Мокрица

Пролог

Пролог.

Декабрь 2020 г. За 6 лет до основных событий.

Обычно Гришечкин спал мертвецким сном, иногда из-за его храпа они даже ругались с Соней, жена жаловалась, что не может уснуть, и выгоняла его в зал на диван, стоило ему накануне выпить баночку пива, как он начинал храпеть ещё громче. Но, этой ночью ветер выл так неистово, что Стёпа проснулся и не смог больше уснуть. Смартфон, как назло, разрядился до нуля. Когда ему осточертело лежать и тупо пялиться в потолок, он встал тихонечко, напялил трико и пошёл смотреть телевизор.

Долго и бездумно он щёлкал каналы и наконец остановил свой выбор на РЫН-ТВ. Он любил документалки и никогда не задумывался, правду ли говорят с экрана. Ему просто нравилось смотреть передачи про Бермудский треугольник, масонов, НЛО и прочую конспирологическую дребедень.

Сегодня ему повезло наткнуться на что-то новенькое. Репортёр вещал про Китежгорск, город, в котором якобы беспрестанно идёт дождь, и виной тому, по мнению журналиста, было климатическое оружие, над созданием которого власти работали тайком от людей.

Нашим властям Гришечкин не особо-то доверял, и если по телевизору критиковали депутатов и чиновников, он всегда мысленно соглашался и одобрительно поддакивал. Вот и эта передача пришлась ему явно по вкусу, и переключать он не стал, смотрел с большим интересом, а пузатый репортёр старательно нагонял жути:

— Китежгорск закрыт на карантин ещё с ноября, но власти отказываются вводить чрезвычайное положение. Разъяснять ситуацию официальные лица не хотят и от общения с нами отказываются… — то ли хвастался, то ли жаловался журналист, стоя на фоне бетонного КПП с аварийной лентой в жёлто-чёрную полоску.

Военные в резиновых чёрных дождевиках с капюшонами, пиксельной форме выглядели зловеще.

Они старались не попадать в кадр и грозили разбить камеру. Их мат был старательно запикан, но было и так понятно, куда они посылают назойливых журналюг….

Репортёр верещал что-то о свободе слова и правах человека, а потом кадр сменился, и показали щупленького старичка, тому по виду было лет 90, не меньше. Он говорил медленно, с длинными паузами и сильно шепелявил, но речь его была связной и логичной:

— В ноябре метель началась! — старичок махнул сухенькой ручонкой куда-то вдаль. — По второе этажи замело, туннели рыли, чтобы за хлебом сходить! А потом вдруг бац! — дед подключил весь свой артистизм, чтобы это «бац» звучало впечатляюще, и замахал руками в воздухе, изображая вспышку, — и дождь пошёл… И эти из речки вышли…— тут дед обвёл пальцами вокруг глаз, изображая то ли синяки, то ли очки…

— Кто эти? — спросил журналист, хотя было заметно, что перебивать старика этим вопросом не было никакой надобности. Он и сам охотно рассказывал дальше:

— Мокрицы и мокрицы… Глаза жёлтые, вокруг глаз синяки, а сами голые и худющие, тьфу! — старик с презрением плюнул на землю.

— То есть вы хотите сказать, что какие-то голые люди вышли прямо из реки? — переспросил журналист, зачем-то сделав акцент на слове «голые», будто то, тот факт, что люди были обнаружены, его заинтересовал гораздо больше, нежели то, что они появились из воды.

Старик задумался, соображая, правильно ли он понял вопрос, а потом с готовностью подтвердил:

— Ну да! Из речки вышли, и с озера тоже… Как у Пушкина:

«Чешуёй как жар горя, 33 богатыря…»

Только у Пушкина богатыри, а эти, тьфу! — дед снова с омерзением плюнул прямо под ноги журналисту, тот брезгливо скривился, но продолжил спрашивать:

— Их 33 было?

— Ну да, Пушкин так писал… И с ними дядька Черномор, — простодушно ответил старик, явно довольный возможностью блеснуть знанием классики.

— Да нет! Я не про Пушкина спрашиваю, а про этих, как вы выразились, мокрицов, их было 33? Вы видели?

— Нет, я не видел… — честно признался дед. — Я слышал?

— Что вы слышали? Они что, издают какие-то странные звуки? — задал журналист наводящий вопрос.

— Я слышал, люди говорят, потом будет всемирный, как в Библии!

Создателей передачи, видно, не устроил такой религиозный ответ дедушки, и камера снова взяла крупный план толстощёкого репортёра, тот сказал:

— Местные жители подтверждают, что в городе появились заражённые, так называемые мокрицы и мокрицы. Главный симптом заражения — это облысение, чрезмерная худоба и расширенные чёрные зрачки, а самая страшная и необъяснимая примета болезни — это жёлтые синяки вокруг глаз. По словам очевидцев, первые заражённые появились в городе, выйдя из водоёмов, без скафандров и специального оборудования.

Потом показали женщину лет пятидесяти, она говорила много, задыхаясь от возмущения:

— Я к дочке с зятем приехала, меня не пускают! Говорят, карантин, так что ж мне сумки теперь назад на своём горбу переть?! Колбаса-то пропадёт! Колбаса-то домашняя! И мяско стухнет! Кабана ведь специально зарезали, чтоб было чем угостить, а теперь что?! Теперь куда это всё?!

— То есть вы не местная? — переспросил журналист, сбитый с толку громким тоном нахрапистой бабёнки!

— Да нет же, с Сусульмана я! — гаркнула женщина в микрофон, возмутившись такой невнимательностью журналиста к своему горю, и повторила:

— Я к дочке с зятем в гости приехала! А тут такое… То ли болезнь какая-то, то ли конец света…

Журналист, испугавшись того, что и эта респондентка ударится в религиозные мифы, поспешил вернуть её в реальность вопросом:

— А что вам известно о ситуации в Китежгорске? Что вам говорят ваши родственники?

— Да ничего не говорят… — голос женщины дрогнул от поступающих слёз. — Дочка говорила, снегом их замело, а потом вдруг дождь пошёл и сугробы растаяли…И всё! Связи нету... — женщина расплакалась. Оператор показал её раскрасневшееся лицо с распухшим красным носом крупным планом. И кадр сменился видами Китежгорска с высоты птичьего полёта, снятыми с беспилотника.

Закадровый голос вещал:

— Вчера прорвало дамбу и затопило микрорайон Северный. Жителей эвакуировали в пункты временного содержания. Но покидать город власти запретили без объяснения причин. А въезд в Китечград теперь возможен только по пропускам. А это значит, что все 185000 жителей оказались в положении заложников у городских властей.

Есть версия, что аномальная погода установилась здесь из-за какой-то ошибки допущенной при испытаниях секретного климатического оружия.

В последний раз перед финальными титрами в кадре появился толстый репортёр. Несмотря дождевик, было видно, что он промок до нитки, по его лицу и волосам беспрестанно стекала дождевая вода.

— Мы будем следить за развитием событий и держать вас в курсе происходящего в Китечграде... С вами был специальный корреспондент канала РЫН-ТВ Сергей Брухунов.

— Не Брухунов, а Брехунов, — передразнил его Стёпа, намекая на слово «брехня». Сладко и протяжно зевнул, с досадой подумал, что через пару часов уже надо будет вставать на работу, выключил телевизор и пошёл спать.

А за окном метель всё больше набирала силу...

Ч. I Глава 1 Не в свою смену….

***

— Георгич, ты чего издеваешься что ли?! Ты что, хочешь, чтоб я сдох тамкак загнанная лошадь?! — Гришечкин даже сам от себя такого не ожидал. Но когда начальник с утра огорошил его новостью о том, что сегодня ему придётся переться ещё и в Малёвку, он возмутился так, что готов был набить Базулину морду!

— Ну а я тут при чём?! Чего ты на меня орёшь?! Я что ли виноват, что у Семёнова язва обострилась?! — вдруг сменил Георгий Георгиевич свой обычный начальственный тон на более примирительный. Он понимал: кроме Гришечкина больше работать некому. Если он сейчас не дай бог психанёт, то ему самому будет впору навьючивать на себя тяжеленые сумки и переться в метель. Ведь иначе старики на двух подшефных ему участках останутся без пенсии, а это настоящий форс-мажор! И если в Москве не дай бог узнают, то его и с должности могут погнать. Поэтому Георгий Георгиевич решил проявить невиданную для себя дипломатичность и по-хорошему уговорить почтальона.

Вообще-то Базулин был из той категории людей, которые на всех смотрят свысока. Его такая показная заносчивость многим показалась бы беспричинной, но все знали: Георгич, или как его за глаза называли Горыныч — сын институтского профессора, с детства росший ни в чём отказа не знающий, избалованный задира. И стоило ему чуть выбиться в начальники, как его и без того скверный характер испортился окончательно! Пожалуй, виною этому было не только чрезмерно раздутое чувство собственной важности, а и шаткое здоровье: Базулин страдал сахарным диабетом, но диеты не придерживался, да к тому же крепко подбухивал. От чего располнел до безобразия! Говорил сипло, с одышкой, и обладал удивительной способностью потеть даже в самую холодную погоду.

Вот и сейчас он промокнул лоб платком, хотя в кабинете гуляли сквозняки и было зябко.

«С похмелья, наверное!» — подумал непьющий Гришечкин, и ему вдруг сделалось физически неприятно смотреть на отёкшее, как водянка, лицо Базулина. Он усилием воли сдержался, чтобы не плюнуть на пол.

Стёпа чувствовал, что не на шутку завёлся, и хотя терпеть не мог конфликтов и ссор, тут как с цепи сорвался и не собирался уступать начальнику:

— Да какая к чёрту язва! Обострение хитрости у него! Просто не захотел на работу выходить, вот и всё! А то я Семёнова не знаю! Тот ещё баламут! Соврёт — недорого возьмёт! Придурился просто, чтоб на работу не выходить! Метель-то такая, что собаку из дома не выгонишь!

— Да какой соврёт?! Какой соврёт! — Горыныч всё-таки не выдержал пререканий и со злостью грохнул кулаком по столу, хотя звук удара не выразил всю степень его негодования: пухлая стопка бумаг, лежавшая на столе, как назло попалась под руку и смягчила удар.

— Его ещё на той неделе в Сусульман на скорой увезли! И больничный он оформил всё как положено! — Базулин с истеричной поспешностью принялся ворошить бумажки на столе, наконец отыскал нужную, натужно приподнял с кресла свою ожиревшую тушу и начал тыкать ею Стёпе прямо в лицо как неоспоримое доказательство правдивости своих слов.

— Вот, смотри! Язва у него! Язва! — проговорил он еще раз, мучимый одышкой.

— Да ну тебя к чёрту, Георгич, — Степан сделал попытку вырвать бумажку из рук начальника, чтобы изорвать в клочья и тем самым хоть немного выпустить пар. Но Базулин оказался проворнее и вовремя отдёрнул руку. — Какого хрена ты мне под нос суёшь эту писюльку свою! Ну пусть даже и правда Семёнов на больничном валяется, почему я его участок принимать должен?! — всё с той же горячностью гнул свою линию Стёпа. В душе он осознавал, что его слова звучат сейчас до неприличия цинично. Всё-таки они с Витьком Семёновым коллеги, и каким бы он ни был балаболом, но говорить с таким безразличием о товарище нехорошо, а уж тем более если речь идёт о здоровье.

Но в тот же момент как-то интуитивно, почти безотчётно соглашаться принимать чужой участок сейчас — это безумие! Ведь если позволить оборзевшему Горынычу взвалить на него участок, то уж точно не успеет вернуться засветло, а шастать по ночи по отдалённому, полузаброшенному хутору, да ещё и в такую метель — это смертельно опасно! Могут собаки бродячие напасть или даже волки!

Стёпа в глубине души понимал, что переубедить начальника не удастся и в Малёвку всё равно придётся идти, продолжал упрямо повторять:

— Я тут при чём, что он заболел?! Пошли кого-нибудь другого! Почему я?! Почему чуть что, так сразу Гришечкин?!

— Ну какого я, Стёпа, пошлю кого?! Тамару, которой восьмой десяток?! — махнул пухлой ручонкой Георгий Георгиевич куда-то в сторону двери, как бы метафорически указывая на пожилую сортировщицу писем Тамару Валентиновну Агибалову, которой в действительности там, конечно же, не стояло…

— Ну не знаю! — продолжил спорить Степан уже заметно поникшим голосом. — Позвони в район, пусть «буханку» пришлют! Опиши ситуацию, скажи, мол, так и так… Почему я должен пешкодралом чесать по такой метели?! У нас вообще-то ЧС объявили! — напомнил почтальон, надеясь, что для начальника это станет серьёзным аргументом.

Но Горыныч лишь со злой иронией хмыкнул в ответ, давая понять, что Гришечкин сморозил несусветную ерунду и никуда звонить он не собирается.

— Да наплевать им!!! — произнося эту фразу, Георгий Георгиевич был так возмущён, что ему даже ненадолго удалось победить одышку, и его обычно слабый голос вдруг обрёл театральную мощь. — Что они скажут?! — кивнул он с презрением на стационарный телефон на своём столе. — Они скажут: «ждите!» А чего ждать?! Неизвестно, когда закончится эта чёртова метель! По прогнозам, ещё неделю будет сыпать точно! А если старики пенсию не получат, нам тут всем небо с овчинку покажется! Так что выручай, Степан Евгеньевич! Не для себя же прошу, не ради своей прихоти! Старики ведь ждут, они и так-то от пенсии до пенсии если доживают, а тут ещё такой коллапс…

— Ну ладно, чёрт с тобой! — обречённо сказал Гришечкин и подписал подсунутый ему акт приёмки с таким муторным чувством, будто заключает контракт с дьяволом…

***

Разгневанный Степан пулей выскочил на улицу и тут же захлебнулся ледяным ветром.

Глаза от снега защипало так, будто перцовкой в них брызнули, и он тут же ослеп, и на мгновение даже потерял равновесие.

Ветер бил порывами, словно невидимый ледяной великан колотил по нему кулаками, а в подмогу ему такой же невидимый глазу чёрт хлестал по щекам своим седым колким хвостом из снежинок.

Гришечкин показался сам себе пустым фантиком, выброшенным за ненадобностью на растерзание стихии. И вдруг загрустил так, что будь он женщиной, то наверняка расплакался бы от отчаяния. Но он был воспитан по-другому и не мог позволить себе слёз, поэтому лишь с горечью прикусил ус и проглотил обиду.

Ему сделалось так погано на душе, что вдруг нестерпимо захотелось услышать хоть от кого-то слова поддержки. И он решил позвонить жене, тем более что нужно было предупредить Соню о том, что он задерживается на работе допоздна.

Выудить смартфон из внутреннего кармана быстро не получилось: в этой овечьей дублёнке он всегда чувствовал себя неловким, как пингвин. Носил её всегда без удовольствия, но в крайнем случае всё же приходилось надевать: вещь была хоть уже и не новая — воротник и меховые опушки рукавов сильно скатались, а кое-где уже стали проявляться потёртости, — но от холода эта старенькая дублёнка спасала по-прежнему гораздо лучше, чем его дорогой пуховик, который хоть и был новее, но в крепкие морозы пылился в шкафу за ненадобностью.

Наконец Стёпа глянул на экран мобильника, который приходилось постоянно протирать: снежинки засыпали его так быстро, что Гришечкин даже испугался, что аппарат промокнет и сломается. Связи не было, и он уж было поторопился спрятать телефон назад в карман, но потом передумал и вновь вернулся в здание почты.

От тепла и света он тут же чуть сомлел, будто в парное молоко окунулся. Да и мобильник ожил тоже: на экране появились три антенки, что свидетельствовало о том, что связь хоть и нестабильна, но сигнал всё же есть.

Гришечкин несказанно обрадовался и принялся звонить Соне. Та долго не брала трубку, но наконец он услышал родной и милый сердцу голос жены:

— Алло! — отозвалась она, и у Гришечкина сразу даже чуточку отлегло от сердца.

— Алло! Соня! Соня! Ты слышишь?! — окликал её Стёпа, тревожась о том, как бы не прервалась связь.

— Что?! Я слушаю! Говори, что ты хотел?! — до слуха Гришечкина донеслись звуки из кухни. Хотя Соня ещё ничего толком не сказала, но по её тону сразу стало понятно, что она на работе и не горит особым желанием с ним разговаривать.

Он на секунду растерялся от того, какой у неё был неприветливый голос, и когда она снова спросила

— Чего ты хочешь?! Зачем звонишь?!

Гришечкин окончательно растерялся от такого напора и вдруг ляпнул то, что сейчас действительно было у него на душе:

— Я люблю тебя! — сказал он, хотя вовсе не собирался произносить это вслух.

Жена явно не оценила его душевного порыва: презрительно хмыкнула и спросила с усмешкой:

— Ты чего, с ума сошёл, что ли?!

— Да нет, я просто… — Степан умолк на секунду, подбирая слова. Ну не успел ничего сказать. Соня перебила его с раздражением:

— Ну а зачем тогда звонишь?! Я на работе занята, а ты отвлекаешь меня по пустякам! Чего хотел?! Говори быстро!

Последняя фраза жены была исковеркана треском помех, но он всё же расслышал нетерпеливый её вопрос и поспешил ответить, чтобы не нервировать супругу ещё больше:

— Я хотел сказать, что задержусь на работе! Соня, ты слышишь?! Меня Георгич в Малёвку отправляет! Ты слышишь?

Вместо ответа он опять услышал электронный треск и шипение.

— Чего?! Чего?! Стёпа, я не слышу тебя! Алло! — пыталась докричаться до него жена.

— Я говорю: ещё в Малёвку пойду! Горыныч заставил Семёнова подменять!

— Чего?! — ещё раз переспросила жена.

И Гришечкин с досадой подумал, что ему снова придётся повторять эту фразу, но на сей раз оказалось, что Соня расслышала его слова, а переспросила просто так, не сразу поверив своим ушам.

— В Малёвку??? Сегодня??? В такую метель?! Ты чего, с ума сошёл что ли, Гришечкин?! — удивилась она, не скрывая своего возмущения.

— А я тут при чём?! Георгич сказал — больше некому…

— А Витька что?! Витька где?!

— Язва у него! — ответил Стёпа. Но его слова поглотил электронный шум помех, и он тут же повторил, не дожидаясь, пока Соня переспросит:

— Язва у него! В больнице он! Ты слышишь?!

— Да! — ответила Соня и даже матюкнулась от обиды. — И во сколько же ты будешь дома?!

— Не знаю! Поздно! Ты не жди, ужинай без меня! — сказал Гришечкин. Когда ещё эта фраза возникла у него в мыслях, то казалось вполне будничной и обыденной, но сейчас, когда он произнёс вслух: «Ты не жди меня!» — то в сказанных словах ему вдруг почудилось что-то недоброе и сердце опять заныло от тоски. И он хоть и боялся снова быть осмеянным, но произнёс теперь уже сознательно:

— Соня! Я вас с Илоной очень люблю, ты слышишь?

— Он вообще видел, что на улице творится?! — жена пропустила его признание мимо ушей и принялась возмущаться. — Совсем оборзел твой Горыныч! Тебя же там насмерть заметёт!

Стёпу аж передёрнуло от того, насколько безразлично жена говорит о его смерти как о чём-то обыденном. И он со злостью сжал зубы, чтобы не рявкнуть: «Заткнись! Не говори так!» Но следующая её фраза ошеломила его не меньше:

— Он хоть сверхурочные заплатит тебе?!

Стёпа молчал: он не знал, какие слова подобрать, чтобы признаться, что он даже и не подумал потребовать с Горыныча доплату.

— Не знаю… — растерянно произнёс он.

— Что значит «не знаю»?! — тут же взвилась жена как ужаленная. — А почему ж ты ему не сказал?!

— Ну ладно! Сонь, давай! Дома поговорим, а то слышно плохо! — поспешил Степан прервать разговор, предчувствуя ссору. Но отвязаться от разгневанной супруги было непросто.

— Стой! Подожди! Скажи ему! Хорошо?!

— Ладно… — с неохотой пообещал Стёпа заранее зная, что не сдержит слово.

— Скажи ему, что не пойдёшь без оплаты! Ты понял?! — в приказном тоне повторила жена. Чуть смягчилась и объяснила: — А то Новый год на носу… Я платье себе хотела новое купить.... Ты слышишь, Стёпа?!

— Слышу, но до Нового года еще месяц почти, да и вообще, зачем тебе платье? Мы же вроде дома собрались отмечать? — искренне удивился Гришечкин.

— Да?! А мы с тобой вообще где-то ещё бываем кроме дома?! — в интонациях супруги сочился яд, и Стёпа понял: теперь-то уж ему точно не избежать скандала и когда он вернётся домой она устроит ему «концерт» со слезами и криками.

— Ладно, Сонь! Всё пока! Илоне привет передавай! Поцелуй её за меня!

Треск в мобильнике снова поглотил всю фразу и до Сони донёсся лишь одно только слово «Поцелуй!» Она неправильно поняла и подумала, что муж говорит ей: «Целую!»:

— Да ну тебя нафиг, Гришечкин! Заколебал ты меня уже со своими телячьими нежностями. Как маленький! Я на работе! Некогда мне! — выпалила она окончательно выйдя из себя и бросила трубку…