Монохромный бог

ПРОЛОГ: ИСПОВЕДЬ В БЕЛОМ

В начале не было ничего. Абсолютная пустота простиралась бескрайним серым полотном, лишенным формы, смысла и движения. Существовало лишь одно сознание — одинокое, затерянное в этом бескрайнем море безвременья. Оно не знало, сколько просуществовало в этом состоянии — секунду или вечность, потому что само понятие времени родилось гораздо позже.

Сознание думало. Оно размышляло о природе своего одиночества, о границах пустоты и о том, что находится за ее пределами. И однажды, в глубине этого бесконечного размышления, родилась первая мысль, достойная действия: «Этого недостаточно».

Сознание захотело перемен. Оно собрало всю свою волю, всю свою сущность в одной точке и сотворило первое движение. Это движение породило вибрацию. Вибрация породила свет. А свет породил тени.

Так появился мир.

Но мир этот был все еще несовершенен. Он был черно-белым, как старый рисунок углем. Горы вздымались к небу, реки текли к морям, ветер гулял по равнинам, но во всем этом не было жизни. Не было того, что заставило бы этот мир жить по-настоящему.

И тогда Сознание, которое позже назовут Созидателем, а еще позже — просто Сай, создало краски.

Первый цвет, который он сотворил, был красным. Сай долго смотрел на него, пытаясь понять, что он означает. Красный пульсировал, вибрировал, требовал выхода. Сай коснулся его, и внутри него вспыхнуло неведомое доселе чувство — гнев. Гнев на пустоту, на одиночество, на бесконечное безмолвие прошлого. Сай выплеснул этот гнев на землю, и из земли поднялись первые вулканы, извергая огненную лаву. Гнев прошел, но осталось тепло. Тогда Сай понял: красный — это страсть, это огонь, это сама жизнь в ее самом яростном проявлении.

Вторым цветом стал синий. Сай смешал его с водой, и вода приобрела глубину. Синий принес печаль — светлую, щемящую тоску по чему-то, чего никогда не было. Но вместе с печалью пришло понимание. Сай смотрел в синюю гладь океана и видел в ней отражение звезд. Так он понял мудрость созерцания. Синий стал цветом мысли, анализа, бесконечного познания.

Третьим цветом стал желтый. Сай поднял его высоко в небо, и небо засияло. Желтый принес радость — чистую, детскую, беззаботную. Сай впервые улыбнулся, глядя, как солнечные лучи играют на поверхности воды. Он понял, что радость — это то, ради чего стоит создавать.

Остальные цвета пришли сами собой, рождаясь из смешения первых трех. Зеленый появился, когда синий встретился с желтым на полях — так родились растения. Фиолетовый возник из союза красного и синего в глубине пещер — так родились тайны. Оранжевый зажегся на закатах — так родились обещания нового дня.

Сай любовался своим творением. Мир расцвел тысячью оттенков, но чего-то все еще не хватало. Мир был прекрасен, но безмолвен. Не было того, кто мог бы оценить эту красоту, почувствовать ее, наполнить своими эмоциями.

Тогда Сай создал людей.

Он взял глину — серую, бесформенную массу — и вдохнул в нее часть себя. Но не просто часть жизни — он вдохнул способность чувствовать. Каждому человеку он подарил возможность видеть краски мира и реагировать на них. Люди могли любить — и мир окрашивался в розовый. Люди могли ненавидеть — и мир темнел до черноты. Люди могли мечтать — и мир расцветал золотом надежды.

Сай был счастлив. Он спустился с небес и жил среди людей, наблюдая за их эмоциями, учась у них тому, чего сам не знал. Он видел, как мать впервые берет на руки ребенка — и этот момент становился самым ярким пятном в его восприятии. Он видел, как воин падает в бою, защищая свой дом — и этот момент окрашивался в траурные, но благородные тона.

Люди быстро поняли, что их Создатель отличается от них. Он не старел, не болел, не сомневался. Но главное — он мог управлять цветами. Если человек тонул в бесконечной печали синего, Сай мог добавить немного желтого, и печаль отступала. Если человек слеп от ярости красного, Сай мог смягчить его розовым сострадания.

Люди называли его Хранителем Цветов. Они приходили к нему с бедами и радостями, просили совета и помощи. И Сай помогал. Он полюбил этих хрупких, короткоживущих созданий, которые за мгновение своей жизни проживали столько эмоций, сколько он не испытывал за тысячелетия.

Но у всего есть обратная сторона.

Чем больше люди получали, тем больше они хотели. Они перестали просить — они начали требовать. «Сделай так, чтобы я не чувствовал боли», — говорили одни. «Сотри мои плохие воспоминания», — просили другие. «Дай мне способность не любить того, кто меня бросил», — умоляли третьи.

Сай пытался объяснить, что боль делает радость острее, что плохие воспоминания учат не повторять ошибок, что отсутствие любви — это не свобода, а пустота. Но люди не слушали. Им нужен был комфорт, а не истина.

Особенно выделялся среди них один человек — советник по имени Кроу. Он пришел к Саю много лет назад как сирота, и Сай приютил его, обучил, дал ему положение. Кроу был умен, амбициозен и, как казалось Саю, благодарен. Но за годы, проведенные рядом с Создателем, Кроу проникся не любовью, а завистью.

Он завидовал бессмертию Сая. Он завидовал его силе. Он завидовал тому, что люди приходят к Саю, а не к нему. И однажды Кроу нашел способ, как это изменить.

— Владыка, — сказал Кроу, войдя в покои Сая. — Люди обеспокоены. Они говорят, что вы решаете за них, какие чувства им испытывать. Они хотят свободы выбора.

Сай посмотрел на своего ученика с грустью.

— Свобода выбора — это знать, что боль существует, и выбирать, как на нее реагировать. Они же просят меня убрать саму возможность боли. Это не свобода, это отрицание жизни.

— Они этого не понимают, — Кроу склонил голову. — Они боятся вас. Вашей силы. Они говорят, что тот, кто может стереть память, может стереть и личность.

— Я никогда не стирал память без просьбы.

— Но вы могли бы. И этого достаточно, чтобы бояться.

Разговор тот ничем не закончился, но семя сомнения было посеяно. Кроу начал собирать недовольных. Он создал тайное общество, целью которого было свержение Хранителя Цветов. Он нашел способ — серый камень, который не впитывал краски. Камень, который мог стать тюрьмой для того, кто сам был источником цвета.

В ночь предательства Кроу пришел не один. С ним были те, кому Сай когда-то помог, кого спас, кому подарил надежду. Они держали в руках цепи из серого камня.

— Прости нас, Владыка, — сказал Кроу, и в его глазах не было ни капли сожаления. — Но так будет лучше для всех.

Сай не сопротивлялся. Он мог бы стереть их память одним взглядом. Мог бы окрасить их страх в такой багровый ужас, что они разбежались бы в мгновение ока. Но он смотрел на их лица и видел в них отражение своей ошибки. Он слишком любил их. И эта любовь стала его клеткой.

Цепь коснулась его запястий. Сай почувствовал, как краски покидают его. Сначала ушел красный — гнев, который он мог бы обрушить на предателей. Потом ушел желтый — радость от тысяч лет, проведенных с людьми. Последним ушел синий — мудрость, которая подсказывала ему, что это конец.

Остался только белый. Белый — память. Белый — чистота. Белый — вера в то, что однажды люди поймут свою ошибку.

Его сбросили с небесного города. Он падал долго, глядя, как удаляется свет, как мир внизу становится все серое и серое. Без него, без Хранителя, краски начали угасать. Люди не замечали этого сразу, но мир медленно погружался в монохром.

Тюрьму построили глубоко под землей, в месте, куда не проникал свет. Камеру сделали такой маленькой, что в ней нельзя было выпрямиться в полный рост. Цепи впились в запястья, высасывая последние остатки силы.

— Здесь ты будешь думать о том, что сделал, — сказал Кроу перед тем, как навсегда закрыть дверь. — А мы будем строить новый мир. Мир без тирании чувств.

Дверь захлопнулась. Наступила тьма.

И в этой тьме Сай, тот, кто создал краски мира, тот, кто дал людям способность чувствовать, начал забывать. Сначала мелочи — имена, даты, лица. Потом важное — свое прошлое, свои цели. Потом самое главное — свое имя, свое лицо, себя.

Он стал просто Серым №13. Номером в системе, о которой все забыли.

Шли годы. Десятилетия. Века.

Тюрьма опустела. Охрана разбежалась, когда закончилась война, которую Кроу развязал для укрепления своей власти. Система жизнеобеспечения продолжала работать автоматически, поддерживая в заключенном слабую искру жизни. Надзиратели сменяли друг друга, пока последний из них не застрелился от страха перед спящим богом.

А Сай спал. И видел сны. Сны о цветах, которых больше не существовало в реальности. Сны о людях, которых он любил и которые его предали. Сны о самом себе — том, кем он был когда-то.

Тысяча лет — это долгий срок даже для бога. Достаточный, чтобы забыть все. Или чтобы вспомнить самое главное.

На тысяча первый год, в камере №13, кто-то открыл глаза.

ГЛАВА 1: ПРОБУЖДЕНИЕ В СЕРОМ

Сознание возвращалось медленно, словно нехотя, пробиваясь сквозь слои вязкого, тяжелого забытья. Первым вернулось ощущение тела — но оно было чужим, незнакомым. Сай чувствовал, как кровь пульсирует в жилах, как бьется сердце, как легкие пытаются сделать вдох, но воздух казался густым, как патока.

Глаза открылись не сразу. Веки словно приклеились к глазным яблокам за долгие годы сна. Когда Саю все же удалось разлепить их, он ничего не увидел. Вокруг была абсолютная, непроницаемая тьма. Такая плотная, что, казалось, ее можно было потрогать руками.

«Где я?» — это была первая мысль, оформившаяся в сознании. За ней последовала вторая, гораздо более тревожная: «Кто я?»

Сай попытался пошевелить рукой и с удивлением обнаружил, что может это сделать. Цепи, которые тысячу лет сковывали его запястья, валялись на полу рядом — раскрытые, проржавевшие, бесполезные. Механизм замка вышел из строя столетия назад.

Сай сел. Это оказалось невероятно трудно — мышцы атрофировались, каждое движение отдавалось тупой болью. Он ударился головой о низкий потолок и понял, насколько крошечное пространство его окружает. Камера была не больше двух метров в длину и метра в ширину. Встать в полный рост здесь было невозможно.

Руками он ощупал стены — сырой камень, холодный, покрытый слизью и плесенью. Пальцы наткнулись на какие-то отметины — возможно, те, что оставляли предыдущие заключенные, отсчитывая дни своего заточения. Сай попытался сосчитать их, но сбился после десяти — тьма дезориентировала, лишала чувства времени и пространства.

«Сколько я здесь? — подумал он. — День? Неделя? Год?»

Ответа не было. Память представляла собой белую пустоту — никаких лиц, никаких имен, никаких событий. Только смутные ощущения — когда-то он был кем-то важным. Когда-то он умел то, чего не умели другие. Но что именно — это ускользало, как вода сквозь пальцы.

Сай провел рукой по своему лицу, пытаясь понять, как он выглядит. Пальцы ощупали нос, губы, глазницы, скулы — обычное человеческое лицо, ничего примечательного. Но чем дольше он ощупывал себя, тем сильнее росло тревожное чувство: черты казались чужими, незнакомыми, будто он трогал маску, а не собственную кожу.

«Почему я не помню своего лица? — эта мысль обожгла страхом. — Как можно забыть собственное лицо?»

Ответ пришел сам собой: можно, если тебя лишили не только свободы, но и самого себя.

Сай не знал, сколько времени провел в попытках собрать себя по кусочкам. Часы, дни — в абсолютной темноте это не имело значения. Он то проваливался в забытье, то снова приходил в себя, каждый раз удивляясь, что все еще существует.

Голод пришел не сразу. Первые несколько «пробуждений» организм жил на внутренних резервах, но постепенно желудок дал о себе знать настойчивой, ноющей болью. Сай понял, что если не выберется отсюда, то умрет — и на этот раз окончательно. Он чувствовал, что бессмертие, если оно у него когда-то было, осталось в прошлом. Теперь он был просто человеком — слабым, голодным, испуганным.

Дверь камеры не была заперта. Сай толкнул ее — и она поддалась с душераздирающим скрежетом ржавых петель, не слышавших движения тысячу лет.

Коридор встретил его тусклым красноватым светом. Где-то далеко, вероятно, все еще работала аварийная система освещения, питаясь от древнего генератора. Свет был настолько слабым, что больше создавал тени, чем освещал пространство, но для глаз, привыкших к абсолютной тьме, он показался ослепительным.

Сай вышел в коридор, держась за стену. Ноги подкашивались, каждые несколько шагов приходилось останавливаться и пережидать приступ головокружения. Коридор уходил в обе стороны бесконечной чередой одинаковых дверей с маленькими зарешеченными окошками.

Сай подошел к ближайшей двери. Ржавая табличка гласила: «СЕРЫЙ №1».

Он заглянул в окошко.

Внутри, на полу, скрючившись в неестественной позе, лежал скелет. Остатки одежды истлели, превратившись в лохмотья, но цепи на запястьях и щиколотках остались — толстые, тяжелые, не чета тем, что валялись в камере Сая.

Сай перешел к следующей двери. «СЕРЫЙ №2». Та же картина — скелет, цепи, вечный сон.

«СЕРЫЙ №3», «№4», «№5»...

Везде одно и то же. Кто-то умер, сидя у стены, уставившись пустыми глазницами в потолок. Кто-то лежал ничком, будто пытался ползти к двери в последнем отчаянном рывке. Кто-то, судя по положению костей, в припадке безумия разбил себе голову о стену.

Сай остановился у камеры №12. Внутри — очередной скелет. Но этот отличался от других. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и в костях рук держал что-то, что когда-то было книгой или дневником. Страницы рассыпались в прах при малейшем движении воздуха, когда Сай открыл дверь, но сам факт — заключенный пытался читать, пытался сохранить разум до самого конца — поразил Сая до глубины души.

«Сколько же они здесь просидели? — подумал он. — Сколько я здесь просидел?»

Он посмотрел на свои руки — живые, теплые, покрытые кожей, а не костями. Почему он выжил, когда все остальные погибли? Что в нем было такого особенного?

Сай не знал ответа. И это незнание пугало больше, чем скелеты в камерах.

Тюрьма оказалась огромной. Сай брел по коридорам, поднимался по лестницам, спускался в новые уровни, и везде его встречала одна и та же картина: запустение, ржавчина, смерть. Эта тюрьма была не просто заброшена — о ней забыли. Люди ушли отсюда столетия назад, оставив заключенных гнить заживо.

На третьем уровне Сай нашел столовую. Большое помещение с длинными столами и скамьями, когда-то здесь обедала охрана. Сейчас столы покрывал толстый слой пыли, а в углах свили гнезда какие-то мелкие твари, которых Сай не смог разглядеть в темноте.

В центре столовой, на полу, образовалась большая лужа. Вода сочилась откуда-то сверху, вероятно, грунтовые воды пробили старую гидроизоляцию. Лужа была неглубокой, но чистой — вода постоянно обновлялась, не давая ей застояться.

Сай опустился на колени рядом с водой. Жажда мучила его не меньше голода. Он зачерпнул воду ладонями и жадно выпил. Холодная, чистая, с легким металлическим привкусом — лучшей воды он в своей жизни не пробовал. По крайней мере, так ему показалось.

Напившись, Сай замер. Его взгляд упал на поверхность воды, которая, успокоившись после его движений, превратилась в идеальное зеркало. В этом зеркале он увидел свое отражение.

Человек в воде смотрел на него. Обычное лицо — ничего примечательного. Но чем дольше Сай вглядывался, тем сильнее росло беспокойство. Черты лица... они плыли. Не сильно, едва заметно, но стоило Саю сосредоточиться на какой-то детали — форме носа, разрезе глаз, изгибе губ — как эта деталь начинала меняться, расплываться, ускользать.

Это было похоже на старую фотографию, которую кто-то пытался стереть ластиком. Контуры еще видны, но деталей уже не разобрать. Лицо было, и в то же время его не было.

— Это... я? — прошептал Сай, и голос его прозвучал глухо в пустом помещении.

Человек в воде пошевелил губами в ответ.

Сай коснулся своего лица. Пальцы ощущали кожу, нос, губы — все на месте, все реально. Но стоило убрать руки, как ощущение реальности исчезало. Он не мог запомнить себя. Каждый раз, когда он отводил взгляд от отражения и снова смотрел, ему казалось, что он видит другого человека.

— Кто я? — спросил Сай громче.

Никто не ответил. Эхо разнесло его вопрос по пустым коридорам, исказило, превратило в издевательский шепот: «Кто... кто... кто...»

Сай ударил кулаком по воде. Брызги полетели во все стороны, отражение разбилось на тысячи рябящих кругов. Боль в костяшках от удара о каменный пол под водой была единственным доказательством того, что он вообще существует.

Сай долго сидел так, на коленях, глядя, как успокаивается вода. Когда поверхность снова стала гладкой, он не стал смотреть в нее. Он поднялся и пошел дальше.

Административный уровень находился выше всех. Сай долго поднимался по винтовой лестнице, хватаясь за перила, чтобы не упасть от слабости. Ноги дрожали, в глазах темнело, но какая-то сила гнала его вперед — возможно, надежда найти ответы.

Кабинет начальника тюрьмы был заперт. Дверь, массивная, обитая металлом, не поддалась с первого толчка. Но ржавчина сделала свое дело — после нескольких ударов плечом замок хрустнул, и дверь распахнулась.

Внутри пахло плесенью и еще чем-то сладковато-тошнотворным. Сай понял, чем, когда увидел скелет за столом. Человек сидел в кресле, откинувшись на спинку, и в правой руке держал пистолет. Левая рука лежала на столе, прижимая к столешнице раскрытую тетрадь. Череп был пробит в височной области — входное отверстие пули.

Самоубийство.

Сай подошел ближе. Одежда на скелете когда-то была формой — красивой, с золотыми нашивками. На груди сохранился жетон с номером и надписью, которую Сай смог разобрать: «НАДЗИРАТЕЛЬ. ПОЖИЗНЕННО».

Тетрадь под костяной рукой привлекла его внимание. Сай осторожно, стараясь не рассыпать кости, вытащил ее. Страницы пожелтели, но чернила сохранились — вероятно, использовались качественные, архивные. Сай открыл первую страницу.

«День 1. Меня назначили сюда. Это большая честь, сказали мне. Я буду охранять самое опасное существо в мире. Я буду смотреть за тем, кто когда-то был богом. Честно говоря, мне страшно. Говорят, он может одним взглядом стереть память. Говорят, он умеет лишать красок не только глаза, но и душу. Надеюсь, мне не придется с ним встречаться».

Сай перевернул несколько страниц.

«День 356. Война закончилась. Наш город пал, но мы держимся. Припасов привозят все меньше. Говорят, в столице хаос. Кроу мертв — его убили свои же. Никто не знает, как управлять миром без Хранителя. Краски исчезают. Люди говорят, что мир стал серым. Я не замечаю — я здесь уже давно, и здесь всегда было серо».

«День 1020. Охрана уходит. Им перестали платить, семьи ждут их дома. Я остаюсь. Я дал клятву. Я буду стеречь Серого №13 до конца. Это мой долг».

«День 2045. Я остался один. Во всей тюрьме. Система работает автоматически, еда поступает, вода тоже. Я проверяю камеру раз в месяц. Он спит. Просто спит. Иногда мне кажется, что он улыбается во сне. Это пугает меня больше всего».

«День 3500. Мне начало казаться, что мои воспоминания тускнеют. Я пытаюсь вспомнить лицо жены — и не могу. Я пытаюсь вспомнить, как пахнет хлеб, как звучит смех моих детей — и не могу. Это он делает? Даже во сне он высасывает краски из моей души?»

«День 3900. Я больше не выхожу из кабинета. Я боюсь проходить мимо его камеры. Иногда мне слышатся голоса из-за двери. Он зовет меня. Он хочет, чтобы я открыл дверь. Я не открою. Ни за что».

«День 4021. Я решил. Сегодня я войду в его камеру. Я посмотрю ему в лицо. Я должен знать, чего боюсь».

Следующая запись была сделана дрожащей рукой, почерк изменился, стал почти нечитаемым.

«Я вошел. Я смотрел на него. Он спал. Лицо у него обычное. Даже слишком обычное — я уже забыл, каким оно было, когда я закрыл дверь. Он спал, и мне показалось, что он улыбается. Не знаю, что на меня нашло, но я закричал. Я кричал, пока не охрип. Он не проснулся. Но когда я вышел, я понял, что не помню, как меня зовут. Я не помню своего имени».

Последняя запись:

«Я застрелюсь. Это единственный способ сохранить то, что осталось. Пусть система кормит его дальше. Пусть спит вечно. Только бы он не проснулся. Только бы никогда не проснулся...»

Дальше шли пустые страницы.

Сай закрыл тетрадь. Он посмотрел на скелет в кресле — на человека, который провел здесь больше сорока лет, охраняя того, кого боялся больше смерти. Человека, который в конце концов предпочел смерть встрече с проснувшимся богом.

— Прости, — сказал Сай тихо. — Я проснулся.

Выход из тюрьмы Сай нашел не сразу. Он обошел все уровни, исследовал все тупики, пока не наткнулся на массивные герметичные двери, ведущие наружу. Они были заперты электронным замком, но электричество давно отключилось, и створки держались только на механической задвижке.

Сай налег на рычаг всем телом. Механизм заскрипел, застонал, но поддался. Задвижка с лязгом отползла в сторону. Сай толкнул двери.

Свет ударил в глаза — настоящий, дневной, яркий. Сай зажмурился и отшатнулся, прикрывая лицо рукой. Тысяча лет в темноте не прошли даром — даже пасмурный день показался ему ослепительным.

Он стоял на пороге, боясь сделать шаг. Страх сковал тело — страх перед неизвестностью, перед миром, который он не помнил, перед людьми, которые могли ждать его снаружи. Кто он теперь? Бог без памяти? Заключенный без тюрьмы? Человек без лица?

Сай сделал шаг. За ним второй. Третий.

Он вышел наружу.

Тюрьма стояла в ущелье — высокие скалы поднимались с обеих сторон, оставляя лишь узкую полоску серого неба над головой. Вокруг не было ничего — ни деревьев, ни кустов, ни признаков жизни. Только камни, пыль и ветер.

Мир был серым. Абсолютно, беспросветно серым. Скалы — серые. Небо — серое. Пыль под ногами — серая. Ни единого цветного пятна, ни одного оттенка, который мог бы порадовать глаз.

Сай оглянулся на тюрьму. Огромное сооружение, врезанное в скалу, выглядело как часть пейзажа — такое же серое, такое же мертвое. Тысячу лет оно стояло здесь, скрывая в своих недрах того, кого люди назвали Серым №13.

— Куда мне идти? — спросил Сай у ветра.

Ветер не ответил. Он лишь взметнул пыль и погнал ее вдоль ущелья, указывая путь.

И Сай пошел. Потому что выбора у него не было. Потому что внутри него жило одно-единственное желание, одно чувство, которое не смогли убить ни цепи, ни тьма, ни тысяча лет забвения.

Он хотел узнать, кто он.

Он хотел найти свои краски.

ГЛАВА 2: ПУСТАЯ ДОРОГА

Три дня Сай брел по пустынной дороге, которая вилась между серых скал. Он не знал, куда ведет эта дорога — вперед или назад, к людям или в еще большее одиночество. Ноги стерлись в кровь, одежда превратилась в лохмотья, голод стал постоянным спутником, но он продолжал идти. Останавливаться значило умереть, а смерть, несмотря ни на что, не входила в его планы.

На четвертый день скалы расступились. Дорога вывела к равнине — бескрайней, плоской, такой же серой, как и все вокруг. Вдалеке Саю почудились очертания каких-то строений, но из-за постоянной дымки, висевшей над землей, невозможно было разглядеть детали.

Он шел к этим строениям еще полдня. Когда расстояние сократилось, он понял, что это деревня. Небольшая, домов на двадцать, с покосившимися заборами и чахлыми огородами. Но главное — здесь были люди. Впервые за тысячу лет Сай видел живых людей.

Они стояли у дороги, ведущей в деревню. Пятеро — трое мужчин, женщина и ребенок. Они смотрели на приближающегося путника с настороженностью и страхом. Сай заметил, что в руках у мужчин были инструменты, которые легко можно использовать как оружие — вилы, топор, тяжелый молот.

Сай остановился на границе, которую мысленно обозначил как "безопасную дистанцию". Он поднял пустые руки, показывая, что не представляет угрозы.

— Я... — голос сорвался, пришлось откашляться. — Мне нужна помощь. Еда. Вода. Я заплачу.

Он полез в карман и только сейчас понял, что у него нет ничего ценного. Даже одежда была тюремной рванью.

Мужчины переглянулись. Тот, что с топором — высокий, седой, с лицом, изрезанным морщинами — сделал шаг вперед.

— Откуда идешь? — спросил он. Голос был хриплым, как у человека, который много лет дышит пылью.

Сай замялся. Что ответить? Из тюрьмы? Из-под земли? Оттуда, где провел тысячу лет?

— С севера, — сказал он наконец. — Я заблудился. Потерял все.

— С севера? — переспросил седой. — Там же только Пустошь. И старая тюрьма, про которую даже старики забыли.

— Я не знаю, — Сай покачал головой. — Я ничего не помню.

Это была правда. Самая чистая правда из всех, что он мог сказать.

Женщина — молодая, с изможденным лицом и тусклыми глазами — тронула седого за рукав.

— Отец, он болен. Посмотри на него — кожа да кости. Если мы прогоним его, он умрет.

— Если мы пустим его, умрем мы, — буркнул седой, но в голосе не было уверенности.

Ребенок — девочка лет семи — смотрела на Сая с странным выражением. Не со страхом и не с любопытством, а с чем-то похожим на узнавание. Она дернула мать за руку и прошептала:

— Мама, а почему у него лицо плывет?

Женщина вздрогнула и пригляделась к Саю внимательнее. Сай почувствовал, как по спине пробежал холодок. Она видит? Она замечает то же, что и он в отражении воды?

— Что ты несешь, глупая? — шикнула женщина на дочь, но в глазах ее мелькнул страх. — Обычное лицо.

— Нет, — упрямо мотнула головой девочка. — Оно меняется. Смотришь — одно, отведешь глаза — другое.

Седой нахмурился и подошел ближе. Сай замер, позволяя себя разглядывать. Мужчина смотрел долго, прищурившись, потом покачал головой.

— Чудится тебе, внучка. Устала с дороги. — Он обернулся к Саю. — Ладно, путник. Переночуешь в сарае. Утром поговорим.

Сарай оказался лучше, чем камера. По крайней мере, здесь можно было выпрямиться в полный рост, и сквозь щели в стенах проникал свет. Хозяева — седого звали Дорном, его дочь Мирой, а внучку Лин — принесли миску жидкой похлебки, ломоть черствого хлеба и кружку воды.

Сай ел медленно, стараясь растянуть удовольствие. Каждый глоток отдавался теплом в пустом желудке, каждая крошка хлеба казалась драгоценностью. Он не помнил, когда ел в последний раз — вероятно, никогда, потому что в тюрьме питание поступало автоматически, во сне, через капельницы, которые давно отсоединились.

Дорн сидел напротив на перевернутом ящике и молча наблюдал. Когда Сай доел, старик заговорил:

— Ты не похож на бродягу.

— А на кого я похож? — спросил Сай, отставляя пустую миску.

— Не знаю. На человека, который видел то, чего видеть не должен. На человека, который потерял больше, чем просто дорогу.

Сай промолчал. Что он мог сказать? Что он был богом? Что его предали и заточили на тысячу лет? Это звучало как бред сумасшедшего.

— Мир изменился, — продолжил Дорн. — Раньше, говорят, все было цветным. Трава зеленой, небо синим, кровь красной. Теперь посмотри — везде серость. Люди говорят, это наказание. За то, что убили Хранителя.

Сай вздрогнул.

— Убили?

— Или изгнали. Легенды по-разному рассказывают. Говорят, был когда-то бог, который дал людям краски. А люди его за это и убили. Забрали силу и поделили. Только ничего у них не вышло — мир потускнел. И теперь мы живем в серости, пока кто-то не вернет цвета.

— И кто же может их вернуть?

Дорн пожал плечами.

— Церковь говорит, что только Великий Инквизитор. Тот, кто очистит мир от греха чувств. А старики вроде меня говорят, что только сам Хранитель, если он жив еще.

— Чувства — грех? — Сай не мог скрыть удивления.

— А ты не знал? — Дорн усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Церковь Чистоты учит, что чувства — это яд. Что они затуманивают разум и ведут к погибели. Настоящий человек должен быть серым, как наш мир. Ровным, спокойным, без эмоций. Только так можно достичь чистоты.

— И вы в это верите?

— Я? Нет. — Дорн покачал головой. — Я помню еще те времена, когда моя жена улыбалась. Когда ее улыбка была розовой, как утренняя заря. Но она умерла, а вместе с ней ушли и краски. Может, Церковь и права — может, чувства приносят только боль. Но жить без них... жить без них все равно что быть

Ночью Сай не спал. Он лежал на сене, смотрел в щели в крыше на серое небо и пытался вспомнить. Что-то важное вертелось на краю сознания, что-то, связанное с девочкой Лин. Она видела. Она сказала, что его лицо плывет. Почему она это видела, а взрослые — нет?

Скрипнула дверь. Сай мгновенно сел, напрягаясь.

В проеме показалась маленькая фигурка. Лин.

— Ты не спишь? — шепотом спросила она.

— Нет, — так же тихо ответил Сай.

Девочка подошла ближе и села рядом, подобрав под себя ноги. Она долго молчала, просто глядя на Сая. Потом спросила:

— Ты тот, кто вернет краски?

Сай опешил.

— Почему ты так думаешь?

— Ты светишься, — просто сказала Лин. — Ночью, когда темно, я вижу. Ты светишься белым. Слабо-слабо, как гнилушка в лесу. Но светишься. И лицо у тебя... оно как вода. Я такого ни у кого не видела.

— А ты много видела? — спросил Сай, пытаясь понять, не снится ли ему этот разговор.

— Я вижу сны, — сказала Лин. — Цветные. Мама говорит, что это грех, что Церковь накажет, если узнает. Но я не могу не видеть. Во сне ко мне приходят люди в белых одеждах, и вокруг все разноцветное — красное, синее, желтое. И один человек всегда стоит в стороне. У него нет лица. Как у тебя.

Сай почувствовал, как сердце пропустило удар.

— Что за человек?

— Не знаю. Он просто стоит и смотрит. А сегодня, когда ты пришел, я поняла — это ты. Ты тот человек из моих снов.

Лин протянула руку и коснулась лица Сая. Ее маленькие пальцы ощупали его щеку, подбородок, нос.

— Ты настоящий, — удивленно сказала она. — Во сне ты был как туман. А здесь — настоящий. Почему?

— Я не знаю, — честно ответил Сай. — Я вообще ничего не знаю. Я не помню, кто я, откуда пришел, куда иду. Я даже своего лица не помню.

— Хочешь, я расскажу, как ты выглядишь? — предложила Лин.

— Хочу.

И Лин рассказала. Она описывала его лицо так подробно, будто рисовала словами картину. Каждую черточку, каждую морщинку, каждую ресничку. И пока она говорила, Сай впервые за тысячу лет почувствовал, что у него есть лицо. Что он существует не как абстракция, не как номер в тюремной системе, а как человек с конкретными чертами.

Когда она закончила, Сай долго молчал. Потом спросил:

— Почему ты мне помогаешь?

— Потому что ты пришел, — просто ответила Лин. — Я ждала тебя всю жизнь. Я не знала, что жду, но сегодня поняла.

Она встала и направилась к двери. На пороге обернулась:

— Уходи завтра рано. До того, как проснутся взрослые. Сюда скоро придут из Церкви. Они ищут таких, как ты.

— Каких — таких?

— Чужих. Тех, кто не вписывается в серость. Если они найдут тебя здесь, сожгут и тебя, и нас за то, что приютили.

Дверь закрылась. Сай остался один.

Сай ушел на рассвете, как советовала Лин. Он не стал прощаться — девочка спала, и он не хотел ее будить. Только оставил на пороге сарая маленький камешек, который нашел по дороге — белый, единственное цветное пятно в этом сером мире.

Дорна и Миру он не видел. Может, они еще спали, может, нарочно не выходили, давая ему возможность уйти незамеченным. Сай шел быстро, почти бежал, стараясь уйти как можно дальше от деревни, пока не поднялось солнце.

Он не знал, куда идет. Дорога раздваивалась — налево, в сторону холмов, и направо, к виднеющемуся вдалеке городу. Сай выбрал холмы. Город пугал его — слишком много людей, слишком много вопросов.

Он шел час, два, три. Солнце поднялось высоко, но серость не рассеялась. Мир оставался плоским, бесцветным, мертвым. Сай начал думать, что Лин ошиблась, что никакой погони нет, что можно остановиться и передохнуть.

И в этот момент он услышал топот.

Несколько всадников мчались по дороге от деревни. Их черные плащи развевались на ветру, а лица скрывали капюшоны. Сай бросился бежать, понимая, что это бесполезно — пешком от конницы не уйдешь.

— Стой! — заорали сзади. — Именем Церкви Чистоты, стой!

Сай бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежа. Сердце колотилось где-то в горле, легкие горели огнем. Он вбежал в лес — редкий, чахлый, с серыми листьями на серых деревьях — и попытался затеряться между стволами.

Всадники спешились и пошли за ним. Их было четверо. В руках у них были факелы — странно, зачем факелы днем? — и длинные палки с металлическими наконечниками.

— Выходи, еретик! — кричал один. — Мы знаем, что ты здесь! Девочка выдала!

Сай замер за толстым стволом. Девочка выдала? Лин? Не может быть.

— Она сказала, что ты светишься, — продолжал голос. — Что ты пришел из снов. Таких, как ты, мы называем Окрашенными. Вы носите в себе грех цвета. Мы очистим тебя огнем!

Факелы в их руках вспыхнули ярче. Сай понял — это не просто факелы. Это оружие. Оно зажглось в ответ на его присутствие, на его... свечение? Значит, Лин была права. Он действительно светится. И этот свет виден тем, кто ищет.

Один из преследователей оказался рядом. Сай выскочил из-за дерева и побежал дальше, но его заметили.

— Вот он! Хватай!

Сай чувствовал их за спиной. Они настигали. Еще немного — и схватят. И тогда огонь. Очищение. Смерть.

И в этот момент что-то щелкнуло внутри него.

Мир замер.

Нет, не замер — замедлился. Сай видел, как лист, падающий с дерева, застыл в воздухе. Как капли пота на лице ближайшего преследователя превратились в замершие шарики. Как пламя факелов перестало колебаться, превратившись в застывшие языки.

И в этой застывшей реальности Сай увидел цвет.

Красный.

Тонкая нить красного цвета тянулась от груди каждого преследователя куда-то вдаль. Нити пульсировали, дрожали, жили своей жизнью. Сай понял — это их гнев. Это эмоция, которую они носят в себе, даже не осознавая.

Он протянул руку и коснулся одной нити.

Время рвануло вперед.

Преследователь, до нити которого дотронулся Сай, замер на месте. Его факел погас. Глаза остекленели. Он стоял истуканом, не двигаясь, не моргая.

— Что... что ты сделал? — заорал второй, пятясь.

Сай посмотрел на свою руку. На кончиках пальцев пульсировала красная искра — частица чужого гнева, которую он забрал.

— Я не знаю, — честно ответил он.

Остальные трое бросились на него. Сай не думал — тело действовало само. Он уворачивался, касался, и после каждого касания очередной преследователь застывал статуей. Красные нити обрывались, гаснущие искры впитывались в кожу Сая.

Через минуту все четверо стояли в лесу неподвижно, с пустыми глазами. Они дышали, их сердца бились, но внутри них не было ничего. Ни гнева, ни страха, ни радости. Пустые оболочки.

Сай смотрел на них и понимал, что только что сделал нечто ужасное. Он не убил их. Он сделал хуже — он стер их эмоции. Лишил их красок.

— Простите, — прошептал он. — Я не хотел.

Он повернулся и побежал прочь, не разбирая дороги. Красная искра на его пальцах медленно таяла, впитываясь в кожу, становясь частью его самого.

Сай бежал, пока не упал без сил. Он лежал на серой траве, смотрел в серое небо и чувствовал, как внутри него разгорается что-то новое. Что-то красное. Что-то опасное.

Чужой гнев искал выхода.

Сай очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Эй, приятель, ты живой или уже того?

Сай с трудом разлепил глаза. Над ним склонилась девушка. Молодая, лет двадцати, с коротко стриженными темными волосами и цепким взглядом. Одежда на ней была походная — куртка, штаны, высокие ботинки. За спиной висел большой рюкзак, а на поясе — нож в ножнах.

— Живой, — прохрипел Сай.

— Ну и славно. А то я уж думала, придется хоронить. Поднимайся, тут недалеко стоянка контрабандистов. У них можно поесть за небольшую плату. Если есть чем платить, конечно.

Сай попытался встать и едва не упал — ноги не слушались. Девушка подхватила его под руку.

— Осторожнее. Ты вообще откуда такой? На бродягу не похож, на торговца тоже. И лицо у тебя... странное.

— Все так говорят, — буркнул Сай.

— Значит, не врут. Ладно, пошли. Зови меня Рей. А тебя как?

Сай замер. Как его зовут? Он не помнил. В тюрьме он был Серым №13. Но это не имя.

— Я... не помню, — признался он.

Рей присвистнула.

— Ничего себе. Ладно, придумаем тебе имя по дороге. Пошли, Безымянный.

Она потащила его через лес. Сай плелся за ней, чувствуя, как красная искра внутри него затихает, успокаивается, прячется глубоко внутри. Впервые за долгое время он почувствовал нечто похожее на надежду.

Рей была первой, кто не испугался его. Первой, кто отнесся к его странностям как к чему-то обыденному. Может быть, с ней он сможет найти ответы.

А может быть, с ней он наживет новые проблемы.

В любом случае, выбора у него не было.

Они вышли на поляну, где горел костер и сидели несколько мрачных типов с оружием. Контрабандисты. Люди, живущие на границе закона и серости.

— Знакомься, — сказала Рей, подталкивая Сая вперед. — Это мой новый друг. Он не помнит своего имени и светится в темноте. Думаю, Церковь его уже ищет. Значит, он наш человек.

Контрабандисты переглянулись. Потом один из них — здоровенный детина с нашивкой на рукаве — усмехнулся и кивнул.

— Садись, Безымянный. Расскажешь, как дошел до жизни такой.

Сай сел у костра. Красная искра внутри него согласно пульсировала в ритме пламени.

Начало положено.

ГЛАВА 3: КОНТРАБАНДА ЧУВСТВ

Костер трещал, выплевывая искры в серое небо. Сай сидел на бревне и смотрел на людей, собравшихся вокруг огня. Их было семеро, включая Рею. Все разные — молодые и старые, мужчины и женщины, но объединяло их одно: в глазах каждого тлел огонек, которого Сай не видел у жителей деревни. Огонек жизни.

— Значит так, Безымянный, — начал детина с нашивкой, которого звали Гром. — Правила простые. Мы тут все вне закона. Церковь Чистоты считает нас еретиками, потому что мы торгуем тем, что запрещено. Чувствами.

— Чувствами? — переспросил Сай.

Рей хмыкнула и достала из рюкзака небольшую стеклянную банку. Внутри банки клубился легкий голубоватый туман.

— Вот, смотри. Это печаль. Собрана в деревне на севере, где похоронили старого фермера. Качественный товар, чистая, без примесей. На черном рынке идет на ура. Богачи в городах платят бешеные деньги, чтобы хоть что-то почувствовать.

— Но... зачем?

— Затем, что без чувств люди сходят с ума, — вмешался Гром. — Церковь учит, что эмоции — это грех, и запрещает их. Но человек не может жить совсем без эмоций. Рано или поздно серая тоска засасывает так, что хоть в петлю лезь. Вот тогда люди и приходят к нам. За каплей радости, за щепоткой гнева, за воспоминанием о том, каково это — любить.

Сай смотрел на банку в руках Рей и чувствовал, как красная искра внутри него откликается на голубой туман. Печаль. Он чувствовал ее — чужую, далекую, но настоящую.

— И много вас таких? — спросил он.

— Достаточно, — ответила Рей, убирая банку. — Мы — теневая сеть. У нас есть люди в каждом городе, в каждой деревне. Мы собираем эмоции, когда люди умирают, или когда случаются большие события — свадьбы, похороны, битвы. А потом продаем тем, кто готов платить.

— Но эмоции... они же не могут существовать отдельно от людей?

Рей и Гром переглянулись.

— Ты действительно ничего не знаешь, да? — сказала Рей. — Эмоции — это субстанция. Когда Хранитель Цветов создавал мир, он сделал так, что сильные переживания оставляют след. Физический след. Опытный сборщик может увидеть этот след и собрать его в сосуд. Раньше, когда мир был цветным, это умели многие. Теперь только мы.

— А легенды говорят, — добавил Гром, — что сам Хранитель мог не просто собирать эмоции, но и управлять ими. Дарить людям радость или забирать печаль. Но это было тысячу лет назад. Теперь Хранителя нет, и мы делаем, что можем.

Сай молчал. Красная искра внутри него пульсировала все сильнее. Он чувствовал, что эти люди говорят о нем. О том, кем он был. О том, кем стал.

— А если Хранитель вернется? — спросил он тихо. — Что тогда?

Рей пожала плечами.

— Тогда мир, наверное, снова станет цветным. И нам придется искать другую работу. Но это из области фантастики. Хранителя убили тысячу лет назад. Его нет.

— Откуда такая уверенность?

— Оттуда, — Рей кивнула в сторону горизонта, где темнели очертания гор. — Там, в Серых пиках, есть тюрьма. Говорят, в ней заточили Хранителя перед смертью. Никто оттуда не возвращался.

Сай почувствовал, как кровь отлила от лица. Тюрьма. Серые пики. Это же...

— А ты откуда идешь, Безымянный? — вдруг спросил Гром, прищурившись. — Ты появился со стороны гор. Не из тюрьмы ли случайно?

Все замерли. Семь пар глаз уставились на Сая. Он понимал, что должен что-то сказать, как-то объясниться, но слова застревали в горле.

— Я... — начал он.

И в этот момент красная искра внутри него вспыхнула с небывалой силой.

Лес вокруг поляны ожил. Из-за деревьев выскочили люди в черных плащах. Церковь Чистоты. Их было не меньше двадцати. В руках у них горели факелы, а лица скрывали капюшоны.

— Никому не двигаться! — заорал предводитель. — Вы арестованы за распространение греха! Сопротивление карается очищением огнем!

Контрабандисты вскочили, хватаясь за оружие. Рей выхватила нож, Гром поднял тяжелый арбалет. Завязалась схватка.

Но Сай не видел ее. Он смотрел на факелы в руках церковников и видел не огонь, а красные нити. Тяжелые, густые, пульсирующие ненавистью нити гнева, тянущиеся от каждого преследователя.

— Нет, — прошептал он. — Только не снова.

Но красная искра уже не слушалась. Она росла, заполняя его изнутри, требуя выхода. Сай чувствовал, как эмоции преследователей вливаются в него, становятся частью его самого. Гнев. Ненависть. Желание убивать.

Он закричал.

Крик Сая не был обычным звуком. Это была волна — невидимая, но ощутимая физически. Она ударила по поляне, сбивая с ног и своих, и чужих. Факелы погасли. Красные нити, тянущиеся от церковников, натянулись до предела.

А потом Сай потянул.

Он не понимал, что делает. Тело действовало само, подчиняясь древнему инстинкту, спавшему в нем тысячу лет. Он тянул красные нити, впитывая чужой гнев, чужую ненависть, чужую ярость. Нити входили в него, и с каждой новой нитью мир вокруг становился чуточку ярче.

Церковники падали на колени один за другим. Их глаза пустели, лица становились безжизненными масками. Гнев уходил из них, оставляя лишь пустые оболочки.

— Сай... — услышал он чей-то голос сквозь пелену красного тумана. — Сай, остановись!

Кто-то тряс его за плечи, но он не мог остановиться. Красное требовало выхода. Оно жгло изнутри, грозя разорвать на части.

— Сай!

Удар по щеке привел его в чувство. Перед ним стояла Рей, бледная, с трясущимися губами, но с бешеным огнем в глазах.

— Ты убиваешь их! — крикнула она. — Остановись, или они все умрут!

Сай посмотрел на церковников. Они лежали на земле, скорчившись, и тихо стонали. Не мертвы, но и не живы. Пустые сосуды, лишенные эмоций. Лишенные красок.

Красная искра внутри него наконец успокоилась. Сай отпустил нити. Оставшийся гнев рассеялся в воздухе серым туманом.

— Что... что со мной? — прошептал он.

Гром, держась за плечо — его ранили в схватке — подошел ближе. В его глазах читался страх пополам с благоговением.

— Ты не знаешь? — спросил он хрипло. — Ты правда не знаешь?

— Не знаю чего?

Гром опустился на одно колено. За ним последовали остальные контрабандисты. Даже Рей, поколебавшись, преклонила колено.

— Только один в этом мире может забирать эмоции, не убивая человека, — сказал Гром. — Только один может управлять красками. Хранитель. Тот, кого мы считали мертвым тысячу лет.

— Добро пожаловать домой, — тихо добавила Рей. — Ваше Сиятельство.

Сай смотрел на людей, стоящих перед ним на коленях, и не знал, что делать. Внутри него бушевала буря. Он был богом. Он был Хранителем. Он был тем, кого предали и заточили.

Но он ничего этого не помнил.

— Встаньте, — сказал он устало. — Пожалуйста, встаньте. Я не знаю, кто я. Я не помню. Я просто хочу понять.

Рей поднялась первой.

— Тогда тебе нужен проводник, — сказала она. — И, похоже, я единственная, кто не боится на тебя смотреть. Пойдем со мной. Я покажу тебе этот мир. А ты, может быть, вернешь ему краски.

Сай посмотрел на нее долгим взглядом.

— Почему ты не боишься?

Рей усмехнулась.

— Потому что мне терять нечего. И потому что я всегда мечтала увидеть цветной мир. Если ты действительно Хранитель, дай мне эту возможность. А если нет — что ж, компания ты интересная. Лучше, чем скучать в одиночестве.

Впервые за долгое время Сай улыбнулся.

— Договорились.

Они ушли из лагеря на рассвете. За спиной остались два десятка пустых людей, которым Церковь Чистоты теперь будет промывать мозги заново. Впереди лежал серый мир, ждущий своих красок.

Сай не знал, сможет ли он вернуть цвет. Но он знал теперь, что не один.

А это уже было больше, чем он имел тысячу лет.

ГЛАВА 4: ГОРОД СЕРЫХ ТЕНЕЙ

Город назывался Тенетрад. Он раскинулся в долине между двух холмов, и даже издалека было видно, что это не просто поселение, а настоящий мегаполис этого умирающего мира. Десятки улиц, сотни домов, тысячи жителей. И все это — серое, монотонное, безликое.

Сай и Рей стояли на холме, глядя на город сверху. Ветер трепал их волосы, доносил запахи дыма и чего-то кислого.

— Красиво, да? — иронично спросила Рей. — Серое на сером. Архитектурный шедевр тоски.

— Почему они здесь живут? — спросил Сай. — Почему не уходят?

— А куда? Весь мир такой. Разве что в пустошах еще хуже — там вообще ничего нет. А здесь есть работа, еда, крыша над головой. Люди приспосабливаются. Знаешь, даже в серости можно найти свои радости.

— Какие?

Рей задумалась.

— Ну, например... когда варишь похлебку и кладешь туда лишнюю щепотку соли. Или когда находишь старую книгу с картинками. Или когда просто сидишь у окна и смотришь, как капли дождя стекают по стеклу. Это не цвета, но это жизнь.

Сай смотрел на город и пытался представить, каким он был раньше. Тысячу лет назад здесь, наверное, кипела жизнь. Красные крыши, синие вывески, желтые фонари. Люди смеялись, плакали, любили, ненавидели. А теперь...

— Нам нужно в нижний город, — прервала его мысли Рей. — Там есть один человек. Он знает о Хранителе больше, чем кто-либо. Если кто и поможет тебе вспомнить, то только он.

— Кто это?

— Старик по имени Мортей. Библиотекарь. Говорят, ему двести лет. Говорят, он помнит те времена, когда мир был цветным. Говорят, он даже видел самого Хранителя.

Сай вздрогнул.

— Он узнает меня?

— Не знаю. Но если узнает — нам конец. Церковь Чистоты имеет уши везде. Если старик выдаст нас...

Рей провела пальцем по горлу.

— Тогда зачем мы идем к нему?

— Затем, что другого пути нет. Ты должен узнать правду. Даже если эта правда убьет тебя.

Город встретил их тишиной. Не обычной городской тишиной, когда все спят, а тяжелой, давящей тишиной живых людей, которые разучились разговаривать. Люди на улицах двигались медленно, не глядя друг на друга. Они не здоровались, не улыбались, не хмурились. Их лица застыли в нейтральном выражении, как у кукол.

— Церковь хорошо поработала, — прокомментировала Рей, когда они пробирались через рыночную площадь. — Раньше здесь хотя бы торговались. Теперь берут, что дают, и молча уходят.

— Как они это делают? — спросил Сай. — Как заставляют людей отказываться от эмоций?

— Страхом. Проповедями. Обещаниями чистой жизни после смерти. А еще — вот этим.

Рей кивнула в сторону здания, возле которого стояла очередь. Огромное серое здание с высокими окнами и колоннами. Над входом висела вывеска: "ХРАМ ОЧИЩЕНИЯ".

— Там проводят обряды. Человек приходит, исповедуется в своих чувствах, и специальные священники — их называют Чистильщиками — забирают эти чувства. Навсегда. После обряда человек становится пустым. Спокойным. Удобным.

— Забирают? Как?

— Никто не знает. Говорят, у Чистильщиков есть особые амулеты, оставшиеся от древних времен. Может, от тех времен, когда Хранитель еще ходил по земле.

Сай смотрел на храм и чувствовал, как красная искра внутри него начинает пульсировать. Там, внутри, было что-то знакомое. Что-то, что он когда-то знал.

— Нам нужно туда, — сказал он.

— С ума сошел? — Рей схватила его за руку. — Там полно церковников. Тебя узнают в два счета.

— Нет, если я буду осторожен.

Сай уже двинулся к храму. Рей выругалась сквозь зубы и пошла за ним.

Внутри храм оказался еще больше, чем снаружи. Высокие сводчатые потолки уходили в темноту, ряды скамеек тянулись к алтарю, а на алтаре горел единственный светильник — белый, холодный, безжизненный свет.

Люди сидели на скамьях, опустив головы. Никто не шевелился, не кашлял, не шептался. Абсолютная тишина, нарушаемая только мерным дыханием сотен людей.

У алтаря стоял Чистильщик в черной рясе. Его лицо скрывал капюшон, но Сай чувствовал исходящую от него силу. Тяжелую, давящую, чужую.

— Подходите, дети мои, — голос Чистильщика звучал мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Принесите мне свои грехи. Свои чувства. Свою боль. Я очищу вас. Я сделаю вас свободными.

Очередь двигалась медленно. Люди подходили к алтарю, Чистильщик касался их лба рукой, и человек застывал на мгновение. А потом отходил с пустыми глазами и легкой улыбкой на губах. Улыбкой идиота, не знающего забот.

Сай вглядывался в каждое касание. Он видел, как при прикосновении Чистильщика от человека отделяется тонкая цветная нить — красная, синяя, желтая, зеленая — и втягивается в перстень на пальце священника. Перстень светился тусклым светом, впитывая эмоции.

— Это мое, — прошептал Сай. — Эта способность принадлежала мне.

— Что? — не расслышала Рей.

— Перстень. Он крадет эмоции. Но это не просто амулет. Это часть меня. Моя сила, заключенная в камень.

Рей побледнела.

— Значит, Церковь использует твою силу, чтобы порабощать людей?

— Похоже на то.

Они стояли в тени колонны, наблюдая за церемонией. Очередь таяла, люди уходили, пустые и счастливые. Чистильщик работал методично, без эмоций, как машина.

Последним подошел ребенок. Мальчик лет десяти, с испуганными глазами, в которых еще теплилась жизнь.

— Я... я боюсь, святой отец, — сказал мальчик, и голос его дрожал. — Мама сказала, что страх — это грех. Что меня накажут, если я буду бояться.

— Твоя мама права, дитя, — Чистильщик протянул руку. — Страх отравляет душу. Позволь мне забрать его.

— Но... если вы заберете страх, я перестану бояться темноты?

— Ты перестанешь бояться всего.

Мальчик колебался. В его глазах боролись два желания — избавиться от страха и сохранить себя.

— А что я получу взамен?

— Покой, дитя. Абсолютный, вечный покой.

Рука Чистильщика коснулась лба мальчика.

И Сай не выдержал.

— НЕТ!

Его крик разорвал тишину храма, как удар грома. Все головы повернулись к нему. Чистильщик замер, его рука застыла в дюйме от лба ребенка.

Сай вышел из тени. Он шел к алтарю, и с каждым шагом красная искра внутри него разгоралась ярче. Он чувствовал эмоции всех людей в храме — страх, надежду, отчаяние, тоску. Они бились в нем, просили выхода, молили о спасении.

— Кто ты? — голос Чистильщика утратил мягкость, став острым, как лезвие.

— Тот, кому принадлежит эта сила, — ответил Сай, указывая на перстень. — Тот, кто создал краски этого мира. Тот, кого вы предали и заточили на тысячу лет.

Чистильщик отшатнулся.

— Этого не может быть. Хранитель мертв.

— Я очень живой.

Сай подошел вплотную. Он смотрел в щель капюшона и видел там глаза — пустые, лишенные эмоций, такие же, как у людей после очищения.

— Ты тоже пустой, — понял он. — Ты отдал свои чувства, чтобы получить силу.

— Это дар, — прошептал Чистильщик. — Великий дар Чистоты.

— Это проклятие.

Сай протянул руку и коснулся перстня.

Вспышка света ослепила всех, кто был в храме. Сай чувствовал, как перстень пульсирует в его руке, как заключенные в нем эмоции тысяч людей рвутся наружу, ищут выход. Это было слишком. Слишком много боли, слишком много страха, слишком много отчаяния.

— Отпусти, — прошептал он. — Отпусти их.

Перстень треснул.

Цвета вырвались наружу разноцветным фонтаном. Красный, синий, желтый, зеленый, фиолетовый, оранжевый — они взмыли под своды храма и разлетелись по залу, впитываясь в людей, сидящих на скамьях.

Люди вскрикивали, хватались за головы, падали на колени. К ним возвращались чувства — все сразу, без разбора, без фильтрации. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то кричал от ужаса.

Мальчик, которого Чистильщик едва не очистил, смотрел на свои руки. Из глаз его текли слезы — впервые в жизни.

— Мама, — прошептал он. — Я чувствую... я чувствую себя.

Чистильщик стоял на коленях. Без перстня он был никем — просто старым, усталым человеком, который отдал слишком много и ничего не получил взамен.

— Убей меня, — попросил он. — Я не хочу так жить.

— Я не убийца, — ответил Сай. — Я даритель красок.

Он повернулся и пошел к выходу. Рей ждала его у дверей, бледная, но с горящими глазами.

— Ты... ты просто взял и... — она не могла подобрать слов.

— Просто взял свое, — закончил Сай. — Пошли. Нам нужно найти этого Мортея, пока сюда не сбежалась вся Церковь.

Они вышли из храма. За спиной остался хаос, крики и первые цветные пятна на серых стенах города.

Дом Мортея стоял на самой окраине нижнего города, у подножия холма. Это было старое, покосившееся здание, заваленное книгами, свитками и картами так, что пройти внутрь можно было только по узким тропинкам между стопками.

Сам Мортей сидел в кресле у камина, в котором давно не горел огонь. Он был настолько стар, что походил на мумию — кожа обтягивала кости, глаза запали, руки тряслись.

— Я ждал тебя, — прошамкал он, когда Сай вошел. — Тысячу лет ждал.

— Ты знал, что я приду?

— Знал. Видел во снах. Видел в книгах. Видел в звездах. Хранитель Цветов возвращается, чтобы вернуть миру краски. Или чтобы уничтожить его окончательно. Еще не решено.

Сай сел напротив старика.

— Расскажи мне. Кто я? Что случилось? Почему я ничего не помню?

Мортей долго молчал, глядя на Сая своими выцветшими глазами. Потом заговорил:

— Ты был богом. Самым могущественным из всех, кто когда-либо существовал. Ты создал этот мир, ты дал людям чувства, ты научил их любить и ненавидеть. Но люди испугались твоей силы. Они захотели сами решать, что чувствовать. И они предали тебя.

— Я знаю это. Но почему я не помню?

— Потому что серый камень, которым тебя сковали, высасывает память. Тысячу лет ты спал в этом камне, и он забрал у тебя все. Твою историю, твои цели, твое лицо. Ты стал чистым листом.

— Как мне вернуть память?

Мортей указал дрожащим пальцем на карту, висевшую на стене.

— Палитра Творца. Легендарный артефакт, с помощью которого ты создавал краски. Говорят, она хранит частицу твоей души. Если найдешь ее, память вернется.

— Где она?

— В сердце мира. В месте, которое называется Хрустальный грот. Но туда еще никто не доходил и не вернулся.

Сай встал.

— Я пойду.

— Знаю, — кивнул Мортей. — Потому что ты никогда не умел отступать. Но запомни, Хранитель: Церковь Чистоты тоже ищет Палитру. Они хотят уничтожить ее и сделать серость вечной. И у них есть твоя сила — та, что они украли и заключили в свои амулеты. Будь осторожен.

Сай кивнул и направился к выходу. Рей ждала его снаружи.

— Ну что? — спросила она. — Куда теперь?

— В самое сердце мира, — ответил Сай. — И, кажется, без тебя мне не обойтись.

Рей усмехнулась.

— Ну наконец-то признал. Пошли, Безымянный бог. Покажу тебе, где настоящие контрабандисты заправляют.

Они ушли в ночь. А в храме Чистоты тем временем зазвонили колокола — впервые за сто лет.

Что-то менялось в этом мире.

Что-то просыпалось.

ГЛАВА 5: СКВОЗЬ ПУСТОШИ

Утро застало их в дороге. Рей вела Сая по тропам, известным только контрабандистам, в обход городов и деревень. Путь лежал на восток, к Хрустальному гроту, который, по словам Мортея, находился за Пустошами — безжизненной территорией, где даже церковники боялись появляться.

— Там водятся твари, — пояснила Рей, когда они остановились на привал. — Не звери, а что-то другое. Осколки старых эмоций, которые обрели плоть. Люди называют их Фантомами.

— Фантомы?

— Да. Когда человек умирает с очень сильным чувством — любовью, ненавистью, страхом — это чувство может не рассеяться, а сгуститься и стать самостоятельным существом. Они живут в Пустошах, питаются эмоциями путников и очень опасны.

Сай задумался. Красная искра внутри него отозвалась на слова о Фантомах. Она словно узнавала что-то знакомое в этих описаниях.

— Ты их видела?

— Один раз. Издалека. Это был Фантом Гнева

— огромный красный шар, который метался по пустоши и выжигал все вокруг. Наш караван потерял трех человек, прежде чем смог уйти.

Рей отвернулась, и Сай понял, что воспоминание до сих пор причиняет ей боль.

— Прости, — сказал он.

— За что? Ты же не виноват, что мир такой.

— Может, и виноват. Если бы я не создал эмоции, не было бы Фантомов.

Рей резко повернулась к нему.

— Слушай, бог ты или кто, но запомни раз и навсегда: эмоции — это не зло. Да, они могут причинять боль. Да, от них можно сойти с ума. Но без них мы были бы просто кусками мяса, которые ходят и дышат. Ты подарил нам жизнь. Настоящую. А то, что люди с ней делают — это уже не твоя вина.

Сай смотрел на нее и чувствовал, как внутри разливается тепло. Желтое. Цвет благодарности.

— Спасибо, — сказал он просто.

— Не за что. Пошли, караван ждать не будет.

Караван, к которому Рей привела Сая, оказался сборищем отпетых головорезов, контрабандистов и просто людей, которым нечего терять. Десяток повозок, запряженных тощими лошадьми, два десятка вооруженных до зубов мужчин и женщин и одна общая цель — пересечь Пустоши и доставить груз на ту сторону.

Груз, как выяснилось, был особенным. В повозках, укрытых брезентом, стояли стеклянные банки с эмоциями — самыми разными, от нежной голубой грусти до ярко-красной ярости.

— Это самый ценный товар в мире, — пояснила Рей. — На востоке, за Пустошами, есть города, которые не подчиняются Церкви. Там люди могут чувствовать открыто, и эмоции ценятся на вес золота.

— Но как вы собираетесь провезти это через Пустоши? Фантомы же чувствуют эмоции.

— Именно поэтому мы наняли тебя.

Сай удивленно поднял бровь.

— Я не понимаю.

Главарь каравана, суровая женщина по имени Варра, подошла к ним и встала, уперев руки в бока.

— Рей мне рассказала, кто ты, — сказала она без предисловий. — Хранитель Цветов собственной персоной. Если это правда, ты сможешь защитить нас от Фантомов. Ты сможешь забрать их эмоции так же, как забираешь у людей.

— Я не умею это контролировать, — честно признался Сай. — Это происходит само, когда я напуган или зол.

— Значит, научишься по дороге. Или мы все погибнем. Выбор простой.

Варра развернулась и ушла, не дожидаясь ответа.

— Она всегда такая? — спросил Сай.

— Только когда нервничает, — усмехнулась Рей. — А нервничает она всегда. Пошли, я покажу тебе нашу повозку.

Караван двинулся в путь на закате. Варра объяснила, что ночью Фантомы менее активны — они боятся темноты, хотя сами порождены тьмой человеческих душ. Противоречие, но в этом мире много противоречий.

К утру они достигли границы Пустошей. Сай ожидал увидеть что-то впечатляющее — обрывы, пропасти, выжженную землю. Но граница оказалась невидимой. Просто в какой-то момент трава под ногами перестала быть серой и стала черной. Воздух стал тяжелее, дышать сделалось труднее.

— Мы вошли, — сказала Рей, и в голосе ее не было радости.

Караван замедлил ход. Лошади нервничали, люди сжимали оружие. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

Сай чувствовал это место каждой клеткой тела. Пустоши были наполнены эмоциями — старыми, забытыми, но все еще живыми. Они витали в воздухе, клубились под ногами, тянули свои невидимые щупальца к живым людям.

— Они здесь, — прошептал он. — Везде.

— Кто? — Рей оглянулась.

— Фантомы. Они наблюдают за нами.

В этот момент из темноты донесся звук. Тихий, похожий на плач ребенка. Жалобный, тягучий, пробирающий до костей.

— Не слушайте! — крикнула Варра. — Это ловушка!

Но двое возниц уже спрыгнули с повозок и побрели на звук, с пустыми глазами, не реагируя на окрики.

— Сай! — Рей схватила его за руку. — Сделай что-нибудь!

Красная искра внутри Сая вспыхнула. Он увидел нити — сотни, тысячи нитей всех цветов, тянущихся из темноты к каравану. Нити эмоций, которые Фантомы использовали как удочки, чтобы ловить людей.

Сай шагнул вперед и протянул руку.

— Идите ко мне, — сказал он негромко. — Я знаю, вы голодны. Я знаю, вы хотите чувствовать. Идите ко мне. Я дам вам то, что вы ищете.

Нити дрогнули. Плач стих. Из темноты начали проявляться фигуры — полупрозрачные, мерцающие, разноцветные. Фантомы выходили на свет.

Их было много. Десятки. Сотни. Они окружили караван плотным кольцом, и люди в ужасе жались друг к другу, понимая, что стрелы и мечи против этих тварей бесполезны.

— Я знаю вас, — продолжал Сай. — Я создал вас, когда создавал эмоции. Вы — тени чувств, оторвавшиеся от своих хозяев. Вы не злые. Вы просто потерянные.

Фантомы замерли. Тот, что был ближе всех — огромное синее пятно с двумя горящими глазами — протянул к Саю дрожащую руку.

— Больно, — прошептал он голосом, похожим на скрип ржавых петель. — Одиноко.

— Знаю, — Сай коснулся его. — Я чувствую твою боль. Твою тоску. Ты был чьей-то печалью, очень сильной. Тот человек умер, а ты остался.

— Верни... домой... — попросил Фантом.

Сай закрыл глаза. Он не знал, как это сделать, но красная искра внутри него знала. Она росла, ширилась, заполняла все его существо, а потом выплеснулась наружу волной теплого света.

Свет коснулся Фантомов, и они начали меняться. Синий становился светлее, красный — мягче, желтый — прозрачнее. Они таяли, растворялись в воздухе, но не исчезали — возвращались туда, откуда пришли. В мир эмоций, в души людей, которые когда-то их породили.

Через минуту вокруг каравана не осталось ни одного Фантома. Только черная земля и тишина.

— Что ты сделал? — прошептала Рей.

— Отправил их домой, — ответил Сай и без сил опустился на землю. — Кажется, я понял, как это работает.

Караван двинулся дальше, но Сай не мог заснуть. Он сидел у костра, глядя на танцующее пламя, и пытался осмыслить то, что произошло. Он не просто забрал эмоции Фантомов — он вернул их туда, откуда они пришли. В мир живых.

— Не спится?

Рей подсела рядом, протягивая кружку с горячим отваром.

— Думаю, — ответил Сай.

— О чем?

— О том, кто я теперь. Раньше я думал, что я просто заключенный, потерявший память. Потом оказалось, что я бог. А теперь я еще и какой-то проводник для мертвых эмоций.

Рей усмехнулась.

— Звучит как начало плохой шутки. "Бог, контрабандистка и толпа фантомов заходят в бар..."

Сай улыбнулся в ответ.

— Ты всегда шутишь, когда страшно?

— Всегда. Это помогает не сойти с ума.

Они помолчали. Где-то вдалеке завыл ветер, но теперь в этом вое не было угрозы — только грусть.

— Сай, — вдруг сказала Рей серьезно. — А что ты будешь делать, когда вернешь память? Когда найдешь Палитру?

— Не знаю. Наверное, попытаюсь вернуть миру краски.

— А если не получится? Если люди не захотят? Посмотри на них — они привыкли к серости. Им удобно не чувствовать. Им спокойно.

Сай задумался. Она была права. В деревне, где он остановился впервые, люди боялись чувств. В городе они добровольно шли в храмы, чтобы от них очиститься. Может быть, мир не нуждается в спасении?

— Тогда я уйду, — ответил он наконец. — Найду место, где никого нет, и буду жить один. Как раньше, до того, как создал людей.

— А если я не захочу, чтобы ты уходил?

Сай повернулся к ней. В свете костра ее глаза блестели, и в них не было серости. Там горел огонь — желтый, живой, настоящий.

— Зачем я тебе? — спросил он тихо. — Я даже лица своего не помню.

— А мне твое лицо и не нужно. Мне нужно то, что внутри. А внутри у тебя — целая вселенная красок. Я хочу увидеть их все.

Сай долго смотрел на нее, а потом кивнул.

— Договорились.

Караван вышел из Пустошей на рассвете третьего дня. Впереди, среди серых скал, виднелся вход в Хрустальный грот — огромная расщелина, из которой струился слабый свет.

— Дальше мы не пойдем, — сказала Варра. — Это место не для живых. Иди один, Хранитель. Если вернешься — мы будем ждать.

Сай кивнул и шагнул к расщелине. Рей двинулась за ним.

— Ты куда? — остановил он ее.

— С тобой. Мы же договорились.

— Там может быть опасно.

— Тем более. Одного бога опасно отпускать — еще убьют ненароком. Пошли, не трусь.

И прежде чем Сай успел возразить, она нырнула в расщелину.

Сай покачал головой и последовал за ней.

Внутри грот оказался огромным. Стены переливались всеми цветами радуги, хотя снаружи мир оставался серым. Здесь, глубоко под землей, краски сохранились. Они жили своей жизнью, перетекали с камня на камень, пульсировали в такт дыханию Сая.

— Невероятно, — прошептала Рей. — Я никогда не видела столько цветов.

Они шли все глубже, и с каждым шагом Сай чувствовал, как память начинает возвращаться. Картинки всплывали в сознании — неясные, размытые, но все более отчетливые. Вот он создает первый красный цвет. Вот он вдыхает жизнь в первого человека. Вот он смотрит, как люди смеются и плачут.

В центре грота, на каменном постаменте, лежала Палитра — кусок белого камня, испещренный цветными прожилками. Она пульсировала в такт сердцебиению Сая, словно была частью его самого.

— Возьми ее, — тихо сказала Рей.

Сай шагнул вперед и протянул руку.

Как только пальцы коснулись Палитры, мир взорвался цветом.