Молния Баязида

Глава 1. Угрюмовский район. Что пишут в газетах

Всего газета на своих четырех страницах (полосах) могла вместить 4400 строк. Сюда должно было войти все…

Илья Ильф, Евг. Петров

Двенадцать стульев

Высокое небо сияло голубизной, било в глаза жаркое летнее солнце, неподалеку, в тенистом, заросшем колючими кустами овраге журчал ручей, а за холмами, за березовой рощицей, виднелась река. Где-то играло радио – или магнитофон – похоже, через динамики или репродуктор. Раничев прислушался.

Близится эра светлых годов,

Клич пионера – всегда будь готов!

Нет, все-таки – радио. Иван улыбнулся – неужели и впрямь удалось уйти от сотников Уразбека?

– Любый… – Евдокся удивленно оглянулась вокруг – русая, зеленоглазая, стройная, словно березка… она не очень-то смотрелась на фоне этих самых березок, в шелковых зеленых шальварах и парчовом халате, затканном золотом. Впрочем, Раничев выглядел ничуть не лучше – те же шальвары, только из плотной ткани, такой же богатый халат – бирюзовый, с серебряными узорами – только покороче, на золоченом поясе – тяжелая сабля с богато отделанной драгоценностями рукоятью – подарок Тимура. Ну, удружил старый черт! С одной стороны, одарил щедро, за все, что Иван сделал для него в Антиохии, с другой – обвинил в предательстве, послав по пятам отряд гулямов. Хорошо, предупредили, да Салим помог со своей бандой оборванцев. Ургенчец, возжелавший отомстить повелителю полумира за разорение родного города. Мальчишка… Наивный мальчишка. Впрочем, борющийся с Тамерланом весьма последовательно. А вот Иван Петрович Раничев совсем не боролся… Вернее, боролся, но – за счастье, свое и Евдокси, милой рязанской боярышни. Ради зеленых глаз ее бросился в авантюры – стал служивым человеком рязанского князя, а затем, по велению Тимура, должен был организовывать шпионскую сеть в Малой Азии – в обмен на свободу Евдокси. Организовал, и вполне успешно – заодно решил и свои проблемы: отыскал там в Магрибе черного колдуна Хасана, Хасана ад-Рушдия, одного из творцов перстня.

Иван машинально схватился за висевшую на шее ладанку – вот он, перстень. Подарок самого Тимура, Великого хромца, эмира Мавераннагра, Сеистана, Тебриза и прочее, и прочее, и прочее. В общем-то, Тимур вовсе не отличался такой лютостью, которую ему приписывали некоторые историки, был мудр, гениален, стар… и, похоже, несчастлив. Не повезло ему с наследниками, что поделать! Любимые женщины – умерли одна за другой, сын Мираншах – явно психически ненормален, другой сын, Шахрух, слаб и видит больше смысла в эстетстве, нежели в дальних походах. Сможет ли он после смерти отца удержать страну от кровавой свары? Вряд ли. Хотя, вообще, Шахрух – человек неплохой. Но вряд ли он станет правителем уровня Тамерлана. Пожалуй, Пир Мухаммед, внук, внушает определенные надежды…

– Мы где, любый? – Евдокся обняла Ивана за плечи. – Кажется, подействовало твое колечко. Ушли от гулямов.

– Ушли, – Раничев поцеловал боярышню в щеку.

– А куда? – хлопнула густыми ресницами та.

Иван усмехнулся. Как бы ей объяснить? Вообще-то, можно было бы и порадоваться – все ж таки наконец он, Иван Петрович Раничев, вырвался из цепких лап прошлых веков – помог и перстень, и заклинание. Вернулся наконец в свое время. Вон – радио, речка, крики купающихся ребят, за рекой – дорога, обычная грунтовка, видно, как пропылил грузовик. Вернулся! Да не один, с любимой. Случилось то, о чем мечтал в узилище Переяславля-Рязанского, в земляной яме, затерянной в песках Туниса, в роскошном самаркандском дворце. Случилось… И что теперь? Раньше казалось – вернется на свою прежнюю работу – и.о. директора Угрюмовского краеведческого музея, вернее, уже не и.о., уже директором, Евдоксю уж как-нибудь пристроит, в библиотеку какую-нибудь… или нет! К себе, экскурсоводом! Вот как только с документами быть? На нее, на Евдоксю… Ха! А беженка она, с Узбекистана. Документы в Москве, на вокзале, украли, сама в дальнем кишлаке жила, пойди-ка, проверь! Да, да, так и сделать! Так, теперь вот еще… Что начальству сказать, друзьям? Максу, хозяину кафе «Явосьма», Веньке, Мишке, Михал-Иванычу – с этими Раничев в свободное от работы время играл в группе на бас-гитаре. Вот у Макса в кафе и играли. Группа была старая, со школьных еще времен, ударник только поменялся… Что им всем сказать? Ведь явно начнутся расспросы. Куда исчез? Где был? А и в самом деле… Иван задумался. Когда он провалился в прошлое? Кажется, в конце мая. Ну да, деревья были такие пахучие, с ярко-зелеными листьями, совсем еще не запылившимися. Музей, очередной сейшн в «Явосьме», девочки в мини-юбках, Влада – как теперь с ней-то быть? Впрочем, не суть… Гроза! Человек со шрамом – Абу Ахмет – посланец темных веков, похитивший из музея перстень, вернее – пытавшийся похитить. А если б тогда Иван не вступил в борьбу с похитителем? Так и остался бы при своих интересах, не встретил бы ни Олега Рязанского, ни Тохтамыша, ни Тимура – да и черт-то бы с ними со всеми, больно надо! Но вот Евдокся… Раничев погладил прижавшуюся к нему девушку. Та, похоже, задремала, пригревшись на солнышке. Еще бы – целую ночь скакали, пытаясь уйти от гулямов. Ржали лошади, воины что-то жутко вопили, а над головами грозно свистели стрелы… Ага… Для начала хорошо бы выяснить, сколько времени прошло с того момента, когда… Судя по всему, сейчас лето. Значит, так… Пришлось срочно уехать в… в дальнюю деревуху на Валдае, нет, лучше еще дальше, на Вепсской возвышенности, где нет сотовой связи, – вот и не позвонить было. Умер, допустим, дядюшка, оставил в наследство дом с огородом, пока оформлял, то се… А с Евдоксей в поезде познакомился, там и сошлись. Беженка она, с Узбекистана. Документы утеряны, друзей-знакомых нет… Ничего! Будут! И друзья и документы. Сначала паспорт, потом – и российское гражданство… Эх, Евдокся!

– Я, кажется, уснула? – боярышня открыла глаза и потянулась. – Жарко как! И мы вроде бы ни в какой не в Бухаре!

– Под Рязанью, – засмеялся Иван. – Только эта не та Рязань, которую ты знаешь.

– Как это не та?

– Увидишь, – Раничев поцеловал девушку в губы и, поднявшись на ноги, широко развел руками. – Я подарю тебе свой мир, Евдокся! Примешь такой подарок?

Девушка улыбнулась:

– Приму… Тогда что же мы тут сидим? Может, пойдем уже куда-нибудь?

– Пойдем… – Иван галантно подал боярышне руку… и вдруг громко расхохотался.

– Ты что, Иване? – не поняла та.

Раничев всплеснул руками:

– Ну я и дурень! Пойдем, сказал… Куда ж мы пойдем в таком виде? Ты – словно Шахерезада, я – при сабле. Экие оба красавцы. И, главное, денег-то нет… Нам бы только до города добраться… Хотя…

Иван решительно вытащил из ножен саблю:

– Раздевайся.

– Как, совсем?

– Совсем, совсем…

Евдокся усмехнулась и сбросила одежду на траву – сначала халат, потом, лукаво стрельнув глазами, шальвары.

– Ожерелье тоже снимай, – раздеваясь, махнул рукой Раничев.

Послушно сняв ожерелье, девушка обняла его за плечи, повалила в цветы – ромашки, васильки, одуванчики…

– Эх ты ж, люба! – лаская боярышню, Раничев покрыл жаркими поцелуями все ее тело.

Евдокся застонала и изогнулась…

– Как мне хорошо с тобою, Иване!

– Как здорово, что мы вместе…

У Ивана вдруг возникло стойкое ощущение того, что за ними подсматривают. Хотя вокруг не было никого. Может быть, прятались в кустах, в овраге?

Обнаженная Евдокся вытянулась на траве:

– У нас же должна скоро быть свадьба, помнишь?

– Конечно, – Раничев ласково погладил ее по груди. – Обязательно будет.

– И я рожу тебе сына. Нет, трех сыновей. Наследников.

Иван улегся рядом с любимой. Громко урча мотором, над головой пролетел самолет. Маленький такой кукурузник-биплан, кажется, Ан-2. Надо же, они еще летают.

– Ну, хватит лежать, – проводив самолет взглядом, Раничев потянулся за саблей.

– Что это было? – прижавшись к нему, с испугом спросила боярышня.

– Змей Горыныч, – пошутил Иван. – На Киев полетел. Страшно?

– Не очень, – с улыбкой призналась Евдокся. – Ведь я же с тобой!

– И правильно. Нечего бояться всякую нечисть, – Раничев вдруг по привычке перекрестился и конфузливо скривился – надобно бы отвыкать.

Боярышня тоже перекрестилась и вдруг фыркнула:

– Что-то есть хочется. А ты саблю зачем взял? От Горыныча защищаться?

– Ну да…

Хохотнув, Раничев поднял валяющуюся в траве девичью одежду, взмахнул саблей:

– Вот тебе шортики, вот – рубашка… Одевайся.

Пожав плечами, боярышня натянула обрезанную одежку… Осмотрев себя, сконфузилась:

– Срам-то какой, прости Господи!

Иван, взглянув на нее, усмехнулся:

– Очень даже сексуально смотришься. Да ты халат-то не запахивай, завяжи узлом над пупком. Да не так… Эх, иди сюда, горе мое.

Одев Евдоксю, занялся своим гардеробом – штаны не стал обрезать – заправленные в сапоги, они и так не вызывали особых подозрений – ну, дачник, охотник или рыбак. Вот халат, конечно, был вызывающ – уж сверкал, прямо переливался а ля Гарун аль-Рашид. Туника тоже яркая – золотистого шелка. Впрочем, обрезать рукава – сойдет. Этакий хиппи.

– Ну что? – закопав на склоне оврага саблю и ожерелье, Иван оглянулся на девушку. – Вот теперь, в путь! До города доберемся, а там…

– А мне что же, так и идти босиком?

– Уж потерпи, милая. Чеботы твои с шортами вовсе не смотрятся. Да, думаю, до дороги недалеко. Спустимся к реке, там, думаю, мост или брод. И еще вот что… Что бы ты ни увидела – не удивляйся и не пугайся. Поверь, ничего нам тут не угрожает, поняла?

– Поняла, – Евдокся вздохнула и провела рукою по бедрам. – Вот уж не думала, что в твоей вотчине женщинам полагается ходить голыми.

Раничев только рассмеялся в ответ.

* * *

Вдоль оврага, к реке, тянулась тропинка, пройдя по которой, Иван и Евдокся вышли к излучине реки, покрытой коричневато-желтым песком пляжа. На песке в строгом порядке была сложена одежка, рядом с которой расставлены детские тапочки – пар двадцать, – обладатели коих сейчас во всю резвились в реке под присмотром неприятного сутулого типа в роговых очках, черных трусах, как у футболиста, и сделанной из газеты пилотке. Тип находился у самой кромки воды, а за тапочками присматривала толстая тетка в грязном белом халате.

– Вы куда, товарищи? – увидев подошедших, строго спросила она. – Здесь детский пляж!

– Да мы вот брод ищем, – как можно шире улыбнулся Иван. – Или мост. Не подскажете – где?

– А зачем вы спрашиваете? – тетка неодобрительно посмотрела на зардевшуюся Евдоксю. – Ходют тут, интересуются… Сейчас милицию вызову.

– А вот это было бы неплохо! – обрадовался Раничев. – С вашего мобильника позвонить можно?

– Чего? – тетка уставилась на него тупо и непонимающе. – У нас, товарищи, режимное… почти режимное, учреждение, и я вас убедительно прошу покинуть пляж, иначе…

– Иначе что?

– Иначе я позову нашего ответственного работника, и тогда…

Раничев ухмыльнулся – этот дурацкий разговор начал его утомлять.

– Нужен нам ваш пляж! Поймите, нам в город надо, мне и моей невесте, – он обнял Евдоксю за талию.

Тетка вдруг покраснела, возмущенно пилькнув глазами:

– Да как вам только не стыдно, товарищи! Здесь же дети… Ой! – она вдруг посмотрела на часы и, бросив собеседников, побежала к речке:

– Вилен Александрович, заканчивайте купание.

– Так… Дети, все из воды, раз-два! – по-военному скомандовал сутулый.

Купающиеся гурьбой выбежали на берег. Иван хохотнул – уж больно странный вид был у ребят: на мальчиках – длинные черные трусы, на девчонках – закрытые купальники, тоже в основном черные.

По команде сутулого стопившиеся на берегу дети быстро одевались. Натягивали какие-то блузы, надевали на головы панамы, на шею повязывали… красные пионерские галстуки!

Пионеры! Так вот в чем дело. А сутулый и тетка в белом халате, по-видимому, активисты местного отделения КПРФ. Зюгановцы! То-то заладили – «товарищи»… А вообще, молодцы, за молодежь борются, пионерский отряд вон организовали, что о‑очень нелегко в наше время. Интересно, кто только туда детей отдал? Наверное, члены компартии. Что ж, попадаются среди них и вполне приличные люди. Раничев улыбнулся – он был напрочь лишен политических предрассудков, а один из его дальних знакомых – Колька Рябчиков – даже занимал в КПРФ какой-то пост и немаленький. То ли председатель ячейки, то ли второй секретарь горкома, черт их поймет. У него, у Кольки, и дед был из этих… О! Так, может, Колька поможет? А что, может, и вспомнит, поможет по старой памяти, все лучше, чем тачку на пыльной дороге ловить, во-первых, могут и не остановиться в поле или в лесу, во-вторых, похоже, здесь вообще тачки редко ездят – за все время только один грузовик и проехал, да еще какой-то дед на телеге.

Красногалстучная детвора уже выстроилась на песке в длинную шеренгу.

– Становись! – поправив очки, громко скомандовал сутулый – уже в белой, с алым галстуком, блузе и широких брюках. Дети выровнялись.

– Нале… ву! – голос у сутулого был вовсе не командирский, какой-то гнусавый, только что громкий, да и команды он подавал как-то не по-военному вычурно. – Песню запе… вай!

Взвейтесь кострами, синие ночи…

– Мужчина, – Раничев подбежал ближе. – Можно вас на минуточку?

Сутулый недовольно обернулся:

– В чем дело, товарищ? Вообще, что вы делаете на лагерном пляже?

– Я вам только что хотела сказать, Вилен Александрович, – встряла в разговор тетка. – Они тут с полуголой девицей разлагают…

– Вы такого товарища Рябчикова знаете? – перебивая, осведомился Иван.

Тетка и сутулый переглянулись:

– Кого?

– Рябчикова… Он у вас там в горкоме, что ли…

– А вы ему кто? – настороженно поинтересовался сутулый.

– Хороший знакомый, – Раничев широко улыбнулся. – Мы и учились в одной школе, только он чуть постарше. Давно, правда, не виделись… Вы бы позвонили, я думаю, он обрадовался бы. Или мне дайте мобильник – никуда ведь не денусь.

– Что вам дать? – переспросила тетка. А Вилен Александрович вдруг ни с того ни с сего разулыбался:

– Товарищ Рябчиков – ваш друг?

– Ну, не то чтобы друг… Скорее, приятель…

Вилен двинул локтем тетку:

– Конечно же, мы позвоним в горком… а вы… по его заданию здесь, или так, отдыхаете?

Тон Вилена Александровича показался Раничеву несколько испуганным. У тетки тоже был какой-то растерянный вид.

– Отдыхаем, – с усмешкой отозвался Иван. – Рыбу ловим, загораем, купаемся.

– Хорошее дело… Если хотите позвонить, пожалуйста, пройдемте с нами в лагерь, – любезно предложил Вилен. – Только вот… – он оглянулся на Евдоксю. – Нельзя ли, чтобы девушка оделась?

– Нельзя, – усмехнулся Иван. – Украли у нее всю одежку какие-то ухари.

– Ах, какое несчастье! В милицию, конечно, уже заявили?

– Да заявили… Толку-то…

– Что же, однако, делать? Вашей спутнице в таком виде в лагерь нельзя.

Вилен задумался – чувствовалось, что, несмотря на свою молодость – вряд ли больше двадцати пяти, – он в этой паре был старшим.

– А вот как поступим! – воскликнул Вилен через пару минут и обернулся к тетке. – Ты, Глафира Петровна, иди-ка вперед, к сестре-хозяйке… Подыщешь там кое-что, ну а мы пока подождем за забором, у калитки для сотрудников.

– Слушаюсь, – Глафира Петровна кивнула и, подобрав полы халата, рысью припустила за уходящим отрядом.

Раничев и Евдокся следом за Виленом Александровичем поднялись по тропинке на берег и, обогнув овраг, выбрались на широкую, усаженную липами и тополями аллею, ведущую к распахнутым воротам детского лагеря. Из репродуктора отдаленно доносилась музыка. Кажется, Моцарт. Едва дети с Глафирой скрылись за лагерным забором, от ворот отъехала легковая машина. Какая-то старая модель… Раничев посторонился, пропуская раритет, – бежевую сверкающую «Победу» с черными номерами. Однако еще ездит. И вид – вполне, вполне. Вот бы такую! В качестве второго автомобиля, так сказать, для души. Интересно, сколько она сейчас стоит? Если в хорошем состоянии…

– Нам сюда, – не дойдя до ворот метров с полсотни, вожатый внезапно повернул налево. По заросшей чертополохом и лопухами тропке прошли вдоль акаций, мимо старого дуба и свалки, к глухому забору с приоткрытой калиткой. У калитки лениво жевала сено запряженная в телегу лошадь. Возчика – да и вообще никого вокруг – видно не было, лишь из видневшегося за забором низенького сооружения доносились смачные матюги.

– Снова Егорыч скандалит, – Вилен зло скривил тонкие губы. – Вздорный старик. Кажется, из раскулаченных. Вот бы кем занялись органы…

Услышав эту фразу, Раничев непроизвольно вздрогнул. Однако и стиль у парня! Вот придут такие к власти…

В калитке показалась Глафира Петровна с матерчатым мешком за плечами:

– Вот, – подойдя ближе, она поставила мешок на траву. – Отыскали уж, что смогли… Конечно, не крепдешиновое платье, – женщина усмехнулась, снова окатив Евдоксю презрительным взглядом. – Но, все же лучше, чем голой… Вы, наверное, у слободки рыбачили? – она повернулась к Раничеву.

Тот кивнул.

– И зря! – мотнула головой Глафира. – В слободке-то почти каждый – судимый.

– Не повезло, – Иван развел руками. – Хорошо, хоть вас встретили.

Прихватив мешок, Евдокся ушла в кусты переодеваться. Справится ли? Должна. Вряд ли там наряды от Гуччи или Дольче-Габбано.

– А не знаете, товарищ Рябчиков к нам с проверкой не собирается? – поинтересовался Вилен.

Раничев равнодушно пожал плечами:

– Не знаю.

Какая-то тоска внезапно охватила Ивана, он и сам не знал, откуда она взялась, только что-то… что-то здесь все было неправильно, не по-настоящему, не так…

– Ну вот… – из-за кустов появилась боярышня: в черной холщовой юбке складками и бежевой блузе, в белых парусиновых тапочках.

Раничев улыбнулся и ободряюще подмигнул девушке.

– Ну что ж, идемте, – оглядев девушку, Вилен быстро зашагал к калитке.

Раничев с любопытством крутил головой. Неплохо устроились коммунисты! Широкие аллеи, тополя, статуи – классические, белые, гипсовые – пионер с горном, пионерка, девушка с веслом. Слева, на волейбольной площадке, гомонили дети, справа виднелись длинные приземистые корпуса. Мимо, поглядывая на гостей, проносились ребята в панамках, трусах и пионерских галстуках. А вот фонтан, действующий – шикарно! Стенды… «Пионер – всем ребятам пример!», «Да здравствует великий советский народ – народ-победитель!», «Зеркало чистоты», «Позор…»… Раничев повернул голову – «Позор клике Тито!». Однако… А посередине – украшенный живыми цветами потрет Сталина. Что ж, каждый сходит с ума по-своему. Видно, товарищи зюгановцы арендовали оздоровительный лагерь, да устроили в нем все с эдакой ностальгией. Неплохо, откровенно сказать, получилось, колорит соблюли. И стенды, и Сталин, и репродуктор на дереве – черная такая тарелка:

– Выступая на очередной сессии ВАСХНИЛ, товарищ Маленков в своем докладе…

Раничев не слышал, уже поднимался по ступенькам крыльца. Обитая клеенкой дверь, за нею – нечто вроде приемной: старинный, обитый темно-коричневой кожей, диван, стулья с гнутыми ножками, застеленный зеленой бархатной скатертью стол с графином и пачкой газет. Напротив входа – еще одна дверь, закрытая, с синей табличкой: «Начальник лагеря».

– Надо было написать проще – «Тов. Дынин», – вспомнив известный фильм, пошутил Иван.

– К сожалению, Геннадий Викторович еще не приехал, – извиняясь, обернулся Вилен. – А телефон у него в кабинете. Уехал с председателем местного колхоза – наши пионеры там работают на прополке. Да вы и сами видели «Победу»… Посидите пока здесь, – вожатый гостеприимно кивнул на диван. – Подождите. В графине – холодный кипяток, газеты свежие, только что привезли. А я, извините, отлучусь – сейчас у нас тихий час, надо проконтролировать.

– Пожалуйста, пожалуйста, – светски улыбнулся Иван, провожая вожатого взглядом.

Сквозь распахнутую форточку доносились детские крики. Иван подошел к столу.

– Газеты – это хорошо, – он потер руки. – Сейчас почитаем. Что там у них есть? Какие-то «Вести с полей», «Угрюмовский коммунист», «Правда»…

Раничев развернул газету: «Стахановский почин свинаря Бондаренко», «Югославские фашисты наступают на права трудящихся», «Угрюмовский комсомол рапортует: решения XI съезда ВЛКСМ выполним!»

Что за белиберда?

Предчувствуя недоброе, Раничев взглянул на число и похолодел: 12 июля 1949 года. Еще не веря до конца, схватил «Вестник полей», «Правду»… То же самое!

Сорок девятый год!

О боже!

Иван тяжело…

Глава 2. Угрюмовский район. Сегодня он играет джаз…

Постоянно совершенствовать формы и методы воспитательной работы среди юношества, среди пионеров и школьников – таково должно быть непреложное правило…

Речь Л.И.Брежнева

на XV съезде ВЛКСМ

…опустился на диван.

– Что-то случилось? – Евдокся встревоженно вскинула брови.

– Случилось? – Раничев улыбнулся. – Ничего, любушка! Прорвемся.

По ступенькам крыльца вдруг загрохотали шаги, по-хозяйски распахнулась дверь, и на пороге возник улыбающийся мужчина на вид ровесник или чуть младше Ивана, в тщательно отутюженной гимнастерке под широким командирским ремнем и синих галифе, заправленных в до блеска начищенные сапоги. Светлые, коротко подстриженные волосы незнакомца были зачесаны на косой пробор, тщательно выбритое лицо, в общем-то, вполне симпатичное, несколько портил белесый шрам на подбородке, светло-голубые глаза смотрели спокойно и прямо.

– Ждал, ждал! – чуть прихрамывая, он подошел к дивану и протянул руку. – Артемьев, Геннадий Викторович. Начальник этого лагеря… А вы, как я полагаю, худрук?

– Раничев Иван Петрович, – Иван пожал руку. – А это со мной… Евдокия.

– Какое хорошее русское имя! – непритворно восхитился Артемьев. – Евдокия! Очень, очень приятно. Мне сказали, вы хотели позвонить в горком товарищу Рябчикову? Боюсь, не получится… Что ж вы сидите, проходите! – Начальник лагеря гостеприимно распахнул дверь в кабинет. – Прошу!

– А у вас что, телефон не работает? – Иван кивнул на внушительных размеров аппарат из черного эбонита, стоявший на большом двухтумбовом столе.

– Телефон? – Артемьев… или лучше – товарищ Артемьев – рассмеялся. – Да нет, все работает, просто товарища Рябчикова на месте нет, и не скоро будет. Как мне сказал по секрету Тихон Иваныч, председатель местного колхоза имени Четырнадцатого партсъезда… Это колхозная «Победа», кстати, наверное, видели? Так вот, Иваныч сказал – Николай Николаевич Рябчиков вызван в Москву.

– В Москву?! – Раничев изобразил удивление.

– Да, да, – засмеялся начальник. – В Москву, в столицу. И не зачем-нибудь, – он многозначительно поднял вверх палец. – А на повышение! Теперь наш Николай Николаевич, не каким-то там Угрюмовым, а, может, всей Московской областью руководить будет, у Иваныча на то глаз наметан, как-никак – председатель образцово-показательного колхоза, всяких начальников повидал, много куда вхож. Вы обедали? Нет?! Ну, Вилен, ну, дурошлеп, заставил людей голодными дожидаться. Тогда прошу в столовую…

Иван замялся было:

– Да мы не…

– Пошли, пошли, – выйдя из-за стола, товарищ Артемьев гостеприимно улыбнулся. – Я тоже еще не обедал, составите компанию. Там заодно и поговорим.

Столовая оказалась совсем рядом – веселое дощатое здание с распахнутыми настежь окнами, затянутыми марлей. Убирающие посуду дежурные пионеры звонко здоровались.

– Здравствуйте, здравствуйте, – улыбался начальник. – Виделись уже с вами утром.

– Геннадий Викторович, а в поход с ночевкой сходим?

– Обязательно сходим, Павлик. На ближайшие дни прогноз хороший.

– И рыбу будем ловить?

– А как же! – товарищ Артемьев засмеялся и, обернувшись к гостям, развел руками. – Пацаны, что поделать. Охота. А может, и мы с ним махнем, чем черт не шутит?

– Мы? – удивился Раничев.

– Ну да, – начальник лагеря жестом пригласил к столу. – А чего? Прогуляемся, порыбачим. После родительского дня, естественно. Вы ведь к нам худруком на все лето, так?

Иван подавился сметаной, которую уже начал черпать чайной ложечкой из граненого, с морозною жилкой стакана:

– Ну, вообще-то…

– Знаю, знаю, – товарищ Артемьев замахал руками. – Хотите сказать, что договаривались только до конца второй смены. Ну, товарищ дорогой, ну войдите в положение, у нас ведь столько праздников задумано, игр… Я понимаю, что вам обещал лично товарищ Рябчиков, но поймите и меня… А у нас тут воздух такой замечательный, не то что в городе. Опять же питание, природа, речка. Ну что вам стоит до конца августа, а? Всего-то полтора месяца.

– Гм…

– Скажете – отпуск? Ну и что? Чем здесь, у нас, не отпуск? А потом мы вас отвезем, вы не переживайте. Да вы только в окно гляньте! – начальник лагеря вздохнул и безнадежно махнул рукою.

– Да, природа тут замечательная, – осторожно кивнул Иван.

– Вот и я говорю! – оживился товарищ Артемьев. – Ну как, согласитесь, а? Вы не думайте, все в стаж пойдет… Студенты студентами, а с детьми тоже нужно кому-то заниматься.

– Так вон у вас, Вилен Александрович на то есть и вожатые.

– Вожатые у меня в основном девчонки с педтехникума, – смешно дуя на ложку с супом, посетовал Геннадий Викторович. – Энтузиазма много, опыта нет. Про Вилена и говорить нечего – не на те руки мастер, – начальник неожиданно скривился, так что непонятно было, то ли это ему Вилен не нравился, то ли суп оказался уж слишком горячим. – В прошлом месяце родительский день… а, не стоит и вспоминать. Что тут скажешь? Худрука не дали, зато меня потом так на партактиве склоняли, уши в трубку сворачивались. Договаривайтесь, говорят, с райкомом комсомола. Вот и звоню уже вторую неделю. Вас вот наконец-то вызвонил… так и тут только на одну смену. А в августе я что заведу? Может, все-таки согласитесь, а? Ну, что вам стоит? Вы вот как думаете, Евдокия?

– Не знаю, – Евдокся смутилась, бросив быстрый взгляд на Ивана.

– Эх, Иван Петрович, – начальник лагеря перехватил взгляд. – Жена у вас какая красавица, а держите вы ее… прямо скажем, патриархат! Не по-нашему это, не по-советски.

Раничев улыбнулся, уже что-то прокручивая в уме и лихорадочно соображая:

– Для нас, для мужчин, лучше уж патриархат, чем матриархат.

– Ну, вы скажете, – товарищ Артемьев шутливо погрозил пальцем. – А вообще, конечно, что-то в этом есть, да простит меня любезнейшая Евдокия… Ничего, что без отчества?

– Ничего, – кивнул Иван, ему уже стал чем-то нравиться этот простоватый парень – начальник. Больно уж улыбка у того была замечательная – искренняя такая, открытая. В конце концов – сорок девятый год, это вам не хухры-мухры: доносы, репрессии, госбезопасность и прочие прелести в одном флаконе. Без документов долго не протянешь, а заклинание – Раничев уже пробовал по пути – пока не действовало. Ладно, с этим после… Главное сейчас – закрепиться, и есть шанс, и не шуточный. Упускать такой не стоило.

– Вас послушать – так тут просто рай земной, – улыбнулся Иван. – Вообще-то, мы с Евдокией в Гагры собирались.

– Да какие Гагры? – положив ложку, Артемьев всплеснул руками. – Чем вам тут не курорт? Судите сами – питание бесплатное, воздух чистый, рыбалка, да и весело, что говорить. К тому же – и деньги сэкономите, если уж на то пошло.

Раничев наконец решился.

– Все бы хорошо, Геннадий Викторович, – осторожно произнес он. – Да ведь, вы, наверное, уже знаете, неприятность с нами произошла… документы украли… теперь пока восстановим…

– Ну вот, – лицо начальника лагеря озарилось вдруг лукавой улыбкой. – А вы говорите – Гагры… Куда ж вам без документов?

– Да будем, как и раньше, в деревне…

– Зачем – в деревне? Я ж вам говорю – давайте ко мне.

– Без документов?

Начальник махнул рукой:

– Вы только согласитесь, а уж я придумаю что-нибудь. Тем более – вас сам товарищ Рябчиков знает. В конце концов, оформлю вас на документы тестя, а жену вашу – как тещу.

– Смелый вы человек, Геннадий Викторович!

– А, пустое… Я ж на Четвертом Украинском, командиром саперного батальона… Чего мне теперь-то бояться? Вы сами-то воевали?

Раничев хмуро кивнул – еще бы. Только этим, можно сказать, и занимался в последнее время.

– Вот! Я почему-то так и подумал, что вы тоже фронтовик, глаз наметан. Где служили?

– Полковая разведка… Больше ничего не скажу.

– А, понятно, понятно, не маленький, – товарищ Артемьев потер руки и поставил вопрос ребром: – Ну, соглашаетесь?

– А куда от вас денешься?

– Ну, вот и славно! – от избытка чувств начальник лагеря едва не поперхнулся компотом. – Жить будете недалеко, во флигеле, мы его меж собой называем по-английски – «коттэдж». Там все наши, кроме вожатых, естественно, – те в бараках, вместе с отрядами. Вечером у нас машина в город пойдет, съездите, переоденетесь да личные вещи захватите. Ну, идемте, покажу ваши владения.

Громко поблагодарив поваров, товарищ Артемьев галантно пропустил в двери Евдоксю, обернулся:

– Красивая у вас жена, Иван Петрович! Кстати, у нас через три дня аванс… Как раз и получите.

Лагерь назывался «Юный химик» и принадлежал Угрюмовскому лесхимзаводу, называемому его работниками просто – «хим-дым». Небольшой – пять пионерских отрядов, десять вожатых, обслуга – медсестра Глафира, сестра-хозяйка, повара, сторож, бухгалтер – и начальник с замом, старшим воспитателем Виленом Александровичем Ипполитовым. Теперь вот к ним прибавились еще двое «худруков», призванных поднять на невиданную высоту лагерную самодеятельность.

Флигель – или «коттэдж» – располагался сразу за территорией лагеря, у забора, невдалеке от главных ворот с пионерским постом в беседке. Второй этаж – мезонин – занимали две комнаты – в одной жил Вилен, в другой теперь – Иван с Евдокией. Внизу проживали все остальные, кроме начальника – тот и ночевал в кабинете. Комната «худруков» – два метра на три, из мебели две койки и тумбочка – прямо скажем, не радовала. Впрочем, не до жиру.

– Ну вот, – Раничев опустился на застеленную серо-голубым казенным одеялом койку. – Пока поживем здесь.

– Здесь? – похоже, боярышня была шокирована непритязательностью уюта. Впрочем, она тут же улыбнулась, – Думаю, ты вскоре наймешься к какому-нибудь местному князю, и он подарит тебе несколько деревень. Да, так и будет, всенепременно. А пока, что ж, поживем и тут. Какая странная у вас одежда… Рубаха почти что прозрачная, сарафан короткий – как будто и нет его.

– Это не сарафан – юбка, – Иван притянул к себе девушку и поцеловал, быстро расстегивая блузку. Обнажив грудь, погладил рукою.

– Какой яркий светильник, – прикрыв глаза, прошептала Евдокся. – Лучше б его совсем притушить…

Иван быстро выключил свет. Скрипнула койка…

Начальник не обманул и в самом деле оформил все, как надо, и выплатил аванс через три дня. Раничев съездил в город, купив на толкучке вполне приличный костюм – только прожженный на локте и лацканах, в лавке кооперации же приобрел черные полуботинки ленинградской фабрики «Скороход», на Евдоксю же подходящей обуви не было, да Иван и не стал показываться на центральных улицах – вдруг милиция? А документов-то – нет! К музею подошел – тот, к сожалению, был закрыт. Решив побаловать боярышню после получки, вернулся в лагерь той же машиной, вбежал по крутой лестнице в комнату… Евдокси не было. А ведь договаривались, что она никуда не пойдет одна. Однако, нет девушки… И где ж она может быть? Пошла на реку искупаться?

Выбежав из флигеля, Иван бросился было к реке… И встретил по пути начальника в окружении смеющихся ребят.

– А вот и Иван Петрович вернулся, – улыбнулся тот. – А я супружницу вашу приспособил с девчонками песни учить. Ух, как она поет, – прямо сокровище! А вы даже и словом про то не обмолвились. Как в городе? Цела ваша квартира?

– Да цела, – шагая рядом, кивнул головой Раничев. – Так где, вы говорите, Евдокия?

– Да на поляне, за линейкой. В клубе ей не понравилось – темно, говорит, сыро… Во, слышите, поют?

Иван прислушался: да, где-то голосили, и довольно стройно.

– Молодцы, – довольно улыбнулся начальник. – Да и вы, говорят, что-то уже репетировали.

– Репетировали, – согласился Раничев. – Так, пару песен. У вас же, оказывается и инструменты есть. Баян, мандолина, контрабас…

– Так вы на всем играть можете?!

– Ну, положим не на всем… Но на этих могу.

– И к родительскому дню, конечно….

– Конечно, – приложив руку к сердцу, заверил Иван. – Всенепременно.

Евдокся, раскрасневшаяся, с распущенными по плечам волосами задорно размахивала руками. Перед ней, прямо на траве, сидело с десяток девчонок в пионерских галстуках и пилотках, все самозабвенно пели:

Уж ты, Порушка, Параня,

Уж как ты любишь Ивана…

И впрямь неплохо получалось. Товарищ Артемьев оглянулся и, строго посмотрев на шагавших рядом мальчишек, приложил к губам указательный палец. Да те, впрочем, и без того не шумели – слушали. А после того как песня закончилась, одобрительно захлопали в ладоши. Евдокся обернулась испуганно, стрельнув зеленью глаз, увидев Ивана, заулыбалась:

– А мы тут песни поем с девушками. Завтра частушки разучим.

– Молодцы, – снова похвалил начальник. – Нравится петь, девчонки?

– Очень! Мы и песен-то раньше таких не знали. Евдокия Ивановна сказала, еще научит.

– Молодец, Евдокия Ивановна! Вот что, – товарищ Артемьев вдруг отвел Раничева в сторону. – А приходите-ка сегодня вечерком ко мне в кабинет. Посидим, побеседуем.

– Обязательно придем, – улыбнулся Иван. – Всенепременно.

– Только вы это… – начальник замялся. – Не надо, чтоб сосед ваш, Вилен, знал – куда. Скажите, что в деревню.

– Понимаю, – Раничев сурово сдвинул брови. – Конспирация есть конспирация. Евдокию с собой брать, или так, в мужской компании?

– Брать, брать, а как же! Тем более, супруга моя приехала. Ну, еще увидимся, – попрощавшись до вечера, Геннадий Викторович, заметно припадая на правую ногу, направился к главному зданию.

– Внимание, внимание. Всех членов совета дружины прошу собраться в пионерской комнате, – голосом Вилена гнусаво проскрипел репродуктор. – Также напоминаю – сразу после ужина состоится политинформация о текущем моменте в международных отношениях. Просьба не опаздывать.

– Рад, что ты так быстро вернулся, любый, – улыбнулась Евдокся. – Пойдешь с нами на речку?

Раничев помотал головой:

– Попозже. Сейчас ребята придут, репетировать. А вы с девчонками идите.

Посмотрев вслед боярышне – надо же, как быстро приспособилась, – Иван повернулся и быстро пошел к маленькому одноэтажному зданию – клубу, на крыльце которого уже сидели мальчишки. Темненький – Севка, кругленький, словно мячик, Тимур, длинный, как оглобля, Лешка и Игорь – сильно загорелый, со светлою, падающей на глаза челкой.

– Здрасьте, Иван Петрович. А мы вас давно уже ждем.

Иван отпер замок, запустил ребят:

– Ну, разбирайте инструменты.

– Иван Петрович, а правда – джаз играть будем?

Раничев засмеялся:

– А как же?! Затем и пришли. Готовы?

Иван осмотрел ребят: не рок-группа, конечно, но все же, все же… Севка – баянист, Тимур – на мандолине, Игорь – контрабас, и Лешка – ударник. Под барабаны, за неимением таковых, были приспособлены старые ведра и лейка с отпаявшимся носиком.

– Ну, начали!

Иван показал несколько приемов контрабасисту с ударником, потом не выдержал: посадив Игоря к Лешке за ведра, сам взялся за контрабас – грянули. Ничего себе, довольно стройно, и, главное, – от души – особенно те, кто колотил по ведрам. Выходило что-то похожее на «Истанбул уоз Константинополис», причем, довольно-таки близко. Раничев до того заигрался, что не слышал уже, как притихли мальчишки, восхищенно вслушиваясь в его пассажи, лишь Игорь с Лешкой пытались подколачивать на своих ведрах. А уж Иван расстарался – всех рок-н-рольных героев вспомнил – Пресли, Билла Хейли, Литл Ричарда, Перкинса с Джином Винсентом. Прошелся – от «Блю Суэйд Шуз» и «Рок Эраунд Зэ Клок» до «Би-боп-а-лула»… Отвел душу, аж пальцы устали! Закончив басовым соло из «Драгон Аттак» «Куин», обессиленно откинулся на стуле.

– Здорово, – в наступившей тишине восхищенно произнес кто-то из ребят. – А нас так научите, Иван Петрович?

– Научу, – усмехнулся Раничев, представив, как будут выглядеть молодые советские музыканты, играющие рок-н-ролл за несколько лет до его появления.

Потом снова порепетировали – на темы хорошо знакомых ребятам песен Дунаевского, на том и закончили – близилось время ужина.

Ребята расходились вполне довольные, а Раничев – не очень: после ужина и политинформации его еще ждали драмкружок и группа любителей художественного чтения. Что ж, взялся за гуж… Интересно, надолго ли все это? Придя к реке, Иван уселся на берегу, глядя, как весело кричат купающиеся девчонки. Евдокся, увидав его, помахала рукою, закричала что-то радостно, видно, звала в воду. Иван помахал в ответ, но купаться не пошел – думал. Что же делать-то, господи? Вчера ночью, не будя Евдокию, еще раз попытался несколько раз прочесть заклинание. Тщетно! Не действовало ничего, а перстень, вместо того чтоб вспыхнуть изумрудом, оставался скучным и тусклым. Аккумулятор сел, не иначе. Или забарахлил стартер… Какой, на фиг, стартер? Во, заигрался! Раничев потряс головой. Хорошо б, если бы и в самом деле сделать документы – легализоваться. Сколько они еще здесь протянут – ну, до конца августа, всяко – а потом? А может, и не думать ничего про «потом», попытаться побыстрее проникнуть в музей, отыскать перстень… похитить. Ведь, наверное, в перстне все дело. Да-да, похитить его, и как можно скорее! Только – как это сделать? Да никак: вместе с Евдоксей затаиться в нише, музей сейчас находился в старом здании, еще деревянном, сгоревшем в середине шестидесятых. Выбраться туда в ближайшие же выходные! Убедиться, что перстень там, а затем… Ладно, прорвемся!

Приняв решение, Иван сбросил одежду и с разбегу бросился в речку.

Посиделки затянулись до полуночи. Геннадий Викторович и его супруга Анна оказались вполне приятными в общении людьми, а после третьей стопки Раничев вдруг почувствовал, что знал их сто лет, никак не меньше. Песен правда, не пели – таились, все ж таки, детское учреждение, еще донесет кто… хотя, начальник, похоже, доносов ничуть не боялся. Интересно, почему? Впрочем, нет, все ж таки побаивался – когда расходились, спросил про Вилена – не спрашивал ли тот, куда пошли? Иван ответил, что не спрашивал, и вообще он Вилена с вечера не видал.

– Ты его опасайся, – закуривая, предупредил Геннадий, теперь они с Раничевым были на «ты». – Та еще гнида. Он тут и мутит воду – в освобожденные секретари метит. Раскопает какую крамолу – донесет, глядишь, и урвет что. Глафира, медсестра, тоже донести может, ну, та глупа, как корова, а вот Вилен – умный, сволочь.

Эти-то слова и вспомнил Раничев, когда с Евдоксей проходил мимо клуба. На крыльце, спрятавшись в лунной тени, сидел Вилен и словно бы кого-то ждал. Иван бы и не заметил его, кабы не бросил пристальный взгляд на дверь – опасался, не забыл ли запереть замок. Нет, вроде на месте. А Вилен что там делает? Спрячет сейчас что-нибудь, потом обвинит в хищении – тут и милиция, и вопросы – «а предъявите-ка ваши документики, уважаемый Иван Петрович! Что? Как нет? А где же они? Ах, украли. А тогда вы, любезнейший Геннадий Викторович, кого и каким образом приняли на работу? Не знаете? Стыдно, а еще уважаемый человек, фронтовик. А пока пожалуйте-ка оба под арест: вы, Геннадий Викторович, за должностной подлог, а вы, Иван Петрович – до выяснения личности. Уж личность вашу мы выясним, не сомневайтесь, а заодно и молодой супружницей вашей займемся, подозрительная она какая-то, вам не кажется? Что-что? Из дальней деревни, говорите? Вот и проверим – из какой деревни?»

Рассудив таким образом, Иван сбавил шаг:

– Ты иди, Евдокся. Я тут покурю еще.

– И нравится тебе дым глотать? Прости, Господи, ровно Антихрист. Ладно, кури скорее…

Девушка скрылась за воротами, Раничев же, пробравшись окольными путями, подошел к клубу. Заглянул на крыльцо – Вилена не было. Оба! А дверь-то приоткрыта. И замка нет! Нет, есть – висит на одной дужке. Позвать бы Гену – все-таки лишний свидетель – да некогда. Ладно, разберемся сами…

Бесшумно, словно рысь, – сказывался опыт – Иван проник в темное помещение клуба. Впрочем, не такое уж и темное – сквозь отдернутую штору ярко светил месяц. И где же гад? А вот он, у сцены. И не один – с ним какой-то пацан… Игорь, контрабасист. Стоят, разговаривают… Раничев навострил уши.

– Так вот, никакие твои родители не инженеры – ссыльные, я навел справки, – глухо произнес воспитатель. – Зачем ты врал?

– Так… – еле слышно отозвался Игорь. – Стыдно было перед ребятами.

– Ах, стыдно? А обманывать пионерскую дружину – не стыдно? Ты ведь пионер?

– Да…

– И тот случай, когда ты пытался убежать из лагеря…

– Я просто отстал.

– Все так говорят… Не знаю, не знаю. А в клубе – чему вас учил новый худрук? Что вы играли – говорят, джаз?

– Джаз, – согласно кивнул мальчик.

– Что ж ты не доложил. Я ведь об этом не от тебя узнал.

– Я думал…

– Индюк тоже думал. Джаз – не наша, не советская музыка. Космополитизм! Что это слово значит – знаешь?

– Знаю, – Игорь сглотнул слюну.

– Так вот и посчитай… – Вилен начал загибать пальцы. – Обман дружины – раз, побег – два, джаз – три, недоносительство – четыре, плюс ко всему… Говорят, это именно ты подрисовал усы на портрете товарища Маленкова, а за такие дела знаешь, что бывает? Детский дом… да что там… Колония! За колючкой плохо, Игорь.

– Я же… я же все, что вы… выполнял… – Игорь наконец расплакался. – И за худруками слежу, и вообще…

– Про худрука я еще информирую органы.

Вот те раз! Раничев ухмыльнулся: а прав был Геннадий! Старший воспитатель – та еще гнида. Впрочем, он еще не знал – какая.

– В общем, Игорь, ты понимаешь, что твоя дальнейшая судьба полностью зависит от меня? – продолжал разговор Вилен. – Впрочем, я могу и простить тебя…

– Пожалуйста!

– Да не стой ты, садись на сцену, поближе, вот… Ты красивый мальчик…

Раничев вдруг с удивлением увидел, как Вилен, обняв мальчишку, поцеловал его в губы. Пацан отпрянул…

– Хочешь в колонию?

– Нет, но…

– А раз нет, так раздевайся… – гнусавый голос Вилена нетерпеливо дрожал. – Да быстрее, что ты копаешься… Дай-ка…

Послышался треск разрываемой одежды…

И тут Раничев не выдержал, чихнул. Давно замечал за собой такое – чихать в самый неподходящий момент. Впрочем, он без того собирался вмешаться – надо было спасать мальчишку, да и о себе следовало подумать.

– Ба! Какая встреча, – подойдя к сцене, громко воскликнул он. – А я иду – вижу, замка нет. Дай, думаю, загляну, может, озорует кто? Шел бы ты спать, Игорь… мы тут с Виленом Александровичем поговорим.

– Я правда пойду…

– Давай, давай, – Иван подтолкнул мальчика. – Рубашку заштопай… Ну, Вилен Александрович, чем вы тут занимались? Очень на то похоже – занимались совращением малолетнего! Статья – не помню какая, но в уголовном кодексе – точно имеется.

– Что за грязные намеки? – по-петушиному вскричал Вилен. – Я, как дежурный воспитатель, просто проверял территорию. А вот вы что здесь делали?

– Слушай ты, гнида! – Раничев схватил воспитателя за грудки. Треснув, от воротника отлетела пуговица. – Я уже не говорю о твоих замашках… но предупреждаю пока по-хорошему – завязывай!

– Да я… – Вилен внезапно обмяк, словно тряпка.

– И вот еще… Ты, кажется, упоминал о каких-то органах? У меня тоже найдется, что им сообщить. Понял?

Вилен кивнул. Вот и поговорили. Раничев улыбнулся – теперь этот хлюст поостережется «информировать органы» – у самого хвост в дерьме. Двух свидетелей вполне хватит.

– Ну, ты все принял к сведению? – запирая клуб, вместо прощания произнес Иван.

Старший воспитатель снова молча кивнул и быстро – бочком – скрылся в боковой аллее. Он не был глуп и быстро сообразил насчет двух свидетелей. Новый худрук и мальчик. А ведь они вполне могли – не сейчас, так потом – если и не довести до тюрьмы, то вполне испортить карьеру, а карьера для Вилена была всем.

– Ладно, – уходя, злобно шептал он. – Еще посмотрим…

Раничев не слышал его слов, снова открыл клуб, поднял контрабас:

– Истанбул уоз Константинополис…

Иван играл…

Глава 3. Угрюмовский район. …а завтра Родину продаст!

– Вот! Вот! Это конгениально! Прежде всего актив: имеется эмигрант, вернувшийся в родной город. Пассив: он боится, что его заберут в ГПУ.

Илья Ильф, Евг. Петров

Двенадцать стульев

…джаз. До рок-н-ролла дело не дошло, немного поиграв, Раничев запер клуб на замок и отправился спать, терзаемый одной мыслью, – а правильно ли он поступил, вмешавшись, так сказать, в интимную жизнь старшего воспитателя. Да, наверное, правильно – парнишка-то, по поручению Вилена, следил за каждым шагом Ивана. Правда вот, судя по разговору, доносил плохо – неаккуратно и нерегулярно. Ну, тем не менее – авось теперь Вилен поостережется катать доносы в «соответствующие органы». И все же сбрасывать его со счета нельзя – слишком уж верткая сволочь. Пригляд нужен, как же без этого? Кто бы только приглядывал? Впрочем, наверное, и не стоит все так усложнять? В конце концов, Иван вовсе не собирался здесь надолго задерживаться, больно надо. Похитить из музея перстень – всего-то и нужно… Что будет, если и потом заклинание не сработает, Раничев старался не думать – зачем расстраивать себя раньше времени, проблемы нужно решать по мере их поступления. Так, были, конечно, прикидки – реализовать на черном рынке саблю и ожерелье, выручил бы немало, да через блатных выправить все необходимые документы. Хлопотное, конечно, дело – да и потом что? Жить, дрожа от страха, каждую минуту ожидая ареста? Нет, надобно отсюда поскорей выбираться, нечего тут выжидать, музей – вот первое дело!

С этим предложением он и подкатил поутру к Геннадию. Начальник лагеря стоял в своем кабинете перед окном и грустно смотрел вдаль. Войдя, Раничев кашлянул.

– А, это ты, – оглянулся начальник. – Присаживайся. Пиво будешь?

– А есть? – оживился Иван, голова-то у него все-таки побаливала.

– Пока нет, но скоро будет, – загадочно ответил Геннадий и, немного помолчав, сообщил, что только что звонил Тихону Иванычу, старому своему знакомцу, председателю местного колхоза, ну, тому, чья «Победа». Вот Тихон Иваныч и обещал привезти пиво. Раничев кивнул и, присев на диван, начал неспешную беседу.

– Экскурсия? – выслушав, оживился начальник. – Это хорошо, у нас еще такого не было. Только вот что: музей в Угрюмове, конечно, шикарный… был. Слышал, в последнее время там все какие-то бесконечные реорганизации происходят, впрочем какие-то выставки там имеются… Слушай, Иван! – Геннадий вдруг вскинул глаза: – Вчера совсем забыл спросить… Правда, что тебя Ник-Никыч в директора музея прочит?

Раничев замялся, лихорадочно соображая, что же ответить. Знать бы, кто такой Ник-Никыч? Наверное, облеченное немалой властью лицо, раз может кого-то куда-то «прочить». И, судя по словам Артемьева, лицо это – хороший знакомый Ивана… Но, откуда у него тут вообще могут быть хоть какие-то знакомые, ведь… Черт побери! А чьей дружбой сам хвастался? С кем, как не с товарищем Рябчиковым, первым секретарем городского комитета партии! Вот он, загадочный покровитель.

– Да, товарищ Рябчиков беседовал со мной на эту тему, – надув щеки, важно ответил Раничев.

Его собеседник широко улыбнулся:

– Рад, что ты, Иван, из наших, из «рябчиковских»! Я сразу эту тему просек, едва ты приехал, потому, честно сказать, и наплевал на потерянные документы. Раз сам товарищ Рябчиков твой знакомый, какой может быть формализм? Капустин, Тихон Иваныч, председатель, тоже наш человек, а вот Вилен, чую, Казанцевым подставлен. Интригует, сволочь!

Иван задумался: поделиться ли с начальником лагеря ночными впечатлениями или рано? Наверное, рано – кто его знает, как поведет себя припертый к стенке Вилен? Пусть уж лучше опасается и держит себя ровно.

– А вообще, с экскурсией ты неплохо придумал, – Геннадий потер руки. – Только сперва съезди сам, осмотрись там, договорись. Да вот сегодня и рвани – на капустинской «Победе», заодно в городе еще пива прикупишь, лады?

– Ладно, – обрадовался Иван, удачно как все сегодня складывалось. – А председатель даст «Победу»-то?

– Да он сам в Угрюмов собрался, с ним и прокатишься… – начальник помолчал, потом вдруг хитро улыбнулся. – Все спросить хочу… Скажи-ка, Иван, что у тебя на шее болтается – мощи, что ли?

– Пуля, – с лета нашелся Раничев. – Недалеко от сердца прошла, вот храню – на память, да и вроде как оберег.

– Уважаю, – кивнул головой Геннадий. – Мы, саперы, тоже народ суеверный.

Колхозная «Победа», ровно гудя двигателем, преодолела последний подъем – и перед Иваном раскинулась панорама Угрюмова. Раничев с интересом рассматривал город – хоть и видел его, нынешний, уже второй раз. Уж, конечно, не тот, что на рубеже веков – труба пониже, дым пожиже. Каменные дома – только в центре, в основном бараки и частный сектор. Зато сады кругом – мама дорогая! Почти у каждого дома. Яблони, сливы, вишни. И солнце такое яркое, ласковое, и машин на улицах ничтожно мало, и девушки в цветных крепдешиновых платьях, в туфлях-лодочках – цок-цок – по тротуару, кудри завитые, ножки стройные, ай, какая киса! Так и хочется спросить: «Девушка, девушка, а вас как зовут?»

– Ты на девок-то не заглядывайся, Ваня, – усмехнувшись в густые усы, председатель кивнул из машины. – Времени у тебя мало, я думаю, к обеду управлюсь, сюда ж и подъедем. Ну а ежели ты побыстрее свои дела сладишь – так подходи к горкому на площадь, машина приметная, чай, найдешь.

– Сделаю, – улыбнулся Иван и спросил: – Тихон Иваныч, а где тут пива купить можно?

– Пива? Да в буфете возьму.

Раничев вытащил из кармана деньги:

– Вот, Гена дал.

Председатель махнул рукой:

– После, как куплю, расплатишься. – Обернулся к шоферу: – Трогай, Трофим.

Плавно отъехав от тротуара, колхозная «Победа» скрылась за вишневым садом.

Помахав вслед председателю, Иван поправил испрошенный у начальника лагеря галстук и, откашлявшись, поднялся по ступенькам крыльца в небольшое двухэтажное здание с вывеской «Музей старого быта». В фойе, сразу напротив входа, располагалось большое старинное зеркало в позолоченной раме, налево был гардероб, а направо витая деревянная лестница с резными перилами. Раничев не удержался, подошел к зеркалу, послушно отразившему портрет полуответственного товарища с интеллигентской бородкой, в широких, тщательно отглаженных брюках, габардиновом пиджаке и коричневом галстуке «шире хари». Вид был вполне-вполне: дырки на пиджаке аккуратно, почти незаметно – издалека, так и вообще, да и вблизи не очень – заштопаны, «скороходовские» ботинки начищены ваксой, для полного впечатления не хватало только портфеля из мягкой коричневой кожи.

– Товарищ, музей сегодня закрыт, – огорошила вынырнувшая неизвестно откуда бабка, внешним видом одновременно напоминающая бабу-ягу и вышедшую на пенсию учительницу начальных классов – длинный крючковатый нос, коричневое платье, старорежимный капот, пенсне с ниточкой.

– Здравствуйте, – улыбнулся Иван. – А где я могу видеть директора?

– Заведующего? – переспросила бабка. – Арнольд Вениаминович ушел на заседание партактива.

– И скоро будет?

– Боюсь, что не очень.

Раничев состроил самую галантную физиономию и представился:

– Иван Петрович, заместитель начальника пионерского лагеря.

– Очень приятно, – кивнула бабуля. – Ираида Климентьевна, смотритель.

– Вы, наверное, знаете все экспозиции наизусть? – Иван взял быка за рога. – Вот бы посмотреть, получить, так сказать, представление. Видите ли, мы хотим договориться об экскурсии.

– Не знаю, можно ли без Арнольда Вениаминовича, – смотрительница с сомнением покачала головой.

– А мы его предупредим по телефону… Ах да, он же на партактиве. Я, кстати, тоже там должен быть, но вот, опоздал, к сожалению, – машина в пути застряла. Не знаете, товарищ Рябчиков еще не вернулся из Москвы?

– Н-нет, – чуть заикнувшись, Ираида Климентьевна пристально посмотрела на гостя. Да, на подслеповатую старушку Раничев явно произвел впечатление, что еще больше усугубил галантным полупоклоном.

– Ну, ладно, – со вздохом согласилась та. – Сейчас возьму ключи – посмотрим. Только недолго.

– Что вы, что вы! Меня и интересует-то только раздел средневековья.

– Самый чудесный отдел! – с гордостью отозвалась смотрительница.

Впрочем, об этом Раничев знал и без нее.

Погремев ключами, смотрительница распахнула двери, с благоговением введя гостя в галерею «Русь и Золотая Орда». Раничев с удовольствием узнал любимые доспехи: ламинарные, простые, пластинчатые, с кольчужными вставками, с плоскими кольцами, с круглыми кольцами, из плоских пластинок, тут же располагались высокие, вытянутые кверху шлемы с флажком-яловцем и забралом – «ликом», миндалевидные, вытянутые книзу, щиты с широким умбоном, длинные и короткие копья, шестоперы, палицы, мечи… А вот и знаменитый доспех ордынского мурзы, почти полностью сохранившийся – сферический шишак с позолоченной полумаской, кольчуга с широкими металлическими пластинами, узорчатый панцирь и небольшой круглый щит, нечто вроде позднейшего рыцарского тарча, очень красивый, с чеканным узором по краю. Доспех дополняли сабля и кинжал с загибавшейся книзу ручкой в виде конской головы, украшенной двумя изумрудами.

– О, поистине это какое-то чудо! – дрогнувшим – и в самом деле дрогнувшим – голосом тихо произнес Иван.

Смотрительница с пониманием кивнула.

– Обратите внимание на этот перстень, – она показала на небольшую витрину. – Очень необычный экземпляр, да и история его весьма интересна. Даже неизвестно точно, откуда он появился в музее. На этот экспонат у нас имеются сразу две дарственные и обе – подлинные. Первая, еще до революции, на имя председателя городского общества любителей древностей князя Кулагина, от графини Изольды Кучум-Карагеевой, впоследствии ушедшей в монахини, вторая – уже в двадцать втором году, в «Музей старого быта Угрюмовского уисполкома» – от командира Красной Армии, кавалериста Семена Котова. Есть еще одна очень интересная версия…

Раничев не слушал – вот он, перстень, такой же, как и у него на шее, в ковчежце, вот загадочно мерцает изумруд – разбей витрину и возьми, действуй!

А что? Аккуратно связать старушку – она, похоже, тут одна – и… Нет! Авантюра! Чистейшей воды плохо продуманная авантюра. Во-первых, не факт, что смотрительница в музее одна, во-вторых – наверняка, имеется сигнализация, вон, от витрин идут провода, в третьих, на кого сразу подумают? Только представить себе заголовки газет, того же «Угрюмовского коммуниста»: «Кража в музее старого быта» – на кого подумают? Кто детей на экскурсию звал, кто приезжал договариваться? А некий товарищ Раничев, у которого, кстати, все документы пропали при невыясненных обстоятельствах. Нет, не сейчас… Вот если б был один, без Евдокси, может, тогда б и не удержался, попробовал бы, а так… Что и говорить, авантюра… Однако надо использовать ситуацию:

– И что же, Ираида Климентьевна, этакое-то богатство никто и не охраняет?

Смотрительница в испуге замахала руками:

– Ну что вы! У нас и днем-то милиционер дежурит – это сейчас он на политинформации – а ночью, так целых два. С револьвертами! Да и сигнализация есть – чуть пикнет, враз все сбегутся – милиция-то за углом, рядом.

Раничев вздохнул: это плохо, что рядом. И вооруженные милиционеры – плохо, и сигнализация – еще хуже. Что же делать-то, господи? С наскока тут не возьмешь. Думать, думать надо. И не светиться здесь больше, пусть дети одни на экскурсию съездят, с вожатыми да хоть с тем же извращенцем Виленом.

Записав номер телефона и простившись со смотрительницей, Иван вышел из музея и неспешно зашагал по узенькому тротуару. Дошел до угла, повернул – и правда милиция! Помпезное трехэтажное здание с эркерами и колоннадой, принадлежавшее когда-то сахарозаводчику Миклухову. На крыльце – постовой в синем кителе, с кобурой. Рядом – машины: большегрузный американский грузовик «Студебеккер», вездеходик «ГАЗ-67» на манер «Виллиса», черная «эмка». Неспешно пройдя мимо милиции, Раничев перешел улицу и, купив в киоске вчерашнюю «Правду», уселся на скамейку в тенистом сквере. Было жарко, пахло свежескошенной травой, духами «Красная Москва» и еще чем-то неуловимо приятным. Слева, на пустыре, раздавались крики – мальчишки играли в футбол, справа располагался павильон «Соки-воды». Обмахиваясь газетой, Иван зашел, купил стакан ситро и медленно выпил. Взглянул на большие часы, висевшие над прилавком. Стрелки показывали половину двенадцатого.

– Не врут, ходики-то? – поинтересовался Иван у продавщицы.

– Да не врут, идут точно.

Кивнув, Раничев покинул павильон и медленно зашагал по аллее. Впереди, метрах в пяти, о чем-то переговариваясь и смеясь, шли две девчонки в цветастых сатиновых платьицах, одна – темненькая, другая – блондинка. На плече у блондинки висела сумочка. Какой-то парень, внезапно вынырнув из кустов, пристроился сзади – видно, знакомый. Обернувшись, подмигнул Раничеву, мол, тихо, сейчас напугаю подружек. Иван поджал плечами – пугай, мне какое дело? Парень этот ему, откровенно говоря, не понравился – больно уж жиганистый был у него вид: черные матросские штаны с бахромой, небрежно расстегнутая на груди рубаха, из-под которой виднелся полосатый тельник, сдвинутая на самый лоб кепка-малокозырка. Да и лицо, вернее, рожа – та еще: широкий, чуть приплюснутый нос, узкие цыганистые глаза, презрительно-ленивая ухмылка, дескать, все вы тут фраера ушастые…

Судя по всему, девчонкам не приходилось ожидать ничего хорошего от такого ухаря.

– Эй, парень, – Раничев ускорил шаг.

Девчонки обернулись и, увидав приблатненного, быстро направились к пустырю – там, по крайней мере, хоть было людно – футболисты, болельщики…

– Ты че, фраер? – ощерился было пацан – совсем еще щенок, лет шестнадцати, замахнулся даже… Раничев, не особо и напрягаясь, скрутил ему руку. Парень заверещал, заплакал:

– Дяденька, пусти, больно!

– Пустить, говоришь? – задумчиво усмехнулся Иван. – А может, лучше отвести в отделение?

– Так за что, дяденька?

– А ни за что, просто так. Вор должен сидеть в тюрьме, знаешь такую аксиому?

Пацан зло засопел.

– Ну, отпусти, а? Что я тебе сделал?

– Поговорить бы… Тебя как зовут? – Раничев чуть ослабил хват.

– Григорий… Гришка Косяк, слышал?

– Слыхал, как же! – быстро сориентировался Иван и подначил: – Долго по мелочам промышлять будешь?

– Так это кому как, дяденька! Курочка по зернышку клюет, а мне много ли надо? И что у тебя ко мне за разговор?

– Выгодный. Для нас обоих. Перетрем? – Раничев отпустил парня, и тот тут же принялся растирать руку.

– Ну, допустим, перетрем, – подумав, согласно кивнул Гришка. – Пошли, знаю я тут недалеко один кучерявый пивняк.

– Никаких пивняков, – строго отрезал Иван. – Ни к чему лишние уши. Вон, на скамейке поговорим.

– Хозяин – барин.

Присели. Раничев развалился по-барски, Гришка – на краешек, в случае чего – рвануть.

– В форточку на втором этаже пролезть сможешь? – без всяких предисловий тихо спросил Раничев.

– Лазали, – сдвинув кепку на затылок, спокойно кивнул пацан и попросил: – Сигареткой не угостите?

– Кури, – Иван щедро протянул пачку «Беломора».

– Ого! – Гришка с удовольствием затянулся и картинно выпустил дым кольцами. – Где хата?

– На Сметанникова, – вспомнил название улицы Раничев.

Гришка удивленно скривился:

– Это музей, что ли? Выше там ничего нету. И лягавка рядом.

– Что, уже испугался?

– А и испугался, – пацан ощерился. – Дело серьезное, обмозговать надо.

– Давай, обмозгуй…

– Значит, так… – Гришка задумался. – Встретимся, скажем, денька через три, здесь же… или, где скажешь.

– Есть тут один павильон с водой…

– Ага, знаю. Я, если сам и не возьмусь, вас с человечком нужным сведу… а дальше уж разговаривайте… Только это… – пацан пошевелил пальцами.

Раничев хохотнул:

– Утром деньги – вечером стулья.

– Загадками говорите?

– Классику читать надо, молодой человек! Деньги получишь, как приведешь. Много не дам.

– Тогда какой интерес?

– Интерес будет после дела. Представляешь, сколько всего в музее?

– Представляю… – Гришка выпустил дым. – Ну, так я пойду?

– Скатертью дорога. Значит, через три дня, в павильоне, в это же время.

– Заметано! – помахав кепкой, Гришка скрылся в кустах, а Раничев так и сидел, думал.

– Ну и дурень же вы, Иван Петрович! – поразмыслив, сам себе сказал он. – Нашли чем заняться – государственные музеи грабить! И подельника себе нашли – соответствующего. Если и согласятся блатные – провернут дело без вас, и ни черта вы от них не получите, ни перстня, ни чего другого, разве что перо в бок. Нет, не тот это путь, нужно другим идти. Каким – думать надо. Думать, любезнейший Иван Петрович, а не кидаться на первого попавшегося уголовника.

Думал Раничев долго, дня два. В перерывах между репетициями, купаниями, сценками. Кстати, Игорь – тот самый пацан, на которого покушался старший воспитатель товарищ Ипполитов – пришел-таки на репетицию, только иногда смотрел грустно – не ведал, узнал ли Иван Петрович, про что тогда, в клубе, разговор был. А Вилен ходил, как ни в чем не бывало, даже кивал при встречах, улыбался – только не верил его улыбке Раничев, а уж тем более – Игорек, которому, улучив момент, шепнул-таки старший воспитатель, мол, проговоришься – пеняй на себя. Вот и помалкивал Игорь.

Раничев все же съездил на экскурсию с пионерами. Теперь уже более внимательно присматривался не к экспонатам – к интерьеру. Окна большие, но с решетками – не пролезешь, сигнализация – и наверху, и внизу, на входе, у гардероба за столиком – вооруженный милиционер в кителе и фуражке. Н-да… Задача. А вот он, перстень, все так же сверкает, переливается… Колечко, от которого зависит вся жизнь. Однако близок локоть, да не укусишь.

Уже спускаясь по лестнице, Иван, пропуская детей вперед, задержался в фойе, угостив папиросой милиционера. Тот не отказался, хоть и был на посту, – видимо, уж очень хотелось поговорить от скуки. Закурили.

– Тяжеленько, наверное, с ними? – кивнув на галдящих ребят, полюбопытствовал постовой – черноусый, плотненький, лет тридцати на вид. – У самого двое таких башибузуков.

– Да уж, всяко приходится, – согласно кивнул Раничев. – Но ведь и интересно. Не то, что здесь у вас. Ладно еще днем – посетители разные ходят, экскурсии, а уж ночью-то, верно, скукотища? Да и спать, поди, нельзя, проверяет начальство?

– Да уж, не поспишь, – милиционер засмеялся. – Бывало, по залам походишь – их ведь не закрывают на ночь, мало ли, кто через решетки полезет? Раньше-то мы ночью парой дежурили – веселее было, бывало, и в картишки перекинешься, и поспишь по очереди. Теперь-то не так, Николая, напарника, в Ленинград третьего дня откомандировали. Слыхали, наверное, что там враги народа творят?

– Да уж, – махнул рукой Раничев. – Извращают, как хотят, линию партии. Два журнала завели – «Звезда» и «Ленинград». Куда им два журнала?

– Вот-вот, извращаются, интеллигенты, бля… Ой, извините.

– Ничего, ничего, я тоже интеллигентов не жалую. Натерпелся от этой сволочи!

Докурив, Иван бросил окурок в урну… и замер. Урна стояла в углу, а перед ней находилась высокое окно, этакая вертикально поставленная фрамуга, незарешеченная, шириной… нет, не пролезть. Взрослому мужику – ни за что…

Раничев обернулся:

– Как же вы без решетки-то?

– К осени обещали поставить, – отмахнулся милиционер. – Да не протиснуться – тут, разве что каким-нибудь карликам-лилипутам.

– А на втором этаже, у вас, кажется, решетка обвисла, – как бы между прочим добавил Иван.

– Где? – охранник встрепенулся. – Неужто, и вправду обвисла?

– Может, и показалось.

– Ну, на всякий случай схожу, проверю.

– Тогда всего хорошего, приятно было побеседовать.

– И вам того же.

Поднявшись по лестнице, милиционер скрылся на втором этаже. Раничев огляделся и быстро бросился к фрамуге. Ага, вот и шпингалет – боже, как рассохся-то! – вот и вытянуть его… во-от так. Совсем и незаметно, тем более – темновато здесь. Открывается вовнутрь – отлично – теперь только толкни снаружи. Надеюсь, окошечко это никто проверять не будет. Ну а проверят, так ничего не поделаешь, придется бить… Этак аккуратненько, через клеенку. Ну вот…

Улыбаясь, Раничев вышел на улицу и уселся в призывно гудящий автобус. Натужно взревев двигателем, машина покатила по улице, постепенно разгоняясь километров до сорока, больше, похоже, этот агрегат не тянул. Впрочем, Ивана это не беспокоило – он думал. Допустим, с проникновением в музей теперь проблем не будет – осталось только подобрать кого-нибудь на роль лилипута. Раничев посмотрел на макушку сидящего перед ним Игоря – худенький, тощий – должен пролезть, должен! Жалко пацана, а что делать? Не с уголовниками же связываться! Малость поднаехать, уговорить – полезет, куда деваться. Тем более, Вилен его же на чем-то подлавливал?! Так что, не в этом проблема. Осталось вот только придумать, как отвлечь милиционера и что сделать с сигнализацией.

Эх, хорошо в стране советской жить! —

надрываясь, невпопад пели дети. Врывающийся в раскрытые окна ветер трепал красные галстуки и заплетенные косички девчонок.

Вечером привезли кино – «Подвиг разведчика», Раничев бы и сам его с удовольствием посмотрел, да опасался, что за ним увяжется Евдокся. А кто ее знает, как на нее подействуют движущиеся картины? Все ж таки родилась-то она в четырнадцатом веке. Потому ближе к вечеру Иван и увел Евдоксю на речку. Выкупавшись, уселись на берегу, смотрели, как медленно опускается за горизонт оранжевый шар солнца.

– Ну, как тебе здесь? – обняв девушку, тихо спросил Иван.

– Не знаю, что и сказать, – улыбнулась та. – Детки тут хорошие, поют красно! Только я не совсем их понимаю. Тряпицы огненные на шеях, самодвижущиеся повозки, суета – и о жизни подумать некогда. В церкву бы сходила – так нет ее здесь. Страшно! Особенно – когда ты уезжал. Неужто, и в городе церквей нету?

– Есть, как не быть? – Раничев усмехнулся. – Обязательно с тобой сходим.

– Ну, слава те, Господи! А то я уж думала – кругом одни антихристы. Нет, есть тут и хорошие люди, вот хоть Геннадий, боярин местный, супружница его – тоже добрая баба, а вот тиун, Виленко… не знаю… Хитрый он какой-то, скользкий, словно уж. Не нравится он мне, и лекарша Глафира тоже. Это ж надо удумать, баба – и лекарь! Ребята ее не очень-то любят, боятся… Иване…

– Что, милая?

– Ишь, как светильники сияют, – Евдокся кивнула на лагерные огни, светившиеся за оврагом. – Ярко. И не воск, и не сало, а горят. Как так?

– Видишь ли, есть такая вещь, электричество… Его в особых местах добывают, электростанции называются. Оно, электричество, и светильники зажигает, и воду греет, и утюги…

– Видала…

– А сюда, в лагерь, оно по проводам идет, все равно, как вода по трубам.

– Водопровод видала – были у нас в Переяславле трубы из дерева крепкого деланные. Значит эти – как ты их называл, провода? – тоже вроде как трубы, только маленькие?

– Ну да, почти так. Только ты до них не пытайся дотронуться, электричество – страшная сила, как молния.

– Ну, молния – то Божий гнев, от нее и молитвою упастись можно… О! Глянь-ка! Кончилось твое электричество. – Евдокся со смехом указала на вдруг погасшие огни. Так частенько бывало, что гасли – то на подстанции авария, то обрыв провода… Обрыв… А ведь сигнализация-то в музее, чай, без электричества тоже работать не будет?! Ай, молодец, боярышня, какую идею подсказала!

Подбежав сзади, Иван подхватил девушку на руки, закружил, поцеловал в губы:

– Так и понесу тебя, люба, до самого нашего «коттэджа»!

– Пусти… Вдруг увидит кто?

– А пускай завидуют, нам-то что?

– Все равно – срамно это.

Опустив девушку, Раничев взял ее за руку, снова поцеловал. Евдокся шутливо отбивалась, Иван едва не упал в росшие на краю оврага кусты. Чу! Какая-то шустрая фигурка, выскочив из-под самого носа Ивана, быстро припустила к лагерю. Раничев только и успел разглядеть, что белую рубашку с подкатанными рукавами, треугольник пионерского галстука на спине да развевающийся на ветру чуб. Кто-то из ребят… Не Игорек ли? И от кого он в овраге прятался? Неужели, Вилен опять пристал, псина?

– Фу, напугал как, – Евдокся засмеялась. – Словно заяц из кустов вынесся! Кто хоть?

– Из наших кто-то, – отозвался Иван. – А кто – не заметил. Ты чего хохочешь-заливаешься?

– Смешные они все, эти детки, – призналась девушка. – И сами смешные, и одеты смешно – что девчата, что парни – с ногами голыми бегают. Смешно.

Раничев пожал плечами. А ведь на склоне этого оврага он зарыл и саблю, и Евдоксино ожерелье, по нынешним временам – богатство немалое. Может, и сгодится на что?

– Постой-ка, люба…

Иван сквозь кусты бросился к оврагу. Проскользнул по краю, раскопал под корнями березы… и облегченно перевел дух. Слава Господу-вседержителю! И сабля, и ожерелье были на месте, никто на их целостность не покушался. Ладно, пусть полежат, а пока не надобны – не хватало еще с сомнительными драгоценностями тут светиться. Одна драгоценность покуда нужна – перстень, что в музее, за семью печатями. Не такими уж и непреодолимыми впрочем… Вообще-то, в овраге еще и перстни должны быть – один, Тамерланов подарок, Иван носил в ковчежце на шее, а вот остальные могли в скором времени пригодиться, не все, один, с аметистом – издалека, да еще в полутьме – похож, похож на эмирский подарок. Вот он, красавец – сверкает на руке голубоватым светом… Оглянувшись, Раничев убрал перстень в карман, замаскировал захоронку и, насвистывая, побежал догонять Евдоксю. По возвращении в лагерь ее тут же окружили высыпавшие из клуба девчонки, жаловались наперебой, что такой интересный фильм, и вот, не удалось до конца посмотреть – электричество вырубилось.

– Электричество – страшная сила! – вспомнив слова Ивана, с улыбкой произнесла Евдокся.

Собравшиеся вокруг нее ребята захохотали.

– Хорошая девушка наша Евдокия, – громко похвалил кто-то. – Красивая и юморная.

Смеркалось. Не заходя на территорию лагеря, Раничев оглянулся и, свернув к свалке, поднял с земли парочку камней, после чего незаметно подобрался к флигелю, еще раз оглянулся и изо всех сил запустил камнем по собственному окну. Со звоном полетели вокруг стекла, на первом этаже послышались взволнованные голоса, хлопнула дверь.

– Вон они, злодеи, туда понеслись. К помойке!

– Поймать бы да насовать крапивы в штаны!

– И поймаем! А ну, побежали – там овраг, не уйдут. Ишь, взяли моду, стекла бить, ну, паразиты… Вон, вон один. Стой! Стой, хуже будет.

Услыхав быстро приближающиеся голоса, Раничев резко вынырнул из кустов, едва не сбив с ног дородную сестру-хозяйку.

– Что, что такое? Куда вы все ломитесь?

– А, это вы, Иван Петрович! Какие-то паразиты вам стекло выбили. Бежим, авось кого и поймаем.

Сделав круг почти до оврага, преследователи в лице сестры-хозяйки, ночного сторожа деда Пахома, прачки и самого Раничева, естественно, не добились никакого успеха и несолоно хлебавши вернулись обратно.

– Как же я теперь, без стекла-то? – трагическим шепотом причитал Иван. – Комары налетят, жену искусают.

– Вы, Иван Петрович, марлей занавесьте, хотите – дам, марлю-то?

– Да что эта марля, – сторож презрительно махнул рукою. – Ты бы, Петрович, у начальника ключ от столярки взял – там и стеклорез, и стекло, и замазка.

– Ключ, говорите? Пожалуй, так и сделаю.

Так и сделал: в столярке нашлись не только стекла и стеклорез, но и гвозди, молотки, кусачки. Последним Иван очень обрадовался, так и – вместе со стеклорезом и квадратным остатком стекла – оставил у себя, тщательно обмотав рукоятки асбестовой изоляционной лентой.

– Ну вот, – замазав стыки только что вставленного стекла замазкой, Раничев потер руки. – Теперь осталось найти «лилипута» и придумать, что сделать с охранником. Хотя, насчет охранника…

Спустившись на первый этаж, Иван громко постучал в крайнюю дверь:

– Глафира Петровна. Снотворным у вас разжиться нельзя? А то не уснуть никак после стекла да беготни этой.

– Нервный вы человек, Иван Петрович. Спокойнее ко всему относиться надо.

– Рад бы, да не могу. А можно сразу пачку, что б вас больше не беспокоить?

– Да берите, жалко, что ли? Только запомните – не более двух таблеток, не то утром не добудиться вас будет.

– Вот спасибо, любезная Глафира Петровна.

– Да было б за что!

«Лилипутом» Иван занялся буквально на следующий же день, сразу после репетиции задержав Игоря.

– А ну, парень, помоги-ка мне контрабас на шкаф пристроить, а то еще растопчут танцоры, с них станется.

Мальчик беспрекословно забрался на табурет, и Раничев с удовлетворением оглядел его хрупкую фигуру. Должен пролезть, должен…

– Ну, спасибо тебе, Игорек.

– Не за что, Иван Петрович! Так я пойду?

– Погоди… Давай-ка, для начала признайся – Вилена боишься?

Парень замялся и покраснел.

– Он про твоих родителей что-то проведал? – припомнив подслушанную беседу, не отставал Иван.

Игорь низко опустил голову.

– Кто они, ссыльные? Не слышу!

– Спецпоселенцы… – еле слышно пролепетал мальчик. – Я и не хотел сюда ехать, но… – он вдруг заплакал навзрыд, сотрясаясь всем телом.

– Ну-ну, не реви, – неумело утешал Раничев, чувствуя себя при этом последней скотиной. А что поделаешь? Не с уголовниками же якшаться? Хоть постараться не подставить парня… Ну, это потом… – Вот что, хватит реветь. – Иван взял мальчишку за плечи. – Вытри слезы, вот… И не хнычь больше. Слушай меня, внимательно слушай… От Вилена я тебя постараюсь избавить. Он ведь не пристает больше?

– Нет.

– Вот видишь! И дальше не будет, и родителям твоим ничего не сделает, так что живи спокойно.

– У меня… у меня нет родителей, – прошептал Игорь. – Только бабушка с дедом, а родители… – он снова заплакал.

– Так ты будешь меня наконец слушать?

– Угу.

– «Угу»! – передразнил Раничев. – В выходные поможешь мне в одном деле. Ты сам-то угрюмовский?

– Нет, из Пронска.

– Плохо. Значит, Угрюмов плохо знаешь. Хотя, может, это и к лучшему… Ну, не вешай нос, Игорюха! – Иван со смехом подмигнул парню, и тот несмело улыбнулся.

– Ну вот! Совсем другое дело, – одобрил Раничев. – Значит, мы с тобою договорились?

– А что делать-то?

– Да пустяки на пару минут. Там узнаешь. Но, Игорь, о договоре нашем пока никому ни слова!

– Честное пионерское! – отдав салют, поклялся пацан.

В воскресенье, после вечерней политминутки, посвященной «фашиствующей клике Тито», Раничев догнал выходившего из столовой начальника.

– Есть к тебе одна просьба, Гена.

– Что, опять стекло разбили?

– Да нет, – Иван улыбнулся. – Помнишь, ты про рыбалку говорил?

– Помню, конечно. Вот после родительского дня сразу и рванем.

– Да понимаешь, ко мне тут друг из Москвы приезжает, на пару деньков, проездом. Вот бы на понедельник у тебя отпроситься?

– На один день? – Геннадий пожевал губами. – Что ж, препятствовать не буду. Но – только на день, хорошо?

– Конечно! Утром раненько выйдем – к вечеру обернемся. Рыбы подкоптим к пиву…

– Если поймаете, – начальник лагеря неожиданно рассмеялся. – Тут ведь места знать надо.

– Вот оно что… – расстроенным голосом протянул Раничев. – Об этом я, признаться, и не подумал… Слушай! – он вдруг оживился. – А, может, я из лагеря кого возьму? Тут один пацан мне все уши прожужжал с этой рыбалкой – знаю, мол, все места. Разрешишь его взять?

Геннадий недовольно нахмурил брови:

– Смотря про кого говоришь.

– Про Игоря Игнатьева, из второго отряда.

– А, – улыбнулся начальник. – Этого забирай, он вообще не наш, пронский. Но помни, все равно – несешь полную ответственность за его жизнь и здоровье.

– Само собой, – со всей серьезностью заверил Иван. – Да, Евдокия картон просила и краски.

– В пионерской возьмите.

– Да там нет уже, кончились.

– Опять кончились? Да что они их, едят, что ли? Ладно, пошли ко мне, дам. Так сказать – из личных запасов.

Они вышли засветло – до города было километров пятнадцать – вроде, кажется, и немного, да смотря как идти. Оба одеты, как следует, – кирзовые сапоги, плащевки, за плечами котомки защитного цвета. Неподалеку от моста спрятали удочки – к чему лишний груз? – да и пошли себе дальше. Поначалу шагали бодро, Раничев, подбадривая пацана, даже насвистывал какой-то мотив. Примерно на середине пути, у речки, сделали привал. Перекусили прихваченными бутербродами, пошли дальше. Теперь шагалось тяжело – солнце всетило все сильней, злее, так что когда впереди показался Угрюмов, путники уже исходили потом.

– Ну, можешь переодеться, – останавливаясь, глухо произнес Иван, с завистью глядя, как Игорь шустро сменил тяжелые сапоги и штаны на спортивные тапочки и синие сатиновые трусы, повязал поверх блузы галстук. В город вошли вместе, а затем ненадолго расстались. Начинался, вернее – уже давно начался – понедельник, начало рабочей недели. Впрочем, в музее понедельник считался выходным днем. Оставив Игоря в сквере на лавочке, Раничев достал из котомки заранее припасенную брезентовую куртку с надписью «Угрюмэнерго», старательно выполненную по его просьбе Евдоксей. Ничего себе получилась надпись – яркая, заметная издалека. Накинув куртку на плечи, Иван прихватил котомку и уверенною походкой зашагал к частным домам. Как раз к той улице, что примыкала к музею, где и постучался в первую же калитку:

– Эй, мамаша, живые в доме есть?

Возившаяся в огороде женщина бросила тяпку:

– Че надо?

– Из «Угрюмэнерго» я, электрик, – облокотившись на забор, громко отозвался Раничев. – Вот, собираемся на вашу улицу новую ветку бросить, старая-то небось вся гнилая?

– Ой, не то слово. Почитай каждый день свет гаснет. То ветер подует, то еще что… Может, в дом, да молочка?

– Спасибо, мамаша, некогда. Вижу, лестница у вас на дому висит – воспользуюсь ненадолго, а то провод провис, а аварийку вызывать ни к чему – работы тут минуты на две.

– Бери, бери, милай. Погоди вот, калитку открою… А новые провода-то кто тянуть будет, немцы аль наши?

– Немцы, мамаша, пленные.

– Вот и хорошо, уж эти-то на совесть сделают.

Прихватив лестницу, Иван приставил ее к нужному столбу, на который повесил картонную табличку с надписью «Осторожно! Ремонт!» и, как ни в чем не бывало, полез вверх, не привлекая к себе ни малейшего внимания редких прохожих. Аккуратно перекусил провода кусачками, ту же процедуру проделал и на соседнем столбе, скрутив упавшие на землю провода в круги, повесил их на плечо, и, вернув хозяйке лестницу, быстро зашагал к скверу. От проводов избавился по пути, зашвырнув их в какую-то яму, туда же полетела и табличка. Обнаружив в сквере терпеливо дожидающегося Игоря, подозвал его, и направился к музею.

Уютно дремавший в кресле усатый милиционер, приоткрыв глаза, заметил, как на пульте погасла красная лампочка сигнализации. Одновременно с ней перестала гореть и настольная лампа.

– Опять электричество отключили, – лениво буркнул охранник. – Что ж, бывает. Хорошо хоть чайник успел вскипятить.

Вообще-то, пользоваться электроприборами в подобных заведениях запрещалось в целях пожарной безопасности, однако, по мнению усатого, такие ничтожные цели явно не стоили крепкого свежезаваренного чайка. Кому она мешает, плитка-то? Трофейная, немецкая, не какой-нибудь там керогаз, понимать надо! Да и пользовались ею лишь по ночам или вот, как сейчас, в выходной для музея день – понедельник.

Милиционер едва успел заварить чаек в кружке, как вдруг из дальнего зала послышался звук разбившегося стекла. Что такое?

На всякий случай вытащив наган, охранник направился к источнику шума. Вроде бы стекла в полном порядке – сквозняком не несет. Хотя, кто его знает – шторы кругом, занавески. Придется отдергивать каждую.

Отбежав в сторону от только что разбитых, специально захваченных с собою, стекол, Раничев внимательно следил за шторами. Первое окно, второе, третье… Кажется, пора.

Иван жестом подозвал Игоря. Пацан, кивнув, подбежал. Раничев, подойдя к зданию, с силой толкнул фрамугу:

– Ну, Игорек, с Богом!

– Вы точно не вор? – оглянулся на него пацан.

– Точно… Главное, со щеколдой справься. И – побыстрее.

Тонкая мальчишеская фигурка исчезла в проеме. Звякнул засов…

Обрадованный Раничев хлопнул мальчика по плечу:

– Ну, Игорь, теперь жди в скверике.

Пацан кивнул, облизав пересохшие губы.

Войдя в фойе, Иван, стараясь не шуметь, задвинул засов и, с удовольствием увидев дымящуюся кружку, от всей души сыпанул туда снотворное.

– Достаточно одной таблэтки, – пошутил он и, захлопнув фрамугу, на цыпочках поднялся на второй этаж, где пока и затаился.

Услышал тяжелые шаги милиционера, дребезжание чайной ложечки и наконец мощный богатырский храп. Ну, наконец-то! Теперь – за дело. Вот она, витрина с заветным перстнем. Раничев вытащил стеклорез, аккуратно вырезал стекло ровным прямоугольником, взяв перстень, положил на его место другой, с аметистом, и так же аккуратно закрыл его принесенным с собою обрезком стекла, замазав кое-где щели замазкой. А вроде – и ничего себе получилось. По крайней мере, до ближайшей ревизии точно не заметят. Раничев горделиво улыбнулся:

– Ну, Иван Петрович – ты просто настоящий взломщик. Теперь бы еще Игорек не подвел…

Игорек не подвел – все так же сидел на скамейке в сквере. Снова проник через фрамугу в фойе, косясь на спящего милиционера, задвинул на входной двери засов и тем же путем – через фрамугу – выбрался наружу. Раничев помог ему спуститься, и, подтащив на себя, на сколько мог, захлопнул фрамугу.

– Ну – все, – он подмигнул мальчишке. – Теперь – домой. Впрочем, есть еще немного времени отведать мороженого и пива. Ты как?

– Мороженое буду, – чуть улыбнувшись, кивнул пацан.

– А пива тебе никто и не предлагает, – Раничев несильно щелкнул его по носу и предупредил: – Болтать не советую – посадят.

– Что я, маленький, что ли?

– А сколько тебе лет?

– Двенадцать.

– В самый раз, – с усмешкой заверил Иван.

Они добрались в лагерь к позднему вечеру, по пути ловили рыбу – надо ведь было отчитаться. Игорю везло – поймал и щуку, и окуней, и даже голавля. Раничев лишь завистливо следил за мальчишкой, у самого-то ну совсем не клевало, и все тут. Даже Игорь заметил:

– Что, не везет вам?

– Мне, Игорек, считай, уже повезло, – со всей серьезностью отозвался Раничев.

Проводив пацана до барака второго отряда, Иван бегом бросился к флигелю, тяжело дыша, уселся на койку, разбудил Евдоксю.

– Рада, что ты вернулся! – улыбнулась та и тут же встревоженно спросила: – Что-то случилось, любый?

– Только хорошее, – с улыбкой отозвался Раничев, надевая на палец оба перстня, один за другим. – Ну, иди ближе, любимая… Ва мелиск ха ти Джихари…

Иван даже закрыл глаза – показалось вдруг, будто пахнуло песчаной бурей – а когда открыл… все было на месте. Та же маленькая комнатуха, узкие, составленные вместе койки с казенным бельем, бьющийся за стеклом мотылек. Не получилось!

Раничев попробовал еще раз, в подробностях представив родной, до боли знакомый Угрюмов:

– Ва мелиск ха ти Джихари…

Нет, не действовало!

Иван тяжело уставился в пол. Евдокся приникла к нему:

– Что-то и в самом деле случилось, милый?

– Да так, пустяки…

Раничев не имел права раскисать! Ну, не получилось сейчас, и что? Может быть, выйдет потом? А даже если и не выйдет – прожить в этом времени жизнь нужно достойно, в конец концов, не так уж сильно и отличается она от привычной, к тому же уже появились друзья – хоть тот же Геннадий с супругой – эх, выправить документы да… К тому же через четыре года умрет Сталин, прижмут хвост госбезопасности, а чуть позже начнется то, что многие интеллигенты называют – «оттепель».

– Так что, ложимся спать, милый?

– А пожалуй что и спать, – неожиданно засмеялся Иван. – Хотя, вообще-то – рано, еще ведь и одиннадцати нет. Может, сходим на речку, купнемся?

– Ночью?

– А что? Слабо?

– Мне? Ах ты…

За окном послышался треск мотоцикла. Раничев и Евдокся совсем не обратили на него внимания, полностью поглощенные друг другом. Очнулись лишь от требовательного стука в дверь:

– Гражданин Раничев?

– Да, я, – встрепенулся Иван. – А что такое?

– Откройте, милиция!

Ну, вот и все…

– Подождите, мы хотя бы оденемся.

Сигануть в окно? А Евдокся? Или, впустив милиционера, резко ударить его в висок, завладеть оружием…

– Ну что, оделись?

– Да, войдите.

Возникший на пороге молодой круглолицый парень в синем кителе и серебристых погонах приложил руку к козырьку:

– Участковый уполномоченный старший лейтенант Ластиков. Можно пару вопросов?

– Здесь?

– Ну, не в город же вас везти?

– Что ж. – Раничев развел руками: – Спрашивайте.

– Поступил тут на вас один материал, – участковый извлек из полевой сумки сложенный вчетверо листок. – Гражданин Раничев, Иван Петрович, будучи худруком пионерского лагеря, систематически проявляет низкополо… нисколо… низко-по-клон-ство перед западными капстранами и оголтелый космопо… космоли…

– Космополитизм, – подсказал Иван.

– Во-во, он самый, – с облегчением кивнул участковый и с интересом взглянул на Раничева. – Стишки – сегодня слушает он джаз, а завтра Родину продаст – выходит, про вас, что ли?

– Не, не про меня, – засмеялся Иван. – Разве я детей плохому научу?

– Не знаю, не знаю, – старший лейтенант покачал головой. – Ну, что тут говорить. Собирайтесь. И вы, гражданочка, тоже.

Кивнув, Иван нагнулся, стараясь подобраться поближе к ногам…