Мои Письма

Глава 1

Катрис

Она сидела в одиночестве довольно давно. Буквы и цифры то сливались, то рябили, а в какой-то момент стали совершенно неразличимы. Так Катрис и поняла, что наступил вечер. Прислушалась к шуму — тихо. Видимо, работники уже разбежались, а посетителей сегодня не пускали — понедельник. По понедельникам галерея не работала. Хотя и в другие дни, когда двери были радушно открыты, людей особо не водилось с некоторых пор. Осталось полагаться только на выставки.

Катрис тяжело вздохнула, перебирая бумаги. Что же делать? Где взять деньги? Хоть самой картины пиши, на художников никакой надежды. Половина уже сбежала к этому идиоту, а вторая проводила время не за работой, а в шумной компании с друзьями-собутыльниками. Катрис ударила ладонью по столу. Вот если бы все делали так, как она скажет! Говорит, нужна картина к выставке — вот и картина. Сейчас же хоть намекнешь, что пора бы поторапливаться, так сразу начинают тянуть песню про отсутствие вдохновения и тяжёлую судьбу художника. Ох! Дать бы им по голове разок, чтобы мозги на место встали, но нельзя. Так и последних художников растеряет.

Если к выставке Кира не приготовит ничего нового, то вероятность, что хоть кого-то купят исчезнет. Старые работы, которые опять пришлось выставлять, не привлекут должного внимания без новой, основной. «Девочку» продавать нельзя, тогда вообще загнуться без основы.

Катрис застонала, а затем, хорошенько похлопав себя по щекам, решила, что ночь в галерее — это даже романтично.

Письмо 1. К писателю.

Есть ли что-то страшнее неизвестности? Наверно, у каждого найдется мешок больших и маленьких страхов за спиной, но спроси его, незнакомца, идущего по своим делам, есть ли что-то страшнее завтра, он ответит — нет. Неизвестность приводит нас в самые темные уголки сознания и выдумок, сподвигает на великие поступки.

Нет, опять занесло не туда.

Тебе придется меня простить. На самом деле, мне хотелось рассказать совершенно о другом, но начинать письма с подобного неприлично.

Когда я рисую картины в просторной студии, залитой холодными утренними лучами, неизвестность исчезает. По началу кажется, что она за дверью. Что нарисовать? Какие использовать краски? Но на самом деле, все уже давно решено. Все решила бессонница и прекрасный туман, окутывающий город. Холодный пол, на котором я стою босиком и милый продавец булочек, сказавший, что у меня красивые глаза. Вчерашний дождь, из-за которого вся одежда промокла насквозь.

Прости за долгое вступление! Я не могла не поделиться страхами. Ты же знаешь, насколько я впечатлительна.

Как продвигается роман? Все только и говорят о твоей новой книге, иногда спрашивают меня, но я верно молчу, храня секреты. Надеюсь, ты назовешь одну из героинь в мою честь. Или хотя бы чью-то собаку. Но обязательно сделай эту собаку счастливой.

Надвигается выставка, и нервы на пределе. Катрис постоянно звонит, но я не беру трубку. Нужна новая картина, а пальцы даже не могут удержать кисть. Боже, как она злится! Прошлым вечером поджидала у квартиры. Увидев ее, я резко повернула назад и еще час бродила по закоулкам, лишь бы случайно не столкнуться. Но все равно пожелай удачи, ведь скоро придется биться с ней и ее отвратительной и неуемной верой в мой талант.

…

Катрис все-таки дотянула до меня длинные пальцы и пришлось объясняться, где картина. Лгунья из меня плохая, ведь вся та маленькая, абсолютно невинная, по моему мнению, ложь вылетела из головы. Я начала говорить о том, что работа почти готова и та птица, что получается, впечатлит гостей Катрис. К сожалению, ее память не так плоха, как моя, и она прекрасно помнила, что в прошлый раз впечатлять должна была не птица, а пейзаж. Стоит ли упоминать, что, по ее мнению, мои небылицы подобны поеданию детей? Пришлось идти в галерею, для вдохновения, как сказала она.

День был дождливый и ветреный, как и все осенние дни, вгоняющие в тоску. Но именно в это время я чувствую умиротворение и спокойствие. Наконец, то, что у меня на душе совпадает с душой природы. Так вот, денек был премерзкий. До места недалеко, но мы поехали на такси. Катрис никогда не рисковала укладкой.

В галерее оказалось прохладно, картины охватывал сумрак, придавая больше загадочности и красоты, чем было на самом деле. На секунду взгляд столкнулся с собственной работой, и даже показалось, что она неплоха.

— Теперь я тебя не отпущу, — сказала Катрис, переступив порог. — По крайней мере до тех пор, пока ты не придешь в себя и не почувствуешь готовность работать.

Ее слова удивили, ведь я была совершенно в себе, а готовность работать не чувствовала никогда.

— Я в порядке, — голос отразился от стен, но она даже не взглянула.

Возможно, Катрис в чем-то да права. Это место одновременно придавало уверенности и приводило в уныние. Все лучшие художники города выставляли работы именно здесь. Пейзажи, абстракция или мои любимые портреты, галерея собирала всех вне зависимости от личности, лишь бы работы были хороши. Стены выкрашены в светло-серый цвет, потолок подпирают колонны, но они никогда не казались вычурными. Зал — холодный и отстраненный, как и картины. Темные цвета, плачущие глаза, отчаяние. Галерея знала, как встретить гостей. Большинство моих работ весит на втором этаже, более теплом, мягком и деликатном. Здесь лишь «Девочка».

— Многие художники впадают в депрессию осенью, — голос Катрис оказался слишком звучным и звонким, разрезающим толстую и холодную отчужденность стен. За шесть лет так и не привыкла к первому этажу.

Я закатила глаза. Не знаю, увидела Катрис или нет, но силой загнав наверх, она ушла, бросив напоследок:

— Никаких плачущих и убогих. Больше любви и тепла — вот, что люди хотят видеть.

В этом сомнений не возникало — люди хотят видеть радость. Я тоже, но откуда же ее взять?

Второй этаж создавал совершенно иное настроение. Одни стены теплого кофейного цвета, другие — темно-зеленые. Картины будто жались друг к другу, пытаясь прикоснуться, в то время как внизу они держали почтительное, безразличное расстояние. Четыре мои работы, одна за другой весели в центре, весело смотря на входящих. Я надеюсь, что они весело смотрели, такова была задумка. Точнее то, что я озвучила Катрис.

На первой — несколько маленьких детей, играющих во дворе и настолько поглощенных своими важными делами, что заметить вдалеке строгие и напуганные глаза мам у них не получалось. На второй — цветущая сирень, которую видно из окна моей спальни. Даже сейчас помню ее дурманящий запах, заставлявший застыть на месте и ненасытно глотать воздух. На третей мама, помнишь я рассказывала о ней? Добрые глаза и легкая улыбка — тогда она приезжала в гости на пару дней. Четвертая — портрет одной знакомой. Не понимаю, к чему Катрис нужна пятая? Для красивого числа? К тому же они были написаны так давно, Катрис достала их из закромов.

Каждая из них возвращает в прошлое, которое хочется забыть. Что же должно произойти, чтобы написать пятую? Задумавшись, я даже не заметила, как молодой парень оказался рядом.

— Красивые картины, — сказал он, и я вздрогнула от неожиданности. Мне всегда было неловко обсуждать собственные работы.

— Вам так кажется?

— Да, — он подошел ближе. — Особенно вот эта хороша, — он указал на портрет знакомой. — Такие красивые синие глаза.

На самом деле эта знакомая была ужасно надменна и, к сожалению, настолько же красива. Она меня раздражала и могла довести до истерики, но смотреть на нее с закрытым ртом было одно удовольствие.

— Вам не кажется, что не хватает пятой? — совершенно не зная, что ответить, я перевела тему. Неужели действительно не хватает еще одного полотна?

— Да, еще одна дополнила бы … — на секунду он замешкался, — коллекцию. Еще такая тематика.

— Неужели? — я посмотрела на него увереннее. — Разве у этой коллекции есть общая тематика? Мне кажется, они абсолютно разные.

Все ли художники умеют врать? Совершенно точно да — нельзя верить ни одному, особенно, когда они говорят о своих работах. Картины были связаны, но я никому не говорила об этом, даже Катрис. Только с тобой я могу поделиться, что полотна были нарисованы в самый запутанный год моей жизни.

Детей я увидела, когда возвращалась в квартиру — только переехала в город и еще с трудом находила дорогу домой. Случайно забрела в чужой двор и увидела их. Я остановилась и долго смотрела, а затем, наконец, вспомнив, как дойти до квартиры, побежала за карандашами с бумагой и вернулась. Я рисовала до тех пор, пока матери не взяли детей за маленькие ладошки и не увели. Кажется, они убежали далеко от дома, ничего не сказав.

Вернувшись к себе, я заплакала. Переезд всегда дается тяжело, дом остался так далеко, что перестал казаться реальным. Он и домом-то быть перестал. Того места, где выросла маленькая девочка Кира больше не существовало, оно, лишь захлопнулась дверь, изменило черты, постарело и перестало меня узнавать, будто страдало деменцией. Именно в тот день я поняла, что мой дом — не детство, не чужая квартира, в которой я оказалась случайно, нет. Он где-то в будущем и мне только предстоит его найти.

Знакомая сама себя называла Мари. Она курила до одури крепкие сигареты, пила вино во время обеда и рассуждала о смысле жизни свысока. А еще вела уроки у начинающих художников, которые толком не знали, как правильно точить карандаши. Пока Катрис искала мне квартиру, пришлось жить у нее.

— Вот как ты думаешь, зачем мы все пришли в этот мир? — И еще до того, как я успевала открыть рот, она продолжала. — Я считаю, чтобы наслаждаться им. Проживать каждый момент, впитывать в себя все эти…эмоции и чувства, и новые опыты.

Именно на этом моменте я понимала, что волосы пропахли дымом, чай остыл, а подобные мысли приходили в голову, когда я была в средней школе. Об этом я, конечно, умалчивала, как порядочная соседка.

Мама приехала на мой день рождения. Тогда я прожила в городе уже больше года, Катрис удалось найти приличное место, и мама не упала в обморок от встречи с Мари.

— И как тебе тут? — спросила она пока мы под руку шагали в центре. — Мне, например, как-то неуютно. Людей столько. И что-то они ходят туда-сюда.

— Нравится, — я даже почти не врала. — Ночью очень красиво, горят огни, будто в фильме. Людей и правда много.

В тот день мы прошлись по всем приятным местам, которые я успела найти, вкусно поели, выпили сладкого кофе и сходили в театр на постановку, которую обе не поняли. А за день до отъезда пришли в галерею. К сожалению, не было никаких новых открытий, поэтому покрасоваться в дорогих вечерних платьях, как я представляла, не получилось. Мы переступили порог в кроссовках, я показала картины, она сказала, что ее дочь талантлива. А затем, совершенно невзначай, она спросила, почему я никогда не рисовала ее. Вскоре был готов портрет.

Я не смогла его отдать. Даже не сказала, что сделала. Утром, в день отъезда, собрав вещи, я проводила ее на вокзал.

— Когда ты приедешь в следующий раз? — я пыталась перекричать подходящий поезд.

— Ох, не знаю. У меня же работа, да и дорога тяжело дается. Лучше бы ты приехала.

— Нет, — я замотала головой, убирая с лица волосы.

— Тебе пора отпустить то, что произошло, — строго сказала она. — Ладно, не будем об этом.

Так мы и расстались. Она до сих пор не знает о портрете, висящем на втором «счастливом» этаже галереи.

Сирень распустилась на следующий день после ее отъезда. Моя вторая весна в одиночестве.

И все это было так давно, что добавить новое полотно, еще не покрытое пылью, казалось кощунством.

— Так какая же картина должна быть пятой? — голос прозвучал слишком высоко.

— Ну, не знаю, — замялся парень. — Может быть, еще один портрет?

— Например, ваш? — Неловкость и стеснение растворились в воздухе. Он начал меня раздражать.

Парень поднял брови в удивлении и как-то глупо, по-детски улыбнулся.

— Я, конечно, хотел сказать между строк, но вы меня раскусили. Нарисуете?

И он стоял, пялясь на меня, как идиот, представляешь? Естественно, так я ему и сказала, а он, почему-то расстроился и ушел. Возможно, я была немного грубовата, но разве можно так нагло прерывать одиночество и поток самобичевания? Пусть сначала заставит меня страдать, а уж потом поговорим о картинах.

В общем, день шел неудачно. Вдохновение — это, конечно, не вымысел, но оно безусловно переоценено. Без долгой и упорной работы ты ничего не добьешься. Конечно, если ты не гений. А я гением не была, поэтому приходилось работать.

Я посмотрела на картины других художников, хоть и видела их миллион раз. Думала, что хоть какая-то сносная идея придет на ум, но в голову лез лишь тот наглец и разъяренная Катрис.

У меня не было схемы работы, проверенного метода, который применялся из раза в раз, но за то время, что рисование существует в моей жизни, два факта четко осели в голове: хорошую картину можно написать, если пережить сильные негативные эмоции или же если полностью очистить голову. Ни мыслей, ни эмоций. Удивительный парадокс — либо ты в середине бушующего шторма, либо качаешься на волнах в штиль. В моем случае третьего не давно. Будь то мелкие проблемы, вроде капающего крана или одно крохотное дело, которое нужно выполнить, при таких обстоятельствах ни одной хорошей работы из-под кисти не выйдет. Все они становились блеклыми, поверхностными и неинтересными. И так как в тот момент сильные эмоции не переливались через край, капая из глаз, пришлось выбрать второй вариант.

Я села на пуфик напротив одной из картин, прикрыла веки и представила, что качаюсь по волнам будто лодка без рыболовов. Ни солнца, ни облаков. Лишь слабый ветер в вакууме мыслей. Не существует ничего, кроме воды и прохладного воздуха, касающегося щек, ресниц, волос. Ни звука, ни птиц. Только лодка, на дне которой лежу я, покачиваясь из стороны в сторону.

Подол золотистого платья. Тонкая рука держащая ткань. Что за ткань? Не пойму, вижу лишь цвет, но точно знаю, что под ней есть подкладка, женщине было бы неприятно, если бы парча касалась тела. Да, женщина! Точно. Она, наверное…

Оглушающий шум прервал поток. Такой, что нужно было заткнуть уши, чтобы не сойти с ума. Пожарная тревога? Или сигнализация?

Я быстро спустилась вниз, и увидела Катрис. Она пыталась что-то спросить у охранника, но, очевидно, они друг друга совершенно не слышали. Увидев меня, махнула в сторону выхода, и вместе мы выскочили наружу.

Знаешь, мне всегда было интересно, как ты придумываешь истории. Нужен ведь зачин, захватывающие повороты сюжета, конфликт. Но, мне кажется, это не самое сложное. Многие начинают историю, но вот закончить ее удается не каждому. А закончить хорошо могут лишь единицы. Ты как раз из таких. Так вот, мне всегда было интересно, как ты это делаешь. Знаешь ли, чем все закончится, когда пишешь первое предложение пролога? Или книжные герои, совсем как мы, сами строят свою судьбу? Прописал бы ты такой сюжетный поворот как сигнализация? Или устроил бы поджег?

Не знаю, чем закончится моя история, но жаль, что ее пишешь не ты.

— Да, сигнализация, — Катрис звонила в фирму, которая охраняла галерею. — Вы можете выключить ее? Я себя не слышу, не то, что вас. Да, код два-четыре-три-восемь. Хорошо, жду.

Через минуту невыносимое завывание прекратилось.

— Они сказали, не входить, — Катрис убрала телефон в карман. — Концерт может опять начаться. Нужно подождать, чтобы все проверили. Видимо, кто-то вломился в одну из комнат на сигнализации. Или просто крыса какая-нибудь в подвал забралась.

Так втроем мы и простояли под холодным ветром, забирающимся под пальто, пока они не приехали.

— Так, что тут у вас происходит, хулиганы, — сказал взрослый мужчина с усами, тяжело выбираясь с переднего сидения.

Катрис быстро объяснила ситуацию, и они скрылись за дверью. Вернулись минут через сорок.

— Вот в чем дело, — начал тот же мужчина, видимо, он был главным. — Кто-то в подвале разбил все окна, и там… в общем, вам лучше самим посмотреть.

Стекло было повсюду. Не знаю, как им удалось, но подвал, который и так был не в лучшем состоянии, стал выглядеть апокалиптически. Раньше в нем хранились картины, но из-за сырости пришлось переместить полотна в один из кабинетов на верхнем этаже.

На полу валялись кирпичи, которыми и разбили окна, а на стенах баллончиками выведены непристойные надписи. Большинство из них включало имя «Катрис». Я взглянула не нее, ожидая увидеть ужас или хотя бы смятение, но она была спокойна. Руки сложены на груди, взгляд методично осматривает стены, будто уже придумывает, как все убрать.

— Кто-то залез к вам, — сказал рабочий. — В нескольких местах снесли датчики. Да еще, видите чего, писульки эти писали. Поэтому сигнализация и орала, не прекращая. Датчики сработали. Может, они бы и из подвала вышли, если бы не она. Может, вообще бы, вам это… того… картины порезали бы.

После этих слов по телу пробежала дрожь от мысли, что пришлось бы рисовать не одну, а пять картин к выставке.

Я представляла человека, который мог бы это сделать.

…

Когда Катрис заметила меня и предложила эксклюзивный контракт, она сразу рассказала о Гиппократе.

— Так, скажу сразу, чтобы потом не было непонимания между нами, — начала она деловито. Тогда мы, кажется, сидели в местном ресторане в моем родном городе. — У нас не я одна ищу талантливых художников и везу их в столицу. Есть еще один, — она прокашлялась, — человек.

— Что за человек? — спросила я, громко отхлебывая чай.

Ей это не понравилось.

— Ты можешь, — она замахала рукой, — так не делать?

— Хорошо, — я отхлебнула опять. Она закатила глаза.

— Намучаюсь же я с тобой. Ладно, потом разберемся. Его зовут Гиппократ, он тоже содержит галерею. Мой прямой конкурент. Конечно, в городе есть и другие выставочные залы, но там ничего стоящего нет, только отчаявшиеся пьянчуги. Так вот. Если мы подпишем контракт, ты сможешь выставляться только у меня три года, даже если этот…

— Гиппократ, — напомнила я.

— Да, Гиппократ, — Катрис начала обмахиваться меню и несколько мужчин из-за соседних столиков чуть не свернули шеи. — Даже если он предложит, ты не сможешь с ним работать. По крайней мере три года. А дальше, если нас обеих все будет устраивать, мы его переподпишем уже на пять лет. Если же нет, ты сможешь уйти к нему.

— А мои картины?

— Заберешь с собой, что останется. Я в отличие от других собственность художников никогда не присваивала.

— Гиппократ забирает картины? Разве так можно делать?

— Можно или не можно, разное случается. Особенно, если невнимательно читать договоры. Я про него тебе рассказывать не буду, подумаешь, что специально наговариваю. Мы, знаешь ли, не в лучших отношениях. Захочешь узнать подробнее — как-нибудь информацию раздобудешь. Просто предупреждаю, будь с ним осторожна, он точно захочет тебя к рукам прибрать, но я не дам.

Помню, что этот диалог вызвал противоречивые эмоции. Могу ли я сразу пойти к нему, не заключая контракт с Катрис? Зачем она тогда вообще рассказала о нем? Она не выглядела глупой женщиной, наоборот, во всем облике читалась уверенность, сила и ум, такие люди меня всегда восхищали. Именно поэтому я подписала контракт с ней. А еще потому, что она женщина, с мужчинами мне всегда было тяжело работать. Это решение оказалось одним из лучших в моей жизни.

…

— Ладно, понятно все, — стекло захрустело под каблуками Катрис. — Новые датчики установить сможете?

— Да сможем, конечно, только это будет стоить денег.

— Честно сказать, я даже не думала, что вы все сделаете за мои красивые глаза. Хотя могли бы, — она подмигнула, и мужчина неловко переступил с ноги на ногу. Из-за усов показались розовые пятна на щеках. — Позовите уборщиц, у них сегодня много работы будет, — обратилась она к охраннику. — Кира, — карие глаза добрались до меня, — иди пиши. Пока есть где выставляться.

Поэтому мне пора заканчивать и приниматься за картину. Пожелай мне сил.

С любовью,

Кира.

Катрис

Дверь сама захлопнулась за Катрис, лишь она вошла в кабинет и тяжело опустилась за стол. Вот же детская выходка, иначе и не скажешь. Написал на заборе непристойности и радуется. К чему подобные зверства? Он и так медленно обходит ее в гонке за первенство. Нужно поискать спонсоров среди старых знакомых, но с большинством связь оборвала либо она сама, либо же слухи, пугающие высшее общество сильнее отсутствие икры на черном хлебе с маслом.

В дверь постучали.

— Входите, — устало отозвалась Катрис.

В дверной проем протиснулся немолодой мужчина уже с седеющими кудрявыми волосами чуть выше плеч. Большие синие круги под глазами давно обосновались на его лице, и Катрис не удивилась измученному виду и потрепанной одежде. А одет мужчина был неаккуратно, но дорого. На белом вороте рубашки красовалось пятно неопределённого цвета, и Катрис очень хотелось надеяться, что оно от акварели, но лишь мужчина приблизился и задышал в ее сторону, присев на стул напротив, стало понятно, что надежда эта безумна. На помятом пиджаке глубокого черного цвета, отсутствовала пара пуговиц, а галстук некрасиво свисал с красной шеи. Руки он положил на стол и нервно начал перебирать браслет, снятый с запястья длинными пальцами. Вот что в нем было самым красивым. Пальцы, как у пианиста.

— Давай, Давид. Говори, что хотел.

Катрис не питала иллюзий. Давид посещал ее лишь в крайних случаях, в остальное время предпочитая избегать настырную, громкую женщину, от которой болела голова. Так он ей и сказал однажды.

— Понимаешь, Катрис, — он начал стучать по столу, не поднимая глаза, а смотря то в сторону, то поверх. — Времена сейчас тяжелые, денег не хватает, а ты платишь копейки.

Она подняла брови, но глаза так и смотрели надменно. Немного наклонила голову, и открылась тонкая шея. Катрис походила на кошку, которую хочется погладить, но такая точно не дастся, а лишь оставит длинный красный след и досаду.

Давид занервничал сильнее.

— Я понимаю, что сейчас нам всем непросто, — он разорвал капкан рук и провел ладонью по волосам. — Но и ты должна понять, что в такой обстановке…

— К делу уже переходи, — прервала Катрис, недовольно сощурив глаза. — Распыляться тут не надо. И без тебя есть, чем заняться.

— Я бы хотел десятипроцентную прибавку к выплатам с выставок, — выпалил Давид.

— Вот оно что, — она опустилась грудью на стол и оказалась в нескольких сантиметрах от Давида.

Он хотел отодвинуться, но ее глаза, уже не глаза кошки, а удава-гипнотизера, не позволили и на секунду Давид забыл, как дышать.

— Я и так хорошо тебе плачу, разве нет? Беру самый низкий процент за продажу. Меньше ты нигде не найдешь.

— Это верно. Но Гиппократ предлагает условия получше.

— Вот как! — Катрис придвинулась еще ближе и, взяв в руку кончик галстука, начала наматывать на запястье. Удав был готов заглотить мышку, но Давид все не мог вспомнить, как двигаться. — И какие же условия он предлагает?

— Я не могу сказать, это же тайна, — забормотал он, и с большим трудом поднял руку, чтобы вырвать галстук, но Катрис не позволила.

Флиртующая улыбка исчезла с лица, оно сделалось суровым. Будто в миг ее черты заострились и из очаровательной мечты, кружащей головы мужчинам, она превратилась в сильную женщину с цепкими пальцами.

— Какие, — повторила она громче, все еще держа галстук, — условия.

— Да, он предлагает меньший процент за продажу картин, но выплату за билеты! Плюсом всякие бонусы, и он обещал не настаивать на новых работах, как ты, — ответил Давид, нехотя.

— Какие бонусы? — Катрис разочарованно вздохнула и откинулась на спинку стула, отпуская галстук.

Давид, немного осмелев и расправив плечи, ответил уже громче:

— Например, если купят две картины одновременно. Или клиент несколько раз подряд купит одного и того же художника.

— Как мило. Чем-то даже напоминает продуктовый магазин с полупросроченными товарами.

Катрис больше не смотрела на Давида. Он был не первым, кто пришел с подобными заявлением, но каждый раз она удивлялась, насколько нужно быть глупыми, чтобы поверить кабальному договору.

— Знаешь, Давид, ты меня поражаешь, — она скривила губы в недовольстве. От той хитрой, соблазнительной кошки не осталась и следа. — Ты хоть договор прочитал?

— Ну я пролистал, — встряхнул он кудрями, уже готовясь играть в обиженного творца.

— Как пролистал? Обмахиваясь им, пока вы курили сигары и пили коньяк?

Он недовольно насупился и скрестил руки.

— Вообще-то нет. Я все прочел, и насколько могу судить, его условия действительно выгоднее твоих. И он сказал, что выплатит все неустойки за расторжения контракта раньше времени.

— Сам? Или вычтет из твоих продаж? Все, что интересует Гиппократа — это нажива. Я знаю, что он предлагает всего лишь сорок процентов за продажу, в то время как здесь я получаю сорок. Он наверняка томно прошептал, что большую часть ты будешь получать за выставки, посетителей и их билеты. Но вот что скажи мне, любезный друг. Сколько, по-твоему, стоит вход в галерею? Не так уж и много. Копейки на самом деле. Да даже если удвоить ту сумму, что берут сейчас. Сколько посетителей за день встречает галерея? Даже в сезон. Во-первых, с каждым годом обычных посетителей все меньше и меньше. Во-вторых, Гиппократ не покрывает расходы на фуршет и маркетинг, поэтому, если ты, мой нерасторопный работник, сам не озаботишься продвижением картины, никто и не узнает талантливого художника Давида. Ну и самое вкусное. Конечно, часть денег за билеты ты получать будешь, но разве он не упоминал, что будет брать плату за то, что картины просто хранятся в галерее в период между выставками. Хитро он придумал, да? В итоге, все, что ты мог бы заработать с билетов, уйдет ему же за аренду места. А бонусы? Когда ты последний раз смог продать две картины одновременно одному человеку? Безусловно, такие удачи случаются, но часто ли?

— Катрис, возможно, я погорячился, но и ты не ангел. Бывает так давишь, что хоть к конкурентам беги, — Давид попытался улыбнуться, но уголки губ нервно задергались. — Если бы ты смягчилась хоть немного…

Он не договорил.

— Ладно. Я постараюсь впредь так не напирать, но и взамен жду большей преданности, чем ты проявил сейчас. Хочешь, чтобы я не торопила — рисуй вовремя.

Давид хотел сказать что-то еще, но Катрис уже опустила взгляд на бумаги, и он, нетвердой походкой, придерживая галстук, вышел из кабинета.

Оказавшись уже третьим художником, который пришел к ней с подобными запросами, Давид не знал, как сильно тревожилась Катрис. Всех трех она смогла отговорить от безрассудства смены галериста, но пятеро других, тех кого Гиппократ все же смог переманить, не приходили с безумными требованиями. У некоторых заканчивался контракт, поэтому удержать их оказалось невозможным. За остальных он и правда выплатил компенсацию.

Стены галереи медленно пустели, и Катрис, бегущая со всех ног, никак не могла поспеть и исправить ситуацию. Неужели она и правда была так жестока, что художники только и ждали другого предложения? Или Гиппократ умело окутывал их своими сладкими речами, как однажды окутал ее?

Но ведь Катрис был молода и печальна. Теперь приходится расплачиваться за слабость.

Глава 2

Марк

Марк лежал на кровати в небольшой комнатке, которую снимал у одинокого дедушки по имени Борис Петрович. Дочь Бориса Петровича уехала заграницу, жена умерла, и на старости лет, он решил особо не надеяться на помощь со стороны и сдал просторную, но ненужную комнату с высокими потолками. Там пахло старыми книгами, апельсиновыми корочками и лекарствами, а свет падал прямыми пыльными лучами на стены, отчего казалось, что спрятаться от него невозможно.

По началу, Марк дедушке не понравился. Слишком много улыбался, точно дурной. Да и девчонок будет приводить, зачем это надо. Наверняка неряха и оболтус. Но пока Марк осматривал комнату, а хозяин готовился отказать в сдаче, в коридоре упала полка. Марк методично осмотрел место крушения и легкой рукой все починил. На том и сошлись. Борис Петрович был придирчив. Просил до блеска натирать столовые приборы, чайник всегда оставлять наполненным, после десяти не стирать и желательно громко не дышать ночью. Все правила Марк принял легко, и уже через неделю дедушка оттаял, сказав, что новорожденный внук с фотографий, которые прислала дочь, улыбается в точности как Марк.

Хлопот квартирант не доставлял. Уходил рано, еще до пробуждения Бориса Петровича, вечером возвращался, когда тот уже спал. На выходных убирался и стирал, а затем исчезал куда-то. Он не спрашивал, но вздыхал с облегчением, когда хлопала входная дверь, знаменующая возвращение жильца.

Марку было комфортно в крохотной комнате со старой мебелью, выцветшей под натиском времени, ковром на стене, приколоченным гвоздями и холодильником прямо рядом с кроватью. Все равно много времени от там не проводил.

Приехав в столицу с одним лишь рюкзаком, он был нацелен решительно на поступление в лучший университет искусств во всей стране. Однако приемная комиссия энтузиазма не разделяла и его не взяли. Сказали, что работы слишком уж сыроваты. В общежитие не заселили, пришлось несколько месяцев скитаться по знакомым пока не подвернулась комнатка.

Каждое утро в восемь он натачивал карандаши, брал альбом и шел в парк. Встречая рассвет, Марк рисовал все подряд. Само солнце, цветы, бегущих на работу людей, старался всеми силами искоренить сырость, но не удавалось. Однажды он даже нашел недорогие курсы, но там рассказывали какую-то чушь. Начинали с теории, а до практики он так и не дотерпел.

Именно после того, как Марк ушел посреди урока, не сказав ни слова, он направился в галерею. Самую известную и большую, ту, в которой хотел выставляться сам. Там он и увидел Киру. Тогда имя еще оставалось загадкой, но больно ему понравилась отстраненная брюнетка, внимательно рассматривающая картины. Кто же знал, что они были ее? Информацией поделился седоусый охранник с яркими голубыми глазами.

Да, немного погорячился, но обычно срабатывало, девушки таяли. Она же только хмурилась и постоянно исчезала, будто ее куда-то уносили собственные мысли. Глаза становились пустыми и отрешенными. Может, именно кто-то подобный покажет верный путь? Нужно хотя бы попробовать.

Становилось все холоднее. Золотая осень, так воспеваемая художниками и писателями, уступала место той промозглой и озлобленной поре, в которую происходили все трагичные события. Ветер завывал, безжалостно пробираясь сквозь кожу прямо к косточкам, и Марк решил прогуляться, чтобы согреться. Больше на улице не порисуешь, придется искать новое место. В комнату возвращаться не хотелось. Может быть вернуться в студию? Там рано или поздно примутся за настоящее рисование, а не только за болтовню. Эх, нельзя, он же врезал какому-то идиоту на выходе. Тот посмеивался над его протертым пальто. Наверное, нос ему сломал. Точно назад пути нет. Куда же тогда идти?

Письмо 2. К писателю

В то утро мне не спалось. Всю ночь снилась мама и дом, а потом они превратились в монстров и пытались меня сожрать. Ничего нового. Тебе снятся кошмары? Какие они? Погони или мертвецы, а, может, крысы и змеи? Сны — отражение дневных мыслей, я никогда не сомневалась в этом. И никогда не верила в вещие сны. А ты в них веришь?

Раздумывая о кошмарах и бессоннице, которая часто преследовала меня в детстве, я направилась в мастерскую. Катрис позаботилась, чтобы она находилась недалеко от дома, но пробежаться по пустым сонным улицам все-таки пришлось.

В мастерской ни одна вещь не лежала на своем месте. С прошлого раза я даже не помыла кисти, так спешила. Все они засохли, пришлось отмачивать в ацетоне. Запах стоял мерзкий, больно бьющий в нос и глаза. Я открыла окно и присела на подоконник. Пришло время подумать о картине. Что там было? Женщина в золотом платье. Она куда-то поднималась. По ступеням, да. А за ней шел кудрявый паренек. О нет! Никакого паренька там не было! Он был под окном. Тот самый из галереи.

— Эй! Привет!

Как он вообще смог меня заметить, остается загадкой. Окна студии выходили в подворотню, заканчивающуюся тупиком. А парнишка шел по главной улице. Видимо, зрение коршуна. Или же я так задумалась, что через секунду выпала бы из окна.

— Сейчас поднимусь!

Как назойливый комар, честное слово. Обычно мне никого не хочется видеть в мастерской. Да еще и утром! Первым делом подумалось, что незваного гостя нужно спровадить. Например, можно случайно пролить на него ацетон. Дверь открылась на том моменте, когда я размышляла, сколько ацетона понадобиться и продают ли его литрами. Дверь ударилась о стену и громкий звук разрезал спокойствие.

— Упс, — он пожал плечами и запустил руку в волосы. — Не рассчитал. Миленько тут у вас. Пахнет правда как-то химозно, а так ничего.

Паренек вальяжной походкой прошелся по студии, разглядывая наброски, кисти и краски.

— Вы что-то хотели? — я все еще сидела на подоконнике.

— С вами поболтать, — он медленно направился в мою сторону.

— Болтайте.

— У вас красивые картины, — он выглядел таким уверенным пока ходил кругом, но затем резко остановился и стал серьезным. — Я, вообще, тоже рисую.

Меня это удивило. Обычно художники полны страданий, в которых они утопли по собственной воле, а он светился радостью.

— И что же вы рисуете? — голос оставался холодным и отстраненным, хотя во мне начала теплится заинтересованность.

Ты скажешь, смотри в оба! Он хочет воспользоваться твоей помощью. Но я не особо знаменита. Мои картины нравились, их покупали. Иногда комплименты роем летели от других художников. Но, во-первых, никогда не доверяй творческим людям, которые хвалят тебя за то, что делают сами, а во-вторых, я не отличалась оригинальностью или новизной. Все, что хотелось сказать уже было сказано миллион раз. Работы моей кисти не останутся в истории, я это прекрасно понимала. Что же он мог взять? Пару номеров много о себе думающих артистов, выставлявшихся рядом со мной? Расположение Катрис? Ее уж точно комплиментами не сломить.

— Людей рисую, — его глаза бродили по трещинам в полу, затем они дугой обошли мое лицо и уперлись в стены.

— Мне тоже нравится рисовать портреты. Черты людей слишком привлекательны, чтобы не перенести их на бумагу.

— Да! — он улыбнулся и, наконец-то, посмотрел прямо. — Я знаю, что веду себя немного нагло…

— Немного?

— … но я бы хотел попросить вас дать мне пару уроков.

— Меня? — я чуть не упала в открытое окно второй раз.

— Да, ваши картины так отзываются во мне, — вспыхнул он. — И мне бы хотелось нарисовать что-то подобное, но навыков не хватает. И иногда я совершенно не знаю, как перенести на холст чувства…

— Стоп-стоп-стоп, я спрыгнула с подоконника. — Вы в школу-то ходили? Я не про обычную, тут понятно, что нет. В художественной школе бывали?

— Грубовато, — в голосе ни капли обиды. — Бывал, но меня выгнали. Ну или я сам ушел, там непонятно.

Забавная ситуация, не правда ли? Чтобы бы ты сделал на моем месте?

— У меня только один вопрос.

Он кивнул.

— Как вас зовут?

…

Его звали Марк. Представляешь, как это имя звучит, когда кто-то в ярости выкрикивает его в огромной комнате? Мне и представлять не пришлось.

— Какой еще Марк? — Катрис была на втором этаже и снимала картины. Галерея постепенно начала преображаться к следующей выставке, скидывая старую кожу и обрастая новой. Было решено обновить краску на стенах, вычистить все ковры, а главное установить больше камер видеонаблюдения.

— Ты что решила стать педагогом? Времени на собственные работы у тебя нет, а на чужие есть?

В руках у нее была картина в тяжелой раме, из-за которой Катрис немного покачивалась. Я подбежала и схватилась с другой стороны.

— Он выглядел таким несчастным, — начала я безбожно врать.

— Не надо мне тут сказки рассказывать, — мы медленно подошли к стене и поставили работу на пол. У Катрис был нюх на любую, даже самую мелкую ложь. — Никакой он не несчастный. Ты просто готова делать что-угодно, лишь бы не дописывать картину. Ах, прости, неправильно выразилась. Начинать писать картину. И знаю я этого паренька. Он приносил наброски. Ничего, но больших полотен у него нет. Гуашью работать не умеет, масло в глаза не видел, а акварель — это что-то с аквариумом связанное.

— Не горячись. И у меня когда-то только карандаш в альбоме был. Но что-то же из меня получилось.

— Вот именно, — она сердито скрестила руки. — Что-то. Что-то, что уже непонятно сколько времени не может нарисовать одну картину. Выставка станет переломным моментом. Гиппократ наступает на пятки, он уже чуть ли не половину художников переманил. Мне нужен хит, понимаешь? То, что удержит на плаву. И единственная надежда — это ты, — она взяла меня за руки. — Я знаю, что тебе бывает тяжело. Знаю, что непросто написать что-то стоящее, но у меня нет времени опять ездить по провинциям и искать вторую тебя. Да она мне и не нужна. У тебя есть талант. Не удивлять, нет! Чувствовать и передавать. Показывать, что в сердце. Первый раз увидев твою «Девочку» я заплакала. Мне нужна новая «Девочка».

Очароваться ее речами было невозможно. Я точно знала, что такие слова она говорила не одной мне, они лишь немного искажались, менялись местами или заменялись синонимами. Катрис знала подход к каждому, что сказать, когда похвалить, а когда поругать.

Для тебя, наверное, не совсем понятно, о чем говорит Катрис, но я все объясню.

Начнем с галереи и тогда станет ясно, зачем кому-то разбивать стекла.

Когда-то Катрис была замужем. Угадаешь, как звали ее мужа?

Она поделилась историей, когда я плакала в мастерской.

Родившись в богатой семье, Катрис не знала ни печали, ни забот. Лучшие школы, курорты, одежда и люди. Все отполированное до блеска и скрипящее на зубах. Пролететь пол мира еще до того, как исполниться пятнадцать? Совсем не сказка, а реальность. Казалось бы, кто может вырасти в таком теплом и влажном месте? Испорченный ребенок, не знающий слово «нет», но Катрис стала другой, и дело было в родителях.

Они вбили ей в голову простые истины, которые стали стержнем для будущей главы галереи. Деньги зарабатываются трудом, поэтому бросать их на ветер могут лишь недалекие люди. В плохих компаниях дешевые удовольствия ненадолго вскружат голову, а потом ты превратишься в животное. Знания — сила. Впитывай, как губка, смотри вглубь. Родители любили ее и делали все, чтобы вырос человек, умеющий думать и чувствовать, а не богачка без сердца. Лучшее образование, блестящие учителя, спорт. Ей многое давали, а она брала. Катрис презирала глупость и леность.

Возможно, это ложь, или память стала слишком блеклой из-за времени, но Катрис твердила: они жили в любви каждую минуту. И деньгах, конечно. Отец вырос в одной из провинций, сам заработал миллионы, продавая картины. Он был для нее богом, мать — ангелом. Однажды они вернулись туда, откуда их и прислали. Авария произошла ночью. Никого не удалось спасти.

Катрис была разбита. Не представляю, что ей пришлось пережить. И тут на авансцену выходит Гиппократ. Молодой бизнесмен, пробивающийся с низов. В точности как отец. Они встретились на одном из ужинов высшего общества. Друзья пытались вернуть ее к жизни, а Гиппократ осваивался среди богемы. Там они и познакомились. Вот сильное плечо, так необходимое сейчас. Тот, кто высушит слезы. Как заканчивается любая сказка? Свадьбой, конечно. Но тогда их история только началась.

Когда все изменилось? Она не смогла сказать. Гиппократ стал грубее и нахальнее. Будто снял маску, так сказала Катрис. Она все еще отходила от смерти родителей, пила какие-то таблетки. Он приводил любовниц. Ей было плевать. Устраивал вечеринки в доме. Она уезжала загород. Однажды, вернувшись, Катрис зашла в кабинет отца. Все было перевернуто, разбито и разорвано. Его любимое кресло жалобно лежало на боку с огромным шрамом на спинке. Оно было живым, пропитанным его запахом. Катрис медленно подошла, перевернула кресло, села в него и написала заявление на развод.

Гиппократу это не понравилось. Он попытался отобрать у нее все. Уж не знаю сколько именно судов ей пришлось пережить, но Катрис отчаянно билась, однако в процессе все друзья куда-то исчезли. Гиппократ умеет говорить красиво.

— Разве был в моем сердце кто-то кроме нее? — звучало где-то за закрытыми дверями. — Мир был серым до того, как мы повстречались и стал бесповоротно черным после того, как она ушла. Будто забрали весь свет. Даже не знаю, что делать дальше, — за этим всегда следовал тяжкий вздох. — Я стараюсь держаться. Только работа меня и спасает, наш бизнес. А Катрис и его хочет забрать. Я мог мириться с капризами, эмоциями, желанием отстранить меня от общих проектов, но другие мужчины… Это непростительно. Теперь дело чести спасти то, что было создано с такой любовью.

Та пара друзей, что не утекла сквозь пальцы, передавала все дословно, а она запоминала. Не было никаких мужчин, общего дела и каприз. Было лишь одиночество, дело отца и тщетные попытки забыться. Тем не менее, большинство встало на сторону Гиппократа. Почему-то высшее общество склонно верить мужчинам.

К сожалению, по окончании всей судебной перипетии, Гиппократу отошла часть бизнеса. Он смог доказать, что внес огромный вклад в расширение. Реклама по телевизору, плакаты в городе, новые мастерские для художников, подписавших контракты. Катрис ведь не могла сделать подобного — она горевала.

Но есть такие люди, которые превращаются в бриллианты под давлением. Злость придала сил бороться. Сначала она открыла новую галерею, где теперь выставляюсь я, а затем начала переманивать художников. Подобный контингент всегда собирается в одних и тех же местах, искать их не приходилось.

— Сколько? Сорок процентов от продажи? — слегка наиграно удивлялась Катрис, когда говорила с его художниками. Конечно, она выясняла условия заранее. — Мне кажется, это ужасно несправедливо. Разве Гиппократ выворачивал себя наружу, чтобы вышло что-то прекрасное? Столько боли, терзаний за сорок процентов? Знаете, я тоже решилась недавно открыть свою маленькую эксклюзивную галерею. У меня художники получают от шестидесяти.

Многие отказывались, ведь слухи гораздо быстрее одной женщины, как бы быстро та не бежала. Однако по капле Катрис нашла картины, а потом начала ездить по маленьким городам — там о ней никто не слышал. Так она приехала и ко мне.

…

Декабрь наступил незаметно. Помню, что лишь закрыла глаза на секунду, а хрустящие желтые листья под ногами сменил снег. Учеба закружила вихрем — последний год и начнется взрослая жизнь, придется выбирать университет, переезжать в большой город. Глубоко погруженная в подготовку к экзаменам, я забывала есть. Все дни наполнялись конспектами, лекциями, тестами. Разве может быть иной путь кроме образования и приличной работы? Отец говорил, что стоило относится к жизни серьезно и тщательно думать о будущем. Мысли ослушаться или сказать поперек никогда не возникало. Разве крохотные люди, шатко стоявшие ногами на земле и робко разглядывающие небо, спорят с Богом на облаке? Фигура отца великая в той же мере и что и размытая, не позволяла бунтарским мыслям вылезти на поверхность, оставляя их в глубине, бурлящие и горячие.

Мама всегда твердила, что отец в доме главный — защитник и опора. Никогда он не сделает чего-то во вред нам. Им движет лишь благо.

Мы встречались лишь за ужинами, когда он уставший и загруженный сидел напротив и смотрел сквозь, а я, уверенная, что обращать на себя внимания слишком эгоистично, не говорила и слова. Однако мою сестру ничего не смущало, она обращалась к нему веселым голосом, он отвечал. Тогда я набиралась смелости, чтобы сказать слово, крохотное и короткое, но пока воздух наполнял легкие, а мысли укладывались в одну стройную цепочку, опять вступала сестра. А затем смелость куда-то исчезала, и появлялось знание, что отвлекать его в третий раз точно не стоит.

Поэтому он и в самом деле был далеким божеством, живущем где-то рядом, но отказывающимся выглядывать из-за облака.

Однажды в пик смелости за ужином, я задала ему вопрос.

— Кира, — сказал он, нахмурившись. — Вы дадите мне поесть?

Миллионы иголок одновременно воткнулись в чувствительную кожу, а затем жгучий стыд окутал все тело. Хотелось исчезнуть. Тогда я сделала вывод о третьем разе, ведь до этого сестра дважды заговорила с ним.

Я хорошо училась — подобный стыд переживать тяжело, и ничего не ведет к нему стремительнее, чем разочарование отца. Тем более, семье нужен юрист! Сестра без умолку болтала, как займет мою комнату — самую большую в квартире. А мама чистила фрукты и заваривала чай с медом и лимоном. Почему-то воспоминания о ней за ужинами совсем размылись в памяти, будто и не было никакого человека рядом.

Однако жизнь текла своим чередом и даже не думала замедляться. Дни сливались в один серый поток: школа, домашняя работа, подготовка к экзаменам. И так день за днем. Однажды я подняла глаза, оторвавшись от учебника и обнаружила разноцветные огни за окном — оказалось наступал Новый Год! Разве может быть повода лучше устроить праздник? Так очевидно размышляла директриса нашей школы, решив организовать новогоднюю дискотеку. Признаюсь тебе, новости о праздники увлекли и меня, серые дни немного разнообразились.

Я медленно наблюдала, как преображается школа: появлялось все больше огней и блесток. Воздух пропитывался нетерпением и ожиданиями.

— Дождаться не могу, — говорила сестра, пока мы стояли в гардеробе. — Представляешь, что будет! Может, даже на медленный танец пригласят. Ты что такая грустная? С таким лицом о медленном танце можешь даже не мечтать.

Грустной я не была, просто мир сжимался все сильнее, и время от времени казалось, что меня вырвет от напряжения. Вслух, конечно, такое никогда не произносилось:

— Переживаю. Вдруг что-то пойдет не так. Платья не успеем купить.

— Глупости. Все мы успеем. Да пусть только попробуют не купить нам платья. Нам что ли как оборванки идти. Все в новом, а мы в прошлогоднем.

Несмотря на внутренний голос, пытавшийся омрачить приятную суету, в день торжества я была полна надежд и счастливых предчувствий.

— Вы повеселитесь там от души, — сказала мама, пока завивала мне волосы горячей плойкой, почти обжигающей шею.

Сестра стояла у мутного зеркала в коридоре и красила глаза черными мамиными тенями.

— Еще как повеселимся, — она старательно терла пальцами веки. — Там же дискотека будет. Натанцуемся до упаду.

— А ты чего молчишь? — мама попыталась заглянуть мне через плечо.

— Волнуюсь.

От страха, необъяснимого и беспочвенного, в животе скручивались узлы.

— Чего волноваться, — сестра уже перешла к подсохшей туши. — Радоваться надо.

Вспоминая наши наряды, прически и лица сейчас, я уверена, выглядели мы нелепо, но ощущение чего-то грандиозного и прекрасного застилало разум. Волшебный праздник, блестящие платья, да еще и не придется возвращаться домой на автобусе, отец собирался заехать после работы.

От чего-то школа, изменившаяся лишь появлением снежинок на окнах и дешевой мишурой на стенах, виделась иным местом, не тем, в которое я проходила одиннадцать лет.

— Ладно, я пошла к своим, — сказала сестра лишь мы переступили порог.

Через секунду она растворилась в толпе. А я отправилась на поиски лучшей подруги, чтобы волнение оставило хотя бы на секунду.

— Вот ты где! — Я схватила Розу за руку. — Слава Богу! Я думала придется идти одной.

— К этим зверюгам? Ты что, разве я могла тебя бросить?

С Розой мы дружили с младших классов, но вспомнить, почему невозможно. Скорее всего принцип дружбы основывался на соседстве по парте, но тогда мы об этом не задумывались.

Роза была лучистой и веселой, а я угрюмой и грустной, и если бы мы повстречались лишь сейчас, когда выросли, то наверняка не понравились бы друг другу.

Тогда же Роза вызывала восхищение. Длинные, темные волосы, толщиной с кулак, нос с горбинкой и большие карие глаза. Она могла рассмешить любого своей непосредственностью, а иногда, казалось, что и ударить кого-то ей под силу. Терпеть не в ее крови. Недовольство находило обидчика в самый короткий срок.

Под руку мы шагнули в зал. Приглушенный свет, диско шар и громкая музыка, почти как в фильме, только на ноги наступают. Мы танцевали, пока не начинала кружиться голова, бежали к фонтанчику попить воды и мокрыми руками пару раз ударить по красным щекам, а затем танцевали опять.

Вечер блестел разноцветными огнями и беззаботностью. Впервые за долгое время тревога отпустила, позволив насладиться мгновением.

Устав от шума, мы выскользнули в коридор к потрепанными бежевым диванам, чтобы немного отдохнуть, но они оказались оккупированными подростками чуть младше нас. Присмотревшись, я разглядела сестру. Она неуверенно помахала, и Роза, почему-то решив, что я непременно хочу провести с ней время, потащила меня к ним.

— Привет! — она помахала сестре в ответ. — О чем вы тут разговариваете? — и не дождавшись ответа, продолжила, — Эй, парни! Уступите место девочкам, чего расселись.

Командный голос у Розы был впечатляющим, и несколько долговязых ребят повиновались.

Разговор потек самой собой, Роза расспрашивала друзей сестры, говорила сама, а я немного пьяная от праздника откинулась на спинку, и слушала поток слов.

— Ну я ей и говорю, иди ты… Не надо указывать мне, что делать.

Все засмеялись. Кроме нас с Розой.

— Вообще-то, так нельзя говорить с преподавателями, тебя что ли волки вырастили? — Роза скрестила руки на груди, а я выпрямилась.

В их семье уважение к старшим было основой воспитания.

— Ой, святоша, ты меня тоже поучи тут, — кажется, это был тот самый парень, с которым сестра хотела потанцевать.

— Поучу, раз у тебя ни мозга, ни манер.

Я видела, как сестра напряглась. К ней повернулась одна из девушек.

— Слушай, а твоя сестра разговаривать умеет? — спросила она. — Или она думает, что мы не достойны ее внимания.

— Откуда мне знать, ее и спроси.

— Ты разговаривать умеешь?

— Умею.

Расслабленность исчезла вмиг, сказка закончилась. Я почувствовала себя безмерно жалкой.

— А что не говоришь тогда? Язык проглотила?

— Ты что идиотка? — вступилась Роза. — Может тебе и фокусы показать? Сюда, по-твоему, люди пришли тебя развлекать?

— А может и фокусы. Ты вообще не лезь, я не с тобой разговариваю. А с подружкой твоей немой.

— Тебе сначала с доктором поговорить надо, а то у тебя очевидно какие-то проблемы с когнитивными процессами.

— Че ты говоришь, — она поднялась.

— А, так ты не только тупая, но и глухая?

Я встала.

— Роза не надо, пойдем.

— Ой, кто-то научился рот открывать. Правильно, давайте валите отсюда.

— Да ты…

Я с трудом утащила Розу из зала.

Во истину счастье не бесконечно. Иногда оно длится лишь несколько часов, утаскивая даже не в мир грез, а в теплое спокойствие, лишь затем, чтобы потом выбросить обратно в холод и слякоть. Волшебный момент был разрушен банальной, детской ссорой.

— Тебе нужно научиться стоять за себя, — сказала Роза, пока мы сидела на подоконнике в темном туалете у открытого окна, рассматривая беззвездное небо. — Рано или поздно ты останешься одна. И что же делать тогда?

— Я знаю! Но есть же разные реакции на такое. Кто-то бьет, кто-то убегает, а кто-то замирает. Ты вот бьешь, а я замираю.

— Ну это…

Тут дверь с грохотом открылась, и в тусклом свете коридора обрисовался силуэт.

— Ты что творишь?

Сестра фурией влетела внутрь.

— Это вообще-то самые крутые ребята в школе! А из-за тебя они теперь не будут общаться со мной!

— Ты тогда должна поблагодарить нас, — вмешалась Роза.

— Ты вообще заткнись, — она загорелась словно пламя в ночи, на куски разрывая уединение. — Вы все испортили. Мне и так тяжело! Ведешь себя словно изгой.

— Изгой — это тот, кого вышвырнуло общество, а я скорее отшельник, — меня не очень трогали ее речи, да и на подобную репутацию было наплевать. Я чувствовала онемение.

— Да какая разница!

Маленькие ладошки сжаты в кулаки, и несмотря на то, что она доставала мне до плеча, появилась осязаемая уверенность — сейчас ударит.

— Ты что не понимаешь? Тебя сначала считали просто странной, пока ты свои каракули рисовала по углам, а сейчас еще и зубрилой. С такой сестрой меня ни в одну приличную компанию не возьмут!

— Так, может, тебе такие компании и не нужны? — спросила Роза.

— А, может, мне не нужна такая сестра? Не могу дождаться, когда ты уедешь!

Дверь снова хлопнула. Роза повернулась, ожидая, что я буду плакать, но глаза остались сухими. Слова не поразили, я прекрасно знала, она находит меня другой. Ей никогда не нравились мои рисунки. Какой-то бред, да еще и грустный! Мне казалось, что между ее миром и моим стоит огромная стена, и даже Роза находилась где-то посередине.

Мы провели остаток вечера в туалете.

— Мама звонит, видимо, за мной уже приехали.

Как в сказке. Пробило девять, она крепко обняла, настрого запретила расстраиваться, и убежала. Подождав еще минут десять, я решила, пора спускаться. Отец вот-вот должен нас забрать.

Многие уже расходились, в холле оказалось малолюдно, но ни отца, ни сестры не было видно.

Вдруг он, серьезный и уставший, с глубокими морщинами вокруг глаз и на лбу, которые я раньше не замечала, появился передо мной.

— Почему поругались? — тихо спросил он, но голос заглушил звуки вокруг.

— Разное мировоззрение, — стыд поднялся от пяток к щекам.

— Как здорово. Кусаетесь вы, а разбираться мне. Она сидит в машине и отказывается с тобой ехать. Ты же старшая, почему нельзя вести себя умнее. Сейчас я ее отвезу и вернусь за тобой. После смены еще возиться с вами.

— Не надо, — я осмелилась поднять голову и увидела нахмуренные брови и поджатые губы. — Я сама доберусь. Автобусы еще ходят.

— Хорошо.

И больше не сказав ни слова, он ушел.

Простояв на остановке в одиночестве полчаса и вытирая слезы замершими руками — я не любила перчатки — я поняла, что все-таки автобусы уже не ходят. Пришлось идти пешком.

Знаю, что ты скажешь. Какой пустяк! Всего лишь мелкая, детская ссора, такая банальная и типичная. Но я была тонкокожим подростком, чувствительным, переживающим и неуверенным. И в тот момент несправедливость событий казалась достойной срочных новостей по всем главным каналам, хоть я сама и была виновницей.

Мысль, что я — прозрачная стена или призрак не отпускала. Меня больше не было в реальном мире, фантазии унесли в свое царство. Я пыталась зацепиться хоть за что-то. Убедить себя, что существую.

Ветер хорошенько отхлестал по щекам и стало легче.

Открыв дверь, я замершими руками расстегнула сапоги и небрежно сбросила. Коридор оказался бесконечным — каждый шаг отражался новой мыслью. Почему отпустил? Вечер был веселым. С Розой нужно обсудить еще разок. Сестра с отцом в гостиной. Даже не обернутся и не спросят, как добралась?

Наконец, смогла дотянутся до ручки двери и войти в комнату.

Мама подарила новые краски и холст еще весной, но времени на рисование не было. Теперь же нашлось.

Сначала набросок хорошо наточенным твердым карандашом. Небрежные линии сливались в растрепанные волосы, голову в пол-оборота, напряженную шею. Затем в руках оказалась гуашь. Размочила кисти в бутылке с водой, что стояла уже несколько дней, и дрожащей рукой начал писать.

Тогда я почувствовала, что существую. Почувствовала волосы, запутанные в пуговицах, когда рисовала пряди девочки. Затекшую шею, когда рисовала поворот головы. Кровь, шумящую в ушах, обветренные руки, жесткую ткань платья. Поняла, что плачу, рисуя ее слезы.

Девочка сидела перед незнакомцем в театре, и он бесцеремонно ее окликает. Она сердито поворачиваю голову, волосы, с одной стороны, за ухом, а со второй прикрывают лицо. Она злится и плачет. Я злюсь и плачу. Так и появилась «Девочка».

Ночная смена мамы уберегла от ненужных разговоров, я провела за холстом всю ночь, однако под утро пришлось прерваться и выйти из комнаты, тогда, кажется, меня и окликнули. А может никого и не было. Воспоминания до ужаса размыты. Они растворились в гуаши и воде. Тогда казалось, что портрет будет запрятан в самый темный угол шкафа, чтобы никто не увидел слабость. Теперь же «Девочка» весит на первом этаже галереи и каждый посетитель видит ее злость и обиду.

Но как же Катрис увидела картину, если я не собиралась ее никому показывать, спросишь ты. А вот тут все дело в маме, именно ей я обязана тем, что теперь Катрис терроризирует меня.

…

Выйдя из транса ранним утром, я поняла: картину нужно убрать подальше. Укромные уголки в квартире легко пересчитать по пальцам одной руки, а те, куда бы влез холст и вовсе не существовали. Призывно поглядывал шкаф, но в семье было не принято спрашивать разрешения, прежде чем порыться в чужих вещах.

Поэтому созрело решение спрятать ее под кровать. Разве есть еще места в маленьких квартирках? Тут нет секретов, приходиться лишь рассчитывать, что никто не будет искать. Лишь картина оказалась в темном и пыльном месте, щелкнул замок и заскрипела дверь. Легкое шуршание, стук каблуков, сумка упала на пол. Я осторожно выглянула из-за двери, будто боясь спугнуть ее. Мама отставила сапоги в сторону, медленно и устало стянула шапку, не замечая меня, подняла сумку с пола и обернулась. Сначала она ничего не заметила, но приглядевшись, улыбнулась. Больше не хотелось скрываться. Осторожно открыв дверь, чтобы никого не разбудить, я на цыпочках прокралась по коридору. Она крепко прижала меня к себе. Нерастаявшие снежинки на капюшоне коснулись щеки, да и вся она была холодной, но я не отпрянула.

— Так и будем стоять тут? — спросила она меня.

— Да.

— Ладно, — сказала она через несколько минут. — Ставь чайник, только не шуми. Я принесла печенье.

Мы сели за стол в нашей крохотной кухоньке и стали пить дешевый черный чай с невкусным, засохшим печеньем, но именно тогда я чувствовала невообразимый покой, который с тех пор так и не вернулся ко мне.

— Как прошел ваш праздник? Рассказывай. Было что-то интересное?

— Все было отлично, — ты же не думаешь, что я расскажу правду? — Ничего особенного.

— Вот как, — она прищурилась. — Ну ладно. А вот у меня ночка выдалась та еще. Пришел к нам в больницу один мужик …

Мы закончили, когда и отец, и сестра уже встали. Однако они тоже промолчали, будто и не было вчерашнего дня, будто мне не пришлось одной идти по темным улицам, утопающим в холоде декабря.

— Так, — сказала мама, смахивая крошки со стола. — Пойду я спать. Нос что-то заложило, у тебя капли есть?

— Да, на столике возле кровати, — отозвалась я. Было жаль, что этот утренний час умиротворения превратился в дневной шум.

Вот тогда она и увидела картину, но узнала я об этом позже. Мама уронила капли, и они закатились под кровать. Вот как. Насколько же я плоха в секретах.

Не то, чтобы я вовсе не рисовала до портрета. Когда-то я ходила в художественную школу на отшибе города. Там учили основам, как писать гуашью и акварелью, на масло денег не было ни у нас, ни у школы. Как строить композиции и точить карандаши. Мы рисовали натюрморты, иногда друг друга. Осталось много работ, но все они в небрежных стопках лежали где попало, лишь бы не занимали места.

Из-за экзаменов пришлось бросить. Отец говорил, что рисование — занятие бесполезное и даже вредное. Отрывает тебя от земли, и связь с реальностью теряется. В крайних случаях можно даже почувствовать счастье, а это уж совсем недопустимо. Сестра тоже ходила в эту школу, но, как говорил отец, ее это так с ног не сбивало, как меня. «Ты совсем вырубаешься. С тобой как состенкой общаться, когда ты рисуешь». Я и правда вырубалась, собственно, как и сейчас. Рисование не переносило меня в другие измерения, не наделяло магией, не делало кем-то иным. Наоборот, я чувствовала твердую землю под ногами, понимала, что я есть я. Осознавала, что являюсь реальным человеком, что могу дышать и видеть, думать, держать в руках кисть. Но именно это и заставляло забыть о других. О том, что они тоже существуют. В такие моменты я была наедине со всем миром. К счастью, люди не были его частью.

Мама решилась на разговор лишь на следующий день.

Отец все еще был на работе, а сестра убежала к подружке из соседнего дома. Переворачивать страницы учебника становилось все сложнее: глаза закрывались сами собой, будто налитые свинцом, и как бы я не старалась, слова никак не складывались в осмысленные предложения. Дверь скрипнула и раздался голос мамы:

— Пойдем, поможешь мне.

Странно. Обычно она не вмешивалась в тщетные попытки не уснуть над учебниками. Раздраженная, я пошла за ней на кухню.

— Мне просеять муку нужно. Подержи-ка сито.

Неохотно я взяла сито и нетвердой рукой попыталась ровно удержать его над кастрюлей. Она медленно начала высыпать муку.

— Я нашла твою картину, — слова вылетели так неожиданно, что сито само выскочило из рук, ударилось о край стола и упало на пол, оставляя белый след.

— Какую картину? — хрипло сказала я.

— Ту, которую ты спрятала под кроватью.

— Я просто не знала, куда ее положить.

— Почему не показала?

— Совсем забыла.

Немного растрепанная, в фартуке, который подарил папа на день рождения, мама ожидающе смотрела. Следы муки подчеркивали скулы и черные волосы. В свете желтой лампы она казалась старше чем была. Брови сведены вместе. Глаза смотрят с жалостью, секунда — и слеза скатится по щеке оставляя след.

— Эта картина очень хороша.

— Откуда тебе знать? — я закатила глаза. Все-таки тогда я была подростком. — Ты ничего не знаешь об искусстве.

— Но я знаю тебя, — она взяла мою руку. Я попыталась вырваться, но хватка была сильной. — Знаю, что ты должна писать картины, а не сидеть в офисе. Возможно, я не могу отличить шедевр от детского рисунка на глаз, но интуиция подсказывает, что та картина — уж точно не детский рисунок.

Ком сдавил горло, и как бы сильно я не пыталась сдержаться, слезы покатились градом. Я отвернулась, и прижала руку к глазам.

— И что… мне с этим… делать? — всхлипы прерывали меня.

— Ну, что-то нужно. Я слышала в музее хотят провести новогоднюю выставку, может, тебе предложить им картину.

— Ни за что!

Управительница музея была в отчаянии. Выставка через неделю, а зал заполнен только наполовину. Местная художественная школа подвела и не успела подготовить работы. А ведь это не просто выставка, а тематическая. «Молодые таланты провинции». Как многообещающе звучит. Даже люди из столицы приедут посмотреть. А эти молодые таланты ни на что не годны, даже картины вовремя сдать не могут. Что же теперь вешать на пустые стены?

Именно поэтому она сразу согласилась взять «Девочку».

— Конечно, давайте!

Я стояла в кабинете на третьем этаже. Пахло старой бумагой и пылью, но подобный запах завораживал, будто в каждой пылинке, парящей в воздухе, некто запер нерассказанную историю, которая вот-вот обрушится на тебя. Управительница музея оказалась женщиной видной. Смоляные волосы убраны в тугой пучок, кроваво-красная помада в тон нарумяненным щекам контрастировала с бледной припудренной кожей. Обтягивающая черная юбка до колен и такого же цвета пиджак. Когда она говорила, слышал весь музей, даже глуховатый охранник на первом этаже. Самое же очаровательное, что в ней было, так это рост! В тапочках на полторы головы выше меня (именно такую обувь она предпочитала носить в кабинете), а надев каблуки удивительная управительница выросла до прекрасно-огромных размеров. Даже статуи смотрели на нее снизу вверх.

— У нас тут как раз канитель такая, что ваша картина, голубушка, будет в самый раз. А вообще всего у вас картин сколько, вы сказали? — она опустила очки на переносицу.

— Я не говорила. Одна большая, на холсте. Еще пара холстов, но они гораздо меньше. А остальное, акварель и карандаш, на бумаге. Не думаю, что вам будет интересно.

— Еще как будет, — она схватила меня за руку. — Вот как мы сделаем. Вы принесете все, а я выберу, что выставлять можно, а что лучше запрятать далеко и глубоко. Все. Давайте, несите. Я жду.

И она выставила меня за дверь.

Вечером за пару часов до закрытия я принесла, что было.

— Это нет, — деловито говорила она, будто выбирала новый стол. — Это нет. Это тоже нет. Вот это ничего, повесим куда-нибудь, где краска облупилась. Это тоже сойдет, в темный уголок как раз. А вот это, — она указала на «Девочку» и один из пейзажей, — в центр главного зала.

Думаешь, мои представления о себе и хрупкие мечты рассыпались пока она столь бесцеремонно перебирала работы? Вовсе нет. Я была поражена, что управительница оставила что-то кроме «Девочки». Остальное, сырое или банальное, стоило вообще сжечь.

Однако отчаяние и безответственность других творят чудеса.

— Надень что-нибудь поприличней, у нас будут важные гости, — сказала управительница за день до открытия выставки. Я зашла, чтобы помочь развесить работы.

— Какие гости?

— Так тебе все козыри на столе и разложи. Ага! Придут и увидишь. Сейчас нечего об этом говорить. У тебя платье есть?

— Ну есть, конечно, а какое нужно?

— Вечернее. Чтобы ты не как школьница выглядела, а как молодое дарование.

— И как же молодые дарования одеваются?

— Я откуда знаю. Я — то еще дарование, но уже не молодое, как видишь. Если есть черное платье — надень черное. Нет — главное не в цветочек, да. И сарафанов не надо. Черное платье есть?

— Есть.

— Ну вот и все. И причешись, я тебя умоляю.

Тот вечер навсегда останется в памяти, как один из самых пугающих и мучительных. Руки ужасно тряслись, и я комкала платье, чтобы хоть как-то скрыть панику. Ком в животе сжался так сильно, что казалось все внутренности выскочат наружу через рот. Подташнивало, голова кружилась. Боже, почему я согласилась! Теперь все увидят ее. Все увидят меня. Мама подошла и крепко сжала предплечье. Отец с сестрой решили остаться дома, и мы оказались в толпе незнакомцев вдвоем.

Поначалу уверенность, что никто не придет, больно пульсировала в голове: слишком легко, где-то же должна быть кочка, на которой ломают шеи. Однако на выставку собрался почти весь город, что усугубило ситуацию. Лишь одна фраза могла описать меня в тот час — предобморочное состояние.

— Тише, они же не страшные чудовища. Не сожрут тебя… я думаю. Все будет хорошо.

Слова испарились в суете, и я опустила голову маме на плечо. Именно тогда в зал вошла Катрис. Она отличалась. Неуловимый лоск, возвышающей ее над всеми. Было видно издалека — чужачка. Люди косо посматривали, а она шла, лениво оглядываясь по сторонам в полном безразличии, и вдруг остановилась, уставившись на что-то позади меня. Потребовалась пара секунд, чтобы сообразить — за мной лишь одна картина, и это «Девочка». Сначала ее лицо просто стало каменным, скучающий вид улетучился, лоск исчез, и она стала человеком, а не мерцающим в темноте ангелом. Затем на щеке что-то заблестело. Одинокая слеза скатилась вниз и упала на пиджак. Неужели ей настолько не понравилась картина?

Катрис подошла ближе, все еще не замечая нас. Несколько минут она в полном молчании смотрела, и, кажется, не дышала. Как же страшно! А вдруг эта удивительная женщина просто развернется и пойдет дальше, совершенно позабыв о том, что видела. Поток других работ унесет ее, а я так и останусь стоять там, никогда не сдвинусь, приколоченная к месту, в котором потеряла надежду. Или еще хуже. Все происходящее сон и лишь солнце дотронется до стен, мечты растворяться вместе со мраком.

Но она не ушла. Катрис развернулась и спросила, здесь ли художник, написавший это. Мама подтолкнула меня.

Помню, как в горле ужасно пересохло. С трудом поворачивая язык сказала: я. Катрис подошла и сказала: «Ты-то мне и нужна».

На следующий день она пришла к нам в квартиру посмотреть на забракованные управительницей работы. Элегантно одета, с прической и макияжем, который стоил наверняка дороже, чем наш диван, она прошагала в комнату.

— Нет, — Катрис перебирала работы, и дежавю словно облако окутало меня. — Это какой-то ужас. Кто украл горизонт? Эту как будто нарисовал пятилетний. Надеюсь, тебе и правда было пять.

— Нет, вообще-то мне было пятнадцать.

Она смерила меня скептическим взглядом, а мама, сидевшая рядом, ударила по плечу.

— Вот эта ничего, — она подняла пейзаж с речкой и лесом. — Сойдет. Не шедевр, конечно, но уже что-то.

Она тяжело вздохнула.

— Так, давайте на чистоту. Почти все эти работы никуда не годятся. Но я вижу потенциал. Тебе нужно еще поучится, много работать и тогда что-то выйдет, — она достала из кармана визитку и протянула. — Давай-ка ты еще пару лет порисуешь, а потом позвонишь, и мы поговорим.

Меня ударила молния. Будто ветер уносил воздушный шарик. Впервые за много лет я почувствовала, что существую на самом деле. Жизнь дотронулась и до меня, прорвавшись сквозь пузырь конспектов, лекций, практик и страхов. Я до боли остро ощущала солнце на коже, смех детей во дворе и запах дорого парфюма Катрис. Раньше ничего этого не существовало.

— Нет! Мне не нужно так много времени! Я очень быстро учусь, просто немного практики, и я все вспомню. Если хотите, я напишу еще одну картину за ночь, она точно будет лучше этих. Обещаю много работать, но с вами в столице, а не одной здесь.

Катрис улыбнулась.

— Это я и хотела услышать.

Проверка, естественно, как ты догадался. Через пару лет я спросила, что это было.

— Ну как же. Я совершенно не понимала из какого ты теста. Пару раз я уже натыкалась на художников, которые написали одну удачную работу и возомнили себя гениями. Свесили ножки с моей шеи и сидели. Больше мне такого не нужно. Я хотела работать лишь с теми, кто хотел работать со мной. Ключевое слово тут работать, а не со мной, как ни странно. Тогда ты так испугалась, что, признаю, я подумала, смогу надавить в крайнем случае. Да и картина за ночь? Возможно, если выжать себя до капли. Это мне и нужно от художников.

Получается сейчас я воплощаю всех тех, кого она презирает. Но что поделать. Кризис!

Тогда я была уверена — самое сложное позади, меня заметили, и вот теперь-то все будет по-другому. Однако оказалось настоящее испытание было лишь впереди. Уехать — вот что стало непосильной задачей.

Однако позволь оставить этот рассказ для следующего письма. Надеюсь, ты будешь снисходителен и простишь подобные прерывания. Пора работать. Пожелай мне вдохновения.

С любовью,

Кира.

Катрис

С Анфисой они поладили далеко не сразу. Та показалась Катрис взбалмошной, легковесной как перо, да еще туповатой. Анфиса громко смеялась, постоянно курила, и, хотя ей было уже прилично за тридцать, вела себя как ребенок.

Звезды сошлись в обычную среду. Катрис ждала в холле отеля, пока приедет такси. Настроение отвратительно — переговоры с потенциальным спонсором прошли не просто плохо, а катастрофично. Очевидно, зачем он просил ее приехать к нему в отель, но она считала, что сможет пройти по краю, дать надежду, и фантазию — не более. Кто же знал, что спонсор полезет ей под юбку в первые пять минут встречи, сразу после того, как предложит воды.

Ничего, найдётся другой. Работать с мужчинами, которые только и хотели затащить в свою в постель, ей приходилось не раз, но, видимо, в прошлой жизни Катрис была канатоходцем — чем еще объяснить талант идти по тонкой веревке и не сваливаться в пропасть. Стрельнуть глазками, не слишком очевидно, чтобы заметил только он. Сделать комплимент жене, рассказать о неудачном браке и фокусе на карьере — та перестанет видеть соперницу. Посмеяться над отвратительной шуткой, от которой хотелось удариться головой о стол, а еще лучше — ударить его. Прикинуться дурочкой, когда нужно. Спросить, как именно работает двигатель в его машине. Случайно толкнуть плечом. Быть роковой. Быть нежной. Быть сильной. Быть слабой. Вовремя встать, вовремя сесть, вовремя нагнуться, чтобы подобрать салфетку, именно тогда, когда он смотрит на ее декольте. Она знала, что живет в мире мужчин — с этим ничего не поделаешь. Но это не значит, что у женщин нет власти. Просто нужно правильно потянуть за нитку.

В тот день канатоходец пошатнулся. Естественно, она кинула в него вазу, а перед этим хорошенько ударила в живот. Жаль, что ваза пролетела мимо, придется поработать над меткостью. Она никогда не заводила с ними романов, даже не позволяла дотрагиваться, только смотреть. Остальное было выше ее сил. И принципов. Какие-никакие, а принципы у Катрис были.

Например, не выбегать полуголой в холл наполненного людьми отеля. Словно приведение перед ее глазами предстала женщины с длинными рыжими волосами в белом мокром халате, сквозь который можно было увидеть все то, что не досталось сегодня спонсору. Как жаль, что его нет! Вдвойне неудачный день для бедняги.

Женщина спускалась босиком по главной лестнице, которою покрывал темно-красный ковер, словно украденный с кинопремии. Оставляя мокрые следы, она подбежала к ресепшену, и начала что-то говорить на удивление низким и бархатным голосом.

Любопытство взяло верх, и бросив взгляд на такси, как раз подъехавшее ко входу, она прошагала к ресепшену.

— Нет, вы не понимаете, — говорила женщина.

Халат был полу распахнут, пушная грудь практически полностью лежала на стойке, совсем немного прикрытая прозрачной тканью, капли воды падали на планшет с бумагами. Мужчина-администратор весь покраснел от смущения, и как мог пытался не пялиться в вырез халата.

— Это недопустимо. Я ведь просила заказать мне краски другой фирмы, а вы мне подсунули эти дешёвые подделки! — она говорила, растягивая слова, и никуда не спеша. — И что же мне делать? Вы меня вытащили прям из ванной, до того я возмутилась.

— Уверяю вас, — прохрипел администратор, — мы пытались найти, что вам нужно, но этих красок…

— Чушь, — она хлопнула ладонью по столу и капли разлетелись в разные стороны. — Ничего вы не пытались! Эти краски точно есть, вы просто не соизволили и пальца вашего короткого поднять, чтобы их найти.

— Какие краски? — Катрис подошла к женщине. — Я достану, если покажите, что рисуете.

Женщина посмотрела на нее прищурившись и лениво сказала:

— Пойдем, покажу.

В тот день она поверила в карму. Анфиса привела Катрис к себе в номер, где обнаружился целый склад абстракций, таких же эксцентричных, как и художница. Угловатые лица-треугольники, ломаные линии, разные части тел — Анфисе не было знакомо стеснение. Концентрированный талант — вот что наполняло номер.

А дальше они начали работать, и вера в карму укрепилась еще сильнее. Теперь Катрис воздавалось за грехи.

— Катрис, дорогуша. Сегодня я не могу работать. Звезды сказали, что время неблагоприятное, — рокотала Анфиса, сливаясь с гулом мужских голосов.

Катрис слушала подобные заявления каждый месяц.

— Милая Катрис, мы не можем продать ему картину. Я жгла благовония и пепел показал, что от этого человека исходит зло.

Это Катрис выслушивала раз в полгода.

— Катрис, зайка, мои картины тут висеть просто не могут! Мало света, они зачахнут, — звучало каждую выставку.

Несмотря ни на что, Анфиса оказалась преданной как дворняга. Гиппократ множество раз пытался утащить ее в свое логово, обещал то золотые горы, то собственную нагретую постель. Анфиса же одаривала его безучастным взглядом и говорила, что у нее уже есть один галерист, зачем же ей второй.

Поэтому Катрис удивилась, когда Анфиса, как всегда растрепанная и медленно моргающая, вплыла в ее кабинет и заявила, что разговор будет не из простых.

— Понимаешь, Катрис, дорогуша, — Анфиса помедлила.

«Дорогуша». Как она ненавидела это слово. Сколько раз просила не использовать, но художница в ответ лишь удивленно смотрела, вопрошая, почему? И что сказать? Это напоминает Гиппократа, поэтому если не хочешь, чтобы я однажды дала тебе пощечину лучше слово выкинуть из обихода навсегда? Если бы напротив сидел кто-то другой, может, и сказала. Но Анфиса улыбнулась бы и отказала менять что-то в себе.

— Так вот, — художница понизила голос. — Я спросила у карт таро, что тебя ждет. Времена непростые, я понимаю и волнуюсь за тебя.

Катрис усмехнулась. Она волнуется за нее! Это верно. Такие как Анфиса никогда не пропадут. Их всегда прибивает к берегу, каким бы сильным не был шторм.

— И что же тебе сказали карты? — Катрис немного утрированно повторила интонацию Анфисы.

— Что нас ждут беды, — она развела руками и выпрямилась. — Что же делать? Тебе стоит подготовиться. Отложить денег, или что-то еще. Карты врать не будут.

Катрис смотрела на нее в упор не моргая.

— Не знаю, что обычно делают в таких случаях, — Анфиса пожала плечами. — Может, помощи у друзей попросить?

— Так ты мой друг. Поможешь?

— Я? — она удивленно распахнула глаза. — Так я уже помогаю. Большего сделать не могу. Попроси других, например, этого…— Она нахмурилась. — Никак не могу имена их запомнить. Ну да не важно. В общем, предупрежден, значит вооружен. А сейчас прости, мне пора. Я буквально на час к тебе вырвалась.

— Картину пишешь?

— Да! Получается что-то неожиданное.

— Как и всегда.

Анфиса уже не слушала, опять оказавшись где-то далеко.

Вот уже помощь так помощь. Она и без карт таро знала, что беда за углом, стоит только сделай шаг. По крайней мере, Анфиса рисует. Уже неплохо. Одна новая картина на выставку найдена.

Письмо 3. К писателю

Как я могу нарисовать «хит», как говорит Катрис? Разве есть рецепт, список правил или пошаговая инструкция? Это всегда лишь прыжок веры, удача, слегка дотронувшаяся до тебя. Так я размышляла в мастерской.

Специально проснувшись пораньше, я отправилась работать. Выставка неумолимо приближалась, а холст так и стоял до безобразия белый. Мне нравилось работать утром. Солнце лишь слегка касается мира, улицы спят, нет миллиона прохожих, бегущих по своим делам, прохладный воздух проникает в легкие и бодрит сильнее кофе. Я взбежала наверх по крутой лестнице, зашла в мастерскую, скинула пальто, взяла кисть в руку и замерла в ступоре. Ничего. Пустота. Та женщина на ступенях не возвращалась, как сильно бы я не звала. Она исчезла, растворилась в голове, и совершенно не хотела появляться из укрытия. Какая капризная! Так я и простояла, будто статуя, неизвестно сколько, и очнулась, когда комнату залил мерзкий солнечный свет вместе со звуком голосов на улице. Начался день.

Однако не думай, что я сдалась. Я петляла по комнате, шаг за шагом, пытаясь поймать ее — женщину в золотистом платье. Но она была быстрее. Я открыла окно в надежде на свежий воздух. Он залетел, даря немного осенней прохлады и резкий звук коснулся уха — хлопнула дверь внизу, на первом этаже. Через минуту в комнату зашел взрослый, тучный мужчина в дорогом костюме. По началу я даже его не узнала, так давно мы виделись. Но лишь он заговорил, сразу стало ясно кто это, и чего он хочет.

— Маленькое, конечно, у тебя местечко. Нужно побольше.

Руки сложены за спиной, тяжелый шаг и такой же взгляд. Он медленно оглянулся вокруг и скривил рот. Дотронулся до одной из полок, потер пальцы между собой, будто проверял пыль на них или грязь, а затем вытащил платок из кармана и вытер руку.

— Вы что потерялись в городе, Гиппократ? Разве вам не советовали меньше пить?

— Вот грубить тут не нужно, я пришел серьезно поговорить.

— Говорите.

— Деловые женщины! Даже чая не предложишь? — он медленно прошел в глубину мастерской и опустился на цветастое кресло у противоположной от меня стены.

— Только сегодня закончился.

Он взглянул на полную пачку чая, стоявшую на столике рядом с ним, и еще раз тяжело вздохнул. На этот раз более драматично.

— Всем известно, дела у Катрис идут плохо. Головой качать не надо. Каждая подзаборная собака обсуждает эту новость. Поэтому я пришел с разумным предложением. Пора тебе бежать с тонущего корабля, пока он не потянул за собой. Для тебя, дорогуша, двери открыты.

— Вот как. И что же вы можете предложить?

— Уж побольше, чем она, — он закинул ногу на ногу и откинулся на спинку. — Место, где тебя точно купят, без работы не останешься. Выставка в центре, хорошие клиенты. Делим семьдесят на тридцать.

— Что-то мне подсказывает, что семьдесят не мне.

Он усмехнулся одним уголком рта.

— Конечно, не тебе. Вы, художники, как дети. Нужен глаз да глаз, а няням в наше время платят дорого. Проблем решать не умеете, договариваться не умеете, с финансами обращаться тоже. Но тебе и не надо уметь, деточка. Я все решу за тебя, поэтому и такая доля. А ты просто будешь рисовать, не думая о завтрашнем дне. Так что?

Не могу сказать, что была поражена бестактностью. Чего-то такого я и ожидала. Он постепенно переманивал всех художников Катрис, как бы сильно она этого не скрывала, и его приход ко мне был лишь вопросом времени. Однако то, с какой прямотой Гиппократ говорил, все-таки поразительно и одновременно отвратительно.

— Вы так всех художников пытаетесь заманить, или на меня уже не хватило энергии — больно крутая лестница была? Знаете, для вас есть ответ, — я пожалела, что не могла, как он откинуться на спинку, или хотя бы прижаться к стене. Все же передо мной оказался человек пугающий. Взять хотя бы, что он сделал с галерей. — Нет.

— Хм. Ну я ждал, что ты не сразу ответишь правильно. Женщинам обычно нужно чуть больше времени, чтобы понять, где право, а где лево. Вот как мы сделаем. Я оставлю визиточку, а ты подумаешь, поймешь, что лишь со мной у тебя будет будущее и позвонишь. Знаешь ли, этот бизнес не благосклонен к таким как ты: молоденьким и глупым. Но со мной ты будешь в безопасности, не переживай.

Волна то ли гнева, то ли страха захлестнула и только тут до меня дошло, что мы совершенно одни, а улица гремит так сильно, что никто не услышит криков. В животе скрутился ком, и холодная волна прошлась по телу, достигая пальцев рук. Я оперлась на подоконник.

— Вам пора, — голос был тихим и глухим.

Он улыбнулся, тяжело поднялся с кресла и также медленно, как и пришел, словно кот, объевшийся сметаны, двинулся к выходу.

— Еще увидимся, дорогуша.

Лишь он шагнул за порог, меня затрясло, и я села на пол. Очевидно, битва была проиграна, и мне стало тошно от самой себя. Ну что бы он сделал! А ты испугалась, как идиотка! Страх сменился злостью сначала на собственную глупость, а затем на Гиппократа.

Дело было даже не в его предложении, а в тоне, с каким тот обращался ко мне. Надменный, насмешливый и неуважительный. Словно я была его игрушкой, которую он мог пару раз ударить о пол. Гиппократ даже не обременил себя ролью, которую обычно играет, чтобы получить желаемое — галантный и обходительный, насмехающийся только над теми, кто не в фаворе общества. А со мной он решил не играть — ведь я никуда не денусь, даже если грубиян вырвется наружу. Приползу как миленькая и буду умолять о контракте.

Естественно, об этом и речи идти не могло. Каждый раз, когда я видела его заплывшее, самодовольное лицо короля жизни, меня подташнивало. Как же работать, если кажется, что таракан бегает по позвоночнику, лишь он взглянет на тебя? Да и Катрис я оставить не могла. После всего, что она для меня сделала.

Я знаю, что не рассказала нашу историю до конца, ты должен меня простить еще разок. То время было нелегким, и я так отчаянно пыталась его забыть, что сейчас, ворочая в памяти клочки воспоминаний, они режут словно стекло. Но открыться лишь наполовину нечестно.

— Отправлю билеты в имейле. Но сначала нужно найти квартиру, где ты будешь жить и позаботиться о перевозке вещей. Можешь об этом не волноваться, я возьму все на себя, но это займет время.

Я провожала Катрис в шумном аэропорту. Тридцать первое декабря — последний день, чтобы закончить все дела и пообещать себе новую жизнь. Для меня это было не простым звуком и бессмысленной традицией, а чем-то реальным и неизбежным.

Договор я подписала в том кафе, особо не читая, что ужасно глупо, конечно, но возможность выбраться из родного города и так сильно повернуть жизнь в другую сторону, затуманили голову.

— И что же мне делать пока я жду тут?

— Пиши картины, что же еще. Одной недостаточно. Если мы продадим ее, что же еще выставлять?

— Хотите ее продать?

— Эту? Нет. Но что-то продавать придется. Так что пиши. Как приедешь, начнем плотно работать. Времени будет мало. Нужно подготовиться к твоей первой нормальной выставке. Столица — не это захолустье. Нужно и раму приличную выбрать и паспарту, и решить вопрос с местом, экспозиция — дело сложное. Ну ладно, если что — звони.

Она пожала мне руку и растворилась в толпе.

Домой возвращаться не хотелось, мама обещала поговорить с отцом о моем отъезде после праздника. Но что она может сделать? Я уже представляла, как он будет смотреть на меня сверху вниз, будто я кого-то убила. Хотя мой поступок можно расценить, как еще более тяжелой. Я же разрушила его ожидания.

Конечно, об университете не могло быть и речи. Во-первых, мне нужна была практика, а не теория с миллионом бесполезных фактов. А во-вторых, я просто не хотела. Юрист? Ну какой я, к черту, юрист. У меня же все даты и события рассыпаются в голове. Я не могу сидеть и зубрить то, от чего мутит. Наверное, только в тот момент, я поняла, насколько сильно ненавидела подобное существование. Приходилось делать так много, а ради чего? Чтобы отец был доволен. Как же глупо. Когда Катрис показала отдаленную и размытую жизнь художника, которая так сильно отличалась от той невзрачной, стало очевидно, что я не могу вернуться к конспектам и экзаменам.

Новый Год прошел тихо. Вчетвером мы накрыли стол, выпили по бокалу шампанского, посмотрели неинтересные музыкальные передачи, а затем около двух отправились спать. Весь вечер предчувствие больших изменений не отпускало. Оно и пугало, и радовало. Даже отец заметил мое возбужденное состояние, но ничего не сказал. Видимо, списал все на новогоднюю лихорадку.

Наступило первое января, затем второе и третье, но мама так и не решалась на разговор. Я подталкивала, спрашивала и уговаривала, но она лишь просила меня быть тише и говорила, что ждет правильного момента. Момент наступил пятого января. У родителей был выходной, сестра ушла к друзьям, и мама, сказав, что мне тоже лучше погулять, направилась к отцу.

Меня же ждал центральный парк — путь на автобусе, прогулка там и возвращение как раз должны знать столько времени, сколько требовалось на фразу: «Твоя дочь будет художницей, а не юристом».

Солнечный зимний день и каникулы — формула для того, чтобы парк наполнился людьми и казался не таким уж и убогим, как обычно, но я старалась всматриваться в мелочи.

Разбитые бордюры, граффити на стенах и афишах, грязные кучи снега. Это место было домом, в котором все так привычно и знакомо. А Катрис отправилась в блестящий, но пугающий своей неизвестностью, огромный мир, точно не ограничивающийся парком. На секунду вся решимость растворилась. Что если я совершаю огромную ошибку? Вдруг мне не по силам столичная жизнь, о которой я толком ничего и не знаю. Неужели я наворочу бед, а потом приползу домой разбитая и опозоренная? Нет. Я резко одернула себя. Упусти шанс и сожалей всю оставшуюся жизнь. Ни за что. Лучше сожалеть о сделанном, разве не так все говорят? Эти сомнения и страхи принадлежат не мне, а другим. Они даже в голове звучат разными голосами, но точно не моим. Что бы не случилось, я готова рискнуть и оставить все позади.

Полная уверенности, которая была готова сбежать в любой момент, я направилась домой. Пусть кричит, я не откажусь от такого шанса.

В доме оказалось тихо. Никто не ругался. Неужели маме удалось его уговорить? Какая дерзкая надежда. Лишь телевизор что-то бурчал себе под нос. Медленно сняв ботинки, я прошла в зал. Отец, не двигаясь, сидел в кресле с пультом в руках и смотрел на экран пустыми глазами. Брови нахмурены, губы плотно сжаты. Уверенность тут же растворилась, как будто ее и не было эти несколько недолгих секунд. Я стала маленькой пятилетней девочкой, которую собираются ругать.

Бог спустился с облака, чтобы отчитать неправедных и поставить на путь истинный. Путь урок и сопровождают кровь и боль, главное — результат. В секунду человек, которого я знала всю жизнь, которого видела в одинаковой гостиной миллион раз, вырос до невообразимых размеров. Сжатые в кулак пальцы превратились в кувалду, готовую обрушиться в любую секунду. Когда же он стал таким? Далеким и пугающим? Разве не я сидела на его колене и рассказывала стих? Разве не он забирал меня со школы? Не он отводил на утренники? Почему я не узнавала человека, чья кровь текла в моих венах? Я смотрела на мир его карими глазами, убирала за уши его темные волосы, дотрагивалась до стены его пальцами.

Сзади раздались шаги. Теплая рука опустилась на плечо, сладкий цветочный запах защекотал нос, и я чихнула. От резкой звука мама немного подпрыгнула, а отец, даже не поворачивая головы, сказал:

— Садись.

Я неровным, нервозным шагом дошла до дивана и медленно, стараясь издавать как можно меньше шума, присела. Вдруг забудет, что я здесь? Боже, как же хотелось, чтобы забыл. Он отвлечется на другое, более важное дело и шторм минует шлюпку.

— Рассказывай, — он положил пульт на подлокотник кресла. — Что удумала?

— Ничего, — горло пересохло, и слова приходилось выдавливать. Хотелось пить. Еще и до одури душно.

— Как ничего? — он вопросительно посмотрел на меня. — Мать говорит, что ты не собираешься экзамены сдавать. Решила поехать в столицу, в какую-то галерею.

Я посмотрела на маму. Она стояла в дверном проеме, не решаясь войти.

— Да, я думаю так будет лучше.

— Интересно для кого? — отец немного приподнялся. И, хотя тон был спокойным, я видела, он из последних сил сдерживается, чтобы не повысить голос. Почему-то он напоминал палача в том свете. Или дело было в общей атмосфере. Знаешь, раньше, кажется, в Османской империи, у приговоренного к смерти был шанс. Если он добежит до места казни быстрее палача, то останется жив. Я была на низком старте.

— Будет лучше для меня, — ответила я.

И тут побежал он.

— Какая к черту галерея! Ты совсем что ли с ума сошла! — Он вскочил с места, и пульт упал. Я видела, как вылетели батарейки, закатились под кресло. Потом придется ползать и собирать их. — Художник — это не профессия!

— Почему …

— Кто тебя в старости будет кормить? Твои картины? Я так не думаю, — перебил он.

— Картины продаются, — жалко прошептала я, но он не услышал.

— Ты думаешь, мы с матерью тебя будем до конца жизни содержать, а? Ты хоть знаешь, сколько мы уже потратили на тебя? Все твои учебники, одежда, еда. Думаешь, это из воздуха взялось? Думаешь, можешь, как сейчас, ничего не делать?

Меня будто окатило холодной водой. Я сидела за учебниками день и ночь, а он этого не видел. Похудела на пять килограмм, а он не замечал. Сутками я училась, стараясь угодить. Казалось, что так и нужно, другого варианта не существовало в мире с богом, который смотрит и направляет. Лишь подчинение. Вечное повиновение.

— Не бывать этому, — почему-то голос стал казаться глуше. — Ты включишь свою пустую голову, пойдешь сдашь эти экзамены, попробуй хоть что-то завалить, и поступишь в приличный университет. Может, хоть там станешь нормальным человеком. Ишь чего удумала! Выставки! Картины! Да никому не сдались твои каракули! Самая талантливая нашлась!

Тут из-за плеча мамы выглянула сестра. Ее нежное, розовое лицо казалось таким наивным и до ужаса праздным, что осознание наконец-то пришло. Ей не приходилось делать и толики моих обязательств. Соблюдать правила, от которых зависела вся я. Она была «его радостью», а я так старалась стать «гордостью». Но в тот момент пропал последний шанс.

— Нет, — ответила я.

— Что ты сказала?

— Я сказала, нет. Я буду рисовать картины, и буду выставлять их в галереи. Ты ничего не можешь сделать с этим.

— Ах не могу? А жрать ты что будешь? Краски свои? Или побираться пойдешь?

— Мне заплатят за выставление работ.

— Сколько тебе заплатят? На хлеб то хватит?

— Хватит.

Кто-то другой, незнакомец в моем теле встал и вышел из комнаты. Удивительно, но земля не разверзлась, утаскивая в ад. В ту секунду монолит, возвышающийся над головой и загораживающий небо треснул. С облака пустили молнию, и она угодила в дерево рядом. Бог оказался немилосерден.

На следующий день я собрала вещи и написала Катрис, что билеты нужны на самый ближайший рейс. Она удивилась, но расспрашивать не стала. Лишь напомнила, что жилья все еще нет. Только подселиться к кому-то. В крайнем случае в галереи есть много диванов.

Днем я вышла прогуляться, чтобы хоть немного развеять мысли, но его лицо, голос и то, с какой злостью он говорил, настигло волной. Если бы можно было убежать от мыслей, я бы рванула как олимпийская чемпионка. Но они не растворялись, а лишь сильнее застревали в голове, будто кто-то прибивал их молотком. Как иронично и жестоко, не правда ли? Женщина в золотом платье, которая мне так нужна сейчас, исчезла еще до того, как черты стали четкими. А те тяжелые, свинцовые воспоминания до сих пор живут в голове и выбегают на свет лишь дай повод.

Помню, что тогда очень долго бродила по городу и думала, смогу ли остаться? Может, отец прав, и безумный прыжок веры просто разрушит жизнь? Но смотря по сторонам, прислушиваясь к разговорам людей, я все отчетливее понимала, что тут мне не место. Не место среди этих людей. Я никогда не участвовала в их мире.

Тогда, однако, я знала лишь то, что какой бы ни была цена побега, я ее заплачу. И плату с меня взяли с полна.

Пожелай мне сил, иначе картина так и останется расплывчатым видением.

С любовью,

Кира.

Глава 3

Письмо 4. К писателю.

Как продвигается твоя работа? Надеюсь, лучше, чем у меня. Не могу дождаться нового романа — прошлый вызвал так много эмоций, что, казалось, могу взорваться от чувств. Сейчас бы не помешала капля твоего оптимизма и лечащего слова, ведь у меня все по-прежнему.

Проснувшись на следующий день после встречи с Гиппократом, я решила: Катрис ничего знать не должна. К чему? Она лишь начнет волноваться без повода, ведь ему не заполучить ни меня, ни работы. У нее и так хватает забот. Нужно готовить галерею, договариваться с художниками и спонсорами. Кто-то должен оплатить мероприятие, в конце концов. Высшее общество лимонадом с пирожными не перетянуть на нашу сторону.

Утром перед тем, как отправиться в галерею, я решила зайти в мастерскую, чтобы прийти к Катрис хоть с чем-то. Но все время, что провела там, лишь одна мысль крутилась в голове — вдруг опять придет Гиппократ? Никто не знает, что у него на уме. Он словно собака — нельзя показывать страх, а то укусит. Но я была слишком слаба, чтобы скрыть испуг, и он это почуял, а значит может заявиться снова. Стало мерзко, будто от него остался невидимый след, испачкавший стены и пол. И пахло страхом, как бы я не проветривала. Пришлось мыть полы, протирать полки, выбивать кресло, на котором он сидел.

И вот уже в который раз я выходила из мастерской ни с чем. Ни набросков, ни палитры, ни идей. Пустота. Как же грустно! Раньше мыслей тоже было немного, но они были! Не очень удачные, требующие доработки, но существующие. Сейчас же просто вакуум.

Стены галереи отбивали множество голосов рикошетом. Незнакомы люди громко переговаривались между собой, бегая с одного этажа на другой. Они снимали картины, чтобы освободить место для новых работ. В такие перерывы между выставками галерея казалось голой и несчастной, будто ее оставили одну под дождем, забрав все, что было дорого. Странно, что нет Катрис, которая смотрела бы на них коршуном, подумалось мне. Наверное, в кабинете.

Кабинет находился на втором этаже, за лабиринтом коридоров и стен. Его можно легко пройти, если не знать, где искать. Дверь сливалась со стенами и ручки почти не видно — нужно близко подойти, чтобы разглядеть. Но, миновав вереницу картин, я с удивлением заметила, что дверь приоткрыта. Я подошла поближе и услышала голоса.

— Мне нужна гарантии, хоть какие-то, — сказал мужчина. Его голос показался знакомым. — Я не могу оплатить выставку просто так. Ты сейчас не в лучшем положении, и более логичным для меня, стал бы вклад в выставку, ну, например, Гиппократа.

— Боже! — протянула Катрис. — Если назовешь его в этих стенах еще раз, я спущу тебя с лестницы.

Мужчина засмеялся.

— Я знаю, что это опасно, но … — она замолчала, и я услышала шорох ткани и скрип стула. — Мне это нужно. Я не подведу, ты прекрасно знаешь.

Несколько секунд тишины и, казалось, они услышат мое дыхание. Я знаю, что подслушивать нехорошо! Но Катрис никогда не делится проблемами бизнеса. Она считает, что если я забью голову еще и этим, то забуду названия цветов.

— Ладно, — он хлопнул по столу. — Черт с тобой. Я профинансирую выставку.

— Хочешь, назовем ее в честь тебя? — теперь заскрипело два стула. Они вставали.

— Нет, это чересчур. Но за предложение благодарю.

Пришлось делать вид, что правила приличия мне знакомы и подслушивание под дверью неприемлемо и против моих принципов. Я постаралась, как можно тише отойти от двери, и, лишь она начала открываться, уверенной походкой пошла навстречу, будто только сейчас подходила к кабинету. Сначала вышла Катрис, а за ней взрослый мужчина с сединой в волосах. Наверное, около пятидесяти пяти, а может и больше. Не сразу, но я поняла, почему его голос показался знакомым. Он спонсировал мою первую выставку, когда я только приехала.

— О, Кира, — он не был удивлен. — Как рад вас видеть. Сколько лет, сколько зим. Как дела, как картины?

— Все отлично, спасибо, — я улыбнулась. — Картины пишутся, работа кипит.

— Замечательно, — он повернулся к Катрис. — Еще созвонимся.

А затем он скрылся в коридоре.

— Я помню его лицо, — сказала я Катрис, — но не имя.

— Стоит запоминать людей, которым врешь. И что врешь, — она с силой хлопнула меня по плечу. — Заходи-ка, есть разговор.

Естественно, эта фраза мне не понравилась. А кому она может нравится? Разве после таких слов, говорили что-то приятное? Мне — никогда. Однако тему можно предположить, не будучи гадалкой с таро.

Я медленно зашла в кабинет. Там было очень чисто и темно. Бархатные бордовые портьеры задернуты, она не любила свет. Горела лишь настольная лампа и пара торшеров. По правую руку находился огромный дубовый шкаф во всю стену. В нем хранились какие-то бумаги, книги и статуэтки. Наверное, подарки художников, которые пытали счастье в скульптуре. В полумраке они даже казались симпатичными, но не привлекающими никакого внимания. Стол, тоже дубовый стоял напротив двери. На нем в аккуратных, будто выверенных линейкой стопках лежали документы в файлах и папках. Никаких фотографий, лишь квадратное серое пресс-папье. Даже ручка была всего одна.

Помню, как спросила Катрис, почему человек искусства так убого и неинтересно обставил кабинет.

— Я прихожу сюда работать, — ответила она. — А не смотреть по сторонам. Искусства, красок и неординарности хватает за дверью. Здесь мне нужен покой, чтобы сосредоточится. Отец всегда говорил, что необходимо убирать все, что отвлекает внимание. Иначе времени не хватит даже на то, чтобы пиджак застегнуть.

В кабинете присутствовало свое очарование, даже безо всяких украшений. Каждый раз, когда я в него заходила, чувствовался покой и уверенность. Однако после того, как я подслушала разговор, и Катрис сказала эту мерзкую фразу, на спокойствие рассчитывать не приходилось.

— Садись, не бойся, — она мягко подтолкнула к стулу, на котором, скорее всего, и сидел мужчина без имени.

Сама же Катрис опустилась напротив, и мы оказались совсем близко, освещенные лишь настольной лампой. Она откинулась на спинку стула.

— Как картина? Только честно, без твоих сказок.

— Не получается, — я закачала головой. — Я все пытаюсь и пытаюсь, а она просто не получается.

— Знаешь, — она серьезно посмотрела на меня, — есть одна идея. Может, тебе съездить домой?

— Чего? — опешила я. — Никуда я не поеду.

— Не руби с плеча. Я долго думала, почему у тебя застой и поняла. Знаешь почему?

— Точно не потому, что я по дому соскучилась.

— Я и не подразумеваю это. Прошло шесть лет как ты уехала. И мы с тобой помним, как все произошло. Там осталось очень много незаконченных дел, которые тебе нужно доделать.

— Почему же раньше меня это не останавливало писать? — стало душно и захотелось открыть окно.

— Адреналин. Ты попала в новое место и из-за шока, новых впечатлений, старые мысли не могли добраться до головы. Сейчас же ты привыкала, и вот они тут как тут.

— Прошло шесть лет! Не кажется, что слишком долго для адаптации?

— Ты скоростью не отличаешься.

Я застонала. От одной мысли о возвращении становилось тошно. Возможно, все дело в уверенности, что второй раз из того места не выбраться. Когда я уехала, мне просто повезло. Город мирно спал, не подозревая, что кто-то осмелится покинуть его. Но сейчас, если я вернусь, он не будет настолько глуп, чтобы просто отпустить. Я застряну там навсегда, и не видать Катрис никаких картин. Так я ей и сказала.

— Что за глупости! Ты выросла, изменилась. Нужно посмотреть на прошлое другими глазами. Ну или хотя бы не бежать от него. Да, будет тяжело. Но по-другому блок не снять.

— Я туда не вернусь, — решительность была не свойственна мне, но, когда кто-то хотел затащить меня в болото и утопить, я сопротивлялась.

— А какие у тебя еще есть варианты? — устало вздохнула она. — Ты бьешься головой о закрытую дверь. Пора бы поискать ключ.

Я молчала. Страшнее всего, если она права. Вдруг ключ и правда в родном городе, который я игнорировала так долго. Как же можно вернуться туда? Встретиться с семьей. Что будет?

— Все, мне некогда с тобой сопли разводить, — Катрис поднялась. — Нарисуешь картину на этой неделе — пожалуйста. Признаю, что неправа. Но мы обе знаем, что не нарисуешь. Ни на этой, ни на следующей. Езжай домой, и привези сувенир в виде нового полотна.

Она ушла и оставила меня одну в темноте.

Ты думаешь, я не хочу возвращаться только потому, что отец накричал на меня? Конечно, нет. К такому я была готова, отчитывания происходили не впервой. Но он сделал кое-то еще. То, что простить я не смогу никогда.

…

После долгих блужданий в одиночестве по городу, все-таки пришлось вернуться домой. План был такой: запереться в комнате и не выходить, до того самого момента, как придется ехать в аэропорт. Мы не будем сталкиваться, и я просто незаметно исчезну. Но лишь я зашла в квартиру, что-то показалось не ладным. Вечно болтающий телевизор молчал, но раздавался другой, непривычный звук. И дверь в мою комнату почему-то открыта. Я всегда закрывала. Медленно я прошла по коридору, сжавшись от напряженная. Заглянула внутрь и сначала даже не поняла, что увидела.

Комнату заливал солнечный свет, легко проходящий сквозь ажурную тюль. В середине спиной к двери стоял отец и что-то то ли мял, то ли рвал.

— Папа? — тихо окликнула я.

Он обернулся и в руках я увидела рисунок. Свой пейзаж. Лесная полянка. Однако не полная, а половинчатая. Он оторвал половину леса и, кажется, она лежала, на полу. Пораженная, я опустила глаза вниз и увидела разноцветные клочки. Зеленые, желтые, синие. Верхушка ели, тянущаяся к солнцу. Помню, никак не могла смешать нужный цвет. Сама верхушка должна была быть темно-зеленая, но при свете она отливала оранжевым. Я перепортила несколько листов, чтобы получить нужный оттенок.

Рядом часть банана. Их всегда было легко рисовать, но скучно. Виноград интереснее. Он лежал за ступней отца. Еще часть лица — хитрый глаз с прищуром. После встречи с Катрис я нарисовала ее портрет карандашом — всего лишь набросок. Как их много, этих кусочков. И все разные.

Тут меня ударил разряд тока. А «Девочка»? Где «Девочка»? Я оглянулась вокруг и увидела ее на кровати. Самая большая и яркая. Оставил на десерт. Подножие кровати рядом с дверью, но картинка лежала в изголовье. Я быстро прыгнула, ударившись о стену рукой и схватила «Девочку». Он попытался вырвать, но я была быстрее.

— Отдай ее сюда, — зарычал он, и стало так страшно, что хотелось убежать со всех ног. Так я и сделала.

Прижав «Девочку» к груди, я рванула к выходу, а он за мной. Много раз в кошмарах, мне снилось, как я вскакиваю с кровати и убегаю от монстра. Просыпаясь, думала, а почему я была обута? В кровати же без обуви лежат. Вот если такое и правда произойдет нужно схватить обувь и бежать вниз с ней. Чтобы ноги не поранить. А затем я отгоняла навязчивые мысли прочь — ведь такого никогда не случится.

И вот я бегу от монстра, подхватываю обувь и, одним движением открыв замок, несусь вниз по лестнице, не оборачиваясь. Если обернусь — точно упаду, и ноги станут ватными. Так в кошмарах и было. Тогда он заберет «Девочку» и разорвет на куски.

Опомнившись на улице, я поняла, что никто за мной больше не гнался. А еще я поняла, что взяла обувь, а вот куртку оставила в прихожей вместе с сумкой и телефоном. Что же делать? Холодный январь грозил обморожением. На мне были лишь пижамные штаны, тонкий свитер и теплые носки.

Недалеко от дома находился маленький продуктовый магазинчик с вывеской, где не хватало буквы, и плешивой окраской. Иногда мы с мамой заходили туда, чтобы купить песочных печений. Она зацеплялась с продавщицей языками, и мы проводили в пыльном освещении и гудении старых холодильников добрых полчаса. Кажется, они вместе учились в школе. Присев на лавочку и прижав «Девочку» к груди еще сильнее — начинался мелкий снег, и я боялась, что она вымокнет, — я натянула ботинки и быстрым шагом отправилась в магазин.

Знакомой там не оказалось — работала какая-то другая женщина. Она одарила меня презрительным взглядом и даже не ответила на приветствие. Я прошла внутрь надеясь, увидеть знакомую в зале, но никого не было кроме пары бабушек, забормотавших что-то недовольное при виде меня. Ясное дело, посмотреть было на что. Раздетая девчонка с холстом в руках.

Делать нечего, пришлось возвращаться. Но идти в наш подъезд боязно, поэтому я прошмыгнула в соседний, когда какой-то мужчина открывал домофон, поднялась на самый верхний этаж и уселась на подоконник, следя за дорогой. Было около четырех. Мама возвращалась в восемь.

А дальше ничего интересного.

Зайдя в дом, я покидала вещи в старую дорожную сумку. Не очень аккуратно — все делала одной рукой, второй продолжала держать «Девочку». Куски разорванных картин прилипали к носкам, но я не обращала внимания. Мама пыталась со мной говорить, но я не отвечала. Отца не было видно. Сестра вообще исчезла, и за последние дни мы встречались раза два. В кошельке оказалось немного денег, и я поймала такси до аэропорта. В дороге позвонила Катрис и сказала, что нужен любой билет на ближайший рейс. Если нет квартиры — буду ночевать в галерее. Таким образом, я оказалась в столице. И после этого я должна возвращаться?

Пожелай мне везения в борьбе с Катрис. Или не с ней?

С любовью,

Кира.

Письмо 5. К писателю.

Ее голос поселился в голове и не собирался уходить. «Может, тебе съездить домой? Там остались незаконченные дела». Кое-что и правда осталось незаконченным. Это и неудивительно, когда убегаешь из города посреди ночи. Например, никакого выпускного, ведь и экзамены я не сдала. Даже не знаю, выдали аттестат или нет. Об этом совершенно не было никаких сожалений. А вот с Розой — моей единственной школьной подругой, я поступила некрасиво. Она пыталась дозвониться, но трубку я так и не взяла.

Прошла всего неделя, как для меня открылся новый, но до ужаса пугающий мир. Страх от побега, воспоминания последнего дня дома еще были свежи, и увидев имя Розы на экране телефона, я не подняла трубку. Сказала себе: позвоню потом, когда отойду. Естественно, мы так и не поговорили. Она пыталась дозвониться еще пару раз, но воспоминания окутывали сознание дымкой, начинали душить, и сил, чтобы просто провести пальцем по экрану, не было. Я знаю, ты думаешь о моем малодушии и слабости характера. Так и есть. Будь я смелее, наверное, ответила бы. Жуткий стыд поднимается к лицу, когда вспоминаю Розу. Поэтому я стараюсь не думать о ней. Не только, потому что я так некрасиво поступила, нет. Воспоминания о старой подруге нещадно тянули и другие: школу, одноклассников, новогоднюю вечеринку, порванные рисунки. Хочешь оставить прошлое — оставляй его полностью. Нечего как щенок бегать и подбирать огрызки.

Несколько раз я пыталась найти ее в интернете, но лишь напечатав имя, сразу же стирала. Не хочу знать, что с ней случилось. Вот что самое ужасное. Вдруг Катрис права, и поездка вернет способность писать. Какова же цена? Все старые страхи и сомнения вернутся и задавят меня своим весом.

Кто-то звонит. Нужно поднять трубку.

Ты не поверишь, но звонила мама! Я, безусловна, знала, что у Катрис есть несколько влиятельных друзей, но уж точно не могла предположить, что и вселенная с ней в сговоре. Все так и подталкивает меня к возвращению.

Мама поделилась, что будет очень рада, если хоть в этом году я приеду на ее день рождения. Признаюсь, я пропустила уже пять. Но были звонки, поздравления и цветы! Дочь из меня вышла чуть лучше, чем подруга. По крайней мере для мамы. Я ответила ей, что подумаю. Будто сам Бог подсвечивает дорогу, указывая всеми возможными способами путь. Или это лишь мерзкие совпадения. Мама не упомянула, будут ли рады отец с сестрой моему появлению, но отметила, что еще можно будет отпраздновать конец первой сессии сестры.

Я не много рассказала тебе о ней, каюсь. Наверное, склизкая зависть не дает руке написать о ее жизни. Со слов мамы, ведь общаюсь я лишь с ней, сестре пришлось взять на себя мои обязанности, чему она был не очень рада. Отец заставлял учиться, и мечты перелегли с моих хрупких плеч на ее такие же хрупкие. Но видимо хватка и пыл отца были безвозвратно утеряны с моим отъездом, либо же сестра проявила упорство. Не знаю. Однако с первого раза поступить ей не удалось. Мама не писала, чем она занималась год перед следующим поступлением, но вторая попытка была более удачная. Однако смешно ли, она не юрист, а искусствовед! Боюсь даже представить, что случилось с отцом, когда он узнал.

Ладно попытка не пытка. День рождения мамы все равно в начале декабря, а выставка в Рождество, двадцать пятого. Должна успеть, сейчас же только середина ноября.

Если увижу странного дедушку на заправке, который скажет, что не стоит туда ехать, а то случится непоправимое, а именно: меня сожрет семья каннибалов, точно поверну назад. Все, решено. Нужно покупать билеты.

…

Купить билеты оказалось очень просто, а вот собрать вещи уже сложнее. Что же взять? Надолго не задержусь, точно не больше недели. Напишу картину, поздравлю маму и можно возвращаться в жизнь, которая стала такой привычной. Нужно взять все необходимое: холст, краски, кисти, карандаши. Как писать без этого? И что скажет отец? Вдруг запретит даже говорить о рисовании в доме, а мне никак нельзя откладывать работу. Еще и одежду попробуй умести. Ничего слишком нарядного, лишь одно платье для дня рождения. Свитера потеплее, штаны и носки — дома обычно было холодно.

Пока я металась от одного шкафа к другому, в дверь позвонили, и я практически подпрыгнула. Мой адрес знала Катрис и еще пара художников, но они были редкими гостями. Сможешь угадать, кто навестил меня? Марк! Я же обещала дать пару уроков.

На самом деле с Гиппократом, выставкой и частыми мыслями о доме я забыла о нем. А он тоже хорош. Мог бы и напомнить, а так куда-то исчез.

— Кто дал адрес? — спросила я, пуская его внутрь. Было радостно, что хоть кто-то отвлечет от сбора вещей и мыслей о скорой поездке, но показывать этого не следовало. Еще возомнит, будто может просто так наведываться в гости.

— Я видел, как вы из мастерской заходили в этот дом, — Марк потупил глаза, немного стыдясь. — А квартиру спросил у соседей. Они стояли на улице. Весь дом знает, что тут художница живет.

— Вот как. Так у тебя задатки не только художника, но еще и сталкера.

— Простите, — он всплеснул руками, но виноватым себя явно не чувствовал. — Знаю, что некрасиво, но номер я ваш потерял. В галерее вы редко бываете. Еще реже, чем в мастерской. Где же искать?

— Я бываю там не редко, а просто по утрам. Утром работается легче всего.

«Если работается» — добавила я про себя.

— Я вот тетрадку принес. Чтобы записывать ваши советы. Надо было, наверное, и работы принести, но я забыл.

Марк улыбался и ни капли неловкости не было во всем его облике. Прогони я его взашей, готова поспорить, он не расстроился бы. Существует удивительный тип людей, встречающих невзгоды не как трагедию, а лишь как маленькую кочку на пути в прекрасное место.

Неприязнь, возникшая во мне при первой встрече, исчезла. Марк казался милым и немного забавным, стоящим в цветной куртке и порванных кроссовках. Высокий и худой, с кудрявыми взъерошенными волосами, он был похож на школьника. Может, школьником он и был. Ни разу не интересовалась, сколько ему лет.

— Ладно, но здесь у меня ничего нет. Пойдем-ка.

Вскоре мы оказались в мастерской, но мысли о Гиппократе больше не беспокоили. Хорошо, все-таки не всегда быть одной. Иногда это забывается.

—Если будешь работать с гуашью, — объясняла я Марку, — лучше брать плотную бумагу, можно даже картон. Вот посмотри. Например, такой. Кисти должны быть плоскими и синтетическими, тогда гуашь хорошо ложится.

Марк внимательно слушал, вслед за мной перебирая материалы, ощупывая кисти. Он был похож на ребенка, перед которым фокусник показывает магические трюки.

— Если много слоев накладывать, краска может треснуть. Лучше сначала тонкий слой, а затем уже плотный.

— А у меня, дурка, все слои очень толстые. Но сложнее всего с маслом, оно меня ненавидит.

— Главное практиковаться, а дальше поймешь, с чем тебе легче, а с чем тяжелее. Ну, и что нравится.

— А тебе что нравится? — он отложил кисти и взглянул яркими голубыми глазами. Открытые и чистые, будто никогда не видели ничего плохого. На несколько секунд я замолчала.

— Масло, конечно. Мне всегда нравилось все самое дорогое. Но на самом деле я очень люблю сама смешивать цвета, а масло дает удивительно глубокие оттенки. Часто нет того цвета, который нужен. Все слишком яркое, недостаточно темное или до ужаса бледное. Нужен особенный цвет, смешанный моей рукой. Я очень люблю краски. Ван Гог их ел, чтобы быть счастливым. А мне иногда просто так хочется засунуть краски в рот. Или разрисовать руки и облиться ими с головы до ног.

Пока я говорила, глаза были опущены, и на Марка я не смотрела. Он не перебивал, послушно давая высказать странные мысли. Закончив, я ждала реакции, но он продолжал молчать, и решив, что напугала бедного мальчика, подняла глаза. Он смотрел спокойно и без удивления. Марк понимал мои чувства. Он тоже хотел разрисовать руки краской.

…

С этого момента началась наша дружба. Я записала его на курсы, которая вела та самая соседка Мари, портрет которой весел на втором этаже галереи. Марк приходил почти каждый день, мы пили чай и обсуждали рисование. Он показал наброски, и, как и сказала Катрис, они были ничего. Не шедевр, нужно много работать, но каждый с чего-то начинал.

— Мне кажется, я не талантлив, — сказал он однажды, когда мы были у меня в квартире.

Ноябрь подходил к концу и с каждым днем становилось все холоднее. Мы с Марком сидели в полумраке — главный свет разрушает всю атмосферу — и пили горячий чай. Он полулежал на диване, а я напротив — в красном кресле на тонких ножках. Подарок одного из покупателей.

— Пытаюсь хоть что-то нарисовать, но все не то. Линия какая-то кривая, краска не так ложится. Мари говорит, что это нормально, нужно больше работать. А я ведь работаю. Только результат где?

— Мари права. Ты хочешь всего слишком быстро. Не торопись. Мелкими шагами иди к цели. Продолжай — прогресс штука медленная, потому как большая. Через несколько лет сравнишь первые работы и последние. Увидишь разницу.

— Ты сравнивала? У тебя большая разница, или ты с самого начала хорошо рисовала?

Я медлила с ответом. Первые работы порвал отец, но делиться этим с Марком пока не хотелось. Мы слишком мало друг друга знали.

— У меня их нет, поэтому сравнить не могу. Но чувствую, как выросла. Даже кисть легче держать. Краски проще смешиваются. Не сейчас, конечно — кризис. Но тебе не следует думать о таланте. Какая разница есть он или нет? Если хочешь кем-то стать, нужно много работать. Даже с талантом. Тебе ведь хочется рисовать? — он кивнул. — Так рисуй.

Слова звучали чересчур просто, и будь моим собеседником кто-то более опытный или просто человек постарше, высмеял бы. Особенно художники любят это делать. Погрузившись в страдания, саморефлексию и уныние, они не хотят выходить на свет. Во мраке слишком уютно. Поэтому любые попытки приободрить или решить проблему они поднимают на смех, выставляя тебя бессердечной и поверхностной, не способной прочувствовать их боль. Верно, куда уж тебе до их страданий. Твои чувства всего лишь лужица по сравнению с их бушующим и глубоким океаном.

С Марком не так. Может быть, он еще слишком неопытен, но ему слова и правда помогли. Глаза заблестели, и он начал рассказывать об уроках с Мари. Возможно, через десяток лет Марк измениться и перестанет быть открытым и смешным, готовым работать над картинами, ходить на уроки и перерастать страдания, выливая их в материал. Может, он тоже начнет бесконечно грустить, непомерно пить и курить как паровоз, но в тот момент, он был простым Марком с большим желанием стать настоящим художником. Неужели и Катрис видела меня такой? Наступает декабрь, а значит пора ехать домой. Надеюсь вернувшись, я отвечу не только на этот вопрос.

Марк

Все началось с порванного пальто. Холодало, и он собирался сменить осенние вещи на зимние, только руки не доходили. Нужно достать одежду из шкафов, проверить карманы, постирать, а голова занята совершенно иным. Разве можно провести день в домашней суете, когда Кира приглашает в блестящий мир творчества? Конечно, все, что было оговорено с Борисом Петровичем он исполнял, но на большее сил не находилось. Только бы дойти до ее квартиры, а там спокойный поток сам унесет в неизведанные края. Те, что Марк так долго искал.

Вот и сегодня, помыв полы в коридоре, он отправился к ней. На пути встретился книжный магазин с яркой вывеской. Город начинал степенно переодеваться к праздникам, и Марк не устоял. Зайдя внутрь, он оглянулся. На кассе стояла симпатичная девушка со светлыми волосами и рассчитывала покупателей. Сам магазинчик был небольшим и уютным. Вдоль стен тянулись шкафы, переполненные книгами, в середине несколько полок и столов. Он нырнул вглубь. Книги в разноцветных обложках, тонкие и толстые, пухлые из-за желтых страниц или же тонкие с красивыми белыми листами. Однотонная классика, дорогие новинки, варианты по акции. Все, как и в других местах. Марк уже собрался уходить, последний разок взглянул на красивую блондинку у кассы и увидел стенд с открытками. Кира как-то упоминала, что обзавелась хобби коллекционировать их. Тут ему подумалось, как некрасиво он поступал, приходя в гости с пустыми руками. Папа же говорил, нужно принести подарок, не обязательно дорогой, главное с душой. Особенно, если идешь в гости к девушке. А он ни разу ничего не подготовил.

Открыток оказалось много, до ужаса однообразных и блеклых. Скучные достопримечательности города, одну из таких он послал отцу. Несмешные поздравления с праздниками. Марк перебирал, и перебирал, пытаясь найти ту, что понравится Кире, но взгляд не падал ни на одну.

— Вам помочь?

Марк обернулся. Девушка-продавец, видимо, отпустив покупателей, увидела его страдания. В магазине никого не осталось.

— Да, я ищу открытку для…, — он замялся на секунду. Кто же Кира? — Подруги. Она собирает их. У вас есть что-то необычное и интересное? Только не достопримечательности, умоляю.

Марк картинно приложил руку к сердцу и вздохнул. Продавщица тихо рассмеялась.

— Давайте посмотрим, что есть на кассе. Они подошли к столу, и девушка достала деревянную коробку откуда-то снизу.

— Вот тут самые лучшие.

Марк провел рукой по волосам и улыбнулся.

— Так, — он начал перебирать картинки. — У вас тут отличное место. Уютно, и такой очаровательный персонал.

Девушка смутилась, но ответила:

— Да, это магазин мамы моей подруги. Мы работаем вместе. Сегодня вот я, но завтра уже она. Три дня отдыхаю, а затем снова.

Он прекрасно понимал, зачем она это сказала, но виду не подал и продолжал методично рассматривать открытки одну за другой.

— Вам нравиться здесь работать?

— О, да! Я сама ужасно люблю читать. Не поверите, но именно у нас первых появился новый роман одного известного писателя. Как же его зовут? Из головы вылетело. Он вот недавно рассказывал в интервью, что сейчас в процессе написания новой книги.

— Я особо не интересуюсь новинками, — пожал плечами Марк. — Мне больше нравится рисовать, чем читать.

Он заметил, что девушка начала приглядываться к нему еще внимательнее. Будь он в состоянии пободрее обязательно спросил бы номер, но сейчас не хотелось строить никаких планов, и тем более свиданий. Нужно рисовать.

— А ваша подруга, — немного неуверенно начала продавщица, — она не местная?

— Почему же? — Придется поиграть в дурачка немного, чтобы не обидеть. — Местная. Просто собирает открытки. Я вот решил одну прикупить для нее.

— Как мило с вашей стороны. Вашей девушке повезло.

Ох, как в лоб! Могла бы и поаккуратней. Но отрицать он не стал, пусть думает, что девушка. Не будет ложных ожиданий.

— Что-то ничего интересного.

Вдруг его внимание привлек стенд рядом. Что-то маленькое весело и отражало свет электрических ламп.

— Это еще что такое? — с напускной строгостью спросил Марк.

— Ах, это? — быстро сказала она. — Кольца. Знаете, такие, которые можно крутить.

Множество мелких колечек легкомысленно весели, поблескивая. А одно словно замерло, не качаясь из стороны в сторону. Золотое солнце с лучами-волнами само упало в ладонь. Марк легко раскрутил лучи.

— И правда работает. Я возьму.

Марк протянул деньги, оглянул продавщицу еще разок, и убрав подарок подальше в карман пальто, вышел.

Кира встретила его заспанной.

— Прости, — сказала она, зевая. — Я уснула на диване.

Марк вошел внутрь.

— Тебе кофе или чай? — она прошла на кухню, но Марк остался в прихожей.

— Кофе.

— Знаешь, я сегодня опять была в мастерской и безрезультатно. Поэтому пришлось возвращаться и собирать вещи. Завтра в шесть поезд, — она выглянула из кухни. — Ты чего не проходишь? Или нужно как собаке лапы сначала помыть?

— У меня подарок.

Она заинтересованно наклонила голову, так, что волосы аккуратно упали и открыли часть шеи и ухо. На бледной коже проглядывались тонкие синие вены, а чуть ниже он заметил, что ворот хлопковой рубашки перекосился и открыл часть ключицы.

Марк поспешно засунул руку в карман, но там ничего не оказалось. Ощупал второй, но и там пусто.

— Ты имеешь в виду себя? Ты — мой подарок? — Кира улыбнулась.

— Нет, — Марк был серьезен. — У меня кое-что было. Неужели потерял?

— Что-то ценное? — Кира подошла к нему.

— Подарок.

Она подошла, и Марк посмотрел в ее глаза. Они оказались карими и теплыми, хотя раньше Марку виделся лед. А бывают ли вообще холодные карие глаза? Он не знал, но помнил, что в тот день, когда впервые увидел Киру в галерее, взгляд был другим. Не таким мягким и обволакивающим. Или ему кажется? Сейчас они словно кофе, непременно сладкий. Или какао. Нет, какао он не любит.

— Да не расстраивайся ты так, — она похлопала его по плечу. — Я и без подарков тебе рада. Проходи.

Он не мог точно сказать, что изменилось, потому что и сам до конца не понимал. Наверное, дело в свете. Именно свет решил упасть не как обычно, а по-особенному, подсветив Киру изнутри. Или же дело в глупом, дешевом кольце? А, может, роль сыграла та девушка из книжного магазина?

На следующий день, когда Кира уже уехала, а Марк все же решился за смену одежды, он ощупал подол пальто и обнаружил пропажу, решив, что подарок обязательно найдет владельца.

Гиппократ

Гиппократ всегда знал, что у любого успеха есть цена. Да и не только у успеха. Цена была у всего в жизни. Что бы ты не сделал, на какую гору не покусился, будь то Эверест или холм в родной деревне, придется платить. Однако Гиппократ знал и то, что сможет заплатить. Не всегда самим собой. Нет. Но другими, чужими людьми, о которых он никогда особо и не задумывался. К чему какому-то несуразному мальчишке или того хуже легкомысленной девчонке то, что хотел он. У них была монетка, а вот уже сам подарок Гиппократ заберет себе. Идти по головам — неправильно! Скажет жалкий приверженец морали, который просто не может того сделать. Он был в себе уверен. В себе и своей цели, а цель эта заключалась в успехе. Даже если строить его на костях этой стервы. Катрис! Сколько можно было бороться! Пора сдаться, глупая дурочка. Разве можешь ты попереть против такого танка, как он, сам Гиппократ. Не зря отец нарек его подобным именем. Знал, старый пройдоха, что сын пойдет дальше, чем он мог когда-либо мечтать.

Так размышлял Гиппократ в своем кабинете. В руках он держал трубку, хотел высмеять аристократию, курящую в креслах в богато обставленных залах домов, которые достались им от отцов. Какие жалкие твари! Он-то заработал на эту трубку сам. И на кресло. И на зал. Какая разница как? Не голубой кровью, как эти жеманные простофили, смотрящие на него сначала снизу вверх, а потом просящие в долг, чтобы расплатиться с прислугой.

Заливались, наверное, слюнями и собственной желчью, когда решались прийти на поклон. Гиппократ усмехнулся и откинулся на спинку стула, пока еще не кресла, но нужно подумать об этом. Почему бы и нет? Поставить кресло в кабинет, быть своеобразным помещиком, среди крестьян. Он затянулся и пустил белый дым, заполнивший чуть ли не всю комнату. Дым медленно рассеивался вместе с концентрацией Гиппократа. До трубки он немного выпил, но, а почему же не выпить в такой замечательный день? Еще один художник, или как ему больше нравилось их называть — крыска, подписал договор. Еще немного и у Катрис не останется никого. Вся жалкая работа, канет в Лету, и он станет единственным крупным галеристом-меценатом. Так он любил называть уже себя. Ну а кто если не меценат? Матушка Тереза? Гиппократ усмехнулся собственным мыслям. Ведь именно он дает работу тем, кто и делать-то ничего не умеет, кроме как кисть держать, да пить без разбору все, что под руку попадется. Взять хотя бы Ильяса, с которым они сегодня подписали контракт. Как миленький согласился на кабалу, только бы гарантировали регулярные выплаты. Даже такой идиот понимает, что Катрис медленно идет на дно, и рано или поздно ей нечем будет оплатить попойки. А эта девчонка Кира, вроде, и не пьет, а мозги все равно не работают. Роняли в детстве ее что ли? Такое предложение! Каталась бы как сыр в масле, так нет же. Уперлась как коза рогами и не хочет идти. Ну еще немного, чан перельется, и даже она на коленях приползет. Тогда уже будет не семьдесят на тридцать! Тогда будет восемьдесят на двадцать. Покусает же локти, курица.

Он уже разомлел на стуле с высокой спинкой, который в скором времени сулил стать креслом, прикрыл глаза и даже начал похрапывать, оставив трубку дымиться в постепенно обмякающей руке, как в дверь постучали. Он недовольно приоткрыл сначала один глаз, затем второй. Сладко зевнул и сморщил лицо в недовольстве. Ну кого черти принесли?

— Кто? — рявкнул Гиппократ.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась маленькая голова с большими испуганными глазами. Гектор. Вот уж собрат по имени. Но если Гиппократу пророчили великое будущее, то Гектора просто не любили. По крайней мере, так решил сам Гиппократ.

Гектор был невысоким худощавым мужчиной. Немолодой, но с каким-то до боли детским лицом, не позволяющим говорить громко и принимать решения. Вот и сейчас он вошел в кабинет, будто извиняясь. Медленно, сливаясь со стеной, но не касаясь ее узкой спиной, он затек в кабинет.

— Прошу прощения, — промямлил он. — Но у нас тут новости.

— Говори, — Гиппократ потушил трубку.

— Вы велели справится о художнице Кире.

— Не справится я велел, а посматривать куда-кого-с кем.

Гиппократа раздражал Гектор. Что за слово подобрал! Справится. Нормально разговаривать не может. Но предыдущие помощники сбегали, а помощницы… Тут уже Гиппократ палку иногда перегибал, это да. Однако и они не монашками были.

— Чего молчишь, — он шлёпнул большой ладонью по столу. Она была размером с голову Гектора. Вот один разок бы приложить ему, так, может, хоть разговаривать нормально начнет.

— Она уехала, — пролепетал помощник. Он, не торопясь, стекал вниз от страха.

— Куда уехала?

— Так мы не знаем. Просто передали информацию, что в городе нет. Была в аэропорту, кое-кто видел.

— Хм, — Гиппократ почесал подбородок. — А так, знаешь, даже лучше. Сотворим дельце одно. Она вернется и прям к нам в руки.

— Для вас что-то подготовить?

— Ты пригласи главаря тех ребят, что к Катрис в гости заходили. Скажи, работенка есть.

Глава 4

Письмо 6. К писателю.

Чего ожидала от возвращения? Чего ждала от места, в котором выросла? Хотелось ли, чтобы все оставалось прежним? Или же изменилось, как и я. Нервозность начала растекаться по телу, сжимая мышцы, когда до главного вокзала, на котором меня должны были встретить, оставалась одна остановка.

Я решилась ехать из аэропорта на поезде, чтобы взглянуть на знакомые места новыми глазами, и быть может, даже набраться вдохновения.

Мама не предупредила, будут ли они вместе с отцом и сестрой, но от одной мысли о встрече кружилась голова. Отчаянно хотелось, чтобы отца не было. Поездка в поезде, мерный стук колес и деревья, пролетающие друг за другом, расслабили. Пейзажи, знакомые, но потерявшие индивидуальность нагоняли тоску и спокойствие, а не вдохновение. Серые дома, голые деревья, скупое солнце вызывали дежавю. Будто я была и там, и тут. Вот в этом дворе, который вижу впервые, я наверняка упала с качели. По этой дорожке, на которую никогда не ступала моя нога, мы с подружкой шли к пляжу. Щенок, родившийся уже после моего отъезда, наверняка тявкал, требуя внимания, когда я возвращалась со школы. Как же все похоже, стучало в голове. Все виды, здания и даже люди казались знакомыми, но от этого не менее чужими.

Тоже я испытала, ступив на вокзал. Все виденное мной миллион раз, отчуждалось и отстранялось. Будто во сне, ведь именно там вещи кажутся слишком громоздкими и нереальными, я тащила тяжелую сумку, прикладывала билет к турникету, поднималась по лестнице. А затем увидела маму. Она стояла одна, выискивая меня взглядом, а увидев — улыбнулась. Я подошла, мы обнялись, и странное, страшное чувство разлилось в душе. Будто я обнимаю совершенно незнакомого человека — женщину на вокзале. К маме ли я подошла? Наваждение спало, когда она заговорила.

— Как ты похудела! Совсем что ли не ешь? Кожа да кости!

И стало немного легче.

Однако затем, по пути домой, пока мама вела машину, а я смотрела в окно, странное чувство вернулось. Даже не знаю, как его назвать. Все казалось настолько нереальным, что даже слабая попытка разбередить воспоминания, оканчивалась тем, что воспоминания самоуничтожались. Никак не понять — правда ли на этой остановке я стояла с Розой пока ждала автобус или же это сон. «Будто в тумане» — вот самое подходящее выражение, описывающие возвращение домой. Или же «под анестезией», ведь я ничего не чувствовала. Ни грусти, ни страха, ни обиды, ни радости.

Я много раз прокручивала в голове, возвращение. Мысли ворошились самые разные — от «разревусь, потому что прошлое не вернуть», до «разревусь, потому что это место со мной когда-либо случалось». Но не было ни слез, ни улыбки. Как будто и места-то самого не было. Обычный маленький город с обычными людьми. Неужели шок?

Всю дорогу мама рассказывала, как сильно они меня ждали, а я смотрела по сторонам, пропуская большинство реплик и отвечая невпопад. Я ожидала, чего угодно, кроме пустоты, безразличия и еще какого-то странного тягучего и мерзкого чувства. Тревожность скручивала в узлы от мысли о встрече с отцом и сестрой. Неужели и тогда я буду огорожена стеной холодности?

— Ну расскажи хоть что-нибудь, — повысила голос мама, видимо, когда поняла, что ее не слушают.

— Что тебе рассказать? — я оторвала взгляд от мелькающих знакомых картинок за окном.

— Какие у тебя новости? Как картины? Ты же по телефону ничего не говорила. Всегда пару слов, а потом мы прощались, — она внимательно смотрела на дорогу, но время от времени бросала быстрые взгляды на меня. — У нас из этого болота новостей больше. А у тебя всегда «ничего нового».

— Ничего нового и не происходило.

— Так расскажи о старом! — она хлопнула ладонями по рулю.

О чем же? О Гиппократе, нахально пытающимся перекупить меня у Катрис, будто товар на полке, который она забрала первой. О художниках, которые будто крысы с тонущего корабля, убегают из галереи, как бы Катрис не скрывала? Или о кризисе, из-за которого я не могу нарисовать и линии? Я всегда уверяла, что дела идут хорошо, а проблемы, если и возникают, то настолько мелкие, что внимания не стоят.

— Скоро выставка, — начала вычленять я самое приличное. Будто гроздь винограда, уже размякшего и забродившего, а я ищу хотя бы одну приличную ягоду. — Там четыре моих работы, нужно будет еще пятую нарисовать. Вот, надеюсь, это сделать здесь.

Мама не ответила. Что-то в ее устремленном на дорогу взгляде изменилось, тень мелькнула в глазах.

— Что-то не так? — я начала тревожиться.

— Вообще-то, я хотела попросить, чтобы ты здесь не рисовала, — тихо ответила она. — Понимаю, это не совсем правильно, но отец будет волноваться. Да и твоя сестра…

— А что с сестрой?

— Я не все тебе рассказала. Дело в том, что, когда ты уехала, она начала грезить рисованием. Говорила, тоже уедет в столицу, познакомится с известными людьми, будет жить как ты, в роскоши…

— В роскоши? Какой роскоши?

— Это неважно. Она начала рисовать серьезно, участвовать в конкурсах, но ничего особо не получилось. Никто ее не заметил. Она очень расстроилась, и мы уговорили ее поступить на искусствоведа. Но, ты же понимаешь, что это ее особо не удовлетворило. В общем, если ты будешь при ней рисовать, она расстроится.

— А отец? — в горле пересохло и я будто выплюнула слова.

— А что отец?

— Он был не против?

— Конечно, желанием не горел, особенно после той ситуации, — мама опять глянула на меня. — Но глаза закрывал.

— И что же прикажешь делать? — я откинулась, тяжело вздохнув. — Даже материалы при мне. Выставка надвигается, и просидеть неделю дома без дела я не могу! Прости, мама, но им придется собраться и справиться с эмоциями, потому что картина — это моя работа. Я должна ее нарисовать. И точка.

— Но…

— Никаких «но». Если не нравится, я могу снять номер в гостинице.

— Да что ты, не стоит, — она заерзала на сидении, будто и сама рассматривала такой вариант, но не решилась предложить.

Оставшуюся часть пути мы провели молча.

Ты спросишь, чего я ожидала от нее? Точно не отвратительной просьбы спрятать себя подальше в чемодан и притвориться старой версией. Пока мы ехали, я размышляла, неужели они настолько не могут смириться с моими решениями, что нарочно строят какой-то другой мир, в котором я не сбегала. Мир, где послушная дочь сделала так, как надо. Как хотели другие.

Наконец, спустя миллион тяжелых вздохов, несколько испуганных гудков автомобилей на дороге и одного нахмуренного взгляда в зеркале, мы оказались у дома, и сердце опять начало гулко биться. Что я здесь делаю? Зачем все это? К чему возвращать страдания и страхи, спрятанные в подвал с таким трудом. Секунда и они вырвутся наружу.

Дверь автомобиля хлопнула, и мы вышли.

— Вот ты и дома, — улыбнулась мама, и холодок пробежал по спине.

В книгах и фильмах возвращение домой обычно счастливое, наполненное голосами, улыбками, освещенное солнцем. Мое же стало тихим и темным. Середина рабочего дня — никого нет. Тучи распластались по небу словно ленивые коты.

— Тут толком-то ничего и не изменилось, — сказала мама, когда мы поднялись на нужный этаж. — Только вот дочка соседки замуж вышла. Да и родила уже. Тебе бы тоже пора.

Я пропустила слова мимо ушей. Хотелось уже взглянуть на прежний дом, чтобы страх неизвестности скорее развеялся. Мама отворила дверь, и мы вошли. В отличие от всего города, квартира изменилась. На стенах новые бежевые обои, старый толстый комод, раньше стоявший в прихожей и не дававший спокойно пройти внутрь из-за своих боков, исчез. На его месте оказалась стройная и утонченная тумбочка.

Я разулась и прошла внутрь. Пол коридора был покрыт дорогим светлым ковром, и, казалось, нужно наступать очень осторожно, чтобы не замарать его. Заглянула в гостиную — пузатый телевизор исчез, на его месте оказался новый плоский. Не самый дорогой, безусловно, но лучше, чем тот, что был. Кресла и диван остались прежними, но поменяли свои насиженные места и были накрыты коричневыми покрывалами без рисунков. Я прошла в свою комнату. Односпальная кровать сменилась двуспальной, на стене висел симпатичный ночник в виде лилии. Очень похожий на тот, что я недавно прикупила на блошином рынке, чтобы сделать столичную квартиру уютнее. Занавески старые, но хорошо выстиранные и выглаженные. Рядом с окном — трюмо. Знаю, старомодное слово! Ты скажешь, такое уже не использую, но какое-же оно очаровательное. Комната не узнала меня, как и я ее. Мы были чужими.

— Как тебе ремонт? — мама подкралась сзади. — Конечно, не сильно богатый, но освежил квартиру, верно?

— Да, вы молодцы. Почему ты не говорила?

— Как же не говорила? — она удивленно посмотрела, затем обвела взглядом стены. — Говорила и не раз. Не помнишь, что ли?

— Нет. А в моей комнате сестра теперь? — перевела я разговор.

О ремонте я действительно не помнила, потому что скорее всего не слушала. Каждый раз, когда мама начинала предложения со слова «дома» я отключалась, но, очевидно, зря.

— Да, но тебе уступила. Она в старую вернется, а ты тут поживешь. Они с отцом будут к вечеру. Сама знаешь, пары, работа. В общем, все, как всегда.

Из-за неожиданности, я даже не заметила, что квартира оказалась пуста.

— Но до их возвращения, — продолжила она, — надо обед приготовить. Разбирай вещи, а потом иди на кухню. Состряпаем что-нибудь с тобой.

Вещи я аккуратно убрала в шкаф, материалы по старинке спрятала под кровать. Пол дня мы провели за готовкой, хотя работы было на час. Болтали о чем-то отдаленном и не касающемся нас напрямую. Когда речь зашла о моих одноклассниках, и я была готова задать вопрос о Розе, в замке повернулся ключ.

— Так я ему и сказала, что не могу пересдать, ведь он меня сам завалил, — раздался звонкий девичий голос.

— Кончено. Ему же делать-то больше нечего, только тебя валить. Зубы мне не заговаривай, будешь как миленькая зубрить.

Собрав остатки рассыпавшихся сил, я выглянула в прихожую, но там не оказалось ни сестры, ни папы. В коридоре стояла молодая девушка с длинными, вьющимися светлыми волосами и очень милым округлым лицом. Она напоминала принцессу из сказки, которую спасают от дракона. А рядом очень взрослый мужчина, почти старик, с седыми волосами и такой же бородой. Но почему-же они говорили знакомыми голосами?

— Кира! — воскликнула девушка и обняла меня. С опозданием дошло, что это и была сестра. Но куда же делась та маленькая, капризная девочка?

— Ты, — на секунду она замолчала и оглядела меня с ног до головы — повзрослела.

— Ты тоже, — улыбнулась в ответ.

До конца я так и не поняла, был ли ее комментарий положительным или нет.

— Дочь, — отец как всегда серьезный, но ни злобы, ни ненависти в глазах не оказалось. Он также подошел и даже приобнял, а затем похлопал по плечу. — Рад тебя видеть. Обед готов? — обратился он к маме.

Как же, рад он. Черта с два он рад! После того, как я сбежала от него, прижимая картину к груди, со всех ног? После того, как мы так некрасиво расстались? После этого он говорит, что рад видеть и спрашивает про обед?

Злость непонимания вспыхнула в груди, щеки пылали жаром.

— Верно, давайте поедим. Накрывай на стол, — мама кивнула.

Новая мысль, настолько неожиданная и сносящая с ног, что пришлось схватиться рукой за косяк, ударила наотмашь. Неужели чудовище, пугающее до дрожи, было видимым только мне? Оно существовало лишь рядом со мной? Все это время я пугливо отводила глаза от огромного, злого волка, а отец видел лишь щенка — пнешь и исчезнет? Думал ли он о том дне, когда я убежала? Или легко переключился на вторую дочь? Я уверена, ты скажешь, что думал, возможно, даже переживал. Но почему же тогда наша встреча, кажущаяся мне неизбежной аварией с пострадавшими, стала такой легкой для него?

Замороженная, покрытая ледяной коркой и из-за этого с трудом двигавшаяся, я отнесла приборы, разлила суп по тарелкам и даже порезала хлеб, не убив себя случайно ножом. Затем во время еды корочка медленно таяла и становилось больно.

— Как твоя жизнь? — спросила сестра. — Расскажи! Я от любопытства умираю.

Не успела я открыть рот, как ответил папа.

— Нечего за столом языками чесать.

Поэтому мы просидели в тишине, а затем сестра, забыв о недавнем интересе, ушла к подружке, а я оказалась в своей старой комнате.

И тут оно упало на меня. Я опять стала той маленькой девочкой, которая так боялась разочаровать родителей, писала лекции в дешевые тетради, носила глупые футболки и редко рисовала. Комната решила попытаться меня вспомнить и облила холодной водой воспоминаний. Но я была совсем не той, как мне казалось. Я ведь изменилась, разве нет? Почему же тогда я чувствую будто сейчас кто-то начнет рвать мои картины?

Пожелай мне стойкости, чтобы остаться той, кем я стала.

С любовью,

Кира.

Письмо 7. К писателю.

Несмотря ни на что, необходимо писать. Вернуться в столицу без работы — приговор не только самой себе, но и Катрис.

На следующий день, когда все ушли, я взяла карандаш и начала. Легкая, почти незаметная линия легла на лист — я начала набросок. Рука медленно повела вниз, и она сама собой закрутилась, изображая то ли своевольную волну, то ли послушную рябь. Затем другая линия, уже более четкая, зацепилась за первую и побежала влево, немного путаясь в собственном теле. Третья линия упорно ползла вверх, почти прямая, она округлялась несколько раз, но то были ошибки и прихоти, и она, собравшись достигла середины листа, как вдруг зазвонил телефон. Я очнулась.

— Алло, — ответ был немного рассеянный.

— Ты не поверишь, кого я встретила сейчас. Розу! У нее дедушка попал в больницу, поскользнулся и сломал ногу. Она тут с ним. Не хочешь прийти и повидаться? — протараторила мама.

— Хочу, — ответил кто-то.

— Тогда скажу ей.

Гудки. На листе вырисовывался подол, но его можно оставить в одиночестве — никуда он не сбежит. А вот Роза была готова исчезнуть, просочиться сквозь пальцы. Не дав себе собраться с мыслями, чтобы не передумать, я отправилась в больницу.

Место оказалось точно таким же, как и в воспоминаниях. Мерзкий запах лекарств, безликие врачи, ходящие из кабинета в кабинет, длинные, сумрачные коридоры, освещенные тусклыми лампочками. Я точно помнила, как идти до маминого кабинета, чему удивилась. Столько лет прошло, а чувствовалось будто вчера приходила после школы, чтобы принести обед.

Против воли я оказалась на качелях — вот несусь ввысь, и страх, что прошлое из шкафа упадет, оставив кровавые следы, оказывается пустым и несостоятельным. Сам город вызвал безразличие и апатию. Однако тут же встречает квартира, скручивающая в узел, напоминающая о том, какой жалкой я была. Что же готовило следующее место?

Рядом с кабинетом стояла огромная очередь, но, к счастью, она оказалась не к маме, а к терапевту по соседству. Я постучалась и, не дожидаясь ответа, зашла.

В светлом, тесном кабинете, ничем не пахло. На зеленой стене висел плакат с буквами разного размера, рядом стоял странный аппарат, похожий на бинокль, а мама сидела за столом и что-то писала, не поднимая головы. Рядом сидела женщина в таком белоснежном халате, что заслезились глаза. Она взглянула на меня, нахмурилась и уже хотела сказать что-то, кажется неприятное, но замерла на секунду и с удивлением произнесла:

— Кира?

Поднялась мама, но я продолжала вглядываться в лицо незнакомки и спустя несколько минут поняла, что вовсе это не неприятная взрослая врачиня, коллега мамы, а моя бывшая одноклассница. Одна из тех, от кого Роза в свое время браво защищала меня.

На самом деле, первое что пришло на ум: неужели и я выгляжу такой взрослой. Не подумай, что она была старой. Конечно, нет! Она просто была другой. Не той девчонкой, которая задирала слабых. Она была молодой женщиной, симпатичной, но такой обыденной. У нее не выросли рога или бородавки, напротив, она похорошела. И взгляд более не был колючим и враждебным, но отстраненным и удивленным от нашей внезапной встречи. В общем, для меня она стерлась и нарисовалась кем-то другим. Разница лишь в том, что эта незнакомка встретилась мне.

— Что же вы не сказали, что Кира придет? — спросила она.

— Хотела сделать небольшой сюрприз, — мама улыбнулась, но в глазах читалось напряжение.

— Как же давно мы не виделись. Как дела? — мне было совершенно не интересно узнавать новости жизни, но не хотелось казаться невежей. Маме еще с ней работать.

— Да ничего, — она поднялась из-за стола и подошла. — Вот прохожу практику, заканчиваю университет. Как ты? Говорят, ты работаешь в галерее. Рисуешь картины, верно?

— Верно.

Поверишь ли, в ее голосе не были ни скептицизма, ни отвратительных ноток недоверия, после которых обычно следовали просьбы доказать, что я художница. Я видела интерес, но она не решилась вступить на поле расспросов.

— Не буду вас отвлекать, хотела только уточнить, где Роза.

— Она была в коридоре на втором этаже. Иди поищи.

Пробный прыжок. Тренировка перед действительно важной встречей.

На втором этаже ее не оказалась и пришлось обойти все остальные, но впустую, и уже решив, что шанс потерян, я вернулась к старту.

На одной из лавочек, примостившихся к стенам, я увидела ее. Роза опустила голову на руки и, кажется, не замечала ничего вокруг.

Я замерла и не знала, что делать. Неужели, что-то случилось с дедушкой? Тогда не стоит подходить, но ноги сами подвели к лавочке, и я опустилась рядом.

— Привет, — сказала она низким голосом. Таким глубоким и насыщенным, что я поняла, рядом сидит не девочка, защищавшая от нападок, а женщина, с которой только предстояло познакомиться.

Несколько минут я не отвечала. Да и что сказать человеку, которого так долго не видела, что и не знаешь больше, осталось ли что-то от него прежнего?

— Прости.

— Почему ты не звонила? — Роза не поднимала головы.

— Не знала, что сказать. Было стыдно.

— Думаешь, я бы не поняла? — она взглянула на меня. — Думаешь, осудила бы? Твоя сестра ведь рассказала, что произошло. Чуть ли не всей школе. Поэтому я не звонила первое время. Хотела, чтобы ты отдышалась. Но потом-то? Если ты уехала, не значит, что мы не могли быть подругами.

Черные брови нахмурены. Черты заострились. Прямые волосы убраны в хвост, но они были настолько длинными и густыми, что спадали на плечо и грудь, закрывая одежду. Точно, как тогда в школе. Учителя заставляли плести косы, убирать волосы в платки, но ей так нравилось носить их распущенными, что косы она плела по два сантиметра — остальное хвост. А платки становились ободками, обрамляющими овальное лицо.

Она выглядела слишком трогательной для этого места. Слишком яркой и живой для меня. Роза была наполнена светом, красками и эмоциями, и я с сожалением подумала, что такую мне никогда не нарисовать. Никому не нарисовать. Ни одно полотно не будет хотя бы на четверть повторять ее добрые глаза, румяные щеки и бесконечное понимание. Нет таких красок, которые бы передали ее упрямство, храбрость и преданность.

Вдруг все эти шесть лет исчезли, и мы опять оказались в том дурацком туалете. Только теперь обидели Розу. И сделала это ее лучшая подруга. Что же делать? Что сказать? Слишком многое изменилось за это время. Да и я понятия не имею, кто она такая теперь. Что с ней случилось. Я трусливо сбежала, заботясь лишь о себе, оставив шлейф из собственных обид.

— Прости меня, — слезы падали на руки. — Мне было страшно и стыдно. Я думала, возьму трубку, услышу твой голос и сразу вернусь. Сил, чтобы уехать опять не будет. Или еще хуже, ты скажешь, что я тебя бросила. Мы больше не подруги. Ты ненавидишь меня. Откуда бы тогда во мне взялись силы бороться?

— Да ты дура самая настоящая! — она хорошенько ударила меня по плечу и крепко обняла.

От нее пахло сиренью и ладаном. Теперь я точно была дома.

Марк

Марк уже увереннее держал кисть в руке и точно знал, как работать с гуашью. Масло, однако, пугало, казалось слишком враждебным и сложным, чтобы просто взять, да и нарисовать картину неподатливым материалом. Кира много говорила о том, как с ним лучше работать, но половину он прослушал, пялясь на ее пальцы и лицо, а половину забыл. Да и Мари особо не помогала. Ему пришлось присоединиться к группе гораздо позже, чем остальным. Ребята проучились уже два месяца и знали какие-никакие основы, да и начинающими простаками не были. У половины родители работали либо с галеристами, либо на аукционах, а вторая половина просто богачи с кучками золота и коллекциями полотен, о которых Марк никогда не слышал.

Даже сейчас пока они сидели в просторном, светлом классе, и Мари что-то лепетала своим тонким и блеклым голосом, все казались ему слишком враждебными. Попроси Марк у соседа карандаш, тот точно смерит надменным взглядом и, конечно, карандаш-то протянет, да наверняка потом его выбросит. Марк усмехнулся. Да уж, учится у Киры гораздо веселее. И приятнее. Но Кира уехала, прийти в гости и пожаловаться не получится, поэтому придется сидеть и слушать. Если сейчас он что-то не поймет, то объяснить будет некому.

— Как-то пресновато, — Мари подкралась сзади незаметно. — Нужно больше красок, теней. Воздуха, наконец-то. Картина не дышит. Впрочем, и задумка страдает. Совершенно не понимаю, что ты хочешь сказать своими рванными мазками.

Ее светлые волосы спадали на плечи, и она оказалась так близко к Марку, что локоны коснулись его щеки. Он почувствовал сладкий парфюм. Мари была легкой и утонченной, и по началу показалась очаровательной красавицей, но затем, чем больше Марк ее слушал, тем меньше понимал. Мари говорила пространно, советы не особо помогали в рисовании, а задай он ей вопрос, то скорее всего Мари будет очень долго говорить на отвлеченную тему, а на вопрос так и не ответит.

— Что нужно сделать, чтобы картина задышала? — он практически прошептал ей на ухо, стараясь перетянуть хоть одного человека в комнате на свою сторону, не важно каким путем, но Мари даже не моргнула. Может, очаровать ее? Так не получается.

— Подумать!

Она выпрямилась и пошла наставлять следующего.

Марк вздохнул. Ну что за наказание. Да еще и скукотища.

После занятия он начал медленно убирать кисти и краски в старенькую холщевую сумку. Хотелось, чтобы все исчезли и Мари осталось одна. Вдруг наедине она ответит на его вопросы.

Люди медленно вытекали из класса и пришлось несколько раз вынуть карандаши, покрутить их в руках, притворяясь, что складывает по порядку, убрать обратно в сумку, отряхнуть рукава пиджака и накинуть его, проверить холст и мольберт. Спустя десять минут класс опустел. Марк подошёл к Мари и улыбнулся, протягивая один из набросков.

— У меня остался вопрос.

Она подняла голубые глаза, и на секунду в них промелькнула не то растерянность, не то интерес. По крайней мере, теперь он был уверен, что она не робот, и немного осмелел. Нагнулся к столу, за которым та сидела и слегка развернулся, чтобы опять коснутся щекой ее волос.

— Ты сказала, задумка страдает. А что насчет этой? — он говорил тихо, стараясь сделать голос низким и глубоким.

— Что это? — Мари безразлично взяла листок.

Намек на эмоции исчез. Вот же Снежная Королева. Не пронять ее ни шепотом, ни щекой у виска. Может, растерял сноровку? С Кирой же тоже не получилось. Хотя дело, наверное, в женщинах в искусстве. Таких не очаруешь.

— Моя будущая картина, — он выпрямился, вздохнув.

— В чем вопрос-то?

— Как наполнить ее жизнью?

Она потерла лоб.

— Марк, у меня нет ответа. Я научу тебя всем приемам и техникам, но оживить работу уже твоя задача. Пока это рисунок, а не живопись.

— А что, если я ее перепишу.

— Ты сначала напиши хоть что-то, затем думай, как улучшить. Не торопись, дай полотну время, — она смотрела на него снизу вверх, но ни смущения, ни неловкости не читалось в красивом лице.

— Ладно, — безразличие подстегивало его, давало энергию и возбуждало желание доказать, что надменные взгляды — всего лишь ошибка недальновидных одногруппников и преподавательницы. — Напишу.

Выхватив лист из рук Мари, он быстрым шагом покинул класс.

Однако он не собирался возвращаться в свою крохотную комнату. Кира разрешила работать в своей мастерской, пока ее не будет, и Марк решил, что такой шанс упускать точно нельзя.

Уставшее солнце медленно клонилось к горизонту, попутно окрашивая живые, гудящие улицы оранжево-красным, временами золотистым, густым светом. Можно взять ложку и зачерпнуть немного, чтобы попробовать на вкус тягучий мед. Люди на улицы хмурились, сетуя о том, что дни стали слишком короткими и такие закаты редко застанешь в начале зимы.

Отличное время для рисования, думал Марк, поворачивая мольберт так, чтобы солнечный лучи освещали холст. Зимний закат слишком короток, чтобы тратить время на ерунду, поэтому Марк выкинул из головы неприятную Мари и одногруппников, Киру, исчезнувшую в мгновение, и начал писать. Сегодня больше никаких набросков. Он начнет сразу с красок. Масла. И рваных мазков.

Письмо 8. К писателю.

Прости, что так резко оборвала прошлое письмо — нахлынули эмоции и пришлось отложить ручку, чтобы справиться. Интересно ли тебе, чем закончилась наша трогательная встреча с Розой? Даже если ты совсем не сопереживаешь нашим эмоциями, я все равно расскажу.

Какое-то время мы плакали и обнимались, затем решили прогуляться по парку — погода оказалась в тот день совсем не морозной, а мягкой и заискивающей, такое случалось редко. Дедушку Розы забрала ее мама. Слава Богу, тот ничего серьезно не повредил.

На улице практически не было людей, но я все равно боялась представшей возможности случайно встретить еще одного одноклассника. Слишком много для одного дня, не находишь? Роза, однако, моего переживания не разделяла, выглядела спокойной, немного расстроенной из-за дедушки, но в целом довольно оптимистичной.

— И ты прям в галерее выставляешься? — спросила она.

— Да, на самом деле не только я. Там много художников. Вот, например, двадцать пятого будет новогодняя выставка. Не помню, сколько нас там точно, но картин… Не пересмотришь за раз. А ты чем занимаешься?

— Учусь и даже успеваю подрабатывать. В одной школе. Учу детей математике.

— Ого, ты — преподаватель?

— А что ты так удивляешься? Мне нравится работать с детьми. Тем более там нужен характер, чтобы удержать маленьких бесят. У меня характера не занимать, ты знаешь.

— Это точно. А после университета, что будешь делать? Останешься там?

— Скорее всего. Или поищу школу покрупнее. Эта частная, дополнительное образование. Вот они меня и взяли.

— Никогда не думала, что ты стаешь учителем.

— А кем же мне становиться?

— Политиком, например. Там тоже характер нужен.

— Ну уж нет, — засмеялась она. — В политику сама иди, что там делать-то честным людям.

Так мы и проболтали абсолютно ни о чем, и в один момент список тем закончился. Мы долго шли молча.

— Приезжай ко мне в гости. Покажу тебе город.

— Приглашаешь? — она хитро улыбнулась. — Не сбежишь.

— Приглашаю и не сбегу.

На том мы и расстались. Надеюсь, она сможет выбраться из своей занятой жизни и на денек заглянуть в мою. Сначала нужно лишь нарисовать картину и все. Пустяки. Иначе никакой моей жизни не будет вовсе.

Вернувшись домой, я опять принялась искать женщину в платье, и лишь она выглянула из-за угла, вернулась мама, напомнив о том, что через пару дней у нее вообще-то день рождения, нужно сходить за покупками и подумать о том, что приготовить. Хорошо хоть я успела купить подарок в столице до отъезда.

В следующий раз напишу тебе, уже после семейного праздника. Пожелай удачи.

С любовью,

Кира.

Катрис

На удивление вечер оказался очаровательным. Большие хлопья снега падали на асфальт, скрывая грязь, к которой Катрис уже привыкла. Столицу освещали огни и на секунду вспомнилось детство — они с отцом лепящие снеговика. Как давно это было, будто в другой жизни. Иногда ей снилось, что фигура отца, сначала четкая и близкая, вдруг размывается и уплывает вдаль. Как бы быстро Катрис не бежала, схватить его за руку не удавалась ни разу. Но самое страшное мгновение наступала после резкого пробуждения — она не могла вспомнить цвет его глаз и голос. Вскочив с кровати, Катрис судорожно пыталась найти фотографии или старые видео, еще на кассетах, чтобы не забыть окончательно. Давно она ничего не пересматривала. Совершенно не хватает времени.

Какие же у него глаза? Карие, точно. Такие теплые и глубокие. Чтобы сделал отец в подобной ситуации? Как бы боролся с Гиппократом? Жаль, что не спросишь совет. Он бы точно сказал не сдаваться, но это Катрис, и сама прекрасно понимала. Нельзя показывать слабину. Учует запах, сразу ударит в спину.

Она вдохнула морозный воздух и решила, что сегодня прогуляется до дома пешком, благо он был недалеко от галереи. Осторожно ступая, боясьпоскользнутся на высоких каблуках, Катрис украдкой разглядывала прохожих. Люди куда-то торопились, закупали подарки к празднику, несли огромные красно-зеленые пакеты. Нужно не забыть подготовить один для Киры. В последнее время Катрис была с ней резковата.

Какой-то мужчина попытался заговорить, но она, случайно наступив ему на ногу, прошла дальше. Романы для нее закончились. По крайней мере, пока работа в галерее не вольется в привычное русло. Что вполне реально, как стало ей казаться сейчас. Безусловно, пришлось отправить Киру в прошлое, но ей не хватает эмоций и впечатлений для новой работы. Она ссохлась и нужно было полить цветочек. Какая разница чем. Катрис не была уверена, что поездка и правда станет исцелением, однако другого способа заставить Киру рисовать не было. Пусть поплачет, попереживает, поупирается. И будет картина. Да, некрасиво так мучить девочку, но какой же выбор? Катрис уговаривала ее так долго, но это не сработало. Время крайних мер — Кире нужен толчок, иначе канет в бездну. С Катрис тоже много раз поступали некрасиво, часто гораздо хуже, но она оправлялась и возвращалась в жизнь. То же будет и с Кирой. А если сама она не придет в равновесие, Катрис поможет. В этом опыт у нее был огромный.

Оказавшись дома, скинув неудобные сапоги и потерев пальцы на ногах — начинало морозить, Катрис встала в середине прихожей. Нахлынуло какое-то странное, тревожное чувство. Обычно подобные припадки нервозности были ей не свойственны, она твердо стояла на ногах и считала, что переживать то, что еще не случилось — глупо, ведь тогда переживаешь это дважды, а то и трижды.

Она прошла на кухню, поставила прозрачный чайник, разрисованный белыми цветами и витиеватым стебельками, открыла холодильник, проверяя, что оставила домработница, включила свет в каждой комнате, кухне и даже в кабинете, но чувство все не уходило, а разрасталось. Катрис встряхнула головой. Ничего же не произошло, и никаких признаков, что произойдет нет. Однако все то время, что она ела, готовилась ко сну, выбирала одежду на завтра, чувство летало рядом назойливым комаром. Вдруг зазвонил телефон, и она поспешила взять трубку.

— Да.

— Катрис, привет, — раздался мужской голос. — Это Марк. Прости, что беспокою так поздно, но я только что закончил картину, — короткая пауза. — Настоящую. Большую. Хочу показать тебе. Вдруг сойдет для выставки.

— Чем рисовал? — скептически спросила она, успокаиваясь. Всего лишь Марк.

— Маслом. На холсте, это не набросок.

— Приходи завтра в девять. Посмотрим.

— Спасибо, — выдохнул он.

Катрис положила трубку. Интересно, что он нарисовал? Наброски, которые Марк показывал при первой встрече, были неплохи. Свежие,дерзкие, легкие, скорее всего, отражающие характер.

Один из набросков запомнился особенно. Полуголая женщина в маске. Он четко нарисовал лицо, но все остальное было размазанным, размытым и непонятным. Женщина улыбалась. Хорошо бы, чтобы и большое полотно отдавало теми же эмоциями и ассоциациями. Будет приличным дополнением к Кире, на нем одном всю выставку не вывезти. Высший свет слишком скептичен к новичкам. Он долго принимал Киру, не доверяя, присматриваясь, медленно подходил все ближе и ближе. А потом первый раз один специфический любитель искусства купил работу. Что же там было? Маленькое, одинокое дерево на фоне разъярившегося вулкана, испускавшего лаву. Дерево будто развернулось к нему, но не просило о пощаде. Оно восхищалось красотой вулкана и было благодарно, что последнее, что дерево увидит — будет пышная красная лава.

А, как известно, за первой работой сразу вторая. И третья. И пятая. Сейчас ее имя могло бы протащить Марка, но для того нужна новая работа. Старые либо давным-давно проданы, либо приелись искушенному зрителю.

Да и продавать их нельзя. Когда гости первый раз приходят в галерею, им следует познакомится с авторами, увидеть их почерк, характер. Как же познакомиться, если нет работ? Поэтому Катрис оставляла самое значимое. То, на что посмотришь и сразу скажешь — да это же Кира. Из Марка тоже выйдет толк. Но времени на него нет. Не сейчас.

Выбрав дорогой голубой костюм для завтрашнего рабочего дня, она, наконец, легла в кровать, выключила свет ночника, и уже закрыла глаза, как опять зазвонил телефон.

— Да, — недовольно ответила она.

— Галерея горит, — ответили на том конце.

Письмо 9. К писателю.

Дня рождения я боялась ужасно. Должны были собраться родственники, с которыми мы не виделись еще дольше, чем с мамой, а самое пугающее — это семейное застолье. Обсуждение жизней, дел, детей, мужей и всего того, от чего могла закружиться голова. Если бы Катрис оказалась в комнате с моей семьей, уже через пятнадцать минут завязалась бы драка.

В общем, ты представляешь, что такое общение с родственниками, осуждающими тебя. Безусловно, мама никогда не говорила, что тетушки и дядюшки называли меня безалаберной идиоткой, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, как добропорядочные члены семейства отнеслись к моему поступку.

Весь день мы крутились с мамой на кухне. Я старалась помочь, чем могла: почистить, порезать, помыть. Сестра убиралась, а отец уехал за покупками. К вечеру все переоделись и были готовы встречать гостей. Признаюсь честно, меня подташнивало. Сначала казалось от страха их осуждения, надменных взглядов и полунамёков, но постепенно я поняла — нет, дело не в этом. А в том, что придется улыбаться, терпеть, игнорировать и оставаться на одном месте, лишь бы мама не расстроилась. Ведь это ее день. Я не могу подвести.

Сережки, что были куплены в центре столицы с огромной наценкой, пришлись ей по вкусу. Изумрудные, с маленькими бриллиантами по контору. Мама сразу же их надела.

Около семи пришли первые гости. На пороге оказалась тетушка с мужем и сыном. Ему было около двенадцати, премерзкий возраст. Он вздыхал, переминался с ноги на ногу и все тащил мать в комнату, чтобы больше не стоять в тесном коридоре напротив родственников, которых он не очень-то рад видеть. Повадки, без сомнения, были переняты от отца, крупного мужчины с бородой, который так же, как и мальчик с гораздо большим удовольствием оказался бы дома на диване перед телевизором. Однако нужно отдавать семейный долг, иначе начнут судачить.

— Здравствуй, дорогая, — тетушка поцеловала маму в щеки, прищурив глаза, когда те набрели на серьги. — С днем рождения. Желаем тебе денег побольше и счастья, конечно.

Муж и сын тоже что-то пробормотали в унисон.

— Кира, — тетушка обратила внимание на меня. — Ты, я смотрю, ничуть не изменилась.

— Спасибо. А вы помолодели.

Она притворно хихикнула низким голосом.

— Да скажешь тоже. Помнишь моего сынишку и мужа? Вы так давно не виделись, что они-то точно тебя забыли.

Сынишка и муж подошли, поздоровались. Мы обменялась парой неинтересных реплик. И по виду тетушки я точно поняла, что ждет меня. Только дай повод, читалось в ее глазах, и я выскажу все, что думаю.

За тетушкой и ее семьей последовал дядюшка и его жена. У них детей не было, за что они часто подвергались осуждению. Дядюшка оставался кремнем, на провокации не поддавался и всегда говорил, что они и так безмерно счастливы. Раньше все семейные праздники рано или поздно находили на камень их бездетности.

Пока мама болтала с женой дядюшки, он сам подошел ко мне.

— Я надеюсь, ты готова, — тихо проговорил он.

— К чему?

— К тому, что тебя по кусочкам сегодня разберут.

— А вас не тронут? — усмехнулась я.

— Только если на закуску. Главным блюдом станешь ты.

— Вы очень позитивны, дядюшка. Сказали бы пару хороших слов.

— Не думаю, что тебе нужны мои поддельные реплики умиления. Но я буду на твоей стороне, когда они начнут. Чем смогу, тем помогу. Но вот совет — если хочешь, чтобы огонь быстрее закончился, не стоит подкидывать дров. Выбери тактику и следуй ей. Не перечь, а лучше вообще не реагируй.

— И что же, мне сидеть и молчать?

— Почему же молчать, — он засунул руки в карманы штанов, от чего те забавно оттопырились. — Лучше твердить одну и ту же фразу. И желательно очень метафорическую, чтобы не докопаться. Например, решения всегда даются тяжело. Или же: будущее неизвестно. Выбери что-нибудь. И когда они начнут нападать, будешь использовать фразочку вместо щита.

Он приободряющее похлопал по плечу.

Дядюшка был одним из немногих родственников, которых я хорошо помнила и на удивление любила. Он не был ни братом мамы, ни отца, и как конкретно мы были связаны, сказать не мог никто. В какой-то момент семейные узы так тесно сплетаются, что даже толком и не поймешь, кто твой родственник по крови, а кто когда-то починил крышу двоюродному дедушке в деревне. Известно лишь одно — семья есть семья, от нее не сбежишь. Не знаю, однако почему. Дядюшку осуждали много, часто и со смаком. Хоть он и являлся добропорядочным гражданином с хорошей работой, тот факт, что за десять лет брака они с женой не стали «настоящей» семьей, по мнению большинства, не давал покоя никому. Будь я на его месте, больше не показывалась на подобных мероприятиях, но он продолжал приходить.

Ты наверняка скажешь, что и я пришла на праздник, но у меня был перерыв в шесть лет. Время стерло четкие воспоминания, оставив лишь неприятное послевкусие. Да уже и не доказать, что было оно от родственников. Хотя, честно признаться, знай я заранее, что соберется вся семья, дважды бы подумала, стоит ли ехать. Но тогда рассудок был затуманен.

За дядюшкой с женой показалась двоюродная бабушка с внуком и внучкой — высокие нескладные подростки с недовольными лицами. Вот уж кому я безразлична, поэтому было принято стратегическое решение смотреть на них, каждый раз, когда станет невыносимо. Бабушка поприветствовала маму, а меня смерила презрительным взглядом и даже не поздоровалась, лишь скривила лицо. Ее примеру последовали и подростки. Они, безусловно, не кривились, однако решили не замечать меня.

Последней появилась сестра отца с мужем и маленькой дочерью. Ты скажешь, что и она является тетушкой, и будешь прав, однако назвать подобную женщину этим словом не поворачивался язык. Ей было около сорока, но светлые, короткие волосы, уложенные в красивые локоны, вытянутые к вискам зеленые глаза, пухлые губы и яркий, но не вызывающий макияж молодили. Казалось, она была немногим старше меня. Поэтому назовем ее сестрицей. Уж очень она походила на лису своим взглядом.

Муж сестрицы был ей совершенно не под стать. Некрасивый, пухлый, с маленькими глазами и большой лысиной, он превращался в настоящего колобка на ее фоне. Секунда и сестрица этого самого колобка проглотит. Дочь пошла в мать — те же зеленые глаза, светлые волосы, но сам взгляд далеко не хитрый, и даже не капризный, а открытый и светящийся. Она вошла, улыбаясь, сразу посмотрела на меня, и помахала рукой. Я помахала в ответ.

— Сорок пять — это не возраст. Это юность, — услышала я голос сестрицы. — Жизнь только начинается, поэтому дерзай. Ты такая красивая, молодая, полная сил женщина.

В голосе слышалась снисходительность, словно она говорила эти слова самой себе, понимая, что к маме они совершенно не относятся, а значит ими можно поделиться. Сестрица стояла на пьедестале, а мы смотрели снизу вверх, помазанные крохами ее сверкающего света. Однако, если бы хоть кто-то посмел решить, что тоже достоин места под солнцем, она бы не стесняясь толкнула его в пропасть. Именно поэтому она сказала маме подобное. Потому что мама была внизу и не стремилась поравняется.

Меня опять затошнило, и признаюсь, я испугалась. В ней было что-то похожее на Катрис. Обе красивы в том самом смысле, который вкладывают, говоря о моделях и актрисах. Не «по-своему красива», а красива в самом прямом, не извилистом и не вежливом смысле. Симметричные черты, большие глаза, прямой нос, высокие скулы. Сестрица была очаровательной блондинкой, Катрис жгучей брюнеткой. Но я никогда не боялась Катрис.

— Кира, здравствуй, — сестрица подошла, поцеловала меня в щеку, и я почувствовала запах ее макияжа. Она говорила тихо, но каждое слово было отчетливо слышно. — Как у тебя дела?

— Все отлично, спасибо. А у вас?

— Ничего, — она положила руку на мое плечо и крепко сжала. — Знаешь, надеюсь, вечер пройдет хорошо. Было бы очень некрасиво, если бы его испортили.

Я заглянула ей в глаза и поняла, что отличало двух женщин. В глазах Катрис горел яркий огонь, освещающий, достающий своими кисточками до неба, согревающий и показывающий дорогу. Конечно, он был яростным, но ярость эта разрушала барьеры и препятствия. Ее огонь был очагом, а огонь сестрицы пожаром. Об него можно лишь обжечься, но не согреться. От него бежишь, чтобы не превратиться в пепел.

По началу, смысл слов не дошел до меня. Я смотрела в гипнотизирующие глаза и не могла понять, почему болит плечо. Оказалось, сестрица так сильно его сжала, что остался синяк. Я потом проверила в туалете. Но не это оказалось самым странным, а ее фраза.

— Конечно, пройдет хорошо, — я попыталась убрать руку с плеча, но она не отпускала. — Что же может случится?

— Никогда не знаешь, кто решит позабыть о нормах приличия. Поэтому я просто напоминаю.

Она опустила руку, дождалась мужа с дочерью, и они прошли в гостиную.

Сейчас я размышляю, от чего она была так зла на меня, и лишь одна причина появляется в голове. Возможно, сестрица подумала, что я покушаюсь на ее престол. Не красотой, конечно, но тем, что совершила. Она работала в магазине одежды. Не простом, каком-то дорогом, кажется, даже брендовом. Но картины продавала я, поэтому весы элитарности склонились не в ее сторону. Неужели дело в этом? Естественно, задавать подобный вопрос сравнимо с самоубийством, поэтому придется терзаться догадками до конца жизни.

Вечер начался спокойно. Все обсуждали новости, родственников, что не смогли прийти на праздник, дела и проблемы. Я помалкивала и старалась не смотреть в глаза, чтобы не вызвать приступ ярости у сестрицы, бабули или тетушки. В основном они и вели беседу. Всех детей посадили в отдельную комнату, чтобы не мешали взрослым разговорам, как сказала сестрица. На деле же детям не стоило слушать сплетни и сомнительные высказывания мам и пап. Безразличие несуразных подростков оказалось в другой комнате.

— Да понятное дело, что школы эти сейчас ничему не учат, только всякой бесполезной чуши, — бабуля размахивала вилкой с нанизанным на нее огурцом. — Да сейчас и педагоги пошли — тьфу, не могут молодежь ничему научить. Они и ведут себя так невоспитанно. И неблагодарно.

Бабуля смерила меня еще одним взглядом, от чего все поняли, что комментарий был адресован не эфемерной молодежи.

— Верно вы говорите, — поддержала тетушка. — Вот раньше, старшим не перечили, делали, как скажут. Скажут на завод пойти работать — пойдут на завод. Скажут жениться — женятся. Вот так-то.

Разгорался огонь. А как известно для любого костра нужна ведьма.

— Давайте лучше выпьем, — мама попыталась отвлечь их, и ненадолго ей это даже удалось.

Все чокнулись, выпили за здоровье старшего поколения, и беседа ненадолго ушла в сторону болезней и как их лечить народными методами.

В момент, когда все были увлечены обсуждением больниц, я вышла и закрылась в туалете. Недолгая передышка, которую со мной разделил Марк. Жаль он позвонил не во время застолья, был бы еще один повод сбежать.

— Как у тебя дела? — спросила я, присев на бортик ванной.

— Ты что в церкви? Что за акустика?

— Прячусь от родственников.

— Вот повезло. Что, совсем достали?

— Пока терпимо. Так ты рисуешь или прохлаждаешься, пока меня нет?

— Рисую, конечно. Сейчас собираюсь заканчивать работу.

— А зачем звонишь тогда? Чтобы подольше не заканчивать?

Он засмеялся немного принужденно.

— Хотел поговорить. Ты ведь сама не позвонишь.

— Я занята, тут много дел.

— Уже решила, когда вернёшься?

— Скоро. Переживу сегодняшний вечер, нарисую картину и сразу обратно.

— Кира, — протянул он.

— Что, Марк?

Он молчал, и, если бы не тяжелое дыхание в трубке, я бы подумала, что связь оборвалась.

— Я надеюсь, чтоты скоро вернёшься, — вздохнул он.

— Конечно, очень скоро. Ладно, мне пора, — я поспешно положила трубку.

Его слова напугали меня. Марк явно хотел сказать нечто иное и не решился, чему я была искренне рада. Откровения в мой план не входили. К тому же, зачем портить наши хорошие отношения неправильными вопросами?

Выйдя из ванной, я тихо прикрыла дверь, и приближаясь к гостиной услышала громкий шепот, однако разбирать его желания не было. Да он и резко прекратился, лишь я переступила порог. Без сомнений обсуждали меня, но поверь, ничего желаннее, чем пересуды за спиной, а не открытое негодование в лицо, в тот момент для меня не существовало. К сожалению, позже шепот перешел в крик, который невозможно было не заметить.

Но началось все издалека и с закуски, как предсказывал дядюшка.

— Понятно, что заводить детей — большая ответственность. Вы поэтому, наверняка, и не хотите. Но это же не меньшая радость, — обратилась тетушка к дядюшке. — Кто о тебе позаботиться, в конце концов.

— Дети — большая ответственность. Мы и так счастливы.

— Да что же ты заладил, — не унималась тетушка. — Конечно, счастливы, но ведь это счастье можно и нужно разделить с детьми. А так сидите как сычи, одни.

— Да будет тебе на них напирать, — вставила бабуля. — Еще и непонятно, лучше с детьми или без. А то родишь, вырастишь, выкормишь, а они потом будто от чумы от тебя бегут куда-нибудь. Да еще и образование не получив. Уж лучше совсем без детей, чем с такими.

Ей никто не ответил, лишь отец закивал головой и налил еще водки. Все выпили, на сей раз без тоста. Пламя опять начало разгораться, но я даже не знала, что сказать. Конечно, она говорила обо мне, но ведь пока без конкретики. Нет, начинать конфликт, я была не готова. Пусть сначала нападут, подумала я, а уже затем буду защищаться.

— Ну бабуля, — начала сестрица. — Вы тоже скажете. Как понять, что не то растет? Как повлиять? Они сейчас все такие самостоятельные стали. Им слово не скажи, сразу либо в слезы, либо в конфликт.

— Так пороть надо в детстве, — отозвалась бабуля. — Чтобы мозги на место встали.

— Бабушка, мне кажется, порка — это неправильно. Да и вообще детей бить нельзя, — возразила мама.

— Да уж. Вы вон не пороли, и что выросло. Неблагодарное, безответственное дитя. Бить надо было, и хорошенько, — она все еще не обращалась ко мне по имени. — Я тебе вот что скажу дорогуша, дурная кровь — это дурная кровь. Вот и все. Спорить со мной не надо. У тебя в роду же одни умалишенные да недалекие. Вот и еще одна появилась. Хоть на второй вашей дочери Бог не отдохнул и то Слава ему. Будь благодарна. А эту, — она наконец посмотрела в мои глаза и чуть ли не плюнула, — гнать надо в три шеи.

Я не чувствовала ни стыда, ни грусти от такого отношения, лишь удивление, но не от слов. Скажи она это той девочке, что шесть лет назад сидела за столом с детьми, она бы замерла и ни слово не вымолвила, сгорая от стыда за то, что сделала правильный выбор. Сейчас же девочки больше не было. За столом сидела я. Неблагодарная дочь, горе семьи, их страшный сон. Именно такая перспектива открывалась с горы добропорядочного семейства. Черная, без света и сияющего будущего впереди. Наверное, даже мама смотрела на меня через призму сожаления.

Но я была совершенно другим. Удачливой художницей, ухватившей журавля в небе. Иногда потерянной, иногда талантливой, и не всегда знающей, что делать. Не очень хорошей подругой, слишком поздно исправившей ситуацию. Раньше я была надежным работником, всегда готовым к выставкам. Сейчас же не таким надежным, но совершенно точно преданным. Они видели не меня, а кривое отражение, преломленный свет, отчего-то ставший тьмой в их глазах. Но я такой не была. Я не была маленькой девочкой, плачущей на картине. Маленькая девочка не смогла бы уехать в неизвестность. Она не вернулась бы туда, где рвали ее работы, в попытке найти ответы, а не склонить голову в извинениях. Той девочки больше не было. Была лишь Кира.

— Будет вам, бабуля, — сказала сестрица. — Кира наверняка осознала все, поэтому и вернулась. Сейчас за голову возьмется и исправит все ошибки. Верно, Кира?

Я не успела ответить, как вклинилась тетушка.

— Да уж поздно исправлять все, сколько воды утекло. В ноги падать, да извиняться. И надеяться, что хоть продавщицей возьмут в магазин. Без образования-то куда. Ладно еще мужику, а девке. Только замуж выйти, да и все.

— Так давайте спросим у Киры, как она исправит, все что сделала.

Взоры обратились на меня. Я обвела взглядом стол.

Я глубоко вздохнула, отпила шампанское из хрустального фужера с золотой каймой, а затем медленно обвела их взглядом.

— Ничего исправлять я не буду и извиняться тоже. Однако если вы хотите прощения попросить у меня, то пожалуйста.

— Ты совсем что ли страх потеряла, — вымолвил отец. — Нам-то перед тобой за что извиняться.

— Да она совсем обнаглела, — почти провизжала бабушка. — Может, в ноги еще к тебе упасть? Бессовестная!

— Нам нужно всем успокоиться, — вклинился дядюшка. — Мы не ругаться пришли, а отпраздновать день рождения.

— Ты бы вообще помолчал, — ответила тетушка. — Своих детей нет, так и не влезай. Не от тебя советы слушать.

— А я советы даю и не по воспитанию, а по вашему некрасивому поведению.

— Ты еще поговори, — бабуля хлопнула по столу. — Что ты, что твоя женушка, тоже бельмо на глазу. Нет, чтобы все было как у людей. Так вам бы только против идти. Много что ли прошу? Деточку одну, да и все. Так уперлись, как два барана.

— Вы же говорили, что иногда лучше никакого ребенка, чем такой, какой вас не устроит, — жена дядюшки была бледна и напугана.

Насколько я помнила, она обычно не вмешивалась в семейные ссоры, больше молчала и выглядела болезненно-худой и прозрачной.

— Так мне от них и не надо. Сказала же, кровь дурная. Что ты, — она обратилась к маме. — Что дочь. Одного поля ягоды. Я же говорила, не женись на ней, — теперь взгляд был устремлён на отца. — Сколько хлопот и проблем будет от семейки. Вот и пожинаешь, дурак. А у вас все же хорошо. Рожать и рожать.

Жена дядюшки не выдержала и крупные слезы-жемчужины покатились по ее белым щекам. Она прикрыла лицо салфеткой, но узкие плечи подрагивали. Она оказалась настолько прекрасной и трогательной в своей трагичности, что рано или поздно ее лик и стан окажутся на моей картине.

— Прости, Кира, но нам пора.

Дядюшка встал, взял жену под локоть и вместе они направились к выходу. На прощание он бросил, обращаясь к маме:

— Еще раз с днем рождения.

Услышав крики, вышла дочка сестрицы, но мать шикнула, и она исчезла. Слышали ли они ссору? Скорее всего. Но благоразумно решили не вмешиваться.

— Вот что, дочь, — отец грузно навешивался над столом. — Сейчас ты извинишься, и мы продолжим застолье. Если ты хочешь остаться с нами, придется уж играть по нашим правилам. Ты поступила некрасиво, но мы готовы тебя простить и принять в семью. Можешь даже остаться у нас до поры до времени, потом подыщешь жилье, разберешься с учебой и все пойдет по накатанной. Как у людей.

— Что? Я не собираюсь оставаться. Я ведь только на день рождения мамы приехала и все. Новый Год я встречу дома, в столице.

Он удивленно уставился на меня, а затем перевел взгляд на маму.

— Ты же сказала, что она все обдумала и решила вернуться. Что картины свои больше рисовать не будет. Что экзамены сдаст. Ты нас обманула?

— Мама? — я удивилась не меньше отца.

Конечно, об окончательном возвращении и речи быть не могло. Не было даже полунамеков в мои разговорах об этом.

— Я думала так будет лучше, — мама сжимала вилку в руке, костяшки побелели. — Ты же по-другому отказывался о ней даже говорить! А я, в отличие от тебя, не забыла, что у нас две дочери, и с обеими я хочу общаться. Не надо на меня так смотреть, ты тоже хороша. Силком не притащить в родной дом.

— Силком? Да если бы он хоть извинился за то, что порвал рисунки, может, и не надо было силком тащить! — сказала я.

— Извиняться мне не за что, — отец раскраснелся от выпитого. — Я делал то, что правильно. Все, чтобы у тебя жизнь нормальная была, чтобы ты ни в чем не нуждалась, а ты такой нож в спину.

— Я? Вот как. Ладно ты тогда не верил в меня, но сейчас же я успешна. Мои картины покупают за хорошие деньги, я выставляюсь в одной из лучших галерей столицы, а ты до сих пор считаешь, что это было ошибкой?

— Просто повезло. Рано или поздно твои рисунки покупать перестанут. Что тогда делать будешь?

— Думаешь, я картины рисую, случайно разлив краски?

Он смотрел снисходительно, отрицая все то, чего я добилась. Мне по глупости казалось, что упорная работа и капля таланта, из-за которых покупали полотна, докажут ему, кто я есть. Но он считал это лишь удачей, не отличающейся постоянством. Даже если картинку купят за миллион долларов или мир признает меня гением и современной классикой, он будет считать, что удача загородила меня своим щитом. Или же люди сошли с ума. Но ни одно достижение не докажет, что я — художница.

В последний раз я обвела взглядом стол. Бабуля сидела, захлестнутая ненавистью и непониманием. Тетушке было явно интересно, что же будет дальше. Она немного приоткрыла рот от удовольствия, будто смотрела очень захватывающий фильм и вот с минуты на минуту произойдет кульминация, которой она так ждала. Сестрица ухмылялась, довольная финалом. Остальные же слились в размытый фон, обрамляющий стол. Мама не знала, что делать, к кому броситься. Ко мне или к отцу, подпирающего лоб ладонью, будто страдает от мигрени. В итоге она придвинулась к нему и стала гладить по плечу, успокаивая. Все молчали. Из комнаты вышли дети, глядя на нас с удивлением и непониманием. Сестра тоже подошла к отцу и положила руку на второе плечо.

Я встала, зашла в комнату за вещами и, выйдя на холодную улицу, решила, что больше никогда не вернусь.

Письмо пишу тебе из грязновато-пошлого отеля, единственного в городе.

С любовью,

Кира.

Марк

Он сидел в темноте и смотрел на работу. Понравится или нет? Ничего, вроде, пойдет. Главное, настоящая, не набросок, не эскиз, а картина. Что она скажет? Похвалит или лишь скользнет взглядом? Иногда Кира была жестока в комментариях, иногда добра. Ее не разберешь. То ли ругает, то ли приободряет. Жаль ее сейчас нет. Так мог бы прийти, постучать в дверь и дерзко понадеяться на чашку чая, а не на суровый взгляд в ответ на поздний визит. Он звонил ей пару раз, но Кира поговорила с ним только сегодня. Что же там происходит в родном городке на самом деле? А вдруг она решит остаться и больше вообще не вернется? От этой мысли Марку стало не по себе. Они были знакомы не так давно, но он понял, с Кирой им по пути. Куда конкретно этот путь идет непонятно, однако точно не в тупик.

В ее мастерской почему-то пахло сигаретами, хотя Кира не курила. Наверное, кто-то внизу дымит. Он раньше не замечал. Тьма окутала помещение, все полотна погрузились во мрак. Больше не разобрать, человек ли холсте или дерево. Но Марк не замечал, он продолжал смотреть на свою работу и думать о Кире. Когда она вернется, точно выгонит. Не разрешит работать рядом, даже если на коленях умолять. Но Марк бы не стал, он не такой. Самоуважения в нем достаточно. Как и таланта. Нужно просто обуздать его, направить в нужное русло и позволить литься безудержным, диким потоком. Как будто это просто! Возьми и направь. Разве он не пытался? Из раза в раз поток становился сильнее, свирепее и яростнее и справится было невозможно. Карандаш становился главным врагом, готовым проткнуть владельца насквозь.

Иногда Марк разрывал наброски, ломал карандаши, разбивал краски. Потому что не получалось. Потому что поток становился сильнее. С Кирой его будто отпустило. Немного, конечно, она не станет лекарством, но пока звучал ее голос становилось легче, и казалось, что он правда может что-то нарисовать. Иронично ли, что он и правда нарисовал. В ее мастерской, но в одиночестве. Может уроки Мари были и не такими бестолковыми?

Марк поднялся, надел теплое пальто, шарф и шапку и уже хотел уйти, но что-то остановило. Возможно, ее присутствие, пусть и бестелесное. Он прошел вдоль стен, дотрагиваясь до столов, мольбертов, кистей, красок. Дошел до окна и присел на подоконник. Тут она и сидела, когда он бесцеремонно вломился.

Не удивительно, что вышло так удачно. Марк был одним из тех счастливчиков, у которых все ладилось, и он об этом прекрасно знал. Будучи высоким и симпатичным, улыбчивым, но неглупым, ему хватало и уверенности, и смелости. Облака рассеивались, когда он выходил из дома, толпа расступилась, люди добрели. Все складно, кроме того, что он хотел больше всего. А хотел он рисовать. Когда же в руки попадал карандаш, он будто намерено выскальзывал. Солнце отказывалось освещать комнату, пока он писал. Краски попадались просроченные. А если же все было заточено и приготовлено, тогда эмоции захлестывали, руки начинали трястись или же наступало опустошение. Если опустошения не было, то он просто не знал, как нарисовать, что нужно. Вроде, и линии те, и тень падает правильно, а все равно картина будто отражается в кривом зеркале, показывая все недостатки художника. Мари и правда помогла. Он понял основы, научился писать свет и тень, объем, натюрморты. Однако все было не тем. В голове идеи роились, бились друг об друга, но не становились чем-то большем, чем мальки. Не превращались в красивых красно-оранжевых, переливающихся золотом карпов. До сегодняшнего дня. Сегодня у него получилось. И Кире понравится его работа.

Марк не заметил, как вспотел. Бросил последний взгляд на мастерскую и вышел. Наступила поздняя ночь, людей на улице оказалось не много, и он решился пройтись пешком, чтобы сбросить с себя картину. Ее настроение.

Он шел, размышляя, выставят ли работу, как вдруг впереди зарделось красным. Неужели уже рассвет? Слишком рано для зимы. Он повернул в сторону света и через несколько минут сообразил, что идет к галерее, и странное свечение идет именно с той стороны. Повернув за угол, он не поверил своим глазам. Что-то горело. Шаг сменился бегом, но чем ближе он приближался к месту, тем страшнее становилось. Наконец, позволил осознанию пронзить голову. Горел первый этаж галереи. И никого не было. Пламя охватило здание, вырывалось из уже лопнувших окон, обдавало жаром, плавило двери, искажало стены.

Ни пожарной, ни скорой, ни людей. Куда же они делись? Марк попытался приблизиться, но горячее пламя оттолкнуло.

Нащупав телефон в кармане, он набрал номер. Назвал своем имя, адрес, и стал ждать.

А пламя становилось сильнее, и уже перекинулось на второй этаж. Послышался треск и потолок проломился, упали балки, загорелась крыша. «Сколько же там работ, — подумал Марк в ужасе. — И все они исчезли. Работы Киры исчезают, а я даже ничего не могу сделать. Где пожарные? Прошло уже минут десять, а их все нет. Тут же центр. И люди из домов не выходят. Что вообще происходит? Нужно позвонить Катрис.»

— Да, — послышался сонный голос.

— Галерея горит.

— Что? — было слышно, как она поднимается.

— Я уже вызвал пожарных, но их все нет. Огонь на крыше, мне кажется, внутри уже ничего не осталось.

— Еду, — отрезала она. Послышались гудки.

А Марк все стоял. Стало жарко, он снял шапку, развязал шарф, расстегнул пальто. Как бы на другие строения не перекинулось. Но галерея горела в полном одиночестве, моля о помощи, освещая ночное небо. Опять послышался треск и обвалилась стена. Стало ясно, что галерея обречена.

Катрис приехала одновременно с пожарными, но тушить было уже нечего. Догорали последние уцелевшие крохи, борющиеся за жизнь.

Катрис подошла к Марку. Куртка распахнута, и он увидел шелковую полосатую пижаму. Видимо, даже не успела переодеться.

— Что случилось?

— Не знаю. Я шел домой и увидел свет. Пришел, а она уже полыхает, и никого нет. Ни людей, ни пожарных. Они ехали двадцать минут, представляешь?

Катрис

Катрис не ответила. Она стояла, пораженная, в оцепенении. Место, за которое она так отчаянно боролось, которое любила, больше не существовало. Осталось лишь огромное пепелище и обломки, когда-то бывшие хранилищем искусства. Неужели это конец? Вот так, среди ночи, в полном одиночестве, закончится то, что было построено с таким трудом. Никаких слез, ведь она не умеет плакать. За плечо сильно потрясли.

— Слышишь меня, — раздалось издалека. — Ты как?

— В шоке, как, — она отбросила руку и опустилась на асфальт.

— Я сказал, что это странно. Пожарные ехали двадцать минут, хотя тут от силы минут десять добираться. И оглядись по сторонам, никакого нет. Никаких зевак, глазеющих прохожих. Только мы и эти молодцы, — он кивнул на пожарных.

Они уже заканчивали. Огонь больше не полыхал. На месте галереи осталось лишь несколько стен первого этажа и миллион обломков.

— Верно, странно. Сигнализация не сработала.

Она встала и оглянулась, поняла, что в центре города, который кишит людьми даже ночью, они стояли одни. Но разве это важно? Важно лишь то, что галерея умерла.

Кира.

Телефон зазвонил поздно ночью, около трех, и Кира подумала спросонья, что мама решила уговорить вернуться.

Найти свободный номер в единственной в городе гостинице оказалось просто. Никто не стремится провести приятные декабрьские вечера в захолустье, которого нет на карте.

— Алло, — прохрипела Кира.

— Слушай внимательно, — раздался женский голос, и Кира не сразу поняла, кто это. — У нас происшествие. Галерея сгорела, даже стен не осталось. Мне нужно, чтобы ты срочно вернулась.

— Что? — Кира поднялась и включила ночник. Он осветил безликую комнату грязно желтой краской. — Ты в порядке, Катрис? Никто не пострадал?

— Нет, все живы. Хотя кое-кого мне бы хотелось прикончить. Мы с Марком в моей квартире, пьем коньяк. Решила позвонить, пока окончательно не развезло.

— Все картины сгорели?

Катрис молчала, будто собиралась с силами, или просто не могла сказать вслух.

— Да, все. Собирай вещи и приезжай как можно скорей. Будем думать, что делать. Спокойной ночи!

Последняя фраза прозвучала притворно радостно. Кира откинула одеяло и уселась на край кровати.

Галереи больше нет, значит выставляться негде. Но и выставлять больше нечего, ведь картины сгорели. Все ее работы. Такая любимая «Девочка».

Однако Кира ничего не чувствовала. Конечно, ей было жаль галерею, Катрис, так много сил вложившую в ее развитие и процветание, но не картины. Странная апатия напала, пока она думала о собственных работах. Кира ведь так боялась их потерять, а теперь картины исчезли, их поглотило безжалостное пламя пожара, но ни горечи, ни печали не было в ее душе, лишь вокруг. Они кружили над головой, попискивая, что та должна пустить их внутрь и начать оплакивать потерянные драгоценности, частички души. Кира же была спокойна. Она понимала, что такое поведение неправильно, невозможно, если любишь то, что делаешь, но она испытала облегчение.

Она никому не скажет. Сгоревшие картины будто унесли часть страданий из прошлого, которое было тяжело отпустить. А вместе с ужином, скандалом и пожаром уничтожено все то, что съедало все эти годы.

Кира ступила босыми пятками на холодный пол, дрожь пробрала все тело, от кончиков пальцев на ногах, до макушки. Хорошо, что они сгорели, подумала Кира. Самое время.

Подойдя к распахнутому окну, она взглянула на город. В ночной темноте он казался даже симпатичным. Больше не было крох ненависти, осталось лишь полное безразличие, образовавшее пустоту на душе. Разве не прекрасно? Освободилось место для новых эмоций. Впервые за долгое время Кира чувствовала надежду на лучшее. Купив в интернете билет на ближайший рейс, она закинула обратно в сумку то маленькое количество вещей, что успела вытащить, и приготовилась к долгой дороге домой.

Глава 5

Гиппократ

Ему было абсолютно безразлично, чисто ли сработали ребята. Главное — дело сделано, а как, его не интересовало. Существует ли галерист без галереи? Нет! Существует ли галерея без картин? Только в мечтах одной дурехи, посмевшей решить, что она сильнее Гиппократа. Надо было раньше сделать именно так, да ведь жалел. Жена как-никак, пусть и бывшая. Да и баба. Мозгов как у курицы. Думал, наиграется и бросит. Но она продолжала, билась в конвульсиях, захлебывалась в луже, но все равно выплывала. Теперь же ей это не удастся.

Гиппократ сидел в своем доме, попивая чай. «Нужно хоть новости посмотреть», — думал он. — «Покажут или нет?»

Включил телевизор и начал листать каналы. Глупый сериал, музыкальные клипы, еще один сериал, шоу для идиотов. А вот и новости.

Ждать пришлось недолго, через десять минут диктор проговорил, что в центре города сгорела одна из крупнейших галерей. Все работы погибли. Что за слово “погибли”? Они же не люди. Катрис тоже всегда именного его использовала, когда говорила о предметах искусства. «Стулья погибли во время войны. Портьер погиб при пожаре» — пищала она. Теперь на своей шкуре прочувствует всю прелесть глупого слова. На секунду он погрузился в вязкое сожаление, что не смог увидеть лица дурехи, когда ей сообщили, но вдруг его отвлекла картинка на экране. Там появился парнишка, один из тех, кого он лениво приглашал к себе. Таких он называл «количественные». Толку не выйдет, но для объема можно. Гиппократ сделал погромче.

— … и пожарные не ехали. Я два раза позвонил, а они целых двадцать минут тащились, — сказал мальчишка.

Конечно, тащились, усмехнулся Гиппократ. Такую сумму отвалили кому надо, чтобы они расстояние, которое пешком можно пройти за десять минут, проехали за двадцать. Надо же постараться!

— Но самое странное вот что, — продолжил юнец. — Тут ведь дома жилые, а никто не вышел. Все внутри сидели, хотя огонь мог перекинуться на соседнее здание. И сигнализация не сработала, а ее недавно поставили. Мы считаем, что это умышленный поджог конкурентов.

Эти слова Гиппократу не понравились. Понятное дело, он будет первым подозреваемым, но и не просто так у него есть хорошие друзья в высших органах власти. К обвинениям он был готов. Даже к уликам и свидетелями. Подобное можно легко решить. Кому на лапу, кому по башке. Не велика наука. Но что значит люди не вышли? Куда они делись-то? Он взял телефон и набрал номер Гектора. Как знал, нельзя ему доверять организацию. Даже в таком деле напортачит. Но ребята-то проверенные были.

— Ты вот что скажи, болезный, — начал Гиппократ лишь Гектор проговорил «Алло». — Почему зевак не было на улице? Куда делись?

— Ну вы же сказали, сделать так, чтобы галерею не тушили как можно дольше. Я решил, что люди-то точно помогать начнут, да и еще пострадать же могут! Ну мы и эвакуировали здания.

На секунду Гиппократ растерялся. Такого от туповатого помощника он не ожидал.

— Чего вы сделали? Ты совсем что ли крышей поехал? Ты как это объяснил?

— Так там немного людей было. Почти все офисы, только несколько квартир в одном доме. Сказал аварийное отключения всех служб, проверка газа. Режим чрезвычайной ситуации. Они, конечно, были недовольны, но уехали.

Такое складное дело! Не в прямом смысле, конечно. На самом деле, все было очевидно. Единственный большой конкурент. Странный пожар. Но хорошие друзья все обрисуют так, словно старая проводка не выдержала и загорелась. Никаких доказательств. Но люди! Вот это уже игнорировать трудно. Ладно, что-нибудь придумает. Не в первый раз и не в последний.

— Гектор, у тебя мозгов еще меньше, чем у моих художников. Ты уволен.

Гиппократ положил трубку.

Марк и Кира

Марк ждал на выходе из аэропорта. Растрепанный, уставший и с синяками под глазами, он улыбнулся Кире так, будто сегодня самый счастливый день его жизни.

— Катрис разрешила взять ее машину, — сказал Марк, убирая сумку в багажник.

— Ты умеешь водить? Хотя вопрос неверный. Тебе кто-то выдал права? Я думала таких денег у тебя нет.

Ее колкости не обижали. Радость встречи освещала все вокруг.

— Вожу я хорошо и быстро. Поэтому не переживай. Если кого-то собью, то смогу ловко скрыться с места преступления.

Марк хотел было показаться джентльменом и помочь усесться, шагнул навстречу, но Кира не обратила внимания, сама распахнула дверцу и быстро забралась внутрь, до того, как он успел дотронулся до ручки. Тяжело вздохнув, Марк сел за руль.

— Рассказывай, — Кира пристегнулась. — Что произошло?

История сложилась сама собой, однако часть про мастерскую и желание понравится незаметно исчезла.

— Значит Гиппократ решил действовать жестко. Вы ходили в полицию?

— Конечно, — Марк неотрывно смотрел на дорогу. — Катрис написала заявление, а толку. Они сначала его брать не хотели, потом все-таки взяли, но прямым текстом сказали — проводка старая.

— Какая старая проводка? Катрис меняла ее два года назад. Да еще и миллион датчиков установила в придачу.

— Она рассказала про влиятельных друзей Гиппократа. И про то, что раньше это были ее влиятельные друзья. В общем, пока делать нечего, только ждать.

— А выставка? Что с ней?

— Не знаю. Даже если мы и найдем место, картин-то нет.

— Без выставки белый флаг поднимется сам собой.

— Катрис тоже самое сказала, — он опять улыбнулся.

Слишком уж часто он улыбался. Она не знала ни одного человека, который улыбался бы столько же. Неужели дело в глуповатости? Но ни в одном его слове не было тени непонимания, напротив, Марк лишь притворялся беззаботным и легкомысленным. В нем было что-то глубокое и потаенное, скрывающееся от чужих глаз. Кира же не собиралась тащить из него чемоданчик секретов клещами. Захочет — расскажет.

— Как прошла поездка? — Марк прервал молчание, и Кире стало неловко. Она смотрела на него неотрывно несколько минут, но он даже не шелохнулся, хотя точно почувствовал взгляд. И прервал ее фразой.

— Прекрасно. Я окончательно разругалась со всеми родственниками, поэтому теперь появилась официальная причина больше там не появляться.

— Как мило. Из-за чего же вы поругались?

— Ты знаешь, наверное. Ничего особенного. Для них мир черный, для меня белый, и, если я готова признать, их право видеть мир в одном цвете, то они готовы меня распять.

— На самом деле, не знаю.

Она опять пристально на него посмотрела, однако теперь с любопытством.

— Не знаешь?

— У меня была маленькая семья. Мама с папой приехали из другой страны. Мама умерла десять лет назад, папа остался в городе на другом краю света. Но мне повезло в отличие от тебя, он поддержал безумную идею с переездом.

— Ты никогда не рассказывал.

— Ты не спрашивала, — Марк взглянул на Киру беззлобно, словно взрослый на ребенка, увлеченного своими игрушками и не обращающего внимание на других.

Кира заерзала на сидении.

— Да не переживай, — успокоил ее Марк. — Всему свое время. Я тоже про тебя мало чего знаю, хотя вопросы задавал. Понимаю, ты думала, что и я не хочу отвечать, поэтому не спрашивала. А я иногда давил.

Освещенный тусклым солнцем, скрытым за метелью, он больше не напоминал школьника. Марк стал взрослым человеком. Даже слишком взрослым. Постарел на десяток лет. Или он был таким всегда, она просто не присматривалась?

— Случилось что-то еще? Кроме галереи?

— Хотел съездить к отцу на праздники. Думал, продам картину, хватит на билеты, но сейчас уже не уверен.

— Ну, я могу тебе занять, — неуверенно начала Кира, — у меня есть отложенные…

— Нет, — он резко ее оборвал. — Ты и так слишком сильно помогла. А если я еще и займу у тебя, остатки гордости точно будут растоптаны.

— Почему это? Разве я не могу помочь другу? Или у тебя принцип не принимать помощь от женщин?

— Дело не в этом.

— А в чем же?

Он замялся.

— Понимаешь, мы и так слишком неравны с тобой. Я только начинаю. У меня ни имени, ни работ, ни денег. Ты же уже давно в деле. Выглядит так, будто я хочу забрать часть твоего успеха себе, но это не так.

— Хорош успех. Что от него толку, если не пишется.

— Это не важно. Дело вовсе не в картинах. Ты мне нравишься без причины. Просто иногда так случается. Кто-то кому-то нравится без причины. Понимаешь?

— Не совсем.

Кире стало неловко. Она не хотела, чтобы Марк уточнял, что имеет в виду. Пока решила, что нравится, как человек и друг, хотя долго себя обманывать не получится.

— Там, на заднем сиденье.

Кира обернулась и увидела толстую, потрепанную папку в серую полоску, а сверху стояла маленькая коробочка с бантиком сверху.

— Возьми, внутри подарок.

Она неловко дотянулась, схватив все вместе. Внутри под бантиком скрывалось кольцо с солнцем в центре. Кира вытащила его и дотронулась, а солнце не осталось на месте и раскрутилось.

— Когда нервничаешь, можешь крутить. Говорят, помогает справляться с тревожностью.

— Спасибо, — только и сказала Кира, удивленная подарком.

Тягучее тепло разлилось по телу. Ей уже давно не дарили подарки просто так. Конечно, иногда покупатели хотели порадовать, но то ведь за картины. А с Катрис они отмели идею спонтанных подарков после того, как Кира подарила шляпку, от которой Катрис поплохело, а Катрис — букет редких тюльпанов. Так Кира и обнаружила тяжелую аллергию.

Надев кольцо и спрятав коробочку в карман, она открыла папку, в которой спрятались рисунки. На первом оказалась старушка с огромной холщовой сумкой. Она сидела на лавочке и смотрела вдаль, прищурив глаза. Всего лишь карандашный набросок, но можно почувствовать солнце на дряблой коже, ветер, треплющий седые волосы, и птицу вдалеке, которую старушка пытается рассмотреть. На втором — смешной мальчик с щербатыми зубами и веснушками. В руке тающее мороженное. Сладкие капли падают на кроссовки, но он не замечает. На голове глупая кепка с машинкой. Она хотела перейти к третьему, но Марк прервал.

— Это уже не подарок, — сказал он, забирая альбом, однако Кира успела мельком увидеть самый последний набросок. Он выглядывал из папки, будто подсматривая за ними.

— Прости, — она отвернулась, сделав вид, что разглядывает проплывающие улицы. — Мне нравится твой карандаш.

— Спасибо. С ним легче всего.

Кира поняла, что там был ее портрет. И, кажется, не один. По крайней мере два — тот, что шел сразу после мальчика: девушка с короткими прямыми волосами, в точности как у нее. И последний — узор на плече словно списан с любимого свитера.

До дома Катрис они добрались быстро. В лифте ехали молча, и Кире ужасно хотелось, чтобы их уединение было прервано, но как на зло вокруг не было ни охранников, ни других жильцом.

Еще до того, как они успели постучать, дверь распахнулась и их втащили внутрь.

— Наконец-то, — Катрис обняла Киру, стряхивая с нее снежинки, собравшиеся на шапке и шарфе. — Я уж думала вас замело, и моя надежда на светлое будущее исчезла окончательно.

Она внимательно оглядела Катрис. Та, как всегда, была великолепна. Белый джемпер подчеркивал шоколадные волосы, спадающие уложенными волнами на плечи. Строгие брюки идеально выглажены. Но лицо оказалось уставшим, как и у Марка. Мешки под глазами и морщины на лбу выдавали возраст, хоть и приукрашенный. Глаза не блестели огнем как обычно, а тускло светились, стараясь не погаснуть в бушующую метель.

— Как ты доехала? Как семья?

— Лучше не спрашивай, — вздохнула Кира, разуваясь. — Полет спокойный, встреча с родственниками скандальна.

— Ты хоть кому-нибудь плеснула в лицо шампанским?

— Забыла!

Катрис разочарованно вздохнула.

— Какой скандал без шампанского в лицо! Тогда это просто скучная ссора! В следующий раз если не сделаешь, можешь даже не приходить.

— Я приехала с пустыми руками, — Кира решила сразу рассказать о неудаче, а не оттягивать, всматриваясь в глаза Катрис в ожидании вопроса.

— Совершенно никаких проблем, — Катрис повела их в гостиную. — Все равно выставляться негде.

В центре просторной комнаты уместилось два дивана, стоящих друг напротив друга, а между расположился прозрачный круглый столик, сделанный из стекла. На стенах висели картины, одну Кира дарила очень давно, только по приезде, а откуда появились остальные, она не знала, да и не интересовалась. Пол был устлан лохматым ковром, в котором легко можно утонуть, если быть недостаточно внимательным. Несмотря на тщетные попытки зимнего солнца осветить комнату, оно не справлялось, и Катрис включила несколько торшеров, расположившихся в углах. Неравномерными стопками на полках лежали книги, некоторые переливались корешками, другие потеряли названия из-за времени.

— Денег все равно нет, — Катрис села на один из диванов. — Как и вариантов.

— А как же тот спонсор, с которым ты разговаривала в кабинете? — Кира присела рядом.

— Ты подслушивала? — Катрис удивленно подняла брови. — Он отказался. Был готов вложиться в репутацию галереи, а раз галереи нет, то и вкладываться он не будет.

— Ну и козел, — Марк уселся на диван напротив. — У меня вообще-то есть концептуальная идея.

— Выкладывай, юный гений.

— Нужно эксплуатировать то, что у нас есть.

— У нас ничего нет, — протянула Кира.

— Точно, — ответила Катрис. — Сегодня обзванивала художников. Половина в печали, читай в запое. Хотя в этот раз я их не осуждаю, сгорели почти все работы. Это ты, Кира, почему-то слишком бодра. Часть все-таки ушла к Гиппократу. С нами в строю пока Давид и Анфиса, они сказали, останутся до конца. Ну и вы соответственно.

— То есть я принят в команду, — ухмыльнулся Марк.

— Сильно не наглей. Выбора все равно нет. Сейчас людьми я разбрасываться не могу, а у тебя есть хорошая работа. Правда одна, да уже больше, чем у других.

— Вот именно. Нам нужно сыграть на чувствах, — Марк встрепенулся и глаза загорелись идеей. — Пожар, уничтоживший все картины, саму галерею, но не желание творить. Поэтому предлагаю, провести выставку в мастерской.

Катрис и Кира переглянулись, а Марк продолжил:

— Концепция такая: Искусство вопреки. Отобрали площадку, но не желание писать. Плюс можно заглянуть в закулисье, посмотреть, где рисуют художники.

— Неплохо, — Катрис нагнулась вперед. — Почему бы и нет? Продать можно что-угодно, нужна лишь правильная упаковка. А я в упаковках разбираюсь.

— И в чьей же мастерской мы проведем выставку? — спросила Кира, подозревая, что уже знает ответ.

— Твоя самая приличная, — отозвалась Катрис. — И она недалеко от центра. По-моему неплохо. Только что мы там выставим? У Давида пара готовых работ, Анфиса обещала несколько закончить, у Марка одна, а у тебя, Кира, ничего не осталось.

— Я кое-что начала дома. Постараюсь продолжить, но ничего не обещаю.

— Что же, у нас одна неделя, дальше тянуть нельзя. Начнутся праздники, весь бомонд разъедется, да и горечь от утраты притупиться. Особенно у тех, кто к утрате отношения не имеет. Вероятность, что мы все успеем безобразна мала, но сдаваться нельзя. Гиппократ считает себя всесильным и безнаказанным, подвоха не ждет. Наверняка думает, что шансов у нас больше нет, и корабль потоплен.

— У нас есть шлюпка, — сказал Марк.

— Только с дырами, — ответила Кира.

— Хорошо, что мы умеем плавать, — подмигнула Катрис.

Письмо 10. К писателю.

Как долго я не писала! Прошу, прости. Всю неделю я была в работе, однако совершенно безуспешно.

Я опять в столице, сгорела галерея, да ты, должно быть, знаешь, показывают по всем новостям. Там же обещают невероятное новое открытие в таком формате, который никто еще не видел. Это уж точно! Подобное отчаяние для света в диковинку. Не будем о плохом.

В самолете я долго обдумывала идеи картин и делала наброски. Мне хотелось нарисовать жену дядюшки. Прозрачную и невесомую словно призрак, пропитанный грустью и невозможностью улыбнуться. Удачным вариантом показалась задумка с огнями города, которые, по чистой случайности, должны были походить на вид из окна гостиницы, куда я ретировалась после семейного ужина. А третьим я набросала человека. Удивительным оказалось то, что это была не женщина в золотом платье.

Кого же мне хотелось нарисовать? У человека были бы мои глаза, волосы Розы, улыбка Катрис, руки мамы, скулы Марка, плечи сестры и пальто отца. Женщина ли? Окутанная темнотой, прикрытая шляпой, и сдуваемая ветром, она была бы похожа на всех и ни на кого конкретно. Будто воплощение меня самой и всех вокруг. Мне хотелось, чтобы у нее не было лица и, вместе с тем, именно оно стало бы центром картины. Позади все в огне, но женщина в черной одежде тряслась бы от холода и сырости, но не от страха, что пламя поглотит и ее. Одна рука — в кармане пальто, второй она придерживала бы ворот. Ее поймали в момент слабости, но через секунду женщина соберется и сможет осознать пожар вокруг.

К сожалению, дальше набросков дело не зашло. Сначала я принялась именно за него, неизведанного человека. Но все то, что так складно появилось в воображение и даже в расплывчатом, обрывистом карандаше, никак не хотело перебираться на холст. Каждый мазок становился до безобразия кривым и безжизненным. Человек, потерянный во тьме, стал всего лишь прохожим, обернувшимся на оклик. Подумав, я решила оставить. Ведь эта задумка самая сложная. Чтобы переключиться, принялась за огни города, но сама идея оказалась бездарной. Огни как огни. Ни смысла, ни эмоций. Наконец, жена дядюшки. Вот где появилась настоящая карикатура для последней страницы желтой газетенки, а не работа на выставку. Безжизненная, с очевидной нехваткой железа в крови, она была ходячим трупом, а не прекрасным видением. Как ты понимаешь, ничего не вышло, хоть я и приходила в мастерскую каждый день.

Марк тоже принялся за работу. Катрис разрешила ему писать в своей квартире, однако он не слишком обрадовался, хотел остаться со мной. Но какой же ужас работать рядом с кем-то! Невозможно даже вообразить список вещей, которые пришлись бы мне не по вкусу. К тому же не стоит Марку видеть мои никчемные попытки.

Пожелай нам сил, они точно понадобятся на выставке.

С любовью,

Кира.

Марк

Место отличалось от мастерской Киры в той же мере, что и королевский замок от тюремной крепости. Стены одинаковые, а наполнение другое. Безусловно, дом Катрис шикарен. Просторный и уютный, наполненный светом и воздухом. Есть где развернуться, но Марку отчаянно хотелось сбежать в маленькую студию. Не потому, что там находились необходимые материалы или особенная рабочая атмосфера. Марку ужасно хотелось хоть постоять рядом с Кирой, посмотреть, как она пишет.

Когда он прямо ей заявил свои желания, Кира начала отнекиваться и сказала, что написание картин процесс слишком личный, и делитьего с другими она не готова. Пока. Это «пока» придавало надежды и энергии. Что же ему сделать, чтобы наступил тот момент, когда Кира, слегка приподняв кончики рта в улыбке, она всегда именно так и улыбалась, сказала, что разрешает прийти?

Сначала он считал, что дом — самое личное место. Там хранятся вещи, книги, фотографии, кружки, да даже разбросанные на столах чеки. Как много можно сказать о человеке, лишь взглянув на порядок или беспорядок в спальне. Кира легко пустила в дом. Он даже растерялся, стало неловко, что раньше времени подсмотрит тайны и секреты, но ничего откровенного Марк не обнаружил. Без сомнений, Кира стала более понятной, человеческой, а не метафорической в его разрозненных мыслях, но то, что скрывается в уголках, так и не показалось на свет.

По законам жанра мастерская должна выдать владельца, но и там, на первый взгляд, ничего примечательного не оказалось. Кира разрешила работать во время отъезда, а Марк убедился, что, если бы мастерская разъяснила Киру, разобрала ее по деталям, она бы не позволила чужаку войти. Позже его предположение опровергли клочки бумаг и написанные на них слова, письма, кажется. Он не прочел. Лишь поняв, что нашел, случайно открыв один из ящиков в поисках перочинного ножика, Марк сразу же положил находку назад. Он удивился. Как могла Кира оставить что-то личное в месте, куда так легко пустила.

В другой раз наткнувшись на спешные перечеркнутые рисунки лиц, животных, пейзажей, он не смог отвести взгляда. Резкие, четкие, нарисованные нервозной рукой человека, разозленного или же слишком возбужденного обстоятельствами. Опять ему пришлось удивиться. В его глазах Кира была иной, нежели на рисунках. Марк быстро убрал все на место, словно через секунду вошел бы полицейский, желающий поймать воришку, но на следующий день опять начал рассматривать наброски. Прыгающие, разрывающиеся линии. Сильный нажим на карандаш. Что же за чувства переполняли такую спокойную и насмешливую художницу? Не те, что она показывала Марку.

Он держал кисть напротив холста уже несколько минут, но мысли, быстрые и сбивчивые, утаскивали обратно с Кире, мастерской, тем наброскам. Если бы хоть глазком увидеть, как она рисует, многое встало бы на свои места. Кира станет очевидной в его голове, но как же она не хотела этого делать. Стоит ли художница, как он, разобранная и несфокусированная у холста, или вдохновенно пишет, не замечая гудков автомобилей за окном и не думая о Марке. Была ли она поглощенной или плавала на поверхности?

Он бессильно опустил кисть и провел рукой по лицу и шеи, затем по кудрявым волосам, приглаживая. Рука вернулась к глазам и сильно сдавила, так, что темноту разрезали разноцветные круги. Нужно просто еще раз спросить. Рассказать ей. Кира испугается, и Марк потеряет те крохи, что есть. Нет, нельзя. Пока нельзя. Слишком рано. И не сказать, и писать не получается!

Собрав вещи, он решил, что если и не скажет о мыслях, не отпускающих ни на секунду, то разъяснит непонятности. Неопределенное «пока» можно и ускорить.

Через час он стоял у двери в мастерскую. На первом этаже лицом к улице приютилось небольшое кафе. Чтобы попасть наверх, нужно зайти в узкий переулок. Открыв с усилием металлическую дверь с торца и поднявшись по темной, узкой лестнице, Марк оказался у второй двери и замер в нерешительности. Вдруг прогонит? Ну и ладно, пусть. Об этом он не пожалеет. Он вошел, не постучав.

Кира стояла у мольберта, окутанная лучами дневного золотистого солнца. Марк всегда любил это время. В такие часы свет был по-особенному ласковым. Она не услышала протяжный скрип двери. Короткие темные волосы убраны в растрепанный хвост, брови нахмурены. Рука медленно скользит то вниз, то вверх, вырисовывая плавные линии. Марк облокотился на косяк, решив, что будет стоять так до тех пор, пока Кира не заметит. Плевать. Когда еще судьба предоставить момент посмотреть на нее в работе?

А Кира была где-то далеко, не в мастерской, не с Марком. Глаза бродили по холсту, но казалось они не видят, что рисуют руки. Они смотрели не на мазки, а в окно, ведущее в иной мир. Вот почему Марка не пускали. Мир не предназначен для чужаков, лишь хозяйка может заглядывать в потайные места.

Сначала карие глаза посмотрели ровно поверх Марка, не замечая. Через десять минут они обвели косяк, на который он опирался. И только еще через пять сфокусировались на нем самом.

Она немного растерялась, будто кто-то незаметно подкрался и хотел напугать.

— Что тут делаешь? — Кира положила кисть, вынула из-за пояса белый платок и вытерла им руки и лоб.

— Скучно одному, — Марк оттолкнулся и сделал пару шагов навстречу, но решил не смотреть на незаконченную работу.

— Ты что-нибудь написал? Хочешь чаю? — она заметно смутилась, и не дожидаясь ответа, взяла чайник в руки.

— Заканчиваю вторую картину по старым наброскам. Чай хочу.

— А у меня ничего не получается, — она вздохнула. — Вроде и идеи появилась, и знаю, как их воплотить, а не идет.

— Может, просто время не пришло? Стоит еще подождать. Хоть немного.

— Сколько уже можно ждать? Последняя работа была в августе. Сейчас декабрь. По началу, конечно, был перерыв, я собиралась с силами, но они так и не появились. Даже сейчас. Мне кажется, колодец пересох, и бессмысленно ждать чего-то еще.

— Не ставь крест, — Марк подошел ближе, положил руки на ее плечи. — То, что не получается сейчас, не значит, что не получится никогда.

Сначала ее взгляд был устремлен в пол, а поникшие плечи будто принадлежали кукле. Затем она медленно подняла голову, склонила набок, и пристально посмотрела на лицо Марка. Он ощутил будто ее тело становится сильнее, почувствовал тепло кожи даже через свитер, а глаза Киры не позволяли отвернуться. Он стал кроликом, готовым зайти в пасть удава по собственной воле и с превеликим счастьем. Марк сжал ее плечи немного сильнее, но Кира даже не шелохнулась, продолжая впиваться в него взглядом, глубже и глубже. Тут он почувствовал мягкое движение, и холодная ладонь накрыла его руку.

Чайник забулькал и громко щелкнула кнопка выключения, возвращая обоих на землю. Кира, совершенно не смущенная, прошла к деревянному столику и опустилась в бордовое кресло, выгоревшее от времени в нескольких местах, накрытое круглой вязаной тряпицей. Марк сел на маленький стул с мягкой сидушкой, почему-то покрытой шерстью, хотя у Киры не было кошек. Чувство неловкости не было, словно ничего и не произошло. Кира налила чай.

— Ты так и не рассказала, что случилось на дне рождении.

От его глубокой чашки шел пар, и Марк не рискнул сделать глоток. Кира же сразу попробовала крутой кипяток, немного поморщилась, но кружку продолжала держать в руках.

— Кажется, я все уже рассказала. Плохо слушал? Мари тебя еще не собирается выгонять с курсов? — она усмехнулась.

— Мари не может ответить ни на один вопрос, — Марк закатил глаза. — Говорит, исправь! А что конкретно, непонятно. Видимо, она сама не знает.

— Нет, — Кира сделала еще один большой глоток, и Марку даже стало интересно, как это у нее выходит. — Все Мари знает, просто говорить не хочет. Понимаю, она дама специфическая. Нужно показать ей, что ты и правда заинтересован, иначе она будет считать тебя никчемным, поверхностным тунеядцем, вот и все дела.

— Как мило, — он поставил чашку на стол. — Так что, говоришь, случилось у вас дома?

— Я не говорю.

— А я не отстану.

— Разве не ты недавно упоминал про давление и вопросы?

— Не помню такого.

— Просто дом, — она помедлила. — Странное место. Вроде, и в дали тяжко, и в нем невыносимо. По началу, казалось, что все само собой исправится. Я приеду, и люди, которые видел меня в одном свете, увидят в другом. Но по приезде, оказалось, что и люди прежние, да и я не так уж изменилась. Наверное, это больше всего и ударило. Я так долго пыталась убежать от старой себя, сделаться другой, но вернувшись домой, оказалось, что я все еще тот же человек. Представляешь? В итоге, мы разыграли сценку, которая могла произойти и шесть лет назад, и каждый остался при своем. Сделали полный круг, вернулись на свои места.

— Ты думала все будет по-другому?

— Да. Шанс был бы, встреться мы на моей территории, здесь в городе. Но там я превратилась в прошлую себя. Ненадолго, на несколько дней. А потом новая я вернулась, собрала вещи и уже не убегала, а просто ушла, решив, что не вернется.

— Мне жаль, что так вышло.

Она улыбнулась, и опять отпила свой жуткий чай.

— Моему отцу ты бы понравилась, — неожиданно сказал Марк, и Кира подняла брови в удивлении.

— А ты моему точно нет.

Катрис.

До выставки оставалось лишь два дня, но ничего еще не было готово. Со всеми документами, проверками и полициями, не оставалось и минуты, чтобы проконтролировать художников или найти гостей. Но если художники и могли хоть в какой-то мере организоваться сами, гости, словно тараканы, разбегались в разные стороны. Друзья из прошлой жизни после звонка и заманчивого предложения посетить оригинальную выставку, оказывались либо безмерно занятыми, либо же из благих, по их словам, побуждений советовали мероприятие отложить до лучших времен.

Поэтому Катрис решилась применить тяжелую артиллерию. Надев самое дорогое платье из гардероба, она собиралась без приглашения заявиться на предсвадебную вечеринку.

Случай донельзя удачный. Жениться собирался один представитель местной аристократии, большой любитель искусства и карточных игр. В лучшие времена они с Катрис не общались, а в худшие ему на нее было плевать, как и на Гиппократа. Слухи Константин, именно так его звали, не любил, общество тоже, однако, когда карты шли и выигрыш был в кармане, он покупал у нее картины, когда же фортуна отворачивалась, продавал ей же, естественно инкогнито, или же под предлогом выставления и радушия за искусство. Катрис не препятствовала и теперь рассчитывала на теплый прием.

Удача, однако, заключалась не только в этом. Невеста представителя оказалась иностранкой, в той же мере любившей искусство, что и жених. Новые деньги семьи невесты перемешались с неуемным желанием отца выдать дочь замуж за кого-то с известной фамилией. Кто-то с известной фамилией хотел денег. Брак должен быть крепким и долгим, думала Катрис. Целых два человека без предубеждений насчет нее. Как повезло! Если придут они, подтянутся и другие приглашенные. Главное здесь направить одну овцу в правильные ворота, а остальные пойдут без раздумий.

Прийти раньше всех — дурной тон, еще никто и не заметит эффектного появления, поэтому Катрис успела выпить чай, посмотреть отчеты по убыткам от пожара и поменять украшения несколько раз.

Когда двери особняка открылись, вечеринка блистала драгоценностями и фужерами. Множество людей разбились на крохотные группки, женщины пили шампанское, мужчины переговаривались о делах. Все безупречно одеты. Дорогие костюмы, бриллианты, слепящие глаза. Катрис, к своему удовольствию, отметила, что нисколько не скучала по позолоченной, но пустой жизни. Без внимания ее не оставили. Медленно проходя вглубь зала, проводя масленым взглядам по всем, но не останавливаясь ни на ком конкретном, она приковала множество взоров. Кто-то смотрел с осуждением и вздыхал, кто-то удивлялся смелости, кто-то восхищался красотой. Последних пихали локтями спутницы.

Было решено сразу заявить о своем присутствии виновникам торжества. Скользя между людьми, она пыталась разглядеть своих жертв. Выкажут благосклонность и радость от ее появления или же просто не посмотрят осуждающе — джек пот. Карт бланш на присутствие и пустые разговоры о погоде, искусстве и бизнесе.

Спустя две минуты она их обнаружила. Соседняя комната, примыкающая к главной, по-видимому, использовалась в качестве столовой в обычные дни — тут развалился большой дубовый стол темно-коричневого цвета, именно такой Катрис и хотела себе, но не успела купить, несколько шкафов из того же материала, уставленных расписной посудой. И, конечно же, в центре комнаты полыхала огромная хрустальная люстра с миллионом подвесок, так низко спадавших, что можно коснуться рукой.

Без пяти минут молодожены стояли в окружении свиты из трех человек, знакомых Катрис. Первая —блондинка по имени Ольга, настолько тонкая и хрупкая, что сравнить ее можно было разве что с изгибающимся фужером на ножке-ниточке. Только внутри было вовсе не дорогое шампанское, а березовый сок. Ольга была донельзя проста и глуповата. Удивительным образом, про ее историю можно было снимать сериал. Родом из деревни, простушка Оля встретила миллионера пока доила корову. Так она и превратилась в рыбку, плавающую с акулами высшего общества. Ольга проявлялась женщиной беззлобной, но ведомой — шаткое положение обязывало следовать за другими. Да так и легче, когда не решаешь, куда идти. С ней проблем возникнуть не должно, если хозяева вечера проглотят наживку.

Вторым оказался седовласый мужчина средних лет, которого звали Казимир. Был он служителем закона, честным трудоголиком. Взятки не брал, продвигаться по службе никому не помогал, да и в целом как попадал на мероприятия Катрис было неизвестно. Ходили слухи, что он спас кого-то из общества и с тех пор сделался лучшим другом. Честолюбия у Казимира не занимать, думала Катрис, раз решился присоединиться к культу. От него также ждать опасности не приходилось.

А вот третьей оказалась женщина около тридцати. Она стояла немного поодаль от остальных, потягивала шампанское и в разговоре активно не участвовала — лишь кивала и смеялась время от времени. Женщина не была красавицей, как Катрис, черты слишком грубые и жесткие для женщины, ростом высока, волосы прямые и жидкие, уложенные назад, но в самом ее облике было что-то до безумия привлекательное, от чего гости бесстыдно пялились, но подходить не осмеливались. Ника.

С Никой они подружились еще в школе, пока вместе усердно занимались в библиотеке, а после бесстыдно, совершенно не скрываясь, курили в туалете. Обе родились баловницами жизни с амбициями, желавшими получить как можно больше, а не только то, что дают. После развода Ника поддерживала Катрис, стала плечом, впитывающим слезы, а затем главным информатором того круга, откуда Катрис выкинули. Однако раз все общество знало об их дружбе, возникла необходимость разыграть драматический спектакль с разрывом отношений из-за мужчины. Они сделали вид, что Ника случайно и бесповоротно влюбилась в Гиппократа, а Катрис не могла подобного простить. С тех пор встречи их были редки, но звонки происходили постоянно. Ника оказалась до ужаса преданной, и рассказывала Катрис, что именно Гиппократ говорит о ней, художниках, бизнесе и кого переманит следующим.

Что же делать в таком случае? Для отведенной роли будет слишком странно, если соперница не попытается саботировать Катрис, сопроводить ту дурным словом. Но положение Ники было стойким, и скажи она, что выставка — идея глупая и безосновательная, большинство точно послушают. Катрис взяла с подноса рядом проходящего официанта бокал шампанского, сделал пару глотков и решила положиться на случай и давнюю подругу. Лучшим поворотом стало бы, если Ника развернулась и ушла, недовольно скривив лицо в знак презрения. Догадается ли?

Сделав пару шагов навстречу компании, она почувствовала удивление со стороны Ольги и Казимира, настороженность от Ники и холодное любопытство от жениха с невестой.

— Какой замечательный вечер, не правда ли? — пролепетала Катрис вкрадчивым голосом. — Весь дом так и сияет от счастья и предвкушения торжества.

На нее смотрели без раздражения все, кроме Ники. Та делала вид, что скучает и даже зевнула. Катрис предполагала, что она пытается понять, почему ее не предупредили и не поделились планом. Но Нике знать не следовало, потому что в этот раз плана не было. Она была бессильна его построить, и решила надеяться на судьбу за что сейчас корила себя. Глупая Катрис! Разве судьба была хотя бы раз благосклонна к тебе?

После стольких невзгод, свалившихся лавиной, не осталось и капли сил, чтобы бороться. Даже эта затея вышла сама собой, по инерции. План зародился без обдумывания, сырой и до безобразия отчаянный. Раньше она так не поступала, однако сегодняшний вечер наверняка станет последним прыжком в прорубь. Каждый новый звонок, заполненный документ, разговор с полицейскими давался все тяжелее и тяжелее, заставлял задуматься, не стоит ли бросить бизнес. Тяжелые мысли не хотели улетать, как бы Катрис не пыталась прогнать их. Раньше ударишь себя пару раз по щекам и сразу возвращаешься на землю, наполняешься силой. А сейчас и хорошей встряски недостаточно, чтобы завестись. Решение было принято — если сегодня ничего не получится, она перестанет барахтаться и спокойно пойдет на дно.

— Катрис! — Ольга повернулась и было хотела улыбнуться, но вовремя опомнилась. Улыбка — знак одобрения. Сначала нужно понять настрой коллектива, а затем улыбаться или хмуриться. — Как давно тебя с нами не было.

— Это уж точно, — поддержал Казимир.

— Дорогая невеста, — начал Константин. Лицо его было безразлично. — Позволь тебе представить Катрис. У нее своя галерея. Была.

При упоминании галереи лицо невесты, тонкое и мягкое, осветилось интересом.

— Что вы говорите, — вымолвила она тихим, вкрадчивым голосом. — А почему же была?

— Она сгорела.

Невеста ахнула.

— Да, так трагично, — вмешалась Ольга

— Именно у нее я купил ту картину, что тебе безумно понравилась.

— Вулкан и дерево?

— Именно.

— Замечательная картина, — невеста подвинула жениха, и встала рядом с Катрис. — Я и правда влюбилась в нее.

— Передам художнице.

— Что же, вы поддерживаете связь? — удивилась невеста.

— Конечно, художницу зовут Кира. Скоро мы будем выставлять ее новые работы. И не только ее.

Не стоит им знать, что у художницы закончились замечательные картины.

— Где же? — спросил Казимир. — Это, безусловно, ужасное событие, что случилось с вами. Неужели вы уже сумели найти новое место так быстро?

Вот сейчас их нужно ловить. Невеста заинтересовалась, а значит и жениха поймать тоже реально.

— У нас пройдет концептуальная выставка, — начала она. — В мастерской Киры. К сожалению, за такой короткий срок новое помещение найти непросто, а искусство требует, чтобы мы провели мероприятие несмотря ни на что. Поэтому у посетителей будет уникальная возможность посмотреть не только на работы, но и на место, где эти работы писались. Так сказать, искусство вопреки и сквозь.

— Боже, как интересно, — невеста вся встрепенулась. — И когда же …

Она не успела закончить, как ее перебила Ника.

— И правда интересно, — она сделала пару шагов навстречу. — Скажи, Катрис, а дело и правда в помещении и концепции, или в том, что ты разорена, а спонсоры так разочарованы, что не готовы рисковать.

— Ника, а я тебя и не заметила, — Катрис широко улыбнулась. — Знаешь, расцвет искусства всегда наступает в самые тяжелые времена. Для нас такие времена настали, поэтому мои художники и переливаются идеями. Один из них, кстати, и предложил концепцию. Талантливый мальчик, пишет душой, а не кистью.

Невеста восхищенно вздохнула.

— Не Марк ли это? Тот, которого выгнали из половины школ и не хотели выставлять в приличных местах, — Ника провела пальцами по ножке бокала.

— Творца дано понять не каждому. У него уникальный стиль, с которым не справиться заурядной школе.

— Что за Марк? У нас есть его работы? — невеста обратилась к Константину, все еще смотрящему куда-то поверх участников разговора.

— Нет, первый раз слышу. Видимо, новичок.

— Новичок. С большими глазами и совершенно иной перспективой. Поэтому ему и не удалось прижиться в других местах кроме как у нас.

— У Катрис всегда был отменный вкус на таланты, — подметил Казимир. — Она и Киру заметила, когда та выставлялась в провинциальном музее.

— И что же, — продолжила невеста свой вопрос, — можно ли прийти на выставку?

— Конечно, она будет уже в это воскресенье.

— Не слишком ли пошловата идея для таких тонких натур, какими их рисует Катрис? — Ника подошла еще ближе.

— Не будьте так грубы, — вскинулась невеста. — А идея, по-моему, замечательная. Мне, к сожалению, редко удавалось посмотреть на места работы художников, они закрыты, когда дело касается мастерских. А тут такая возможность! Мы ведь пойдем, милый?

Милый безразлично кивнул. Невеста засветилась еще ярче.

Вот и замечательно, подумала Катрис. Не так сложно оказалось затащить не затуманенный разум на свою сторону. Теперь можно ожидать посетителей. Немного, но с деньгами. Она еще пару минут поболтала о выставке и решила удалиться пока все сладилось.

Выйдя на улицу, Катрис жадно вдыхала морозный воздух в ожидании такси. Фонари ярко освещали дорогу, так, что за их светом невозможно было разглядеть звезд. Вокруг почти не было людей, но она все равно отошла за угол, чтобы скрыться ото всех. Там ее и нагнала Ника.

— Хоть бы сказала, что задумала.

— Тише, вдруг увидят, — Катрис затащила подругу под лестницу, рассчитывая на темноту. — Я хотела, но решила, что сделаю сюрприз.

— Хорош сюрприз, спасибо. Пришлось догадываться самой, зачем пришла.

— Догадалась же. Лучше скажи, ты знала, что невеста больно добра и склонна к защите убогих, или палила в неизвестность?

— Почему же в неизвестность? В молоко. Мы познакомились как раз сегодня за пару часов до твоего эффектного появления. Сказала бы, что придешь, я бы выяснила поподробнее, какие люди ей не нравятся.

— Все же ты попала в точку. Молодец, что нагрубила, а перебила зря.

— Не могла же я рассчитывать лишь на доброту, да и уверенности не было. Лучше ударить в разные места. На всякий случай.

— Ты решила в самоуважение.

— Она выглядит, как нарцисс, — пожала плечами Ника.

— Не соглашусь. По глазам сразу видно, что нежный цветок. Попала ты, однако, в немилость.

— Переживу уж как-нибудь.

Поблизости раздались звуки подъезжающего автомобиля.

— Спасибо за помощь, дорогая. Мне пора, — Катрис уже собиралась убежать, но Ника схватила ее за руку.

— Постой.

Катрис обернулась.

— Ты как?

— Бывало и лучше, но ситуация не патовая. Приходи в гости, расскажу. Инкогнито, конечно.

— Конечно, — Ника сверкнула глазами и опустила руку подруги.

— До встречи.

Катрис быстрым шагом, не оглядываясь, дошла до машины, оставив Нику в одиночестве.

Кира.

Весь день и всю ночь Кира, Марк и Катрис пытались превратить мастерскую в приличный выставочный зал. Они оттирали пол от засохшей краски, прятали по шкафам стаканы с кистями и карандашами, а в прощелины между мебелью и окнами пытались уместить мольберты.

Катрис с особой тщательностью натирала потемневший от времени и пыли плинтус до тех пор, пока не увидела собственное отражение. Кира неловко собирала клочки бумаги, оставленные ей самой и Марком, роняла их на пол, злилась, пыталась уместить непослушные листы в папки из офиса. Марк спустился на этаж ниже, где располагалось кафе, с просьбой спрятать старые пуфики и стулья. Пухлая, мягкая хозяйка в фартуке с крупными пионами удивленно на него уставилась, но согласилась, когда Марк разъяснил ситуацию и улыбнулся для пущего эффекта. Она же и одолжила столовые приборы и стаканы с одним условием, ей разрешат прийти на выставку.

Небольшую нишу рядом со входом превратили в гардеробную. Несколько гвоздей на всякий случай, напольная вешалка, которую Марк где-то раздобыл и надежда, что все не нахлынут одновременно, а те гости, что придут оденутся не по погоде легко.

Узкие, длинные коврики, принесенные Катрис из дома, прикрывали пятна на полу, которые не удалось отмыть. Оказавшись слишком легкомысленными для Катрис из-за ярких цветов, крупной вязки и веселых кисточек на краях, коврики удивительно хорошо вписались в мастерскую.

Полупрозрачные, короткие шторки были безжалостно выброшены, хотя Кира рьяно пыталась их защищать, ссылаясь на нежные чувства. Стекла на окнах и рамы вымыты до блеска. Чтобы осветить мастерскую вечером Марк вкрутил новые, яркие лампочки, а Кира принесла пару светильников в форме лилий, проживших в ее спальне несколько лет. Теперь они должны были подсветить темные углы.

К утру мастерская оставалась все еще потрепанной и пожилой, однако стояла причесанная и в лучшем наряде. Было решено разделить ее на две части, а сами картины подвесить к потолку на специальные тросы. Марк клялся, что у него получится, нужно лишь позвать друга и взять хорошие инструменты.

Первая половина коридора из картин отходила Давиду. Начинал он с трагичных портретов и удивительно теплых пейзажей. Сразу после открывалось другое измерение — посетителей должна встретить работа Марка. Кире не удалось на нее взглянуть — он сказал, привезет позже, когда будет крепить тросы. Закрывала экспозицию Анфиса с яркой абстракцией. В конце гости вышли бы к фуршету, где Катрис, обманчиво очаровательная, расписала бы в мелочах, почему жизнь без одной из работ совершенно невозможна. И Кира рядом, рассказывающая о невзгодах и тяжелых переживаниях творцов.

— Вот и готово, — Катрис отряхнулась. — Сегодня нас ждет непростой вечер. Если не продадим картины, нам конец. Ну, это так, для позитивного настроя. Подготовьте глубокие истории для презентации, будьте вежливы, но не слишком радостны. Социум не любит счастливых творцов.

— Катрис, не беспокойся, — Кира подошла к ней и обняла за плечи. — Мы справимся.

— Справимся, — бодро ответила Катрис. — Разве есть выбор?

Кира знала, что впервые за долгое время Катрис было страшно. Разве мог наступить такой момент, когда она окажется в шаге от пропасти? Поражение — для других, не для нее. Как и смерть. Но смерть настигла близких, значит и поражение может. Гиппократ в шаге от победы.

Еще до того, как приехал Марк, они вдвоем прикидывали фронт работ, и Катрис сказала, что смерть не предугадать, она никому не подвластна. А вот что в их силах, так это распродать как можно больше работ, выручить денег и открыть новую галерею. С Гиппократом им опять придется встретиться в суде, но теперь необходимо биться еще яростнее. Ему не уйти от тяжелой руки.

— Надеюсь, вы озаботились нарядами. Марк, у тебя есть костюм?

— Обижаете, госпожа галерист. Буду тут вечером в лучшем виде.

— Вот и славно. Кира?

— Даю слово, что накрашусь.

— Отлично. Готовьтесь.

Проводив Катрис и Марка, Кира в последний раз взглянула на лощеную студию, так мало похожую на ее уютное гнездышко, и отправилась в магазин на поиски платья. Решив, что будет выглядеть отлично в любом наряде и безрассудно доверившись консультантам, через два часа она уже оказалась дома.

Кира не любила выставки. Много людей, голосов, вопросов, на которые так не хотелось отвечать, тем более без опоры в виде картины. Но сегодняшний настрой, несмотря на шаткое положение каждого, был на удивление хорош. Собственная мастерская, придающая уверенности. Каждая трещина в стене, вырезанная в памяти. Всего лишь три художника. Марк рядом. Мысли о том, что ничего не продастся коснулись разума, но Кира знала, даже тогда Катрис найдет выход, а Марк светлую сторону.

Решив вздремнуть перед утомительным вечером, она рухнула на заправленную постель с хрустящим покрывалом. Именно тогда раздался омерзительный телефонный звонок, больно ударивший в виски.

— Алло, — взяла трубку, не глядя.

— Привет, Кира!

— Роза, как я рада тебя слышать! — она оперлась на локти и с трудом уселась. — Как дела?

— Понимаешь, тут такая ситуация, — Роза замялась. — Помнишь, ты говорила, что будешь рада визиту?

— Конечно.

— А еще помнишь, ты упоминала выставку в Рождество?

— Роза…

— Открывай дверь, Кира. Я уже устала. А звонок твой не работает!

Кира вскочила с кровати так, что в глазах потемнело, и побежала к двери. Распахнув ее, увидела Розу, стоявшую с огромной сумкой.

— Сюрприз!

Они порывисто обнялись.

— Ну ты даешь, — Кира, ошарашенная, сделала несколько шагов назад в ожидании, что увидит сумасшествие на лице подруги. Та, растрепанная и помятая, совершенно не смущаясь, прищурила карие глаза.

— Ты не переживай, Кира. Тебя стеснять не буду, поеду в гостиницу. Сейчас я просто в гости…

— Какая гостиница? Оставайся у меня. Места, конечно, не очень много, но все равно просторно. В гостиной диван, он раскладывается, я там и посплю. А ты в спальне.

Кира начала метаться по квартире, подходя к комнатам, то открывая, то закрывая двери.

— Стоп, стоп. Спальню уступать мне не надо, это точно. Но от гостеприимства отказываться не буду. С удовольствием посплю на диване. Я все равно приехала на пару дней. Сходить на выставку и город посмотреть.

— Я тебе все покажу.

— Начнем с квартиры. Где у тебя чайник?

Пока грелась вода, Кира провела Розу по комнатам, с гордостью демонстрируя статуэтки, книги и мебель, которые так любила. Роза внимательно слушала.

— Ты так изменилась, — неожиданно начала она.

— Как так?

Кира показывала одну из статуэток, кот в глубокой кружке, да так и замерла с ней в руках.

— Ты напоминаешь мне, — она задумалась, — нет, не кошку, хоть детская неуклюжесть и ушла, но грация не кошачья, а отрывистая, уверенная. Будто ты птичка. Никак не пойму какая. И не лебедь, и не колибри. А раньше была совершенно другой. И взгляд, будто… ну, затуманенный, понимаешь? Вроде и говоришь о статуэтках, а думаешь о другом.

— Не знаю даже, что тебе ответить на это. Полагаю, мы все вырастаем и меняемся.

— Да, но ты дома, и здесь — два разных человека.

— Надеюсь, здесь я лучше.

— Да! — Роза засмеялась. — Здесь ты гораздо лучше. И там, кажется, вскипел чайник. Умираю с голоду!

Неужели, Роза права? Кира чувствовала перемены, то приливы уверенности, пока она была в столице, то волны сомнений, находясь дома. Однако мысль, что она меняется и внешне, так, что замечают окружающие, ни разу не возникала в голове. Отчего тогда ни мама, ни кто-то другой не подмечали перемены?

На самом деле, Кира знала, что была двумя людьми. Первый — маленькая, испуганная девочка, которая так и осталась в стенах старой квартиры, наполненной страхами и нерешительностью. Второй — взрослая независимая девушка, талантливая художница, потерявшая вдохновение. Эти два человека были далеко друг от друга, их разделяли километры и годы событий. А если она больше никогда ничего не нарисует? Вырвется ли та девочка на свободу, пытаясь утянуть новую Киру обратно в омут? Она не дастся. Чего бы не стоило, больше никаких возвращений в прошлое. Теперь путь только вперед, и даже если по дороге не будет ни одной новой картины, ничего страшного. Там появиться новая Кира, сильнее и смелее предыдущих.

После нескольких чашек чая, бутербродов на скорую руку и разговоров, незаметно подкрался вечер. Кира хотела предложить платье для Розы, но та, насмешливо оскорбившись, уверила, что привезла свое.

— Я сделаю тебе прическу.

— Роза…Ты и так колдуешь над макияжем. Разве недостаточно?

— Ты должна произвести хорошее впечатление.

Кира не стала рассказывать о новых выводах, и тем более не упомянула, что впечатление должна производить несуществующая картина. Пусть рождественский вечер будет приятным.

— Что же ты сделаешь с моими волосами? Они же короткие! Даже до плеч не достают.

Розу, однако, это ничуть не смутило. Она заколола несколько прядей сзади, а затем, отбиваясь от жалоб, нанесла макияж.

— Надеюсь твои уловки сработают, и картины купят, — вздохнула Кира, глядя в зеркало.

Открытие выставки запланировали на семь. В восемь Катрис готовилась произнести пламенную речь о борьбе искусства с трудностями жизни. К двенадцати картины должны быть куплены.

Кира и Роза оказались в мастерской, изменившей облик в той же степени, что и хозяйка ради одного блистательного момента, около шести.

— Ого, — прошептала Роза. — Здесь ты и работаешь?

— Можно говорить в полный голос, картины не обидятся, — улыбнулась Кира. — Да, именно здесь. Но обычно моя студия выглядит по-другому.

— Так сегодня особенный вечер.

Она оглядела мастерскую, и отметила, что Марк постарался на славу и справился с работой, как и обещал. Картины оказались подвешены на тросы с креплениями на потолке. Они пугающе свисали, но, на удивление, даже не покачивались из стороны в сторону. Самого Марка внутри не оказалось.

Завороженная Роза прошла мимо полотен, разглядывая не столько сами картины, сколько рамы, этикетки и свет. Быстрым взглядом она цепляла работы, словно ненароком, особенно не интересуясь, что же там нарисовано.

— Неплохо, — она остановилась у последней картины Давида, за ним — коридор Марка и Анфисы.

На полотне оказались размытые, переливающиеся фигуры, скрытые то ли за туманом, то ли за пеленой дождя и сразу было невозможно понять, что конкретно изображено. Однако если внимательно присмотреться, сделать пару шагов назад, открывались люди, перемешавшиеся между собой в толпе. Из всего клубка, лишь одно лицо смотрело на зрителя — лицо мужчины в отчаяние.

— Как тебе?

Роза нахмурилась так, будто съела что-то кислое, но показать это было решительно невозможно, отчего она энергично закивала головой в попытке скрыть эмоции. Однако, очевидно, ей не нравилось. Несколько секунд Роза подбирала слова и, наконец, произнесла не очень уверенно:

— Интересно.

Кира расхохоталась.

— Чего ты смеешься. Ну правда интересно. Слушай, а почему …, — она замялась, — тут все так смазано?

— Стиль, — раздалось позади.

Они обернулись и увидели Давида. Курчавые волосы зачесаны назад, белая рубашка расстегнута на пару верхних пуговиц, руки в карманах. Давид походил на возрастного кота, мягкие шаги, хитрый взгляд. Даже улыбнулся он словно кот, готовящийся съесть мышку.

— Кира, ты представишь нас? — Давид подошел к девушкам.

— Давид — это Роза, моя подруга. Роза — Давид, один из художников Катрис.

— Один из самых лучших художников, — Давид поцеловал руку Розы.

— И самых скромных, — сказала Кира. — Вот интересуются твоей картиной. Может, что-то расскажешь?

— Безусловно, — он мягко увлек Розу за собой, положив руку на ее плечо и оставив Киру позади. — Понимаете, Роза, какое красивое имя, должен отметить. Я специально выбрал такую технику, чтобы подчеркнуть эмоции и переживания. Выставить смысл на первый план.

— И какой же здесь смысл?

— Роза, так не спрашивают, — вмешалась Кира. — Искусство — это не то, что хотел сказать автор, а то, что чувствуешь ты, когда смотришь на работу.

— Да, да, — Давид явно хотел, чтобы их оставили наедине. — Что вы чувствуете?

Кира не видела лица подруги, но слышала, как та тяжело вздохнула.

— Ну, я чувствую переживания и грусть.

— Очень хорошо, — поддержал Давид. — Именно это я и хотел донести. Красота, боль, радость — инструменты в руках настоящего мастера, а совсем не кисти. Допустим, я захочу нарисовать вас, а вас точно захочется нарисовать, такой жгучий взгляд, волосы, плечи… Ну да я отвлекся, например, захочу нарисовать вас, разве же я буду рисовать кистью? О, нет! я буду оперировать вашими чувствами, достоинствами. Вашей скрытой где-то глубоко болью.

По наклону головы Кира поняла, что Давид заглядывает, в декольте Розы, очевидно, в поисках боли.

— Интерпретация дело субъективное, — Кира закатила глаза. Подобную чушь она слышала от Давида даже не в третий раз. Удивительно, но такое красноречие нападает на него, только когда рядом стоит красивая девушка. — Тут не бывает правильного или неправильного ответа. Главное, чтобы картины заставляла тебя чувствовать. А остальное второстепенно.

— То есть, если меня подташнивает, это тоже хорошо?

— Безусловно. Гораздо хуже, если ты безразлична.

— Вас что же, — Давид отошел от Розы на шаг, — тошнит от моей картины?

— Нет, что вы! Это просто теоретический вопрос.

Давид недоверчиво прищурился, и все очарование куда-то делось. Как скоро Роза впала в немилость! Она прошла немного вперед, чтобы увести разговор в другое русло.

— А это что?

Кира подошла и увидела работу, которую раньше не встречала. Две руки с переплетенными пальцами держали друг друга так крепко, что, казалось, ничего не разорвёт из связь. Художник рисовал в синих и желтых оттенках от чего руки будто светились, разгоняя плотный деготь темноты. На одном из пальцев оказался маленький шрам, и Кира, почесала собственную руку. Она была уверена, если пальцы разомкнутся, наступит конец света, Солнце обрушиться на Землю, океаны затопят сушу. Кира непроизвольно обхватила себя за плечи, сжимая кожу. В углу она разглядела крохотную букву М.

— Я и правда не имела в виду вашу картину, — донеслось издалека, — ваша работа очаровательна.

— Ты уже пришла! — долетел новый голос. — А я думал, поймаю на входе, так нет же…

Раздался скрип половиц и из-за картин, подвешенных к потолку, появился Марк.

— А у нас уже гости! Так рано? Давид, привет!

Кира молчала, продолжая сдавливать плечо. Давид уже не такой обиженный, но немного подбитый, махнул Марку.

— Роза, — она протянула руку, не дожидаясь представления. — Подруга Киры.

— Как приятно! — Марк плохо скрыл удивление. Кира поняла, что ни разу не рассказывала о ней. — Марк, тоже друг Киры. Ну, и коллега. Вы вот, видимо, мою картину и разглядывали.

— Вашу? А что она означает?

— Роза! — Кира пришла в себя, и отпустила плечо. — Я же сказала, что так не спрашивают.

— Все в порядке, — Марк подошел ближе, вставая между девушками. — Для меня это о потери. Смотрите, как сильно они не хотят отпускать друг друга, но, открою вам секрет, это сделать придется. Вот в следующую секунду пальцы разомкнутся, и они больше никогда не смогут прикоснуться. Смотрите вот-вот и отпустят.

Девушки не отрывали взгляд.

— Бу! — сказал Марк и засмеялся. — Еще один секрет. Если ожидаете увидеть разомкнутые пальцы на полотне, то скорее всего этого не произойдет. Можете, конечно, подождать, но я предупредил.

— Марк, — Кира недовольно хлопнула его по полечу. — Будешь издеваться, случайно пролью кофе на работу.

Он примирительно поднял руки.

— Всего лишь невинная шутка.

— Не понимаю художников, которые ведут себя, как открытая книга, — голос Давида из щекочущего превратился в звонкий. — Где же загадка, тайна?

Однако Марк его не слушал. Насмешливый взгляд медленно сменился, другим, более теплым, будто он только что разглядел Киру.

— У тебя красивое платье, — сказал он, не отрывая взгляд. Затем поспешно добавил, посмотрев на Розу, — У вас обеих, конечно.

Роза ничуть не обиделась, а лишь присмотрелась, оценивая. Затем кивнула сама себе и сказала:

— У тебя тоже костюмчик ничего.

Марк надел обычную черную тройку и белую рубашку, в отличие от Давида, застегнув ее полностью. Ни галстука, ни претенциозного платка в кармане не было. Расслабленный и легкий, только уставший. Очевидно, установка тросов оказалось непростой задачей.

— Благодарю, — он слегка поклонился.

— В сумерках выглядит получше, — раздался из-за картин голос Катрис. — Покажитесь хоть. Посмотрю, прилично выглядите или нет.

Все четверо подошли к Катрис.

— А, у нас уже гости.

— Это Роза, моя подруга.

Роза протянула Катрис руку, и та крепко ее пожала.

— Как приятно! Кира про вас много рассказывала.

Марк недовольно посмотрел на Киру, но она будто не замечала пристального взгляда.

— Ну что же, нет только Анфисы для полного комплекта.

Марк хотел подойти к Кире, но она удивительным образом проскользнула мимо и направилась помогать Катрис с закусками.

Вскоре пришла и Анфиса в разноцветном платье, и с пером в прическе. Давид, увидев ее, чуть не поперхнулся вином.

— Боже, Катрис, дорогая, — сказала она, выдыхая каждое слово. — Что за убогое местечко?

— Моя мастерская, — Кира выглянула из-за спины Катрис.

— Ох. Как же тут можно писать. Даже холодильника для льда нет.

— Для чего лед? — уточнил Марк.

— Как же? — Анфиса нахмурилась. — Для шампанского.

Когда появились первые гости, все были готовы. Художники бродили между рядов, отрешенно поглядывая на работы, время от времени переговариваясь друг с другом. Катрис лучезарно улыбалась гостям, предлагая белое вино. Кира крутилась рядом, делая вид, что чем-то занята.

Взгляд невольно начал искать Марка. Из-за полотен не удавалось разглядеть его полностью, он мелькал между картин, видимо, с трудом справляясь с ожиданием. Она видела то плечо, то волосы, то руку, но хотелось заглянуть ему в глаза, чтобы он сказал: все будет хорошо.

— Кира! — немолодая пара добралась до нее, оставляя Катрис. Женщина взяла за руку теплой, сухой ладонью. — Давно мы не видели ваших новых работ.

— К сожалению, и сегодня не увидите.

— Ах, — женщина разочарованно вздохнула. — Как жаль. Пообещайте, однако, что в скором времени обязательно что-нибудь напишите. Мы прикупили загородный особняк, так стены там до безобразия голые. Нам срочно нужна картина. Верно, милый?

— Безусловно, — вступил мужчина, положив руку на плечо жене. — Будем вас ждать!

— Наверняка вы и сегодня что-нибудь найдете у нас, — Кира сделала шаг в сторону, пропуская пару внутрь.

— Постараемся, — мужчина подмигнул и под руку с женой двинулся дальше.

— Ты в порядке? — настороженно спросила Катрис. — Выглядишь бледноватой. Только начало, поэтому таких вопросов будет много. Держись.

— Справлюсь, не в первый раз.

— Я знаю, что тебе тяжело, — Катрис подошла ближе и начала шептать, чтобы никто не услышал. — Понимаю, что ты боишься, и то, что…

Она замолчала в нерешительности глядя то на пол, то на стены. Губы поджаты, а руки крепко сжимали салфетки.

— В общем, прости, что заставляю проходить через все это.

— Катрис, — Кира нервно улыбнулась. — Я не настолько слаба духом, чтобы бросить друзей в беде и плакать дома в одиночестве. Пусть задают сколько угодно вопросов. Легко отвечу на любой.

— Я не только про выставку.

Вдруг они услышали заливистый смех женщины и одобрительный возглас мужчины и обнаружили, что те дошли до Марка. Одна картина будет продана.

Затем поток фраз и объяснений, улыбок и обмена новостями унес их, и Марк исчез из виду. Люди подходили, задавали вопросы, а затем растворялись за пределами их крохотного уголка у входа. Словно рыбки в аквариуме: посетители рассматривают, что-то твердят, открывая большие, маленькие, странные рты, но из-за толщи воды невозможно разобрать, о чем же речь.

Кира вынырнула лишь в тот момент, когда в мастерскую вошла необычная пара. Мужчина, кажется, она его уже видела, был мрачен. Высокий и статный, с черными волосами, тщательно расчесанными и убранными назад, очками в немодной роговой оправе и тяжелом костюме, он выглядел так, будто и не умел улыбаться. Глаза смотрели сквозь, не останавливаясь ни на ком конкретно, скользили по стенам. От того его спутница, шедшая под руку с хмурым мужчиной, слишком выделялась. В легком голубом платье, с цветком в светлых вьющихся волосах, она светилась яркой, поражающей улыбкой. Кира улыбнулась в ответ, потому что не отразить подобное свечение было невозможно. Катрис сразу помогла девушке снять пальто, такое же голубое как платье. А Кира предложила вино, но согласился лишь мужчина.

— Кира, познакомься. Это Константин, он покупал у тебя несколько картин. Они сейчас украшают его дом. А это Агата, его прекрасная невеста.

Агата протянула руку.

— У вас очень интересный почерк, — сказала она. — Ваш «вулкан» весит у нас в гостиной. Прохожу каждый раз и мурашки по телу. Вы не могли бы рассказать про новые работы?

Константин не вымолвил ни слова и даже не кивал, лишь потягивал белое вино, смотря по сторонам полуприкрытыми глазами.

— К сожалению, пока новых работ нет. Но в скором времени обязательно появится.

— Конечно-конечно, — Агата сочувственно положила маленькую руку на плечо Кирв. — Такая ужасная ситуация с галерей. Тут можно лишь посочувствовать и пожелать сил.

— Вы очень добры.

— Знаете, мне все же очень хотелось бы с вами пообщаться. Не только о нашей, то есть вашей, картине. Если у вас найдется время, я буду рада видеть вас в гостях. Выпьем чаю.

— Обязательно приду.

Кира лгала, смотря ей прямо в глаза. Дело было вовсе не в этой очаровательной девушке, так сочувственно отреагировавшей на отсутствие картин. Вовсе нет, Агата была очаровательна, в отличие от жениха. Кире не хотелось пересекаться с ним еще раз, поэтому заманчивое предложение придется избегать всевозможными способами.

— Мне кажется, нам пора пройти, — сказал Константин на удивление твердо, но все еще не заинтересованно.

— Да-да, идем.

Их сразу захватил в свой омут Давид, а после за углом ожидал Марк, готовый окутать спокойствием и веселостью. И Кире показалось забавным, как, должно быть, нелепо он будет выглядеть рядом с хмурым Константином.

— Неплохо, — прошептала Катрис. — Стоит с ней встретиться.

Люди опять закрутили вереницей. Их было немного, но вопросы сыпались один за другим. Спрашивали о картинах, пожаре, планах. И она слышала, что точно такие же вопросы раздавались и справа, и слева.

— Да, я все еще подавлен, — говорил Давид. — Сгорело несколько моих дорогих сердцу работ. Не знаю, смогу ли написать еще, но, к счастью, некоторые полотна остались в мастерской, вы как раз можете их видеть.

— Я написал ее случайно, — отвечал Марк. И даже не видя, она знала, что легкая улыбка не сходит с его лица. — Наверное, просто пришло вдохновение, вот и все. Я сидел в темноте и разглядывал собственные руки.

— То есть одна из этих рук ваша?

— Да, у меня даже есть такой же шрам.

— А кто второй человек?

— О, это уже секрет, — легко рассмеялся. — Никто, на самом деле. Метафорические руки.

Катрис будет недовольна такой историей. Ему следовало поведать о трагичной любви или измене.

— Картины уже не вернуть, — отвечала Анфиса. — Нужно работать дальше, вопреки ситуации. У нас больше нет галереи, но есть мы сами и этого хватит. Да и карты сказали, что впереди нас ждет нечто светлое и большое.

В восемь Катрис постучала ножом по фужеру, привлекая внимание.

— Дорогие гости, спасибо, что нашли время прийти на нашу выставку «Вопреки». В такое непростое время мы ценим каждого из вас, — она дала секунду гостям, насладиться самими собой и их альтруизмом. — Как вы знаете, галерея, которую я создала десять лет назад сгорела со всеми работами. Мы сожалеем и скорбим о погибших полотнах. Однако сегодня нет места печали. Все живы, никто не пострадал, а наши художники продолжают творить, ведь искусство живёт вечно и сжечь его не получится. Сегодня мы хотим отпраздновать с вами любовь и признание. Ура!

Гости подняли бокалы, пригубили вино, и окружили ее расспросами. Всем было ужасно интересно, что же непотопляема Катрис будет делать дальше.

Вечер шел своим чередом, одни гости уходили, другие приходили, и под конец Кира осознала, что больше не может вымолвить и слова.

Агата и Константин купили одну из работ Анфисы. Взрослая пара приобрела «Руки» Марка, но самым удачливым оказался Давид. У него купили три картины.

Около двенадцати люди медленным потоком утекли из галереи. Сразу после ретировался Давид, оставив Розе номер телефона. Анфиса, осушив бокал вина залпом, уехала на следующую вечеринку — в столице они никогда не заканчивались.

Улыбка, не сходившая с лица Катрис весь вечер, исчезла сразу же, как вышел последний гость.

— Что ж, — она сбросила неудобную обувь на каблуках, и та гулко ударилась о пол. — Вечер можно считать удачным. Предлагаю убрать последствия вечеринки завтра.

— Езжайте домой, — Кира сидела на полу рядом с Розой, вытянув ноги. — А я приберусь сама. Не смогу уснуть с мыслью, что мастерская пропахнет вином и чужими духами.

— Настаивать не буду, — Катрис нашла в импровизированной гардеробной сапоги и шубу. — Если все же силы покинут — завтра утром буду здесь.

— Не покинут.

— Я помогу, — Марк, был немного на взводе из-за удачного вечера. Глаза ярко блестели, голос звенел возбуждением. — Картины ты в одиночку не снимешь.

— А я, если вы не против, поеду. Больно устала после перелета, — сказала Роза, а затем поднялась и хитро подмигнула Кире.

— Я тебя подвезу, — Катрис была готова выходить.

— Вы же пили, — удивленно ответила Роза, натягивая одежду.

— Я тебя умоляю, — Катрис закатила глаза. — Так и спиться можно. У меня был специальный коктейль. Ни грамма спирта.

— Тогда буду премного благодарна.

— Я вас провожу, и возьму инструменты. Они в коридоре наверху.

Пустые фужеры звонко стукнулись друг об друга, когда Кира уместила их в одной руке. Ловко зацепив пальцами пару, она попыталась взять еще два в другую руку, но самый непослушный фужер начал выскальзывать. Она уже приготовилась к неприятному звуку разбитого стекла, подумала о том, чтобы найти метлу, как вдруг Марк, появившийся из неоткуда, ловким движением длинных пальцев поймал его, не дав разбиться. И подмигнул.

Художники так себя не ведут. Они в большинстве либо похоже на Давида, склонного утопать в философии, или же на саму Киру — приверженицу близко к себе не подпускать. Но Марк так разительно отличался от сонного царства грусти своей живостью, что Кира словно вышла из темной комнаты в солнечный день, слепящий глаза.

Вот почему ей понравилась Агата, она больно напоминала Марка, будто они были родственниками.

— По-моему, все прошло неплохо, — сказала Кира, передавая пустые бокалы. На пороге стояли инструменты. Как же она не заметила его прихода?

— Неплохо? — он поднял брови. — Да ты склонна преуменьшать. Все прошло удивительно хорошо, мы продали столько картин! Теперь будут деньги, чтобы найти помещение и выставляться.

— Да. Кажется, у Катрис опять появились друзья.

— Ты про ту странную парочку? — Марк включил воду в раковине, которую на время выставки закрыли ширмой, и начал ополаскивать бокалы. — Интересный выбор.

— Почему же странную?

— Девушка такая позитивная и открытая, а мужчина и словом не обмолвился за весь вечер.

— Прям как мы.

Марк замер. Вода все лилась, но больше он не крутил посуду под струей умелыми пальцами, а позволил воде непослушно скатываться со стекла, и не моргал. Кира уже пожалела о словах, но Марк отмер, взглянул на нее совершенно обычно. Сказал:

— Верно. Я даже не заметил.

— На самом деле, ты прав, — Кира поспешила спрятаться от его цепкого взгляда. — Вечер вышел на славу. Я даже не ожидала, что так произойдет. Хотя мы заслужили, не думаешь? После стольких темных дней, на нашу долю выпал один светлый.

Марк, закончив с посудой, закрыл кран, неспешно вытер руки и начал разглядывать Киру без смущения.

Она отвернулась, но даже спиной чувствовала, что еще капля и чаша переполниться. Через секунду он скажет то, что уже не сможет забрать.

Кира ухватилась за метлу, которая, к счастью, оказалась за комодом в шаге от нее, и начала выметать и так чистый пол. Хотелось спрятаться хоть за чем-то, прикрыться от его оголяющего взгляда. Стало страшно. Она суетилась, пыталась окружить себя стеной несуществующих дел, только бы он не решился. Только бы промолчал.

— Кира, я влюбился в тебя.

Не промолчал. Она все еще стояла спиной, и с трудом оторвав взгляд от пола, который отчего-то начал раскачиваться, посмотрела в окно. Там медленно проплывала ночь, забирая с собой очаровательный вечер и оставляя взамен лишь пустоту и их отвратительно беззащитное уединение. Падал снег, они стояли вдвоем в теплой, студии, и момент мог бы быть трогательно романтическим, но Кире он таковым не казался. Она повернулась.

Марк смотрел с вызовом, будто готовился отбиваться, защищать свои же слова от ее фраз, нацеленных разрушить, превратить признание в глупую шутку мальчишки. Кира ощутила, как слова оказались слишком велики для такой маленькой комнаты, слишком тяжелы для пола, они придавили к стене своей мощью, и шевельнуться не позволяли. Марк же будто не замечал грозного оружия, им же и брошенного так невнимательно и безответственно в крохотной мастерской. Там, где она провела так много одиноких часов, окрашенных в серый, зеленый, чаще синий. Тягучих, медленных, необъятных. Часов, наполненных работой, побегом в другой мир, к иным людям с выдуманными ей же судьбами и историями. А Марк так некрасиво окрасил студию в золотой цвет, ее самый нелюбимый.

Он медленно, но уверенно шагнул в ее сторону, а Кира, все еще придавленная, не могла сдвинуться с места, опираясь на метлу.

— Неужели это так плохо? Страшно? Или дело во мне? Я так плох и страшен?

Слов не было, да и обрамленных в эти слова чувств тоже. Они бурлили в котле внутри, бесцветные, безымянные, неотделимые друг от друга, и она понятия не имела, что можно ответить на подобное.

Марк подошел еще ближе, оглядел ее с пят до макушки, и хотел было дотронуться, но, видимо. решив, что напугает ещё больше, опустил руку. Их разделяла лишь метла. Конечно, он хочет увидеть ответ в ее глазах, но там, она точно знала, нет того, что он ожидает.

Звонкое молчание все еще наполняло комнату, когда он, схватив свою серую куртку, вышел. Звон сразу же прекратился, осталась лишь пустота и дурацкая метла в руках.

Кира распахнула окно, вдохнув обжигающе холодный воздух и легла на пол. Нельзя его бросать. Он ведь может исчезнуть. Раствориться за окном в ночи, будто и не было никогда Марка. Будто никто и не написал удивительную картину. Как жаль, что ее купили.

Она поднялась. Сумка осталась в мастерской, поэтому он точно не мог уйти далеко.

Серебристый свет луны с трудом проникал в темный проулок, лишь слегка дотрагиваясь до стен двух зданий, зажавших Марка между собой. Звезды яркими крошками высыпали на небе, поблескивая искрящимся легкомысленным светом, но Кира заметила лишь кусающий щеки мороз и его, стоявшего в отдалении и опирающегося на одну из высоких стен.

Она помедлила, не осмелясь подойти сразу, но было слишком холодно, чтобы долго размышлять, и Кира, сделав пару шагов, обнаружила, что Марк стоит без шапки.

— Ты совсем с ума сошел, — зашагав в его стороны быстрее, она сдернула с себя шарф и накинула ему на голову.

Марк недовольно поморщился и стянул его, протягивая обратно.

— Ну уж нет. Надевай сам. Такая холодина, а ты без шапки. Я, конечно, понимаю, что у тебя в голове… — на половине грубости она осеклась.

Кира взяла шарф и набросила его обратно ему на голову. Во второй раз он не стал сопротивляться.

— Марк, пойми, мы слишком разные. У нас ничего не получится.

— Почему же? Неужели ты даже не хочешь попробовать?

Она с грустью на него взглянула.

— Потом будет слишком трудно расстаться.

— Можем не расставаться.

— Я слишком грустная для тебя.

— И что это значит? — он усмехнулся.

— Ты полон радости и любви к жизни. Веры в завтрашний день. Энергия в тебе будто лава в проснувшемся вулкане. А я другая. Я медленнее, и не смогу дать тебе того, что ты так хочешь. Взрыв. Его не будет. Ты, наверное, думаешь, что нужно лишь подобрать ко мне ключик и я будто шкатулка откроюсь и спою песенку. Но во мне нет никакой песни. И по-другому не будет. Ненадолго я стану более яркой и не такой прозрачной и меланхоличной, но потом это изменится. Ты будешь ломать голову, отчего я грущу, не говорю с тобой или же хочу быть одна. Будешь считать, что сделал что-то не так, начнешь накручивать. Но дело в том, что я буду только такой. Неразговорчивой, часто печальной, иногда веселой, но по в большей степени отстраненной. И рано или поздно тебе это надоест, ты устанешь, измучаешься и бросишь меня, а я не смогу этого пережить. Поэтому и не следует начинать то, что без сомнений закончится катастрофой.

— Неужели мы такие разные?

— А ты не видишь?

— Противоположности притягиваются, — он попытался улыбнуться.

— Я в это не верю.

— Я тебе совсем не нравлюсь?

— Нравишься. Очень. Именно поэтому я не хочу начинать нашу историю.

— Она уже началась, Кира. Тогда в галерее, помнишь? — он развернулся к ней и дотронулся до плеча. Несмотря на толстую зимнюю куртку, Кира почувствовала горячее прикосновение, прожегшее дыру.

—Тогда стоит ее поскорее закончить.

— Я не смогу переубедить тебя, верно?

— Не сможешь.

— А может у тебя кто-то есть?

— Какая разница? Это неважно.

— Неважно, — согласился он. — Даже если бы и был, я бы смог с ним посоперничать. С тобой я соперничать не смогу.

Он намеренно весело оттолкнулся от стены.

— Что же, Кира. До встречи.

— Марк, а как же сумка?

— Заберу в другой раз, — ответил он и растворился в темноте, как Кира и боялась.

Хотела было заплакать, но не получилось. Катрис заразила. Уже собираясь войти обратно, она взглянула на звезды в последний раз и решила, что рано или поздно их непременно нарисует.

Марк.

Ключи остались в сумке, поэтому пришлось будить дедушку звонком в дверь. Тот, тяжело поднявшись, был ужасно недоволен, и хотел отчитать Марка, но взглянув на его лицо, передумал. Все негодование куда-то исчезло.

— Ты, внучок, в порядке? — спросил Борис Петрович пока Марк, умостившись на табуретке, снимал обувь.

— Да, все отлично. Представляете, сегодня купили мою картину. Счастье-то какое. Первая покупка, да еще и заплатили хорошо. Денёк отличный выдался.

— Ну, спокойной ночи, тогда, внучок, — в голосе звучала неуверенность.

— Спокойной. До завтра.

Закрыв дверь в комнату, Марк аккуратно поставил ботинки на тряпочку у двери, стянул куртку и повесил в шкаф. А затем, не раздеваясь лег на кровать и, не думая ни о чем, попытался уснуть. Но сон никак не шел. Вместо него мелькала Кира в блестящем платье, рассказывающая о чем-то мягким голосом. Кира посреди галереи с фужерами, готовыми вырваться из ее хрупких рук. Кира, дающая шарф, пропахший ее духами.

Он резко поднялся. Шарф! Вот черт. Мало того, что сумку оставил, так еще и шарф прихватил. Уснуть не получится. Можно и вернуться, Кира наверняка уже ушла. Главное не думать. Не пускать мысли, и они, не дождавшись приглашений, сами собой растворятся.

Тихо одевшись и прихватив ключ, который Кира давала еще до отъезда, а он, совершенно случайно, все забывал вернуть, Марк захлопнул за собой дверь и отправился обратно в мастерскую, надеясь, что там никого не окажется.

Через полчаса он, продрогнув, с неожиданной печалью отметил, что окна не горят. Внутри оказалось тихо и в голову без разрешения полезли картинки вечера. Вот гости рассматривают картины. Вот Кира улыбается и поздравляет его с первой продажей и целует в щеку. Он замотал головой. Нужно все сделать, пока ее нет, а потом он как-нибудь разберется с собой. Он ведь всегда разбирался.

Сумка оказалась прибранной в угол, от чего стало нехорошо, и, торопясь, он схватил ее, положил на место шарф и выскочил, желая побыстрее распрощаться с мастерской.

Было около двух, но мысль о возвращении в сонную квартиру, похрапывании дедушки через стенку, картинке, которую он видел каждый день, была невыносимой.

Сам не зная как, он оказался у квартиры Мари. Она ведь рассказывала, где живет, но он так невнимательно слушал. Правильное ли место? Неважно. Она нажал на звонок. Долго ждать не пришлось, дверь открылась через пару секунд. Выглядела Мари совершенно не по-домашнему. Накрашенная, с убранными волосами, в костюме. Значит, не спала, отметил Марк с болезненной радостью. Она ничего не сказала, а лишь отошла, приглашая. Марк уверенно вошел, громко захлопнув за собой дверь.

Глава 6

Кира

Ночь выдалась отвратительной. Вернувшись в квартиру около трех, Кира решила не включать свет в коридоре, чтобы не разбудить Розу. Из гостиной раздавалось похрапывание, смешанное со звуками редко проезжающих машин — город не спал даже в такой поздний час. Огни фонарей скачущими бликами падали на стены. Видимо, Роза решила не зашторивать окна, но даже это не помогло Кире, и она, запнувшись о ковер, ударилась о край тумбочки и упала на пол. На секунду похрапывание прекратилось, но затем продолжилось, с новой силой.

Кира хотела ударить комод — булькающая злость переполняла, но, решив, что точно разбудит подругу, с трудом поднялась и пошла в ванную. На что она, собственно, злилась? Точно не на комод, простоявший на одном месте шесть лет. На Марка? Так безответственно решившего рассказать о чувствах. Но ведь она знала и до слов легко слетевших с губ. Нужно быть слепой, чтобы не заметить нежных взглядов и желания оказаться рядом. «Тогда почему ты ничего не сделала?» Кира зашла в ванную и в отражении увидела осыпавшуюся тушь и растрепанные волосы. Хорошо, хоть не плакала, а то остались бы жалкие черные разводы на щеках.

А о чем плакать? Тебе сердце не разбивали. Это ты его разбила. Ты его ударила наотмашь, грубой, бессердечной правдой, которую могла бы скрыть. Ты не заслуживаешь грусти, ее создали не для тебя. Марк мог плакать, а тебя следует хорошенько ударить по лицу. А что она могла сделать? Соврать? Так было бы еще хуже, ведь он не идиот, и рано или поздно, например, в ту секунду, когда розовая пелена растворилась бы в свежем воздухе, понял, что сладкие слова превратились в удушающую ложь.

Кира умылась холодной водой, а затем, взглянула на ногу. Колготки порвались и на бедре сиял огромный синяк. Она дотронулась и нащупала шишку. Будет болеть. Однако это можно оставить на завтра, а сейчас сон ненадолго унесет от переживаний.

Как назло, заснуть не получалось. Роза продолжала храпеть и даже за закрытыми дверями звук врывался в комнату Киры. Она включила телевизор, попытавшись заглушить мысли чужими голосами, но и он лишь раздражал. Люди на экране говорили то слишком громко, то почти шепотом.

Почему она не влюбилась в него? Ведь это так просто, посмотреть на человека и понять, что хочешь проводить с ним каждую секунду жизни, смотреть в глаза и знать, что он тот самый. Но ей не хотелось. Он был не тем, и к чему притворяться, что есть шанс? В реальности, они бы не доползли до счастливого конца.

Проворочавшись в кровати несколько часов, она забылась тревожным сном. Снился Марк, ненавидящий ее. Катрис, говорившая, что несмотря на продажи, спасти дело не получилось. Гиппократ, обдающий мерзким дыханием. Роза, исчезающая в темноте.

Проснулась она от грохота посуды. С трудом открыла глаза, хотелось закрыть их снова и не видеть света солнца. Подушка нагрелась, лучи светили прямо в лицо, под одеялом оказалось как в парилке. Она встала босыми ногами на холодный пол и немного полегчало. Шум посуды опять долетел до нее из кухни.

Медленно встав с кровати, она пошла на звук.

Роза стояла у плиты в чистом лиловом фартуке.

— Где ты взяла фартук?

— Чего пугаешь, — Роза даже не вздрогнула. — В шкафу, тут на кухне. Ты не против?

— Нет, конечно. Просто не знала, что у меня есть фартук.

Кира оперлась о косяк. «В точности как Марк». Воспоминания скрутили в животе узел, и она сразу же оттолкнулась, села за стол. Роза явно пребывала в хорошем настроении, и все бросала непонятные взгляды, будто ожидая чего-то. Она поставила тарелку с яичницей перед Кирой. На нее смотрели два желтых, растекающихся глаза.

— Я буду только кофе, спасибо.

— Совсем не голодная что ли?

Роза поставила тарелку и себе, разлила кофе по двум огромным чашкам. Одна — высокая и вытянутая, в форме стебля и бутона, а вторая желтая с утиным клювом.

— А, я поняла, — Роза доверительно посмотрела. — Выпила много вина вчера?

— Роза!

— Ну что? Меня всегда от вина мутит. Я его пью редко и немного.

— Дело не в этом.

— А в чем же? — хорошее настроение постепенно исчезало. — С Марком поругались?

Кира замялась, не зная, что ответить. Правду, чтобы Роза поняла, какой она человек? Соврать? Ложь скрывать долго не получится. Поразмыслив, Кира выбрала первый вариант.

Слова с трудом ворочались во рту, нехотя вылетая, налитые свинцом. Одно за одним, каждое делало лицо Розы мрачнее.

— Я думала, он тебе нравится, — она задумчиво гладила кружку.

— С чего ты взяла? — Кира решила перебить горечь собственных фраз сладким кофе и отхлебнула.

— Ну, мне кажется, он в целом нравится девушкам. Такой легкий и очаровательный. И ты так о нем говорила, искала взглядом.

— Мы просто друзья.

— Он так, видимо, не думал.

Несколько минут они молчали.

— Ты не виновата в этом.

— Что? — Кира подняла голову.

— В том, что не испытываешь того же. Возможно, не стоило давать ложную надежду, но правда лучше лжи. Он заслуживает правду, верно?

Кира пристально смотрела на подругу. Вот сейчас бы заплакать. Но слез все нет.

— Что мне делать? — голос был глухим и тихим.

— Поговорить с ним, — неуверенно отозвалась Роза. — Честно, я не знаю. В таких ситуациях не была.

— Он меня ненавидит.

— Вряд ли его влюбленность могла так быстро превратиться в ненависть. Да и ненавидеть тебя не за что. Сердцу не прикажешь. Наверняка он найдет кого-то другого.

По Кире пробежали мурашки.

Марк

По началу он не понял, где находился. Привстал на локтях и увидел незнакомые стены, странное деревянное окно. Даже в его комнатушке было пластиковое. А затем осознание резко настигло, и Марк рухнул на подушку. Мари лежала рядом и спала. Она, укутанная в одеяло с перышком в волосах, мерно дышала. Сон не разгладил отчужденность и холодность в лице. Хотя, когда он пришел, холодной она не была.

Марк встал, тихо, чтобы не разбудить натянул одежду и вышел на кухню. Она оказалась крохотной, но с большими окнами и сверкающей плитой. Либо Мари никогда не готовила на ней, либо оттирала до блеска. Почему-то ни то, ни другое его не радовало. Ужасно захотелось пить, но ни одного стакана на столе не обнаружилось, поэтому, немного стыдясь, словно воришка, он открыл ящик над плитой. Там оказался миллион баночек, заполненных разноцветными крупами и специями. Открыл второй — стройными рядами стояли тарелки. А в третьем обнаружились одинаковые белые кружки и прозрачные стаканы без единого отпечатка пальцев. Марк вытащил один, налил из чайника воды и выпил залпом.

Уйти, ничего не сказав — некрасиво. Будто воспользовался и бросил. Но и разговаривать не хотелось. Она ведь спросит, почему пришел, что случилось. Про Киру совершенно точно говорить нельзя. Они не подруги, однако знакомы. Не стоило вообще приходить.

Сполоснув стакан, Марк вытер его до блеска и поставил на место. Лучшим решением будет подождать, пока Мари проснется, объясниться, не затрагивая никаких подробностей и уйти. А на занятиях он больше не появится.

Однако Мари спала как убитая. Какое-то время Марк просидел на кухне, разглядывая прохожих в окно. Вид открывался презанятный — внутренний дворик, кишащий детьми и родителями, стариками и молодежью. Ранее утро, самый пик начинать жизнь. Все куда-то бежали, нервно запихивали рюкзаки в машины, выискивали взглядом знакомых, вертели головой по сторонам, проверяя, не собьют ли.

Утро сменилось днем и двор опустел, оставляя лишь редких прохожих. Марку стало скучно, разгуливать по чужой квартире не хотелось, и он вернулся в спальню. Там провел еще полчаса, но Мари лишь переворачивалась с одного бока на другой. Комната была убрана минималистично — ничего лишнего: большая черная кровать, рядом белый шкаф без ручек, огромный цветок в горшке на полу. Хоть снимай для мебельного каталога, до того все аккуратно и красиво. На стенах лишь одна большая черно-белая фотография того же цветка, что и в горшке.

Марк прошел от одной стены до другой, поразглядывал цветок на картине, затем живой цветок, сравнил, присел на кровать, громко покашлял, тяжело упал рядом с Мари, так, что та даже немного подпрыгнула, но не проснулась.

«Не будить же» — думал Марк. — «Это уж совсем наглость.» Но она все спала и спала, пока солнце поднималось выше, и он решился.

Подошел с ее стороны кровати, опустился на корточки и дотронулся до плеча. Мари нехотя открыла глаза.

— Чего тебе — недовольно пробормотала она.

— Я собираюсь уходить, — нерешительно ответил Марк.

— Уже? — она перевернулась на спину. — А ты не мог бы сходить в аптеку? У меня ужасная мигрень из-за погоды. Буду очень благодарна.

— Да, конечно, — Марк был готов сделать что-угодно лишь бы уйти.

Мари произнесла длинное и сложное названия лекарства, повернулась на другой бок и опять уснула. Он же с сожалением, что придется вернуться тихо захлопнул дверь.

Таблетки оказались удивительно редкими, и Марк обошел ни одно место прежде, чем найти необходимое. Идти назад не хотелось, и он все ходил по улицам, особо не замечая, как течет время. Думал о Мари, и как же с ней объясниться. Какие слова подобрать, чтобы те оказались мягкими, но уверенными. Нужно ли извиняться или же от этого станет только хуже? Или вообще не стоит ничего говорить. Она же не маленькая девочка.

Вернулся он, когда солнце начало заходить за горизонт. Постучал в дверь, и она распахнулась. Мари недовольно на него смотрела, кутаясь в тонкий халат, в каком была вчера вечером.

— Почему так долго? Думала, уже не вернешься и самой придется идти.

— Нигде не было.

Он вошел, протянул пачку, и уже хотел начать подготовленную речь, но Мари опередила.

— Дверь можно просто захлопнуть.

Она отвернулась и прошла на кухню

«Как просто — Марк не ожидал такой легкости. — А первый раз, она думала, что я дверь шваброй подпер, чтобы не открывалась?»

Катрис

Радоваться раньше времени — плохая примета. Так всегда учил отец. А временами, когда она забывала простое правило и считала, что выигрыш в кармане, жизнь громко смеялась в лицо. Вот и сейчас, пока Катрис сидела в домашнем кабинете, и пересчитывала деньги, она не позволяла себе радоваться, хотя доход был приличный.

Картины пришлось продавать втридорога, но общество готово отдавать любые суммы, лишь бы стать частью элитарности. Показать ее другим, попутно ослепляя. На восстановление старой галереи не хватит, но арендовать новое помещение вполне реально. Начинать нужно с малого, а дальше крупная рыбка приплывет в сеть. К обеду начали поступать редкие звонки — слух о маленькой выставке не для всех уж точно прошелся не по одной гостиной. Наверное, нет ничего лучше места, в которое ты не попал. Старые знакомые интересовались делами, приглашали на чай, чтобы обсудить возможное сотрудничество. Выбирать нужно осторожно. Просчитаться нельзя — один неверный шаг и благосклонность, приобретенная за вечер, исчезнет в секундном неодобрении. Настроения переменчивы, обиды вечны.

Всего поступило три предложения. Первое — от Виктора, который собирался спонсировать выставку изначально, но испугался сгоревшей галереи. Второй — Юрий, импозантный мужчина, с которым Катрис когда-то крутила роман. И третий, самый интересный, Илья. Известный писатель, продающий удивительные тиражи и любящий искусство. Искренне или нет, Катрис пока не поняла, но решила, что за ужином присмотрится и сделает выводы.

Художникам нужен денек отдыха, пусть позабудут о проблемах на время. Особенно Кира.

В самом начале, когда Кира долго не могла написать картину, Катрис думала, что на ту напала лень или того хуже тщеславие. Затем она начала склоняться к обычной меланхолии и нежеланию приложить достаточно усилий. Но ни на секунду Катрис не сомневалась — рано или поздно картина будет. Однако, когда Кира вернулась из родного городка ни с чем, твердая уверенность, сделанная из бетона, дала трещину, пропуская внутрь сомнение, что никаких картин больше не будет. Катрис убеждала себя, все из-за пожара. Не будь его, Кира провела бы дома больше времени и написала бы картину. Теперь новые впечатления должны довести ее до работы, пусть окольными путями с препятствиями.

Вчера же трещина разрослась. Потухший взгляд будто кричал ей в лицо — никакое вдохновение к Кире не вернется. Ты была не права и сделала только хуже. Весь вечер художница находилась за стеклом, по другую сторону от Марка, Давида и Анфисы. Вроде и голос слышен, и слова разобрать можно, а все равно звуки приглушенные, лицо размытое.

Но придется подумать об этом позже, иначе перышко удачи улетит. Наступят праздники, а после все забудется. Куй железо пока горячо.

Илья выбрал самый дорогой ресторан столицы. Несмотря на то, что личность владельца была покрыта тайной, и имя никогда не произносилось вслух в обществе, каким-то образом, все были уверены — это заведение писателя, купленное на первый гонорар. Однако Илья утверждал, если кто-то осмеливался спросить, что подобные заявления — глупости, и на гонорар он мог купить разве что набор посуды. Никто не верил.

На входе у Катрис приняли шубу, сладко улыбнулись, от чего она чуть не закатила глаза.

В костюме и галстуке, за столом ожидал настоящий английский джентльмен. Поприветствовав Катрис поцелуем руки, Илья отодвинул стул и помог гостье присесть. Раньше они встречались лишь пару раз в более официальной обстановке. Сейчас же Илья был расслаблен и очарователен, но Катрис простыми чарами не возьмешь.

— Что же, Илья. Я заинтригована вашим предложением, — начала Катрис, как только они съели закуски и выпили первый бокал вина. — Хотела бы услышать все еще разок, глядя вам в глаза и в подробностях.

Катрис откинулась на спинку стула. Не стоило пить вино, оно слишком расслабляло, а ей необходимо быть на чеку. С другой стороны — отказываться невежливо. Если вечер пройдет удачно, в кармане окажется богатый спонсор.

— Катрис, — Илья улыбнулся и разгладил пальцами скатерть. — Не буду скрывать, вы — лакомый кусочек. Это еще не все поняли, поэтому даже если сейчас, всего лишь спустя сутки, вы считаете, что предложений много, поверьте, будет еще больше.

Она насмешливо подняла брови.

— Зачем же вы говорите правду?

— Потому что вы ее и так знаете. Хочу, тем не менее, подметить, что более удачного варианта чем я вам не сыскать. Посудите сами, мы заключим контракт, и я буду с вами ближайшие три года. В печали и радости. А печаль рано или поздно наступит, не переживайте. Я обещаю не отвернуться, как сделали некоторые, а оставаться, даже если убытки будут велики. Все, что прошу взамен — любую новинку я вижу первым и имею право оставить её себе. Не более трех в год. Все в выигрыше.

— Вы так преданы искусству?

— В том числе. Знаете ли, у меня чутье на шедевры, точно знаю, какая работа взлетит в цене, а какая останется никому не нужной.

— Вкладываетесь в будущее. Похвально. А с чего вы решили, что мои художники смогут нарисовать то, что вы захотите оставить себе.

Он медленным взглядом обвел Катрис, и ей показалось, будто она чувствует реальное прикосновение.

— Я в этом не уверен. Поэтому привлечем новых людей, будем расширяться. У вас нюх на таланты, у меня на картины. Сам Бог велел работать вместе.

Катрис пристально смотрела ему в глаза, пытаясь распознать ложь. И что-то без сомнения скрывалось внутри, где-то глубоко, за симпатичным лицом и блестящими глазами. Что-то маленькое тянуло, говорило не доверять так легко. Но с самого начала ей приходилось выбирать между лжецами, тут главное определить, кто захочет откусить побольше, а кого она сама обведет вокруг пальца. Они всегда рассчитывали, что могут получить что-угодно, лишь надавив, криво ухмыльнувшись. А Катрис давила в ответ и оказывалось, что лжецы были совершенно не готовы к удару. Она чувствовала, что сильнее Ильи, поэтому, улыбнувшись, протянула руку для рукопожатия.

— Осталось обсудить мелочи, — подмигнул он.

Марк

Только теперь, с наступлением темноты, Марк заметил, что город в мгновение ока стал сказкой, заманивающей туристов к празднику. Или облик изменился уже давно? Он шагал по улицам, рассматривая витрины, заходил во все магазинчики подряд, делая вид, что ищет подарки. Глупости! Подарки обязательно нужно покупать заранее. В квартире как раз было две полосатые коробки, которые ждали своего часа. Дождутся ли? Катрис он точно подарит тот махровый шарф, прошлый она потеряла и очень расстроилась. Говорила, что никак не может найти похожий. А он нашел. Что же делать со вторым? Естественно, там был рисунок. Он специально положил кольцо на папку, чтобы проверить, понравится ли Кире нечто похожее. Понравилось. Глаза и немного покрасневшие скулы выдали. Но сейчас он даже не был уверен, что заговорит с ней снова. А что сказать? Привет, Кира! Помнишь, я признался тебе в любви, а ты ничего не сказала? Так вот, я сильно расстроился и провел всю ночь с Мари.

Последние дни года улетали с ветром в неизвестные края, еще немного и можно обманываться очарованием нового листа. Однако ничего не изменится. Год не станет магическим сам по себе. Марк понял это давно, еще когда был маленьким. Он так надеялся на сказку, волшебника, заглядывающего в окно, елку, ослепляющую миллионами огней. Подарки, хрустящие упаковкой.

Сладкое предвкушение рухнуло в одно мгновение. Кажется, тогда он возвращался домой с тяжелым рюкзаком за плечами. Последний день в школе перед зимними каникулами перерос в нечто темное и пугающее, залитое солеными слезами. Слезы были не его, а других людей, заполнивших квартиру. Незнакомцев, почему-то решивших, что могут горевать из-за потери того, что никогда им не принадлежало. Неужели, они и забрали слезы, а ему не хватило? Или он не понял, что произошло, и со временем подробности размылись? Марк помнил лишь бледность отца, и как они вместе сняли новогодние игрушки, убрали их обратно в коробки вместе с мишурой и гирляндой. Елку вынесли во двор. А раньше ему казалось, если встречать Новый Год без елки, то он не придет. Развернется у порога, обидевшись, и унесется восвояси. Злой волшебник победит доброго, и сказку Марка украдут. Но год пришел, а за ним и следующий. Никакая елка, оказывается, не нужна. Праздник исчез вместе с мамой.

Он помахал головой, пытаясь прогнать воспоминания. Спустя много лет слезы вернулись, и каждый раз, когда он думал о тех днях, глаза намокали сами.

Слишком холодно, чтобы плакать. Он посильнее закутался в шарф. Хватит жалеть себя! Время радоваться, ведь он продал свою первую картину. Нужно будет поговорить с Катрис о выплате. Позвонить отцу. Точно! Как давно они не разговаривали.

Решив добраться до дома пешком, Марк больше не заходил в магазины, а лишь украдкой рассматривал все вокруг. Город оказался безгранично привлекательным. Разве можно из него уехать? Идешь по обычной улице в центре, а кажется, что попал в фильм — больно все лощеное и отполированное. Хочешь больше правды — сверни за угол и будет тебе суровая реальность. Марку нравилось везде. И в обманчивом центре, и в обветшавших подворотнях. Ты либо гость, либо свой. В каждой роли есть прелесть, если сменять их время от времени.

Дом встретил теплом и запахом еды. На кухне играло радио, немного хрипя и прерываясь, а значит там дедушка и беспокоить его себе дороже. Но Марк не был голоден. Он аккуратно снял ботинки, чтобы не натоптать, и мягким шагом проскочил в комнату.

Все мелочи оказались на тех же местах, что и всегда. Небольшой беспорядок — оставил пока собирался на выставку, а после, когда вернулся ночью, сил на уборку не хватило. Да глаза и не видели, что творилось кругом. Лишь лицо Киры в лунном свете.

Марк тщетно пытался выкинуть ее из головы, но получилось лишь на короткий срок, пока он был с Мари. Тогда Кира исчезла. Ему стало противно от самого себя. Заменять одну девушку другой. Отец бы дал подзатыльник за такое поведение.

Марк рано понял, что нравился девочкам. Общительный, смешной, симпатичный. Да еще и самый высокий в классе. Ему было легко с ними общаться, они часто влюблялись, но не взаимно. Неужели жизнь решила посмеяться? Но ведь он никогда не был жесток. Это вообще против его натуры. Наоборот, он был добр, если и отказывал, то мягко, не нажимая, а лишь едва касаясь. А если ласковое внимание его слишком распоясывало, и он начинал в нем тонуть, забываясь, отец всегда напоминал. Говорил о маме. Об уважении. И Марк снова ставил границы, лишь изредка переступая за черту всего на шаг. Бывало флиртовал, но то безобидные мелочи. Никто серьезно в него не влюблялся. Или он не видел, как не видела Кира?

Телефон завибрировал где-то в кармане.

— Алло, — ответил Марк.

— Сынок! — раздалось на том конце провода. — Наконец-то. От тебя ни слуху, ни духу. Словно сквозь землю провалился.

— Я как раз собирался звонить, — Марк лег на кровать.

— Получается, я опередил. Ты рассказывай, как дела? На праздники приедешь, или продолжишь кутить?

— Кто кутит-то? Из нас двоих это скорее всего ты. Дела отлично, вчера продал картину, представляешь? Такие деньжищи. Я тебе отправлю половину.

— Да ты что, не надо! У меня все есть. Ты себе оставь. Нынче материалы дорожают только.

— Посмотрим, — Марк все уже давно решил, и протесты отца не остановили бы его. — На праздники не приеду. Останусь пока тут. Может, еще что нарисую и продам.

— А ты как продал? Через подружку твою, Киру?

— Через ее галериста, Катрис, — Марк меньше всего хотел разговаривать о ней с отцом.

— Это хорошо. Надо обязательно цветы подарить обеим, чтобы отблагодарить.

— Подарю, — он сильно надавил на глаза.

— Слушай, у тебя случилось что-то? — голос стал беспокойным и извиняющимся, будто отец не хотел спрашивать, влезать в чужое, но и отойти не мог.

— Все хорошо, папа. Просто до ночи вчера были на выставке. А перед ней пришлось много чего устанавливать и убирать. Устал.

— Ты отдыхай хорошо, — проговорил отец наставническим голосом. — Но и о работе не забывай.

— Помню.

— Я тебя что еще хотел спросить. Мы тут с тетей Верой поговорили… В общем, ты не против, если она переедет к нам?

— К кому к «нам», — Марк засмеялся. — Я-то с тобой не живу больше.

— Ну, ты ведь будешь приезжать.

— Папа, — Марк поднялся и заговорил серьезным голосом. — Конечно, я не против. Я далеко, а одному тебя наверняка скучно. Живите с тетей Верой душа в душу.

— Ой, спасибо, сынок. А то она так переживала. Говорит, вдруг Марк против будет.

— Нет, я только за.

— Ты Кире своей привет передавай. У нее как дела, все хорошо?

— Да, у нее все отлично. Тоже помогала с выставкой, — Марк напрягся. Придется проскользнуть мимо.

— Ты же говорил, что она уезжала. Так быстро вернулась?

— Да, — добавить было нечего, и ему захотелось закончить разговор. — Ладно, папа, мне пора. Пойду рисовать.

— Удачи, сынок. Ты звони почаще.

— Конечно.

Он положил трубку, опять упал на кровать и, не заметив, провалился в сон.

Кира

Неожиданные признания, бессердечные отказы и сомнительные выставки не убили желание Розы посмотреть город, а наоборот лишь подогрели.

— Развеемся, — сказала она, обуваясь в коридоре.

Кира, растерянная, стояла в халате напротив. После вчерашнего вечера, возникающего ослепляющими вспышками каждый раз, когда она моргала, все обещания вылетели из головы.

— Роза, — умоляющим голосом сказала Кира. — Не думаю, что смогу стать хорошим экскурсоводом.

— А мне экскурсовод и не нужен. По музеям я пробегусь и без тебя. А ты, дорогая подруга, своди меня туда, где тебе нравится. Поедим, выпьем чего-нибудь, пройдемся по магазинам. Мама убьет меня, если не привезу подарки.

Кира застонала.

— Не надо спектаклей, — Роза уже надевала куртку и завязывала шарф, стянувший непослушные волосы.

Спустя десять минут они вышли на улицу, и Кире сразу полегчало. Было ли дело в неожиданно начавшемся снеге, неумолкающей Розе или уютном сером небе с мягкими тучами, но вчерашний день постепенно превращался в далекое воспоминание.

Кира часто думала, что не всегда может различить воспоминание и собственную фантазию. И то, и другое становилось слишком реальным, или же, наоборот, несуществующим. Ей казалось, истории и мысли, роем вихрящиеся в голове на самом деле происходили. Она ничего не придумывает, а просто вспоминает. Перед глазами мелькали осколки одной их жизней, где Кира была чародейкой или злой волшебницей. Вспоминался всего лишь крохотный кусочек, который некуда было приткнуть. Но постепенно, проматывая его в голове сотню раз, добавлялось что-то еще. И маленькие частички собирались будто пазл. Кира была уверена, слишком узколобо и грустно думать, что у каждого есть лишь одна жизнь. Как обреченно! Разве можно прожить всего одну? Где справедливость? Ей временами хотелось гораздо больше, хотя бы девять, как у кошек. Как же еще побыть разными людьми с разной судьбой? Не может же она примерить на себя несколько эпох за неделю. Или несколько жизней, наполненных счастьем и горем. В такие моменты она завидовала писателю. На холсте можно запечатлеть момент, секунду жизни. Конечно, рисуя, она думала, что было до и что будет после. Оставляла подсказки на полотне, чтобы и зритель разгадал загадку. Но даже с этим она думала, как мало удается запечатлеть! И еще меньше прожить с героем. А если пейзаж?

Фантазии стали для нее такими же реальными, как и воспоминания, поэтому спустя время, Кира надеялась, вчерашний вечер смешается со всем остальным, и однажды, случайно вспомнив мастерскую и Марка, она не поймет, происходило ли это на самом деле. Нужно лишь подождать. Лет тридцать.

— Не хмурься, — Роза толкнула ее локтем. — Все не так уж и ужасно. Смотри, какой теплый денек сегодня.

Хлопьями начал падать снег, мягко опускаясь на шапки и куртки прохожих, козырьки магазинов и булочных. Кира протянула руку без перчатки и несколько снежинок нежно примостились на ладони, а затем, еще до того, как она разглядела узор, растаяли. Медленно вечерело и один за одним, словно открывая множество глаз, город зажег фонари. И на секунду ей показалось, что все будет хорошо.

А затем она увидела Марка, выходящего из дома. Он небрежно захлопнул дверь накинул капюшон на голову и растворился в толпе.

— Ты чего замерла? — Роза взяла Киру под локоть.

— Там был Марк, — она неопределенно кивнула головой в сторону.

— Где? — Роза резко обернулась, пытаясь разглядеть.

— Да уже не видно. Он вышел из того дома. Кирпичного.

— Из этого? — Роза указала рукой. — Он же вроде жилой.

— Да, и я там жила.

— Правда? — Роза развернулась и весело посмотрела на Киру. — А теперь там Марк живет? Ты меня специально привела сюда, хитрюга?

— Нет, он живет не здесь.

— Хм, — откликнулась Роза уже не так оживленно. — Зачем же он сюда приходил?

— Наверное, взять частный урок. Тут живет Мари. Катрис подселила меня к ней, когда я переехала. Первое время пришлось быть соседками. Марк ходит к ней в школу. Она преподает рисунок.

— Знаешь, — Роза сильнее сжала руку Киры и с притворно веселым голосом продолжила, — Я умираю хочу попробовать тот кофе, о котором ты говорила. Пойдем уже быстрее, а то с ума сойду.

Марк

Он проснулся лишь к вечеру. За окном в темноте горели ярко-желтые фонари, подсвечивая снег, косо падающий на землю. Мышцы затекли и пришлось приложить усилия, чтобы разогнать кровь. Спать днем — идея ужасная, да еще и приводящая к головной боли. Нужно дойти до Катрис и поговорить о дальнейших планах. Поэтому наспех собравшись, он отправил ей сообщение с просьбой встретиться и, получив положительный ответ, выскочил в морозный вечер.

— Выглядишь помято, — сказала Катрис, открыв дверь.

Он быстро посмотрел на себя, отметив, что зимние ботинки поистрепались, а в курте была небольшая дырка, прожженная сигаретой знакомого. По сравнению с Катрис, стоявшей в вечернем платье, с высокой прической и ярким макияжем, Марк действительно выглядел несолидно.

— Спасибо, ты тоже ничего.

— Что-то случилось? — она пропустила его внутрь.

— Хотел поговорить про картину и наши дальнейшие планы.

Она подняла брови.

— У тебя чуйка что ли? Я только вернулась с ужина с нашим будущим спонсором.

Они прошли в теплую гостиную.

— Что за спонсор? Богатый? — Марк упал на диван.

— Обеспеченный. Известный писатель, — Катрис оперлась на высокий стол чуть поодаль.

— И что же вы решили?

— Даже не спросишь, что за писатель?

Катрис походила на кинозвезду. По крайней мере, Марк много раз видел в фильмах подобные сцены, но никогда не представлял, что окажется в одной. Красивая женщина в дорогом платье стоит в полумраке гостиной. Как жаль, что ни одно чувство в нем не пробудилось.

— Я не особо разбираюсь.

Она вздохнула, будто удивляясь его узколобости. В фильмах красивые женщины никогда не вздыхали. Может, они и дышать не умели?

— Для начала, он предложил посмотреть его частную галерею. Несколько галеристов и художников уже под писательским крылом. А еще есть полупустое помещение, куда бы он мог пустить нас на неопределенное время. Нужен тот, кто возьмет все в свои руки.

— Звучит слишком заманчиво, тебе так не кажется?

— Плату он берет немалую, — Катрис ухмыльнулась. — Поэтому сыр далеко не бесплатный.

— Есть гарантии, что там не мышеловка?

— Конечно, нет! Но я не дура, махинации замечу. Да и человек он проверенный. Одна моя подруга давно с ним знакома. Говорит, все время, что я боролась с Гиппократом, он стоял на моей стороне.

— Но не вмешивался?

— Смеешься? Тогда смелости вмешаться не хватило никому.

Подобные люди Марку не нравились. Они поминутно выражали то протест, то негодование, и редко переходили к реальным действиям, придерживаясь позиции высказывания мнений. Раз сказал — значит уже не безучастный. Марк подобного терпеть не мог. Какая польза от того, что он словесно был на стороне Катрис. Разве ей это помогло?

— Каков план действий?

— Через пару дней в галерее будет выставка.

— Прям сезон какой-то, — Марк поморщился.

— Она планировалась уже давно, я слышала. Илья, так его, кстати, зовут, пригласил нас, там и объявим о сотрудничестве.

— Чтобы все сразу и узнали. А он очки репутации не потеряет?

— Потеряет. Скорее всего часть клиентов будет недовольна и разбежится. Я даже предполагаю, кто их поймает, — она закатила глаза. — Однако это не играет никакой роли. Мы приведем своих. Несмотря на потери, у нас есть несколько верных покупателей.

— У нас или у Киры?

Катрис нахмурилась.

— На Киру рассчитывать пока не будем. Кто знает, сколько еще времени продлиться ее блуждание.

— Ты же не можешь просто сбросить ее со счетов.

— Я и не сбрасываю, — Катрис смотрела на Марка сверху вниз строгим взглядом. — Но из такого долго кризиса будет не просто выйти, и нет гарантий, что она выйдет вообще. Никто не собирается ее забывать и выкидывать на улицу. Я не только ее галерист, но и подруга, если ты не заметил. Просто сейчас нам нужно рассчитывать не на отдаленные перспективы, а на то, что имеется.

— Звучит так, будто отдаленных перспектив вовсе нет, — он напрягся и сжал руки в замок.

— В этом и проблема будущего, — она смотрела на Марка как на глупого ребенка, и странное ощущение фильма рассеялось, сменившись четким видением класса математики. — Мы не знаем, чего ожидать. Пока вместе сходим на выставку, приглядимся. А основные решения будут приняты в следующем году.

— Когда сие замечательное мероприятие? — в голосе Марка не было и капли инициативы.

— Тридцатого декабря.

— И от нас требуется…

— Хорошо выглядеть и улыбаться. Как никак новая семья.

— А тебе самой это по душе? — настороженно спросил Марк.

Катрис, наконец-то, присела напротив, откинувшись на спинку дивана.

— По душе ли мне, что после десяти лет независимости, нескончаемой борьбы и свободы мне придется подчиняться мужчине с деньгами? Как сам думаешь?

— Разве раньше у галереи не было спонсоров?

— Конечно, были, — даже сидя, Катрис умудрялась смотреть на Марка свысока. — Но они спонсировали мою галерею. Ту, что купила я. На собственные деньги. Которую развила своими усилиями. Теперь же ничего моего нет. Галерея его, большинство художников его. Даже имя будет его. Но другого выхода нет.

— А как же те деньги, что мы заработали за выставку?

— Больший процент уйдет вам, художникам, часть на выплаты юристам, чтобы подготовились к суду. Остаток на мороженое.

— Все не так уж и плохо, — Марк подсел к Катрис и положил руку ей на плечо. — В конце концов, он же писатель. А галерист здесь ты.

— На это и надежда, что Илья отдаст бразды правления. А дальше нужно налаживать связь с теми, кто будет в моей скромной власти. Открою секрет, Марк, даже мелкие галеристы не любят подчиняться, поэтому придется повозиться. Что уж говорить о художниках.

— Ты справишься.

Она хмыкнула.

— А разве есть выбор.

Наконец-то, странные ассоциации, навеянные то одеждой Катрис, то ее взглядом, исчезли и перед ним появилась обычная уставшая женщина. Лицо как никогда бледное, морщины на лбу и вокруг глаз. В каштановой копне переливались серебром несколько волосков.

— Ну что ж, — сказала она уже не таким решительным, но все же не бесцветным голосом. — Завтра встреча с юристами, а там уже и выставка. Пока буду готовить документы и думать, как поступить с Гиппократом. Тот факт, что у нас появился покровитель, не дает гарантий безопасности. Наверняка, он захочет сделать что-нибудь еще.

— А мы? Что делать нам?

Она улыбнулась.

— Надеяться, что я приняла правильное решение.

Кира

Конец вчерашнего вечера запомнился плохо. Как и обещала, Кира стала ужасным экскурсоводом. После случайной встречи с Марком, мысли унесли так далеко, что она, запутанная и увязшая в размышлениях, физически не могла вернуться к Розе. Но та все поняла, и сама развлекала подругу разговорами, в маленькой кофейне, до которой им все-таки удалось дойти.

Утром позвонила Катрис и поделилась новостью о новом спонсоре и галерее, но радость, несмотря на огромное желание Киры, не появилась. Если нахождение в собственной мастерской в разгар выставки, к которой она имеет какое-никакое отношение, было не таким уж и неприятным, то вечер в чужой галерее не только без картины, но и без перспектив ее нарисовать пугал. Конечно, она не сказала Катрис. Зачем возвращаться к слону в комнате?

К мыслям о Марке прибавился страх, что рано или поздно Катрис устанет ждать неведомого чуда, и начнет искать замену. Глупости, безусловно. Художников она будет искать в любом случае, ведь прошлые ушли. А картина напишется. Не может же быть такого, что ее поразила неизвестная болезнь и теперь даже масло в руках превращается в грязь.

Однако сразу после звонка, Кира оставила Розу на растерзание музейным экскурсоводам и отправилась работать. Привычные стены студии, вернувшие старый облик, тепло встретили после прогулки по зимним улицам. Ни следа незнакомцев, наполнивших ее в какой-то вечер миллион лет назад. Потрепавшийся мольберт и белоснежные полотна. Отвратительно белоснежные. Ни пятнышка.

Сначала Кира вернулась к наброскам. Решила начать с жены дядюшки, но опять не получалось. Она не могла смешать краски, найти подходящую кисть, а когда все же решилась поднести карандаш к холсту, рука затряслась, карандаш упал и закатился между половиц. Она опустилась на колени в попытке подцепить его, но не смогла и в отчаяние легла на холодный пол, раскинув руки.

Сначала осознание коснулось кончиков пальцев на ногах, покалывая. Затем теплой волной достигло живота скрутив в нем неприятный узел, доползло до грудной клетки, давя, и, наконец, дошло до мозга. Она больше никогда не сможет рисовать. То, что так долго держало Киру на плаву все эти годы, ее бегство в другие миры, уход из дома, признание, вера в себя, все растворилось в днях, когда она не могла удержать кисть. Она даже не знала точно в каком. Ничего из того, что долго поддерживало, давало надежду, а главное ответ на вопрос кем она была, не существовало, а значит не было и Киры. Ведь она больше не художница. Тогда кто?

— Если долго пролежишь на полу, получишь цистит, — раздался мужской голос позади.

Кира быстро встала, обернулась и увидела Гиппократа. Он медленной походкой втек внутрь, но садится не стал.

Мурашки и правда прошлись по ее телу, но не от холода.

— Что тебе нужно? — Кира посильнее уперлась ногами в пол, чтобы больше не отшатнуться в страхе.

— Соскучился, — Гиппократ лениво ступал в ее сторону. — Хотел поинтересоваться, как дела.

— Отлично, да не твоими усилиями.

— Знаешь, Кира, ты всегда мне нравилась больше всех ее птичек, — Гиппократ усмехнулся. — Острый язычок, лицо ничего, ума немного, да тебе и не нужно. Может, надумала переметнуться под мое крылышко, там будет потеплее, чем с Катрис.

С каждым словом он приближался к ней и к концу оказался совсем близко, так, что Кира чувствовала запах одеколона.

Гиппократ напоминал ей толстого кота с блестящей шерстью. Хотя он вовсе и не был толстым, просто высоким и крупным. Некоторые даже считали его красивым. Но с его черными волосами, зимнем пальто с мехом, обрамляющим широкое лицо, он совершенно точно был котом, пытающимся ухватить кусочек колбасы. Затем ей представилось, как хозяйка обнаруживает негодяя и гонит взашей. От чего-то из-за глупого сравнения, страх Киры постепенно развеялся. Она медленно вдохнула, и шумно выдохнула.

— Я же сказала, что не уйду от Катрис. У тебя и так куча работников. Я зачем?

— Как зачем? — он нарочито сильно удивился, подняв угольные брови. — Для статистики. Тем более, Катрис будто пробка, никак не потонет. Я все размышлял, в чем же дело. Вот, думаю, может, в тебе. Хочу проверить гипотезу. Выберется она без тебя, или нет.

— Не думаю, что ее настойчивость — моя заслуга, — Кира улыбнулась в ответ. — Скорее твоя. Именно твое предательство, сделало ее такой сильной. И злой. Злость тут играет не последнюю роль. Хочешь посмотреть, как Катрис теряет запал? Тогда тебе нужно устранить не меня, а самого себя.

— Как мило, — Гиппократ сделал еще один шаг навстречу и сжал предплечье Киры большой рукой в перчатке. — Знаешь ли, я прощать не привык. Есть время собирать камни, а есть время разбрасывать камни. А вы, дурочки, все перепутали.

— Вы что же, угрожаете? — Кира подалась ему на встречу.

— Боже упаси, просто хочу уберечь от напастей.

Он отпустил руку, дотронулся до локтя, сделав вид, что смахивает пылинки, и улыбнулся.

— Еще увидимся.

Гиппократ быстрой походкой удалился из мастерской, а Кира подумала, что все-таки стоит запираться изнутри.

Письмо 11. К писателю.

Согласен ли ты с поговоркой о плохом танцоре? Раньше я была уверена, если человек чего-то отчаянно хочет, ему ничего не может помешать. Однако сейчас, каждый раз, когда я беру в руки кисть, она невиданным образом исчезает сама по себе. Несмотря на то, что больше всего на свете я хочу нарисовать картину.

В последний раз, пока я пыталась работать в мастерской, наведался Гиппократ и стал угрожать. Но больше я его не боялась, хоть он и рассыпался в намеках и полуугрозах. Сделает ли он что-то еще? Возможно. Случай с галереей показала, на что способен этот человек. Но переживать нужно не мне, а Катрис. Наверное, я совершила ошибку не рассказав, про первый случай его появления в студии. Неужели он хотел, чтобы я передала послание?

Я ему совершенно не нужна. Даже если раньше мало кто знал, о моем кризисе, после выставки слухи быстро разбежались. Гиппократу наверняка доложили, и единственная причина переманить меня — насолить Катрис.

Придется поговорить с ней и рассказать.

Пожелай удачи, Катрис точно отчитает меня как маленькую девочку.

С любовью,

Кира.

Кира

Роза уезжала рано утром, и, несмотря на уговоры, Кира проводила ее в аэропорт. Никто не плакал и даже не давал обещаний созваниваться. Обе пришли к мысли: если кому-то понадобится помощь, то дверь всегда открыта.

Не было сожалений или печали, всего лишь простое прощание.

После аэропорта Кира направилась к Катрис, которая успела оставить миллион сообщений несмотря на раннее время. Но так даже лучше, думала Кира. Вопрос о Гиппократе будет закрыт быстрее, чем она могла предположить.

Около восьми она нажала на дверной звонок.

Катрис, одетая в костюм без единого залома будто она в нем не только не сидела, но и не дышала, резко открыла.

— Проходи.

Вид серьезный и сосредоточенный, словно секунду назад в квартире вели переговоры президенты всех стран.

В этот раз Катрис повела не в гостиную, а в кабинет. Они оказались в той же позиции, что и всегда — Катрис за столом, а Кира напротив. Что-то шелохнулось глубоко внутри, подбрасывая вверх картинки, но затихло в тот момент, как Катрис начала говорить. Голос был не таким, как раньше. Более низкий и с хрипотцой.

— Нужно решить вопрос с новой галерей и выставкой. Я подумала, раз пока картин нет, ты можешь мне помочь с другими делами.

— Ну, могу, конечно, — Кира удивилась, — Смотря только с какими.

— С выставкой в мастерской ты справилась прилично. Для первого раза. Сейчас пойдут мероприятия посложнее, поэтому и работать придется больше. Говорят, смена деятельности — лучший отдых. На тебе и проверим.

— Раньше ты такие вопросы мне не доверяла, — Кира улыбнулась без особой радости.

— Раньше не было нужды, — она все еще оставалась серьезной и даже намека на игривость или шутку не промелькнуло в суровых карих глазах. — Я же сказала по телефону про нового спонсора. У него уже есть галеристы и, естественно, галереи. Он хочет, чтобы я заведовала всем.

— Галереи? Во множественном числе? Почему мы не слышали о них?

— Он частное лицо, галереи — больше хобби, чем работа. Не конкурент нам. Не был конкурентом, — исправилась Катрис.

— Тогда тем более не понимаю свою роль. У тебя куча помощников будет.

Катрис выразительно посмотрела исподлобья, сжав губы. На секунду в ней промелькнули прежние черты.

— Не будь дурочкой.

Киру ударило это слово, и появился Гиппократ, стоящий слишком близко.

— Галеристы прекрасно жили и без моего контроля. А доброй, понимающей и нетребовательной начальницей я не буду. Поэтому наше общение начнется с неприязни в лучшем случае. Мне нужен проверенный человек. Дел будет много. Выбирать не приходится.

— Ну спасибо.

— Не время для заискиваний, — Катрис начала массировать виски. — Нужно отталкиваться от дна, хвататься за протянутую руку. Сами мы не выберемся.

Кира понимала, что выставка в студии — это всего лишь начало пути. Впереди ждало долгое восстановление и еще неизвестно какие перипетии. А Катрис постепенно сдавалась. Когда же это произошло? После пожара? После возвращения Киры Катрис стояла на ногах и была готова бороться. Горели ли ее глаза? Или она бросила последние силы, что были?

— Катрис, — Кира облокотилась на стол и дотянулась до ее рук. — Я сделаю все, что скажешь. Знаю, в последнее время от меня никакого толка, так я хоть тут буду полезна. Согласна на любую работу.

Кира замялась. Она не знала, как сказать о том, что так много недель вертелось в голове. Признаться? А если Катрис погаснет окончательно. Она сделала глубокие вдох.

— Мне кажется, я больше никогда ничего не нарисую.

От страха опустила глаза, чтобы не видеть, вдруг разочарование на лице подруги будет настолько явным и ярким, что Кира расплачется прямо перед ней.

Несколько секунд кабинет был наполнен лишь тишиной и мерным тиканьем часов, ударявшими так больно, что хотелось закрыть уши. Кира старалась медленно дышать, чувствовала пыльный воздух в легких, холодный свет, пробивающийся сквозь плотные темно-синие шторы. А затем услышала то, что ожидала меньше всего.

— Ты точно дурочка.

— Чего? — Кира подняла голову и увидела Катрис со скрещенными руками.

— Ничего. Почему это ты решила, что больше не сможешь рисовать?

— Потому что сколько я не пыталась, не получается.

— Верно. А умирать тебе завтра или послезавтра, не подскажешь? Потому что тогда ты права, больше ты ничего не нарисуешь. А если хотя бы годик еще поживешь, то тогда можно поспорить.

— Я не понимаю тебя. Ты же сама начала меня колоть, спрашивая, где картина. Затем отправила домой, хотя я не хотела возвращаться. Теперь же говоришь, все хорошо?

С каждым словом Кира злилась все больше. Как она может так беспечно воспринимать мысль, которая долго зрела в Кире, ворочалась внутри, каждый раз задевая самые больные места? Словно клубок из гвоздей, медленно бередящий раны.

— Прости меня, — Катрис на миг загоревшаяся от собственных слов, опять потускнела. — Я не должна была тебя никуда отправлять. Но я была в отчаяние.

Она смотрела на Киру спокойно, с сожалением, но без раскаяния. Будто то, что было сделано, вовсе и не зависело от Катрис — другого варианта не существовало.

— Из последних сил я пыталась не дать нам утонуть, — Катрис продолжила тише. — Но варианты на спасения исчезали один за другим, и в какой-то момент остался один — ты. У тебя много поклонников, им нравятся картины, все твои работы хорошо покупают, и я надеялась, что сейчас ты нарисуешь нечто новое и удивительное. Взбаламутишь болото. И вуаля — вместе с тобой раскупают и других, мы спасены. Но ты не рисовала, мне пришлось пойти на крайние меры. Прости меня.

Она говорила искренне.

— Мне всегда казалась, ты не можешь оказаться неправой, все твои решения абсолютно верны. Даже смутная мысль, что ты человек, который может ошибаться, не приходила в голову. Однако ты ошиблась.

— Обижаешься? — Катрис была не оскорблена или уязвлена словами Киры.

— Не время для обид.

Катрис слегка улыбнулась и подмигнула. На секунду тепло спокойствия расплылось по телу, но затем резко исчезло, напоминая, что еще рано расслабляться.

— Гиппократ приходил в студию.

— Зачем? — взгляд подруги стал тревожным.

— По его словам переманить меня. Но думаю, просто напугать. На самом деле, это был не первый раз.

Кира рассказала о коротких встречах. Катрис внимательно слушала, теребя в пальцах карандаш, а под конец громко ударила им по столу.

— Надо было сразу сказать, — голос спокойный, но было видно, как она зла. — И замок нормальный поставить на все двери, чтобы никто посторонний не заходил.

— Думаешь, он сделает что-то еще?

— Конечно, сделает. Вряд ли причинит физический вред кому-то из нас, но жизнь сможет попортить знатно. Да ладно, соберись, — Катрис увидела, что Кира напугана и хлопнула ее по плечу. — Не в первый раз. Тебе беспокоиться не о чем. Его главный враг — я. Художников он не тронет.

Кире никогда не удавалось распознать ложь в словах Катрис. Она всегда говорила так, будто и сама во все верила. Стена не давала ни Кире, ни спонсорам, ни другим художникам понять, действительно ли их галерист считает, что картина хороша, выставка будет безмерно успешной, а гости не уйдут с пустыми руками. Но сейчас Кира знала точно, каждое слово Катрис — вранье.

Марк

Из-за грядущей выставки дни тянулись слишком медленно. Мари не давала о себе знать, а Марк не мог решить, стоит ли делать первый шаг. В последний раз она выпроводила его из квартиры, поэтому, решив, что их встреча ничего не значила, Марк выкинул ее из головы.

О чем забыть не получалось, так это о Кире. Сколько бы он не пытался подавить мысли, картинка того вечера все возвращалась, иногда, становясь настолько яркой, что приходилось смотреть на солнце, лишь бы не видеть холодных глаз.

За пару дней до выставки, пока Марк работал, зазвонил телефон. Первая мысль — Катрис. Самое время еще разок обсудить мероприятия и их действия. Он наскоро вытер руки, покрытые краской, и, не глядя, ответил на звонок.

— Привет, — Марк зажал телефон между ухом и плечом.

— Привет.

Голос оказался не требовательным, а безучастным.

— Мари. Не ожидал звонка.

— Я по делу, — скучающе ответила она. — Нужно кое-что обсудить. Приходи ко мне. Адрес, я думаю, помнишь. Ты сейчас занят?

— Нет, — растерянно сказала Марк.

— Тогда жду.

— Может, лучше где-нибудь в кафе?

— У меня слишком много дел, — вздохнула она. — К тому же единственный выходной на неделе, и провести его я собираюсь дома.

Не дожидаясь ответа, она сбросила. Неужели все-таки хочет поговорить о той ночи?

Без сомнений, приходить в квартиру второй раз не стоило. Обсудить произошедшее нужно на нейтральной территории, лучше всего среди людей. Они бы помогли рассеять тревогу Марка и чувства Мари, какими бы они не оказались. Но вот он, наспех собравшийся, стучит в знакомую дверь.

Мари открыла в шелковом белом халате, удивительно подчеркивающим светлые волосы и белую кожу.

— Рада, что пришел, — она смотрела ледяным взглядом.

Это к лучшему, думал Марк. Ее безразличие поможет объясниться. Она растворилась за поворотом. Кухня.

Пройдя внутрь, Марк с удивлением отметил, как место ожило. Когда он в одиночестве шарил по шкафчикам незваным гостем, все казалось неуютным и враждебным. При Мари место преобразилось. Пахло крепким кофе, только что сваренным в турке, от которой шел пар. Включенная духовка, подсвеченная изнутри крохотной лампочкой, источала жар. Внутри своего часа дожидались печенья.

— Угощу, если захочешь, — протянула Мари. — Но я позвала тебя не чай пить, а поговорить. Присаживайся.

Она указала на высокий белый стул.

— Да, — Марк неловко присел, не зная куда деть руки, — Я тоже думаю, что стоит обсудить ту ночь.

— Что? Ночь? — она удивилась. — А что обсуждать?

— Нечего?

— Если хочешь что-то сказать, то давай, — она оперлась тонкими руками с просвечивающими голубыми венами на столик. — Просто сразу хочу предупредить, что это особо ничего не значило. У меня был тяжелый день, у тебя тоже. Отношения я строить не собираюсь, ну, а так… Может быть.

Марк замер в нерешительности — затуманенный взгляд был готов встретить любой ответ одинаково. И без радости, и без чувства сожаления.

— Так вот, — продолжала Мари, смотря поверх его головы, — позвала я тебя для другого. Один мой друг живет в Праге, там у него есть маленькая галерея. Контингент самый разный, но идея одна — творчество без ограничений. Ему нравится безудержность, незашоренность и свежесть, но в последнее время новая кровь не идет. Молодежь все пытаются склонить к стандартам, а ему нужен выход за рамки. Этот друг на днях приехал в гости, и случайным образом оказался на одной выставке, которая проводилась в мастерской.

— К чему ты клонишь? — Марк окончательно потерялся в ожиданиях. Казалось, что подумает о чем-то и Мари точно скажет другое.

— Он увидел твою работу и хочет пригласить к себе.

— В Прагу? — спросил Марк, усмехнувшись. Такая идея виделась нереальной и чересчур заманчивой.

— Да. Печенья доставать пора.

Марк обернулся и увидел часы, висевшие прямо за ним.

Говори он так с Кирой, та назвала бы идиотом, а Мари отвечала без тени эмоций на бледном лицо.

— Половину стоимости билетов он оплатит, но и тебе придется вложиться. Человек он проверенный, доверять можно.

— Я, конечно, безгранично талантлив, но чем обусловлен выбор?

Отец всегда говорил, что нельзя безоговорочно доверять удаче. Она только на первый взгляд видится чистой и блестящей, а повернется другой стороной и глазам откроется ржавчина и плесень.

— Я же сказала, понравилась работа. «Поток холодного воздуха в душном помещении». Его слова.

— Разве ты не считаешь, что моим работам чего-то не хватает? — он склонил голову, сам не зная зачем. То ли хотелось разглядеть предложение со всех сторон, то ли пристыдить, за миллион неодобрительных комментариев, которыми Мари одаривала его на занятиях.

— Я той картины не видела, и вряд ли увижу. Друг расстроился, что не успел приобрести первым. Некто увел глоток свежего воздуха из-под носа.

— Разве мало в городе новаторов? Я не говорю про нашу галерею, но ведь есть и другие.

— Нашу? — он посмотрела на него сверху вниз, но без насмешки или упрека. — Неужели тебя уже взяли на постоянной основе?

— Да, я разговаривал с Катрис. Да и бросать их в такой сложной ситуации некрасиво.

Слишком заманчиво, а значит и обманчиво. Глубоко в душе, Марку ужасно хотелось, чтобы это было правдой. Чтобы сладкая мечта оказалась реальной, и до ужаса легкой. Кто-то увидел картину. Кто-то предложил работу за границей. Кто-то помог переехать. Никаких сложностей, ведь в этом и суть мечты. Все решается само. Но на новость наваливалась не только недоверчивость, но и обстоятельства. Разве можно бросить Катрис?

— Марк, в бизнесе нет хорошего и плохого, в нем есть лишь те, кто продаются и те, кто остаются на складах. Ты уже показала лицо обществу, и оно посчитало тебя лакомым кусочком с иным мировоззрением. Не согласишься на Прагу, будет Варшава. Не понравится Варшава, пригласят в Вену.

— Ты мои картины лакомым кусочком не считала.

Он не был обижен, просто хотелось расшевелить ее, увидеть хоть каплю чувств.

— У тебя не было картин. Лишь наброски, а они не могут быть хороши. Что важно, так это закончить хоть одну работу. И ты это сделал. К тому же я не говорила, что твои картины — не лакомый кусочек.

— В каком смысле?

— Молодой, дерзкий художник. Поклонницы точно найдутся, — она подмигнула, но даже такой игривый жест был пропитан апатией.

— Мне нужно подумать, — он поднялся.

— Время до завтра, — бросила Мари и продолжила порхать над печеньем.

Марк вышел не прощаясь. Думал, скажет хоть слово, и глыба информации, которую Мари поставила перед ним, рухнет. Он забудет важную деталь, потеряет контекст. А поразмыслить было над чем.

Морозный воздух улицы помог взбодриться, и Марк понял, что уже второй раз покидает квартиру Мари совершенно растерянный.

Прага звучала как манящая, но больно размытая мечта. Конечно, он думал, что рано или поздно добьется успеха и станет известным, но здесь, на родине. А теперь туман возможности уводит куда-то далеко. Слишком далеко. Может, и не существует никакой Праги. Он ведь ее не видел. И людей никаких нет. Мари все выдумала. Но зачем?

Бросить все и рискнуть в чужой стране или остаться там, где постепенно налаживается жизнь? Ведь он хотел свежести, а не болота. Так вот оно, на блюдечке. Почему же в голове не появилось четко очерченное «да»?

До Марка долетел странный звук. Оказалось, автомобиль гудел из-за всех сил. Сначала он не понял, что произошло, а затем, посмотрев по сторонам, увидел светофор с укоризненным красным цветом. Марк собирался переходить дорогу прямо перед вереницей машин.

Все это неважно! Нужно понять, что держит от согласия. Во-первых, отец. Они будут так редко видеться. Но и сейчас они встречаются не часто. Да у него и женщина появилась, скучно не будет. Неужели дело лишь в Кире?

Какой ты идиот! Марк ругал себя. Какая ей разница, останешься ты или уедешь. Ей все равно. Марк шлепнул себя по лицу. Какие еще есть причины не уезжать? Катрис? У нее новый спонсор. Обязанности? Контракт не подписан. Безусловно, не очень красиво так бросать их, но не на произвол же судьбы они остаются. Да и Марк ничем особо не поможет. Нужно просто поговорить с Катрис. Если она не сочтет его поступок предательским, он с чистой совестью отправится в путь. А вернуться можно всегда.

Кира

Что же она ощущала? Неловкость, страх или смущение? Мастерскую наполняли другие чувства, а последняя настоящая выставка проходила слишком давно — в другой жизни и с другими людьми. Тогда она еще не побывала дома, страхи вились стаей воронов вокруг, не отпуская ни на секунду. Лишь позже стена между прошлым и настоящим разрушалась сама собой. Рухнула из-за старости.

На последней выставке в тогда еще дышащей жизнью галерее никакой Марк, очаровательный и светящийся, но с разбитым сердцем, не появлялся. Теперь же он стоял на другом конце, такой далекий и нереальный, и Кира не могла разглядеть черт, только мельтешащий силуэт. Они не разговаривали с тех самых пор, как расстались в темном переулке, под окнами студии. Подобная отрешенность была как нельзя кстати. Она так и не нашлась, что сказать, как описать собственное состояние и мысли, сражающиеся с разрозненными чувствами. Да и сейчас не время для сентиментальных откровенностей. Зал, наполненный людьми, не располагает к задушевным беседам. Еще Мари от чего-то не отходила от Марка ни на шаг. Даже если бы Кира и осмелилась подойти, набрав побольше воздуха в легкие, пришлось бы отбивать Марка сначала от толпы любопытствующих, а затем еще и от старой знакомой.

Новая галерея не принимала ее. Стены заполнены работами, но ни одна не принадлежала Кире, поэтому примоститься к чему-то, бросить якорь, чтобы не казаться чужачкой, случайно забредшей на вечеринку, не получилось. Она стояла в чересчур коротком платье, с бокалом шампанского в руках, которое так сильно ударило в голову, что еще один глоток мог стать последним. Оглядевшись по сторонам, она заметила Катрис, приближающуюся с мужчиной.

— Кира, — Катрис подошла. — Хочу познакомить тебя кое с кем. Илья — это Кира. Кира — Илья.

Без сомнений, Илья заключил контракт со временем, иначе как объяснить странный облик без возраста. Скажи Катрис, что ему сорок, Кира бы не удивилась. Но ему могло быть и двадцать пять и тридцать. Морщин почти не было, но взгляд не казался молодым. Вместе с тем, глаза смотрели по-доброму, с доверием и без насмешки, так свойственной людям старше. Черты плавные и растекающиеся — без ножной остроты, точно не порежешься. Но главное— это лицо она видела много раз.

— Илья, между прочим, писатель.

— Да, я читала ваши книги, — Кира неотрывно смотрела на него.

— Вам понравилось? — спросил он вкрадчивым голосом.

— Не все.

— Многое?

— Нет, малая часть.

— Это уже неплохо. На самом деле, мне тоже нравится лишь малая часть.

— Неужели?

— А вам нравятся все ваши картины?

— Конечно. У меня же хороший вкус.

Он засмеялся.

— Соглашусь.

Кира удивилась.

— Их здесь нет.

— Илья хотел бы купить твою новою картину, — вмешалась Катрис.

— Которой еще нет? — удивилась Кира.

— Именно, — Илья мягко улыбнулся, — Но ведь будет.

Беззвучно подплыл официант, Кира поставила едва пригубленный бокал на поднос и сразу же об этом пожалела. Теперь прикрыться было совершенно невозможно. Куда же деть руки? Она скрестила их на груди, хотя понимала, Илья догадается, как ей некомфортно.

— Вам не кажется подобный запрос странным? Хотите купить то, чего еще нет. Вариант, что работа не понравится, вы не рассматриваете?

— У меня имеются собственные мотивы, но это место слишком многолюдно для обсуждений. Может, мы присядем где-нибудь?

Кира повернулась в сторону Катрис, но та каким-то образом уже оказалась в стороне, готовясь уйти.

— Знаете, Кира, у меня есть предложение. Не хотите поужинать? Тут совершенно несостоятельные закуски, а я голоден. За углом есть ресторанчик.

— Отличная идея, — Катрис постепенно исчезала. — Я пойду поговорю с гостями, а вы можете вдвоем все обсудить. Только потом возвращайтесь. Подведем итог.

— Думаете, там найдется место субботним вечером?

— Мы что-нибудь придумаем, — она подмигнул.

Илья жестом предложил взять себя под руку, и Кира, завороженная или же просто потерянная, последовала за ним.

Ресторанчик, как пренебрежительно и уютно назвал его Илья, оказался вовсе не уголком для каждого, а шикарным местом для избранных. Зал разделялся на несколько секций стеклянными перегородками с деревянным обрамлением. Между ними шустро шагали дорого одетые официанты в накрахмаленных фартуках. Они казались настолько идеальными, что даже шаги были выверены и в точности повторяли друг друга. На стенах висели одинаковые белые бра, придавая ресторану интимную атмосферу, а потолок неукоснительно наклонялся вправо, будто повторяя скаты холмов.

Как и сказал Илья, столик для них нашелся — самый отдаленный, за одной из перегородок.

— Вы хотели поговорить о картине, — напомнила Кира после того, как официант принял заказ. — Думаете, без приглашения на ужин я бы заломила огромную цену на работу, которой нет?

— К сожалению, об этом мы не узнаем.

Приглушенный антураж шел Илье. В мягком свете его темные глаза блестели яркими огоньками, строгий костюм казался расслабленным, а сам он обрел более реальные черты. Черты человека, с которым она уже знакома.

— Хотите что-то спросить?

— Как вам это место? — улыбнулся он.

Кира невольно вспомнила Марка и его постоянную улыбку. Что-то разительно отличалось, но суть, такая очевидная и огромная, ускользала от нее. Оба мягкие и плавные, подсвеченные изнутри. Но Илья будто что-то скрывал, а Марк казался открытой книгой. Когда он улыбался, Кира точно знала, что тот чувствует. Будь то счастливая улыбка первой проданной картины, неловкая просьба научить или же грустная усмешка в темной подворотне. Очевидно и ясно. Он улыбался по-разному, даже разным людям: для нее есть один Марк, для Катрис другой. Какой же он для Мари? Глупая мысль, не стоящая даже секунды размышлений.

— Приятное место. Часто бываете здесь?

— Иногда, — он вздохнул. — Ваши картины мне и правда безмерно понравились. Но, должен признаться, я вас обманул. Я хочу купить ее не просто, чтобы повесить в гостиной и изредка поглядывать. Я уверен, она вдохновит меня на новую историю. Так уже однажды случилось, но за работой я угнаться не успел. Кусал локти. Поэтому хочу все предвидеть.

— Историю, — Кира крутила большим пальцем солнце на кольце. — Какую?

— Не могу сказать. Ведь ее еще нет. Как только напишу, так и узнаете.

— Отчего же вы уверены, что вдохновитесь?

— Чувствую.

— А если я скажу нет. Не разрешу продать? — Кира подалась вперед, сокращая расстояние и заглядывая в глаза. Что же там внутри?

— История все равно будет. Однако не такая насыщенная как могла. А если согласитесь, то назову героиню в вашу честь. Обещаю, она обязательно будет счастливой.

Слишком быстро оранжевый цвет из приятного превратился в ослепляющий, к тому же от него заболела голова и почему-то затошнило. Солнце на кольце уперлось в ладонь, Кира сжимала кулак, но легкая боль не помогала прийти в себя.

— Мне нужно в уборную.

Она резко встала, пересекла зал быстрым шагом, пару раз чуть не задев прозрачные перегородки. Официанты ловко лавировали вокруг, не давая возможности зацепиться плечом и упасть.

В туалете стало легче. Она опустилась на холодный кафель, решив, что никакая грязь или простуда не сравнится с той лихорадкой, что била тело. Холодный свет ламп помог сконцентрироваться и выкинуть из головы сумрак зала. Неужели она сошла с ума? Почему все то, что она писала в глупых, ничего не значащих письмах, начало сбываться? Ведь то была всего лишь фантазия, помогающая выбраться наружу из темной пучины.

Больше всего на свете ей захотелось оказаться дома. В уютном коконе нет ни выставок, ни писателей, ни Марков с Мари. Сейчас же весь мир сжался до крохотной кабинки туалета, и Кира точно знала, за ее пределами не существует ничего. Никакого писателя не было. Она ведь просто купила книгу в мягкой обложке с газетными страницами в аэропорту, чтобы не бояться первого полета, чтобы не так болезненно оставлять позади привычную жизнь.

Письма проросли сами собой. Писатель стал спасительным образом, надеждой на лучшее. Неужели неопределенное лучшее пришло? Где же тогда волны счастья и облегчения? Где уверенность и беззаботность? Почему внутри лишь страх?

Холод, который поначалу помогал и остужал горячее тело, начал пробираться внутрь и пришлось подняться. Кира взглянула в зеркало, поправила прическу и, собравшись с духом, вышла.

Илья ждал у двери, и она чуть не влетела в его спину.

— С вами все в порядке? — спросил он. — Может, отвезти в больницу?

— Нет, не стоит. Просто перенервничала за сегодня. Так много событий, — Кира попыталась улыбнуться, но получилось с трудом. — Я буду благодарна, если отвезете домой.

— Да, конечно. Я возьму ваше пальто.

Он вернулся очень быстро, словно кто-то из-за угла дал ему вещи и большой бумажный пакет. Каждое его действие и слово все больше внушали, что происходящее — иллюзия. Секунда и незнакомый властный голос скажет: «Стоп. Снято!».

— Думаете, меня вырвет у вас в машине? — Кира кивнула в сторону пакета.

— Даже если такое случится, я не буду зол. Это наш заказ. Возьмете с собой. Хоть что-то приятное останется после встречи.

Он помог ей надеть пальто, а затем, взяв под руку, вывел на улицу.

Приятный ночной ветер ударил в лицо, и Кире стало легче. Холод забрался под распахнутое пальто, забирая остатки внезапной лихорадки, а вместо нее оставляя слабость.

— Не подумайте, будто мне кажется, что наш вечер не был приятен, — они медленно шли к машине. — Просто в последнее время на меня так много всего свалилось, что не хватает времени обдумать и переварить. Видимо, осознание наконец-то добралось.

— Катрис рассказывала, что вы уже долго не можете писать.

Тихий голос звучал поверх ее головы. Захотелось положить голову на его плечо, но Кира не позволила себе такой вольности.

— У меня тоже были подобные проблемы, — Илья крепко держал Киру под руку.

— Вы ведь недавно выпустили новую книгу.

— Верно, но написал я ее давным-давно. Издательство давило, идей не было. А затем я увидел вашу работу у одного знакомого. И в голове будто вспыхнуло. Ворох идей, одна хлеще другой. Наверное, поэтому мне было так важно поговорить с вами.

— Я рада, что моя работа возымела такой эффект. Я даже польщена. К сожалению, на меня обычно ничего не действует. Кроме реальности.

— Признаюсь, мне бы хотелось услышать, что вы написали картину под влиянием моей книги.

Кира была готова запротестовать, но не нашлась, что сказать. Грубость или утешение. Она посмотрела на его лицо в сумраке ожидая, что черты — знакомые, родные. Лицо окажется, лицом человека, которого она видела много раз в другой жизни, но Илья все еще был незнакомцем. Красивым и талантливым, но незнакомцем.

Глупости. Кира пыталась отогнать подобные мысли. Конечно, он незнакомец, ведь вы только встретились. А все письма были лишь выдумкой, твоим воображением. Неужели невозможно дать шанс? Никто не станет тебе знакомым спустя час.

«Марк стал». Молния пронзила голову. Кто-то громко и четко выговорил фразу. «Марку хватило трех встреч минут по десять». «Но их все равно было три, — возразил второй голос. — Дай хотя бы маленький шанс». «Может, он и не захочет твоего шанса. Зачем он ему нужен. Писатель сказал, что хотел купить картину, а не становится друзьями до гроба».

— Все-таки этот вечер очарователен, — произнес Илья. — Хоть взять нашу романтическую прогулку под звездами.

— В какой это момент она превратилась из спасительной в романтическую, — произнесла Кира.

— В тот, когда вы, не отрываясь смотрели на меня минуты две.

Стало неловко. Зачем он ее смущает? Не очень-то это галантно. Так она и сказала.

— Простите. Не смог удержаться. А вот и машина.

Почти всю дорогу они молчали, и Киру начало клонить в сон, но она как могла боролась, стараясь больше на Илью не смотреть.

Он погрузился в свои мысли, и Кире подумалось, что даже машину Илья ведет по-другому. Плавнее и тише. Или же Марк был резче, потому что вел днем, и дорога была более оживленная. Да разве важно? Важен лишь тот факт, что они абсолютно разные.

— Я надеюсь, мы с вами еще увидимся, — сказал Илья, глядя снизу вверх.

Они стояли возле дома, Кира уже хотела уйти и оставить странный вечер позади, но Илья ее остановил. Оказавшись на три ступеньки выше, Кира была готова убежать в любой момент.

— Возможно.

В незнакомом взгляде не было и проблеска ожидаемого. Всю жизнь ей казалось, лишь увидит и сразу поймет. А затем, когда она убежала из прошлого, громко хлопнув дверью, сказочный образ спасителя случайно оказался писателем. И вот он — писатель, вышедший из ее дневниковых записей, из ее неотправленных писем, с незнакомыми глазами, чужим голосом и прикосновением, к которому ей никогда не привыкнуть. Это был не он. Его не существовало.

Кира отдернула руку, что-то пробормотала на прощание и быстрым шагом поднялась в квартиру. Лишь дверь закрылась, она села на пол.

Неужели все, о чем думалось, все мысли, помогающие пережить мрак, одиночество и страх были глупой выдумкой? Зачем же удивляться. Кира всегда это знала.

Первой трещиной стал Марк, не вписывающийся в образ писателя ни на миллиметр, второй — возвращение домой, где не было ни прощения, ни раскаяния, ни очищения. Третьей — отсутствие картины. Она ведь могла написать ее, когда повстречался с семьей, увиделась с Розой или отказала Марку. Могла же! Почему не написала? Катарсис произошел несколько раз, но ни в один не появилось картины. А Гиппократ? А Катрис? Они ведь тоже были катализаторами, но ни один не стал настолько сильным, чтобы она поменяла цвет, чтобы закипела. Этот чертов писатель, всего лишь тень ее мечт, бестелесный холодный призрак, который представлялся очагом.

Она сердилась на себя. За малодушие, беспечность, глупость. Она и стала источником всех своих проблем. Могла же поговорить с мамой нормально хотя бы один раз, чтобы узнать правду. Сказать Катрис о Гиппократе. Признаться Марку. Она писала письма сама себе, ждала поддержки, надеялась найти опору там, где ее не было. Разве Катрис не поддержала бы, а Марк не понял?

Она вырыла рвы, запустила туда пираний, подняла мост, построила стены из кирпича, а теперь сидит на холодном полу в полном одиночестве, виня во всем мужчину, который оказался не таким, каким она вообразила. Так ведь это не он. Это все она.

Кира поднялась, открыла дверь и пошла в мастерскую. Если она может признать себя виновной, то и с картиной справится.

Входная дверь студии заскрипела, и в этот раз Кира не забыла ее запереть. Она быстро вбежала по лестнице, скинула верхнюю одежду, зажгла свет, поставила мольберт, взяла карандаш в руки и поняла, что все это время бежала от собственной тени.

…

Кира точно не знала, сколько времени провела в мастерской. Чай заваривался сам собой. Из шкафчиков выпрыгнула пачка печенья и примостилась на столике. Она даже толком не помнила, как смешивала краски, проводила линии, когда взошло солнце и когда оно снова село.

К какому-то часу, опять в темноте, она смотрела на работу. Это и была тень. Черная, размытая на сером фоне. Непонятная, до ужаса смешная и глупая. Тень то ли летела, то ли стояла на месте. Но рядом с ней не было человека, тень находилась в совершенном одиночестве. У нее были черты, то ли платья, то ли пальто, то ли рук, но сумрак не давал разглядеть. Тень просто витала или стояла, или плыла.

Кира положила палитру на стол, легла на крохотный диванчик, и провалилась в сон.

…

Мастерскую, окутанную теплым утренним свет, разрезал грохот. Кира с трудом открыла глаза и сначала даже не поняла, где находится.

— Да не может быть!

Голос был громким и противным. Хотелось спать, а кто-то нагло вломился в студию.

— Я же говорил, что она здесь. Надо было сразу проверять.

— Я проверяла, дверь заперта была. Она никогда не запирает.

— Хорошо, у меня ключи есть. Эй, ты в порядке?

Две сначала размытые фигуры, подплыли и через несколько секунд превратились в Катрис и Марка.

— Что вы тут делаете? — Кира с трудом уселась. От долгого сна мышцы затекли, одну руку она совершенно не чувствовала, поэтому начала медленно сжимать и разжимать пальцы.

— Мы что тут делаем? — голос Катрис оказался грозным и громким.

— Не кричи.

— Ах не кричи!

Они вместе с Марком стояли над ней словно две глыбы. И если Марк выглядел уставшим, но радостным, Катрис возвышалась грозовой тучей, готовой ударить несколькими молниями одновременно.

— Ты вообще знаешь, сколько мы тебя искали!

— Катрис, — Марк положил руку ей на плечо, пытаясь успокоить.

Она всплеснула руками и отвернулась, а Марк присел на корточки, чтобы оказаться лицом к лицу с Кирой.

— Мы тебя потеряли, — спокойно сказал он. — Ты почти четыре дня не выходила на связь. Дома тебя не было, мастерская заперта, на звонки не отвечаешь.

— У меня телефон на беззвучном. Не люблю мелодию звонка.

— А, ну тогда все хорошо, — злость Катрис никуда не делась, а лишь разгорелась с новой силой. — О чем ты вообще думала, вот так пропадать на несколько дней. Да еще после того, что сделал Гиппократ!

Катрис еще раз беспомощно всплеснула руками, и Кира увидела, что она не зла, а напугана. Волосы взъерошены, штаны измяты, а из глаз покатились слезы.

Кира с трудом встала, ноги плохо слушались, и подошла к Катрис. Та отвернулась, но плечи подрагивали. Кира, ничего не говоря, обняла ее, а Катрис начала плакать еще сильнее. Она никогда не видела ее такой. Слабой, разобранной, беспомощной. Кира гладила ее по плечу, голове, и думала, что дело не только в ее исчезновении. Все дело в неоплаканной галерее, борьбе с Гиппократом, новом месте. Катрис ни разу не жалела себя, а в этом время потеряла так много. Столько усилий просто сдувало ветром, песчаные замки, которые она пыталась укрепить камнями, ракушками и водой, все равно разрушались, падали будто никогда и не существовали. Кира знала, что в этот момент Катрис оплакивала себя.

— Новая картина? — раздалось позади, и они обе повернулись.

В суматохе работа осталась незамеченной. Кира смотрела на лицо Катрис, размазанную тушь, опухшие глаза, морщины. Сколько же ей лет?

— Ты что нарисовала картину? — Катрис вынула платок из кармана и принялась вытирать слезы. — Боже, что это?

По интонации Кира не поняла, хороша ли картина, но ей было все равно.

Облегчение, такое невесомое, пронзило с головы до пят. За окном валил пушистый снег, Кира стояла босиком на ковре, рядом Катрис и Марк смотрят на картину, которую она наконец-то написала. Первый раз за много лет она чувствовала себя счастливой. Вот он дом, который она так долго искала.

— Как называется? — Марк был удивлен.

— Тень, — Кира безразлично пожала плечами.

— Хороша, — Катрис перестала плакать и подошла поближе. — Ну что же, ожидание того стоило.

— А тебе как, Марк? — спросила Кира.

— Мрачно, пессимистично и без луча надежды. Мне нравится. Я так понимаю ты поэтому пропала.

— Подождите-ка. Четыре дня? Я пропустила Новый Год?

Катрис закатил глаза.

— Что, и вы пропустили из-за меня?

— Да к черту этот Новый Год! Кому он нужен?

Катрис притянула Киру и Марка к себе, и они обнялись еще раз уже втроем. Она ощущала крепкую хватку Катрис и тепло Марка, который оказался так близко, что стало страшно.

— Все-таки, — Кира высвободилась, — сегодня третье января? А мы не отметили Новый год?

—Получается не отметили, — отозвался Марк.

— Тогда я приглашаю вас сегодня ко мне. Отметим.

Ни Марк, ни Катрис почему-то не выглядели воодушевленным. Они странно переглянулись и замялись с ответом.

— Да бросьте, — продолжила Кира неуверенно. — Мне же нужно как-то загладить вину.

— Ты ни в чем не виновата, — ответил Марк. — Просто, понимаешь, я…

— Хорошая идея, — Катрис не дала ему договорить. — Нам и правда стоит всем вместе собраться и отметить. Столько было сделано в этом году. Точнее уже в прошлом. Подведем итоги.

— Отлично, — Кира переступила с ноги на ногу, улыбнувшись. — Тогда приходите вечером. Я все устрою.

Марк поджал губы и отвернулся, а Катрис похлопала Киру по плечу. Вдвоем они исчезли за дверью.

Кира чувствовала, что-то было не так. Дело даже не в Марке, который естественным образом переменился, но и в Катрис. Словно за эти несколько дней, пока она писала, произошли неизбежные и неподъемные изменения.

Глупости! Она попыталась задавить нахлынувшую тревожность. Они ее потеряли, с Марком поговорить после выставки так и не удалось, от этого странное ощущение и наполнило комнату. Нужно подготовиться к вечеру, подумать о еде, украшениях, развлечениях. А главное — объясниться с Марком. Сказать, что она была не права. Верно, ведь это было ошибкой. Ее слова, страхи о несостоявшемся будущем всего лишь иллюзия слабого человека.

Прошедшие дни изменили ее. Или дело во всем, что случилось в последние месяцы. Но Кира чувствовала, валун упал с плеч и каждый шаг, пока крохотный, ощущался словно полет.

Она улыбнулась искренне, не потому что, что кто-то смотрит и ситуация обязывает. Не важно, какими будут дни нового года. Сегодняшний день будет наполнен счастьем.

И он правда был очарователен. Прибравшись в мастерской, Кира отправилась в магазины, и если обычно шоппинг вызывал тоску и опустошение, то в этот раз каждая мелочь вплоть до салфеток была выбрана с любовью. Квартира встретила тишиной и отстраненностью, однако очень быстро наполнилась чужими голосами из телевизора, жаром плиты и включенными торшерами. Кира не металась из комнаты в комнату, а размеренно ходила, точно зная, что сделать следующим. Без спешки, к вечеру квартира превратилась в картинку из новогоднего фильма. Мишура игриво поблескивала, наполняя дом ненастоящей, а от того не волнующей торжественностью. Ветки ели, оттаяв, расправились и запахли детством, а кухня наполнилась пусть и пересоленной, но едой, чего не случалось со времен переезда. Из-за холода за окном внутри становилось еще теплее.

В шкафу нашлось праздничное платье, волосы легко расчесались и сами собой удачно легли, а щеки порозовели от дел. Около шести, когда сумерки еще не превратились в тягучую темноту, пришли Катрис и Марк.

Катрис, несмотря на утреннее бессилие и слабость, собралась и опять предстала сильной и красивой собой в обтягивающем красном платье. Марк же надел рубашку, но без пиджака, и Кира на секунду немного расстроилась, сама точно не понимая почему. Не считает мероприятие настолько праздничным, чтобы надеть пиджак? Или просто хотел чувствовать себя свободнее? Робость разрядом тока пробежалась по телу. А что она, собственно, ему скажет? Нужно было хотя бы подумать, подготовить речь. Да и когда? При Катрис, которая, Кира скрестила пальцы, не знает?

Однако свет дома оказался слишком чарующим и расслабляющим. Мысли исчезли сами собой.

— А ты постаралась, — Катрис оглянулась вокруг, снимая шубу. — И полы что ли помыла? Ноги не прилипают. Неплохо.

— У тебя удивительный талант делать комплименты, — Кира скрестила руки, но улыбаться не переставала. — Проходите, я и еду приготовила.

Втроем они прошли в гостиную, где Кира накрыла стол ажурной скатертью молочного цвета, и расставила блюда.

— Сама готовила? — Катрис недоверчиво глянула на Киру.

— Да.

— Все?

Кира кивнула.

— А есть что-то покупное? А то не очень-то хочется умирать в таком молодом возрасте.

— Катрис! — Кира всплеснула руками. — Готовила только то, что умею. Переживать не стоит. Плюнула лишь в одно блюдо. Правда, не помню в какое.

— А я и не знал, что ты кулинар, — сказал Марк.

— Она? — Катрис намеренно утрированно подняла брови.

— Я не кулинар, но что-то умею. Проходите.

Круглый стол посередине гостиной, поставленный точно под люстрой, слабо освещающей комнату, призывно поблескивал приборами. Первой села Кира, словно показывая, что стул под землю не провалится, и никакой ловушки нет. Катрис и Марк, последний натянуто улыбаясь, присели.

— Что вам положить?

Сцена как из фильма, в которую Кира всегда мечтала попасть. Добрые друзья собрались зимним вечером, чтобы разделить праздник, дарящий надежду. Вкусная еда на сервированном столе, уютная обстановка квартиры, полумрак, не интимный, а скрывающий все изъяны. Однако счастье, наполняющее Киру весь день, начало утекать. Почему же? Где-то в этой идеальной картине неправильный мазок? Или дело в том, что Марк не смотрит в глаза, а Катрис натянуто отпускает ироничные комментарии?

— Салат, пожалуйста, — Катрис подала тарелку.

Марк же, заметила Кира, сжал вилку так, что костяшки побелели. Кира поднялась, да так и замерла с тарелкой Катрис в руке. Марк обвел взглядом стены, затем взглянул на стол, и, громко положив вилку, поднял глаза на Киру.

— Мне нужно кое-что сказать.

— Марк, — голос Катрис прозвучал строже обычного, но он проигнорировал предупреждение.

— Кира, — он сглотнул. — Я уезжаю.

— Куда? — он все не двигалась. Марк пригвоздил ее взглядом.

— Один друг Мари пригласил меня в Прагу. Работать с его галерей. Я поговорил с Катрис, — он мельком взглянул на нее. — Она сказала, что дела потихоньку налаживаются. Хозяин галереи даже увеличил процент. У вас все будет хорошо и без меня.

Вдруг бормотание телевизора куда-то делось, и Кира услышала странный шум. Через секунду поняла, что кровь заглушает звуки.

— Почему? — она все еще стояла с тарелкой в руке.

Марк смотрел серьезно, без грусти или растерянности. Никогда он не казался более собранным.

— Перспективы.

Какое бездушное, бесцветное слово! А они? А она?

— Здесь ведь тоже не мало перспектив.

Кира смотрела сверху вниз, но Марк рос в размерах, заполняя комнату. Катрис исчезла вместе с праздничным столом, мишурой, телевизором. Чернота заполнила вселенную, оставляя лишь Марка, сидящего на стуле, и Киру, стоящую напротив в крошечном круге света.

— Они есть, но за границей больше воздуха.

Слова Марк произносил без пауз, даже не пожал плечами, указывая на очевидность или случайность решения. Он зеркалил саму Киру, застывшую, не двигающуюся. Взгляд не отводил, эмоций в голосе не допускал. Холодно и четко.

— Ты уже все решил? — в горле пересохло и голос оказался хрипловатым и неуверенным.

— Да, — его же прозвучал громко, ударяя Киру наотмашь. Она резко села на стул, оставила от себя тарелку и тяжело опустила голову, стараясь не смотреть ни на Марка, ни на вернувшуюся из небытия Катрис.

Кира молчала, перебирая кружевную скатерть. Какая красивая. Даже не подумаешь, что сделала машина, а не человек. Цветы словно живые, нитки аккуратные и мягкие. Где же она купила ее? Да это же Роза нашла. Может, предыдущие хозяева забыли. Как там Роза, интересно. Нужно будет позвонить, когда они уйдут.

— Замечательные новости, — Кира посмотрела на Марка. — Перспективы и правда есть. Я очень рада.

Марк хмурился и уже был готов что-то сказать, но одернул себя и вновь замолчал. Она знала, беспокоится. Хочет спросить, но не может. А она не скажет. Точно не она.

Шанс исчез.

Он так долго стоял перед ней, сам приходил, говорил, существовал рядом, а она воротила нос. А когда исчез сразу захотелось назад.

— Шанс неплохой, — раздался голос Катрис издалека. — Но и тут варианты есть.

— Я все решил, — Марк тяжело вздохнул. — Держаться мне здесь не за что К чему оставаться?

Наконец, в голосе чувствовалось эмоция. Злость. Марк начинал сердиться, но Кира никак не могла взять в толк, почему. Тело накрыло странное ощущение, будто пошла к стоматологу, а он укол обезболивающего поставил не в десну, а сразу в мозг и сердце. Из глубины выскочили поздравления, ведь так обычно люди реагируют на подобные новости. На самом же деле, Кире больше не хотелось говорить и видеть их.

— Когда ты уезжаешь? — последний вопрос и она попросит их уйти.

— Как только сделаю документы. Ближе к весне.

— А до этого?

— Буду рисовать, что еще делать.

Она потерла переносицу, сильно надавливая, лишь бы прийти в себя. Белые круги прыгали перед глазами, кровь все еще шумела.

— Вам лучше уйти, — не давая себе подумать, Кира резко встала. — Что-то мне поплохело.

— Кира, — Катрис хотела положить руку на плечо, но она быстро отстранилась.

— Все в порядке. Нужно отдохнуть. Написание картины сказалось. Не надо было все это организовывать. Но вы возьмите с собой, я все не съем. Пойду прилягу.

Выпрямившись в струнку, она ушла в спальню. Там откинула покрывало и, не раздеваясь, залезла под одеяло. До нее доносились неразборчивые голоса: Катрис сердилась, а Марк отвечал почти неслышно. Они ходили из комнаты в комнату, наверное, убирали со стола. Кира слышала, как открывался холодильник. Через десять минут хлопнула входная дверь.

Кира закрыла глаза.

Марк

— Ты с ума сошел! — первое, что сказала Катрис, лишь они вышли из подъезда.

Снега не было, лишь кусающий мороз. Свет фонарей распадался и не подсвечивал темные углы, отчего казалось, что Марк видит лишь часть мира.

— Нужно как с пластырем. Раз и все.

— А, — Катрис хмыкнула. — Ты бы тогда на пороге еще сказал.

— Я бы и сказал, если бы ты не пихнула меня в бок.

— Неужели не мог подождать? Провели бы вечер вместе. А потом и рассказывай свои новости.

Марк поднял брови.

— Да она и так поняла. Еще в мастерской.

— Списали бы на ваши … — она замялась.

— На что? — она остановился и развернулся к Катрис. — Почему я должен вообще оправдываться? Кира мне отказала, у тебя все налаживается. Разве я вам нужен? Мне кажется, нет. Это мое полное право, делать, что хочу. Никаких обязательств у меня нет.

Катрис напор не смутил, и она сама сделала шаг навстречу Марку.

— Нет, — один шаг на него, он не сдвинулся. — Я считаю, ты принял правильное решение. Не как галерист, конечно, но твой какой-никакой друг. Я говорю о деликатности. Не стоило вываливать такие новости скопом.

— А что я должен был сделать? Сначала сказать, что уезжаю загород, потом в другой город, а уже потом в другую страну? — он всплеснул руками. Негодование клокотало внутри. — Я вообще не понимаю, почему она так расстроилась. Есть я или нет, жизнь Киры особо не меняется.

Катрис закатила глаза.

— Вот дурак дураком. Как и подружка твоя. Поговорили бы хоть разок нормально, потом уж и решали.

— Уже наговорились.

Он отошел на пару шагов и втянул воздух. Холодный, отрезвляющий. Неужели и правда перегнул? Ошарашил без подготовки.

— Мне пора, — Марк последний раз взглянул на Катрис. — Если что-то будет нужно — звони.

Она покачала головой.

— Поговори с Кирой, — Катрис скрестила руки.

— Может и поговорю.

Он развернулся и зашагал прямиком в темноту.

Неужели не прав, и стоило подготовить Киру? Но разве он ожидал, что та отреагирует подобным образом?

Так будет лучше для всех, пытался убедить себя Марк. Киру отпустит хомут его влюбленности, да и глубоко в душе он надеялся, что и ему станет проще. Чувства пройдут. До сегодняшнего вечера, Марк был уверен, что уже начали проходить, а пустота заполнилась перспективами и сверкающим будущим. Но, увидев ее, замершую словно ледяная скульптура, первое, что захотелось сказать — я пошутил! Никуда я не еду, а остаюсь с вами.

Тут главное не сломаться и не отступиться.

А если она передумала? Мысль такая сладкая и шокирующая, что ему пришлось остановится. Прохожий позади врезался в спину и начал ругаться, но Марк не заметил.

Вдруг передумала?

Потряс головой, отгоняя наваждение. С чего? Прошла всего неделя. Написание картины подействовало? Вдохновение вернуло нечто утерянное?

Катрис права, нужно всего лишь поговорить.

Знакомые ступеньки пролетели одна за другой, он их перескакивал, едва держась за перила, а увидев дверь остановился. Глубоко вздохнул, и уже потянул руку к звонку, но увидел, что дверь приоткрыта. Странно, подумал он. Они ведь захлопнули, когда уходили.

Страх пронесся по венам. Неужели что-то случилось? Затаив дыхание, Марк тихо вошел внутрь, чтобы не пугать Киру. В гостиной все еще горел свет, дверь в спальню плотно затворена. Сделал шаг и остановился. Из кухни раздавались голоса.

— Не знаю, чем могу помочь, — проговорила Кира. — Картина, конечно, есть, но я только написала ее. Хоть бы на выставке раз показать.

— Покажите мне, — второй голос оказался незнакомым. — А потом выставляйтесь сколько хотите. Просто отметим, что картина уже продана.

— Тогда она привлечет меньше внимания, — тихо проговорила Кира.

— Почему же?

Марк сделала еще несколько шагов вперед, чтобы увидеть того, с кем беседует Кира. Мужчина сидел вполоборота, но Марк узнал его — владелец галереи, с которой Катрис заключила контракт. Кажется, он еще был писателем. На все руки мастер, очевидно. Марк хмыкнул и напугался. Вдруг услышат. Но разговор продолжался.

— Обычное дело, — ее голос казался мягким, слишком сильно подходящим к атмосфере полумрака. — Кому интересно смотреть на то, что и в теории они получить не смогут.

Мужчина тихо засмеялся.

— Хотите, тогда никому не скажем. Картина будет сверкать, привлекать внимание, а желающим ее купить останется надежда. Потом правда ее разрушим, но главное тут ощущение владения, а не само владение.

— Откуда вы вообще о ней так быстро узнали?

— Катрис поделилась радостью. Я выразил свои сожаления, что у вас пока творческий кризис, а она порадовала. Сказала, что картина уже есть.

Кира поднялась со стула и оперлась о кухонный столик, оказавшись вполоборота к Марку.

— Поете вы, конечно, как соловей. Для меня же логичнее подождать других вариантов. Повыгоднее.

Мужчина поднялся вслед за ней, подошел слишком близко, поставил руки по бокам от Киры. От чего та оказалась в ловушке. Марк хотел бросится, оттолкнуть его, но никакого отвращения или испуга на ее лице не было.

Он знал, секунда и поцелуются.

Быстро развернулся, хотел убежать, но опомнился. Тихим шагом вышел из квартиры.

Сколько раз можно обманываться? И никто в этом не виноват, кроме него самого.

Решив больше не медлить и секунды, он быстрым шагом отправился к Мари. Окончательного ответа от него еще не было, а значит именно сейчас, нужно хватать птицу удачи за хвост. Груз, который мог удержать его на земле, и не дать улететь в далекие края, спал сам собой, сдирая кожу, но это он переживет. Кира не расстроится, а Катрис поймет.

Шаг, второй, и вот он оказался у ее двери.

— Какая встреча, — открыла Мари. — Проходи.

И опять они пошли на кухню. Он жил в вечном дежавю.

— А я говорил, что Марк придет! — со стула поднялся молодой мужчина в сером вязаном свитере и черных штанах. Его руки были настолько длинными, что останься Марк в проходе, тот все равно дотянулся бы, чтобы пожать руку. Короткие светлые волосы были практически незаметны, все внимание приковывали крупные четкие черты.

— Петя, — Марк протянул руку в ответ. — Не ожидал тебя увидеть.

Когда Мари познакомила их, Петр ему сразу понравился. Длинный, гибкий, худощавый. Чем-то напоминал самого Марка. Тоже постоянно улыбался, но глаза холодные. Однако холод походил не на ледяную Мари, не готовую впустить в себя и толику чувств и эмпатии, а на Киру, обороняющуюся от мира. Может, именно поэтому Петр так к себе располагал. Да и глаза, как у Киры, карие.

— Я же говорил, что эти раздумья — всего лишь заигрывание.

— Никакое это было не заигрывание, — Марк присел на стул, снимая шапку. — Просто, наконец-то, решился. Теперь дел в столице не осталось, и я готов рвануть в неизвестность.

— Выглядишь измученно, — Мари протянула чашку чая в белой, блестящей кружке.

— Наверное, замерз просто, — Петя пристально на него взглянул, и на секунду Марку показалось, что он все знает. И про Киру, и про мастерскую, и про писателя, которого он был готов убить.

— Что же, — улыбнулся Петя и наваждение спало. — Готов собирать вещи и отправляться в путь?

— Готов.

Из квартиры Мари они вышли вместе. Петр настоял на том, чтобы проводить Марка до дома. Как только дверь захлопнулась за их спинами, Петр закурил.

— Хочешь? — он протянул сигарету.

— Не курю.

— Это хорошо. Но в Праге все курят. Туго тебе там придется.

— Как-нибудь справлюсь.

Петр ничего не ответил, лишь опять странно посмотрел. Половину пути они шли молча, смотря по сторонам. Марк вдыхал горький запах табака, а его спутник больше не бросил на него ни одного взгляда.

— Как вы вообще познакомились с Мари? — Марк разорвал затянувшуюся тишину.

— На одной из выставок. Она хотела купить картину, я картину хотел продать.

— Это было в Праге?

— Да, к тому моменту я там жил уже три года. Перебивался как мог, городок не для бедных. Она меня свела с парочкой человек, появилось много желающих купить мои работы. Вот и все.

— У вас что-то было?

— С Мари? — Петр усмехнулся. — Нет, женщины искусства не для меня. Про тебя спрашивать не буду.

— Как ты вообще оказался в Праге? — последнюю фразу он решил проигнорировать.

— Сел на самолет да прилетел. Ничего сверхъестественного.

Марк цокнул, а Петр опять улыбнулся, и стало понятно, что параллелей с Кирой оказалось больше, чем он думал. Грустная и уставшая полуулыбка так сильно ударила Марка, что ее лицо опять появилось перед глазами. Он, не останавливаясь, взял горсть снега и растер о лицо.

— Отучился я тут, — Петр будто ничего не заметил. — Поначалу искал работу, пытался что-то продать, но особо ничего не получалось. Тогда твоя галеристка еще не работала, но работал ее отец. Больше крупных мест не было. Картины ему не понравились, и я решил, что соглашаться на что-то меньшее не готов. Вот и рванул в Прагу.

— Почему в Прагу?

— Звучит красиво.

Кира

Кира громко захлопнула дверь за писателем, три раза дернула ручку, чтобы удостовериться, что заперто, а затем вернулась на кухню. Как она вообще могла подумать, что этот человек окажется тем самым? С другой стороны, жизнь жестко над ней шутила. Она ведь писала письма писателю. Вот он и оказался на пороге ее квартиры. А что именно за писатель, разве важно? Главное, что пришел.

Так может быть это все-таки Марк?

От злости к самой себе, Кира ударила по голым коленкам, бедрам, затем щекам. Как просто думать, что появится принц на белом коне и спасет такую несчастную тебя. Это и правда было бы великолепно. Но в какую же эгоистку можно превратиться в маленькой башенке, выбраться из которой можно очень легко — открой дверь и спустись вниз.

Писатель не был плохим человеком — он лишь не соответствовал картинке в голове. Марк стал запасным вариантом — раз писатель не подошел, можно тогда и вернуться. Но он этого совершенно не заслужил. Кто-угодно, но не добрый и поддерживающий Марк. Дома не оказалось никакого монстра, получается, и принца не существует.

А вот кто существовал, так это Марк. Он был рядом, а она так бессердечно его оттолкнула. Но это было честным. Таким же правильным, как и отсутствие попыток его удержать. Он заслужил не только Прагу, но и Париж, и Лондон, и даже Нью-Йорк.

Она ему не подходила. Светилась бы только ночью, когда большинство людей спали, не улыбалась незнакомцам и не любила перемен. Все это противоречило Марку в той же степени, что и подходило Кире. Она нашла свой дом, а для Марка дом был где-то впереди. Возможно, в Праге.

Единственное верное решение здесь — отпустить.

Глава 7

— Неужели нам придется расстаться вот так? — пальто Марка припорошило снегом. Мороз уже не обжигал, и в воздухе пахло весной, но жестокая зима никак не хотела уходить.

— Это не самый худший вариант, — Кира переминалась с ноги на ногу, не зная, что сказать.

Руки замерзли, и она спрятала их подальше в карманы. Марк предложил свои вязаные перчатки, но Кира отказалась.

Ей хотелось, чтобы слова, словно юркие птички, вылетали и парили вокруг Марка, рассеивая темный туман неизбежности, затягивающий их обоих. Возможно, не так уж это и плохо. Расставание должно быть пропитано печалью и солью. Туманное будущее слишком далеко, чтобы им утешится. Прошлое выскальзывает из рук, растворяясь в веренице воспоминаний, то ли реальных, то ли придуманных. А в настоящем они стоят вдвоем в облаке расставания на шумном вокзале в окружении незнакомцев, пьяных и сигаретного дыма.

Марк решил сначала попрощаться с отцом, привести подарков и расцеловать в обе щеки. Когда Кира спросила, почему бы не долететь на самолете, тот улыбнулся не так ярко, как всегда и сказал, что хочет попрощаться не только с отцом, но и со всей страной, а в самолете такого не сделаешь.

— Я буду звонить, — Кира подошла на шаг ближе, чтобы разглядеть глаза, в последний раз увидеть веселые искорки. Но Марк смотрел то поверх, на чернеющий за Кирой поезд, то в сторону, на провожающих.

— Не стоит.

— Мне жаль.

— А по мне было весело. Временами, конечно, больно, но оно того стоило.

— Что будешь делать?

— Рисовать, что же еще.

Он посмотрел ей в глаза. Кира чувствовала, что вся та мягкость, с которой на нее всегда смотрел Марк передалась и ей, и на короткий момент ее окатила волна спокойствия и любви. Марк стоял обрамленный солнцем, словно позолоченный. Будто сама судьба говорила, какая же ты идиотка. Но Кира ничего не могла с собой поделать. Она знала, что есть лишь один путь. И он ведет ее вперед.

Марк наклонился к ней, обдал щеку теплым дыханием и поцеловал. Крепко и быстро.

Раздался гудок поезда.

— Пора. Прощай, Кира.

— До встречи, Марк.

Перрон серел на фоне Марка, растворившегося в толпе.

Письмо последнее. К Писателю.

Мне казалось, лишь встречу тебя и сразу пойму. Пойму, что ты — тот самый. Теперь же я в этом не уверена. Вдруг ты родился несколько сотен лет назад и успел застать рыцарей, а я так некрасиво опоздала и пришла в мир технологий? А может быть ты на другом континенте, произносишь неизвестные слова людям, которые так не похожи на меня? Вдруг я прошла мимо, не заметив? Или разбила сердце, не зная?

Мне не известен цвет твоих глаз или волос. Высокий ты или низкий, часто смеешься или больше хмуришься. Любишь ли плохую погоду или тебе по душе яркий дневной свет. Не знаю твоего любимого времени года и совершенно не могу вообразить твой голос. И уж точно мне неизвестно, пишешь ли ты книги. Но все это неважно. Есть одна вещь, в которой я уверена с тех пор, как поняла, что ты где-то в неизведанном мире — и рано или поздно я пойму, кто ты, и встретились ли мы уже. Именно тогда я передам тебе письма.

Мои письма.

С любовью,

Кира