Молот Сварога. Том 2. Злая чужбина

Студеное море. Тысяча островов. Глава 1.

Студеное море. Остров Клипеген. Торговый город Ирменгард.

Сбитые кандалы.

Свинцовое небо, по которому осенний ветер гнал подкрашенные закатом рваные облака, жалось низко к волнам, море лениво ворчало, облизывая серые скалы фиорда. Кругом вздымались отвесные горы, вплотную подступали хмурые хвойные леса, а над спокойными водами бухты дымкой нагоняло туман, который укутывал городскую пристань, и по узким улочкам Ирменгарда пробирался к храму Одноглазого шляпника.

Древний храм Вотана, не растерявший за века своей суровой красоты, простоял на этом пригорке почти четыре сотни лет, но сегодня, по-видимому будет сожжен и разрушен, как и десятки других храмов, построенных на давно обжитых мурманами островах, раскиданных по Студеному морю. Смеркалось. В этот тихий вечерний час солнце уже закатилось за горы, окрасив багрянцем вершины стройных сосен и драконьи пасти на коньках деревянных крыш домов.

Кружащие в темнеющем небе вороны мрачно взирали, как в вечерних сумерках в городской порт зашли три пузатых алиранских когга, что ходят по морю под прямыми парусами, а из их чрева, волна за волной, на пристань выплескивались фанатики в одинаковых черных балахонах или сюрко, накинутых поверх доспехов. Бывалые падальщики чуяли скорую поживу, и их торжествующие хриплые крики предвещали кровавую сечу.

Всемилостивый и всепрощающий Поломанный бог, погибший и возродившийся на Великом колесе, был силён. Очень силён, и совсем по-звериному, изворотливо хитёр. Силён не собственной изначальной божественной мощью, да и непонятно, был ли он настоящим богом, а силён многочисленностью своих последователей, которые ежедневно, бездумно и фанатично, в исступлении исходя пеной на губах, при случае и без оного, повторяли его имя.

Вера во всемилостивого и всепрощающего Поломанного бога, который, по настойчиво гуляющим слухам, сам когда-то был в Красных песках презираемым своим народом грязным вором, за что его и колесовали, сначала занялась затухающей малой искрой, но после распространилась в Диких баронствах и землях Союза западных герцогств, как жаркое пламя в стоге сухого сена.

Старые родовые боги никогда не были всемилостивыми, а уж тем более всепрощающими, – как издавна повелось, они могли строго спросить со смертных за их неблаговидные и бесчестные поступки, редко награждая достойных и отважных, но всегда презирая слабых и убогих.

И потому вера во всемилостивого и всепрощающего Поломанного бога поначалу распространялась лишь среди потерявших свою честь бесправных рабов и среди свободного, но презираемого всем миром человеческого отребья, – емщиков, падших обозных волочаек, булынь, татей, душегубов и извергов, от которых отказались родичи.

Убогих рабов навсегда отринули свои родовые боги и разумеется их не принимали боги чужие, но они не хотели жить как изгои, и не имели мужества умереть достойно, зато с готовностью встали под руку Поломанного бога, который мягко тянул из них жизненные силы, но бывало и делился с кем-нибудь из своих новообращенных частью своей божественной мощи, заставляя еще более фанатично и исступлённо в него верить.

Особенно радовало рабов и падших людей то, что своей божественной силой мудрый Поломанный бог делился не с самыми достойными и сильными из них, а с теми, кто ему наиболее предан, пусть даже они и были, по меркам житейским, не заслуживающими уважения последними людскими отбросами.

И рабы, дрожа своими трусливыми овечьими сердцами, потянулись к всемилостивому и всепрощающему Поломанному богу, ведь для его милости не нужно становиться сильнее, отважней, умнее, не нужно смывать своей или чужой кровью рабское клеймо на своей шкуре, достаточно просто верить в пришедшего из жарких песков единственно истинного бога.

И всего-то! Просто истово и фанатично верить... А стоять на коленях, разговаривая с Поломанным богом, как полагалось по повелению его Слуг, им казалось совершенно естественным. Рабам не привыкать смирно стоять на коленях, это заслуженный жизненный удел малодушной и трусливой скотины, забывшей о собственной чести и родовых богах.

И сейчас, в дверях старого величественного храма, построенного на самом высоком месте богатого Ирменгарда во славу Вотана еще легендарным ярлом Зигфридом Синебородым, старый жрец Одноглазого шляпника Куно Чернобокий не понимал, как эти трусливые овцы снова нашли в себе мужество бросить вызов соленым волкам Студеного моря. Подсвеченный редкими огнями город затягивало дымкой тумана, но с пригорка было ясно видно, как черная туча рабов Поломанного бога теснит на пристани тонкую стену щитов городской стражи.

Жрец Вотана, прихватив из храма самую ценную вещь, почитаемую всеми мурманами Студеного моря секиру, которую Всеотец подарил основателю Ирменгарда, заторопился в городскую корчму, в хлеву которой томились в ожидании суда воины, не сумевшие выплатить виру за убийство свободных людей на Большом торгу. Город растревожено гудел в предчувствии большой беды, Куно бежал, спотыкаясь в вечерних сумерках, тяжесть двуручной секиры изрядно оттягивала его старческие плечи...

Толкнув плечом тяжелую дверь, задыхающийся жрец ввалился в пустую корчму и замер, едва не упершись животом в копейный наконечник. В неровном свете коптящих китовым жиром ламп старик разглядел хозяйку корчмы, – медноволосую Рыжую Хильду, и облегченно выдохнул.

– Ты бы хоть голос прежде подал, Куно, а то чуть в Вальхаллу не отправился, неспроста с секирой в руках бегаешь. – Хохотнула рыжая хозяйка, но лицо ее было серьезно, а из-за плеча выглядывали обе испуганные дочери, неумело держащие в руках топоры.

– Потом, все потом... Где Горевестник со своим хирдом?

– В хлеву сидят, где же им еще быть. – Отведя копье, пожала плечами Рыжая Хильда. – Как с пристани донеслись первые звуки битвы, требуют их выпустить и оружие вернуть. Я бы рада, да без твоего разрешения не посмела.

Жрец Вотана выскочил во внутренний двор и довольно улыбнулся, ворота хлева сотрясались от сильных ударов, выбивая слежавшуюся пыль из щелей колотых досок и грозя переломить оба засова.

– Охолонитесь, воины! Поберегите силы! Сейчас отворим!

Эрик Горевестник, голубоглазый и русоволосый, с коротко стриженной бородой и волосами, заплетенными в восемь косиц, выскочив во двор, бешено глянул на освободителей, но узнав седого жреца, сдержанно поклонился:

– Кто на пристани, жрец?

– Рабы Поломанного бога, черные рубахи, возможно с ними паладины. Сотен пять, если не больше, приплыли на трех торговых коггах.

– Где наше оружие и брони?!

Старшая дочь Рыжей Хильды опрометью бросилась в пристройку, показывая дорогу, за ней поспешили шестеро хирдманов. Городской набат затих, на улице раздавались женские крики, остервенелый лай собак и детский плач.

– Хильда! Пошли кого-нибудь за кузнецом, у тебя в хлеву клетка, а в ней закованный воин-кандальник, нам сегодня понадобится каждая крепкая рука! И принеси моим хирдманам побольше мяса и эля, за последнюю седьмицу в твоем хлеву мы изрядно отощали. – Хёвдинг Эрик Горевестник перед битвой был весел и громогласен.

– Кандальника нельзя выпускать, он слишком опасен! Йокит Снеговик не зря держал буйного трэлла в клетке. – Хозяйка корчмы не на шутку встревожилась. – Давеча на большом торгу вагра ради смеха медведем-трехлеткой травили, так он зверя чуть цепью от своих кандалов не задушил, еле водою их разлили...

За полгода в клетке пленник оброс длинной бородой, добротная одежда пообтерлась, кандалы и цепи натерли язвы, могучее прежде тело исхудало так, что проступали угловатые кости. Лишь глаза закованного вагра остались цепкими и внимательными, горя внутренней силой и непримиримой ненавистью. Кандальник присел на пол клетки, к его мокрому лбу кольцами липли светлые кудри, на бледном лице под глазами кругами темнели синяки, а в длинной золотистой бороде запуталась солома.

– Дайте мне воды. – Под дрожащим светом факелов из под светлой гривы нечёсаных волос блеснули ослепительно синие глаза. Эрик Горевестник без боязни зашел в открытую клетку, и стал поить пленника из своей фляги водой, разбавленной с элем, пока испуганный кузнец разбивал звенья цепей на руках и ногах опасного узника.

Смотря на жадно утоляющего жажду, скованного по рукам и ногам пленённого вагра, хёвдинг невольно уважительно покачал головой, даже истощенный имперец был огромен, гораздо выше любого рослого хирдмана из его сильно поредевшей корабельной команды.

– Паладины Великого колеса, слуги и рабы Поломанного бога высадились в торговом порту Ирменгарда. Они хотят для своего бога новых рабов, и сегодня они приплыли за нами, за всеми нами. Ты же меня понимаешь, вагр? Ты хорошо понимаешь наш язык? – Эрик Горевестник глядел закованному полонянину прямо в глаза и поражался его внутренней силе и безумию.

Сложно было поверить, что на него смотрел захваченный в полон полгода назад, и просидевший все это время в цепях, бесправный трэлл, настолько спокойно встретил взгляд молодого хёвдинга странный вагр, в глазах которого плясала сама Хель.

Ты видел смерть? Я буду ею! Откровенно говорили его синие, как море на мелководье, глаза, и Эрик Горевестник на миг даже усомнился в том, а стоило ли им выпускать пленника на свободу, даже в такой трудный для Ирменгарда час.

– Я тебя понимаю. – Неожиданно правильной речью, совсем неотличимой от коренного жителя Тысячи островов, ответил сильно исхудавший полонянин, усмехнувшись Эрику Горевестнику уголками потрескавшихся губ. – Я понимаю, читаю и пишу на многих известных языках, и ваш морм, не самый сложный из этого длинного списка.

– Цепи сбиты, но я не смогу быстро снять оковы на руках и ногах, на это потребуется время. – Кузнец вдруг неосознанно обратился к узнику уважительно, даже сам от такого несколько опешив, и растерянно закрутил головой, ожидая насмешек.

– Это ничего, мастер-кузнец. – Неожиданно по-доброму улыбнулся растерявшемуся Валле огромный вагр, возвышавшийся над крепким кузнецом на целую голову. – Нас сегодня ждет развеселая битва, и если ты подошел к изготовлению этих оков со всем тщанием, то у меня на руках сейчас сидят хорошие наручи, а на ногах справные поножи.

Ступая мягко, как пард, странный пленник вышел из тесной клетки, с видимым удовольствием до хруста костей потянулся, с уважением поклонился бывалым хирдманам Эрика Горевестника, и с интересом стал разглядывать двуручную секиру, оттягивающую плечо жреца Вотана Куно Чернобокого.

– Жрец, отдай мне свой топор. Ты еще вполне крепок, старик, но этот тяжелый топор выпьет твои силы задолго до битвы, его ковали не для тебя, найди себе короткое копье и ростовой щит, и может быть, сегодня ты останешься цел. – Вагр говорил почтительно, и хотя он требовал невозможного, никто из хирдманов его не перебил.

– Это непростое оружие, и я хочу надежно его спрятать, чтобы оно не досталось слугам Поломанного бога. – Куно Чернобокий покрепче ухватил секиру, словно боялся её случайно выронить.

– Эту двуручную секиру прозвали Сокрушителем мечей. Триста семьдесят шесть лет тому назад, Вельси оставил ее ярлу Зигфриду Синебородому в награду за то, что основав славный Ирменгард, тот поставил здесь каменный храм Гримниру раньше, чем срубил для себя и своего хирда длинный дом.

– Может ты и прав, старик, может быть, так все и было на самом деле. Но здесь и сейчас, с нами нет ни Одноглазого шляпника, ни вашего легендарного синебородого ярла, а мы идем, как я полагаю по доносящемуся с пристани шуму, в свою последнюю битву, и это доброе оружие, из всех присутствующих воинов, только мне будет по руке!

Или я сегодня вдоволь напою эту двуручную секиру кровью ваших врагов, или ты спрячешь ее в какую-нибудь глухую дыру в окрестных скалах, где она будет годами гнить и ржаветь. Так скажи мне по совести, жрец Вотана, чему больше обрадуется Отец дружин?

– Поклянись на крови всеми своими богами, вагр, что будешь достоин этой ночью Сокрушителя мечей, и Фенгру не придётся стыдиться и яриться, глядя на тебя из тумана. – Куно Чернобокий еще сомневался, но слова странного вагра звучали убедительно и истинно.

Пленник, не раздумывая, поцарапал себе тыльную сторону ладони острым концом перерубленной цепи, и размазав кровь по своему лбу и щекам, поднял лицо к небу, в голос проговорил:

– Я, Ростих Вран, клянусь моим богом, и моим великим предком, грозным Сварогом в том, что буду этим вечером биться с паладинами Великого колеса, слугами и рабами Поломанного бога за себя, за каждого из своих соратников, и за торговый город Ирменгард, нисколько не жалея своего живота.

А если мне суждено сегодня пасть от рук ворога в жаркой битве, то рабы Поломанного бога заберут у меня Сокрушителя мечей, только отрубив кисти рук, потому как даже после своей смерти я буду крепко держать в руках этот топор!!!

Одобрительный рев двух дюжин облачающихся в ратные брони хускарлов поднялся выше крыши портовой корчмы, и стал удивленно стихать, только когда в полумраке постоялого двора глаза вагра принялись слабо светиться синими огоньками.

– Твой бог смог услышать тебя... Он услышал твою клятву! – Ошарашенный жрец Вотана Куно Чернобокий, уже без всяческих сомнений и внутренней борьбы, бережно удерживая двуручную секиру обеими руками, протянул оружие исхудавшему великану. – Скажи мне прямо и по чести, вагр, ты такой же жрец своего бога, как и я своего?

– Нет, я не жрец мудрого Сварога, но я его витязь, имперский оберег, и так повелось, что мой грозный бог всегда присматривает за моими клятвами и поступками. – Варг легко перехватил секиру правой рукой, подкинув, поймал и усмехнулся:

– Сокрушитель мечей? Похоже на то... Двуручная секира рубит все, ежели умеючи. Не всякий меч переживет ее прямой удар, да не всякий щит выдержит хотя бы парочку!

Негромко позвякивая остатками цепей на кандалах, что били своими звеньями о кованые наручи и поножи, Ростих Вран мягко вышел со двора корчмы на середину широкой улицы, разогнав своим телом клубящийся кипящим молоком туман.

Имперский оберег немного постоял, глядя на бегущих в страхе мимо него горожан, и словно волк, подняв лохматую голову к небу, низким сильным голосом затянул Последнюю песню мурманов – "Славу Вотану", которую сразу же подхватили хирдманы Эрика Горевестника:

– Оте-е-ец дружи-и-ин, морская со-о-оль,

– Под звон мече-е-ей, к тебе пришё-о-ол,

– Пускай тума-а-ан, застит глаза-а-а,

– Не отступлю-ю-у, – я никогда-а-а!

– Под камня ви-и-изг, точу топо-о-ор.

– На зов трубы-ы-ы, к тебе пришё-о-ол,

– И пусть мне кро-о-овь, зальет глаза,

– Не отступлю-ю-у, – я никогда-а-а!

– На берега-а-ах седых море-е-ей,

– Ты всех сильне-е-ей, ты всех мудре-е-ей,

– Пусть урага-а-ан рвет паруса-а-а,

– Мы встретим Хе-е-ель глаза в глаза-а-а!

– Плевать на сме-е-ерть, плевать на бо-о-оль,

– Мы забере-е-ем врагов с собо-о-ой,

– И даже вста-а-ав напротив ста-а-а,

– Не отступлю-ю-у, – я никогда-а-а!!!

Вагр закончил песнь, и оглядев окружавших его потрясенных мурманов, остановил свой вопросительный взгляд на Эрике Горевестнике, безошибочно определив его как хёвдинга хирда.

– Это красивая и своевременная песнь, мы все сегодня умрем, но сделаем это со славой и честью. Ты поёшь ладно и вдохновляюще, словно настоящий скальд!

Эрик Горевестник посмотрел на своих хирдманов, готовых к битве, и без малого сотню горожан, – мужчин, подростков и стариков, по большей части бездоспешных и вооруженных чем придется, из тех достойных сынов Ирменгарда, кто, услышав в тумане Последнюю песню мурманов, пришел умирать с оружием в руках вместе с ними, а не бежал в окрестные леса, словно трусливый трэлл.

– Веди нас на пристань, вагр, нам сейчас понадобится вся наша удача, а этим вечером мудрые боги слышат тебя, и я верю, что удача будет на твоей стороне. Меня зовут Эрик Горевестник, сын славного ярла Угольфа Свирепого, а это – двадцать три хирдмана моего погибшего отца, теперь уже мои хирдманы.

– Я согласен вас вести. – Не удивился предложению кандальник. – Меня зовут Ростих Вран, я имперский оберег и воин моего бога, для меня будет честью биться вместе с вами, Эрик Горевестник!

Глава 2.

Студеное море. Остров Клипеген. Свободный город Ирменгард.

Резня в тумане.

– Слушай меня! Я сражался часто и обучен как должно, а потому буду краток. – Ростих Вран вгляделся в лица пришедших им на подмогу горожан Ирменгарда. – Кто из вас в строю умело биться сможет?

– Я Браги Весло, хольд. – Из-за спин протолкался сухопарый, костистый седой воин в потертых, но справных доспехах. – Рука еще крепка, в строю не подведу.

– Я Арне Шуга, дренг. – Шагнул к имперскому оберегу улыбающийся белокурый крепыш в тесноватой ему кольчуге. – Два раза ходил в набег с Хротгаром Красноглазым.

– Я Кетил Два копья, дренг...

Присоединив шестерых горожан к хирду Эрика Горевестника, и придирчиво оглядев три десятка доспешных воинов, Ростих довольно усмехнулся, – в темноте и тумане, да на тесных городских улочках, это сила. Это мощь! Сейчас вы весьма удивитесь, алираны.

– Горевестник!!! – Из тумана, пытаясь перевести дыхание, выбежал доспешный мурман, меч которого был в крови, а на щите виднелись глубокие свежие зарубки. – Славно, что вас уже выпустили! Наш командир, Лейф Справедливый, призывает забыть старые обиды и прийти на помощь. На пристани умирают мурманы!

– И мы придём к нему, даже не сомневайся! Сколько врагов принесло море?

– Шесть полных сотен, и с ними два паладина... – Жадно схватил кубок с элем городской стражник. – Сейчас их стало поменьше, но рабов Поломанного бога хватит на всех! Сегодня мы попадём в Вальхаллу, хольды!

– Скоро я увижусь с отцом и братьями! – Широко улыбнулся молодой хёвдинг. – Нас поведёт этот имперский вагр, за ним ныне присматривают боги, не иначе.

– В стой! – Ростих Вран указал растерянному воину его место. – Мастер-кузнец!

– Меня зовут Валле Крица, вагр. – Кузнец. на плече которого вместо кузнечного молота лежал двуручный клевец, слегка поклонился выборному хёвдингу.

– Мастер Валле, ты берешь под свою руку ополчение горожан! Доспешных и копейщиков сразу поставь в первые ряды, вы двинетесь за нашим хирдом, саженях в десяти-пятнадцати позади. Сами в сечу без нужды не суйтесь, добивайте оставшихся после нас подранков, но шумите, кричите и гремите оружием так, будто вас не сотня, а полная тысяча!

Дождавшись от кузнеца утвердительного кивка, вагр обернулся к Куно Чернобокому:

– Жрец! Взывай к Гримниру, Веурру, к любому другому вашему богу, к которому посчитаешь нужным взывать, и проси у Асов дождя и тумана! Обещай принести в жертву всех черных овец, коней, быков и петухов на этом острове! Мне нужно, чтобы Ирменгард накрыл туман! Такой густой, чтобы не видно было даже соседних домов на этой улице.

Пусть ваши боги пошлют нам туман, и я клянусь Сварогом, мы перебьем на пристани столько рабов Поломанного бога, что в их крови можно будет не только окунуть ветку для окропления алтаря, но даже каждому искупаться!

Над крышами домов и храмов медленно погасал кровавый закат, и казалось, будто на украшенных деревянных коньках пылал пожар. Небо хмурилось, от моря тянуло клочья тумана, на улице становилось сумрачно. Наконец над городом ударил первый гром, по темному небу вспыхивали снежно-белые молнии, приливной волной накатил несмолкаемый гул, – это яро шумел долгожданный ливень.

Порывистый ветер сбивал косые струи и хлопал открытыми дверьми домов, дождь холодил кожу, под уклон запутанных улочек гремели ручьи. Ростиха Врана сразу промочило до нитки, он шел с непокрытой головой и ликуя, громко хохотал, когда над Ирменгардом вспыхивали молнии:

– Перун-громовержец!!! Потешь мою душу перед смертью!

Вторя своему выборному хёвдингу, в голос смеялись хирдманы, стряхивая воду с бород и славили Тора, рыжебородого Триждырождённого, опоясанного раскалённым докрасна молотом. Длинный дом, стены которого сотрясались от громовых раскатов, источал смолистый запах, в лужах пузырилась холодная дождевая вода, которую расплескивали тяжелыми сапогами хускарлы Эрика Горевестника.

Имперский оберег пристально вглядывался сквозь густой туман в темень, чутким ухом прислушиваясь к шуму битвы на пристани, в нетерпеливом ожидании жаркой сечи. Он забыл полугодовой полон, унижения и голод, желая только одного – исполнить данную нынче на крови клятву.

Оглушительный шум, который вагр теперь явственно слышал, походил на рев разгулявшегося шторма, бьющего волнами о скалы, но этот свирепый вой и грохот издавало не разъяренное Студеное море, а обезумевшая толпа рабов Поломанного бога, славящая имя его.

– Слушай меня! Я без брони, а потому сбиваетесь вокруг меня в щитовой круг в два ряда, и ломимся к сходням кораблей. Не останавливаемся, своих подранков не подбираем! Нам нужно найти и убить слуг Поломанного бога и паладинов Великого колеса, ежели они там есть, тогда это трусливое стадо останется без начала и побежит, такое уже не раз случалось.

Из тумана показались спины полутора десятков доспешных мурман, которые, перекрыв улицу, устало отмахивались оружием от наседавших на них алиран. Фанатики были одеты и вооружены кто во что горазд, многие даже без доспехов. Но алиран было много, очень много, и их вели в бой опытные фракские наёмники, прошедшие не одну битву.

– Сбились плотнее! Бегом! – Рявкнул Ростих Вран и хирдманы слажено перешли на бег. – В стороны, хольды!!!

Израненные и уставшие стражники Ирменгарда едва успели уйти с дороги грозного отряда, который сделал рывок, сминая первые ряды алиран, и оскалившись улыбками, с мстительной радостью слушали крики ужаса и боли, перекрывающие заунывные монотонные напевы. Сил влиться в щитовой строй грозного хирда у них уже не оставалось, но стражники пополнили и усилили идущее следом городское ополчение.

Ощерившийся мечами как клыками, закрытый стеной щитов как крепкой шкурой, бронированный хирд мурманов врезался в толпу славящих Поломанного бога фанатиков, словно заматеревший медведь в стаю брехливых собак. Толчок щитом, шаг вперед, удар тяжелым сапогом, ломающий упавшему шею, короткий укол острием меча в раззявленный в крике рот его соседа, толчок щитом, укол в шею.

Из-за спин хирдманов, словно кара богов, мелькала двуручная секира, рассекая кольчуги, отрубая врагам руки и головы, сминая шеломы, разбивая щиты и круша древки копий. Возвышающийся в центре смертоносного хирда Ростих Вран был страшен, – с огромной секирой в руках, без доспехов, длинная спутанная борода и отросшие в заточении волосы развевались на ветру, а глаза ярко горели синим истинным пламенем, Сварог еще не отпускал своего должника, ожидая, пока имперский оберег исполнит данную клятву.

Огрызаясь короткими выпадами в стороны, добивая подранков, оказавшихся на щедро залитой кровью земле, оставляя за собой крики, стоны и страх, мурманы кололи, рубили, ломали умбонами и окованными железом кромками щитов испуганные лица, продавливая толпу рабов Поломанного бога, которые, частично перебив, а частично полонив городскую стражу, уже готовились праздновать победу и грабить торговый город.

В белом мареве не видно было дальше чем на сажень, и алираны не могли оценить пришедшей с города подмоги, густой туман скрывал неведомую опасность. Сбившийся в плотный строй хирд ходом давил и рвал толпу, пробиваясь к причалам, оставляя за собой истошно голосящих подранков, и казалось, что их крики доносятся отовсюду. Трещали и разлетались щепой щиты, воина, слабеющего от раны, или потерявшего щит, тут же втягивали внутрь строя, его место занимал свежий хирдман.

Но густая толпа вытягивала силы, и хирд постепенно завязал, спотыкаясь о трупы врагов и теряя убитыми и покалеченными своих воинов. Отряд почти пробился к кораблям, когда алираны из щитового строя выдернули оглушенного Эрика Горевестника и хирдманы встали на месте в замешательстве. Фанатики, почуяв растерянность и слабину, напирали, мурманов стиснуло тяжестью, словно в медвежьих объятьях.

– В стороны!!! – Ростих Вран протолкался сквозь стой и пардом кинулся в самую кипень.

Двумя страшными косыми ударами развалил почти до пояса несущих Эрика воинов, пяткой древка разбил гортань фракскому сотнику, пинком проломил грудину тщедушному горбоносому слуге Поломанного бога, неосторожно показавшегося из-за спин алиранской пехоты.

Враги были кругом, удары сыпались без остановки и недоспешный вагр немало пропускал, но пока все они приходились вскользь, порезы были неглубокими, а потеря крови ещё не давала о себе знать. Имперского оберега изрядно помяли, земля шла кругом, но он, упрямо наклонив залитую кровью голову, неустрашимо шёл вперед, круша своей тяжёлой секирой не успевших убраться с его пути фанатиков.

Глаза Ростиха Врана горели синим истинным пламенем Сварога, на руках и ногах болтались обрывки цепей, а подарок Одноглазого шляпника, впервые за долгие века напившись человеческой крови, сыто светился по кромке багрянцем, размазываясь при широких взмахах красной полосой. На ярого от запаха своей и чужой руды вагра с опаской смотрели не только враги, но и соратники. Человек не может быть таким лютым!

Словно подтверждая эти опасения, имперский оберег легко закинул Эрика Горевестника на плечо, будто он был ребёнком, а не воином в доспехах, и раскручивая над головой Сокрушителя мечей, стал пятиться назад, под защиту вставшего ежом хирда. Щеку разорвала брошенная сулица, зазевавшись, вагр споткнулся об чьё-то тело, получив удар кромкой щита в бедро, но умелые хольды втащили обоих в строй, и хирд снова пошёл вперед.

Сколько щитов было разбито, сколько голов было порублено в этой безжалостной сече, которую скальды позже назовут Резнёй в тумане! От рёва храбрецов и воя подранков со скал фиорда снимались стаями птицы на многие вёрсты вокруг. Кровь лилась ручьями, горячими брызгами заливая искажённые ненавистью лица и брони, удары секир и мечей по шлемам и щитам сливались в непрерывный шум битвы.

– Берём правее! – Прокричал Ростих Вран, и смертоносный отряд стал прокладывать себе дорогу туда, где озаряя огненными языками стену тумана, горело огромное колесо от телеги, поднятое вверх на длинных жердях, и откуда доносилось громкое многоголосое пение слуг Поломанного бога.

Полсотни саженей хирд пробежал за сто ударов сердца, почти не встречая сопротивления, но не успели мурманы этому порадоваться, как им впервые за вечер пришлось столкнуться с настоящим противником. Навстречу уже изрядно уставшим хирдманам из тумана бестрепетно шагнули два паладина, и стали щедро сеять смерь. Высокие и рослые, закованные в отличные алиранские доспехи, они явно привыкли биться в паре и сразу стали теснить мурманов, легко находя щели и просветы в казавшейся до этого незыблемой стене щитов.

Впереди шёл крепкий воин с тяжёлым ростовым щитом и коротким пехотным мечом, принимая на щит удары и уколы, а со спины его прикрывал второй паладин с двуручным мечом. который в умелых руках был страшным оружием. Упал с разрубленной шеей один хирдман, за ним второй, ещё двое... Небольшой отряд встал, словно наткнулся на незыблемое препятствие, выходящие из тумана фанатики раздергивали хирд, нападая со всех сторон.

– Свар-р-р-р-р-о-о-о-г!!! – Со звериным рыком имперский оберег прыгнул на паладинов, принял двуручник на лезвие секиры, сильным пинком ударил в щит первого алирана, заставив его отступить на несколько шагов назад, и выхватив из ножен второго длинный кинжал-трёхгранник, вбил острие в узкую щель шлема. Грозный воин умер ещё до того, как упал на землю рядом со своим мечом.

– Лота-а-ар! Брат мой! – С отчаяньем закричал оставшийся в живых паладин, чей голос звучал волчьим воем из закрытого шлема. От Ростиха Врана валил пар, растворяясь в тумане. Зло ощерив крепкие зубы, поигрывая двуручной секирой в руках, он кружил вокруг паладина, тяжело дыша, но тем не менее нанося по щиту страшные гулкие удары, которые звоном набата разносились по пристани.

Смекнув, что дотянуться коротким мечом до ловкого, длиннорукого не доспешного противника нереально, алиран встал в оборонительную позицию, отражая щитом сыпавшиеся, на него градом удары двуручной секиры, очевидно выжидая, когда усталость, раны или ошибка вагра дадут ему возможность закончить бой одним быстрым рывком. Рука паладина немела и слабела, принимая через щит удары, сам щит держался только на том, что дважды накрест был усилен кованными стальными полосами.

Очередной раз нанося удар, Ростих провернул секиру, зацепив за край щита, резко дёрнул на себя, сорвав щит с руки не оживавшего такой подлости паладина, и тут же нанёс по шлему алирана такой страшный удар, какой выдерживает не всякий тяжёлый доспех. Секира сверкнула как молния Перуна, легко отбила в сторону поднятый меч, разрубив пополам шлем, срезала ухо, часть волос вместе с кожей и вскрыла жилу на шее. Оглушенный паладин упал на одно колено и добивающий удар милосердия не заставил себя долго ждать.

Десяток слуг Поломанного бога, невдалеке возносящих ему хвалу на странном лающем языке, после смерти последнего паладина прекратили петь и в страхе кинулись прятаться за спины алиранам, внося сумятицу в их ряды и мысли. Пользуясь их растерянностью, имперский оберег четырьмя сильными ударами обрубил шесты, тихо подвывая от боли в обожжённых руках, схватил огромное, не менее полутора сажен в поперечнике горящее колесо, и с натугой швырнул его в замерший сбитый строй фанатиков Поломанного бога, потрясённых быстрой расправой над паладинами и проявленным кощунством.

Тяжёлое колесо, разбрасывая в полёте брызги горящей смолы, калеча воинов и поджигая одёжу, пробило строй и разом превратило войско алиран в толпу. Легкий ветерок слегка развеял туман и Ростих Вран предстал перед алиранами во всей красе – залитый чужой кровью так густо, что она слоем покрывала лицо и слипшиеся волосы, глаза светились истинным синим пламенем, одежда в нескольких местах горела от попавшей не неё смолы, а дар Одноглазого Шляпника, напоенный чужими жизнями, багровел острым лезвием.

За спиной страшного вагра хирдманы Эрика Горевестника и остатки городской стражи уже выстраивали стену щитов, а когда из марева десятками стали выбегать распалённые битвой ополченцы Ирменгарда, толпа алиран дрогнула, и затаптывая по пути своих подранков, в едином порыве ломанулась в сходням пузатых коггов...

Дул пронзительный сиверко, слепил холодным дождём глаза уставшим воинам и собиравшимся на пристани горожанам. Отблески пламени от двух пылающих на пристани коггов разгоняли подернутую туманным маревом темноту, освещая заваленную трупами набережную и скрывающуюся в тумане громаду алиранского парусника, которой, зацепив канатами за лодки, выводили из фиорда надрывающие жилы рабы Поломанного бога.

– Ростих... Как мы будем его теперь называть, жрец Вотана? Ведь это только тебе решать, Куно Чернобокий. Ты самый славный и известный мурман в этом городишке ленивых торговцев, если не считать, конечно, вашей Рыжей Хильды! – На серых от усталости лицах хирдманов стали появляться улыбки, острое и меткое слово на островах Студеного моря ценили не меньше, чем воинскую доблесть, а молодой хёвдинг Эрик Горевестник в этом был хорош.

– Ростих! Сидя скованным трэллом в клетке, то ты был никем, просто вещью с кличкой, без настоящего имени и прозвища. Но когда я вручил тебе оружие, то освободил тебя. Любой трэлл, которому по доброй воле хозяева дали оружие, тотчас становиться свободным человеком, – это закон!

Прозвище воины мурманов получают в первом бою, чаще за свои деяния и реже за скорбную судьбу, что сплели мудрые норны. С сегодняшнего дня мы будем звать тебя Ростих Туманный ворон, так сказал я – жрец Одноглазого шляпника Куно Чернобокий!

– И это прозвище вполне ему подходит, жрец! – Захохотал Горевестник, и его смех подхватили остальные мурманы. – Он в самом деле словно один из воронов Отца дружин, цепко держащий в руках его секиру и сокрушающий всех врагов, что попадаются на пути. Сегодня я должен был встретиться со своим отцом и братьями в Вальхалле, и только его удача отсрочила мой званый пир! Придётся мне с тобой побрататься, Ростих Туманный ворон. Глядишь, и проживу подольше...

Глава 3.

Студеное море. Остров Клипеген. Свободный город Ирменгард.

Названые братья.

Пристань была завалена сотнями трупов, которые щедро омывал разгулявшийся дождь, окрашивая лужи под ногами в тёмный цвет. Туманными улочками торгового города торопливо убегали одиночные беглецы, скулили, стоя на коленях, брошенные убегающими алиранам подранки, но и тех и других вошедшие в яростное исступление ополченцы резали без пощады, вымещая на них свои недавние страхи и злость. Жрец Вотана Куно Чернобокий, смотря на это разгул, только изредка вздыхал и покачивал головой.

Два пузатых когга, подожжённые перед уходом фанатиками, теперь пылали огромными кострами, отчего на пристани было светло, как днём. Огнём занялся и причал, к которому были пришвартованы корабли, и потушить его не было никакой возможности, так силён был исходящий от пламени жар. На пристань выходили горожане, с восторгом и растерянностью оглядывающие побоище, ветер сгонял туман к морю, два ворона гоняли чаек.

– В городской страже осталось двадцать шесть человек, половина из них тяжёлые подранки, которые нескоро вернутся в строй. – К жрецу подошёл сотник Ирменгарда, и он был мрачен, как зимнее море, – победа досталось слишком дорогой ценой. – Даже если отозвать стражу из дальних усадьб и Восточного овчарника, теперь защищать город будет непросто. Через пару-тройку седьмиц начнётся сезон штормов, мы не успеем нанять воинов на соседних островах, а бонд или ремесленник с оружием не на многое годен.

– Тогда наймём тех воинов, которые под рукой. – Пожал плечами Куно Чернобокий. – Эрик Горевестник! В память о твоём отце, славном ярле Гротхава Угольфе Свирепом, да и ради тебя самого, город Ирменгард всегда готов ответить услугой за услугу. Отныне ты и твои люди свободны! Вы освобождаетесь от выплаты виры в пользу города и от долга, который взяли мы на себя по-соседски.

– Благодарю тебя, жрец! – Молодой хёвдинг слегка поклонился и прижал руку к сердцу, его хирдманы оскалились улыбками.

– Не буду кружить, как хитрая нерпа, и спрошу прямо – готов ли ты со своим хирдом взяться за охрану Ирменгарда и окрестных усадьб до окончания сезона штормов, и как ты намерен поделить сегодняшнюю добычу? – Жрец обвёл рукой усыпанную трупами пристань.

– Лучше задай эти вопросы вагру, Чернобокий! – Эрик подставлял лицо холодным струям дождя, которые смывали кровь с лица, и счастливо улыбался. – Он повёл нас на эту славную битву, спас меня от бесчестной смерти, сразил в поединке двух паладинов, которые отправили в Вальхаллу четверых моих хольдов...

Это его победа, и ему делить трофеи! До окончания сезона штормов, пока я со своими людьми не покину ваш островок, гротхавцы будут под его рукой. Мы выбрали себе хёвдинга перед битвой, а коли эта битва для нас не окончена, то ничего менять не будем!

Хирдманы Горевестника удивления не выказали, а собравшиеся на пристани горожане загомонили, как чайки над тушей кита. Лейф Справедливый, красный от негодования, шагнул к молодому хёвдингу и прокричал:

– Одумайся, Горевестник, и не позорь память своего отца! Ты решил встать под руку трэлла?

– Это ты одумайся, старик, и прикуси язык! Ростих Туманный ворон теперь свободный человек, а коли он вызовет тебя за хулу на хольмганг, то ты можешь не пережить этой прогулки по острову. Оглянись вокруг! Во всём городе осталось едва ли четыре десятка воинов, на причале пылают алиранские корабли, а вокруг остывают сотни поверженных врагов, в крови которых мы искупались, как нам и обещал вагр. Это была лучшая Слава Вотану, за которую я слышал, нас будут вечно славить скальды, глупец!

– Хватит споров!!! – Рявкнул жрец встав между воинами. – Скажи своё слово, Туманный ворон!

Имперский оберег оглядел остатки хирда – Эрик Горевестник, дюжина его хирдманов, да примкнувшие к ним седеющий бывалый воин и белокурый крепыш, едва прикрытый остатками порванной кольчуги. Последнюю парочку он поставил в строй из городского ополчения, и они, как не странно, обошлись без тяжёлых ран.

– Скажу я так, жрец! Предложение об охране Ирменгарда и окрестных усадьб мы принимаем, нам всё равно ваш остров не покинуть до окончания сезона штормов, просто не на чем. Из добычи я возьму себе оружие и доспехи паладинов, потому что гол, как сокол, а ратиться дальше придётся. Эти два хольда, которые сражались с нами в хирде, вольны выбрать для себя то оружие и доспехи убитых ворогов, какое им приглянется! – Браги Весло довольно улыбнулся разбитыми губами, а белокурый здоровяк смущенно прогудел:

– Я не хольд! Пока что обычный дренг, хёвдинг.

– Отныне ты хольд, Арне Шуга. А ежели тебя спросят, за какие деяния стал хольдом, то красочно опиши сегодняшнюю битву, коли невежи о ней ранее не узнают от скальдов! – Эрик Горевестник захохотал, и хлопнул по плечу опешившего от негаданной удачи парня.

– Остальную добычу... – Имперский оберег замолк, дождавшись тишины, и веско продолжил. – Остальную добычу мы передаём городу Ирменгарду, а взамен за неё и за нашу службу хотим получить небольшую кочмару на четыре-шесть румов, которая сгодиться для охраны вашего побережья и на которой мы покинем Ирменгард после сезона штормов.

Я создам на Клипегене умелую Береговую рать, схожую по устройству с теми, которые обороняли имперские берега от лихих мурманов. Всех, кто войдет в Береговую рать, торговый город щедро кормит, поит, и не берёт плату за проживание в корчме во время зимних штормов. Таковы мои условия!

– Город Ирменгард согласен с твоими условиями и принимает вас на службу до окончания зимних штормов! – Важно провозгласил Куно Чернобокий, и его слова были поддержаны одобрительным рёвом и криками горожан.

– Мне поклясться на крови? – Усмехнулся вагр, чьи зубы были видны через разорванную щеку. – На мне её нынче хватает, – и своей, и чужой.

– В этом нет нужды. Теперь твоего слова будет достаточно любому мурману на островах Студёного моря, Ростих Туманный ворон! Я об этом позабочусь.

– А скажи-ка мне, Рыжая Хильда. – Встрял неугомонный Эрик Горевестник, испортив торжественный момент. – Ты собираешься и дальше кормить нас теми же помоями, что таскала в хлев, или твои дочери всё-таки умеют готовить приличную еду?

– Защитники Ирменгарда будут есть и пить лучшее, что найдётся на острове! – Возмущённо вскинулась красноволосая красавица, и заторопилась с дочерьми к корчме, готовить праздничный пир на тризну...

Возле большого колодца во дворе городской корчмы, хохоча и подначивая друг друга, в свете факелов герои битвы в порту окатывались студёной водицей, чистили песком оружие, брони и доспехи. Успевшая свернуться кровь холодной водой отмывалась плохо, и девки-разносчицы таскали из корчмы в котлах кипяток, лукаво поглядывая на полураздетых воинов и обмениваясь с ними сальными шутками.

Просидевший в клетке полгода Ростих Вран, не чинясь разделся догола и ожесточенно вычищал тело и волосы горстями мокрого песка. От его усердия растёртая кожа горела багрянцем и на ней забелели старые шрамы, которыми имперский оберег был покрыт гуще, чем пард пятнами. Несмотря на глубокую ночь, Ирменгард не спал, – в освещенном догорающими коггами порту кипела работа. Горожане избавляли незваных гостей от всего ценного, и отправляли на корм рыбам.

– Ростих! – Белокурый Эрик остановился рядом, высоко подняв факел. – Да у тебя волосы ещё светлее, чем у меня! Отчего же тебя в империи прозвали Враном?

– Мне приходилось ратиться с отрочества. – Пожал могучими плечами вагр, натягивая ноговицы. – После того, как в жаркой сече я дважды оставался единственным выжившим на поле боя, архи меня прозвали Враном, и считаю, что хорошего в этом мало. А нынче, словно в насмешку, мурманы прозвали Туманным вороном, – видать, от судьбы не убежать.

– Воины! Баранина на вертелах исходит соком, а на столах остывает эль и мёд из ледника! – В дверях корчмы появилась раскрасневшаяся от жара очага Рыжая Хильда, поправляя растрёпанные волосы. – Оставляйте доспехи и кольчуги у колодца, – слуги их вычистят и смажут жиром.

Огонь пылал в большом очаге, вдоль стен стояли покрытые шкурами лавки, посреди трапезного зала были сдвинуты четыре стола, – обильная еда и питье радовали уставших воинов. Имперский оберег сидел в корчме возле самого очага, протирая многочисленные мелкие раны и ссадины от сбитых кандалов тряпицей, смоченной в крепком мёде. Стоящая рядом служанка щедро посыпала кровоточащие раны толчёным белым мхом, норовя ненароком навалиться на огромного вагра тяжёлой грудью.

У локтя Ростиха Врана стояла кружка мёда, с которой он поочерёдно прихлёбывал и смачивал тряпицу, а к лавке был прислонён Сокрушитель мечей. Вагр сидел за столом босой, по пояс голый, – израненный, исхудавший, добродушный, словно медведь в ягоднике. За столом, кроме хирдманов Горевестника, расположились Браги Весло и Арне Шуга, которых грозные гротхавцы приняли в свой круг молча, как равных.

– Страшное оружие! – Эрик осторожно погладил двуручную секиру. – Прошло четыре века, а на нём ни одного изъяна. Наверняка ратовище изготовлено из сука мирового древа – Иггдрасиля!

– А я думаю что это от того, что ручка двуручного топора была вытесана из лиственницы, – видишь красный оттенок дерева? – Хохотнул вагр, приложив тряпицу к разорванной щеке. – А еще от того, что все бывшие хозяева Сокрушителя мечей и хранившие его позже жрецы Ловца душ, не забывали оружие жиром морского зверя и пчелиным воском обрабатывать.

– Да, ты остёр на язык, этого не отнять! За что тебя заковали, вагр? И кто тот безумный огрин, что сразил тебя в поединке?

– Я на торговой ладье плыл с любицкими купцами в направлялся в Бернборг...

– Думал было распить с вами бочонок доброго эля, чтобы забыть нашу старую размолвку, поблагодарить, и отпраздновать славную битву, но коли вы пренебрегаете протянутой рукой... – Нахмурился старый мурман, глядя на презрительно усмехающегося Эрика Горевестника. – Ладно уж, злитесь, воины, коли хотите... Этой ночью вы в своём праве!

Ростих укоризненно покачал головой, глядя на острого на язык хёвдинга, и протянул полную кружку Лейфу:

– Присядь за стол вместе с нами, соратник! Победа у нас общая, как и враги. Разве этого недостаточно, чтобы праздновать за одним столом? Что скажете, хольды? Разве этого недостаточно?!

– Всё верно, Ворон! Это угодно богам! В Вальхалле вместе пируют даже бывшие враги! Скол! Скол! Скол, братья!!! – Забренчали стёкла в оконцах от громкого рёва и криков мурман, под стук пустых кружек о столы смущённый Эрик Горевестник обнялся с Лейфом Справедливым.

Имперский оберег выпил до дня свою кружку, но не почувствовал вкуса мёда, – порванная сулицей щека изрядно кровоточила и наполняла рот кровью. Поймав на себе пристальный взгляд Рыжей Хильды, Ростих криво усмехнулся:

– Мне бы щёку зашить, хозяйка. Самому несподручно будет...

– И патлы нечёсаные с бородой ему подстригите. – Хохотнул неунывающий Эрик Горевестник. – Оброс, как горный турс! Моим названным братом только детей пугать.

– Сейчас всё сделаю, Эрик! Я умею, я быстро обернусь. – Старшая дочь хозяйки корчмы, такая же рослая и огненно-рыжая, как мать, смотрела на огромного вагра с неприкрытым восхищением.

– Еще чего! Бегом в ледник, да принеси воинам побольше мёда, эля и копчёного мяса! – Рыжая Хильда оценивающе посмотрела на Туманного ворона и улыбнулась своим мыслям. – Сама его позже подстригу...

Студеное море. Остров Клипеген. Окрестности свободного города Ирменгард.

Восточный овчарник.

Ростих Вран приподнял изрубленного топорами мурмана, осторожно уложил на траве, где было меньше грязи, и ругаясь сквозь зубы, стал затягивать кожаный ремешок на обрубке правой руки. Эрик был еще жив, его лицо подергивалось, а полные мучительной боли глаза не мигали.

– Хильда! Помоги нам!!! – Тяжёлые створки ворот овчарника заскрипев, приоткрылись, вслед за наконечником копья высунулась огненно-рыжая голова, и осмотревшись, потрясенно всхлипнула...

– Ворон... Ты живой... – Эрик Горевестник невидяще смотрел в затянутое темными тучами небо, его лицо застыло белой восковой маской.

– Да, Горевестник, я еще живой. Я снова последний живой воин на поле битвы, и снова, провожая друга в долгий путь, как черная птица, кружу над мертвыми и умирающими. Я опять живой...

Огромный варг поморщился от боли и осторожно сплюнул в сторону, рот из-за рассеченных латной рукавицей губ и десен, был полон тягучей руды. Ростих Вран устало сидел на холодной земле, бережно подложив под голову молодого мурмана свернутый шерстяной плащ одной из ткачих, и с тоской смотрел на низкие тучи, щедро роняющие ранний снег.

Дочери Рыжей Хильды, едва сдерживаясь, чтобы не зареветь по-бабьи в полный голос, под присмотром своей хмурой матери заботливо хлопотали вокруг Туманного Ворона, снимая кусками с его плеч остатки изрубленной в полосы кольчуги, и срезая большими ножницами для стрижки овец, щедро пропитанный кровью стеганый тегиляй.

– Значит, мы с тобой все-таки выстояли! Вдвоем против двух дюжин... Когда-нибудь скальды сложат об этой битве славную хвалебную драпу... – Эрик Горевестник попробовал улыбнуться названному брату, но приподнялся только левый уголок губ.

– Я... Я совсем не чувствую своих рук, брат... Я ведь еще держу топор?

Младшая дочка хозяйки портовой корчмы бросила взгляд на заботливо уложенную на груди умирающего молодого хёвдинга отрубленную руку с зажатым в ней топором, и выронив из дрожащих рук тяжёлые ножницы, тоскливо завыла, размазывая слезы по испачканным сажей щекам.

Рыжая Хильда сквозь зубы беззлобно выругалась, отвесила ей крепкий подзатыльник, и отправила в сруб за горячей водой, толченым сухим мхом и чистыми тряпками, вагр истекал кровью, и на глазах слабел.

– Держишь крепкой хваткой, братишка. В правой руке у тебя топор, а левой рукой ты сжимаешь обломок отцовского меча. Я накрепко притянул их к запястьям кожаными ремнями, чтобы тебе случайно не обронить оружие в пути. Ты сегодня забрал с собой шестерых сильных ворогов, Эрик Горевестник, и это славная смерть, достойная настоящего северного ярла.

Из исходящего сырым белесым дымом и водяным паром обожжённого сруба овчарника, тихо переговариваясь и опасливо оглядывая заваленное трупами и залитое кровью подворье, стали выходить перепуганные ткачихи.

– Ярла... Да, это славная смерть... Мне словно чудятся женские голоса, брат! Наверное они уже прилетели за мной, Ростих, чтобы забрать на славный пир к моим достойным предкам… Но я глупо погубил отцовский драккар, и встречу старуху Хель нищим, как обычный бродяга...

На застывшее гримасой боли лицо, и по-прежнему широко открытые немигающие глаза, с хмурого неба медленно падали белые хлопья.

– Ты попадешь в Вальхаллу на своем собственном корабле, как и подобает северному ярлу, брат! Уже завтра с рассветом поплывешь к своим предкам на "Черной вдове", и наберешь там под свою руку крепкий хирд для последней жаркой битвы этого мира.

Две дюжины убитых сегодня нами ворогов станут твоими трэллами, а уложенные в погребальный огонь мечи, топоры и брони, из сегодняшней богатой добычи, пригодятся твоим новым хирдманам. Твои боги будут рады пировать с тобой за одним столом, ярл Эрик Горевестник, достойный сын ярла Угольфа Свирепого!

– На "Черной вдове"... – Шёпот уже почти не расслышать, левый уголок губ умирающего воина слегка дрогнул. – Отец дружи-и-ин... Морская со-о-оль...

Студеное море. Остров Клипеген. Свободный город Ирменгард.

Тинг.

С высокой, иссеченной солеными ветрами скалы Ростих Вран отрешенно смотрел на горящую в бухте жарким погребальным костром кочмару, и даже не повернул головы, когда жрец Вотана Куно Чернобокий встав рядом, положив ему руку на плечо.

– Как твои раны, Туманный ворон?

– Известно как, жрец. – Имперский оберег повел широкими плечами и слегка поморщился. – Они болят и затягиваются.

– Небось тяжко сейчас на сердце, хёвдинг?

– Мне бывало хуже. Бывало намного хуже, Куно, если ты понимаешь, о чем я. Но два дня назад я потерял сводного брата, и не намерен этого никому прощать!

– И что же ты собираешься делать дальше, Ростих?

– Отлежусь, отойду от ран, войду в полную силу, дождусь окончания зимних штормов, и возьму с татей законную виру! Вроде все просто... – По прежнему не поворачивая головы, имперский оберег, как зачарованный смотрел на покачивающуюся на волнах огромную погребальную краду, уносящую на последний званный пир его единственного друга и сводного брата.

– Чем возьмешь виру?

– Кровью ворогов. Только кровью! Убью, сколько смогу... – Ростих Вран оглянулся на дюжину хмурых гротхавцев, хирдманов Эрика Горевестника, которые молча выстраивались за его спиной, недобро усмехнулся и поправился. – Мы убьём всех причастных, кого только сможем найти на просторах и берегах Студёного моря, Куно. Моя месть не утихнет сама, пока я не напою её кровью.

– Не торопись! Свободные люди Ирменгарда наконец-то решили встать под сильную руку и выбрать себе достойного лагмана. По закону у нашего торгового города никогда не будет другого ярла, кроме отмеченного Вотаном легендарного Зигфрида Синебородого, но лагмана мы себе выбрать вправе. Пойдем со мной к святилищу Одноглазого Шляпника, вагр, там горожане уже собирают большой тинг и люди кричат только твоё имя.

– А почему вы решили, что я буду достойным лагманом для Ирменгарда, Куно? Не прошло и двух месяцев, как с меня сбили рабские кандалы. Не боишься ошибиться? – Имперский оберег был безмерно удивлён словами жреца Одноглазого шляпника, и не скрывал этого.

– Вотан давно отметил тебя, Ростих Туманный ворон, хозяин Сокрушителя мечей и герой Резни в тумане. Ты удачлив и щедр, твоя дюжина "несущих горе" крошит сотни, и ты первый на моей памяти хёвдинг, который без сомнения отдал самое дорогое, что имеет – единственный корабль, чтобы достойно отправить к богам своего друга и брата по оружию! – Куно Чернобокий зябко поёжился и поплотнее запахнул плащ, на такой высоте ветер стегал хлёсткими порывами.

– Эрик Горевестник этого достоин, Куно! Он бесстрашно шёл со мною в свою последнюю битву, пребывая в полной уверенности, что нам обоим не выжить в неравном бою, и без сомнений обменял свою жизнь на жизни десятков свободных людей Ирменгарда.

– Я знаю, Ростих, я это знаю... Эрик Большое сердце! Так будут через долгие годы вспоминать о нем скальды Студеного моря, и под этим именем будут поминать его родичи на Гротхаве. По весне мы отправим к ним бирюча-вестника с богатыми и щедрыми дарами от нашего города, и лучшего скальда Ирменгарда с подробным пересказом славных деяний ярла Эрика Большое сердце.

Ирменгардцы очень обязаны как ему, так и тебе, Туманный ворон. Каждая десятая семья в нашем городе третьего дня могла потерять дочь, жену, сестру или мать. Так ты идешь со мной на тинг? Все главы родов, умелые ремесленники и богатейшие бонды-земледельцы, которые прибыли в город, увидев в ночи сигнальные костры, ждут только тебя!

– Веди нас на тинг, жрец...

Глава 4.

Студеное море. Остров Клипеген. Свободный город Ирменгард.

Гроза морей.

– Что это за чудо, жрец? – Потрясенно выдохнул Ростих Вран, когда глаза немного привыкли в полумраку помещения, огня на верфи, по вполне понятным причинам, не жгли. Верфь Ирменгарда была одной из самых крупных на Тысяче островов и на ней трудилась без малого сотня мастеров – плотники, корабелы, смолокуры и ткачихи.

Большой драккар, с хищными обводами, не менее двадцати сажен в длину, рассчитанный на тридцать румов для гребцов, едва помещался в огромном строении, и был опасен, как медведь в тесной берлоге. Корпус корабля сложен из колотых дубовых досок, закреплённых внахлёст. Естественно изогнутый мощный киль, на котором можно без сомнений приставать к каменистому берегу, был способен выдержать длительный волок по суше, ежели нашлась такая сила и нужда.

Две съёмные сосновые мачты, в основании которых мастера-корабелы для пущей устойчивости сохранили обрубки могучих корней, надёжно крепились к килю, и легко снимались по потребности. Такой корабль вмещал в дальних переходах две сотни воинов, а на коротких переходах, ежели в ущерб припасам на борту и места для добычи, мог нести ещё сотню хирдманов.

Имперский оберег, разбирающийся в постройке кораблей не хуже самих мастеров-корабелов, удивленно покачал головой и уважительно присвистнул, – торговый город Ирменгард не поскупился, закладывая этот великолепный драккар! На него ушло не менее трехсот морёных дубовых стволов, тысячи железных гвоздей и заклёпок, пять-восемь кадей смолы и тысяча сажен конопляных веревок и канатов.

На полотнищах шерстяных парусов, окрашенных в чёрный цвет, ткачихи вышивали белое перо ворона, перекрещенное с двуручной секирой. Каждый шерстяной парус весил не меньше десяти пудов, и несложно было представить, сколько тысяч овец пришлось остричь, и сколько труда пришлось приложить мастерицам, чтобы соткать такое полотно.

– На этом драккаре достоин ходить по Студёному морю лагман славного Ирменгарда! Клянусь Тором, он будет быстрый! Очень быстрый, – что на веслах, что под парусом. Щели между досками мы конопатим просмоленной шерстью овец, – никакого дешёвого мха. Легкий, гибкий и прочный, с небольшой осадкой, из сосны в нём только мачты и весла, все остальное из лучшего выдержанного дуба!

Мы с мастерами-корабелами между собою зовем этот драккар "Воронье перо", но ты будешь волен дать ему любое название, какое захочешь, Ростих Туманный ворон! – С гордостью ответил Куно Чернобокий, а побросавшие работу плотники выжидающе посмотрели на своего лагмана.

– Хитрецы!!! Ведь знали, что такое название и меня порадует, и будет угодно Одноглазому Всеотцу! – Расхохотался имперский оберег, бережно проводя ладонью по борту будущей грозы морей. – Я так его и назову, жрец. Пусть там, где на землю алеманов упадёт "Воронье перо", долго пируют вороны!

Студеное море. Остров Клипеген. Свободный город Ирменгард.

Пристань. Незваные гости.

Ветер разносил вдалеке дымы сигнальных костров, над городом глухо бил набат, собирая ополчение, а городская стража и Береговая рать Ирменгарда собралась в торговом порту, наблюдая, как из фиорда к пристани на веслах ходко выскользнули два драккара.

– Готовьте пороки к бою, Лейф!

– А стоит ли, лагман? Морды драконов на кораблях укутаны запасными парусами, я вижу подвешенный белый щит и узнаю "Улыбку Тора"! Это наши соседи, альсфурцы, вряд-ли они пришли к нам с бедой. – Лейф Справедливый, прищурившись на солнце, вглядывался в приближающиеся драккары.

– Сказал же, – готовьте камнемёты! Перегороди телегами все три улицы, что ведут от пристани в город, и за ними построй ополчение. Сам будь возле пороков, ежели заметишь, что сеча началась, бейте по причалам не раздумывая, но токмо перед этим в рог протруби, чтобы мы легли, или врагами прикрылись! Уразумел?! – Имперский оберег был в алиранском полном доспехе, и из под закрытого шлема вместо голоса слышался медвежий рык.

– Все сделаю в точности, Туманный ворон! – Сотник городской стражи метнулся к порокам, а следом послышались его короткие приказы, грохот камней в железных котлах, скрип дерева и скручивающихся конопляных канатов.

На драккарах втянули весла, и корабли, хорошо перед этим разогнавшись, впритирку подошли к причалам. Слава умелым кормчим! Колотые доски причала мелко загудели под ногами закованных в железо мурманов. Не меньше двух сотен воинов высадились с кораблей и тут же построили стену щитов. Перед строем вышел крепкий мурман в великолепных доспехах с золотой насечкой, играющей в лучах солнца. Он оглядел заполненную воинами пристань и проревел:

– Я Хротгар Красноглазый, ярл Альсфура! Кто из вас будет говорить со мной?

– Я Ростих Туманный ворон, лагман свободного Ирменгарда и всех усадьб Клипегена! Ты можешь говорить со мною, славный ярл. – Если ярл альсфурцев был крепок, то закованный в алиранскую броню вагр был огромен! Без щита, держа в правой руке двуручную секиру, он так же вышел из строя, пройдя десяток шагов на встречу незваным гостям.

– Так значит, это ты нынче хозяин Сокрушителя мечей?

– У Сокрушителя мечей есть только один хозяин – легендарный ярл Зигфрид Синебородый! Я лишь временно присматриваю за этой секирой и подкармливаю ее жизнями своих врагов, к радости моего бога и вашего лукавого Одноглазого шляпника! – Воины с обеих сторон грянули смехом, закидывали щиты за спину, вкладывали в ножны оружие.

– Хорошо сказано, Ростих Туманный ворон! Если бы ты не родился могучим воином, то Один наверняка бы создал тебя скальдом. – Ярл Альсфура снял шлем и оглядел первый ряд встречающих его воинов. – А это твои знаменитые "несущие горе"? Маловато вас будет для любой хорошей битвы!

– Алираны поначалу тоже так думали, ярл. И где они теперь?! Кормят рыб в нашем фиорде! – Ростих, выражая доверие, так же снял шлем, открыто улыбаясь гостям, белокурые волосы, по-мурмански заплетенные в несколько косиц, рассыпались по плечам.

– А достанет ли у вас стоялого эля, ирменгардцы, чтобы как должно встретить соседей? – Ярл оглянулся на своих людей, и они одобрительно заворчали. – Или всё было выпито во время зимних штормов?

– В моей корчме добрый эль для славных воинов никогда не переводится! – Рыжая Хильда принесла два полных рога с к крепким, зимним элем, и протянула их вождям. – Давно не виделись, Красноглазый, ты не изменился.

Хротгар, ярл Альсфура высоко поднял рог и провозгласил:

– Я выпью за нового хозяина Сокрушителя мечей – Ростиха Туманного ворона, лагмана Ирменгарда!

Заревели, закричали, засвистели одобрительно на пристани "несущие горе" и городское ополчение, смотря как Красноглазый выпил свой кубок, и даже не покачнулся.

– А я пью за наших добрых соседей альсфурцев и их славного ярла – Хротгара Красноглазого! – Махом осушил кубок имперский оберег и под одобрительное ворчание гостей перевернул его, показывая, что на дне не осталось и капли...

Студеное море. Остров Клипеген. Свободный город Ирменгард.

Корчма "Воронье гнездо".

Гневался Тор и "несущие горе",

В крови купались, по трупам ступая,

Ночью той бранной черные перья,

В лапе когтистой держали секиру.

Мертвых дорога, клочья тумана,

Кровью врагов стала скользкой земля,

Звон кандалов сокрушил паладинов,

Руки погрел о горящий корабль...

– Скальд! Уместна ли сейчас эта хвалебная драпа?! – Нахмурился имперский оберег, замерев на пороге забитой гуляющими воинами корчмы. – Послушав тебя, наши гости решат, что лагман Ирменгарда хвастлив и падок до лести, как стареющая без женихов девица!

– Я нынче славлю Эрика Большое сердце, а не тебя, – Ростих Туманный Ворон! Всему Ирменгарду известно, что ты лишь по случаю оказался рядом с "несущими горе" в тот вечер на пристани и лишь чудом уцелел! – Под громкий смех благодарных слушателей на показ возмутился розовощёкий Гакон Медоуст. – Не мешай скромному мастеру зарабатывать себе на кусочек мяса и кружечку эля, справедливый лагман.

– Кружечку? – Разъярённым медведем проревел ярл Хротгар Красноглазый, вскакивая с места. – Да ты будешь сегодня плавать в эле вольготней, чем лосось в фиорде, Медоуст! Спой нам ещё разок про эту битву, – твоя хвалебная драппа разгоняет в жилах кровь, и клянусь Ловцом душ, через многие годы она станет легендарной сагой!

А ты, Туманный ворон, присядь со мной, как брат, за стол, – враг у нас общий! И ты, жрец, тоже не теряйся, разговор предстоит серьёзный. Вы меня встретили с почётом, как и должно, так что пришло время обсудить дело, за которым я со своим хирдом явился к тебе на Клипеген...

Красные пески. Глава 6.

Союз девяти тирренских городов. Красные пески. Псарня.

Странный раб.

На песчаном берегу, широко расставив ноги и закинув руки за голову, жмурясь на яркое полуденное солнце, стоял крепкий загорелый мужчина, и теплые волны жадно лизали босые ноги. Среднего роста, широкоплечий и порядком исхудавший, он стоял прямо, с наслаждением вдыхая морской воздух, казавшийся божественным даром после застоявшейся вони давно немытых тел в трюме корабля работорговцев.

На побережье Красных песков царил суховей, горячий хамсин приносил из раскаленной пустыни жару, которая лишь немного спадала у моря, прогревая мелководье. Прилив еще только начинался, но прибой был таким сильным, а песчаный берег таким плоским, что имперскому оберегу Межимиру Шороху при каждой волне солёная вода то доходила до щиколоток, а то и скрывала по колено, наполняя уставшее тело живительной силой и залечивая раны на сбитых ногах.

Грязные, спутанные русые волосы и борода досветла выгорели на солнце, неоднократно ломаный, с небольшой горбинкой нос, большие зелёные глаза, мечтательно смотрящие горизонт, а на растрескавшихся от жажды губах блуждала легкая улыбка, словно Межимира и не тяготило рабское ярмо. Ему не было ещё и тридцати, кровь кипела в теле, и Шорох с удовольствием бы искупался в теплой воде, горстями мелкого песка вычищая с себя въевшуюся грязь, но стража запретила рабам лезть в воду, ожидая спешащих в морской порт важных покупателей.

Огромный корабль работорговцев стоял у пристани, надёжно растянутый десятком крепких конопляных канатов, увязанных за причал и глубоко вкопанные в землю сваи. Ласковое Расеннское море славилось бурными приливами и отливами, которые разбили в щепу немало кораблей беспечных мореходов, и ошибок никому не прощало.

Пузатый, широкий, двухмачтовый, высокая мачта располагалась в центре корабля и оснащалась прямоугольным парусом, другая, что поменьше, – на носу, с небольшим квадратным парусом, которым пользовались для управления. Сами тирренцы незатейливо называли такие корабли круглыми, за их характерный внешний вид и немалую вместительность.

В море плавно покачивался на волнах, не приставая к берегу, но и не выходя на глубину, пентеконтер, – боевой пятидесятивесельный корабль, который весь долгий переход сопровождал работорговцев, сторожа их от морских разбойников-цаконов. Пентеконтер отличался крупным изгибом толстого бруса, служащего основой кормы, длинные весла проходили через отверстия в бортах, и по виду он очень походил на боевую ладью архов.

Зазоры между веслом и бортом закрывались короткими кожаными рукавами из буйволиной кожи, рулевое весло закрепленным снаружи корпуса на правом борту, мачта, устанавливаемая в средней части, несла прямой парус, а по всему борту крепились щиты. Так же, как и ладья, высокобортный пентеконтер, был достаточно мореходен для плавания в шторме, а главным его отличием был выкованный из бронзы заострённый рострум, венчавший подводную часть, которым тирренские мореходы таранили вражеские корабли.

По сходням круглого корабля сотню за сотней выгоняли на пристань рабов, шалых от солнца и свежего воздуха, а к торговому порту поспешали три колесницы и бегущие следом отряды доспешных фурийцев. Межимир Шорох быстро умылся солёной водой, пригладил спутанные волосы, смочил рубаху, и торопливо стал проталкиваться в первые ряды нестройной толпы, боясь пропустить что-нибудь важное.

Три колесницы, каждая из которых была запряжена четверкой лошадей, поднимая клубы пыли, вальяжно выкатились на пристань, бегущие следом суровые воины в пурпурных плащах разбились на три дюжины и выстроились в круг около остановившихся колесниц, взяв лошадей под уздцы и удерживая руками большие колеса с восемью посеребрёнными спицами.

Высокий мужчина, стоящий на самой богатой колеснице, бросил поводья и усмехнулся, блеснув белыми зубами в курчавой, коротко стриженной бороде. Седеющий ветеран многих битв с крепкими ногами, тяжелой рукой, обветренным пустынным хамсином благородным лицом, и схожий ликом с суровым богом войны Лараном, вызывал уважение с первого взгляда.

Его голову венчал стальной круглый шлем, с широкими полями и и пурпурным гребнем из крашеных конских волос, плечи оттягивал клееный льняной панцирь, покрытый стальными пластинами и чешуёй, а на ногах надеты сапоги длинной до икр, усиленные полосками бронзы. Подчёркивая высокий статус воина, к широкому железному поясу подвешена спата с потертым череном и короткий фасций, – топор, обвязанный прутьями, символизирующий у тирренцев власть.

Уздечки его лошадей были украшены висячими амулетами, прикрепленными к фракским удилам, копыта гривы и хвосты окрашены в синий цвет, что прямо говорило о древности рода их хозяина. Чеканный, словно на золотых монетах, профиль, густые брови, надменная осанка привыкшего повелевать человека, притягивали взоры. Под его проницательным и острым взглядом многие рабы опускали глаза, а развевающиеся на ветру косматые волосы напоминали гриву льва, чья шкура была небрежно накинута поверх пурпурного плаща.

Знатный воин сохранял полное спокойствие, стоя на колеснице и сверху вниз разглядывая недовольную толпу грязных и измученных рабов, словно рудокоп, желающий найти в груде пустой породы серебряный самородок. Трижды хрипло проревела воинская труба, заставив смолкнуть недовольный ропот и стоны. Люди на пристани притихли и приготовились слушать.

– Я доминат Арнт Ларан Велимна, наместник крепости Псарня и командир одноименной фурии! Вы – рабы, собственность, вещи, и проведете в Красных песках ближайшие годы, а может быть, и всю свою жизнь. Как вы будете жить и чем заниматься, зависит только от вас самих, в отличие от диких цаконов, тирренцы не ограничивают возможность раба выкупить себя у хозяина. Цените это!!!

Доминат говорил на высоком тирренском языке, – сильным, привыкшим отдавать команды голосом, а пристроившийся рядом с колесницей транслат работорговцев скороговоркой пытался переложить его слова на имперский и фракский языки, но было очевидно, что многие рабы не понимают ни слова, будучи выходцами из диких народов.

– Сегодня, по своему выбору, вы можете стать этерами одной из правящих тирренских семей. Этеры, – это зависимое население, проживающее на территории факторий и входящее в домашнюю общину правящих семей. Такая привилегия даруется свободным людям, не расплатившихся по долгам или пленённым чужеземцам, на чьих руках нет крови тирренцев.

Выбор простой! Вы можете таскать мешки с розовой солью, и выкупить себя через восемь лет! Если возьмёте кайло и отправитесь на серебряные рудники, то оплатите свою жизнь через пять лет! Взяв в руки оружие, и пройдя обучение в Псарне, вы станете фурийцами – воинами моей доблестной фурии!

Фурийцы, проливающие свою и чужую кровь за Союз девяти тирренских городов, получат свободу через три года! После откупа, независимо от выбранного вами пути, вы станете лаутни, и будете вольны распоряжаться жизнью по своему усмотрению. Время на раздумья до заката солнца, после чего выбор сделают за вас!

– Доминат! – Полозом проскользнув мимо увальней-стражей работорговцев и остановившись в пяти шагах от направленных в его сторону копейных наконечников бдительных фурийцев, имперский оберег поднял перед собой раскрытые ладони и с уважением поклонился. – Я лишь хотел донести свое почтение до Арнта Ларана Велимны и сказать, что мне не нужно время до заката на раздумья. Я решил взять в руки оружие!

– Не троньте его! – Доминат снял шлем, заинтересованно разглядывая дерзкого раба, чисто говорящего на высоком тирренском и не выказывающего своего страха перед фурийцами, готовыми наказать наглеца.

Свистнул кнут, разорвавший Межимиру рубаху на спине и оставивший быстро набухавшую кровью полосу, –это спохватился рассерженный стражник работорговцев. Шорох вздрогнул от хлесткого удара, скрипнул зубами, но продолжал улыбаться, глядя в глаза знатному тирренцу. Плавно подшагнув, словно танцуя, один из фурийцев ударом древка копья выбил стражнику передние зубы, и приставив лепесток наконечника к горлу, прорычал:

– Доминат приказал не трогать раба! Ты хочешь оспорить его приказ, жирный мужеложец?!

– Оставь его, Урфи! Будем считать, что невежа уже наказан. – Спрятал улыбку Арнт Ларан Велимна. – Что ты можешь сказать об этом рабе, Ворчун?

Пентар Урфи Капан, по прозвищу Ворчун, отвечающий на Псарне за подготовку фурийцев, воткнул в пыльную землю копье и привычно прислонил к нему круглый бронзовый щит. Затем, медленно обойдя вокруг Межимира, похлопал его по плечам, помял шею, руки, постучал кулаком по спине, внимательно осмотрел мозоли на ладонях, и напоследок заглянув в спокойные глаза, обернулся к командиру:

– Подойдёт! Он был воином, доминат.

Знатный тирренец кивнул, соглашаясь с пентаром, и легко спрыгнув с колесницы в пыль, подошёл к неподвижно стоящему рабу, который даже не обернулся посмотреть на расправу с глупым стражником работорговцев. Облачённые в пурпурные плащи фурийцы сразу взяли их в кольцо, а от второй колесницы к ним направился невысокий тучный мужчина в белой тоге, в сопровождении своей охраны.

– Почему ты решил пойти ко мне в фурию?

– Ну... Доселе мне не выпадало таскать мешки с розовой солью и махать в шахте кайлом, а вот воевать приходилось с самого отрочества, и весьма часто. Обучен как должно, ратным ремеслом владею, мне нравиться звон стали и я привык к запаху крови так же, как к запаху воды, разбавленной кислым вином, дом Арнт. – Улыбнулся имперский оберег уголками губ, а стоящие рядом фурийцы фыркнули, оценив забавную шутку.

– Со спатой, сулицей, копьем и щитом обращаешься умело?

– При всем моем уважении, доминат, для этого не нужно особого мастерства, я думаю, что стрелять из лука и биться двумя мечами куда сложнее. – Искренне удивился вопросу Межимир, слегка поклонившись.

Прислушивающиеся к их разговору фурийцы, входящие в охрану двух знатных тирренцев, недовольно переглянулись и заворчали, как собачья свора, а Урфи Капан недобро прищурив глаза, прошипел наглецу:

– Не хочешь сейчас встать со мною в пару и показать дому Арнту свои таланты?

– Не хочу, воин. – Мотнул головой пленник, внимательно осмотрев крепко сбитого огромного пентара, возвышающегося над всеми чуть ли не на голову.

– Что ж так?! У тебя слова с делами расходятся?

– Просто незачем нам сражаться! – Пожал плечами странный раб. – Тебе победа над истощенным противником никакой славы не принесет, а если я верх возьму, то наверняка немало лютых врагов себе на Псарне с первого дня наживу. А оно мне надо, в моем-то положении?

– Хитер, пройдоха, и язык хорошо подвешен! Как зовут? – Арнту Ларану Велимне начинал нравиться этот раб, разумных людей наместник Псарни ценил, и старался не выпускать из виду.

– Межимир Шорох, доминат. – С достоинством поклонился имперский оберег.

– Мы будем звать тебя Межи Хитрец, это прозвище куда больше подходит... Десятком случалось командовать?

– Бывало.

– А сотней?

– Случалось и сотней. – Сказано было так буднично, без гордости, вызова или глупой бравады, что никаких сомнений у фурийцев не осталось, – командовал, и не раз.

– Любопытно... Где так чисто выучился говорить на высоком тирренском языке?

– Сызмальства воспитывался при храме своего бога и десяткам языков разных народов обучен! По крайней мере, на этом круглом корабле я речь любого раба понимал.

– Дом Паламед! – Обратился доминат к хозяину второй колесницы, который стоял в стороне и с нескрываемым интересом прислушивался к разговору. – Окажи мне любезность, проверь этого хвастуна на владение языком имашагов.

Паламед Капи Фаун, один из богатейших торговцев розовой солью из метлумы Харимна, на территории которой располагалась одноименная фактория, важно кивнул и и обратился к странному рабу:

– Халана!

– Вернее будет произнести "халлу анар", уважаемый купец семьи Капи. – Без насмешки поправил растерянного тирренца имперский оберег. – Разумеется, если ты хотел мне в полдень пожелать доброго вечера, а не просто неловко откашлялся! Утром и днем в Красных песках вечно стоит такое пекло, что здороваясь друг с другом, имашаги всегда желают доброго вечера, так в племенах повелось издавна.

– Откуда ты знаешь, что я принадлежу семье Капи, ведь на мне обычная белая тога, а тебя всего полчаса назад согнали с круглого корабля? – Подозрительно прищурился удивлённый торговец.

– Всё очень просто, уважаемый дом Паламед! Ни для кого не секрет, что Союзом девяти городов управляют три правящие семьи – Лараны, Тархоны и Капи. На этом берегу новых рабов осматривают только три знатных тирренца, приехавших на колесницах. За семью Ларанов лучше всяких слов говорят их пурпурные плащи и доспехи, которые потомственные воины не снимают даже в такую жару.

Еще один достойный дом, облачённый в восхитительную ярко-зеленую тогу, без всякого сомнения, принадлежит правящей семье Тархонов, – ведь это их родовые цвета. Наверное, он управляющий серебряного рудника, потому что присматривается только к самым крепким и смирным рабам, в умелых руках кайло представляет немалую опасность для надсмотрщиков.

Остаешься ты, уважаемый дом, из чего я сделал несложный вывод, – что ты купец, принадлежащий семье Капи, и торгуешь с племенами имашагов розовой солью. Я бы еще посомневался, но богатая серебряная фибула-застежка на твоей тоге выполнена в виде сплетённых веток маслин, которые являются символом столичного города семьи Капи, – прекраснейшей Икувины. Был бы ты из семьи Тархонов, то куда уместней на фибуле смотрелась виноградная лоза, – символ Саены, столицы Тархонов.

– Его лучше сразу убить, доминат, он слишком много знает и изумительно складно говорит! – Проворчал пентар Урфи Капан, недобро поглядывая на имперского оберега. – Наверняка засланный фраками или алиранами лазутчик.

– Это всегда успеется, дело нехитрое и привычное. – Беспечно отмахнулся от своего пентара Арнт Ларан Велимна.

– Да не стоит его убивать, наместник! – Торопливо вмешался опешивший от удивления купец. – Лучше отдайте этого разумного раба семье Капи, для торговли с племенами имашагов он может оказаться нам весьма полезен.

– Ты немного опоздал, Паламед Капи Фаун! Он больше не раб, а этер семьи Ларанов, желающий стать фурийцем Псарни. Не так ли, Межи Хитрец?

– Все верно, дом Арнт! Таков мой выбор.

– Тогда ответь мне, кого из этого стада отбросов ты считаешь годным для воинской службы? – Доминат показал на четыре сотни рабов, прячущихся от солнца в тени глинобитных строений.

– На круглом корабле, кроме меня, плыло восемь архов, которые попали сюда за пьяную драку в корчме и не смогли выплатить виру за погибших тирренцев. Они нанимались к вашим купцам охранять торговые обозы идущие в западные великие герцогства. Крови не боятся, озлобиться в рабстве не успели, обучить их биться в строю дело совсем простое.

Я видел так же пару десятков тавров, и хотя с горцами непросто управится, зато каждый из них с детства не понаслышке знаком с оружием. Народ горячий и своенравный, в бою не оплошают, своих в обиду не дадут! Эти скотоводы из одной семейной общины, – нужно договориться с их старшим или убить его в честном поединке, и остальные покорятся.

Ну, и разумеется, я взял бы в фурию всех мурманов, которых только здесь нашёл. Мурманские купцы в Расеннское море по делам торговым не заплывают, а значит, все пленники на круглом корабле – это воины с Тысячи островов, приплывшие сюда за богатством и славой. – Без раздумий ответил Межимир, словно ждал этого вопроса.

– Ха! И совершил бы очевидную глупость! – Презрительно бросил Урфи Капан, которого раздражал этот самонадеянный зеленоглазый раб. – В Красных песках от слепней и болезней кони дохнут быстрее, чем рабы на рудниках. Настоящий фуриец воюет только пешком, таская свое добро на горбу, а потому он должен быть вынослив как ишак, и уметь долго обходиться без воды, как пустынный нар.

Мурманы – обычные морские разбойники, которых нужно набирать не более чем по два-три человека в одну пенту, да и там их лучше раскидать по разным десяткам, иначе стервецы устроят мятеж, такое часто бывало. Может, ты и это дерьмо в нашу фурию потащишь, они ведь тоже морские разбойники?

Имперский оберег посмотрел на дочерна загорелых, крикливых, разодетых в яркие истрепанные тряпки цаконов, и улыбнувшись разгневанному пентару, отрицательно покачал головой:

– Прошу меня извинить, но местные морские разбойники по сравнению с мурманами – просто пустынные шакалы против северных волков. Все мурманы, заплывающие в ваши воды для грабежа – кочмарники, которые без устали таскают волоком свой корабль с реки на реку. Они целыми днями гребут на веслах кочмары, а не садят за них рабов, как цаконы, а потом бросают весла и берутся за мечи и топоры, так что выносливости им не занимать.

В долгих морских переходах приходиться часто обходиться без воды, вам ли этого не знать, тирренцы? Любой мурман с радостью выберет возможность отработать три года воином с мечом, чем пять лет горбатиться треллом с кайлом, достойной смерти они не боятся, – они её ищут. Мятежа можно избежать, если знать их жизненный уклад и воспитание. Я бы с ними легко управился, дом Арнт. – Последние слова Межимир произнес, подчеркнуто поклонившись доминату.

– Если наберешь из всего этого сброда одиннадцать справных фурийцев, – будешь десятником, наберешь пять дюжин, – станешь пентаром. – Расхохотался Арнт Ларан Велимна. – Слышишь меня, Межи Хитрец?

– Слышу, доминат! – Прижав руку к сердцу, поклонился странный раб, и без промедления направился исполнять приказ.

– Тебе явно не понравилось моё решение, Ворчун? – С трудом сдерживая улыбку, доминат покосился на своего огромного пентара Арнт Ларан Велимна.

– Ваши слова для меня закон, доминат. – Тут же вытянулся хмурый фуриец.

– Это понятно. Но ты слышал мой вопрос. Отвечай!

– Этот пройдоха легко наберёт себе пенту, а ведь он ещё не доказал на деле, что ему это по силам даже десяток. Можете ли вы доверять бывшему рабу?

– Разумеется, могу! – Ответил доминат, с интересом наблюдая, как Межи Хитрец пробирается между рассевшимися рабами и всего лишь несколькими брошенными на ходу фразами заставляет идти за собой безразличных ко всему людей.

– Легко доверять человеку, у которого здесь нет ни родства, ни знакомств и никаких денежных интересов. Такому человеку нет никакой выгоды игнорировать мои приказы, он далёк от борьбы правящих семей, обязан мне всем и истово хочет заслужить моё одобрение. Вчера я получил письмо от туртана метлумы Зерголт, который сообщает, что в предгорьях Межевой цепи были замечены острозубые, а это напрямую угрожает серебряным рудникам семьи Тархонов.

– Чёрные людоеды?! – Недоверчиво ухмыльнулся Урфи Капан. – Слухи о них ходят который год, но я пока не видел ни одного кожаного ошейника.

– В этот раз всё серьёзней. – Помрачнел доминат. – Каст Тархон Теофарий пишет о том, что из предгорий откочёвывают племена имашагов, и просит прислать наших пустынных псов в усиление охраны рудников.

– Вы хотите отправить в Зерголт необученную пенту?

– Почему же необученную? Приказываю тебе за две седьмицы сделать из них настоящих фурийцев! – Хохотнул Арнт Ларан Велимна. – Я не хочу вслепую рисковать своими пустынными псами! Эта пента, назовём её Дикой, через пару седьмиц пойдет на разведку перевалов Межевой цепи...

Глава 7.

Союз девяти тирренских городов. Красные пески. Псарня.

Ратная наука.

Безжалостное пустынное солнце нагревало стоящуую в двух милях от лазурного моря пыльную крепость Псарню, – главный оплот Союза девяти тирренских городов в Красных песках. По меркам богатой и многолюдной Тиррении, крепость была невелика, но для разбросанных в песках торговых факторий и серебряных рудников, морской торговый порт Псарни был единственной нитью, надежно связывающей их с родиной.

За высокими глинобитными стенами вольготно расположились гостевые дворцы правящих семей Ларанов, Тархонов и Капи, дюжина богатых храмов, пять огромных кадерн для фурийцев, крытые загоны для ишаков, и самая главная ценность крепости, – два больших непересыхающих колодца, воды в которых доставало для того, чтобы поить целую фурию и приткнувшуюся к Псарне торговую факторию, без малого, на четыре тысячи человек.

Наряду с розовой солью и серебром, вода была главным богатством Красных песков, и три века назад, первые две длинные сотни фурийцев семьи Ларанов, ступившие на землю Красных песков, полгода сражались с племенами имашагов, отбивая у них большой оазис, на месте которого и была построена Псарня...

– Я Таир Арташак, третий сын Чатбаша Арташака, и не стану тащить эту нагруженную камнями арбу. Я не грязный безродный шин, а благородный всадник, и знаю своих предков до пятого колена!

– Ты отказываешься сражаться в моей пенте? – Имперский оберег был спокоен, словно не замечая явного оскорбления, но прищурился недобро, а на щеках заиграли желваки.

– Пешком сражаться я еще согласен, если в этих Красных песках нет лошадей, но впрягаться в эту арбу, как животина, не буду! – Горец тряхнул черными кудрями и обвел бешеным взглядом шесть десятков стоящих у Медных ворот крепостной стены фурийцев дикой пенты, ища поддержки своим гневным словам.

– И чем же ты лучше других пустынных псов, благородный Таир Арташак? – Несмотря на брошенный в лицо вызов, пентар Межи Хитрец беспечно улыбался, словно наслаждаясь палящим солнцем и громкими криками рассерженного тавра.

- Нашу Дикую пенту уже прозвали на Псарне не пустынными псами, а пустынными ишаками. И если остальным все равно, то у меня еще осталось немного гордости и чести! – Фуриец и с вызовом уставился на русоволосого арха, схватившись за рукоятку висящей на поясе спаты:

– Ты не смеешь мне приказывать, Межи Хитрец! Ты такой же боевой кабальный раб, как и мы, и я не позволю себя унижать!

Хмурые фурийцы Дикой пенты столпилась вокруг них, словно очертив невидимый круг, и не вмешиваясь, молча ожидали развития ссоры.

– Первое, что ты должен запомнить, Таир Арташак, – это не арба, а тяньская торговая чанка, и с помощью таких повозок мы утащим с собою в походе вдвое больше, чем на своем горбу! Больше воды, еды, оружия и кольев для временного лагеря, я про то вам уже третьего дня сказывал. – Таир хотел что-то сказать, но Хитрец поднял раскрытую ладонь, жестом приказав ему молчать.

– Второе, что я тебе скажу, не в меру горячий горец. Когда ты сломаешь ногу вдали от фактории или поймаешь своей благородной тушкой острую стрелу из лука имашагов, то у твоих ратных товарищей возникнет непростой выбор.

Тебя можно будет добить к вящей славе всех пяти колен твоих славных предков и прикопать в сухом песочке, можно не добивать и оставить на корм сбежавшимся гиенам и прилетевшим грифам, а еще можно увязать на эту невзрачную чанку несколько копий, кинуть поверх пару щитов и плащей, накрепко притянуть подранка ремнями и взять с собой! – Кровь бросилась тавру в лицо, сделав и без того смуглую кожу почти черной.

– И последнее, что я хочу до тебя донести. В моей дикой пенте собрались разные люди с непростой судьбой, верящие в разных богов, и желающие только одного, – выжить в этом пустынном пекле и обрести свободу. Ради этого, на следующие три полных каторжных года вы должны стать одной большой семьёй, держаться друг за друга и всегда слушать своего мудрого пентара! Меня!!!

Я сирота, никогда не знал своих родителей, но был должно воспитан и грамотно обучен жрецами моего бога, – мудрого Сварога. И если вдруг, еще раз услышу из твоих уст, что либо непотребное про каких-то безродных шинов, или про нескончаемую череду колен твоих знаменитых предков, то без лишних сомнений и объяснений, я в нескольких местах сломаю твой большой горбатый нос!

А коли твоя гордость и после этого не успокоится, и ты продолжишь нести чушь, я сломаю тебе шею, чтобы ты не разлагал своими бабскими истериками мою бравую Дикую пенту пустынных псов! Надеюсь, тебе все стало ясно, о благороднейший из благородных Таир Арташак? – Имперский оберег равнодушно рассматривал горца, словно и впрямь прикидывал, что ему сначала сломать, нос или шею.

– Я был неправ, пентар! Это больше не повторится, Межи Хитрец. – Таир растерянно оглядел стоящих вокруг ухмыляющихся фурийцев, нахмурился, и обреченно подхватил оглобли тяжело груженной камнями и песком торговой чанки...

Как и в любом тирренском городе, на Псарне имелась небольшая гладиаторская арена, которую жители за глаза называли красной. Арена была сложена из сырцового и жжёного кирпича, и хотя дожди в окрестностях случалось очень редко, вода медленно размывала глиняные стены и террасы окрашивая арену и землю вокруг неё ровным цветом красной глины.

Огромный фуриец прогуливался перед построенной Дикой пентой и удивлённо присвистывал, – этот разноплеменной сброд всего за седьмицу действительно стал походить на настоящих фурийцев. И в этом была заслуга исключительно Межи Хитреца.

– Слушай меня, Дикая пента! Я наставник Псарни пентар Урфи Капан! Своей пенты под рукой у меня нет, но наш доминат Арнт Ларан Велимна в своей мудрости присвоил мне звание пентара, чтобы я не стеснялся пройтись палкой по спинам нерадивых воинов нашей доблестной фурии, будь они простыми фурийцами или даже десятниками. – В первом ряду стояли мурманы и архи, на которых заявление Ворчуна никакого впечатления не произвело.

– Несмотря на то, что наш доминат решил сделать вашу пенту именной, и подчинил себе напрямую, я обязан донести до вас структуру фурии. В десятке десять фурийцев, десятник и его помощник. Пента состоит из пяти десятков, в ней не менее шестидесяти человек, а так же нередко отслужившие обязательный срок ветераны. Две пенты, – длинная сотня, а фурия состоит из десяти длинных сотен!

В фурии нет ничего лишнего! Есть фурийцы, – пот и кровь любой фурии, десятники, – как мозоли на грубой коже, пентары, – витые жилы, на которых всё держится, и камти, командиры длинных сотен, словно пальцы в кулаках домината фурии. Доминат для любого фурийца в походе бог, зилат и мама родная...

Союз девяти тирренских городов. Красные пески. Псарня.

Тридцать седьмой табличный купец.

Торговая жизнь на огромном рынке Псарни не затихала ни днем ни ночью. Из порта в крепость и обратно тянулись бесконечные вереницы повозок, запряженных мелкими крикливыми ишаками, которые ручейками растекались по подворьям, вырытым в земле глубоким погребам и торговым лавкам. С гружённых повозок и кибиток иссохшие от зноя и жажды рабы споро выгружали глиняную посуду, амфоры с вином, уксусом, зерном и оливковым маслом, различные ткани, оружие, и главный товар Красных песков – дерево.

Дерева в пустыне всегда не хватало, оазисы были наперечёт, и вокруг них чаще росли пальмы, чем кедры. А дерево имашагам было жизненно необходимо, и кочевники щедро платили за него серебром и розовой солью, причём за любое. Брёвна, колотые доски, жерди, вязанки из сучьев и хвороста, всё это находило в Красных песках своего покупателя, и спрос был высок. Древки для копий и стрел, колья и решётки для шатров, ветки для костров. Насколько жарко в пустыне было под солнцем, настолько и зябко было по ночи.

Худо кормленные ишаки с натугой, через силу, выбивали копытами дорожную пыль, жилясь, тянули шеи и понуро клонили головы, – любому со стороны казалось, что они вот-вот рухнут и не встанут больше. Рядом с повозками и кибитками приплясывали на горячем песке и переругивались босоногие погонщики, мечтая посидеть в теньке и вдоволь напиться.

Предзакатное небо над головою раскинулось широкое, пронзительно ясное, и по этому небу, словно неторопливо кочуя, летели дорожки лёгких облаков, что растворялись в бесконечной лазурной синеве. По остывающим на вечернем солнышке редким камням расселись мелкие ящерицы, которые лениво грели животы и шипели на проходящих рядом людей. На рыночной площади царил вечный гомон, где людские крики щедро мешались с ревом ишаков и бормотанием верблюдов.

Межимир Шорох шёл по торговым рядам, окидывая всё вокруг цепким взглядом, и пытаясь понять жизненный уклад, в котором ему предстоит провести следующие три года. Вымыт, опрятен, борода коротко стрижена по-тирренски, добротная туника и неизменная спата на поясе, а привилегия ношения оружия в пределах Псарни была дарована лишь фурийцам от десятника и выше, он притягивал к себе любопытные взгляды и сорвал не одну улыбку от рыночных торговок.

Проходя мимо небогатой, но опрятной лавки, парень заметил рыжего волка, который чутко дремал в теньке навеса. Присев рядом со зверем на корточки, и дождавшись, пока тот откроет глаза, имперский оберег без боязни стал чесать его за ухом. Вышедший из лавки торговец замер от такого невероятного зрелища, шевеля губами, будто рыба жабрами.

– Как ты сумел приручить этого волка, старый торгаш?

– Ты говоришь не с каким-то «старым торгашом», невежа, а с тридцать седьмым табличным купцом Красных песков! – Возмутился старик, гордо задрав бороду и приосанившись. – Я Турша Аулес, и многие называют меня Сладкоречивым. Мое имя известно не только в Псарне, оно гремит на крупнейших рынках торговых факторий Феты, Зерголта, Клавны, Писны, Сабатии и Фуфлуна!

– А на крупнейших столичных рынках Саены, Икувины, Аритима и священной Вольтумы твое имя случайно не гремит, тридцать седьмой табличный купец? Я надеюсь, что в этих Красных песках табличных купцов больше тридцати семи? – На показ обеспокоился имперский оберег, трудом сдерживая улыбку.

– Да уже под сотню наберется... – Пробурчал как-то враз ставший меньше ростом старик под громкий смех из соседних торговых лавок. – Говори чего хотел, фуриец, или иди далее, не распугивай моих покупателей.

– Пентар, уважаемый купец! Ты увидел перед собой не фурийца, и даже не десятника, а целого пентара! Причем пентара, пришедшего закупаться припасами и имуществом для шестидесяти голодных пустынных псов, которым вскоре отправляться в дальний и опасный поход. Меня зовут Межи Хитрец, и к твоей нескончаемой радости, я решил проводить свои закупки через тебя!

– Моя радость так же бесконечна, как песчинки в бескрайних Красных песках! Чем же я обязан счастьем быть облечённым твоим высоким доверием, о красноречивый пентар пустынных псов? – Не очень радостно, но с заинтересованной усмешкой поинтересовался старик.

– Ты уживаешься со своим зверем. – Имперский оберег похлопал по морде довольного рыжего волка. – А значит, мы с тобою тоже поладим, тридцать седьмой табличный купец Турша Аулес. Для начала я хочу, чтобы ты сегодня прикрыл свою лавку пораньше, и потратил на меня сегодняшний вечер.

Я хочу знать цены и спрос на товары во всех факториях и поселениях Красных песков, услышать имена лучших здешних ремесленников и получить твою рекомендацию по справедливой стоимости их работы, так же мне нужно продать пару ишаков, стадо овец, и купить припасы для своей пенты. Если ответы меня устроят, то я готов предложить тебе очень выгодное дело.

Старый торговец задумчиво поскреб бороду:

– Моё время стоит недёшево, ведь пока я трачу его на тебя, множество покупателей, чей кошель полон серебра...

Но Межимир, смеясь, перебил сладкоречивого купца:

– Ну же, Турша, не виляй хвостом… Какова твоя цена?

– Имей терпение, пентар! – Глаза торговца вспыхнули гневом. – Меньше чем за десять полновесных тирренских серебряных монет я лавку не закрою! Можешь дать вместо них пять имперских серебряков или двенадцать алиранских монет, золото приму по весу из расчета...

– Я всё понял! – Поспешно прервал пространные рассуждения старика имперский оберег, передавая свой набитый кошель купцу. – Договорились! Здесь немного меньше, но уверен, что ты будешь доволен.

– Как, ты даже не будешь со мной торговаться? – Неподдельно удивился Турша Сладкоречивый, недоверчиво взвешивая кошель в руке. – Ну ведь это совсем никуда не годится, воин! Где твоё уважение? Хотел бы я знать, кем был тот ишак, который прозвал тебя Хитрецом?!

– Этим ишаком был доминат Арнт Ларан Велимна, наместник крепости Псарня, и лучше я сделаю вид, что не слышал твоих необдуманных слов. – Не сдержал улыбки парень, глядя на выражение лица испуганного торговца.

Купец схватился за сердце, быстро оглянулся кругом, и не заметив рыночной стражи, с облегчением шумно выдохнул. Опасливо косясь на пентара, Турша Аулес опорожнил на прилавок кошель, в котором оказалось всего-навсего пара горстей медяков и несколько мелких серебрушек. Привычно и умело раскладывая монеты схожего достоинства по кучкам, торговец вёл подсчет, и его негодование не имело границ:

– Разве такая жалкая плата может может быть достойной наградой за мои ценные советы и посредничество в торговых делах? Вместо звона серебра, услады для ушей любого честного торговца, я получаю горсти позеленевшей меди, которой и расплачиваться-то за хороший товар стыдно! И он еще думает, будто что-то понимает в искусстве торговли! Да проще научить моего волка есть финики, чем обучить фурийца купеческому ремеслу...

Впрочем, пересчитав медяки, старик взглянул на парня уже более благосклонно, и радушно улыбнулся Межимиру:

– Я готов ответить на все твои вопросы, пентар Межи Хитрец! Но прежде ответь, чтобы я не извёлся от любопытства, о каком же выгодном деле ты говорил?

– Ты тоже не отличаешься терпением, купец. – Понимающе покачал головой имперский оберег. – Я пентар Дикой пенты, которая через седьмицу покидает Псарню. Скорее всего, нас направят служить в Зерголт, Фету или Клавну, и я хотел бы предложить услуги своей пенты в качестве охраны торговому обозу, который ты сможешь собрать на этом рынке. Только подумай, Турша Аулес, – целая пента охраны из пустынных псов!

Союз девяти тирренских городов. Красные пески. Фактория Зерголт.

Серебряные рудники.

– Я поклялся именем своего бога честно служить Союзу девяти тирренских городов три года, домина. – Серьезно ответил Межимир Шорох, наслаждаясь красотой молодой жрицы и ароматом розового масла, которое тирренцы получают из лепестков кустовых роз. – Никто и ничто не заставит меня изменить этой клятве, а тем более причинить вред такой красавице, как вы!

– Хорошо сказано, пентар. – Холодно заметил туртан метлумы Зерголт. – Но моя племянница уже привыкла к прекрасным речам проживая в столице. Ты тирренец? За какие проступки попал на Псарню? Твоя чистая речь выдаёт человека благородных кровей.

– Я арх, уважаемый дом. Не имея серебра, чтобы оплатить долгое плавание, тайно проник на круглый торговый корабль и добрался до Союза девяти тирренских городов, за что и был схвачен портовой стражей.

– Впредь обращайся ко мне – туртан, или по полному имени – Каст Тархон Теофарий! – Благосклонно кивнул командиру Дикой пенты знатный тирренец. – Я управляю метлумой, в которой вы будете нести службу и факторией Зерголт. Так где ты так хорошо выучил наш язык, имперец? Ты был купцом?

– Нет, туртан, хотя это ремесло мне тоже знакомо. – Беспечно улыбнулся имперский оберег. – Вашему языку меня обучили в храме моего бога, при котором я с детства воспитывался.

– Так ты жрец?! – К явному неудовольствию своего дяди влезла в разговор зеленоглазая тирренка, поднимая факел повыше, чтобы рассмотреть Межимира...

Союз девяти тирренских городов. Красные пески. Предгорья Межевой цепи.

Побег.

– Берите тряпки, смачивайте в настое из этих тыквенных фляг, и обтирайте с кожи друг друга грязь и кровь. С особым старанием промойте раны, даже самые мелкие царапины, будет щипать, как от соли, но это ничего. Особо не таитесь, около хижины врагов нет, она в стороне от селения.

Межимир короткими взмахами ножа порубил узлы на веревках, стягивающих руки и ноги соратников, а затем подошел к выложенному большими плоскими камнями очагу и стал деловито перебирать разложенные в раскаленных углях длинные ножи и различные клейма, подобные тем, какими скотоводы метят своих животных.

– Потом помоемся, Хитрец, недосуг сейчас. – Славута со стоном разминал затекшее тело, разгоняя негнущимися пальцами глубоко вдавленные в кожу рубцы от веревок. – Нам надо искать оружие, а то опять спеленают как баранов.

– Делай что я тебе сказал фуриец, и побыстрее, если с богами раньше срока повидаться не хочешь. Оружие и доспехи искать не надо, все что наше, возле входа сложено. Острозубые снаряжение зачем-то с собой притащили, может уважить нас хотели, или перед своими друзьями прихвастнуть. – Пентар взял клеймо из очага, и тихо взвыв, прижег себе на бедре колотую рану от копья. Затем, грязно ругаясь сквозь стиснутые зубы, стал щедро поливать ожог сакелой из фляги.

– Слушай нашего пентара, тупица, – дольше проживешь! – Прогудел великан Кари и отвесил Славуте подзатыльник, от которого кузнец под хохот выживших фурийцев уселся на земляной пол.

Потом огромный мурман походя сорвал с ближайшего колдуна острозубых плотную накидку, с треском стал рвать ее на части голыми руками, кидая тряпки своим товарищам по пенте. Ничуть не обидевшийся на Медвежонка Славута плюнул на труп истязавшего его черного людоеда, и крепко схватил его за волосы, похожие на грязную овечью шерсть:

– Мои давние предки снимали кожу с головы поверженных врагов, и сшивали несколько кусков вместе, чтобы использовать в походе вместо полотенца!

Здоровяк Кари, с явным сомнением на лице, потрогал жесткие, как свиная щетина, черные волосы колдуна, и по обыкновению своему, громко, как могучий зубр, смешливо фыркнул:

– Я думаю, что такие волосы на полотенца не пойдут, Славута, но хозяйстве точно пригодятся! Можно ими, как щёткой из щетины кабана, коня вычесывать.

– И где мне здесь коня раздобыть, Медвежонок, в Красных песках они долго не живут, позабыл что ли?

– Нет коня, можно за малую мзду вычесывать верблюдов-наров имашагам, чего хорошей щётке зря пропадать? – Глубокомысленно прогудел рыжий великан, и тут уж, не выдержав, в голос засмеялись остальные фурийцы.

– Да пошли вы все! – Кузнец оставил мёртвого колдуна в покое, но его остановил жесткий окрик имперского оберега:

– Отрежь ему голову, Славута! Ежели мы хотим выбраться отсюда живыми, чёрных людоедов нужно запугать...

Союз девяти тирренских городов. Красные пески. Окрестности фактории Феты.

Старый знакомец.

– Скажи, Межи Хитрец, чем же так провинился перед тобой старый бедный торговец, если ты явился ко мне из-за Грани, да еще и привел с собой Призрачную стражу Хары. – Сиплый голос старика дрожал, испуганно кричали впряженные в кибитки ишаки, а хромой рыжий волк, старый друг и верный защитник купца, жалобно скулил, подметая своим брюхом красный песок под нагруженным розовой солью возком.

Из темноты холодной пустынной ночи торговый обоз Турши Аулеса Сладкоречивого обступали страшные молчаливые тени, от которых явственно тянуло гнилью и мертвечиной.

– Мо… Может на мне остался какой-то неоплаченный долг или я случайно нанес тебе негаданную обиду?

– Да не шуми ты так, Турша, живой я покуда... – Межимир с трудом переставлял сбитые в кровь ноги, совсем не обращая внимания на замерших в ужасе стражников правящей семьи Капи, которые убрали руки от оружия и опустили взор долу, лишь бы не видеть горящих ярким синим цветом глаз жуткого мертвеца, медленно бредущего к купцу.

– Прости мою дерзость, щедрый Межи, но вы выглядите как мертвые, пахните как мертвые, над вами тучами роятся трупные зеленые мухи, а у тебя... – Старик не выдержал и сорвался на визг, вцепившись в свою жидкую бороду дрожащими руками:

– А у тебя в темноте, как у огненного марида, синим пламенем горят глаза! Седмицу назад у фактории Зерголта сотня человек своими глазами видела как Межи Хитрец и его люди вышли на бой с черными людоедами, и вся твоя Дикая пента полегла в красный песок! И острозубые, по своему обыкновению, после битвы утащили с собой ваши тела, чтобы потом вас торжественно сожрать! Я прошу тебя, во имя нашей прошлой дружбы, отпусти живым бедного торговца!

Пентар добрел до повозки, проткнул спатой притянутый ремнями к борту кибитки кожаный бурдюк и жадно припал потрескавшимися губами к щедрой струе теплой, отдающей уксусом и дешевым вином, воды. Захлебываясь между судорожными глотками, он сбивчиво, как в бреду, пояснял впадающему в тихую истерику тридцать седьмому табличному купцу Красных песков:

– Вонь, это еще ничего старик... мы отмоемся от чужой крови, не в первой... зеленые мухи, то пустое, забудь... зато слепни и гнус вторую ночь к нам не лезут... если глаза у меня синевой горят... так то истинный огонь Сварога... значит исполнил я данную клятву, и вывел свою пенту от людоедов... это славная весть... ты моих людей напои водой хорошенько, и посторожи нас, покуда мы не проспимся... четвертого дня только и спали вполглаза... устали, мочи нет...

Имперский оберег без сил упал под возок, до ужаса перепугав прятавшегося там хромого рыжего волка, который коротко взвыл и на трех лапах шустро припустил в ночь, в холодную пустыню, лишь бы подальше от страшных ночных гостей...

Глава 8.

Союз девяти тирренских городов. Храмовое святилище Вольтумы.

Совет Семей.

Расцвёл розовым цветом багрянник, покрылись белыми бутонами красавицы-магнолии, загудели пчелы, и свежий ветер, разгулявшийся с утренним приливом, гонял по улицам и проулкам Вольтумы томящие, сладкие запахи. По ночи над городом прошумела буйная гроза, отгремели громовые раскаты, и храмовые фулгаторы, гадавшие по вспышкам на черном небе, пришли к мнению, что суровый Тин, в руках держащий связки молний, перед Советом семей посылает тирренам доброе знамение.

Блестели щедро омытые небесной водой мощёные дороги и каменные дома, после обильного дождя сладко, словно ландыши, пахли кусты магонии, усыпанные яркими соцветиями, прячущимися между крупных, кожистых листьев. Из-за раскидистых деревьев, в чаще которых пели соловьи и стрекотали цикады, вставало раннее солнце, одевая спящий город в золотистую дымку.

По ведущим к Вольтуме дорогам пылили десятки колесниц, поспешая к Храмовой горе, где на каменных основаниях мраморных блоков были сложены из красного кедра прекрасные храмы, которые гордо возвышались над обступившим святилище густым лесом. Светлые боги не жалуют каменные строения, и частенько жрецы совершали самые важные церемонии снаружи, под открытым небом, готовые прочитать каждое божественное знамение.

В это чудесное весеннее утро, в тот самый ранний час, когда бог солнца Усиль еще не припекал земли тирренов слишком сильно, а освежённый росою воздух наполнен прохладой и благоуханием, в большом белокаменном дворце, который был возведен при главном храмовом святилище Вольтумы, собрались на совет три правящие семьи, – истинные хозяева Союза девяти тирренских городов.

Степенные укуллумы, управляющие тирренскими городами-государствами, важные туртаны, под чьей крепкой рукою жили дальние метлумы, наказующие жрецы-маруны, глаза, уста и спата богов, суровые доминаты, ведущие в битву непобедимые фурии тирренцев, могущественные зилаты правящих семей, – все они, перед тем как пройти через высокую дворцовую арку, предстали перед ликом старших богов.

Прекрасные терракотовые статуи богов утопали в зелени, и каждый тирренец с первого взгляда легко мог узнать богиню земли Сел, молниеносного Тина, богиню любви Туру, мрачную Манию, царя подземного мира Вейовиса, бога войны Ларана, бога торговли Турмса... Десятки искустно выполненных, тщательно украшенных величественных образов богов были расставлены в храмовом саду, засаженного цветущими тюльпанами, ирисами и ятрышником.

Вертул Ларан Парсена, высокий, тучный, но все еще крепкий и статный потомственный воин далеко не первой молодости, был резок в движениях, поступках и суждениях. Приобретенная им с отрочества привычка к ратным упражнениям, и закрепленная в десятках битв, не могла помешать его склонности к полноте, усиливавшейся из-за разгульного образа жизни и слабости к щедрому столу.

Черты его сурового лица, посеченного шрамами и огрубевшего под жарким солнцем Красных песков, были тем не менее исполнены благородства, а его роскошную черную бороду, без единого седого волоса, изящно оттеняла шелковая пурпурная тога и золото застёжек.

Свою правящую семью пурпурных зилат держал в повиновении жестокостью и справедливостью, обращаясь с членами семьи Ларанов как с дикими зверьми, наверняка зная, что будет разорван на куски, если не подчинит потомственных воинов своей власти. Но между тем, Вертул Ларан Парсена был любим простым народом Тиррении, которые видели в нем того самого черного пса на пурпурном знамени Ларанов, надёжно охраняющего покой Союза девяти тирренских городов.

– Две седьмицы тому назад, межевые столичные фурии тирренов – фурия города Саена семьи Тархонов, и фурия города Икувина семьи Капи были разбиты около Андегавы, и уже к следующему вечеру разрозненно отошли в Гурийские предгорья к укреплениям первого Сторожевого перевала. От каждой фурии осталось в строю меньше половины фурийцев, доминаты фурий погибли в битве.

– Разрозненно отошли... – Презрительно бросил Теофарий Тархон Лепинос, красный от негодования.

Зилат семьи Тархонов седой, грузный мужчина преклонных лет, пожалуй, самый богатый в Тиррении человек, был высокомерен и заносчив, не признавая никаких авторитетов, кроме гаданий жрецов – гаруспиков, фулгаторов и сивилл. Теофарий слишком вольно относился к исконному родовому разделению тирренского общества, и не колеблясь принимал в правящую семью Тархонов людей, которых он выбирал исключительно за умения и таланты, чем вызывал скрытое возмущение тирренской знати.

Впрочем, зилат умел выбирать достойных людей и редко ошибался, а потому и упрекнуть его было не в чем. Высокий открытый лоб, широкие скулы, насмешливые светлые глаза и орлиный нос говорили о благородстве, чистой крови и длинной череде знаменитых предков. Теофарий жил по заветам предков и на его благообразные черты не наложило отпечаток постоянное пьянство и разгульное распутство, которому предавались многие знатные тирренцы.

– Они позорно бежали, побросав оружие и потеряв городские знамёна столиц, овечьи дети! Вот что следовало тебе сказать, Вертул, не стоит подбирать слова. После Совета я поговорю с отцами города Саены, и наверняка выясню, чьих сынков они на нашу столичную фурию поставили, и за какие такие заслуги их выдвинули. – Теофарий кинул косой взгляд на побледневшего укуллума Саены, и усмехнувшись, поддел сурового зилата Ларанов:

– До меня доходили настойчивые слухи, что ваша столичная фурия пурпурных тоже разбита?

– Межевая фурия города Тарчуна, так же разбитая при Андегаве, отходила достойно, с боями, устраивая засады, и делая частые ночные вылазки в стан врага! На первый Сторожевой перевал остатки столичной фурии вышли последними из всех межевиков, с развернутым городским знаменем, и лишь на утро пятого дня после разгрома при Андегаве, общим числом своим не более трех длинных сотен.

Тарчунцы были крайне истощены и измотаны, потеряли убитыми девятерых из каждой дюжины, ранения имели все, многие не по одному разу, остатки нашей разбитой, но непобежденной фурии, вывел на Сторожевой перевал обычный пентар Турша Диад. Вчера, за проявленную доблесть и стойкость, пентар был награжден серебряным венком из лозы винограда, принят в правящую семью Ларанов и произведен в доминаты межевой фурии Тарчуна под именем Турша Ларан Диад!

Завтра я представлю нового домината расширенному Совету семей и усыновлю его перед ликом мудрой матери-Сел и грозного бога войны Ларана! – Под сводами огромного зала эхом отдались удары костяшек кулаков о железные нагрудные панцири, это два десятка доминатов правящих семей приветствовали справедливое и щедрое решение зилата семьи Ларанов. – Семья пурпурных и отцы города Тарчуны обещают восстановить межевую фурию до полного численного состава за три-четыре седьмицы.

– Это все и так знают, Вертул Ларан Парсена. – Зилат правящей семьи Капи, на чьей желтой тоге был искустно вышит парящий сокол, сидел красный от унижения, сузившиеся глаза смотрели с вызовом. – Переходи скорее к делу, я думаю, Лараны уже успели потешить свою гордость!

Актеон Капи Калиник до своего избрания зилатом успел обнаружить больше пороков, чем достоинств. Самый молодой глава правящей семьи, а ему не было и тридцати пяти лет, праздно проводил своё время за яркими наслаждениями и чувственными развлечениями, не забывая все же о самом важном, – о торговле. Даже его сильные страсти – гладиаторские бои, гонки на колесницах, женщины и охота, не могли отвлечь зилаха Капи от закупок и продаж розовой соли, основы благосостояния могущественной семьи.

С рождения тщедушный и с детства изнеженный, Актеон Капи Калиник, с удивительным легкомыслием пускался во всевозможные сомнительные похождения, забавы и любовные интриги. Страсть его к подобным развлечениям была так велика, что несмотря на крайнюю подозрительность и недоверчивость, зилах частенько, очертя голову, впутывался в опасные истории и громкие скандалы.

– Моя гордость тут ни при чем, зилат семьи Капи. Это только факты и воля старших богов! – Вертул Ларан Парсена не любил этого молодого выскочку и даже не пытался этого скрывать. – А нашим богам все равно, что ты думаешь, Актеон Монета, они судят лишь по поступкам. Мы собрались сегодня решить судьбу ваших фурий, которые потеряли городское знамя!

Бледное лицо зилата семьи Капи снова вспыхнуло красной краской и он сдержал готовые сорваться с языка опрометчивые грубые слова. Прозвище Монета было дадено ему тирренцами в насмешку за непомерную гордыню, и это прозвище сильно раздражало Актеона. Исторически все серебряные и золотые монеты, имевшие хождение на территории Союза девяти тирренских городов, и которые охотно принимали в оборот другие державы, чеканила семья Тархонов, владеющая десятками рудников.

Но три года назад молодой зилат Актеон Капи Калиник внезапно решил, во славу своей правящей семьи, чеканить собственные монеты, покупая серебро в Империи архов и Союзе западных герцогств. Задумка оказалась бестолковой, покупное серебро обходилось дороже, качественно чеканить монеты не получалось, но обидное прозвище с тех пор прилипло к зилату Капи, доводя вспыльчивого мужчину до бешенства.

– А чего тут долго обсуждать? – Сделав вид, что не заметил скрытого оскорбления, презрительно скривился Актеон. – Если они потеряли знамя, то столичные фурии уже не восстановить, нужно раскидать выживших по другим фуриям, или отправить на Псарню в наказание.

– Так поступать нельзя! Я посещал лагерь разбитых межевых фурий и говорил со многими фурийцами. – Старый марун, жрец-наказующий, обвел присутствующих тяжёлым взглядом. – Саенцы и икувинцы столкнулись с неисчислимыми ордами Диких баронств и если их раскидать по другим тирренским фуриям, они посеют панику в войсках, которые еще не принимали участия в битве.

– Отправлять их в Красные пески тоже крайне глупо, – с кочевыми имашагами заключен мир, а воины нам, как никогда ранее, нужны здесь, на границах союза. – Вертул Ларан Парсена поднял руку, останавливая начавшуюся перебранку и призывая Совет к тишине.

– По закону, после потери городского знамени фурию возродить невозможно. – Зилат Теофарий, потягивая вино их богато украшенного кубка, говорил взвешенно, выбирая слова. – Даже если мы сейчас примем решение о создании новой фурии из остатков разбитой, то ни один тирренский город не захочет, чтобы фурия, состоящая не из граждан, а из трусов, потерявших свое знамя, носила его имя! Да и кто из благородных согласиться возглавить такую фурию без попрания своей чести и чести правящей семьи? Но это ты нас сегодня собрал, зилат пурпурных, и видимо, тебе есть, что предложить.

– Я предлагаю поставить над трусами героя! Волк во главе стада овец лучше, чем овца во главе стаи волков. Нам нужно призвать из Псарни Белого пса с его Дикой пентой! В Красных песках сейчас спокойно, с племенами имашагов заключено долгосрочное перемирие, которое они пока не нарушают, а потому отзыв одной пенты не ослабит безопасность факторий семей Капи и Тархонов, и никак не скажется на величине поставок розовой соли и добыче серебра.

– Отзыв одной пенты... – Раскатисто рассмеялся Теофарий Тархон Лепинос, и его смех отозвался эхом под храмовыми сводами. – В его Дикой пенте, как я слышал, почти две сотни фурийцев, из которых половина мурманов и архов, а другая половина – уже отслужившие свой обязательный пятилетний срок ветераны Псарни. В этой странной пенте наряду с обычными фурийцами собраны и тяжелые копейщики, и легкие подвижные баллисты.

В последнее время по нашим факториям ходят упорные слухи даже о наемных стрелках имашагов в их рядах! Мои купцы говорят, что Дикая пента – самый подготовленный ударный отряд Псарни Ларанов в Красных песках, а кровожадные дикари не нарушают перемирия, только потому, что между богатыми тирренскими факториями бродят якобы бессмертные белые псы.

– Хорошо, что вы о нем наслышаны, это сохранит наше время для других важных дел. – Иронично усмехнулся зилат Ларанов. – Как ветеран трех войн я уверенно скажу, – если Белый пес больше года умело управляется с двумя сотнями вооруженных этеров в Красных песках, то можно смело доверить ему остатки разбитых столичных фурий.

Новую, утвержденную здесь фурию, Белый пес может вести в бой под собственным знаменем, и Совету семей не придется договариваться о городском знамени для сводной фурии с отцами какого-нибудь тирренского торгового города.

– Ага, конечно, Белый пес может вести фурию под своим знаменем! – Жизнерадостно хохотнул Теофарий Тархон Лепинос, передразнивая зилата Вертула.

– Под ярким пурпуром Ларанов, ты ведь так хотел сказать? Старый пес с позволения Совета семей хочет вытащить с окраины Тиррении своего щенка и дать под его начало уже обученную и снаряженную фурию закалённых межевых ветеранов! Да еще и за наше серебро, ведь звонкую монету в казну новой учреждённой фурии придется отсыпать столицам Тархонов и Капи!

– Вот-вот... – Неуверенно согласился Актеон Капи Калиник. – Зачем нам тратить серебро на какую-то новую фурию, если этих воинов проще раскидать в усиление уже стоящих на службе союза городов фурий и первыми бросить на врага, чтобы они смыли позор своей кровью.

– Если вы еще не поняли, – это не обычный набег Диких баронств, нам грозит настоящая затяжная и кровопролитная война. Она будет идти выживание, и в первой битве этой войны правящие семьи уже понесли чувствительные потери. Глупо вам напоминать об очевидном, но разбитые фурии были самыми подготовленными, – межевыми, да к тому же столичными.

Каждой семье все равно придётся тратить своё серебро, нанимая новых фурийцев, это мы обсудим завтра, в узком кругу. Насчет его знамени... Да, собственное знамя Белого пса схоже с пурпуром Ларанов, но он сам выбрал себе такие цвета, Теофарий, без принуждения и будучи уже свободным человеком! – Голосом зилата семьи Ларанов можно было остужать вино в кубках.

– Я хочу напомнить тебе и всем присутствующим, что полное имя Белого пса, – Межимир Тархон Белый пес, и чью тирренскую семью он ныне представляет, Ларанов или Тархонов, – это еще большой вопрос.

– Тоже верно, мне внучка расписывала, по какой причине и за какие дела племянник его принял в нашу семью. – Самый богатый человек в Тиррении не переставая улыбаться, встал с места и подойдя к зилату пурпурных, и в старом воинском приветствии протянул ему правую руку с открытой ладонью:

– Семья Тархонов согласна, отринем разногласия. Если дело сложиться, мы вместе поделим нашу славу, Вертул Ларан Парсена!

– А если дело не сложится, то мы вместе разделим наш позор, Теофарий Тархон Лепинос! – Зилат Ларанов, нисколько не сомневаясь, крепко сжал предплечье зилата Тархонов правой ладонью, словно не замечая явного недовольства Актеона Капи Калиника...

Союз девяти тирренских городов. Красные пески. Стоянка племени имашагов Шамса.

Заклинатель ветра.

Багряный закат угасал над пустыней, низкое безоблачное небо наливалось чернотой, песчаные увалы в лунном свете отбрасывали густые тени. Сидевшие у костра трое молодых воинов-имашагов, заслышав тревожное бормотание верблюдов, вскочили, и схватив оружие, стали высматривать опасность. Временная стоянка, разбитая у небольшого оазиса, только готовилась ко сну, но осторожность излишней не бывает, Красные пески к этому приучали с детства.

– Тень по правую руку от луны! – Старший дозора вложил в лук стрелу, и удивлённые имашаги заметили направляющегося к стоянке одинокого фурийца, который шелл по ночной пустыне так беспечно, словно расхаживал по своей кадерне на Псарне.

В лунном свете ясно видно, что на фурийце был одет доспех пентара, щит закинут за спину, спата на поясе, в руках тяжёлое копье длиной в полторы сажени. Самый зоркий сторож заметил выглядывающее из под щита плечо имашагского лука, и растерянно охнул:

– Это же Белый пёс!

– Доброго вам вечера, славные воины Шамсы! – Остановившись, громко прокричал Межимир. – Я пришёл с миром и хочу повидать своего старшего брата, – заклинателя ветра Алила азу Хати!

Имашаги убрали оружие и низко поклонились, а затем один из них стремглав помчался предупреждать о дорогом госте шейха. Пока имперский оберег добрался до роскошного шатра старейшины племени, прошло немало времени. По пути приходилось делать по глотку воды из каждой чаши, которые с уважением подносили ему главы семейств, раскланиваться с важными стариками, и даже погладить по голове на удачу двух малышей, которых, пряча глаза от смущения, протянули пентару их матери.

– Ты пришел со мною попрощаться, благородный Белый пес? – Шейх был рад негаданному гостю, и не старался это скрывать.

– В Красных песках дурные вести разносит суховей, не иначе. – Многозначительно усмехнулся имперский оберег, усаживаясь на богато расшитый ковер. – Да, старший брат, я пришел попрощаться! Мне прислали приказ явиться со своей Дикой пентой в Вольтуму, и я, верный своей клятве пурпурным псам, не могу больше оставаться в Красных песках. Думаю, что грядёт большая война, о которой в тирренских факториях давно ходят слухи.

– Боги говорят мне, что Красные пески еще призовут тебя обратно, мой юный брат. – Алил азу Хати выпустил облако душистого дыма, что-то высматривая в низко нависших над пустыней огромных звездах.

– Быть может, быть может... Богам всегда ясно виден наш путь, но я не жду от них милости и хотел бы попросить тебя о помощи. – Межимир кивком поблагодарил озорную молодую красавицу, принесшую ему уже раскуренную трубку, от которой тянуло душистым маревом.

– Чем мы можем помочь благородному Белому псу? – Не наигранно удивился старый имашаг. – Разве у тебя появились здесь могущественные враги? Да вся ваша пурпурная Псарня, каждый третий свободный тирренец в шести факториях, и половина всех племен имашагов в Красных песках посчитает за честь биться и умереть рядом с тобой, юный брат мой!

– Все это так, старший брат, ты мудро и прозорливо смотришь на вещи. Но беды и испытания ждут меня не в Красных песках, а там, куда я направляюсь, в родовых землях Союза девяти тирренских городов! Мне бы пригодились стрелки Хозяев песков, немного, человек тридцать. Разумеется, только с твоего разрешения, Алил азу Хати, и лишь те, кто сами, без принуждения, будут готовы пойти со мной в далекие земли.

– Они тоже станут настоящими Белыми псами? Ты будешь сам их обучать, и платить им так же щедро, как фурийцам своей дикой пенты? – Старый шейх стряхнул сонливость и слегка приподнялся на локтях, опираясь на шелковые подушки.

– Они станут настоящими Белыми псами, я буду обучать их, платить им, беречь их, считать их своими воинами, уважать их богов, воспитание, и жизненный уклад. – Межимир был серьезен, его слова падали в ночную тишину веско, как клятва.

– Обещаешь ли ты отпустить их домой, после окончания вашей большой войны?

– Если они будут живы после большой войны, я их отпущу. Если они сами захотят вернуться домой после большой войны, то вернутся. Хозяева песков – свободные люди, я никого неволить не буду, обещаю тебе, старший брат.

– Мы найдем тебе самых лучших стрелков в Красных песках, благородный Белый пес. Это большая честь для народа Хозяев песков. Да, очень большая… – Заклинатель ветра снова выдохнул большое облако дыма, любуясь, как озорной ветерок сплел из облака бредущего по ночному небу длинноногого белого нара.

– Многие из нас обязаны тебе жизнью своих детей, очень многие... Через пятнадцать лун у тебя будут те стрелки, которых ты просишь, и они будут самыми лучшими в Красных песках. Слово Алила азу Хати крепче камня!

– Я надеялся на то, что ты поможешь мне, старший брат. Если я к тому времени уже покину Красные пески, пусть мои новые воины приходят прямо на Псарню, без страха и опаски. Перед отъездом я предупрежу пурпурных воинов о своих имашагах, и они на ближайшем круглом корабле доставят пустынных стрелков ко мне. Я уже не раз бился плечом к плечу рядом с Хозяевами пустыни, и буду так же уверен в доблести этих стрелков, как и в собственной.

– Ты не по годам сладкоречив и проницателен, мой юный брат. – Заклинатель ветра выдохнул клубок дыма, который, немного повисев над расстеленным на теплом песке ковром, принял форму оскаленной собачьей головы. – Может, ты возьмешь первой женой кого-то из моих прекрасных внучек? Или второй женой?

– Зачем мне это, Алил? Имашаги Шамсы и так мне не чужие, ведь глава племени – мой старший брат. – Легкий дурман расслаблял тело и зябким ночным ветерком разгонял чаяния и тревоги пентара Дикой пенты, имперского оберега Межимира Шороха.

– Не зря пурпурные воины прозвали тебя Межи Хитрецом, ох не зря... – Огромные звезды выплывали из клубов густого душистого дыма, и тихо качались на темно-синем небе...