Молот Перуна

Часть 1. Заря над Ольшевом

Глава 1. Коваль из Ольшева

...Ещё не взошло солнце, а Ростислав уже был на ногах — его разбудили тошнота и головная боль. Потянувшись, он поправил шкуры на жёстком ложе и, осторожно переступив порог, вышел на улицу. Глядя, как над Стоходом стелется туман, поднял руки к небу и, вдохнув ещё непрогретый воздух, облизал пересохшие губы.

После вечернего пира в голове Ростислава звенело, и думы казались тяжёлыми. Подойдя к бочке, коваль руками зачерпнул воду и погрузил лицо в живительную прохладу.

— Хор-р-р-ро-шо, — пророкотал он и улыбнулся утру, которое пахло росой и грибами...

Похмелье не сильно трепало душу, поэтому к работе дулеб был готов. Но перед тем как взяться за молот, он подошёл к оконцу, затянутому полупрозрачным бычьим пузырём, и прощупал раму. Убедившись в её прочности, бросил взгляд на долину и вздохнул — в воздухе витал запах дыма от очагов, который напомнил ему о скором приходе зимы.

— Спровадили Сбор, теперь можно и овин загружать, — пробасил Ростислав, вспоминая вчерашнее.

***

Солнце согревало убранные поля. В округе слышался гул голосов. С утра жители Ольшева жали злаки и травы — кто серпом, кто косой, а кто-то голыми руками... И лишь к вечеру дворы наполнились смехом, знаменуя окончание Дня Сбора Урожая.

Мужчины — крепкие, плечистые — отмахав косами, уложили пшеницу ровными рядами. Женщины ловко связали её в снопы, а дети, подобно стайке воробьёв, подобрали с земли упавшие колосья. Потом пшеницу погрузили на телеги, запряжённые волами, и свезли к амбару. И всё это время не прекращалась звонкая песнь. Она лилась из уст дулебов, восхваляя землю-матушку. А стоило красноватым солнечным лучам мазнуть по крышам, как по дворам поплыл аромат скошенной травы, смешанный с запахом свежеиспечённого хлеба.

И в этот благословенный час появились волхвы — хранители Рода. В их руках были корзины с урожаем и сосуды с напитками. Склонив головы перед идолами деревянными, они поблагодарили Перуна и Велеса за защиту и знания.

Старики на волхвов смотрели с глубоким почтением, пока дети вокруг с яблочками бегали.

Запустив руки в плетёные кузовки, хранители начали обряд. Читая молитву, они рассыпали зерно по земле. Их голоса слились воедино, и напев вышел громкий, чёткий, пронизанный высокими нотами:

«О, Род всемогущий, создатель всего сущего, благодарим тебя за дар жизни, за тепло солнца, за землю под ногами и небо над головой. Спасибо тебе за предков наших, за семьи наши и за детей наших, что продолжат род.

Перун — гроромовержец воинственный, молим тебя о крепости духа и силе в руках. Защити от племён северных. Надели мужеством нас, чтобы стоять за землю свою, за дома свои, за родных и близких своих. И пущай стрелы наши будут меткими, мечи острыми, а щиты крепкими.

Велес мудрый, хранитель душ и покровитель знаний, просим тебя о земле плодородной, об урожае богатом, о благополучии в домах наших. Даруй нам мудрость в делах и проницательность взглядов. Научи нас понимать не только язык свой, но и слышать друг друга.

И пусть знания эти освещают пути наши. Пусть скот плодится, поля плодоносят, а в семьях царит достаток и мир. Будем достойными мы предков своих, которые заветы хранили, к свету и мудрости стремились.

Да будет так!»

Плавно чествование богов перешло к священному дубу, ветви которого напоминали руки защитников, воздетые к Солнцу, могучие, но крючковатые...

Ствол дерева был таким толстым, что обхватить его не могли все дети селения, взявшись за руки. Жителям Ольшева порой казалось, что гигант своей пышной кроной удерживает Высокую Твердь, образуя связь между небом и землёй. А потому называли дуб по-мирному, по-домашнему — Родушкой.

Рядом со священным дубом возвышались камни-межи. На их «телах» виднелись письмена. Рунической вязью опоясывали они тёмные глыбы, сдерживая духов земли. Тропинки от них вели к алтарю, выточенному из скальной плиты. На поверхности были выбиты символы: камень, земля, огонь и вода.

Волхвы принесли сюда подношение, а после молитвы обратились к природе: «Камень — твёрдость духа нашего. Земля — сила всего, что мы видим. Вода — очищение плоти живущих и нас покинувших. Огонь — просветление и обновление дарующий. Примите гостинцы и смилуйтесь. Не топите берега водицею, не раскалывайте твердь земную, не жгите поля да леса».

Во время напева речь волхвов стала медленной, а каждое слово — взвешенным. Перетекая из уст в уста, молитва звучала разными голосами.

Тембр Белослава был низким, проникал глубоко. Жители сравнивали его с рокотом горной реки. Голос Рудослава поднимался чуть выше. Он немного дрожал во время молитв, но при этом силы не терял. Мощным, подобным грому, обладал Череслав. Рубил гласом своим, как топором. У Русослава был высокий чистый звук. Иногда выдавал он трель хлёсткую, а порой похожую на клёкот хищный. Оттого и прозвали голос его «соколиным».

Подобно речам своим, волхвы и по внешности были разными:

Первым из них Белослав шёл — седовласый старик, с мудрыми голубыми глазами, прославившийся целительским даром и пониманием человеческих душ. И в качестве знака на одеждах его была вышита руна «воды».

Второго волхва Рудославом звали. Он был рыжеволосым, кареглазым, похожим на язычок пламени. Даром предвидения обладал и на одеждах своих руну «огня» носил.

Третьим по счёту был Череслав — мощный и властный, с ярко-зелёными глазами. Силой наделённый нечеловеческой — на плечах своих брёвна таскал, и что ни посеет, то всегда всходит, а после растёт, колосится, общину кормит. Оттого на теле его руна «земли» была.

Круг замыкал Русослав, обладавший искусством особенным. Понимал он речь разную: человеческую, животную, птичью. Слыхал, как кусты друг с другом переговариваются и мхи под ногами шепчутся. Оттого руну «камня» носил и помогал каждому, кто в беде оказывался.

В тёплое время года хранители собирались у Родушки, а в зимнее — возле алтаря. И стоило Белославу взять первые ноты — стихал даже ветер. Люди чувствовали себя уверенней, так, словно были под защитой самого Перуна-громовержца. А после молитв и подношений разных слушали наставления. Волхвы говорили о мире, гармонии и уважении, в которых нуждается каждый.

***

...Вот и вчерашний день не обошёлся без напевов громких, прошений всяких и праздного застолья. Такого богатого, что наутро Ростислав дух растерял и в кузню идти не хотел. Но откладывать дела он не мог — слава о таланте его ближние земли облетела, и от желающих заполучить меч, серп или топор отбоя не было.

Сколько помнил себя славянин — всё с горном работал. Пока маленький был — к отцу бегал. Когда дед состарился, его помощником стал. А после смерти их главой семьи сделался и лавку открыл, где не только оружие и орудия труда продавались, но и амулеты разные.

Перед жаром коваль не роптал. Входил в кузню смело и полной грудью вдыхал влажный прогретый воздух, оставлявший во рту привкус железа и древесного угля.

Вот и сегодня, не прибегая к опохмелу, подошёл Ростислав к горну и раздул рубиновый отблеск поленьев до трескучего пламени. Взял длинный прут, сунул его в калёную «глотку» и подождал, пока жар железо оприходует.

Прогревшись, прут стал мягче и послушнее. Ростислав, вытащив его, кинул на наковальню, взмахом рассёк воздух и обрушил часть силы на неказистое полотно. С низким звоном, похожим на гул, молот выбил из заготовки искру. Одну, вторую, третью...

От этих ударов по кузне разошлись вибрации, и горячая пыль осела на коже.

— Хо-хо, — выдохнул коваль и вытер со лба капельки пота.

Окинув бывший прут взглядом, опустил его в воду. Холодная гладь приняла заготовку с шипением. А после снова раздались глухие удары. И так продолжалось, пока пар не вытеснил из помещения горячий воздух.

Закончив работу, Ростислав выпрямился и положил клинок на низенький деревянный стол. На уставшем лице появилась улыбка.

— Этот меч пройдёт испытание временем и долго прослужит хозяину, — с гордостью произнёс дулеб и, оставшись довольным, покинул кузню.

Ростислав медленно шёл к реке. Ему нравился закат над Стоходом. И не случайно, ведь в этот час вода становилась глубокого багряно-золотистого цвета. Переливаясь оттенками красного и жёлтого, она дарила покой.

Тёплый ветер трепал мягкие кудри дулеба, навевая воспоминания.

Ростислав думал о времени, проведённом за обучением в кузне, о детстве и юношестве, прошедшим у пламени, и сердце его наполнялось тоской.

Он был дулебом ладным — крепким, сбитым, среднего роста, с большими руками. Но из-за работы своей покрылся шрамами мелкими, от времени побелевшими. Хотя стати его не убавилось: как был Ростислав первым мужиком на деревне, так им и остался. На каждое гуляние девки к костру звали, просили молот тяжёлый на время оставить.

Выйдя на берег, коваль задрал голову. Он наблюдал, как по нежно-розовому полотну медленно плывут облака и как разливается туман над рекою, укутывая увядающие камыши.

— Благодать, — прошептал Ростислав, вдохнув вечерний, напитанный прохладой воздух.

Подул ветер. Он сорвал с клёнов пёстрые листья и бросил их под ноги дулебу. Где-то вдали раздался плеск рыбы. И снова всё стихло.

«Пора домой», — подумал коваль и уж было собрался вернуться, но услышал голоса детворы. По ним Ростислав узнал Всеволода — сына ткачихи Радмилы и Яромира — отпрыска Ратибора-косца.

— Ты новость слыхал? — спрашивал рыжий с конопушками на загорелом лице.

— Нет, — ответил второй мальчик, — что-то пришлое?

— Говорят, коваль наш делает амулеты необычные. Если такой наденешь, то в бою не пропадёшь! — рассказал Всеволод.

— Брешешь! — не поверил ему Яромир. — Ростислав наш — кузнец умелый, но не волхв. Откуда у него силы дивные, хранителям подобные?

— Мне дед сказал, что это у них семейное. Каждый в роду ковалем был, ни огня, ни воды не боялся. И в кузне своей особое что-то выковывал. А ты руки Ростислава видал? Во-о-от такие! Кулаки как молоты! По-любому Перуном отмеченный, — настаивал мальчик.

Яромир задумался и произнёс:

— Может, ты и прав. Видел я как-то, что Рудослав к нему захаживал. Слышал, как тот о рунах что-то говорил...

— Во-о-от! О чём и речь! Бабы шепчутся, что к Ростиславу скоро вся Волынь выстроится. Кто за мечом острым, а кто за амулетом дивным, — продолжал Всеволод.

— Жениться надо, а не по наковальне бить, — ответил ему чернявый друг. — Так, отец мой говорит...

— Жениться, — передразнил его рыжий и поморщился. — Я вот тоже жениться не хочу. Буду ремеслом своим заниматься! Так что не прав батька твой.

— Прав! Ещё как прав! — повысил голос Яромир. — И твой был бы прав, если бы в топях не сгинул. Так, что не чеши языком попусту! Идём лучше мамке твоей поможем ткань сложить.

Всеволод зашипел на друга, подобно гусю, но спорить не стал.

— Идём, — согласился он и побежал в сторону дома.

Яромир же нахмурился и вдаль посмотрел, а увидев на берегу Ростислава, рукой помахал. Коваль в ответ кивнул только и взгляд свой на Стоход перевёл...

Небесный знак

Предрассветные сумерки застали Ростислава сидящим за грубо сбитым столом. Коваль, не обращая внимание на прилипшую от пота рубаху, вытачивал из железа остроконечную фибулу, которая должна была стать ещё одним амулетом. В горне дрожало малиновое пламя. Облизав руду, оно согревало коваля и ждало, когда тот сунет в раскалённую пасть ещё один прут. По телу дулеба пробегали мурашки, стоило сквозняку коснуться прогретой кожи.

— Чего-о-о с-с-с-сиди-и-иш-шь? Кого ждё-ё-ёш-ш-шь? — с яркими искрами вылетало из распахнутой раскочегаренной пасти, но Ростислав молчал. Казалось, он не замечал призыва пламени. Держа в руках заготовку, дулеб осторожно выпиливал тонкие завитки.

«Завтра прибудут торговцы», — думал он, желая пару своих амулетов обменять на чужеземный товар.

По слухам, караванщики везли в Ольшев не только вино и ткани, но и различные специи.

***

Ростислав узнал о прибытии георгийцев неделю назад — путник, проходивший мимо, вручил ему тряпицу с незнакомыми символами.

— С юга идут, — сказал он и поправил капюшон балахона, сшитого из грубой ткани.

Удивившись, дулеб не сразу заметил на руках незнакомца золотые браслеты. Но когда увидел ценный металл, насторожился.

— Снаружи нищий, а под одеждой сокровища носишь, — подметил он и осторожно молот в руки взял. Не как орудие труда, а как средство защиты.

— Тищэ ти! — шикнул на него путник. — Нэ ярис. Дэло у мэня сэрозное: по городам и сэлэниям вэст разносит и о караванэ с товаром прэдупрэждат.

Ростислав нахмурился и, схватив иноземца за грудки, рявкнул:

— А, ну, признавайся! Кем будешь?!

Незнакомец, понимая, что от коваля не уйти, решил говорить как есть:

— Как это... по-ващэму? — На мгновение его загорелое лицо скривила «маска» страха, но тут же глаза засветились надеждою, и мужчина проговорил: — Громогласник я. Вэстник! Брат твой.

— А чего крадёшься, как мышь? — выпытывал Ростислав. — Мадьяр поди?!

— Упаси господи! — перекрестился тот. — Гэоргиэц я!

— Георгиец, да? Ну, что ж... Выяснять будем, кто ты и зачем бродишь здесь, — решил дулеб.

— Я собиралса к старщэму ващэму. Чтоби всо чин по чину било, — уверял тот, пытаясь чётко произносить слова.

— А чего по осени-то? — удивился коваль. — Урожай собран. Люди к зиме готовятся...

— По лэту прийти нэ могли ми. Кочэвники прокляти всэ пути пэрэкрили. Того и гляди в рабство бы взали, — ответил незнакомец. — А сэйчас ужэ нэ сэзон... А нам до холодов товар продать надо. Сэмьи с дэнгами ждут. Но эсли до пэрвого снэга нэ успээм, то в ващих краях останэмса. Путь нэ близкий, мэсить гряз не хочэтса.

Услышав историю, Ростислав призадумался.

— Ну что-о-о же, — отпустил он чужака. — Отведу тебя к старосте нашему. Но если задумал чего, то я из твоей головы чугунок сделаю и аравам продам!

— Честно говору тэбэ! Нэт злого умисла! Торговат эхали. Поздно приэхали из-за воров разних! — запричитал георгиец. Но божился он недолго — лишь пока до дома старосты шёл. И пока шёл, по сторонам смотрел, народ местный оценивал.

— Чего зенками лупаешь? — спросил его коваль.

— Смотру куда палатки ставит будэм. Житэли прилични, должни купит много, — ответил громогласник.

— Так вот же она, площадь наша. Здесь мужики, бабы и дети малые собираются, — произнёс Ростислав, указав на широкое пространство, где виднелись торговые ряды.

Дом старосты стоял напротив них и выделялся большими окнами с резными наличниками. Сбитые из крепкого дерева и окрашенные охрой, они привлекали внимание не только приезжих, но и самих жителей.

Войдя в чисто выметенный двор, Ростислав и георгиец увидели бочки с водой, стоящие возле открытых дверей. Рядом были плетёные корзины, полные урожая: краснобоких яблок, синевой налитых слив, ароматных груш... Из-под лавки виднелись короба с репой, редькой, морковью. И посему было ясно, что староста — человек добротный, трудолюбивый.

— Владимир! — позвал его коваль. — Я к тебе гостя привёл. Поди, погляди!

— Ужо, — послышалось низкое, глухое из тени, и на пороге появилась внушительная статура, рядом с которой георгиец хилым казался.

— А-а-а, Рости-и-исла-а-ав... — растянул гласные староста и на улицу вышел. По его виду сразу стало понятно — бывший дружинник.

Взгляд Владимир не прятал и на мир смотрел с высоко поднятой головой. Одевался он просто: в белую свободную рубаху длиной до колен и удобные тёмные штаны. Волосы собирал в низкий хвост и по нескольку раз за день вычёсывал бороду. Оттого лик его был ухоженным, почти лощёным.

Увидев его, георгиец поклонился.

— Мир дому твоэму, господин! — поздоровался он, протянув правую руку ладонью вниз.

— И твоим близким не хворать, — произнёс Владимир, также ответив на приветствие. — С чем пожаловал?

— Да вот добрий чэловэк на пути к тэбэ пэрэхватил. Договоритса хотэл я, щтоби в ващэм сэлэни вэщи сторговат. Караван ужэ близко, но до Волинэ нэ дойти. Караванщики болэют, а впэрэди зима. Щто дэлат? — запричитал чужеземец.

— А мыто* платить будете? — поинтересовался староста.

— Обижаш, господин, покажи гдэ митний двор находитса. Всо оплатим, — пообещал георгиец.

— Ну что ж, — согласился Владимир. — Пойдём до переправы, что ли? Уладим дела торговые и можешь своих ждать.

Услышав это, чужак обрадовался. На лице его обветренном появилась улыбка, и волнение, казалось, ушло. Приосанившись, мужчина протянул старосте всё ту же тряпицу.

— Разноэ ми вэзом. Здэс список указан. Вот спэции, пранности, а тут ткани и камни драгоцэни. Для жэнщин украшэни — сэрги, колца. Вино эсть, сладости, виноград бэз косточки.

— Дорого-богато, — оценил Владимир.

— Для кнажэго двора собирали. Но мадяри и бэрбэри вдол Карпат пошли. Всэ дороги и тропи забрали. Нэлзя било. Говорат, они мужчин ловит, достоинство отрэзат и живой товар в гарэм продават. А нам в гарэм нэлза. Нас дома сэмьи ждут, — говорил чужак, и по мере слов своих всё больше нервничал.

Ростислав, чтобы без дела не мается, за старостой увязался и, сбоку пристроившись, стал вестника чужеземного разглядывать.

— Как зва-а-ать тебя? — спросил старший дулеб.

— Иванэ, — ответил тот.

— Иоанн* зна-а-ачится, — одобрительно крякнул Владимир и на коваля посмотрел. — Ну, добре, Ива-а-анэ! А это наш Ростисла-а-ав. Сла-а-авный малый, только недоверчивый. Не серчай на него — он о на-а-ас заботится. Вишь, сколько деток бегает? Им защи-и-ита нужна.

Георгиец, казалось, зла не держал, но подходить близко к ковалю не стал — всё ещё помнил хватку медвежью, такую, которой любой силач позавидует. Ростислав это оценил и на гостя ещё раз глянул.

Иванэ оказался не только ниже Владимира, но и худее. Хотя маленьким, тощим его назвать было сложно. Скорее подтянутым, стройным, с орлиным профилем и живыми глазами.

«На вид лет тридцать», — подумал коваль, изучая обличие вестника.

От взгляда дулеба по позвоночнику георгийца бежали мурашки, и он каждый раз вздрагивал, стоило Ростиславу оказаться чуть ближе. При этом Иванэ старался не обращать внимания на звон колокольчика, спрятанного под балахоном.

— Что это цзенькает? — поинтересовался коваль.

— Колоколчик, — ответил иноземный гость и со вздохом отвязал его с пояса. — Он звэнит, щтоби вниманиэ житэлэй привлэкат.

— А-а-а-а, — протянул басовито Владимир и на земляка своего глянул.

— Правду Иоанн говорит. По этому звону я обнаружил его — он огородами вглубь селения шёл, — рассказал Ростислав.

Услышав слова коваля, георгиец закивал, а после спросил:

— Эщо долго идти будэм?

— Пришли, — ответил староста и пальцем вдаль показал. Иванэ посмотрел в указанном направлении.

Медленно струящиеся воды Стохода подмывали песочные берега. Они обнажали останки старых лодок и обломки скамьи. Крепкий мосток был перекинут через широкую реку, и когда георгиец с дулебами подошли к нему, то увидели небольшой домик, построенный из толстых сосновых брёвен.

Иванэ первым ступил на влажные доски. Следом за ним шли Ростислав и Владимир.

— Осторожнее будь, — пророкотал староста. — Не поскользнись.

— Гдэ Иванэ пройти там и каравану идти, — ответил георгиец. Коваль усмехнулся и потянул влажный воздух.

Кожей ощутив речную прохладу, Ростислав посмотрел на медленно бегущие облака. Подставив лицо под порыв осеннего ветра, расслабился.

— Дальше я с вами не пойду, — сказал он.

***

С того дня прошла неделя, и Ростислав, желая отведать репу, тушенную с мясом и новыми специями, допиливал свой амулет. И вот, коснувшись инструментом тонкого завитка, коваль сдул железную стружку. А после, налив в деревянную плошку воды, опустил туда заготовку.

Стоило цацке погрузиться на дно, как на завитках появился узор из переплетённых линий. Тут же вода в плошке забурлила и выпустила наружу облачко пара.

— Да будет у кого-то любовь, — проговорил дулеб, положив на ладонь небольшую фибулу. Тёплую и изящную, как настоящий июньский закат.

А тем временем солнце «прокатилось» по небу, и тишина опустилась на Ольшев. По земле застилался туман... Ростислав, потушив огонь в горне, задумчивым взглядом окинул жерло.

— Рано, — прошептал он спустя время и завернул фибулу в чистое полотно. А потом, осмотрев кузню, вышел на улицу.

Идти на берег Ростиславу совсем не хотелось, потому он наблюдал за соседями, которые не торопясь возвращались домой. И вот когда за жителями закрылись крепкие двери, а последний луч солнца мазнул по могучему Родушке, небо окрасилось в неестественный медный цвет.

Всего мгновение, и в рыжем «зареве» исчезли все звёзды. И Ростислав, видя, как хвост небесного тела коснулся земли, прошептал:

— Перун громогласный, защити нас от бед надвигающихся. А коли сам не смогёшь, так силушку дай. Надели руки мои даром своим, чтобы я твою волю исполнил.

Не успело отзвучать слово последнее, как свет ярче стал, и ладони дулеба пронзила тысяча игл. Тоненьких, маленьких, острых, почти незаметных.

«Да будет так!» — раздался голос в голове коваля, и тот зажмурился.

А когда глаза вновь открыл, то увидел, как блиставица ясная унеслась за тысячу звёзд. И пока другие по домам прятались, слова Рудослава вспоминая, Ростислав на крыльце стоял. Он смотрел в темнеющую высь и всем своим естеством неладное чувствовал.

* Предрассветные (утренние) сумерки — часть суток, когда Солнце находится ниже математического горизонта, но из-за рассеяния солнечного света в атмосфере Земли нет полной темноты. Сумерки наблюдаются перед восходом Солнца.

* Мыто — вид налогового платежа (торговая пошлина), взимавшийся на Руси в 10–12 вв. с купцов и торговцев за провоз товаров через города и заставы, а также за торговлю на рынках.

* Иоанн (Иванэ) — имя имеет древнееврейские и греческие корни, означая «Помилованный Богом». Появление имени связано с распространением христианства, которое привело к адаптации библейских имён в местный язык. В Грузии (Сакартвело) (георгийцы, картавели) стало популярно в период раннего Средневековья (начиная с 476 г. и заканчивая в 1050 г.).

* Грузия была крещена в 326 г. благодаря деятельности святой равноапостольной Нины. Эта дата отмечается Грузинской православной Церковью.

Неспокойное утро

Первые лучи солнца едва коснулись кровель деревянных изб, а на площади уже собралась возбуждённая толпа. Перешёптывания, смешки, громкие голоса и возмущение слились в один хор так, что никто не заметил пробуждения петухов.

— Видела, видела я! Большое косматое тело упало на землю. Всё поле оказалось в дыму! Похоже, конец света пришёл! Конец нашему роду! — восклицала Параскева — старуха, на продажу пёкшая хлеб.

— Что вы, бабуня, успокойтесь! Если бы поле было в дыму, то и огонь был бы. Но Родушко цел и невредим, да и алтарь не тронут. Приснилось вам всё, — возразил ей Исай, пришлый с южных земель.

Толпа, слушая соседей своих, взволнованно переглядывалась. Никто из местных не мог утверждать, что это было, ведь каждый боялся покинуть дом. Сияние небесного тела просочилось через оконца и щели, и свет был таким ярким, что думалось, будто смешались два мира — Явь и Навь. Поэтому слова Параскевы многим казались более убедительными.

Ростислав бы им поверил, если бы сам не видел блиставицу, а так он просто слушал разные речи и качал головой. Сонный и озадаченный, дулеб тёр лицо шершавыми ладонями и отчаянно пытался сохранить здравый смысл.

Внезапно раздался пронизывающий до глубины голос.

— Ну-у-у, чего молчишь? — обратившись к Ростиславу, «бурлил» Белослав.

Толпа, видя белоснежные одежды волхва, расступилась. Во взглядах тут же появилась смиренность, и головы крестьян опустились. В воздухе почувствовались ожидание и напряжённость.

— Ты свидетелем был, — продолжал говорить Белослав. Крепко держа посох в руке, он уверенно шёл по залитой солнцем площади. — Так расскажи землякам, что видел?!

Ростислав дрогнул.

Сотня пар глаз впиявилась в лицо, плечи, руки коваля. Привыкнув к одиночеству и шипению раскалённого железа в воде, тот чувствовал, как люди разглядывают каждую складку на его одежде. Это заставило Ростислава поёжиться.

Беспомощно сжав рукоять молота, коваль кивнул.

— Прав старик! — молвил он. — Во дворе я был. Видел, как по тверди небесной блиставица летела. Расчертила свод, осветила землю и унеслась прочь. В сторону мадьяр проклятых.

— Она явилась подобно сухой* молнии и разделила небо и землю. Разметав серебристую гриву, указала опасность грядущую, которая явится к нам с Востока! — подтверждая слова дулеба, произнёс Рудослав, появившийся с другой стороны площади.

— Мадьяры! Мадьяры! — послышался ропот.

— Нужно быть готовыми! — уверенно пробасил Череслав. — Причерноморские степи недругов укрывают. Там свои боги. Договориться не выйдет.

— Прав, — заклекотал Русослав, прискакавший в Ольшев на коне. — Всей душою прав! Травы нашёптывают... Говорят мне, что топот тысячи ног слышен. Нужно ехать в Волынь, предупредить княже о бедствии.

— Погодь! Не спеши, — проговорил Рудослав. — Видение мне было. Должен караван придти южный. Там у старца одного вещь ценная будет. Ростислав её выменять должен.

И снова всё внимание на коваля перешло. Но, прежде чем тот возразить вздумал, огненный волхв указание дал:

— Предложи торговцу приезжему фибулу остроконечную. Пущай он её дочери своей подарит. Волнуется старик, что в девках останется. Но стоит ей самоделку твою к платью приколоть, так сразу замуж выйдет. Ты же, коваль, взамен об осколке спроси, на берегу Днепра найденном. С виду железка невзрачная, но тебе отзовётся.

Ростислав вздрогнул, когда об амулете услышал. Он его втайне целую неделю вытачивал и в живом пламени закалял. Но против слов Рудослава, видящего прошлое, настоящее, будущее, пойти не посмел.

— Воля твоя, — согласился дулеб, на волхва глядя. — Как говоришь, так и сделаю. А теперь к князю Владимирко спешите. Без вашего наставления ему тяжко придётся...

— Добре, — согласился Владимир, стоявший в тени и весь разговор с самого начала слышавший.

Площадь, окружённая небольшими домами и другими постройками, с вытоптанными дорожками и утрамбованной землёй, на которой собрался народ «ожила» не сразу — люди стали разбредаться и наводить порядок лишь после ухода волхвов, а всеми действиями стал руководить Владимир.

Узнав от Иванэ, сколько будет обозов, староста освобождал место под шатры. Его громкий голос слышал и Ростислав. Не желая искать по торговым рядам георгийца с осколком, коваль подошёл к старшему дулебу.

— Здрав будь, — поприветствовал он Владимира.

— И тебе не хворать, — ответил староста. — Хочешь узнать, где фибулу сбыть?

— Как чертяка прозорлив, — хохотнул Ростислав и показал амулет.

Слегка матовая вытянутая булавка имела изогнутую S-образную форму. Её тонкая игла выступала из центра, но гранённый набалдашник делал украшение безопасным. Необычный орнамент покрывал основную часть фибулы. Изящные завитки и тонкие петли плавно перетекали друг в друга, создавая вид «бесконечности». Верхнюю часть булавки украшал символ Солнца, который Ростислав сделал точными мелкими уколами.

Оценив фибулу, Владимир на коваля посмотрел.

— Ну-у-у, Ростисла-а-ав, удиви-и-ил, — протянул он, восхищаясь чернением. — Каждый завиток словно живой. Сколько трудился над окаянной?

— Семь дней кряду, — ответил дулеб и булавку в ткань завернул.

— Такую красоту да за кусок железа, — вздохнул староста, — ла-а-адно... Здесь старика посадим. Пущай торгует на дом мой глядя.

— Что только нам эта вещица даст? — спросил Ростислав.

— Кто ж его знает! — хохотнул Владимир. — Если Рудослав видел, значит, так надо. Не нам оспаривать.

— Так и не спорит никто, — выдохнул коваль и задумался.

***

Нечасто на просторах волынских равнин бывали гости, потому дулебы георгийцев приметили сразу.

Старший караванщик стоял во главе колонны. Он сильно отличался от других тем, что в седле держал спину ровно. Высокорослый, скуластый, с густыми чёрными волосами, подхваченными синей лентой, он действительно мог сойти за товар, попадись в руки берберам.

— Это Лэван, — произнёс Иванэ. — Жэнатий. Двоэ дэтэи имэт. Болшим имуществом владэт.

Владимир, услыхав характеристику, одобрительно улыбнулся, а вот девицы пригорюнились.

— Ненашенский он, — послышался шёпот, вызвав у старшего дулеба насмешку.

— О, ку-у-уры, — усмехнулся тот, насчитав в караване аж двенадцать телег с добром.

— А чего сразу куры?! — подбоченилась дородная Злата — дочь местного торгаша. — Ладный, складный и богатый! Мужик завидный, жаль, что женатый!

— У нас Ростисла-а-а-ав свободный, — протянул Владимир, караванщика гордо встречая.

— Ростислава от молота не оторвать. С утра до вечера в кузне работает, а после небом любуется. Где ему до нас?! Так и помрём девками, если коваля дожидаться будем, — ответила Любава, внучка старой Параскевы.

— Твоя правда, — согласился староста и руку Левану протянул.

Войдя в Ольшев на своих двоих, тот представил спутников:

— Это Николаз, Василий, Мамука, Заза, Шота и Сосо.

— Рады гостям, ра-а-ады, — одобрил Владимир, георгийца по плечу хлопнув, и взгляды жителей сосредоточились на других караванщиках.

Рядом с Леваном был Николаз — высокий, крепкий мужчина лет сорока, с густой чёрной бородой и выразительными глазами. Его лицо покрывала сетка морщин, свидетельствовавших о трудностях, пережитых в дороге. Одет он был во льняную рубаху, кафтан из козьей кожи и тёмные штаны. На голове носил шапочку, расшитую бисером, на ногах — высокие сапоги с мягкой подошвой.

За Николазом в сопровождении охраны шли другие торговцы. Они были разного возраста — от двадцати восьми до пятидесяти. Но пока одни казались здоровыми, другие, судя по бледности лиц, страдали болезнями.

— Э-э-этих, — Владимир кивнул на Мамуку и Василия, — отправьте к Мари-и-ие. Пущай хворь выгоняет, пока весь Ольшев не полёг.

— Вместе с вещами? — поинтересовалась Златка, косу на плече поправив.

— Скарбом пущай Лева-а-ан распоряжается. Остальные, — староста повернулся к гостям, — проходи-и-ите. Чувствуйте себя как до-о-ома.

И не успели те скрыться, как внимание зевак на тянувших телеги мулов и волов перешло. Но сколько бы мужики и бабы ни выглядывали, а самого товара видно не было. Его скрывали кожаные пологи, натянутые на рамы из можжевелового дерева. Животных георгийцы украсили не хуже ярмарочных осликов во время Масленицы.

— Смотри, смотри, — раздавались детские голоса, — у того быка атласный бантик на хвосте!

— Точно! А... А у этого вьючного ушки под шапочку с монетками спрятаны. Краси-и-иво!

— Ага-ага, вон, гляньте! Копыта разноцветные! А в гриве кобылы колокольчики!

Голоса заполнили округу, и торговцы, увидев румяные щёчки детворы, заулыбались.

— Оре-е-е-ехи! Сухофру-у-укты! Други-и-ие сласти, — громко произнёс Леван, заметив интерес.

Звон монет перекликался с цзэньканьем колокольчиков и сливался с бархатистым тембром караванщика, речь которого была чистой, лишённой чужеземного произношения.

— Мы приехали к вам из далёкого города Тифлиса, где душу радуют тёплые источники! Привезли много вкусностей и разных вещей... — продолжал говорить Леван, не скрывая зазывающих нот.

— А Тифлис, — это где? — спросила Любава, ближе всех к каравану подошедшая.

— О, прекра-а-а-аснейший город выстроен на берегах могучей Куры, — соловьём заливался Леван, положив на ладошку Любавы цурули*.

Владимир не желал больше слушать, как девки гостей обольщают, потому рукой махнул и отправился в кузню.

***

Пока Владимир шёл, всё думал о словах волхвов и судьбе, которая легла на плечи Ростислава.

«Неспроста-а-а это, — размышлял староста, ладонью пыль с некошеных трав собирая. — О-о-ох, неспроста! Перун всемогущий, какову-у-у ношу ковалю нашему вы-ы-ыдал ты?»

Взгляд ярких голубых глаз устремился в небо, но ответа не последовало. Лишь сухой ветер лизнул веки, заставив Владимира жмуриться. В этот момент старший дулеб вспомнил о набеге печенегов, которые едва не разорили Волынь, из-за чего пришлось укрепить стены и усилить оборону.

— Северя-я-яне, печене-е-еги, мадья-я-яры... Кто только нас не би-и-ил, — произнёс бывший дружинник, — и сно-о-ова в бой...

Остановившись, Владимир посмотрел вдаль и увидел кузню. Она была низкой и крепкой, возведённой из брёвен, почерневших от жара и времени. Потянув всей грудью воздух, староста буквально ощутил запах любимой смеси, состоявшей из ароматов смазочных масел, древесного угля и раскаленного железа...

* Сухая молния — разряд молнии во время грозы, которая проходит без существенных осадков. Это случается при высокой температуре и низкой влажности воздуха, когда дождь испаряется, не достигая земли. Сухие грозы очень опасны из-за возникновения пожаров. Они легко поджигают сухую траву и деревья, а ветер способствует распространению огня.

* Цурули — кубики из кристаллического сахара, иногда смешанного с кунжутом или орехами. Служили заменой конфет.

В бреду

Над Ольшевом куполом раскинулось синее небо. Клубы белёсого дыма поднимались из горна. Аромат специй смешался с запахом выделанной кожи. Владимир, сообщив Ростиславу о караване, спешил домой. Он старался не оборачиваться, спиной чувствуя присутствие коваля.

Тот и впрямь старосту взглядом провожал, а после, когда могучий дулеб из виду скрылся, сам в дорогу засобирался.

Потушив огонь в горне, закрыл лавку и, спрятав в карман мешочек с дирхемами*, в амбар заглянул. Там царили чистота и порядок: заготовки на зиму сделаны, по новой сбитые мотыга, заступ и соха в подпол убраны, заточенные топоры на версту* положены, и даже новое зубило своё место заняло.

— Лепота, — одобрительно пробасил коваль и, опустив с наружной стороны массивный засов, к шатрам поспешил.

***

Ростислав пришёл в удивление, оказавшись на площади поздним вечером. Ольшевцы, обычно спешившие по домам с заходом солнца, всё ещё толпились возле шатров, рассматривая чужеземный товар: яркие ткани, изящные украшения из злата и бронзы, глиняные сосуды, расписанные руками мастеров. Одни любовались зайцами керамическими, а другие покупали солёные сыры.

— Луки! Крепкие лу-у-уки! С тетивой из конского во-о-олоса, — басили торговцы, зазывая богатырей.

— Кожемя-я-ятные сапоги, цвэтны-ы-ые платки-и-и, штанцы-ы-ы-ы охотничьи, кафта-а-аны мэхом оторочэнные, — слышались голоса, слившиеся в унисон. Одни говорили неясно — прожёвывали речь, другие вещали на чистом славянском языке.

Но Ростиславу не нужны были ни ножны новые, ни кушаки яркие. Молча продираясь сквозь толпу, он к старому торговцу за куском железа шёл — за тем самым, про который Рудослав говорил. И вот, стоило ковалю поравняться с калиткой Владимира, как он увидел пёстрый шатёр, в котором продавались специи.

«Вот ты ж... живительная сила! — мысленно выругался Ростислав, вдохнув пряный аромат. — Придётся за монеты брать».

— Вэчэр добри! Щто купит хотитэ? — поинтересовался старик, одетый в свободную длинную рубаху и простые штаны.

— Нужна специя для репы, тушенной с мясом. Кардамоном называется, — проговорил коваль, не желая отказывать себе в заморской пряности.

— Гдэ жэ ти слихат о таком? — спросил георгиец, достав из плетёного короба длинный керамический сосуд с тонкой горловиной.

— Пробовал в большом городе, — ответил дулеб. — Понравилось так, что животу покоя не даёт.

Услышав это, старик улыбнулся и цену назвал:

— Кардамон нэ дэшови. Его морскими путами привозит аж из далоко Индии. Могу эти зорна на кона обмэнат. Эсли кона нэт, тогда два златника или сэм сэрэбряных дат можэщ.

— Ни-и-и-ичего себе, — протянул Ростислав. — Не ожидал, что эта трава за кошель кусачая.

— Сами дорогиэ спэци — кардамон, мускат, щафран. Нэ каждому смэртному по карману. Вибэри, щто проще, — проговорил торговец и керамический сосуд снова спрятал.

— Не, — покачал головой дулеб, — доставай траву свою, расплачиваться буду. Коня и златников не дам, а вот семь серебряных держи.

Тут же коваль туго набитый кошель достал и, отсчитав дирхемы, торговцу протянул.

— Откуда у кузнэца столко сэрэбра? — поинтересовался старый георгиец, отсыпав в мешочек четыре столовые ложки* кардамона.

— Самоделки продаю, — ответил коваль. — Помимо топоров, мечей, серпов, подков и прочие амулеты делаю. Какой ни купи, всяко пригодится, — хохотнул дулеб.

— Амулэт говорищ, — произнёс торговец. — Показат можещ?

— А чего б не показать? — усмехнулся Ростислав и фибулу свою достал. Увидев булавку изящную, старик аж вперёд потянулся.

— Сам дэлал? — поинтересовался он, разглядывая украшение.

— Сам, — подтвердил дулеб.

— Давай тэбэ щафрана и куркуми отсыпат, а ти мнэ булавку отдащ? — предложил георгиец.

От слов этих у Ростислава аж слюни потекли, но завет Рудослава сильней оказался.

— Фибула моя действительно нужна тебе, — произнёс коваль. — Слыхал я, что дочь свою замуж выдать не можешь. А с этой вещицей быстро мужа себе найдёт. Только пущай, как получит её, так сразу к платью приколет.

Не ожидал георгиец такого. Как услышал, так отпрянул и лицом побледнел.

— Откуда об этом знат? Кто рассказат?! — насторожился он и озираться по сторонам стал.

— Волхв наш рыжий, — ответил Ростислав, — Рудославом звать. На его одеждах руна огня не зря вышита. Он может видеть настоящее, прошлое, будущее.

— Значит, он мэна видэл? — уточнил старик.

— Видел, видел, — подтвердил коваль, — и задание мне дал. Сказал, чтобы я фибулу на кусок железа, у берегов Днепра найденного, поменял.

— На этот щто ли? — расплылся в улыбке торговец и вынул из короба небольшой осколочек — острый, блестящий, такой, что, казалось, порезаться можно.

— Может, и на этот, — произнёс Ростислав. — Дай подержу.

Старику ни к чему была железка бесхозная, которую он выбросить забыл, потому с чистым сердцем дулебу протянул. Коваль, взглянув на осколок, сразу приток силы почувствовал, и, не задумываясь, фибулу на прилавок положил.

— Забирай, — сказал он. — Тебе эта булавка нужнее.

А после осторожно кусок железа в руки взял.

— Ай! Нэлза за таку красоту жэлэзом расплачиватса. Даваи тэбэ куркуми отсипат? Погоди-погоди, так и сдэлат...

...Но не успел георгиец мешочек с куркумой протянуть, как перед глазами дулеба поплыло всё, и запах специй, щекотавший нос, внезапно душным стал.

Почувствовав головокружение, Ростислав сухие губы облизал и посмотрел по сторонам. Звуков он не услышал. Да и ощущение было таким, словно молния в грудину попала, по жилам прогнав колючий разряд. А стоило дулебу вдохнуть посильнее, как в голове голос раздался: «Собери молот мой и перекуй его». Коваль требование хорошо расслышал, вот только не понял: гром это рокочет или кровь в висках воет. Но сам дулеб испытал восторг и волнение.

А вот георгиец перекреститься успел, увидев, как покупатель в лице изменился.

— Всо хорошо? — обеспокоенно спросил старик. — Воду будэщ?

Ответа не последовало — Ростислав, взгляд ошалелый бросив, пошатнулся и медленно опустился на землю.

— Суда! Суда! — заголосил торговец. — Кузнэцу плохо!

В то же мгновение народ засуетился, и вокруг коваля собрался.

— Ты как? — спрашивали знакомые. — Ростисла-а-а-ав! Очнись!

Но чем сильнее растормошить пытались, тем бледнее он становился, и не успел Владимир подбежать, как дулеб сознание потерял.

***

Ростислав лежал на жёсткой полати под шерстяным одеялом. Его дыхание было частым и прерывистым, веки дрожали, и сердце билось сильнее.

— Совсем плох наш коваль, — проговорила Мария, компрессы прикладывая. — Голова в огне и разум в бреду...

— Так что же делать, тётушка? — причитала Златка, вызвавшись за Ростиславом ухаживать. — Помрёт ведь так!

— Белослав в помощь нужон. Он его ключевой водицею обмыл бы, и вся хворь ушла бы, — отвечала знахарка. — А сейчас Ростислав в омороке* с богами видается.

— Отку-у-уда знаешь?! — грохнул голосом Владимир и с лавки встал.

— Слыхала, как он к Перуну обращался и Мороку отвечал, — произнесла Мария. — Оттого и говорю, что за Белославом послать надо.

Дулеб старший, взглянув на коваля, нахмурился. Не нравились ему тени тёмные, которые под глазами Ростислава легли.

— Отправлю Олега-пасы-ы-ыльного. Пуща-а-ай до Волыни доскачет. Гляди-и-ишь, на третьи сутки вместе с волхвом и вернё-ё-ётся, — принял решение староста.

— За трое суток не помрёт, — пообещала Мария.

Златка, услышав слова знахарки, к Владимиру подскочила и, руками в дулеба вцепившись, запричитала:

— Поспешите с посыльным своим. Ростислава на ноги поставить надобно.

— Отста-а-ань, девка! — отмахнулся от неё староста. Не от обиды какой, а потому что в глазища большие, влажные, тревогой наполненные смотреть не мог. — Иду-у-у! Ужо-о-о иду.

Ростислав в этот момент на другой бок повернуться хотел, но даже пошевелиться не смог. Пот крупными каплями на лбу выступил, и раздался ещё один стон.

— Ни...куда я с...с тобой не пойду, — послышался хрип. Владимир, Златка и Мария замерли и, вслушиваясь в бормотание, поняли: стоит дулеб на перепутье Яви и Нави, и кто-то больно уж властный его в чертоги заманивает.

— Эка ж сила окаянная! — бросил староста и из дома выбежал.

...Но пока старший дулеб за помощью посыльного отправлял, сам Ростислав под влиянием Морока был и во тьме блуждал.

Шёл он мимо деревни, объятой пламенем, видел, как люди от огня спасались. И лица их, искажённые страхом, вызывали у Ростислава чувство потери.

— Это мадьяры сделали? — спрашивал у погорельцев коваль, а в ответ доносилось:

— Ты-ы-ы-ы... С-с-с-сла-а-абость твоя.

— Брешете! — отпирался дулеб. — Не могла кузня моя селение сжечь!

— Како-о-ое с-с-селе-е-ение, ко-о-оваль?! По сторонам пос-с-смотри-и-и...

Невольно говорившего слушая, Ростислав обернулся. Взглядом суровым поле окинул и местности не узнал.

— Не Ольшев это, — прошептали его пересохшие губы, — не Ольшев...

— Ру-у-усь вся горит, — шипело над ухом, — Русь!

— Я в этом повинен? — уточнил Ростислав. — Что же я сделал?

— Молот Пер-р-рунов взял! Обещался беду отвести! Но с-с-сломался...

Коваль не видел лица говорившего, однако слышал хорошо. Он то шелестел подобно ветру, то стихал. То ярился, то шипел. Что ни фраза, то звуки разные, в душу проникающие, нутро переворачивающие.

— Кто таков будешь? — гаркнул Ростислав, взяв волю в кулак. — Зачем обманываешь?! Не бр-р-рал я Молот Пер-р-рунов!

— А ос-с-сколочек откуда твой? — зашелестело внутри и опять стихло.

Задумался Ростислав на мгновение и, как только слова Рудослава вспомнил, тут же запахи родные учуял: снопов жатых, землицы сырой, дыма от очагов соседских. И нутро его тоской стянуло, глаза от влаги защипало... Но стоило дулебу зажмуриться, как тут же послышалось:

— Не смей прятаться, коваль! Раз обещание дал... А то сожрёт тебя не битва степная, а малодушие...

Словно пощёчину дулеб получил и тут же наваждение сбросил. Проморгался и увидел, что не у пепелища багряного встал, а на бреге Стохода. И солнце такое яркое-яркое, и ветер прочь гонит тучки, а от Родушки доносятся голоса. Вроде знакомые, местами родные, но при этом очень далёкие.

Развернулся коваль в сторону дуба и подумал: «Пришёл я в мир этот живым и сильным, но дальше куда двигаться?»

— На свет иди! — громыхнуло в сознании и успокоилось.

Поднял Ростислав глаза к небу. Увидел светило ясное и улыбнулся.

— Ну-у-у, к свету, так к свету, — решил дулеб и руки раскинул.

* Дерхем — основное средство платежа в домонгольской Руси (особенно на территориях торговых путей), также известный как ногата.

* Столовая ложка появилась на Руси в 998 г. 4 ст. л. = 100 гр.

* Оморок — состояние глубокого сна или забвения, похожего на потерю сознания. Термин происходит от имени бога Морока*, которого славяне связывали с тьмой, обманом и болезнями.

* Морок — бог, вводящий человека в заблуждение, вызывающий болезни и смерть. Его имя связано с такими понятиями, как: морока (бесполезное дело), заморочиться (взяться за ненужное, трудоёмкое дело), морочить голову (путать мысли другого), обморок (потеря сознания). Об этом можно прочесть в летописях из истории о гетмане Гнате Галагане, кошевом атамане Самийло Кишке или о Иване Сирко. Некоторые фольклористы считают, что Морок являет собой обратную сторону Творца Мира — бога Сварога.

* Верста — рабочий стол, который с приходом европейских инструментов стал называться «верстаком». Название «верста» произошло от праславянского «врьста» — меры длины, т. к. отмеряли полотна, кожу и т. п. на столе.

Часть 2. Вести из Волыни

Глава 1. Посвящение

Ростислав стоял посреди поля. Задрав голову, он смотрел на зелёную крону и улыбался. Возжелав коснуться ветвей, воздел руки к небу, но те очень высоко оказались — мощные, узловатые сучья обвивали сами облака. И капли, оставшиеся после дождя, подобно жемчугу, блестели на листьях.

Почувствовав досаду, коваль зажмурился, но вместо совести услышал пение странное, разноголосое. Тембры певунов сливались с шелестом листьев, создавая общий хор. Вот только сколько бы дулеб ни прислушивался, так и не разобрал слов. И уже не надеясь получить совет иль наставление, собирался уйти.

И вдруг из самого сердца Родушки, там, где кора светлее была, «растёкся» голос Белослава. Он не «бурлил», не перекатывался, а погружал туда, где свет начало брал — плавно и медленно, подобно течению в обмельчавшей реке. И слова его, песнь напоминавшие, согревали не только тело, но и душу: «Светозарный Сварог, Славен будь, небесный отец наш, Тебе молюсь с чувством пламенным С просьбою: освободи сына моего — Ростислава.

Тёмный Мороке, Тайн страж неумолимый, Отпусти Ростислава разум ясный, Не мешай ему воспрянуть.

Пущай во глубине твердынь — небесной и земною Сольются силы Сварога и тени его — Морока. Пущай один разум просветляет, Другой — сквозь ночи направляет. Пущай Ростислав свободен буде, Из мрака чистым выйдя. Да встретит он свет и радость вечныя — Там, где находится сам Род».

Каждое слово из уст волхва казалось живительным, раны затягивающим, сомнения прогоняющим. От глубины этой дулеб просветление чувствовал и видел, как тени, Мороком насланные, отступают.

Поднял Ростислав взгляд к небесам и ощутил примирение с настоящим, прошлым, будущим. И только почувствовал это, к дубу руки свои протянул. Обняв ствол могучий, щекой к тёплой коре прижался. Опустил Родушка ветви, и листьями прохладными дулеба коснулся. Тут же сок, на мёд похожий, на темя коваля вытек, и как только в кожу впитался, разлился свет ярче солнечного. Подарил он Ростиславу лёгкость, освобождение.

Открыв глаза, коваль не сразу понял, что дома находится. Приподнявшись на локтях, окинул комнату взглядом, распознав Белослава, Марию и Златку, выдохнул с облегчением.

— Привидится же такое, — произнёс он, ладонью пот со лба вытерев.

— Хорошо же тебя оморочило. Думал ужо не справлюся, — проговорил старый волхв и в глаза Ростиславу посмотрел. — Рассказывай, чего увидел в Двумирье?

Коваль прокашлялся, почувствовав, как от взгляда старца в горле ком встал, и заговорил тихим, чуть хриплым голосом:

— Русь пылала. Дым от хат бил до небес, и пламя малиновым было.

— Огонь зна-а-ачится, — задумчиво протянул Белослав. — Мадьярский небось...

— Врагов не видел я, — признался коваль, — лишь голоса слышал. Твой и ещё чей-то... Странный такой: то на шипение змеи походящий, то на шелест Родушки нашего.

Нахмурился волхв, и сетка морщин на лице его стала заметнее.

— Пугал тебя? — уточнил старец.

— Нет, — Ростислав покачал головой, — предупредил. Возможно, предостерёг. Сказал, Русь горит, потому что я слабым оказался. Перунов Молот взял, да слово не сдержал.

Услышав такое, Белослав удивился, с лавки вскочил и посохом об пол ударил.

— Какое слово?! Кому давал?! — Рокочущий взъярился, Златку видом своим напугав.

— Дедушка! Дедушка! — запричитала она, — больной он, нездоровый. Столько дней в бреду пролежал, вот всякое и померещилось...

— Цыц, девка! — гаркнул волхв, став похожим на поток ревущей реки. Злата тут же рот прикрыла, и, обидчиво на старика глянув, Ростиславу компресс поменяла.

— Прав Белослав, — подтвердил коваль, девушке улыбнувшись, — дважды с Перуном говорил я. Впервой, когда блиставица летела, и во второй — где-то ТАМ оказавшись.

Нахмурился волхв сильнее обычного, кустистые брови к переносице свёл и, окинув Ростислава взглядом холодным, поинтересовался:

— О чём говорили вы?

— Защиты просил я, чтобы сохранил и сберёг земли наши. А если не в состоянии, то пускай мне силу даст. Указал тогда Перун на молот свой и велел воссоздать его, — рассказал Ростислав.

Задумался Белослав над положением. Речи Рудослава и усопших родичей коваля вспомнил.

— Значит, прав был Огненный, — молвил старец. — Давно хотел он руну железа на одёжах твоих вывести. Сакральный, по силушке определённый. Токмо непонятно ещё служишь кому: Перуну али Сварогу.

Услышав это, Ростислав задумался.

Волхвы, действительно, с именами «говорящими» были: Белослав Рокучущим, Рудослав Огненным, Череслав Жизненным, Русослав Певчим.

— Стало быть, я Железный? — предположил Ростислав. — Вот только ноша эта тяжёлая...

Выслушал его старец и молвил:

— Пущай Мария тебя на ноги ставит. А как окрепнешь, думать будем, где новый осколок искать. Я же до Рудослава пойду. Раз за тебя ручается, то и спрос с него.

Не нашёл коваль слов нужных, чтобы с волхвом попрощаться. Молча смотрел, как тот в дорогу собрался и на улицу вышел.

— У, сварливый старик! — пожаловалась Злата, глядя на закрытую дверь.

— Ему ведомо то, о чём ты никогда не подумаешь, — произнесла Мария, новую припарку делая.

***

Со дня «встречи» с Мороком пролетела седмица, коваль полностью на ноги встал и к работе вернулся.

Он стоял возле низкой скамьи, перед горном, уставший, но довольный. Пот струился по лицу, и Ростислав смахивал его выпачканными сажей пальцами. Рубаха промокла от горячего, влажного воздуха, и коваль снял её. Обнажив сильную спину и мощную грудь, он обрушил на прут железный много точных ударов. Движения Ростислава были быстрыми, а попадания верными, и казалось, что от хвори перенесённой не осталось следа.

Огонь плясал в горне, отбрасывая оранжево-красные отблески на потемневшие стены. Жар, исходивший от углей, обжигал щёки и лоб. Но Ростислав не обращал на это внимания. Его взор был прикован к куску железа, который медленно менял цвет с чёрного до раскалённого красного.

— Цзэньк-цзух-звяк! Цзэньк-цзух-звяк! — слышалось за пределами кузни, привлекая внимание гулявших сельчан.

— О, Ростислав даёт, — гоготали мужики, — не успел очухаться, снова молотом лупит.

— Ты бы отдохнул немного, — беспокоились бабы. — Всё не перекуёшь.

Но ответа не было...

Странности начались на второй день после «пробуждения». Как только Белослав к богам обратился, так Ростислава подменили будто бы: рот свой закрыл и сам в кузне заперся. Молчал день, молчал два, хотя и Златка забегала, и Мария приходила, да и сам Владимир наведывался. Только всё без толку. Задумался староста над проблемою, да решил коваля на время в покое оставить.

Слыхал дулеб старший, что некоторые волхвы перед задачей трудной в отчуждение уходят — привычные дела выполняют, а разумом далеко где-то. Верно ли это? Владимир не знал, но Ростиславу сочувствовал.

Так и потекли дни, пока в Ольшев Рудослав не вернулся.

Прибыл он в селение на своей гнедой кобыле — Жарлице, которую спутать невозможно ни с одной другой лошадью. Её лоснящаяся шкура отливала тёплым бронзовым цветом, и блики играли на каштановой гриве так, будто в жёстких волосках запутался солнечный луч. Кобыла относилась к сумным, потому мощными были не только ноги, но и сам круп. С широкой рабочей грудью и небольшой шеей она спокойно тянула обозы и вспахивала плодородную землю.

— Здрав будь, — поприветствовал Владимир Огненного, как только того на площади увидал.

— И тебе не хворать, — ответил волхв. — Рассказывай, что с Ростиславом творилося.

— В ваши небе-е-есныя коваль заделался. Только об этом и са-а-ам ведаешь, — пробасил староста. — Правда, с неда-а-авнего немотой страдает. Ни с кем не здоро-о-овается, до свидания не говорит, лишь глазами лу-у-упает.

Выслушал Рудослав дулеба и руну из мешочка вынул.

— Вот этого ему не хватает, — показал символ Владимиру, — но как только в «огненной воде» очиститься, так снова заговорит.

— Так, стало быть, баньку топить надобно? — уточнил староста. Рудослав подтвердил:

— Да, и пускай Мария воду угольную сделает. Нужна будет.

Владимир указание волхва огненного, Даждьбога почитающего, запомнил и в дом к знахарке пошёл.

Баньку растопили к вечеру. Рудослав сам за всеми действиями следил и нагрев проверял, а как солнце село, так венички дубовые у входа положил. Поставив воду угольную и поясок льняной повесив, велел он ковалю зайти. Ростислав, недолго думая, рубаху, штаны, обувку поскидывал и босым да голеньким в баньку вошёл. Густыми облаками заклубился белёсый пар, смешанный с дымом, и аромат веток дубовых защекотал нос.

Ростислав почувствовал, как с покалыванием кожи уходит напряжение, и язык сам собой развязался.

Огненный, заметив это, усмехнулся лишь и рушником* махнул. Пар нежно окутал тело, избавляя душу и разум от тревог и печали. Сердце коваля забилось быстрее.

— Вдыхай осторожно, — предупредил Рудослав, в топку полынь подкинув, — воздух шибко горячий.

Но Ростислав, привыкший с огнём работать, дышал по-привычному. Огненный сразу это подметил, а потому каменья полил, жару подбавил.

— У воды и огня проси прощения за грехи* свои, — потребовал Рудослав, рушник чистый на лавке сложив, — за уже совершённые и будущие.

Ростислав, волхва послушав, к Сварогу, мир сотворившему, обратился:

— Простри милость твою надо мною, светлый отец наш небесный. Прости мне ошибки мои, Сварог всеблагий.

— Хорошо, — одобрил волхв и омыл коваля.

Смыл Рудослав и грязь, и пот. А как тело расслабилось, угольной водицы зачерпнул, ранки и ссадины* обработал. Облил Ростислава ключевой трижды, всё его тело чистым льняным пояском обтёр и, взяв распаренный веник дубовый, от души дулеба похлопал.

— Хорошо тебе? — поинтересовался Огненный и в топку ещё полыни подкинул.

— Да, — пробасил Ростислав, глаз не открываючи. Рудослав улыбнулся.

— Ну, тогда в тишине посиди. Над настоящим, прошлым и будущим подумай. А как устанешь, так поблагодари огонь и воду за защиту. В чистое облачившись, руну с лавки возьми, — дал наставление волхв и из бани вышел.

Оставшись наедине с богами и мыслями, Ростислав думал о будущем. Грезилось ему всякое: мадьяры проклятущие, к границам подступающие, довольные лица бояр и сверженный князь-батюшка.

Не понравилось дулебу это видение. Было оно мрачным, неестественным. Вот только чувствовал коваль, что взаправдашнее, осуществимое, потому каждую деталь запомнил и руну взял. Тут же руку обдало теплом, так словно на пальцах по свечке зажглось. И от ощущения этого внутри спокойнее стало.

Задрал Ростислав голову и, мысленно поблагодарив не только воду с огнём, но и богов, в чистое облачился.

Переоделся и увидел, что на рубахе его белой тоже символ красуется. Огненно-красный, к Сварогу причисляющий.

* Грех — первоначальное значение в старославянском языке означает ошибку, заблуждение, путаницу. Есть связь с глаголом «греть» в значении «жечь» — в этом случае означает «жжение совести», то есть душевные муки, испытываемые после совершения ошибки. В древнерусском языке были известные ещё такие формы, как «съгр(ять)за» — ошибка, смешение и «гр(ять)за» — грязь.

* Рушник — полотенце из домотканого холста, служившее не только бытовым, но и глубоко обрядовым предметом.

* Ссадина — слово возникло из-за словообразовательного процесса в народном языке. Происходит от глагола «садить», который имел в старославянском языке значение «сажать» или «наносить удар».

Незваный гость

Лениво опускался туман. Он заполнял собою долины и оседал на полях. Землю устилали опавшие листья и разноцветье увядающих трав. Закатное небо отражало последние вспышки тепла. Ростислав Железный стоял на берегу Стохода и слушал, как цвиркают неперелётные птахи.

После омовения Рудославом, коваль будто бы успокоился и вновь стал обращать внимание на природу и соседей своих. А в это время волхв Огненный руны раскладывал и с Русославом связь через травинки да былинки держал.

— Больно настороженный, — подметил Ростислав, на Рудослава глянув. — Случилось чего?

— Изменения нас ждут большие, — ответил тот, — в Волыни неладное чуется.

— Русослав так сказал? — уточнил коваль, переведя взгляд на небо ясное.

— Да, — подтвердил Огненный, — Белослав тоже настороженный ходит. Молчит много...

— Кто же воду мутит? — спросил Ростислав и нахмурился.

В самом Ольшеве тихо было. Ушли караванщики, перестали шептаться по углам бабы, и даже Златка угомонилась, на одеждах Ростислава рунический знак увидав.

«Как всё же хорошо», — подумал коваль, когда только пришёл. Теперь, после слов волхва опытного, сам насторожился, и тишина неестественной сделалась — зловещей.

***

И словно в подтверждение этого в селение въехал бирюч*, на лице которого отразились тяготы, испытанные в дороге. Полы свиты*, заляпанные грязью, отяжелели от росы* и промокли. Сам же княжий посланник, замёрзший, худой и голодный, взглядом по сторонам рыскал*, думая, где обогреться.

Его конь со спутанной гривой тяжело дышал. Со взмыленной шкурой он казался загнанным.

— Пошёл! — скомандовал бирюч, скакуна вперёд направив.

Копыта коня выцокивали неуверенный ритм, пока сам он едва на ходу не падал.

В этот час Владимир со своим сыном с утренней рыбалки домой возвращались. Увидел староста волынчанина, нахмурился, а подойдя ближе, спросил:

— Ну-у-у, и зачем так своего серого гнал?!

— Весть от Владимирко — князя волынского у меня! — гордо произнёс бирюч.

— Так позднее-е-е доставил бы, — пробасил староста. — Слеза-а-ай давай. Пущай животинка сил набирается.

Глядя на бывшего дружинника, «гость» спорить не стал — резво спешился и свиту свою поправил.

— Вот и хорошо-о-о, — одобрил Владимир и коня под уздцы* взял. Сынишка его, лет одиннадцати, тут же поводья перехватил.

— Куда он его? — волынчанин спросил, от усталости ноги подволакивая.

— Игоряша в сто-о-ойло коня отведёт и там о нём позаботится, — как само собой разумеющееся ответил старший дулеб. — Пущай скакун сена поест да водицы попьёт. И ты посидишь, а то, не ровен час, как сам окочуришься*.

Мальчишка, темноволосый, светлоглазый отцу кивнул и неторопливо к конюшне пошёл.

— Мне весть сказать надобно, — упорствовал прибывший, за Владимиром по Ольшеву хромая. — Беда с Востока движется.

— Мадьяры-то? — уточнил староста.

— Они самые. Откуда знаешь? — удивился бирюч.

— Дык по-о-оздно ты со своей вестью-то. У нас весь Ольшев об этом знаючи, — протянул Владимир. — Рудосла-а-ав ещё когда сообщил...

Услышав имя волхва, бирюч остановился и на бывшего дружинника поражённо глянул. Вспомнил он про четырёх одарённых, которыми были: старик, юнец и два мужа крепких. Разговоров о них ходило немерено, мол один болезни лечит, другой с птицами и травами говаривает, третий о тайнах ведает, а четвёртый даже мёртвое взрастить сумеет.

— Да-да, — усмехнулся Владимир, поняв, о чём волынчанин подумал, — зна-а-аем, ве-е-едаем, готовимся. Так что ступай, отдохни немного.

— Придётся, — согласился «гость» и представился: — Меня Путятой* зовут, а тебя как?

— Влади-и-имиром величают, — ответил старший дулеб, — ста-а-а-ароста здешний.

Услышав, что здоровяк* — староста местный, Путята расслабился. Ненадолго, правда, ведь Владимир был дулебом внушительным не только по высоте, но и по шагу. Не желая отстать, бирюч постарался идти поскорее, да только усталость о себе знать давала.

— Ну и росту в тебе, — пропыхтел Путята, за коня своего хватаясь.

— Двух пя-я-ядей до косой сажени не хвата-а-ает, — горделиво ответил староста.

Невозможно передать всю степень удивления, отразившегося на лице бирюча, но по взгляду Владимира заметно было: собой тот доволен и радуется.

Когда Путята пришёл к дому дулеба старшего, то увидел маленький деревянный заборчик, сложенный из частых кольев, бочки с водой, стоявшие у ворот, грубо сбитый сарай, высокую яблоню, на которой совсем не осталось плодов. Пройдя чуть дальше, бирюч разглядел опустевшие грядки и домашнюю птицу, склевывающую остатки пшеницы и желудей.

— Светлый двор, — похвалил старшего дулеба Путята, — ладный.

— Ато-о-о же, — хохотнул Владимир, — по себе ве-е-едь. Но не сто-о-ой, не стой, заходи.

Бирюч, уставший и голодный, тут же в дом вошёл и увидел не землянку, планками* сбитую, а настоящую «пятистенку»*.

— Вот это да-а-а, — протянул гость, рассматривая двухкамерный дом с врубленной перегородкой, разделившей пространство на две неравные части. Входная дверь была в меньшей, а печь — в большей, что делало сруб старосты по-настоящему необычным. Но что действительно бросалось в глаза, так это расписная прялка. Поставленная на видное место, она служила непростым украшением, а полноценным оберегом от мрачных мыслей чужих и худой ворожбы.

— С таким «орудием» и сглаз не страшен, — нахваливал быт бирюч, думая, на какую лавку его посадят.

— Оттого и процвета-а-аем, — пробасил Владимир, хлопнув себя по животу. — Сейча-а-ас руки помою, и будем за столом собираться. Супружница моя щи-и-и из свежей капусты искусила, в печи пшённая каша с гриба-а-ами стоит, а на закуску морковь с хреном.

От перечисленных яств у Путяты живот заурчал.

— Сметай и щи, и кашу, и морковь с хреном, — согласился он, чуть слюной не подавившись.

Расхохотался Владимир и на стол чары* поставил, а после руки помыл и к шагам прислушался. Тут же дверь скрипнула, и в дом вошла жена старосты. Увидав её, Путята обомлел.

Много красивых баб* встречал он при княжом дворе, но такую голубу видел впервые. Всё в ней было ладно, складно и дородно. Тёмные, густые волосы под повойником* с красным убрусом* собраны, а светлая рубаха из домотканого сукна хотя и была свободной, да грудь пышную, высокую не скрывала — при мерном дыхании аппетитными холмами вздымалась та. Рукава рубахи, складками собранные, внимание к запястьям привлекали, к кистям тонким, пальцам длинным, а понёва шерстяная, гашником* стянутая, точно по бёдрам шла.

Вошла зазноба в дом и улыбнулась — не Путяте пришлому, а мужу своему, — и корзину ему с яйцами протянула.

— Малу-у-уша моя, — представил жену Владимир, — супру-у-ужница любимая.

— Ай, — закраснелась бабонька и по плечу старосту хлопнула. — Скажешь тоже...

И вроде засмущалась сильно, но взгляд сияющий не скрыла. Расцвела от слова ласкового и румянцем лёгким на лице заиграла.

— Вас сразу досыта отпотчевать? — спросила бабонька.

— Досыта и поболее, — ответил староста, — так, чтобы гостю хватило.

Улыбнулась хозяюшка и чугунок открыла.

Поплыл по дому аромат съестной, овощами и мясом напитанный.

— Ох и нава-а-ар же получился, — похвалил Владимир супружницу.

— Так, гусь жирный был, — стеснительно произнесла та, аккуратно миски на стол поставив. Но, почувствовав взгляд изучающий, во двор засобиралась.

— Ты куда, душа-а-а моя? — поинтересовался старший дулеб, хлеб на части разламывая.

— Там квочка чёрная страдает. Надобно отсадить от других, пока её рыжие куры не расклевали, — заговорила Малуша. — Сам здесь справишься?

Посмотрел Владимир на супругу свою и нахмурился. Не понравилось ему, как та бочком подходит и от Путяты расстояние держит. Но не стал он разговор серьёзный на виду заводить, потому улыбнулся по-доброму.

— Иди-и-и, спаса-а-ай невезучую, — бухнул голосом и ломоть Путяте вручил, — разберё-ё-ёмся.

Малуша, как только «вольную» получила, так из дома выскочила и в амбар поспешила. Села под полками и на корзину уставилась. Не понравился бабоньке взгляд волынчанина. До дрожи пробирал он её.

«Колючий, назойливый... Такой, словно кожу песком сдирают», — думала баба, короб с редькой к себе подвинув.

А в это время Владимир сам бирюча взглядом «ел».

— Вот те дом, а вот полати, — кивнул он на лавку резную, домотканым покрывалом убранную. — Ложи-и-ись да спи. Вот те оча-а-аг, а вот и стол. Запах хлеба чу-у-уешь? Щеко-о-отит... Так вот, е-е-ешь и пей, но на супру-у-ужницу мою не загля-я-ядывайся.

Понял бирюч, что слишком навязчивым был, извинился перед хозяином. Принял Владимир раскаянье честное и сам гостя отпотчевал.

— Ну-у-у, отдохнул? — спросил он волынчанина после обеда сытного.

— Да, — ответил Путята. — Благодарю за кров и пищу.

Улыбнулся тогда Владимир.

— Ну, зна-а-ачит, работу сдюжишь, — одобрил он и стол освободил.

— Мне бы коваля найти, — спохватился бирюч. — Слышал я, что в ваших краях умелец есть. Молоты, топоры, амулеты куёт. Кто не купит, всяко хвалит.

— Е-е-есть такой, — подтвердил Владимир, — Ростисла-а-авом звать. Да только занят он нынче. Пятым волхвом заделался и у Рудослава у-у-учится. Обожда-а-ать надобно.

Вздохнул Путята, ответ получив, и на полати устроился.

— Толкнёшь, хозяин, как ваш умелец явится? — уточнил он.

— Толкну-у-у, — пообещал староста.

P. S. В этот раз примечаний много. Но читатель должен верно понимать контекст, ведь диалоги и многие другие фразы подбираются с учётом этимологического и лингвистического разборов, чтобы соответствовать указанному времени.

* Бирюч — глашатай.

* Свита — длинная шерстяная одежда до икр (могла быть на меху).

* Условие для росы: роса образуется, когда воздух охлаждается до «точки росы»*. В октябре это возможно при антициклоне, когда нет облаков, слабый ветер и высокая влажность воздуха. Роса может наблюдаться до первых заморозков. А также в этот период может выпадать иней, который при нагревании становится крупными каплями росы.

* Точка росы — это температура, при которой водяной пар, содержащийся в воздухе, насыщается и начинает конденсироваться в жидкую воду (росу).

* Рыскать — слово датировано 12 в. в письменных памятниках, но точное время словообразования не установлено. Значение: «торопливый поиск», «бродить», «искать».

* под уздцы — взять за узду

* Окочуриться — умереть. В словаре Даля есть похожий вариант «окарачуниться», который связан с Карачуном — повелителем мороза, холода и мрака (слав. миф.). Окочуриться: умереть, издохнуть, околеть, протянуться, скончаться. Используется в просторечии, дата образования не зафиксирована.

* Путята — имя появилось в 10 в., когда жил Путята — тысяцкий великого князя Владимира Святославича, о чём упоминается в Иоакимовской летописи. Имя связано со словом «путь», предположительно, давалось ребёнку, родившемуся в дороге.

* Здоровяк — появилось в 11—12 вв., подтверждается наличием корня «здоров- » в древнерусских памятниках. Корень «здоров- » происходит от древнерусского «съдоровъ», что означает «сильный» и «крепкий», как дерево.

* Планка — в значении «деревянные полосы» появилось на Руси в 11—12 вв. Слово распространилось из европейских языков в процессе торговли и мореплавания.

* Пятистенка — постройка таких домов датируется 10—12 вв.

* Чары — посуда для распития напитков.

* Повойник и убрус — специальный чепец, поверх которого надевался белый или красный полотняный платок.

* Гашник — как женский, так и мужской пояс.

* Понёва — шерстяная юбка, которую завязывали поверх рубахи девушки, достигшей замужнего возраста.

* Баба — до 16 в. на Руси не было слова «женщина». Само понятие «женщина» появилось на Руси в 16 в. и было зафиксировано в Хронографе. Образовалось оно от слова «жена» и суффикса «щин». Вместо «женщины» использовалось слово «девица», которое указывало на молодой возраст, или «баба», появившееся в 12 в. и обозначавшее «старейшину», «мать», «замужнюю женщину».

Княжий Зов

Низко опустился золотисто-красный закат. Солнце едва виднелось за горизонтом. На ветвях облетающего Родушки блестела роса. Смотрел Рудослав на своды небес, которые могучая крона держала, а в глазах его пустота отражалась.

Ростислав рядом был и, заметив отчуждённость наставника своего, встревожился. Ни разу он не видел, чтобы люди так резко поведение меняли — ещё недавно словеса рассыпал без умолку, о жертвоприношениях рассказывал, о движениях светил разных, и внезапно — БАХ! — наступила тишина.

— Что с тобой? — спросил коваль, но ответа не последовало. А через мгновение лицо волхва суровее стало, ещё больше тревоги нагнав. Благо озарение пришло раньше, чем Железный наставника из оцепенения вывел.

«Неужто тайное?» — додумался коваль, наблюдая за состоянием Огненного.

Не желая вспугнуть видение, Ростислав стал факелы разжигать, чтобы после гостинцы богам возложить, да благословение попросить. Сначала он прошёл возле камней-межей, потом по тропинкам и, наконец, у дуба. А когда закончил, вновь к Рудославу вернулся.

К этому времени волхв в себя пришёл и, сев на влажную жухлую траву, в сторону Волыни смотрел.

— Не к добру это... Ох, не к добру! — шептали его побледневшие губы.

Ростиславу вид наставника не понравился. Больно уж он растерянный был, словно в угол загнанный. И дрожь его била сильная, и взгляд не сразу ясным стал.

Но когда Рудослава отпустило немного, коваль спросил тихо:

— Что увидел ты?

— Смуту страшную. Княжий терем в огне полыхающий и гиканье чужеземное... Бояре столы переворачивали, из кубков мадьярских разное пили, а люд честной полями да лесами спасался.

От предсказания страшного у дулеба кулаки сжались. Вспомнил он о Мороке, и о гласе Перуновом, да сделать ничего не мог, потому что учился пока и силы копил. Словно почувствовав тревогу его, Рудослав произнёс:

— Будущее изменчиво. Ты теперь нашенский, богами ведомый. Учись, запоминай, да совершай лишь обдуманное.

Кивнул Железный, Рудослава выслушав, и прохладный воздух вдохнул. Защекотал тот грудину широкую, насытил запахом поля убранного, успокоил чувства мятежные.

Улыбнулся Огненный, на ученика своего глядя, и тихо так «прогудел»:

— Хорошо хлебами родными пахнет... А если всё верно сделаем, то и дальше так пахнуть будет.

— Да, — согласился с ним Ростислав и руну свою вынул.

Долго смотрел на неё, словно совета спрашивал, а после просто в кулаке сжал.

Потянуло влагой от земли, и ноты* прелой листвы смешались с запахом горелого дерева, создавая свой неповторимый букет*. Полевые травы пожухли, согнулись под грузом прозрачных капель, тёмным стало октябрьское небо. Ростислав стоял посреди широкого поля, подставив лицо под дуновение холодного ветра. Долгим задумчивым взглядом смотрел на Ольшев. Любовался тонкими струйками дыма, ползущими вверх, и слушал скрип раскидистой кроны. Земля вокруг ему казалась уснувшей, подготовленной к холодной зиме.

— Вопросы есть у тебя? — разбил тишину Рудослав.

— Вопросы? Хм-м-м... — протянул коваль и замолчал.

Упёршись взглядом в одну точку, он думал. В тяжести мыслей его сомневаться не приходилось. Стоило только на прорезавшие лоб морщинки взглянуть, как становилось понятно: ковалю есть что спрашивать, да с чего начать не знает. Вот и Рудослав, не пальцем деланный, смикитил*, что помочь ученику своему надо. Потому вопрос задал:

— О чём думаешь?

— Об омовении том. Я же словно родился заново, — ответил Ростислав, купание вспомнив.

Улыбнувшись, Рудослав на спину лёг и руку к небесам протянул. Почувствовал он, как земля, осенним ветром остуженная, лопатки холодит, как тело пронзает приятная дрожь, и молвил:

— Так и было оно. Родился ты ковалем сильным, Ростиславом наречённым, а стал устами богов наших и глазами их.

Подумал Железный над этим и кивнул, а после новый вопрос задал:

— То, что амулеты магические создавать получается, с родом моим связано?

— Связано, ещё как связано. И отец твой, и дед умельцами были. В них сила эта дремала, копилася, а как ты на свет вышел, так пробудилася, — получил ответ, о котором и сам догадывался.

Говорить снова Ростислав не спешил. Нижнюю губу кусая, он на пальцы смотрел — суставы разглядывал. А время шло: загорались звёзды, какие-то падали, из-за лохмотьев сизых облаков показалась луна... Но волхв к ученику с разговорами не лез.

«Пускай с мыслею соберётся», — думал Огненный, наслаждаясь умиротворённостью и тишиной.

Спокойствие осеннего вечера опустилось на землю, заполнив Ольшев шелестом умирающих листьев и мягким дыханием ветра. Над головами дулебов раскинулось чёрное звёздное небо, словно усыпанное сияющими крупинками соли. Рудослав, встав с травы, отряхнул одежды от листьев и грязи, а после вновь взор поднял. Он внимательно следил за передвижением небесных светил, которые окрасили тёмную радужку в неестественно-жёлтый цвет.

— Как смола янтарная, — потрясённо выдохнул коваль, глаза Рудослава увидев.

— Заметил, да? — хохотнул тот. — Особенность у меня такая, Русославом любимая.

— Почему? — спросил коваль, не зная, чему удивляться сильнее: скрытым талантам или близкой связи с другими волхвами?

— Говорит, когда солнце заходит, то последний луч мне отдаёт. Поэтому глаза цвет меняют, — ответил Рудослав.

— А сам что думаешь? — уточнил коваль.

— Думаю, что с силою это связано. Видения ко мне днём и ночью приходят. В светлое время — радужка тёмная, потому детали размытые. Не всё вижу. А после заката глаза «очищаются», искрами Сварога горят, и только уснуть стоит, как озарение приходит. Долгое, ясное, — рассказал Рудослав.

Задумался Ростислав над историей, губу пожевал и на символ «огня», на одеждах выведенный, уставился. Было в нём что-то дикое, неизведанное, но при этом тёплое и такое родное.

Огненный заметил взгляд коваля и усмехнулся:

— Знаешь, на нас с тобой похоже.

— Чем же? — удивился дулеб.

— Ты из железа амулеты творишь, а я из тебя волхва делаю — в собственном огне выковываю. И огонь этот «Знанием» называется, — ответил Рудослав.

Повторил Ростислав про себя слова мудрые и факел взял. Не боялся коваль пламени жаркого, оттого и Огненный приятным казался. Приветливым, тёплым, как домашний очаг. И глаза эти, алатырю подобные, добавляли личине его света солнечного.

— А Белослав чего? — спросил на очи Рудослава кивнув.

— Старик говорит, что моим глазам не стоит «грязь» видеть, которую люди днём совершают, — ответил волхв и по хитрому так на Ростислава глянул. — А ты что думаешь?

— Думаю, что Ярилом поцелованный, при этом каждый из вас правым, быть может, — ответил коваль.

Кивнул Рудослав и со смехом добавил:

— Слова твои с мнением Череслава схожи. Говорит, что всего понемногу досталось — и от Ярила, и от Сварога, и от отца с маткою, и даже от природушки красной.

Выслушал наставника коваль и туесок берестяной протянул, с круглым донцем и резными узорами.

Квасом утолил Рудослав жажду и жестом на алтарь показал, дав понять: время пришло.

Ростислав ранее в подобном не участвовал, потому за Огненным следил внимательно.

— Собрались мы здесь, чтобы отметить Союз Мудрости и Сил Природных, — пробасил волхв и сухие травы из холщового мешочка достал. — Призываю всех ныне прибывших почтить память предков наших и обратиться к богам всевышним за помощью и поддержкою.

Ростислав, искусству тонкому немного обученный, на алтарь поставил сосуд с землёй пахучей, когда-то Череславом обработанной, чару с водой прозрачной и факел зажжённый. А Рудослав над пламенем сухие травы спалил, насытив воздух ароматами пряными.

Молча наблюдал дулеб за действиями Огненного, чужое присутствие ощущая. Но будучи предупреждённым, знал — это остальные волхвы через землю, травы и воду связь с Ольшевом поддерживают и также предков своих потчуют. Рудослав, будучи ответственным за ритуал особый, в пламень не только былинки и семена подкидывал. Каждой стихии подношение досталось, будь то злаки, на земле взращённые, или же камень, со дна родника поднятый. А когда дары розданы были и медовуха из рога отпита, завёл Рудослав песнь недлинную, но предкам своим посвящённую.

Ростислав не знал, на каком языке волхв разговаривает, но видел отчётливо, как глаза того более светлыми стали.

«Может, с богами общается, али с душами?» — подумал дулеб, медовухой на алтарь плеснув.

Попала «горькая» на факел догорающий. Тут же пламя капли съело и разгорелось сильнее, а подпалив деревяшку, затухать стало. Не понравилось это Огненному. Нахмурился он и коваля подозвал.

— Как бы Даждьбог не осерчал. Видишь, как пламя затухает? Не к добру это... Ох, не к добру, — предостерёг Рудослав.

— Так что же делать теперь? — спросил Ростислав, на факел глядя.

— Умасливать! — как само собой разумеющееся, ответил волхв.

Сняв с пояса ещё один мешочек, Рудослав вынул из него перья птиц. По их виду Ростислав понял, что принадлежали они гусям, лебедям и уткам. Но не успел коваль спросить, зачем нужны, как Огненный молитву читать стал:

«Великий Даждьбоже, светлый правитель небес И щедрый отец наш! Стою я нынче перед тобою и прошу Принять дары эти: Перья птиц жирных, мёд сладкий, Яблоки свежие, орехи сытные. Отпей кваску нашего и Раздели радость всеместную, Да сохрани род наш, Чтобы ни силою, ни неволею, Ни ложью, ни правдою Нельзя было дулебов сгубить. Благослови дела наши праведные, Даруй благодать шагу нашему, Освети дома и судьбы наши И прояви снисхождение».

Во время молитвы голос Рудослава подрагивал. Он был похожим на воду в бадье, которая расходилась кругами, стоило листку упасть на прохладную гладь. От каждого слова, волхвом произнесённого, теплом и силой веяло. А в душу западая, мурашки по телу гоняло.

Не досуже было Огненному на коваля таращиться, за реакцией того наблюдая. Раскладывал он дары для бога могучего, от тьмы и холода зимой спасающего: перья, яблоко — в один ряд, орехи, мёд — в другой, а после из туеска землю полил.

— Дары приняты? — поинтересовался дулеб, на наставника глядя.

— Позднее узнаем, — ответил тот. — Прибери здесь за нами, а я ещё раз помолюсь.

***

Ранним утром село объяла туманная дымка. Моросил мелкий дождь, холодный и колючий. Ростислав, возвратившись с обряда, вошёл в дом.

В срубе царил полумрак. Едва угадывались очертания полатей, стола, сундуков. Желая навести порядок и приготовить обед, коваль зажёг лучину. Когда её свет залил комнату, дулеб достал из подклети репу, с полки взял мешочек со специями и улыбнулся.

Очень скоро затрещали поленья, наполнив дом дымом. Приоткрыв дверь, Ростислав проветрил комнату и, налив в чугунок воды, приступил к готовке.

Внезапный стук в дверь разрушил умиротворение, наполненное делами и тишиной.

— Кто там? — спросил коваль, нож отложив.

— Свои-и-и! — раздался голос Владимира.

— Ну заходи, раз свой, — улыбнулся Железный и чары достал. — Как раз съестное варится.

Услыхав про пищу добротную, староста крякнул довольно и в избу зашёл. Потянул воздух, приготовленьем наполненный, по животу хлопнул и волынчанина запустил.

— Знако-о-омьтесь. Путята — бирюч князя волынского, а это умелец наш — Ростисла-а-ав, — пробасил Владимир, на лавку сев.

— Здрав будь, добрый человек, — поприветствовал Путяту коваль, — присаживайся.

Потоптавшись в пороге немного, бирюч всё же к столу подошёл и на указанное место присел.

— Простите, что торопить буду, — изрёк он, к Железному обращаясь, — да дело у меня срочное. Надобно оружия много сковать, а с твоею славою ещё и об амулетах подумать.

Посмотрел Ростислав на старосту, вздохнул шумно и произнёс:

— Нет времени у меня, чтобы ковать, но могу отдать уже сделанное. Да и амулетов на сохранение жизни немного имеется.

Задумался Владимир, послушав Железного, и пробасил звучно:

— Бы-ы-ыт Ростислава с бога-а-ами связан. Некогда ему тепе-е-ере в кузне сидеть. Всё, что имеется, забира-а-ай. Передай кня-я-язю Владимирко, чтобы не серчал шибко. О мадья-я-ярах знаем мы. Придёт вре-е-емя, бой дадим.

Выслушал Путята дулеба старшего, вздохнул и молвил:

— Не всё в Волыни тихо, спокойно. Поддержка волхвов была бы подмогою.

Кивнул Ростислав на слова бирюча, но промолчал. Понял Владимир, что с такими разговорами к Рудославу идти надобно. Потому руку свою на плечо волынчанину положил и головой покачал.

— Лю-ю-юдям и богаа-а-ам Ростислав Желе-е-езный служить учится. Поэтому вопросы таки-и-ие не реша-ает он. Но есть в на-а-ашем селении Рудосла-а-ав Огненный, так вот к нему схо-о-одим мы, — изрёк староста.

Выдохнул Железный с облегчением, старшего дулеба выслушав, и репу в чугунке помешал.

По прошлой ночи понял коваль, что пока не готов волхвом называться — многого не знает, мало умеет... Да и момент с жертвоприношением в памяти засел:

Неясно ковалю было, почему Рудослав о Сварожиче заговорил. Понял Огненный, что ученик его неразумный и сам не догадается, указал на факелы не затушенные и молвил тихо:

— Вспомни-ка, Железный, кому из всевышних мы напитки горючие подносим?

— Даждьбогу, — ответил Ростислав, не задумываясь.

— А кто из богов нашенских огнём управляет? — спросил Рудослав, исподлобья глядючи.

— Сам батюшка Сварог и сын его Даждьбог, — проговорил коваль.

— Верно всё. А теперь дальше слушай и запоминай: медовуха на факел попала, пламя цвет изменило и сильней стало. Случайность? Быть может. А может и не быть. Но то, что огонь факел съел быстрее обычного — знак нехороший, — рассказал волхв.

— Пламя, медовуха, дерево, обряд жертвенный, предков наших поминальный, — Ростислав перечислил, и цепочка сложилась.

Как ни крути, а всё на Даждьбога указывало. Почувствовал тогда коваль, что дитя ещё неразумное в сравнении с волхвом алатыреглазым и молча все приготовления использованные подсобрал.

Теперь же в доме гость пришлый был — бирюч князя-батюшки, но помня предостережения все, Ростислав лезть на рожон не спешил.

«Морок, видение, гнев Сварожича», — думал он, в лице бирюча измену выискивая.

* Нота — запах, входящий в парфюмерный * букет. Например, растительные ароматы, в которые входят запахи опавших листьев, скошенной травы, лепестков и т. д.

* Смикитить — является производным от слова «смекнуть», «уразуметь», что означает «догадаться», «понять». В общеславянский пришло из просторечия вятичей*, дата образования не зафиксирована.

* Вятичи — считаются восточнославянским племенем, но их происхождение связывают с западнославянскими племенами и местным балтским населением. Согласно «Повести временных лет», вятичи и радимичи произошли от ляхов, т. е. западных славян.

Среди диковинного

Дом был маленьким, низким. Единственное оконце, затянутое полупрозрачным бычьим пузырём, слабо пропускало дневной свет. Но этого хватало, чтобы разглядеть на стенах налёт неотмытой копоти. Благо дыма было немного — выходил он не только в щель между приоткрытой дверью и косяком, но и через специальное отверстие, сделанное в крыше. На грубо сбитом столе стояла каша из репы, приготовленная с душистыми зёрнышками кардамона — того самого, который дулеб за семь серебряных у георгийца купил. И пока Ростислав хлеб разламывал да в чары квас наливал, взгляды гостей к мискам притягивал пряный аромат.

— Зла-а-ата была, — гукнул Владимир, увидев в руках коваля ломти с золотистой хрустящей корочкой.

— Была. Хлеб от старой Параскевы передала, — произнёс Железный, заметив взгляд старосты. — Угощайтесь.

— У вас всегда так? — спросил бирюч, деревянной ложкой репу мешая.

— Как? — уточнил Ростислав, напротив гостей сев.

— Гостеприимно. Кто ни придёт, всех привечаете, — пояснил Путята.

— Так ведь без надобности-то не ходят. Либо свои шатаются*, либо те, кому помощь нужна, — хохотнул Владимир.

— А нашинским и нуждающимся не отказывают, — подтвердил Ростислав.

Староста, привычно выпрямив спину, зачерпнул кашу и первым отведал.

— Хороша-а-а репа. Душиста, навариста, — похвалил он блюдо.

— Кардамон творит чудеса, — рассмеялся коваль и на бирюча посмотрел.

Тот ел тихо. Периодически отрывая мякиш, отправлял себе в рот, а следом уже кашу закладывал. Время от времени, пытаясь уловить настроение, поглядывал на хозяина дома. А когда трапезу закончил, стряхнул крошки в руку и, поднявшись с места, во двор выбросил.

— Птицы склюют, — посмотрев на Ростислава, пояснил бирюч.

— Погода сегодня хму-у-урая, — подметил старший дулеб.

— Не растаем, — ответил Железный. — Давайте выпьем да на выход...

Владимир согласно кивнул и к чарке первым приложился. Отведав кваску домашнего, в улыбке широкой расплылся и бороду свою утёр.

— Понима-а-аю тепере, отчего оди-и-ин ходишь, — выдал он. — Зачем тебе жена, коли сам на все руки ма-а-астер.

— Не в этом дело, — возразил коваль. — Нет в Ольшеве той, по которой душа б горела. Чтобы, как увидать, так и с головой пропасть.

— А зачем пропадать? — вмешался в разговор Путята. — Голова нужна, чтобы бед не творить.

— Это ты о ра-а-азуме твердишь, а Ростисла-а-ав наш о серде-е-ечном вещает, — пробасил староста. — С головой-то оно ка-а-ак: раз уви-и-идел и на другую уже не смо-о-отришь. Не на-а-адобно.

Вздохнул Ростислав, мать с отцом вспомнив, и по ноге своей хлопнул.

— Ладно! Поговорили, и хватит, — изрёк он, да с лавки поднялся.

Долгим взглядом Владимир на него посмотрел и тоже на ноги встал. Понял староста, о чём коваль думает, и самому тяжко сделалось, ведь мысли Железного непраздными были. Душу свою тот терзал памятью светлой, желая род восстановить, да в гармонии до старости жить.

Не был Владимир волхвом знатным, чтобы мысли читать... Ростислав сам ничего не скрывал, и как-то за пиром весенним поведал об этом. С таким же лицом сидел на лавке резной и о чувствах своих говорил, о планах.

Но о родителях его не только староста знал. Каждый в селении на их быт любоваться ходил. Ермолай и Ясна — родители Ростислава, людьми честными, трудолюбивыми были. На весь Ольшев добротой к друг другу славились: за что ни возьмутся, то вместе делают, с уважением и заботой особенной.

Ростислав видел это и запоминал... И вот, когда вырос, то сам того же захотел. Только беда одна: не трогали голубы ольшевские сердца Железного, и даже Златка румяная, на хлебах белых выращенная, глаз его не радовала.

— Эх, Ростисла-а-ав, Ростисла-а-ав, — покачал головой староста, — годы иду-у-ут. Упустишь своё.

— Ай, — поморщился тот и кушак* затянул.

Вышли все трое на улицу и увидели серое небо. Низкое, тяжёлое, готовое пролиться холодным дождём.

Путята, чуть отстав от дулебов, неторопливо шёл по дороге и разглядывал улицу. Здесь, в Ольшеве, он особенно сильно чувствовал дыхание осени. Оттого лицо его было хмурым, а состояние — подавленным. В голову лезли странные мысли о неопределённом будущем, полном переживаний. Но староста и коваль будто не замечали этого.

— Вот и закончилась изморось*, — проговорил Владимир, глубокий вдох сделав.

— Надолго ли? — усмехнулся Ростислав.

— Кто же знает, — пожал плечами старший дулеб и вдохнул поглубже, чтобы ароматы осени уловить.

Ощутил он в густом влажном воздухе запах мокрой древесины и прелых листьев и вдаль посмотрел. Сквозь тонкую завесу тумана проглядывали крыши соседских домов. Дым от очагов завивался кольцами и лениво полз по земле. А стоило сделать пару шагов, как показалась торговая лавка. Простая, крытая дёрном, неимевшая крыльца и оконцев.

Народу рядом не было, но на влажной чёрной земле виднелись следы.

— А-а-а, с утра приходи-и-или, — сделал вывод староста.

— Кто приходил и зачем? — уточнил бирюч, не зная привычного уклада и повадок жителей.

— На-а-ашинские, — ответил Владимир. — Кто за топоро-о-ом, кто за мо-о-олотом, а кто так... На амулет диковинный глянуть. Токмо хозя-я-яина с утра не было. Я лично проверя-я-ял.

Проглотил коваль замечание про своё отсутствие и дверь открыл.

Войдя внутрь, троица обнаружила: огонь давно погас, оставив лишь горстку серого пепла, но внутри сруба всё ещё было тепло.

В полумраке кузнечной лавки витал запах выделанной кожи, металла и древесного угля. Разбавлял этот букет горьковатый аромат пижмы, висевшей под потолком. Полоска света, попавшая внутрь через распахнутую дверь, выхватила из темноты топоры, ножи и мечи. Разложенные в строгом порядке, бирючу они показались зубами хищника, готового в любой момент вцепиться в добычу.

— Мрачно здесь, — пытаясь унять дрожь, проговорил Путята.

— Погоди, огонь разведу, светлее станет, — пробасил Ростислав и огниво взял.

Очаг, грубо сложенный из камней, был в углу лавки. Правда, дыра, пробитая в крыше, едва справлялась с выводом чада*. Потому на стенах виднелись чёрные следы от сажи.

— А-а-ай, Ростислав, нехорошо это, — забранил Владимир коваля, — зачем сырой валежник жжёшь?

— Руки до сухонького не доходят*, — произнёс Железный и на пустую дровницу указал. — Дел подбавилось, не до заготовок стало.

Исподлобья на коваля взор метнув, староста пальцем погрозил и из лавки выскочил.

— Куда это он? — спросил Путята.

— За трутом* и дровами пошёл, — ответил Железный.

Назад старший дулеб явился недовольным.

Ворча под нос о лени окаянной, Владимир свалил в углу охапку дров, а бересту он в руки Ростислава сунул.

— На-а-а вот, — пробухтел староста и назад отошёл.

Коваль присел на корточки и достал из-за пояса мешочек кожаный. Вытряхнул на ладонь из него кремень, кресало и трут.

Путята заметил, что кремень был истёрт до блеска. Его острые грани сгладились от использования частого. А ещё было видно, что грубое и тяжёлое кресало не раз высекало искру.

Осторожно придерживая кремень пальцами, Ростислав приставил его к сухой трухе. Уверенным взмахом, точным ударом он высек сноп искр, которые, брызнув в темноту, осыпали трут. Над ладонью слабо зачадило. А дальше последовал ещё один удар, и снова появилась горсть искр. Дымок стал гуще, запахло горелой трухой. И Ростислав замер. Боясь «вспугнуть» едва зародившееся пламя, он почти не дышал. Но когда огонёк стал сильнее, осторожно перенёс его на бересту. Лёгкое дуновение — и кора вспыхнула. Рыжий свет лизнул лицо коваля, и тот подложил в очаг щепки да поленья потолще.

Язычки пламени жадно схватили сухое дерево и прогнали мрак. Вскоре в кузне стало теплее, и Ростислав улыбнулся. Через пару мгновений огонь весело заплясал в очаге.

— Ну-у-у вот, так лу-у-учше, — пробасил староста и обратился к Железному: — Бахва-а-алься своим иму-у-уществом.

Коваль, посмотрев на Владимира, широким взмахом руки указал на орудия, развешанные вдоль стен.

— А пусть гость взглянет сам, — предложил Ростислав. — Чего здесь только нет: мечи, топоры, наконечники для стрел, подковы, серпы, боевые молоты и ножи. Весь сбор для крестьянина, путника или воина найдётся.

И действительно, стоило Путяте посмотреть на полки, как тот увидел заточенные до блеска ножи с рукоятками из кости, украшенные причудливой резьбой. Здесь же стояли обручи для бочек, готовые в любой момент быть использованными в хозяйстве. В углу громоздились железные прутья, из которых можно было выковать много разных вещей или же использовать как колья для привязи скота. Под потолком висели толстые цепи разной длины, а на версте лежали инструменты: клещи, зубила, тиски, наструги*, чекан*, долота, скобельки* и пешни*.

Путята подхватил закалённый наконечник копья и провёл пальцем по острому краю.

— Таким можно и коня завалить, — сказал он. — Выглядит добротно, хоть сейчас в бой.

Владимир, услышав похвалу, горделиво нос задрал.

— Не зря о нашем Желе-е-езном молва идёт. Лучшим ко-о-овалем кли-и-ичут, — напомнил он.

Ростислав же окинул взглядом лавку и вздохнул. Каждый предмет, созданный руками его через огонь, со Сварогом да Перуном был связан и предназначался для защиты и выживания, поэтому вид у мечей и серпов был особенный.

Стоило только на орудие глянуть, так сразу замечали, как закалённая сталь переливается. И непросто переливается, а играет цветами природными, подобно небу грозовому. Все оттенки там: от тёмно-синего до безликого серого, с застывшими редкими проблесками. И от одного взгляда на них холод по коже бежал. А всё из-за ощущений могучестей разных, которыми за версту* веяло.

— Вот это силушка богатырская! — восхищённо воскликнул Путята и на коваля совершенно иными глазами посмотрел.

— Это ещё что-о-о, — хмыкнул староста. — Он недавно таку-у-ую красоту сотворил. Жа-а-аль, только на кардамо-о-он выменял.

— Каков же предмет это был, что за одну из самых дорогих специй ушёл? — поинтересовался бирюч.

— Фибула чернёная, на супружескую жизнь сделанная, — ответил Владимир.

Услыхал Ростислав похвалу из уст дулеба старшего, смутился, рукой махнул и молвил:

— Что было, то ушло, а что осталось — разбирайте.

— Погоди, — остановил его бирюч, — мне перед князем-батюшкой ответ держать. А чтобы подробности передать, надо с вашим Рудославом побеседовать. Это возможно?

Подумал Владимир и молвил:

— На-а-адобно нам с Ростисла-а-авом парой слов переки-и-инуться. Не серча-а-ай, громогласник княжеский. Поди, отдохни немного.

Посмотрел Путята на Железного, понял, что тот обещаний давать не станет, и лавку покинул. А как только за ним дверь закрылась, коваль заговорил:

— Я же фибулу на осколок Молота выменял.

— Я специа-а-ально ошибку допустил. Негоже первому встре-е-ечному о да-а-аре Перуновом болтать, — пояснил староста.

Согласился коваль с мнением старшего и решил о главном поведать:

— Рудослав сказал, что в Волыни нечисто всё. Смуту он видел.

— Тогда к О-о-огненному ступай. Предупреди его о визите нашинском. А мы завтра с утреца прибу-у-удем, — велел староста.

Кивнул коваль Владимиру и вместе с ним за порог вышел. А как только дверь закрыл, так сразу к волхву отправился.

* Изморось — дата появления не установлена. Произошло от глагола «моросить», который относится к старославянскому языку. Есть похожее слово «изморозь», которое появилось в 15 в.

Изморось — мелкий дождь, моросящий дождик (от глагола «моросить»). Изморозь — отложение льда, ледяная корка на ветвях и предметах (от глагола «морозить»).

* Шататься — не имеет точной даты образования, но корнями уходит в праславянский язык. Обозначает «блуждание без дела». В словаре Даля есть схожие по смыслу слова: «шалобродить» (праслав. «колобродить» — нарезать круги, бесцельно бродить) и «шалберничать» — лоботрясничать, шататься, вести праздный образ жизни.

* Кушак — пояс.

* Чад — это едкий удушливый дым от сырых дров или угля.

* Руки не доходят — по одной из версий точное время образования фразеологизма не установлено, но его корни уходят в глубокое прошлое. «Рука» у славян означала не только конечность, но и «власть», «подчинение». Поэтому фраза «не доходят руки» могла означать как «недогляд», так и «неспособность» или «отсутствие возможности» совершить те или иные действия. По другой версии, фразеологизм относится к 9 в. и связан он с длинными рукавами дворян, из-за которых те не могли заниматься физическим трудом.

* Трут — средство для розжига. В качестве трута использовались грибы-трутовики, береста, сухая трава. Трут был одним из самых необходимых предметов для жизни. Он позволял разводить огонь в любых ситуациях: приготовление пищи, обогрев, военные цели.

* Наструги — инструменты для строгания дерева.

* Чекан (пуансон) — ювелирная матрица. Изделия с её использованием были зафиксированы на Руси в 10 в, при создании матриц с христианской символикой. Ознакомиться со списком ювелирных изделий и их производством можно в работе Н. В. Рындиной «Технология производства новгородских ювелиров 10–15 вв.».

* Скобельки — инструмент для обработки древесины.

* Пешня — лом.

* Верста — русская мера длины, равная 1,06 км (устарел. дорожный столб, отмечающий эту меру).

В гостях у Огненного

Под ногами хрустела подмёрзшая земля. Бирюч, кутаясь в простую свитку, шёл за старостой. При дыхании белёсый пар срывался с их обветренных губ. За полем не было троп, и Путята с Владимиром пробирались через редкий, пожухлый бурьян, который торчал из-под серебристой корочки льда*. Ватное небо давило на плечи, предвещая смену погоды.

Старшему дулебу не хотелось тревожить Рудослава Огненного, но он спешил, чтобы не попасть под ледяной ливень. Громогласник княжий, напротив, желал поговорить с волхвом, хотя и боялся его.

Впервые о Рудославе Путята узнал в юности. Слышал он, что Огненный не любитель к сельским и градским* ходить, но коли являлся, то с вестями разными. Порой хорошими, но чаще — печальными. Так, он о хвори, в дальней волости мужиков косящей, предупредил и о море скота. Казалось бы, благодарностями сыпать должны были, да только всевидение это люд напугало.

Дрогнули бояре в Волыни, подумав, что Огненный с мороком и сглазом связан, и решили тихо волхва притеснить. Возможно, и получилось бы это, да бабы по углам зашептались. Слухов расплодили немерено, и всё честь и достоинство порочащие.

Услыхал Рудослав о себе неладное, понял, что нет места ему средь толпы глупой, и перестал в городах и сёлах показываться.

Но стоило исчезнуть ему, как некому стало о бедах предупреждать. Сразу взвыли сельские да градские, родных и близких теряя. Тогда князь волынский отправил за старцем, хворь изгоняющим, доверенного своего. Явился через три дня Белослав Рокочущий, глянул на двор холодно, посохом стукнул и молвил:

— Хорошего человека всяк дурак обидеть может. Но только жареный петух в темя клюнул, так за помощью и побежали!

Повесили тогда бояре носы, оправдываться начали. Противно Белославу стало малодушие это, и рявкнул он. Да так сильно, что воды Днепра дрогнули, и ледяная корка треснула. Велел Рокочущий ныть перестать, а с покаянием* к волхву явиться и прощение попросить. Тогда Рудослав словечко перед богами замолвит, и вновь Сварог своё благословение народу подарит. А там, глядишь, и другие всевышние смилуются.

Послушали его градские да сельские и всем скопом явились. Челом возле калитки побили, извинились по-человечески, гостинцы оставили. А уже на следующий год мир да покой вернулись. Но если случалось чего, так всё быстро сглаживалось.

Теперь Путята юношей не был, но внутри благоговейный страх чуял. Из-за этого у него руки немели, и ухо закладывало.

«Что скажу я волхву Огненному?» — думал он, о всевидении его помня.

Иней осыпался с травы при каждом шаге старосты и бирюча. Опавшая морозная крошка оставляла на мёрзлой земле влажный след.

Путята сознавал, что заблудится, если отстанет от Владимира. Также он знал, по слухам, что Огненный не привечает тех, кто его терпение испытывает. Таких людин Рудослав наказывал знатно: то молитвы читать заставлял, то поклоны земные бить до боли в спине. Но терпел каждый и после возвращался ко времени, ведь сила у волхва была знатная, не раз волынское княжество выручавшая.

...И вот, преодолев ещё вёрсты две, бирюч и староста переступили черту соснового леса.

— Та-а-ам на поляне бу-у-удет одинокая изба*. Это и е-е-есть жилище Рудосла-а-ава О-о-огненного, — осведомил волынчанина Владимир.

Бирюч поняв, что конец пути близок, тайно себя крестным знамением осенил. Староста уловил его жест, но виду не подал, а услышав шорох хвои под стопой, ухмыльнулся.

«Скорей бы до тепла добраться», — подумал он, минуя кусты.

Лес дышал сыростью и увяданием. Тонкий слой льда покрыл не только колючие лапы, но и сами стволы. Едва заметные тропинки петляли среди мшистых сосен. Они уводили вглубь, туда, где царили покой и одиночество.

За одёжу цеплялись ветки кустов. Где-то вдалеке кричал дятел, и звук «стукача» эхом разносился по лесу. Все эти скрипы, шумы от птиц, щелчки и хруст шишек под ногами не добавляли Путяте покоя. Да и сам Владимир, широкоплечий и мощный, вызывал тревогу и опасение. Видел бирюч в старосте дружинника отставного и сравнивал его не то со скалой, мхом поросшей, не то с медведем бурым.

Староста, одетый в тулуп из грубой овчины, шёл первым. Он смотрел по сторонам, тяжело ступая по оскудевшей земле. Его ухоженная борода была посеребрена инеем, отчего лицо казалось суровым, сосредоточенным. По сравнению с Путятой старший дулеб был незыблемым, высоченным. С плечами широкими, способными выдержать не только тяжесть щита, но и удар молота. Ростом статный, с костью крепкой, словно из кремня высеченный. А фигура...

«Медведь медведем!» — думал Путята, на старосту украдкой поглядывая.

Не из-за неуклюжести или косолапости бирюч Владимира с Топтыгиным сравнивал. Дело было в силе могучей, стати природной, грации дикой. Глядел бирюч на грудь широкую, мускулы под овчиной спрятанные, на ноги, крепко стоящие, и пот вытирал. Ведь был староста воплощением силы животной, человеческим разумом обузданной, с подготовкой воинской. Но обладал при этом сердцем добрым и душой праведной*. Да только не доверял Владимир Путяте волынскому, держал на расстоянии.

«А сомневающийся человек опасней животного дикого», — размышлял бирюч.

Не знал Владимир, о чём громогласник раздумывал, но тщедушность его ощущал. Лопатками чувствовал, как дрожит тот, словно лист осиновый. Уважения это не добавляло, потому Путята во взгляде дружинника бывшего видел лишь снисхождение.

А расстояние тем временем сокращалось. И вот уже тропы стали заметней, и валежник был собран, и сами деревья казались ухоженными, да и в воздухе появились ароматы съестного, печёного.

— Пришли-и-и, — гукнул Владимир, куст отогнув.

— Угу, — повторил за ним бирюч, побледнев окончательно.

— Да не тряси-и-ись ты, — хлопнул староста Путяту по плечу, — не спа-а-алит тебя Рудосла-а-ав.

— Хотелось бы верить в это, — промямлил бирюч и на поляну вышел.

Увидел он дом из толстых брёвен построенный, заиндевелую* крышу из камыша, окошки маленькие, в которых пламя свечи дрожало.

«Не так уж и богато», — подумал Путята, ещё и двор разглядев.

Там были колодец рубленый и из неотёсанных досок скамья грубая... На ней лежало полотнище белое, на которое плоды шиповника ссыпались, а снизу стояла корзинка с чесноком. Справа от входа приютился садок, а слева угадывалась крытая дровница. Там же был и сарай, возле которого виднелись следы хозяина.

В притоптанной, застывшей грязи остались взрыхления разные. По ямкам да бороздам было ясно: волхв недавно с дровами возился и упряжь ладил.

— Делави-и-итый, — одобрительно пробасил староста, бороду густую погладив.

Дверь внезапно распахнулась, и из дома вышел мужчина. Высокий, плечистый, с бородкой рыжей, клином торчащей, и глазами карими, в самую душу смотрящими. Одетый просто, почти скромно: в рубаху холщовую, портки грубые и лапти плетёные. Но при этом держал спину ровно и обладал взглядом уверенным. Как ни крути, и так и этак — всё хозяин.

Увидел он гостей своих и позу расслабленную принял.

— Здра-а-ав будь, Рудослав, — поприветствовал староста волхва. И голос его при этом звучал не так уж уверенно, как прежде, в лесу. Появились ноты уважения.

Рудослав же лишь кивнул в ответ. Не торопясь с приветствием, он взглядом по Путяте скользил. Зацепился за него, как за корягу кривую. А тот, почуяв силу нечеловеческую, побледнел сильнее и съёжился.

— Ну, зачем пожаловали? — спросил Рудослав, в волынчанине прожигая глазами дыру.

Не ожидал Владимир приёма холодного, но, помня о самодурстве Огненного, обижаться не стал. А вот Путята всем телом дрогнул, голос волхва услышав. Тембр у того был густой, ровный, как гул от рога боевого.

— Вижу, волк среди овец завёлся, — подметил Огненный и на небо низкое глянул. — Ладно, горемыки блуждающие, приглашу вас в дом. А то пока до селения дойдёте, вымокнете.

— Спасибо за заботу твою, — улыбнулся староста и порог переступил. А уже за ним Путята протиснулся.

В избе пахло хлебом, дымом, травами сушёными и чем-то ещё неуловимым, но приятным. Полумрак рассеивал свет зажжённых свечей и огонь очага. Путята шарил взглядом по стенам, сложенным из огромных, почерневших от времени брёвен, а также по лавкам, покрытым домоткаными половиками. Владимир же заметил пучки полыни, пижмы, ромашки, которые висели под потолком. Там же были связки лука, чеснока и грибов. На широкой полке под оконцем стояла бадья с компотом, сваренным из красных ягод рябины.

«Так вот, что за дивный аромат», — подумал староста, признавая в волхве умелого хозяина, и, улыбнувшись мыслям, ещё раз сруб осмотрел.

Внутреннее убранство дома было скромным. Посреди избы располагался очаг, сложенный из камней. Над ним висел закопчённый котёл, в котором побулькивала мясная похлёбка. Пламя трещало, бросая не только на Рудослава свои тени, но и на простенькую деревянную утварь: миски, ложки, ковш. Увидев их, старший дулеб усмехнулся.

«А-а-ай, рыжий хитрец! Всё же жда-а-ал нас, а тепере не гостеприимным прики-и-идывается», — подумал он.

Рудослав, поняв, что Владимир его раскусил, своими очами блеснул и указал гостям на лавку подле очага. Сам же, не сводя глаз с Путяты, присел на чурбак.

В избе было тепло и сухо. Владимир скинул с себя овчину, а заодно и волынчанина из свитки вытряхнул. Но тот, словно не ощущая жара, всё равно дрожал да оглядывался.

— Что, совесть не чиста? — упрекнул Рудослав Путяту, и тут же предложил хлеба отведать.

Владимир с охотой отломил кусок белого и солью его посыпал.

— Лучку не найдё-ё-ётся? — попросил староста у Огненного.

— И похлёбочки? — уточнил волхв.

— Ага-а-а, — гукнул Владимир.

Поднялся Рудослав с места, миски со стола взял и налил варева своего.

Посмотрел на кушанье бирюч, да слюной изошёл. И было с чего! В густом наваре плавали куски дичи, обжаренные на жире животном, там же были репа, редька, морковь, лук и чеснок. А стоило принюхаться, так сразу угадывались ноты душицы, петрушки*, укропа*.

— Вкуснот-а-а-а, — протянул Владимир. — Если бы жизнь Ростисла-а-ава не знал, подумал бы, что у тебя-я-я он готовить учи-и-ился.

— Ростислав силён не только духом, но и умениями. Раз амулеты куёт дивные, то и со снедью* справится, — похвалил Железного Огненный.

Путята к хлебу не притронулся. Он только глазами жадно следил за старостой, который уплетал ломоть за ломтем, похлёбку прихлёбывая да луком закусывая. Видно было, что до дрожи пробрала волынчанина сырость осенняя, немощь телесную вызвав.

Волхв его примеру следовал.

— Ну что ты, как неродной? — усмехнулся Огненный и перед Путятой яство поставил. — Угощайся. Здесь все свои.

Бирюч, словно очнувшись, нерешительно миску ближе подвинул. И, осторожно из ложки попробовав, замер. Через мгновение жадно на еду набросился. Ел быстро, неразборчиво глотая, и казалось, что забыл волынчанин про страхи и тревоги свои.

Закончив трапезу, Владимир довольно раскинулся на лавке.

— Хорошо-о-о! — пробасил он. — Вот это я понима-а-аю, приём! Тепере можно и по душа-а-ам говорить. Путята, расскажи-ка нам, что у вас там, в Волы-ы-ыни, творится? Зачем кня-я-яже тебя к нам отправил?

Поперхнулся бирюч от внезапной темы разговора и, как на духу, выложил:

— За оружием и амулетами всякими, которые Ростислав создаёт. За поддержкой волхвов дулебских. В княжестве заговор чуется, да кто в нём участвует неясно. Князь Владимирко трёпанным ходит, за дочь свою беспокоится.

Услыхали правду дулебы, нахмурились, а Путята рот себе руками зажал, не ожидая, что язык сам собой развяжется.

— На кого хоть думаете? — поинтересовался Огненный, из глиняного горшочка золу достав.

— Татей разных много, да обличить не в чем, — ответил бирюч.

— А ты откуда веда-а-аешь? — задал вопрос староста. — Не по ста-а-атусу твоему зна-а-ания такие.

— Так я же новости получаю и их же разношу, а пока жду указаний княжьих, слушаю да наблюдаю. Князь Владимирко с советником сильно озадачены. Только секрет это, — тихо проговорил Путята.

Сказать сказал и снова на волхва уставился. Усмехнулся Рудослав и на миску кивнул.

— Похлёбка моя непростая. Она вредителей выявляет. Раз попробовав, мне не соврёшь. А раз ты не вражина лютая, то помогу тебе, — пообещал Огненный. — В Волыни сейчас братья мои находятся, вестей от меня ждут. Попрошу их о помощи и защите всяческой. А вы в селенье ступайте. Незачем вам за обрядами наблюдать.

Услышал Владимир указание да за дверь выглянул. А там тучи ещё ниже опустились, плотнее сделались — вот-вот ливанёт. Покачал староста головой и молвил:

— По такой погоде не пойдём мы. У тебя останемся.

Усмехнулся Рудослав на прямоту Владимирову и рукой махнул:

— Тогда спать ложитесь. Места всем хватит.

* Градские — форма от слова «град» — город. Использовалась на Руси в 9–12 вв.

* Изба, как деревянный срубный дом, появилась в 9–11 вв. Изначально слово «изба» происходило от древнеславянского «истьба», что означало «дом» или «баня».

* Заиндевелая — покрытая инеем.

* Праведный — слово появилось на Руси не позднее 11 века. «Праведный» является производным словом от «правда», которое имело широкое значение, включая «справедливость», «истинность», «соответствие совести».

* Петрушку стали выращивать в конце 12 в.

* Укроп на Руси стали выращивать в 10 в.

* Снедь — еда, пища.

* Прим. автора: «...пожухлый бурьян, который торчал из-под серебристой корочки льда» — такое возможно, если ледяная корка (изморозь) образовалась на поверхности почвы, где уже были стебли бурьяна (сухого или зимующего сорняка). Эти стебли могут быть вморожены в лёд или торчать сквозь него.

Часть 3. Легенда о Перуновом Молоте

Глава 1. Тень мадьяров

Зима пришла быстро. Намного раньше, чем ждали ольшевцы, и уже к середине грудня* сугробы были по колено. Мороз пленил дулебские земли ледяными объятиями. Раскинулось холодное небо над лесами хвойными, из которых доносились волчий вой, рёв и стоны сохатых*. Колючий и злой ветер гулял по вымерзшим полям, бросая вдаль охапки белого снега.

Внезапная перемена сильно обеспокоила не только сельчан, но и волхвов.

Чтобы умилостивить богов в Ольшев вернулся Череслав. Вместе с Рудославом решил он обряд совершить и выбрал лучшего быка в стаде. Железный помог украсить рогатого лентами и привести к жертвенному алтарю. Череслав, произнеся молитву древнюю, вознёс нож над животным. И в это мгновение показался он не волхвом, рожь сеющим, а воином могучим, головы врагов собирающим.

Так и встал образ копьеносца перед глазами Ростислава, и исчез лишь тогда, когда кровь снег оросила.

— Должна наша жертва задобрить силы небесныя. Показать, что люди помнят о них и готовы платить за их благосклонность, — изрёк Жизненный, рассыпав зерно.

Помимо кровавого подношения, обратился тот к Велесу — покровителю скота и плодородия. Попросил он бога, могучего смилостивиться и послать защиту посевам, чтобы в следующую зиму народ не голодал, а воины имели достаточно сил для подвигов ратных. Вспомнил Череслав и о щедром Даждьбоге, который наградил Ольшев благодатью своей, и лето с осенью выдались плодородными.

Но не только обрядами разными волхвы помощь оказывали. Мудростью своей готовили народ к трудным испытаниям.

Огненный и Жизненный учили людей, как духов разных задабривать и жилища свои утеплять, как лечить болезни, холодом вызванные, травами и какими молитвами при этом пользоваться. А также напоминали волхвы о единстве и взаимопомощи.

— Ведь только вместе, с верой нашей и поддержкой друг друга, справимся с бедами, — утверждали Череслав с Рудославом.

И дулебы, слушая наставников своих, готовились к трудным временам. Чтобы выжить, они оставляли еду у дома для разных духов. Надеялись, что те защитят их семьи и не заберут никого в мир иной.

Но пока весь Ольшев дрожал от лютой стужи, внутри кузни властвовала совсем другая стихия — огненная. Открытый горн, ненасытный и жаркий, пожирал сухие поленья и уголь, а в ответ выплёвывал жгучие искры. Красные блики играли на закопчённых стенах, на разложенной утвари, на обветренном лице Ростислава.

Взгляд Железного был прикован к раскалённому сырью, лежащему на наковальне. И в заготовке этой, словно в глади водной, отражалось пламя горна. Своим дрожанием оно превратило тьму в живое, бьющееся сердце.

Ростислав, глядя на него, медленно поднял свой молот. Тяжёлый, до блеска отполированный, тот лёг уверенно в ладонь и стал продолжением руки. В этом слиянии чувствовалась не только сила коваля, но и воля его. Ощущалось, как из каждого мускула освобождается нечто дивное, глазом неопределимое, но в кузне Сварога рождённое, из вечного пламени созданное.

Первый удар обрушился на подготовленный прут с оглушительным звоном. Искры рассыпались в стороны, став похожими на рой огненных пчёл. Но Ростислав не остановился. Удар за ударом, ритмично, мерно, он ковал амулеты разные, силой всевышних благословлённые.

С утра до ночи трудился коваль. Вот и первые самоделки были сложены в короб для отправки в Волынь. Там оказались обереги с символом Велеса, ладанки с выжженными знаками Лады, топорики с рунической вязью и другое. Ростислав не жалел сил, понимая: сейчас он последняя надежда. Люди приходили к кузне с благодарностью — кто с мёдом, кто с салом, кто с горстью зерна. Коваль принимал дары молча, зная: это не плата за работу, а знак единства перед грядущей бедой.

Неприятные новости дошли до Железного через Рудослава. Огненный же узнал обо всём от Русослава, которому информацию принесли в клювах пернатые вестники.

...Певчий сам князю поведал о мадьярском наступлении, которое те на весну запланировали.

***

Владимирко выслушал Русослава в гриднице*. И стоило князю узнать о замыслах мадьярских, как потянуло бедою.

Кручиниться причины были, ведь кочевники давно жестокостью славились. Однако раньше их набеги не отличались большими размахами. Но в этот раз, по утверждениям Русослава, шаманские прихвостни могли пробиться в самую глубь Руси.

— Что думаете? — спросил Владимирко, не сводя глаз с Певчего.

— Мы — ольшевские волхвы — советуем крепиться. Запасать провизию, укреплять стены городов, собирать дружину, — ответил тот, взгляд выдержав.

И князь, почувствовав силу юноши, кивнул. Но при этом замечание сделал:

— Совет дельный, вот токмо недостаточный. Одной обороной не остановишь мадьяр. Нужно что-то большее, — произнёс он, помня: на стороне вражин силы шаманские.

Волхвы это и сами понимали, но выдавать замысел божий не хотели — неизвестно было, кто другом, а кто врагом приходится. Да и князь не каждому доверял. Поднявшись из-за стола, он гридницу шагами мерил и, погруженный в раздумья, не сразу заметил отсутствие Путяты да бояр некоторых. А когда понял это, беспокойство ощутил.

Взгляд Владимирко то и дело падал на меч, на стене висевший. Оружие это выковал Ростислав, и чувствовалась в рукояти его сила некая. Кто из ножен вынимал, всяк говорил:

— Меч несёт не только смерть, но и надежду.

Однако таким оружием владел не каждый. Да и в целом не у всякого клинок был. Подумав об этом, Владимирко клич дал:

— Передайте всем ковалям княжества: пущай готовят оружие, чтобы утро кажное с наковального звона начиналася. Мы встретим мадьяр во всеоружии, и под копытами их скакунов вспыхнет наша земля!

Никто не осмелился решению князя противиться, и даже Железный работать усерднее стал.

***

Ростислав понимал, что не только амулеты спасали от войн и бед сельских да градских, потому ковал наконечники, топоры, серпы, мечи. Он чувствовал, как от напряжения гудят мышцы, но не останавливался и верил искренне: сделанная им вещь — это чья-то спасённая жизнь.

Следуя своим убеждениям, коваль вкладывал в заготовки не только силу, но и всю душу. А вечерами, когда ветер стихал, Ростислав возвращался домой и вспоминал истории про богатырей, о которых рассказывали в детстве родители. Невольно сравнивал он себя с ними и из-за этого чувствовал неуверенность.

Вот и сегодня, устало утерев пот со лба, Железный вышел из кузни.

«С утра надобно к Рудославу сходить», — подумал он, терзаясь мыслями разными.

Мороз зажал землю крепко, и деревья стояли в серебристом инее. В таком лесу Ростиславу дышалось вольно.Терпкий аромат смолы, смешанный с запахом порыжевшей хвои, наполнял его лёгкие колкой свежестью. Коваль наблюдал, как едва поднявшееся солнце окрасило верхушки сосен в багряные тона. Лапы елей, усыпанные мелкими хлопьями, напоминали Ростиславу кружевную накидку, сквозь которую пробивались робкие лучи. И тишина стояла такая, что слышно было, как под тяжестью холодного «пуха» с треском ломались ветки.

Кругом лежал снег, почти нетронутый, чистый — кое-где у деревьев виднелись следы лесных тварей*, ночью приходивших в поисках пропитания.

Поляна, залитая утренним, не согревающим светом, казалась тихой, спокойной. В её центре, будто припав к земле, стояла небольшая изба, сложенная из грубых брёвен. Дым тонкой струйкой вился из дыры в крыше и выходил через приоткрытую дверь.

Во дворе, спиной к Ростиславу, стоял Огненный. Высокий, широкоплечий, такой, что за дружинника сошёл бы. В крепкой руке он держал колун, и, несмотря на мороз, собирался работать без верхней одёжи. Его рыжие волосы спадали на плечи, а простая рубаха и льняные штаны были стянуты кушаком. Осанка волхва была прямой, а расположение телесное* — уверенное. И в каждом движении чувствовалась сила, как физическая, так и духовная.

Ростиславу не нужно было видеть лицо Рудослава, чтобы знать: в тёмных глазах полыхает огонь, внутренний, полный смеха и мудрости. Коваль запомнил оттенок его — янтарный, на алатырь-камень похожий.

Не желая топтаться за оградой, Железный вошёл во двор. Волхв не услышал шагов дулеба, потому испугался, когда тот заговорил:

— Доброго утра, Огненный. Вижу, мороз тебе не страшен.

— Доброго и тебе, ученик мой, — ответил Рудослав, колун на плечо закинув. — Люблю лес я. Дышится в нём свободно. От каждого вдоха нутро чистотой полнится.

Ростислав кивнул, с наставником согласившись. Коваль тоже лес любил, особенно зимний, в период, когда под искристым снегом смолкали все звуки.

— Я хотел поговорить с тобой, — начал Ростислав, на скамейку низкую сев.

Рудослав внимательно посмотрел на него, отчего у коваля мурашки пробежали по коже. Он сознавал: Огненный насквозь его видит, возможно, и мысли читает. Потому Железный темнить не стал.

Поняв, что ученик искренним будет, Огненный рядом пристроился.

— Говори, — разрешил он, голову чуть склонив.

— Я… не знаю, правильно ли поступаю, оставаясь в Ольшеве, — выпалил коваль. И как только слова слетели с губ, ему стало немного легче.

Рудослав понял, что того тяготило, но говорить не спешил. Он ждал, когда Железный сам к ответу придёт.

— Я чувствую, что мне нужно двигаться дальше, искать свой путь. Но я боюсь ошибиться, сделать неверный шаг и разочаровать не только тебя. Неспроста ко мне Морок во сне приходил, и не зря Даждьбог гневался... Всё это сомнения породило, и я словно в болоте увяз. Не понимаю, что делать дальше? — вымолвил коваль.

Усмехнулся волхв, признание услышав, и в янтарных глазах его озорные искры вспыхнули.

— Твой путь тебе уже выдан, Ростислав. Богами указано, идти куда. И ты должен пройти уверенно, настойчиво, даже если путь этот окажется трудным, запутанным. Главное, думай, что делаешь, не клевещи, интриги стороной обходи. Будь верен себе и Сварогу, а с Даждьбогом я поговорю, — ответил Огненный.

Впитав каждое слово волхва, Железный кивнул молча. Но ощутил, как внутри чувства забурлили разные, противоречивые: облегчение и страх.

Ростислав, растерявшись пуще прежнего, поднял взгляд на Рудослава. Он надеялся в лице наставника намёк на действия дальнейшие увидеть. Но лик того был равнодушно-спокойным.

«Словно из камня высеченный. С таким выражением только на убой посылают», — думая так, Железный не посмел заглянуть в глаза наставника, а потому не увидел в них эмоцию, на сочувствие очень похожую.

Поляна снова погрузилась в тишину, густую, обволакивающую, которую разбивали скрип крепких стволов да редкие вздохи коваля.

Ростислав смотрел на руки свои, загрубевшие от работы, и вспоминал годы, проведённые в Ольшеве. Там он родился, вырос, стал мастером, нашёл друзей и наставника. Но теперь чувствовал: пришло время двигаться дальше, делать то, что велел Перун.

Рудослав ждал ответ терпеливо. Волхв знал: ученику нужно время, чтобы свыкнуться с мыслями и осознать свою цель. Огненный видел в нём не только способности внутренние, но и веру искреннюю. Знал он: Железный не подведёт ни Русь, ни богов, ни его.

Наконец, Ростислав поднял голову. Во взгляде его больше не было страха, сомнений. И по сему виду понятно было: коваль готов к грядущим испытаниям.

— Вот и славно, — улыбнулся Огненный и встал со скамьи.

Следом за ним и Ростислав вскочил. Обвёл взглядом двор Рудослава, шаг назад сделал и, сняв шапку, поклонился низко.

— Спасибо тебе за науку твою и советы ценные, — пробасил он. — Пойду я. Дела есть у меня в кузнице.

— Ступай, ступай, Ростислав, — с чистым сердцем отпустил его Огненный. — Только в ночь полнолуния, перед тем как заснёшь, под голову осколочек положи. Тайное увидеть должен...

— Предсказание? — уточнил коваль.

— Прошлое, — ответил волхв.

Кивнул Ростислав в знак согласия и за калитку вышел. Рудослав взглядом его провожал, зная: это совсем не прощание, а лишь начало пути.

Вдохнув прозрачный морозный воздух, коваль посмотрел на небо и почувствовал, что битва близка. Но не было в сердце его страха или сомнения. Зато с новой силой пылало желание защитить свои землю, народ и веру.

* Тварь в понимании верующих — это всё сущее, сотворённое Богом, как духовное, так и материальное (быт. 1:1). В более широком, научном или философском смысле, живое — это результат эволюции и естественных процессов, а тварь может относиться к любому созданному живому существу, независимо от его происхождения.

* Грудень — ноябрь.

* Сохатый — лось. Название появилось из-за формы рогов, которая напоминала соху*.

* Соха — орудие труда для вспахивания земли.

* Гридница — помещение при княжеском дворце для пребывания стражи, а также для приёма гостей.

* Расположение телесное — поза.

Тайна Перунова молота

Вечера Ростислава всегда проходили быстро — как только солнце пряталось за горизонт, в доме становилось тихо и зябко. Коваль тщательно готовился ко сну. Он застилал овчиной старые, но надёжные полати. А перед этим ужинал. Брал деревянную миску, наливал туда щей, сваренных ещё утром, и ел не спеша. Ростислав смаковал каждый кусок хлеба, который отправлял в рот вместе с закуской.

В Ольшеве не было тех, кто заготавливал сало вкуснее коваля. Оно у него всегда было мягким, как масло, и на языке буквально таяло, оставляя после себя лишь лёгкое чесночное послевкусие... Поэтому к Ростиславу за шматами выстраивались очереди. Впрочем, были и те, кто загодя отдавали ему свежее сальце, и за небольшую плату забирали нежное и душистое.

Коваль и сам любил свои заготовки. Он неторопливо нарезал белые брусочки, отламывал ломти хлеба, клал одно на другое и жадно откусывал. Тщательно пережёвывал и. закрыв глаза, где-то в глубине души благодарил богов за маленькое удовольствие.

Закончив трапезу, Ростислав задувал оплывшую свечу и в тусклом свете очага любовался тенями. Те задорно плясали на стенах, превратив привычные очертания стола и другой мебели в причудливый образ. Когда коваль уставал смотреть на пламенные язычки, то начинал говорить с богами. В своих молитвах он обращался к: Сварогу, Перуну, Даждьбогу, Велесу. А после взбирался на полати.

***

Снаружи, засыпая двор снегом, выл ветер. Грудень в этом году выдался лютый, но под овчиной было тепло и спокойно. Сон обычно приходил сразу...

Только не сегодня. Думы одолевали Ростислава, заставляя того ворочаться с боку на бок. Невольно вспомнились слова Рудослава: «Положи осколок молота под голову...». Вылезать из-под шкуры за артефактом Железному не хотелось, однако мысль, словно заноза, прочно засела в голове.

Наконец, не выдержав, коваль вздохнул и спрыгнул с полатей. Холод тут же лизнул его голые ступни. Дулеб не обратил на это внимания. Он ощупью нашёл осколок молота возле почти потухшего очага и покачал головой.

— Так и окарачуниться можно, — проворчал Ростислав, зная: к утру мороз станет сильнее.

Не желая отправиться к праотцам, коваль подбросил в очаг пару полешек. В почерневшей пасти вновь заплясало пламя. Дом наполнился сухим теплом.

— Во-о-от, — одобрительно гукнул Железный, подражая старосте, и снова забрался под тёплую шкуру.

Подложив под голову осколок, Ростислав закрыл глаза. Всего пара мгновений и... Он не заметил, как провалился в глубокий сон.

Хотя-я-я...

Сном это назвать было сложно, потому что картина, открывшаяся взору, была похожа на видение.

«Это чьё-то воспоминание, заточённое в куске железа?» — подумал Ростислав, оказавшись в месте, далёком от привычной человеку Яви.

Вместо потолка над головой коваля распростёрлось багровое небо. Тяжёлый воздух давил на плечи. Словно чуя беду, на деревьях поникли листья, и даже трава не шевелилась от слабого дуновения ветра. Над полем повис влажный, терпкий аромат поздней осени. Вдохнув посильнее, Ростислав ощутил запах прелой листвы, гниющего дерева и сырой земли... Но через мгновение в нос ударила резкая, почти металлическая смесь. Такая, будто кровь смешалась с дождевой водой и напитала землю.

Сочетание напомнило Ростиславу запах смерти, который преследовал выживших после яростных битв.

Думая о сражениях, дулеб повертел головой. Но увидел только голое поле, без тел, лошадиных разлагающихся трупов и воронья. Железный успокоенно выдохнул: сражения здесь не было. Вот только запах никуда не делся... Тогда коваль прислушался и...

Не было в этом месте птичьего щебета, да и других звуков тоже.

«Что здесь происходит?» — мысленно вопрошал Ростислав, сделав неуверенный шаг вперёд. Его сапог тут же утонул в мягкой, словно бархат, земле.

Осторожно ступая, коваль чувствовал странное: почва оказалась одновременно вязкой, но лёгкой, совсем непохожей на грязь или глину. Она не липла к подошвам, не оставляла следов. Ростислав огляделся — он попытался понять, куда же его забросило. Но видел лишь поле с пожелтевшей травой и лес, редкий, тёмный. Деревья в нём казались измученными.

«Лес или поле? — выбирал коваль, однако... Куда бы он ни пошёл, витавшее напряжение не исчезло бы. — Точно будет буря».

Подумав так, Железный коснулся рукоять тяжёлого молота, который висел на поясе. Прикосновение к костяной рукояти, сделанной собственноручно, немного успокоило коваля. Но избавиться от чувства беспомощности в полной мере не удалось.

Ростислав сделал ещё один шаг, и мягкая земля снова прогнулась под ним. Странное ощущение усилилось.

Железному чудилось, будто почва под его ногами дышала, а лес, стоящий вдали, наблюдал за каждым движением. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым, заставив кожу покрыться мурашками.

Внезапно Ростислав почувствовал, как земля дрогнула. Лёгкая свербь* прошла по всему телу, сердце бешено заколотилось. Железный схватился за молот, готовый принять бой. И звенящая тишина взорвалась! Мощный разряд прошил насквозь багряное небо, вычертив на полотне яркий зигзаг.

Ростислав, до этого уверенно стоявший, не выдержал напора дикой, необузданной силы... Колени подогнулись, и коваль рухнул, словно подрубленное дерево. Твердь, отозвавшись, затрепетала под ним.

«Перун серчает», — подумал Железный, пальцами утонув в сухой почве. И словно в подтверждении мыслей его, раздался грозный бас:

— Ве-е-е-елес!

Этот глас был полон ярости, и злость его проникала в самую суть. Каждая вспышка молнии — словно взмах молота... А дальше раскаты грома, дробящие не только воздух, но и основы бытия.

— Перун, громовержец наш, — зашептал Ростислав молитву, но гнев бога был таким сильным, что продолжить коваль не смог — от давления перехватило дыхание. Каждой клеточкой своего тела коваль ощущал ярость, проникшую в кости и обжёгшую душу.

И тут же послышался смех, низкий, утробный, разорвавший тишину леса.

— Ты думаешь, что властвуешь над миром, поражая всех гневом своим? На самом деле, ты лишь слуга хаоса. А я... Я смотрю на тебя и вижу глупца, ослеплённого силой.

— Замолч-ч-чи! — раздался стрекот, похожий на шум тысячи молний. — Инач-ч-че спалю тебя, гад ползуч-ч-чий!

В подтверждение слов вдарило вспышкой. Яркой до рези в глазах, и если бы Ростислав был в Неяви* телесно, то ослеп бы в тот же миг. Однако и этого духовного присутствия хватило, чтобы виски пронзила острая боль.

Схватившись за голову, Ростислав сморгнул слёзы. Через прозрачную рябь он разглядел облик, сотканный из света и тени.

Коваль быстро понял, что находится на одном из девяти небес. Но не в той сияющей обители, которую рисовало его воображение, а в другой, мрачной, сотканной из побед и поражений. Понять это ему помогли неясный горизонт, пронизанный зигзагами молний, и увядающие чахлые травы. Здесь не было мягкого света, лишь тусклые отблески, напоминавшие о настоящем величии благодати небесной.

...И чем дольше находился коваль в этом недружелюбном месте, тем больше очертаний видел. Сквозь пелену свинцовых туч проступали контуры деревянных городищ. Там, внизу, за стенами крепостей, мерцали огни костров, вокруг которых собрались тени давно ушедших воинов. И над всем этим возвышалась исполинская фигура, величественная, статная — сам Перун.

Глядя на него, Ростислав осознал: во все времена Навь являлась тёмной стороной Яви, возвышенной, но не уютной, и, что миры эти расположены ярусами, подобно амбарным полкам.

— Перун, — прошептал коваль, смахнув влагу рукой. Тут же он увидел лицо, изрезанное морщинами, сжатые в тонкую линию губы, густую белую бороду. В серых глазах, напоминавших тёмные тучи, разглядел он блики ярких молний. Поднявшийся ветер растрепал светлые волосы бога, сделав того похожим на могучего воина, высокого, крепкого, широкоплечего.

— Выходи! — прорычал Перун, и новая вспышка ударила в землю.

Твердь разверзлась, явив взору Ростислава корявые корни тонких дерев, переплетённые между собой, напоминавшие клубок змей. Из зияющей тьмы поднялась фигура. В воздухе запахло прелым дёрном и тленом. Взгляд коваля зацепился за неестественно длинные, костлявые пальцы, сжимавшие посох из чёрного дерева.

«Ещё один боже», — подумал Железный, глядя на чёрно-белые одежды Велеса.

Бог держал голову высоко поднятой и взглядом, полном холодного пламени, буравил Перуна.

— Я виж-жу неиз-збежность, которую ты в с-с-своей с-с-слепоте не желаеш-ш-шь приз-знавать. Ты разруш-шаеш-ш-шь, а я с-с-созидаю. Ты с-с-сееш-шь с-с-страх, а я дарую мудрос-сть, — шипел он.

Громовержец скрипнул зубами. Молния, словно послушный зверь, метнулась к Велесу. Но тот лишь усмехнулся и взмахом посоха отклонил удар, направив энергию в сторону бога. Перун же отмахнулся от разряда своим молотом. И от соприкосновения молнии со сталью свароговой заложило уши. Сначала был стрекот, острый, тонкий, бьющий по перепонкам. После он сменился тяжёлым грохотом, пронёсшемся над землёй. Дальше послышалось лязганье, скрежет, щёлканье, треск... И по мере нарастания какофонии глаза Велеса расширялись, равно как и очи самого Перуна.

— Ты что наделал, корова недойная?! — вскричал громовержец, на мгновение потеряв стать. Велес на оскорбление обижаться не думал. Поправив свою рогатую шапку, он улыбнулся и молвил:

— Вс-с-сё ж-же прав был я.

И не дожидаясь ещё одной вспышки, снова исчез под землёй.

Ростислав перевёл взгляд с Перуна на оружие его и увидел, как то теряет целостность. По стали, закалённой в кузне Сварога, трещины поползли. На части разделили они молот, и разверзлось небо. Громом небывалым сотрясли раскаты твердь земную. И как только сталь полностью раскололась, Неявь вспышкой молний ослепило. Искры отскочили в стороны, обжигая воздух жаром своим.

Четыре осколка божественных устремились вниз, оставляя за собой дымные шлейфы. Твердь небесная расступилась, показывая Ростиславу места падения.

Первый осколок упал за Волынью, в леса дремучие. Туда, где вековые деревья росли, и звери страха не знали. Второй с оглушительным плеском обрушился в Днепр. Взметнул он волну выше берегов, которая остудила жар его и воды прозрачные вспенила. Третий осколок блиставицей прочертил небо над Ольшевом и степями мадьярскими, заставив кочевников в панике искать убежище. От удара затряслись земли их, и появилась выжженная полоса. А последний, малый осколок, упал возле ног самого громовержца.

Перун, облачённый в доспехи, печально посмотрел на остаток молота своего, а после перевёл взгляд на коваля.

— Перекуй, — пророкотал он.

Ростислав, не поднимая глаз, подошёл к осколку и поднял его. Железный ощутил силу Перуна. Она бурлила, выплёскивалась и растекалась по миру, затрагивая мощью своей не только вражеские племена.

— Перекую, — наконец ответил Ростислав, приняв волю и судьбу свою. Правда, голос его звучал глухо, напоминая подземный гул.

— Тогда иди, — отозвался громовержец и рукой махнул.

Тут же разверзлась живая твердь, и коваль вниз полетел, не успев даже слово вымолвить.

***

Ростислав проснулся в поту на полатях, и ощутил в руке боль резкую, острую. Всё из-за осколка, который сжал так сильно, что кровь потекла. Но главное: то была новая часть божественного оружия — второй фрагмент молота, который оказался чуть меньше первого.

— Во дела-а-а, — протянул Железный, обмотав кисть отрезом ткани.

В доме стояла тьма полуночная. Такая густая, хоть глаз выколи. Через маленькое оконце не пробивался даже бледный свет луны. Стук сердца молотом отдавался в ушах коваля, напоминая о кошмарном падении, отголоски которого всё ещё бродили по телу. Дыхание Ростислава было прерывистым, словно после долгой погони.

Железный попытался разжать и сжать пальцы, но рана не сразу позволила это сделать.

Наконец, коваль привстал. Он опёрся на непострадавшую руку и почувствовал, как стынет пот на спине. В доме снова было холодно, но от страха коваля бросало в жар. В голове крутились обрывки видения: сверкающие острые молнии, лица богов, гневные и такие разные, и он, Ростислав, летящий вниз.

Коваль мучительно пытался вспомнить что-то ещё, но память, словно выжженная калёным железом, подкидывала всего одну фразу: «Перекуй!».

Железный, спустившись с полатей, подошёл к очагу. На ощупь он нашёл дрова и дрожащими руками поджёг сухую бересту. А раздув угли, вновь стал смотреть на пляшущие язычки пламени. Взгляд потемневших глаз неотрывно следил за движением тени, так, словно чего-то ждал. Возможно, совета. Но огонь молча пожирал сухие поленья, раскрашивая стены избы в красновато-оранжевые цвета.

Ночь продолжалась...

Прим. автора: «свербь» — неологизм. Произошло от слова «свербеть», что означает: зудеть, чесаться, беспокоить, тревожить, вызывать сильное желание что-то сказать или сделать. Автор сам придумал форму слова «свербь».

Прим. автора: Неявь — неологизм. В славянской мифологии есть Явь, Навь, Правь и девять небес (что очень похоже на китайскую мифологию Цзю Тянь). Автор планомерно использовал формирование девяти небес, указав одно из небес — Неявь, соединившее в себе шестое небо, где расположился Перун, и признаки пребывания Велеса.

Выбор сделан

...Телега жалобно скрипела под тяжестью кованого железа. Коваль, с чуть опалёнными бровями и ниточками седых волос, хмуро оглядывал добро, созданное собственноручно. Слякоть грудня липла к сапогам, пробиралась под меховую свиту. Слабый ветерок доносил из дома запах дыма.

Плетёный короб, добротно сделанный руками отца, вмещал в себя самое ценное: изящные амулеты с выгравированными рунами, тонкие наконечники стрел, отобранные для княжеской дружины. Рядом с коробом лежали небольшие топорики, пригодные для рубки дров и самообороны в лесу.

По аккуратности и выделке рукоятей было видно: Железный очень старался.

Ростислав и вправду с особым тщанием вытачивал каждый элемент, при этом вкладывал не только умение, но и частичку души.

Остальное, грубоватое и без лишних затей, было скинуто на дно телеги. Например: боевые топоры с широкими лезвиями, увесистые молоты для боя, множество мечей разной плотности... Никакой чеканки, без искусной резьбы и других следов знатного происхождения. Лишь древесина и сталь, впитавшие терпкий запах оружейного масла и дыма...

Глядя на грубо сделанное оружие, коваль сплюнул под ноги, размазав грязь.

— Нажито непосильным трудом, а теперь — вези, отдай, — вздохнул он.

Но раз князь потребовал, ослушаться нельзя. Да и сам Железный, хотя и пользовался уважением в округе, а перед волей княжеской всего лишь пылинкой был. Знал коваль, как суров Владимирко порой, и что не прощает он лжецов и предателей. Более того, Ростислав сам решение принял служить князю верой и правдою. А потому поправил свиту свою и на старосту посмотрел.

Тот шёл по-тихому, грузно утопая в снегу.

Не было на Владимире одежд тёплых, хотя самого Ростислава холод пробирал до костей. Сугробы, наметённые ветрищами грудня, местами были выше колена, но старосту это ничуть не заботило. Рубаха нараспашку, хоть и начало зимы на дворе, рукава засучены до локтей, и пар от тела валит, как от кузнечного горна. Сразу видно: бывший дружинник, закалённый в боях разных и в сварах сельских...

— Ну-у-у что-о-о? — гукнул староста. — По-о-омощь нужна?

— Не, — махнул рукой коваль. — Уже всё!

И в подтверждение он закрепил постромки, вздохнул и хлопнул Заразу по крупу.

До Волыни было недалеко — пара дней пути, но Ростислав надеялся добраться быстрее. Тому способствовала его молодая кобылка, пегая, некрупная, но крепкая и выносливая. Как посмеивался над ней Владимир: «Настоя-я-ящая степная бе-е-естия — ест ма-ало, а мчит быстрее ветра». И действительно, метель её не страшила, напротив, казалось, только раззадоривала. Вот и сейчас стояла животина в упряжи: шерсть густая, почти медвежья, иней покрыл её ровным слоем, и хвост волнистый, длинный, бока охаживает.

Кобылка бодро перебирала ногами, не обращая внимания на глубокий снег, и лишь изредка водила ушами — прислушивалась к завыванию ветра и собачьему лаю.

— Как есть зараза, — усмехнулся Ростислав, на норовистую морду глянув.

— Потому и-и-и назвал так? — уточнил староста.

— Ага, — подтвердил коваль. — Этой, что не так, и лягнуть может, и за палец тяпнуть. В прошлом месяце Параскеву крупом придавила. Думали всё, конец старухе пришёл. Слава богам, жива осталась.

— Да-а-а, на грудь жаловалась долго, — гукнул Владимир. — Из-за чего хоть?

— Хлеба не дала. Вот Зараза и осерчала, — ответил Железный.

Покачал головой староста, понимая: прав коваль был, что кобыле такое прозвище дал. Хотя не было в голосе Ростислава ни упрёка, ни злости. По-милому, по-домашнему, почти по-любовному животину Заразой звал, а иногда и Заразушкой.

Но Ростиславу не до рассуждений Владимира было. Накрыл он телегу, чтобы оружие снегом не замело, да на место погонщика сел. Шлёпнул несильно лошадку по крепкому крупу и выехал на дорогу.

Совсем скоро Ольшев остался позади.

Оглянулся Железный на селение и узрел детинец небольшой, окружённый бревенчатой стеной.

«Словно ощетинился», — подумал коваль, видя деревянные сторожевые строения, которые возвышались над ровными зубьями частокола. Белые от снега крыши жались друг к другу, подобно грибам. Над многими срубами вился тонкий дымок. И всё вокруг, казалось, замерло в ожидании тёмного вечера.

Даже метель стихла, и сквозь рваные клочья облаков робко пробивались солнечные лучи. Ростислав смотрел на Ольшев и понимал: его оружие хорошо послужит не только в быту, но и в защите родной земли.

Вдруг вдалеке раздался крик. Услыхав его, Железный насторожился и быстро повернулся в сторону шума. Через мгновение увидел всадника, скачущего во весь опор к Ольшеву. Мужчина размахивал руками и что-то кричал, но из-за расстояния слов было не разобрать. Однако коваль понял: стряслась беда. Он крепче сжал поводья и направил Заразу к всаднику.

— Спасай! Волки! — наконец расслышал коваль.

— Волки? — удивился он.

— Целая стая! Насилу отбился, — выдохнул мужчина и поправил свиту. Присмотревшись к нему, Ростислав довольно гукнул:

— Путята?! Ты ли это?

— Я, коваль, я. Беда в Волыни. Князь каждого в измене подозревает, — пробухтел он, — а тут ещё и волки...

— Этих-то какой лихой пригнал?! — громыхнул басом Железный и руку «козырьком» ко лбу приложил. Вдаль посмотрел, нахмурился. — Как есть волки...

— Что делать будем? Голодные ведь! — поинтересовался бирюч.

— Кобыляку свою им точно не дам, — ответил коваль. — На-ка огниво и во-о-он туда иди. Разведи там костёр, да пожарче! А я пока этих вспугну...

Ростислав выхватил из-за пояса молот и отцепил телегу, а после вскочил на лошадь. Ткнув Заразу пятками в бока, понёсся навстречу борзой стае. И волки, словно почуяв неладное, замедлили шаг. В этот момент Железный выглядел настоящим воплощением силы. Его широкое лицо, обветренное и выжженное пламенем горна, казалось каменным. Глаза, обычно прищуренные из-за работы с огнём, сияли в предвкушении битвы.

Впереди стаи было три огромных волка. Глядя на них, Ростислав понял: опытные, но старые.

«Не случайно впереди идут, — размыслил он, — первыми бой примут, чтобы облегчить задачу молодым собратьям».

И точно, как только Зараза остановилась, матёрые вояки стали окружать.

Коваль бросил взгляд в сторону и увидел, как к ним на подмогу спешат молодые да сильные — главные добытчики стаи.

«Значит, за ними будут самки с детёнышами», — оценил обстановку Железный, и приподнявшись на лошади, вдаль посмотрел. Там, за вереницей из волчьих спин, он разглядел вожака.

«А-а-ага, — смекнул коваль, — после слабых плетутся столь же сильные и молодые. Тыл, получается, охраняют. Эк животина умная, даже бить жалко».

Пока коваль построение стаи высматривал и спины считал, волки окружили его и, рыча, пастью защёлкали. Но Ростислав знал: пока не раздастся вой, ему ничто не угрожает.

— Что, серые? Далеко ли собрались? — пробасил он, понимая: зверьё слов не поймёт. — Ну-у-у, хорошо... Воротниками будете!

Те, сверкая глазами и капая слюной, сжимали кольцо. В воздухе чувствовалось их напряжение и клокочущая внутри ярость, вот-вот готовая вырваться наружу. Волки переступали с лапы на лапу, скалились и ждали. Только инстинкт, заставлявший подчиняться воле вожака, не давал им броситься на Ростислава.

Зараза, почуяв опасность, нервно перебирала ногами, фыркала и косилась на хищников.

Вожак, огромный волк с пепельной шерстью, лениво наблюдал за сценой в стороне. Его взгляд, пронзительный и холодный, скользил по ковалю, оценивая силу и решительность. Он не спешил подавать сигнал к атаке, словно предчувствуя неладное.

Внутри Ростислава клокотала та же дикая сила, что и в стае. Мощь Перуна, которую чувствовал коваль, была не только в молоте или кулаках. Она натянула все его жилы и вырывалась с каждым вздохом. Он ощущал её как отголосок грома в груди, как жар летней молнии, способный опалить любого, кто посмеет встать на пути небесного разряда. Но эта сила не была злобой или слепой яростью. То была уверенность.

Ростислав спешился и медленно переступил с ноги на ногу. Он тут же почувствовал, как задрожала под его стопами земля.

Вожак, не моргая, смотрел на коваля, и во взгляде этом читалось не только звериное любопытство, но и какая-то тяжёлая тоска, почти человеческая. Поддавшись ей, зверь сделал едва заметное движение головой, и стая, словно по команде, прижала уши. Рычание стихло, уступив место настороженной тишине.

Ростислав окинул взглядом зверьё. Он понял, что это — переломный момент, ведь хищники готовы были броситься на него. Вот только вожак, поддавшись инстинкту, засомневался. И пока тот не передумал, нужно было действовать. Но не силой, а… чем-то другим.

Глубоко вздохнув, коваль впустил в себя ледяной воздух и выпрямился во весь рост. Затем, глядя в глаза вожаку, молвил:

— Здравствуй, брат мой. Вижу, нелёгкая доля привела тебя и твою стаю в эти края. Голод гонит вас, я знаю.

Не с угрозой, не с вызовом, а спокойно и ровно, словно разговаривал со старым знакомым. И вожак, казалось, вслушивался в каждый звук. Можно было даже заметить, как в глазах его мелькнула искра понимания. Так, словно уловил он не смысл слов, а суть их.

Ростислав медленно протянул руку ладонью вверх и в незамысловатом жесте выразил мир и открытость.

— Не ищи здесь врага своего, ведь на земле найдётся место и для стаи твоей, и для меня. Плодородны леса эти, полны не только дичи, но и трав целебных. Не станем же сражаться мы за то, что может принадлежать всем. Я коваль, и руки мои к созиданию привычны. Не хочу их кровью пачкать. Ступай с миром... — тихо говорил он.

И по мере слов его казалось, что волк пытался разглядеть в человеке нечто родное, знакомое.

Вдруг зверь издал тихий, почти неслышный стон, и стая сжалась. Ростислав понял: его слова хищника врасплох застали, но инстинкты всё же брали верх. Рисковать коваль не хотел. Он понял: нужно укрепить союз, пока тот из-за голода не рухнул.

— Знаю я, каково это — одному быть, когда каждый день — борьба за выживание. Мы ведь тоже такие. Летом сытые, а зимы страшимся. Но здесь тебе не придётся голодать, брат, — вещал Железный, осторожно присев на корточки так, чтобы быть на одном уровне с вожаком. Глядя ему в глаза, он продолжил: — Если мы будем делиться дарами здешних мест, то и стая твоя, и жители Ольшева сыты будут.

...В подтверждение, Ростислав руку медленно опустил и на лес указал.

— Чащи эти — наш общий дом. И если жить мы будем в мире да согласии, они нас всех прокормят. Не нужно крови нам да вражды. Подумай над моими словами, вожак, и помни, что я друга в тебе вижу, а не врага.

Зверь шевелил ушами и поворачивал голову в разные стороны, так, словно взвешивал каждое слово. И хотя во взгляде его читалась усталость, но настороженность не исчезла. Тишина вокруг сгущалась... Наконец, вожак медленно опустил голову, но в этом движении было столько достоинства, что Ростислав и сам поклонился. А волки, как единый организм, повторили этот жест.

Молча, без звуков громких, стая отступила вглубь леса, оставив коваля и кобылу его на заснеженной дороге. Солнце продолжало сиять, словно ничего и не произошло, и лишь лёгкий, поднявшийся ветерок пел в ветвях, вещая о случившемся чуде...

Дорога в Волынь

Путята сидел, подперев щёку кулаком, и смотрел на догорающий костёр. Языки пламени лениво лизали обуглившиеся поленья, вздымаясь к небу редкими искрами. День, вопреки зимнему обыкновению, выдался ясным. Солнце стояло в зените, щедро одаривая Ольшев и его окрестности своими лучами, но бирюч не чувствовал тепла. Его взгляд был прикован к лесу, в котором скрылась стая волков.

«Быть этого не может, — думал Путята, отрицая увиденное. — Нежели я белены объелся, что мне такое мерещится?"

Картина, которую пришлось наблюдать, не укладывалась в его голове.

«Не могут люди так со зверьём лютым общаться?!» — кипел бирюч внутри, про Русослава не вспомнив.

А вот Ростислав волхва из головы не выбрасывал, оттого способностям своим дивился.

— Не Певчий я, чтобы с животиной балакать, а оно вон как складывается, — тихо шептал Железный. — Интересно, что на это сам Русослав скажет?

***

Ответ на вопрос лежал в граде стольном, до которого ещё надо было добраться. Впрочем, Ростиславу многое стало ясно и без суждений Певчего. Но всё же… Железный не пренебрегал советами мудрыми. Внимал их речам, как зову сердца, ибо не раз наставления эти из беды выручали.

Русослав у дулебов в почёте не просто так оказался, и доверие к нему было не беспричинное, хотя Певчий самым молодым из волхвов был, едва ли не юношей. Мальчишкой прибыл он из небольшой деревушки, расположенной ближе к Карпатам. Названия её не сказал, сославшись на проблемы с памятью, но старейшины, посмотрев на пришлого, решили, что тот от турок или берберов сбежал. Не стали волхвы да староста правду выпытывать, но догляд устроили. Однако в Ольшеве Русослав всё равно не прижился — виной тому жалость стала. Горько Певчему делалось, когда местные курочек рубили да животину закалывали. Домашнее поголовье, зверьё дикое, птицу свободную — всё за друзей считал, потому и мяса не ел. Даже не пробовал. И как бабы ни уговаривали, всё водой и хлебом давился. За это ольшевцы его «Странным» прозвали, но, помня историю Огненного, пальцем тыкать боялись. Однако слух о мальчишке приблудном быстро разнёсся по окрестностям.

Что делать с малохольным, дулебы не знали. И решили тогда с Белославом Рокочущим посоветоваться. Обратились к волхву по-доброму, а тот, недолго думая, мальчонку Жизненному передал. Мол, руки у пахаря золотые, что ни посеет, всё всходит, и доброта «Странного» ему только на пользу будет.

...Как в воду глядел Белослав.

Русослав действительно Череславу подмогой стал — за что ни брался, всё делал: и корзины плёл, и грибы собирал, и от сорняков избавлялся. А когда поручений не было, в лес убегал, но возвращался затемно. Правда, не с пустыми руками. Домой таскал белок подбитых, подранков разных, птиц покалеченных. Жизненный поначалу удивлялся «находкам» мальца, а после привык и стал зверьё выхаживать. Но не один — малец помогал ему. Пахарь и не заметил, как привязался к «Странному». Стал относиться к нему, как к сыну родному.

Белослав и сам видел доброту мальчика. Не только хвалил его на собраниях обрядовых, но и гостинцы дарил. Так и жил Русослав у Жизненного, с дулебами местными общаясь, пока беда не случилась...

В тот год зима суровой выдалась. Снега намело столько, что звери дикие от голода лютовали. В поисках пропитания наведывались к человеческому жилью и не гнушались даже помоями. Стали пропадать куры, овцы, а однажды увели и телёнка с собакою. Потом потеплело, ручьи зазвенели, почки набухли... Хищники, казалось бы, успокоились. Местные, поборов страх, стали в лес выбираться по-тихому: за корой берёзовой, за хвоей сосновой, за прутами ивовыми, за грибами первыми — трутовиками чешуйчатыми, чесночниками, сморчками, строчками и вешенками.

Ростислав тоже по нужде вышел. Прихватил варежки из волома конского да топорик острый, чтобы кору голыми руками не драть. Лес встретил его тишиной обманчивой. Вроде и птицы щебечут, и солнце сквозь ветви пробивается, но в округе напряжение чувствуется.

«Вот же дурь ольшевская: один языком брякнул, другие поверили. Теперь думается разное и мерещится всякое», — в душе ругался Железный, по сторонам оглядываясь.

Сначала он по опушке шёл. Там березняк молоденький рос — деревца тонкие, гибкие, с корой светлой, гладенькой. Ростислав знал, что из бересты добротные лапти получатся, да и для растопки она в самый раз будет. Аккуратно, чтобы дерево не повредить, Ростислав снимал кору пластами тонкими и складывал в холщовый мешок. Вдруг ветка сухая треснула. Замер коваль, прислушался. Тишина...

— Может, показалось? — тихо произнёс он и снова за топорик взялся. Только неспокойно Железному было. Как назло, истории всякие про амбар разворошённый, пса, с цепи снятого, в голове вертелись. Решил тогда Ростислав вглубь леса податься, где сосны вековые стояли.

«Хвоя с них душистая, полезная, для отваров всяких годится, — подумал дулеб, — да и сухостоя там побольше. Дров набрать можно».

На том и решил. Правда, ушёл недалеко — сделал пару шагов в сторону и увидел на пне трухлявом целую шапку вешенок. Но только их резать стал, как услышал шум неподалёку. Замер Ростислав, приложив руку к грудине, и сделал глубокий вдох. Сердце его часто-часто забилось, кровь прилила к лицу... Дулеб осторожно убрал нож и грибы в мешок и, взяв топор поудобнее, красться стал — тихо сквозь кусты в сторону шума. И тут его оглушило!

Крики людские смешались с утробным рыком!

Раздумывать ковалю было некогда. Бросив мешок свой, он на подмогу кинулся и увидел медведицу огромную. И медвежат, которые к ногам матери жались. Не было у Железного с собой ни копья, ни молота, а с обычным топориком на бурую не пойдёшь. Ещё и ольшевцы перепуганные корзинами махать стали, охать да ахать, будто так отпугнуть хищницу пытались. Но зверина упёртой оказалась — встала на тропе и уходить не хотела.

Рычала медведица грозно, поднималась на лапы задние...

«Медвежат охраняет, — подумал тогда Ростислав, жалея, что в селении волхвов не осталось. Разбрелись все по делам важным, где искать — неведомо. И страх по телу разлился за соседей своих: — Задерёт же наших... Как пить дать, задерёт! За охотниками идти надо», — думал он.

Но только коваль в Ольшев метнуться хотел, как услышал голос певчий, мелодичный, похожий на перезвон колокольчика. Узнал его сразу, ведь то Русослав был.

Вышел мальчик на тропу и перед медведицей встал, поднял руки да заговорил тихо. Коваль замер, словно громом поражённый. Слов Железный не разобрал тогда, потому прислушался и понял — нечеловеческой речью малец обладал. Звуки, им издаваемые, напоминали рычание, хрюканье и даже шипение. Со стороны на бесноватость походило, но при этом чувствовалась некая мягкость, почти умиротворение.

— Во чудеса, — охнул тогда Ростислав. — Всякое бывало, но чтобы человек со зверьём разговаривал, такое впервые!

Медведица и сама удивлённой казалась: замерла на мгновение, после голову свою вбок наклонила. Мальчик продолжал говорить. Его странная речь то поднималась, то опускалась, будто он пел колыбельную. И бурая, казалось, внимала каждому звуку — её большая голова медленно покачивалась в такт его бормотанию.

Ольшевцы сразу заметили, как тело хищницы немного расслабилось, и грозный рык сменился тихим ворчанием.

А Русослав, будто не впервой бурую видит, подошёл ближе и руку свою протянул. Сначала медведице, потом медвежатам. Но если зверина носом холодным в ладонь его ткнулась, то потомство косолапое испуганно пискнуло и за мать свою спряталось. Бурая, вздохнув устало, ушком подёргала и села.

«Странный», на медведицу глянув, сам на колени опустился и нежно погладил землю перед собой.

«Показывает, что опасности нет?» — подумал тогда Ростислав, готовый в любое мгновение под когтистую лапу броситься, чтобы мальчишку от беды отвести.

...Да только отвага коваля не потребовалась. Медвежата, увидев жест этот, осмелели совсем и из-за мамкиной спины кубарем выкатились. Заворчали, зафыркали, друг друга толкать стали. Русослав, увидев игру их, и сам улыбнулся. По-детски так, по-мягкому. И снова стал говорить. Не на человечьем, а на зверином... при этом в глаза медведице глядя. И как только та ответила, на лице его отразились сочувствие и понимание.

В это мгновение Ростиславу показалось, будто малец частью дикой природы стал, словно превратился в одну из её лесных душ. И как бы в подтверждение медведица развернулась, кивком указала медвежатам дорогу и пошла прочь.

Ольшевцы, до смерти перепуганные, выдохнули с облегчением, когда бурая и потомство её за кустами дальними скрылись. И только потом поняли, что «Странный» спас их. Сам же мальчик, взглядом проводив семью косолапых, первым обратился к ольшевцам:

— Все целы?

Сельские молчали... Правда, недолго. Восхищения своего не скрывая, бросились мальчика благодарить, да о даре его расспрашивать.

Когда волхвы в селение вернулись, то быстро им весть донесли. Правда, не только словами голыми, а с гостинцами разными: кто хлебом свежим, кто орехами медовыми, а кто рубахой домотканой. И было принято решение Русослава перед богами представить.

А там мальчик посвящение прошёл и имя второе приобрёл, из «Странного» став Певчим.

***

Путята историю молодого волхва не знал, потому действие Железного вызвало настоящую бурю внутри:

«Он вёл себя так, будто торговал не только дичью, но и жизнями. Разве это правильно?!» — кипел внутри бирюч, уловив обрывки фраз.

Расстояние от костра до Ростислава большим не было, потому слова княжьему вестнику доносили слабые порывы ветра. А ещё Путята видел, как волки, поняв волхва новоиспечённого, хвосты поджали и прижали уши. Но в этот момент, как ни странно, бирюч не вспомнил о Певчем. Но зато ещё раз убедился в силе и могуществе самих волхвов. И хотя Ростислав не походил на мудрого Белослава или вспыльчивого Рудослава, в полной мере проявил умения.

А как стая скрылась, Ростислав ступил на вытоптанную тропку возле костра, и пар, сорвавшийся с губ, смешался с дымом. Зимнее солнце осветило поляну, отчего снег заблестел мириадами искр. И тут коваль встретился взглядом с широко распахнутыми глазами Путяты. Увидел он, как плещется в глубине искреннее изумление, схожее с оторопелостью.

Привыкший к козням врагов, донесениям разным, разъездам долгим бирюч казался растерянным. Железный нутром почувствовал — подобного Путята не ждал. Он не удивился бы крикам, угрозам, рычанию утробному, оскалам свирепым, размахиванию факелом, ударам боевого молота. Но вот к ласковому разговору, внезапно давящей тишине, понимающему волчьему взгляду, осознанному поведению стаи и бесстрашию коваля бирюч был не готов.

«Волхвы — люди необычные. Перед ними дороги к богам и человечьим сердцам открыты. Что ни скажут, то правдой оказывается. Что ни сделают, то жизнь спасает», — вспомнил Путята слухи простонародные.

Но то были мысли бирюча да слова людей страждущих, сам же Ростислав в поступке своём не увидел ничего необычного, ведь пока он с вожаком говорил, о Русославе думал.

Перед глазами дулеба картина стояла, как Певчий медведицу бурую успокаивал. Правда, нежным, мягким голосом Железный не обладал, потому со зверем диким говорил как с равным. Однако стоило заглянуть в растерянные глаза вестника, как пришло осознание.

— Не ждал, видать, такой встречи, Путята? — тихо проговорил Ростислав. Голос его, обычно басовитый, с ударами молота об наковальню, сливающийся, нынче звучал приглушённо, почти бархатно. — Не думал, что в Ольшеве тебя с волчьим оскалом примут?

Бирюч на это откашлялся, пытаясь вернуть утраченное самообладание, но тембр его выше стал — от волнения «петуха» выдавать начал:

— КнЯзь и БелослАв беспокОются! БоЯре остервенЕли! НеспокОйно на дворе нынче. ТАйны! совЕты и недовОльство! ВладИмирко чует нелАдное!

Услыхав говор Путяты, Ростислав не сдержался и в кулак прыснул. Чётко он представил петушка красного, по двору разгуливающего, взъерошенного, крылами потряхивающего. Но насмехаться над бирючом коваль не стал. Понимал: крикливые ноты лишь от волнения. Вместо этого кивнул он, и лицо его сделалось хмурым.

— Пр-р-рав был тогда Р-р-рудослав! — прохрипел Железный, вспомнив обряды осенние и медовуху на алтарь пролитую.

— ТАк! не удивлЁн! ты... — не то ахнул, не то кудахтнул вестник, увидав реакцию коваля.

— Думаешь, в Ольшеве слепые живут? Мы здесь каждый шорох слышим, каждый взгляд чувствуем. И про бояр знаем, и про игры их бесчестные. Не мадьяры нынче главная беда для Волыни, а грызня боярская. Поэтому в город и еду я, — ответил Железный.

Путяте нечего возразить было, оттого молча он наблюдал, как коваль к костру придвинулся и подбросил в огонь веток сухих. Пламя взметнулось вверх, осветив лицо суровое, на котором застыло задумчивое выражение.

— МнЕ! получАется! в ВолЫнь! возвращАться! нАдобно?! — уточнил бирюч.

— Тише ты... Успокойся, — Ростислав по-дружески вестника по плечу хлопнул. — Волки ушли, опасности нет. Выпей водицы и до Ольшева иди.

— ЗачЕм? — удивился Путята. — ТАм же всЁ всем извЕстно.

— Владимиру весть передать нужно. О стае расскажи всё. Особенно о мире, который я с вожаком заключил. Пущай не трогают хищников здешних, иначе беда будет, — наказал коваль и туесок протянул.

Ошарашенный Путята принял воду дрожащими руками. Железный, видя смятение на чужом лице, приподнял уголки губ. Ростислав понимал, как только исчезнет волнение от встречи с волками, так появится любопытство. Сильное, поглощающее, дикое.

«Может, даже, князю передаст всё, чтобы тот знал, к кому за помощью обращаться», — размышлял Железный. Но поступать бесчестно со зверьём диким Ростислав не хотел, потому перевёл тему в другое русло:

— Скажешь Владимирко после, чтобы слушал людей простых, к земле привязанных. Они корень держат, правду чувствуют. Бояре пущай богатством своим тешатся, да на полатях резных спят, а князь пущай о народе лучше думает. Тогда и Волынь крепкой будет, и враги страх обретут.

— Откуда знаешь это? — удивился Путята. Прокашлявшись и чуть успокоившись, он перестал выкрикивать по-петушиному.

— Не всевидящий я, чтобы всю правду знать. Но и не глупец, чтобы основы не видеть, — ответил Железный.

Бирюч, перестав воспринимать коваля как человека обычного, внимал каждому слову его. Почувствовал он, как с первой встречи Ростислав изменился. Раньше тот тихим был, сам себе на уме и мыслями где-то... А сейчас полезное говорил и смотрел так, будто в душе заветное видел, словно знал всё и предчувствует большее.

— Понял тебя, Ростислав, — тихо проговорил Путята, вернув Железному туесок с водой. — Передам всё как есть. И старосте вашему, и князю своему... Только что сам-то делать будешь?

— До Волыни добраться нужно мне. Оружие дружине отдать, на бояр посмотреть, с князем увидеться и другими волхвами парой фраз перекинуться, — по полочкам разложил коваль и с этими словами от костра отошёл.

— Ну, бывай тогда, — махнул ему бирюч по-дружески.

— И ты не хворай, — пожелал здоровья Железный, прощаясь.

Часть 4. Князь и волынские бояре

Глава 1. Волынь - стольный град

Над Русью занимался рассвет. Трескучий мороз сковал стольный град. Высокие, белые сугробы укрыли окрест, напомнив Ростиславу о мощи Карачуна. Но Железный не боялся холода лютого, ибо был полон сил. Коваль крепко держал вожжи, понукая свою кобылку. Руки его, загрубевшие от работы с молотом, привыкли к нагрузке, потому на ночь дулеб не останавливался. Телега, гружённая боевым оружием, тяжело продвигалась по заснеженной дороге. Ростислав кутался в овчину, разглядывая вдали волынские стены.

Дыхание Заразы поднималось в холодную высь белёсыми клубами. Шерсть её, цвета перемешанной грязи, топорщилась и была жёсткой. Лошадь косилась на коваля лукавым глазом и при каждом шаге дёргала поводья. Создавалось ощущение, будто она испытывала терпение хозяина: то копытом упрётся, то как вкопанная встанет, то норовит в сугроб вильнуть, то со снегом заигрывает.

Приходилось дулебу несладко. Но унимал он Заразу не силой грубой, не ором громким, а словом ласковым.

И вот, совсем скоро подъехал Ростислав к вратам дубовым, железом окованным. Стража увидев приближение, насторожилась. Равно, как и сам дулеб. Два дюжих воина, облачённые в длинные кафтаны из овечьей кожи, утеплённые мехом, обнажили прямые однолезвийные мечи.

— Стой! Кто идёт? — прогремел голос волынчанина, эхом раскатившись в морозной тиши. Ростислав натянул вожжи и остановил свою пегую кобылку. Зараза недовольно фыркнула и стала переминаться с ноги на ногу, нервно дёргая рыжим хвостом.

— Я, Ростислав, коваль из Ольшева Стоходского. Везу оружие для защиты града вашего, – ответил Железный.

— Не тот ли, что амулеты делает? — уточнили дружинники.

— Он самый, — подтвердил дулеб.

Волынчане переглянулись.

— Ну что же... — гукнул один из них и подошёл ближе. Внимательным взглядом осмотрел он телегу и убедился, что та плотно нагружена мечами разными, топорами тяжёлыми и копьями острыми. — Документы есть?

— Хозяйственные записи, — ответил Ростислав. — Доходы и расходы от купле-продажи каждый месяц подвожу.

— Сойдёт, — кивнул один из стражей и книгу попросил. Железный тут же записи ему протянул.

Не опуская меча, дружинник внимательно изучил документ и, сверив печати да подписи, убедился в их подлинности. Лишь после этого волынчанин кивнул товарищу своему и меч убрал.

— Проезжай, коваль. Да будет путь твой праведен, а дар — возрастающим, — пожелал страж.

Ворота со скрипом распахнулись, пропуская телегу в город. Ростислав, увидев широкую улицу, облегчённо вздохнул и погнал Заразу вперёд.

Въехав в Волынь, дулеб ощутил тепло, исходившее от близстоящих домов. Деревянные срубы, покрытые толстым слоем снега, ковалю показались живыми существами, укрывшимися от мороза. Дым от очагов поднимался к небу и там исчезал. А на улицах, несмотря на ранний час, уже кипела жизнь: люди спешили по делам, торговцы разворачивали лавки, а дети, с раскрасневшимися от мороза щеками, играли в снежки. Запах яблок, смешанный с ароматом свежеиспечённого хлеба, щекотал ноздри. Вокруг слышался гомон толпы, звон саней, крики торговцев. Откуда-то издалека долетал лай собак. Уловив его, Ростислав улыбнулся.

По обеим сторонам улицы тянулись торговые ряды. На их прилавках красовались меха, ткани, орехи, дичь и многое другое. Коробейницы, разрумяненные и одетые в яркие платки, зазывно улыбались прохожим. И Ростислав, мельком взглянув на них, не мог не отметить девичьей красоты. Правда, знакомиться с ними не стал, впрочем, как и что-то покупать. Погружённый в думы свои, он молча миновал рынок.

Телега поскрипывала, но продолжала катиться по неровной дороге. Бывало, даже подпрыгивала, попадая колёсами на ледышку или камень. Железо лязгало, Зараза фыркала, Ростислав вздыхал и крепче сжимал вожжи.

Волынь была противоположностью Ольшева. Несмотря на мороз и тревожные времена, стольный град не казался мрачным.

...Но только на первый взгляд.

Оставив торговые ряды позади, Железный будто обрёлся в другом мире. Словно по щелчку пальцев стихли веселье и гомон. На их место пришла угрюмая сосредоточенность. Добротно сложенные срубы были пятистенками. Они отличались от ольшевских домишек не только площадью. Бывая в гостях Владимира, у которого был такой же сруб, Ростислав изучил планировку. Потому, глядя на градские дома, знал: внутри есть две комнаты и выстланный досками пол. И на этом прелести Волыни заканчивались.

Люди, вдали от площади, будто сторонились дулеба. Их лица были хмурыми, движения торопливыми, а в глазах читалась настороженность. Никто не улыбался, не перебрасывался шутками. И чем ближе Ростислав подъехжал к княжескому двору, тем сильнее чувствовались перемены.

***

Хотя Железный был в тёплых одёжах, холод продрал его до костей. Но это не помешало ковалю рассмотреть ещё одну площадь, которая находилась рядом с детинцем. Деревянные стены посада, огораживающие богатый терем, показались дулебу спиной ежа, ощетинившейся, готовой отразить любую напасть.

Утреннее солнце меркло рядом с теремом. Лучи едва пробивались сквозь толщу серых облаков, вызвав у коваля неприятное чувство безысходности. Из-за этого создалось впечатление, будто светило боялось прогреть помпезное, но неспокойное место. И даже лошади, привязанные к коновязям, нервно дёргали хвостами, прядали* ушами и всхрапывали. Здесь же на заборах в тягостном молчании сидели вороны...

Железный прищурился, думая, как подойти к стражам, охранявшим палаты.

Дружинники в меховых свитах, с суровыми, обветренными лицами, сжимали рукояти мечей. С их губ срывались белые клубы пара, которые инеем застывали на бородах и усах. Тут же были и торговцы. Обычно шумные и говорливые, они оказались притихшими, и опасливо утыкаясь носами в тёплые воротники, натягивали шапки.

«Я прибыл в стольный град по зову князя. Мои клинки достойны его дружины», — мысленно повторял Ростислав, ёжась от напряжения, повисшего в воздухе.

Оно было таким густым и тяжёлым, что казалось, можно потрогать руками. Железный привык к звону молота и жару горна, а не к гнетущей, ледяной тишине, предвещающей бурю. Из-за давления, стиснувшего грудь, коваль чувствовал тошноту. Не в силах стоять на месте, он спешился и шагнул вперёд.

Стража нахмурилась. И возле ворот детинца, до которого дошёл Ростислав, его осадил холодный тон дружинника.

— Нельзя! — пробасил тот и гордо поднял подбородок. В его глазах и позе дулеб увидел высокомерие.

— Мне надо! — стал гнуть свою линию коваль, поднимая шум.

Сопротивление, которое оказал Железный, пустило стрелу всеобщего негодования.

Люди стали собираться на площади, толкать друг друга локтями, выказывать недовольство. К общему шуму добавились крики бирючей, пробиравшихся сквозь толпу, которая появилась внезапно. Облачённые в расшитые золотой нитью кафтаны, они выкрикивали княжеские указы, смысл которых тонул в гуле голосов. Кто-то пытался расслышать слова, прикладывая ладонь к уху, а кто-то равнодушно отворачивался, погруженный в свои мысли. Среди собравшихся мелькали лица бояр, обсуждавших последние события, и простых ремесленников, которые казались очень обеспокоенными, из-за чего требовали встречи с Владимирко. Были среди них и крестьяне, приехавшие на вече. Сбившись в кучки, те дыханием согревали руки, опасливо оглядываясь по сторонам. Боясь наказания, они не спешили повышать голоса.

Недовольство росло как снежный ком. Торговцы и ремесленники, объединённые общей обидой, после слов Ростислава почувствовали в себе силу. В одно мгновение из робких просителей они превратились в многоголового рычащего зверя, впереди которого стоял коваль. Послышалось недовольство:

— Сколько можно жрать в три глотки?! Отмените тягловый гнёт!

— Рост повинностей так велик, что трудно стало дышать!

— Пятой надавили на грудь и последнее отбираете!

Утонувший в чужих эмоциях, Железный почувствовал себя своим среди разношёрстной толпы и рявкнул:

— Пусти! Князь сам меня звал!

Но он не ожидал, что «зверь» оскалится и на него.

— Мы тоже здесь непросто так! Наш товар не хуже! — выкрикнул один из торговцев.

— Да кто ты такой, чтобы вне очереди лезть?! — стала напирать толпа. — А, ну в сторону! Пускай сначала нас примут!

Коваль на это отреагировал остро. Топнув ногой, он уставился в лицо дружинника. Вот только тот остался непреклонным. Страж крепко сжимал в руке меч, обещая быструю смерть, если Ростислав двинется дальше. Однако посмотрев на дулеба ещё раз и заметив его крепкую фигуру, желваки, гулявшие на скулах, и мозолистые руки, он приподнял уголки губ. И не было в этой улыбке насмешки, высокомерия, потому что в глубине глаз коваль разглядел уважение.

— Князь зовёт многих, — наконец процедил волынчанин, — но не все достойны предстать пред его очами. Жди здесь!

Ростислав стиснул зубы, но промолчал. Он понял: спорить с дружинником бесполезно, ведь это могло усугубить ситуацию и усилить подозрения.

«Что же, буду верить в чудо, — смерился Ростислав, оказавшись в почти безвыходном положении. - Хотя... Быть может, в толпе, разгляжу Рокочущего».

Утро тянулось мучительно долго, но бирючи, подобно красным петухам, неустанно выкрикивали указы. Их звонкие голоса добавляли хаоса в и без того напряжённую атмосферу. Однако коваль продолжал высматривать старца. Он разглядывал не только столпившихся, но и обычных прохожих, при этом поджимал губы.

«Да когда же это закончится?!» — в раздражении думал дулеб.

И вдруг краем глаза, Ростислав заметил странное движение у ворот. Человек в светлых одеждах, натянув на голову капюшон, пробирался через толпу. Он старался не привлекать внимания, но коваль сразу узнал вышитую руну. И как только пришло осознание: «Это же Белослав Рокочущий», сердце забилось сильнее, и улыбка озарила лицо.

Тут же забыв о дружиннике, Железный побежал навстречу волхву, но в этот момент толпа колыхнулась, и старец пропал. Исчез из виду, подобно кудеснику. Коваль, поняв, что вновь остался один, сжал кулаки.

— Он был так близко! — в сердцах рыкнул дулеб и зло посмотрел на ремесленников. А после, вспомнив о телеге с оружием и Заразе, вскричал: — Телега! Где моя телега?!

Но той не было в оставленном месте.

— Увели, — растерянно произнёс Железный. Руки его опустились.

Решив, что терять ему нечего, Ростислав намеренно стал пробиваться через толпу. Внезапно его спины коснулась чья-то рука. Обернувшись, Железный увидел перед собой старика с длинной седой бородой и проницательными глазами.

— Не меня ли ищешь, коваль? — спросил волхв и мягко так улыбнулся.

Ростислав почувствовал, как по телу пробежали мурашки, но при этом внутри разлились тепло и спокойствие. Всего на мгновение Железному показалось, что княжеский двор замер.

— Ты… — только и смог выдавить он из себя, зачарованный внезапным появлением старца.

Волхв осторожно кивнул, и, слегка приобняв за плечи, повёл дулеба через толпу в сторону неприметной арки. Движения старика были плавными, уверенными, такими, что даже дружинники расступались, напоминая собой траву перед плугом.

— Куда мы? — спросил Ростислав, оказавшись в небольшом дворике.

Белослав не ответил. Подняв голову, он прислушался, потом посмотрел по сторонам, выдохнул. То же самое сделал и Ростислав, но даже не понял этого. Лишь позднее он осознал: здесь была тишина.

— Без суеты и криков говорить приятней, — наконец произнёс волхв. Остановившись у старого колодца, обвитого засохшими стеблями плюща, он глянул на коваля. Ростислав взгляд не отвёл. Напротив... Но посмотрев в васильковые глаза Белослава, вздрогнул. Было в них что-то родное, близкое, но при этом холодное, и глубокое, очень напоминавшее собой прорубь с тёмной водой.

— Я следил за тобой, — проговорил старец, — знаю о даре твоём и о том, что тебе предстоит. Князь недооценивает силу, которой ты обладаешь. Но я вижу её также как звёзды в ночном небе.

Волхв сделал паузу, словно давая словам время проникнуть в душу коваля, а после продолжил:

— Твой путь будет нелёгким, Ростислав. Но ты должен принять его, ибо от тебя зависит судьба не только Ольшева нашего, но и Руси всей. Слушай сердце своё, коваль, и не позволяй страху затмить разум твой.

С этими словами волхв протянул Железному небольшой кожаный мешочек.

— Это руны обрядовые. Они в пути помогут, — пояснил Белослав, — но используй их лишь тогда, когда совсем тропу потеряешь, когда забудешь кто ты и где дом твой.

Удивился Ростислав подарку такому, но стоило ему принять его, как лицо старческое озарилось улыбкой.

— Поздравляю тебя с рождением. Волхвов нынче немного. Глядишь, после дела с молотом связанного, равным тебе не будет, — проговорил Рокочущий.

Вот только из-за обещаний таких Железному дышать нечем стало. Вспомнил он и Морока с предостережениями, и мощь Перунову, и Русь во снах полыхающую. И снова страх душу объял. Обрушился сверху, как молот на наковальню. Ростислав отшатнулся, едва не выронив мешочек с рунами. В глазах потемнело, и чтобы не упасть, дулеб схватился за сколотый выступ колодца.

— Нельзя сдаваться, — раздался голос волхва. — Соберись!

Слова Рокучущего будто ледяной водой окатили, заставив Ростислава вдохнуть поглубже. Стараясь унять дрожь в коленях, коваль произнёс:

— Не волнуйся, я всё сделаю! Только отведи, для начала, к князю меня.

Белослав, понимая, что Железного так просто не пустят, кивнул.

— Ну идём, — сказал он.

Прим. автора: Крестьяне не участвовали в вече, однако автор специально указал «вече», чтобы подчеркнуть напряжённый момент с мадьярами.

*Прядать или стричь ушами — это шевелить, подёргивать или водить ушами. Лошади прядают/стригут ушами из-за повышенного внимания или от испуга.

*Тягловый гнёт — исторический термин, который обозначал: «Тяжесть (бремя) повинностей, которые крестьянин должен был исполнять, то есть нести тягло». Отсюда взялся термин «тягловый крестьянин» — крепкий, исправный работник, несущий эти повинности. Таким образом, термины описывают систему принудительных, тяжёлых повинностей и налогов.

В детинце

Белослав Ростислава окольными путями повёл. И весь расшумевшийся люд стороной обошёл. Железный, пробыв на улице слишком долго, чувствовал себя почти замороженным. Всем своим телом он ощутил крепчание сил Карачуна. Мороз щипал коваля за щёки и обжигал ноздри ледяным пламенем.

«Вцепился в меня мёртвой хваткой и не отпускает», — думал Железный, едва ноги передвигая. Но всё равно... Кутаясь в свою меховую свиту, послушно следовал за волхвом. И только коваль хотел спросить: «Сколько ещё до детинца* княжеского?», как появились его очертания.

Деревянная крепость высилась над градскими пятистенками, но настроения, царившие там, отличались: жизнь била ключом, но в округе не было весёлого задора торговой площади, и напряжение княжого* двора не давило на плечи.

— Где мы? — спросил Ростислав Белослава.

— С тыла заходим, — ответил Рокочущий. — В лоб со стражей бодаться глупо — можно в темнице обрестись. Другое дело рабочая челядь, тебя в лицо знающая.

— Ты хотел сказать: «Тебя знающая»? — уточнил Железный. Волхв улыбнулся.

Белослав ничего не ответил на слова коваля, и наступила тишина. Ростиславу она не нравилась.

Желая отвлечься, он смотрел по сторонам и подмечал многое: тусклый свет, выползший из приоткрытых дверей вместе с дымом, доносящийся гул голосов и лай собак, сизые кольца, над крышами, вившиеся, разносившийся запах топлёного сала и печёного хлеба, баб, закутанных в тёплые шали.

Во дворах сновала холопы*: одни рубили дрова, другие таскали воду из проруби, третьи чинили сети. Невзирая на холод, дети играли в снежки...

К счастью, страдал от Карачуна Ростислав недолго. Рокочущий незаметно провёл его через задние врата детинца. Там Железный увидал мужиков с телегами, гружёными дровами и свою пегую.

— О, Зараза! — воскликнул он.

— Иди, иди, — подтолкнул коваля Рокочущий, — позаботятся о ней и самоделках твоих.

— Крестьяне? Слуги? — уточнил Ростислав.

— Они самые, — ответил волхв и тихо окликнул бородатого деда с добрыми глазами. Тот, узнав Белослава, приветливо махнул рукой и отворил неприметную дверцу в стене.

— Заходи, — распорядился волхв.

Железный, не думая, скользнул в помещение. Жар тут же лизнул его нос, сильней закололо пальцы...

Внутри жилого сруба было тепло и уютно, но Ростислав не мог оценить этого сразу. Глаза его застилала пелена, в ушах стоял звон. Белослав подтолкнул коваля к лавке, усадил, а сам исчез в полумраке. Железный понял: он находился в малой части дома.

— Тц! — чуть не сплюнул Ростислав, чувствуя, как дёргает кожу лица.

К счастью, в этот момент вернулся Белослав. Он принёс глиняную миску с дымящимся отваром и приложил её край к обветренным губам Ростислава. Коваль, не сопротивляясь, стал жадно пить. Тепло медленно побежало по телу, согревая Железного изнутри. А чуть позже из основной части дома вышла бабка. В её руках было грубое полотно и ковш с тёплой водой.

— Молодой совсем, — забормотала она, — глупый. Чего же у костра не присел? Всю ночь пегую гнал... Ай!

Ростиславу нечего было ответить — на себя и силу свою надеялся. Думал, не хватит его Карачун.

Волхв, читая всё по глазам, усмехнулся. Он помог Ростиславу сбросить одежду. А бабка ловко обмыла лицо коваля и до покраснения растёрла тело.

— Ни чё, ни чё, жить будешь, — тем временем шептала она.

Ростислав огляделся: бревенчатые стены хранили тепло очага, который был в другой комнате, на полках виднелись глиняные горшки, пучки сушёных трав висели под потолком...

— Чего глазами лупаешь? — спросила бабка. — Поблагодарил бы хоть...

— Поблагодарит, — влез в монолог Белослав, — оклемается только. А пока...

Он бросил ковалю другую одежду.

Почувствовав себя лучше, Ростислав переоделся и вошёл в основную часть дома, посреди которой был затоплен очаг. Его хватало, чтобы осветить бревенчатые стены и нехитрую утварь: деревянные лавки, стол, глиняную посуду. На полатях под самым потолком дети плели корзины, а старики готовили пищу. Ростислав сразу уловил запах тушёной репы.

«Эх, кардамончику бы», — подумал он и вытер слюну.

Тут к ним подошла крепкая баба в летах. Утирая руки о передник, она спросила:

— Сбитня плеснуть али чего покрепче?

Ростислав удивлённо посмотрел на хозяйку. Её лицо, испещрённое морщинами, было добрым.

— Как раз к месту будет, матушка, — ответил коваль, видя, как Белослав поглаживает бороду.

Баба проворно засуетилась у очага. Она быстро достала горшки и деревянные миски, поставила на стол сбитень, чары, нарезала сало, лук, хлеб, на чистый рушник вывалила пироги с капустой. Аромат тушёной репы стал ещё более сильным, пробуждающим аппетит. И как только на столе оказалась тёртая морковь, по лавкам расселись домочадцы.

От вида съестного забурчал живот Ростислава, напомнив ковалю о давнем обеде. Но, к счастью, место нашлось каждому — и старому, и младому, и волхву, и Железному...

Обед начался с общей молитвы. Бородатый дед, которого встретил Рокочущий, присоединился к столу перед самой трапезой и теперь нараспев произносил слова благодарности. Остальные повторяли за ним: «Слава Роду». Ростислав, привыкший жить один, огляделся и увидел на лицах волынчан искреннюю веру и простоту.

...Едва закончилась молитва, все разом накинулись на еду. И сразу стало понятно, кто сильнее всех упахался — за ушами трудяг аж трещало.

Белослав же сдержанно взял пирог, но всё равно умудрился обжечься. Ростислав последовал примеру волхва и тоже утянул выпечку. Чтобы не повторить ошибку Рокочущего, он налил в чару сбитень и сначала пригубил его. Тот не только согрел нутро, но и смочил горло. Медовый вкус напитка ковалю напомнил о лете... Затем в ход пошло сало, которое таяло во рту, к нему добавился хрустящий лук. Репа была опробована последней. Конечно, без кардамона она не имела душистого запаха, но и обычного аромата хватило, чтобы Ростислав пустил слюну.

Оживление за столом возросло после трапезы.

Поев, домочадцы стали громко разговаривать, смеяться, перебивать друг друга. Дети, спустившись с полатей, играли. Девочки — в куклы-мотанки, мальчики — с волчком-кубарём. И Ростислав почувствовал себя так, словно вернулся в прошлое — в то время, когда родители были живы. А чуть позднее наступило сытое умиротворение.

— Ну, что, знакомьтесь, — наконец-то пророкотал волхв, — его зовут Ростислав. Пятый из нас, с особой задачею.

— А, я видел его телегу! Кстати, где она? — спохватился один из мальчишек.

— Ужо отогнана в нужное место, — улыбнулся Белослав.

— Так значит, вот куда ты пропал! — изумился Железный. — Я долго тебя в толпе выискивал... И уж было думал, что самоделки мои в чужие руки попали. Совсем отчаялся.

Старик на это ничего не ответил, усмехнулся лишь. Но Ростислав уже стал привыкать к внезапно наступающему молчанию.

— Раз оружие доставили, что дальше делать будете? — поинтересовалась хозяйка, собирая со стола.

— Дык ещё к князю заглянуть надобно, — ответил коваль, — поздороваться по-человечески.

— Ну если поздороваться, так это сообразить можно, — рассмеялась баба. — Вече пройдёт, так и сведу. Пятому волхву княже точно во встрече не откажет.

В избе вновь стало тихо: домочадцы занимались своими делами, Ростислав рассматривал их лица, Белослав перебирал руны.

— Кто она такая? — спросил Ростислав, указав на хозяйку дома.

— Нина — бывшая нянька дочки княжой, — ответил Рокочущий.

Железный, поняв, что за ним не холопка обычная ухаживала, поклонился молча. Бабка даже бровью не повела, но когда время пришло, выдала волхвам наряды праздные.

— Негоже к князюшке нашему в старом являться! — пожурила она и выпроводила в переднюю, чтобы мужики там переоделись.

***

Волынский детинец напомнил Ростиславу окаменевшего стража, который мог спасти жителей от нежданных набегов. Мощные дубовые стены, скреплённые глиной и мхом, опоясывали холм, уходящий ввысь крутыми склонами. Наверху по периметру тянулись бревенчатые боевые городни, с узкими бойницами, из которых за окрестностями следили дружинники. А дальше, сердцем Волыни, раскинулся сам посад. И именно туда привела дулебов Нина — баба, изначально накормившая их.

Ростислав уверенно шёл за ней по вытоптанной, узкой тропе, петлявшей меж избами. Снег громко похрустывал под подошвой его тёплых сапог. Откуда-то сбоку доносился звон молота. Цзэньк!.. Цзэньк-цзэньк! Цзэньк!.. И этот звук был так привычен Железному, что невольно заныло в груди. Но не успел он закручиниться, как тропка привела к просторному заднему двору, поодаль которого возвышался детинец.

Резные наличники окон были украшены славянскими символами, сверкавшими в бледных лучах заходящего солнца. Возле узенькой дверки стояли два рослых дружинника в меховых свитах.

«Снова не пустят», — пронеслась мысль в голове Ростислава. Но Нина что-то тихо сказала одному из стражей, и тот, кивнув, отошёл в сторону. Второй даже бровью не повёл, пропуская дулебов внутрь.

В тереме оказалось тепло и просторно. Солнечный свет проникал сквозь узкие окна, рассыпался яркими бликами на начищенных до блеска деревянных полах. Коваль сразу разглядел вышитые полотна и оружие, украшавшие стены. А ещё искусную резьбу, которой были покрыты выступы и потолочные балки. Там мастера изобразили диковинных птиц, переплетавшиеся орнаменты, напоминавшие листья вьюна, и солярные знаки, взывавшие к богам, чтобы те послали князю и людям его защиту и благополучие.

— Лепота, — едва слышно выдавил коваль, уставившись на чучела трофейных животных, выставленных вдоль стены.

Нина же по сторонам не смотрела. Она спокойно вела дулебов вглубь терема, где их уже ждали.

Ростислав отметил про себя, что в тереме пахло дымом очага, ладаном и свежей хвоей. И эта смесь ароматов была очень густой, обволакивающей. Вдохнув её, Железный сразу почувствовал успокоение, которое контрастировало с утренним гвалтом на площади. Но подумать об этом дулеб не успел... Нина подошла к двери и распахнула её.

По ту сторону оказалась горница, в центре которой стоял длинный стол. Он был уставлен кубками и глиняными мисками с остатками снеди. Во главе расположился князь.

Владимирко сидел, облокотившись на стол, и неторопливо жевал кусок мяса. В его взгляде, направленном на вошедших, не было ни приветливости, ни враждебности. Но при этом чудилось, что он видит Ростислава насквозь. Волосы князя, когда-то русые, побитые сединой, небрежно зачесали назад. Густая, длинная борода, также оказалась прореженной белёсыми нитями. Одет князь был просто: в светлый кафтан, перетянутый широким кушаком, и отороченную мехом свиту. К своим одеждам он приколол серебряную фибулу в виде трезубца с заострённым средним зубцом, который являлся символ власти. На пальце Владимирко поблёскивал перстень-печатка.

Ростислав хоть и слышал о Владимире Володаривече многое, но вживую видел впервые.

— Здрав будь, княже, — поздоровался Белослав, выведя Железного из оцепенения. Коваль, поняв, что засмотрелся, тут же поклонился в пояс и пожелал здравия. От души, с уважением.

Увидев дулебов, Владимирко отложил кусок мяса, обтёр руки о белоснежный рушник и на лавки, тянувшиеся вдоль стола, указал. Белослав, приняв приглашение, сел на ближайшую. Ростислав сделал то же самое, но... В отличие от Рокочущего, он молча наблюдал за князем.

— С чем прибыли? — наконец разрушил тишину Владимирко.

— Оружие привезли, амулеты разные, — ответил волхв.

Услыхав о штуковинах дивных, князь вперёд подался. Глаза его заблестели.

— Хорошая весть, — улыбнулся он и жестом указал на яства разные, — угощайтеся.

Поблагодарили дулебы Владимира Володаревича и переглянулись. Вечер обещал быть долгим.

Здесь очень много примечаний, потому что читатель должен знать, чем руководствовался автор, когда создавал топографическую карту и отчего отталкивался, прописывая мир в целом.

*Детинец — это центральная, самая укреплённая часть древнерусского города или большого поселения. Он служил главной крепостью для защиты мирного населения. Термин «детинец» использовался до XIV века, потом его сменило слово «кремль». Наиболее известными примерами являются Московский, Новгородский и Киевский детинцы.

Прим. ав.: В Волынском княжестве было два детинца — это в Черторыйске (Старый Черторыйск) и в Любомле, которые служили административными и оборонительными центрами.

Прим. ав.: Князь Владимирко — это Владимир(ко) Володаревич*, который был князем Перемышльским и Волынским, основателем династии перемышльских князей. Он владел Волынью, но в истории известен больше как князь Перемышля, а его потомки, как Владимиро-Волынские, утвердились позже. Также среди его потомков были князья Галицкие.

*Владимир(ко) Володаревич (Володарь) из рода Ростиславичей. Годы правления: 1124–1153.

Прим. ав.: автор, пользуясь фантдопущением, не стал делить земли на множество территорий, которые входили в Перемышльское княжество, а остановился на Волынской земле, т. к. именно эта территория ближе всего находилась к дулебам. То, как детинцы топографически неудобно расположились на исторических картах, автор сделал «финт ушами» и «построил» ещё один, находящийся максимально близко к территории дулебов. Название этому детинцу автор не дал, т. к. не стал определять столицу Волыни.

*Княжого двора — характерная форма для церковнославянского языка (например, «княжого рода») и порой встречается в художественной литературе. Устаревшая или диалектная форма.

*Холопы — категория несвободного населения, близкая к рабу, находившаяся в полной личной зависимости от господина (князя, боярина, монастыря), фактически являясь чьей-то собственностью.

Князь Владимирко и дочь его

...Ростислав выпрямился и почувствовал, как от княжого взгляда по телу пробежали мурашки. Коваль сглотнул, но, расправив широкие плечи, под столом кулаки сжал.

— Говори, Железный, — приказал Владимирко низким голосом. — Что за диковинные вещи выковал? Чем они в битве с мадьярами помогут?

Чувствуя себя зажатым, Ростислав голову в сторону повернул и шейными позвонками хрустнул, но собирался он с мыслями недолго. А после глубокого выдоха заговорил ровно, тоном таким, словно молотом по наковальне бил:

— Владимир Володаревич, светило земель волынских, в сварожьем пламени кузни моей выковано много дива разного. Я привёз фибулы закалённые, здоровье сберегающие, копья с концами острыми, с символами Перуна на древках выбитыми, чтобы дружина твоя в бою не дрожала и под защитой громовержца ходила. Амулеты причудливые, наудачу заговорённые. Обереги изящные от ранений случайных, Велесом заклеймённые, чтобы стрелы мадьярские мимо летели, а заклятья шаманские разум ваш не тревожили.

Владимирко, бороду свою поглаживая, слушал Железного молча. В глазах его стояло одобрение.

— А про мечи не забыл? — уточнил князь, на Ростислава глядя.

— Обижаешь, Владимир Володаревич! — почти по-детски насупился коваль. — Однолезвийные, острые, с балансом выверенным. Одни для простого люда, другие — особые, магической вязью оплетённые, на победу заговорённые.

Получив подтверждение устное, Владимирко выдохнул, но напряжение не ушло.

— Мадьяры пострашнее нечисти будут, — предупредил князь. — Вражины лютые, с саблями кривыми и конями быстрыми. Без силы божьей пришлось бы туго нам... А так, глядишь, отобьёмся.

— Не тревожься, Владимир Володаревич, самоделки мои копья и стрелы чужие отведут, — пообещал Ростислав.

— А лошади недругов наших на ходу спотыкаться будут, — добавил Белослав. — Речушка там есть одна... Как снег сойдёт, я уста обмою водами тамошними, пошепчу немного. Пущай волны успокоят врагов, а капли прозрачные их сил лишат.

Ростислав удивлённо на Рокочущего посмотрел. Он в жизни не слышал подобного. Но Владимир Володаревич даже бровью не повёл... Понял тогда коваль, что не в первый раз старый волхв князю в боях помогает. Кивнул Владимирко, словно подтверждая невысказанное, и из-за стола встал. Подошёл он к дулебу, положил руку тому на плечо и произнёс тихо:

— Вижу, Железный, не зря слава о тебе по Руси ходит. Не только коваль знатный, умелый, но и чародей неплохой. Добро. Пусть будет так, как говоришь. Но помни: вся надежда на тебя. Если оружие твоё не поможет, амулеты не сберегут — не сносить нам голов. Мадьяры пощады не ведают — и мне, и тебе смерть.

Ростислав это и так знал, а потому кивнул просто, и тогда князь к Белославу повернулся. Посмотрел на него и молвил:

— А ты, мудрый волхв, твори всё, что в силах. Река — дело хорошее, но мадьяры тоже не лыком шиты. Шаманы у них сильные, заклятья злые. Так что шепотками их заговаривай, чтобы неприятель наш не только спотыкался, но и в мыслях своих путался.

Белослав склонил голову в знак согласия и тоже кивнул. Рокочущий как никто другой знал: заговоры степняков пришлых хуже яда действуют.

«Укрепить тело и душу надобно», — думал старик, на Ростислава посматривая.

В этот момент дверь палаты тихо скрипнула, и в проёме появилась девица.

«Княжна», — подумал Белослав и поклонился.

— Батюшка, — позвала девица князя и, дождавшись кивка, грациозно вошла в палату.

Ростислав, как только увидел девицу, так и замер. Уставился на неё, словно молнией поражённый, и всё внимание к князю и волхву растерял. На вид княжне лет девятнадцать было, но её осанка и взор сквозили зрелостью. Ростом средняя, несильно плотная по сложению, с кожей белой, подобно молоку, с густыми русыми волосами, в косы заплетёнными...

Не то чтобы дулеб красивых дев не видел, просто в этой нечто иное было, дух захватывающее.

Стоило только княжне взгляд на Ростислава кинуть, прямой и чистый, коваль и поплыл весь: залюбовался лицом овальным, скулами высокими, глазами серыми, глубокими, в бурю воды Днепра напоминающими. Захотелось Железному пальцами бровей коснуться, светлых, дугой изогнутых, и губы полные попробовать, но от чувств сильных пошевелиться не смог. Словно пригвождённым сделался и не сразу заметил в руках девичьих серебряный поднос.

Княжна скользнула взглядом по гостям волынским и в знак приветствия слегка голову склонила да к отцу приблизилась. При шаге её на подносе серебряные кубки ни разу не звякнули, жидкость в сосуде не булькнула.

«Как лебедь плывёт», — подумал Ростислав, с восхищением глядя на девку. Коваль был уверен: не вино в сосуде находится. Но спрашивать про напиток не стал, ведь из рук особы готов был даже яд отведать.

Белослав молча наблюдал за учеником Рудослава и тихо в бороду седую хмыкал. Видел он, как у Железного глаза огнём полыхнули, каким горячим взор его сделался. Почувствовал жар по венам разлился, такой, что впору было с пламенем горна сравнивать.

А девица тем временем напиток свой разнесла: сначала князю, затем Белославу и, наконец, подошла к нему — Ростиславу.

Когда княжна кубок наполняла, от сосуда густой, терпкий запах потянулся — землистый, как лесная подстилка после дождя, с нотками дубовой коры, пропитанной влагой и листьями. Отвар был тёмно-янтарным, напоминавшим по цвету настойку из трав и боярышника. Коваль вдохнул его аромат глубже и улыбнулся — таким же отваром его когда-то поил Рудослав после обрядов разных, с огнём связанных.

«Значит, и вкус будет терпким, вяжущим, с лёгкой дубовой горечью», — подумал Ростислав.

Коваль сразу отвар узнал, потому что Огненный поил его им и о пользе рассказывал. Мол, не только он здоровье улучшает, но и кровь очищает, кости укрепляет и силы восстанавливает. Потому, когда княжна в кубок наливала, Ростислав даже не дёрнулся. А вот когда особа напиток подавала, Железный, поторопившись, взял его и... Прикоснулся нечаянно к пальцам молодой княжны. Едва, чуть-чуть совсем. Но этого хватило, чтобы Ростислав лёгкий разряд, пробежавший по телу, получил. Такой, будто его сам Перун пощекотал. И взгляд Железного ещё раз обласкал светлый девичий лик.

Княжна, почувствовав столь жаркий интерес, зарделась. Её щёки порозовели, а в глазах смущение мелькнуло. Но тут же исчезло, будто и не бывало. Губы тронула едва заметная улыбка, и девица отступила.

Владимирко, сделав глоток из кубка, отряхнул несуществующую пыль с рукава.

— Вот, испей, Железный, живительного отвару нашего. Горло промочи да мысли освежи. А ты, Агнешка* — дочь моя ясная, присядь с нами. Послушай, о чём мужи толкуют, — пригласил её князь, будто интереса коваля не видя.

Княжна покорно опустилась на скамью рядом с отцом. Она старалась держаться незаметно, всё внимание на беседовавших сосредоточив. Ростислав же, словно околдованный, не мог отвести глаз от неё. И даже не скривился, когда отпил отвар дубовый, горечью наполненный. В висках стучало и шумело. Слова текли медленно, порой бессвязно. Мысли путались...

Видя состояние Железного, Белослав головой покачал.

— Не серчай на нас, княже, но пора нам. Ростиславу с утра нездоровится — застыл, пока из Ольшева в Волынь ехал. Отлежится маленько и явится, — проговорил волхв.

Владимирко на лицо коваля глянул и вздохнул шумно. Дулеб действительно бледным был. На висках его крупными каплями пот блестел.

— Ну, пущай ступает тогда. А как поправится, так перед очами моими предстанет. Обговорим детали разные, с Молотом Перуна связанные, — разрешил князь.

— Благодарствуем, — произнёс Рокочущий, чуть голову склонив, и тихо со скамьи поднялся.

Ростислав, желая скрыть смятение, следом поклонился.

«Может, я и нездоров, но всему Агнешка виновата», — думал коваль, чувствуя, как его Белослав к порогу подталкивает.

***

Выйдя на свежий воздух, дулеб облегчение испытал: шум в голове стих, дышать проще стало. Но образ Агнешки всё ещё перед глазами стоял, вызывая трепет и смятение.

«Не слишком ли я навязчив был?!» — терзался коваль.

Волхв, распознав во взгляде Железного тревогу, ускорил шаг и торопливо повёл Ростислава к уже знакомому тёплому срубу.

— Не вини себя, — произнёс Рокочущий, — Агнешка — дева красоты неземной. Устоять пред ней сложно очень. Однако ты помнить должон, что ковалем Перуновым являешься. Твоё дело — оружие создавать, а не на полати княжьи ложиться.

Дулеб молча выслушал старца мудрого и кивнул. Вот только слова Белослава не успокоили его. В душе пуще прежнего огонёк полыхнул.

Волхв видел это и головой качал. Он знал, что страсть внезапная может диким пламенем стать. Необузданным, горячим, требующим... Но Железный и сам риск понимал, потому пытался на деле сосредоточиться.

«Нужно Молот Перунов собрать, перековать, в Волынь принесть и шаманам мадьярским кулак показать», — строил планы он. Но краснел сильно — как только глаза закрывал, так сразу улыбка девичья мерещилась.

За мечтами своими Ростислав и не заметил, что на улице совсем темно стало...

***

Пушистой шалью опустилась на Волынь ночь. Она была соткана из света, инея, дыма очажного, лая собачьего. Тонкие снежинки, кружась, опускались на землю. Луна, взойдя выше, серебром невесомым затопила детинец. В домах ещё теплились огоньки. Они были подобны маякам, указывающим странникам путь...

Внутри, за толстыми стенами срубов, возле очагов собирались люди. Они рассказывали детям истории, пока те укладывались на резные полати.

Волынь была Железному чуждой, но стоило ему увидеть Агнешку, как изменились не только чувства дулеба, но и его ощущения. Внезапно кто-то незримый коснулся сердца его, и оно, доселе ледяное и равнодушное, отозвалось тихим, но настойчивым стуком: «Агнешка…».

— Не позволю мадьярам княжество погубить, — сухо вымолвил коваль. — Всё, что требуется, сделаю!

Посмотрел на дулеба Рокочущий, усмехнулся в свою седую бороду и кивнул.

— Вот она, любовь какая, — ответил волхв, — преображающая. Что же, пробуй, горит пока. А то не ровен час, и обещания только брехнёй окажутся.

Нахмурился Ростислав, губы свои поджал, но промолчал — не мог он со старшими спорить. Хотя язык так и чесался, чтобы на слова Белослава ответить. Однако... Где-то внутри коваль и сам понимал, что прав старец: упусти момент, и вместо дома найдёшь пепелище.

Прим. ав.: дулебы были соседями волынскими. Они также занимали территорию по реке Буг. В X веке смешались с волынянами, войдя в состав Древнерусского государства. «Повесть временных лет» указывает, что дулебы участвовали в походе Олега на Царьград вместе с другими племенами. Позднее их потомками стали бужане.

Прим. ав.: После X века название «дулебы» перестаёт упоминаться как самостоятельное, так как племя слилось с Волынью. Автор в романе использует фантдопущение, обозначив племя дулебов как самостоятельное.

Археологические данные: Учёные, такие как В. В. Седов, объединяют волынян, древлян, полян и дреговичей в «дулебскую группу» восточных славян, подтверждая их общее происхождение.

*Агнешка — это дочь князя Владимирко, Мария (Анастасия) — с 1151 года замужем за Болеславом Краковским.

Прим. ав.: автор использовал фантдопущение и оставил княжну в Волыни для продвижения сюжета, а также переименовал её в Агнешку — от индуистского имени бога Агни, которое переводится как: «огненный» или «огонь».

*Агнешка — корень «агн». Агни — корень «агн». Уменьшительно-ласкательные: Агня, Агнюша.

Прим. ав.: автор не имеет в виду Агнессу или Агнию. Автор пользуется уменьшительно-ласкательным вариантом «Агнюша», сделав его феминитивом. Таким образом, имя Агнешка, по версии автора, обозначает «огненная» или «огонёк», что ещё раз подчёркивает способности Ростислава, обращает внимание на стихию огня, делает отсылку к Сварогу и сыну его — Перуну.

За мёдом

Потепления не было и следующим утром...

Мороз пронизывал Ростислава даже сквозь плотно застёгнутую свиту. Дыхание белым облаком срывалось с приоткрытых губ, пока коваль стоял во дворе пятистенка. Он теребил в руках край шерстяной ткани, ожидая волхва. Вот только душою своей дулеб был далеко от искусства тайного.

Железный думал об Агнешке, княжне Волынской, ведь образ её прочно засел в его сердце. Всего раз девицу увидев, утратил покой Ростислав. И хотя знал он, что нелепая мечта эта — с княжною быть, всё равно на тоску исходил.

«Разве сердце спрашивает, кого любить?» — оправдывал коваль желания свои, глядя в белую даль.

Внезапно дверь избы скрипнула, и на пороге Белослав показался. Лицо его, изборождённое морщинами, было похожим на выпиленный кусок дерева. Но глаза, глубоко запавшие под нависшими бровями, имели лукавый блеск. Коваль сразу понял: Рокочущий с другими волхвами общался, оттого и выглядит измождённым.

«Всё же возраст берёт своё», — с жалостью подумал Железный.

Рокочущий, завидев Ростислава, молча кивнул и жестом велел тому за собой следовать. Коваль спорить не стал и тихо вошёл в дом.

Внутри пятистенка было натоплено — жарко пылал очаг. Огнём своим освещал он утварь разную и развешанные по углам травы. Белослав указал Железному на длинную лавку подле стола, а сам принялся хлопотать у полки с глиняными горшками и туесочками.

В доме было уютно, приятно пахло ромашкой. Но повисшая тишина сильно давила, и Ростислав, не выдержав, проговорил:

— Я… я не знаю, что мне делать? В груди, под рёбрами, горит и ноет.

Волхв, выслушав коваля, ответил, не оборачиваясь:

— Душа — вещь тонкая. Лечить раны её сложнее, чем сломанную кость, но я попробую. Сходи-ка на рынок сейчас да мёду купи.

— Мёду? — удивился Железный, с лавки поднявшись.

— Да. Светлого, из липы сделанного, — пояснил Белослав.

И Ростислав, недолго думая, рукавицы натянул, свиту застегнул да из дома вышел.

***

Железный шёл по улицам, опустив голову. Он пытался сосредоточиться на том, ради чего в Волынь прибыл, и не заметил, как оказался на площади.

Торговые ряды в такую пору не были многолюдными. Купцы и девки-коробейницы, кутаясь в меха, старались не высовывать носы из-под свиток да покрывал. Железный с местными не разговаривал. Он просто разглядывал выставленный товар и тихо вздыхал. Глаз не радовали ни яркие ткани, ни запах свежеиспечённого хлеба, ни даже блеск начищенной меди. Всё казалось серым и безжизненным, отражающим собственное состояние дулеба.

... И тут Ростислав взгляд поднял. И увидел он Агнешку, стоявшую напротив лавки с платками.

Так дулебу от появления княжны тепло и хорошо сделалось, что краски ярче стали, запахи – насыщеннее, и даже холод отступил. Сердце, до того бившееся лениво и ровно, заколотилось сильнее, и кровь к щекам прилила. Дулеб так и чувствовал, как широкая улыбка на его лице расплывается. Агнешка! Живая, настоящая в шубке дорогой, мехом заячьим отороченной, в покрывале, золотой нитью вышитом, варежках кроличьих, сапожках тёплых, прекрасная, как видение, ликом своим всё вокруг озаряла.

Ростислав медленно к Агнешке двинулся, словно заворожённый, других людей не видя. Торговцы и прохожие будто совсем пропали, исчезли среди сугробов белых, оставив наедине его и княжну Волынскую. И когда между ними осталась пара шагов, коваль остановился. Он замер, не в силах вымолвить ни слова.

Железный боялся испортить хрупкое очарование момента. Ростиславу казалось, что любой неверный жест потушит огонь, пылающий в груди.

Но Агнешка, завидев дулеба, улыбнулась и шагнула на встречу.

— Ростислав, — позвала она, и коваль почувствовал себя самым счастливым.

Голос княжны звенел колокольчиком. Звонким, чистым, ясным. Перекатывался и играл нотами, тонкими иглами вонзаясь в самое сердце.

— Что ты делаешь здесь? — с задором спросила Агнешка.

— Мёд покупаю, — ответил дулеб, едва языком шевеля.

— А! Сбитня захотел? Ну тогда идём. Самый сладкий мёд покажу, — защебетала княжна и, взяв Ростислава под руку, к лавке старого бортника* потянула.

Железный опешил.

Когда коваль почувствовал тепло ладони девичьей, его сердце вновь забилось сильнее. Правда, слова застряли где-то в горле так, что дулеб смог только кивать.

Агнешка быстро провела Ростислава к торговой лавке бортника. Подойдя к небольшому срубу, коваль уловил в воздухе запах воска, смешанный с ароматом трав и сладкой патоки. Сам домишко оказался бревенчатым, сложенным из толстых, почерневших от времени стволов. Небольшие оконца были затянуты бычьим пузырём. На крыше же лежал пышный снежный сугроб.

Перед входом, на грубо сколоченном столе стояли глиняные горшки разных размеров, закупоренные, наполненные мёдом. Рядом с ними лежали скрученные свечи и бруски пчелиного воска. На верёвке, протянутой под навесом, хранились сушёные травы — зверобой, ромашка, мята, которые хорошо раскупали не только повитухи, но и знахарки. А возле дверей стоял сам бортник. Высокий, худощавый старик с морщинистым, обветренным лицом. Длинная борода достигала груди, а взгляд из-под нахмуренных бровей был острым и проницательным. Одет он был в простую рубаху из грубого льна, поверх которой был накинут не застёгнутый тёплый тулуп. На ногах красовались лапти, сплетённые из лыка. Руки бортника, загрубевшие из-за промыслов разных, выдавали в нём человека трудолюбивого, работящего.

Старик, завидев Агнешку, приветливо улыбнулся. А после любопытным взглядом по Ростиславу скользнул.

— Здравствуй, дедушка Евлампий, — прощебетала княжна. — Вот, привела тебе покупателя за мёдом сладким.

— Рад видеть тебя в добром здравии, — проскрипел старик. — Ну, выбирайте, коли надобно.

Ростислав смутился ещё больше под пристальным взглядом бортника и молча указал на горшок, помеченный символом месяца. И на Агнешку посмотрел, надеясь, что та поможет ему.

Княжна, заметив замешательство коваля, весело рассмеялась.

— Этот мёд с разнотравья, собранный в лунную ночь, — пояснила она, обращаясь к Ростиславу. — Он очень ароматный и целебный. Бери его!

— А мне бы липовый, — спохватился дулеб, вспомнив слова Белослава.

Евлампий кивнул и прошаркал к дальнему сосуду. Взяв его, он ловко откупорил и протянул Железному.

Ростислав несмело пригубил из протянутого горшка. Янтарная жидкость обожгла горло теплом, а после по телу разлилась приятная нега. Вкус мёда был насыщенным, с еле уловимыми нотками липы и полевых цветов. Коваль удовлетворённо крякнул, чувствуя, как силы возвращаются к нему.

— Хорош мёд, — похвалил дулеб и протянул Евлампию монету. — Рокочущему понравится.

Бортник принял плату и спрятал её в холщовый мешочек, висевший на поясе. Агнешка же рассматривала развешанные травы, вдыхая их терпкие ароматы.

— А что это у тебя за растение диковинное? — поинтересовалась она, указав на пучок тёмно-зелёных листьев, перевязанный бечёвкой.

— То — чернобыльник, — ответил Евлампий. — От всякой хвори помогает, особливо женской. И от дурного глаза оберегает.

Агнешка задумчиво нахмурилась, вспоминая недавние тревоги.

«Возможно, стоит прикупить?» — гадала она.

Ростислав, заметив на лице княжны растерянность, кивнул бортнику.

— Дай нам и чернобыльника пучок. Лишним не будет, — произнёс он и точно так же оплатил.

Евлампий достал из запасов плотный свёрток и протянул его Ростиславу.

— Мудрое решение, — промолвил он, лукаво прищурившись. — В хозяйстве всякое сгодится. Особенно трава разная.

Агнешка, очнувшись от мыслей своих, весело улыбнулась, когда Железный ей чернобыльник протянул.

— Благодарю тебя, коваль ольшевский, за дар полезный. И тебе, Евлампий, спасибо за товар добрый, — проговорила княжна.

Бортник на похвалу особы поклонился только, низко, руку к груди приложив. А Ростислав, засмотревшись на румяные девичьи щёчки, упустил этот момент. Но Агнешка дожидаться поклона не стала, вновь под локоть коваля взяла и потянула обратно на площадь.

Дулеб, крепко сжимая горшок с липовым мёдом, молча шёл рядом с княжной. Морозный воздух обжигал лёгкие при каждом глубоком вдохе, но Ростислав не чувствовал холода — он глаз не сводил с Агнешки. Та, получив траву, больше не щебетала.

— Что случилось? — спросил коваль, чувствуя, как сердце сжимается.

Княжна поджала свои пухлые губки, словно раздумывая говорить или нет, а потом, кивнув, произнесла:

— Да. Бояре. И отец вместе с ними.

— До нас, ольшевских, доходил слух о неспокойных временах, — осторожно начал Железный, — о шатком положении князя Владимирко...

Агнешка глубоко вздохнула, и клубок пара сорвался с её уст.

— Они хотят его сместить, — тихо проговорила княжна, словно боясь, что ветер донесёт слова до чужих ушей. — Шепчутся, что слаб он и слишком мягким стал да на злато падким. Хотят видеть на престоле более решительного правителя. А тут ещё и весть о мадьярах пришла. Батюшка к походу готовится, но разве можно доверять в бою тем, кто за спиною смуту наводит?

Ростислав нахмурился. Он знал, что бояре — сила, с которой князю приходится считаться.

— И кто ставленником будет? Есть догадки? — уточнил Железный.

— Всё в секрете держится. Оттого и врагов распознать сложно, — тихо, на выдохе произнесла Агнешка.

— Значит, неспокойно у вас, как и предсказывал Рудослав, — произнёс коваль и головой покачал. — Но разве князь не видит, что творится под носом у него? Неужели так слаб, как о нём говорят?

Агнешка вздохнула.

— Он видит, конечно. Но сила у недругов велика, а поддержки у батюшки мало. Верных людей всё меньше становится... Боится князь бояр, вот и потакает во всём. А те этим пользуются, желают урвать кусок пожирнее.

И тут княжна остановилась, и, посмотрев на Ростислава с какой-то особой надеждой, залепетала:

— Я могу тебя кое о чём попросить? Обещай, что не откажешь. Мне нужна помощь надёжного человека, того, кто не ищет выгоды и верен слову своему. Я по глазам твоим вижу, что ты такой!

Железный удивлённо посмотрел на княжну.

«Она считает меня надёжным?!» — пронеслось в голове, заставив коваля улыбнуться. Искренне, по-доброму.

— Конечно, — ответил он, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит от радости. — Что я могу для тебя сделать?

— Расскажи мне о Молоте и свойствах его, — внезапно попросила Агнешка...

*Бортовик (бортник) — бортовой пчеловод. Так в X—XII века называли пасечников, потому что те занимались добычей мёда из естественных дупел деревьев (бортей). Людей, которые добывали дикий мёд в лесу, называли пчельниками.

Прим. ав.: борт — в старославянском означает «дупло».

По душам

Ростислав, услыхав просьбу княжны, замялся. Кроме волхвов, он ни с кем не обсуждал боевой молот Перуна. И, помня о предателях княжеских, не желал речи разводить. Но взгляд Агнешки не отпускал. Он трогал и тянул за внутреннее, тёплое и светлое, да так сильно, что коваль не выдержал.

«Она доверяет мне. Разве смею разочаровать я её?» — подумал дулеб, с шагу сбившись. А после, собравшись с мыслями, вздохнул глубоко и заговорил:

— Молот этот, — начал он, не заметив, что голос его стал ниже, проникновеннее, — не просто оружие. В нём запечатана сила божья; и выкован он в огне Сварожьем, закалён в воде рек небесных и предназначен наносить тысячу ударов за раз; мужества требует немереного, с Перуновым лишь сравнимого.

Замолчав, коваль посмотрел на руки свои да вздохнул. Огрубели они и, как свидетельства многолетних трудов, покрылись мозолями.

— Но сила его не только в том, чтобы крушить. Он способен ещё созидать, придавать форму, воплощать замысел. Молот будто бы сам чувствует намерение: страсть громовержскую и боль его.

Агнешка слушала, затаив дыхание. Не знала она, какими чувства бывают, особенно у ковалей разных — вроде хмурых снаружи, а таких тёплых внутри. И в глазах её светлых, казалось, отражались отблески того самого пламени, которым были напитаны слова Ростислава.

— Но как же он работает? — уточнила княжна и вновь потянулась к дулебу.

Коваль, почувствовав прикосновение мягкой варежки к коже, в улыбке расплылся. И взгляд его при этом блуждал, пытаясь ухватить промелькнувшие образы.

— Это не кусок железа, княжна. В него вплетена воля самого Перуна. Заточка и каждый искривлённый узор на глади его — следствие гнева или благословения. И кто возьмёт в руки орудие, получит запас силы огромной. Вот только не безвозмездно это, да и прежде испытание пройти надобно. Как внутреннее, так и наружное.

Рассказав известное, Ростислав глаза опустил. Всего на мгновение в них мелькнула печаль. Вспомнил он видения, Мороком насланные, предубеждения разные, предсказания посланные, и добавил тихо:

— Сила Перунова жертвы требует. Не крови тёплой, но самоотречения полного. Богатырь сердцем должен быть чистым, с помыслами ясными. Иначе Молот против «хозяина» восстанет и истощит силы его.

Агнешка слушала молча. И в воображении её картина вырисовывалась: суровый бог держит молот, добела раскалённый; и небо трещит от раскатов мощных; молнии мечутся, ветер деревья гнёт; и мадьяры пришлые бегут. Прочь! С земли русской! И как только увидела девушка это, почувствовала, как слова Ростислава весомыми стали. Легли на плечи её грузом тяжёлым, заставив тело покрыться мурашками.

— Значит, хозяина здесь он сам выбирает? — уточнила княжна. И Железный заметил, каким тихим стал её голос.

— Нет, — покачал головой коваль. — Решение это Перун принимает. Является сам, порой наставляет...

...И в этот миг, когда слова слетели с губ, мир вокруг словно замер. Ушла прочь суета, развеялись тревоги. Осталась лишь тишина, кристальная, наполненная хрустом снега. И каждый шаг, каждый вздох слышались отчётливо. Так, словно Ростислав и Агнешка были в огромном, пустом зале. Девушка почувствовала, как морозный дух обжигает лёгкие.

Дулеб стоял, не двигаясь. Он смотрел вдаль, туда, где едва различимые силуэты деревьев тонули в снежной пелене.

...Постепенно, будто пробуждаясь ото сна, Ростислав вновь заговорил. Его голос, хоть и тихий, казалось, наполнял собой пространство:

— Мне нужно идти, княжна. Прошу не серчать.

— И я пойду, — прошептала та. — Провожать не стоит...

Эти слова привели Ростислава в чувство, и шум торжища обрушился разом: крики торговцев, смех детей, перебранка стариков, звон монет и лай собак. Сердце коваля забилось быстрее.

Дулеб осмотрелся. Вокруг пестрели разноцветные одежды, мелькали лица — смуглые, бледные, морщинистые, молодые. Смешались запахи — кожи, специй, свежеиспечённого хлеба, конского пота. И в этой сутолоке, среди крестьян в тулупах на заячьем меху, в полуистлевших портах, среди торговцев и бояр растворилась хрупкая фигурка Агнешки...

***

Ростислав, обхватив руками холодный сосуд с мёдом, тихо брёл к Белославу. И хотя на душе его было тепло из-за встречи с княжной, разум не позволял веселиться. Железный вспомнил о «снах» и ещё раз испытал страх за земли русские и светлый Ольшев. Но дрожи не почувствовал. Напротив! Преисполнился большей решимостью.

Коваль знал: сны эти не от лукавого, хотя призрачные тени, мелькавшие перед глазами, несли весть о бедах грядущих и ныне имевшихся. Среди них страшнейшей проблемой являлся огонь, пожиравший деревни.

После видений, у Ростислава в голове стоял крик детей, а перед глазами — застывшие маски ужаса на безжизненных лицах... Но тяжелее всего была тишина. Она воцарялась после... Мёртвая, гнетущая, звенящая утратой. Давила всей своей *дурью на плечи, пыталась уложить на лопатки. Так, словно испытывала Ростислава на прочность. Но тот, гоняя по памяти наставления Огненного, повторял лишь одно: «Я этого не допущу».

Белослав встретил Ростислава на пороге сруба. Склонив голову, он сразу прознал о тяжести, которую нёс Железный.

— Эк как тебя размотало, — крякнул старик, отступив в полумрак. Ростислав молча последовал за ним.

При свете тлеющих углей лицо дулеба казалось выбитым из камня. Оно отражало чувства и домыслы коваля, а также реальность мира, скрытого в девяти небесах. Но что действительно тяготило дулеба, так это чувства непрошеные, заставлявшие метаться и отворачиваться от цели намеченной.

Белослав не только видел это, но и понимал — сердцем своим старческим, взором мудрым.

Подошёл волхв к Ростиславу, положил ему руку на плечо и молвил тихо:

— Чувства-то как зверь дикий. Не усмиришь их, так они тебя изнутри изгложут. Но знаю я, в чём беда твоя кроется. Вижу, как из-за княжны страдаешь.

А после старик забрал мёд и отвернулся. Взяв с полки пучок душистой травы, глиняный горшок и свечу, добавил:

— Мёд обладает силой великой. Он не только тело питает, но и душу греет. А болит та, так и излечить может.

Коваль кивнул, не поднимая глаз. И вот, в тусклом свете угасающих лучин, Белослав зажёг свечу.

Воск, густой и пахучий, медленно стекал по ней. С каждой каплей он образовывал причудливые, жутковатые фигуры, которые разглядывал Ростислав. Белослав, поднеся пучок сухих трав к пламени свечи, затянул песню. Железный ранее не слыхал такой, да и сам язык казался ему не знакомым. А вместе с речью чужой по дому разнёсся запах полыни и чертополоха.

Слова, древние, как Карпатский хребет, переплелись в воздухе с сизым дымом и создали невидимую паутину, в которой увяз Ростислав. Но дулеб чувствовал, как жар, мучивший его, медленно отступает и уступает место странному, но приятному холоду.

С каждой фразой Рокочущего образ княжны, ещё недавно такой яркий и живой, начал тускнеть.

Время шло, и вот перед глазами уже не волнующая кровь дева, а особа, пускай и знатная, но всё же просто знакомая... И нет тоски жгучей, и душа не пылает огнём. А вместо этого — смирение тихое и покой внутренний...

Почувствовав это, поднял глаза Ростислав и на потолок посмотрел. И словно тучи над его головою рассеялись, заменив взгляд туманный пронзительной ясностью. Жажда ушла вместе со страхами и смятением, не оставив в душе даже грусти лёгкой. А Белослав, чувствуя перемены в Железном, уже отвар травяной готовил.

— Со сладким медком самое то будет, — шептал он, желая подсластить «остуду».

*Дурью — силой.