Молот Сварога. Том 1. Изгои

Тецкая земля. Глава 1.

Тецкая земля. Стольный град Тецков.

Вольная ватага "Север".

Без малого полная сотня ватажников вольной ватаги "Север", усердно занимавшихся на сечевой площадке около детинца, бросили свои дела и открыто пересмеивались, предвкушая не так часто им выпадающее утреннее развлечение.

От ватажного детинца, не иначе как для проверки ратных умений, дюжие братья Боян и Стоян, откровенно скучая и позевывая, вели очередного соискателя в новики, который с порога заявил, что он достоин вступить в лучшую наемную ватагу Тецкой земли, и сейчас только делом, а не языком своим хвастливым, должен был эти самоуверенные слова подтвердить.

Высокий и широкоплечий, темно-русые волосы коротко стрижены по-имперски, сильно исхудавший, с неделю небритый, будущий ватажный новик скорее походил на одинокого бродячего пса, или отбившегося зимней порой от своей стаи голодного волка. Без ратных доспехов, в старой потрёпанной одёже, с одним лишь полуторным мечом на крепком кожаном поясе, он уверенно и без опаски шел меж затянутых в брони и доспехи вольных ватажников, мягко ступая, и стараясь долго ни на ком не задерживая взгляд своих цепких, карих глаз.

Надо сказать, что пришлый паренёк вид имел весьма достойный, достаточно битый и бывалый, но вот оружие его, в глазах опытных тецких ватажников, уважения новику совсем не добавляло, а напротив, вызывало лишь улыбки и усмешки у повидавших жизнь ратных людей.

А то как же, на поясе у парня был подвешен полуторный меч, самая распространённая ошибка неопытного ватажного новика, оружие для пехотинца в плотном щитовом строю совсем не подходящее. По скорости нанесения удара, удобству и весу, сильно уступающий короткому пехотному мечу, но при этом совсем не обладающий сокрушительной мощью длинного двуручника в умелых руках тяжелого латника.

Нет, сам-то полуторный меч был весьма хорош, если не сказать больше, уж что-что, а качественное оружие умелые ватажники стольного града Тецкова, на один только вскользь брошенный взгляд уверенно от кованного кривыми руками железа отличали. Но подходил этот меч скорее конному княжескому дружиннику в полном доспехе, может бывшему имперскому гвардейцу, считай, что мастеру на все руки, а то и храмовому витязю-наместнику, которому биться в плотном щитовом строю редко приходиться.

Парень, да тебе с таким знатным мечом не к нам, северянам, в ватажную пехоту, а к ватажникам-ярым в конную вольную ватагу "Ярило" податься бы надо, ага, только вот лошадкой справной под седло, и доспехом каким-никаким сперва обзаведись, – усмехались себе в усы и бороды бывалые наемники.

А где же наш паренёк дорогой меч раздобыть смог? Так украл у кого-то поди, или скорее на торгу купил, по неразумению своему отроческому. Ведь с умелого ворога, да еще и в честном поединке, ему самому такой дорогой полуторник ни в жисть не взять...

– Вот, герой, выбирай себе любую болванку, какая глянется. – Выйдя на сечевую площадку, белобрысый здоровяк Боян небрежно махнул в сторону десятка вкопанных в землю толстых дубовых стволов. – Сначала покажи нам с пяток своих лучших ударов, а потом мы, по проявленному мастерству, подберем тебе в пару подходящего поединщика.

Вольга плавным движением вынул из ножен полуторный меч, и словно яростной приливной волной прошелся меж двух учебных ростовых болванок, после чего, держа оружие строго острием перед собой, привычным движением мягко отшагнул назад, будто сам удивившись содеянному.

Со всей немалой сечевой площадки к ростовым болванкам стягивались растерянно переглядывающиеся ватажники-северяне, и надо сказать, что им было отчего недоумевать, ведь вместо обычных одиночных глухих ударов, с последующим протяжным скрипом, какой бывает, когда тянешь увязший в сухом дубе меч, послышался прямо таки плотницкий лихой перестук топоров.

Боян второпях растолкал уже столпившихся у деревянных болванок любопытных ватажников, и не сдержавшись, удивленно присвистнул, в каждый удар полуторный меч заходил под правильным косым углом, а потому не застревал в хорошо выморенном и высушенном дереве, но оставлял на нем глубокие, в пол пальца, чистые зарубки.

А ну-ка, братцы, давайте вместе посмотрим, что же у нас тут по итогу получилось...

– Горло, пах, подъем стопы, все уверенно разрублено в кость. Был бы ворог без лат или брони ратной, – не жилец и не ходок.

Боян внимательно осмотрел вторую дубовую болванку, и повернувшись к своему брату, весело оскалился растерянной улыбкой:

– Горло, левая подмышка, правое колено. Второй тоже надёжно отправился погостить к Марене... Да ты когда-нибудь такое видал, брат, два ворога полегли всего за один удар сердца!

Старший меж братьев Стоян, уже совсем без спешки, словно бывалый ватажник, вразвалочку подошел к дубовым колодам, внимательно всмотрелся в нанесенные риски и буквицы, что на ростовых болванках метили условный доспех, после чего задумчиво протянул:

– Были бы эти вороги доспешные, так они тоже уже не жильцы, все удары меча точно в латные сочленения пришлись, а слева, под руку, вообще удачно зашло. Да кто же ты такой будешь, витязь?

Дюжие братья потешно схожими жестами запустили огромные пятерни в белобрысые копны густых волос, и озадачено почесали затылки.

– Сами же мне ранее говорили, что вольной ватаге "Север" неважно, кто я, и кем был. Сейчас вот хочу стать вольным ватажником, с вашей тецкой ватагой побрататься, и службу ратную исправно тянуть. – Вольга слегка пожал плечами, его руки свободно лежали на широком кожаном поясе, меч давно вернулся в ножны.

На сечевой площадке стало очень тихо, и в этой полнейшей тишине, протяжный скрип тяжёлой дворовой двери детинца, все ватажники-северяне услышали отчетливо.

Высокий сухопарый воин лет сорока, стоял на каменном крыльце ватажного детинца, недоспешный и неоружный, одетый в просторную лазурную льняную рубаху по колено, перехваченную синим шелковым кушаком, того же кроя штаны, и мягкие охотничьи сапоги.

– Эта связка косых ударов называется "Полёт нетопыря". Очень непростая связка в исполнении для любого мастера-мечника, тем более полуторным мечом, никогда прежде такого не видел! Я старший староста вольной ватаги "Север", жрецы Сварога нарекли Родовладом, а соратники почему-то прозвали меня Зима. Рад приветствовать в нашем детинце, хм-м-м… Наверное, бывшего гвардейца покойного императора Велизара?

Старший староста северян смотрел на Вольгу, иронично изогнув губы в усмешке, и на фоне распущенных по плечам снежно-белых, а может быть, даже и полностью седых волос, так сразу и не скажешь, выделялись его неестественно яркие, светло-голубые глаза.

– Я не имперский гвардеец, старший староста, мне чужой славы не надобно. – Парень слегка поклонился, и без вызова и тревоги, спокойно смотрел в глаза ватажного старосты.

– Любопытно. Даже очень. Может, ты тогда поднимешся ко мне в светлицу, и угостишься крепким медом, под неспешный разговор? – Старший староста отметил крайнее истощение и усталость странного парня, и тут же добавил:

– Покуда мы с тобою крепким медом угостимся, глядишь, и снедь какая-никакая, ко столу поспеет, время-то уже почти трапезное. Да не хмурься ты так грозно, я тебе от всего сердца хлеб преломить предлагаю, как воин воину, да и разговор у нас с тобой не быстрый, как я разумею, выйдет. – Родовлад Зима окинул строгим взглядом затихшую сечевую площадку и нарочито сурово спросил:

– А вы чего бездельничаете, лодыри? Команды прекращать ратные занятия не было!!!

Пока воины чинно трапезничали, разговоров за столом, как и водится, совсем не вели. Ватажный староста северян искоса рассматривал крепкого парня, и довольно щурился, словно сытый кот на солнышке, думая о чем-то своем.

Явно захмелев от первой чарки крепкого меда натощак, Вольга все же вкушал степенно и без спешки, умело пользуясь дорогими столовыми приборами, легким, небрежным кивком благодарил за смену блюд прислуживающих им отроков-новиков, ко времени ополаскивал руки в теплой воде из серебряной столовой чаши, и привычно обтирал их маленькими льняными полотенцами.

По всему было видно, что роскошное убранство светлицы ватажного детинца званому гостю совсем не в диковинку, и молодой парень, явно по укоренившийся привычке, отрезая себе кусок от общих блюд, отточенным жестом, перед тем как есть самому, предлагал пищу вначале ватажному старосте, а каждый раз поднимая полную чарку с крепким медом, негромко произносил короткую здравницу старшим богам и хозяевам гостеприимного дома.

Родовлад Зима был не слишком голоден, но чтобы не смущать неожиданного гостя, он тоже налегал на свежие пироги с дичиной, и холодный, только принесенный с ледника, душистый мед. Когда Вольга завершил обильную трапезу, со всем вежеством поблагодарив хозяина дома, Родовлад Зима отодвинул в сторону пирожницу, и коротким кивком отправил прислуживавших им за столом отроков-новиков прочь из светлицы ватажного детинца.

– Чтобы тебе было проще мне открыться, сначала я расскажу за себя. Я бывший имперский гвардеец, служил в шестой именной гвардейской сотне Вайга, сирота без своего рода, такой же, как и ты. За девять лет походов и сражений, я дослужился до полтинника, но неоднократно сам водил гвардейскую сотню бой, потому что при зачистке Южного серебряного рудника на землях Холодного ключа, в тяжелой схватке с пещерными тварями, я пережил своего гвардейского сотника.

Наместник Холодного ключа собирался представить меня императору Велизару на звание сотника, но началась в Империи архов известная замятня с бродниками, и я так и остался в граде рудознатцев гвардейским полтинником, обеспечивая пополнение звонким серебром и златом имперской казны, во главе шестой именной гвардейской сотни Вайга. – Ватажный староста северян, рассказывая, не сводил с захмелевшего гостя внимательных глаз, зорко следя за его реакцией на свои слова.

– Мою сотню сняли с охраны серебряных рудников и приписали к Большому полку имперской армии уже тогда, когда Весенняя война с бродниками подходила к концу, за месяц, может чуть меньше, до той знаменитой бойни в Медном ущелье. Как свежее пополнение императорской гвардии мы заняли самые первые ряды в левом рукаве Медного ущелья, а именно там и было, самое что ни на есть настоящее Чернобогово пекло!

Моя шестая именная гвардейская сотня, одна из немногих в той битве, с честью выполнила ратный долг, а из всей гвардейской сотни Вайга, в живых остался только я, и два рядовых имперских гвардейца – Ящер и Береза. Нас вынесли из ущелья тяжелыми подранками. – Родовлад Зима плеснул немного крепкого меда на вощеные половицы светлицы, и залпом выпил свою чарку.

– С той поры мы накрепко держимся вместе, – верные братья-гвардейцы в нашей старшей вольной ватаге "Север" уже заслуженные ватажные дядьки. Малюта Ящер сейчас с малым отрядом в полсотни вольных ватажников служит в Полесском княжестве, а ватажного дядьку Тишату Березу ты сегодня видел, он, вместе с двумя дюжими белобрысыми увальнями, принимает в нашу ватагу новиков.

Через широкие распахнутые окна светлицы донесся грохот слажено ударивших друг друга десятков ростовых щитов, по всему выходило, что десятники северян спуску вольным ватажникам на ратных занятиях не давали.

– Тебе просто надо знать, парень, что я такой же бывший имперский гвардеец, как и ты, – твой старший брат и товарищ, и тебе от меня таиться нет нужды. А теперь ты расскажи-ка мне подробную историю своей жизни!

Где служил, из какой гвардейской сотни? Кто тебя так умело обучал? Почему я, за пятнадцать лет службы, не слышал у нас в имперской гвардии про молодого, и скорее всего обоерукого мастера-мечника? Такое ведь не скроешь, земля всегда слухами полниться. – Старший староста ватажников-северян откинулся на высокую резную спинку стула и внимательно рассматривал странного молодого гостя...

Глава 2.

Тецкая земля. Стольный град Тецков. Вольная ватага "Север".

Имперский оберег Вольга Лиходей.

Вольга задумчиво покрутил в руках полную чарку, недоверчиво рассматривая ватажного старосту, кинул нечитаемый взгляд на стоящий в углу просторной светлицы стяг с красным клином полотнища именной гвардейской сотни Вайга, и видимо решившись, с неохотой ответил:

– Во многом прав ты, старший староста, во многом, да только не во всем. И про то, что я сирота, ты прав, и про то, что обеими руками в равной степени владею, верно подметил, и удары мои ты правильно оценил. Видно обучали нас с тобой схожим образом, и даже одни и те же мастера.

И таиться от тебя нужды большой нет, правду чистую, как на духу, сказал – не служил я никогда в гвардии покойного императора Велизара, не было этого!

Парень глубоко вздохнул, и устало оглядев опустевшую светлицу, тоскливо выдохнул:

– Я имперский оберег Вольга Лиходей.

– Да быть того не может! – От волнения Родовлад Зима вскочил из-за стола и начал широкими шагами мерять просторную светлицу ватажного детинца.

– Мы, те немногие выжившие тогда гвардейцы, отступали из Медного ущелья в числе самых последних, и я своими глазами видел, как покойный император Велизар, видя наше неизбежное поражение, бросил всех своих имперских оберегов с приказом остановить полк тяжёлой столичной пехоты бродников, что ломили по правому рукаву ущелья.

И имперские обереги, встав стеной в самом узком месте Медного ущелья, четыре часа сдерживали столичный полк тяжёлых копейщиков и всю несметную конную рать степняков, давая возможность разбитой императорской армии отойти из ущелья, собрать бегущие в панике войска и перестроиться в предгорьях широким фронтом в боевые порядки, что нас тогда и спасло. – Бывший полтинник именной гвардейской сотни вернулся к столу, и смотрел на своего гостя уже совсем без прежней приязни.

– Да если бы не имперские обереги, бродники нас бы там всех, как овец вырезали или на арканах к своему Великому кагану притащили! А имперские обереги, что наше бегство прикрывали, все до одного в этой сече сгинули. Все, ты это понимаешь?!

Все двести человек там полегли, ни один из них к нам из Медного ущелья назад не вышел. Внимательно следи за своими словами парень, и не забывай, кому ты сейчас сказки и небылицы рассказываешь! – Лицо старшего старосты северян закаменело, а холодным взглядом его синих глаз можно было легко остудить стоящую на столе малую корчагу крепкого меда.

– Не двести, а двести четыре имперских оберега нас всего-то при храмах Сварога обреталось, старший староста. Сто девяносто восемь имперских оберегов, по всем землям Империи архов, да и не только по землям империи, волей императора раскиданных, да пятерка оберегов-теней, из тех, что по мирному времени были наперсниками и рындами членам семьи императорской. Во главе наш Наставник – Верховный жрец Сварога Светозар, младший брат покойного императора Велизара. В битву в Медном ущелье вступило около полутора сотен имперских оберегов, точнее не сказать, мне тогда считать недосуг было.

– Тогда расскажи мне, как вы бились, Вольга Лиходей. – Родовлад Зима уже немного успокоился, и вновь усевшись на резной стул напротив имперского оберега, щедро плеснул себе в серебряную чарку крепкого душистого меда.

– Эта история далека от красивых былин, старший староста. Но если ты просишь, то я, разумеется, тебе отказывать не стану. – Вольга Лиходей недовольно фыркнул, но из и уважения к бывшему гвардейскому полтиннику, стал сухо рассказывать.

– Получив приказ от императора, мы незамедлительно выдвинулись навстречу бродникам, шли по ущелью верхами, отрядом сотни в полторы имперских оберегов. Навстречу толпами бежали остатки разбитых полков, городское ополчения и боярские дружины.

Их легко можно было остановить и наладить надежную оборону, ведь Медное ущелье подходило для этого лучше всего, но император Велизар повелел нам прикрыть бегство отступающего имперского войска любой ценой. – По горькой усмешке парня можно было ясно понять, что он думал о таком приказе императора.

– Выйдя на самое узкое место Медного ущелья, мы спешились, бродники уже были в прямой видимости, передовые части степняков пошли на нас в атаку верхом, преследуя отставших пеших ополченцев. Вооружены мы были достаточно скудно и не однообразно, ведь имперских оберегов на битву со всей империи в спешке собирали, но хорошие составные луки, слава мудрому Сварогу, были у многих.

Когда каждый имперский оберег отстрелял по десятку-полтора стрел, легкая конница бродников просто встала, оставшиеся в живых всадники верхами дальше пройти уже не смогли, все ущелье на добрый перестрел было завалено трупами побитых калеными наконечниками степняков и их лошадей.

Родовлад Зима уважительно покачал головой, удивляясь, насколько просто и буднично совсем молодой парень рассказывает о великой битве, про которую, пусть многое от себя додумывая и приукрашивая, гусляры уже почти три года на звончатых гуслях песни по всей Тецкой земле распевают. Имперский оберег сделал большой глоток крепкого меда из чарки, и сбивчиво продолжил свое повествование, словно пытаясь закончить его побыстрее.

– Легкая конница степняков была вынуждена спешиться, и обозленные бродники сотнями пошли на прорыв. За три часа мы отбили четыре большие атаки степняков, стрелы уже у многих братьев заканчивались, а тут к ворогам подошел на подмогу полк тяжёлой столичной копейной пехоты бродников, который был не чета крикливым толпам их спешенной конницы.

Умелые, сильные воины, – все в хорошей броне, с длинными саженными копьями и ростовыми щитами. Стеной к стене против копейного пехотного полка мы бы никах не сдюжили, их тяжёлые копейщики нас бы просто смяли, а камней подходящих, для того, чтобы вал оборонительный насыпать, в округе не хватало, да и времени у нас на это не было.

Вольга Лиходей долго молчал, и затем неуверенно продолжил:

– Пришлось всем имперским оберегам резать для защитного вала своих коней...

– Резать?! – Родовлад Зима только представил, что собственноручно режет горло своему чубарому трехлетке, так и нутро похолодело. – Да как же можно своего верного товарища резать, Лиходей?

– А вот так! – С болью и злостью в голосе выдохнул имперский оберег. – Ты соседскому коню горло вскрываешь и брюхо вспарываешь, а сосед твоему гнедому поджилки на передних ногах режет, чтобы конь лягаться мог, а с места никуда не двигался!

– Да я же не про то говорю...

– Это понятно. Я тоже, наверное, не про то говорю. – Уже спокойным голосом продолжил Вольга Лиходей.

– Половину лошадей мы сразу намертво положили, из трупов вал стянули почти в рост человека, и на валу этом до самого вечера крепко оборону держали. Другой половине лошадей куда как меньше повезло, – кому жилы подрезали, кому крестец задний перебили, а кому животы вскрыли и перед валом этим кровавым, еще живыми бросили, чтобы они наступавшему на нас пехотному копейному полку степняков мешали стену щитов держать.

Многие имперские обереги просто в голос рыдали, глядя на то, как товарищи их верные, еще жеребчиками с рук зелеными яблоками кормленные, прямо у них на их глазах в тяжких муках умирают. Но иначе мы таким числом малым бродников бы не задержали, и архов отступающих без счета бы сгинуло, если лёгкая конница степняков за ними из ущелья тогда вырвалась.

Родовлад Зима молча долил холодного золота в обе серебряные чарки, и воины, так же молча, плеснув по малому глотку на пол, осушили налитое, не глядя друг другу в глаза.

– Столичная копейная пехота степняков, штурмуя наш скользкий от крови защитный вал, и проходя через бьющихся в агонии лошадей, потеряла слаженный строй и не смогла сходу задавить нас тяжестью своих боевых порядков. На высоком валу мы могли биться с бродниками по уму, часто сменяя друг друга для короткого отдыха, благо, что ширина Медного ущелья в том месте нам это позволяла.

Все имперские обереги понимали, что эта битва для нас последняя, и под конец жаркой многочасовой сечи вал из трупов тяжёлых столичных пехотинцев бродников по своей высоте сравнялся с валом из наших мертвых лошадей, и мы, с озверевшими от вкуса и запаха крови степняками, словно герои старых былин, к позднему вечеру уже бились на огромных кучах мёртвых тел. Вот и вся история той горькой битвы при Медном ущелье, ватажный староста, и вряд ли она сильно отличается от того, что ты и сам знал...

Было заметно, то имперский оберег давно не пил стоялого меда и с непривычки уже изрядно захмелел, но под эти тяжкие воспоминания, Лиходей махнул залпом очередную чарку крепкого меда, словно ключевую водицу.

– А выжил-то ты как? – Старший староста северян сидел хмурый, как дождевая туча, будучи бывалым воином и прошедший не одну сечу, подробности этой бойни он додумал для себя в красках, будто наяву.

– Тут всё сложилось просто, Родовлад Зима. Бродники, когда мы большую часть их пехотного полка вырезали, осерчали на нас очень крепко, и давай копья свои тяжёлые, в полную сажень длинной, в нас метать, словно обычные сулицы! Нашими-то усилиями у них этих копий при себе тогда с большим запасом было...

Казалось бы, глупая, бесполезная выходка, но такое тяжелое копье, брошенное почти в упор, в полете мечом отбить весьма непросто, а уж когда в тебя их с десяток летит, то никакой удачи и мастерства не хватит.

Я тогда на защитном валу двумя мечами бился, мастеров-мечников всего шестеро в отряде имперских оберегов было, стрельцов бродников мы совсем не опасались, в такой собачей свадьбе, да возьмись они вдруг по нам стрелять, так своих бы степняков больше побили.

Когда тяжелые копья полетели, я совсем без защиты остался, даже щитом прикрыться возможности не было, ведь перед самой сечей мне рукоятки мечей к запястьям ремнями кожаными надежно увязали, чтобы их в бою не выбили, когда оружие кровью умоется. Вот так мне тяжелое копье в голову и прилетело! Шелом справный удар выдержал, а голова моя, выходит, что не справилась. – Вольга усмехнулся, будто это и впрямь было забавно.

– Очнулся я уже хорошо за полночь, когда меня поживная команда бродников от доспехов избавлять собиралась. Им бы, дурням, мечи сперва с меня срезать нужно было, а они из-за богатого пояса между собой передрались.

Положил я десяток степняков очень быстро, то не воины, а так, падальщики поля ратного! Из старой арбы клячу заморенную выпряг, и по ночи с поля битвы сбежал, благо всеми языками Великого каганата владею. Совсем без крови при побеге не обошлось, конечно, но ничего такого, о чем стоит подробно рассказать, в пути не случилось...

Имперский оберег закончил, и ожидая новых вопросов от ватажного старосты, не выдавал своего смятения, хотя из-за растревоженных дурных воспоминаний на душе скребли кошки.

– Тогда последний у меня к тебе на сегодня вопрос, Лиходей. – Старший староста ватажников-северян побарабанил пальцами по толстой дубовой столешнице.

– Только прошу тебя, ответь мне прямо и честно. Зачем ты к нам в вольную ватагу пришел? Неужели просто собрался затеряться среди ватажников, чтобы тебя новые князья архов или наемные убийцы бродников не отыскали?

– В Холодный ключ мне очень нужно, старший староста. А в град рудознатцев сейчас можно попасть только с Большим обозом, но для этого надо или к старшей тецкой ватаге какой пристроиться, или к купцам, туда направляющимся, в обозный осторож али рындой наняться. В Холодном ключе старый храм Сварога, а это единственный храм в бывшей империи, который я за эти три года еще не обошел.

В храме сведения могут быть о семье императорской пропавшей, или о братьях моих, имперских оберегах, не могли же их всех под корень извести! Не верю я в это, не допустит такого мудрый Сварог. – Устало вздохнул молодой парень, проведя рукой по лицу, после крепкого мёда и сытного завтрака, глаза и вправду слипались.

– С самого рассвета я уже трех купцов местных обошел, – не берут они меня, даже слушать толком люди торговые не стали. Пеший оборванец, без доспехов справных, из оружия лишь один меч... Их понять конечно можно! Вот потому я к вам в вольную ватагу и подался, старший староста. Что, поди тоже не возьмешь меня к себе, Зима?

– Не возьму, имперский оберег Вольга Лиходей, до той поры не возьму, пока ты дело свое в Холодном ключе не закончишь. – Одними глазами улыбнулся Родовлад Зима, что-то важное для себя наверняка решив. – Но к тецкому купцу в осторож я тебя пристрою, даже не сомневайся, да еще и не к самому последнему купцу на Тецкой земле! Эй, кто там под дверью?!

– Слушаю тебя, старший староста. – Тут же в приоткрытую дверь заглянул отрок-новик.

– Ватажника Бояна и кудесника Жилу ко мне, и быстро! – Отрок-новик исчез, прежде чем ватажный староста успел договорить.

Через тридцать ударов сердца в светлицу вбежал, уже знакомый Вольге светловолосый молодой здоровяк, и следом за ним мягко, как рысь, проскользнул в дверь седой кудесник, от которого так и веяло нешуточной заемной Перуновой силой.

– Слушайте меня внимательно, северяне, повторять два раза не буду! Этого молодого витязя звать Вольга Лиходей, – он имперский оберег, но про то, раньше времени, знать никому в нашей вольной ватаге не нужно.

Боян, ты сейчас подберешь Вольге коня из тех свободных, что у нас на конюшне имеются, любого, какой ему только глянется, а если никакой не глянется, то на торг городской с парнем сходишь и купишь коня, какого он сам себе выберет. С оружием и доспехами для Вольги Лиходея, так же поступишь.

Жила, до выхода Большого обоза в Холодный ключ осталось всего седмица, поэтому Лиходея откорми, если надо его исцелить, – исцели! Ну да мне тебя учить не надо, ты сам грамотник редкий. И помните, голуби мои! – Родовлад Зима весело оскалился в улыбке:

– Витязь этот, после возвращения Большого обоза обратно в стольный град Тецков, в нашей вольной ватаге "Север" будет младшим старостой, вторым, после меня, ратным командиром. Так что подойдите к моему поручению усердно, по уму и по совести, чтобы на самих себя потом не пенять...

Стольный град Тецков. Вольная ватага "Север".

Глава купеческой гильдии Звяга Молчанович.

Наутро, под праздничный перезвон бронзовых колокольчиков, вплетенных в гривы четверки откормленных гнедых лошадей, к воротам детинца старшей ватаги "Север", подкатила богатая карета главы купеческой гильдии Тецкова Звяги Молчановича, который по обыкновению своему, лично приехал нанимать вольных ватажников из лучшей ватаги стольного града для осторожа торгового Большого обоза.

– Здравия тебе Родовлад Зима, старший староста вольной ватаги "Север"! – Звяга Молчанович хоть немного и поморщился, потому как отвык купчина кому-либо кланяться, но поклон поясной как положено отбил, не сломался.

Хотя Звяга Молчанович и был главой купеческой гильдии в Тецкове, и наибольшим купцом в стольном граде, да что там в граде-то, во всей Тецкой земле богаче и влиятельней купца было не сыскать, а значит по чину и положению своему он старшему старосте Родовладу Зиме уж точно ровня, но как не смотри, а ведь это Звяга к нему по делу и на поклон пришел. А коли ты сам на поклон пришел, так и поклонись хозяину!

– И тебе не хворать, глава гильдии купеческий. – Родовлад поклонился более небрежно, но уважив дорогого гостя, поднялся из-за стола, и приобняв дородного купца за плечи, усадил того на место почетное. – Не оголодал ли ты с дороги, Звяга Молчанович? Или прикажешь мёду холодного чарку тебе поднести?

– Благодарствую тебя, Зима, вот от чарки-другой я не откажусь, совсем не откажусь. – По замаслившимся глазкам Звяги Молчановича видно было, что приятно ему такое сердечное отношение здешнего полноправного хозяина. Хотя ватажный староста и не из здешних коренных родовичей будет, но человеком в Тецкове он был далеко не последним.

Всякому в торговом стольном граде ведомо было, что Родовлад Зима бывший имперский полтинник-гвардеец, который за три года поднялся в вольной ватаге "Север" от ватажного дядьки, по сути своей, опытного воина и командира небольшого отряда ватажников, до старшего старосты наибольшей вольной ватаги града Тецкова. Наибольшей, и это сказано совсем без лести, а так же самой известной во всей обширной Тецкой земле, да пожалуй и во всех пяти Великих княжествах, что как дождевые грибы, уродились на развалинах павшей Империи архов.

Собственно, при новом старосте-гвардейце "Север" и стал самой сильной вольной ватагой, числом почти в четыре сотни умелых воинов, и это еще без учета ватажников-новиков, коих до полутора сотен наберется, что немногим больше чем вольная ватага "Ярило", самая старая и уважаемая в торговом граде.

Как Родовлад Зима договаривался о разделе ватажного найма Тецкова и его окрестностей на охрану и обходной осторож со старшим старостой ярых Боженом Раменским, это осталось для всех горожан загадкой. Сам Звяга Молчанович никогда и не верил в то, что старшие старосты вольных ватаг между собой добром договорится смогут.

Божен Раменский был из здешней семьи родовитой боярской, да к тому же и выбранным походным воеводой Большого обоза, что рудознатцам в Холодный ключ по весне и осени припасы возит. Уже полных десять лет, как Божен походным воеводой вольному торговому граду служил, а до него походным воеводой Большого обоза был отец его, и еще ранее дед.

Но, к вящему удивлению всего славного торгового града, северяне и ярые год назад миром разделили весь ватажный найм Тецкой земли и всех пяти Великих княжеств бывшей империи, что и утвердила тецкая гильдия вольных ватажников.

Теперь вольная ватага "Ярило" выставляла по ватажному найму только конных ватажников, а вольная ватага "Север" лишь тяжелую пехоту, – копейщиков и латников. Этим же соглашением, городская ватажная гильдия утвердила свободный наем лучших стрельцов, разведчиков и следопытов в вольной ватаге "Лешаки", а лучших наемных рынд-телохранителей и убийц, традиционно воспитывала вольная ватага "Вороны".

Все же остальные вольные ватаги Тецкой земли свои желания и чаяния лишь через эти четыре старшие и наибольшие ватаги продавливать могли, и через них же на дело ратное за серебро звонкое подряжались. Таким был ныне установившийся на Тецкой земле справедливый порядок, который всех устраивал.

После того как старшие старосты всех четырех вольных ватаг при городских жрецах руки к соглашению о разделе ватажного найма приложили, да по полной чаре мёда крепкого за то выпили, не только ватажная городская гильдия свободно вздохнула, но и купеческая гильдия тоже рада была событию этому безмерно. Купцам ссоры вольных ватажников меж собой совсем не с руки, они и торговле мешают, да и здоровью могут при случае повредить.

И вся заслуга в этих добрых переменах целиком принадлежала старшему старосте вольной ватаги "Север" Родовладу Зиме, и с этим все родовичи и рядовичи в стольном тецком граде согласны были. Так что не простой вольный ватажник сидел сейчас перед купеческим старостой Звягой Молчановичем, как есть не простой...

Глава 3.

Тецкая земля. Большой обоз.

Ночная резня.

Тоскливый низкий вой разорвал заспанную тишину, и даже не набрав свою полную яростную силу, был торжествующе подхвачен сотнями голодных, визжащих, хриплых глоток. Сонные обозники, шалые от страха, кидали во тьму угли и горящие сучья, дабы не оставаться совсем слепыми в упавшей вечерней моросью темноте, и жадное пламя редких сторожевых костров разлеталось по временному стану торгового обоза, поджигая шатры и и наспех собранные под ночлег из еловых и пихтовых лап навесы c шалашами.

Неуклюже ковыляющие упыри, одурев от бьющего в ноздри, тягучего как патока, запаха крови, даже не убивали, а просто живьем рвали растерянных спросонья людей, раскидывая в стороны внутренности и конечности, щедро забрызгивая землю липкими горячими каплями. Словно вторя накрывшему опушку векового леса рубиновому мареву заката, шальная ночь отблесками пожаров подкидывала различные оттенки красного цвета, окрашивая ими ползущие из чащи клочья тумана и густые хвойные кроны.

По мощеному камнем имперскому тракту, двумя слаженными стальными волнами, с головы и хвоста растянутой ночной стоянки Большого обоза, плотно сомкнув свои ряды и лязгая кромками щитов об доспехи, стройными шеренгами медленно накатывала тяжелая столичная пехота бродников, глухо закрытая ростовыми щитами и готовая принимать на свои длинные копья впавших в панику архов.

Ловкие перевертыши, почти невидимые в парящей над землей поволоке тумана, серыми хищными силуэтами разрезая голосящую на все лады толпу обозников и торговых людей, выискивали признаки любого применения заемной божественной силы, и бесстрашно, совсем не жалея себя, вгрызались в самых опасных врагов, – кудесников и ворожеев, которые чуяли перекинувшихся даже во сне.

Пробивая жидкий строй немногочисленных ветеранов-ватажников, и не отвлекаясь на них, перевертыши подыхали, насаженные на копья или изрубленные мечами и секирами, но все же тащили за собой к Марене одаренных талантами, намертво вцепившись в разорванные глотки людей своей цепкой, почти звериной пастью.

Мягкие огоньки исцеления все реже и реже подсвечивали широкий имперский тракт и лесную опушку, а резкие, яркие вспышки молний настоящей Перуновой силы, и вовсе мелькали лишь в голове Большого обоза, на купеческой стороне ночной стоянки.

Огромный тяньский скальный турс, прошедший ходом, как по ровному лугу, через щитовой заслон тецких городских ратников и вольных ватажников, весь, как лесной ёж, истыканный стрелами и сулицами, крепко держал за оглобли тяжело нагруженную мукой телегу, и натужно катил ее перед собою, разваливая вставший на привал торговый обоз две части, словно играючи сокрушая и без того не слаженную оборону ратных людей.

Раскидав наспех построенный из сушняка временный загон, не стреноженные тягловые и верховые лошади Большого обоза, в страхе сбивались в табуны и метались по растянутому стану, снося шатры, топча растерянных обозников и шарахаясь от встреченных быстрых теней перевертышей. Вторя тревожному лошадиному ржанию, протяжно и недовольно фырками могучие мохнатые зубры, без натуги раскачивая груженные телеги и повозки, к которым были привязаны.

Коротконогие, толстые как бочонки, сгорбленные упыри, походя цепляли длинными когтями по брюху и бокам лошадей, усиливая в стане беспорядок, и жадно высматривали в табунах неосторожных возниц, на горе свое спешащих успокоить животин. У упырей шла своя охота, и этой ночью они не разменивались на скот, людская кровь для порченых тварей всяко солонее.

– Воеводу! Воеводу нашего уби-и-и-и-ли!!! – В голове Большого обоза, на купеческой стороне, протяжно заголосил молодой девичий голос, но тут же, сорвавшись на истошный визг, затих.

Шелест, младший староста вольной ватаги "Вороны", которого родители сызмальства нарекли Даромиром, хмуро оглядел остатки вверенных ему ватажников, и недовольно скривившись, горько сплюнул, вот ведь напасть, всего полчаса ночной сечи, и отправилось к богам посчитай что больше четверти славной старшей ватаги, даром что сами ватажники были убийцы умелые.

Его старший брат, Славомир Жнива, отправив Шелеста в осторож Большого обоза, передал под его руку сотню бывалых бойцов, почти всех вольных ватажников, бывших тогда в стольном граде Тецкове, что входили в вольную ватагу "Вороны", оставив под собой лишь семь подранков-ветеранов для охраны ватажного детинца.

И только три десятка из той сотни сейчас, кто хищно сузив потемневшие от ярости глаза, а кто от страха их широко распахнув, вместе с ним смотрели как скальный турс, невесть откуда взявшийся в их северных лесах, поперек себя шире и ростом в три мерные сажени, катил пред собой груженую телегу, уверенно сминая строй, собранный в спешке и скорее по удаче, из неумелых ратников и случайных людей.

Грязно-зеленая гора, в бурых липких потеках своей крови, легко толкала перед собой тяжелую телегу, а крадущиеся следом за ней почти полным семейным клубком перевертыши, яростно рвали вокруг скального турса, как свежую траву, разномастную человеческую пехоту. Мудрый Велес, всевидящий лесной хозяин, смотря на развернувшуюся на дороге кровавую бойню, искренне радовался, и настойчиво призывал к себе своих отважных внуков, заставляя протяжно скрипеть под порывами стылого ветра сучья вековых елей и сосен.

Торопясь, Даромир Шелест откинул в сторону свой закрытый личиной шелом, без сожаления оставляя голову без защиты, ведь тот сильно ограничивал круговой обзор, а строем ему сегодня уже точно биться не придется. Затем, даже не обтерев лезвие, вложил окровавленный дедовский меч в ножны и с надеждой устремил взгляд на ночное небо, но вместо знакомой россыпи ярких звезд в чертогах славных предков, парень увидел лишь расходящуюся туманом гарь на багряно-черном небосводе.

– А ну братцы, подайте-ка мне копье покрепче! – На короткий приказ младшего старосты из строя вольных ватажников шагнул высокий ветеран с иссеченным многочисленными шрамами лицом. Могучий и сильный как медведь, заросший седой жесткой бородой почти по глаза цвета сосновой живицы, старый воин, не глядя назад, протянул соратникам свой ростовой щит, и крепко зажав правой рукой тяжелое копье, левой начал возиться с застежками своего шелома.

– Давай-ка, лучше я на скального турса выйду, младший староста. Я хорошо пожил, вас, новиков неразумных, уму-разуму как смог поучил, мир, как он есть, уже повидал. А ты, коли батюшка-Велес волей своей вам добрую дорогу через этот лес расчистит, ватажников наших, из тех, кто в живых останется, назад в Тецков и выведешь. Обозу-то Большому, все одно, конец пришел.

Сведенные от долгого хвата нелегкого ростового щита пальцы, плохо справлялись с ремнями шелома, и седой ватажник с досадой стал их торопливо рвать, смотря как беснующийся скальный турс, уже в полста саженях от них, щедро сеял на имперском тракте смерть.

– Э-э-э нет, дядька Микула! Года у тебя уже не те, чтобы по телегам, как заяц скакать. Я походный староста нашей вольной ватаги, не забывай себе это, Зубр. Коли сгину, так ты за старшего среди ватажников останешься, вот и живи тогда своим разумением, и думки гоняй, как соратников наших уберечь. А покуда я еще жив, во всем меня слушай, ведь уговор у нас с тобой перед походом таковой был!

Младший ватажный староста взял из крепких еще рук ветерана добротное копье, с уважением взвесил его на руке, широко улыбнулся, затем, расстегнув пояс, с явной неохотой протянул ватажному дядьке свой полуторный меч в богато украшенных ножнах:

– Прощайте братцы! За то, что не всех наших сегодня в бою уберег, зла на меня не держите, так вышло нынче непросто, вы сами все видели.

Ватажный дядька воронов Микула Зубр сглотнул некстати подкативший к горлу сухой комок, и пряча от парня свои глаза, одними губами прошептал:

– Прощай Даромирушка, прощай родимый...

Шелест легко расправил плечи, и гибко выгнувшись дугой, как зверь хищный и лютый, потянулся сладко-сладко, до последней косточки размявшись. Вот теперь и за дело браться пора – подышали, потянулись, побежали!

В полном ратном доспехе быстро бежать было тяжко, но колен нагруженных Даромир не жалел, вся его жизнь, все силы, вся злость, весь расчет сложились в эти семь ударов сердца, каждый из которых был славной тризной по тому, кто по свободной воле разменивает свою жизнь на жизнь сильного и лютого ворога. Тридцать пять шагов младший староста вольных ватажников-воронов пробежал, словно на крыльях пролетел, почти не дыша, а зачем ему сейчас дышать, жить-то парню осталось недолго.

Груженная телега в лапах скального турса, скрипя осями и натруженным деревом, рывками ломала строй городских ратников, подминая и давя своими большими, окованными в железные полосы колесами, стоящую на ее пути человеческую пехоту. Последние десять шагов Даромир Шелест бежал как по краю пропасти, боясь нежданно поскользнуться или оступиться, по чьим-то телам, головам, спинам, плечам...

– Не взыщите братцы, не со зла я, так надо... – Ватажник запрыгнул на телегу, и взяв хороший упор обеими ногами в мешки с мукой, спокойно и точно, словно на ратных занятиях в ватажном детинце, провернул в руках тяжелое копье, вбивая широкий лепесток наконечника наискосок в правую глазницу не успевшего удивиться скального турса.

На раз остановившись и бросив оглобли, раненая тварь обиженно и раскатисто заревела, закатив уцелевший ярко-желтый левый глаз, обдав младшего старосту воронов густым смрадом, брызжа слюной и хлопьями липкой пены из вывернутых наружу ноздрей.

Даромиру вдруг остро захотелось еще хоть немного пожить, но стиснув зубы, парень прогнал нежданную слабость. Хрипя от натуги и надрывая жилы, Шелест налег всем телом на древко, раскачивая застрявшее в глазнице острие копья, которое неотвратимо и необратимо повреждало мозг скального турса, и с шальной радостью чувствовал, как сама Марена-красавица хохочет и пляшет вокруг подыхающей твари.

Огромная серая лапа сильным ударом широченной ладони смяла латный нагрудник и легко, как сухой осенний лист, смахнула младшего ватажного старосту с телеги с мукой. Даромира подбросило аж к вершинам вековых сосен, и широко открытые глаза его, наконец-то увидели в небе первые ночные звезды. Перун-громовержец, грозный предок мой, прими к себе славного внука своего...

Даромир Шелест счастливо улыбнулся знакомым звездам, и ломая колючие ветки, безвольным мешком рухнул с высоты средь деревьев, в спасительную темноту, пахнущую прелыми листьями и сырой душистой хвоей. Парень попробовал было вздохнуть, но продавленные в тело железные пластины латного нагрудника сломали ребра, которые пробили легкие, заполнив их густой горячей кровью.

Больно то, больно то как, батя... Лязг железа и крики становились все глуше, на губах пузырилась темная сукровица, а по-прежнему открытые глаза видели только пронзительно яркие, как полуденное солнышко ночные звезды. Будь сильнее, будь сильнее, смерти нет... Батя, батя родной, где же ты...

Сумбурная ночная битва разбилась на десятки отдельных случайных схваток, и в плотном тумане, хорошо замешанном на дыму от горящих телег с товаром и чаде быстро прогоревших шалашей и палаток, не было никакой возможности разобрать, чья же сторона берет вверх.

Крики старост и дядек ватажных – "все ко мне", "стоять стеной", "не отступать", перемешивались с паническими стонами – "бродники подходят", "кто-нибудь помогите", и просто разноголосыми бессвязными воплями боли и ужаса, разбавленные низким воем вечно голодных упырей и яростным рыком окончательно перекинувшихся в боевую личину перевертышей.

По всему выходило, что собранный с немалым трудом и большим гонором со всей Тецкой земли многочисленный осторож Большого обоза, вместе с самими обозниками, купцами, ратниками и вольными ватажниками, сейчас уверенно вырезали и выгрызали, как стадо овец, в промозглом ночном тумане.

Куда же нам теперь податься, братцы, может через лес попробовать проломиться? Там конечно тоже не мёд, от перевертышей в лесу не схорониться, как не прячься, но в расстроенном боевом порядке встречать столичную тяжелую копейную пехоту бродников, что накатывала волнами с хвоста временного стана, – это верная смерть, вернее не бывает. Микула Зубр, поднатужившись, стряхнул с меча затихшего упыря и обреченно вздохнул.

Бывалый ватажный дядька за свою жизнь побывал в десятках битв, и с горечью понимал, что эта битва ими уже проиграна. Временный стан намеренно разбили на части, и теперь перевертыши не торопясь уничтожают слабые очаги сопротивления, не вступая в безнадежный бой с сильными отрядами вольных ватажников, а напротив, закручивая их на месте вялой возней, и дожидались подхода тяжелой копейной пехоты степняков.

Все было больше похоже на толково продуманную умелым полководцем битву, чем на обычный разбойный набег шального яса степняков. Неясно, как бродникам удалось договориться с перевертышами и подманить на резню столько упырей, но полный клубок перевертышей и бездушные твари бились с ними как по уговору, и в отличии от прошлых нападений на торговые обозы, сегодня бродники явно пришли не грабить, а убивать.

Тоскливо защемило от тяжких дум сердце ватажного дядьки воронов, – если ничего не изменится, эту ночь им вряд ли пережить...

Глава 4.

Тецкая земля. Большой обоз.

Походный воевода Вольга Лиходей.

– Слушай меня!!! – Сильный, и странно спокойный для этого кровавого беспорядка голос, усиленный, не иначе как волшбой умелых кудесников, развеял над дорогой многоголосье бессвязных криков и лязг металла.

– Обозникам и людям торговым по лесу не разбегаться, а то непременно там и сгинете. Вольным ватагам и городским ратникам на месте не стоять, сбить походное построение ежом, подбирать по пути подранков, оружие, щиты, и двигаться ко мне в голову Большого обоза!

Обозники, первые две дюжины телег согнать в круг, будем на них держать оборону. Через десять ударов сердца рядом с нами загорится повозка с сеном и подсветит дорогу, все живые пробирайтесь в тумане на этот костёр, и берите чуть левее, по опушке!

Микула Зубр махнул головой, стряхивая кровь с глаз, набегающей из открывшихся сечек на бровях. Шелом выдержал пару хороших ударов тяжелой лапы старого упыря, но слегка провернувшись от последнего удара на голове, вскрыл над глазами застарелые рубцы, и горячие ручейки убегали по лицу в седую бороду.

Оторвав взгляд от медленно накатывающей из марева тяжелой копейной пехоты бродников, он впервые за вечер, белозубо улыбнулся своему собранному с миру по нитке горе-войску, – полусотне вооруженных чем попало обозникам, старому, седому как лунь ворожею, и неполному десятку оставшихся в строю братьев-ватажников, которые, как и он сам, уже изрядно вымахались в затянувшейся ночной сече, и с трудом перехватывая воздух широко открытыми ртами, часто дышали.

– Веселей гляди, соратнички, стеной нам здесь насмерть стоять не велено, видно поживем мы с вами еще немного. Бережно хватаем наших подранков, берем с телеги четыре малых бочонка с водой или медом, тут как повезет, и дружно топаем в голову стоянки.

Носильщики с подранками и бочонками идут в центре, Шрам с Белояром замыкающие, мы с Лепетой дорогу тропим, остальные по правую и левую руку наш отряд прикрывают по мере надобности. И не дрожите поджилками, голуби, у нас новый походный воевода наконец-то объявился, а с толковым командиром мы теперь не пропадем!

В четырехстах-пятистах саженях от них, словно подтверждая его слова, ярким костром занялась большая повозка с сеном, ненадолго осветив поле боя с хаотично разбросанными кучками сцепившихся в смертельной схватке людей, упырей, перевертышей и бродников.

– Слушай меня!!! Стрельцы и дети Перуновы, лезьте на телеги, что в круг поставлены. Кудесники цели выбирают по своему разумению, стрельцы по готовности бьют залпом по тем целям, на которые кудесники укажут. Подранки, если кто еще в силах, разбирайте щиты и прикрывайте ими кудесников и ворожеев, как мать родную! Бессильных и увечных укладывать под телеги, чтобы их стрелами не побило, и только во внутренний круг гуляй-города.

– Ворожеи! Слово мое услышьте, увечных и тех, кого уже Марена к себе уже тянет, – не исцелять! Поднимайте в строй только тех подранков, кто прямо сейчас биться сможет, остальными поутру займетесь, коли выживут они, да силы у вас останутся!

В голосе нового походного воеводы было столько воли и непоколебимой правоты, что все кто его слышал, безоговорочно поверили в то, что для них, это самое утро, все же наступит. Жаркая и беспощадная сеча на имперском тракте продолжалась, но люди почувствовали себя не толпой, а единым войском, все приказы были дельными и разумными, а под приглядом, да на миру, любому воину сражаться все одно полегче.

Одиночки и небольшие группы городских ратников и вольных ватажников стали сливаться в крепкие отряды, и двигались в сторону большого пала, на пути своем собирая подранков, и втягивая в свой строй всех тех, кто еще мог сражаться или хотя бы держать щит.

– Слушай меня!!! Еще немного с упырями повозимся, а к полуночи нас подожмет тяжелая копейная пехота бродников, и тогда бездушные твари и перевертыши оттянутся назад в лес, им строем биться не привычно. Ничего и никого не бойтесь, мы встали гуляй-городом в оборону накрепко, пробивайтесь в голову Большого обоза, и большинство из нас еще увидит завтра солнце. С нами наши боги!!!

Казалось бы, совсем неуместный в сумбурном ночном бою старый клич павшей империи, разогнал по венам стынущую от тревоги кровь, и заставил ратных людей широко расправить уставшие плечи и весело оскалиться улыбками.

– С нами боги!!! – Привычно лязгнув металлом, нестройно, но зло и мощно рявкнули сотни луженных крепким мёдом мужских глоток. В пылу слепого ночного боя, бывалые ветераны три года как уже сгинувшей Империи архов, бодро подхватили знакомый клич, и невольно выдали свое местоположение друг для друга на ратном поле.

– Ай да молодца у нас походный воевода, вот же толковый командир, наверняка старой еще закалки, имперской. – Микула Зубр довольно заворчал в бороду, услышав слитный рык десятков вольных ватажников слева, за перевернутым возком с впряженной четверкой мертвых, побитых стрелами битюгов, что в пале исходил густым дымом.

– Земляки, кто там есть живой? – Зычно, по-хозяйски, крикнул в пал ватажный дядька воронов, напряженно вглядываясь в клубы дыма, глаза его яро слезились.

– Ватажники из старшей вольной ватаги "Север", три дюжины ватажников и новиков, десяток подранков не ходячих, все кто в строю копейная пехота и лишь четыре умелых латника. А вы сами кто будете, дядька? – Белобрысый, но весь измазанный в черной саже, словно домовой из печи, высокий дюжий копейщик вырос из темноты, щурясь от едкого дыма и привычно прикрываясь ростовым щитом.

– Старшая вольная ватага "Вороны", из тех, кто строю, десяток вольных ватажников, да я, дядька ватажный, кличут Микулой Зубром. С нами ворожей Беляй, два десятка подранков и полсотни обозников, тоже при оружии, но без воинских навыков. Кто у вас старший? – Дядька воронов махнул своим рукой, и его отряд на удивление споро остановился, уже умело укладывая на землю подранков и выстраиваясь вокруг них в плотное кольцо.

– Не осталось у нас больше никого из старших, дядька Микула. – Ватажник северян зло фыркнул, как рассерженная рысь, и устало прислонил тяжелый щит к колесу тлеющей угольками телеги.

Позади него из дыма и тумана выходили ватажники-северяне, сразу видно, что только из тяжелой сечи, в подранных когтями бронях, перемазанные кровью и сажей, половина, как были спросонья, без щитов и шлемов, но все воины при оружии и в доспехах, видать, ночью в них и спали.

– Старшего старосту Родовлада Зиму еще на закате в бою перевертыши порвали, ватажного дядьки в нашей вольной ватаге в походе не было, кудесника баюн-перевертыш порешил, он девкой обозной для этого представился и за щитовой строй наш проник, на жалость вольных ватажников взял, тварь хитрая.

Так мастерски глаза отвел, что мы сами же, словно дурни неразумные, его к кудеснику и провели. Жила у нас кудесник был опытный, перевертыша быстро раскрыл, да только сам при том и сгинул, не совладал он с баюном в короткой схватке, живучие они гниды, не хуже имперских гвардейцев делу ратному натасканы!

Белобрысый могучий ватажник с одобрением оглядел их слаженное круговое построение, довольно кивнул, увидев прихваченный запас воды, и приняв для себя решение, сказал, как отрубил:

– Меня кличут Стоян, прозвища пока не заслужил, молодой. Я в нашей вольной ватаге по такому нежданному случаю сейчас за старшего, и скажу так, – под твою руку мы покуда все пойдем, дядька Микула. Ты, как я погляжу, человек бывалый и к битве привычный, да и ворожея вы своего отстоять смогли, в такой-то темени да свалке, а потому мы с вами дальше плечом к плечу биться станем! Веди нас, ватажный дядька воронов Микула Зубр.

– Ну вам-то братцы, похоже, что поратовать не меньше нашего доводилось! Знакомство позже сведем ребятушки, коли живы-здоровы останемся, а пока все в строй, половина ватажников-северян к головному дозору, половина к замыкающим, подранков своих нашим обозникам передайте, от них в бою прока немного, а так-то сами парни крепкие, донесут ваших братиков, силенок у них хватит. На хвосте отряда за старшего Шрам, в голове отряда за старшего Стоян! Выполнять!!!

Белобрысый парень шустро разбил своих вольных ватажников надвое, хлопнул по плечу подошедшего Шрама, передавая ему его часть своих воинов, и взяв с собой пару десятков обозников, повел их в туман за подранками. Микула Зубр лишь удивленно хмыкнул, несмотря на молодость, у воронов Стояна хоть сейчас бы в ватажные дядьки поставили, уж больно толков молодой северянин.

– Отряд! Слушай волю мою, в походный строй по четыре собрались и потопали на соединение с новым походным воеводой Большого обоза. Не шумим, не сопим, не растягиваемся, гривы к земле пониже клоним, то вас касается люди обозные, жить хотите, так и крадитесь в темноте, как звери лесные.

Подранки, голосите поменьше, чтобы ворог в тумане на ваши крики не вышел. Беляй, друже, на тебя наша крепкая надёжа, хоть бессильным пади, мы тебя тогда на руках вынесем, но перевёртышам и упырям от нас глаза отведи!

Микула Зубр с гордостью оглядел свой сводный отряд, и на душе немного потеплело. Велес, могучий хозяин лесов, присмотри за нами, а мы уж как водится, тебя не посрамим...

– Стой!!! Да остановись же ты! – На имперском обереге повисло сразу трое купцов. – Вольга стой, куда же ты собрался, окаянный?! Зачем ты под стрелы степняков лезешь? Сгинешь бесславно, а мы без тебя следом тоже все поляжем, до утра даже не доживем. Побереги себя, соколик ты наш, разве городских ратников и вольных ватажников вокруг мало? Вот их и посылай, куда тебе надобно!

Старший купец Большого обоза, одетый в роскошный красный кафтан успокаивающе тараторил, но свою крепкую хватку не разжимал, не пуская молодого походного воеводу даже на шаг к замершей строем в сотне саженей от них неровной шеренге спешенной конницы бродников.

– Пошли прочь! – Высокий статный парень двинул могучими плечами и стряхнул троих дородных купчин, как матерый медведь приставучих собак. – Говорю же вам бестолочи, бродники наверняка скальных турсов к нам сейчас ведут, я рёв их уже два раза слышал, его ни с чем не спутать, да и не к добру эта заминка в битве. Мне подходящий парный меч для сечи нужен, иначе худо нам всем станет, кровью еще раз умоемся!

– Какие еще скальные турсы, откуда они здесь… с мечами, поди, на турсов собрался, совсем умом ослаб парень… сломался наш новый походный воевода… молодой еще, поймал в первом бою трясучку…

Вольга Лиходей почти бежал вдоль строя вольных ватажников и городских ратников, состоящих в купеческой страже, слышал обрывки их фраз и ловил на себе растерянные, хмурые и полные жалости взгляды. Этот меч мне совсем не по руке, этот об колено переломится, этот слишком лёгкий, этот короткий…

Под возмущённый ропот пехотного строя, он выхватывал из рук у воинов мечи, небрежно бросал их обратно владельцу после короткого осмотра, и не задерживаясь и ничего не объясняя, бежал дальше вдоль сдвоенной шеренги архов.

– Помутился разум у соколика нашего, ну кто бы ожидал, да и как не вовремя... – Звяга Молчанович с немалой отдышкой поднялся с земли, отряхнул о колено атласную, подбитую соболем шапку, и стал торопливо жалиться богато одетому вольному ватажнику, хмуро накручивающему опаленный огнем длинный рыжий ус.

– Видишь, горе-то у нас какое, а ведь как начал парень хорошо, я аж взаправду поверил, что семью свою еще увижу. Невзорушка, родимый, ты в ратном деле один из самых первых на Тецкой земле будешь, и вольная ватага у тебя старшая, всеми уважаемая, сделай нам милость, прими под руку свою умелую оборону Большого обоза, от всего сословия купеческого я тебя прошу, сгинем же здесь в сыром лесу понапрасну!!!

– Ты вот Звяга Молчанович, человек вроде торговый, и ума видать не малого, а дело мне предлагаешь совсем пустое. Я под своей рукой больше пары сотен ратных людей никогда не имел, мы разведчики, осторожем торговых обозов не промышляем.

В имперской армии служа по чину, лишь полтинником бегал, полусотню в бой умело водил, а у нас здесь только тех, кто еще в строю, семь сотен душ наберётся, а если вместе с подранками да с обозниками считать, так полторы тысячи выйдет. – Невзор Лисун хмуро оглядел вставших строем, около составленных вкруг подвод, оружных и доспешных архов.

– Полторы тысячи это уже войско настоящее, чтобы ты понимал это, купец. С таким войском в ночи не каждый управиться может. Зима бы, может и смог, но жив ли Родовлад, не ясно, по ватажникам-северянам бродники первым делом ударили. – Рыжий староста поймал на свой щит очередную прилетевшую со стороны степняков стрелу, и как ни в чем не бывало, спокойно продолжил:

– Я уж не знаю, откуда ты своего странного рынду прижил, но до сегодняшней ночи я думал, что войско такое только имперские воеводы умело в бой вести могут, а парень твой вряд ли окольничий или стольник, годами ну никак не вышел, а за бояр я и вовсе молчу, они в Империи на виду были.

Ты бы поискал среди своих рынд ещё кого такого, как этот парень, да лучше побыстрее ищи, Звяга Молчанович, самое для этого подходящее время! Бродники, как мне думается, второй свой отряд, что с хвоста торгового обоза к нам пробивается, поджидают. Без толкового походного воеводы они нас не только числом, а лишь дисциплиной ратной сомнут! Понимаешь ты меня купец или нет?! Братцы кто из вас за воеводу Большого обоза встать желает?!

Невзор обвел вопросительным взглядом стоящих вокруг старост и дядек вольных ватаг стольного града Тецкова, но все как один, отводили глаза. Рыжего Невзора, а среди ватажников Тецкой земли старшего старосту волной ватаги "Лешаки" знали как Лисуна, прозванного так за осторожность и огненно-рыжие усы, очень уважали и слово его ценили. Но занять место походного воеводы никто из старших ватажников ну никак не торопился, хотя почёт в том звании был немалый.

Погибнуть в славном бою за родную Тецкую землю сейчас был готов каждый, а вот вести на заведомый убой братьев-ватажников, желающих не было, своих по невежеству под смерть подведешь, и никогда уже никто более под руку твою не встанет. А то и еще хуже, как храмовые жрецы род твой проклянут, так хоть в лес к упырям уходи, потому как среди вольных архов Тецкой земли тебе достойной жизни уже никогда не будет.

– Ну нету у меня более никого... – Растерянно протянул расстроенный и озадаченный купчина. – Да и не стольник это, не окольничий, и даже не боярин. Я про это точно прознал, мне давеча перед самым походом старший староста северян Родовлад Зима парня этого в мой личный осторож нанять присоветовал. Сказывал что он оберег какого-то мастерства редкого, и сам Зима его у себя в вольной ватаге "Север" после похода этого, чуть ли не младшим старостой чаял ставить... Я его потому и нанял.

– Да покатай тебя на горбу Недоля, пустозвона брехливого! – Довольно оскалился улыбкой удивленному купцу рыжий ватажный староста. – Сразу бы так по делу и сказал, а то крутишься меж нас полозом, как старая вдова в ночь на Купалу! Имперский оберег, стало быть, с нами в Большом обозе шёл… Вот ведь как оно в жизни бывает… С нами в строю имперский оберег, братцы!!!

Звонкая перекличка разнеслась по всему ратному строю, и Невзору Лисуну радостно вторили ватажные старосты и дядьки других славных ватаг Тецкова града.

– А ну, строй ровнее держать ребятушки, гляди веселей, без приказа походного воеводы не дышать, не дергаться, позиции не менять! – Звяга Молчанович ошарашено вытаращился на непонятно чему радующихся вольных ватажников и городских ратников. Чудные же люди, ну оберег и оберег какой-то там, разумом то парень явно ослаб, да и годами молод, чему радуются малахольные, купцу было не ясно.

Звяга Молчанович торопливо полез под телеги, протискиваясь меж подранков, – не пристало купеческому главе Большого обоза железом в битве махать, да и не обучен Звяга должным образом делу ратному, времена когда купцы сами были знатными воинами, уже давно в лета канули. Глядишь тут и без него как-нибудь обойдется, бродники вон пока не нападают, может испугались чего, может передумали смертоубийство сегодня чинить, нелюди поганые, поди разгадай, что у них там в голове.

Два стальные шеренги, архов и бродников, выжидающе замерли друг напротив друга неровными стенами щитов и острого железа. Архи держались по кругу своих укрепленных наскоро позиций из сдвинутых телег и возков, а бродники не спешили на них нападать и словно чего-то ждали.

Вольга Лиходей нёсся вдоль пехотного строя, высматривая нужный ему меч. Ну вот же он, вот он... Ну наконец-то подходящий! Имперский оберег, не веря своим глазам, заметил на поясе хмурого ватажника то, что долго искал.

Меч-полуторник, с удобной рукояткой, той же длины, что и его собственный, в богато отделанных ножнах, висел на поясе огромного, словно вставшего на задние лапы медведя, ветерана. Вольга было потянулся к мечу, но седой великан, с затаенной тоской глядя ему в глаза, положил руку на ножны, и отрицательно покачал головой.

Время стремительно убегало, и потому имперский оберег на выдохе. не раздумывая, жёстко ударил лбом в лицо растерявшегося бородача, затем выхватил чужой меч прямо из ножен падающего на колени оглушенного ватажника, и хищной лаской проскользнув сквозь плотно сбитые ряды тецких ратников, рывком выбежал саженей на двадцать перед строем. Успел все же, успел! Мы все успели...

– Слушай меня!!! – Лиходей разминался, покручивая в каждой руке по широкому полуторнику, словно примеряясь к весу и балансу оружия, временами быстрым перехватом меняя мечи в руках местами и раскачиваясь как маятник, но при этом ни на мгновенье не отрывая внимательного взгляда карих глаз от рваного построения спешенной конницы бродников.

– Сейчас бродники погонят своих скальных турсов на прорыв, чтобы проломить наш строй и растащить гуляй-город. Сколько бы тварей против нас не вышло, строй не ломать, копейщиков выдвинуть в первую линию, фронт усилить третьей шеренгой, телеги жёстче увязать меж собой за колеса вожжами! Кудесники на фланги, посматривайте, не послали ли степняки к нам кого в обход, они это могут.

Стрельцы! Стрелы на скальных турсов не изводить, поберегите их для бродников, толку пока от вас здесь немного. Ворожеи, приманивайте взад наших лошадей и зубров, пока они по лесу окончательно не разбежались! Сейчас животин к торговому обозу не соберете, завтра вас в ярмо впряжем, и сами повозки потащите!

Воины дружно засмеялись шутке молодого воеводы, сбрасывая накопившуюся тревогу, но тут же стихли, когда вражеский строй, незыблемо стоящий частоколом копий и сабель, стал слаженно раскрываться, образовывая широкий проход ровно в середине шеренги.

– Слушай меня!!! Три десятка факелов раскидать через меня кругом на тракт и опушку, остальные затушить, не подсвечивайте турсам и стрельцам степняков наши позиции. Ко мне под руку не лезть, пока я не сгину или сам вас не кликну. И не робей, ватажная пехота, с нами наши боги! – По-прежнему стоя лицом к бродникам и спиной к соратникам имперский оберег поднял скрещенные мечи высоко над головой и звонко постучал ими друг о друга.

– С нами боги!!! – Дружный клич, который эхом подхватили даже торговые люди и обозники, битв и сражений никогда не видавшие, смешался с металлическим лязгом и звоном оружия бьющего в щиты, а люди впервые за ночь почувствовали себя настоящей несокрушимой силой. Той силой, которую этой ночью не только не сломить, но и подвинуть с места никак не можно.

Из стоя огненными мотыльками в ночь полетели факелы, усеивая и освещая кусок заброшенного имперского тракта, защитное же построение людей, напротив, без света растаяло в густой темноте и легком тумане. Тецкие ратники, с посветлевшими в опустившейся тьме лицами, переглядывались и возбужденно пихали своих соседей локтями, всех архов отпускала безнадега и тоска.

А парень-то видать целиком из небесного железа выкован, лихой нам в эту ночь походный воевода выпал, братцы...

Глава 5.

Тецкая земля. Большой обоз.

Скальные турсы.

Из темени и гари, в красных отблесках тлеющих повсюду углей и ярко прогорающих на дороге факелов, легко помахивая звеньями многопудовых якорных цепей, топали два недавно заматеревших скальных турса, закованные от пяток до плеч в необычный полный доспех, схожий по внешнему виду с парадным тяньским, но выкованным грубее.

Глухие шерстяные мешки были надеты на огромные ушастые головы, и потому великаны шли осторожно и медленно, вслепую переставляя тяжелые, в полтора человеческих обхвата толщиною, ноги.

– Рррха, рррха, рррха, рррха-а-а-а-а-а!!! – Бродники подбадривали и раззадоривали мерно шагающих гигантов, несильно покалывая их остриями копий в незащищенные доспехом участки тела, чтобы направить в нужную сторону. Скальные турсы обиженно ревели, вслепую размахивали тяжелыми цепями, пытаясь достать обидчиков, но тут же получали новый укол с другой стороны, и еще больше впадали в бешенство.

Наконец, легконогие погонщики выгнали огромных тварей перед строем, прямо туда, где в окружении горящих на земле факелов, их дожидался ущербный разумом мечник с двумя обнаженными полуторными мечами. Мечник был высок даже по меркам архов, почти как перевёртыш, силен и крепок телом, но ростом обоим скальным турсам он едва ли дотягивал до пояса.

Ратные люди напряженно притихли, кто с радостью и восторгом, а кто со страхом и беспокойством, разглядывая скальных великанов. Затем у бродников из строя выбежала пара ловких, недоспешных воинов, и зацепив мешки трезубыми крючьями, повязанными на крепкие, плетенные из лошадиных жил веревки, стянули их с голов неподвижных гигантов, тут же отбежав назад, под защиту своего боевого порядка.

Слитный недоуменный рев недовольных тварей, казалось, заставил вздрогнуть саму сырую землю. Скальные турсы прикрывали лапами глаза, щурясь от света факелов, и крутились на месте, пытаясь разглядеть своих врагов.

Вольга Лиходей часто и глубоко дышал, накачивая свое тело и кровь пахнущим гарью воздухом. Шесть, семь, восемь… Нужно двигаться быстрее, всего один раз скальный турс зацепит, и схватка окончена. Двадцать один, двадцать два, двадцать три…

Придётся бить с обеих рук из неудобных положений, скручиваясь, как молодой побег, и нанося спаренные удары, кувыркаться по земле, как скоморох. Сорок пять, сорок шесть, сорок семь… Никаких защитных позиций, скальные турсы продавят любую защиту, только скорость, только напор, только атака. Семьдесят три, семьдесят четыре, семьдесят пять, семьдесят… Почувствовав легкое головокружение от избытка воздуха, парень открыл свои глаза под стихающий рык закованных в хорошую сталь горных тварей.

Скальные турсы растерянно переглядывались, подслеповато таращась в непроницаемую темноту за неровным кругом чадящих на земле факелов, и нигде не замечали врага, а одиноко стоящего неподвижного человека, гиганты опасным не считали. Вольга Лиходей пинком швырнул в морду ближайшей к нему твари коптящий у его ног факел, и скрестив над головой мечи, на выдохе прокричал, подняв лицо к звездам на ночном небе:

– Предок мой грозный, прими меня, я иду к тебе! Сва-а-а-аро-о-ог!!!

Под удивленные возгласы из темноты со стороны человеческого войска, и наполненные лютой бессильной злобой лающие выкрики со стороны степняков, скальные турсы молча бросились на имперского оберега, безоговорочно приняв его вызов и сочтя дерзкого врага себе равным.

Вольга Лиходей кинулся навстречу тварям, круто забирая влево, и быстро побежал вдоль неровного факельного круга, уходя с фронта атаки обоих скальных турсов и закручивая их так, чтобы напротив него всегда оставалась только одна тварь.

Глаза имперского оберега привычно и умело высматривали сухожилия скальных турсов, под коленями, на щиколотках, на сгибах локтей, толстые, в руку взрослого человека, они отчетливо проступали, натягиваясь как канат под серой бугристой кожей, когда скальный турс делал очередной шаг, перенося вес своего грузного тела на опорную ногу, или рывком тянул за собой ржавую цепь, с волочащимся по земле тяжелым якорем.

Прочный доспех почти полностью прикрывал ноги и руки скальных великанов, но при движении части доспеха немного расходились, обнажая толстые складки кожи и ходящие под ними сухожилия. Ближайший к имперскому оберегу скальный турс остервенело хлестал по земле якорной цепью, пытаясь попасть по быстро перемещающийся цели, а второй, недовольно ворча, бестолково толкался за ним, неуклюже пытаясь обойти напарника, чтобы самому добраться до юркого человечка.

Горная тварь обиженно и коротко хрюкнула, – длинная цепь с большим якорем на конце, незаменимая для прорыва глубокого пехотного строя или против убойного клина хорошо защищенных верховых дружинников, совершенно не годилась для боя с ловким одиноким мечником.

Скальный турс сделал два быстрых широких шага в сторону кувыркающегося человека и попробовал жёстко пнуть имперского оберега закованной в доспех ногой, за что тут же поплатился, низко и гулко взревев от резкой боли.

Уходя от летящей в него стальной колонны, Вольга присев, сделал оборот вокруг себя через левое плечо, и хорошо ускорившись в развороте, ударами с обеих рук, всадил широкие полуторники чуть выше ступни горного великана, первым ударом с трудом рассекая толстую кожу твари, а вторым глубоко надрубая натянутое с струну на вытянутой ноге скального турса сухожилие...

Нур ор Матах, по прозвищу Южный ветер, волею Великого кагана походный бек большого набега, разглядывал второго походного бека набега, тысячника столичной тяжелой копейной пехоты, и старательно прятал свою презрительную улыбку. Хаш ор Шатал, прозванный когда-то Стеной, широкий, кряжистый и очень сильный для бродника боец, побывавший в десятках громких битв знаменитый полководец сильнейшего оседлого яса Шатал, отбросив достоинство и врожденную гордость, на его глазах просто унижался.

Именно унижался, потому что окончательно потеряв лицо, он упрашивал походного бека сотворить явную глупость, да еще и в присутствии своих полковых сотников. Да уж, вероятно те времена, когда старина Хаш Стена водил в славные набеги тысячи, тьмы и даже орды, подошли к бесславному концу. Если уши не обманывали Южного ветра, то и одной пехотной сотни под рукой стареющему тысячнику теперь будет более чем достаточно, а может, и того много.

Как он может управлять лучшим пехотным полком бродников, если к седым волосам не научился контролировать свои эмоции, и на его плоском, темно-желтом обветренном лице, словно заглавные буквицы в открытой книге, проступали все скрытые тревоги и чаяния?! Наверное, Небесный отец напрочь отнял у него разум, или в последней схватке старейшине яса Шатал тяжело повредили голову, что вероятней.

Хотя многого ли стоило ждать от старого тысячника, ведь Хаш ор Шатал был беком древнейшего яса оседлых северных бродников Каменной Чимды, которые за века изрядно растеряли присущие степнякам коварство и невозмутимость, и с радостью переняли во множестве имперские обычаи архов и их привычки, а потому часто вели себя неподобающе истинным бродникам, слишком предсказуемо и открыто.

Нур Южный ветер поднял свою руку, прервав сумбурный поток гневных слов тысячника тяжелой пехоты, и выждав для важности десять ударов сердца, неторопливо, совсем по-отечески, устало произнес:

– Уважаемый Хаш Стена! Хочу вас заверить в том, что я нисколько не сомневаюсь в доблести знаменитой тяжелой столичной копейной пехоты, и совершенно искренне разделяю вашу лютую ненависть в отношении бывших имперских оберегов. Потеря в той величайшей для нас, и без всякого сомнения, победоносной битве в Медном ущелье почти двух тысяч тяжелых столичных пехотинцев...

Здесь Нур ор Матах, сохраняя внешне непроницаемое выражение лица, позволил себе внутренне от души расхохотаться:

– ...пехотинцев, сложивших свои головы в схватке с имперскими оберегами, до сих пор острой болью, как горное эхо, отзывается в сердцах всех многочисленных ясов великого народа бродников. Лично для меня это было словно вчера, ведь моя спешенная конная сотня, в составе Каганской гвардии добивала жалкие остатки отряда этих имперских оберегов, по какой-то случайности вырезавших весь ваш, овеянный славой, пехотный полк. Вы действительно полагаете, что кто-то из тех… Сколько же их там было-то… Двухсот – трехсот имперских оберегов смог выжить в той бойне?

Походный бек с удовольствием отметил, как потемнело от его изысканно вежливых, но приправленных скрытой издевкой слов и без того темное лицо знаменитого полководца, как вздрогнули, словно от удара плетью, стоявшие за его спиной пехотные сотники.

– Уважаемый Нур Южный ветер. – Хаш ор Шатал шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы, всеми силами сдерживая себя и стараясь говорить размеренно и спокойно. – Нет никой разницы, участвовал этот...

Старейшина оседлого яса Шатал судорожно сглотнул, и с ненавистью выплюнул:

– ... имперский оберег, в той битве в Медном ущелье или нет. Вы прекрасно знаете, что при любом сражении с архами, имперских оберегов, кудесников и ворожеев нужно убивать самыми первыми, и как можно быстрее, не считаясь ни с какими возможными потерями.

Я настойчиво прошу Вас отдать такой приказ Вашей спешенной коннице. Мои тяжелые копейщики подойдут сюда нескоро, и у нашего столичного пехотного полка, как вы верно упомянули, к имперским оберегам есть личные незакрытые кровные счеты.

– Послушайте, полутысячник Хаш ор Шатал. Как вы предлагаете это сделать? – Предельно холодно процедил походный бек, сознательно нанеся оскорбление, назвав знаменитого полководца всего лишь полутысячником.

– Разве вы не видите сами, что скальные турсы уже впали в бешенство, и им все одно, кого сейчас ломать своими якорными цепями, архов или бродников. Мои отважные багатуры, еще не добравшись до имперского оберега, будут вынуждены сначала биться с нашими же горными тварями и наверняка понесут при этом очень тяжелые потери. Я этого допустить никак не могу, потому что лично отвечаю перед Великим каганом, да пребудет мой дядя вечно в богатстве и здравии, за успех нашего большого набега!

– После той памятной битвы в Медном ущелье, как вам прекрасно известно, прошло уже больше трех зим. – В этот раз походный бек даже не стал скрывать свою презрительную усмешку.

– Но ваш столичный полк тяжелой копейной пехоты, гордость и слава Великого каганата, еще не полностью набран, и является полком только по своему названию. Неполные пять сотен, это просто неполные пять сотен, полутысячник, но никак не полк, не так ли? И как же вы собираетесь их атаковать? Архи стоят в глухой обороне, воинов у них не намного меньше чем у нас, а на телегах почти сотня хороших стрельцов...

Раздался новый бешеный рев боли, и один из огромных скальных турсов, рухнув на колени, с большим трудом поднялся, опираясь всем телом на левую ногу и подволакивая за собой изрядно изрубленную правую, упрямо захромал к имперскому оберегу.

– Кстати сказать, быть может, наши новые друзья в силах как-то нам помочь с этим непростым вопросом поруганной чести? – Походный бек задал вопрос в непроглядную темноту лесной опушки, и из нее, мягко по-кошачьи ступая, вышел высокий, на голову выше любого бродника, рыжий перевертыш, от которого за версту несло свежей кровью и зверем.

Несколько мгновений, босой, в черной, длиной по колено, рубахе с капюшоном, надетой на голое тело, перевёртыш внимательно наблюдал за жаркой схваткой, а затем криво усмехнувшись, прищурил желтые глаза с вертикальными зрачками, и отрицательно покачав головой тихо, чуть шепелявя из-за сильно развитых верхних клыков, лениво заговорил:

– Вам нужно немедленно отсюда уходить, степняки! Упыри, те немногие, что покуда уцелели, набили себе брюхо теплым мясом, и в битве более не помощники, шамана они слушаться уже не станут. Мы добросовестно сделали то, что было оговорено, мой клубок изранен и ожидаемо понес в этом бою большие потери, архи же умело встали гуляй-городом, и я чую среди них пятерку живых ворожеев и пару очень сильных кудесников. Этот хищник...

Перевёртыш небрежно качнул капюшоном в сторону молодого имперского оберега, плетущего в воздухе своими длинными мечами кружева:

– Скоро усадит на землю ваших тяньских ручных ящериц и тогда уходить придётся с тяжёлым боем, бросая уже захваченную богатую добычу!

Один из скальных турсов, шатаясь, стоял на коленях, не в силах подняться на ноги, а второй, тяжело хромая, и в бешенстве исходя пеной изо рта и ноздрей, обреченно волочился за молодым походным воеводой, безуспешно пытаясь подсечь его ноги якорной цепью.

– А вот здесь я с глубокоуважаемым рагой Разором полностью соглашусь! – Походный бек открыто забавляясь, церемонно отвесил легкий ироничный поклон хмурому, как поздняя осень, перевёртышу.

– Но Нур Южный ветер, можно дождаться, пока имперский оберег полностью порубит скальных турсов, а затем… – Вторя своему седому тысячнику, полковые пехотные сотники возмущенно заворчали.

– Как походный бек я лично несу ответственность за этот великий набег. Лично! – Наставительно подняв в вверх указательный палец, сухо перебил Нур ор Матах.

– Мы почти разбили Большой обоз, захватили богатую добычу, убили несколько сотен архов и понесли при этом приемлемые потери. Самое время мудро отступить, Небесный отец свидетель, это был очень, очень удачный набег. К тому же имперский оберег может быть и не один, мы уже сегодня наглядно убедились, что не всяким слухам стоит верить.

Желтое плоское лицо походного бека было бесстрастным, но глаза-щелочки лучились от распирающей его радости.

– Полутысячник, я приказываю вам именем нашего Великого кагана, да будет править он вечно, вернуться в к вашему отряду храбрых столичных тяжелых пехотинцев, пока они случайно не ввязались в бой с архами, и вывести тяжелую копейную пехоту из боя к месту нашего временного стана. Думаю, что наш новый друг и временный союзник, глубокоуважаемый рага Разор, в качестве добровольной услуги на прощанье, вместе со своим семейным клубком, проводит вас туда надежно и безопасно по ночному лесу.

Внутренне ликуя, Нур ор Матах наслаждался потрясенными лицами пехотных сотников и старейшины яса Шатал:

– Я же, со своим отрядом и захваченной добычей немедленно отступаю на север по имперскому тракту, и за пару дней доберусь до Тихой пристани. Там отправлю добычу на белянах-плоскодонках в низовья Светлой в Малую степь, сожгу Тихую пристань и отплыву со своими батагурами захватывать Холодный ключ. Его золотые прииски и серебряные рудники обязательно должны попасть под власть Великого каганата.

Я очень надеюсь на то, что вы, полутысячник, в течении трех последующих дней будете следовать за Большим обозом со своим отрядом, постоянно устраивая ночные вылазки которые прикроют наш отход. По истечении трех дней разрешаю вам действовать на свое усмотрение.

С показной неторопливостью походный бек достал из-за пазухи блеснувшую в свете факелов золотую пайцзу, и важно изрек:

– Это непреклонная воля нашего Великого кагана, говорящего сейчас моими устами! Глубокоуважаемый рага Разор, я подтверждаю наши с Вами договоренности, и освобожу всех перевертышей, которые окажутся в Холодном ключе и его окрестностях, по моему прибытию туда!

Хаш ор Шатал растерянно посмотрел на походного бека и своих пехотных сотников, и отчетливо понял, что пять сотен лучших воинов его оседлого яса только что скормили местному воронью. Неясно только осмысленной волей Великого кагана это было сделано или заносчивый кривоногий южанин, пользуясь случаем и своей временной властью, ведет грязную игру. Старый багатур встряхнулся, как лохматый пес после купания, молча кивнул своим пехотным сотникам, и вслед за перевертышем шагнул в глухую темноту леса.

Под громкий скрип захваченных груженых телег и повозок шесть сотен бродников, надменные спешенные конники Великого каганата, медленно отступали по мощенному камнем имперскому тракту, безукоризненно сохраняя защитное построение, с горечью и ледяной ненавистью наблюдая за завершением скоротечной неравной схватки, подсвеченной разбросанными по земле факелами.

Вольга Лиходей вышел из боя только тогда, когда рухнула на колени и уже не смогла подняться вторая тварь. Выйдя из освещенного факелами круга, он устало воткнул в мокрую землю как придётся скользкие от липкой крови мечи.

Оба тяньских скальных турса стояли на коленях и низко, бешено выли, и даже в этом положении они возвышались над залитым бурой кровью мечником на целую голову. Свои тяжелые цепи горные твари побросали, изрубленные серые лапы висели окровавленными безвольными плетьми.

– Слушай меня! – Колени парня дергались, словно по ним били, тело разогрелось как в хорошей бане, одежда и доспехи исходили горячим паром, но походного воеводу морозило и потряхивало крупной дрожью от сильнейшего обезвоживания.

– Стрельцам и кудесникам сначала ослепить тварей, а уже после копейщикам добить. Гуляй-город до утра не растаскивать, ватажным старостам выслать малые отряды в лес и по имперскому тракту, для поиска наших подранков и разведки... Воды мне...

Ноги имперского оберега не выдержав, подогнулись, и утоптанная мокрая земля приняла безвольное тело парня. Вольга упал прямо возле своих мечей, окончательно истощенный и обессиленный тяжелым боем, с натугой было попытался подняться на ноги, но десяток сильных рук уже подхватили его и куда-то несли, несли, несли...

Глава 6.

Тецкая земля. Большой обоз.

Договор.

Вольга Лиходей проснулся только в полдень, и по своей давней укоренившейся привычке, не открывая глаз и не меняя размеренного сонного дыхания, чутко прислушался. Рядом с ним, в десятке-другом сажен в окрест, было не меньше сотни людей, но никакой опасностью от них не веяло.

Открыв глаза, имперский оберег увидел, что лежит на спине на медвежьих шкурах в чистой рубахе и портках, укрытый по горло толстым, подбитым стриженой овчиной, одеялом. Его бронь лежала слева на шерстяной тряпице, тщательно вычищенная от грязи и крови, и бережно смазанная конопляным маслом.

Оба полуторных меча лежали тут же, удобно развернутые рукоятками под быстрый хват, а через белую льняную ткань просторного шатра мягким светом пробивалось яркие, как обычно бывает по ранней осени, лучики солнца.

В шатре, кроме него самого, то ли охраняя имперского оберега, то ли присматривая за ним, на большом резном ларе сидел могучий седобородый великан в полном доспехе, на коленях у которого лежали пустые, богато украшенные ножны для полуторного меча. Присмотревшись к воину, парень со стыдом узнал того самого вольного ватажника, у которого против его воли забрал меч, разбив при этом головой лицо. Тяжело вздохнув, Вольга ловко поднялся, и отбил седому воину почти поясной поклон.

– Ты уж прости меня, отец, не по злому умыслу я тебя вчера ударил, время тогда меня поджимало сильно, чуть промедлил бы и не подготовился как должно, эти горные твари нас и впрямь смять могли, людей бы тецких тогда немало сгинуло. – Щеки парня от смущения горели красным, за свой поспешный поступок, гордиться ему и впрямь было нечем.

– Возьми меч свой, ватажник, послужил он мне прошлой ночью знатно, скальных турсов так то рубить тяжеловато, все равно, что колоду дубовую, а этот полуторник сдюжил! Сразу видно, доброе оружие... – Имперский оберег поднял отполированный до блеска полуторный меч, провел ладонью по проступавшим на стали волнистым узорам, и с видимым сожалением протянул его хозяину.

Ветеран мягко и легко встал, что для его могучего сложения было совсем неожиданно. Ростом он был пожалуй не ниже Вольги Лиходея, но куда как шире в кости и явно тяжелее, – редко люди такой стати имперскому оберегу попадались.

Ватажный дядька тоже с удовольствием окинул взглядом гибкого, но широкоплечего и крепко сбитого молодого походного воеводу, и улыбнувшись разбитыми губами, неожиданно протянув удивленному парню ножны:

– Мне, походный воевода, как и всякому другому арху в Большом обозе, как-то спокойней на душе будет, коли такой умелый мастер-мечник как ты, двумя мечами до самого конца похода нашего опоясан будет. Все утро люди ратные на стоянке только о том и судачат, какие кружева ты мечами перед скальными турсами нарезал! Я вот сколько уже живу, а такой красоты не видывал! Ножны для этого меча я тебе передать пришел, негоже такую сталь без защиты оставлять.

Меня кличут Микулой Зубром, я дядька ватажный старшей вольной ватаги "Вороны". Староста наш младший, Даромир, вольные ватажники которого Шелестом прозвали, прошлой ночью в схватке доброй сгинул, третьего скального турса бродников к Марене с собой забрав, ему этот меч и принадлежал. Оружие Даромиру в наследство от деда досталось, который так же как и ты, только грозному Сварогу, всей Империи архов, и лично императору верно служил.

Покудова мы назад в стольный град не воротимся, этот меч твой, – владей им и пользуйся людям на радость. А как домой в Тецкове окажемся, к старшему старосте "Воронов" подойди, он братом сводным Шелесту по отцу приходится, одна все же у них кровь, и оружие нашему старосте верни, – меч-то их родовой, еще дедовский. И за нос мой свернутый не казнись, походный воевода, не впервой мне его ломают, не великая это беда. – Над распухшим багровым носом, в заплывших синяками глазах могучего ватажного дядьки плясала смешинка.

– Турса, говоришь… Сам? Мечом вот этим?! – Вольга недоверчиво поморщился, вторые ножны все же на ратный широкий пояс закрепляя.

– Почему же мечом? – Обиженно насупился Микула Зубр. – Навыков ратных твоих у Шелеста не было, а духа воинского на десяток иных вольных ватажников хватило бы, я ведаю о чем говорю, сам его сызмальства воспитывал. Меч этот он мне перед самой своей смертью передал, а моим копьем тяжелым в глаз скальному турсу попал, никак Перун-громовержец помог, руку своему воину укрепил. Что, не веришь ты мне, воевода?

– Верю, дядька, зла на меня не держи, удивлен безмерно просто, да спросонья думаю медленно. Ты про третьего скального турса сказал, а мне на миг почудилось, что кто-то из моих братьев-оберегов выжил, тяжко одному на свете жить, уставать я начал потихоньку. – Имперский оберег, ставший для Микулы Зубра после ярого ночного боя разве что не самим Сварожичем, сейчас выглядел обычным молодым парнем, уже уставшим от жизни не по своим годам.

Ватажный дядька знал, что для всех имперских оберегов обучение ратное очень рано начиналось, еще когда их совсем малыми, из сиротских приютов для храмов Сварога отбирали, стараясь брать самых одаренных, дерзких и бойких детей. После двенадцати лет тяжкого усвоения дела ратного, большинство сирот в гвардию имперскую на довольствие и службу ставили, или в посольский приказ пристраивали, или витязями-наместниками старым богам отдавали, и лишь немногие, Сварогом отдельно отмеченные, по нескольку лет еще обучение различное проходили и становились имперскими оберегами, – истинными защитниками архов, империи и императорской семьи.

Они учились водить в бой полки и отряды, биться любым известным оружием, распознавать и готовить яды, убивать разумных и неразумных чудовищ, руководить обороной поселений и городищ, основам судебного, торгового, знахарского, кузнечного, мореходного, плотницкого дела, языкам всех народов, в империи известных, да много еще чему, чего всем архам и знать-то незачем.

Кроме обязательного для всех обучения, каждому послуху вменялось усиленно развивать те свои навыки, к которым способность от рождения изначально имеется и душа лежит. Нередко имперские обереги еще и настоящими ворожеями, а то и кудесниками становились, а уж заменить собой убитого на поле боя воеводу мог любой имперский оберег. Повезло Большому обозу этой ночью, не иначе как сам Велес-батюшка присмотрел за внуками своими...

Увидев как споро и ловко имперский оберег обряжается в ратный доспех и вооружается, Микула только хмыкал одобрительно и удивленно, – всего пятнадцать ударов сердца, и вместо заспанного парня в портках перед ватажным дядькой предстал грозный витязь.

– Пошли со мною, Вольга, не тяни уж время, большая крада для тризны давно готова, лишь тебя одного ждем, огня не палим. На вот, кваску свежего прежде испей. – Микула Зубр протянул Вольге заранее заготовленный запотевший ковш с холодным квасом, и плохо скрывая грустную улыбку, с удовольствием смотрел, как парень, торопясь и разливая, жадно глотает влагу.

Приняв обратно пустой ковш, Микула отодвинул полог, и выходя из шатра, небрежно бросил:

– Поторопись, походный воевода.

– И надолго ли ты, дядька Микула, меня в походные воеводы отрядил? – Вольга Лиходей вышел за Микулой Зубром на свежий воздух и удивленно вскинул брови.

У входа в шатер собралась без малого вся голова торгового похода – пятерка совершенно вымотанных, осунувшихся и уставших ворожеев, присевших на сколоченную явно для них широкую скамью, двое молодых кудесников с цепкими, тяжелыми взглядами, с десяток ватажных дядек и двое старост старших ватаг в дорогих добротных доспехах.

– А кому же, как не тебе, походным воеводой на Большом обозе стоять? – Из толпы стоящих поодаль людей торговых вышел успевший переодеться в чистый и богато расшитый черным жемчугом кафтан, староста купеческой гильдии Тецкова Звяга Молчанович.

– Кроме тебя, соколик ты наш, и некому нынче за ношу эту непростую взяться. Ты же, как вольные ватажники сказывают, имперский оберег! Тебе самим мудрым Сварогом велено архов беречь и защищать, неужто ты нас в беде нынешней оставишь?

Уважаемому купцу ранним утречком, под кружку бодрящего брусничного взвара, старшие ватажники доходчиво объяснили, кто такие имперские обереги, и кем по своему чину и званию они были в войске покойного императора Велизара, и при его императорском дворе.

Звяга Молчанович умом обладал острым, и быстро тем знанием, полученным от людей надежных, проникся. Потому на своего бывшего рынду смотрел глава Тецкой гильдии купеческой с любовью и уважением совсем не напускным, понимая, что отныне не только мошной своей уцелевшей, а и животом самим он ему обязан.

– Архов я в беде никогда не оставлю, мне невместно! – Откованным металлом звякнул воздух, и без того немаленький походный воевода будто стал на голову выше, расправив свои широченные плечи.

Имперский оберег оглянулся кругом, одобрительно кивнул ватажным старостам и дядькам, благодаря за труды их видимые и немалые. Возки и телеги торгового обоза были сдвинуты в большой круг, лошади и зубры внутри гуляй-города в загонах надежно стреножены и привязаны, десяток шатров внутри того круга развернули для подранков, по большому кругу стоянки редкое, но двойное оцепление ратников, на каждой телеге или возке сидит по стрельцу, тетивы у которых на луках уже надеты.

– Ну, здравы будите, люди добрые, с кем до сего часа не знался! Мое имя Вольга, я сирота без своего рода, прозвище Лиходей дано мне ворогами Империи архов за мое к ним нетерпимое отношение, а соратниками моими подхвачено не иначе как для смеха.

– И не зря, покатай меня на горбу злая Недоля, тебе такое прозвище вороги дали! Не думал я, что еще удивляться в свои годы способен, а поди ж ты, какой случай вышел… – Ватажный староста, среднего роста, жилистый, быстрый и опасный, одетый в доспех покрытый вмятинами и глубокими царапинами от когтей, с гривой огненно-рыжих волос и такими же роскошными рыжими усами, подошел к Вольге, и улыбаясь, протянул ему жесткую, мозолистую, от частых упражнений с мечом, ладонь:

– Здравия тебе, имперский оберег Вольга Лиходей! Я Невзор Чернохолмский, по прозвищу Лисун, старший староста вольной ватаги "Лешаки".

Парень крепко, по-ратному пожал предплечье, жила в жилу, и искренне улыбнулся веселому ватажному старосте в ответ, Невзора Лисуна он хорошо запомнил по ночной сече, как толкового и резкого командира, на таких в битве смотришь и не нарадуешься.

Пока походный воевода Божен Раменский в теплом шатре, с помощью молодой служанки, в свой доспех неспешно обряжался, Невзор Лисун быстро смекнул, кто на них посреди ночи напал, и перво-наперво, взяв свою ватагу под руку, пошел собирать по всей обширной стоянке торгового обоза кудесников и ворожеев.

Вернулся он почти через полтора часа слепой ночной сечи, только убитыми потеряв три десятка своих вольных ватажников, но привел с собой двух кудесников и трех ворожеев, чем впоследствии многих людей в Большом обозе от смерти неминуемой спас.

– И тебе не хворать, Невзор Лисун. – Вольга внимательно оглядел присутствующих. - Вся ли голова Большого обоза здесь собралась, уважаемые, почему я старшего старосту ватажников-северян не вижу? Что с Родовладом Зимой случилось, подранили его?!

Из-за спин старост и дядек ватажных вышел сильно уставший, совсем не выспавшийся с ночи Стоян. Светлые волосы его сейчас были почти черные, покрытые сажей и запекшейся кровью из раны на голове. Подранков после ночной сечи в торговом обозе было очень много, и воды из трех родников около временной стоянки, даже для того чтобы просто умыться, сразу на всех не хватало.

– Пропал старший староста прошлой ночью, мы даже тела его не нашли, как не старались. На том месте, где последний раз видели как он с тремя перевертышами сцепился, кругом все обыскали, только что землю не перерыли, меч его приметный подобрали, а самого старшего старосту... Сгинул наверное Родовлад Зима, или утащили его, подраненного тяжко, коли он был бы жив и здоров, то меч свой ни в жисть не бросил. – Дюжий ватажник северян стоял, понуро опустив голову.

– Вольная ватага наша сейчас без начала осталась! Дядьку ватажного, Тишату Березу, Родовлад в Тецкове на хозяйстве детинца оставил, сказал, что незачем нам дядьку с собою в поход брать, если из Холодного ключа мы с новым младшим старостой возвращаться будем. Так что, ты теперь старший староста вольной ватаги "Север", Вольга Лиходей! В строю, из тех кто здоровые и легкие подранки, сто семнадцать ватажников, увечных и тяжелых подранков восемь.

– Все ясно. Тогда, как старший ватажный староста, с сего дня я назначаю тебя, Стоян, ватажным дядькой вольной ватаги "Север"! Доведи мою волю до всех ватажников-северян, проследи, чтобы они привели себя в порядок, отряди три десятка воинов на внешний осторож общей стоянки, пятерых ватажников посади перебирать и чистить оружие, определи человека за припасы ватажные ответственного, а после спать до вечера падай. Сегодня на закате ты мне ещё понадобишься.

Вольга Лиходей быстро отдавал короткие, словно рубленные топором, приказы, даже не смотря на нового ватажного дядьку, но внимательно осматривая при дневном свете окрестности временной стоянки Большого обоза.

– Я все исполню, старший староста! – Стоян заметно повеселел, и быстрым шагом направился в расположение ватажников-северян.

– Теперь с вами поговорим, вятшие люди вольного града Тецкова. Я имперский оберег, и хорошо понимаю все права, обязанности и ответственность походного воеводы Большого обоза. Как понимаю и то, что походный воевода имеет право в пути вершить суд, и во время нахождения в Холодном ключе, берет под свою руку его засадный гарнизон.

Потому задам вам один только вопрос, люди торговые. На какой срок вы меня походным воеводой поставить желаете? – Вольга Лиходей, медленно переводя взгляд, рассматривал стоящих перед ним уважаемых тецких купцов.

– Ну как это, на какой срок? – Звяга Молчанович растерянно оглянулся на своих товарищей по купеческой гильдии в поисках поддержки. – До возвращения Большого обоза в Тецков мы хотели бы роту заключить, с той же платой для походного воеводы, что ранее вольным градом для боярина Божена Раменского была согласована и утверждена.

– Мне это подходит, люди торговые, и слово свое крепкое я вам на том даю! На крови, перед богами нашими, роту закреплять будем? – Новый походный воевода оглядел довольно улыбающихся вольных ватажников и выдохнувших с заметным облегчением тецких купцов.

– Ни к чему нам богов попусту тревожить, походный воевода Вольга Лиходей! – Подал голос один из кудесников, жрец Перуна Милорад Ратоборец, с которым они рядом полночи плечом к плечу с бродниками и упырями бились. – Здесь чуть ли не половина вятших людей стольного града Тецкова видоками собралось, слова твоего сказанного, перед ними всеми достаточно будет.

– Пусти! Пропусти меня, животина ты убогая, зашибу ведь ненароком, я к своему старосте спешу, с вестями срочными! – Сквозь осторож купеческих ратников протолкался ходом встревоженный ватажник северян. – Лиходей, сейчас из лесу молодой перевертыш сам на наш дозор вышел, он сказывает, что старший староста Родовлад Зима у них, и он еще живой, но только подраненный сильно. Перевертыши предлагают нашего старосту на всех своих подранков, которых мы после сечи подобрали, сменять, но только если ты сам лично при обмене присутствовать будешь, и слово свое дашь, что на них не нападут!

– Да схватить эту тварь хитрую, и каленым железом выпытать... – Хотен Сирота, младший староста вольной ватаги Ярило, осекся, натолкнувшись на бешеный взгляд молодого походного воеводы, не по чину ему было поперед старшинства речь свою вести.

– Перевертыша этого с миром отпустить, вреда вестнику-бирючу не чинить, передай ему мое слово крепкое, – если сами на нас не нападут, их при обмене никто не тронет. Пусть назначит место встречи, если Родовлад Зима сильно подранен, забрать его надо как можно скорее.

Готовьте одну подводу с подранками-перевертышами, и на вторую подводу погрузите всех мертвых перевертышей, которых только на поле битвы найти сможете. Два десятка умелых копейщиков-северян мне в сопровождение, из тех, кто сейчас выглядит посвежее. Дядьку Стояна не будить, а если он еще не спит, то насильно спать уложить, это мой приказ. Внешние дозоры усилить вдвое. Поторопись!

Ватажник коротко кивнул, и стремглав убежал от шатра. К походному воеводе подошел Микула Зубр, ведя за собой десяток крепких латников, с кошачьей мягкой поступью и внимательными глазами.

– Лиходей, это десяток твоего личного осторожа, умелые ватажники из нашей старшей вольной ватаги "Вороны", – самые лучшие наемные рынды бывшей империи! Я у них буду за старшего, ежели меня рядом нет, то старший осторожа десятник Шрам.

Темноволосый ватажник, с глубоким, через все лицо, рваным шрамом, легко поклонился новому походному воеводе, оценивающе его рассматривая. Вольга было вскинулся возразить Микуле, но немного подумав, остыл, и согласно кивнул ватажному дядьке головой.

– И я с тобой тоже на обмен поеду, походный воевода. А то службу сторожевую на временной стоянке наладил, и скучаю уже с самого утра, заняться тут нечем, ни девок весёлых нет, ни корчмы с бочонком крепкого мёда. – Старший староста ватажников-лешаков Невзор Лисун попрыгал на месте, проверив, ладно ли сидит на нем доспех. – Стрельцов своих с собою пару десятков возьму, место свободное, поди на подводах для них найдется...

Глава 7.

Тецкая земля. Большой обоз.

Патриарх Северного клубка рага Разор.

Две длинные подводы, запряженные сыто фыркающими косматыми зубрами, стояли на имперском тракте у самой опушки леса, чуть съехав с выложенной серым камнем дороги на заросшую обочину. Вокруг подвод редкой цепью встали три десятка вольных ватажников, копейщики да латники, а два десятка стрельцов, со вложенными стрелами в тугих составных луках, залезли на подводы, тревожно вглядываясь в темную лесную чащу.

В густом лесу, по обоим сторонам широкого тракта, мелькали десятки быстрых теней перевертышей, а один из них, сейчас спокойно стоял на опушке рядом с рублеными из молодой ели носилками, на которых лежал подраненный ватажный староста северян. Походный воевода без опаски подошел к одинокому перевертышу, который оказался одного с ним роста и близкого сложения.

Одет перевертыш был в длинную, до пят, грубую шерстяную рубаху с накинутым на голову глубоким капюшоном, из под которого выбивались густые рыжие волосы. Узкое волевое лицо в мелких шрамах, рыжая щетина на щеках, желтые хищные глаза смотрят на походного воеводу спокойно, словно с немым вопросом.

– Я рага Разор, патриарх Северного клубка, ты можешь мне не представляться, имперский оберег. Я и так знаю, – кто ты.

– Это хорошо, что ты знаешь кто я, тогда не будем наш обмен затягивать. А вот ты, Разор, как я погляжу, совсем нас не боишься? – Криво усмехнулся походный воевода, внимательно разглядывая патриарха перевертышей.

– А чего мне боятся, походный воевода? – Легко пожал плечами перевертыш. – Ты же мне слово свое дал, а вам, имперским оберегам, от своего слова отступаться нельзя, иначе вас грозный Сварог за ту кривду люто накажет.

– Откуда же ты такой грамотник, да посреди сырого леса взялся? – Насмешливо спросил Вольга Лиходей, присев на корточки возле носилок, бережно ощупывая и осматривая ватажного старосту северян. Родовлад Зима был еще жив, но порвали его в ночной сече перевертыши знатно, бледный от потери крови ватажный староста метался в горячечном бреду.

– Северный клубок перевертышей всегда верно служил Империи архов, по нужде выделяя своих детей в войско имперское для разведки и осторожа, оттого нам порядки и законы имперские хорошо известны. И тебя я тоже отлично помню, – ты имперский оберег-тень, в Весеннюю войну Империи архов с Великим каганатом я с вами вместе, и детьми своего клубка, в глубокую разведку под Каменную Чимду ходил! – С вызовом и обидой ответил воеводе патриарх перевертышей.

– А зачем же ты тогда, служивый, против Тецкой земли зло творишь и умышляешь, да с бродниками и упырями дружбу водишь, коли сам весь такой грамотный и пригожий? Здесь ведь самые исконные имперские земли, той самой Империи архов, которой ты когда-то служил, патриарх. – Вольга легко поднялся на ноги, пристально глядя в глаза рыжему перевертышу.

– Упырей шаман бродников подманил, он сильный Погонщик проклятых, и как степняк этих тварей бездушных призвал, только ему одному ведомо. А мне их походный бек, Нур Южный ветер, на крови своей Небесным отцом поклялся, что коли мы поможем бродникам разбить Большой обоз, то они всех детей нашего клубка освободят, которых уже три года как в Холодном ключе местные купцы похитили, да в рудник серебряный силком на работы каторжные загнали.

Даже за выкуп наших детей возвращать отказываются, псины жадные. – Не отводя от имперского оберега своих желтых звериных глаз, на одном дыхании выдал патриарх перевертышей.

– Кто у тебя там?

– Три десятка детей моего клубка и... Моя дочь. – Как-то сразу поник и ожесточился рыжий перевертыш. – Ладно воевода, чую я, что не веришь ты мне совсем, – понимаю я тебя. Забирай своего ватажного старосту, оставляйте на обочине тракта наших подранков, и уезжайте себе с миром. Расходимся без крови, как мы ранее с тобой уговорились.

– Эй, перевертыш, а скажи-ка мне, как прозвали тех оберегов-теней, с коими ты якобы в глубокую разведку под Каменную Чимду на последней войне ходил? – Патриарх Разор, который повернулся спиной к походному воеводе и уже пошел к лесу, замер, застигнутый врасплох вопросом, и склонив голову, не оборачиваясь назад тихо перечислил:

– Шатун, Лиходей, Вран, Шорох и Яблоня. Так Наставник Светозар своих оберегов-теней моему Северному клубку представил. Правду ли сказал Наставник или кривду с какой целью навел, мне не ведомо, я его не пытал, не в своем праве. Все истинные охотники моего Северного клубка, по старой родовой клятве четыреста лет Империи архов верно служили, и выше Наставника, отмеченного грозным Сварогом, для нас никого не было, разве что брат его старший, сам император Велизар! А потому слово его мы меж собою даже не обсуждали.

Темный балахон почти слился с тенями леса и замер невысказанным вопросом в надежде дождаться ответа имперского оберега.

– Ко мне воротись, имперский следопыт! – Патриарх перевертышей растерянно обернулся, и как во сне побрел в сторону походного воеводы. Вольга спешно скинул шелом, наручи, стянул кольчугу, поддоспешник, льняную рубаху, и раздевшись по пояс, показал гибкое, перевитое кручеными веревками мышц тело, изрядно посеченное шрамами и покрытое по хребту вязью набитых рун.

Имперский оберег вынул из ножен длинный нож и сделал острым лезвием себе на лбу две небольшие косые сечки. Затем, привычным движением вкинул нож в ножны, и тщательно растерев ладонями кровь по лицу и груди, воевода поднял глаза к солнцу и в голос прокричал:

– Я Вольга Лиходей, имперский оберег, походный воевода Большого обоза Тецкова, пред синими очами пращура своего, грозного Сварога, клянусь, сразу по прибытию в Холодный ключ, суд справедливый учинить в отношении похищенных детей Северного клубка патриарха перевертышей Разора, моего боевого товарища, и по итогам разбора открытого, сил в себе найти решение того суда справедливого незамедлительно исполнить!

– Воевода, да как же ты…

– Молчи Лисун, и ты Микула не встревай. Слово мое, клятва Сварогу моя, вот и не лезьте мне под руку! – Рыкнул парень, и даже не стирая с лица и груди кровь, стал буднично обряжаться в броню.

Перевертыши, которые после клятвы Вольги Лиходея вышли из сумрака леса, замерли и притихли, переводя взгляд с воеводы на патриарха и обратно. Имперский следопыт неуверенно шел к парню мелкими осторожными шагами, стараясь не смотреть имперскому оберегу в глаза, ему, как и всем присутствующим, и так все было понятно.

Карие глаза молодого походного воеводы посветлели, и теперь ярко горели синим истинным огнем Сварога, верный признак того, что покровитель имперского престола и всех имперских оберегов Сварог, принял клятву своего витязя, клятву на крови, сильнее которой нет ничего, и отступиться от которой все едино что смерть принять, – верную и лютую.

– Теперь дальше внимай мне, патриарх Северного клубка перевертышей рага Разор. В правах я тебя и весь твой клубок временно восстанавливаю, под мою руку с этого часа становитесь! Это покуда Большой обоз в Холодный ключ не придёт, и суд обещанный я не проведу, а дальше уже видно будет. – В наступившей тишине был слышен негромкий довольный рык двух сотен перевертышей, половина оборотней заведомо перед обменом в боевую личину перекинулись, и теперь собой владели плохо.

– Но смотри у меня, имперский следопыт, коли в Холодном ключе по истечении справедливого суда выяснится, что по Имперской Правде или по законам Тецкой земли, детей твоего клубка за дело воли и права лишили, на себя после этого пеняй, только долю их нелегкую усугубишь, а себя и Северный клубок свой, под кару справедливую за зло прошлой ночью содеянное подставишь. – Походный воевода, туго затягивая кожаные завязки на наручах, холодно смотрел на патриарха перевертышей.

– Правду чистую я тебе молвил, Вольга Лиходей, нечего мне перед своими-то кривить. – Патриарх Разор поклонился походному воеводе, самому себе немало удивившись.

Принятая грозным Сварогом клятва своего витязя, сильно укрепила его последователя, и воля еще молодого по сути человека, стоявшего напротив патриарха перевертышей, давила божественной силой на всех вокруг, как скала многопудовая, словно в уши громко крича – я империя, я дознаватель, я судья, я – имперский оберег!!!

– Чистая правда богам нашим угодна! Перевертышей своих, что прошлой ночью пали, прямо сейчас с собой забирай, у вас свой обряд с мертвыми прощаться, мне про то известно. Пятеро подранков ваших пока при Большом обозе останутся, думаю на пару-тройку дней, никак не больше.

– Заложников наших берешь, походный воевода? – Понимающе обнажил клыки имперский следопыт.

– Ты, рага Разор, давай-ка на будущее постарайся не так часто, как до сего дня, в боевую личину перекидываться, а то так и отупеть до животного состояния недолго! – Вольга сплюнул под ноги попавшую на губы собственную кровь и бросил на перевертыша насмешливый взгляд.

– На кой елс мне сдались твои болезные заложники?! Посекли перевертышей этой ночью наши ватажники сильно, и хоть раны на вас и быстро затягиваются, но эти пятеро могут до сегодняшнего вечера не дожить, я в пути их внимательно осмотрел, плохо там все, прижиганиями железом и припарками из травок разжеванных, как у вас лечить принято, вы подранков на ноги и за месяц не поставите.

Я же ворожеям накажу детей твоего клубка силой Живы подлечить, хотя чую, что не рады ворожеи тому наказу будут, да уж придется им для меня постараться. Молвил же я тебе ранее, патриарх Разор, – под мою руку вы с сего часа встаете!

– Благо тебе дарю, Наставник. – Патриарх Северного клубка на сей раз истово, от всей души поклонился, и все вышедшие из леса на опушку перевертыши слитно повторили за рагой Разором его поклон.

– Какой же я вам Наставник, рага Разор? Я всего лишь оберег-тень, а мы, тени, по сути своей равны другим имперским оберегам, хоть и первыми всегда были среди равных. – Парень уже полностью облачился в свои доспехи и водил плечами и руками, проверяя, ладно ли тяжелая бронь села на тело.

– Покуда я выше тебя, отмеченный Сварогом, никого из имперских оберегов не встречу, ты для нас всех Наставник. – Упрямо пробурчал патриарх Разор, поглубже натягивая на голову капюшон, надежно укрывающий бледное лицо от яркого полуденного солнца...

Шумное фырканье зубров и негромкий скрип плохо смазанных осей подвод разгонял тишину леса, а небольшой отряд вольных ватажников, по привычке ступая мягко и бесшумно, спешно возвращался к месту временной стоянки Большого обоза, ведь раненого старшего старосту северян как можно скорее нужно было отвезти к ворожеям.

В хвойном лесу, постоянно следуя за ними, мелькая в просветах между стволами деревьев, скользили хищные тени перевертышей, но уже не угрожая ватажникам, а скорее сопровождая их и оберегая. Расставаясь с имперским оберегом, патриарх Разор пообещал через три-четыре часа явиться в походный стан, сразу после того как должным образом проводит павших детей своего клубка в места последней хорошей охоты.

– И чего ты так задумчиво смотришь на меня, Лисун? Уж тебе-то, как старшему старосте ватаги разведчиков, казалось бы, удивляться чему-либо в этой жизни не пристало. – Парень был серьезен, а в его глазах нет-нет и проскакивали всполохи яркого синего пламени, Сварог еще не отпускал своего должника, щедро метя карие глаза походного воеводы синим истинным огнем.

– Я хорошо расслышал слова патриарха перевертышей и одному лишь только и удивляюсь, Вольга Лиходей. Тебя я в деле ратном видел, и у меня лишних вопросов, отчего ты такое прозвище получил, не возникает. По делу вороги нарекли, есть за что, и тебе такое прозвище очень подходит.

То, как вы своих братиков-оберегов прозвали, меня тоже не удивляет, почти все на слух хорошо ложиться – и Вран, и Шатун, даже Шорох из вашей связки не выбивается, видать он сам знатный следопыт, из наших, из лесовиков будет. Но за что имперского оберега-тень, как есть самого умелого в бывшей Империи архов воина, вы Яблоней прозвали, мне хоть убей не ясно, за этим лоб свой и морщу, но ничего путного на ум не приходит.

Рыжий староста лешаков весело глядел в глаза походному воеводе, потешно пожимая плечами и откровенно над ним посмеиваясь.

– Тайна это конечно великая и всякому встречному об этой тайне знать не следует. Но чтобы ты от любопытства крайнего по дороге не извелся, то только тебе Невзор Лисун, как соратнику своему, раскрою я сокрытое как есть, так тому и быть... – Вещал Вольга проникновенно, только звончатых гуслей ему не хватало, но потом все же не выдержал и широко улыбнулся ватажному старосте:

– Братик мой названный, Истома, сызмальства тягу к дальнему бою имел и луки свои составные из чего только по детству не правил, – из березы, осины, сливы, ивушки, да все дерево в окрест он к своим тринадцати годам перепробовал. Но из яблони-дички простой, особо с трех-пятилетки у него самые лучшие луки получалось, да так он их дальше и клеил, из яблони, какой подвернется, и рога крученого козла или архара.

И так удачно он свои луки составные мастерил, что даже старшим товарищам те луки не всегда согнуть можно было, чтобы тетиву нормально на плечи надеть. - Лиходей взял лук у одного из сидящих на подводах стрельцов, и в его сильных руках, к немалому удивлению ватажников-лешаков, составной лук гнулся так легко, будто это не оружие боевое, а забава детская.

– Мы отрядом малым, как-то к бродникам, пока с Великим каганатом еще вечный мир был, в предгорья Тяньского хребта на весенний исход тварей из рудников по императорской службе ходили. Там мы шесть седьмиц как должно за бродников ратовали, так они всё думали, что мой названый братец Истома Яблоня – это проснувшийся древний хотой-амин – блуждающая душа их Первого кагана.

А думали бродники так потому, что он стрелу свою посылал почти на половину перестрела дальше, чем лучшие каганские стрельцы, и даже ночью безлунной или в пещерах подземных в цель стрелы на сотню саженей кучно в движущуюся мишень клал.

Когда мы уже в родные земли убывали, так стоило Истоме только в шаг в любую пещеру сделать, как все паучищи и крысаки камень гранитный начинали грызть, лишь бы от него подальше оказаться. – Вольга Лиходей рассеянно улыбнулся своим не самым плохим воспоминаниям.

– Бродники-то, как мне видится, в целом настоящие мужи – умелые стрельцы, бойцы достойные, духом, особенно северяне их оседлые, очень крепкие. А Яблоней мы Истому прозвали потому, что он в округе храма Сварога все яблони на луки нашим новикам извел. Груш, слив и ягод у нас в окрест хоть завались было, а яблочком зеленым не похрустишь, хоть на торг ближайший за ним езжай. И еще все козлы в нашей округе со спиленными рогами бегали... – Под громкий смех ватажников закончил свой рассказ молодой походный воевода...

Глава 8.

Тецкая земля. Большой обоз.

Тризна.

Огромная крада, большой погребальный костер, высотою с хороший терем, была сложена на пригорке, в стороне от мощеного камнем имперского тракта, и десятки уложенных накрест берез, сосен и дубов легли в ее основу.

Кудесники, ворожеи, вольные ватажники, купцы, городские ратники, обозники, вятшие и простые люди, готовились дымом и пеплом, вслед за перелетными птицами, отправиться в светлый Ирий на встречу со своими богами.

Павшие в ночной битве архи были уложены и усажены на погребальном костре таким образом, что на вершине сидели кудесники и воины, погибшие с оружием в руках, чуть ниже расположились люди вятшие, – ворожеи, купцы, да те старосты и дядьки ватажные, что в битву вступить не успели, а дальше все прочие.

Почти все ратные люди Большого обоза, окромя выставленного вокруг стоянки дозора и осторожа, собрались нынче у сложенной горою древесных стволов крады, проводить своих ратных товарищей и знакомцев в последний путь.

– Запускай красного петуха, походный воевода, заждались уже поди наших в Ирии. – Десятник Шрам протянул Вольге Лиходею четыре зажженных факела, по числу сторон света, роняющих на землю капли горящей смолы.

– Погоди пока с огнем, ватажник. – Имперский оберег пристально рассматривал огромную погребальную краду. – А скажите-ка мне, вятшие люди Тецкой земли, кого вы на вершину этой крады усадили? Кто перед богами нашими, за многие сотни павших прошлой ночью архов, ответ держать должен и речь свою вести будет?

– Ну а кого нам еще, как не походного воеводу на почетное место посадить? – Звяга Молчанович искренне удивился такому странному вопросу, но списал это на молодость имперского оберега. – Боярин Божен Раменский на вершине погребального костра посажен, славный муж Тецкой земли, старший староста вольной ватаги "Ярило" и походный воевода Большого обоза… Бывший походный воевода, разумеется...

– А с чего это вы воеводу бывшего, да на место почетное усадили?! Он прошлой ночью, как я знаю, даже мечом своим разок махнуть не успел, как упыри его к Марене отправили. – Вольга Лиходей был спокоен, но чувствуя свою правоту, ронял слова твердо и жестко.

К походному воеводе быстрым шагом подошел Хотен Сирота, младший староста вольной ватаги "Ярило", с покрасневшим от гнева лицом, и с трудом себя сдерживая, тихо проговорил:

– Воевода, ты у нас человек новый, и многого еще не понимаешь! Боярская семья Раменских одна из самых старых и влиятельных в Тецкове будет, не стоит тебе вятших людей Тецкой земли бездумно обижать, у нас так издавна по старшинству заведено.

– Я человек для вас новый, это ты верно подметил, Хотен Сирота! Но покуда я походный воевода Большого обоза, то буду стараться поступать по правде, а не так, как где-то, кем-то, и когда-то было заведено. – Вольга Лиходей с усмешкой выдержал брошенный на него полный неприкрытой ненависти взгляд старосты ватажников-ярых.

– Слушай меня, соратники! Во вчерашней жаркой битве, походный воевода Большого обоза, старший староста ярых Божен Раменский поратовать не успел, Марена его раньше к себе прибрала. А младший староста воронов Даромир Шелест в битве себя умелым ватажником показал, а в сече он сгинул, когда один на один не побоялся на скального турса выйти.

Он тварь свирепую убил, которая на эту краду десятки архов отправила, и еще бы столько же погубила, если бы не Даромир Шелест! Так кто же достоин перед нашими богами за павших товарищей и битву вчерашнюю ответ держать, – Божен или Даромир?!

– Даромир!!! – Слитно выдохнули архи, со словами походного воеводы согласились даже ватажники-ярые, ведь нет в правде никакого урона чести воинской.

Личный десяток рынд походного воеводы, во главе с Микулой Зубром, осторожно ступая по скользким, от вылитого на них масла, тяжелым бревнам, и стараясь не потревожить павших, пробрались на вершину крады, и пересадили своего бывшего младшего старосту вольной ватаги "Вороны" на лучшее место погребального костра.

– Слушай меня! Самой лучшей тризной по нашим павшим товарищам будет не чарка мёда крепкого, а смерть тех ворогов, которые их к богам отправили. Сейчас всем немедля отдыхать, этим вечером для многих из вас найдется дело ратное!

Огромный костер быстро занялся жарким пламенем, потрескивая сырыми сучьями и яростно подвывая взметнувшимися к небу огненными языками, а на вершине пылающей крады, на отрубленной голове одноглазого скального турса, сидел молодой, с застывшей навечно счастливой улыбкой на лице, парень в помятом панцире, и руки его сжимали тяжелое копьё...

Тецкая земля. Ночной поход.

На временный стан Большого обоза медленно наползала из леса легкая дымка тумана, затихало пение птиц, быстро, совсем по-осеннему, вечерело. Погребальная крада еще щедро окрашивала небо густым, жирным дымом, освещая часть мощеной дороги, а у большого шатра походного воеводы собралось не меньше сотни архов, рассевшихся на грубо сколоченные под это дело широкие лавки.

Небольшой костер, сложенный из сухих березовых чурок, легко разгонял сгущавшиеся сумерки, хорошо освещая поляну. Помимо головы Большого обоза – купцов, старост и дядек ватажных четырех старших ватаг Тецкова, кудесников и ворожеев, Вольга Лиходей позвал на совет всех командиров безымянных вольных ватаг, бывших при торговом обозе, а так же наибольшего конюшенного, отвечающего в пути за подводы, скотину и корма.

Собравшиеся удивленно шушукались, всем это было в диковинку, прежний походный воевода совет никогда не собирал, ну да новая метла по-новому метет, и люди притихли, когда вместе с привычным уже десятком своих рынд из своего походного шатра вышел имперский оберег.

– Доброго вам вечера, вятшие люди Тецкой земли и вольные ватажники, я вас собрал здесь потому, что дело предстоит нам непростое, а времени на пересуды нет. Говорить я буду только по сути, если какие вопросы появятся, задавайте их сразу, чтобы нам по кругу воду в ступе не толочь. – Вольга Лиходей присел у жаркого костра, протягивая руки к огню, осенними вечерами на имперском тракте бывало сыро и зябко.

– Сначала я свежие вести вам перескажу, и первая недобрая весть такая, – бродники по ночи на два отряда разделились. Один отряд, в шесть-семь сотен сабель, – спешенная конница бродников, с награбленным у нас добром сейчас к Тихой пристани отходит, с ними идет сильный шаман, Погонщик проклятых. Это он всех упырей по округе собрал и ночью против нас на охоту вывел!

Тихую пристань вороги уже седьмицу назад как захватили, а нас два дня на имперском тракте подкарауливали, и степняки точно знали, где Большой обоз на временную стоянку встанет. К завтрашнему вечеру они будут в Тихой пристани, сплавят награбленное на торговой беляне в Малую степь, сожгут Тихую пристань, а сами поплывут на второй торговой беляне захватывать Холодный ключ.

Нетерпеливо переждав крепкие ругательства ватажников и растерянные причитания купцов, самым первым хмуро высказался Хотен Сирота, младший староста ярых:

– Бродники Холодный ключ легко захватят, ежели до него добраться сумеют! Там под началом Стратима Густаря, младшего брата Божена, всего сотня ватажников-ярых верхами, мы их как раз сменять собирались. Град рудознатцев выставит не больше полутора сотен городских ратников, из которых большая часть на рудниках, артелях и заимках службу несет, да с двумя жрецами Сварога в помощь.

Если ополчение вольного града Стратим Раменский с городским посадником быстро собрать не сумеют, рудознатцы такую рать степняков сами не сдюжат. Откуда у тебя такие горькие вести, походный воевода?!

Побледневшее лицо, горькие складки губ, тоскливый, как у загнанного и подраненного зверя взгляд. Младшего старосту ярых, только что положившего в погребальный костер сотню своих ватажников и старшего старосту вольной ватаги "Ярило", скорбные вести о том, что еще сотня ватажников-ярых тоже, уже считай, что сгинула, словно надломили.

– Вести надежные, от патриарха перевертышей Северного клубка сегодня полученные. Услышьте меня, соратники, – все перевертыши с этого дня теперь под мою руку встали, и весь Северный клубок с нами вместе против бродников биться будет!

Вятшие люди Тецкой земли недовольно заворчали, от имени общества осторожно высказался купеческий староста Звяга Молчанович:

– Да как же можно этим нелюдям доверять, воевода, после того, что они прошлой ночью натворили?

После таких слов старосты купеческой гильдии, полностью с ним соглашаясь, одобрительно закивало все сословие купеческое, и добрая половина вольных ватажников.

– Верить им можно, это не просто дикие перевертыши, а Северный клубок имперских следопытов, уж не ведаю, почему они на Тецкую землю перебрались и за какой своей нуждой. А купцы ваши слабоумные, из Холодного ключа, детей их клубка похитили, а потом без суда справедливого полонян на рудники серебряные загнали, и добром не выдают. Было такое?!

Построжев лицом, имперский оберег глянул на торговых людей недобро, и присутствующие на ратном совете купцы почему-то сразу замялись, не находя разумного ответа.

– Ну про то мы позже с вами переговорим. А пока слушайте вторую недобрую весть. В лесу, всего в шести верстах от нашей стоянки на восток, прячутся пять свежих сотен столичной тяжелой пехоты копейщиков, которые даже не успели по ночи с нами в битву ввязаться!

Это большая сила, лучшая пехота Великого каганата, и у них приказ вступать с нами в битву, если Большой обоз двинет в сторону Тихой пристани. Может так статься, что в окрестностях Тецкова или Холодного ключа есть еще какие-нибудь воинские отряды Великого каганата, но патриарху Разору о них не ведомо. – Над поляной повисла потрясенная тишина, вторая недобрая весть была не лучше первой, и таила в себе немалую опасность.

– А теперь слушать меня, соратники, я расскажу, как мы с нашими бедами справляться будем. – Вольга Лиходей повысил голос, полностью завладев вниманием совета.

– Большой обоз поделим на три части. Первый отряд, из сотни лучших ватажников и полусотни перевертышей собранный, после полуночи, тайно и скрытно, пешим ходом пойдет к Тихой пристани. Первый отряд поведу я, со мною идет старший староста лешаков Невзор Чернохолмский, кудесник Милорад Ратоборец и тот из ворожеев, кто на ногах легче, потому как пойдем мы волчьей рысью, где быстрым шагом, а где дорога нам позволит, то бегом.

Лисун, выдели своего лучшего разведчика, отправим его к Тихой пристани немедля, конным, впереди нашего отряда, вместе с опытным имперским следопытом перевертышей.

– Сделаю, походный воевода. – Невзор Лисун подозвал одного из своих ватажников-лешаков, и начал ему тихо что-то втолковывать на ухо.

– Второй наш отряд, самый наибольший, здесь, вместе с торговым обозом остается, старший над всеми дядька ватажников-воронов Микула Зубр. Костров жечь вдвое больше, чем для обогрева требуется, чтобы разведчики бродников ухода нашей сотни к Тихой пристани не заметили! Оборону временной стоянки по возможности укрепить, ещё найдите завтра неподалёку глубокий овраг, стащите туда трупы упырей, бродников и скальных турсов, да землицей присыпьте хорошенько, нечего падальщиков и нечисть всякую на имперском торговом тракте разводить. – Микула Зубр молча кивнул, довольно оглаживая пятерней седую бороду.

– Третий наш отряд, в сотню конных ватажников, будет сопровождать малый обоз, который мы назад в стольный град Тецков отправим. В малом обозе повезут то оружие и брони, что от павших соратников осталось, и все добытые доспехи и оружие, с убитых бродников снятые. С малым обозом в столицу отправятся подранки, которых по ночи попятнали, в Тецкове их быстрее на ноги поставят, а нам они сейчас, – обуза.

Третий отряд выступает тоже в полночь, возницами на подводах пойдут перевертыши, они в темноте изрядно видят, еще полсотни перевертышей будут осторожем малого обоза упырей по лесу гонять. Подмогой пойдут два умелых ворожея, которые в пути за подранками присмотрят. Командиром третьего отряда ставлю младшего старосту ватаги "Ярило" Хотена Сироту.

Ватажный староста ярых, красный от негодования, аж с лавки вскочил, словно ужаленный.

– Ты чего же такое творишь, походный воевода? Старшие ватаги Тецкой земли с каганцами биться будут, а наша вольная ватага "Ярило" подранков и хабар с бою взятый сторожить приставлена?! Да за какую же обиду ты так с нами обходишься, Вольга Лиходей? Как мы теперь людям в глаза в Тецкове смотреть будем?! – Хотен Сирота уже почти кричал, сжав кулаки и наступая на парня, но вглядевшись в спокойное лицо имперского оберега, враз осекся, опешив.

– Ты, Сирота, лучше выдохни и язык свой колючий прибери, пока я с тебя за обиду спрашивать не стал. – Вольга говорил тихо, но слышно было каждому на совете.

– На первый раз я тебе, так и быть, прощу, но далее на себя пеняй, если приказы мои исполнять как должно не станешь. Теперь внимательно слушай меня, младший староста. Сколько всего у бродников отрядов, мы не знаем, может статься и так, что окромя Холодного ключа они и на Тецков напасть собрались, а потому вятших людей в стольном граде нужно о беде предупредить, чтобы они к обороне спешно готовились, и ополчение малое собрали, это твое первое важное дело в Тецкове.

Тем оружием и доспехами, что ты в стольный град доставишь, почти восемь сотен ратников в случае нужды какой вооружить можно, это твое второе важное дело в Тецкове. В сопровождение малого обоза с подранками, много ратных людей мне отряжать нельзя, ведь это ослабит второй отряд и тогда бродники своими пятью сотнями тяжелой пехоты стоянку Большого обоза приступом взять смогут.

В твоей вольной ватаге Ярило все воины верховые, а от конной сотни ватажников на широком имперском тракте в сече пользы куда больше будет, чем от пешей, если вдруг степняки на малый обоз с подранками напасть решат, это твое третье важное дело.

Ну и назад из Тецкова верхом вы воротитесь знамо дело быстрее, чем любая пешая сотня, впрочем это и в объяснении моем не нуждается. Услышал ли ты меня, Хотен Сирота, или мне тебя еще поупрашивать надо?!

– Я тебя услышал, походный воевода. – Младший староста ярых, по прежнему красный, но теперь уже от стыда, низко поклонился имперскому оберегу. – Прости меня, Вольга Лиходей, за слова мои обидные и необдуманные! Погорячился я...

– Простил уже, я о том тебе ранее сказывал. Когда третий отряд вернется из стольного града на стоянку Большого обоза, старшим над всеми, вплоть до нашего возвращения, станет младший староста ярых Хотен Сирота. Покуда я не вернусь, или весточку от меня не получите, с места ни на шаг не двигайтесь, нечего целый полк тяжелой пехоты бродников раньше времени на битву вызывать, пусть в лесу сыром пока сидят, припасы свои подъедают. – Вольга Лиходей встал у костра и широко улыбнулся притихшему совету:

– Ну и чего сидим, соратнички? У каждого забот немеряно вперед на три-четыре дня отмеряно, а они тут свои кости у моего костра греют...

В походном шатре имперского оберега уже ожидали дядька ватажников-северян Стоян, и уставший ворожей воронов Беляй, который присматривал за выздоровлением старосты Родовлада Зимы.

Сам Родовлад, по прежнему бледный, как выбеленное полотно, был бережно уложен на медвежьей шкуре и укрыт легким одеялом. Зима дышал учащенно и сбивчиво, и хотя в шатре было по-вечернему прохладно, на лице ватажного старосты проступали мелкие, как бисер, капельки пота.

– А ты чего здесь делаешь, дядька Стоян? – Вольга Лиходей присел на большой резной ларь, через пару часов уже нужно было выходить, а времени на сон почти не оставалось.

– Со старостой нашим пришел попрощаться, мне Беляй сказал, что он и до утра не доживет. – Тяжко вздохнул молодой ватажный дядька. – Я с тобой, старший староста, в поход на Тихую пристань хотел попроситься, бродников резать. Ты во мне не сомневайся, Лиходей, я по лесу как лось бегаю, в дороге не подведу!

– Я тебя дядькой ватажным поставил не для того, чтобы ты как лось по лесу бегал, а для того, чтобы ты за ватагой нашей присматривал, когда мне недосуг. – Притворно осерчал на Стояна походный воевода. – Здесь остаешься, мой приказ не обсуждается! Ватажному дядьке воронов Микуле Зубру поможешь за стоянкой обозной приглядеть, тут и так людей толковых всего горстка. А сейчас быстро дуй к нашим ватажникам, отбери вместе с Невзором Лисунон из них три-четыре десятка умелых копейщиков, но только тех, что на ногах легкие и выносливые.

– К нашим ватажникам… – Несмело улыбнулся имперскому оберегу Стоян, которому по нраву были такие слова походного воеводы. – Я все исполню, старший староста, даже не сомневайся, и в ватаге, и на временной стоянке порядок будет!

Когда затихли шаги уходящего ватажного дядьки, Вольга откинул одеяло, и обстоятельно осмотрев уже затянувшиеся раны старосты северян, удивленно и одобрительно покачал головой, ворожеи потрудились на славу. Затем, приподняв Родовладу веки, долго всматривался болезному ватажнику в глаза, умело нащупал на шее главную жизненную жилу, затих на десять ударов сердца, и нахмурился.

– Я вижу, что ты с такими случаями уже сталкивался, Лиходей? – С любопытством наблюдая за имперским оберегом, спросил старый ворожей.

– Было дело. – Не стал отрицать очевидное парень. – Что сказать мне про состояние старосты можешь, Беляй?

– Да ничего такого, чего ты уже и сам не знаешь. – Горько усмехнулся умелый ворожей ватажников-воронов. – Раны Родовлада Зимы почищены и подживают, беды от них ждать не стоит, а вот кровь его перевертыши со своей, отравленной, крепко смешали, когда старшего старосту зубами рвали. Кровь его мы силой Живы очистить не можем, да и никто не сможет, не слыхал я даже за случаи такие.

Умрет к утру Родовлад Зима, походный воевода, и я могу лишь так сделать, чтобы он тихо отошел, без боли и не мучаясь. Знавал я его хорошо, еще в имперские времена, по Холодному ключу, – весьма достойный был имперский гвардеец, суровый, но справедливый.

– Ну коли так плохо, то я еще один способ испытаю. – Имперский оберег достал из ларя бутылку крепкого мёда, обильно полил себе на руки и тщательно вытер льняным полотенцем. Затем взял пустую чарку, наполовину наполнил ее мёдом из той же бутылки и пробив себе ладонь острым ножом, стал сцеживать в чарку темную кровь.

– Да не неужели тебя, Лиходей, тоже перевёртыши в свое время погрызли, и ты после этого смог как-то выжить? – Опешил от неожиданной догадки седой ворожей. – Или всем имперским оберегам при храме Сварога жрецы вашу кровь намеренно с кровью перевёртышей мешали?

– То не моя тайна, старик, и потому ты от меня ты ответов не получишь. – Спокойно сказал походный воевода, протягивая ворожею полную чарку смешанной с крепким мёдом человеческой крови, и заматывая чистой тряпицей порезанную ладонь.

– Всю эту ночь, через каждые два часа, вливай ему в рот по нескольку глотков, а воды пить совсем не давай. Продолжай поить моей кровью, пока чара не опустеет, даже если ему все хуже и хуже становиться будет. Ежели к утру Родовлад умрёт, значит наши боги этого хотели, ну а коли выживет, то у нас – тебя, меня и Зимы, на троих будет одна общая маленькая тайна. В Большом обозе знать об этой тайне никому не следует, людям скажешь, что силой Живы старосту от Марены уберег, меньше досужих разговоров ходить будет.

– Значит, не рвёшься ты к власти, имперский оберег Вольга Лиходей? – Хитро прищурился ворожей Беляй. – Старшая вольная ватага "Север" – самая богатая и сильная во всей Тецкой земле, слухи между твоими завистниками уже всякие по нашему стану ходят.

– Не рвусь я к власти, ворожей, а просто делаю, что должно. – Походный воевода, не отводя своих глаз, выдержал тяжелый взгляд ворожея Беляя. – Нас, имперских оберегов, с самого детства воспитали как защитников империи, членов императорской семьи и всех архов. Империя архов распалась, никаких следов императорской семьи я так нигде и не отыскал. Сейчас для меня остались только архи, старик, одни лишь только архи...