Молитва Каина (полная версия)

Пролог. Лягушачий князек и Царь-жаба, Глава 1. Соблюдайте правила дорожного движения (2011 год)

Виктор Точинов

МОЛИТВА КАИНА

или

Повесть о недолгой любви

ПРОЛОГ

Лягушачий князек и Царь-жаба

Ника нес свою шестиаршинную жердь на плече, оперев серединой, чтоб не клонилась, и шагал деловито и серьезно.

Алеша, напротив, развлекался, как только мог придумать: то подхватывал жердь за конец и, зажавши под мышкой, изображал рыцаря на турнире, то поворачивал ее поперек пути и шел по одной линии, будто ярмарочный канатоходец.

Ника, чуть не лишившись зрения от неловкого движения брата, благоразумно поотстал, — пусть себе тешится.

Тем временем кустистая пустошь закончилась, впереди зеленели заросли камыша, братья миновали их быстро, приблизившись к первым чистым разводьям. Здесь жерди потребовались не для игры, для дела: ими надлежало нащупать неприметную при взгляде сверху тропку — гать, ведущую якобы дальше, к самой сердцевине болотца.

Ника, впрочем, полагал, что Митрошка, подпрапорщиков сын, все им наврал, и тропку они не найдут.

Митрошка врал, как дышал, легко и естественно, и все про то ведали. И все же многие попадались на его выдумки, уж слишком складные получались истории.

Чего стоила, к примеру, байка, что у местных чухонцев языки имеют устроение, весьма отличающее их от языков нормальных людей. Языки у чухонцев даже не раздвоенные, на манер змеиных, но делятся натрое! Да, да, именно так, и если заставить каким-то обманом чухонца выставить подальше язык (чего они, чухонцы, по ясным причинам избегают делать), то всякий сможет заметить по бокам два извивающихся дополнительных отростка.

Чушь и полная ерунда, и скушать этакое блюдо сможет лишь самый доверчивый из малолетков, годов пяти, а шестилетний уже усомнится? Нет, все зависит от того, под каким соусом и с каким гарниром повар подаст свою стряпню, порой и рассудительные молодые люди одиннадцати лет от роду кушают и не морщатся...

Митрошка свое блюдо подал с шиком французского кулинара: обложенное гарниром из мелких и достоверных подробностей, и политое соусом — отсылками к свидетелям, реально существовавшим...

К тому же имелась у вранья Митрошки особенность: какой-то подтверждающий вранье резон, очевидный и убедительный, он намеренно не поминал — чтоб слушатели сами припомнили и получили подтверждение как бы со стороны. Так случилось и в тот раз: братья сообразили ненароком, что иные чухонские имена и названия и впрямь созданы не для языка с обычным устройством, не вдруг и выговоришь...

В общем, они с Алешей скушали. Поверили.

И даже упросили папеньку завернуть в чухонскую деревушку, под хитро выдуманным и благовидным предлогом. Но там опозорились, пытаясь повторить опыт Митрошки, якобы раскрывший ему великую чухонскую тайну, и были взяты с поличным, и по спросу во всем сознались... После чего папенька опыт довершил самым решительным образом: велел троим чухонцам высунуть со всей мочи языки, вознаградив каждого гривенником. А в качестве финала научного экзерсиса прописал сыновьям горячих, немного, но чувствительно.

После того случая приступились они с братом Митрошку бить, но тот отвертелся, растолковав: не к той чухне ездили, то были ижорцы, а особенные языки лишь у карелов да шумилайненов, — и так убедительно сплетал правду с вымыслом, что они не то чтобы вновь поверили, но все ж оставили Митрошкино вранье под вопросом.

Словом, если затеялся бы кто-то учредить Департамент врунов или же Враль-коллегию, то Митрошка бы имел все виды на блестящую там карьеру.

И вот теперь история с Царь-жабой, живущей якобы здесь, на болоте.

Нет тут никакой Царь-жабы, и тропки к середине болота тоже нет. После конфуза с чухонскими языками (и после выписанных горячих) Ника относился к вранью Митрошки с опаской, Алеша же загорелся новой историей, он вообще был непоседливее брата.

Едва Ника решил звать брата домой — поиски гати длились уж с полчаса, успеха не принося — над болотцем прокатился крик:

— Наше-о-о-ол! Истинно, вот она, гать!

Голос у Алеши был звонким, но крик в тумане прокатился глухой, искаженный, словно и не брат крикнул, чужой кто-то с той же стороны...

Ника оборотился, сам он уже тыкал в воду жердью лишь для вида, на успех поисков не надеясь.

Алеша стоял с лицом возбужденным, раскрасневшимся. И что он там нащупал, поди пойми. Ника подошел, проверил своей жердью, и впрямь, — под слоем воды и болотной жижи что-то твердое прощупывается. Коряга?

Коряг тут хватало — и виднелись над водой, и валялись, где посуше. Иные были затейливо перекручены и изогнуты, и торчавшие из них заостренные остатки ветвей или корней напоминали рожки: словно повыползали из топи черные и многорогие болотные гады, — и застыли, одеревенели.

Он пощупал рядом — твердо. Перенес конец жердины на аршин вперед — тоже твердо. Не бывает таких коряг. Значит она, тропа. Хоть в чем-то Митрошка не врал... Никакой радости Нике сей вывод не доставил. Потому что если не врал и в остальном — то существо здесь можно встретить не самое приятное...

Час стоял ранний. Поднялись и вышли они на рассвете, а болото было недалече. Никто бы, разумеется, в такую рань их на прогулку не отпустил, не зайди даже речь о топи. Но они и не спрашивались.

Над болотом низко стелился туман, доходя местами где до груди, где до пояса. Был он не слишком густ, но уже чуть вдали все виделось смутно, а еще дальше так и вовсе ничего не разглядеть.

И куда ведет гать — если протянута без извивов, в прежнем направлении, не понять. Может там и впрямь трон Царь-жабы, может что иное, а может вовсе ничего нет... Ну вот проложили зачем-то путь через болото, чтоб не обходить, круга не давать, — а Митрошка про то разведал и все остальное досочинил.

Пойти в туман и проверить, что там, не хотелось.

— Может, другим разом сходим? — предложил Ника. — Гать нашли, пометим ее, а потом днем сходим, без тумана, зряче.

Алеша задумался ненадолго. Посмотрел критически на себя, на брата, и постановил:

— Нет уж, вдругорядь я сюда не сунусь. Нам и за сегодняшнее пропишет папенька ижицу, а за другой раз повторит, да сильнее... Так зачем нам за один грех две кары влачить? Все единым разом покончить надо.

Рассуждение Алеши показалось брату основательным. Вид у них был и впрямь не тот, чтоб обойтись без ижицы. План похода сюда предусматривал, что высокие, почти до колен, сапоги сохранят своих владельцев от болотной грязи, а будучи сняты, скроют все следы прегрешения.

Но всем ведомо, что сбываются планы гладко на бумаге, да еще при устном их обсуждении. На деле же братья порядочно извазюкались, даже не добравшись до гати. И поход их незамеченным и безнаказанным не останется.

— Тогда пойдем, — согласился Ника.

— Семь бед — один ответ!

— У нас всего две беды намечались... — возразил Ника, любивший точность; в науках, связанных с чертежами и вычислениями, он был сильнее брата, Алеша брал свое в дисциплинах, требующих более воображения, чем усидчивости.

— Неважно, семь иль две, — махнул рукой Алеша. — Пошли, я первый!

Он любил быть первым, а Ника не возражал, он был лишен тщеславия, уж уродился таким.

Они ступили на гать, погрузив сапоги почти доверху, но нимало не беспокоясь, что доведется хлебнуть через край, — внутрях и без того давно хлюпало.

Пошли... Алеша первый, Ника поотстав на длину жердины, даже чуть далее, брат и здесь мог затеять игру с палкой, он такой. Двинулись в туман, к трону Царь-жабы, — если, разумеется, верить вруну Митрошке...

Многие, говорил им Митрошка, не различают Царь-жабу с лягушачим князьком, и ошибаются. Лягушачий князек хоть всего лишь раз в сто лет в одном болоте родится, но встретить его можно много где, болот-то на свете хватает. Охотник Селифан, что с деревни Крутицы, Клыкино тож, встретил лягушачего князька минувшей осенью, когда ходил по уток, и даже застрелил. Всю зиму князек провисел к него в амбаре, на показ, но стух весной и выкинуть пришлось. И многие ходили смотреть того князька, и он, Митрошка, ходил. Но ничего особого в лягушачем князьке не имеется: лягуха и лягуха, только размеров невиданных, с большого зайца примерно, да еще под кожей у князька кое-где мясистые желваки наросли, с кулак примерно будут.

Царь-жаба же иное дело... Она только здесь водится, на их болоте, потому как болото не простое, особенное. Ну, так уж повезло им... Болото у них хоть невелико, да бездонное. Нет, конечно, где-то все ж дно имеется, может в версте, может в двух от поверхности. А на вид неглубоко — вода прозрачная, и кажется вот оно, дно, рукой достанешь. Но если взять жердину, хоть десятиаршинную, и торчком в то дно опустить — до конца вся уйдет, твердого не нащупает. Нет там дна, одна видимость, жижа илистая... Для Царь-жабы такая жижа — самое разлюбезное дело, она в ней живет-обитает, и чем больше жижи, тем лучше, потому как на зиму Царь-жаба на дно ныряет, до весны спать, да только если мелкое дно, доступное, тогда спится ей не крепко и тревожно, — вынырнет вверх и замерзнет враз, окостенеет от морозу. Многие видали, как лягухи по зиме костенеют, вот и Царь-жаба так же. Только лягухи потом оживут и вновь заскачут, а Царь-жаба нет — оттаявши, в жижу черную и зловонную превратится. Таким манером по всем болотам Царь-жабы и перевелись, только здесь одна и осталась. Одну из последних, по зиме замерзших, кривой Евдоким нашел, тот, что мельник под горой Пулковской. Давно уж тому, лет с десяток будет. Увез к себе, чтоб народ подивить, да сдуру не в холодных сенях положил, а в дом затащил. Утром глядь: лужа черная на полгорницы, и смердит, хоть святых выноси. Многие ту лужу видели и смрад тот нюхали, потом половицы Евдокиму пришлось менять, так все въелось...

Длинные жердины братья Волковы прихватили как раз для проверки рассказа о бездонности их болота — гать и вдвое меньшими нащупать можно. Когда удалились от стены камыша саженей на тридцать-сорок, пришло время проверки.

Проверять выпало Нике — Алеша шел впереди, нащупывая дорогу, а братова жердина оставалась не при деле. Если застрянет, не вытащится — убыток небольшой, одной обойдутся.

— Ну давай, проверяй, — понукал Алеша, остановясь и поворотившись к брату.

— Может, на возвратном пути? — предложил Ника. — Одна хорошо, а две надежнее.

— Да вон уже, трон виднеется! Совсем рядом... давай, проверяй.

Ника всмотрелся в ту сторону, куда указывал брат. Там и вправду проступал сквозь туман некий предмет, большой и темный. Смутно проступал, толком не разглядеть. Алеша стоял к нему ближе, чем брат, и, возможно, мог видеть лучше.

По словам Митрошки, у Царь-жабы, как у любого себя уважающего монарха, имелся трон. Выглядел он как огромный старый пень — не палаты царские вокруг, болото все же.

Многие на болото ходили, и пень тот видели, и он, Митрошка, ходил. Большой пень, основательный, так и Царь-жаба не мала, лягушиный князек рядом с ней — как воробей рядом с аистом. И они, Ника и Алеша, могут к пню сходить, если гать найдут. А саму-то Царь-жабу по светлу не увидать, спит она днем, лишь по ночам появляется, если ее не потревожить, конечно. А вот пень посмотреть братья могут.

Тут уж даже Алеша возмутился: чего им ради в топь-то лезть? Ради пня обычного? Уж они пней повидали...

Митрошка остался невозмутим. Пень тот не обычный, а огромадный, такой пень еще поискать. А главное — отметины там есть, на пне, от когтя Царь-жабы, по бокам весь тот пень изодран, и следы когтя хорошо видны. Тем когтем Царь-жаба цепляется, когда на трон залезть хочет.

Коготь же у нее всего один, и на одной передней лапе, на правой. Зато какой! По размеру как сплавной багор будет, только костяной и острее в десять раз. Да то по пню хорошо видать — дерево мореное, прочное, а взрезано глубоко, словно баклушка липовая.

Другая передняя лапа, левая, у Царь-жабы и того странней, — ну точно рука человечья. Все при ней, и пять перстов, и гнутся, где полагается, и ногти нормальные, плоские, с когтями не схожие. А почему оно так, Митрошке неведомо. Но Царь-жабы все такие были, у мельника Евдокима от той, что нашел, коготь уцелел, в жижу не обернулся. Он его к палке подвязал, и ведро из колодца доставал, если обронит, и многие тот коготь видели. Но потом отвязался и утонул невзначай, до сих пор, верно, в колодце лежит.

И еще одна особость у Царь-жабы имеется. Та лапа, что с когтем, у нее удлиняться может по хотению. Не безразмерно, но далеко — то лапа как лапа, а то выпрыгнет будто, когтем зацепит и обратно втянется...

Позже, поразмыслив, Ника понял: выпрыгивающая когтистая лапа — очередной Митрошкин хитрый кунштюк: пусть-ка братья вспомнят, что у лягух язык тем же манером работает, сравнят, призадумаются...

Брат настаивал, и Ника нехотя тыкнул жердью в разводье совсем рядом с тропой, думая, что уж там-то до конца не уйдет. Дно там — вернее, верх жидкого илу, — виднелся в полуаршине от поверхности. Конец жердины коснулся того как бы дна и пошел дальше невозбранно, словно и нет там ничего, одна видимость.

Половина жердины ушла вниз без приложенных к тому усилий. Нике стало неприятно... Сделает он, или Алеша, лишь один ошибочный шаг — и так же ухнут в топь. Нет, неправильно, не то слово. Ни ухнут, и ни ахнут, и ни охнут... Разве что булькнут, — потом, пузыри пустив.

— Уткнулась? — спросил Алеша.

— Ежели бы... Сам держу.

— Ну так не держи, далее опускай...

Он стал опускать. Дна не было, сопротивления ила тоже. Вскоре над водой торчал коротенький, ладонью ухватить, огрызок жердины. Была и нету, вся там.

— А еще дальше? — не унимался Алеша. — Руку в воду спустивши?

— Зачем? Думаешь, еще на четверть лишнюю опущу, так и дно нащупаю?

Ему не хотелось макать руку в воду, тянуться к илистому дну... вдруг там и впрямь этакое... с когтем...

Умом он понимал, что ежели Царь-жаба не существует, то руку макать можно смело, а если паче чаяния существует, то достанет своим выскакивающим когтем даже тут, на гати, макай, не макай... Он все понимал, но руку в воду опустить не хотел.

Но Алеша настаивал, и Ника вдавил вниз торчавшее над водой и слегка, самую малость, обмакнул кисть руки. Вода была теплее, чем он ждал.

— Бечевку не взяли... — сказал Алеша. — Вторую б надвязали, и туда ж...

Нике идея не понравилась. Надвязали бы, и обе жерди канули бы, так что не вынуть... А Митрошка настаивал категорически, что нельзя тут ходить без слег — слегами он называл длинные палки, братьям такое слово было непривычно. Ежели в топь провалишься, первое дело поперек слегу бросать, за нее держаться, тогда не пропадешь.

В общем, хорошо, что не взяли бечевку...

И тут бечевка как на грех сыскалась в кармане у Алеши. Вернее, не совсем бечевка — бечевочная праща. Алеша этим летом затеял освоить древнее искусство Давида, но после двух высаженных окон поостыл, и теперь приискивал, кому бы пращу подарить или с кем сменяться.

Ника решил, что надо произвесть опыт: попробовать вытянуть первую жердину обратно. Решил — и потянул, не откладывая.

И тут произошло странное. На несколько вершков жердина вышла легко, а затем замедлилась, пошла туго и вовсе остановилась — всей своей силы Ника к ней покамест не приложил.

Он не мог взять в толк, что произошло... Кабы палку стиснули объятия болотного ила, так она и сразу бы не двинулась... А так пошла, и словно бы потом зацепилась за что-то. Разумеется, внизу, в иле может быть все, что душе угодно... Вот только зацепиться за «что угодно» палке решительно нечем... Гладкие жердинки у них, не только все сучки срублены, но даже кора с нихошкурена. Палку — там, внизу — можно было остановить, лишь за нее зацепившись, либо ухватившись. Большим острым когтем. Или лапой, напоминающей человечью руку.

Алеша не замечал раздумий брата — отложив свою жердинку, он разбирал пращу, спутавшуюся в кармане.

Ника не понимал, что ему лучше сделать: пытаться все же вытащить жердину, либо бросить и сказать брату, что застряла.

Ничего надумать он не успел — жердина ощутимо дернулась, опустившись примерно на вершок. Рука хорошо ощутила не то рывок, не то толчок, передавшийся по палке откуда-то снизу.

«Алеша!», — хотел крикнуть он, но ничего не получилось, с пересохших губ сорвалось нечто невнятное и негромкое, словно глотку стиснула чужая рука, не дозволяя проходить крику.

Палку вновь дернули снизу, и она утонула еще на вершок. Он вцепился двумя руками, держа изо всех сил, толчки повторялись, но он уже не пускал жердь вниз, не понимая, к чему это делает, но казалось, что отпустит — и случится... он сам не знал, что случится... ничего хорошего...

— Лешка! — сумел он наконец крикнуть.

— Погоди, узлом схлестнулась... не распутать... — досадливо откликнулся брат.

— Палку тянет! Из рук рвет!

— Ой, ври... Не тягаться тебе с Митрошкой, братец...

— Говорю же... — Ника осекся, сообразивши, что происходит.

Кто-то там, в глубине, отнюдь не пытался отобрать жердь, зачем она ему. Тот, кто сидел в топи, по жерди поднимался. Перехватываясь то когтем, то пятипалой лапой. Своим дурацким тыканьем в глубину он невзначай пробудил Царь-жабу.

Он увидел сквозь слой прозрачной воды: ил как раз у жердины начал горбиться, взбухать огромным нарывом... Что-то протискивалось сквозь жижу к поверхности, и немаленькое.

Ника завопил во весь голос. И толкнул жердину от себя, вниз.

Ил тут же пришел в подвижность, вода взмутилась на большом протяжении, став непрозрачной. Движение Ники никак не могло вызвать такие возмущения...

Он отпрянул на другой край гати, чуть не свалившись по ту сторону. И услышал громкий всплеск там, где стоял Алеша. Царь-жаба, вспугнутая движением Ники, метнулась туда... Он хотел крикнуть: «Спасайся!», но едва поворотившись, увидел, что брата на гати нет. И рядом нет. Алеши вообще не было видно, лишь валялась наискось тропы его брошенная жердь.

Ника застыл. Он не понимал, что нужно сделать. Будь все на реке или озере, он уже нырнул бы на помощь, он умел глубоко нырять с открытыми глазами и долго задерживал дыхание.

Но здесь не река и не озеро. Сюда нырнув, никому и ничем не поможешь, только сгинешь рядом без толку...

Он сообразил, что надо протянуть жердь, чтоб Алеша мог ухватиться, но не мог понять, куда ее протягивать. Водная поверхность по левую руку от гати колыхалась на большом протяжении, волновалась, отражая что-то происходившее под водой, но где именно был источник возмущений, не понять.

Ника метнулся к жерди, чтобы попробовать наудачу нащупать брата, все же лучше, чем стоять истуканом.

Шагнул раз, два, — и вновь замер. Он увидел руку. Рука поднялась из воды по запястье и тянулась к нему. Возмущения воды прекратились. Рука торчала над гладкой поверхностью.

Жердина уже не была нужна, он мог бы дотянуться и так, не сходя с гати.

Ника медлил. Мгновения тянулись годами, но он медлил и не понимал, как брат оказался там, пронырнув сквозь топь...

Потом он услышал зов, призыв о помощи. Бессловесный жалобный стон. Он мог усомниться: как такое возможно, звуки из-под воды не доносятся, — но слышал и не сомневался.

По пальцам тянувшейся снизу руки пробегала легкая дрожь, и были они неправильного цвета, серовато-синего.

Он понял, что брата у него больше нет. Брата сгубила Царь-жаба, а сейчас доберется до него.

Ника бросился по гати назад, умудряясь чудом не промахнуться и не свалиться в топь. Жалобный зов о помощи преследовал и стал громче и настойчивее, но он уже не верил мороку.

Он почти выбрался, здесь уж было мелко и твердое дно, и он был в шаге от сухого, от болотных кочек, поросших мхом, когда почувствовал краем глаза какое-то движение сзади, он начал оборачивать голову на бегу и сумел заметить нечто длинное и загнутое на конце, стремительно рассекшее воздух, но больше не успел ничего, и туманное утро сменилось для Ники бездонной черной ночью.

Он рухнул на самой границе двух сред, ноги остались в воде, остальное тело на суше, и лежал недвижно. Лужица крови плеснулась из его головы на зеленый мох. Рядом, у самой щеки, случилась коряга, и часть крови пала на нее.

Коряга была черная, затейливо перекрученная и изогнутая, и торчавшие из нее заостренные отростки напоминали рожки: словно выполз из топи многорогий болотный гад, — и решил полакомить себя свежей кровью.

1. Соблюдайте правила дорожного движения (2011 год)

Человек возник впереди неожиданно. Саша на долю секунды взглянула на зеркало заднего вида, вновь перевела взгляд на дорогу, — а мужчина в куртке-аляске тут как тут, образовался буквально в метре от правой фары. И шагнул ровнехонько под колеса...

Она вдавила тормоз, одновременно выкручивая руль. Машина пошла юзом по коричневой каше, якобы снежной. Зацепило пешехода крыло или нет, Саша не поняла. Если и зацепило, то легонько, вскользь, сильный удар не чувствовался, — успокаивала она себя. Но не очень-то успокаивалась...

Двигатель заглох. «Октавия» замерла, наискось перекрыв обе попутные полосы. Случись все в час пик, когда по Космонавтов катил плотный поток, подобный резкий маневр мог обеспечить еще пару столкновений, как минимум. Но сейчас, в одиннадцатом часу вечера, на проспекте уже было пустынно...

Саша посмотрела в правое зеркало, затем в левое, очень надеясь увидеть человека в аляске. Оцепеневшего, ошарашенного пронесшейся совсем рядом, впритирку, смертью. Или не оцепеневшего, но матерящегося и яростно жестикулирующего. Она, наверное, даже согласилась бы на пинающего полированный бок «Октавии», но целого и невредимого...

Человека позади не было. Стоящего на ногах не было. Человек в аляске наверняка лежал сейчас на асфальте, покрытом мерзкой коричнево-снежной жижей, — лежал в «мертвой зоне», не доступной зеркалам.

Она распахнула дверцу, но выскочила не сразу, не смогла расстегнуть ремень, вспотевшие пальцы скользили по замку... Наконец справилась с проклятой железкой и буквально выпала наружу.

Человек в аляске лежал в полуметре от заднего бампера. В мертвой зоне.

«Мертвая зона», — произнес в голове незнакомый ехидный голос. И добавил после короткой паузы: «Он — мертвый. Тебе — зона».

Движения Саши в последовавшие секунды наверняка выглядели со стороны более чем странно. Она дернулась к карману, за мобильником, не закончила движение, дернулась назад, к распахнутой двери, — за аптечкой. Затем, вновь не закончив движение, определилась наконец с приоритетом действий и устремилась к пострадавшему. И застыла.

Потому что никто там, рядом с бампером, не лежал. Густая тень от багажника, плюс куча коричневого снега, что нагребли колеса при заносе, плюс собственное взбудораженное воображение и полная уверенность, что человек ДОЛЖЕН там лежать, потому что нигде больше находиться не может, — если хоть чего-то стоят все законы физики, касающиеся перемещений тел в пространстве. И готово дело — мираж, или фантом, или галлюцинация... Очень реальная галлюцинация, Саша могла в тот миг поклясться, что действительно видит и кровь на куртке, и руку, согнутую в том месте, где здоровые конечности не сгибаются.

Она шумно выдохнула. Пульс грохотал в ушах. Кипевший в крови адреналин требовал немедленно что-то сделать, но что?

Саша быстро огляделась, но нигде не увидела удалявшуюся фигуру в аляске. На всякий случай даже заглянула под днище, хотя прекрасно понимала: с низенькой посадкой «Шкоды-Октавии» невозможно заехать на человека и ничего не почувствовать.

Разумеется, никого под машиной не было. Ну и где же этот недодавленный?

Вариантов имелось немного. Всего один. Несостоявшийся потерпевший исчез туда же, откуда и скатился под колеса. Раздумал переходить проспект в неположенном месте и шустренько вскарабкался на сугроб — высокий, выше человеческого роста, тянущийся вдоль обочины.

Оттепель стояла третий день, но до того зима теплом не баловала, а снегопады случались чуть ли не ежедневно, — синоптики твердили об аномальном количестве осадков, а найти в продаже снегоуборочную лопату было делом нереальным, все смели с прилавков автолюбители, вынужденные каждое утро откапывать припаркованные под открытым небом машины. В общем, проспект Космонавтов, как и многие другие окраинные улицы, напоминал сейчас широкую траншею с высокими брустверами по краям.

Пешеходы, ленящиеся шагать до светофора, кое-как преодолевали снежные фортеции, натаптывая нечто вроде перелазов... Один перелаз был совсем рядом — плохонький, едва заметный, редко используемый. Однако именно по нему спустился человек в аляске, и туда же, очевидно, удалился с максимально возможной скоростью. В принципе, успел бы сделать это незаметно, пока Саша возилась с замком. Но зачем?

А если удар по голове, или шок, или что-то еще в том же роде? При сильном шоке люди что только не делают, даже на сломанных ногах бегают...

Вскарабкался, допустим, сам не понимая зачем, — и лежит сейчас совсем рядом, за гребнем сугроба-бруствера... В луже крови.

Все эти размышления заняли секунду или две, не более. Затем Саша полезла на сугроб, с трудом цепляясь за выбоины в спрессованном снеге. Забралась не до гребня, наполовину, чтобы можно было взглянуть на ту сторону. Проверять свое предположение очень не хотелось, но уехать, не проверив, она не могла.

В сторону тротуара сугроб понижался полого, и никто на нем не лежал. Ни в луже крови, ни просто так. Светились вывески и витрины магазинов, спешили по своим делам пешеходы, — и Саше показалось, что она видит среди них уходящего мужчину, того самого, в аляске, и даже показалось...

Уступ под ее ногами подался, пополз, сползание очень быстро превратилось в падение и Саша вновь оказалась на краю проезжей части вместе со снежной мини-лавиной, ладно хоть на ногах устояла.

Внезапно она почувствовала, что кроссовки мокры насквозь и ноги начали мерзнуть (в зимних сапогах водить не получалось, не чувствовала педалей, приходилось каждый раз переобуваться, садясь за руль). И, одновременно, почувствовала, что умудрилась взмокнуть за эту минуту или две, что по спине вот-вот покатятся струйки пота... А еще услышала звуки клаксонов — возле «Октавии» уже скопились три машины, и водители их явно не собирались дожидаться, пока проползет по встречке троллейбус.

Саша вернулась в салон, все еще испытывая сомнения: уехать или остаться? Судя по всему, контакт машины с пешеходом все-таки состоялся, она успела разглядеть большое темное пятно на куртке уходившего человека — наверняка это та самая гнусная смесь снега, воды, песка и бог знает каких химических ингредиентов, что покрывает нынче улицы... Тогда... тогда она понятия не имеет, законно ли покидать место происшествия, если пострадавший покинул его первым. Вдруг запомнил номер и напишет заявление? Маловероятно, но вдруг?

Сзади сигналили все нетерпеливее, там подъехали еще две машины. Саша высунулась из дверцы, быстро сфотографировала мобильником стоявший ближе всех «опель» — так, чтобы в кадр попал номерной знак. Если вдруг возникнут проблемы, неплохо бы иметь свидетеля тому, что сбитого пешехода она в беде не бросала...

Тронувшись наконец с места, Саша решила завтра же приобрести видеорегистратор.

...Она жила в том самом доме. Возле которого то ли произошло, то ли не произошло ДТП, по тротуару вдоль которого уходил человек в аляске, то ли пострадавший, то ли нет... Однако ехать к себе пришлось еще почти три квартала, случаются в северной столице такие причуды градостроительной мысли: дом — огромный, недавно построенный — напоминал при виде сверху громадную цифру «3», пытающуюся превратится в восьмерку, но пока не преуспевшую. Главный фасад выходил на Космонавтов, а многочисленные сомкнувшиеся корпуса тянулись чуть ли не до Пулковской улицы. В одном из корпусов, в самом дальнем от Космонавтов, и находилась квартира-студия Саши.

Припарковаться во дворе удалось с большим трудом. Она предполагала, что через несколько месяцев, когда дом окончательно заполнится жильцами, после семи вечера парковка здесь вообще станет утопией, — именно так обстояли дела на старой квартире, где она еще не так давно жила вместе с матерью, сестрой и сестричкиным семейством. А с ее работой не то что к семи, даже к восьми вернуться домой проблематично.

Саша по привычке потянулась к пакету с сапогами, лежавшему на переднем пассажирском сиденье, но тут же раздумала переобуваться — в кроссовках хлюпает, носки промокли насквозь, совершенно незачем мочить еще и сапоги. Дошагает и так сотню метров до подъезда, не замерзнет.

Однако же замерзла... Легкий озноб, ощущавшийся еще в машине, быстро перерос в не очень легкий. Рука с зажатой в ней связкой ключей тряслась, как у алкоголика с дикого похмелья, электронная «таблетка» никак не желала прижиматься к считывающему устройству замка. Да что же такое? Все-таки плюс на улице... Нервное, не иначе. Не каждый день пешеходы под колеса лезут...

Замок наконец-то сработал, дверь отворилась. Саша шагнула в подъезд.

Казалось, что здесь еще холоднее, чем на улице. Словно недавние морозы никуда не ушли, а лишь попрятались по укромным углам, дожидаясь своего часа. И одним из таких углов оказался ее подъезд.

Наверх, скорее наверх, к себе, и тут же ноги под горячую воду, нельзя сейчас простужаться, работы непочатый край... Войдя в лифт, Саша почувствовала, что уличный холод ну никак не желает отвязаться: ледяное дуновение заставило поежиться. А она до сих пор и не замечала, какие у них в подъезде неприятные сквозняки...

Свой новый дом Саша успела полюбить за три с лишним месяца, миновавших после новоселья. Хотя удалось это далеко не сразу: все-таки до того всю жизнь — почти четверть века — прожила в одном и том же жилище, знакомом и привычном уже на генетическом уровне. И, приходя сюда, в новое жилье, поначалу чувствовала себя не дома, в гостях... Документы о праве собственности на квартиру, выписанные на ее имя, делу помогали мало. В гостях, и точка.

Но постепенно обжилась, привыкла, полюбила... И сам дом, и квартиру. Но вот лифт... Наверное, и с ним когда-то свыкнется... Может быть.

Вообще-то лифт хороший — просторный, скоростной, и поломками пока не грешил. Но одна деталь отделки кабины Саше решительно не нравилась: зеркальные стены, три огромных зеркала, окружавшие с трех сторон пассажиров. Задумка дизайнеров ясна — оптическое расширение пространства, подарок для граждан, страдающих клаустрофобией. Да и женщинам не помешает лишний раз бросить взгляд в зеркало: все ли в порядке с прической и макияжем?

Всё так... Но в лифте Саше становилось не по себе, особенно в одиночестве. Мало того, что три двойника копируют каждое движение, так еще за правой и левой зеркальными Сашами открываются две бесконечные анфилады уменьшающихся лифтовых кабин, а в них — пассажирки, тоже становящиеся все меньше и меньше, теряющиеся в туманной дали. Анфилады гипнотизировали, притягивали взгляд как магнитом, хотелось шагнуть туда, в параллельный мир, в другую вселенную, вернее, в длинную череду вселенных...

В общем, обычно в лифте Саша ездила, уставившись на раздвижные дверцы... А в своих дизайнерских трудах использовала зеркала как элемент интерьера лишь в тех случаях, когда без них было уж никак не обойтись. Есть и другие способы оптического расширения пространства.

Но сейчас, вопреки обыкновению, она первым делом взглянула на зеркальную стену лифта — подозревая, что ничего хорошего не увидит. Ну так и есть — лицо бледное, волосы растрепаны, взгляд какой-то дикий... Словно бы это она только что чудом выскочила из-под колес. Зеркальные двойники — все, вплоть до самых далеких — смотрели на Сашу осуждающе: зачем, дескать, заставила их выглядеть столь непрезентабельно...

Дверцы неторопливо сошлись, изолировав крошечную прямоугольную вселенную и все порожденные ею параллельные миры. Но кабина в движение не пришла, вместо этого в лифте погас свет.

Совсем уж кромешной тьма не была — над щитком с кнопками, подсвечивая его, продолжал гореть красный огонек не то лампочки, не то светодиода, Саша слабо разбиралась в технических премудростях. Но как сей источник света ни называй, теплился он едва-едва, обычная свечка и то ярче. Разумеется, все бесконечные лифтовые вселенные тоже погрузились в сумрак, кое-как подсвеченный тусклым красным светом. И там, в зазеркальном сумраке, чудилось какое-то движение, какое-то перемещение теней.

Темнота длилась недолго, секунду или две. Но за этот малый срок Саша успела подумать о многом. О том, что ремонтников в одиннадцатом часу вечера можно и не дождаться, и она — промокшая и продрогшая — останется в застрявшем лифте, темном и холодном, до утра... Заболеет и на встречу с заказчиком не попадет... Прощай, выгодный заказ на оформление клуба «Флибустьер». Здравствуй, воспаление легких.

Свет зажегся, кабина пришла в движении. Наверняка какой-то контакт сработал с запозданием или что-то в том же роде... Саша облегченно и шумно выдохнула и тут же резко обернулась.

Разумеется, за спиной у нее никого не было.Показалось... Причудилась какая-то метнувшаяся в сторону тень — там, в одной из дальних зеркальных вселенных. Саша повернулась к дверям лифта и попыталась вспомнить, есть ли у нее в аптечке какое-нибудь успокоительное снадобье.

...Отпирая дверь квартиры, она вспомнила, что пакет с продуктами остался в машине. И решила не возвращаться. Не умрет с голоду, что-нибудь да найдется в холодильнике. Да и вообще после всех передряг кушать совершенно не хочется: горячий душ, горячий чай, — и в постель, и спать, спать, спать... Еда не пропадет, ночью обещали похолодание до минус трех.

Ну вот она и дома... Саша щелкнула выключателем и не смогла удержаться от громкого крика.

Прихожая в ее квартире-студии была, мягко говоря, не велика. Одно название... И вместо двери отделяла ее от студии сводчатая арка — свет, долетающий из прихожей, выхватывал лишь пятно на полу, остальная видимая из прихожей часть студии тонула в полумраке. Но уличные фонари позволяли разглядеть диван, торшер, большое мягкое кресло, с которого Саша любила смотреть телевизор.

Сейчас в ее кресле сидел человек.

Тот самый, в аляске.

I. Каин (1771 год)

I. Каин (1771 год)

Под утро приснилось, что он снова в Ливорно. Это мог быть любой из средиземноморских городов: узкие улочки, прокаленные солнцем, двухэтажные желтые домишки с крохотными балкончиками, никаких примет, позволяющих определить место... Но там, во сне, стоя на неровных, разнокалиберных булыжниках мостовой, он знал точно: Ливорно.

Где-то невдалеке было море, он не видел его, не поворачивал взгляд в ту сторону, но чувствовал ни с чем не сравнимый запах, некий cocktail de la mer из легких ароматов морской соли, и корабельной смолы, и высыхающих на берегу водорослей...

Но он не смотрел на море. Он смотрел вверх. Потому что на балкончике, прямо у него над головой, пел карлик, — гнусная, богосквернящая пародия на человека. Тельце искореженное, перекошенное; ветхое и неимоверно грязное рубище доходило до середины бедер, едва прикрывая срам, — вот и вся одежда. Босые ножки карлика, казалось, побывали в руках безжалостной прачки, скрутившей их тугим жгутом, словно досуха выжимая белье, да так и оставившей.

Лицо же уродца... На лицо он почему-то не мог взглянуть, или не желал: взгляд скользил по искривленным ногам, по заплатам рубища, — и не поднимался выше. Да и ни к чему: он спешил... Не знал и не помнил, куда и зачем, однако спешил, и надо было уходить с этой улочки, но подошвы будто прилипли, намертво приклеились к раскаленной мостовой.

Потому что карлик пел. И как пел!

Слов он не смог разобрать, не угадывал даже язык — точно не итальянский и не латынь, да и не в словах дело... Завораживал, не дозволяя сойти с места, голос отвратного создания: высокий, чистый, играючи бравший самые трудные ноты... Ангельский голос. Словно и впрямь где-то на крыше, за трубой, притаился певший ангел, — а уродливый бесенок, передразнивая, открывал рот да воздымал руки над головой.

Он слушал. Пение становилось все громче, а мелодия — все тревожнее. Тени домов сгустились, выхватывая, вырезая из мостовой куски — пятна непроглядного мрака. Солнце палило нестерпимо. На желтые фасады — сверкающие, ослепляющие — было не взглянуть. И — никого, ни единой живой души на странной улочке, лишь одинокий слушатель концерта на непонятном языке, застывший на границе света и тени.

Он понимал: надо уйти, и немедленно, и понимал другое, — не уйдет. Нет отсюда путей.

Карлик взял вовсе уж высокую и громкую ноту, нестерпимую для уха. Тянул и тянул — долго, бесконечно долго, так не сможет никто из рожденных под небом, не хватит воздуха в легких... Голос уже не казался принадлежавшим ангелу, разве что падшему.

Он хотел крикнуть: «Замолкни! Прекрати!», — но остался безгласен.

Терпеть далее не было никакой возможности, и он понял, что не выдержит, что голова сейчас развалится на куски от демонического крещендо.

Но вместо того не выдержал город, да и весь окружающий мир. Небо от зенита до горизонта раскололось, расселось огромной черной трещиной, словно на небесные сферы обрушился исполинский колун, сжатый неведомо чьими исполинскими руками.

За трещиной не было ничего, черная бездонная пустота. От нее поползли в стороны, зазмеились новые трещины, раскалывая и небо, и землю, и до сих пор невидимое море... Солнце разлетелось на пылающие осколки. И они погасли. Дома проваливались в черную пустоту, проваливалось и исчезало все, и скоро не осталось ничего — лишь он и дьявольское пение, уничтожившее все сущее...

Потом он тоже перестал быть. Потом проснулся.

Бричка стояла. В щель раздернувшегося полога сочился рассвет. Снаружи лениво и без азарта переругивались два голоса, причем один был южнорусским, с малороссийской мягкостью произносил согласные. Другой явно принадлежал местному туземцу-чухонцу. Он не знал, зачем это определил... Машинально, по привычке.

Даже не вслушиваясь в суть разговора, он понял: бричка на станции, и ругаются ямщики. Судя по рассветному часу, станция Пулковская, последняя перед столицей. Поспать удалось чуть более трех часов. Не так уж плохо для тряской дороги...

За много лет он выработал привычку: вставать сразу же, едва пробудившись. Даже когда поспал мало. Телу лучше знать, в чем оно нуждается. Нужен сон — тот придет даже под пушечную канонаду. А ежели не пришел или рано ушел... Значит, не так уж нужен.

Возможно, с годами, ближе к старости, теорию придется пересмотреть. Возможно, пузырек с лауданумом станет верным и надежным спутником... Но он допускал такую перспективу лишь умозрительно и в глубине души был уверен, что до старческой немощи, — а вкупе с ней до отставки и пенсиона, — не доживет.

Едва начнет сдавать: ослабнет рука, или близорукость поразит зрение, или, что всего хуже, утратится не раз выручавшее чувство опасности, — тут-то все и закончится. Оно и к лучшему... Старости он побаивался. Он не знал, как с ней бороться, а ежели бы и знал, все равно проиграл бы. Но лет хотя бы с пяток еще прожить надеялся — весной, на Сорок воинов-мучеников, ему сравнялось сорок семь. Для его поприща — долгожитель, патриарх с Мафусаиловым веком...

Лошади оказались выпряжены. Северьянов куда-то отлучился, а рядом вяло переругивались двое, спор шел о деньгах, но в суть он вникнуть не успел, — при виде его спорщики тут же смолкли.

Ямщиком, вопреки первому мнению, был лишь один из них, из местной чухны, из водской, — от русского по виду не отличить, но говор выдает.

Зато второй сразу вызвал подозрение... Казак, лет тридцати, по виду не увечный, — что он делает здесь, вне полка? В военное-то время?

Обувь с одеждой скорее приличествуют верхнему Дону, или же среднему: на ногах мягкие, без каблуков, сапоги-ичиги и синие казачьи шаровары, но в них заправлена русская рубаха, а низовые казаки предпочитают носить вместо нее бешмет... Меж тем тип внешности более характерен для низовых, чьи предки нередко мешали кровь с турчанками да черкешенками: черноглазый брюнет, и по лицу ощущается присутствие азиатских кровей... Да и говор не верховой.

Казак был непонятный.

Он же всего непонятного не любил — и спиной, не разобравшись, к непонятному не оборачивался.

Примолкнувшие спорщики от его пристального взгляда повели себя по-разному. Ямщик бочком, бочком, да и в сторонку. Казак остался на месте, смотрел без смущения.

— Кто таков? — спросил он, мысленно составляя словесный портрет казака, и сравнивая, опять же мысленно, с теми розыскными листами, что помнил.

Память у него была безупречная, многие завидовали. Но не вспомнилось ничего определенного, а под общие приметы многих подвести можно... Не слишком-то благонадежен портрет словесный в видах опознания, — в отличие от маслом писаного, так ведь на каждого Ваньку-душегуба живописцев не напасешься. Эх, вот придумали бы затейники-немцы механизм, чтобы сам парсуны человечьи писал, да не долгими часами, а разом: дернул рычажок, повертел ручку, — и вот он, твой Ванька: и с лица, и с профиля, и в полный рост... Цены бы такому механизму в розыскных делах не было.

Казак приблизился, доложил бодрым голосом:

— Полка Кутейникова урядник Иван Белоконь, вашбродь! Ныне в своекоштном отпуску для поправления здоровья.

Он не стал поправлять и растолковывать, что обращаться к нему следует не «ваше благородие», а «ваше высокоблагородие», — ни к чему служивому голову гражданскими чинами забивать.

— Ранен? Под Перекопом? Иль под Гёзлевом?

Вопрос был с подвохом, из двух названных дел казаки Кутейникова участвовали лишь в первом.

— Никак нет, вашбродь, в сеголетошной кампании не довелось. В минувшей был в деле под Бендерами, так и там Господь сохранил. В Лисаветграде, на зимних хвартерах, занемог: гнили и ноги, и грудь. Божьей милостью едва выживши... На поправку пошел, да ослабший стал дюже, и от службы на год отставлен.

Звучало все складно. Но одежда, не соответствовавшая типу лица и говору, оставалась темным пятном.

— Кутейников... Кутейников... — сказал он раздумчиво, словно припоминая. — Кутейников Ефим...

Он замолк и прищелкнул досадливо пальцами, будто и впрямь позабыл, как величают полкового командира. Тут бы казаку и помочь, подсказать, ан нет, — молчал. Он спросил сам:

— Как по батюшке-то полковник ваш будет?

— Дык... Ефим Митрич они...

— Точно... Худая память стала, дырявая... Сам-тооткуда?

— Станица Глазуновская, что на реке Медведице.

Все правильно, в полку Кутейникова тамошние казаки и служат... И он спросил напрямую:

— А раньше где жил?

— Дык аксайские мы спервоначально... Батька с Минихом Хотин-город воевал, там и сгинул, когда мамка еще мною тяжела ходила. Через семь годков вдругорядь замуж вышла, за глазуновского казака, туда и перебралися.

Теперь все совпало и сложилось. Но раз уж начал, так следует и последнюю неясность прояснить: каким ветром занесло болящего казака в питерские палестины?

Он спросил, и Иван Белоконь доложил, по-прежнему без запинки: добирается, дескать, чтобы повидаться со старшей сестрой, с Феклой, семь годков уж не видались. Та здесь замужем за приказчиком купцов братьев Глазьевых.

Ишь, как брат к сестре прикипел, через пол-России к ней поехал... Впрочем, случается. Тем более что рос с отчимом, да еще на новом месте, среди чужих людей. Не диво, что ближе сестры никого у подрастающего казачонка не было.

Складно, складно... Да вот только вступил казак в еще одну ловушку, сам того не заметив.

Купцы-то Глазьевы старой веры держатся... И приказчиков подбирают из единоверцев. А тем жениться на никонианке — такого и представить нельзя. Все бы ничего, на Дону старообрядцев с преизбытком, и не его то забота, пусть ими Синод занимается. Но...

Но казак осенил себя крестным знамением — машинально, сам не заметив за разговором, — когда упомянул Господа и свое исцеление. И перекрестился троеперстно.

— Из староверов будешь? — спросил он, уверенный, что казак уже не помнит свой машинальный жест.

И узнал, что урядник Иван Белоконь веру сохранил отцовскую, православную. А вот сестра, та перешла к старообрядцам-поповцам, по их чину молится... Но он, Иван, так полагает: Господь един для всех, и в рай всех праведных пустит, кто б как пальцы в знамении не складывал...

Последние сомнения отпали: казак был правильный.

— Бумаги-то в порядке? — спросил он уже для проформы.

— В порядке, вашбродь, — отрапортовал Белоконь, и даже потянулся рукой за пазуху, решив предъявить.

— Оставь, — махнул он рукой.

Не будь бумаги в порядке — не добрался бы казак сюда с южных краев. Разумеется, можно пересечь всю Россию хоть вдоль, хоть поперек, — без паспорта, без подорожной, вообще без единого документа. На каждом проселке рогатку не поставишь... Вот только появление на почтовых станциях при такой методе передвижения категорически исключается.

Тем временем подошел Северьянов и слабым, едва слышным голосом доложил:

— Беда... лошадей нет... и смотритель запил...

Дожили... Ближайшая к столице почтовая станция, между прочим.

— А я совсем плох, — продолжил Северьянов. — Думал, и сюда не доеду... Свалюсь, думал, с козел и помру...

Болезнь и впрямь развивалась стремительно: ввечеру выглядел унтер слегка занемогшим, а сейчас — больным до крайней степени. Щеки ввалились, на скулах алые пятна, глаза воспаленные...

— Ноги не держат, ва... барин, — пожаловался Северьянов; как ни был он плох, а в последний момент сообразил, сглотнул «ваше высокоблагородие» и заменил на «барина». — Знобит, в голове черти горох молотят... Подвел я вас, барин.

Он задумался на мгновенье: тащить с собой Северьянова неразумно. Да и службу кучерскую тот уже не справит, не в силах. Но и бросать его тут, на попечение запившего смотрителя, не хочется.

— Не винись, Никифор, с любым случиться может.

Он приучал себя — и уже начало получаться — обращаться к Северьянову по имени, всегда, — и на людях, и наедине. Потому как барин, называющий кучера по фамилии, выглядит как белая ворона в стае ворон обыденных, серо-черной расцветки.

Только вот борода, приказ отпустить кою Северьянов получил из тех же соображений, покамест лишь портила дело: толком еще не выросла, выглядела длинной и густой щетиной, и напоминал якобы кучер более всего... ну да, беглого солдата. Теперь, с учетом новаций минувшей ночи, — изрядно занедужившего беглого солдата.

— Приляг в бричку, отдохни, — скомандовал он. — Я со смотрителем потолкую, вдруг да протрезвеет... А ежели фельдшер или доктор невзначай среди проезжих есть, к тебе пришлю.

Он бы мог и сам сесть на облучок, управился бы. Нельзя... В мундире чиновника восьмого класса — ни в коем разе нельзя. Всякий, увидев такое, изумится и запомнит надолго.

Тут в разговор вмешался казак Иван Белоконь. При появлении Северьянова и видя, что вопросов у «вашбродя» как будто больше не имеется, казак отступил в сторону, но далеко не ушел. Занял промежуточную позицию: вроде как и не участвует в беседе с кучером, просто так тут стоит, воздухом свежим дышит, — но все слышал и все видел. А теперь вмешался:

— Так околодок же тут есть фелшарский, вашбродь! Во-о-н тамочки, за своротом, за ольхами не видать. И четверти версты не будет...

Раньше никакого околотка тут не имелось... Но все в жизни меняется, а он давненько не был в столице.

Он испытующе посмотрел на Белоконя, начиная понимать, отчего тот не уходил, хотя интерес «вашбродя» к его персоне по видимости иссяк. Урядник, понятное дело, по недостаточности средств ни на почтовых, ни на обывательских ездить не может. Добирался сюда с оказиями, на козлах с ямщиками, за малую плату.

Но здесь развилка, влево уходит дорога на Софию и Большое Кузьмино, — тот, кто довез сюда Ивана, туда свернул. А казаку бить ноги целый перегон не хочется, и он договаривался с чухонцем, да в цене не сошлись. И тут, как дар небесный, «вашбродь» с серьезно занедужившим кучером, — можно не только добраться бесплатно, но и подзаработать малость.

Северьянов, услышав про фельдшера, не стал спешить забраться в бричку, а казак, не догадываясь, что взвешен и измерен, неверно истолковал значение пристального взгляда.

— Не извольте сумлеваться, вашбродь, в лучшем виде околодок: подфелшар там нашенский, не дохтуришка немецкий, от великого ума не залечит. Пьет крепко, но вечерами, а на службе блюдется. И знающий: хошь те кровь отворит, хошь рожки поставит, и снадобьев с мазями полка цельная.

Ты-то откуда то ведаешь? Не иначе как пьянствовал ночью со знающим подфельдшером, не имея где заночевать...

План действий вырисовывался такой: сначала смотритель и лошади, потом — Северьянов и околоток. Завтрак и все утренние процедуры отложить до прибытия, время раннее, а перегон невелик. Но вопрос с кучером надо решить немедля.

— Слушай меня, казак. Я сейчас лошадей раздобуду, а ты соберись. Свезешь нас до околотка, потом меня — в город. Четвертак серебром. И водка с расстегаем в «Трех руках». В меру водки, в пропорцию.

Глаза у Ивана были черные, с бесинкой. И в них сейчас отчетливо заплескалась радость. Но лицо казак постарался сделать обиженное: как так, дескать, грех за такие труды сулить меньше полтины — столица тут уже под боком, чай, и цены уже столичные...

Торговаться не хотелось, и он сказал, упреждая:

— Ежели мало — иди, с чухной дальше толкуй. Я подменного ямщика дождусь, он хоть дороже, зато казна заплатит.

— Эх, вашбродь... Домчу ласточкой!

— Тогда собирайся.

— Дык нищему ж собраться, только подпоясаться. Тючок торочный у меня в ямщицкой стоит, — казак кивнул на дверь, — вот и весь пожиток.

— Ну так забирай...

И он двинулся к смотрителю, прихватив лежавший на облучке кнут. Кнут у Северьянова был не простой, хоть выглядел как обычный ямщицкий. Но погонять лошадей им надлежало с осторожностью, чтобы за перегон не истиранить животин до смерти.

И в беседе со смотрителем усердствовать не следовало. Чтобы не убить первым же ударом.

...Люди пьющие манерой своего утреннего поведения делятся на два разряда. Одни поутру спят, не добудишься. Другие, их меньше, в долгом сне не нуждаются: просыпаются ни свет ни заря, и начинают промышлять опохмелку, докучая желающим поспать просьбами о чарке или деньгах, если же достаточны, — о компании.

Титулярный советник Ларионов, пулковский станционный смотритель, принадлежал ко второму разряду. И вместе с тем к подразряду питухов достаточных: перед ним уже стоял водочный штоф, — большой, осьмериковый, и едва початый.

Компании Ларионов не искал. Пил в одиночку, и пил уже несколько дней, судя по валявшимся вокруг штофам и полуштофам. Судя же по тяжелому духу, не проветривал, не мылся и не менял белье он столько же. Здесь смотритель все эти дни пил, здесь и спал, — ненадолго прикладывался на покрытый кошмой топчан, и вновь вступал в борьбу с зеленым змием.

Лет Ларионову было немало, и изрядную их часть станционный смотритель посвятил служению Бахусу, отчего выглядел еще старше...

Под глазом у титулярного советника красовался огромный синяк, полученный, судя по оттенку, дня три назад. Сомнений нет — как бы ни развивался запой, манкировать своими обязанностями Ларионов начал уже тогда. И, видимо, был подвигнут на их исполнение, — можно пари держать, гвардейцем, едущим по казенной надобности. Военные-армейцы тоже не сахар для нерадивых смотрителей, но руки сразу не распускают.

А сегодня титулярному советнику не повезло еще сильнее...

В качестве увертюры к разговору кнут рассек воздух и хлестнул по штофу. Тот был добротный, с толстыми стенками, но разлетелся так, словно был бокалом ажурного муранского стекла... Чему удивляться не стоило — ежели умеючи махнуть, а он умел, то вшитая в кончик кнута пуля летит со скоростью пистолетной.

Штоф развалился. Сильно запахло водкой дурной очистки. На столе случился маленький потоп: смыл крошки, подтопил объедки и всерьез угрожал жизни двух невезучих тараканов.

Ларионов не издал ни звука. Разинув рот, он глядел на водочный потоп с ужасом и изумлением, словно Ной-пропойца, забывший по пьянке Божье повеление и не построивший ковчег. Здоровый глаз у Ноя Ларионова широко распахнулся, и даже щелочка другого глаза, подбитого и заплывшего, стала чуть шире.

Затем глаз и щелочка уставились на владельца карающего бича. Ужаса на лице Ларионова стало меньше, но не терпящая пустоты природа немедленно возместила ущерб лишней порцией изумления.

Наверное, смотритель ожидал увидеть очередного гвардейца. Но увидел человека в мундире всего лишь Коммерц-коллегии, чиновники коей не славятся рукоприкладными выходками.

Но не объяснять же, что мундир никакого отношения к занятиям своего владельца не имеет, и выбран лишь ввиду того, что меньше вызывает подозрений: контора у Коллегии расквартирована в Москве, три экспедиции — в Санкт-Петербурге, а чиновники по разным надобностям разъезжают по всем губерниям, примелькались...

Объяснять не надо. Кнут все растолкует лучше.

И растолковал... Еще один свистящий взмах — и плетеная кожа змеей обвила ножку стула и буквально-таки выдрала его из-под смотрителя.

Затем началась процедура протрезвления, вразумления и возвращения к служебным обязанностям, и, возможно, даже к семейному очагу, ежели таковой у пропойцы еще сохранился... Проще говоря, началась порка.

Хватило десятка или чуть более ударов — аккуратных, пуля ударялась об пол рядом с телом, а плетеный кончик рвал мундир и портил кожу, но плоть до кости не рассекал. Когда смотритель вспомнил о своем дворянском достоинстве, и о том, что таковое никак не предполагает телесных наказаний, и даже попытался сформулировать сию мысль, и даже был близок к успеху, — он решил, что достаточно. Вовремя подошел, что ни говори. Осилил бы смотритель с утра хоть полштофа, его уже ничто бы не проняло...

Он прекратил экзекуцию, позволил Ларионову — покрасневшему и встрепанному — подняться на четвереньки, а затем и на ноги.

Взял за шиворот, подтащил к часто забранному окну, показал на двор.

— Бричку видишь? Вели заложить курьерских.

Ларионов, только что лицом напоминавший сваренного рака, побледнел. Стоял, растерянно переводя взгляд с брички на кнут. Затем попытался объяснить дрожащим похмельным голосом, очень вежливо и осторожно, чем может грозить не только ему, но и чиновнику Коммерц-коллегии самовольное распоряжение лошадьми, предназначенными исключительно для фельдъегерской службы и для важных персон, в генеральских чинах пребывающих.

Тут не просто в отставку пойти придется, с позором и аннулированной выслугой, — а у него до пенсиона недостает всего пяти месяцев. Тут, милостивый государь, еще и несомненный визит в Петропавловку предстоит. В гости к обер-секретарю Шешковскому. А от этого господина, бывает, и баронессы пешочком домой уходят, когда он их отпустить соизволит. Потому что в карету сесть не могут. И вообще сесть не могут, стоя потом кушают и спят на животе немалое время.

Так что выбор у него, у смотрителя Ларионова, простой: порка обыденная либо порка с лишением пенсиона, за который он четверть века страдал на проклятой своей службе.

Вывод из сей речи не прозвучал, но подразумевался: хоть засеки, а курьерских не дам.

Степан Иванович будет доволен, когда услышит эту историю. Обер-секретарь Сената и фактический глава Тайной экспедиции потратил немало времени и сил, чтобы создать именно такую репутацию своей службе.

На самом же деле, ежели собрать всех дворян, якобы пострадавших от кнута «инквизитора», а слухами о пострадавших полнятся и обе столицы, и губернии, — собрать и заголить им якобы пострадавшие места, наплевав на приличия, то выяснится странное и удивительное... А именно то, что все свои показания они давали, даже пальцем не тронутые, — запрет государыни соблюдался строжайшим образом.

Иногда хватало просто мрачного вида казематов Петропавловки — не без задней мысли выбирал Степан Иванович место для присутствия, — и кнута, лежащего на столе... Иногда, для упорствующих, за тонкой перегородкой в соседнем помещении разыгрывали спектакль: кто-нибудь из нижних чинов хлестал арапником мешок с отрубями, а коллежский регистратор Пивобрюхов, талантом к лицедейству не обделенный, поначалу жалобно и натуралистически стонал, потом начинал вопить во весь голос... На том ломались даже записные упрямцы.

Сам он вступил в службу еще при Ушакове, когда кнут и впрямь был в чести, и даже баронессам, действительно, порою доставалось: иногда, как сегодня, приходилось вспомнить былое и напомнить другим, — но лишь вдали от присутствия и в мундире чужого ведомства... Рассказывать правду о нынешнем положении дел Ларионову он не стал. Нельзя, да и не поверит. Достал из потайного кармана бумагу, развернул перед носом смотрителя. Скомандовал:

— Читай.

Титулярный советник ко всему прочему был близорук: сощурил правый, здоровый глаз, забегал взглядом по сточкам... Документ предписывал выдавать его предъявителю лошадей вне очереди, а при нужде и курьерских, для фельдъегерской службы и генералов предназначенных, — а в книгу станционную проезжего не вписывать.

Предъявителю меж тем показалось, что Ларионов суть документа уже понял, и теперь внимательно изучает лишь одну строчку... Имя запоминает, наябедничать решил, пропойца.

— Не туда смотришь. Сюда смотри — на печать и на подпись.

Подписали бумагу двое: генерал-прокурор Сената князь Вяземский и обер-секретарь Шешковский.

А на вписанную в документ фамилию и впрямь внимание обращать не стоило... Таких документов и таких фамилий он сменил множество. Назови ее кому в Экспедиции — не поймут даже, что речь идет об их сослуживце... Зато прозвище Каин все и всем объяснит.

Каином его прозвали коллеги, прозвали за глаза, не решаясь произнести в лицо, но он знал о том, разумеется. Прозвище придумано было ими лишь за отметину — за шрам, спускающийся с головы на висок. Но оказалось уместным, и не только за шрам.

За Авеля тоже.