Пора домой.

Когда капитану надоело ждать моего ответа, он просто махнул рукой.

— По машинам, возвращаемся домой. Наш обход окончен. Остальное будем искать уже завтра. А ты, мелкий, едешь с нами, — сказал он, глядя на меня.

Сил спорить уже не было — я просто молча кивнул.

Когда мы вышли, оказалось, что в отряде было человек десять, все в амуниции, и у каждого из них были фляги с водой. Я помимо воли сделал глоток. «Ничего». Просто пустой ком прокатился по горлу.

Ядро воды всё ещё сосало влагу из организма. Я не знал, как его сейчас остановить. Но я понял его триггер. Когда меня тошнило, по пищеводу прошёл желудочный сок — и, скорее всего, я так повредил себе пищевод. Вот ядро и включилось в работу. И теперь, увидев их фляжки, ком в горле, как у голодного зверя, работал, не спрашивая меня.

Один из служивых заметил, как я смотрю на фляжки, и молча протянул мне свою. Я не стал отказываться и сразу припал к ней, глотая жадно, почти не чувствуя вкуса. Пусть видят. Пусть думают что хотят. Зная, какие последствия это тупое ядро может дать, я лучше сдохну от стыда, чем снова почувствую, как оно вытягивает из меня последние капли, будто хочет превратить меня в сухую тень самого себя.

Альтер в голове хмыкнул, но не насмешливо — скорее устало: «Не казни себя за слабость. Слабость — это когда ты отказываешься пить, чтобы кому-то что-то доказать. А ты просто хочешь выжить. Это другое».

Я оторвался от фляги, провёл тыльной стороной ладони по губам, выдохнул. В груди будто чуть-чуть расступилась та самая ледяная хватка, что держала всё это время. Ненадолго, я знал. Но хоть на минуту.

Служивый чуть кивнул, будто и не делал ничего особенного: просто вернул флягу на место и пошёл дальше по своим делам. А я стоял и думал, что вот она, эта самая обыденность, которая держит мир на плаву. Никто не произносит пафосных слов, никто не хлопает по плечу. Просто один человек заметил, что другому плохо, и дал воды. Без условий. Без расписок.

Когда я закончил пить и почувствовал, что ядро наконец успокоилось, я вернул фляжку. После этого меня повели через проулок к бронемашинам. Пять крепких стальных зверей стояли, ожидая нас, тяжёлые, угрюмые, будто сами по себе уже были щитом.

Мне помогли забраться наверх — ну, как сказать «помогли»: скорее просто закинули, как какой-то груз, без лишней суеты. Усадили на крышку пулемётной башни БТР. Остальные расселись по бокам, привычно, по-хозяйски, и тут же принялись осматривать территорию, сканируя каждый тёмный угол, каждую тень между руинами.

Я сидел, вцепившись пальцами в холодный металл, чувствуя, как вибрация машины отдаётся в ладонях. Не в кабине, не в тепле, а вот так — наверху, на виду, как будто специально подставленный под любой выстрел. И от этого было не столько страшно, сколько горько: я был не членом отряда, не союзником, а просто тем, кого надо довезти.

Альтер в голове прозвучал непривычно мягко, без своих обычных колкостей: «Не принимай это на свой счёт. Для них сейчас ты — задача. Не враг, не друг, а задача: “доставить”. Они не злые. Просто у них нет времени на лишнее тепло».

Я кивнул сам себе, будто соглашаясь с ним, и снова посмотрел на город, который теперь мелькал внизу рваными кусками: обгоревшие стены, пустые окна, похожие на чёрные глазницы, ржавые каркасы машин. И среди всей этой мёртвой красоты вдруг всплыла та самая строчка, что уже не раз царапала сознание: «Допрыгалась стрекоза…» Только теперь она звучала не как приговор и не как насмешка. Теперь она была просто усталой мыслью человека, который наконец-то сел и понял, что бежать больше не надо. Хоть на эти несколько минут.

Мотор взвыл, гусеницы лязгнули, и БТР тронулся, раскачиваясь на обломках асфальта. Город поплыл мимо, а я всё крепче сжимал пальцами металл, будто он был единственным, что не давало мне рассыпаться.

Пока мы ехали, я постепенно успокаивался. Мне, наверное, скажут: «Ты же под угрозой атаки с любой стороны!» Но в тот момент я буквально начал ловить облегчение. Всё так же держась за металл, я чувствовал, как усталость всего дня будто оседает где-то внизу, остаётся позади вместе с пылью из-под гусениц. Напряжение, которое держало меня в тисках с самого утра, понемногу отпускало.

Во время пути я даже предался каким-то своим мыслям и даже воспоминаниям. Хоть и не сказать, что они были приятными. Это было, когда мне стукнуло восемь лет…

*** — Ну давайте, малыши, ваша задача — войти в магазин и просто вынести оттуда что-нибудь, но так, чтобы вас не застукали. Всё же просто, разве нет? — спросил Толик.

Это был парень лет пятнадцати, с россыпью веснушек и репутацией, которую взрослые шёпотом называли «бедой на районе». А нам, мелкой шпане, он казался невероятно крутым: в его голосе всегда звучала эта небрежная уверенность, будто он точно знал, как устроен мир — и что правила в нём можно обходить.

Мы стояли полукругом, переминаясь с ноги на ногу, и кивали, стараясь выглядеть серьёзными, хотя внутри всё дрожало от смеси страха и восторга. Для нас это было не про кражу, не про выгоду — это было про то, чтобы доказать: мы уже не дети. Мы можем. Мы справимся.

Остальным четверым удалось. Они выскользнули из магазина, пряча в карманах жвачки и шоколадные батончики, и тут же рассыпались по дворам, чтобы никто не связал их с кражей. А меня поймали. Прямо у выхода, когда я уже почти поверил, что проскочил. Продавец схватил за воротник, прижал к прилавку, и в ту секунду мир вдруг стал маленьким, жёстким и очень злым: запах дешёвого кофе, липкий пол, тяжёлый взгляд мужчины, который уже тянулся к телефону.

Я тогда чуть не попал в местную полицию. Но выкрутился. Потому что втайне от других ребят у меня были монеты — я их копил на что-то важное, уже и не помню на что. И в ту самую секунду, когда всё могло пойти по самому плохому сценарию, я просто вытряхнул их на прилавок и тихо сказал:

— Я куплю шоколадку.

Продавец посмотрел на монеты, потом на меня, потом снова на монеты. В его взгляде мелькнуло что-то вроде усталого понимания: перед ним не наглый вор, а перепуганный мальчишка, который пытается сделать хоть что-то, чтобы не стать преступником.

— Ладно, — буркнул он и подвинул ко мне шоколадку. — Только больше не лезь.

Я кивнул, схватил плитку и выскочил на улицу, где меня уже ждали ребята. Они смеялись, хвалили друг друга, хлопали по плечам, а я стоял и сжимал в руке шоколадку, которая теперь казалась не наградой, а тяжёлым грузом. Я не хотел, чтобы отец узнал. Не хотел, чтобы он смотрел на меня с тем самым выражением, когда гордость и разочарование смешиваются в одну горькую смесь. И эти монеты, которые я копил, стали моей тишиной: я никому не сказал, что купил, а не украл. Пусть думают, что мне просто повезло.

*** Альтер тихо хмыкнул где-то на краю сознания: «Не цепляйся за это воспоминание, как за оправдание. Ты тогда был ребёнком. А сейчас ты взрослый, и у тебя есть выбор — кем становиться».

Я чуть сильнее сжал пальцы на металлической скобе. Да, выбор был. Только вот он всё чаще казался не свободой, а тяжёлым грузом: каждый раз решать заново, остаться ли человеком в мире, который будто специально проверяет, сколько в тебе ещё осталось тепла.

Город продолжал ползти мимо рваными кусками: обгоревшие стены, пустые окна, ржавые каркасы. И среди этого мёртвого пейзажа вдруг стало ясно: я не хотел быть ни Толиком, ни тем, кем меня пытались сделать рейдеры. Я хотел быть тем, кто, даже стоя на башне БТР под открытым небом, всё ещё замечает, как один служивый молча протянул флягу.

Потому что в этом и была разница. В том, что ты не ломаешь других, чтобы не сломали тебя. И даже если мир снова и снова подкидывает тебе шанс стать жёстче, ты можешь выбрать просто купить шоколадку — и не дать себе превратиться в того, кого потом стыдно будет вспомнить.

Купол становился всё ближе, и меня начало накрывать осознание: я ведь вышел отсюда нелегально, а теперь проезд через ворота может обернуться большими проблемами. Паника подкатила к горлу, и я, уже не слушая тихого голоса Альтера, заколотил по крышке люка.

Когда машина остановилась и крышка приоткрылась, наружу выглянул Аркадий Иванович — именно так звали капитана этого отряда.

— Аркадий Иванович, тут такое дело… — начал я, мямля и сбиваясь, но капитан привык к чёткой, рубленой речи, поэтому рявкнул так, что у меня рефлекторно захотелось встать по стойке «смирно» и отдать честь:

— Коротко и по делу!

Я выпалил всё как на духу. Понимал: если совру — только глубже себя закопаю. Но и всей правды выкладывать не хотел. Рассказал, что вышел нелегально, сбежал из больницы из-за обстоятельств и что мне нужно вернуться туда до полуночи, чтобы не возникло лишних вопросов.

Капитан почесал подбородок, потом хлопнул меня по спине и вдруг засмеялся — громко, искренне, будто услышал не признание в нарушении правил, а хорошую шутку. У меня челюсть отвисла: ни удивления, ни агрессии — просто смех? Серьёзно?

— Так ты, выходит, у нас парнишка не из робкого десятка? — сказал он, и в этом не было насмешки — скорее уважение к тому, что я не стал юлить. — Ладно, парень. Раз мы знаем твою историю, и, судя по твоему виду, ты не врёшь, предоставь остальное нам. Мы мигом тебя отмажем на КПП. Верно, парни?

— Конечно! Таких смельчаков и счастливчиков надо уважать. Раз ты не сдох на тех руинах, значит, в тебе есть стержень. А такое заслуживает уважения! — подхватили солдаты, слышавшие мой рассказ.

Я стоял, всё ещё не веря, что вместо выговора или наручников получил… поддержку. В груди чтото шевельнулось — не эйфория, а тихое, почти забытое чувство: будто мир на секунду перестал быть врагом.

Альтер хмыкнул где-то на краю сознания: «Видишь? Не все двери захлопываются перед тобой. Иногда кто-то просто протягивает руку — даже когда по всем правилам должен был бы тебя остановить».

Я кивнул сам себе, крепче перехватывая скобу на броне. Да, мне повезло. Но это везение не отменяло того, что впереди ещё много опасностей. Просто сейчас у меня была передышка — и я собирался её использовать, чтобы собраться с силами.

БТР снова дёрнулся и покатился вперёд, к воротам купола. Свет прожекторов лёг на броню жёлтыми пятнами, и я вдруг понял: сейчас решается не только вопрос «пропустят или нет». Сейчас решается, смогу ли я остаться собой в мире, где за каждое доброе слово и каждый честный поступок приходится платить.

Подъехав к КПП, капитан выскочил из машины и пошёл предъявлять пропуск служивому. Тот глянул в пропуск, потом прикинул количество машин и людей.

— А кто это у вас в дождевике? — спросил дежурный, щурясь: из-за фонарей и уже сгустившихся сумерек разглядеть лицо было почти невозможно.

— Ты чего, Сеня, не узнал, что ли? Это же мой племяш. Мы когда выезжали, он просто в машине сидел, — отмахнулся Аркадий Иванович, будто речь шла о какой-то мелочи, а не о серьёзном нарушении порядка.

Вояка ещё раз прижмурился, но спорить не стал: свет бил прямо в глаза, да и перед ним стоял капитан, которому он привык доверять. В итоге он вернул пропуск и, отдав честь, махнул рукой:

— Проезжайте.

Меня подвезли практически к самой больнице. Я слез с брони, чувствуя, как затекшие мышцы протестуют против каждого движения. Капитан задержал меня, протянул визитку.

— Такие ребята мне не помешают. Подумай о присоединении к нам. И да, Пятнашка сказала, что ты её там спас. Спасибо тебе, парень. И береги себя, — сказал он, хлопнув меня по плечу, и тут же ловко забрался обратно на броню.

Я кивнул, сжимая в пальцах тонкий кусочек пластика с цифрами и буквами, и пошёл к чёрному входу. В груди всё ещё звенело от этой неожиданной, почти бытовой доброты — будто кто-то на секунду прикрыл меня своим плечом, не требуя ничего взамен.

Когда я поднялся на нужный третий этаж, то закрыл глаза и сделал глубокий вдох, а следом — три коротких выдоха, настраиваясь, как перед прыжком в ледяную воду. Мир вокруг дрогнул, поплыл, и я вошёл в измерение воды.

Альтер стоял там, в этой полупрозрачной тишине, молча — в принципе, как и я. Он лишь коротко кивнул. Я ответил тем же. Без слов. Без лишних объяснений.

Он материализовал туманника. Тот мгновенно, без раздумий, трижды плюнул в меня — не ядом, не кислотой, а чемто вроде сгустков давления, которые били не по коже, а по внутренним точкам, по нервам, по самой структуре тела.

Я даже не стал блокировать. Просто принял эти удары в грудь, позволив боли пройти сквозь себя, как сквозь распахнутую дверь. Она ударила так, что меня согнуло пополам, а перед глазами на секунду потемнело. Сознание возвращалось медленно, будто выныривало из густой воды. Когда оно наконец прояснилось, я обнаружил себя на коленях, в реальности, на холодном полу коридора.

Стянув дождевик, я прокрался к своей комнате, стараясь не шуметь, не привлекать внимания. Внутри первым делом сунул старые ботинки в тумбу — туда, где их никто не найдёт. А после просто рухнул на кровать и вырубился, даже не успев укрыться. Усталость навалилась разом, как бетонная плита, и я провалился в сон без сновидений — туда, где не было ни куполов, ни КПП, ни туманников, ни визиток. Только тишина.

Глава 14: Покой нам только снится.

Проснулся я не от шума, а от того, как воздух в палате вдруг стал густым и колючим. Он царапал горло на вдохе, будто я дышал не кислородом, а мелкой стеклянной пылью. Меня дёрнуло вперёд, и только тогда я понял: это не воздух плохой. Это тревога.

Тело не болело — оно гудело, как перетянутая струна. Левое плечо горело огнём там, где вчера его обожгло чужой энергией, а в рёбрах при каждом вздохе отзывался глухой, тупой стук.

Солнце уже вползало в окно, заливая палату безжалостно-ярким, больничным светом. Он резал глаза, выбеливая всё вокруг, и от этого контраст с тёмными углами комнаты казался зловещим.

На стене тикали часы. До обхода оставалось пятнадцать минут. Каждая секунда звенела в ушах, как удар молотка. У меня было ровно четверть часа, чтобы решить: притвориться спящим, встретить врачей лицом к лицу.

Я спустил ноги с кровати. Пол под ступнями оказался неожиданно твёрдым — будто реальность решила напомнить о себе самым грубым способом. Эта твёрдость не успокаивала. Она лишь подчёркивала, как шатко всё остальное: мои планы, мои отговорки, моё положение.

Подойдя к окну, я взглянул на этот муравейник за забором городской больницы. Машины ползли по улицам, люди спешили, кто-то махал руками, кто-то кричал — всё сливалось в единый, равнодушный гул. А у меня главным было не выдать себя за пять минут до обхода.

Вот тебе и герой. Вся эта сила, все эти битвы… а сейчас я боялся не врага, а обычного врача в белом халате. Потому что враг понятен. А вот как объяснить то, что со мной происходит, я не знал.

В голове крутились сотни мыслей, но ни одной нужной. Они метались, как испуганные птицы, и никак не хотели складываться в связную фразу. Я сжимал и разжимал кулаки, пытаясь поймать хоть одну дельную мысль, но они ускользали, оставляя после себя только липкое ощущение паники.

Я прижался лбом к холодному стеклу. За окном кипела жизнь, а здесь, в этой палате, время будто застыло. Тишина давила, делая каждую мысль тяжёлой и неповоротливой.

— Хватит строить из себя меланхолика, чего разнился? — голос Альтера прозвучал не в голове, а прямо в груди, отдаваясь вибрацией в ключице. В плече вспыхнула короткая, жгучая искра — не боль, а скорее напоминание: «Я здесь. Действуй». Я невольно дёрнулся, провёл ладонью по стеклу, стирая конденсат.

— Если у тебя есть идеи, то выкладывай, — огрызнулся я, но без злости. Злиться на него было бесполезно: он всегда знал, когда я начинаю тонуть в сомнениях, и всегда дёргал меня за шкирку. — А критиковать я и сам себя умею. Просто сейчас в голове — пустота. Ни плана, ни отмазки. Ничего.

— Значит, будем импровизировать, — спокойно ответил Альтер, и в его тоне не было ни сарказма, ни насмешки, только холодная уверенность. — Но сначала соберись. Сила не любит дрожащих рук. А ты сейчас дрожишь не от неё, а от страха облажаться перед врачами. Это нормально. Но не позволяй страху рулить.

Я потёр лицо ладонями, пытаясь согнать остатки сна и паники. Кожа была шершавой от щетины, и эта простая, земная шероховатость неожиданно вернула меня в тело.

Дверь скрипнула, открыв вид на коридор, а позже — на ошарашенную медсестру. Она поспешно развернулась и ушла, не сказав ни слова. Когда же она вернулась, с ней был Сергей Иванович — мужчина лет сорока, в очках и с усталым лицом. Глянув на стоящего меня и на медсестру, он чуть кивнул, и та поспешно ретировалась, оставив нас двоих.

— Итак, голубчик, я жду ваших объяснений. «Куда вы так поспешно сбежали вчера?» —спросил он, не повышая тона, и придвинул к себе стул.

— Понимаете… — начал я, но быстро смекнул, что сейчас мои слова звучат как попытка придумать отмазку на ходу. Я замолчал и, подперев рукой подбородок, начал обдумывать, что следует сказать, а что лучше удержать в своей голове. Но, как ни пытался, я понимал: не уточни я одну часть, вторая будет звучать как бред.

Взглянув в его сторону, я понял, что слова застряли в горле комком, а рот будто крепко заклепали. Этот суровый взгляд обезоруживал. В нём не было упрёка — скорее взгляд человека, который смотрит на своё неразумное дитя и ждёт, когда оно наконец осознает свои ошибки. Взгляд был усталым, но от этого не становился менее пронзительным.

Вздохнув, я подошёл, сел на край кровати и, глядя в пол, сцепил пальцы в тугой узел. Пока в голове собиралась картина воедино.

— Я расскажу историю одного знакомого. Прошу, не перебивайте. Мне сейчас и так непросто. Но только так вы сможете понять всю ситуацию.

Получив утвердительный кивок и увидев, как он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, я начал говорить:

— Началось всё со дня пробуждения. Я знаю, что это тайна только между пробуждённым и врачом, который проводил процедуры. Но без раскрытия этого я не смогу объяснить всей ситуации.

— Раз это так необходимо, я могу принести клятвенный кристалл. Ты же знаешь, как он работает? — спросил врач, введя меня в ступор.

Я против собственной воли поднял на него взгляд.

— Вы действительно готовы пойти на такой шаг? И ради чего? «Ради малознакомого мальчишки?» —спросил я, осознавая, что именно предлагает Сергей Иванович.

Это не простой кристалл — это практически подписание договора со смертью, долгой и мучительной. Если нарушишь клятву, твоё тело буквально начнёт покрываться некрозами. Такие клятвы считаются самым тяжёлым шагом. А тут врач сам предлагает это малознакомому парню.

— Скажем так, у меня есть свои причины поступать именно так. Есть информация, которая может значительно сократить наши жизни или вовсе оборвать их. Поэтому так мы будем на равных. Надеюсь, я сказал достаточно, чтобы ты понял общую ситуацию, юноша, — произнёс он и поднялся, направившись к двери.

Я понял, что этот разговор будет не про отмазки. Теперь это будет рассказ о сведениях, изза которых наши головы могут оказаться на плахе.

Когда он вернулся, в руках у него была чёрная шкатулка. Поставив её на тумбу, он достал медальон с, казалось бы, глупым камешком. Если бы не один факт — эта безделушка могла лишить жизни любого из нас.

Почему «глупым»? Да потому, что на вид это была обычная галька, будто взятая с пляжа. Только её перед показом вымочили в бензине — и теперь она переливалась радугой.

Доктор достал скарификатор и начал его обрабатывать. Мои брови поползли вверх. Я знал последствия клятвенного камня, но не знал, как он работает. А теперь, похоже, не просто увижу, но и стану тем, кто тоже возложит сюда свою жертву.

— Ну что ж, теперь возьми это и кольни себе палец. А я кольну свой, и мы капнем этим на камень, — сказал доктор, передав мне обработанный инструмент.

— А разве это не врачи делают? Ну, кровь собирают… Или как это происходит? — спросил я, чередуя точки для фокусировки взгляда: то на камень, то на врача.

— В обычной ситуации, когда берут анализы, да, мы сами всё делаем. Но в ситуации с камнем это должно быть добровольным, — буднично ответил мужчина.

Я буквально сглотнул ком воздуха от этих слов. Не знаю, как так вышло, но я физически это ощутил: от носа до пят пробежала холодная тугая волна.

Взяв этот инструмент — настоящую пытку для гемофоба, — я взглянул на свои трясущиеся руки. Потом взял предложенную ватку и обработал место укола. А после повторил всё то же самое, что и доктор.

Уколов палец, я выдавил каплю и капнул на камень — как и он.

А после… ничего. Просто ничего. Долгое мгновение держалась интрига, будто мир затаил дыхание. А потом камень буквально рассыпался в прах. Сначала он просто потрескался, а затем рассыпался, будто был не артефактом, а куском пересохшей глины.

Я аж подскочил и уставился на медальон. Вернее, на тот металл, что остался.

— Эм… А… А что теперь? Надо что-то сказать или помолиться? — спросил я, продолжая смотреть на медальон.

— Теперь ты можешь смело рассказывать о своём секрете. Он не уйдёт дальше меня и тебя, — сказал док, присев на стул.

Я повторил его жест и сел на край своей кровати. Сделал несколько глубоких вдохов и выдохов — будто эти обычные движения могли вернуть мне хоть каплю опоры. И начал говорить:

— Когда я прошёл пробуждение, мне сообщили, что я пустой. — Я не стал юлить и спихивать на неизвестного знакомого. Решил выложить как есть. — Я был в шоке. Мне пытались что-то рассказать друзья, но я не слышал их. Да я вообще ничего не слышал в тот момент. Придя домой, я просто хотел успокоиться. Сел в позу для поглощения энергии и начал делать практику дыхания. Но я не ожидал, что это станет моей ошибкой…

— Идиот, это не ошибка, ведь благодаря этому ты встретил меня, — возмутился Альтер.

Но я продолжил свою историю. Раз выпала возможность, я просто хочу рассказать это. — Я провалился в некий мир изнанки. Там чистое небо, а земли нет. Там только красная вода, но при этом ты остаёшься сухой. Я назвал это «Измерение воды». — Хм, пустота и измерение воды, — Сергей Иванович задумчиво потёр подбородок. — Был у меня однажды похожий пациент. Он рассказывал нечто подобное. Ладно, не об этом сейчас. Продолжай, юноша.

И он чуть наклонился вперёд, будто отсекая прошлое и возвращаясь к тому, что происходит здесь и сейчас.

— Там я встретил свою копию. Буквально своего близнеца. Вот только моя копия имела одно весомое отличие… — Согласен, я красивее. —вставил свои пять копеек Альтер. Но тут же продолжил. — Я не твой близнец, малец. Я—твоё отражение!

— У моего «Отражения» … — я специально акцентировал внимание на этом слове, чтобы Альтер был доволен, — …было одно отличие. Оно заключалось в глазах. Это были не просто глаза, а словно сама бездна со звёздами изучает меня. Я невольно задержал дыхание, будто боялся, что этот взгляд почувствует даже мой выдох. И на секунду мне показалось, что звёзды в этих глазах начали двигаться — совсем чуть-чуть, как рябь на воде.

А после… Можете не верить или считать меня сумасшедшим, но он создал туманника прямо из той жидкости и начал меня тренировать. Буквально гонял, как тренер на уроке физкультуры.

— Вот оно что! — сказал Сергей Иванович. — Теперь понятно то явление с синяками на твоём теле. Значит, у нас не просто провал в измерение, а полное погружение в духовный карман.

— Что, простите? Что за карман такой? — переспросил я, уцепившись за этот термин, будто за поручень в трясущемся вагоне. Если у этого есть название, значит, это можно понять. Значит, я не просто видел бред — я пережил явление.

— Как бы тебе сказать… Сам лично с таким не сталкивался, — произнёс Сергей Иванович, чуть наклонив голову. — Но феномен этот мне знаком. Его рассматривают как особое место для тренировки. Изучали ли его? Разумеется: люди всегда стремятся понять непонятное. Опасен ли он? Не сказал бы, что смертельно. Но и радужным его не назовёшь.

— Теперь мне хотя бы ясно, почему ты четыре месяца пролежал в коме, — он постучал пальцами по обложке папки, будто сверяя даты. — Но одно всё равно не сходится. Скажи, как ты сам оттуда выбрался? Время в духовных карманах течёт иначе. Если ты вышел сам, значит, там прошёл не месяц, а, возможно, годы.

Я не заметил этого сразу, пока не заметил внимательный взгляд доктора, изучающий меня. Я повернул голову к настенному зеркалу и ужаснулся. Один мой глаз был не мой, а та самая бездна из моих то ли снов, то ли путешествий в этот злополучный карман.

— Доктор, это я его выпустил оттуда, так как на тот момент он закончил пробуждение, — ответил голос Альтера, в моей голове и снаружи. Но врач не испугался, а просто кивнул, принимая информацию к сведению.

— Так теперь я вижу, что к нам присоединился и твой товарищ извне. Ну что ж, тогда вопрос к вам, как мне к вам обращаться? — спросил Сергей Иванович.

— Моё имя Арукенрос Ликовас. Но для простого обращения называйте меня Альтер, — сказал он, спокойно продолжая звучать в двух местах одновременно.

Я на секунду замер. Я столько времени слышал его голос, столько раз спорил с ним, а полного имени не знал. И сейчас, когда он выдал его вот так, буднично, оно прозвучало не как титул, а как ещё одна деталь, которую мне стоило узнать раньше.

Сергей Иванович коротко кивнул, взял ручку и вывел на листке: «Альтер (Арукенрос Ликовас)». Скрип стержня по бумаге прозвучал в тишине палаты особенно громко.

— Принято. Продолжаем. Что было дальше после того, как туманник начал тебя гонять?

Я моргнул, понимая, что обратились ко мне. И теперь я увидел свои обычные глаза в зеркале. Рука машинально поднялась и прощупала место того странного глаза. Но я не ощутил никаких странных внешних ощущений. После этого я перевёл взгляд на доктора и продолжил:

— Когда Альтер закончил меня гонять, я очнулся прикованным к постели. Пока я восстанавливался — вы и сами знаете. Но меня всё равно продолжал Альтер гонять в измерении воды, пока я попутно восстанавливал тело. А позавчера пришёл мой друг и сообщил, что обо мне у него спрашивали в СБ купола. И мы посчитали, что мне нужно любое ядро — чтобы закосить под дурочка: мол, переборщил с ядром, вот и валяется дурак в больнице.

— И что же ты делал дальше? — спросил доктор.

— Никита сказал, что на старом заводе был нелегальный выход за купол. Вот я через него и пошёл туда…

— Стоп, — прервал доктор. — Я тебя правильно сейчас понял? Ты в одиночку, в таком состоянии поплёлся туда?!

Такая резкая эмоция из его уст поразила меня до глубины души.

— Да, всё верно, — не стал я отбрехиваться.

Врач поднялся и начал ходить по палате массируя виски. — Так, раз ты здесь и вроде жив, это хорошо, но ты осознаешь, что мог сдохнуть там? И как мне потом смотреть в глаза твоего отца? Я на секунду зажмурился, будто это могло отсечь эти слова. Не надо про отца. Не сейчас. Сейчас мне нужно, чтобы доктор не видел во мне ребёнка, которого надо спасать, а видел того, кто хотя бы пытается всё исправить. — Я понимал риски, — сказал я твёрже, чем чувствовал. — Но другого выхода не было.

— Ну да, понимал он… глупый пацан, — выдохнул доктор, резко останавливаясь посреди палаты. — Ты понимал, что этим поступком ты не только собой рисковал? Ты подставлял меня, подставлял других работников! Ты хоть на секунду думал о последствиях?

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. До этой секунды я считал, что рискую только собой. Что если провалюсь — это будет моя вина, моё тело, моя кома. А теперь вдруг стало ясно: моя ошибка — это не просто «я не вернулся». Это чьи-то выговоры, чьи-то отчёты, чьи-то нервы. Это может быть чья-то сломанная карьера. — Простите, — выдавил я, и на этот раз голос не пришлось делать твёрдым. Он сам сел до шёпота. — Я не подумал об этом.

— Эх, — с тяжёлым вздохом уставшего человека он сел обратно и посмотрел на меня. — Ну и добился ли ты своего?

— Да, — еле слышно подтвердил я. — Я получил ядро стихии воды. Когда возвращался сюда, зашёл в измерение воды, и Альтер, создав туманника, выстрелил в меня трижды, чтобы мой больничный вид был правдоподобным.

Доктор на секунду прикрыл глаза, будто пытаясь унять ту самую усталость, что копилась с того момента, как меня привезли. А потом вдруг едва заметно усмехнулся — не весело, а так, словно признал: «Да, парень, ты сделал всё по-своему, но хотя бы не зря».

— Ну хоть здесь решение разумное. План действительно получился на славу. Что ж, я рад, что всё обошлось. Будем надеяться, что агенты купятся на это. А ты, смертничек, отдыхай. Я чуть не зажмурился от облегчения. Не от похвалы — доктор и не хвалил вовсе. А от того, что его «план получился на славу» прозвучало как: «Ты не зря рисковал. Пока что ты в безопасности». И этого хватило, чтобы плечи наконец опустились, а напряжение, державшее меня все эти минуты, медленно сползло вниз, оседая где-то в пятках. После ухода врача я смог нормально вздохнуть, но счастье было недолгим: за дверью раздались шаги. Твёрдые, где каждый шаг отдавался в ушах тяжелым ударом молотка. Дверь открылась, и в палату вошли двое мужчин в строгих костюмах.

— Здравствуйте. Артём Дроздов, я полагаю? — спросил мужчина с короткой стрижкой и острым взглядом. Я сжал простыню в кулаке так, что ткань захрустела. Даже не попытался сделать вид, что не понял, кто они. В этом мире «здравствуйте» от человека в строгом костюме никогда не означает просто вежливость.

— Да, это я, — голос вышел ровнее, чем я ожидал. Наверное, потому что облегчение от слов доктора ещё не успело полностью выветриться, и на его фоне даже эти шаги звучали не как приговор, а как очередное испытание, которое надо просто пережить. Второй агент молча скользнул взглядом по палате: по смятой постели, по капельнице, по датчикам — будто складывал из этих мелочей какую-то свою, только ему понятную картину. Потом достал планшет и коснулся экрана.

— Я не буду ходить вокруг да около: мы пришли задать вам несколько вопросов, — чеканя слова, произнёс мужчина с планшетом.

— Ну хорошо, давайте ваши вопросы, — вздохнув, ответил я и сосредоточил взгляд на агенте.

— Подскажите, как прошёл ваш день пробуждения? — спросил он, не отрываясь от экрана.

— Да практически как у всех, — начал я, на ходу оттачивая детали легенды. — После того как узнал, что у меня стихия воды, на радостях пошёл искать учебники по стилю. Хотел изучить хоть один приём. Это же так круто — водяным лезвием взмахнуть и рассечь воздух! Но, увы, как видите, переборщил с практикой — и вот теперь откисаю на койке. А что не так с моим днём пробуждения?

— Ничего особенного. Обычные формальные вопросы. Какие у вас планы на дальнейшее? — спросил первый агент.

Меня внутри аж передёргивало от каждого их слова. Они даже не представились, не показали корочек. Просто в лоб задавали вопросы — будто я уже априори виноват во всех грехах этого мира.

— Я могу хоть узнать, с кем имею дело? И почему мне задают такие вопросы? В чём меня подозревают?

Мужчина с короткой стрижкой чуть наклонил голову, будто взвешивал, стоит ли вообще тратить на это слова. Потом спокойно, без интонации, произнёс:

— Отдел контроля стихийных проявлений. Этого достаточно.

Второй агент даже не поднял глаз от планшета. Только палец его скользнул по экрану — ещё одна строчка, ещё одна галочка.

Я снова сжал простыню. Не до хруста, просто чтобы пальцы не дрожали. «Этого достаточно» — вот и всё, что им нужно было сказать, чтобы я понял: никаких объяснений не будет. Только вопросы. Только давление. Только ощущение, что ты уже в их папке, а зачем — тебе знать не положено.

— Не могли бы вы положить вашу руку на этот шар? — спросил второй агент и достал из кейса матовый тёмносерый шар размером с кулак. Никакой мишуры, никаких завитков — просто гладкий, будто отлитый из остывшего металла, но на ощупь наверняка ледяной.

Я на секунду завис. В голове мелькнуло дурацкое: «Гадальный шар? Серьёзно?» — и я чуть не фыркнул от нелепости. Но потом заметил, как первый агент едва заметно качнул головой — не в сторону меня, а как будто одёргивая напарника за слишком уж странную формулировку. И сразу стало не до смеха.

— Это не для гадания, — сухо поправил первый, не глядя на меня. — Это полевой сенсор. Он считывает остаточные эманации ядра. Нам нужно зафиксировать текущий уровень резонанса.

Второй молча поставил шар на край тумбочки и кивнул на него, будто всё и так было предельно ясно: «Положи руку. Не спорь. Не тяни».

Я снова сжал простыню, но теперь уже не чтобы пальцы не дрожали, а чтобы вообще не сорваться и не сказать что-то вроде: «А если он сейчас вспыхнет и меня снова швырнёт в стену?» Но вслух ничего не сказал. Просто медленно, будто каждое движение давалось с усилием, опустил ладонь на эту холодную, безжизненную сферу.

Шар едва заметно дрогнул под пальцами — не как живой, а как что-то, что только притворяется мёртвым. И в тот миг, когда кожа коснулась поверхности, в висках коротко кольнуло: будто ядро воды внутри меня на секунду встрепенулось, узнавая что-то своё, чужое, опасное. Совсем не больно — скорее как резкий сквозняк, который проносится по костям и тут же исчезает.

Агент с планшетом не шелохнулся. Только экран перед ним моргнул, выдавая новую строчку данных.

— Держите, — коротко бросил он. — Ещё десять секунд.

Я держал ладонь на холодной поверхности, а в голове билась только одна мысль: «Хоть бы не сорвалось. Хоть бы ядро не дало всплеск». Секунды тянулись, будто кто-то нарочно растягивал каждую.

Спустя назначенное время шар засветился голубым — ровным, тусклым светом, без вспышек и ряби. И только тогда мне разрешили убрать руку. Они тут же убрали шар в кейс, будто ничего и не было — просто ещё одна строчка в отчёте закрыта.

— Уходим. Это не он. Аномалия — пустотник. Значит, другой, — сказал первый агент, уже потеряв ко мне любой интерес. Его взгляд скользнул по палате, как по пустой комнате: ни злости, ни любопытства — просто фиксация.

Мне даже не пришлось отвечать им про мои планы. Я только услышал от них сухое «до свидания» и тихий щелчок двери, когда она закрылась за ними.

Тишина обрушилась резко, будто из палаты выкачали весь воздух. Я опустил руку — пальцы ещё помнили холод шара. В груди что-то медленно отпускало, но не от облегчения, а от странного, колючего понимания: они искали меня. Искали как пустого, как аномалию. А благодаря Никите я проскочил мимо их радаров — пусть теперь ищут в другом месте.

Я притулил руку ко лбу и вдруг засмеялся — так по-мультяшному, по-злодейски, будто только что провернул самую дерзкую аферу века. Смех вышел немного дёрганым, с хрипотцой от усталости, но я не стал его сдерживать. Пусть выходит вместе с напряжением, пусть забирает с собой этот липкий страх, что всё вот-вот развалится.

— Получилось, — прошептал я, будто проверяя слово на вкус. — Всё получилось. Они искали пустого, а я уже с ядром. Значит, дальше пойдут по другому следу. Значит, у меня ещё есть время.

Пальцы сами собой разжались, выпуская простыню. Впервые за долгие часы я позволил себе не сжимать чтото до побелевших костяшек, а просто лежать и дышать. Пусть это облегчение будет коротким — хоть на пять минут. Пусть оно будет не про победу, а про то, что сегодня система не забрала меня. Сегодня я снова выкрутился.

Я лежал, глубоко дыша, и просто смотрел в потолок, пока не пришёл отец. В дверях он на секунду замер — будто боялся, что если шагнёт вперёд, то всё рухнет: и эта тишина, и моё «я в порядке». Я сразу понял: он ведь уже пытался прийти раньше. Пытался прорваться, когда я был за куполом, а медсестра стояла стеной и твердила одно и то же: «Он на процедурах. Посторонних не пускают». И вот теперь он наконец здесь. Не за протокольными фразами, не за справками — просто чтобы своими глазами увидеть, что я живой.

Он подошёл, сел на стул у кровати, положил ладонь на спинку, будто ему нужно было за чтото держаться, и тихо сказал:

— Ну, рассказывай. Что тут у тебя за процедуры такие, что тебя на два дня из виду прятали?

И я начал рассказывать. Про капельницы, про датчики, про то, как «слишком резко встал, закружилась голова, вот и положили понаблюдать». Ту самую версию, которую Сергей Иванович велел повторять для близких. Без лезвий, без стихий, без куполов. Просто обычная больничная история: перетрудился, организм дал сбой, теперь отлёживаюсь.

Отец слушал, кивал, иногда переспрашивал про мелочи: «А больно было?», «А кто рядом был?» — и в этих вопросах было столько обычного, человеческого страха, что внутри у меня что-то сжималось не от напряжения, а от вины. Не за ложь, а за то, что ему вообще приходится об этом спрашивать.

— Да нормально всё, пап, — в какой-то момент я выдохнул и чуть улыбнулся, чтобы он увидел: я правда в порядке. Или хотя бы делаю вид, что в порядке, а для него этого достаточно. — Просто погорячился. Теперь вот расхлёбываю. Зато хоть понял, что с собой надо помягче.

Он снова кивнул, будто складывал эти слова в отдельный карман памяти — не чтобы потом проверить, а чтобы просто знать, что я жив, что я тут, что могу вот так спокойно сидеть и болтать про капельницы и датчики.

А я смотрел на него и думал: вот она, настоящая маскировка. Не холодный шар, не протоколы агентов, не легенды про «был на процедурах». А вот это: сидеть и говорить про обычные вещи, пока внутри всё ещё гудит от того, что пять минут назад ты чудом проскочил мимо системы. И только три человека во всём этом здании знают, где я на самом деле был и что делал. Только доктор, Никита, и Оксана. И пусть эта правда останется, между нами.

И вот спустя долгую и мучительную неделю я вышел на свободу из больничных оков. Дверь палаты скрипнула, и впервые за столько дней я вдохнул не больничный воздух, а тот самый — с привкусом пыли и железа, который бывает только за пределами стерильных стен. Он пах улицей, пах движением, пах тем, что мне снова можно бежать, если придётся.

Всю эту неделю палата будто застыла во времени. Ни гостей, ни лишних врачей — только редкие обходы, сухие фразы, холодные взгляды медсестёр, которым до меня не было дела. А я… я жил по другому расписанию. По команде Альтера.

«Вставай. Ещё пять. Ещё десять. Пока не почувствуешь, что мышцы кричат».

Этот голос звучал не снаружи. Он был внутри — ровно там, где заканчивалась моя усталость и начиналась упрямая необходимость двигаться дальше. И я двигался. Отжимания. Пресс. Бег по узкому коридору между койками, пока колени не начинали дрожать, а в груди не вспыхивало жжение. Отжимания. Пресс. Бег. И так по кругу.

Как только тело начинало сдавать, я запускал ядро — не чтобы залечить всё до блеска, а чтобы просто сбить крайнюю боль, вернуть контроль над ногами, снова заставить себя двигаться. Глоток воды — и снова гонять себя до изнеможения.

«Ты не учишься быть сильнее, ты учишься не останавливаться, когда тело говорит „хватит“. А вода — это не про красоту. Это про остриё. Про то, что может резать».

Я закрывал глаза и тянул воду из воздуха, собирал её не в ладони, а прямо в намерении. Клинок из воды перестал быть легендой. Теперь это был полноценный клинок — прозрачный, но тяжёлый от напряжения, собранный не из фантазии, а из воли и контроля. Он не сиял, не переливался радугой. Он был холодным, резким, как удар ветра перед бурей. Я держал его в руке и чувствовал, как вода слушается не пальцев, а мысли — и в этом была новая тяжесть, новая ответственность.

Когда лезвие рассекало воздух, в нём мелькало что-то странное — будто тонкая трещина, намёк на пустотника, которого искали агенты. Но я гнал эти мысли прочь. Сейчас важно было другое: я снова мог стоять. Мог двигаться. Мог держать оружие.

Я опустил клинок, и вода послушно стеклась обратно в ладонь, а потом исчезла, впитавшись в кожу, став частью меня. В коридоре повисла тишина. Только моё дыхание, тяжёлое и ровное, нарушало её.

«Теперь ты не просто носишь ядро. Ты им управляешь», — прозвучало внутри. Не как похвала, а как сухая фиксация факта.

Я кивнул, не пытаясь скрыть усталость. Пусть он видит, сколько это стоило. Пусть знает, что я не герой из сказки — я просто парень, который научился не падать, даже когда всё внутри кричит остановиться.

«Теперь ты не просто носишь ядро. Ты им управляешь», — прозвучало внутри, ровно, без торжественности. Просто констатация. И от этой сухости стало даже легче: Альтер не хвалил, он просто признал, что этап пройден.

Воздух пах, как и тогда, перед побегом, — пылью, железом, чемто сырым и живым, чего не бывает в закрытых помещениях. Но теперь я не тот слабый парень, что еле на ногах держался. Теперь под кожей тянулись новые, жёсткие линии мышц, а движения стали плотнее, собраннее. Даже странно было осознавать, что всё это — за неделю.

Спросите, как это возможно за такой короткий срок? Возможно, и ещё как. Днём я гонял себя в коридорах и палатах, пока никто не видел, пока медсёстры были заняты на другом этаже. А ночью… ночью я выходил на улицу сам. Тихо, по-воровски, через служебный выход, который я заранее придержал приоткрытым. Бегал вокруг больницы, делал отжимания на холодном бетоне, тянул воду из тумана, чтобы тут же пускать её в клинок и рассекать воздух до тех пор, пока рука не начинала дрожать. Не прекращая нагрузок. Вот и результат.

Но оказавшись на улице, я не пошёл сразу домой. В планах было ещё одно место. То, куда нельзя было опоздать.

Достав телефон, я проверил свой счёт в банке. Сердце на секунду замерло, пока грузились цифры, — и выдохнул, когда увидел: хватает. Хоть и впритык, но хватит на проезд.

Я поправил лямку рюкзака и побрёл к остановке. Ветер тут же попытался залезть под куртку, будто проверял, насколько я теперь крепкий. Проверил — и отступил.

А вот 415-й решил меня окончательно взбесить. Я простоял буквально полтора часа, пока он соизволил выглянуть из-за угла, лениво шурша колёсами по асфальту. Автобус полз, как сытый зверь, которому вообще некуда торопиться. Я смотрел на него и думал: «Ну давай, шевелись. У меня времени нет».

Когда двери наконец распахнулись, я шагнул внутрь, сунул карту в валидатор, поймал недовольный взгляд водителя — мол, чего так долго копаешься? — и прошёл в конец салона. Сел у окна, прижался лбом к стеклу, чувствуя, как холод пробирается сквозь кожу. За окном город катился мимо: серые фасады, вывески, люди, которые спешили по своим обычным делам, не зная, что где-то рядом парень с ядром воды только что вырвался из больницы и теперь едет туда, где всё начнётся поновому.

Выйдя на остановке Ломоносова, я направился к пятиэтажному зданию с надписью «Гильдия охотников». Да вот так просто — никакого пафоса или приукрашиваний, как у наших друзей из китайских префектур: ни «Летящего дракона», ни «Затаившегося тигра». Просто «Гильдия охотников» — чёрные буквы на сером фоне, будто кто-то взял и честно написал, кто тут работает и зачем. И мне это нравилось. В этом была какая-то правильная суровость: не надо ничего доказывать вывеской. Пусть доказывают дела.

Я остановился на секунду у входа, чтобы выровнять дыхание — не от усталости, а чтобы сбросить с себя эту автобусно-больничную вялость. Внутри уже гудело предвкушение: не эйфория, не радость, а то самое острое чувство, когда знаешь — сейчас начнётся работа. Настоящая, без поблажек.

«Готов?» — прозвучало внутри. Не требовательно, не подгоняя, а просто проверяя.

Я чуть кивнул сам себе, потрогал ладонью шершавую стену у двери — будто ставил галочку: «я здесь, я не сбежал, я пришёл». И тихо выдохнул:

— Ещё не готов. Но стану.

Потому что я не пришёл за признанием. Я пришёл, чтобы встать в ряды охотников. Чтобы учиться, терпеть, ошибаться и снова подниматься — и однажды заслужить право носить это название не как надежду, а как факт.

И только тогда, убедившись, что голос внутри меня услышал эту твёрдость, я толкнул дверь.

Глава 15: Я здесь, я с тобой.

Войдя в дверь, я оказался посреди холла — и это был настоящий взрыв моего мозга. Не в буквальном смысле, конечно.

Снаружи здание выглядело как половина старой школы. Но внутри… Внутри всё было совсем другим.

На входе меня встретил сканер. Луч скользнул по мне, и на экране перед охраной появилось моё изображение. Охранник внимательно изучил его и наконец кивнул: можно проходить.

Я шёл по холлу и не мог налюбоваться всем, что видел: экраном со списком погибших, табло с текущими заданиями… Особенно этим табло. Огромный экран, чёрный фон и строгий текст: «Приветствуем в гильдии. Приложите руку, уважаемый охотник, чтобы узнать необходимую информацию».

Я как раз дочитывал надпись, когда к экрану подошёл мужчина лет сорока — что выглядело странно: охотники, как и прочие пробуждённые, стареют медленно.

Он снял медальон и приложил его к небольшой выемке на панели. Луч сканера пробежал по поверхности, и экран тут же обновился, высветив статус капитана.

— Капитан отряда «Лотус». Вашему отряду поручено задание в секторе Зетта. Обнаружен тип льда. Награда — тринадцать тысяч кредитов.

Мужчина задумчиво почесал подбородок, снял с пояса планшет, сверил какие-то данные и только потом нажал «Принять». И лишь после этого заметил меня — и то, как я во все глаза слежу за каждым его движением.

— Ты что-то хотел, малец? — спросил мужчина низким хрипловатым голосом. — Прости, я занят сейчас. Экскурсии проводят в другое время.

— Оу, простите, — замахал я руками. — Я не для экскурсий здесь. Я, чтобы вступить в ряды охотников.

Тут я заметил, как взгляд мужчины посуровел.

— Всё вы, молодёжь, привыкли романтизировать. Эх, сам был таким в твои годы. Хочешь увидеть суровую правду жизни?

— Вы о чём? — растерялся я.

— Дальше по холлу пройди и загляни вон в ту дверь, — он указал на двухстворчатую дверь в конце левого коридора. — Боюсь, потом ты изменишь своё мнение.

Я кивнул, принимая информацию, а у самого от его тона заиграло под ложечкой. Но одновременно с этим разыгрался интерес. Смело пошагав туда, я и представить не мог, что ждало меня за дверью.

С виду это было подобие бара. Но здесь не было ни шума, ни пьяных разборок. Здесь царили депрессия и серый мрак.

Бармен спокойно натирал очередной стакан, то и дело поднимая его к свету и будто высматривая в нём потолок. Ближе к углу стояли столики, забитые охотниками. Кто-то спал, сложив руки на столе рядом с бутылкой; его оружие стояло, облокотившись о край столешницы. Кто-то практически свисал со стула. А кто-то сидел, глядя на старые, потёртые фотографии, и выпивал, глотая слёзы.

И только молодые девушки-официантки бегали между столами: то молча присаживались, выслушивая сбивчивый пьяный рассказ и задавая короткие наводящие вопросы; то осторожно поправляли того, кто соскальзывал с сиденья, и укрывали пледом, который приносили из-за стойки.

Я стоял и не знал, куда деть руки. Всё, чему я учился ночами, всё, что я сжимал в себе вместе с ядром силы, — здесь казалось лишним. А они просто делали своё дело: укрывали, слушали, не торопили. И в этой будничности было больше правды, чем в любом пафосном рассказе о подвигах.

Я не удержался и остановил одну из девушек, которая как раз проходила мимо.

— Эм… Здравствуйте, простите, что отвлекаю, но не могли бы вы объяснить мне, почему их не отправляют домой? Они ведь уже перебрали, — спросил я. Я не ставил целью кого-то обидеть. Просто было действительно интересно.

Но девушка, оглядев меня, повернулась и кинула взгляд в зал. Я думал, она скажет что-то банальное в духе: «Ну, они же клиенты, пока платят, значит, и обслуживаем». Но ответ меня оставил буквально без воздуха.

— А куда они пойдут? Их никто не ждёт. Да и если не излить свою боль здесь, они просто перегорят. Мы и так поддерживаем этих ребят как можем. Но даже нам больно видеть их такими.

После такого ответа я почувствовал себя не в своей тарелке. Её слова заставили меня задуматься — не из эгоизма, а от простого, холодного понимания: на их месте могу оказаться я. Или даже хуже.

Вон тот мужик с фотографией… Мимо собственной воли я вдруг увидел на его месте своего отца. И горький ком встрял, как кость в горле. Я на секунду попытался собрать силу внутри — словно если сжать ядро чуть крепче, оно вернёт мне опору. Но сейчас оно не грело. Оно просто лежало где-то глубоко, тяжёлое и равнодушное.

Я медленно опустил руку и спрятал её в карман, чтобы никто не заметил, как пальцы дрожат. Пусть думают, что я просто стою. Пусть не видят, как меня трясёт от этой простой, будничной правды.

Кивнув девушке в знак благодарности за её ответ, я вышел оттуда. В коридоре стало чуть светлее, но тишина всё ещё звенела в ушах. Моя решимость никуда не делась, но теперь она имела другую ценность.

Я понял одно: «Я не дам себе развалиться… и если смогу — вытяну других».

Подойдя к стойке администрации, я попросил бланк регистрации. Девушка, что стояла там, скептически глянула на меня и молча положила бумагу. Но стоило мне взяться за ручку, как пальцы предательски дрогнули, и я выдал всю свою нервозность.

Тогда девушка чуть смягчилась. Она наклонилась вперёд и положила свою руку поверх моей.

— Вдохни и выдохни. Вдохни и выдохни, — сказала она, сопровождая слова плавным жестом: ладонь вверх — вниз, будто показывала, как течёт воздух.

Я сделал, как она говорила. На секунду весь шум гильдии — щелчки панелей, голоса, мигание экранов — отошёл куда-то на задний план. Я просто следил за её движением и дышал. И когда пульс перестал стучать в висках, я снова взялся за ручку — уже спокойно.

И в этот момент я впервые увидел гильдию не как место, где раздают задания и считают кредиты, а как место, где тебя могут просто накрыть пледом и сказать: «Дыши». И я понял: если когда-нибудь мне придётся стоять рядом с кем-то, кто рассыпается, я тоже смогу это сказать.

Завершив с этой бюрократией, меня подвели к сфере-тестеру и попросили положить руку. Это был прозрачный шар, в котором бродила дымка. Положив руку, я почувствовал статику — она будто облегала мою ладонь, а потом отступила. Администратор записала показания и попросила посидеть на кресле в углу, пока мой жетон и кристалл доступа оформят.

— На это уйдёт час, — предупредила она строго.

Я кивнул, осознавая, что нужно чем-то занять себя, чтобы не утонуть в грустных мыслях. Ведь главный шаг я уже совершил. Осталось получить доказательства этого шага.

— Ну, привет, — резкий голос вырвал меня из раздумий, пока я сидел, уставившись в одну точку.

Подняв голову, я увидел молодую девушку с рыжими волосами. Она смотрелась как хищница на охоте: собранная, напряжённая, будто каждое движение — это расчёт. Кожанка сидела на ней, словно дополнительная кожа — будто без неё она была бы слишком открытой для этого места.

— Анфиса, не приставай к новенькому! — строго крикнула администратор.

На что девушка подняла руки в примирительном жесте и отошла от меня, а девушка за стойкой только покачала головой — мол, вечно она так.

Казалось бы, разговор исчерпан. Я выдохнул и вернулся к рассматриванию пола. На удивление, это тоже оказалось увлекательно: прямо подо мной был человечек, который смотрел на меня и будто кривлялся пантомимой.

То этот малец с мечом бежал на огромного дракона, а у ящера вдруг оказывалась аллергия на металл брони — и одним чихом дракон его спалил. То он в большим городе искал сокровище, а его ловили стражи порядка и закидывали в каталажку.

Но спокойствие длилось недолго. Тихо подкравшись, рыжая бестия без разрешения с грохотом опустилась на соседнее пластиковое кресло.

— А ты у нас, значит, молчаливый тип? — протянула Анфиса, опершись локтями о колени и с любопытством разглядывая меня сбоку. — Света права, конечно, я обычно к «зелёным» не лезу. Но у тебя вид такой… будто ты только что заглянул в Похоронный бар и впервые понял, что мы тут не в сказку попали.

— Я просто жду документы, — постарался ответить я как можно более ровным и сдержанным голосом, хотя сердце всё ещё давало лишние сбои.

— Все мы тут чего-то ждем, — хмыкнула она, окинув быстрым взглядом мои ботинки, курточку и отсутствие нормальной походной экипировки. — Слушай совет, зелень. Без отряда за купол даже не рыпайся. Сейчас на нулевом периметре мелкие твари совсем с ума сошли. Если думаешь, что твоё ядро тебя спасёт, то спешу расстроить: здесь каждый с ядром, а в баре всё равно мест не хватает.

— Спасибо за совет, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Я учту.

Анфиса прищурилась, словно пытаясь разглядеть во мне двойное дно. Затем на её губах появилась дерзкая ухмылка.

— Ладно, храбрец. Увидимся на распределении. Если не струсишь взять первое задание, конечно.

Она поднялась на ноги легко и бесшумно, будто в её теле не было костей, а одна сплошная натянутая струна, и скрылась в глубине холла.

Так я и провёл остаток своего часа ожидания. Пока мир гильдии щёлкал панелями, раздавал задания и укрывал пледом тех, кто уже не держался на ногах, я просто сидел и смотрел, как крошечный человечек на полу снова и снова попадал в неприятности — и каждый раз будто доказывал мне: даже если всё идёт не так, можно хотя бы не принимать это слишком всерьёз.

Спустя этот пролетевший час меня подозвали к стойке.

— Дроздов Артём? — окликнула меня администратор Света.

Я поднялся, отряхнул брюки и подошел к стойке. Передо мной на чистую салфетку положили двухстороннюю пластинку-жетон и небольшой ромбический кристалл коричневого цвета. Всё это было продето сквозь прочную стальную цепочку.

— Теперь я тебе объясню, — начала администратор будничным тоном, будто повторяла это уже в сотый раз, но всё равно старалась не пропустить ни слова. — Твой цвет — деревянный ранг. Потом будет стальной, бронза, серебро, золото, алмаз и рубин.

Она повертела цепочку в пальцах, показывая кристалл, и продолжила:

— Что дают эти цвета? Это твой доступ к более серьёзным заданиям. Так как ты новичок, твои задания будут простыми и недалеко от купола. Да, даже с таким рангом ты имеешь полное право на официальный выход за купол. Чтобы поднять ранг, тебе нужно будет через год пройти тестирование, и только пройдя его, ты сможешь получить новый доступ.

— А раньше года пересдать нельзя? — уточнил я, аккуратно беря цепочку в руки.

Кристалл на ощупь оказался странным: прохладным, с шероховатыми гранями, но стоило мне сжать его в ладони, как ядро внутри груди отозвалось еле заметной вибрацией. Словно кристалл привязался к моему энергетическому следу.

— Правила едины для всех, — строго отрезала Света. — Раньше года пересдают только те, у кого произошел аномальный скачок силы или если за тебя поручится капитан отряда уровня «Золото» и выше. Но тебе до этого пока далеко. Запомни главное: гильдия берет пятнадцать процентов от каждого закрытого контракта. Сдача ядер — строго через наш депозитарий. Если попытаешься продать ядро на черном рынке в городе и попадешься — лишение ранга и волчий билет. Медицинская страховка у деревянного ранга базовая: перевязка, детокс при легком отравлении и фиксирование переломов. Вся сложная реанимация — за твои кредиты. Вопросы?

— Всё предельно понятно, — ответил я и накинул цепочку на шею. Тяжесть жетона на груди приятным грузом напомнила, что всё происходящее — не сон.

— Тогда иди к главному терминалу, активируй профиль и выбирай стартовый контракт. Удачи, Артём. И… старайся не задерживаться в том баре, ладно?

— Я постараюсь, — искренне улыбнулся я.

Попрощавшись с девушкой, я направился к тому самому огромному черному экрану, перед которым полтора часа назад стоял капитан отряда «Лотус».

Свободных терминалов было несколько. Я подошел к крайнему правому, сделал глубокий вдох и приложил коричневый кристалл к выемке на панели.

Зажглись индикаторы. Синий луч просканировал кристалл, и строгий интерфейс сменился персонализированным окном.

Пользователь: Дроздов Артём Максимильянович.

Статус: Охотник.

Ранг: Деревянный (I уровень доступа).

Баланс: 0 кредитов.

Текущий статус: Свободен.

Я свайпнул пальцем по сенсорному стеклу, переводя экран в раздел доступных контрактов.

Естественно, здесь не было тринадцати тысяч кредитов и опасных секторов с «типом льда». Список для «деревянных» выглядел гораздо более заземленно, но от этого не менее опасно для неопытного одиночки.

Контракт №0482: Зачистка подземных коллекторов от слизневых паразитов. Награда: 400 кредитов.

Контракт №0519: Сбор ночных травоцветов в буферной зоне (сектор Дельта-2). Награда: 700 кредитов.

Контракт №0561: Патрулирование технического периметра Купола (смена 8 часов). Награда: 350 кредитов + сухпаек.

Я вчитывался в строчки, пока в голове прокручивались все те часы ночных тренировок, изученные схемы и инструкции. Патрулирование — это безопасно, но копейки. Слизнееды в коллекторах — грязно и требует специфической экипировки, которой у меня просто нет.

А вот сбор травоцветов в буферной зоне… Это уже реальный выход за пределы защиты. Риск встретить мелких тварей велик, но и награда позволит купить хотя бы базовый комплект первой помощи и нормальный нож.

Я замер, занеся палец над кнопкой «Принять».

Я молча разглядывал кристалл и экран перед собой. Он не блестел, не переливался, не обещал легких побед или мгновенной славы. Он просто светился строгим текстом, тяжёлый и спокойный, как неизбежное обещание:

«Ты теперь часть системы. Теперь действуй».

Я прижал палец к экрану и подтвердил выбор. Пути назад больше не было. «Ну что ж, малец с пола, — тихо подумал я, на секунду вспомнив рисунок. — Ты искал сокровище и попадал в каталажку. А я буду собирать цветы под носом у тварей. Но хотя бы не один».

Глава 16: Нас всех тяготит наш выбор.

Я собирался покинуть это место, но меня окликнула Света. Подойдя к её стойке администратора, я остановился возле неё, и вдруг накатила такая тишина, какой не бывает даже в пустых коридорах. Будто весь этот гул гильдии — сканеры, голоса, шаги — отошёл на задний план, и осталось только: «Я принял контракт. Теперь это моё дело».

— Я вижу, какое ты задание взял. Хороший выбор. Теперь скажи, когда ты отправишься на выполнение? — спросила девушка, готовясь внести что-то в свой компьютер.

— Сегодня я, пожалуй, отдохну, а завтра с утра отправлюсь на выполнение, — подумав, ответил я.

Света кивнула и внесла, по-видимому, эту информацию в свою базу данных.

— Смотри, я внесла данные о твоём выходе и твоём направлении. Но тебе надо будет завтра прийти сюда с утра, вон в ту дверь, и предоставить свой кристалл. Тогда тебе выдадут необходимый инвентарь. Его привяжут к твоему айди, и он останется у тебя. Ты понял? — уточнила она.

— Да, я понял. С утра подойти, получить инвентарь, а потом можно идти на задание?

— Верно. Потом ты сможешь спокойно выходить через блокпост. У них в базе будет цель твоего выхода. Но если они решат уточнить, тебе надо будет повторить это. А не становиться в штыки, как есть у нас тут некоторые. Я права, Анфиса? — спросила она девушку, которая делала вид, будто не о ней речь идёт.

— Ой, Света, не начинай. Просто они задолбали по сто раз спрашивать: «Цель вашего выхода?», как будто у тебя в компьютере не видно, — раздражённо ответила Анфиса, оценивая свои ногти.

Я чуть улыбнулся. Пусть ворчит. Пусть Света всё фиксирует. В этой рутине было что-то надёжное: пока ты знаешь, куда подойти и что сказать, мир не разваливается прямо сейчас.

— Спасибо, — тихо сказал я Свете.

Она на секунду подняла взгляд от экрана, будто проверяя, не шучу ли я.

— Не за что. Главное — не забудь кристалл. Остальное приложится. И ещё одно… — подняла руку с указательным пальцем, указав на потолок.

Я машинально поднял взгляд. На потолке ничего особенного не было: серая панель, пара датчиков, тонкая паутина трещин. На секунду мне даже показалось, что я пропустил какую-то важную табличку.

Света тихо хмыкнула — не насмешливо, а будто вспомнив себя в мои годы.

— Да не на потолок смотри, — мягко поправила она, без упрёка. — Я про то, что система большая. Купола, маршруты, базы данных — всё это над нами, и твой кристалл — это ниточка, которая тебя к этому всему привязывает.

До меня наконец дошло. Я опустил взгляд и чуть покраснел от собственной непонятливости.

— Прости. Просто пытаюсь всё удержать в голове.

— Ничего, — кивнула она. — В первый день все так. Главное — не пытайся удержать всё сразу. Держи самое главное: кристалл, маршрут, слова, которые скажешь на блокпосту. Остальное подтянется.

И вот в этом «подтянется» было столько будничного, рабочего тепла, что на секунду даже перестало казаться, будто я тут совсем один.

— Твой кристалл работает ещё как допуск к другим городамкуполам. Да не делай такие глаза от удивления. У нас единая база в гильдиях, это помогает охотникам в разных городах получать нужные ресурсы и данные. Например, радиоволну для связи с блокпостом того или иного города. Или сведения о том, насколько безопасен тот или иной маршрут. Да, мы обладаем и такими сведениями.

Я сжал пальцами цепочку, чувствуя прохладу ромбического кристалла. Столько возможностей — и всё держится на этой коричневой штуке у меня на шее.

— Это… многое меняет, — наконец выдавил я.

Света усмехнулась, но без насмешки — скорее как человек, который помнит, каково это: впервые понять, что ты теперь не просто гдето рядом с системой, а внутри неё.

— Да ничего оно не меняет, — спокойно сказала она. — Просто ещё одна строчка в правилах. Но если будешь помнить про неё, однажды она тебя спасёт.

Я кивнул, стараясь не выдать, как сильно у меня внутри всё дрожит от этого простого, но тяжёлого знания.

— Тогда я пойду, — сказал я, уже разворачиваясь. — Завтра с утра буду здесь.

— Иди, — кивнула Света. — И постарайся выспаться. Завтра тебе понадобятся не только слова для блокпоста. Развернувшись, я направился к выходу, с мыслями о том, что я теперь охотник. Но тут краем глаза заметил, как Анфиса оттолкнулась от несущей колонны, которую подпирала всё это время, и подошла ко мне. — Значит, ты у нас Артём? — спросила девушка прямо в лоб. — Да, не удивляйся. Я подглядела, пока ты заполнял анкету, — махнула она, видя мои эмоции. — Ну так вот, у меня к тебе предложение: возьми меня с собой. — Что? — я не ожидал такой прямой просьбы. — Да возьми меня с собой завтра на задание. А то я тут со скуки сдохну. Хоть разнообразие будет, — начала говорить девушка, чуть наклоняясь вперёд, будто этим движением хотела сделать предложение ещё убедительнее.

«Артём, малыш, ты действительно доверишь ей свою спину? Ну посмотри на неё. Руки в карманах, наклон тела… Она специально выставляет себя так, чтобы манипулировать тобой. Какая же тонкая игра», — голос Альтера прозвучал не как крик, а как тихий, ледяной комментарий, от которого по спине пробежал холодок.

Я на секунду замер, и в этом мгновении вся её непринуждённость вдруг стала казаться не просто дерзостью, а продуманным ходом. И от этой мысли стало не по себе — не потому что она плохая, а потому что я вообще не умел читать такие вещи. — Прости, но задание лёгкое, я не думаю, что мне нужно сопровождение, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, а не как оправдание. Анфиса на секунду прищурилась, будто пыталась понять, шутка это или нет. Потом просто цыкнула сквозь зубы, развернулась и пошла прочь, снова делая вид, что ей вообще всё равно. И только когда её силуэт растворился среди стоек и экранов, я выдохнул. Не от облегчения, а от того, что впервые сказал «нет» не из страха, а из расчёта. Пусть и маленького.

Покинув гильдию, направился снова на остановку. Но в этот раз мне повезло: нужный автобус приехал практически сразу, будто ждал именно зелёного охотника. Я даже в шутку прокрутил мысль в голове, будто от лица водителя: «Ага, вот он подходит, значит, можно выезжать изза угла». От этой мысли я сам улыбнулся, сидя у окна.

Доехав до своей остановки, вышел из автобуса и зашагал к Никите. По дороге я ему позвонил: «Ты дома? Я сейчас подойду». И теперь шёл уже спокойно, зная, что меня ждут.

Войдя в их двор, я увидел его сидящим у подъезда с двумя бутылками сладкой воды. Он не смотрел по сторонам — он изучал старый предподъездный бетон, выискивая в трещинах какието свои, одному ему понятные узоры.

— Ну, привет, что ли? — спросил я.

Он поднял глаза, и тут же я увидел эту его привычную улыбку — такую, которая всегда означала: «Я тут. Рассказывай». Он поднялся и кулаком несильно стукнул меня в плечо.

— Ну, больной в обоих смыслах, рассказывай давай, как ты в больном состоянии бродил за куполом. И только попробуй хоть чтото утаить, я тебе быстро мозги вправлю, — он грозил кулаком, а я смеялся, узнавая такой родной характер друга.

Так мы провели этот вечер: я хвастался, рассказывая о том, как добрался, как пробирался сквозь руины. А Никита прерывал меня, иногда задавая вопросы, чтобы ухватить контекст, и каждый раз, когда я делал паузу, он кивал: мол, продолжай, я слушаю.

— Ну вот и кто ты после этого? Смертниквезунчик или неудачливый искатель приключений? Босыми ногами по руинам. И даже ноги не покалечил. Я просто в шоке с тебя, идиот, — смеясь, сказал Никита, а я только и мог, что плечами пожимать. И улыбался, чтобы он не заметил, как внутри всё сжимается: ведь он-то думал, что это просто «прогулочка», а я-то знал, что там было.

Когда посиделки закончились, я наконец пришёл домой. Отец сидел на кухне и смотрел какойто старый фильм. Впервые после гибели мамы я увидел отца дома в трезвом состоянии. Больница не в счёт — там он волновался за меня. А тут он просто сидел, закончив готовку, и спокойно смотрел сериал.

И от этой спокойной картины мне вдруг стало тяжело дышать. Потому что я знал: если он узнает хоть часть того, где я сегодня был, эта тишина рассыплется. Он снова начнёт мерить шагами кухню, смотреть на дверь, ждать, когда я вернусь. А я не хотел, чтобы он ждал и боялся.

Поэтому я не сказал ему ни слова про гильдию. Ни про контракт, ни про кристалл, ни про то, что завтра мне снова выходить за купол. Пусть он думает, что я просто устал, просто гулял, просто задержался у Никиты.

— Пап, я дома, — сказал я, заходя на кухню и садясь напротив него. Старался говорить ровно, без дрожи, чтобы голос не выдал, как сильно я устал держать эту тишину.

— С возвращением, сын. Я следил за твоей комнатой, так что там всё в порядке. Милина тоже по тебе соскучилась. Я ведь прав? — спросил отец, глядя в потолок.

Голос нашей ИИпомощницы не заставил себя ждать:

— С возвращением, молодой господин. Я действительно переживала, когда вы упали на пол без сознания.

Я чуть улыбнулся, но не ей, а отцу — чтобы он видел, что со мной всё нормально.

— Спасибо, Милина, — тихо сказал я. — Но теперь я в порядке. Честно.

Отец кивнул, не отрывая взгляда от экрана, будто именно так и нужно было принять эти слова: без лишних расспросов, без объятий, просто кивком. В этом кивке было столько доверия, что мне вдруг стало стыдно за то, что я собираюсь скрывать от него правду. Но я всё равно решил молчать. Пусть он не знает про контракт, про блокпост, про кристалл, который сейчас холодит мне шею. Пусть он думает, что я просто вернулся с прогулки.

Мы провели этот вечер в компании друг друга и просмотром пары старых фильмов. На душе рассвело от этой домашней теплоты, о которой я так долго мечтал. Не наблюдать отца каждый день сломавшимся от потери мамы, а именно таким. Вот таким настоящим.

Когда мы разошлись по своим комнатам, я дал волю своим слезам, не от боли, а от того счастья, что увидел в глазах отца сегодня. Это был мой лучший вечер.

Как же жаль, что тогда я не знал, какой путь готовит мне судьба. И это будет единственный такой вечер посиделок.

Глава 17: И потому мне чуждо стремление к величию и славе, к силе и победе.

Утро наступило не с кофе, как говорили классики. А с суеты, которую я поднял. Проснувшись, я осознал, что проспал. И поэтому движняк я начал в побегушках по квартире.

Одев тот злополучный чёрный костюм — как в день пробуждения, — я взял с собой метательные ножи и прицепил их к левой ноге, а штык-нож засунул за спину в чехол, предварительно проверив его остроту.

Подойдя к зеркалу, я на секунду замер, будто впервые смотрел на себя со стороны.

В отражении стоял не тот парень, который вчера сомневался у стойки регистрации. Чёрный костюм сидел непривычно строго, подчёркивая плечи и делая силуэт чуть резче, чем я себя ощущал. Поверх него — лёгкий, почти бесшумный жилет, в который я машинально вцепился пальцами, проверяя, правильно ли всё застёгнуто. Ткань была плотной, непривычной, как будто напоминала: теперь ты не просто вышел из дома — ты вышел в дело.

На левом бедре аккуратно закреплённый кожаный ремень держал три метательных ножа. Рукояти торчали вверх, словно ждали своего момента — не угрожающе, а спокойно, как инструмент, который рано или поздно придётся использовать. За спиной, под плащом, скрывался штык-нож — я чувствовал его тяжесть, даже не видя.

Я провёл рукой по волосам, пытаясь уложить их хоть как-то, но они, как всегда, жили своей жизнью. Лицо выглядело серьёзнее, чем я привык — не из-за злости, а из-за концентрации. Взгляд стал жёстче, будто за ночь кто-то внутри меня чуть сильнее сжал пружину. На секунду я задержал взгляд на себе. Не герой. Не ветеран. Просто парень, который решил не отступать. Я выдохнул, отпустил жилет и отвернулся от зеркала. Приведя волосы в порядок и побрившись на быструю, я перехватил пару бутеров и пошёл на остановку. Когда добрался до гильдии, подошёл к указанной вчера двери. Постучав, я толкнул дверь и вошёл. Там сидел мужчина и сердито спорил с уже знакомой особой.

— Старый пердун, выдай мне новый автомат, этот клинит постоянно! — возмущалась Анфиса, тыча пальцем в лежащий на стойке автомат. — Дура, я и так выдал тебе из своих запасов! — отвечал мужичок, не поднимая глаз.

Я замер на пороге, не зная, стоит ли вообще сейчас встревать в этот спор. Но тянуть было нельзя.

— Я… Артём. Сегодня первый день. Сказали подойти за инвентарём, — выпалил я, пока голос не успел предательски дрогнуть.

Старик наконец оторвал взгляд от бумаг и скользнул им по мне — по костюму, по ножам, по моим рукам, которые я сам не заметил, как сжал в кулаки.

— Ага, новенький. Дай кристалл.

Я расстегнул цепочку и протянул ему ромбический кристалл. Он взял его осторожно, не как безделушку, а как вещь, с которой надо обращаться по инструкции: покрутил, поднёс к считывателю на стойке, дождался тихого писка и короткого зелёного сигнала. Он прочитал показания на экране монитора кивая только ему понятной информации и повернулся начал с полок собирать нужные вещи.

— Юноша, покажи ту игрушку что у тебя за спиной.— сказал мужичонка. Я без задней мысли достал и положил перед ним. Старик повернулся и только глянув на лезвие ножа тут же глянул на меня. —Кто это был?

Я не сразу понял суть вопроса, но потом до меня дошло осознание. Он понял лишь по ножу, что это не просто безделушка. Такие ножи выдают тем кто потерял кого-то из близких. Металл в этих ножах прочнее чем в обычных и их функционал объёмней. — Мать.—которотко ответил я, но и этой информации старику хватило, чтобы понять.

— Сочувствую, парниша, — сказал он. — Всё, убирай его. — Даже не беря его в руки, как будто боясь трогать чужую боль.

Старик кивнул, будто поставил в голове какуюто свою, только ему понятную отметку, и выдвинул ящик. Там лежали ремни, подсумки, связки расходников — всё простое, утилитарное, без лишних украшений. Он выбрал один ремень, проверил застёжки, хмыкнул и протянул мне.

— Держи. Тут расходники, пара дымовых, маячок и ещё по мелочи. Всё, что новичку реально пригодится.

Я взял ремень, пристёгнул, проверил, как сидят подсумки — привычно, плотно, будто так и должно быть.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари, — буркнул он, не глядя на меня, будто стеснялся любого тепла. — Просто не теряй голову у блокпоста. Там любят задавать одни и те же вопросы по три раза. Скажи чётко: цель, маршрут, уровень допуска. И не спорь, если попросят повторить. Им не твои оправдания нужны, а уверенность, что ты знаешь, куда идёшь.

Я кивнул, запоминая каждое слово.

Анфиса, до этого молча подпиравшая стену, фыркнула:

— Да он сейчас всё забудет. У него глаза как у щенка, который впервые увидел лестницу.

Старик глянул на неё строго:

— Заткнись. Он запомнит. Главное, чтобы не пытался быть героем. Геройство тут быстро заканчивается.

Он снова повернулся ко мне, и в его взгляде было не столько наставление, сколько тихая проверка: «Ты понимаешь, что берёшь на себя?»

— Ты не первый, кто приходит сюда с этим ножом, — тихо сказал он. — И не первый, у кого за спиной своя тяжесть. Но тяжесть не делает тебя сильнее. Она просто делает твой шаг тяжелее. Так что иди ровно. Делай, что надо. Возвращайся. Остальное подтянется.

Я снова кивнул. И в этот раз уже не от волнения, а потому что правда понял: быть охотником — это не про величие. Это про то, чтобы просто дойти, сделать дело и вернуться.

Получив нужные расходники и планшетнавигатор, я направился на выход. В нём была вбита уже точка, где я должен выполнить задание. Сверившись, через какой мне нужно выйти форпост, я сел на подходящий автобус, который ехал в том направлении, и задумался о своём шаге, который я творю.

Мысли, как табун лошадей, мчались, как здания за окном, а на душе, будто всё больше, рос ком из переживаний и недосказанностей.

Приехав в нужный район, я направился к служивым. Подойдя к ним, предъявил кристалл. Один из них достал специальный сканер и вставил этот кристалл в специальную выемку.

— Значит, новичок? — спросил вояка, пока загружались мои данные.

— Да, это мой первый выход. Волнуюсь капец как, — ответил я. И ведь не соврал, ну почти. Официально это ведь первый выход, а значит, говорю правду.

Увидев на мониторе прибора мою цель, вояка вернул мне кристалл и открыл врата небольшой щелью — так, чтобы один человек мог выйти. Не было уточняющих вопросов, а просто увидел и махнул напарнику.

Попрощавшись с этими ребятами, я направился наружу. Оказавшись снаружи, я проверил, как висят две фляжки на поясе по бокам, и подпрыгнул пару раз, чтобы рюкзак не мешал движению. Он был небольшой, но ёмкий — как раз такой, чтобы не мешать мобильности охотника. И только потом я взял в руку планшет и сверил направление.

Красное небо с трещинами нагнетало свой уже какойто спокойный мотив. Казалось бы, я сейчас в опасном месте. Но именно осознание, что трещины просто висят и не обращают внимания на парня с его проблемами, давало какоето успокоение. Гул купола перекрывал эту тишину, но даже так я смог выдохнуть и начать движение, прячась от укрытия к укрытию.

Руины старой Москвы нагнетали ощущение потери. Ржавые машины — что в прошлый раз, что сейчас — давали ощущение упадка. Такая цивилизация просто за ночь обратилась в этот хаос с кучей жертв. Я продолжал свой путь, ощущая жару от солнца, которого не видел. Всё же лето в самом разгаре. Странное это лето, и оно давало свою дополнительную нагрузку. Приходилось делать перерывы в зданиях: помимо монстров, ещё и давило это треклятое солнце.

Как мне сказали, для этого задания огнестрел не требуется, да и я не прошёл подготовки в использовании такого оружия. Поэтому пока остаётся полагаться только на то, что имею сейчас.

Проходя мимо очередного дома, я уцепился краем глаза за какуюто деталь, что заставила меня остановиться и всмотреться. И только спустя пару секунд я понял, что впереди сидит туманник со своей свитой. И, конечно, в этот момент под ногу попалась жестянка. Ну а как же иначе?

Эти твари тут же повернули свои тельца в мою сторону, а я стою ровно перед укрытием — как раз собирался его обойти. Но теперь короткий миг гляделок, где ты понимаешь: сейчас либо ты, либо тебя. Вот буквально первый выход в качестве охотника, и так нелепо попасться на глаза… или что там у них вместо глаз.

Я не стал дёргаться, не стал пятиться — любое резкое движение они почувствуют. Вместо этого медленно, почти незаметно, скользнул ладонью к метательным ножам на бедре. Пальцы сами нашли рукояти — привычно, без суеты. В голове щёлкнуло то самое, чему учили на тренировках: не геройствуй, используй дистанцию, бей по слабым точкам, не давай им сблизиться.

Туманник замер, будто принюхиваясь к воздуху. Его свита мелко подрагивала вокруг, готовая сорваться в бросок. Секунда растягивалась, как в том эпизоде «Человекапаука» из детства — когда одну сцену тянули на три серии, и ты сидел, не дыша, ожидая, что будет дальше.

И я тоже ждал. Не потому что струсил, а потому что знал: первый бросок должен быть точным. Один промах — и преимущество исчезнет.

Мелкие картели начали цокать в сторону того, кто их потревожил, пока туманник готовил заряд своей стихией. Я же напряг нервы, как струну у лука, и высчитывал момент.

— Рано, ещё рано… — шептал я про себя, чувствуя, как пальцы крепче сжимают рукояти. — Сейчас!

Тут же выскочив, я метнул пару ножей и перекатился за соседнюю машину, на ходу выхватывая тот самый штыкнож. Готовясь принять ближний бой.

Атака туманника как раз упала в то место, где я стоял миг тому назад. Земля вспучилась, осколки бетона брызнули во все стороны, и даже ранив пару своих, он уже снова втягивал воздух, готовя новый плевок.

А я прижался спиной к ржавому кузову, чувствуя, как металл чуть вибрирует от удара, и смотрел, как свита срывается ко мне. Их цокот становился громче, быстрее.

«Только не дать им окружить, — мелькнуло в голове. — Держать дистанцию, бить по одному, не подпускать туманника».

Свита уже была в прыжке. Я сделал шаг вперёд, встретил первого точным ударом, и мир снова сузился до лезвия, движения и дыхания.

— Минус три… осталось семь, — выдохнул я, не отрывая взгляда. Считал их почти автоматически — иначе в голове всё бы поплыло.Уклоняясь от их прыжков, я подлавливал самых юрких на нож, а остальных пинал от себя, стараясь держать дистанцию и заодно заставлять их мешать друг другу. Проблемой было то, что бой шёл на улице — открытое пространство давало им свободу манёвра, а мне только мешало.

И тут меня пронзило осознание. Я тут же увернулся от очередного прыжка и ломанулся в ближайшее помещение. Узкое пространство сейчас не моя проблема, а моё спасение: там их численное преимущество рассыплется, свита не сможет разом навалиться кучей, а туманнику будет сложнее бить своей стихией, не зацепив своих.

Я влетел в дверной проём, едва не сорвав остатки рамы плечом, и тут же прижался спиной к стене, давая себе долю секунды, чтобы перевести дыхание и оценить, где кто. В полумраке коридора их силуэты казались ещё более дёргаными, но зато теперь они вынуждены были заходить по одному.

«Один за раз, — мелькнуло в голове. — Держать угол. Не дать обойти. И ни в коем случае не подпустить туманника».

Первый из свиты метнулся ко мне, я встретил его коротким выпадом, тут же ушёл в перекат, сбивая темп. Он врезался в стену, на секунду потерялся, и этого хватило, чтобы я снова занял угол.

Где-то снаружи глухо ударила стихия туманника, земля дрогнула, и по стенам пробежала тонкая паутина трещин. Он не мог войти сюда целиком, но мог бить по входу, выжидая, когда я высунусь.

Свита снова дёрнулась вперёд. «Не хватит…» — проскочило в голове. Я сжал зубы и потянулся к ядру — так же, как делал это в палате. Не чтобы заглушить боль. А чтобы не остановиться. В груди вспыхнуло знакомое жжение. Но сейчас оно не гасло — оно толкало вперёд, будто подталкивало каждое движение. Воздух вокруг дрогнул. Я даже не сразу понял, что делаю — просто позволил тому самому ощущению развернуться. Влага в воздухе будто собралась в точке, сжалась, вытянулась. В руке снова легло напряжение. Холодное. Острое. Как тогда… только теперь это было не тренировкой. Первый из тварей рванул ко мне, и я шагнул навстречу — быстрее, чем рассчитывал сам. Лезвие из воды скользнуло по его корпусу, почти без сопротивления, и тот развалился, не успев издать ни звука. В груди кольнуло — коротко, неприятно. Но времени разбираться не было. Следующий. Я сместился в сторону, пропуская его мимо, и резанул по касательной. Вода слушалась не руки — мысли. Стоило только задать направление, и клинок сам находил траекторию. Ещё один. И ещё. Свита начала сбиваться, терять ритм, мешать друг другу в узком проходе. А я впервые не просто отбивался — я навязывал темп.

Глава 18: Тогда огонь! Огонь, с которого всё началось и которым мы всё заканчиваем!

Три картеля карабкались через тела своих бывших соратников.

Я принял стойку боксёра: корпус чуть развёрнут, центр тяжести опущен, а в обратных хватах — два лезвия, будто вместо перчаток мне выдали сталь. В одной руке — штык-нож, в другой — водяной клинок, уже тянущий влагу из воздуха. Капли оседали на коже холодными искорками, и этот холод странным образом удерживал меня в реальности.

— Ну давайте. Попробуйте меня на вкус. Вот он я.

Картели сорвались одновременно. И только тогда я понял одну страшную вещь: страха больше не было. Сердце колотилось, дыхание рвалось из груди, но внутри разливался не ужас, а азарт — тот самый, ради которого я ночами гонял себя до изнеможения в больничных коридорах.

От первого я ушёл кувырком в сторону, дав тому спокойно влететь в стену позади меня.

— А я смотрю, вы любите архитектуру, — прокомментировал я, пригнувшись под вторым.

Тут же встретил третьего ударом ноги с разворота, знакомя тварь с землёй, и с ходу вогнал штык-нож в её спину.

Пока первый пытался достать свои тонкие ножки из стены, второй уже мчался на меня. Я встретил его «порыв к любви» точным ударом носка прямо между бусинок глаз. Существо влетело в стену рядом с другом, и обоих я тут же добил клинками.

Только после этого я развеял водяной клинок и упал на колени. Сняв первую фляжку с водой, осушил её в один глоток — по крайней мере, так показалось. Остановился, только когда выпил половину второй. Осознав, сколько ресурса ушло, я с тяжёлым вздохом взглянул на фляжки и повесил их обратно на пояс.

— Осталась ещё одна тварь, а я уже полторы фляжки осушил. Расход явно превышает доход. А это нехорошо.

— Ты меня слышал, ублюдок?! — крикнул я той твари, что стояла на улице и недовольно что-то стрекотала. — Ой, да хватит возмущаться. Я скоро выйду.

Я подошёл к двери и выглянул наружу. Туманник недовольно топтался на улице, ожидая свою свиту… из десяти… А нет, из девяти картелей. Один уже лежал без движения у его ног.

— Сегодня не приёмный день, придите завтра! — крикнул я и тут же скрылся за косяком, в который врезался очередной стихийный плевок. Меня обдало жаром, но пламя не задело.

— О, так ты у нас жаркий парень? А чего тогда раньше плевался воздухом? — я отшучивался, пока продумывал, как добраться до этого «красавца». — Эй, дружок, может, тебе колыбельную спеть?

Плечо снова обдало жаром — я поморщился.

— Я понял, ты не в настроении. У тебя эти дни?

Пока я продолжал в голове играть в шахматы с этой тварью, просчитывая тактику, энергия воды на автомате метнулась к ожогу на плече. Я сделал ещё один глоток и вернул фляжку на пояс.

— Чёрт, вода уже тёплая, а это значит, что тянуть нельзя. Но что делать? Альтер, давай идеи, — прошептал я, сломав мозг над кучей вариантов.

— Глупышка, возьми пару трупов и беги наружу. Видишь готовность к плевку — тут же метай в него тело мертвеца. Ему-то уже пофиг, что с ним будет, а для тебя — отличный щит, — раздался вечно спокойный голос Альтера.

Кивнув и принимая план, я подбежал к куче и начал выбирать тушки поцелее.

Сначала я отковырял фаната архитектуры.

— Ого, как же ты крепко засел! Мне аж страшно представить: вцепись такая хрень мне в ногу, — комментировал я, пока выковыривал этого товарища из стены. Потом попробовал приподнять его, примеряясь к весу. Ну, по весу эта штука килограммов на шесть потянет. Взял ещё одну тушку — больше за раз просто не утащу.

Цокнув языком, я подошёл к двери и сделал пару вдохов и выдохов.

— Эй, слушай, у нас тут викторина. Не хочешь поучаствовать? — спросил я и тут же отскочил назад. Сделать это удалось вовремя: раздосадованный промахом туманник начал недовольно стрекотать.

Пока он отвлекался, я выскочил наружу и прыгнул под бок ближайшей машины, используя её как укрытие. На лице расплылась глупая улыбка: у этой рухляди уцелело боковое зеркало, и в нём было отчётливо видно этого паршивца.

Как только я заметил, что у него в задней части начало копиться свечение, тут же вскочил, обежал машину и метнул первую тушку. И как же угадал со временем! Импровизированный снаряд встретил плевок практически у самой морды туманника, и этот тупица ранил сам себя. Пока он приходил в себя, пара выигранных секунд дала мне возможность опасно приблизиться.

Вторая тушка не понадобилась как щит, поэтому я со всего размаху врезал ею по тупой морде, пригвоздив тварь к земле.

Услышав стрекотание, я замахнулся и ещё пару раз огрел его сородичем, а затем перехватил штык-нож для добивания. Но краем глаза уловил очередное свечение — и тело сработало быстрее, чем мозг. Я тут же ушёл в сторону, и плевок пролетел мимо.

Когда существо попыталось подняться, я со всей силы вогнал лезвие в его голову. Сработал и собственный вес: я навалился всем телом, повалив этого живучего паразита. От инерции мы ещё прокатились кубарем по асфальту. Тварь некоторое время беспорядочно колотила по земле ножками-иголками, но вскоре затихла.

Съехав с её спины, я замер, ожидая очередного подвоха. Но монстр окончательно испустил дух. Ногой перевернул тушу — просто брезговал трогать руками. Однако испачкаться всё равно придётся: это мой первый монстр с ядром, которое я добываю сам. Оставить его я просто не мог. Это мой и только мой трофей.

— Давай, не жадничай, отдавай уже своё сокровище, — пробормотал я, вскрывая ему голову и мараясь в крови. Ничего. Скорчив грустную мину, я начал, словно вандал, кромсать его тушку дальше.

— Стой, идиот! — закричал Альтер. — Если будешь вскрывать тело так грубо, повредишь ядро — и наши куски потом будут соскребать со всей округи! Действуй осторожнее! Вот, правее делай надрез в поллезвия. Верно, продолжай. Теперь осторожно раздвигай стенки. Засовывай руку и нащупай тёплую сферу.

— Ага, нашёл. Что дальше? — спросил я, держа этот теннисный шарик в руке.

— Теперь второй рукой, в которой нож, нужно вслепую обрезать нервные окончания, что соединяют организм твари и само ядро. Осторожно, не поцарапай его!

Я погрузил в разрез вторую руку. Пальцами первой нащупал натянутые жилки, а затем, ориентируясь на ощущения, подвёл лезвие штык-ножа и аккуратно перерезал их одну за другой.

Когда последняя связь оборвалась, я извлёк сферу наружу. Внутри неё пульсировал мягкий огненный свет, а сама поверхность на ощупь казалась приятно тёплой — словно кружка с едва остывшим чаем.

— Ну а ты жадничал, — выдохнул я, глядя на обезглавленную тушу туманника.

Слегка расслабившись, я поднялся на ноги и уже собирался вытереть испачканные руки, как до ушей донеслось знакомое сухое цоканье.

Я резко обернулся. Из-под днища покорёженной машины, отчаянно скребясь, пытался выбраться последний картель. Похоже, прижатая лапа намертво заклинила его под тяжёлым кузовом, и теперь тварь лишь бессильно хлопала своими бусинками глаз, уставившись на меня.

Поняв, что никакой угрозы с зафиксированной дистанции он не несёт, я не спеша подошёл ближе и присел перед ним на корточки, разглядывая его жалкие попытки вырваться из капкана.

— Что такое, малыш? Все про тебя забыли? Даже я, — я качнул головой, рассматривая тварь почти с сочувствием. — Какая жалость… Что ж ты такой невезучий?

Поднявшись и оставив беднягу вошкаться, я развернулся и направился к ближайшему подъезду. Скоро здесь станет жарко: свежедобытое ядро фонило энергией, привлекая потенциальных хищников со всех окрестностей.

Я хотел достать планшет и свериться с маршрутом, но с досадой обнаружил, что посеял его прямо во время драки. Почесав затылок, пришлось вернуться в холл, где проходило основное побоище, и растолкать тушки картелей. Наконец найдя устройство, я смахнул пыль с экрана и нажал кнопку разблокировки. Дисплей мигнул и вывел точку маршрута.

Я уже направился к выходу, когда в голове снова раздался голос напарника:

— Стой. Впитай ядро!

— Что?! — я от такого заявления встал как вкопанный. — Ты моей смерти хочешь? У меня уже есть ядро воды! Если я попытаюсь впитать ещё и огонь, я же просто двину кони! То ты боишься взрыва, а тут сам предлагаешь мне долгую и мучительную кончину. Сумасшедший придурок!

— Я знаю, что говорю, — отрезал Альтер в своей бесяче-спокойной манере. — Ты ещё не осознаёшь этого, но твой организм способен пережить слияние элементов. Хватит огрызаться, действуй!

От его уверенности становилось только страшнее. Этот ублюдок предлагал не просто рискованный шаг, а самое настоящее самосожжение. «Ну да, мы же каждый день этим занимаемся», — мрачно пронеслось в голове. Тем не менее, тяжело вздохнув, я поплёлся на верхние этажи. При всём безумии этой идеи я снова решил довериться своему горе-советчику.

Забравшись на самый верх, я уселся на пыльный бетон в позу лотоса, положил ядро перед собой и запустил привычную технику дыхания. Сначала ничего страшного не происходило, и я даже успел подумать, что пронесло. По меридианам побежало лишь лёгкое, почти приятное жжение, позволившее расслабиться.

Но иллюзия рассеялась мгновенно. Родная энергия воды ощутила в каналах чужеродное вторжение и рванулась защищать границы от агрессивного элемента. Огонь рвался вперёд по узлам меридианов, а вода встала смертельной стеной.

Температура тела подскочила в секунду. Я рухнул на бетон, в слепой панике раздирая на себе одежду от жара, сжигающего меня изнутри. Воздух перестали пропускать спазмированные лёгкие. Глаза застлала кровавая пелена, а из сжатого горла не вырывалось ни звука. Я корчился в адской муке, пока внутри меня две стихии разрывали друг друга на части.

И вот тут, когда казалось, что сознание уже утекает сквозь пальцы, через эту мясорубку боли пробилась мысль — не про страх смерти, а про саму суть происходящего. Превозмогая адские судороги, я попытался ухватиться за ускользающее ощущение и понять, что именно происходит в моих меридианах.

Сначала фокус срывался, но в какой-то миг я всё же нащупал эту тонкую нить и потянул за неё.

И тогда пришло осознание. Эти две непримиримые дуры не просто делили мою тушку — вступив в реакцию, они породили третье ядро. Прислушавшись к эпицентру этой бури, я с изумлением нащупал новую, плотную структуру, от которой веяло влажным, густым и обжигающим туманом...

Но стоило мне это понять, как силы окончательно иссякли, и сознание погасло.

Глава 19: Вставай же, друг мой! Собери в пучок лучи своего счастья, будь смелей, начинай борьбу, помогай солнцу!

Пробуждение приходило смутными кусками. Впервые я проснулся и попытался поднять голову, но сил хватило только на то, чтобы слегка приподняться и снова рухнуть на бетон. Во второй раз я услышал шаги и открыл глаза с ощущением, будто в них насыпали песка. Но стоило мне пошевелиться, чтобы их протереть, как тело снова провалилось в бессознанку. В третий раз я оказался более «везучим» — если это вообще можно было так назвать. Тело словно сковали узы. ПОГОДИТЕ! Это не казалось: мозг не сразу осознал, но я действительно был связан и куда-то ехал, ощущая всю тряску.

— О, смотрите, кто проснулся. Ну привет, эксгибиционист, — раздался голос слева. Я с трудом повернул голову и увидел довольную харю с одним выбитым передним зубом. — Ну, долго мы будем играть в молчанку, парнишка? — продолжил этот самодовольный седовласый мудак.

— А я смотрю, я даже без сознания умудрился выбить тебе лишнее? — вырвалось само собой. Сдерживать эмоции сейчас просто не было сил.

Улыбка этого ублюдка дёрнулась, но практически сразу вернулась на его ехидную рожу.

— А ты у нас, я смотрю, с характером? Ну ничего, это ненадолго.

— Это хорошо, что ты можешь видеть — значит, не слепой. Но мозгов это не прибавляет, — продолжал я, хотя в мыслях крутилось: «Идиот, ты чего вообще пытаешься добиться?».

Я попытался оглядеть скудный интерьер автомобиля, но мне этого не позволили. Этот седовласый мудак, схватив за подбородок, повернул моё лицо к себе.

— Я не закончил. Итак, что ты делал в той мясорубке с туманником и его свитой и почему твоя одежда изорвана? Отвечай! — начал терять терпение мужик.

А мне, честно, от этого так смешно стало, что я не смог сдержаться. Он так пытался смотреть на меня сурово, что, казалось, его глаза сейчас выпадут из глазниц и покатятся по полу. Но как только он увидел улыбку на моём лице, я тут же получил удар поддых, который мгновенно выбил из моих лёгких весь воздух. Хотелось ещё пару колкостей выдать, но мозг и так плохо работал, а тут ещё и воздух отняли.

— Я повторять не стану. Пошутил? Молодец, а теперь отвечай на вопросы, клоун, — сказал он, глядя мне прямо в глаза.

— Я без понятия, чего ты от меня хочешь, — выдавил я, чувствуя, как, помимо отсутствия воздуха, на глаза наворачиваются слёзы.

«Вот же чёрт, влаги и так мало в организме, а тут ещё эти сопли», — подумал я, попытавшись сдержать проступающую жидкость.

«Малец, есть идея, потом будем разбираться с последствиями», — проснулась в голове та самая сущность, которая мне сейчас была ну вот вообще не к месту.

«Альтер, не сейчас. Сначала я получу с них информацию, а потом можем устроить тут фаер-шоу. Воды у меня сейчас нет, придётся прибегнуть к красивому показу огненных фокусов».

«Идиот, зачем тратить свои ресурсы? Смотри внимательней! Создай маленький огонек, сожги верёвки, а потом дождись нужного момента. Смотри на его пояс. Видишь? Там нож».

«Идеально!» — не удержался я.

— Эй, мелкий! Что ты там бубнишь себе под нос? Я с тобой говорю! — гаркнул седовласый и с ходу влепил мне кулаком в скулу.

Сплюнув слюну с кровью, я посмотрел на ублюдка, а сам в это время выворачивал запястье, чтобы дотянуться до верёвки. Увы, как в тех фильмах, что мы смотрели с отцом, с первого раза не вышло. Зато боль от скрученной кисти создала настоящую магию — в самом плохом смысле этого слова. Из глаз аж искры посыпались.

Этот мудак всё ждал от меня ответа, а я лишь стискивал зубы. Он, наверно, думал, что мне больно от его удара. Признаю, было больно, но куда больше меня тревожила рука, которой теперь нужно было как-то достать до узла.

— Мой мозг сейчас плохо работает. Не могли бы вы говорить медленнее? — выжал я из себя, продолжая отыгрывать клоуна. Раз ему это так не нравится — получай.

Я отчётливо понимал, что иду по лезвию ножа. Но мне нужно было его разозлить. Разозлённый, он потеряет бдительность, подойдёт ближе и не сразу поймёт, почему вдруг окажется на полу.

Вспомнился тот телепат. Как же не вовремя это воспоминание вынырнуло в голове! Встряхнувшись, я вернулся в реальность. Картина вырисовывалась похожая, и я уже догадывался, чего они хотят. Да, точно — ядро. Он ведь сам сказал, что видел тушу туманника и его свиту. Наткнувшись на меня без сознания, они решили, что я где-то спрятал трофей, а раз одежда изорвана — устал после битвы и вырубился. Жадные идиоты. Им и в голову не могло прийти, что пацан перед ними уже впитал это ядро. Ну конечно, куда там! Все ведь знают, насколько огонь прихотлив, да и следы от огненных плевков наверняка остались повсюду — тот паршивец плевался на славу. А значит, эти мудаки просто рассчитывают отнять ядро и сбыть его за хорошую сумочку.

— Моё терпение кончилось, — он достал пистолет и направил его прямо мне в лицо. — Либо ты говоришь сам, либо я буду стрелять в каждую твою конечность, пока ты не истечёшь кровью. Ну так что же ты выберешь, клоун?

Пока он произносил эту угрозу, я наконец дотянулся до верёвки, сжал её в ладони из последних сил и запустил огонёк. Но я упустил одну маленькую деталь. Вы когда-нибудь пробовали жечь старую пеньку в замкнутом помещении? Нет? Вот и не советую. Вонь от палёного мочала поднялась такая, что если бы мужик её не заметил, я был бы не просто в шоке, а в полном... В общем, слово тут явно из ненормативной лексики.

— Ты… ой, вы требуете информацию, верно? Но что я должен рассказать, если вы даже не говорите, какая именно информация вам нужна? — я попытался выдать самый жалостливый голос, на который только был способен. Но, будем честны, я бы и сам себе не поверил.

— Пацан, хватит мне пуд… Стоп, что за запах? — Седой осекся и повернул голову в сторону водительской перегородки. — Эй, Пудель, ты опять куришь в кабине, сучёныш?! Сколько раз повторять: не кури на смене!

— Босс, я не курю, честно! — донёсся испуганный возглас водилы.

Как же мне повезло, что этот козёл подумал на своего напарника. Видимо, у них этот разговор происходил не впервые. Но пары секунд замешательства мне вполне хватило.

Едва седовласый начал разворачиваться ко мне, я выбросил руку вперёд и всадил ему прямо в харю короткую, но концентрированную струю пламени. И тут же нырнул под его руку со стволом. Очень вовремя: от боли и неожиданности ублюдок рефлекторно зажал курок. Грохот выстрела оглушил, а пуля пробила дыру в задней двери.

Я с мясом выдернул нож с его пояса — мужик в это время орвал и хватался за обгоревшее лицо — и начал остервенело сажать лезвие куда попало. Тактика? Какая, к чёрту, тактика, когда на кону твоя жизнь, а секунды решают всё? Я крошил его до тех пор, пока он не перестал пытаться поднять пистолет. В плечо, в бок, в шею, в лицо…

Остановился я только тогда, когда осознал, что меня больше никто не пытается убить.

Нож замер в окровавленной ладони. Я тяжело, со свистом дышал, диким взглядом уставившись на тушу под собой, и никак не мог понять, почему он больше не шевелится. И в этот миг сквозь адреналиновый угар всплыло совершенно неуместное, липкое воспоминание: пена у рта, тело на холодном бетонном полу, кровь на моём клинке…

Желудок скрутило спазмом.

— Нет… — выдохнул я.

Альтер молчал. И это молчание пугало куда сильнее его самых ядовитых подколов. Внутри всё горело от перегруженного ядра, но останавливаться было нельзя. Если за рулём сидит второй, он наверняка вооружён — не время для соплей и рефлексии.

Харкая кровью с примесью гари, я подполз к небольшому окошку, отделявшему кузов от кабины. Как раз в этот момент створка с грохотом отодвинулась — водила хотел спросить, что за стрельба у нас происходит. Не давая ему опомниться, я на остатках сил активировал ядро Тумана и запечатал всю кабину густой, непроглядной пеленой.

Звук экстренного торможения больно ударил по ушам. Водила панически крутанул руль, но на крутом повороте не справился с заносом. «Буханку» повело, выбросило с обочины, и машина на полной скорости пошла кувырком вниз по склону.

Пока кузов крутило, швыряя меня от стенки к стенке, всё, что я успел прохрипеть перед тем, как мир окончательно погас, было:

— Да вы, блин, издеваетесь…

И снова провалился в темноту.

Я не знал, сколько так пролежал, но, очнувшись, отчетливо почувствовал запах гари, быстро заполнявший салон: машина начинала гореть. Я кое-как выполз наружу и попытался подняться, но всё тело отозвалось дикой болью. Внутренние ожоги от магии и сдавливающая тяжесть после применения ядра Тумана давали отличную комбинацию в сочетании с травмами от этой просто сногсшибательной карусели.

— Ставлю минус десять вашим аниматорам. Развлекательное шоу — полная лажа, — прохрипел я, шкандыбая подальше от места крушения.

Тут не нужно быть гением, чтобы понять простую истину: если горит тачка, держись от неё как можно дальше.

Я продолжал идти просто прямо, не имея ни ориентиров, ни указателей. Тело буквально держалось на соплях. Альтер продолжал играть в молчанку — ну или в обиженку. Сам предложил план и тут же заткнулся! А я теперь расхлёбывай последствия его идей. Ну конечно, это же так логично: зачем ему марать свои ручки, если для этого есть Артём?

Была ли это злоба? Нет, я даже не ставил целью его оскорбить. Просто этот мысленный бубнёж помогал удержать ускользающее сознание и сосредоточиться на ходьбе. Поэтому я легко позволял себе подобную вольность.

В какой-то момент в голове всплыл логичный вопрос: а где, собственно, мой нож? Я бегло ощупал себя, пытаясь воспоминаниями зацепиться за то место, где мог его выронить. И в итоге остановился на мысли, что клинок, скорее всего, остался там, где я впитывал ядро. Я ведь тогда буквально рвал на себе одежду в агонии — не до ножен было.

Я продолжал путь, механически переставляя ноги и удерживая себя в сознании только за счёт постоянных претензий к Альтеру. Да, я прекрасно понимал, что он не желал мне зла и дал действительно дельный совет. Но именно этот внутренний спор сейчас не давал мне отключиться.

Внезапно в тишину врезался знакомый, ласкающий слух звук. Я замер и стал жадно прислушиваться, пытаясь уловить направление. журчание! Пойдя на этот шум, я вскоре вывалился к небольшому ручью, и в этот миг у меня чуть не произошёл истинный экстаз.

Кое-как дошкандыбав до воды, я без сил рухнул на колени. Стоило сделать первые жадные глотки, как ядро Воды тут же проснулось и заработало на полную. По телу разлилось прохладное покалывание, будто под кожу пустили сотни ледяных иголок. Боль никуда не исчезла — наоборот, в первые секунды казалось, что стало только хуже. Но затем раны начали затягиваться одна за другой, а дыхание постепенно выровнялось.

— Встречайте, Росомаха местного розлива! Повторите заказ, — прохрипел я с ухмылкой и снова уткнулся лицом в прохладную гладь.

Только придя в более-менее живое состояние, я додумался наконец себя осмотреть.

— М-да, вид такой, будто я только что вылез из бассейна с кровью, — пробормотал я, разглядывая багровые разводы на коже и изорванной ткани.

Холодная вода ручья мгновенно обжгла колючим морозом, но выбирать не приходилось — пришлось делать выбор в пользу экстренной закалки.

— Ну что ж, говорят, организм нужно закалять. Значит, время купаться! — С этими словами я попытался окунуться.

Ну как «окунулся»… Ручей был настолько мелководным, что я скорее просто лёг на дно пластом, а потом тяжело перевернулся на другой бок. Выкручивался как мог, лишь бы смыть с себя эту гарь и запёкшуюся корку.

Закончив водные процедуры, я поднялся на ноги и уже куда более трезво начал оглядываться по сторонам.

— Так, мне нужно как-то вернуться домой… Но в какой стороне хотя бы приблизительно мой дом?

Планшета не осталось — а ведь с ним я мог бы хотя бы примерно оценить, насколько далеко меня утащили эти гады. Значит, вариант один: искать трассу или просёлочную дорогу. Там наверняка сохранились старые указатели или хотя бы следы от колёс нашей «буханки».

И поскольку других идей не поступило, решение было принято единогласно.

— А где у нас дорога? — спросил я, крутя головой и всматриваясь в густеющие сумерки. — Спасибо за исчерпывающие ответы, дорогие слушатели. Значит, пойду просто вверх по ручью — куда-нибудь да выйду.

Выбравшись из русла на берег, я пошагал вдоль воды, не забывая внимательно пасти окружение. Вечер уже стремительно брал всё в свои руки, а солнце готовилось сдать пост в управление луне. А я всё шагал и шагал, время от времени припадая к воде и делая новые глотки.

Но пугала меня даже не столько эта мёртвая тишина вокруг, сколько то, что над землёй начинал подниматься лёгкий, белесый туман. Это не предвещало ничего хорошего: скоро станет чертовски холодно. А я тут стоят в столь… «провокационном» виде — в мокрых, изорванных обносках.

Но самое печальное заключалось в том, что к дороге я так до сих пор и не вышел.

Глава 20:И пусть не видно, где свернуть но мы пройдём опасный путь через туман.

Я шёл по траве, пробираясь сквозь заросли. Главной целью было не терять из виду ручей — мой единственный ориентир. Туман поднимался из недр земли, но я упрямо не сводил глаз с бегущей воды. На миг мелькнула шальная мысль: плюнуть на всё и пойти прямо по руслу, забив на ледяную воду. Но я тут же отмёл эту идею — так рассуждает только безумец.

Альтер по-прежнему молчал, и от этого молчания становилось не по себе до мурашек. Тишина давила, а пение этих клятых сверчков звучало как издёвка самой природы. Ночь брала бразды правления, а совы своим уханьем нагоняли ещё больше жути. Я был морально готов радоваться даже врагу — лишь бы разорвать эту звенящую тишину.

Нервы натянулись, будто струна варгана, которая вот-вот лопнет. От этой мысли я даже остановился. А откуда я вообще знаю такое слово? Может, слышал где-то? Пожав плечами, я продолжил путь.

И только ручью было всё равно на мои мытарства. Вода спокойно бежала по своим водяным делам, а рыбки плескались так, будто им и на течение плевать.

— Эх, ребята, я даже сбился с мысли, кто из вас больший пофигист... — спросил я у рыб, продолжая свой путь. То ли искал собеседника, то ли просто хотел отвлечь себя от этой ночной атмосферы — сам не знал.

В один момент я встал как вкопанный и просто смотрел на лунную дорожку, что отражалась в воде. Зрелище было прекрасным — глаза было сложно оторвать. И, махнув на всё, я сел у берега и стал любоваться этим светом.

— Знаешь, ты так прекрасна, что слов у меня нет. И не знаю, слышишь ли ты меня... Но я в таком восторге от твоей природной красы, — сказал я отражению, надеясь, что меня слышит даже луна. — Знаешь, когда я видел тебя за куполом, ты была совсем другая. Я даже не понимал, почему тебе столько песен и стихов посвящали. Но сейчас, смотря на твою белизну — не такую, как у солнца, а простую и чистую... На тебя ведь можно смело поднять глаза и не бояться вреда. Знаешь, я ведь так и не сказал отцу, что стал охотником. Сожалею ли я об этом? Нет. Но грустно, что сейчас он, скорее всего, места себе не находит и думает, где его сын. А я тут непонятно где сижу и любуюсь тобой. Странный я, согласна? Но уж поверь, если бы мне дали выбор вернуться во времени и всё изменить, я бы поступал точно так же. Это мой выбор, и менять его я не хочу. Знаешь, какая моя главная суперсила? Импровизация. Да, похоже, это моя судьба.

Я пододвинул к себе ноги и положил голову на колени — так было и теплее, и спокойнее. Взгляд на бегущую воду приносил некое подобие покоя, но гипнотические звуки ночного леса всё равно держали в напряжении. Ощущая мелкую сыпь влаги на коже, я понимал: туман никуда не делся. Эта белесая субстанция всё ещё была здесь, сжимая кольцо.

— Я думал, охотники — это герои, которых невозможно сломать... Но видя тех бедолаг в том злополучном баре... Не хочу об этом. Но сейчас я и сам чувствую себя сломанным. Тебе там, высоко, так легко, а мне тут, внизу, так страшно, и сил практически не осталось. Знала бы ты, что я сегодня пережил... Может, ты бы осудила меня, а может — подбодрила. С одной стороны, твоё молчание — это покой. Но с другой... мне так хочется услышать твой ответ.

Я не знаю, сколько так просидел, но в какой-то момент задремал.

Очнулся от резкого шороха впереди. Тут же распластался по земле, пытаясь не отсвечивать. Почва была влажной и зябкой, но эта мелочь сейчас не стоила ни капли внимания. Всматриваясь в сумерки ночного леса, я судорожно искал источник шума — и мои поиски увенчались успехом.

Я увидел зверя. Хотя... какими словами его вообще описать? Это был олень, но совсем не обычный: светящиеся синие полосы на его шкуре придавали ему какую-то инопланетную загадочность. Я, честно говоря, просто заворожённо замер. Не знал, опасен он или нет, да и, будем честны, сейчас это волновало меньше всего. На такого красавца у меня даже рука бы не поднялась.

Лишь дождавшись, пока он спокойно напьётся и скроется в чаще, я позволил себе подняться на ноги и выдохнуть — даже не замечая, как всё это время удерживал дыхание.

— Поздравляем! Вы получили достижение: «Увидеть синка», — резко врезался в сознание голос Альтера, едва не доведя меня до инфаркта. — Симбиотическое существо. Он срастается с животными, но при этом абсолютно им не мешает. Сам живёт за счёт носителя и помогает тому выжить.

— Ты кретин! Ты где вообще пропадал?! — засыпал я его вопросами, отчаянно пытаясь унять бешено заколотившееся сердце. — И что ещё за синки?

— Начну со второго. Синки — это существа из Трещин. Напоминают паразитов, но если обычный паразит сожрёт носителя изнутри, то этот, наоборот, помогает выживать, создавая взаимную выгоду. Доступно объяснил? Что до моего «исчезновения» — я никуда и не пропадал. Тебе просто требовалось время на физическую адаптация. Да и привыкай: я не собираюсь нянчиться с тобой круглые сутки.

Я, честно говоря, впал в ступор. С его аргументами спорить было сложно, но сам тон... Видите ли, он не собирается нянчиться со мной сутками! А ничего, блин, что мы в одном теле сидим?!

И эта неожиданная мысль сработала как стоп-кран.

Почесав затылок, я просто махнул рукой. Обычные придирки, но общую его мысль я уловил, и этого хватит.

Поднявшись на ноги, я продолжил путь вдоль ручья. Вода просто продолжала журчать, а я периодически прогонял тепло по организму, чтобы не окоченеть тут. И поэтому постоянно делал паузы и жадно пил из ручья. Ведь использование ядра огня — это не шутка: оно давало спасительный жар, но тут же оставляло изнутри живые ожоги. Ядро воды мгновенно включалось в пассиве, пытаясь эти ожоги залатать, но цена за такое исцеление была жестокой — оно досуха выжимало весь организм.

Чтобы не превратиться в высушенную мумию, приходилось глушить эту ледяную воду снова и снова. Я шёл вперёд даже не на волевых — я шёл на чистых, непрекращающихся болевых. Постоянно балансируя между огнём, иссушением и ледяной водой, лишь бы просто не упасть.

Я не знаю, сколько так шагал. Это превратилось в бесконечный круг ада. Шаг, потом ещё шаг, тут же глоток воды, и снова шаги.

И наконец я вышел к дороге. Испытал ли я восторг? Нет, я просто продолжил путь, но уже вдоль трассы. И сразу прекратил использовать ядра — воды вдоль дороги явно не предвиделось.

Прохлада тут же принялась донимать с новой силой, но я просто упрямо шёл вперёд. Вглядывался в темноту в поисках хоть одного указателя, чтобы понять, на какой я трассе. Вдоль обочины периодически попадались ржавые остовы машин, наглухо проросшие травой и кустарником.

— Сколько же вы тут стоите?.. — спросил я тихо у темноты, не ожидая ответа. Просто выплеснул мысль в воздух.

Я шёл, постоянно оглядываясь. Боялся ли я? Да. Но трасса оставалась моим единственным ориентиром, и поэтому я продолжал двигаться дальше. Высокие деревья по бокам обочины создавали давящую, пугающую атмосферу, и лишь редкие лунные зайчики проскакивали сквозь плотную крону веток. Чтобы окончательно не впасть в уныние, я начал петь разные песни — всё, что мог вспомнить. Тут припев, там куплет... И так продолжал идти. Если честно, это действительно помогало отвлечься.

Альтер молчал, да и его комментарии сейчас были ни к чему. Чтобы хоть как-то согреться, я начал периодически пританцовывать на ходу. Да, я прекрасно понимал, как глупо это выглядит со стороны. Но это были не просто танцы, а буквально единственный способ не окоченеть без использования ядер.

Дойдя до первого же знака, я попытался хоть как-то разобрать надпись на нём. Но указатель к чертям заржавел — прочитать что-то было всё равно что просить у кота человеческой речи. Осознав всю безысходность ситуации, я бессильно облокотился спиной о холодный столб и сполз по нему вниз прямо на землю.

— Ну и как мне понять, куда идти? Как мне дальше-то быть?.. — спросил я у пустой трассы и от досады с размаху пнул попавшийся под ногу камень.

Да, камень был ни в чём не виноват. Он был виновен лишь в том, что просто попался мне на глаза.Я уставился на землю и предался воспоминаниям.

Мне было четырнадцать. Я сидел дома и играл, когда неожиданно погас генератор. Поднявшись, я направился к нему — он находился в комнате отца за шкафом. Отец, как всегда, задерживался в баре. Да, тогда он ещё прикладывался к бутылке...

Я ввёл главные команды перезапуска, но система лишь выдала сообщение о ремонтных работах. Темнота мгновенно наседала на квартиру — ночь ведь уже вступила в свои права. И тогда я впервые ощутил это липкое давление из пустоты. Вроде бы рядом никого нет, но именно это «ничего» давит сильнее любого монстра.

И сейчас происходило то же самое. Физической угрозы нет, а мне тяжелее, чем если бы на меня выскочила тварь из Трещины. Я не знаю, где я. Не знаю, как быть дальше. И даже не представляю, в каком направлении мне нужно сделать следующий шаг.

Глава 21: Долг платят делом, а не словом...

Я буквально задремал, сидя у столба. Ближе к рассвету меня пробудил рёв, который я спросонья принял за рык приближающегося зверя. Но затем слух начал различать совсем другие звуки — металлический лязг и гул моторов. Всмотревшись в сторону шума, я понял, что это бронемашины. За пулемётными башнями сидели стрелки, которые ещё издали взяли меня на мушку. Бежать было бесполезно, поэтому я так и остался сидеть у столба.

Прямо передо мной остановился первый броневик. На нём сидел мужчина с автоматом, направленным мне в грудь.

— Пацан, поднимись на ноги, — сказал он, подёргивая стволом вверх и дублируя команду.

Я устало поднялся и засунул руки в карманы изорванных штанов.

— И что это за вид у тебя такой? Тебя мутанты рвали? — продолжил допрос вояка.

— Долгая история, мне нечего вам ответить, — сказал я, разглядывая мужчину. Он был в камуфлированной форме без особых примет, так что зацепиться взглядом было не за что.

В этот момент в рации вояки зашипел голос: — «Голова», как слышите? Что за остановка? Нам нельзя светиться на открытой дороге.

Вояка поднял рацию и быстро ответил: — «Туловище», у нас тут парень на обочине. Одежда в хлам, но на шее блестит кристалл. Похоже, охотник. Решил проверить — вдруг его отряд полёг неподалёку и у нас впереди проблемы.

— Вас понял, — сменился тон в рации на более собранный. — Тормозим колонну, сейчас подойду. Конец связи.

К первой машине тут же подтянулись ещё два броневика, а за ними встали четыре грузовика. Замыкали колонну ещё две бронемашины.

Теперь я окончательно понял, перед кем стою. Это караванщики — а проще говоря, торгаши. И остановились они не из жалости к оборванцу, а ради собственной безопасности.

За последние часы я успел уйти достаточно далеко от того места, где всё началось. Лес остался позади, а вместе с ним — туман, туманник и те двое преступников. Сколько именно я прошёл, я уже не представлял. В какой-то момент ноги перестали считать шаги, а голова окончательно перестала разбираться в расстояниях.

Я просто шёл. Пока мог.

Потом добрался до дороги, а дальше двигался уже вдоль неё, надеясь хотя бы на указатель. В итоге нашёл лишь ржавый столб, на котором и решил передохнуть. Похоже, передохнул слишком хорошо.

Вояка повесил рацию на пояс и, потеряв ко мне интерес, начал оглядывать округу на случай засады. Спустя минуту ко мне подошёл мужчина лет сорока. На его лице проступали глубокие морщины и мешки под глазами, а в волосах уже пробивалась седина. На спине висел автомат, и хотя оружие не было направлено на меня, по осанке мужчины читалась полная боевая готовность.

Оглядев меня с ног до головы, он сразу зацепился взглядом за мой жетон.

— Я смотрю, ты и правда охотник. Какая стихия? — спросил он, указывая на висюльку на моей шее.

— Да, охотник деревянного ранга, стихия воды, — ответил я. В официальной базе за мной не числились ни туман, ни огонь, так что распространяться о них не стоило.

— Хм, а почему ты один и что с твоей одеждой? — со скепсисом спросил он. — Где твой отряд?

Я лишь тяжело вздохнул: — Отряда у меня не было. Я взял задание на очистку коллектора от слизневых паразитов, но наткнулся на туманника со свитой. Одержав победу, забежал в ближайшее здание, чтобы перевести дух, но там меня схватили двое преступников.

Мужчина нахмурился: — И где они сейчас?

Я устало махнул рукой куда-то назад, в сторону дороги, по которой пришёл: — Там, на пустыре в долине.

Он несколько секунд молча смотрел на меня.

— Подожди. Ты всё это время шёл сюда пешком? — Ага. — Оттуда? — Да.

Мужчина перевёл взгляд на мои ноги, потом снова посмотрел в лицо. Похоже, только сейчас он окончательно понял, в каком состоянии я стою перед ним.

— И сколько ты уже идёшь?

Я пожал плечами: — Не знаю. Несколько часов точно.

Он тяжело выдохнул: — Парень, ты вообще понимаешь, куда идёшь?

Я посмотрел на него: — Нет.

Ответ получился настолько честным, что мужчина на мгновение даже замолчал.

— Тогда тебе крупно повезло, что мы тебя нашли. Откуда ты? — Купол Новой Москвы.

Мужчина на секунду задумался, а затем усмехнулся: — Тогда, парень, ты не просто везунчик. Мы как раз едем туда.

Я замер. В голове будто что-то щёлкнуло. Всё это время я шёл не к дому. Я шёл от него. Несколько часов. Через лес. Вдоль дороги. В полном одиночестве. И всё это время — в противоположную сторону. От этой новости ноги просто подогнулись, и я бессильно опустился на колени прямо в пыль.

— Да вы издеваетесь... — только и смог выдохнуть я.

Мне помогли подняться, и мы залезли в кузов грузовика.

— «Голова», начинаем движение, — передал мужчина по рации, и колонна тронулась.

Уже в пути я учуял резкий железистый запах. Такой знакомый и неприятный. Стал принюхиваться, мысленно отмахиваясь от мысли о том, как странно выгляжу со стороны. Ошибки быть не могло — это точно она, кровь. У них в кузове есть раненый.

— Простите, у вас есть раненые? — спросил я у старшего.

— Да, недавно попали в стычку, — ответил он со вздохом, потирая переносицу.

— Я могу помочь, но мне нужна вода. Вы меня подвозите, а значит — я у вас в долгу. Разумно будет сделать хотя бы то, что в моих силах.

Мужчина почесал подбородок и некоторое время обдумывал моё предложение. Затем передал по рации команду сделать короткую остановку.

Как только колонна замерла, мы выбрались из машины и перешли к соседнему грузовику. Заглянув внутрь, я увидел женщину, склонившуюся над ребёнком. На её руках лежала девочка без сознания, вся обмотанная окровавленными бинтами. На вид ей было лет двенадцать. Русые волосы свешивались до самого пола кузова, а кожа уже успела смертельно побледнеть.

От этого зрелища на ладонях мгновенно появился знакомый зуд.

— Воды! Быстро! — выдохнул я, не отрывая взгляда от девочки. Но, поняв, что на мою просьбу не реагируют с нужной скоростью, я не выдержал: — Мужик, я же сказал — мне нужна вода!

Сейчас было не до вежливости. Старший тут же протянул мне два больших бутыля. Я в два глотка припал к горлышку, а затем осторожно начал срезать бинты: для лечения требовался прямой контакт с кожей.

Женщина дёрнулась, увидев, что я начал срезать окровавленные бинты.

— Что ты делаешь?! — её голос сорвался на крик.

Она уже хотела схватить меня за руку, но мужчина мягко перехватил её за плечо и отвёл в сторону.

— Дай ему работать. — Но это же моя дочь! — Я знаю. Поэтому и не мешай.

Женщина замерла, а я уже не обращал на них внимания. Я приложил руки к ране, и ядро воды мгновенно отозвалось, включившись в работу. Сейчас было совершенно неважно, как именно это происходит, в голове крутился лишь один вопрос: «Почему они вообще допустили, чтобы ребёнок дошёл до такого состояния?»

Но отвлекаться было нельзя. Я аккуратно подключил ядро огня, точечно прижигая повреждённые ткани и тут же затягивая их магией воды. Внешне пламя оставалось невидимым, но изнутри процесс выжигал невероятно много сил, так что мне приходилось делать короткие паузы, чтобы снова и снова жадно пить воду из бутылей.

Закончив обработку внутренних повреждений, я начал проверять её дыхание: подставил палец к носу и стал отслеживать движения грудной клетки. Держа руку на туловище девочки, я посылал мягкие импульсы воды по её организму, стимулируя регенерацию. Как только ровное дыхание окончательно восстановилось, я бессильно опустился на землю и тяжело выдохнул.

Сделав ещё пару жадных глотков воды из бутыля, я попытался подняться на ноги, но голова тут же пошла кругом. Я пошатнулся, потеряв равновесие, но меня вовремя подхватила та самая женщина.

— Как она? — спросила она, дрожащим голосом помогая мне удержаться.

— Всё хорошо, дыхание нормализовалось. Но пусть пока поспит, — ответил я, не сводя взгляда с девочки.

И только сейчас до меня окончательно дошло, что именно я совершил. Это ведь была не просто первая помощь — я только что провёл полноценную, сложнейшую операцию. И сделал это... я? Сам?

Глядя на свои крупно дрожащие пальцы, я быстро спрятал руки глубоко в карманы и сделал шаг назад, отходя от женщины.

— Теперь мы можем ехать? Или есть ещё раненые?— решил я сразу уточнить эти нюансы. — Да, можем ехать.—с выдохом облегчения сказал мужчина и мы направились в первый грузовик. Как только мы залезли туда он скомандовал о движении и мы начали ехать. Ритмичное покачивание машины убаюкало и я уснул.

*** Луг. Зелёная трава и ласковое солнце, приятно согревающее лицо.

Я поднялся с земли и огляделся. Вдали виднелся высокий холм, а на его вершине возвышалось огромное ветвистое дерево. Я направился к нему, на ходу подняв глаза к небу. Никаких привычных трещин. Только чистая, глубокая лазурь с редкими белыми облаками.

— Где это я?.. — прошептал я, продолжая оглядываться.

Шагая по лугу, я невольно любовался этой сочной, живой зеленью. Альтер на мои мысли не отзывался — внутри царила непривычная, абсолютная тишина.

Дойдя до холма, я подошёл вплотную и стал рассматривать ствол. На вид это казалось самым обычным деревом, если не считать того, что оно было просто исполинским.

Не обнаружив ничего необычного, я огляделся по сторонам и заметил вдали силуэт чего-то, напоминающего город. От одного его вида внутри зародилось подсознательное, липкое чувство тревоги. И всё же, за неимением других ориентиров, я тяжело вздохнул и направился к нему.

Приближаясь, я с удивлением понял, что город жив. Высокие небоскрёбы отбрасывали длинные тени на улицы, а по дорогам размеренно двигался поток машин. Никто вокруг не оглядывался на небо в страхе перед угрозой. Те самые автомобили, которые в моём мире превратились в ржавые остовы и металлолом, здесь блестели свежей краской и передвигались абсолютно свободно.

Я шёл по тротуару, разглядывая прохожих с нескрываемым любопытством.

Никаких людей с кошачьими хвостами, звериными ушами или покрытыми шерстью телами. Никого с когтями, чешуёй или другими заметными признаками мутаций.Никаких Стражей или патрулей.

Самые обычные люди, проживающие свою простую, мирную жизнь. *** Проснулся я от того, что меня ощутимо трясли за плечо.

— Давай, парнишка, просыпайся, мы почти подъехали. Осталось минут пятнадцать, — сказал глава каравана.

Протирая глаза, я кивнул, усваивая информацию, и попытался привести себя в порядок. Ну как «в порядок» — просто обтряхнул с рваной одежды пыль.

Глава 22: Кто не оглядывается назад, тот не знает, как далеко ушёл...

Въехав под тяжёлые своды КПП, караван замер, начиная привычную процедуру доклада патрульным купола. Спрыгнув на землю, я подошёл к ближайшему блокпосту, на ходу доставая из-за пазухи кристалл-удостоверение, висевший на шее.

Вояка за пультом принял артефакт, вставил его в специальный прибор и вчитался в побежавшие по экрану данные. Затем поднял взгляд, окинул меня оценивающим прищуром и, сочувственно поцокав языком, вернул кристалл.

— Эх, и потрепало же тебя, — усмехнулся он. — Это что, слизни так избили?

— Ага, ты бы видел эту парочку, — подхватил я шутку. — Две такие жирные туши — любо-дорого посмотреть.

Коротко посмеявшись, мы разошлись. Я направился к главе каравана: ни к чему устраивать долгие прощания на проходной. Обычное крепкое рукопожатие, короткий кивок — и каждый пошёл своей дорогой.

Я сел на автобус и доехал до своей остановки. Подходя к дому, начал ощущать дрожь в ногах. И чем ближе к квартире я находился, тем хуже мне становилось. Дрожащей рукой я открыл дверь и вошёл внутрь.

Отец вышел из кухни и, увидев меня, подошёл и со всего маху врезал мне по скуле.

— Ты хоть знаешь, как я переживал за тебя? Что с тобой было? И что это за вид такой? — спросил злой отец.

И я понимал: я заслужил это. Поэтому не стал огрызаться или перечить. У меня даже не хватило сил смотреть ему в глаза.

— Отец, сядь. Мой ответ будет долгим. И поверь мне, это тяжелее рассказывать, чем ты думаешь, — ответил я, глядя в стену справа от себя.

Но когда я осмелился взглянуть на отца, то увидел, как он потирает переносицу и тяжело вздыхает. А потом, махнув мне рукой, пошёл в гостиную.

Он сел в кресло, я же устроился на диване напротив него. Уставившись в пол и теребя пальцами монетку, я пытался собраться с силами. Но слова как будто отказывались литься.

— Ну что ж, начинай свою исповедь, Артём. Я жду, — поторопил меня отец уже спокойным тоном, хотя всё ещё находился на взводе.

— Помнишь день, когда я впал в кому? — спросил я, всё так же глядя в пол.

— А как же, конечно помню! Я ведь тогда чуть не потерял тебя. И к чему ты это вспомнил?

— В тот день проходил мой день пробуждения. В комнате, где проводили ритуал, мне сообщили, что я «пуст». То есть у меня нет стихии.

От этих слов отец поднялся с кресла и начал нервно ходить взад-вперёд.

— Но как это связано с твоей комой? — спросил он.

— Я тогда был полностью разбит и решил провести медитацию самостоятельно, дома. Думал: раз нас им обучают, то смогу успокоиться. Но вместо этого провалился в измерение воды. Да, это я его так назвал. У него нет официального названия — по крайней мере, я так считал. Но доктор Сергей Иванович сказал, что это называется «Духовный карман». Не спрашивай, пап, я сам не знаю, откуда он это знает, но он даже не удивился моему рассказу.

— Так значит, я узнаю об этом последним? — вспыхнул отец. — И когда ты вообще собирался мне рассказать?!

— Ты и так был измотан после смерти мамы, а тут ещё я залетел в больницу. Я просто не набрался смелости признаться. Но, пап... это лишь самое начало.

Отец с тяжёлым выдохом опустился обратно в кресло.

— Что ещё? Давай, вываливай всё сразу. Хватит с меня тайн.

И я выложил всё. Про Альтера. Про то, почему на самом деле сбежал из палаты. Про ядро воды.

С каждым моим словом отец бледнел всё сильнее, будто из него по капле цедили жизнь.

— Сын, стой... Хватит, дай мне переварить, — он судорожно сжал виски пальцами. — СБшники? Тебя искала Служба Безопасности?! Боже, да за что всё это нашей семье...

Я поднялся с дивана, подошёл к нему и просто обнял за плечи. У меня не нашлось нужных слов, да и не могло найтись. Свой страх я уже пережил. И свой выбор — сделал. — Теперь я отвечу на твой вопрос касательно моего вида. Это было моё первое задание в качестве охотника. И, как видишь, оно пошло боком. — Да уж, вижу, — вздохнул он. — Ладно, иди прими душ. А потом зайди на кухню, поешь. Я кивнул и направился в свою комнату за чистой одеждой, после чего пошёл в ванную, как и было велено. Помывшись и перекусив, я вернулся к себе. В этот момент я услышал, как отец куда-то вышел. Это немного насторожило меня, но едва я добрался до кровати, как сон окончательно одолел меня. *** Я поднялся с холодного тротуара, оглядываясь по сторонам. Снова этот город... Но почему я опять здесь? Пройдя пару кварталов, я не выдержал и подошёл к прохожей — девушке лет двадцати на вид, с русыми волосами и карими глазами.

— Здравствуйте! Не подскажете, что это за город? — спросил я, но ответ заставил меня отпрянуть в шоке. Она не говорила в привычном понимании, а стрекотала, словно насекомое. — Что за хрень?! Я попробовал завязать разговор ещё с парой человек, но вместо слов слышал всё то же стрекотание.

— Какого лешего здесь происходит?

Резкий толчок землетрясения отвлёк меня от мыслей. Я начал оглядываться и краем глаза заметил, как небо покрывается трещинами — будто стеклянный шар уронили, и по нему расползлась паутина сколов. Голубой цвет мгновенно сменялся привычным мне багрово-красным. Из разломов полезли щупальца, которые хватали людей и утягивали их в безысходную тьму. Одно из щупалец метнулось в мою сторону; я зажмурился, но оно прошла сквозь меня, схватило ту самую девушку и мгновенно утащило наверх. Я смотрел на это с шоком, абсолютно не понимая, что происходит. Заметив, что толпа бежит к подземному переходу, я бросился следом. Сбежав по ступеням, я увидел женщину, прижимавшую к себе ребёнка. В этот миг что-то чёрное метнулось и вошло прямо в тело малыша. Мальчика лет семи дёрнуло в судороге, а затем он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Один его глаз выглядел точно так же, как у знакомого мне Альтера. Паренёк указал на меня пальцем и произнёс абсолютно чёткой речью: — Тебе сюда нельзя.

Щелчок пальцев — и сознание потухло.

*** Я очнулся на кровати, вытирая со лба холодный пот. Что было ещё удивительнее — климат-контроль работал отлично. Я поднялся, чтобы умыться, и услышал два голоса: отца и дяди Арсения. Так вот зачем отец уходил! Но зачем он позвал его к нам?

Забыв про умывание, я вышел из комнаты и направился прямо в гостиную.

— О, крестник, проснулся наконец, — заговорил дядя Арсений, едва углядев меня. — Отец рассказал о твоих приключениях. Мда, ситуация вырисовывается аховая. Если не сказать хуже. Да, она временно решена, хоть и рискованно, но что ты планируешь делать дальше?

— Дядь Арсений, не ожидал вас здесь увидеть, — сказал я, присаживаясь в кресло.

— Ну, не всегда же мне колупаться в машинах охотников. И, как я понял, ты у нас уже охотник?

— Верно. Правда, пока деревянный ранг. Стихия воды, — ответил я на автомате, но встретил лишь спокойное разочарование в его взгляде.

— Ты эти сказки можешь официальным структурам рассказывать. Какая ещё стихия у тебя есть?

Этот вопрос застал врасплох не только меня, но и ввёл в ступор моего отца. Я хотел отмазаться, но взгляд дяди сверлил меня так, что я с трудом проглотил ком в горле.

— Огонь и туман, — ответил я, опустив глаза в пол.

Отец от услышанного сокрушённо ударил себя ладонью по лицу. А дядя лишь глубоко задумался.

— Какая первая стихия была?

— Вода.

— Да уж... Может, тебя называть «смертничек», а не крестник? Какая вторая?

— Огонь. А туман образовался сам, когда я впитывал энергию ядра огня.

— Хм, странно. Почему не пар, а именно туман? Ведь, насколько я помню физику, у тебя должен был получиться пар. А для тумана нужно охлаждение, которого у тебя явно не было, — начал рассуждать Арсений. — Отец рассказал мне, что ты был в Духовном кармане вместе с Альтером. Верно? Расскажи-ка мне вот что: что тебе рассказывало этот Альтер?

— Дядь, ты не выглядишь удивлённым. Ты явно тоже полон секретов, я прав?

Он ухмыльнулся краем рта и продолжил:

— Ты тему не меняй. Ответь на мои вопросы.

— Он сказал: «Система тебя не заметила. Завеса немного приоткрылась». Я не знаю, что это значит, но эта фраза мне очень въелась в память.

— Интересно... «Завеса», значит? Хорошо. Водное ядро как ты получил?

— С его помощью. Он взял меня под контроль. Но я буквально трещал от каждого его движения.

На это дядя только кивнул и, задумавшись, подошёл к окну.

— Скажи мне, какого цвета была жидкость в Духовном кармане?

— Стоп... Я ничего не говорил о жидкости. Дядя Арсений, откуда ты вообще всё это знаешь?!

Дядя долго молчал, решая, стоит ли рассказывать. Он смотрел то в окно, то на нас с отцом. Но затем, тяжело вздохнув, сел обратно на диван и заговорил:

— Это было двадцать лет назад. Я тогда ещё работал в бюро исследований. Мы пытались исследовать пожирателей в лабораторных условиях...

— Погодите, — перебил я. — Кто такие пожиратели? Альтер мне ничего про них не говорил.

— Именно так их называют, — кивнул дядя, не меняя тона. — С момента появления вакцины у пробуждённых начали возникать так называемые аномалии, и мы занимались их анализом. Ну, вернее как — просто продолжали разбор имевшихся у нас данных. Профессор Воронова с группой учёных из китайских префектур оставила после себя огромный пласт работ. Именно на их основе мы и изучали эту аномалию.

— И что, никто так и не разобрался до конца? — спросил я, заранее боясь ответа.

— Разобрались — отчасти. Но не полностью. Достаточно было понять главное: носители подобного дара ломали всю нашу привычную тактику. Они могли использовать ядра разных стихий за один бой. Это самые непредсказуемые соперники из всех возможных.

— То есть... он один такой? — прозвучал голос отца. Не мой. Он слушал молча так долго, что я успел про него забыть.

Арсений покосился на него, но ответил мне:

— Нет, Артём. Не один. Но выживших можно пересчитать по пальцам одной руки. И почти все они либо исчезли, либо...

Он не договорил, и повисшая тишина оказалась громче любого продолжения.