Мониторы-2 "Следовать новым курсом"

ПРОЛОГ

Июнь 1878 г.

Аденский залив

Клипер умирал. Ютовое орудие изредка выплёвывало в сторону неприятеля столбы белого воняющего серой и селитрой дыма. Ему вторила единственная чудом уцелевшая девятифунтовка, да тявкала со шкафута револьверная пушка. Но - крен неумолимо нарастал, обрекая любые попытки стрелять прицельно на неудачу.

Остальные орудия молчали. Сбитая снарядом фок-мачта придавила стоящую за ней шестидюймовую пушку. Впрочем, к этому моменту оно уже вышло из строя - снаряд угодил в станину, своротив ствол и выкосив прислугу веером острых, как бритва, осколков. Третья, баковая шестидюймовка замолчала в самом начале боя, едва успев дать полдюжины выстрелов. Зазубренный кусок чугуна - донце неприятельской бомбы, намертво заклинивший подъёмный механизм, никак не поддавался ни кувалдам, ни ломам, ни яростным матерным тирадам, изрыгаемым осатаневшими канонирами. Сама бомба лопнула на полубаке, снеся крамбол, перебив пертулинь, рустовы и стопора якорной цепи правого станового якоря - и разлапистая чугунная махина сорвалась в воду и долго грохотала цепью в клюзе, проваливаясь в густо-синюю океанскую пучину.

Впрочем, потеря якоря стала наименьшей из бед, постигших красавец-клипер. Созданный для боя с колониальными канонерками и деревянными безбронными корветами, демонстрирующими «Юнион Джек» в далёких портах, он встретился с кораблём, построенным для охоты на таких как он, «истребителей торговли». Двенадцать шестидюймовок против трёх, плюс ещё два семидюймовых армстронговских орудия – это серьёзно, господа! И пусть британцы с упорством, достойным лучшего применения, ставят на свои броненосцы и винтовые корветы дульнозарядные орудия, в подмётки не идущие продукции крупповских заводов, украшающей палубы русских клиперов. Да, крупповские шестидюймовки стреляли гораздо чаще армстронговских, но с каждого борта британского корвета их палило не меньше полудюжины. А главное – изобретение островных инженеров, карапасная броневая палуба, выпуклым черепаховым панцирем прикрывающая котлы, машины и подводную часть судна. Корвету тоже досталось: фор-стеньги нет, труба уполовинена попаданием русской бомбы, борта пестрит мелкими и крупными пробоинами. Но броня палубы исправно принимала на себя осколки и прилетающие по касательной снаряды – машина легко держала тринадцать узлов, а русский клипер, лишившийся половины котлов после попадания семидюймовой бомбы в котельное отделение, едва-едва развивал шесть. Британский корвет кружил вокруг жертвы, легко занимая положение, позволяющее поражать жертву орудиями всего борта – а когда повреждения от огня русских накапливались (они, надо признать, стреляли неплохо!), быстро развернуться, меняя подбойный борт и не подставляясь при этом под неприятельский бортовой залп. А уж теперь, когда замолчали две из трёх русских шестидюймовок оставался сущий пустяк – держаться в носовых ракурсах, безнаказанно расстреливая цель продольным огнём.

Наконец, замолчала и третья. Теперь клипер пылал от грот-мачты до кормы, и лишь с полубака часто и бессильно хлопала одинокая митральеза.

Кептен Джеймс Ист поднял бинокль, рассматривая мельтешащие в дыму фигурки русских матросов.

- Почему они не сдаются, Джорджи? Любому болвану должно быть ясно, что дело проиграно.

- Это русские, сэр. – Джордж Невилл стряхнул щепку, зацепившуюся за шеврон первого лейтенанта на рукаве. – Не думаю, что они спустят флаг. Конечно, у них случались позорные истории, вроде сдачи фрегата «Рафаил» в двадцать девятом году туркам, но это редкость. Скорее уж, они сами затопят свой корабль, не то что…

Ист поморщился. Недосказанное первым лейтенантом неловко повисло в воздухе: «… не то, что Эскадра Специальной Службы...» Позор, позор! Да, броненосцы сэра Эстли Купера Ки там, в Финском заливе, были окружены неприятелем, истерзаны, изувечены, многие лишились хода - но затопиться-то они могли! Или взлететь на воздух в вулканах бомбовых погребов, спасая остатки чести Ройял Нэви.

- Может, добьём самодвижущимися минами? – неуверенно предложил Невилл. – Мы ещё ни разу не опробовали их в деле, вот, заодно и потренируемся…

Джеймс Ист опустил бинокль.

- Нет, Джорджи. Распорядитесь изготовить абордажную партию – за Королевским флотом должок, попробуем сегодня вернуть хотя бы часть.

Первый лейтенант коротко кивнул и сбежал по трапу со шканцев. Кептен довольно потёр ладони – в послужном списке очень даже неплохо будет смотреться захват русского клипера. И это – в первом же боевом походе новенького, с иголочки, винтового корвета Её Величества!

По палубе к оружейным пирамидам побежали морские пехотинцы, отмыкая цепочки, пропущенные в спусковые скобы и эфесы. Вклиниваясь в промежутки между залпами, засвистели боцманские дудки, по палубе застучали сотни крепких босых пяток – матросы, подгоняемые унтер-офицерами, спешили разбирать кортики, револьверы и топоры-интропели с крюком на обухе.

Русским понравится.

- Ну что, мичман, похоже, амба нам наступает?

Командир вытер набежавшую на лоб кровь. Крошечный осколок задел голову чуть-чуть – скользнул по макушке, но кровотечение никак не хотело уняться. Поверхностные раны в голову они такие – вроде, и боли-то особой нет, не говоря уж об опасности для организма, а вот кровищи не меньше, чем от зарезанного поросёнка. Де Ливорн усмехнулся, промакивая кровь оторванным от кителя рукавом. В детстве, в поместье, отец заставлял его смотреть, как мужики колют свиней – длинным ножом под лопатку. А потом подвешивают тушу, сцеживая кровь…

Сегодня крови не меньше чем на бойне. Собственно, это бойня и есть – после каждого попадания по палубе проносится вихрь осколков, терзающих живую плоть, дробящих стёкла иллюминаторов, решетящих вентиляционные кожуха и огрызок трубы, торчащий из обугленной палубы. Жиденькая копоть от единственного еще действующего котла смешивается с дымом горящего палубного настила, рангоута, перемолотых в щепки шлюпок.

- Похоже, вы правы, Карл Карлович. Кабельтова на три сблизился, лупит, почём зря. На картечь перешёл, подлец!

- Похоже, задумали нас взять ни за понюх табаку. А что? До Адена трое суток экономического хода - подведут пластыри, дотянут. Приходи кума любоваться...

Новый залп. Картечь, противно визжа, пронеслась над палубой. Собеседников – единственных, оставшихся в живых офицеров клипера – спас лафет разбитого орудия, за которым они кое-как укрывались.

- Вот бы миной их сейчас, а? Вы же у нас минёр…

Мичман горько усмехнулся.

- Смеётесь, Карл Карлыч? Носовой аппарат разбит, минные рамы в хлам. Разве что метательной?.. Дождаться, когда подойдут поближе, и вдарить!

Де Ливорн покачал головой.

- Не выйдет, дюша мой. Минный аппарат на катере разбит, а возиться с запасным, устанавливать для выстрела - кто ж нам позволит? Палуба насквозь простреливается, поди, высунься…

- Да я всё понимаю. Это так, для примера.

Командир клипера усмехнулся – усмешка больше походила на оскал. Капитан-лейтенант ни на миг не сомневался, что минёр, (новоиспечённый, год как их Морского Училища - как и только-только вошедший в строй клипер) без колебаний наплевал бы на любой риск. Только вот незадача: кургузая медная труба бросательного минного аппарата весит больше десятка пудов, и ворочать его вдвоём не под силу. Да что там аппарат - им даже с миной, заострённой пятипудовой сигарой, начинённой пироксилином, сейчас не справиться. Были силы, да все вышли.

…вернее, вытекли - вместе с кровью из дюжины глубоких и не очень ран. И распаханный от макушки до переносицы капитанский скальп – далеко не самая серьёзная из них….

Мичман приподнял голову, выглянул.

- Стрелять перестали, Карл Карлыч. Сейчас шлюпки спустят. А то борт-о-борт встанут. Чтобы, значит, не возиться…

Командир попытался повернуться. Получилось не очень – резкая боль пронзила развороченный осколком бок, отозвалась в раздробленном колене.

- Вы, голубчик, вот что… Раз англичашка стрелять перестал – вызывайте из низов машинистов с кочегарами, попробуйте сбросить ялик, что под кормой висит – он, вроде, не побит... Только сначала помогите мне добраться до минного погреба.

- Я с вами! – вскинулся мичман, но де Ливорн не желал слушать.

- И-и-и-эх, даже и не думайте. Вы, голубчик, хоть и мичманец, а всё же офицер. И за матросиков перед Богом и Отечеством в ответе, за каждую живую душу. Давайте-ка поторапливайтесь, пока на корвете к абордажу изготавливаются. А обо мне не думайте, я всё равно в ялик спуститься не смогу. Кровью истеку, или помру от боли…

Мичман хотел что-то возразить, но не посмел. Повернулся и, пригибаясь, посеменил к разбитому люку. Де Ливорн закаменел, ожидая выстрелов с корвета – пронесло. Видимо, британские канониры не сочли одинокую человеческую букашку достойной картечного залпа.

Мичман добрался до люка, неловко, припадая на раненую ногу, ступил вниз и пропал из виду. Командир откинулся назад, опираясь на перекошенную станину, и принялся, шипя от боли, засовывать под сорочку сложенный вдвое рукав.

Если повезёт – у него будет ещё четверть часа. Только бы на ялике успели подальше отгрести от обречённого клипера.

Нет, лихого абордажа, в стиле Нельсона и Дрейка, не получилось. Но всё же блудливая портовая девка Фортуна проявила некоторую снисходительность к бронепалубной посудине её Величества: из хранившихся в минном погребе русского клипера полудюжины самодвижущихся и десяти бросательных мин, сдетонировали только три. Столб огня разломил корпус пополам, обрушил грот-мачту стоящего рядом корвета, вырвал немаленький кусок борта, уничтожив заодно скрывающуюся за планширем шестидюймовку вместе с расчётом. Сгинули, словно их и не было вовсе, три десятка матросов и морских пехотинцев абордажной партии, успевших перебраться на «трофей», или только готовившихся это сделать. Но кованая железная броня приняла на себя удар, и корабль остался на плаву. Он даже сохранил ход, ухитрившись кое-как доковылять до Адена, где и остался до конца войны – вернее, до иных событий, о которых у нас ещё пойдёт речь. И уже оттуда, из британской твердыни, прочно оседлавшей южную оконечность утопающего в раскалённых песках полуострова, телеграф разнесёт весть о славной победе Королевского Флота.

Правда, сполна насладиться лаврами победителя кептен Джеймс Ист уже не смог. Вместо него корвет привёл в порт штурманский офицер Уильям Грили – прочее корабельное начальство, включая старшего офицера Джорджа Невилла, старшего артиллериста и лейтенанта морской пехоты, возглавлявшего абордажную партию, было сдуто обращено, взрывом в ничто. И уж, конечно, у команды искалеченного корвета не было ни времени, ни желания возиться с болтающейся в волнах шлюпкой с остатками русского экипажа. Спаслись – значит, судьба к ним благосклонна. Если, конечно, сумеют догрести до недалёкого, всего в тридцати морских миль, берега, не сгинут, подобно иным бедолагам. Океан безразличен к кровавым игрищам людей, снующих по его поверхности. Он принимает всех, не делая различий ни по крови, ни по цвету кожи, ни по вере или отсутствию таковой. Как напишет однажды поэт, которого ещё назовут певцом этой великолепной эпохи:

«We have fed our sea for a thousand years

And she calls us, still unfed,

Though there's never a wave of all her waves

But marks our English dead:

We have strawed our best to the weed's unrest,

To the shark and the sheering gull.

If blood be the price of admiralty,

Lord God, we ha' paid in full!»[1]

Или – не назовут? Скрипучая телега Истории уже свернула с накатанной колеи, и с каждым оборотом колеса углубляется в неизвестность. И – кто знает, что за певцы будут у иного, изменившегося до неузнаваемости времени?

[1] Наше море кормили мы тысячи лет И поныне кормим собой, Хоть любая волна давно солона И солон морской прибой: Кровь англичан пьет океан Веками - и все не сыт. Если жизнью надо платить за власть - Господи, счет покрыт!

Р. Киплинг, «Песнь Мёртвых»

1. Пепел Клааса

Июль, 1878 года.

Санкт-Петербург,

Невский проспект.

…июля 1878 г.

- А всё же кофе у «Жоржа Данона» не очень. – заметил Серёжа, ставя крошечную, с золотым ободком, чашечку на блюдце. – Вот, помнится, в Гельсингфорсе…

- Было, как же… - отозвался собеседник, тоже морской офицер, судя по погонам, капитан второго ранга. – Все уши прожужжала о визите в это заведение. Даже супругу мою потом соблазнила. Говорит – нечто феерическое!

Серёжа кивнул. Прежде он не слишком-то разбирался в тонкостях приготовления заморского напитка, по привычке предпочитая ему чай. Спасибо пожилому шведу, владельцу кофейни на углу Михайловской, куда он частенько захаживал во время прогулок по городу. Отставной боцман торгового флота варил кофе самолично – и не только варил, но и обжаривал зёрна, полученные прямиком из Бразилии, в джутовых мешках с фиолетовыми клеймами португальских экспортных фирм и германского Ллойда. Он-то и приучил мичмана Казанкова к этому напитку – а заодно и к крошечным, изумительно вкусным булочкам с корицей под румяной хрустящей корочкой. Увы, столичные кофейни, даже такие известные, как «Жорж Данон» не могли похвастать ничем подобным.

Нина, племянница капитана второго ранга Повалишина, тогдашнего Серёжиного непосредственного начальника, командовавшего монитором «Стрелец», нередко сопровождала молодого человека в прогулках по городу. На гельсингфорсской эспланаде, на бульварах и проспектах, так похожих не петербургские, и родилась их приязнь, переросшая со временем в нечто большее, и теперь лейтенант Казанков запросто захаживал в в дом на углу Большой Морской и Коннгвардейского, где квартировало семейство Повалишиных, на правах жениха. Свадьбу, правда, пришлось отложить – война-с, да и разрешение жениться флотским лейтенантам просто так не дают. К тому же, жених, получивший назначение на захваченный у англичан фрегат «Клеопатра», скоро отбудет в дальние края. Дядя же невесты (он выполнял роль опекуна) покинул госпиталь и, хоть и ходит, опираясь на трость, уж конечно, не засидится в столице. Война, начавшаяся после торжественного взятия Константинополя, тянулась уже почти полгода. И, несмотря на немалые успехи, конца пока не просматривалось в океанских просторах, где по-прежнему господствует Британская Империя…

Так что, с флёр д'оранжем, фатой и прочими свадебными финтифлюшками придётся повременить до полной победы русского оружия. А пока двое мужчин неспешно беседовали в зеркальном зале одной из лучшей столичных кофеен.

Петербург – не вам Кронштадт, не Гельсингфорс. Порядки здесь задаёт гвардия, лейб-гусары, конногвардейцы, семёновцы с преображенцами. Но теперь любимцы публики - моряки; после блестящей весенней кампании, после триумфов Свеаборга и Северного фарватера им особый почёт и уважение. Вот такому молоденькому, только-только произведённому лейтенанту, на чьём мундире алеет Владимир с мечами и бантом из чёрно-красной орденской ленты – любому ясно, где он мог его заслужить! Вот и кидают почтительные взгляды важные петербургские обыватели, студенты заглянувшие к «Данону» после лекций, дамы в лёгких летних манто, решившие побаловать себя чашечкой шоколада, и даже сопровождающие их лейб-кирасиры, позвякивающие, по случаю пятницы, палашами в зеркальных ножнах. Можно неспешно развернуть газету, отгородиться от изучающих, восторженных, завистливых взглядов, сделать маленький глоток ароматной жидкости (эх, не тот кофе, совсем не тот!) - и продолжить неспешную беседу двух знающих людей.

…а поговорить сегодня есть о чём…

- Ну вот, полюбуйтесь: уже третий наш рейдер потоплен!

Кавторанг в раздражении ткнул никелированной ложечкой в газетный разворот.

– Неужели наша доктрина крейсерской войны в океанах оказалась ошибочной? Разумеется, у англичан ажиотаж, рост страховых ставок и всё такое – но, на мой взгляд, особых неудобств они пока не испытывают.

- Как по мне, воздействие они оказывают, в первую очередь, нравственное. – уверенно возразил Серёжа. Он ещё утром прочитал заметку о гибели в Аденском заливе русского военного клипера «Крейсер» и успел всё хорошенько обдумать. – К тому же – прикиньте, сколько вымпелов занято сейчас охотой за нашими рейдерами! А они пригодились бы господам просвещённым мореплавателям этой весной, на Балтике! Да и потери в торговых судах они тоже несут, не считая даже стоимости грузов. Морская торговля – суть Британской Империи, а мы бьём именно туда. Что до результатов – ничего, Иван Фёдорович, будут и результаты. Вот выберемся мы на «Клеопатре» из балтийской мышеловки, а уж там развернёмся вволю! Это ведь, – он ткнул пальцем в столбцы газетной статьи, – только первые ласточки. Помните, я показывал вам письмо барона Греве, моего однокашника, о набеге на Сингапур?

Повалишин покивал.

- Да, друг мой, помню. И сочувствую от всего сердца. Остаётся надеяться, что ваш товарищ уцелел – в телеграмме из Адена, на которую ссылается британская «Таймс», сказано, что часть команды спаслась на шлюпке.

- Надеяться, конечно, надо. – Серёжа пожал плечами и пригубил кофе. – Да только барон тут ни при чём, газетчики всё переврали. Я давеча письмецо от него получил – штемпель, не поверите, бомбейский! А отправлено из голландской Батавии, оттуда пакетботы ходят в Бомбей, Калькутту и порт Карачи. Я это к тому, что письмо датировано двумя днями позже несчастной баталии, так что «Крейсер» там ну никак не мог оказаться.

- Кто же тогда? – озадаченно нахмурился Повалишин. - «Джигит», «Аскольд», может, «Богатырь»? «Витязь»-то ещё в мае погиб, встретившись с «Трайумфом» под флагом адмирала де Хорси.

Серёжа удивлённо поднял брови.

- Позвольте, это тот флотоводец, что, с позволения сказать, отличился в знаменитой баталии с перуанским монитором?

- Он самый. – подтвердил кавторанг. – К несчастью для нас, Хорси сделал из этой истории правильные выводы и настоял, чтобы в состав Тихоокеанской станции были включены и броненосные суда. На один такой не повезло напороться «Витязю». Меня одно только удивляет: «Витязь», конечно, не самый лучший ходок, а всё же пошустрее этого утюга. Очень просто мог уйти!

- Так то по бумагам, Иван Фёдорович! - невесело усмехнулся молодой человек. - Наши корветы по году с лишком в походе – обрастание днища, машины разболтаны, котлы засолились. К тому же, «Трайумф» был не один – его сопровождал «Шах», тоже, кстати, герой той эпической битвы с «Уаскаром». Догнал «Витязя», навязал ему бой - а там и броненосец подтянулся. У Чухнина не было ни единого шанса.

- …и пришлось Григорию Павловичу выбрасывать побитый снарядами корвет на камни. Не с их калибрами тягаться с броненосцем, продолжая безнадёжный бой дальше, он только понапрасну людей бы погубил. Хорошо хоть, британцы не решились забрать их в плен – погода портилась, рискованно было подходить к берегу, высаживаться. А так, двумя неделями позже их подобрал перуанский угольщик и доставил в Лиму.

Серёжа согласно кивнул.

- В газетах писали, что контр-адмирал Мигель Грау, тот самый, что командовал в том бою «Уаскаром», задал им грандиозный приём в лучшем отеле перуанской столицы.

Повалишин отпил кофе, задумчиво покатал на языке послевкусие – и что его собеседник нашёл в этом горьком бразильском вареве? – и продолжил.

- Так я о бое в Аденском заливе. Вы полагаете, это был не «Крейсер»?

- Судя по описанию, приведённому в газете – скорее, клипер «Джигит». Ясно ведь указано: парусное вооружение барка, а у корветов типа «Богатырь» как вам, должно быть, известно, бизань несёт марсель с брамселем. Да и больше он как бы не вдвое – две тысячи сто пятьдесят тонн водоизмещения против едва тысячи трёхсот у клипера. И шестидюймовок не три, а все шесть. Мудрено обознаться!

- Ну, это вы хватили, батенька… - ухмыльнулся Повалишин. – Журналисты, известные путаники, они вам и башенный фрегат монитором обзовут за милую душу…

Мужчины допили кофе. Серёжа подозвал официанта и велел принести пирожных – для Нины и Ирины Александровны, супруги кавторанга.

- На «Джигите», кстати, тоже мой знакомец служит, Коля Рейценштейн. – заметил лейтенант, принимая у служителя нарядную, с золочёным тиснением, коробочку. - Он, правда, на два года старше был в Училище - мичмана получил в семьдесят пятом, а на «Джигит» попал двумя годами позже, после Минного офицерского класса в Кронштадте.

Повалишин сложил газету.

- «Джигит», значит… жаль, славный был кораблик. И новый совсем - в семьдесят шестом на воду спущен. Кстати, по поводу вашего назначения, друг мой: дошли до меня любопытные слухи из-под шпица… давайте-ка прогуляемся по Невскому, и я всё детальнейше изложу. Уверен, вам будет интересно.

И встал, тяжело опираясь на трость. Рана, полученная кавторангом в бою на Северном фарватере, ещё давала о себе знать.

-…датчане заключили с кайзером Вильгельмом временный союз - и закрыли Датские проливы для судов воюющих сторон. Действия великих держав, вишь ты, угрожают миру и спокойствию в регионе, а значит – ни-ни! Кайзер подтянул к Проливам свой флот, и в первую очередь – миноносную эскадру под командованием некоего Тирпица….

Серёжа с Повалишиным неспешно шагали по Невскому. Июльская погода радовала душу, весело тарахтели по брусчатке железные шины пролёток да звякали неспешно ползущие вагончики конки – империалы, заполнены до отказа, мелькают картузы, студенческие и гимназические фуражки, малиновые шапочки рассыльных. Торопиться решительно некуда – «Клеопатра» встала на балтийском заводе на переборку машины и Серёжа уже третий день маялся от безделья.

- Как вы говорите, Тирпиц? – переспросил он. – Никогда о таком не слышал.

- Пока сей господин прославился лишь тем, что реорганизовал вверенные ему миноносные силы в некий загадочный «миноносный инспекторат» - только, Бога ради, не спрашивайте меня, что сие означает! Так вот, флот кайзера - вернее, то недоразумение, которое он почему-то именует флотом – соединился с датчанами. После чего датский адмирал, держащий флаг на двухбашенном мониторе «Рольф Краке» - прославленная, между прочим, посудина, отличилась ещё в 1864-м, во время Второй Шлезвигской войны – объявил во всеуслышание, что на его кораблях, как и на кораблях германцев полным-полно гальваноударных мин системы Герца. И если противоборствующие стороны вознамерятся форсировать проливы, неважно, с какой стороны – он завалит ими все узости, а там хоть трава не расти!

- Дивны дела твои, Господи! - покачал головой Серёжа. - Чтобы германцы с датчанами выступили заодно, да ещё и по такому поводу! Вроде, и те и те нам друзья: Вильгельм не знает, как угодить Государю, чтобы его благосклонностью упрочить своё положение в Эльзасе и Лотарингии. А датская принцесса Дагмара так и вовсе супруга наследника престола. А тут – мины, блокада проливов…

- Потому и блокада, что друзья! – тонко усмехнулся кавторанг. – Тут, брат, большая политика. Ну и стратегия, конечно: хоть мы англичанам холку и намылили, но списывать Ройял Нэви со счетов пока ещё рано. Не так уж много мы сможем сейчас вывести вымпелов – Свеаборгская виктория далась нам дорого, многие корабли требуют ремонта. Только и хватит сил, чтобы немцев с датчанами с тылу подпереть, и шведам подать намёк – не вздумайте трепыхнуться, худо будет…

Готовя экспедицию в Финский залив, британский адмирал Эстли Купер рассчитывал захватом крепости Свеаборг и столицы великого княжества Финляндского подать злопамятным шведам сигнал, что пора вернуть владения, отторгнутые семьдесят лет назад у шведской короны. И теперь подданным Оскара-Фредрика оставалось лишь копить злобу за крепостными верками Стокгольма, опасаясь потревожить восточного соседа, необъяснимо оседлавшего военную удачу.

- Я к чему это говорю? – продолжал меж тем Повалишин. – Твоя «Клеопатра» наверняка войдёт в состав эскадры, которую отправят на Балтику. Дело, конечно, нужное – но признайся, друг мой, разве ты этого желал?

Серёжа, помедлив, кивнул. Недавно произведённого лейтенанта, успевшего уже хлебнуть лиха и распробовать вкус победы, грезились лихие крейсерства в океанах, на торговых путях Британской империи, о которых так увлекательно писал в своих письмах Карлуша Греве. А тут – изволь, как некогда на Практическом отряде Морского Училища, болтаться на линии Сааремаа–Готланд, ни в коем случае не высовываясь западнее Борнхольма…

- Большего пока сказать не могу, уж извини. – Повалишин добавил в голос загадочности и едва заметно подмигнул собеседнику. – Но, ежели имеешь намерение найти дело поживее – завтра, часика эдак в три пополудни, тебя ждут под шпицем вот в этом кабинете. Его хозяин – мой старинный знакомец по Морскому Училищу. Уверен, его предложение тебя заинтересует.

И протянул юноше визитную карточку, на оборотной стороне которой имелась наспех выведенная карандашом надпись и номер.

- Спрячь, дома рассмотришь. – посоветовал кавторанг. – Но только уговор: племяннице моей дражайшей, как, впрочем, и Ирине Александровне - ни слова! Если прознают, что это моя затея - с со свету сживут!

Серёжа торопливо кивнул, старательно пряча квадратик картона за обшлаг. Конечно, Нина будет недовольна – но ведь на то и флотская служба, чтобы невесте ждать на берегу суженого…

Мысли юноши были целиком заняты неясными перспективами, связанными с посещением неведомого кабинета под шпицем, а потому он не обратил внимания на двух мастеровых, починявших на углу Невского и Екатерининской набережной афишную тумбу. А те отлично его заметили. Один, худощавый, с длинными, словно у цапли, ногами и острым лицом, подходящим скорее студенту, а не подмастерью - вздрогнул, уронил пилу-ножовку и бочком попятился за тумбу. А потом долго сверлил затянутую кителем спину лейтенанта пронзительным, ненавидящим взглядом.

Газета «С.-Петербургские ведомости»

…июля 1878 года

Срочно из Триеста:

…на переговорах о мире между Российской Империей и Оттоманской Портой вновь поднят вопрос о европейских владениях Турции. Владыка Черногорский Данило III

продолжает настаивать, что Метохия-Гацко, Подгорица, Никшич и прочие города, городки и селения вилайета Ишкодара должны отойти к княжеству Черногория, В этом его поддержал светлейший князь Горчаков, возглавляющий нашу делегацию на переговорах, а так же германский канцлер Отто фон Бисмарк. Дальнейшая судьба албанского пашалыка...»

Нам пишут из Первопрестольной:

…руководители Московского Биржевого Союза объявили о крупном пожертвовании для греческих патриотов, сражающихся против османского владычества в Архипелаге. Средства пойдут на приобретение и оснащение каперских судов, а так же на внесение залогов в размере 10 000 рублей золотом на каждое каперское свидетельство, подтверждающие право на действия против торгового и коммерческого флота османской Империи. Свидетельства выдаются российским посланником в Афинах на основании «Правил о партикулярных корсарах» от 1788 г…

Новости из Афганистана:

…генерал-адъютант от кавалерии Гурко, командующий Особым Туркестанским корпусом, присутствовал на торжественном обеде, данном в Кабуле эмиром Шир-Али по случаю блестящей победы союзных русских и афганских войск у города Джелалабад над британскими экспедиционными силами. Сын эмира Якуб-хан, возглавлявший в этом сражении афганские войска, преподнёс генерал-адъютанту Гурко индийскую саблю в золотых, украшенных изумрудами ножнах и кровного жеребца английской породы. И сабля и жеребец принадлежали ранее генерал-майору Фредерику Робертсу, начальствующему над английским отрядом; в этом сражении он был убит. В ответ генерал-адъютант Гурко презентовал Якуб-хану шесть четырёхфунтовых бронзовых полевых пушек новейшей системы для вооружения его личной гвардии. Так же нашим афганским союзникам были переданы две с половиной тысячи винтовок Пибоди-Мартини из числа взятых во время недавней победоносной кампании на Балканах…

Парижская «Фигаро сообщает:

…среди лиц, близких к президенту циркулируют слухи о новых разногласиях между Французской республикой и Британией. Согласно этим слухам, лорд Дизраэли потребовал объяснений по поводу состоявшихся недавно военно-морских учений флота Французского флота. В ответ президент Греви будто бы намерен…

Наш корреспондент в Копенгагене известил:

...приходят сообщения о перемещениях кораблей германского и датского военных флотов к северу от острова Сальтхольм в проливе Каттегат. Так же в проливе Большой Бельт замечены суда, производящие учения по спуску морских мин со специально приспособленных для этого понтонов…

Санкт-Петербург,

Летний сад

…июля 1878 г.

Серёжа небрежно бросил сложенную газету на скамейку. Он и сам толком не понимал зачем её купил – столичные «Ведомости» доставляли на квартиру Повалишиных, где лейтенант обитал во время вынужденного пребывания в Петербурге. Вот и эти заметки он успел проглядеть с утра – хозяин дома, обычно просматривающий утренние газеты прямо за столом (привычка, с которой его супруга безуспешно боролась уже много лет) деликатно уступил это право гостю. Понимал, что тому надо привести в порядок мысли, успокоиться перед важным визитом. Потому и спросил, желая отвлечь гостя: «Вы, Сергей Ильич, давеча допоздна засиделись в гостиной за книгой. Что-нибудь занятное попалось?»

Вместо ответа Серёжа показал потрёпанный томик на французском, купленный третьего дня в лавке букиниста на Литейном.

«Шарль де Костер»… - прочитал кавторанг. – «Тиль Уленшпигель. Как же, слыхал, занятная книжица. Особенно, где речь идёт о морских партизанах, гёзах. «Пепел Клааса бьётся в мою грудь» - оттуда, кажется?»

Серёжа кивком подтвердил его слова – рот был занят нежнейшим омлетом с ветчиной.

«Если хотите знать моё мнение, - продолжил Иван Фёдорович, листая книжку, - на войне не место таким страстям, как жажда мести и ненависть. Ни к чему хорошему они не приведут. К счастью у нас, моряков, убийство – а куда ж на войне без него? – принимает характер опосредованный. Согласитесь, в прилетевшей с дистанции в полторы морских мили чугунной бомбе непросто разглядеть человека, врага, даже если он и убивает этой самой болванкой твоих товарищей…»

Юноша кивал, торопливо дохлёбывая чай. Слова Повалишина он пропустил мимо ушей – голова была целиком забита предстоящим визитом в Адмиралтейство. «Под шпиц», как принято говорить среди флотских офицеров.

И вот – всё осталось позади.

Покинув здание Адмиралтейства через одно из боковых парадных, Серёжа пошёл по Дворцовой набережной – и, сам того не заметив, оказался здесь, на аллеях Летнего сада, сидящим на скамейке. Ненужная газета шелестела страничками рядом, и служитель, проходивший мимо с метлой и корзинкой для мусора, неодобрительно покосился на неё. Но ничего не сказал - не в здешних правилах тревожить приличную публику. А другой в Летнем саду не водилось (армячное да поддёвочное простонародье, как и нижние чины всякого рода оружия сюда не допускались) глазели на господские променады из-за кованого кружева Невской ограды.

Подумать Серёже было о чём. Однокашник Повалишина, капитан второго ранга (тьфу, пропасть, фамилия вылетела из головы!) предложил Серёже сесть, сгонял вестового за чаем – и огорошил неожиданным предложением.

«Вы, вероятно, знаете из газет, - неторопливо, размеренно, словно на лекции, рассказывал кавторанг, - о наших действиях на океанских театрах. Успехи их несомненны, и сейчас самое время нарастить масштаб охоты на британских торгашей - однако сделать это, увы, не так-то просто. Четыре рейдера погибли, ещё от трёх мы не имеем известий. Клипер «Разбойник» и фрегат «Светлана», сильно пострадавшие от тропических штормов, укрылись в нейтральных портах и вряд ли быстро вернутся к прежнему занятию. Способов же вывести на океанский театр корабли с Балтики нет и пока что не предвидится…»

С этими словами владелец кабинета протянул гостю бювар, наполненный вырезками из иностранных – по большей части, английских и голландских – газет, посвящённых действиям русских крейсеров. Подождал, прихлёбывая чай, когда гость бегло просмотрит вырезки, после чего продолжил в той же лекторской манере.

«…предвидя подобный поворот событий, правительство ещё в конце прошлого года начало переговоры о приобретении в Североамериканских Штатах пароходов для переделки их во вспомогательные крейсера. Для этого в Марте из Гамбурга в североамериканский порт Саут-Вест-Харбор вышел зафрахтованный германских пароход «Цимбрия», на борту которого, помимо шести с половиной сотен флотских офицеров и нижних чинов, находились закупленные на заводах Круппа новейшие морские орудия а так же материалы, потребные для устройства палубных подкреплений. В апреле, незадолго до вторжения британской эскадры в Финский залив, «Цимбрия» прибыла к месту назначения. Работы по переделке закупленных судов были проведены в авральном порядке, и уже в конце июня три из них, под новыми названиями «Азия», «Африка» и «Европа» вышли на большую океанскую дорогу…»

Серёжа ловил каждое его слово. Среди морских офицеров, его сослуживцев, давно ходили разговоры об «американских» рейдерах, но подробности для них черпали, по большей части, из тех же заграничных газет.

«…начинание было признано удачным, и месяц назад правление Императорского общества содействия русскому торговому мореходству выступило с предложением: приобрести в Германии несколько быстроходных торговых судов, для чего учредить комитет по устройству «Добровольного флота», а так же открыть подписку для сбора необходимых сумм. Идея это получила всемерную поддержку, причём суммы, потребные для закупки судов были образованы из личных средств Великих князей и самого Государя, а так же из пожертвований, сделанных нижегородским, петербургским и московским купечеством. В результате две недели назад были приобретены у Гамбургско-американского акционерного общества четыре океанских грузо-пассажирских пароходов «Гользация», «Тюрингия», «Гаммония» и «Саксония», вместимостью около трёх тысяч регистровых тонн каждый. Несколько раньше у Круппа закупили орудия калибра двести десять, сто семьдесят и сто пятьдесят миллиметров, а так же боекомплект, по двести восемьдесят выстрелов на ствол…»

Серёжа уже понял, куда клонит «лектор». И боялся вздохнуть, чтобы не спугнуть летящую прямо в руки птицу удачи.

Впрочем, поправил он себя, удача тут ни при чём. Происходящее подчинялось неумолимой логике административной системы, морской стратегии и военного снабжения, а рядом с ними не место столь ненадёжным романтическим материям.

«…для службы на этих судах набираются исключительно добровольцы. Как и те, кто ранее отправился в Североамериканские Штаты, они получат огромные подъёмные средства: мичман — четыреста рублей, лейтенант – шестьсот рублей, капитан-лейтенант — так и все восемьсот. Так что недостатка в охотниках, как вы понимаете, нет, и только ваши блестящие заслуги в недавней кампании…»

Лейтенант задохнулся от возмущения. Какие, к свиньям, деньги? Да он готов на свои средства отправиться хоть в Германию, хоть в САСШ, только бы не упустить такой замечательный шанс!

Разумеется, он согласился. Получил от предупредительного кавторанга бумаги, выслушал инструкции: «…завтра вам, голубчик, надлежит зайти в кабинет номер… чтобы оформить согласно установленному порядку…» - и вот сидел на скамейке в Летнем Саду, раз за разом прокручивая в голове услышанное в Адмиралтействе. До вечера, когда аллеи Летнего сада до отказа заполняет фланирующая публика, было ещё далеко – только цокали изредка по дорожкам франты на нервных англизированных кобылах, их спутницы, элегантно сидели бочком в мудрёных «дамских» сёдлах. Мелькали меж деревьев шумные стайки студентов – служители бдели, чтобы они не устраивались на траве, расстелив пледы, с бутылками пива и связками баранок - да чопорные гувернантки выгуливали девочек в кружевных платьицах и румянощёких мальчуганов в неизменных матросках и коротких, до колен, штанишках. Но Серёжа всего этого не замечал – перед его глазами дышали океанские просторы, ходили от горизонта до горизонта серо-стальные валы, валяющие с борта на борт вспомогательный крейсер «Москва», на котором ему предстояло служить старшим артиллерийским офицером…

Молодой человек помотал головой, отгоняя упоительное видение. Следовало подумать о делах иного рода – теперь-то уж ясно, что имел в виду Повалишин, предрекая ему непростое объяснение с Ниной. Пожалуй, прикинул молодой человек, лучше провести разговор не дома. Например – пригласить девушку прогуляться по Невскому. Зайти в какой-нибудь модный магазин, потом отобедать у того же «Жоржа Данона» - и уже за столиком, между делом… Нина, конечно расстроится, но устраивать сцену на людях, пожалуй, не решится – а там и отойдёт, поймёт, порадуется за него. В конце концов, она ведь племянница морского офицера, а значит, должна понимать!

Приняв это решение, Серёжа испытал немалое облегчение. Он извлёк изящный, в латунной обложке блокнотик, вырвал страницу, черкнул несколько строк карандашом. Выйдя из ворот Летнего сада на набережную Мойки, он подозвал рассыльного в ярко-красном кепи с блестящим жестяным номером – и отправил с запиской на Большую Морскую. В депеше Нине предлагалось нимало не медля, брать извозчика и катить на Невский, угол Екатерининской набережной, где он будет её ждать, начиная с семи часов пополудни.

Санкт-Петербург,

Екатерининская набережная

…июля 1878-го г.

Ждать пришлось куда больше часа. Впрочем, другого чего Серёжа и не ждал - уважающая себя барышня непременно опоздает на свидание, да ещё и назначенное столь вольным способом. Нет, чтобы прийти самому, с букетом, приобретённым в хорошей цветочной лавке! Тогда, конечно, тоже придётся подождать - всякой приличной девушке нужно время на сборы, и время немалое. Но в три четверти часа, пожалуй, можно было бы и уложиться…

Букет, правда, имелся. Серёжа предусмотрительно приобрёл его у девчонки-цветочницы, устроившейся со своей корзинкой на противоположной стороне Невского, напротив Казанского собора. И прохаживался весь час, заложив букет за спину и страдая от нелепости своего положения Ему казалось, что взгляды прохожих обращены на него, и во всяких глазах угадывал сочувственную насмешку: «что, братец, ждёшь? Ну, жди–жди, то ли ещё будет…»

Нина подъехала, когда часы на углу показывали без четверти пять. Солнечно улыбнулась жениху, спрятала на миг лицо в лепестках цветов – Серёжу захлестнуло волной незнакомого аромата – и торопливо продела руку в шёлковой бежевой перчатке в его локоть: «Куда пойдём, друг мой?»

- Спозвольте пройтить, вашбродие! – раздалось из-за спины. Юноша обернулся – торопливо посторонился, пропуская двоих заляпанных извёсткой мастеровых, торопившихся с охапкой инструментов своего ремесла к давешней тумбе на углу. Тот, что шёл впереди, поставил на тротуар ведро с кистями, содрал с тумбы прикрывающие её рогожи, с натугой поднял плетёный короб и пропихнул его в большую дыру в боку тумбы. Серёжа обратил внимание, что мастеровой обращается со своей ношей необычайно осторожно. Второй, высокий, с журавлиными ногами, волокущий лестницу-стремянку, едва не задел прохожего – полного усатого господина в рединготе и чёрной, как сажа, шляпе-котелке, буркнул что-то извинительное и потянул из кармана конец бечёвки. Обиженный господин попятился, пробурчал брюзгливо: «Развели безобразие, а ведь тут государь император ездит! И куда только смотрят градоначальник с полицмейстером? И в подтверждение своих слов махнул рукой вдоль Екатерининской набережной.

Серёжа повернулся – со стороны Конюшенной площади приближался царский кортеж. Это был так называемый малый выезд - шестёрка лейб-конвойцев и закрытый возок. Городовые уже суетились, расчищая дорогу, взлетали зонтики, шляпки, картузы, неслись приветственные возгласы. Серёжа собрался, было, увлечь спутницу в сторону, освобождая проезд - и встретился взглядом с долговязым мастеровым.

Он узнал его сразу – тот самый студент-правовед из трактира на Измайловских линиях, заподозривший в Серёже филёра; «чижик-пыжик», осмелившийся нагрубить Нине в гельсингфорсской кофейне и потом едва-едва не сцепившийся с Серёжей в поединке в заснеженной подворотне.

Но что он делает здесь, в фартуке мастерового? Почему сменил тросточку, скрывающую смертоносный клинок, на ведёрко с извёсткой? Серёжа оглянулся на спутницу. Лицо Нины вдруг заострилось, сделалось жёстким – она тоже узнала недоброго знакомого.

Кортеж, тем временем, приближался. Господин, возмущавшийся беспорядком, устроенным мастеровыми, бочком попятился чугунному парапету - рука приподнимает в приветственном жесте котелок, круглая, усатая физиономия расплывается в приветственной улыбке. Городовой одной рукой он берёт под козырёк, другой задвигает за спину не в меру шустрого сорванца в гимназической рубахе. Конвойцы по двое поворачивают, огибая тумбу, ещё миг - и копыта гнедых коней зацокают по брусчатке Невского.

Долговязый правовед (это он, конечно, сомнений быть не может) замер в неестественной позе, будто перекошенный на левый бок. Глаза прикованы к Серёже, губы что-то неслышно шепчут. Вот он попятился, бросил взгляд на царский возок – и неожиданно пустился наутёк, оскальзываясь на своих ногах-ходулях. Стремянка со стуком полетела в сторону, задребезжало ведёрко, расплёскивая по мостовой здоровенную белую кляксу.

Позже, когда Серёжу подробно расспрашивали о трагических обстоятельствах этого дня, он так и не смог ответить: почему заорал во весь голос: «Держи! Стой, каналья!» и кинулся следом. В спину ему ввинтился свисток не растерявшегося городового, ударили тревожные крики столпившихся обывателей, злобный визг конвойских жеребцов. От раскуроченной тумбы змеилась, разматываясь из кармана фальшивого мастерового, тонкая бечёвка, из тех, какой в лавках завязывают пакеты с покупками. Вот она размоталась до конца, натянулась, и…

Идея кислотного взрывателя очень проста. Разумеется, о его конструкции нельзя было прочитать в журнале «Нива», но ведь именно для этого и существуют товарищи по борьбе? Пачку тетрадных листков с подробным изложением всего, что касалось изготовления опасного устройства, неделю назад передал долговязому правоведу один из членов боевой группы.

В плоской жестяной коробочке, завёрнутые в хлопчатую вату, покоились две стеклянные трубочки со стеклянными же шариками на концах – творение неведомых финских стеклодувов. Один из шариков был сплошным, в другом было оставлено отверстие. Через это отверстие в трубочку следовало влить серную кислоту и тщательно запаять отверстие крышечкой из медной фольги.

Трубочки с кислотой и были главными элементами запалов. Для взрыва («детонации», как говорилось в приложенной к коробочке инструкции) достаточно было одного, но для надёжности рекомендовалось использовать оба.

На свет появились два куска свинца. «Чижик-пыжик» отлил их из старой вагонной пломбы - чтобы раздобыть её, пришлось вечером пробираться на запасные пути железнодорожной станции. Форма для отливки представляла собой толстый диск с отверстием посредине. Когда готовое изделие остыло, он проточил по внешней стороне желобок, а потом разрубил готовое изделие надвое. Сложил обе половинки вокруг запальной трубки, после чего аккуратно, чтобы не раздавить хрупкую штучку, обмотал проволокой и закрепил. Теперь свинцовая чушка охватывала трубочку, но не плотно, а с зазором - так, что могла свободно скользить по ней от одного шарика до другого.

Теперь, если уронить или хорошенько встряхнуть запал, свинцовый грузик раздавит тонкое стекло, и кислота попадёт на смесь бертолетовой соли с сахаром. Смесь воспламенится, инициируя крошечную порцию гремучей ртути, от которой предстояло сработать основному заряду – гремучему студню с камфарой.

Взрывчатая смесь, как и конструкция самого запала, разработал один из членов боевой группы - изобретатель, инженерь и превосходный химик. «Правовед» не знал его имени, правила конспирации чрезвычайно строги, но искренне восхищался товарищем, поставившим свой талант на службу борьбы с тиранией. Устройство было изначально разработано для того, чтобы бросать его рукой, как динамитную бомбочку-македонку, столь популярную на Балканах. На этот раз использовать его предстояло иным способом: рывком бечёвки сдёрнуть установленную внутри афишной тумбы бомбу. Упав наземь (к бомбе для верности были прикручены проволокой два кирпича) она неизбежно сработала бы от сильного удара.

Так и получилось. Натянувшаяся бечёвка сдёрнула свёрток с закреплённой на высоте пяти футов доски, и та грузно ударилась о набросанные внизу булыжники. От толчка свинцовый грузик раскрошил в стеклянную пыль шарик запала и…

Около пуда гремучего студня (бомбисты, которым не требовалось швырять адскую машину, не стали экономить на весе и пустили в ход всю заготовленную взрывчатку) произвели эффект чрезвычайный – заряда такой силы не использовал ещё ни один из известных террористов, за исключением, разве что, Гая Фокса с его «Пороховым заговором». Взрывом в щепки разнесло многострадальную тумбу, расшвыряло толпу зевак, лейб-конвойцев, смяло, словно спичечный коробок под каблуком, царский возок и вырывало напоследок две секции чугунного парапета. Обломки досок, куски кирпича картечью хлестнули по толпе. С фасадов не несколько кварталов вокруг посыпались стёкла, и их весёлый звон смешивался с криками ужаса и боли тех, кто попал под этот смертоносный дождь.

«С.-Петербургские ведомости»

…августа 1878 года

«…мученическая гибель Государя и Самодержца Всероссийского Александра Николаевича. Вместе с ним взрывом бомбы, заложенной террористами в афишную тумбу, насмерть побито восемнадцать человек, среди которых - казаки личного конвоя Государя, кучер государева возка, двое полицейских чинов и петербургские обыватели различного пола и возраста. Не менее тридцати человек покалечено, восьмерым причинили смерть осколки стёкол, разлетевшиеся в результате взрыва из окон окрестных домов. Двенадцать обывателей получили от этих стёкол раны и увечья, от чего двое позже преставились. Петербургский градоначальник генерал от кавалерии Трепов…»

«Ведомости С.-Петербургского

Градоначальства и Столичной полиции»

… августа 1878 г.

«…двое террористов. Один из них был убит разрывом бомбы, другой - схвачен невредимым и признался в совершении злодеяния. По его словам, в организации этого преступления нигилистам всячески содействовал тайный резидент Британии, бельгийский подданный, имя которого не приводится по настоятельному требованию цензуры. Известно, однако, что упомянутый резидент неоднократно передавал заговорщикам крупные суммы, а так же содействовал доставке из Швеции в Санкт-Петербург химикалий, потребных для изготовления состава, именуемого «гремучий студень». Полковник от артиллерии N, известный знаток взрывчатых веществ, поясняет:

«…. Все свойства (гремучего студня) были отлично изучены теми, кто решился применить их к снаряду, употребляемому для преступного замысла. Для воспламенения была использована гремучая ртуть, огонь для которой должен был сообщиться с составом, напитанным бертолетовой солью и антимонием. Для сообщения гремучей ртути огня воспользовались свойством серной кислоты...»

«Неделя»

(экстренный выпуск)

… августа 1878 г.

«…найдены неопровержимые свидетельства причастности злоумышленников к печально известной организации революционеров «Земля и Воля». Имеются основания полагать, что отколовшиеся от этого тайного общества личности объявили единственным средством своей борьбы террор против действующей власти, трагическим следствием чего и стало…»

«Петербургский листок»

… августа 1878 г.

«…теперь всем очевидно, что слухи о причастности туманного Альбиона к трагической судьбе императора Павла Первого имеют под собой основания. Обыватель вправе спросить: если сегодня англичане попались на организации цареубийства и массового душегубства посреди бела дня, в самом центре столицы нашей державы, стремясь обрести преимущество в несчастливо складывающейся для них войне – разве подобное не могло произойти семьдесят семь лет назад?..»

Газета «Русский инвалид»???

… августа 1878 г.

«…в длинном списке жертв ужасного злодеяния – Нина Георгиевна Кайдановская, племянница капитана второго ранга Повалишина, кавалер Военного ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия, полученного за отличия в недавней кампании на Балтике. Как нам стало известно, покойная девица Кайдановская была обручена с лейтенантом С. И. Казанковым, награждённым крестом св. Владимира четвёртой степени за Свеаборгскую баталию. В момент взрыва лейтенант Казанков так же находился на месте преступления, но по счастью, не пострадал и даже помог тут же, на месте злодеяния, опознать одного из бомбистов, бывшего студента Императорского училища правоведения…»

Санкт-Петербург,

Варшавский вокзал

…августа 1878 г.

- Так что, поспешить бы надо, вашбродие! Отправление через пять минут.

Серёжа шагал по перрону вслед за носильщиком – здоровенным детиной, казавшимся настоящим гигантом из-за багажа, который он волок, водрузив на голову. Мимо неспешно проплывали синие классные вагоны экспресса «С.-Петербург – Варшава – Берлин». Один из лучших поездов, колесящих по железным магистралям Империи. Бронза, хрусталь, бархат в одноместных купе, изысканное меню ресторана, не менее изысканное общество. Трое суток до столицы Германии пролетят незаметно.

Если бы не тоска, съедающая душу юного лейтенанта…

«Время лечит…» - сказала Ирина Александровна, перекрестив на дорогу юношу, так и не ставшему роднёй семейству Повалишиных.

«Время лечит? Возможно - но пройти его должно побольше, чем жалкие три недели…»

Нину хоронили в закрытом гробу. Серёжа как наяву видел жуткое кровавое месиво на месте любимого лица, зазубренную доску, торчащую из проломленной грудной клетки, окроваленную культю на месте руки. Потом – выматывающие и без того истерзанную душу перемещения по кабинетам. Учтивые чиновники от морского ведомства знали о его несчастье: жали руку, сочувствовали, обещали содействие. И ведь не обманули – бумаги, на оформление которых в другое время запросто ушла бы неделя, а то и две, были выправлены за три дня. И ещё несколько дней ушли на беседы с начальником штаба Отдельного Корпуса Жандармов. генерал Никифораки счёл своим долгом лично переговорить с каждым из свидетелей трагедии на Екатерининской.

Но закончилось и это. Финальным этапом бюрократических проволочек стал визит в кассу Адмиралтейства. Подъёмные и проездные суммы могли бы порадовать любого лейтенанта, но Серёжа остался равнодушен к свалившемуся на него богатству. По совету Повалишина он не стал тратить время на походы по магазинам («незачем, голубчик, в Берлине купите всё, что надо и намного дешевле!») и ограничился тем, что приобрёл билет и плац-карту первого класса. И вот - шагает теперь по перрону вслед за ражим детиной, нагруженным на манер мифического Атланта.

Итак, Варшава, Берлин, потом – Гамбург. Две недели на борту «Тюрингии» под личиной пассажира «Гамбургских океанских пароходных линий». Потом, где-нибудь в открытом море, волк сбросит овечью шкуру: из трюма поднимут пушки вместе с лафетами, установят их на заранее смонтированные палубные подкрепления – и коммерческий крейсер «Доброфлота» выйдет на океанскую большую дорогу.

Что ж, еперь это его личная, персональная война. Теперь ему есть, за что драться – и не просто выполнять свой долг офицера.

Пепел Клааса бьётся об его грудь. Нет, не прав милейший Иван Фёдорович – теперь, как некогда у легендарного фламандца, неистовая жажда мести шла у Серёжи рука об руку со спокойной уверенностью в том, что надо любой – любой, слышите? - ценой сокрушить врага Отечества.

Но для этого надо, для начала, попасть в Гамбург.

Носильщик остановился возле синего вагона. Предупредительный служитель посторонился, пропуская морского офицера, и почтительно скосил глаз на алый крестик, сияющий на мундире.

…пепел Клааса стучит в сердце...

II. Берег турецкий

Мраморное море

На рейде Измита

(Османская империя)

…сентября 1878г.

Дзын-н-нь! Дзын-н-нь!

Короткая пауза.

Дзын-н-нь! Дзын-н-нь!

Ещё пауза. И три дребезжащих удара рынды.

Дзын-н-нь! Дзын-н-нь! Дзын-н-нь!

Пять склянок. Адмирал Хорнби привычно сверился с извлечённым из внутреннего кармашка мундира брегетом – всё верно, два часа тридцать минут пополуночи. Впрочем, странно, будь оно иначе – время на борту флагмана отсчитывают по хронометрам, способных дать сто очков вперёд любым, самым точным карманным часам. Правда, из трёх имеющихся на борту хронометров доверять сейчас можно только одному – два других нуждаются в наладке, их тончайшие механизмы дали сбой после страшных сотрясений от угодивших в броненосец чугунных бомб. И другого, куда более сильного удара – когда броненосный таран «Хотспур», краса и гордость эскадры Мраморного моря, не успев вовремя сманеврировать, пропорол борт переднего мателота своим кованым шпироном.

Попытка прорыва в Босфор дорого далась броненосцам адмирала Хорнби.

Вахтенные на палубе начали рутинную перекличку. Адмирал помедлил, накинул лёгкий парусиновый плащ и вышел на кормовой балкон броненосца.

«Эджинкот» - длинная высокобортная махина, украшенная пятью мачтами, относится к классу батарейных броненосцев. Это означает, что его орудия располагаются, как на линкорах Нельсона и Вильнёва, в одной сплошной, от носа до кормы батарейной палубе, укрытой бронёй. Конструкция, мягко говоря, не самая передовая - собратьев помоложе тяжёлая артиллерия помещается в круглых башнях или в казематах, массивных броневых ящиках, врезанных в середину корпуса судна, а то и водружённых прямо на палубу. А вот броневые пояса есть у всех – набранные из кованых железных листов, способных выдержать удары и архаичных чугунных бомб и стальных конических снарядов, выпущенных из нарезных орудий.

Сейчас флагманский броненосец тяжко лежит на чёрной, отражающей крупные, как вишни, звёзды, воде гавани. Город Измит погружён в вечернюю негу: с близкого берега плывут волнами запахи, горелое оливковое масло, жареная рыба, кофе, перец и ещё что-то приторное, отдающее тухлятиной. Доносились гортанные возгласы – на верках береговых батарей перекликались часовые, все, как один, в красных фесках, перетянутые по талии широкими кушаками.

Одно слово - турки…

Адмирал вернулся в каюту. За эти полгода Турция вместе с её обитателями надоели Хорнби хуже горькой редьки. Он одинаково ненавидел восточные ароматы, звуки турецкой речи, это усыпанное крупными звёздами турецкое небо - как, впрочем, и всё, связанное с Османской империей. Когда потрёпанная, нахватавшаяся ядер со старых турецких батарей эскадра приползла в Измит, адмирал не сомневался, что вынужденная стоянка не продлится больше двух недель. Вот залижут раны, получат новые снаряды взамен бессмысленно растраченных - и снова в море! Поскорее миновать Дарданеллы, и двигаться на соединение с эскадрой Средиземного моря. А уж там – Королевский Флот найдёт, как расплатиться за унижение…

Увы, действительность поставила на этих планах большой и жирный крест. Из западни Мраморного моря успели вырваться только «Ахиллес» и сопровождавший его шлюп «Дафна», выполнявший при эскадре роль посыльного судна – их адмирал, не медля ни дня, отослал в Александрию, с подробным рапортом о своей неудаче. Сам же он намеревался наспех подлатать искалеченный «Эджинкот» («Александра» так и осталась лежать на босфорском мелководье, растерзанная взрывами русских мин и собственных снарядных погребов) - и вместе с другими четырьмя броненосцами, «Султаном», «Темерером», «Хотспуром» и «Свифтшуром», покинуть негостеприимные воды.

Но – не успел. Русские успели первыми, как саркастически заметил флаг-штурман - за что заработал от адмирала недовольный взгляд. Но что поделать, если выскочка-штурман прав? Русские каким-то чудом сумели перебросить на галлиполийские батареи (сданные прохвостами-турками без единого выстрела) несколько шестидюймовых мортир, тех самых, чьи бомбы, как бумагу, прошивали броневые палубы мониторов на Дунае. А ведь они были укрыты точно такой же бронёй, что и палубы его кораблей…

Мало того – турки сообщали, что кроме орудий, проклятые славяне доставили в Дарданеллы и якорные мины, самое страшное своё оружие, от которого Королевский флот ещё не нашёл эффективного противоядия. Сочетание крупповских мортир и минных банок не оставляла эскадре в узостях пролива ни единого шанса – вот и приходилось который уже месяц торчать в опостылевшей дыре и выслушивать донесения о том, что русские минные транспорты якобы замечены на подходах к Измиту, а ночью на рейде вахтенные разглядели неопознанные паровые катера…

Конечно, у страха глаза велики – но вдруг?.. Адмирал приказал проводить траление – ничего. Но это нисколько его не успокоило. Хорнби отдавал себе отчёт, что его тральные партии не обладают необходимым опытом для борьбы с русским чудо-оружием. Оставшийся при эскадре деревянный винтовой фрегат совершил несколько выходов в поисках таинственных минных транспортов, но задержал лишь турецкую шхуну, из-за чего пришлось долго извиняться и выслушивать пространные нарекания османских чиновников. В опасении новых инцидентов, Хорнби запретил повторные выходы в море – не хватало ещё и поссориться с союзниками!

При этой мысли адмирал скривился, словно раскусил зёрнышко перца. Союзники… поведение турок просто омерзительно. Да, их верфи оказывали кое-какую помощь в ремонте броненосцев - но Господь свидетель, каких нервов стоило выбить из них эти жалкие крохи! К тому же, чинилась масса проволочек доставке материалов для ремонта – с блокадой Дарданелл, всё приходилось везти по суше. Так, отправленные для броненосцев Хорнби снаряды крупных калибров попали вместо Измита аж в Трапезунд, а треть вообще затерялась по дороге! Та же участь постигла запасные части для котлов.

Турецкие мастеровые работали из рук вон плохо: портили исправное оборудование, затягивали самый ничтожный ремонт. Масштабы же воровства и мздоимства… мы в Турции, господа, и этим всё сказано! Но - не помогали бакшиши, щедро раздаваемые портовым чиновникам и местному воинскому начальству. Сколько времени прошло, а ремонт флагманского «Эджинкота» не то, что не завершился – даже толком не начался. Вот и приходится который месяц «сидеть на своих говяжьих костях» – так в британском флоте называют затянувшуюся якорную стоянку на одном месте, когда на дне под судном скапливается гора костей, выброшенных из корабельного камбуза. Некоторые предпочитают выражение «на своих пустых бутылках» - ну, это уж что кому ближе…

Увы, ирония не помогала – адмирал устойчиво пребывал в состоянии крайнего раздражения. Была бы его воля, он несколькими залпами главных калибров стёр с лица земли этот поганый городишко – и посмотрел бы, как тогда засуетятся, забегают похожие на усатых тараканов кадии, чавушбаши, бейлербеи и прочая османско-чиновничья нечисть! Но – нельзя, нельзя! Специально явившийся в Измит представитель Форин Офис уговаривал адмирала проявить терпение и выдержку, не доводить дело до крайности, не портить отношений с союзником – пусть даже и таким ненадёжным. Военные действия, объяснял дипломат, развиваются совсем не так, как планировали в Лондоне, и новый конфликт – последнее, что нужно сейчас Британии.

Вот и приходится торчать в опостылевшем Измите. Команды броненосцев сатанеют без дела, кормёжка оставляет желать лучшего, что ни день – адмиралу доносят о стычках матросов с солдатами местного гарнизона, и стычки эти день ото дня становятся всё свирепее. Вот, пожалуйста – сегодня уже два трупа! Это, конечно, турки, но всё равно, неприятно…

И, в довершение прочих бед – судовые запасы джина подходят к концу! Пополнить их здесь, в Измите, не представляется возможным: турки, правоверные мусульмане и не употребляют не то, что джин, но даже пиво. Снабжение по морю прервано повстанцами-корсарами, разбивающими любую турецкую посудину, а затребованный из Александрии груз спиртного безнадёжно затерялся на просторах Османской Империи…

Адмирал присел к столу и развернул газету и настроение его, и без того мерзкое, провалилось ниже трюмного льяла. На первой же странице – статья о мятеже суданских фанатиков. Как там называют их предводителя – аль Махди? Вот уж действительно, дикий народ… Однако, эти дикари легко расправились с посланными против них отрядами египетского хедива, и пришлось двинуть из Каира вверх по Нилу британский экспедиционный корпус.

Адмирал поискал дату – телеграмма из Каира пришла неделю назад. Что ж, нет сомнений, что бравые «томми» с лёгкостью расправятся с возомнившими о себе дикарями, вооружёнными копьями и древними кремнёвыми карамультуками. Махди там, или не Махди – туземцы должны запомнить карающую мощь Британии!

Балканы,

Османская империя.

Март-август 1878 г.

Мирные переговоры начались почти сразу после того, как эскадра адмирала Хорнби убралась прочь из Босфора. Сначала было заключено перемирие, и только после завершения весенней кампании на Балтике, договаривающиеся стороны уселись за стол переговоров всерьёз. С инициативой проведения мирного конгресса выступил от имени кайзера канцлер Германии Отто фон Бисмарк; он же предложил в качестве места для встречи сонный нейтральный Триест. Австро-венгерский кабинет, настороженный тектоническими переменами, происходящими на Балканах, не возражал; императора Франца-Иосифа представлял на конгрессе министр иностранных дел граф Андраши. Франция ограничилась присылкой не самого крупного чиновника с набережной Кэ д'Орсе; представителей же Великобритании на конгрессе не было вовсе.

Россию представлял канцлер светлейший князь Горчаков, а вот о том, касается турецкой делегации, следует поговорить отдельно…

За несколько дней до объявленной даты начала конгресса Европу взбудоражила новость: султан Османской Империи и девяносто девятый халиф Абдул-Гамид II безвременно покинул подлунный мир, не выдержав тяжкого груза свалившихся на него несчастий. Во всяком случае, так было сказано в официальном заявлении Бурсы (туда после взятия русскими Константинополя перебралось турецкое правительство).

Газетчики всего мира немедленно предположили самоубийство султана, сломленного позором военного поражения; кое-кто говорил и о загадочном недуге, свёдшем его в могилу за считанные дни. Действительность, как водится, оказалась, куда проще и очевиднее: Абдул-Гамид, и сам пришедший к власти в результате дворцового переворота в 1876-м году, вместо низложенного заговорщиками брата Мехмеда Мурада, разделил участь предшественника. Только вот в крепость (или, как говорили злые языки, в дом скорби) его никто заточать не стал – султана прирезали на пороге собственной спальни.

А, собственно, чего вы хотели? Да, в первые дни своего восшествия на престол, Абдул-Гамид снискал всеобщую любовь и популярность. Он посещал казармы, не гнушался офицерскими застольями, был доступен и прост в обхождении. Но… катастрофическое расстройство финансов, позорно проигранная война, утрата основного союзника (Британии, получившей подряд две чувствительные оплеухи, сейчас не Блистательной Порты) и, главное – потеря Стамбула, этой жемчужины Империи, пятьсот лет утверждавшей османское господство в Европе и Азии – кто же спустит правителю подобное фиаско?

Вдохновитель заговора, опальный генерал Мехмед Али-паша (султан не простил ему неудачи в обороне столицы и выгнал в отставку), вернул из заточения брата Абдул-Гамида и занял при нём должность великого визиря - единственного, непререкаемого советника по любым вопросам. Подверженный нервным припадкам, неумеренно пристрастившийся к спиртному (что совсем уж не подобает правителю правоверных мусульман), Мурад стал податливой глиной в руках опытного политика и прожжённого интригана. Но ведь одних интриг мало, и Мехмед Али-паша отлично понимал, что от окончательного краха Блистательную Порту может удержать только военный успех. Любой, неважно какой – но срочно! И несказанно удивился, когда встретил в этом понимание и сегодняшнего врага, и старых друзей из Берлина – Мехмед Али-паша, при рождении носивший имя Карл Детрoá, был выходцем из Пруссии, из семьи гугенотов. В двенадцать лет он поступил юнгой на торговый корабль, перебрался в Стамбул, где принял ислам и поступил в военное училище. Именно этот человек возглавил турецкую делегацию в Триесте – и нет ничего удивительного в том, что он внимательнейшим образом прислушивался к советам посланцев германского кайзера. Которые, как понимали все участники конгресса, заранее договорились с Россией и дули теперь в одну дудку…

Так стоит ли удивляться тому, что требования Санкт-Петербурга принимались в Триесте, хоть и после некоторых проволочек, но именно в той редакции, на которой настаивал глава русской делегации канцлер Горчаков?

Итак. Царство Болгария признаётся участниками конгресса состоявшимся фактом. Албанский пашалык становится автономной заморской провинцией Османской империи. Княжество Черногория получает независимость, Османская Македония и часть Восточной Румелии отходит к Болгарскому Царству Прочие же европейские владения Османской империи, включая прочие области Восточной Румелии, илы Кыркларели, Эрдине, Текирдаг, а так же европейскую часть Стамбульского ила, планировалось включить в состав Южной Славии, свежеиспечённого государственного образования, фактически же – протектората Российской Империи. В наместники Южной Славии (Юго-Славии, как окрестили её газетчики) прочили Великого князя Константина Николаевич, не сумевшего шестнадцать лет назад занять греческий трон, и вознамерившегося представлять династию Романовых в древнем Царьграде.

Переговоры были ещё далеки от завершения, а множество мусульман, подданных султана уже снимались с обжитых мест на Балканах и перебирались в Малую Азию. Русские военные власти им не препятствовали и даже оказывали содействие; навстречу же полноводным потоком двигались армяне, смирненские и анатолийские греки и прочие подданные султана, исповедовавшие христианство, и решившие, что им будет уютнее под сенью двуглавого византийского орла.

Из Одессы, Крыма, Новороссийска ежедневно отправлялись транспорта с поселенцами. В кубанских и донских станицах выкликали охотников в новое казачье войско, Балканское. Желающих было столько, что казачьи старшины были недовольны: «Что ж вы, ироды, казачков невесть куда гоните, а кто хлеб сеять будет?» Вслед за казаками снялись с насиженных мест переселенцы из великоросских губерний – учреждённое Великим Князем Константином благотворительное общество снабжало их деньгами на переезд и первое обзаведение. В газетах замелькали сообщения о проекте железной дороги Кишинёв-Бухарест-Константинополь, и свежеиспечённый господарь Кароль Гогенцоллерн, командовавший румынскими войсками при Плевне, только что в рот не заглядывал русскому посланнику, пространно рассуждавшему о необходимости связать столицы Российской Империи, Румынии и Юго-Славии рельсовой магистралью. Тем более, что правительство кайзера Вильгельма Первого готово было выделить под это начинание солидный кредит.

Так что, время работало на русских, и любому наблюдателю было очевидно, что Триестский конгресс ещё не успеет завершиться, а Россия твёрдо встанет на Балканах – и отнюдь не только сапогами своих гренадеров и стрелков. Победителям всегда проще настоять на своём, особенно если никто со стороны не лезет с непрошеными наставлениями и поучениями.

Но – вернёмся к маленькой победоносной войне, так нужной Мехмеду Али-паше для укрепления своего положения в политическом раскладе османской Империи. Пока газеты упражнялись в остроумии, помещая карикатуры на русского медведя, сломавшего хребет султану, и готового подмять под себя все Балканы, в тени большой политики развивались процессы, непонятные широкой публике. А уж когда бомба террориста разорвала в клочья Александра Второго – в процессы понеслись вскачь. Новый Государь слышать не желал о мире с Англией, намереваясь сполна расплатиться за мученическую смерть отца.

Дипломаты и министры ещё ломали копья своего красноречия и изводили галлоны чернил в кулуарах конгресса, а в Османской Империи уже пришли в движение скрытые силы. Войска спешно перебрасывались на запад, в Сирию и Палестину - будто не нависали над Босфором и с отрогов Кавказского хребта штыки победоносных русских гренадёр. Османские агенты пробирались караванными тропами в Йемен и Судан, сопровождая вереницы верблюдов, гружёных винтовками и золотом. Зашелестели в коридорах Каирского дворца хедива купюры, зазвякали наполеондоры и соверены - чиновниками и царедворцам делались заманчивые предложения, а тех, кто упирался, вылавливали по ночам из сточных канав египетской столицы. Вождям йеменских племён, нищим арабским шейхам и последователям Аль-Махди обещали любую помощь, оружие, опытных инструкторов – лишь бы они решились повернуть оружие против инглези, высокомерных белокожих гяуров, чересчур вольготно устроившихся в землях, над которыми простёрлась длань Пророка, да благословит его Аллах, всемилостивый и всемогущий…

Над британскими оплотами на Ближнем Востоке – Аденом, Порт-Саидом, над всем Египтом, стали сгущаться тучи.

Османская Империя,

Порт Измит

…сентября 1878г.

Стоящий на носу шлюпки матрос ткнулся отпорным крюком в борт. Пять с половиной дюймов броневого пояса отозвались глухим стуком. Вверху, на палубе, мелькнул фонарь в руках вахтенного, раздался окрик на английском. Ленивый такой окрик,- машинально отметил лейтенант Остелецкий, - через силу, с позёвыванием... Похоже, матросу, дежурящему у трапа смертельно надоела «собачья вахта» и он мечтает только об одном: как бы поскорее улечься на расстеленные по палубе чехлы и захрапеть, подставив щёку ласковому предутреннему бризу. Спать в душных, полных крыс и здоровенных турецких тараканов, батарейных палубах – спасибо, дураков нет. На борту посудины её Величества «Эджинкот» всё пропитано ленью, сном, равнодушием.

Будто это вовсе не британский броненосец... Впрочем, неудивительно – после полугодовой бессмысленной стоянки в этой турецкой дыре…

Что ж, вот он и внесёт в жизнь «лайми» некоторое оживление. Другой вопрос – обрадуются ли они этому?

Венечка бодро отозвался по-английски, старательно имитируя турецкий акцент: «Офицер охраны порта желает видеть вахтенного начальника». Матрос буркнул что-то неразборчивое и убежал, дробно стуча пятками. «Пошли! – беззвучно скомандовал лейтенант и первым стал подниматься по трапу – удобному парадному трапу, который не убирали, похоже, уже несколько месяцев. А зачем? Почти все офицеры броненосца, как и две трети команды, на берегу, предаются пороку в виде кальяна, гашиша и восточных танцовщиц. Кому повезёт – добудут из-под полы владельца заведения бутыль вонючего друзика или греческой водки узо. Спиртное в Измите сейчас в огромном дефиците, за дрянной виноградный самогон приходится переплачивать втрое, а то и вчетверо…

Матросы, возглавляемые боцманом (все, как и сам Венечка, одетые в турецкую форму) рассыпались по палубе, беря под охрану ружейные пирамиды, веера абордажных палашей, развешанных на фальшбортах и стенках надстроек, орудия и ведущие в нижние палубы трапы. Вахтенные матросы лениво наблюдают за действиями гостей, и только мичман (и не спится же сопляку!) начинает подавать признаки беспокойства.

- Что это значит, господин офицер?

Голос у вахтенного начальника высокий, насквозь пропитанный знаменитым британским высокомерием. Сам он – высокий, с вытянутой лошадиной физиономией, украшенной россыпями веснушек. Надо же, и южное солнце их не берёт… Да, для такого что турецкий офицер, что какой-нибудь сиамский – все аборигены и совершеннейшие дикари.

- Я лейтенант флота Российской Империи. – отчеканил Остелецкий, с удовольствием наблюдая, как вытягивается веснушчатая физиономия британца. – С этой минуты ваш корабль переходит под моё командование. Должен предупредить, что моим людям дан приказ стрелять при первых же признаках сопротивления. Кроме того, с баркаса, стоящего возле вашего борта, под броненосец подведены две мощные мины - и можете не сомневаться, что приставленные к ним люди без колебаний выполнят свой долг.

Англичанин открывал и закрывал рот, словно рыба, извлечённая из родной стихии. Венечка сделал многозначительную паузу, давая собеседнику возможность оценить сообщение, и продолжил:

- Так что, в ваших интересах, господин офицер, удерживать нижних чинов от опрометчивых действий.

Снизу послышались ещё два толчка, донеслась гортанная турецкая речь. На палубу по трапу хлынули редифы – оборванные, воняющие потом, табаком и прогорклым оливковым маслом.

- Изволите видеть – наши новые союзники помогают взять судно под контроль. – объяснил лейтенант. – Давайте не будем терять времени, и проводите-ка меня к командующему эскадрой адмиралу Хорнби. Ведь он, кажется, на борту?

Англичанин, наконец, справился с замешательством.

- Прошу вас подождать несколько минут, господин офицер. Мне надо доложить адмиралу…

- Не трудитесь. – обаятельно улыбнулся Венечка. - Вот мы сейчас вместе и доложим.

И, бесцеремонно отстранив собеседника, решительно зашагал на шканцы. Продравшие глаза вахтенные, наконец-то сообразили, что происходит нечто странное, и провожали Остелецкого оцепеневшими взглядами. Другие испуганно косились на усатых редифов, многозначительно поигрывающих длинными винтовками с примкнутыми штыками. А те, кому довелось в своё время встретиться с российскими моряками или побывать в русских портах - угрюмо смотрели на матросов с карабинами и револьверами, чьи лица и характерные речевые обороты мало напоминали подданных повелителя правоверных.

…коварство русских общеизвестно…

- Вахтенный офицер сказал, что вы подвели под «Эджинкот» мину. – угрюмо буркнул Хорнби. – Это правда?

- Даже две. – с готовностью подтвердил Венечка Остелецкий. Он чувствовал себя слегка неуверенно – не каждый день вот так, запросто, беседуешь с адмиралом на кормовом балконе его флагмана. Который ты, к тому же, только что захватил и угрожаешь взорвать на воздух.

- В каждой мине полтора пуда французского пироксилина. Запалы гальванические. Катер отошёл на несколько саженей от борта, и, когда минный кондуктор замкнёт цепь, взрывом его не заденет.

- А как же вы? - адмирал испытующе глянул на наглого юнца. - Не боитесь потонуть вместе с нами?

Лейтенант усмехнулся. Ему отчаянно хотелось выдать в ответ что-нибудь многозначительное, пафосное, чтобы можно потом вставлять в исторические романы. Но – сдержался.

- Боюсь, разумеется, я ведь тоже живой человек. Но сейчас речь не обо мне, а о вас и ваших подчинённых. Думайте скорее, ваше превосходительство.

Хорнби набычась смотрел на близкий, не дальше полутора кабельтовых, берег. Небо над минаретами Измита, над крышами портовых мастерских и зубчатыми стенами береговых батарей медленно серело.

…точно, йоркширский племенной бугай! - хихикнув, подсказал внутренний голос - Таких любят изображать во «Всемирной иллюстрации», в материалах с сельскохозяйственных выставок. Вон, как зенки кровью налились - как бы удар не хватил…

- Ваше превосходительство, извольте принять решение. – осторожно напомнил Венечка. - Люди на палубе напряжены до последней крайности. Не приведи Господь, кто-нибудь схватится за саблю, выпалит – не поручусь, что у минёра на катере не сдадут нервы. Согласитесь, не хотелось бы погибнуть так глупо. Отдайте приказ прекратить сопротивление, и множество людей останется в живых.

Хорнби гневно выпрямился. «Да как он смеет, сопляк…»

- Я не сдам свой флагман русским!

- И не надо. – согласился Остелецкий. - Вы сдадите его Османской Империи. Тем более, что это будет до некоторой степени восстановлением справедливости. Ваше, Адмиралтейство, помнится, перед самой войной присвоило построенный для Турции броненосец? Как он назывался, «Сьюперб»? А ведь турки исправно за него заплатили. Как и бразильянцы, которых вы ограбили с той же непосредственностью.

- Этого требовали интересы Британской Империи…– начал, было, Хорнби – и осёкся, поймав насмешливый взгляд русского.

На палубе стоящего неподалёку «Султана» часто застучали винтовки. Адмирал привычно пошарил в поисках бинокля – не нашёл. Но и без бинокля он ясно видел, как посыпались в воду с кормового свеса фигуры в белых матросских робах.

Словно в ответ на палубе «Эджинкота» хлопнуло несколько выстрелов, раздались крики, загудели гневные голоса.

Венечка хлопнул ладонью по резному ограждению балкона.

- Что, ваше превосходительство, дождались? Учтите - вся пролившаяся кровь на вашей совести!

И потянул из кобуры длинный револьвер. Адмирал попятился.

Дверь, ведущая в адмиральский салон, с треском распахнулась. Адмирал попятился - на балконе возник здоровенный матрос. Усы у него загибались чуть не до уголков глаз, словно у заправского янычара – но широкие скулы и нос картошкой не позволяли обмануться по поводу его происхождения.

- Так что, вашбродие, англичашки бузотёрят!

Язык тоже не выдавал в новоприбывшем поданного повелителя правоверных.

- …тех, кто на палубе, мы уняли, уложили мордами вниз, и турок приставили стеречь. А те, что в низах сидят – лаются, ломятся наверх, стрелят из люков. Что прикажете делать? Может, македонок им туда набросать?

И продемонстрировал (почему-то адмиралу) чугунный, размером с крупное яблоко, шар с торчащим коротким фитилём.

Венечка сложил руки на груди.

- Как видите, ваше превосходительство, мы неплохо подготовились к этой вылазке. «Македонки» - возможно, вам незнаком этот термин, так балканские патриоты называют свои самодельные бомбы – тоже начинены пироксилином, и эффект производят довольно серьёзный.

Хорнби живо представил, что натворит несколько бомбочек в тесных, забитых человеческими телами межпалубных помещениях. Его передёрнуло.

- Так вы решайте, пока не поздно. – продолжил лейтенант. - А ты, голубчик, - он обратился к боцману, - распорядись накрыть люки чехлами, что ли, да навалите на них чего потяжелее. Пусть посидят, одумаются. Только посматривайте, как бы в орудийные порты не повылезали, потонут ещё сдуру!

Усач понятливо кивнул и застучал башмаками по трапу. Лейтенант повернулся к Хорнби.

- К тому же, посмотрите вот туда…

И указал на медленно сереющее небо. На его фоне, у входа в гавань вырисовывались мачты и трубы боевых кораблей.

- Эскадра Хасан-паши. - прокомментировал русский. – Это на случай, если вы, ваше превосходительство, заупрямитесь всерьёз. Я понимаю, глупо сравнивать выучку турецких и британских моряков, как, впрочем, и мощь флотов Османской и Британской империй. Но здесь и сейчас они превосходят вас числом, по меньшей мере, вдвое. И это не считая береговых батарей Измита, которые тоже, надо полагать, не станут сохранять нейтралитет.

- Вы застали нас врасплох. – ответил адмирал. Голос его был бесстрастен, но глаза не обманывали – тусклые, потухшие, они были налиты безнадёжностью и отчаянием.

- Все мои офицеры, кроме вахтенных на берегу. Как, впрочем, и матросы. На броненосцах остались стояночные вахты – и те, кто наказан за всяческие провинности. Увы, в этой гнусной дыре разложение команд идёт невиданными темпами…

- Старые добрые традиции Королевского Флота. - насмешливо сощурился лейтенант. - Плеть, ром и содомия[1], не так ли? Да, наивно было бы ждать от них самопожертвования…

Тишину снова разорвали выстрелы – на этот раз палили на «Инконстане».

- Кому ещё неймётся… - начал брюзгливо лейтенант, но договорить не успел. Громовой рык взрыва заглушил все прочие звуки. Над фрегатом вырос огненный столб, огненно-яркий в предрассветном сумраке. Остелецкий видел, как повалилась за борт грот мачта, как обречённый фрегат лёг на правый борт и стал стремительно погружаться в неглубокие воды гавани.

- Это не ваши мины. – прохрипел Хорнби. Ладони его, покрытые с тыльной стороны редкими седыми волосками, судорожно сжимались и разжимались. – Коммандер МакКласки предпочёл смерть бесчестью.

Лейтенант коротко глянул на собеседника.

- Вы ему завидуете?

Гул голосов на палубе перекрывали короткие, требовательные команды на русском и турецком языках.

- Как видите, ваше превосходительство, матросы решили пожить ещё немного. – холодно заметил Остелецкий. – И не стали дожидаться вашего позволения сдаться. А я ведь вас предупреждал!

Хорнби дёрнулся, будто его кольнули шилом, и повернулся к лейтенанту. Лицо его приобрело тёмно-морковный цвет.

- Вы… всё, что вы тут творите – это бесчестно! Это против правил цивилизованной войны!

- А науськивать нигилистов на убийство Государя – это честно? А устраивать кровавую бойню в чужой столице – это не против правил?

В глазах русского сверкала такая ярость, что Хорнби невольно вздрогнул.

- Вы не сможете доказать…

Остелецкий пожал плечами.

- Я и не собираюсь, ваше превосходительство. Пусть в этих тонкостях разбираются дипломаты и историки. Лет, эдак, через пятьдесят. А сейчас начинается самое интересное. Правда, вы не сможете принять в этом участие – но и в положении зрителя, согласитесь, есть свои преимущества. Или вас больше привлекает выбор сэра Эстли Купера?

Физиономия адмирала сменила морковный оттенок на королевский пурпур. Намёк на командующего эскадрой Специальной Службы, пустившего себе пулю в лоб после сдачи Эскадры Специальной службы, был слишком прозрачен.

- Да как вы смеете?! Мальчишка…

- Смею, ваше превосходительство, ещё как смею. Vae victis[2] - так, кажется, у Тита Ливия?

Обернёмся назад и поинтересуемся: как вышло, что российские моряки оказался в самом логове заклятого врага? Перемирия перемириями, но война, самое жестокое русско-турецкое противостояние за последние полвека – официально ещё не закончилась. А тут – «союзники», чужая форма на русских матросах и османские редифы под командованием лейтенанта-черноморца… да что творится на этом свете?

А между тем, всё довольно просто. После злодейского убийства императора, его сын и наследник (которого в нашей истории назвали Миротворцем) и слышать не пожелал о мире с Англией. Тем более, что война, вопреки истерическим прогнозам Милютина и мрачным предсказаниям Горчакова, развивалась довольно успешно: британскому льву подпалили усы там, где это меньше всего ожидалось - на море. Но этого показалось мало только что вступившему на престол Государю, и он проводил долгие часы в своей любимой Гатчине взаперти с канцлером, великим князем Николаем Николаевичем и военным министром, изучал депеши из Триеста и Кабула и… план, наконец, сложился. Коварный, вероломный – и в силу этого сулящий успех.

Как заведено в мировой политике, самые важные дела нередко решаются отнюдь не на конгрессах, а на тайных переговорах между лицами, стоящими в тени ключевых политических фигур. Эмиссары Санкт-Петербурга обратились напрямую к Мехмеду Али-паше при посредничестве некоего лица, приближённого к канцлеру Бисмарку. О чём они говорили, мы с вами никогда не узнаем (подобные вещи охраняются почище любых военных секретов), однако можем оценить результат. После недели тайных переговоров (проводившихся, к слову сказать, на немецком языке, родном для двоих из трёх участников переговоров) Мехмед Али-Паша согласился, что потерю европейских владений Османской империи недурно было бы компенсировать приобретением равноценного куска. А именно – Египта, который хоть и числится формально в составе Османской империи, но султан не обладает там реальной властью. Это унизительное положение длилось с конца прошлого века, когда под сень пирамид явились солдаты Наполеона. Потом их сменили англичане, которых, в свою очередь, вышвырнул вон блистательный Мухаммад-Али, утвердивший на берегах Нила независимую от Стамбула власть. Но это, разумеется, не могло продолжаться долго. В 1869 году француз Лессепс открыл Суэцкий канал, а египетский хедив Исмаил-паша не нашёл ничего лучшего, как уступить контрольный пакет акций этого выгоднейшего предприятия Лондону. Островитяне энергично взялись за дело: крепко обосновались в Порт-Саиде, Суэце и Адене, бесцеремонно оттяпанном у турок ещё в 1839-м году и с тех пор стерегущем подходы к Баб-эль-Мандебскому проливу. Одновременно, пользуясь мягкотелостью хедива и продажностью его высших чиновников, британцы стали наращивать своё присутствие в самом Египте, и к текущему 1878-му году достигли в этом немалых успехов. Разумеется, это вызывало недовольство у египтян, и особенно - в офицерской среде, где сильно было турецкое влияние.

Именно этим и решил воспользоваться Мехмед Али-паша и его партнёры по закулисным интригам. Главным призом в этой игре был, разумеется, Суэцкий канал, и именно вокруг него строились основные расчёты.

Удары были спланированы жёстко и цинично. За месяц до них суданские племена, подогретые турецким золотом и турецкими же посулами, взбунтовались против влияния северных соседей, объявили джихад и вырезали один за другим несколько египетских военных отрядов, посланных для их усмирения. Вождь восставших, назвавший себя Аль-Махди, призывал правоверных на север; перепуганный хедив обратился за помощью к англичанам и помощь эту получил – немногочисленные английские части в сопровождении египетской конницы и четырёх речных канонерок двинулись вверх по Нилу и 2-го сентября высадились на берег близ грязной суданской деревеньки Омдурман.

Этого-то и добивались заговорщики. В первых числах сентября в Каире начался военный мятеж. Одновременно взявшиеся за сабли арабские и йеменские племена нацелились на Суэц, Порт-Саид и Аден. Турецкие войска под предлогом защиты канала немедленно заняли Порт-Саид - британский гарнизон составляли всего две роты Нортумберлендского пехотного полка, стрелков, а из военных кораблей на рейде присутствовали два деревянных шлюпа и парусный фрегат. Заняв Порт-Саид (англичане предпочли не принимать боя и убыли на кораблях в Александрию), турки погрузились на баржи и двинулись по каналу на юг, в сторону Суэца. Одновременно турецкие боевые корабли миновали Босфор (разумеется, с согласия русских) и присоединились возле Мармары к эскадре Хасана-паши. А на борт отстаивавшихся в Измите британских броненосцев эскадры Мраморного моря поднялись турецкие редифы и переодетые в турецкую форму русские моряки.

И Мехмед Али-Паша, и его партнёры отлично понимали, что Британия ответит на столь наглый выпад, и ответит жёстко. Да, почти все сухопутные силы заняты бессмысленной и утомительной Нильской экспедицией. Но в колоде Великобритании имелся другой козырь, неоднократно проверенный, до сих пор бивший любую карту, которую противник мог выложить на зелёное, цвета морской волны, сукно мировой политики. Броненосцы Средиземноморской эскадры спешно разводили пары на Мальте, и чтобы противостоять этой грозной силе, Османской империи понадобятся всё, что она сможет наскрести. В том числе - только что захваченные броненосцы адмирала Хорнби, команды которых предстояло укомплектовать (по крайней мере, частично) русскими моряками. Таково было требование Санкт-Петербурга, и Мехмед Али-паше пришлось, скрепя сердце, согласиться. Тем более, что обученных артиллеристов в османском флоте остро не хватало, а русские убедительно доказали, что не привыкли разбрасывать снаряды впустую.

Вот и получилось, что лейтенант Остелецкий в составе отряда из полутора дюжин русских офицеров и трёх сотен матросов принял живое участие в диверсии против эскадры адмирала Хорнби. А уже наутро Венечка сдал захваченный «Эджинкот» «союзникам»-османам и перебрался на броненосный таран «Хотспур». Следующие три дня на судно грузили уголь и снаряды (они волшебным образом нашлись и, конечно, ни в каком не Трапезунде), одновременно осваивая незнакомую технику. В предстоящих сражениях Венечке выполнять обязанности старшего артиллериста.

New York Herald, САСШ

… августа1878 г.

Телеграммы из Каира:

«…восстание так называемых «дервишей», сторонников Аль Махди набирает силу. Британский экспедиционный отряд под командованием полковника Горацио Китченера успешно миновал пороги выше между селениями Валь-Хальфа и Хартум и движется вверх по Нилу, сопровождаемый вдоль берега сильным отрядом египетской кавалерии. Не приходится сомневаться, что превосходная британская организация и современная военная техника (в составе отряда, кроме скорострельных полевых орудий имеются картечницы) в ближайшее время восторжествуют над фанатизмом дервишей и…»

С.-Петербургские Ведомости

…сентября 1878 г.

Нам пишут из Рима:

«…телеграф принёс в столицу Итальянского королевства известие о жуткой резне в Адене. Дикие йеменские племена, захватившие город после упорных, кровопролитных боёв, выставили вокруг порта частокол из копий с насаженными на них головами европейцев и их туземных прислужников. Есть сообщения о массовом насилии над захваченными белокожими женщинами.

Командир стоявшего в порту британского фрегата приказал стрелять картечью по запрудившим набережные толпам местных жителей, после чего пустил себе пулю в лоб. Жертвы среди мирного населения…»

«Wiener Zeitung», Вена

…сентября 1878 г.

Наш корреспондент сообщает из Калькутты:

«…войско афганского эмира при поддержке русского казачьего отряда миновали Хайберский проход. Провинция Пешавар охвачена восстанием. Немногочисленный отряд индийских стрелков под предводительством британских офицеров укрылся в крепости Джамруд и с трудом отбивается...»

«Berliner Börsen-Courier», Берлин

…сентября 1878 г.

Срочно из Суэца:

«..арабские племена, предпринявшие штурм города, отражены с большими людскими потерями. В самом Суэце бушуют пожары после артиллерийской бомбардировки, предпринятой невесть откуда взявшейся у арабов артиллерией. В устье Суэцкого канала затоплено два парохода с бутовым камнем, предназначенным для возводящихся вспомогательных сооружений. Телеграфный провод, проложенный вдоль канала, перерезан арабами во многих местах. Ходят упорные слухи о судах войсками, идущих со стороны занятого турками Порт-Саида. Представитель Германского Ллойда выразил глубокую обеспокоенность в связи с неизбежными перебоями коммерческого судоходства по этой важнейшей торговой артерии …»

[1] В реальной истории это высказывание приписывают Уинстону Черчиллю.

[2] (лат.) – Горе побеждённым.

III. Романтики с большой дороги

Где-то в Аравийском море

…сентября 1878 г.

Корабль был красив – низкий, длинный корпус, три высокие мачты с полной парусной оснасткой, острый, сильно скошенный форштевень. Такими обводами могут похвастаться, разве что, чайные клипера, эти «гончие морей».

Только вот палубы чайных клиперов не придавливает тяжесть кургузых чёрных пушек. Женщина пригляделась – орудия развёрнуты по-походному и ничем, вроде бы, не угрожают белоснежной красавице «Луизе-Марии», с элегантными, почти гоночными обводами, сильно наклонёнными к корме мачтами и бессильно свисающим с кормового флагштока полотнищем – вертикальные чёрно-жёлто-красные полосы. «Луиза-Мария» больше походит на частную яхту, нежели на коммерческий пароход, и только широкие люки трюмов да грузовые тали, свисающие с нижних реев выдавали истинное её предназначение.

Пассажирка изяществом не уступала судну – точёная фигурка, тонкое лицо дышит истинным, не показным или благоприобретённым, аристократизмом. Тонкие пальцы нервно тискают костяную рукоятку ненужного зонтика.

- Что за сюрприз, мсье Девилль?

Капитан (судя по украшенной золотым шитьём фуражке, это действительно он) опустил большой, составленный из длинных медных трубок бинокль.

- Это русский военный клипер, мадам. Видите кормовой флаг? Косой голубой крест на белом полотнище. Русские, никаких сомнений.

- Что им от нас надо?

Голос звучал почти капризно – женщина не сомневалась в своём праве требовать отчёта. Чеканная формула «Первый после Бога», похоже, была ей незнакома.

- Россия воюет с Англией, а мы, согласно судовым документам, следуем в Карачи. Это британский порт, мадам, а значит, русский клипер имеет право досмотреть наш груз.

- Но у нас... - женщина запнулась. - Они нас потопят?

- Ну что вы, мадам! - шкипер поднял перед собой ладони в успокоительном жесте. - Русские, конечно, варвары, но не до такой степени. В худшем случае, они утопят пароход, а нас примут на борт. Но и это весьма сомнительно – «Луиза-Мария» превосходное судно, да и груз представляет немалую ценность. Полагаю, они конфискуют и то и другое. Впрочем, скоро мы всё узнаем…

К «Луизе-Марии» летела, подгоняемая ударами вёсел, шлюпка. До собеседников доносилось зычное уханье шлюпочного старшины: «Два-а-а – раз! Два-а-а – раз!» За спиной рулевого весело трепетал на ветру флажок – уменьшенная копия того, что украшал корму военного корабля.

- Но ведь мы идём под флагом королевства Бельгия!

- Неважно, мадам. Согласно международным законам русские имеют право на подобные действия.

- А это? - она кивнула на небольшую бронзовую пушчонку на деревянном лафете, одиноко стоящую на полуюте. – Мы могли бы…

Капитан испуганно замахал руками

- Даже и не думайте, мадам! Стоит выпалить из этой клистирной трубки один-единственный раз - и командир клипера получит законное право открыть огонь. Его шестидюймовки пустят нас на дно за четверть часа!

Женщина едва заметно скривилась – было видно, что её коробит столь явная демонстрация трусости и нерешительности.

- Так вы уверены, что в случае сдачи нам ничто не грозит?

- Разве что, некоторый дискомфорт, мадам. На военных судах довольно тесно. Вряд ли они смогут выделить вам достойные апартаменты.

Женщина вздохнула.

- «Луиза-Мария» - любимое судно моего покойного супруга. Он позаботился о том, чтобы оборудовать на её борту подходящее помещение для себя… для нас.

- Будем надеяться, русские её пощадят.

Унтер-офицер – усатый детина с нашивками артиллерийского кондуктора на рукаве форменки - поддел лезвием топора крышку ящика, прочного, основательного, обитого от сырости кожей, и с натугой отодрал прочь. Барон осторожно, стараясь не испачкать мундир, извлёк винтовку. Латунная затворная коробка, длинный гранёный ствол, характерная скоба для перезарядки. Всё – в густом слое оружейного сала.

- Винтовки Пибоди-Мартини. – прокомментировал он. – По шесть штук в ящике – недурно, недурно. Всего, значит, выходит две с половиной тысячи. Английская работа?

- Бельгийская, из Льежа. – равнодушно отозвался шкипер-бельгиец. - Фрахт британского военного ведомства.

- Патроны?

- В соседнем трюме. Там же – амуниция и тюки с военной формой. Ещё тридцать два ящика с револьверами. Английские, фирмы «Веблей и сыновья».

- Солидно… - присвистнул Греве. – Порт назначения – Карачи?

Кивок.

- Полторы тысячи новеньких винтовой для индийских колониальных частей… Любопытно, чего англичане опасаются больше – нового восстания сипаев, или казачков генерала Гурко?

- Мне не докладывают. – буркнул шкипер. - Моё дело – доставить, сдать груз. Фрахт есть фрахт, а политикой пусть занимаются другие.

- Что ж, так и запишем: военная контрабанда в чистом виде. Приходи, кума, любоваться!

Последние слова он произнёс по-русски. Бельгиец озадаченно покосился на барона.

- Что ж, мсье…э-э-э?..

- Капитан Девилль к вашим услугам.

- Что ж, мсье Девилль, это всё. Судовые документы я забираю. - он похлопал по папке, зажатой под мышкой. – Вы тоже отправитесь со мной на «Крейсер». А пока, отдайте распоряжение помощнику, пусть готовится принять призовую партию.

Шкипер кивнул – на этот раз, как показалось барону, с облегчением.

- Если позволите, мсье офицер…

- Я вас слушаю.

- На борту моего судна мадам де Кремс, вдова владельца пароходной компании, которой принадлежит «Луиза-Мария». Если можно, я бы попросил позволить ей пока остаться на пароходе. В её апартаментах наверняка удобнее, чем в каюте, которую вы сможете выделить для неё у себя на борту.

- Я доложу. – согласился Греве. – Это, вероятно, та самая дама, которую мы видели наверху?

Когда он, под угрюмыми взглядами матросов парохода следовал к трапу, ведущему в грузовой трюм, на мостике мелькнул женский силуэт. Греве, ещё в Училище прославившемуся амурными подвигами, понадобилось не больше секунды, чтобы уверенно вынести вердикт: незнакомке лет чуть больше тридцати, необыкновенно хороша и… весьма уверена в себе.

- Полагаю, командир клипера согласится выполнить вашу просьбу. Она одна?

- При ней горничная и повар.

- Вот и ладушки. Кстати, у вас не найдётся свежих газет?

- Только недельной давности.

- Пойдёт. Последний раз мы получили газеты с немецкого пакетбота ещё в начале июля – и с тех пор изрядно стосковались по новостям…

- Оттолкнуть нос!

Баковый налёг на отпорный крюк, гичка медленно отделилась от «Луизы-Марии». Матрос положил крюк на сложенный между гребцами рангоут и занял место на банке радом с загребным.

- Весла разобрать!

Гребцы сноровисто взяли тяжёлые, налитые свинцом вальки на локтевые сгибы; лопасти при этом легли на планширь.

Унтер, шлюпочный старшина, критически обозрел гребцов и, видимо, остался доволен.

- Вёсла…

Истёртые кожаные манжеты скользнули в уключины. Лопасти замерли, не касаясь воды.

- …на воду!

Гребцы разом, с синхронностью, которой позавидовал бы любой почётный караул, занесли лопасти к носу. Слитный гребок толкнул гичку вперёд.

- Два-а-а – раз! Два-а-а – раз! Навались, ребята!

Белая стена борта быстро удалялась. Шкипер-бельгиец сидел на банке перед бароном и безучастно ковырял башмаком решётчатые рыбины на дне шлюпки.

«Ему что, вообще на всё наплевать? – недоумённо подумал Греве. – Попался на доставке военной контрабанды – и спокоен, как удав…»

Барон поднял взгляд – на мостике интригующе маячила знакомая фигура. Ветер рвал из рук женщины открытый зачем-то зонтик.

«Вдова, значит? Любопытно, весьма любопытно…»

- …Два-а-а – раз! Два-а-а – раз!..

«…24°04'46"N, 64°49'42"E. Задержан идущий под бельгийским флагом пароход «Луиза-Мария» с грузом оружия и амуниции, квалифицированный, как военная контрабанда. Порт назначения Карачи. Ввиду хорошего хода и достаточного количества угля, решено приз не топить, а конфисковать вместе с грузом, чтобы в дальнейшем использовать как вспомогательное судно. Для этого на пароход выделена призовая команда под началом…»

В дверь постучали.

- Вы позволите, господин капитан-лейтенант?

Михайлов захлопнул журнал.

- Это вы, Карл Густавыч? Заходите, и прошу вас, без чинов. Мы не на мостике.

Командир клипера, как и прочие офицеры, упорно именовали барона Карлом Густавычем, вместо чеканно-остзейского «Карл-Густав», и он уже устал объяснять, что имя его отца вообще-то не Густав, а Вильгельм, и правильное обращение звучит «Карл Вильгельмович».

Впрочем, Греве не обижался. Кают-компания «Крейсера» за время боевого похода стала настоящей семьёй, в которой не принято обращать внимания на всякие пустяки. Густавыч так Густавыч.

- Я, собственно, вот по какому делу, Леонид Васильевич. Пассажирка с бельгийской посудины…

В нескольких словах он изложил просьбу вдовы судовладельца, не забыв описать саму просительницу.

- Что ж, Карл Густавыч, ничего не имею против. Полагаю, «Луиза-Мария» будет сопровождать «Крейсер» некоторое время – с тех пор, как мы отослали «Сынка», нам отчаянно не хватает быстроходного разведочного судна. Страшно подумать, скольких купцов мы упустили из-за этого!

«Сынок» - бывший британский пароход «Мур», перевозивший на Цейлон уголь и артиллерийские запасы для флота. Перехваченный «Крейсером» ещё весной, он был довооружён, переименован и отдан под команду лейтенанта Пороховщикова, после чего некоторое время сопровождал клипер в качестве вспомогательного и разведочного судна. Но, в конце концов, «приз» пришлось отослать - накопилось слишком много команд с захваченных судов, прокорм и содержание их превратилось в нешуточную головную боль. Пленных перегрузили на «Сынка» и отправили во Владивосток. Вместе с ними на пароход передали захваченные судовые документы и большой мешок писем от команды «Крейсера».

- Так я распоряжусь, чтобы даму оставили, где она есть?

- Сделайте одолжение, барон. У вас всё?

Греве замялся.

- Ещё кое-что. Я давеча прихватил на «Луизе-Марии» пачку газет. Не вполне свежие, но уж, какие есть. И вот, послушайте, что я там отыскал…

Он продемонстрировал собеседнику потрёпанный газетный лист.

- «Таймс» от девятнадцатого июля. На второй полосе – официальное сообщение из канцелярии вице-короля Индии сэра Роберта Булвер-Литтона. В нём говорится, что осуждённые за подготовку мятежа офицеры-индусы отправлены, согласно приговора, на каторгу. Они, видите ли, собирались дождаться, когда Гурко со своими молодцами вступит в пределы Индии, и взбунтовать свои части. Заговор провалился, троих главарей приговорили к смертной казни, остальных же присудили к бессрочной каторге на Андаманских островах.

- Андаманские острова… - капитан-лейтенант развернул карту. – Отправили их, надо полагать, пароходом из Калькутты. Не так уж далеко, давно должны быть на месте. Но… к чему это, Карл Густавыч?

Греве снова помедлил.

- Я подумал: а что, если нам сменить на некоторое время амплуа и из каперов превратиться в капитана Немо?

- Это вы о романе мсье Жюля Верна? - Михайлов недоумённо нахмурился. - Как же, наслышан, только название запамятовал.

- «Восемьдесят тысяч вёрст под водой»[1]. Там в одном из эпизодов капитан подводного судна помогает повстанцам – доставляет им золото и оружие. Золота у нас, правда, нет, а вот оружия – полный пароход, причём превосходного.

Капитан-лейтенант некоторое время молчал, а когда заговорил – в его голосе зазвучали весёлые нотки.

- А знаете, лейтенант мне ваша затея по душе. И ведь как красиво получается – если я не ошибаюсь, этот ваш Немо тоже был индусом и боролся против господства англичан?

- Не ошибаетесь, Леонид Васильевич. Так и было. Передадим этим каторжникам винтовочки и поможем перебраться назад, в Индию. А уж там они найдут способ посчитаться со своими палачами.

Михайлов кивнул.

- Освобождать каторжников – такое, конечно, ни одной международной конвенцией не предусмотрено но… Ладно, семь бед – один ответ! Уверен, офицеры клипера вас поддержат. Только вот что: на этой каторге, надо полагать, содержатся не только мятежники? Убийц, воров и прочих уголовных преступников тоже хватает?

- Об этом пусть у англичан голова болит. – беспечно отозвался Греве. - С чего это нам об их швали думать?

- И то верно. Вот что, голубчик: отправляйтесь-ка вы на «приз» и принимайте командование. Но особенно не размахивайтесь, теперь каждая пара рук на счету. Хорошо хоть, после Филадельфии у нас увеличенный состав команды, двести пятьдесят человек вместо ста девяноста девяти по штатам - как раз в рассуждении того, что придётся отряжать людей в призовые партии. Иначе, уж и не знаю, как и выкручивались бы! Воскобойникова, боцмана, возьмите с собой, пусть подберёт молодцов понадёжнее. Придётся вам малым числом управляться.

- Ясно, господин капитан-лейтенант! – радостно встрепенулся Греве. Он явно не ожидал, что командир так скоро согласится с его прожектом. – Лишнего не возьму. Позвольте исполнять?

-Позволяю. – добродушно отозвался капитан лейтенант.- Кстати, заодно присмотрите за этой дамочкой, вдовой судовладельца. Как там бишь её?..

И лукаво усмехнулся в усы.

Индийский океан

…сентября 1878 г.

- А ваша «Луиза-Мария» недурной парусный ходок. - заметил Греве. – Не ожидал такого от коммерческого парохода. Обыкновенно, паруса на подобных судах играют роль вспомогательную, а тут – смотрите, она почти не уступает «Крейсеру!»

Они любовались пенными усами, разбегающимися от форштевня. Горизонт был чист; голубизна тропического неба могла соперничать своей бездонностью, разве что, с глазами Камиллы - так звали новую знакомую барона. Он представился ей сразу, как только принял обязанности капитана «приза», и получил в ответ холодную улыбку и сдержанный кивок: «рада знакомству, мсье. Жаль, что оно состоялось при столь удручающих обстоятельствах…»

Но обстоятельства обстоятельствами, а тропическое солнце быстро растопило ледок. На второй день пассажирка уже улыбалась, раскланиваясь с новым капитаном. На третий – здоровалась, встретив во время утреннего променада. А на четвёртый прислала горничную-мулатку с предложением выпить вместе кофе под раскинутым над палубой тентом.

Чем они сейчас и занимались.

- Мой покойный супруг начинал капитаном торгового брига - рассказывала женщина. – И когда строили «Луизу-Марию», он настоял на том, чтобы она получила этот великолепный гардероб.

Греве кивнул. «Гардероб», как собеседница назвала парусную оснастку судна, действительно внушал уважение. «Луиза-Мария» гордо несла на трёх мачтах вооружение гафельной шхуны, и при хорошем ветре демонстрировала отменные ходовые качества.

«…жаль было бы топить такую красоту…»

Женщина отхлебнула из крошечной, полупрозрачного китайского фарфора, чашечки. Кофейный прибор – серебряная бульотка и вазочка с коричневым тростниковым сахаром – стояли на маленьком столике. Он вместе с парой плетёных кресел помещался в тени кожуха вентилятора. Из раструба доносился сдержанный гул. Котлы поддерживали давление, но машина не работала - «Луиза-Мария» и бегущий в её кильватере «Крейсер» экономили уголь, одевшись от палуб до клотиков в белоснежные полотнища.

-… мой супруг задумывал «Луизу-Марию» как особое судно. – продолжала меж тем Камилла. – Помнится, он говорил, что на её борту никогда не будет кирпича, цемента, угля, железнодорожных шпал и рельсов, бочек с машинным маслом, деталей машин – всех этих необходимых, но унылых атрибутов цивилизации.

- Не слишком практично в плане коммерции. – отозвался Греве. Беседа шла на английском языке – как и большинство флотских офицеров, барон владел им в совершенстве.

- Таков уж он был. Став владельцем судоходной компании, Петер пользовался любым поводом, чтобы выйти в море. И в рейсах на «Луизе-Марии» он всегда брал особые грузы: ценные сорта дерева, животных, хлопок, фрукты, пряности, ткани, почту…

- А как же с нынешним содержимым ваших трюмов? Армейские винтовки с патронами – это, согласитесь, не похоже на рулоны шёлка и чёрное дерево!

- Мой супруг всегда был без ума от оружия. И даже вложил немалую сумму в акции льежских оружейных мануфактур, на которых, кстати, изготовлены эти винтовки. А его коллекция пистолетов и ружей соперничает с собранием короля Леопольда Второго!

Барон покачал головой.

- Но, мадам, именно этот груз может стоить вашей компании прекрасного судна. Не жалеете?

- Что вы, Шарль! - женщина мило сморщила носик. - Это так увлекательно! Сидя в сонном Брюсселе, я бы никогда не испытала подобного!

Лёгкий шквалик догнал «Луизу-Марию» полосой пенной ряби, сорвал с собеседницы шляпку, и та покатилась по палубе.

Камилла ойкнула, мулатка - она дожидалась шагах в десяти от собеседников – со всех ног кинулась догонять беглянку. И не успела - шляпка подскочила, ударившись о шпигат, и канула за бортом.

- Какая ты неуклюжая Лиззи! – женщина огорчённо всплеснула руками. - Это была моя любимая шляпка… Простите, Шарль, мне надо привести себя в порядок. Вы же видите…

И провела рукой по волосам. Греве судорожно сглотнул. Ветер растрепал каштановые волоса, уложенные в изысканную причёску, и Греве захлестнуло волной сладко-пряного запаха.

…сандаловое дерево? Похоже…

- Сожалею, мадам, о вашей утрате…

Камилла поднялась. Мулатка была уже рядом – она испуганно глядела то на госпожу, то на её собеседника.

- По вечерам я обыкновенно пью у себя в каюте шоколад. – сказала женщина. - Если хотите, можете составить мне компанию. Я пришлю за вами Лиззи.

- В котором часу, мадам?

- Как это у вас называется… - женщина очаровательно наморщила носик в раздумье. Барон почувствовал, что его сердце пропустило удар. – После седьмой склянки - так, кажется?

- Семь тридцать пополудни, мадам. Я буду ждать.

- Вот и чудесно, мон ами!

И упорхнула, оставив за собой дразнящий аромат сандалового дерева.

- …впервые туда стали ссылать преступников ещё в тысяча семьсот восемьдесят девятом году, по решению британских властей Бенгалии. – рассказывал Греве. – Причём, европейцев на Андаманские острова тогда почти не везли. А после восстания сипаев возникла необходимость куда-то деть осуждённых рядовых участников восстания – вот на островах и устроили каторгу самого строгого режима.

Кают-компания «Крейсера» была полна. После третей полуденной склянки офицеры, за исключением вахтенных, разумеется, собрались, чтобы послушать доклад барона. Капитан-лейтенант Михайлов, следуя вечному армейскому принципу «инициатива наказывается исполнением» велел Греве извлечь из судовой библиотечки максимум сведений о цели будущего набега. Барон, перебравшийся по такому случаю, назад, на клипер, два вечера просидел в кают-компании, обложенный книгами и подшивками газет, вздыхая про себя по прекрасной Камилле, скучающей на «Луизе-Марии» без его общества. Но время было потрачено не зря - с результатами своих трудов он и знакомил сейчас офицеров «Крейсера».

- Значит, Карл Гу… э-э-э… Вильгельмыч, каторжане – это, по большей части, туземные солдаты, сосланные туда после беспорядков пятьдесят девятого года?

Старший офицер клипера (единственный, кто дал себе труд запомнить правильное имя-отчество барона) на правах хозяина кают-компании старался поддерживать интерес к теме. Не самое простое занятие: иные офицеры, настроившиеся перехватить часик-полтора сна после обеда, откровенно позёвывали, прикидывая, надолго ли хватит докладчика.

- Ну, это вряд ли, Леонид Игнатьевич… - ответил Греве. – Всё же двадцать лет прошло, вряд ли многие остались в живых. Климат там ужасный – остров Росс, на котором расположена главная каторжная тюрьма, на две трети покрыт малярийными болотами. Москиты, ядовитые змеи, пиявки... Кандалы, тяжкий, беспросветный труд - каторжники расчищают болотистые заросли для новых построек – быстро сводит в могилу любого здоровяка. А бежать некуда: аборигены, которых называют сентинельцами, имеют репутацию недружелюбных, опасных, диких людей. Они не желают приобщаться к цивилизации, зато охотно ловят беглецов и выдают их, вернее, их отрезанные головы, администрации каторги. Возможно, отдельные счастливчики и сумели протянуть в таких условиях двадцать лет, но их наверняка можно пересчитать по пальцам. Впрочем, британские власти не дают каторжным баракам пустеть - туда ссылают и обычных преступников и фанатиков-тагов, членов секты душителей, на которых англичане устроили настоящую охоту. В последние годы стали даже везти преступников из Англии, но немного – редкий европеец ухитряется протянуть больше лет трёх-четырёх, хотя бы и в должности надсмотрщика. Потому, кстати, охрана каторжной тюрьмы составлена, по большей части, из тех же индусов, а так же из оштрафованных за разные провинности британских солдат. Так что, можно сказать, каторга там для всех – и для осуждённых, и для тюремщиков.

- Да уж, сущий ад… - подытожил старший офицер. – А теперь – о том что нам предстоит сделать. Прошу вас, Леонид Васильевич…

Михайлов откашлялся.

- Собственно, господа, замысел набега прост и прямолинеен, как гандшпуг. «Крейсер» врывается в гавань Порт-Блэра и высаживает десант. Портим, что под руку подвернётся, по возможности, разоряем угольную станцию, после чего разбиваем из пушек казармы тюремной охраны на острове Росс и освобождаем каторжан.

Офицеры заперешёптывались. Лихое дело всем пришлось по душе.

- А ежели в гавани окажется британский стационер? – спросил старший артиллерист. В кают-компании он был самым старшим – и, как следствие, самым здравомыслящим.

- Британцы сейчас собирают корабли и суда по всем колониям. – ответил из дальнего угла штурманский помощник, мичман Вахмистров. – Они не станут держать в такой дыре ничего серьёзнее старенькой колониальной канонерки. Окажется там стационер – раскатаем к псам!

- А прочие суда? Сожжём?

- Ну, зачем же так? – улыбнулся в ответ Михайлов. - Постараемся найти для них более толковое применение. Вы говорили, Карл Густавыч, в гавани обычно отстаиваются мелкие суда?

- Всё верно. В основном, это шхуны торговцев, ведущих дела с жителями островов. Они же доставляют провиант и прочие необходимые товары для служащих каторги и заключённых. Кроме того, при известном везении в Порт-Блэре можно застать судно, доставившее из Калькутты очередную партию заключённых. Если верить газетам – барон постучал пальцем по пожелтевшей подшивке еженедельника «The Bombay Times and Journal of Commerce» за 1869-й год - такие рейсы случаются раз в два-три месяца.

- Будем надеяться, нам повезёт. Дело в том, господа, что с захватом этих судов начнётся вторая, самая рискованная часть нашего набега. Сколько винтовок на бельгийской посудине, полторы тысячи?

- Тысяча четыреста сорок штук плюс триста офицерских револьверов. – ответил старший офицер. – К винтовкам по двести шестьдесят патронов на ствол.

- Этого вполне достаточно. Полагаю, приговорённые к каторге индийские солдаты и офицеры не разучились пользоваться оружием…

Андаманские острова.

…сентября 1878 г.

Корабль Её Величества «Нимбл», деревянная канонерская лодка, сошедшая со стапеля в далёком 1860-м году, не была, что называется, гордостью Королевского Флота. Одна из бесчисленных «колониальных» канонерок, она выполняла роль стационера в разных портах Индийского океана. А с 1869 по 1874 годы - исправно несла службу в Занзибаре, гоняясь за работорговцами, который уже век поставлявшим свой товар на невольничьи рынки Аравии, Персии, Индии. С началом Второй Восточной войны (так с лёгкой руки лондонских репортёров стали именовать текущий конфликт), «Нимбл» перевели в Ост-Индскую станцию Ройял Нэви и назначили стационером в Порт-Блэр.

Если бы командиру канонерки, коммандеру Фредерику Ли сказали два года назад, что он будет с тоской вспоминать о Занзибаре, он рассмеялся бы шутнику в лицо. Но Андаманы с лихвой перекрыли самые скверные его ожидания. Можно только гадать, чем коммандер ухитрился так не угодить начальству, но факт есть факт: другую столь же отвратительную дыру в Индийском океане стоило ещё поискать. Команда сатанела от тоски и тихо спивалась, благо, джин, настоянный на коре хинного дерева, служил хоть какой-то защитой от малярии - за полгода болезнь свела в могилу пятерых матросов и мичмана Оллиндера. Пополнения на смену умершим не было, сколько ни слал коммандер Ли запросы на имя командующего Ост-Индской станцией контр-адмирала Корбетта. Порой казалось, чтоо «Нимбле» попросту забыли. Кто-нибудь из штабных офицеров поставил крестик на карте возле кружочка с надписью «Порт-Блэр» на карте, сделал запись в журнале перемещения боевых единиц, и всё: точка закрыта, думать больше не о чем, служите, пока не возникнет иная надобность…

Вот коммандер Ли и служил. Поддерживал, как мог, расползающуюся по швам дисциплину, заставлял матросов неустанно драить и красить деревянный корпус канонерки, борясь с вездесущей тропической гнилью, регулярно устраивал артиллерийские и парусные учения, и даже выходил время от времени в море – досматривал по запросу каторжной администрации шхуны торговцев на предмет запрещённых товаров и беглецов. Последних, впрочем, почти не случалось – сентинельцы знали своё дело, исправно сдавая охране по две-три свежеотрезанные головы в месяц в обмен на дншёвые стальные ножи и отрезы ситца.

Когда не намечалось очередных экзерциций или выхода в море, коммандер позволял экипажу – кроме вахты, разумеется, - ночевать на берегу. Деться оттуда всё равно некуда - так пусть лучше надираются в двух имеющихся в Порт-Блэре кабаках, чем устраивают пьяные потасовки в кубриках. Вот и сегодня, на канонерке, кроме самого коммандера, присутствовал дежурный офицер, второй лейтенант МакКормик, боцман да дюжина матросов. И именно МакКормик поднял тревогу при виде русского клипера, входящего с утренним приливом в гавань.

Упражнения и тренировки, которыми коммандер, борясь со стационерной скукой, изнурял своих людей, не пропали даром. Пары разводить даже не пытались – большая часть машинной команды была на берегу, да и времени на это уже не оставалось. было. Клипер приближался, и Ли скомандовал занять места у орудия - гладкоствольной шестидесятичетырёхфунтовки, составлявшей главный калибр «Нимбла». Ещё двое матросов под командой боцмана встали к антикварной медной карронаде левого борта. По случаю изнуряющей духоты матросы спали прямо на палубе, так что много времени на это не ушло - к орудиям становились как были, босыми, в подштанниках, не натянув белые матросские рубахи.

Первой выпалила карронада, открыв первую в унылой истории Порт-Блэра морскую баталию. И не промахнулась: чугунное ядро угодило прямиком в грот-марса-рей «Крейсера», расщепив лисель-спирт и перебив брасы. На этом воинская удача коммандера Ли и закончилась. Бомба шестидесятичетырёхфунтовки бесполезно провыла над шканцами клипера, в ответ рявкнули шестидюймовки - русский командир, рассчитывая проникнуть в гавань тишком, держал «Нимбл» на прицеле. Две стальные бомбы, выпущенные с дистанции в три кабельтовых, угодили в несчастную канонерку - одна в машинное отделение, другая под фок-мачту, на уровне ватерлинии. Следом рявкнули орудия помельчее, но это было уже лишнее – «Нимбл» быстро погружался, кренясь на левый борт, и с палубы в чёрную воду гавани горохом сыпались люди.

- Местный комендант, или как он там называется, о сопротивлении даже не помышлял. – рапортовал барон. Его во главе отряда с «Крейсера» отрядили на захват казарм колониальной стражи. - Собрал стрелков на плацу, а как только явились мы – приказал сложить оружие. И сам подал пример. Ну, я усердствовать не стал: велел оставить офицерам и сержантам револьверы, а сверх того, каждую четвёртую винтовку. На острове полно дикарей, когда мы уйдём – они вполне могут учинить резню. Да и винтовочки, надо сказать, редкостный хлам – переделочные «энфильды», вроде тех, из-за которых взбунтовались сипаи[2]. А вот пушки мы забрали. Две медные полевые двенадцатифунтовки, ровесники «энфильдов». Помнят, надо думать, ещё Крымскую кампанию. Сейчас их грузят на «Сенегал».

«Крейсерцам» несказанно повезло. Кроме трёх маленьких «островных» шхун, в гавани оказался пароход – старая, но достаточно мореходная колёсная посудина, направлявшаяся из Калькутты в Сингапур с грузом хлопчатобумажных тканей, и зашедшая в Порт-Блэр для мелкого ремонта машины. Обнаружив такой подарок судьбы, Михайлов велел выкинуть тюки на пирс, и срочно перегружать на «Сенегал» (так назывался пароход) винтовки и прочую амуницию с «Луизы-Марии». Шкипер, он же судовладелец и хозяин груза, немолодой, огненно-рыжий шотландец, уныло наблюдал с берега, как чужаки разоряют его собственность. Он попытался убедить русского капитана, что лично он, уроженец Хайленда и добрый католик, ненавидит англичан, соблюдает в этой войне нейтралитет и даже сочувствует России, сумевшей щёлкнуть проклятых сассанахов по носу. Но, увы, не преуспел: Михайлову до зарезу нужен был его пароход для осуществления коварного замысла Греве.

В общем, если не считать недолгой канонады в гавани (стоившей жизни храброму коммандеру Ли и семи его подчинённым), захват Порт-Блэра прошёл тихо, без сучка и задоринки. Местные обыватели меланхолично наблюдали за сменой власти из окошек своих хижин, и единственным пострадавшим из состава русского десанта стал кондуктор Голохватько, лишившийся зуба в драке с английскими матросами. Бравые бритты не стерпели дерзкой попытки захватить один из двух кабаков Порт-Блэра и дали агрессору бой, прекратившийся после трёх револьверных выстрелов в потолок - мичман Завадский, отряжённый на захват этого стратегического объекта, не был настроен шутить…

А вот с каторжным островом вышло не так гладко. Когда, пополнив угольные ямы и запалив, напоследок, груды «чёрного золота», сваленного под открытым небом, «Крейсер» в сопровождении двух призов, вошёл в гавань острова Росс, там всё уже было кончено. Неизвестно, откуда каторжане узнали о набеге на Порт-Блэр, но мятеж они подняли почти за сутки до прибытия «освободителей». У надсмотрщиков, охранников и прочих служащих каторжной администрации не было ни единого шанса – перебили всех, включая супругу и сыновей начальника каторги. Немногие чудом уцелевшие сумели скрыться в джунглях, где их ждали стрелы и отравленные колючки дикарей. И первое, что увидели русские моряки - это воткнутые в землю бамбуковые колья с насаженными на них головами и толпу измождённых, оборванных до последней крайности людей, радостно приветствующих «Крейсер». У всех на запястьях и лодыжках зияли кровавые язвы - кандалы на острове Росс не снимали даже с больных. Теперь эти атрибуты неволи, соединённые в гирлянды, украшали частокол из шестов с останками тюремщиков.

- Дикари, совершеннейшие дикари… - повторял барону командир клипера, рассматривая в бинокль эти страшные атрибуты мятежа. – Ну, Бог им судья, натерпелись… Вы, Карл Густавыч, вот что: берите-ка два десятка матросиков с винтовками и отправляйтесь на берег. Выясните, что там и как – только умоляю, осторожней с этими армеутами. А я на всякий случай велю подать к пушкам картечь - мало ли что им в головы придёт…

Опасения капитан-лейтенанта оказались напрасны. Ссыльные офицеры (те самые, о которых Греве когда-то прочёл в бомбейском еженедельном листке) собрали вокруг себя группу заключённых-сипаев, вооружили их отнятым у охраны оружием и установили какой-никакой порядок. Вожаки мятежников встретили русских моряков прямо на пирсе, намереваясь просить о помощи – и несказанно удивились, узнав, ради чего те прибыли на остров Росс.

На то, чтобы собрать освобождённых каторжников, разбить их на отряды по пятнадцать-двадцать человек ушёл остаток дня. Всего на острове содержалось около трёхсот заключённых; половину из них погрузили на «Сенегал», остальных распихали по шхунам. Хижины и бараки на берегу весело пылали, подожжённые на прощание. Барон Греве с мостика «Луизы-Марии» (он снова принял командование пароходом) бросил последний взгляд на поднимающиеся к небу клубы дыма и скомандовал «малый вперёд». Пароход, ведя на буксире две из трёх забитых людьми шхун, потянулся к выходу из гавани вслед за «Крейсером».

Бенгальский залив.

К северу от порта Мадрас.

…октября 1878 г.

Муссоны – обычное погодное явление для северо-восточной части Индийского океана. зарождаясь над океанскими просторами с сентября по декабрь, эти устойчивые тропические ветра несут в Восточную Индию массы влажного тёплого воздуха и оборачиваются затяжными штормами вдоль всего побережья Бенгальского залива.

В одну из таких штормовых полос и попал караван, возглавляемый «Крейсером». Шхуны с повстанцами нещадно мотало на буксире у «Луизы-Марии» и «Сенегала». Последнему тоже приходилось нелегко – неуклюжие приспособления, приводящие его в движение, скрипели под ударами семибалльных волн, и людям на борту (Михайлов велел оставить на пароходе прежний экипаж, приставив к ним «крейсерского» мичмана с двумя матросами) оставалось молиться, чтобы клёпаные ажурные конструкции колёс выдержали этот напор. Пока, вроде выдерживали – «Сенегал», волокущий на длинном тросе одну из «островных» шхун, исправно держался за «Луизой-Марией» и на все запросы отвечал торопливыми махами флажков: «В помощи не нуждаюсь. Следую за мателотом».

- Тяжело им там приходится. – заметил Греве, наблюдая за шхунами, прыгающими в волнах за пароходом. – Мало того, что люди истощены каторгой, так ещё и штормовой переход! Небось, хором травят сейчас за борт… Высадим на берег – едва ползать смогут. Много ли с такими навоюешь?

Камилла – с тех пор, как барон вернулся на пароход, она старалась проводить с ним как можно больше времени – недовольно сморщила носик.

- И кому пришло в голову превратить наше прекрасное судно в буксир для этих оборванцев? Я вообще не понимаю, Шарль, почему мсье Mihailoff не распорядился отпустить нас ещё во время стоянки в Порт-Блэре! В конце концов, королевство Бельгия не воюет с вашей страной, а винтовок, пресловутой «военной контрабанды, на борту больше нет. Зачем же нас и дальше удерживать?

Греве скрыл усмешку. Этот диалог почти в точности повторял беседу, состоявшуюся между ним и командиром клипера перед уходом с Андаманских островов.

«Я бы и рад отпустить пароход, дюша мой, но придётся пока подождать. – объяснял Михайлов. - Шкипер «Луизы-Марии», охотно выложит первому же встречному англичанину всё, что знает о «Крейсере». Сами посудите, к чему нам это? Нет уж, придётся вашей сахарной вдовушке немного потерпеть. Сбудем с рук наших индийских друзей, зайдём в какой-нибудь нейтральный порт, взять угля и пресной воды – там с ними и расстанемся. Да и буксир лишний сейчас не помешает. «Крейсеру» лучше оставаться свободным от вериг и конвоировать эту инвалидную команду. Вдруг буксирный трос оборвётся – надо же кому-то ловить сорвавшихся?

Но не излагать же эти соображения его нынешней собеседнице?

Барон деликатно приобнял собеседницу за талию.

- Вы так торопитесь расстаться со мной, мон шер ами?

В ответ Камилла расцвела очаровательной улыбкой.

- Что вы такое говорите, Шарль! И это после того как я… решительно, вы неблагодарны, как все мужчины!

- Не судите так строго мадам…

Греве огляделся – не видит ли кто? – и легко прикоснулся губами к её шее, чуть пониже аккуратного розового ушка, в котором блестела изумрудная капелька.

- Разумеется, мы вас отпустим - когда доставим этих бедняг… туда, куда их надо доставить. Капитан-лейтенант планирует вскорости покинуть этот район Индийского океана, вот тогда и…

- Значит, мы с вами расстанемся? – огорчилась Камилла. Греве про себя удивился её непоследовательности: вроде, только что сетовала, что русские не отпускают её пароход? - Вы должны дать мне слово, что обязательно найдёте меня в Европе. Эта бессмысленная война не может длиться долго!

- Крымская война – у вас её называют Восточной – продолжалась два с половиной года, с октября пятьдесят третьего, по март пятьдесят шестого года. И вовсе не такая уж она бессмысленная…

- Значит, вы хотите заставить меня ждать целых полтора года?

- Я офицер, мадам, и присяга требует… - принялся оправдываться барон, но женщина его уже не слушала.

Что-то я озябла Шарль. – заявила она, демонстративно кутаясь в шёлковую шаль. – Пойдёмте в мою каюту, Лиззи, наверное, уже приготовила кофе…

И улыбнулась – обещающе, призывно. Улыбка, её взгляд, требовали: прямо сейчас, ни мгновения не медля, согреть её в объятиях, увести в каюту, избавить от отсыревшего на промозглом ветру платья и уложить – горячую, страстную – на простыни огромной кровати, украшающей просторную, как адмиральский салон, спальню…

За спиной забухали по палубному настилу башмаки. Греве, едва не чертыхнувшись, повернулся.

Кондуктор-сигнальщик бодро отрапортовал:

- Так что, вашбродь, с «Крейсера пишут: «На норд-норд-вест открылся берег!»

Барон повернулся.

- Прошу извинить, мадам, я должен быть на мостике.

- Это ведь Индия, Шарль? – встревоженно спросила женщина. – Вы же сюда везли этих несчастных? И когда вы намерены…

- Как только появятся новые сведения я вам тотчас сообщу. – ответил он сухим официальным тоном. - А сейчас мне пора. Служба-с…

Он повернулся на каблуках, и отправился к трапу, лопатками ощущая её огорчённый взгляд.

«...нет, чтобы этой треклятой Индии объявиться хоть часа на два позже! Да, нелегка ты, доля военного моряка – решительно некогда подумать о личной жизни!»

[1] Первое русское издание этого романа – 1870 г. В переводе Марко Вовчок.

[2] Мятеж в индийских частях британской короны начался с отказа выполнять команду «скуси патрон», поскольку бумажные гильзы пропитывали свиным или говяжьим салом – что было одинаково неприемлемо и для солдат-индуистов и для мусульман.

Отступление первое

амер

Блеск и нищета двухдержавного стандарта

Двухдержавный стандарт! Как много в этом звуке слилось… если не для всякого русского сердца, но уж для знатока военно-морской истории наверняка. Когда к 1889-му году с усилением военно-морской мощи Франции, Германии, России и Японии закончилась эпоха тотальной экономии на флоте, Британия заявила об избрании нового курса. Согласно ему, Королевский Флот должен был стать сильнее, чем два любых других флота в мире вместе взятых - на тот момент это были Франция и Россия.

Но и раньше, начиная, пожалуй, с эпохи Наполеоновских войн, концепция тотального превосходства на море, во многом определял образ мыслей политиков и кораблестроителей Британской империи. Особенно в том, что касалось численности и боевой мощи кораблей линии, в роли которых выступали тогда броненосцы.

И, видит Бог, их понастроили немало! Но куда больше в списках боевых единиц Ройял Нэви числилось других боевых единиц: винтовых фрегатов и корветов, шлюпов и канонерских лодок, призванных защищать становой хребет Империи, морскую торговлю, опутавшую маршрутами перевозок весь мир. Океан окончательно превратился в торную (хотя, порой и ухабистую) дорогу, по которой регулярно, согласно коммерческому расписанию, перемещались грузы, пассажиры, войска. Всё то, что делало могущество викторианской Англии по-настоящему всеобъемлющим и непререкаемым.

А где большая дорога – там и разбойники, не так ли?

Но – к делу. Возможно, кое-кому из наших читателей случалось пролистать знаменитый труд американца Мэхена «Влияние морской силы на историю». В этом случае они, несомненно, запомнили ту критику, которой британец подверг идею крейсерской войны, направленную на истребление торговли, ярыми сторонниками которой были французы. Несмотря на тот очевидный факт, что потери британского торгового тоннажа от штормов и прочих «неизбежных на море случайностей» значительно превосходили результативность французских каперов (те могли похвастать разве что многочисленными захватами рыбацких скорлупок в Северном море да истребления британского каботажа в Ла-Манше), идея крейсерской войны обрела новую жизнь. И в особенности - после подвигов кептена Рафаэля Семмса и его «Алабамы».

Мы не будем детально разбирать действия крейсеров конфедератов, тем более, что их жертвами стали лишь ничтожные проценты всех потерь торгового флота северян. Отметим лишь, что сразу две державы в то же самое время сделали ставку на крейсерскую войну, причём противник в обоих случаях был один и тот же – Британская империя.

Первыми из поборников этой идеи стали её авторы, французы. И увлеклись до такой степени, что когда разразилась несчастливая для Второй Империи войне с Пруссией, французский флот оказался к ней совершенно не готов. Нет, он был достаточно многочисленен и боеспособен, но вот беда: французские адмиралы готовились к крейсерским действиям против англичан, которые одни могли стать союзниками Франции в борьбе с растущей мощью германской нации.

Итог закономерен: французский флот не принял в боевых действиях сколько-нибудь заметного участия. Единственное столкновение, случившееся возле никому не нужной Гаваны между французским авизо «Бувэ» и прусской канонеркой «Метеор» не в счёт, тем более, что «лягушатники» в этом бой проявили себя не с лучшей стороны. Но это никого не отрезвило: новое поколение французских моряков и кораблей по-прежнему готовилось к истреблению британской торговли.

Второй державой, сделавшей ставку на концепцию крейсерской войны, стала Россия. Её выход в океаны после проигранной Крымской войны принёс с собой такое понятие, как «русская кругосветка» - когда фрегаты и корветы Российского Императорского Флота огибали мысы Горн и Добрая Надежда, следуя на дальний Восток для службы на Сибирской флотилии. Это были годы Большой игры, годы соперничества Британии и России в Средней Азии, годы туркестанских походов и афганских кампаний. Две державы не раз оказывались на грани большой войны, так что выбор русских, не готовых к прямому противостоянию с броненосными английскими эскадрами выглядел вполне логично. Боевые корабли под Андреевскими флагами бороздили океанские просторы, следуя из Кронштадта во Владивосток и обратно – и в случае начала войны с Британией они, превратившись в крейсера, принялись бы истреблять торговые суда на океанских трассах.

Разумеется, англичане это осознавали. А потому, самым многочисленным классом в их флоте были отнюдь не броненосцы, а именно защитники торговли, призванные, в числе прочего, демонстрировать флаг Империи в удалённых уголках земного шара. Но и двухдержавный стандарт, ещё не принятый официально, уже владел умами лордов Адмиралтейства - вот и дымили на рейде Спитхеда колонны казематных, башенных и барбетных броненосцев и мониторов, внушая своим числом трепет недругам туманного Альбиона.

Увы, неколебимой эта мощь выглядела только на парадах да в списках кораблей и судов Королевского Флота. На деле же, необходимость защищать разбросанные по всему миру колонии и флотские базы, превращала британское морское превосходство в опасную химеру. Слишком широко была раскинута сеть; слишком крупными были её ячеи, слишком мало было телеграфных станций и кабелей, соединяющих острова и континенты. Дерзкий рейдер имел неплохие шансы ускользнуть от гончих, винтовых фрегатов и корветов, крестящих своими курсами океанские просторы. Другой вопрос, что и сами рейдеры имели не слишком много шансов на солидную добычу. Океан необъятен и, чтобы поймать жирного торговца или транспорт с военными грузами: надо жаться к неприятельским портам, рискуя из охотников превратиться в добычу.

Нечто похожее происходило и с кораблями линии. Кроме эскадры Канала и мощнейшей Средиземноморской эскадры, британцы держали броненосцы и на Вест- и Ост-Индской станциях, на Тихом Океане и бог знает ещё где. Растущие амбиции многих стран (всем памятен урок, преподнесённый британцам перуанским монитором «Уаскар») подталкивал их обзаводиться броненосным флотом – и это приходилось учитывать при распределении боевых единиц Ройял Нэви.

Нельзя быть сильным сразу и везде. Но именно этого и пытались достичь британцы в течение всего девятнадцатого века – во всяком случае, на море. Вера в непререкаемость британского морского могущества держалась, по сути, на «общественном соглашении»: прочие страны утвердились однажды в мысли, что англичане на море сильнее всех, и это навсегда. Так даже удобнее: мир нуждается в точках отсчёта, в незыблемых понятиях - и броненосная мощь Королевского Флота как раз и была одной из них.

В известной нам истории никто не рискнул проверить эту аксиому на прочность – во всяком случае, до 1914-го года, когда на просторах мирового океана вырвалась Восточно-Азиатская эскадра вице-адмирала фон Шпее, германские вспомогательные крейсера и любимцы фортуны, «Эмден» с «Кёнигсбергом». Но если колесо истории однажды подпрыгнет на подвернувшейся под обод кочке и покинет привычную колею…

Об этом – наша книга.

IV. «Adown the stricken capes no flare, No mark on spit or bar…»[1]

Из дневника С.И. Казанкова.

«…Лестовский объявил, что, поскольку англичане получили сведения о нас от своего консула в Гамбурге, всем, находящимся на борту «Тюрингии» (мы считаем дни до того момента, когда можно будет назвать её «Москвой») следует проявлять разумную осмотрительность. Покуда судно не удалится от берегов Англии, русским матросам и офицерам запрещалось появляться на верхней палубе в форме и группами больше трёх человек.

Это неудобство до некоторой степени смягчают непривычные для нас, военных моряков, бытовые удобства. «Тюрингия» построена, как грузо-пассажирское судно, способное совершать переходы через Атлантику, так что у офицеров в каютах зеркала, бронза, ковры, диваны, картины в позолоченных рамах, гобелены. Стол в кают-компании сервируют хрусталём и серебром. Что до обилия и изысканности блюд – уверен, когда придётся сесть на привычную солонину, мы будем вспоминать о них с тоской.

У нижних чинов условия, разумеется, попроще – они размещены в нижней палубе, в помещениях для эмигрантов. Но зато – с персональными нарами, да и кормёжка очень даже недурна.

Дабы все эти изыски не разлагали личный состав, офицеры составили план практических занятий, условившись с немецким капитаном, что наши матросики будут стоять вахты вместе с его людьми. Это особенно полезно, поскольку позволяло заранее освоить машинное хозяйство парохода. Что до артиллеристов и минёров, то они практиковались с предметами своей специальности в трюмах, куда военное железо погружено в ожидании скорых перемен.

Офицеры тоже старались не терять времени даром: помимо занятий с матросами, занимались штурманским делом, изучали международные морские правила, положения о призах и крейсерской войне. Более других усердствовал командир, капитан-лейтенант Лестовский и, разумеется, старший офицер. На них лежала непростая задача: превратить кучку набранных с бору по сосенке людей в полноценный, работоспособный механизм, называемый «судовая команда». И сделать это быстро – скоро предстоит взяться за дело…

В океане меры безопасности были отменены, но стало не до прогулок по палубе: изрядно штормило. Последние двое суток перед заходом на Тенерифе немецкий капитан вёл судно в таком густом тумане, что его, казалось, можно резать ножом. Входить в бухту при полнейшем отсутствии видимости он не решился, предпочтя дожидаться рассвета в открытом океане.

Эта ночь стала праздничной – назавтра было Преображение Господне. Мы все, и русские и немцы, отметили его вместе. Наш старший офицер, председательствовавший в кают-компании, насчитал не меньше сорока тостов – причём, в какой-то момент на общество снизошло озарение, и все стали понимать друг друга без переводчика. Громко заговорили о дружбе России и Германии, о вечном коварстве бриттов и предательской галльской легковесности. Кое-кто их германских моряков всерьёз загрустил, что не может отправиться вместе с нами в крейсерство. Счёт тостам давно уже утерялся; под конец хором спели: «Мы дружно на врагов…»[2] и «Die Wacht am Rhein»[3] и разошлись по каютам.

На Тенерифе задерживаться не стали – взяли овощи, свежую воду, пополнили доверху угольные ямы и с первым же приливом вышли в океан. Всё это время «пассажиры» просидели взаперти, не смея носу высунуть на палубу, проскольку соседом «Тюрингии» на рейде оказался британский фрегат «Комюс», успевший отличиться потоплением нашего «Джигита». До дрожи хотелось вытащить ночью из трюма минный аппарат и всадить мину Уайтхеда в борт наглому британцу…

Но – нельзя. На кормовом флагштоке «Тюрингии» пока что болтается германский торговый флаг, и столь бесцеремонного и наглого нарушения морского права не одобрят ни наши союзники, ни господа под шпицем, ни то аморфное и неопределённое, что газетчики именуют «мировой общественностью». Придётся дождаться заветной точки с координатами, обозначенными в секретном пакете, и там сменить гражданский сюртук на военный мундир. Благо, ждать осталось недолго: стоит «Тюрингии» пересечь тропик Рака, и она из мирного парохода превратится во вспомогательный крейсер Российского Императорского флота - «armed merchant cruisers», как называют этот тип судов наши противники. После чего, уже в другой точке, германское же судно заберёт прежнюю команду, а мы отправимся выполнять приказ, изложенный в пакете…»

Атлантический океан.

Борт парохода «Гельвеция»

…октября 1878 г.

- Первый опыт боевой стрельбы самодвижущимися минами в нашем флоте случился в ходе текущей кампании. – объяснял Серёжа. – Четырнадцатого января сего года лейтенанты Зацаренный и Шешинский спустили свои катера «Чесма» и «Синоп» с минного транспорта «Великий князь Константин» и вошли в гавань Батума…

Он развернул листок, на который накануне переписал из номера «Морского сборника» рапорт командира «Константина», лейтенанта Макарова:

- “Катера приблизились, не будучи замечены, на тридцать или сорок сажен (64—85 метров), пустили одновременно самодвижущиеся мины. Мина Зацаренного ударилась у грот-мачты, а мина Шешинского — немного правее. Обе взорвались одновременно. Слышен был сильный взрыв... Пароход лег на правую сторону и быстро пошел на дно с большей частью экипажа”.

Слушатели, собравшиеся в трюме, где хранилось вооружение будущего вспомогательного крейсера, молча внимали. Для них – и офицеров и, тем более, матросов, это оружие было в новинку.

- Позже было ещё несколько случаев удачного применения самодвижущихся мин. – продолжал Серёжа. – Например, катер с нашего клипера «Крейсер» взорвал на рейде Сингапура миной Уайтхеда британскую канонерку «Филомель». Использовалось это оружие и на Балтике.

Он провёл ладонью по боку мины. Снаряд покоился на деревянных, обитых войлоком, подставках, словно блестящая игрушка или диковинный научный инструмент. Вдоль узкого веретенообразного корпуса сверху и снизу крепилось, на манер рыбьих плавников, по паре острых гребней; на задней оконечности мины в цилиндрическом ограждении блестели сдвоенные бронзовые винты.

- Раньше мину буксировали за катером на особом плотике, или просто подтягивали её к борту. Но позже лейтенант Макаров предложил свою конструкцию – деревянную трубу-жёлоб, подвешенную под килем катера, в которой мина и помещается. После выстрела пусковой жёлоб сбрасывается на дно, чтобы не мешать движению катера. У нас на борту два пускательных аппарата, только они не подвешены ко дну судна, а устанавливаются на палубе, подобно трубам для бросательных мин. Как и в этих трубах, выстрел производится небольшим зарядом пороха. Мина вылетает из жёлоба, при этом отпирается спусковая собачка, и пневматический двигатель мины начинает действовать, устремляя снаряд к цели.

Отправляясь к месту назначения, Серёжа никак не ожидал, что придётся осваивать новую специальность. Дело в том, что два пускательных аппарата в комплекте с шестью минами «Уайтхеда» были закуплены для вооружения вспомогательных крейсеров буквально в последний момент, когда «Тюрингия» уже стояла под загрузкой в Гамбурге - благо, «товар» находился тут же, на складе фирмы “Шварцкопф и К°”, производящей это оружие для флота кайзера. Это были улучшенные модели с корпусами из бронзового листа, не подверженного коррозии во время долгих морских переходов.

Другие два судна, «Гользация»-«Россия» и «Гаммония»-«Петербург», к тому моменту уже покинули порт, и оба аппарата достались «Тюрингии»-«Москве». А поскольку штатного минёра предусмотрено не было (экипажи комплектовали наспех, в последний момент), разбираться с мудрёной новинкой пришлось старшему артиллеристу. То есть – ему, лейтенанту Казанкову.

- А какова скорость мины? - поинтересовался совсем юный мичман Панюшкин. Он стоял впереди прочих слушателей и разглядывал диковинное приспособление с неподдельным интересом.

- Самодвижущаяся мина развивает восемнадцать узлов и способна пройти таким ходом около трёх кабельтовых.

- Негусто… - буркнул штурманский помощник, лейтенант Завадько.

- Верно, технические характеристики не слишком впечатляют. – согласился Серёжа. – Да и они далеко не всегда достигаются при реальном применении. Например, британский фрегат «Шах» во время знаменитого боя атаковал самодвижущейся миной «Уаскар», с дистанции в два кабельтовых. Но коварные перуанцы повернулись к угрозе не бортом, что, несомненно, было бы удобнее для англичан, а кормой! В результате выпущенная мина попросту не смогла догнать монитор - помешала кильватерная струя.

То толпе прокатились смешки - и офицеры и матросы одинаково радовались конфузу чванливых британцев.

- Так что, - закончил лекцию Серёжа, - нам с вами ещё предстоит научиться пользоваться этим оружием.

- Их благородие господин капитан-лейтенант требуют офицеров в кают-компанию! – донеслось из люка. Все, как по команде, задрали головы - на фоне ярко-голубого неба маячила круглая физиономия командирского вестового. – Просил сказать: тропик прошли, пора!

Серёжа переглянулся с мичманом и вслед за другими офицерами заторопился к трапу. Пришла пора узнать, что за задание приготовило нам Адмиралтейство.

Из дневника С.И. Казанкова.

«Со времён античных по морским побережьям процветал промысел, именуемый «береговым пиратством». Заключается он в следующем: местные обитатели, жадные до наживы, умышленно гасили маяки, предупреждающие моряков о тех или иных опасностях. Или - зажигали свои, ложные огни, указывающие ни в чём не подозревающим мореплавателям вместо пути к спасению путь к гибели. Суда разбивались о скалы, садились на мели, выскакивали на ощетинившиеся в полосах прибоя каменные гряды, после чего их обломки становились поживой грабителей. Береговые пираты встречались (да и поныне встречаются) по всему миру - от берега Абхазии и Шетлендских островов и Молуккского архипелага и Японии. Когда добычу доставляют прямо к вашему порогу, да ещё и приводят в состояние, исключающее всякое сопротивление - это, что ни говори, удобно.

Чем-то подобным предстояло заняться теперь и нам. Приказом, содержавшимся в секретном пакете, «Москве» предписывалось следовать на юг, вдоль берегов Африки, избегая по возможности встреч с другими судами. После чего – разорить маяки Грин-Пойнт близ города Кейптаун в Капской провинции и маяк Кейп-Пойнт на южной оконечности мыса Доброй Надежды. По выполнении этой задачи, «Москве» предписано, обогнув южную оконечность африканского континента, следовать в Индийский океан и действовать там, согласно обстоятельствам.

Вот так, просто и понятно. Капитан-лейтенант Лестовский зачитал приложенную к приказу записку, в которой нас уведомляли, что в ближайшее время следует ожидать увеличения объёмов судоходства, и выведение из строя маяков Грин-Пойнт и Кейп-Пойнт создадут британцам немалые трудности. О том, что это создаст точно такие же трудности морякам других наций никто, разумеется, не вспоминал – война дело малоприятное. Отдельно капитан-лейтенант отметил предусмотрительность господ из-под шпица, и тут я вынужден с ним согласиться: вступление в войну Турции и захват ею ключевых точек Суэцкого канала вынудит англичан обратиться к проверенному веками маршруту вокруг Африки – ан, маяков-то и нет! Булавочный укол, разумеется, англичане быстро их восстановят – но из таких булавочных уколов и складывается успех боевых действий.

А может, и не совсем булавочный: Маяк Кейп-Пойнт был возведён ценой титанических усилий всего двадцать лет назад – и это по праву считалось тогда настоящим чудом инженерной мысли. А до тех пор море и скалы исправно собирали с мореплавателей дань разбитыми судами и человеческими жизнями. Секции маяка изготавливались в Англии; к подножию скалы высотой в восемьсот футов их волокли на пушечных лафетах, а оттуда поднимали упряжками быков. Всё это, разумеется, можно повторить – но время, время! На войне оно являет собой ценность невосполнимую...

Между прочим, когда поставленная перед нами задача была оглашена, я заметил на лицах некоторых своих сослуживцев досаду. Понять их можно: команде судна, захватившего неприятельский корабль, положены так называемые «призовые выплаты» - процент от денежных средств, вырученных от продажи конфискованного груза и судна. Суммы эти, при известном везении, могут оказаться весьма солидными, и я не удивлюсь, что иные офицеры «Москвы» рассчитывали «призовыми» деньгами поправить своё материальное положение. А тут велено следовать до самого мыса Доброй Надежды, избегая встреч с другими судами, а в месте назначения – заниматься делом, безусловно, полезным в военном отношении, но совершенно неприбыльным. Сами рассудите: что за корысть новоявленным береговым пиратам от судна, которое только ещё когда-нибудь разобьётся на скалах? Ясно, что пользу из этого события извлекут, разве что, какие-нибудь готтентоты, да и то – если им случиться оказаться поблизости в момент кораблекрушения…

Впрочем, мне, как офицеру Российского Императорского флота подобные рассуждения не к лицу. Что до остальных, включая и упомянутых готтентотов - то Господь им судья, а ваш покорный слуга вполне готов удовлетвориться осознанием честно выполненного долга. Как и тем, что сумел хоть немного, но расплатиться с проклятыми британцами за кровь, пролитую на Екатерининской набережной.

Согласитесь: это ведь тоже немало…»

Южная Атлантика,

недалеко от мыса Доброй Надежды.

…сентября 1878 г.

Парусник вынырнул из сплошной полосы тумана внезапно, словно чёртик из табакерки. Красное полотнище с «Юнион Джеком» в углу - британский торговый флаг! Лестовский в раздражении стукнул кулаком по ограждению мостика.

- Наверняка они поняли, кто мы такие! – Капитан-лейтенант мотнул головой, указывая на корму, где бился на ветру голубой на белом поле Андреевский крест. - Дистанция всего ничего, пяти кабельтовых не будет, тут и слепой разглядит. Теперь придётся останавливать. Сергей Ильич, один холостой, предупредительный! Боцман, готовить шлюпку!

Задержанное судно оказалось английским китобойцем «Жемчужина Клайда», следовавшим из Кейптауна в Глазго. По словам шкипера, «Жемчужина» больше года промышляла в Южных морях – и вот теперь торопилась домой с трюмами, полными бочек китового жира. Серёжа Казанков (он возглавил призовую партию) даже пожалел китобоев, этих честных пахарей моря, рискующих жизнью ради средства пропитания. Впрочем, жалости хватило всего минут на пять – когда из кучки сгрудившихся у фальшборта матросов, к нему кинулся один, одетый, как и прочие, в обтрёпанный бушлат и просмоленную зюйдвестку.

- Не откажите, вашбродие! Возьмите с собой! Как я есть, марсовый с фрегата «Светлана», второй год среди этих нехристей обретаюсь. Обманом взяли, вашбродие, мочи нету боле терпеть…

История оказалась самая банальная. Во время визита русской эскадры в САСШ, «Светлана» задержалась в Норфолке – там фрегату меняли котлы и орудия. Матросы, не принимавшие участия в ремонтных работах, проводили время на берегу, в кабаках. Там-то марсовый Ефим Оглоблин и встретился с боцманом и тремя матросами «Жемчужины Клайда», зашедшей в Норфолк перед тем, как отправиться в Южные моря. Оглоблин сидел в кабаке в одиночестве - заливал чёрным ямайским ромом горестное известие, полученное из родной архангельской деревеньки. Британцы подсели к русскому, посочувствовали его горю, предложили выпить ещё. Марсовый не отказался – известие о смерти матери грызло ему душу – и не заметил, как один из собутыльников, переглянувшись с приятелем, подсыпал в кружку русского белого порошка.

В себя Ефим пришёл лежащим на бухте каната, на палубе китобойца, бодро бегущего на юг. Ему растолковали, что он нанялся на «Жемчужину Кента» матросом, причём успел получить аванс – и продемонстрировали в качестве доказательства замызганную бумажку с крестиком вместо подписи – заверенным, как полагается, двумя свидетелями из команды китобойца. Ефим на бумажку плевать хотел и полез, было, драться – его крепко отвозили по рёбрам, связали и объяснили, что никуда он теперь не денется, а будет упрямиться – его сдадут судебным приставам в первом же порту за неисполнение контракта. Услыхав о суде, Оглоблин струхнул и понял, что хочешь-не хочешь, а надо как-топриспосабливаться. С тех пор – так и ходил на «Жемчужине», радуя судовое начальство исполнительностью, смекалкой и выучкой.

- А ты, оказывается, изрядный олух, братец. – подвёл итог услышанному Серёжа. – Тебя, выходит, зашанхаили, как последнего дурня?

- Как есть, зашанхаили, вашбродие! – сокрушённо подтвердил матрос. – Я ведь тогда сам себя не помнил, вот и впал в блуд… Возьмите меня на ваш кораблик, вашбродие, век за вас Бога молить буду и детям накажу! Я ж как есть, расейский матрос, присягу принимал…

- Присягу он принимал… - проворчал сопровождавший Серёжу боцман. – А чего ж ждал цельный год? Али вы в порты ни разу не заходили? Сиганул за борт – и поминай, как звали!

Оглоблин замялся, отводя взгляд.

- Так ить я сколь раз собирался – зачастил Оглоблин, боязливо косясь на боцмана. - Только страшно одному, на чужбине-то! А на «Жемчужине», вроде, пообжился, привык...

- Что ж ты за русский матрос, коли тебе страшно? – презрительно осведомился боцман.

- А куда идтить? Денег ни синь пороху, пожитков тоже. На судно какое наниматься – так без гумаги не возьмут, разве что такие же проходимцы… Я, вашбродие – он умоляюще смотрел на Серёжу, - всё ждал, когда встанем на рейд с каким ни то русским судном – вот я и сбегу. А уж как узнал, что промежду Россией и Англией война зачалась - вовсе невмоготу стало. Это как же : я человек казённый, а хожу на самом что ни на есть неприятельском судне…

- Тем более, лыжи должен был навострить! - боцман наставительно поднял корявый, узловатый палец. Потому как иначе ты выходишь – кто?

- Кто?

- Дезертир и государеву делу изменник, вот кто! И выходит тебе, мил человек, за это каторга!

Оглоблин побледнел, беспомощно огляделся. Казалось, он сейчас сиганёт за борт и сажёнками поплывёт к далёкому африканскому берегу.

- Ладно, хватит его стращать, боцман. – милостиво отозвался Серёжа. Пусть идёт в шлюпку. Раз присягу принимал – послужит ещё престол-отечеству.

Он обернулся к терпеливо дожидающемуся шкиперу.

- Теперь с вами, мистер. Корабль и груз мы конфискуем, вы будете содержаться на нашем судне, пока не найдём способ передать вас на берег…

Англичанин принялся, было, возмущаться, припоминая незнакомые Серёже статьи морского права, но тот не собирался вступать в дискуссию.

- Вы хоть понимаете, что я могу прямо сейчас вздёрнуть вас на рее?

- За что, мистер? – опешил китобой.

- А за работорговлю, вот за что! Закона, по которому любой капитан военного корабля имеет право за это малопочтенное занятие вешать, никто не отменял!

- Что вы такое несёте, мистер? – завопил шкипер. – В жизни к такому грязному делу касательства не имел! Кого хошь спросите, хоть в Нантакете, хоть в Нагасаки, хоть в Ливерпуле: старый Том Скиггинс честный китобой, а не какой-то поганый работорговец!

Серёжа сощурился.

- А русский матрос, которого вы похитили в Норфолке?

- Разве это работорговля? Дело житейское: матрос, он сегодня под одним флагом ходит, завтра под другим. К тому же, ваш парень честно записан в судовой книге да три доли с выручки. Одна ему полагается, как марсовому, ещё две – как гребцу вельбота.

- Это у вас дело житейское. – оборвал шкипера Казанков. – А по российским законам за это выходит петля или каторга на свинцовых рудниках в Сибири. Слыхали, небось?

Шкипер немедленно стушевался. Жуткие рассказы о свинцовых и ртутных рудниках, куда русские ссылают пойманных контрабандистов и браконьеров, можно было услышать в любом портовом кабаке. Особо усердствовали на этот счёт американцы – им частенько приходилось иметь дело с российскими таможенными крейсерами, гонявшими браконьеров-котиколовов да контрабандистов, выменивающих у камчадалов меха и моржовый клык на ситец и дрянной кукурузный виски.

- Но я могу помочь твоему горю. - вкрадчиво продолжал лейтенант. - Мы ж не звери, понимаем: вы и так наказаны. Судна, вон, лишились, а трибунал никого не пожалеет… Но для этого вам следует быль благоразумным. Скажите: когда «Жемчужина» покидала Кейптаун, много ли в гавани было военных судов? Способны указать точно, где они стояли? И, сморите, чтобы без вранья – а то ведь горько потом пожалеете, как Бог свят!

Из дневника С.И. Казанкова.

«…маяк «Грин Пойнт» - самый старый на всём побережье Капской колонии. Возводить его начали после того, как в 1820-м году всего в полутора кабельтовых от берега погиб на скалах пакетбот «Африка» с двадцатью девятью людьми на борту.

Маяк представляет из себя квадратную башню, сложенную из тёсаного камня на извёстке. Фонарь, питаемый кашалотовым маслом, впервые вспыхнул спустя четыре года после начала строительства, что обошлось британской казне в полновесные 6420 фунтов стерлингов. Деньги немалые – но уцелевшие суда и спасённые человеческие жизни, право же, того стоят.

Маяк стоит на мысе, выступающем в океан немного южнее гавани Кейптауна, и его свет виден в хорошую погоду на расстоянии в семь морских миль. Для нередких в этих местах туманов предназначается паровой гудок – достаточно передовое на момент строительства маяка техническое устройство.

Коварный план, составленный капитан-лейтенантом Лестовским при моём живейшем участии, был следующим. Сначала в гавань входит «Жемчужина Клайда". Команда китобойца, за исключением шкипера и марсового Оглоблина заменена нашими людьми. На палубе свалено всё дерево, всё тряпьё, которое удалось найти на судне – доски, бочарные клёпки, запасные реи и мачты, порубленные топорами вельботы, чехлы, паруса, просмоленные канаты – и всё обильно полито китовым жиром. Часть оставшихся бочек так же подано на палубу и раскупорено. Лишь пара десятков бочонков с лучшим кашалотовым маслом и спермацетом перегружено на «Москву» - вдруг, да и пригодится?

Итак, «Жемчужина» под управлением шкипера Скигинса и под неусыпным надзором старшего офицера «Москвы», бросает якорь в гавани – с таким расчётом, чтобы оказаться с на-ветра от стоящих в гавани посудин её Величества королевы Виктории. Их четыре: деревянный винтовой шлюп «Спэрроу», два военных транспорта и главный козырь, новенький фрегат «Чемпион», брат-близнец нашего знакомца «Комюса». Вот с ним нам связываться никак нельзя – раскатает, как Бог черепаху.

Для того, чтобы уберечься от его пушек, как раз и устроено безобразие на палубе несчастной «Жемчужины». Ровно в полночь мы, убедившись предварительно, что ветер не изменился и по-прежнему дует в сторону стоянки британских военных судов, должны зажечь китовый жир. После чего - обрубить якорный канат и поскорее убираться с обречённого судна на шлюпках. «Москва» же, ожидающая несколькими милями мористее, должна, заметив зарево пожара, подойти как можно ближе к башне маяка (ирония: его же свет поможет нам избежать посадки на скалы!). После чего развалим её по камешку огнём орудий, за что отвечает старший артиллерийский офицер, то есть ваш покорный слуга. Расчёт на то, что маслянисто-чёрный дым, затянувший гавань, как и дрейфующий прямиком на «Чемпион» и полыхающий от носа до кормы китобоец, создадут на рейде изрядную неразбериху. Англичане, разумеется, кинутся тушить этот «брандер» – но справиться с огнём, охватившим насквозь пропитанное жиром деревянное судно, не так-то просто. Пока они будут соображать, что к чему, пока справятся с угрозой, пока разведут пары, «Москва» будет уже далеко. Ходкостью она не уступает «Чемпиону», а куда направляется – сие англичанам неведомо. Так что наша затея, как и её продолжение, пожалуй, имеют все шансы на успех…»

Южная Атлантика,

Мыс Доброй Надежды,

траверс маяка Грин-Пойнт.

…сентября 1878 г.

Шестидюймовая бомба ударила в пристройку у подножия маяка. Следующая угодила в его верхушку, уничтожив фонарный павильон и вырвав большой кусок каменного парапета. Серёжа Казанков махнул рукой, приказывая остановить стрельбу – пусть пыль и дым, поднятые взрывами немного осядут. Чего попусту разбрасывать снаряды?

- Ну как там, в гавани, Пётр Леонидович? – спросил он старшего офицера. Тот стоял рядом на мостике, и от его перемазанного копотью кителя пронзительно несло горелым китовым жиром.

- Полнейшая неразбериха! Сначала «Жемчужину» снесло на британский шлюп. Тот загорелся, вахтенные тушить не стали, как были, в исподнем, попрыгали в воду. Мы совсем чуть-чуть на вёслах отошли и отличнейше всё видели. Потом, видимо, якорный канат перегорел, и шлюп вместе с китобойцем стало сносить на стоявший в кабельтове к берегу «Чемпион». Там уже поднялась тревога – люди забегали по палубе, шум, крики… А только проку всё одно не вышло: вместо того, чтобы спустить шлюпки и попытаться оттащить горящие суда прочь, они тоже обрубили якорные канаты и зачем-то принялись палить из ружей во все стороны. Ветром фрегат снесло на стоящий рядом пароход – они сцепились реями, а с на-ветра на них медленно наползали горящие суда. Ну, мы досматривать этот цирк не стали, скомандовали «навались» - и прочь из гавани. А полыхало там знатно!

- И до сих пор горит. – заметил Серёжа, указывая на мыс, за которым колыхалось тускло-оранжевое зарево. – Да, не ожидали господа альбионцы нашей диверсии.

Эх, не сообразили мы! – посетовал мичман Панюшкин. – Можно было бы этот «Чемпион» и вовсе захватить. А что? Подошли бы в темноте на шлюпках, да и взяли бы на абордаж. Пока у них там вахта очнётся – фрегат уже…

Конец фразы заглушил залп. На этот раз в цель попала только одна бомба – но она развалила каменную кладку до цокольного этажа.

- Вот и славно, Сергей Ильич... – прокомментировал попадание старший офицер. – Ещё бы разочек так,и можно будет задробить стрельбу.

Он отнял от глаз большой медный бинокль, опустил на ограждение мостика.

- А вам, молодой человек, я вот что скажу. - он обернулся к Панюшкину. – Ежели случалось вам бывать в Одессе, то, может, слышали, как говорят тамошние жиды: «Хорошо всё делать, как моя жена потом». Откуда мы, скажите на милость, могли знать, что вахтенные на «Чемпионе» несут службу через пень-колоду?

- Но ведь порт на краю света… скука… неизбежное разложение… - пытался возражать мичман, но собеседник его не слушал.

- Сие, юноша, зависит от командира корабля и его офицеров. Когда к службе относятся спустя рукава – так и на Спитхедском рейде стволы ржавчиной зарастут. А если дело своё знает, добросовестен, служит честно, то и в такой дыре команда будет глядеть орлами. И потом – ну, предположим, захватили бы мы «Чемпион». А дальше? Ни пары быстро поднять, ни орудия привести в готовность абордажная партия не сможет – судно чужое, незнакомое, да ещё и неизвестно в каком состоянии механизмы. А англичане вскорости опомнятся, подгребут с берега на лодках, отбивать фрегат. Что ж прикажете – взрываться вместе с ними на воздух?

Мичман озадаченно молчал.

- И к тому же.. – старший офицер назидательно поднял палец. – усвойте, мичман, наиглавнейший закон военной службы: выполнять следует то, что приказано и так, как приказано. Инициативу же проявлять с опаской и осторожностью, потому как неизвестно, что из этого выйдет. Если мне память не изменяет, в секретном пакете Адмиралтейства ни слова не сказано о диверсии против стоящих в гавани Кейптауна кораблей, зато там много чего говорится о том, что мы должны разорить ещё один маяк. Вот и давайте не умничать, а…

Новый залп не дал ему закончить поучительную сентенцию. Когда пыльное облако осело, на месте маяка Грин-пойнт громоздилась груда обломков. Матросы, гроздьями облепившие ванты, заорали «Ура!»

- Молодцы комендоры! – удовлетворённо произнёс капитан-лейтенант. Он стоял в стороне от офицеров и не принимал участия в беседе, молча наблюдая за результатами бомбардировки. – Пётр Леонидович, распорядитесь всему плутонгу дополнительно по чарке. А сейчас – поднимаем обороты до полных, и идём к Кейп-Пойнт. Приказы, как вы, господа, верно подметили, надо исполнять.

Из дневника С.И. Казанкова.

Маяк Кейп-Пойнт высится на южной оконечности Капского полуострова. Как я уже упоминал, он венчает собой уступ гигантского утёса высотой около восьмисот футов. Принято считать, что с этой точкой на географической карте связана морская легенда о Летучем Голландце, и его капитане, неукротимом Ван дер Декене. Он будто бы много раз пытался обогнуть мыс, всякий раз терпя неудачу. В ответ на призывы команды повернуть назад, капитан изрыгнул богохульство, заявив, что не прекратит попыток, даже если ему придётся плыть до второго пришествия. И был услышан: с небес раздался страшный глас: «Да будет так! Плыви!»

Но – оставим легенды, какими бы романтическими они не были, и вернёмся к действительности. Маяк действительно стоит на высоченной скале, обрывающейся в море. В небольшой бухточке у её подножия, примерно в версте от маяка, приткнулось крошечное поседение. Там же расположен военный пост, гарнизон которого составляют четверо солдат-отставников под командой сержанта.

Сведения эти, почерпнутые из иллюстрированного приложения к газете «Монинг Кроникл», отыскавшегося в судовой библиотечке, вселили в нас уверенность, что диверсия против маяка не требует какой-то особой подготовки. Решено было послать дюжину матросов на шлюпке с достаточным запасом динамита. Возглавить партию вызвался мичман Панюшкин и, зная о его отличных познаниях в обращении с взрывчатыми веществами (мичман ещё в Морском Училище увлекался этим предметом и даже подумывал об учёбе в Минных офицерских классах), я одобрил его кандидатуру.

По распоряжению капитан-лейтенанта Лестовского на шлюпку был так же отряжён сигнальщик с переносным гелиографом – ясная погода и яркое солнце позволяло использовать это устройство без помех.

Итак, с третьей полуденной склянкой «Москва» бросила якорь на траверзе Кейп-Пойнт примерно в полутора милях от берега – подходить ближе было рискованно из-за каменистой гряды с бурунами, на которых уже нашло свою погибель немало судов. Шлюпку спустили на воду, прозвучали положенные в таком случае команды, и судёнышко лихо понеслось к недалёкой суше. Мы же приготовились ждать – диверсия не должна была занять более шести часов, причём немалая часть времени отводилась в расчётах на подъём на высоченную скалу с грузом динамита.

Но - человек предполагает, а Бог располагает. Двух часов не прошло, как сигнальщик доложил, что слышит на утёсе выстрелы. Слова его были оставлены без внимания – слишком велико было расстояние, чтобы услышать звуки даже сильной ружейной перестрелки. Однако, небольшое время спустя на утёсе замигал гелиограф – Панюшкин сообщал, что отряд встретил неожиданно сильное сопротивление, понёс потери - и просил поддержать их диверсию пушечной стрельбой. Сказано – сделано: орудия «Москвы» выпустили по указанным целям шесть чугунных бомб, но успеха не имели. Гелиограф отстукал, что защитники маяка укрылись в скалах, неуязвимые огня наших орудий, и запрашивал подкреплений. Капитан-лейтенант приказал отрядить на берег ещё три десятка человек, и при них – одно из двух имевшихся на борту «Москвы» десантных орудий системы инженера Барановского.

Здесь следует дать некоторые пояснения. Эти пушки калибром два с половиной дюйма, первые в Европе образчики скорострельных конных и горных орудий, только-только прошли испытания и ещё не приняты официально на вооружение. Морской Артиллерийский комитет заказал опытовую партию из десяти штук; две из них были переданы на «Москву». Господа из-под шпица решили воспользоваться нашим неопределённым статусом «вспомогательного крейсера» и провести, так сказать, натурные испытания нового орудия.

Что ж, случай выдался как более подходящий. Разумеется, я на правах старшего артиллериста, не пожелал доверить столь ответственное дело кому-нибудь ещё, а потому погрузился вместе с пушкой и боезапасом в одну из шлюпок. Прозвучало: «Вёсла на воду», и шлюпки побежали к негостеприимному берегу, куда призывал нас мигающий глазок переносного гелиографа…»

Мыс Доброй Надежды.

Кейп-Пойнт

…сентября 1878 г.

Скалу прорезала узкая расщелина, по которой вверх взбегала тропа. Перегораживающий расселину завал из крупных валунов то и дело расцветал дымками выстрелов. Матросы, попрятавшиеся за камнями, вяло отвечали.

- Высадились мы без помех. – объяснял мичман Панюшкин. В белом пробковом шлеме (офицеры «Москвы» обзавелись ими во время стоянки на Мадейре) и с палашом в руке он, по мнению Серёжи, выглядел довольно комично. - Деревенька там – сами видели: полдюжины хижин, сложенных из камней. Ну, мы отыскали тропку и пошли…

- И нарвались на засаду?

- Кто ж знал, что они, прохвосты, как только увидели русский флаг – сразу похватали ружья и поспешили на помощь? Местные говорят: военный пост дальше, в скалах, на ровной площадке. И не лень им туда-сюда каждый день карабкаться…

Серёжа кивнул. Тропка, ведущая к маяку, действительно могла вымотать душу самому выносливому ходоку. Она то ныряла вниз, то зигзагами карабкалась по ощетиненному утёсами склону, то держалась продуваемого ветрами скального гребня. А на половине пути тропа огибала большой уступ – там-то русских и поджидали защитники Кейп-Пойнт.

- Сами видите, Сергей Ильич, какое удобное место для обороны! Тропка, по которой можно к подступить к позиции неприятеля, узкая, едва втроём пройти. Да и скала со стороны моря прикрывает. Двое умелых стрелков могут тут остановить целый батальон!

- Так и есть, вашбродие. буркнул боцманмат-артиллерист, один из тех, кто высадился на берег с первой партией. - А их, опытных, у них дюжины полторы. Наших троих подстрелили, одного до смерти…

- Твоя правда, братец. – кивнул лейтенант. – обитатели Капской колонии отличные стрелки, да и старший поста, по всему видать, вояка опытный. Вон как толково позицию выбрал!

Действительно, огонь корабельных орудий не мог причинить укрывшимся никакого вреда - а вот для штурмующих, наоборот, представлял немалую опасность. Осколки снаряда, лёгшего недолётом, насмерть убили матроса и ещё одного сильно покалечили.

- Так что, без вашей пушечки тут не обойтись, даже и пытаться нечего. – подвёл итог Панюшкин. - Людей положим, и только…

Серёжа осторожно выглянул из-за укрытия. И тут же в каком-то дюйме в камень ударила пуля, осыпав его лицо острым каменным крошевом. Он вытер лоб тыльной стороной кисти – рука была в крови.

- Выкатить орудие на прямую наводку нам не дадут, перестреляют расчёт как уток.

- Матросики их огнём прижмут, а вы тем временем управитесь. – неуверенно предложил мичман. - Пушка у вас скорострельная: как начнёте садить гранатами по брустверу – тут-то они и попрячутся. А уж тогда мы поближе подберёмся и ударим в штыки.

- И вас же осколками посечёт, пока будете подбираться. – осадил молокососа Серёжа. Он уже жалел, что согласился на то, чтобы Панюшкину возглавил десантную партию. - А стрелки за бруствером, наоборот, все целы останутся. Гранаты наши слабенькие, а там вон какие валуны! Нет, тут надо как-нибудь иначе исхитриться, умнее. Вот что, братцы…

Он жестом подозвал боцманмата.

- Давайте-ка, затащите пушку во-он на тот бугорок, что позади нашей позиции. Оттуда до завала саженей с сотню?

- Все полторы сотни будет, вашбродь! – солидно ответил унтер-офицер. – А только оттуда их не видать! – возразил боцманмат. - Мы уж лазали туда, чтобы наблюдательный пункт устроить. Скала укрывает, вашбродь!

- То-то ж и оно, что укрывает! – кивнул лейтенант. – Смотрите, мичман: скальный козырёк нависает футах в двадцати над завалом. Если стрелять по нему гранатами – защитников осколками камня посечёт, не хуже картечи!

Мичман нахмурился, оценивая предложение. Потом лицо его расцвело улыбкой – совершенно детской, машинально отметил Серёжа.

- А что, очень даже просто получится! Давайте, затаскивайте, а как начнёте стрелять – я матросиков в атаку и подниму!

- Только не торопитесь! – охладил его энтузиазм лейтенант. - Дайте мне хорошенько их обработать. А как перестану стрелять, выбирайтесь из-за укрытия и ползком да тишком вперёд. Если снова пальбу откроют – сразу назад, я им ещё всыплю…

После пяти гранат, выпущенных по козырьку, Серёжа велел прекратить огонь. И немедленно услышал то, чего более всего опасался – высокий, срывающийся крик «Вперёд ребята! В атаку! Покажем им!» - и беспорядочную ружейную стрельбу. Оскальзываясь на камнях, лейтенант кинулся к месту боя, на ходу быдёргивая из кобуры револьвер.

Оружие ему не понадобилось. Уцелевшие защитники маяка успели дать всего два-три выстрела и были переколоты ворвавшимися в укрепление матросами Панюшкина. Сам мичман не добежал всего десяток шагов – пуля ударила в лоб, точно под козырьком белого пробкового шлема. Юноша повалился на спину, да так и остался лежать, глядя в южное бездонно-синее небо удивлёнными – что это такое со мной сделали? - глазами гимназиста.

К ужасу Серёжи, среди защитников были сущие дети. Один из них, парнишка лет тринадцати, с животом, разорванным осколком, умирал на его глазах - долго, мучительно, не отводя от своих убийц взгляда, полного страдания и ярости, из последних сил стараясь дотянуться до винтовки с расщепленным ложем.

Маяк они взорвали. Полтора пуда динамита, заложенного в основание приземистой угловатой башни, превратили величественное сооружение в груду щебня. В руинах пристройки, где хранился запас китового масла для фонаря, занялся пожар, и пелена дыма низко потянулась в сторону моря, сигналя лучше всякого гелиографа о выполнении задания. Остатками взрывчатки Серёжа приказал обрушить тропу на самых крутых участках, стремясь, по возможности, усложнить задачу тем, кто придёт восстанавливать дело их рук.

Смотрителя маяка никто не тронул. Отставной одноногий моряк – и как он только карабкается на своей деревяшке по здешним кручам? - с почтительного расстояния наблюдал, как незваные гости рушат то, что до сего момента составляло всю его жизнь. Одной рукой он прижимал к себе растрёпанную, простоволосую супругу, другой - двух мальчуганов, лет семи и пяти, с любопытством взиравших на происходящее. Один из матросов протянул старшему сухарь. Тот взял, разломил, отдал половинку брату. Но во взгляде, брошенном жалостливому чужаку, не было и тени приветливости.

Назад, к шлюпкам, шли в угрюмом молчании, неся на носилках, составленных из винтовок, бездыханных тела и раненых, включая двух защитников маяка – седого, как лунь, сержанта в истрёпанной красной форме Королевской морской пехоты, и семнадцатилетнего юнца в байковой фермерской куртке. Их сдали жителям селения, и женщины, застывшие на порогах хижин молча глядели вслед пришельцам - Серёжа спиной ощущал ненавидящие взгляды, прожигающие его лопатки.

«…скорее прочь, на «Москву»!.. Что сделано – то сделано, Господь простит их и за обиды и за невинно пролитую кровь. Не мы начали эту войну – и не нам отвечать за всё то зло, что она принесла – и ещё принесёт! – многим и многим людям…»

Из дневника С.И. Казанкова.

«…Вечер выдался тёмен и студён – в Южном полушарии, сентябрь, напомню, есть первый весенний месяц. Холодный ветер задувал с зюйд-веста, от ледяных берегов Антарктики и командир, желая поберечь уголь, велел ставить паруса. Ветер крепчал, заходя к весту; к восьмой склянке мы шли под взятыми на два рифа марселями. В опасении свежей погоды, спустили на ночь стеньги и, как стемнело, вынесли на палубу фонари. Команда выстроилась на шканцах. Снасти и блоки поскрипывали над головами под напором усиливающегося ветра, и я всякую минуту ждал, что капитан-лейтенант прервёт торжественную церемонию погребения команды «Все наверх рифы брать!» Начался дождь, и потоки воды со вздутого грот-марселя окатывала наши непокрытые головы.

Согласно традиции, принятой в Российском Императорском Флоте, тела погибших, зашитые в парусину, с чушками практических ядер в ногах, водрузили на тщательно обструганные доски. Доски эти были пристроены на шканцах, на специально сооружённом по такому случаю помосте, который в ожидании церемонии прикрыли Андреевским флагом.

Всего досок было пять, по числу покойников. Три матроса, мичман Панюшкин и кондуктор Зуев, умерший уже на борту от ранения пулей в живот.

Цена выполненного адмиралтейского приказа, первые наши потери в этом плавании. Хотелось бы, чтоб последние - но ведь редко какое дальнее плавание обходится без покойников. К тому же - не для того мы вышли в океан, не для того ждут своего часа на палубе «Москвы» орудия. Это война.

По сигналу старшего офицера кормовой флаг приспустили до половины. Корабельный батюшка отец Паскевий заученно отбарабанил чин отпевания – ему помогали служки из матросов. Под пение «Со святыми упокой», тела одно за другим подносили вместе с досками к борту и клали на планширь. Два матроса становились у изголовья и брались за углы флага. По звуку горна (особый напутственный сигнал умершему) доску приподнимали, и тело соскальзывало за борт из-под флага. Одновременно назначенный караул вскидывал карабины и производил троекратный залп.

В момент падения последнего тела (это был несчастный мичман) с правой раковины налетел шквал такой силы, что я не разобрал звука удара в воду. На мгновение мелькнула суеверная мысль: тело несчастного юноши не коснулось воды, а, подхваченное ветром, было унесено к месту вечного упокоения…

Церемония подошла к концу. Засвистали сигнальные дудки и под долгожданное «Все наверх рифы брать», усиленное жестяным рупором в руках Лестовского, матросы разбежались по вантам. Сильно кренясь на левый борт, едва не чертя планширем по гребням волн, «Москва» покидала воды, омывающие мыс Доброй Надежды, оставив по себе недобрую память.

Но это всё в прошлом. Впереди нас, и людей и корабль, ожидает Индийский океан...»

[1] «Огнями мысы не зажглись, и банки не видны…»

Р. Киплинг, «эскадренные миноносцы». Пер. Олешкович-Яцына.

[2] Популярная в то время патриотическая песня. Автор неизвестен.

[3] «Стража на Рейне» - немецкая патриотическая песня времён франко-прусской войны.

V. Восток – дело тонкое.

New York Herald, САСШ

(экстренный утренний выпуск)

…сентября 1878 года

Телеграммы из Каира:

«…несчастливое для англичан и их египетских союзников сражение при небольшом суданском селении Омдурман. Восставшие пустили в ход современные полевые орудия, огонь которых и решил исход дела. Немногие уцелевшие спасаются по реке; одна из канонерок совершенно разбита пушечной пальбой с берега. Фанатики Аль-Махди отрезают головы попавшим в плен британцам, а захваченных египтян из вспомогательного отряда подвергают истязаниям…»

New York Herald, САСШ

(экстренный вечерний выпуск)

…сентября 1878 г.

«…резня в Египте. Ходят слухи, что хедив смещён и убит заговорщиками, причём во главе заговора стоят офицеры египетской армии. На столичных площадях бессудные расправы, сопровождаемые худшими проявлениями восточной жестокости и изуверства. В толпе раздаются призывы грабить и разбивать кварталы, населённые европейцами. Сторонние наблюдатели отмечают про-турецкие настроения в толпе погромщиков…»

На рейде Александрии.

Корабль Её Величества «Инфлексибл»

Броненосец первого ранга «Инфлексибл» - недавнее, совсем творение британских кораблестроителей. Он вовсе не похож на батарейные броненосные фрегаты или корветы, которые человек несведущий вполне мог перепутать с линейными кораблями времён Трафальгара и Абукира. А что? Тот же массивный, лишённый надстроек корпус (разве что, выкрашенный в чёрный цвет), те же ряды пушечных портов. Правда, изысканно выгнутый гальюнный выступ заменяет таран – зато бушприт на месте и, как во времена марсофлотов, может нести полный комплект косых парусов: фор стаксель, кливер, летучий кливер…

Нет, у «Инфлексибла» парусная оснастка тоже имеется, но это скорее, дань традиции, следование архаичным требованиям Адмиралтейства. Плоский, низкий корпус; узкиенадстройки, баковая и ютовая, соединённые длинным, во всё протяжение корабля, мостиком, нависшим над броневыми крышками диагонально расположенных башен; кургузые пятнадцатидюймовки, грозно пялятся из амбразур. Ответ британских кораблестроителей на итальянскую новинку, броненосец «Кайо Дуилио». Британия правит морями, джентльмены, а значит – Королевском флоту всё самое лучшее, самое передовое!

Правда, творится сейчас на палубе этого великолепного корабля нечто уж вовсе несусветное…

- Это чудовищно! - возмущался, брызгая слюной, низенький господин, одетый в пропотевшую, мятую полотняную пару и белый пробковый шлем, обычное платье большинства европейцев, живущих в Египте. - Мы едва смогли пробиться в порт! Если бы не шотландские стрелки из охраны посольства – нас попросту растерзали бы! Озверевшие толпы ловят чиновников и свершают над ними самосуд. А руководят ими – кто бы вы думали?

Командир броненосца, кептен Томас Летбридж, высокий, сухощавый офицер со знаками различия коммодора Королевского Флота, наклонил голову, демонстрируя неподдельный интерес к рассказу..

- Египетские офицеры! – торжествующе заявил господин в пробковом шлеме. - Не из личной охраны хедива, те уже перерезаны - армейские! И среди них, как говорят, немало переодетых турок, которые и есть главные зачинщики и подстрекатели мятежа. Как вам это?

- Ужасно, сэр, просто ужасно. – бесстрастно отозвался Летбридж. – Вы, как консул её Величества, несомненно, должны выступить по этому поводу с официальным заявлением.

Дипломат покосился на офицера – уж не издевается ли? – и продолжил:

- Моя супруга лежит в каюте – кстати, передайте мою признательность офицеру, предоставившему её в наше распоряжение – и не теряет чувств лишь благодаря нюхательной соли. Вы бы знали, каких ужасов она насмотрелась по дороге! На наших глазах какого-то несчастного – толпа вопила, что это один из дворцовых служителей хедива – посадили на кол. Сорвали шаровары, растянули на мостовой, как лягушку на столике для препарирования, после чего полуголый скот в чалме засунул ему в задний проход тонкую, заострённую жердь, смазанную жиром. Другой, не менее отвратный тип, принялся колотить по тупому концу жерди огромным деревянным молотком, пронзая несчастного насквозь. Вы бы слышали, как он кричал! А когда кол вздели стоймя - он обломился, и несчастный рухнул на камни вместе с пронзившим его обломком! Сопровождавший нас офицер шотландских стрелков не выдержал и отдал приказ стрелять по толпе. А когда толпа отхлынула, оставив на земле не менее дюжины трупов – избавил от страданий несчастного на колу, выстрелив ему в голову из револьвера.

- Сочувствую вашей супруге, виконт… - ответил Летбридж. - То, что вы рассказываете, достойно всяческого осуждения. Но, поверьте, этой ночью в Александрии многим белым женщинам пришлось хуже, чем ей. Гораздо, гораздо хуже! Видите эти суда?

Он показал на дымящие в кабельтове от броненосца пароходы.

- С утра на них свозят с берега беженцев, европейцев. Египтян велено не брать. Я видел, что там творится: женщины рыдают, бьются в истерике, срывают с себя драгоценности, умоляя взять хотя бы детей. Но – ничего нельзя сделать, места на пароходах не хватает. На улицах валяются растерзанные трупы, хотя надо отдать должное этим мерзавцам: европейцев они просто приканчивают безо всяких восточных изысков.

- Но это же нельзя дальше терпеть! - консул только что не потрясал кулаками. - Вы обязаны высадить десант, как-то помешать…

Командир броненосца пожал плечами.

- Шотландцы и мои морские пехотинцы потеряли пятерых убитыми в попытках вывести в порт членов дипломатического корпуса. Над женой бельгийского посланника погромщики надругались прямо на пороге резиденции, на глазах супруга. После чего, зарезали их обоих и трёх малолетних детей. А вы говорите – нюхательная соль…

Со стороны пароходов донеслись испуганные вопли. Коммодор поднял голову – от берега к судам двигались лодки, битком набитые погромщиками. Они потрясали оружием и время от времени стреляли, кто в воздух, а кто по палубам пароходов, где черно было от людей.

- Ну, это уже сущая наглость… - скривился моряк. – Стэнли, ступайте, распорядитесь: пусть двадцатифунтовки кормового плутонга угостят мерзавцев картечью. И без церемоний, никаких предупредительных выстрелов. Пусть наводят в самую гущу!

Не прошло и пяти минут, как орудия вспомогательного калибра слитно рявкнули. На дистанции полутора кабельтовых латунная картечь почти вся пошла в цель – мужчины на мостике злорадно наблюдали, как опрокидываются фелуки, как кровавыми брызгами разлетаются человеческие тела.

С берега глухо бухнуло. Над серой буханкой береговой батареи вырос снежно-белый султан дыма. Высоко над мостиком провыл снаряд – и упал перелётом, подняв высоченный столб мутной воды.

Консул присел от страха.

- Похоже, артиллеристы на стороне мятежников. – заметил Летбридж. Невозмутимо, словно речь шла о не слишком важном заезде Королевских дерби. – Что ж, это меняет дело… Стэнли!

- Да, сэр?

- Башенные орудия к бою. Леера завалить, и проследите, чтобы пассажиров убрали с палубы. Не хватало ещё…

Лейтенант понятливо кивнул. Оказаться вблизи одной шестнадцатидюймовок, составляющих главный калибр «Инфлексибла», в момент выстрела – испытание не для всякого. Так можно и здоровья лишиться…

- А вас, господин консул, прошу пройти за мной в рубку. Здесь сейчас будет несколько… неуютно.

- Вы все же решили принять бой и рассчитаться с этими мерзавцами?

Кептен Летбридж покачал головой.

- Никоим образом, сэр. Если вы не заметили, у нас на борту, как и на тех посудинах, полно гражданских. Я не могу подвергать их опасности. И потом – вы ещё не знаете самых плохих новостей.

Он сделал паузу. Внизу суетились матросы палубной команды – они, словно овец, сгоняли перепуганных беженцев к люкам, спускали их вниз, в душные, пропахшие углём и машинным маслом помещения броненосца. Особо усердствовали те, кому выпало принимать на крутых, почти отвесных трапах дам – те возмущённо взвизгивали, когда деликатные части их тел оказывались в мозолистых ладонях «лайми».

- Утром на рейд вошёл корвет «Диамант». Турецкая броненосная эскадра сутки назад миновала Дарданеллы и взяла курс на Александрию. Если они блокируют гавань Александрии, мне придётся либо принять безнадёжный бой без единого шанса на успех, либо, подобно несчастному сэру Эстли Куперу спустить флаг.

- Турки? - дипломат опешил. - Но они же наши союзники…

- По-видимому, уже нет. Впрочем, турецкий адмирал наверняка заявит, что намерен всего лишь оградить от ужасов мятежа европейцев и подданных Османской Империи. Собственно, мы и сами намеревались поступить подобным образом в Стамбуле, в феврале, когда туда входили русские. Похоже, подданные султана оказались хорошими учениками – во всяком случае, в том, что касается политики.

Дипломат замялся. Последнее замечание ему явно не понравилось.

- Как пригодились бы нам сейчас войска, которые этот болван Гордон угробил при Омдурмане!

- Увы, из числа отправившихся в Нильскую экспедицию вернулось всего несколько человек. – продолжал консул. – Они-то и принесли известие о разгроме. А буквально неделю назад мы получили сведения, что одна две или канонерки застряли выше Нильских порогов. Но подать им помощь не было никакой возможности: хедив отказывался посылать новые силы, оправдываясь тем, что лучшие его части ушли на помощь Гордонуи сгинули вместе с ним. Как хотите, а без турок тут не обошлось. Откуда иначе дервиши-махдисты взяли бы современные пушки? Да и сам мятеж – уж очень вовремя он начался! Меньше чем за месяц до нападения арабских племён на Аден, Порт-Саид и Суэц. И в результате – что? Когда войска более всего нужны здесь – их отсылают в забытую Богом суданскую дыру, чтобы бездарно там загубить! Не знаю, как вам, а мне всё это крайне подозрительно…

Новый кивок. Консул покосился на собеседника – он что, так и собирается молчать? Или он попросту не слушает?

- Позвольте поинтересоваться, что вы намерены предпринять дальше?

- Выпущу пяток бомб по береговым батареям, чтобы отвлечь их от пароходов. – ответил Летбридж. - А после этого пойду на Мальту, на соединение со Средиземноморской эскадрой вице-адмирала сэр Фредерик Бошамп-Сеймур. Впрочем, надеюсь встретить его по дороге - вице-адмирал ожидал подхода броненосцев из Метрополии, из состава Флота Канала, и планировал выйти в море сразу по их прибытии. Так что, вскорости я сюда вернусь – и уж тогда рассчитаюсь за всё. Британия никому не спускала подобных выходок!

Северная Африка,

Среднее течение Нила.

…сентября 1878 г.

На палубе «Абу Клеа» некуда было ступить – повсюду раненые на носилках, перевязанные окровавленным тряпьём. Измученные, оборванные солдаты слоняются по палубе без цели. В их лохмотьях, только внимательно приглядевшись, можно узнать красные мундиры британских стрелков.

Две неуклюжие барки сошвартованы с канонеркой бортами. Буксировать их привычным способом, на тросе, нельзя – на корме «Абу Клеа» вспенивает воду большое решётчатое колесо, вот и приходится пускаться на ухищрения. Впрочем, команде не привыкать, точно так же они тащили эти барки вверх по Нилу. Правда, тогда эти посудины не были полны ранеными, измученными до последней крайности людьми. Сейчас они они неподвижно, с обречённостью приговорённых, сидят на одном месте и лишь изредка подходят к борту и бездумно смотрят в мутно-коричневую воду за бортом.

Человеческие силы имеют свой предел.

Лейтенант Стэнли Колвилл, командир канонерки, опустил подзорную трубу.

- Ещё часа два такого черепашьего хода, и мы уткнёмся в пороги. И тогда надо будет что-то решать.

Стоящий рядом с ним офицер, судя по нашивкам на изодранном мундире, пехотный лейтенант, согласно кивнул. Он, как и все прочие участники экспедиции, хорошо знал, что между Вади-Хальфой и Хартумом фарватер реки в нескольких местах пересекался опасными порогами и перекатами, которые при низкой воде становятся почти непреодолимыми. Сейчас как раз и была такая низкая вода – недаром матросы на носу канонерки то и дело измеряли глубину длинными полосатыми шестами.

- В прошлый раз пришлось облегчать канонерку, снимать орудия, уголь, боеприпасы. – продолжал Колвилл. – Пять тросов тянули две тысячи человек, и всё равно мы еле-ели проползли эти треклятые сто ярдов против сильного течения. А сейчас у нас нет и трети такого числа…

- Зато и с течением бороться не придётся. – заметил собеседник. – Мы ведь спускаемся по реке, на не идём вверх.

- На это одно и надежда. – отозвался Колвилл. - И всё равно, нам предстоит нелёгкое испытание.

Лейтенант-пехотинец не ответил. Зачем спорить с очевидным?

- И всё же – мы здесь. Другим так не повезло.

Из четырёх канонерок, сопровождавших экспедицию, до порогов добралась только «Абу Клеа». «Тамаи» и «Эль Теб» остались далеко позади. Первая была разбита батареей дервишей и затонула. Вторая получила сильные повреждения и то и дело останавливалась для ремонта машин. В конце концов, судно отстало, и судьба его пассажиров (в числе прочих, на «Тамаи» погрузился генерал Гордон с остатками своего штаба) была неизвестна. Не приходилось, впрочем, сомневаться, подумал Колвилл, что она трагична – как и всё, что связано с этой злосчастной экспедицией…

Третья же канонерка, «Меттема», которой командовал однокашник Колвилла по колледжу Харлоу, второй лейтенант Грин, почти сумела добраться до порогов.

Увы – только почти.

Колвилл привычно пересчитал картечницы Норденфельда, закреплённые по бортам канонерки. Пять штук – не так уж и мало. Он помнил, как снимали их с полевых лафетов под градом пуль; как платили десятками жизней за каждую из тех, какие удалось взять на борт. Если бы не картечницы – им нипочём не удалось бы отбить пять или шесть – кто их считал? - нападений, когда с берега, заросшего папирусом, на канонерки кидались лодки с вопящими фанатиками-дервишами. И – откатывались назад, оставляя на воде разбитые доски и трупы, трупы, трупы…

Командир «Меттемы» допустил роковую ошибку, слишком уклонившись от фарватера - и в опасной близости от низкого, заросшего папирусом, берега. Такое уже случалось, и тогда другая канонерка давала задний ход, отцепляла буксируемые лодки и долго, мучительно стаскивала товарку с илистой отмели.

Но – не в тот раз. С берега ударили ружья, в ответ зачастили выстрелы с «Меттемы», но было уже поздно. Жалкие полсотни футов, отделяющие злополучную канонерку от папирусных зарослей, дервиши преодолевали кто вплавь, кто на жалких лодчонках, куда они набивались так, что низкие борта черпали нильскую воду. Треск картечниц захлебнулся в гортанных воплях, и с борта в мутно-коричневую нильскую воду полетели трупы. Все, как один – без голов.

Офицеры умоляли Колвилла выпустить в захваченную «Меттему» несколько снарядов из кормовой скорострелки. Он отказался – зачем? Дервишам наплевать, какая цена будет заплачена за успех, а десяток-другой убитых фанатиков не стоят истраченных снарядов, каждый из которых сейчас на вес золота.

Армейский офицер стащил с головы белый пробковый шлем. Волосы у него были слипшиеся, мокрые.

- Я не устаю гадать, Стэнли, откуда у дервишей современные пушки? Вы знаете, вчера вечером…

И принялся вытирать большим клетчатым платком лоб. Вытер, аккуратно сложил платок и спрятал в боковой карман кителя.

- Так о чём я? Вчера вечером умер мой старый приятель, ротмистр из Четвёртого полка. Он получил пулю в грудь во время той безумной атаки. Долго боролся за жизнь, бедняга, но костлявая всё же взяла своё.

Колвилл кивнул. Когда Гордону стало ясно, что под огнём полевой батареи дервишей боевые порядки англичан долго не продержатся, а малокалиберные скорострелки канонерок ничем не могут помочь избиваемой шрапнелью пехоте, он бросил в дело свой последний резерв, эскадрон Четвёртого гусарского полка. Кавалеристы честно выполнили свой долг – нескольким удалось даже доскакать до орудий и схватиться с прикрытием – но успеха не добились. Из атаки вернулось всего восемнадцать человек, все жестоко израненные.

-…так вот он уверял, что, когда рубился с дервишами на лафетах пушек, то ясно слышал турецкую речь. А он, должен вам сказать, некоторое время в Турции и даже умеет немного говорить на их языке…

С берега взвилось белое облачко. До мостика долетел звук ружейного выстрела.

- Кто там ещё на нашу голову? – встрепенулся Колвилл. – Боцман, расчёты к орудиям!

Лейтенант-стрелок поднял к глазам бинокль.

- Это египтяне, Стэнли! Я узнаю мундиры гвардейцев хедива.

Колвилл чертыхнулся – с явным облегчением.

- Похоже, наши посланцы добрались до Каира, и оттуда прислали помощь. Слава Создателю, теперь наши беды позади!

Лодки подошли к «Абу Клеа» с носа – по бортам места не оставалось из-за барок. Колвилл пригляделся. Верно египетские солдаты, все в форме конных стрелков гвардии хедива. Белые полотняные куртки и штаны, красные, на турецкий манер, фески – он вдоволь насмотрелся на эту форму за время экспедиции.

На мостик взбежал египетский офицер. Колвилл козырнул, приветствую союзника, тот ответил на отличном английском. Египтянина интересовали в первую очередь, других канонерки – где они, сильно ли отстали? Узнав о печальной судьбе остатков речного каравана экспедиции, он сокрушённо покачал головой.

- Мы поможем вам переправить судно через пороги. В Каире с нетерпением ожидают подробностей о вашей экспедиции. Что, генерал Гордон у вас на борту?

- В последний раз я видел генерала, когда он поднимался на борт «Тамаи». Боюсь, не стоит рассчитывать на то, что он жив.

Египтянин кивнул и отвернулся – на миг Колвиллу показалось, что во взгляде его мелькнуло удовлетворение.

«…или просто отблеск солнца от нильской глади?..»

- Что касается подробностей – насколько мне известно, генерал отправил детальнейшее донесение сушей, с конными нарочными. Они давно уже должны были добраться до Каира. Неужели им что-то помешало?

- Возможно, возможно... – сухо ответил египетский офицер, и Колвиллу снова почудилась мимолётная радость в его глазах. – Берега Нила кишат головорезами-махдистами.

По трапу застучали тяжёлые башмаки – на мостик карабкался египетский унтер-офицер. Залез, вытянулся во фрунт перед начальством и что-то протараторил.

Лейтенанта словно громом поразило. Хоть он и не знал, как покойный гусарский ротмистр, турецкой речи - но уж отличать её от арабского мог. Всё ещё не веря собственным ушам, он перевёл взгляд на офицера-стрелка– и увидел, как хищно заострилось его лицо, как рука скользнула к кобуре на поясе.

Физиономию «египтянина» исказила гримаса досады. Он гортанно выкрикнул команду и без замаха, коротко, умело ударил Колвилла в живот. Несчастный согнулся вдвое и упал на колени, и это помешало ему увидеть, как унтер ударом приклада сбил с ног пехотного лейтенанта, а когда тот растянулся на палубе – с размаху пришпилил его штыком к доскам. Как хлынули на палубу солдаты из лодок, как замелькали клинки в их руках, как брызнула кровь. Последнее, что он увидел в своей жизни, был высверк лезвия кривого турецкого ножа, перехватывающего ему гортань. Колвилл ещё был жив, когда двое солдат перевалили его через леера, и он рухнул в нечистую воду, подняв фонтан брызг – одно из многих окровавленных тел, сыплющихся с борта захваченной канонерки.

Средиземное море.

Где-то на подходах к Александрии.

Броненосный таран «Гамидие».

- Вашбродие, с «Хера» репетят: «Стоп машины».

Капитан второго ранга Бирстром, не удержавшись, рассмеялся.

- Сколько раз тебе, братец, повторять: «Мукаддеме-и Хаир» зовётся сия посудина! Никак не выучишь? А ещё сигналец!

- Так ить, вашбродие, оченно уж мудрёные у турок названия. Помнить-то помню, а вот выговорить – никак. Да и длинно, вашбродие!

- Зубри, братец. Случись баталия – нам в твоих херах разбираться? В другой раз спрошу, чтоб от зубов отскакивало!

- Так точно, вашбродие. – уныло отозвался сигнальщик. Уверенности в его голосе не ощущалось.

Карл Романович Бирстром ещё месяц назад командовал броненосцем береговой обороны «Новгород». Обе «поповки» всю турецкую кампанию простояли в Одессе, совершив всего три вылазки – в Киликийское гирло Дуная, в Очаков, да рискнули разок выйти на ходовые испытания после переборки машин. А когда возникла нужда укомплектовать российским экипажем британский «трофей», Бирстром отправился вместе с половиной своей прежней команды, принимать «Хотспур». В полном соответствии с секретными статьями союзного соглашения между Россией и Турцией.

Венечка Остелецкий – вернее, лейтенант Вениамин Остелецкий, старший артиллерийский офицер броненосца – поёжился. Ветер был промозглый, какой нечасто дует в этих местах в октябре. Средиземное море, до Александрии каких-нибудь пять часов хода.

- Карл Романыч, а почему Хасан-паша не решился зайти в гавань первым?

- Надо полагать, ждёт, когда англичане туда сунутся. Хочет зажать Бошамп-Сеймура между береговыми батареями и эскадрой.

Остелецкий задумался.

- Что ж, может и получится. Правда, батареям придётся часа два противостоять бриттам в одиночку, а им этого вполне хватит, чтобы разнести всё на берегу по камешку.

- А хоть бы и разнесут – туркам-то что за печаль? - пожал плечами кавторанг. - Небось, на батареях сплошь египтяне. А бритты снаряды по ним порастратят, на долю турок меньше останется.

- Довольно циничное рассуждение, согласитесь.

- Как есть, батенька, как есть. – покачал головой Бирстром. – Это война, это турки.

- Знаете… - лейтенант чуть помедлил. – У меня всё в голове не укладывается: османы начали войну, имея мощный броненосный флот, не чета двум нашим «поповкам». И – такой ничтожный результат!

Бирстром поморщился - тема была ему знакома. В кают-компании нелепого круглого броненосца, любимого детища вице-адмирала Попова, только об этом и говорили.

- Да ведь они, друг мой, создавали свой флот для эскадренных сражений. Правда, не очень понятно, с кем – у нас-то, как вы изволили заметить, на Чёрном море шиш с маслом. И когда османы оказались перед необходимостью действовать против берега, да ещё и столкнулись с нашими минами – сразу растерялись.

- То есть вы хотите сказать, что турки готовились именно к таким сражениям, какое нам сейчас предстоит?

- Примерно так. Хотя – вряд ли рассчитывали встретиться с британцами.

- Это уж точно. – хохотнул Венечка. - Слон и моська!

- Не скажите, Вениамин Палыч, не скажите. У турок не такой уж маленький флот. Особенно теперь, когда англичане лишились эскадры Мраморного моря.

- А заодно, отослали несколько броненосцев на Балтику. – добавил лейтенант. – И заметьте, далеко не самых слабых. Да, тут туркам, можно сказать, повезло.

Бирстром поднял воротник шинели – было зябко. На траверзе колонны шли, вспарывая воды Средиземного моря, броненосцы первого отряда, казематные «Мессудие» и «Ауни-Аллах». За ними – броненосный корвет «Асари-Тевфик». Замыкали колонну идущие в некотором отдалении старички, «Османие» и «Махмудие».

- Знаете, как в народе говорят: «кому повезёт, у того и петух снесёт». Везение тут ни при чем, просто турки точно выбрали время для своих действий.

- Выбрали! - скептически скривился Остелецкий. - К гадалке не ходи, из Санкт-Петербурга им подсказали.

- Это уж наверняка, иначе нас с вами тут не было бы. – не стал спорить Бирстром. - А всё же османы – известные хитрецы. Вон как ловко они всё устроили в Египте! Подбили суданских дервишей на мятеж, дождались, когда англичане и лучшие войска хедива уйдут вверх по Нилу, потом самым российским манером подкупили кого надо в столице – и готово, приходи кума любоваться!

- Говорят, в Каире и Александрии случилась страшная резня. Газеты пишут: улицы трупами завалены, европейцев ловили и с живых кожу сдирали.

- Что ж вы, батенька хотите? Восток…

Кавторанг поднял бинокль, рассматривая броненосцы второго отряда.

- Турки стянули сюда всё, что у них есть. – негромко заметил он. - Весь броненосный флот, до последнего вымпела. Это я называю – поставить всё на карту!

- Всё, да не всё. – ответил после недолгой, паузы Остелецкий. – “Асари Шевкет” и “Неджми Шевкет” по сию пору отстаиваются в Трапезунде.

- Да, казематные броненосцы второго ранга. Французской постройки, с центральной блиндированной батареей. Слышал, наши предлагали вывести их из Чёрного моря и присоединить к эскадре. Так турки не согласились – наплели сорок бочек арестантов про какие-то там поломки.

- Не доверяют нам?

- А вы бы на их месте доверяли?

- И то верно.

Бирстром перевёл бинокль на идущий впереди «Хотспура» «Мукаддеме-и Хаир» - казематный броненосец, близнец «Ауни-Аллаха», заработавший у русских сигнальщиков столь непочтительную кличку.

- Вот, значит, эти два в Трапезунде. До сих пор не вошёл в строй броненосный корвет «Фетхи-Буленд» - никак не может опомниться от тумаков, которыми угостила его наша «Веста». Ну и «Оркание» и «Азизие», однотипные с концевыми первого отряда «Османие» и «Махмудие» стоят на приколе в Искендеруне. Эти исправны, но без команд – турки их сняли, чтобы укомплектовать британские трофеи. По мне, так и невелика потеря.

- Почему же? – удивился Остелецкий. - Всё же, броненосные единицы!

- Проку от них, голубчик! Эта четвёрка - ровесники балтийских «Первенцев». Деревянные корпуса, железная броня… э-э-э, о чём тут говорить? Как суда береговой обороны может, куда-нибудь и годятся, но в эскадренном бою – увольте-с! Только и пользы, что команды сняли для укомплектования «британцев».

- Да, второй отряд получился не в пример сильнее. – подтвердил лейтенант. - “Мукаддеме-и Хаир”, «Иджлалие» и трофеи, «Султан», «Темерер», ну и наш «Хотспур». Вот где мощь!

- Что же вы, батенька, так непочтительны к обычаям наших новых союзников? - усмехнулся кавторанг. - Нет, чтобы называть корабли новыми именами!

Венечка пожал плечами.

- А какая разница? Да и привык, признаться, пока зубрил по справочникам характеристики британского флота… К тому же, наш сигналец прав: язык сломаешь, пока выговоришь.

- Да, с этими новыми названиями сплошная ерундистика получается. К примеру, вы знаете, что у нас в эскадре один броненосец назван в честь прежнего, зарезанного султана, а другой носит имя его брата, занявшего место невинно убиенного?

Остелецкий озадаченно покосился на собеседника.

- «Мехмед-Мурад» - это я понимаю, бывший британский «Свифтшур». А прежний-то где? Его ж, если меня память не подводит, звали Абдул-Гамид?

- Не подводит. В честь него, если вы не в курсе, англичане назвали свой «Султан». Но, видать, Фортуне не понравилось, что эти двое идут в одном строю – вот она и подгадила «Свифтшуру»-«Мехмед-Мураду». Уж сколько намаялись с ним турки: сутки, не меньше, потеряли из-за постоянных поломок, то и дело тормозили эскадру. И всё напрасно: не дойдя до Дарданелл, пришлось поворачивать назад, в Измит.

- А прочие «трофеи» чьи имена носят? – осторожно спросил Венечка. Не хотелось показывать перед начальством свою неосведомлённость.

- «Хотспур», на котором мы с вами имеем удовольствие находиться, переименовали в «Гамидие». Это имя должен был носить заказанный в Британии новейший казематный броненосец, но господа альбионцы, как запахло войной, быстренько его конфисковали и ввели в строй под именем «Сьюперб»

- Это тот, что был на Балтике, с эскадрой Специальной Службы?

- Он самый. И вместе с прочими достался нам при Свеаборге. После чего его переименовали уже в третий раз, в «Олега».

- По названию фрегата, который утонул в шестьдесят девятом? Несчастливое имя.

- Ничего, Бог не выдаст, свинья не съест. А кораблик очень даже неплох, не уступает флагману Хасан-паши, «Мессудие». Они со «Сьюпербом»-«Гамидие» систершипы.

- Ясно. Остаётся «Темерер». Его–то в честь кого?..

- Тут история интереснее. Название это унаследовано от погибшего при Синопе фрегата - захваченного в 1829-м нашего «Рафаила».

- Вот оно как! - удивился Остелецкий. - Ну, турки, ну, затейники… Надо полагать, захотели одновременно и англичанам в рожу плюнуть, и нам напомнить: «мол, и мы вас на морях бивали.»

- Может, вы и правы. Вообще-то, османы моряки неплохие – сколь веков уже флот имеют, да и нынешняя их эскадра, хоть и с бору по сосенке, а очень даже ничего.

Венечка покачал головой, не скрывая скепсиса.

- Воля ваша, Карл Романыч, а только слабоваты они будут против англичан. Средиземноморская эскадра - сила серьёзная. Одно дело – вот так, на воровской манер, ночью захватить броненосцы, и совсем другое – сойтись в море, кость в кость, сила на силу. Как-то оно ещё обернётся?..

- Робеете, голубчик? – хитро сощурился кавторанг.

- Двум смертям не бывать, одной всё равно не миновать. Попробуем показать британцам, почём нынче фунт лиха.

- Или – они нам.

- Или они нам.

Сигнальщик с левого крыла мостика вновь подал голос:

- Вашбродие, с флагмана пишут: “Иджлалие» следовать в порт Мармарис по способности. «Синопу» его сопровождать.»

- Что там у них стряслось? - забеспокоился Остелецкий. - Опять котлы потекли? В третий раз уже…

- Надо думать. – кивнул Бирстром. - Вот, извольте, ещё убыль, будто мало нам «Темерера». Винтовой корвет «Синоп» - невелика потеря, в бою от него всё одно проку никакого. А “Иджлалие” жаль, он бы нам пригодился. Кстати, если помните: его на рейде Сулина пробовали подорвать катера с «Великого князя Константина», но не вышло. Турки тогда начали защищать свои суда на стоянках сетями, в них шесты с минами и запутались.

- Повезло, выходит. Не то, что сейчас.

- Это ещё надо посмотреть, кому больше повезло - тем, кто вернётся, или тем, кто дальше пойдёт. Броненосцев у турок, конечно, немало, а вот содержать их в исправности они так и не научились. А туда же – с англичанами воевать…

«Le Petit Journal»

Франция, Париж.

…октября 1878 г

«...нашего каирского корреспондента Леона Эскофье. Это отчаянный человек пренебрёг опасностями, грозящими европейцу в охваченной кровавыми беспорядками стране; к счастью его добрые знакомые, египетские офицеры, обеспечили храбрецу надёжную охрану. Но какая, скажите, охрана способна уберечь от обрушивающихся на город чугунных снарядов, начинённых смертью и разрушением? Но даже эта ужасная угроза не остановила нашего коллегу: он бесстрашно наблюдал за разгоревшейся баталией с одного из фортов, защищающих Александрию с моря.

Мы приведём лишь небольшой отрывок письма, доставленного вчера в редакцию. Полностью очерк, описывающий грандиозные события, разыгравшиеся в Египте, читайте в специальном воскресном выпуске «Пти Журналь» с иллюстрациями неподражаемого Клода Жансена...»

«…Александрия располагается на узком перешейке между Средиземным морем и озером Марьют. Старый город и порт лежит на полуострове, имеющем форму гриба, причём «шляпка» этого гриба ранее была островом Фарос, на котором стоял некогда знаменитый Александрийский маяк, считавшийся одним из семи чудес света. Основная часть города теперь находится на мысе Рас эль-Тин, где и расположены береговые батареи и укрепления.

Пока мы добирались туда сквозь толчею припортовых улочек, я старательно прислушивался к разговорам бродяг, уличных торговцев, ремесленников, словом, простых жителей Александрии. За время военной службы я немного изучил арабский язык, и неплохо понимал сказанное. Люди наперебой уверяли друг друга, что никакой опасности нет, что вот-вот должна подойти эскадра под командованием самого Хасан-паши. Что у турок два десятка могучих броненосных судов, и они легко сокрушат «англези». Я мог лишь посочувствовать наивности уличных болтунов, ибо хорошо представлял себе подлинное, а не выдуманное соотношение сил британского и турецкого флотов…

Старые береговые батареи, построенные ещё при османах – это земляные валы, облицованные мягким известняком. Форт же Фарос, возведённый на том месте, где стоял когда-то маяк, имеет два яруса казематов, в которых располагаются тяжёлые нарезные орудия. Мои спутники предложили наблюдать за происходящим оттуда, но я отказался: узкие, глубокие амбразуры не давали хорошего обзора, и я предпочёл подняться на верхнюю площадку, где установлены орудия меньшего калибра. Оттуда открывался неплохой вид, как на акваторию гавани, так и на батареи - форты Мекс, Умм-эль-Кубебе, защищающие город с запада, батареи на мысе Рас эль-Тин, а так же форт Марабу, чьи семь крупповских тяжёлых орудий составляют костяк обороны Александрии с восточного направления.

Мои спутники, люди безупречно храбрые, уговаривали покинуть этот наблюдательный пункт, заботясь единственно о сохранении моей жизни. Действительно, когда британские броненосцы, выстроившиеся напротив «Маячного форта» (так здесь именуют форт Фарос) открыли огонь, воздух сразу наполнился гудением тяжёлых снарядов и оглушительными разрывами. В нескольких шагах от меня бомба с башенного броненосца «Инфлексибл» буквально уничтожила четырёхдюймовое орудие вместе с расчётом. Я не мог оторвать взгляда от кораблей, извергавших огонь и дым, подобно действующим вулканам. Казематные орудия форта отвечали им – увы, далеко не так часто и метко. Море вокруг головного в колонне «Инвинсибла» (один из моих спутников указал на вымпел командующего эскадрой, полощущийся на мачте) буквально кипело от разрывов. Странное зрелище представляли собой эти корабли: англичане свернули рангоут, срубили стеньги, спустили реи (за исключением нижних), сняли бушприты так, что броненосцы походили на утюги, лежащие на воде.

Около девяти-тридцати утра (я засёк время по карманным часам фирмы «Лонжин»), раздался раскат грома, заглушивший на миг даже артиллерийскую канонаду. Над отдельно стоящим фортом Марса-эль-Ханат вырос громадный дымный столб – видимо, бомба угодила в пороховой погреб. Воодушевлённые успехом, англичане усилили обстрел до предела возможностей. Орудия «Маячного форта» замолкали одно за другим, подбитые вражескими снарядами. Спутники мои снова стали требовать покинуть опасное место. Я ответил, что во время службы в сенегальских спаги мне приходилось сталкиваться с куда более серьёзными опасностями. Но я покривил душой – такого града раскалённого чугуна, такой плотности артиллерийского огня, производимого тяжёлыми орудиями, я не мог даже вообразить.

Тем временем, британские броненосцы приблизились и встали на якоря в непосредственной близости от форта. Теперь по нашей площадке било множество орудий малых калибров, в том числе и картечницы –в какофонии артиллерийской пальбы я отчётливо различал их торопливый перестук. На моих глазах струя свинца сразила египетского офицера, вскочившего на бруствер, чтобы лучше направлять стрельбу.

И вдруг, как по мановению руки, канонада стала стихать. Нет, уцелевшие орудия стреляли по-прежнему, а вот огонь с моря слабел с каждой секундой. Я огляделся по сторонам. Вокруг зазвучали торжествующие крики - оставшиеся в живых артиллеристы славили пророка Мухаммеда и призывали кары небесные на головы неверных. «В чём дело?» – спросил я у одного из офицеров. В ответ он указал на северную сторону горизонта. Оттуда медленно наползала густая угольно-чёрная пелена дыма, в разрывах которой угадывался лес мачт. Британские броненосцы один за другим снимались с якорей и поворачивали прочь от берега. Вслед им неслись торжествующие крики защитников Александрии.

С моря подходила долгожданная эскадра Хасан-паши.»

VI. Ответный удар Империи

Средиземное море.

На рейде Александрии.

Корабль Её Величества «Инфлексибл».

…октября 1878 г

Сдвоенный грохот, от которого лопаются барабанные перепонки, и глаза вдавливаются в орбиты. Первая башня выбросила два огромных столба белого порохового дыма. С полуминутным интервалом ей ответила вторая – снова шестнадцатидюймовый дуплет, снова ватная непроницаемая пелена, остающаяся после сгорания сотен фунтов дымного пороха.

Корабль Её Величества «Инфлексибл» ведёт огонь.

Приземистые башни завращались, возвращая орудия в позицию для заряжания. Кургузые, невероятной толщины стволы качнулись вниз до упора и замерли, уткнувшись дулами в проделанные в палубе специальные желоба. Оттуда гидравлическим толкателем подаваются сначала обтянутые шёлком картузы полузарядов, потом – тяжёлые чугунные чушки снарядов. Обшитые толстой кожей прибойники с шипением втянулись под палубу, титанические стволы дрогнули, поднялись, и башни вновь завращались, нащупывая цель. Долго, неудобно – зато надёжно. Флот её Величества королевы Виктории не одобряет новомодных казнозарядных игрушек.

Броненосец, спроектированный кораблестроителем Натаниэлем Барнаби как ответ на итальянские «Кайо Дуилио», относился к классу башенных. «Инфлексибл» был заложен постройкой в 1874-м году и, покинув стапель два года спустя, он имел все шансы превратиться в долгострой – сроки сдачи постоянно сдвигались, и начали же поговаривать о 1880-м, даже 81-м году. Выручила, как это нередко случается, война – как только лорды Адмиралтейства осознали, что серьёзного столкновения с Россией не избежать, они бросили все силы на достройку кораблей, пребывающих в наибольшей степени готовности. В итоге, «Инфлексибл» был введён в строй уже в июле 1878-го года и сразу же отправился на Средиземное море, где и получил назначение стационером в Александрию. Там он и принял бой.

Сражению, как уже знает читатель, предшествовала масса событий.

«Инфлексибл», конвоирующий на Мальту пароходы с беженцами, встретил на полпути эскадру вице-адмирала Бошамп-Сеймура – всё, как и рассчитывал кептен Летбридж. Беженцев, включая александрийского консула, передали на сопровождающий эскадру пароход, и «Инфлексибл» занял место в ордере. И теперь вместе с флагманом и казематным «Нортумберлендом», одним из броненосцев, переданных Бошамп-Сеймуру из эскадры Канала, громил своими шестнадцатидюймовками каменные казематы форта Фарос.

Канонада, увы, продолжалась недолго. Её самым бесцеремонным образом прервала турецкая эскадра, появившаяся с норда. По этому поводу кептен Томас Летбридж язвительно заметил в разговоре с вахтенным офицером: «Я же предупреждал этого упрямца, нашего командующего, что Хасан-паша не упустит шансазажать нас между береговыми батареями и своей эскадрой! Но нет, сэр Бошамп-Сеймур, как всегда, всё знает лучше всех – втемяшил себе в вице-адмиральскую голову, что турки не рискнут бросить вызов его эскадре. Вот, пожалуйста – рискнули!»

Впрочем, ни кептен Летбридж, ни его собеседник, ни сам командующий Средиземноморской эскадрой вице-адмирал Фредерик Бошамп-Сеймур, 1-й барон Алчестер,не видели в происходящем особой беды. Рискнули турки – ну и рискнули, им же хуже. Броненосцы один за другим прекращали стрельбу, описывали широкие циркуляции и занимали места в боевом ордере. Возглавлял его казематный «Инвинсибл» под вымпелом вице-адмирала. Далее в линии шли: башенный «Девастейшн», вступивший в строй в 1871-м году, «Инфлексибл» и батарейный пятимачтовый «Нортумберленд». Следом, с небольшим отставанием, торопился башенный же «Монарх», красующийся полным парусным рангоутом, «Резистанс», батарейный старичок 1861-го года постройки, («Старый Раммо», как звали его во всех припортовых кабаках), и «Дифенс», вступивший в строй в 1864-м году и несущий в своих батарейных палубах два восьмидюймовых и четырнадцать семидюймовых нарезных дульнозарядных орудий. Замыкали колонну броненосцы второго ранга «Энтерпрайз» и «Фаворит».

Плескались на ветру флаги и вымпела, стелился по волнам жирный угольный дым, разбегались в стороны от кованых таранных форштевней белопенные «усы». Орудия в башнях, казематах, батарейных палубах, ворочали дулами в поисках целей, а внутри, в запечатанных наглухо железных коробках, под толстенной бронёй, заливались трелями боцманские дудки: «По местам стоять!»

Королевский Флот принимал брошенный ему вызов.

Британская эскадра выстроилась длинной, сильно изогнутой дугой, оконтуренной всплесками от падения снарядов. Изредка на одном из броненосцев вспухало облачко разрыва. В ответ корабли выплёвывали столбы порохового дыма.

Неприятель, второй отряда турецкой эскадры, находился как бы в центре дуги, на дистанции около восемнадцати кабельтовых. Броненосцы под красными с белыми полумесяцами флагами на стеньгах тоже огрызались пушечными выстрелами, ни в стрельбе, ни в маневрировании не ощущалось слаженности, которой щеголяла колонна Ройял Нэви. Скорее, турецкие корабли походили на сгрудившееся стадо, обложенное волками.

Вторая колонна, составленная из более слабых и устаревших броненосцев, держалась позади и в бой пока не вступила. Лишь головные «Мессудие» и «Ауни-Аллах» швыряли тяжёлые снаряды по флагманскому «Инвинсиблу», возглавлявшему британский ордер, раз за разом давая значительные недолёты.

Командир «Инфлексибла», баронет Томас П. Летбридж стоял на левом крыле мостика. Броневой рубкой он, как обычно, пренебрег: «надо иметь пред глазами весь горизонт, а не кусочки пейзажа в броневых щелях!» Разумеется, остальным офицерам приходилось разделять с сэром Томасом риск быть поражёнными случайной бомбой, угодившей в надстройку.

Но начальству, как известно, виднее.

- Что ж, сэр Бошамп-Сеймур верно всё рассчитал.

Вахтенный офицер, второй лейтенант Оливер Стэнли изо всех сил старался не показывать страха. Юноша чрезвычайно заботился о впечатлении, которое он производил на командира, справедливо полагая это залогом дальнейшей карьеры. Тем более, такое везение: всего месяц, как вступил в должность, а уже – участвует в таком грандиозном сражении! Сначала бомбардировка береговых фортов, теперь вот – бой броненосных эскадр. Награды и чины дождём прольются на победителей!

В том, что они победят, молодой человек нисколько не сомневался.

- Что именно вы имеете в виду, сэр?

Командир «Инфлексибла» любил повторять своим офицерам, особенно молодым: «не бойтесь лишний раз задать мне вопрос». Лучше потерять минуту на разъяснения, чем потом несколько часов расхлёбывать плоды вашего непонимания».

Вот второй лейтенант и усердствовал.

- Сами рассудите, Стэнли. Какая из двух турецких колонн сильнейшая?

- Несомненно, правая - та, в которой идут наши бывшие броненосцы.

Летбридж кивнул.

- Вы совершенно правы. Однако, вице-адмирал скомандовал кордебаталии охватить именно её. Хотя, на первый взгляд, логично было бы…

Окончание фразы заглушил рёв башенных орудий «Инфлексибла». Сложная и громоздкая система заряжания позволяла стрелять ни слишком часто и не особенно точно – ведь не только орудия, но и саму башню приходилось каждый раз поворачивать в сторону цели.

Впрочем, у турок дела обстояли ничуть не лучше. Большая часть их кораблей были английской постройки и несли английскую же артиллерию.

-…на первый взгляд логично было бы поступить иначе. - продолжил кептен, когда звон в ушах немного поутих. – А именно: выполнить охват левой, слабейшей колонны и разгромить её, пользуясь тем, что правая колонна не сможет вести полноценный огонь – им будут мешать свои же. Так почему сэр Бошамп-Сеймур поступил наоборот, распорядившись пройти между правой колонной и берегом?

- Почему же? – с готовностью переспросил молодой человек. Он успел уже неплохо изучить начальственные манеры.

- А потому, Стэнли, мальчик мой, что команды захваченных броненосцев не имели достаточно времени, чтобы освоить свои суда! Как и не могли они отладить взаимодействие – совместное маневрирование, веление огня и прочие необходимые в бою навыки. Вице-адмирал совершенно справедливо предположил, что оказавшись перед лицом неприятеля, они не смогут действовать с полной отдачей, а то и вовсе растеряются.

- И оказался прав!

- Именно. В результате, вместо колонны из четырёх сильнейших броненосцев, которые в иной ситуации, доставили бы нам немало хлопот, мы имеем сгрудившиеся мишени. Их полный разгром – вопрос времени… и достатка боеприпасов. Боюсь, нам не хватит снарядов даже на то, чтобы добить вторую колонну…

- Увы, это так, сэр. – подтвердил второй лейтенант. - Мы изрядно опустошили погреба, обстреливая береговые батареи…

- ...и мало чего добились. Взрыв форта Марса-эль-Ханат – наш единственный серьёзный успех. Остальные батареи ещё в состоянии вести огонь. А ведь египтяне, в отличие от нас, не испытывают нехватку снарядов. Береговые артиллерийские погреба не в пример вместительнее наших!

И снова небо дважды обрушилось на мостик. От надстройки, расположенной рядом с башней левого борта, полетели обломки досок - деревянная конструкция не выдерживала бешеного напора пороховых газов.

Летбридж с неудовольствием покачал головой.

- Между прочим, египтяне стреляли довольно метко. Только в наш «Инфлексибл» угодило два десятидюймовых снаряда. Один пробил борт ниже ватерлинии, отрикошетил вверх от брони каземата, прошёл сквозь палубу и угодил в надстройку, убив лейтенанта Парсонса и плотника. Второй продырявил небронированную носовую оконечность но, по счастью, не взорвался. Боюсь, мы выйдем из этого боя изрядно потрёпанными.

- Увы, сэр. Повреждения корпуса столь серьёзны, что по возвращении на Мальту придётся вставать в док для ремонта.

- Боюсь, Стэнли, очередь будет длинной. Я ясно видел, как в «Монарх» угодила бомба с «Маячного форта» и пробила палубу. Не хочу даже думать, что она натворила в низах.

- Но ведь взрыва не было?

- Не было. Иначе «Монарх» сейчас…

Снова рявкнули шестнадцатидюймовки - на этот раз только в носовой башне. Стэнли, затаив дыхание следил, как чёрный мячик (из-за нехватки обычных снарядов кептен Летбридж приказал подавать к орудиям круглые бомбы, небольшой запас которых имелся в погребах) карабкается по пологой дуге, замирает на мгновение – и устремляется вниз, к палубе броненосца с красным, украшенным полумесяцем, полотнищем на кормовом флагштоке.

Шестнадцать дюймов - это много. Очень много. Такой монструозный калибр нёс единственный броненосец Ройял Нэви – «Инфлексибл». Их было четыре, по два дульнозарядных нарезных чудища весом в восемьдесят одну тонну в каждой из двух орудийных башен. Сорокасемипудовые снаряды системы Армстронга проламывали броневые плиты толщиной в тридцать шесть с половиной дюймов. Палуба же «Мехмед-Мурада» была защищена гораздо скромнее - всего-то три с половиной дюйма железной брони на дубовой подложке. Этого оказалось достаточно, чтобы остановить архаичный снаряд – если бы в игру не вступила капризная дама по имени Фортуна.

Уже не узнать, кто из турецкой прислуги оставил, в нарушение всех правил, люк в бомбовый погреб распахнутым. За такую серьёзную провинность разгильдяю полагались плети (от них в османском флоте никто и не думал отказываться) а то и военная тюрьма – если бы, разумеется, тот остался жив. Но Фортуна распорядилась иначе.

Упавшая на палубу бомба дымя, прокатилась несколько фунтов, на секунду замерла, балансируя в неустойчивом равновесии – и свалилась в распахнутый люк. Стены бомбового погреба были надёжно заблиндированы: морёный дуб и одиннадцать слоёв котельного железа. Такая защита способна выдержать попадание современных конических снарядов но, увы, совершенно бесполезна, когда вражеская бомба уже находится внутри. Прошло несколько секунд, пока догорела дистанционная трубка, наполненная пороховой мякотью, и….

Бомбовый погреб «Мехмед-Мурада», в отличие от погребов «Инфлексибла», был почти полон - к орудиям успели подать всего-то десяток снарядов. И когда бомба, наконец, взорвалась, для каждого из чугунных осколков нашлась достойная мишень.

Несколько мгновений ничего не происходило – и вдруг палуба турецкого броненосца превратилась в действующий вулкан. Фонтан обломков взлетел к синему средиземноморскому небу, за ним вырос столб дыма, пронизанного прожилками жёлтого пламени. Потрясённый Стэнли наблюдал, как броненосец повалился на борт, как реи его окунулись в воду. Новый взрыв, новый клубящийся столб – на этот раз, снежно белый.

- Котлы взорвались. – невозмутимо прокомментировал Летбридж. – А комендоры молодцы, угодили прямо в снарядный погреб. Напомните, чтобы я распорядился выдать всей прислуге отличившейся башни двойную – нет, тройную! – порцию джина.

- Это был один из наших бывших, сэр? – осторожно спросил Стэнли. – Кажется, «Свифтшур»?

-Он самый, мой мальчик. Ничего, у королевы много.

- У королевы много, сэр!

Этой фразой моряки Королевского Флота традиционно провожали погибающие суда.

А кептен Летбридж упоённо продолжал лекцию:

- Как видите, события развиваются именно так, как я и предсказывал. Уцелевшие турецкие броненосцы пытаются маневрировать, уклоняясь от наших снарядов. Но это им не слишком-то удаётся. Сейчас вице-адмирал скомандует поворот все вдруг и постарается сократить дистанцию. Полчаса - и с правой колонной будет покончено.

Тяжёлый снаряд провыл низко над мостиком. Лейтенант невольно втянул голову в плечи.

-Ну-ну, Стэнли, стыдитесь. - пожурил подчинённого Летбридж. – Нет смысла кланяться снарядам, которые просвистели над головой, они уже не представляют угрозы. Опасаться надо тех, которые ещё не вылетели из ствола… Кстати, вы не заметили, кто это у турок такой меткий?

- Н-нет, сэр. – лейтенант бодрился, но бледность и капли пота на лбу выдавали его смятение. - Всё в дыму, я не разобрал…

- Жаль. Должен отметить, они прилично стреляют. «Дифенс» горит, у «Нортумберленда» не действует половина орудий правого каземата. Да и другим досталось, хотя и не так сильно…

Столб воды вырос у борта, обрушив на мостик каскады вспененной воды.

- Это был отменный выстрел! - Летбридж совсем не аристократически отплёвывался от воды. В какой-то момент юноше показалось, что он сейчас отряхнётся всем телом, подобно выбравшемуся на берег спаниелю. - Стэнли, вы снова не разобрали, от кого прилетел подарочек?

- На этот раз разобрал, сэр! С концевого броненосца, сэр!

- Ну-ка, ну-ка… А его капитан молодец - держится в стороне от свалки и маневрирует довольно умело. Это ведь тоже наш, «Хотспур»?

- Да, сэр. Но на нём не турецкий флаг, а какой-то другой.

- Другой говорите? - Летбридж поднял бинокль. – Ха! Ваша правда, Стэнли: белое полотнище с косым голубым крестом. Это русские, дьявол меня раздери!

Лейтенант с удивлением посмотрел на командира. Сэр Томас Летбридж нечасто позволял себе подобные проявления эмоций.

- Русские, сэр? Но… откуда?

- Мы с самого начала подозревали, что это они подбили турок на египетскую авантюру. Видимо, османы в ответ передали им один из захваченных у нас броненосцев – чтобы русские могли продемонстрировать в генеральной баталии свой флаг.

Стэнли прилип глазами к окулярам бинокля.

- Сэр, «Хотспур» обошёл сгрудившиеся турецкие корабли и поворачивает на нас!

- Неудивительно. У «Хотспура» единственная двенадцатидюймовка стоит не в башне, как у его прямого потомка, «Руперта», а в неподвижном каземате. И стрелять она может только по курсу.

- Сэр, «Хотспур» набирает ход! - в голосе молодого человека слышалась неприкрытая тревога. – Дистанция до «Инфлексибла» быстро сокращается!

- Ну, ещё бы! - удовлетворённо кивнул Летбридж. – «Хотспур» - броненосный таран, вот они и решились пустить в ход своё главное оружие. Стэнли, передайте канонирам: весь огонь только по нему! И распорядитесь, чтобы изготовили мины Уайтхеда. Русские, кажется, обожают минное оружие? Вот и угостим их любимым блюдом!

Средиземное море.

На рейде Александрии.

Броненосный таран «Гамидие»

…октября 1878 г

- Заряжай братцы, живее! Англичашка ждать не будет!

- Слушш, вашбродие! - отозвался комендор. Он с ещё одним матросом с натугой двигал таль, на которой в специальных стальных клешнях покачивался многопудовый чугунный снаряд.

- До чего несподручно у их, басурман, всё устроено! Это ж какая дурость – такую орудию через дуло заряжать, аки самопал кремнёвый! Нет, чтоб сделать, как на наших мониторах! Они, хоть при царе Горохе построены, а как складно! И орудия с казны заражается, и башню повернуть можно, не то, что здесь. Англичане енти – оне что, вовсе без понятия?

Лейтенант Остелецкий спрятал усмешку. Армстронговские дульнозарядные орудия – конечно, не сахар, особенно для тех кто привык к казнозарядным крупповским системам, но в остальном, «трофей» им достался вполне приличный. Класс «броненосный таран», порождение Гражданской войны в Северной Америке и особенно - битвы при Лиссе, когда австрийский «Фердинанд Макс» одним молодецким ударом отправил на дно неприятельский флагман «Ре Д'Италия». В «Хотспуре» нет ничего от романтического облика винтовых фрегатов и военных клиперов, несущих полное парусное вооружение на трёх высоченных мачтах. Голый функционал: броневая калоша корпуса, форштевень, оканчивающийся десятифутовым стальным бивнем. Бушприта нет вовсе; мачты, числом две, хоть и могут с грехом пополам, нести кое-какие паруса, но, на самом деле, годятся лишь для того, чтобы поднимать сигнальные флажки. Низкая, тянущаяся от миделя до самой кормы надстройка, увенчанная единственной дымовой трубой; перед надстройкой, сразу за фок-мачтой - броневая башня. Вернее, это только кажется, что башня - на самом деле, это каземат, неподвижный, неспособный вращаться, зато одетый в толстенную шкуру кованой железной брони.

В сплошном дыму мелькают блестящие от пота тела – расчёт единственной двадцатипятитонной пушки возился с перезарядкой.

- Порядок у англичан такой, братец: на броненосцы ставить только дульнозарядные орудия. А каземат вместо поворотной башни – это потому что корабль этот должен неприятеля таранить. Значит, и стрелять только вперёд надо.

- Ясно. – ответил кондуктор, не прерывая своего занятия. Чтобы, значить, сначала бонбу закатить, а потом ещё и тараном в брюхо. Толково придумано, вашбродие!

Унтер-офицер отскочил назад, вскинув руку, сигнализируя о готовности.

Лейтенант выглянул в смотровую щель.

- Наводи по «Инфлексиблу». Это третий в строю – плоский такой, с кургузыми мачтами. Видишь?

- Так точно, вижу, вашбродь!

Наводчик закрутил блестящий бронзовый штурвал вертикальной наводки.

- Готово!

-Пли!

Фейерверкер, сделав зверское лицо, отскакивает и рвёт шнур с кожаной колбаской на конце. Грохот. Железная, обшитая тиковыми досками, палуба содрогается от тяжкого удара. Каземат затягивает душной пороховой копотью. Лейтенант помотал головой – в ушах стоит низкий гул. Впрочем, в голове звенело с тех самых пор, как в каземат угодил первый снаряд с британского броненосца. Спасибо английской же броне - выдержала. И до сих пор держит.

…знать бы, надолго ли?..

…а какая разница?..

- Банить!

Голый по пояс матрос ловко засунул в ствол кусок толстого каната с парусиновым валиком. Валик был пропитан водой и служил для того, чтобы гасить в стволе недогоревшие порошинки и тлеющие клочки картузов. Не приведи Бог останется – начнут забивать в ствол картуз для нового выстрела, он и вспыхнет…

- Так ты, братец, на балтийских мониторах служил? – Остелецкий припомнил давешние слова комендора.

- Так точно, вашбродь! - с готовностью отозвался тот, цепляя клещами на талях новую чугунную чушку. - На броненосной башенной лодке «Колдун». Командиром у нас был ихнее благородие капитан-лейтенант Веселаго, дай Бог ему здоровья. «Колдуна»-то нашего англичанин потопил на Южном фарватере. А нас – и господина капитан-лейтенанта и меня, и ещё семьнадесять живых душ поднял из воды монитор «Стрелец».

- «Стрелец»? Погоди-ка, это не на нём служил лейтенант Казанков?

- Как есть на ём, вашбродие! Только он, когда нас из воды вытаскивали, ишо мичманцом был. Век бога за него буду молить – если б не он со своим «Стрельцом», потопли бы мы все как кутята. А так – оклемался и вот, сюды направили, дальше службу нести.

- А ты что же, не хотел?

- Спаси Никола-угодник, вашбродие, сказался охотником. Нас много с «Колдуна» попросилось – все хотят англичашке и кораблик наш припомнить и товарищей погибших.

Страшный удар потряс броненосец. Остелецкий, не устояв на ногах, покатился на палубу. И ещё два удара, послабее, один за другим.

…Снаряды средних калибров – что там, у «Инфлексибла», двадцатифунтовки? А ведь пристрелялись, сволочи! О чём на мостике-то думают?..

…поворачивать надо, выходить из-под огня, пока не раскатали, как бог черепаху!.. – влезло неожиданно с советом «альтер эго».

…тебя спросить забыли! А ну, брысь!..

«Второе Я» икнуло и послушно растворилось в грохоте нового залпа.

Этой привычкой – беседовать с воображаемым внутренним голосом – Венечка обзавёлся ещё в Морском Училище. И с тех пор приобрёл среди товарищей стойкую репутацию молчуна. Ни Серёжа Казанков, ни барон Греве, именуемый однокашниками «Гревочка», так и не смогли понять, что гардемарин Остелецкий вовсе не отмалчивается – просто у него другой, более интересный собеседник…

По железу застучали башмаки, и в люк просунулся командирский вестовой. Его круглая веснушчатая физиономия была вся перемазана кровью.

- Вашбродие господин лейтенант, скорей на мостик! Командира убило, командовать некому!

Уже карабкаясь по трапу, Венечка вспомнил о письме Казанкова – тот в деталях описывал, как принимал командование «Стрельцом» после ранения командира монитора.

Похоже, история склонна повторяться. Вот только корабль у лейтенанта Остелецкого, посерьёзнее – не антикварный, времён войны Севера и Юга, монитор, а новейший броненосный таран! Правда, в русском флоте кораблей такого класса пока нет, и тактики для них никто не разрабатывал.

Но ведь всё когда-то случается впервые?

- …он ещё в начале боя скомандовал снять османскую тряпку и поднять Андреевский флаг. – угрюмо сказал Сташевский. Когда Венечка появился на мостике, мичман передал ему командование и теперь стоял рядом с рулевым.

- Как погиб Карл Романыч? – спросил лейтенант.

- Осколок попал в смотровую щель. Снаряд разорвался на крыше каземата, вот ему и прилетело. И, главное, глупо-то как – на остальных ни царапины, а тут прямо в сердце!

Бирстрома на корабле успели полюбить - как офицеры, так и матросы.

- А что Евгений Фомич?

- Старший офицер в самом начале боя был контужен. Прислонился неосторожно к броне, а тут в рубку снаряд и угодил. Отнесли в кают-компанию, сейчас с ним доктор возится...

Остелецкий кивнул. Старшему офицеру ещё повезло – обычно в таких случаях человек превращается в бурдюк, наполненный осколками костей и кровавым фаршем. Без единой, что характерно, царапины снаружи.

…однако, пора…

- Руль право! – скомандовал он, и рулевой быстро закрутил дубовый, с яркими бронзовыми накладками штурвал. «Хотспур», отличавшийся куда большей поворотливостью, нежели прочие броненосцы, резво покатился вправо. Из башен замершего в полутора милях «Инфлексибла» последовательно выбросились четыре столба дыма, подсвеченного изнутри багровым. Шестнадцатидюймовые снаряды подняли высоченные, с колокольню, столбы воды с придонной илистой мутью.

- Мелко тут... – заметил мичман. – Если верить лоции, под килем и трёх саженей не будет.

- Лоции надо верить. – наставительно произнёс Остелецкий. Куда ж мы без лоции-то? А что мелко, так оно и к лучшему. Случись что – вовсе не потопнем, надстройка и крыша каземата останутся над водой.

При этих словах рулевой украдкой, чтобы не видело начальство, сплюнул через левое плечо. Скажут тоже – «потопнем!» Разве ж можно о таком?..

- Ворочай на прежний кус, голубчик. – скомандовал Остелецкий. - Прянишников своё дело знает, наверняка уже перезарядился…

Действительно, стоило форштевню броненосца повернуться в сторону «англичанина», из правой передней амбразуры ударило орудие.

- Мимо, недолётом легло. – оценил результат выстрела Венечка. В ушах протяжно звенело.

…а ведь прав тот комендор! Это надо было придумать: четыре амбразуры в каземате, и ни одна не направлена точно по курсу! Изволь ворочать десятитонную махину на салазках от амбразуры к амбразуре…

Броня «Хотспура» загудела от двух подряд попаданий.

- Каземат и правая скула. – прокомментировал Остелецкий. – Опять двадцатифунтовки, ерунда. Нам они не страшны.

Он обернулся к мичману.

- Дмитрий Платоныч, велите прибавить оборотов. Раз уж попасть никак не получается - попробуем пришпорить англичанина!

- «Пришпорить»? – Сташевский вытащил из амбушюра латунной переговорной трубы кожаную затычку и передал распоряжение командира. – Что за странная мысль… почему именно пришпорить?

- А вы разве не в курсе? – Остелецкий говорил, не отрывая взгляда от жестяного сектора счётчика оборотов. - Покойный Карл Романыч любил порассуждать о названиях кораблей. Наш «Хотспур», к примеру, именуется в честь одного рыцаря времён Столетней войны. Тот отличался редкой храбростью, за что и заслужил прозвище «горячая шпора», «хот спур» по-аглицки. Для таранного судна название самое подходящее!

Мичман пожал плечами.

- Удивляюсь вам, Вениамин Палыч! Вокруг такое творится, а вы травите исторические байки…

- Право руль! – крикнул Остелецкий рулевому. «Хотспур послушно выписал коордонат, уклоняясь от очередного залпа «Инфлексибла». – Согласитесь, удобно, когда точно известно, сколько их башенным надо на перезарядку. Знай, считай, да крутись, как уж на сковородке!

Он понизил голос и наклонился к мичману.

- А что до баек – доверительно прошептал он, - я, признаться, и сам до дрожи боюсь. А ввернёшь что-нибудь эдакое – вроде и легче.

Мичман хотел, было, что-то ответить, но не успел – гулко ударило казематное орудие. Остелецкий приник к смотровой щели – и с досадой ударил кулаком о броню.

- Снова мимо! Ну, Рукавишников, мазила…

Он с натугой распахнул броневую дверь рубки и вышел крыло мостика.

- Всё, братцы, поиграли в пятнашки – и будет! Рулевой, право два, и чтоб не рыскать! Мичман, скажите в машинное, чтоб обороты поднимали до упора и держали, покуда есть возможность. Тараним!

Лейтенант недобро сощурился, глядя на пышущий дымом и чугуном «Инфлексибл».

- Боцман, всем, кроме машинной команды и казематной прислуги – разобрать тесаки с револьверами, и на полубак, под броню, к люкам. И проследи, чтоб мостки дощатые были под рукой, англичашке на борт перекинуть!

- Дмитрий Платоныч, распорядитесь вызвать комендоров к этим тарахтелкам. – Остелецкий указал мичману на тумбу с картечницей Норденфельда. – И всем быть готовыми! Как воткнёмся – все, разом, сарынь на кичку!

Средиземное море.

На рейде Александрии.

Корабль Её Величества «Инфлексибл».

…октября 1878 г

Две остроносые гребнястые рыбки одна за другой выскользнули в клубах порохового дыма из медных труб, плюхнулись в воду и пошли наматывать на пропеллеры ярд за ярдом. Кептен Летбридж замер, едва шевеля губами – отсчитывает секунды, понял Стэнли. Молодого человека захватил азарт боя, и он не обращал внимания на жужжащие над головой пули – с мостика приближающегося «Хотспура» яростно плевались свинцом две картечницы.

На глазах Стэнли порция свинца из соединённых вместе ружейных стволов срезала сигнального старшину, стоявшего в двух шагах от командира броненосца. Кептен Летбридж бровью не повёл – лишь брезгливо сколупнул пальцем в лайковой перчатке кровавый комок, прилипший к белоснежному рукаву. Отсчёт он не прервал.

Правая мина прошла в двух саженях от борта. Вторая уткнулась в скулу за миг то того, как казематное орудие «Хотспура» выпалило в упор, с пистолетной дистанции, снеся носовую надстройку «Инфлексибла» вместе с установленными в ней двадцатифунтовками. Столб воды взлетел у борта «Хотспура», броненосный таран вздрогнул, словно боксёр, получивший ошеломительный прямой в челюсть. Но это уже не могло остановить инерции четырёх тысяч трёхсот с лишним метрических тонн металла, разогнавшихся до предельных двенадцати с половиной узлов. «Хотспур» накатывался на «Инфлексибл» неумолимо, подобно горной лавине, и Стэнли успел только вцепиться в леер, вознося мысленно молитву вперемешку с самой чёрной бранью. Краем глаза он увидел, как застыл в нелепой раскоряченной позе Летбридж, и, кажется, даже открыл рот, чтобы крикнуть: «Схватитесь за что-нибудь, сэр!» - и тут бронированный носорог нанёс удар.

Наверное, ни один человек на обоих кораблях не сумел устоять на ногах. Страшный толчок выбил палубу из-под ног второго лейтенанта и швырнул его спиной вперёд в распахнутый люк. Проваливаясь вниз, в пропахшую углём, горелым машинным маслом и порохом черноту, он увидел на фоне бл1кло-голубого египетского неба командира броненосца - раскинув руки крестом, с выпученными по-жабьи глазами, сэр Томас Баклер Летбридж, второй баронет Сандерхилл, улетал за борт, вращаясь, словно сорвавшийся с оси вентилятор. Потом железная переборка изо всех сил наподдала второму лейтенанту в спину и затылок - и всё кануло во тьму.

«Инфлексибл» сел на дно на ровном киле. Большая часть надстроек, трубы, мостики и даже крыши низких цилиндрических башен остались под водой.

«Хотспуру» повезло меньше. От страшного удара корпус, и без того повреждённый взрывом самодвижущейся мины, лопнул на полтора десятка футов. Броненосный таран набрал через огромную пробоину воды, медленно накренился, лёг на борт – да так и затонул в нескольких саженях от своей жертвы. Боковые части надстроек остались не затопленными, и кочегары с машинистами, запертые внутри железной скорлупы, по одному, с матами и молитвами Николаю Угоднику, выбирались наружу. И присаживались отдохнуть – прямо на выпуклом борту броненосца, выступающем из воды, словно спина неведомого морского чудовища.

Лейтенант Остелецкий перегнулся через леер и посмотрел вниз – палубу «Инфлексибла» покрывало не больше трёх футов воды, и сквозь её слой явственно различались залитые смолой швы между тиковыми досками. Пожалуй, прикинул он, на палубе вполне можно стать в рост – благо, водичка здесь тёплая, даже в октябре. Не то, что весной в Финском заливе, где довелось искупаться кондуктору Рукавишникову и другим морякам с монитора «Колдун»…

Абордажной схватки, как планировал лейтенант, не случилось. Картечницы окатили надстройки оседающего в воду броненосца свинцом, после чего матросы во главе с мичманом Сташевским (тот картинно размахивал английским абордажным палашом, сжимая в другой руке большой, с латунной рамкой и длиннющим стволом, револьвер), ворвались на палубу. И - стали свидетелями поспешного бегства экипажа. «Лаймы» валом валили из люков и прыгали за борт. Кое-кто вспоминал о койках и торопливо выхватывал из сеток туго стянутые пробковые валики и, обмотав вокруг пояса, перелезал через леера. Кто-то дрался за спасательный круг, и в ход уже шли ножи. На глазах мичмана полуголый, изрисованный фиолетовыми татуировками, матрос разбил ганшпугом голову офицеру с нашивками второго лейтенанта, пытавшемуся остановить всеобщий драп.

Поняв, что остановить охваченных паникой людей без стрельбы не получится, мичман велел быстренько побросать в воду содержимое коечных сеток а потом спускать в воду с надстроек канаты. Но англичане и сами уже поняли, что никто не собирается их убивать. Один за другим они взбирались на выступающие над водой части своего корабля, облепляли ванты, гроздьями висели на деревянных крышках люков и обломках шлюпок.

Прочие корабли Средиземноморской эскадры даже не пытались прийти на помощь. Следовавший за «Инфлексиблом» «Монарх» принял влево, обходя место гибели собрата. Остальные повторили его маневр, и «лайми», как, впрочем, и русские моряки, успевшие к тому времени перебраться с «Хотспура» на захваченный броненосец, испытали несколько крайне неприятных минут - когда летящие в британский ордер снаряды стали падать в воду в опасной близости от полузатопленных кораблей.

К счастью обошлось без новых жертв. Водяные столбы вставали довольно далеко от колышущихся в воде человеческих голов. Изрыгающая чугун и пламя колонна ушла на вест, разрозненные, избитые, то и дело вспыхивающие пожарами турецкие броненосцы по одному отползали от места боя на норд-ост. Ветер свежел, волны стали захлёстывать надстройки «Инфлексибла», на которых жались друг к другу израненные, измученные, смертельно уставшие люди.

Лейтенант Остелецкий совсем было собрался скомандовать вязать плоты из обломков рангоута и решётчатых крышек световых люков, но артиллерист-кондуктор доложил о многочисленных лодках, барках, фелюгах, отчаливших от близкого египетского берега. Услыхав об этом, Венечка выдохнул с облегчением. Можно было расслабиться.

- Много народу у вас в каземате побило, Рукавишников?

За миг до столкновения, уже после взрыва мины Уайтхеда, в каземат угодил шестнадцатидюймовый снаряд – в упор, с дистанции, более уместной для дуэли.

- Хватает, вашбродие. – сокрушённо вздохнул кондуктор. - Пятерых насмерть, трое сильно пораненые. Должно, помрут. Ну и побитые почти все – кто контуженный, у кого кости сломаны, у кого ещё какая напасть.

Сам он щеголял грязной, пропитанной кровью повязкой, прикрывающей левый глаз и половину лица.

Впрочем, держался кондуктор бодро – будто это не его лейтенант Остелецкий полчаса назад вытаскивал из вскрытого, как консервная банка каземата и по заваливающейся набок палубе тащил на себе к борту чужого броненосца.

- А крепко всё же британцы османам врезали! - заметил мичман Сташевский. Он стоял тут же, на мостике, и разглядывал в бинокль то удаляющийся ордер британской эскадры, то разрозненные дымки над удирающими броненосцами Хасан-Паши, то покосившиеся мачты, торчащие из воды в полутора милях от «Инфлексибла». - Три судна, а взамен ни одного своего не потеряли!

- Как это – ни одного? – возмутился кондуктор. – А энтот?

Он топнул ногой по палубному настилу.

– Нескладно выходит, вашбродие - не три, а четыре кораблика турка потерял. Наш-то вы не подсчитали, верно?

И кивнул на лежащий на боку «Хотспур».

- То-то ж, что и наш, а не их! – с усмешкой ответил Сташевский. – И вот этот, – он похлопал ладонью по ограждению мостика, - мы с тобой потопили, а никакие не турки. Вот и выходит, братец, что счёт твой никуда не годится!

Кондуктор поскрёб пятернёй затылок и лицо его просветлело – это было заметно даже под заляпанной кровью повязкой.

- Так что ж выходит, вашбродие: англичашки туркам наподдали, а мы – англичашкам?

- Выходит так, братец. Потому как – вот!

И показал на грот-стеньгу. Там на вечернем средиземноморском ветру полоскалось полотнище Андреевского флага.

А вас, мичман, можно будет поздравить с Георгием. - заметил Остелецкий. – Как в статуте прописано, помните?

И процитировал наизусть строки, написанные ещё при Екатерине Великой:

- …достоин быть написан в подносимой Нам росписи Офицер тот, который ободрив своим примером подчинённых своих, и предводительствуя ими, возьмёт корабль, батарею, или другое какое занятое неприятелем место…

Мичман густо покраснел.

…теперь можешь изобразить из себя битого жизнью циника. – глумливо посоветовало «альтер эго» - Или, на выбор, эдакого «отца солдатам»…

- Ничего, друг мой, не тушуйтесь. – Остелецкий потрепал юношу по плечу. – Не за кресты служим, а на благо Отечеству. Хотя, как в народе говорят? За богом молитва, а за царём служба не пропадёт!

…ги-ги-ги!..

… отстань!..

В баковую надстройку «Инфлексибла» ткнулась узкая барка. Гребец, весело скалящийся негр в набедренной повязке и грязнейшем платке-куфии на чёрной курчавой шевелюре приветственно помахал рукой стоящим на мостике людям. Венечка потянулся за жестяным рупором.

- Боцман, давай сюда своих молодцов! В лодки передавать в первую очередь раненых. И в каждую по двое матросов с оружием. Пущай на берегу пленных посторожат, а то, как бы их толпа не растерзала. Местные магометане – народ лютый, от англичан натерпелись. Учинят расправу, а вина на нас будет: «почему не досмотрели?»

Боцман кивнул, подхватил багор и кинулся к борту. До Венечки донеслись вперемешку арабские гортанные фразы и сугубо военно-морские обороты, изрыгаемые с подобающей моменту экспрессией. Мимо протрусили двое матросов, русский и англичанин,с носилками, на которых стонал молоденький второй лейтенант с разбитой головой. Фелюги одна за другой причаливали к полузатопленному броненосцу, принимали людей, отходили, гребли к берегу.

Венечка вздохнул.

…кажется, жизнь понемногу налаживается...

«Le Petit Journal»

Франция, Париж.

(специальный воскресный выпуск)

…октября 1878 г.

«…канонада постепенно стихала. Дымы, затянувшие половину горизонта редели, оттягивались в сторону моря, и с бруствера, который я выбрал себе в качестве наблюдательного пункта, уже мало что было видно. Надо было срочно что-то предпринимать, иначе я рисковал не попасть в число зрителей финального акта этой грандиозной драмы.

Выход нашёлся в лице египетского офицера, принявшего, за убылью прежних начальников, командование над фортом. Прибегнув к средству, безотказно срабатывающему при общении с любым восточным чиновником, а именно, к золотой десятифранковой монете, я добился позволения подняться на маячную вышку. Это жалкое сооружение в подмётки не годилось стоявшей здесь некогда величественной башне - но и его ничтожной высоты в какие-то полтора десятка метров, хватило, чтобы увидеть всё, что я хотел. С помощью зрительной трубы я отлично видел удаляющуюся на запад колонну британских броненосцев. Превосходные оптические стёкла французской фабрики «Парра-Мантуа» позволили понять, что в носовой части одного из броненосцев бушевал огонь. Другой еле полз на буксире у своего более удачливого собрата.

Да, друзья мои, Королевский Флот, признанный владыка морей, отступал! И не просто отступал – бежал, как получившая пинок дворняжка! При виде этого я испытал такой прилив восторга, что не сразу нашел слова, чтобы описать его. Миф о несокрушимости морской мощи Англии рушился на глазах - и это, безусловно, отличная новость для моряков и кораблестроителей Третьей Республики! Быть может, пройдёт совсем немного времени, и мы станем свидетелями падения тирании, взявшей за горло весь мир.

Турецкая эскадра, понёсшая в этом сражении серьёзные потери (я ясно видел взрыв одного из броненосцев Хасан-паши и затопление ещё двух) так же спешно отступала на северо-запад. Акватория александрийского рейда осталась, таким образом, ничьей – ни победители, ни побеждённые не рискнули предъявить на неё права и расползались, волоча за собой шлейфы дыма от бушующих пожаров.

Я рассматривал торчащие из воды напротив Маячного Форта мачты, когда краем глаза заметил движение в районе восточного брекватера. Я навёл свою трубу туда – и обнаружил два лежащих на мелководье броненосца. Могучие корабли сплелись в последнем объятии, подобно любовникам, застигнутым смертью на пике страсти. Подкрутив ободок окуляра, я разглядел снующие вокруг недвижных туш барки. Видимо, портовые лодочники, коих в Александрии всегда хватало, снимали моряков с разбитых кораблей.

И в тот самый момент, когда я начал считать подходящие к кораблям фелюги, в глаза мне бросилось полотнище, плещущееся на стеньге одного из них, того, что покрупнее. Я пригляделся – и вновь не поверил своим глазам.

Над подбитым британским (в этом не было сомнений, я ясно различал характерные орудийные башни и надстройки) броненосцем развевался белый с косым голубым крестом военно-морской флаг!

Русские, господа! Несомненно, это были русские!..»

Средиземное море,

близ порта Александрия.

Корабль Её Величества «Инвинсибл»

…октября 1878 г.

Вице-адмирал Бошамп-Сеймур поставил чашку на серебряный поднос. Чашечка была крошечная из немыслимо тонкого полупрозрачного китайского фарфора, а подавал её личный адмиральский стюард – рыжеволосый веснушчатый малый, наловчившийся бегать по крутым трапам с адмиральским кофе на подносе и крахмальной белоснежной салфеткой, перекинутой через локоть.

У каждого – свой профессионализм.

- Возвращаемся на Мальту, Дигби. – сказал адмирал, обращаясь к флагманскому штурману. – Проложите курс, и не забудьте, что у нас на ногах гирей висит «Резистанс». Стоит волне хоть немного разойтись...

- Вы совершенно правы, сэр. - офицер почтительно поддакнул начальству. – Они уже третий раз рвут буксирные концы. Придётся прокладывать курс так, чтобы как можно дольше идти под защитой берега.

- Как там «Дифенс»?

- Пожар потушен, сэр. Пишут: «Могу держать эскадренный ход в десять узлов».

- Нам с «Резистансом» на буксире и шести не дать. А что «Нортумберленд»?

- Почти полностью разрушен каземат правого борта. Волна захлёстывает в пробоины, но на ходовых качествах это пока не сказывается

- Угля довольно? Помнится, мы собирались добункероваться в Александрии…

- До Мальты хватит.

Адмирал прошёлся туда-сюда по мостику. Флаг-офицеры почтительно взирали на адмиральское раздражение.

Сэр Бошамп-Сеймур остановился и резко повернулся на каблуках.

- Итак, джентльмены, прошу высказываться. Начнём с вас, Холлидэй.

- Если позволите, сэр… - командир флагмана говорил негромко, даже осторожно. – Я не понимаю, почему мы не можем высадиться в Александрии? Исправить повреждения на судах - кроме «Нортумберленда», разумеется – дело нескольких дней. И уголь тут есть. дней пять, много неделя стоянки – и можно двигаться к Порт-Саиду!

Вице-адмирал скривился. Видимо, он ждал подобного возражения.

- Вы неверно оцениваете ситуацию, коммодор. Ваши суждения несколько… опрометчивы.

Стоящий рядом лейтенант поспешил спрятать усмешку. Адмиральское «Ваши суждения несколько опрометчивы», да ещё и с такой многозначительной паузой, прозвучало как «Рядовой! У вас свиное дерьмо вместо мозгов!» в исполнении сержанта морской пехоты. Коммодор видимо, тоже это понял и слегка покраснел.

- Батареи не подавлены, на берегу неизвестно сколько турецких и египетских войск. Кого мне послать против них – морских пехотинцев? Так их и пяти сотен не наберётся!

Сэр Бошамп-Сеймур говорил слегка снисходительно, словно растолковывал прописные истины мальчишке-гардемарину.

- Можно вооружить матросов. И потом, поддержка корабельной артиллерией…

Вице-адмирал в раздражении махнул рукой.

- Снарядов осталось всего ничего, особенно крупных калибров. Вот, к примеру, на вашем «Инвинсибле» сколько в наличии девятидюймовых снарядов?

- Дюжина на ствол, сэр!

- А утром было сто двадцать. Чем вы, скажите на милость, собираетесь давить александрийские батареи? Они ведь далеко не все приведены к молчанию…

Холлидей молчал. Его мясистая физиономия медленно наливалась тёмной венозной кровью. «Как бы удар не хватил…» - забеспокоился язвительный лейтенант.

- К тому же… вице-адмирал повернулся к другому флаг-офицеру, - вы ведь не забыли русский флаг над «Хотспуром»?

- Разумеется. Это был крайне неприятный сюрприз.

- Вот именно – сюрприз! Где гарантия, что русские не притащили сюда свои минные транспорты? Скоро ночь, и вы поручитесь, что с темнотой нас не атакуют их катера? К тому же, турецкий флот вовсе не разгромлен. Да, они понесли тяжёлые потери, но далеко не все их броненосцы выведены из строя. За ночь они придут в себя, подсчитают потери и, вероятно, предпримут ещё одну попытку. А ведь у них, в отличие от нас, снарядные погреба не опустошены!

- Но… уходить? - офицер нервно тискал в длинных холёных пальцах сложенные перчатки.

- Да. В этом сражении мы не победили.

- Но и не проиграли, сэр!

Вице-адмирал обвёл ордер своей эскадры тяжёлым взглядом. «Он будто постарел лет на десять…» - невольно подумал лейтенант. - Неужели всё, и вправду, настолько скверно?..»

- Вы правы, не проиграли. – медленно ответил Бошамп-Сеймур. - Но, джентльмены, боюсь, сегодня мы проиграли войну.

Дурные предчувствия не обманули вице-адмирала. Главные беды ещё только подстерегали Средиземноморскую эскадру Её Величества королевы Виктории.

За месяц до этих событий во Франции, в Марселе русским морским ведомством был приобретён винтовой пакетбот «Тиррения». Покупка была произведена в строжайшей тайне, для чего пришлось создать подставную пароходную компанию, зарегистрированную в австрийском Триесте. Одновременно с этим через половину Европы, поездом, были доставлены четыре десятка якорных гальваноударных мин системы инженера Герца – продукция германских военных заводов, перекупленная русским военным ведомством под носом у военно-морского флота кайзера. Впрочем, тут вряд ли обошлось без одобрения с самого верха…

В последних числах сентября «Тиррения» с грузом мин на борту (другого вооружения решено было не ставить) покинула гавань Марселя. Командовал ею лейтенант Зацаренный – тот самый, что служил на минном транспорте «Великий князь Константин» и отличился при потоплении турецкой канонерки «Интибах» на батумском рейде. Зацаренный намеревался перехватить британскую эскадру на выходе с Мальты, но опоздал. Пришлось почти две недели болтаться неподалёку, расспрашивая встречных купцов и рыбаков о последних новостях. Наконец, от капитана итальянского парохода он узнал о состоявшемся сражении и о том, что британская эскадра возвращается на Мальту.

Дальнейшее было, как говорится, делом техники. Зацаренный довольно легко нашёл медленно ползущую на вест эскадру, некоторое время сопровождал её, ориентируясь на дымы, затянувшие половину горизонта. А за сутки до того, как средневековые бастионы Мальты должны были показаться на горизонте, скомандовал в машину прибавить оборотов и ушёл вперёд.

И времени он не терял. С темнотой у входа в гавань были выставлены две минные банки по пятнадцать гальваноударных мин. Это была сложная и опасная работа – мины по две-три штуки грузили с борта «Тиррении» на плотик, идущая впереди шлюпка делала промер глубины, после чего смертоносные, начинённые лучшим французским пироксилином конуса по одному спускали в воду.

Когда последняя мина бултыхнулась с плотика, Зацаренный отвёл «Тиррению» на несколько миль к весту и приказал лечь в дрейф. А сам – заперся у себя в каюте и принялся грызть ногти в томительном ожидании. Он сделал всё, что мог.

Но, как выяснилось, больше ничего и не требовалось. В шесть-семнадцать по Гринвичу под левой скулой флагманского «Инвисибла» сработал первый «сюрприз». Нос броненосца подбросило из воды, но неумолимая инерция многих тысяч тонн конструкционной стали и брони продолжала тащить корабль вперёд – и вытащила на следующую мину. Удар пришёлся в пятнадцати футах от первой пробоины и проделал в борту флагмана дыру, размером с амбарные ворота.

Лорд Фредерик Бошамп Пейджет Фицрой Сеймур, первыйй барон Альчестер не опозорил вице-адмиральского мундира. Он ушёл на дно вместе с экипажем своего флагмана. Из четырёх с половиной сотен человек из воды подняли одиннадцать. А уцелевшие броненосцы Средиземноморской эскадры ещё двое суток дрейфовали в виду гавани - ждали, пока портовые власти выловят из воды все до единой русские мины. В том, что эти мины именно русские – не сомневался никто.

…лейтенант Зацаренный до мяса сгрыз ногти. Он проклинал судьбу-индейку и нерасторопность умников из-под шпица. Ну что им стоило оснастить «Тиррению» одним-единственным минным катером? Пусть не с минами Уайтхеда, пусть с обыкновенными, шестовыми или буксируемыми минами-крылатками! Уж он нашёл бы им применение в длинные октябрьские ночи…