Моей любви посвящается

Пролог

Я бегу, не разбирая дороги, сама не зная, куда. Мимо пролетают коридоры, аудитории, удивленные лица студентов и преподавателей, но мне все равно. Ноги сами уносят меня прочь от аудитории, в которой сбылся мой самый страшный сон.

Он снова здесь. Снова в моей жизни после того, как отверг на глазах у всей школы. Глаза жжет от растекшейся от слез туши. Почему он преследует меня? Хочет сделать еще больнее? Бред, конечно. Кажется, я слишком высокого мнения о себе.

Но я больше не позволю ему сломать меня. Только не теперь. Но почему тогда я бегу по темным коридорам вместо того, чтобы посмотреть прямо в глаза? Наверное, я трусиха.

Остановившись у побеленной стены, я хватаюсь за нее рукой, чувствуя под пальцами шершавую штукатурку, и пытаюсь отдышаться. Дура. Убежала прямо в начале пары, еще и наорала на него, как истеричка. Прямо на глазах у всего потока.

Я едва не хлопаю себя рукой по лбу. И как теперь ходить на пары после такого унижения?

«Сжав зубы и натянув на лицо улыбку», — услужливо подсказывает противный голос разума в голове. И как бы мне ни хотелось его игнорировать, он прав.

Литературный институт — моя мечта. Как я могу отказаться от нее из-за дурацких чувств?

Я бью ладонью по стене и тут же чихаю от попавшей в нос пыли. Разворачиваюсь, чуть не сбив неожиданно вышедшую из-за угла девушку — сердце стучит где-то в висках, — и иду обратно к аудитории. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки.

Пусть он посмотрит, какой я стала! Пусть увидит, кого потерял!

Перед дверью аудитории я останавливаюсь, чтобы отдышаться и сделать вид, будто совершенно ничего не произошло. Пару секунд уходит на то, чтобы натянуть на лицо спокойствие. Но все же я шагаю вперед, открывая белую деревянную дверь, за которой меня ждет будущее.

— Извините за опоздание. Могу войти?

Я больше не боюсь своих чувств. Это он пусть боится.

Глава 1. Новенький

Класс литературы как всегда был заполнен голосами одноклассников — они обсуждали, как провели лето, смеялись с глупых шуток, выкрикивали непонятные слова. Звонок уже прозвенел, но учителя до сих пор не было. Впрочем, это и неудивительно — еще в конце прошлого года Лилия Дмитриевна расстроила нас новостью о своем уходе. Мы, конечно, порадовались за нее — пополнение в семье всегда здорово! — но не от всего сердца.

— Может, у нас пока не будет литры и русского? — предположила Вика, по своей дурацкой привычке постукивая ногой по полу.

— Да ну, за лето наверняка нашли кого-нибудь, — ответил Захар из-за ее спины.

Я закрыла глаза, не желая вливаться в диалог. Викина нога все стучала по полу, дергаясь в странном танце, и я боролась с желанием стукнуть по ней. Боже мой, всего третий урок второго сентября, а я уже хочу домой. Спать...

— Здравствуйте, ребята.

В одну секунду класс затих. Я распахнула глаза, не понимая, что происходит, и уставилась на вошедшего парня вместе со всеми.

Думаю, у нас была одна мысль на весь класс: «У нас новенький?»

Но прежде чем кто-то успел задать этот вопрос вслух, парень прошествовал мимо доски и сел прямо на учительский стул.

— Эй, ты с огнем не шути! Придет сейчас Еленка — тебе не поздоровится, — предостерег новенького Егор, сложив руки на широкой груди.

Я прищурилась, разглядывая «нового одноклассника». Шоколадного цвета волосы, чуть блестящие под шальными лучами утреннего солнца, спадали небрежными кудряшками на лоб и прикрывали чуть заостренные, почти как у эльфа, уши. Стоило мне перевести взгляд на его лицо, как золотисто-карие глаза посмотрели прямо на меня.

Я испуганно откинулась на спинку стула, делая вид, что мне очень интересен потолок, но могла поклясться, что губы его дрогнули в озорной улыбке.

— Как ваша фамилия? — снова заговорил новенький, обращаясь к Егору.

Тот расправил плечи и протянул ладонь, представляясь на манер Джеймса Бонда.

— Краснов. Егор Краснов.

Новенький кивнул и пожал руку Егору.

— Что ж, Краснов, приятно познакомиться. Меня зовут Дмитрий Алексеевич, я ваш новый учитель русского языка и литературы.

Казалось, что мир взорвался. По классу прокатилось дружное «ого!», тут же посыпались шепотки. Я буквально почувствовала, как глаза выкатываются из орбит, и непроизвольно уставилась на «новенького». Вот как... Такой молодой учитель? Да ему же лет двадцать от силы! Это точно шутка.

— И как же Дмитрия Алексеевича поставили на одиннадцатый класс? — насмешливо уточнила Вика, придвинувшись ближе к парте, чтобы было лучше видно шикарный бюст. Я закатила глаза, наблюдая эту сцену. Жаркова флиртует со всем, что движется, и это уже даже не мило и не смешно. Это похоже на отчаяние, ведь идеального парня она так все еще и не нашла.

— Можешь уточнить у Елены Борисовны, — улыбнулся в ответ новенький, закидывая ногу на ногу.

Он точно не учитель. Ведет себя так развязно, урок не начинает. Всего лишь глупая шутка кого-то из параллели, хотя сегодня далеко не первое апреля. Нужно будет рассказать им о нормальных пранках.

— Да ладно тебе рофлить, — фыркнула Вика, напуская на себя недовольный вид. Но я-то знала, что настала вторая стадия флирта — крючок. Боже, и для чего я вообще всю эту ерунду классифицирую в своей голове? — У тебя точно не учительский вайб.

— Ну, ребята, хотите верьте, хотите нет, но урок мы начинаем. Сегодня поговорим о том, что вы вообще любите читать. Но сначала отметимся. Сразу прошу меня извинить, если произнесу чью-то фамилию неправильно.

Нет, этот пранк зашел слишком далеко. Я следила за тем, как Дмитрий Алексеевич печатает на клавиатуре и изучала почти исподтишка его руки. Длинные изящные пальцы, выступающие голубоватые венки на кистях, широкие предплечья, виднеющиеся из-под чуть закатанных рукавов белой рубашки. Таких рук у подростков не бывает. Это руки мужчины. Я все больше сомневалась в своей теории.

— Абрамова Алиса. — Голос учителя вырвал меня из раздумий. Я обернулась, будто не училась с Алисой десять лет и не знала, как она выглядит.

— Здесь, — кивнула девушка, отбросив попавшую на лицо прядку светлых, почти белых волос. Я всегда завидовала ее копне густых длинных волос, которые она, кажется, за все десять лет ни разу не стригла, и потому кончики сейчас свисали почти до пола.

— Антонян Давид.

Этого паренька перевели к нам в прошлом году из соседней школы, потому что там не оказалось десятых классов. Черноволосый, чернобровый и черноглазый Давид выглядел гораздо старше своих лет, и мы тогда решили, что у нас новый учитель. Забавно, что в этом году ситуация повторилась в точности да наоборот.

— Жаркова Виктория.

— Я на месте, — обольстительно улыбнулась подруга, помахав учителю пальчиками. Я снова закатила глаза.

— Хватит уже так себя вести, — прошипела ей, схватив за рукав блузки. Она лишь невинно похлопала голубыми глазками в ответ. — Вик, правда, с учителем флиртовать — это уже чересчур.

— Да никакой он не учитель, — фыркнула подруга, вырывая рукав из моих пальцев. — Сень, ну ты не видишь, что ли? Это же стопроцентно пранк. Причем не самый удачный.

Я с сомнением глянула на Дмитрия Алексеевича, который продолжал называть фамилии одноклассников и что-то записывать в блокнот.

— Откуда тогда у него доступ к журналу?

— Да это кто-то из «бэшек» дал ему инфу. Может, он и не школьник, но не препод точно. Наверное, чей-то кореш-студент, — вклинился в наш тихий спор Захар.

Что ж, логика есть. Но все-таки до конца я не верила — слишком уж этот новенький уверенно себя вел. Вот бы как-нибудь проверить... Самый простой способ — пойти к Елене Борисовне и спросить напрямую, но с завучем связываться никто не захочет, а я не то чтобы сильно хочу лезть на рожон.

— А давайте устроим ему провокацию, — предложила Вика и хитро улыбнулась, бросив взгляд в сторону учителя. — Я подойду к нему после урока, пофлиртую... Если поведется — точно не учитель!

— Идея супер, — согласился Захар.

— Вы какой-то бред несете, — недовольно фыркнула Даша за моей спиной, и Захарчик тут же пустился в бурные споры.

Но я уже не слушала. А ведь правда, это отличная возможность убедиться, что Дмитрий Алексеевич действительно учитель. Не станет же он приставать к несовершеннолетней? А если станет и действительно окажется учителем — так всем лучше, еще извращенцев не хватает в нашей школе.

— Согласна. После урока проверим, — прошептала я Вике. В груди что-то зарождалось... интерес? Интрига? Но поразмышлять об этом мне не дали.

— Яковлевой Есении нет? — Новенький осматривал класс, будто сканируя каждого (а может, вспоминая).

Я потрясла головой, от чего черная челка упала на глаза, и ответила:

— Здесь.

— В облаках витаете, Есенин? — прищурившись, поддел меня учитель. Я от удивления не сразу нашлась, что ответить, и Дмитрий Алексеевич меня опередил: — Гой ты, Русь моя родная. А ваше какое любимое стихотворение?

— Э... ну... — только и смогла выдавить я, совсем расстерявшись.

А новенький заливисто рассмеялся, от чего весь класс уставился на него с непониманием, и махнул рукой.

— Не переживайте вы так. Подумайте. На следующем уроке спрошу еще раз.

Мне почудилось, или он со мной... флиртовал? Нет, точно бред. Но эта мысль заставила меня усомниться в своем убеждении. Может, он все-таки не учитель?..

Урок прошел на удивление живо и даже весело. К концу занятия ребята расшевелились и с удовольствием поддерживали диалог с Дмитрием Алексеевичем, рассказывали о прочитанных книгах и смеялись. Я же молчала, не сводя с учителя взгляда. Все думала о дилемме и несколько раз пропустила его вопросы. Блин, нужно собраться. Я ведь обожаю литературу, почему веду себя как отсталая? Могла ведь порассуждать над «Цветами для Элджернона» или «Скорбью Сатаны», ну или, в конце концов, рассказать о своих впечатлениях от новой книги Виктора Пелевина. Но момент упущен. И впечатление, наверняка, уже не изменить.

— Ну что, за дело? — шепнула мне Вика и, подбоченившись, направилась к столу Дмитрия Алексеевича.

Точно, дело! Я сделала вид, что никак не могу собрать выпавшие учебники, и краем глаза наблюдала за сценой.

— Дмитрий Алексеевич, а не расскажете мне о... — Вика склонилась ближе к учителю, почти касаясь грудью его плеча, — нашей программе на этот год?

Мужчина, откинувшись на стуле подальше от Жарковой, улыбнулся по-доброму, как улыбаются милому котенку на улице.

— Виктория, — начал он, от чего подруга заулыбалась — запомнил! — Я вижу, что вы делаете. Но прошу меня простить, я все-таки заинтересован в девушках моего возраста.

Ого, вот так сразу и жестко! Я едва не присвистнула, наконец собрала рюкзак и быстрым шагом вышла из класса. Все, что мне было нужно, я услышала, а наблюдать за наивными попытками Вики привлечь его внимание мне не хотелось.

К моему удивлению, вышла она спустя несколько секунд.

— Я все еще не верю, что он учитель, — недовольно фыркнула девушка и потрясла рыжим каре. — Может, просто импотент?

— Все, я больше не хочу это слушать!

Я развернулась на невысоких каблуках и пошла по коридору к лестнице. Вика со смехом догнала меня уже у выхода.

— Да ладно тебе! Чего ты так завелась?

Я возмущенно фыркнула.

— Это абсолютное неуважение. Твоя же провокация и доказала тебе: он учитель! А ты продолжаешь так себя вести.

Злость кипела внутри, словно магма, и грозила вот-вот вылиться наружу — прямо на лучшую подругу. Но та словно и не замечала моего серьезного настроя — взяла за руку и перевела тему. Она долго болтала о новом камбэке ее любимой кей-поп группы, недавнем появлении айдола на публике и о чем-то еще. Не выдержав, я вздохнула и зашагала быстрее, оставляя Вику позади, не в силах слушать весь этот бред. Зашла в туалет, чтобы отдышаться и придти в себя. До урока осталась всего пара минут.

— О, Есения! Тебя как раз ищу, — неожиданно прозвучал рядом со мной голос.

Я дернулась и глянула на Лизу — дежурную из «б» класса. Кивнула, мол, что такое?

— Новый учитель литературы просил передать, — улыбнулась розовощекая девушка, протягивая мне дневник чтения. — Ты забыла в классе.

Я приняла блокнот и с гулко колотящимся в груди сердцем притянула его к себе. К обложке была приколота маленькая бумажка. Руки почему-то задрожали. Я отколола лист и вчиталась в изящный почерк:

«Есения, вы забыли дневник. В вашем анализе "Легкого дыхания" на странице 13 интересная мысль, но спорная. Готовы ли вы её отстоять на следующем уроке? Д.А.»

Ни привет, ни пока. Хотя в его случае скорее «здравствуйте» и «до свидания». И зачем он вообще прочитал мой дневник? Внезапно я почувствовала себя голой, будто он залез в самое личное. Но одновременно почувствовала... гордость?

Звонок оглушил, словно колокол. Я испуганно выронила лист, тут же подобрала, запихнув в карман брюк, и побежала в класс физики, пообещав себе разобраться с этим позже.

Глава 2. Литературная дуэль

Следующие несколько дней я думала о записке Дмитрия Алексеевича, листала дневник и снова и снова перечитывала «Легкое дыхание» Бунина, чтобы на следующем уроке литературы не упасть в грязь лицом. Грязевые маски, может, и полезны, но точно не в моем случае.

К четвергу, когда по расписанию должен был быть урок литературы, я уже, кажется, наизусть знала рассказ и могла привести в аргумент любую цитату оттуда. Оставалось только не спасовать перед вызовом учителя.

— Ну что, прочитали Бунина? Бэшки сказали, что на прошлом уроке обсуждали несколько рассказов из списка, — Захар вприпрыжку обнял нас с викой за шеи.

— Ой, отстань, — фыркнула подруга, дернув плечами, но легкую улыбку скрыть не смогла. Пусть Вика и делает вид, что Захарчик ей неприятен, я-то знаю, что нашу компанию она нежно любит.

— Смотри, разочаруешь Новенького, — пожурил ее друг и обратился ко мне: — Сень, а ты читала?

— Сколько раз я просила не называть меня так, а, Ивашка? — Я закатила глаза, чуть сбиваясь с ритма шага и запинаясь, но Захар поддержал меня в вертикальном положении. — Читала, конечно.

Не стала упоминать, что читала-то я уже раз двадцать. И не только «Легкое дыхание», но и остальные рассказы из списка. Почему-то хотелось удивить Дмитрия Алексеевича, показать, как хорошо я владею словом и могу рассуждать о литературе.

— Новенького впечатлить хочешь? — прищурилась Вика, когда мы остановились и присели на подоконник в коридоре.

У меня запылали щеки. Почувствовала себя преступницей, скрывающей улики. Ведь записка, наш с Дмитрием Алексеевичем секрет, грела и подгоняла меня все эти дни, а теперь меня словно рассекретили.

— Просто люблю литературу, — пожала я плечами, сделав как можно более расслабленное лицо.

Захар с серьезным видом кивнул.

— Вы чего тут стоите? — окликнул нашу маленькую компанию Никита Эйсман, как всегда в своих модных очках с прозрачными стеклами. — Звонок через минуту.

Ноги почему-то дрожали, пока мы быстрым шагом шли к классу литературы и русского, а сердце трепетало. Но когда мы вошли в класс вместе со звонком, я усилием воли заставила себя успокоиться и выровнять дыхание. Я не имею права облажаться сегодня.

Я предполагала, что рассказы Бунина вызовут бурные обсуждения, но вовсе не ожидала, что обсуждение «Легкого дыхания» превратится в дебаты, единственными участниками которых были мы с Дмитрием Алексеевичем.

— «Легкое дыхание» — это гимн жизни, но и страшное предупреждение. Бунин показывает, что одна лишь стихийность, без внутреннего стержня и осознанности, ведет к саморазрушению. Жить только порывом — опасно. Нужен баланс между дыханием и разумом, — заявил учитель мягко, глядя на меня почти по-отечески, от чего я вспыхнула в который раз и поспешила высказать свою позицию — может, чуть переборщила с эмоциями, но по-другому не могла.

— А я думаю, Бунин на стороне Оли! Он любуется ей. Он написал не предупреждение, а оправдание. Вы говорите «баланс», «разум». А по-моему, это просто слова для страха. Бояться прожить коротко, но ярко, и поэтому выбрать долгую, но серую жизнь? Лучше «легкое дыхание», которое перехватили, чем вообще не дышать! Я бы хотела написать такую же историю — не осуждающую, а воспевающую смелость быть живой, какой бы ни была цена.

Весь класс стал немым свидетелем нашей литературной дуэли, которую обещала мне записка Новенького. И я чувствовала себя почти Онегиным. Лицо пылало от жара, с которым я боролась за Олю, тело так и норовило вскочить. Энергия переполняла меня, и хотелось продолжать дискуссию до вечера, пока Дмитрий Алексеевич, наконец, не примет поражение.

— Вы романтизируете саморазрушение, Есения, — вдруг тихо сказал мужчина, глядя прямо на меня. Между бровей его залегла складка, но в глазах я видела огонь интереса.

— А вы боитесь его! — выпалила я, почти крича, и в классе вдруг настала пугающая тишина. Я добавила уже тише, глядя Дмитрию Алексеевичу прямо в глаза, в которых отражалось удивление: — Поэтому и считаете, что нужен «стержень». Может, иногда нужно дать себе возможность просто дышать?

Несколько секунд Дмитрий Алексеевич молчал, отведя взгляд к окну. Затем вдруг спокойно, без следа прошлого замешательства, произнес:

— Спасибо за ваше мнение, Есения. Кто еще хочет высказаться?

До конца урока он больше не обращал на меня внимание. В груди поселился камень, пока еще крохотный, но ощутимый. Он что, обиделся на меня? Посчитал, что я перешла границы?

Впрочем, может, и перешла. Не стоило мне так фамильярничать и переходить на личности. Вот я дура. Теперь впечатление точно испорчено.

Сердце колотилось где-то в горле.

— Есения, — его голос прозвучал ровно, без тени упрека. Я недоверчиво подняла на него глаза. — Наша с вами дуэль получилась очень интересной.

Я замерла, ожидая продолжения в духе «но так вести себя недопустимо».

— Я открываю литературный клуб в вашей школе. — Он чуть улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — Не хотите стать участницей?

Весь мой заранее заготовленный спич про «простите, я больше не буду» застрял комом в горле. Он... не злится? Он предлагает мне... клуб?

Хочу. Конечно, хочу! Больше всего на свете. В нашем маленьком городе не так много мест, где можно обсуждать книги. А это... это не просто клуб, это клуб с ним! Но этот взгляд, эта внезапная близость... Нет. Не могу. Снова сорвусь, наговорю лишнего, и станет еще хуже. Пусть лучше все останется как есть. Отступлю первой и смогу сохранить хоть каплю достоинства.

— Нет... Спасибо, — выдавила я, глядя куда-то поверх его плеча. Голос мой звучал неестественно хрипло. — Я... я очень занята. К ЕГЭ готовлюсь.

И, развернувшись, быстрым шагом вышла из класса. На мгновение мелькнуло его лицо — странное выражение, ни капли бывшего интереса или радости. Удивление? Разочарование? Плевать. Я не стану, как Вика, гоняться за учителем, пусть он и заинтересовал меня своей любовью к литературе, так похожей на мою.

Но кое-что я все-таки сделаю. То, о чем он никогда в жизни не узнает.

Вернувшись домой под вечер, я чмокнула маму, которая, напевая незнакомую мелодию, готовила пирог, в щеку и побежала в свою комнату. Готовиться к урокам — версия для родителей. На самом же деле я открыла ноутбук и создала новый файл. Как же назвать?.. Ладно, над названием подумаю позже. Главное — начать, это твердят абсолютно все писатели, на которых я подписана.

Но начать не получилось ни через час, ни через два. Я сидела перед чистым листом, а в голове звенела пустота. Будто мне нечего было сказать читателям. По дороге домой мне казалось, что история уже живет в моем сердце, осталось только дать ей свободу и переложить на экран компьютера. Но теперь...

На глаза наворачивались слезы. Неужели я правда так никогда ничего и не напишу? Неужели мне правда... не стать писателем? Всхлипнув, я зажмурилась, чтобы дурацкие слезы не потекли вместе с тушью.

Успокойся, Есения. Просто дыши. Попробуешь позже. Может, история просто не до конца еще сформировалась.

Несколько секунд я просто дышала. Вдох через нос — пауза — выдох через рот. Так учили нас на курсах самопомощи в психологическом центре, куда я как-то случайно забрела.

Это немного отрезвило. Я открыла глаза и кивнула своим мыслям. Точно, нужно сконцентрироваться на чем-то другом, и в нужный момент история придет. Обязательно.

В этот момент на телефоне, лежавшем рядом, ярко вспыхнул экран. Уведомление из школьного чата. Я машинально провела по нему пальцем, не в силах оторваться от своего отчаяния.

Сообщение было от Дмитрия Алексеевича. Он скинул список литературы для будущего клуба. Я уже хотела отложить телефон, как взгляд упал на следующее сообщение. Без слов. Просто ссылка.

Это была статья о творческих кризисах великих писателей. В ней говорилось, что «первая ступень к подлинному творчеству — это не умение писать, а мужество пережить экзистенциальный ужас перед чистым листом». Словно он знал. Словно он видел меня насквозь и бросал спасательный круг через километры. Я была уверена почти на сто процентов, что сообщение предназначалось мне.

Я снова посмотрела на мигающий курсор в пустом файле. Он все еще пугал меня. Но теперь я знала, что это не только мой личный ад. Это общая участь всех, кто однажды осмелился что-то создать. И этот крошечный знак — что он где-то там думает обо мне, — согрел что-то ледяное внутри. Я уставилась в белый экран и написала прямо в документе: «ПРОБА ПЕРА».

Внутри все горело, когда я закончила первый нестройный, абсолютно несвязный текст, который разлетелся почти на десять страниц. Стрелки на часах смотрели на меня почти осуждающе: «Уже почти двенадцать ночи, Есения! Спать пора!»

Но мне не хотелось спать. Глаза горели от напряжения, но руки сами продолжали порхать над клавиатурой. Но стоило мне вернуться в начало, как запал тут же исчез.

Первый абзац был настолько ужасным, что хотелось сейчас же его удалить, но я заставила себя убрать руки от клавиши space. Начала править, перефразировать, но вскоре поняла, что теперь он по смыслу совершенно не сочетается со вторым и третьим. И так происходило почти на каждой странице.

Я ужасный писатель. Наверное, мне не суждено стать мастером. Раскатала губу, ага.

Но писать хотелось. Очень сильно. Почти всю ночь я не могла уснуть, думая о файле с недописанной главой. Утром, по дороге в школу, я по привычке зашла в канал любимой писательницы Ниты Коффман, и меня вдруг озарило.

Вот же оно! Самый лучший способ писать, когда придет вдохновение, и не корить себя за написанное. Я создам блог и буду писать короткие посты. А когда-нибудь, может, буду публиковать там свою настоящую книгу!

Эта мысль так обрадовала меня, что весь оставшийся день улыбка не сходила с лица, и друзья смотрели на меня с подозрением.

— Ты в порядке, Есь? — уточнил Захарчик, тыкая в меня вилкой, когда мы сидели в столовой на большой перемене. — У тебя точно не истерика там какая-нибудь?..

Я активно помотала головой и уставилась в телефон, с экрана которого на меня смотрела новая (и первая!) аватарка моего канала. Несколько перемен подряд я боролась с нейросетями, а потом с фоторедакторами, чтобы получилось интересно и качественно. Теперь с квадратной картинки на меня смотрела черноволосая девочка в стиле Дисней с печатной машинкой и огро-омной улыбкой на все лицо. Ну, вылитая я!

— Да брось ты уже его! — пробурчала Вика, вырывая телефон из моих рук. Стоило ей глянуть на экран, как лицо ее изменилось с недовольного на удивленное. — Ой, ты что, канал в телеге завела?

— Да... только никому не говори, ради бога! — попросила я, сложив руки в умоляющем жесте.

— Оки. Но подпишусь все равно. И Захарчик тоже.

Парень с готовностью кивнул, от чего коричневые кудряшки подпрыгнули.

— Конечно! Как называется?

— «Дневники Есенина». Я тебе ссылку скину, — коротко отозвалась я, чуть смущаясь впервые называть канал вслух. Это так... непривычно. На языке перекатывалась горечь вперемешку с сахарной радостью.

Кажется, наступала новая пора моей писательской жизни. И от осознания этого сердце трепетало сильнее.

Глава 3. Проба пера и прочие катастрофы

Сегодня на литературе обсуждали Куприна. Никогда не любила его творчество — мне кажется оно слишком образным, будто бы даже хвастовством. Но поспорить ни с кем не удалось, грустно. Даже Учитель поддержал мою позицию. А вы что думаете о рассказах Куприна?

Написала и осеклась. На канале всего три подписчика, считая меня. Почему же я тогда так боюсь выложить первый пост? Неужели здесь то же самое, как и со «страхом чистого листа»? Но там я справилась, и здесь справлюсь.

Неглядя нажала на синий «самолетик», и пост улетел в канал. Ну, вот и все. Первый шаг сделан. А что дальше-то?

Глядя в экран телефона, я вдруг поняла, что понятия не имею, как раскручивать канал. Как сделать так, чтобы люди начали на меня подписываться?

Следующие несколько часов до самой ночи я провела в каналах известных писателей и писательниц, на которых уже была подписана или о которых я узнала из каналов других. Понять, в чем суть продвижения в телеграме, оказалось сложнее, чем я думала. К одиннадцати голова уже жутко болела, и я откинулась на кровать со вздохом.

— Сеня, ты сделала уроки? — Мама, как всегда, вошла без стука, широко распахнув дверь. К сожалению, в моей семье понятие «личное пространство» не просто не распространено, кажется, его не существует вовсе.

— Блин, уроки! — прошипела я, откидывая телефон, и прыгнула за рабочий стол, открывая электронный дневник. Вкладку с будущей книгой пришлось закрыть, но сейчас важнее сделать всю домашку.

— И чем ты занималась весь вечер? — возмущалась мама, шаркая по комнате любимыми розовыми тапочками — и почему она так любит в них ходить? Мы с папой всегда босиком, полы же теплые.

Я не ответила, погрузившись в решение логарифмов. Шарканье тапочек все раздавалось за моей спиной, и в какой-то момент я не выдержала — развернулась и сказала:

— Мам, ну хватит! Иди спать уже, а.

Светлые брови удивленно поднялись, а после нахмурились. Тонкие губы скривились — вот-вот начнется проповедь. Блин, и зачем я вообще что-то говорила. Сейчас застряну тут до двух часов и даже не смогу домашку делать под ее причитания.

— Разве мы с папой воспитывали тебя такой неблагодарной? Мать прогоняет! Весь вечер в телефоне своем сидела, про уроки не думала, а теперь мать ей мешает!

Я закрыла уши руками, чтобы не слушать одно и то же уже в сотый раз. Лист тетради с логарифмическими формулами плыл перед глазами. Хотелось только одного — лечь спать и проснуться уже без этих проблем. Взрослой, самостоятельной, желательно известной писательницей.

— Бери пример со своей старшей сестры! — возмущенно повысила голос мама, подойдя ближе ко мне. Видимо, поняла, что я ее не слушаю. — Аня уже университет закончила, работает, а не в телефоне вечно сидит!

Не стала говорить, что Аня, вообще-то, из другого поколения — все-таки на десять лет меня старше. Мама все равно не поймет и будет гнуть свою линию. Что, собственно, и происходило сейчас.

— Мне это надоело! Еще раз увижу, что вместо уроков и подготовки к экзаменам в телефоне сидишь — будешь с кнопочным ходить!

Она развернулась и, махнув полой халата, прошаркала из моей комнаты прочь. Я смотрела ей вслед, удивленно подняв брови. Как-то быстро она сегодня.

Я вернулась к решению логарифмов и легла спать, кажется, только под утро, часа в три. Утром, конечно же, проснулась разбитой и совершенно потерянной, но первым делом полезла проверять статистику канала и моего первого поста.

И... ничего. Ну, точнее, не то, что я себе напридумывала. Мне казалось, что за ночь ситуация изменится глобально, но на посте было всего три реакции — одна из них моя, а в канале прибавилось всего два подписчика благодаря моим вчерашним комментариям под постами других писателей и блогеров.

Разочарованная, я решила пока больше не писать посты и сконцентрироваться на учебе. Тем более, что последним уроком сегодня стояла литература, и сердце стучало где-то в животе, стоило мне подумать об этом.

Не знаю, каким чудом я дождалась очередной урок с Дмитрием Алексеевичем. Перед началом занятия мы все сдали тетради с сочинениями на тему «Искусство в рассказах Куприна». Живот крутило от волнения — учитель впервые прочтет написанное мной. Как он отреагирует? Жаль, что узнаю я об этом только на следующем уроке.

— Ну что, юные писатели, все справились с сочинениями? — начал Дмитрий Алексеевич, оглядывая класс с прищуром.

— Дмитрий Алексеич, я тетрадь забыл... — протянул Степа Михеев своим грубоватым голосом так трагично, что я прыснула. Его широкое лицо, обрамленное русыми волосами, выражало глубочайшее раскаяние.

— Вижу, ваш главный литературный инструмент отправился в вольное путешествие, — усмехнулся учитель, глядя прямо на Степу. — Надеюсь, его "Одиссея" завершится к следующему уроку, и мы, наконец, сможем воочию увидеть весь ваш писательский запал.

По классу прокатились смешки. Степа неловко улыбнулся и поднял плечи, то ли пытаясь спрятаться, как цыпленок, то ли радуясь, что учитель не стал его ругать, как обычно бывало на других уроках.

— Прежде чем мы с вами продолжим обсуждать литературу двадцатого века, я сделаю небольшое объявление. Уже на следующей неделе начнет работу литературный клуб, в котором мы с вами во внеурочное время сможем обсудить волнующие вас произведения современной и классической литературы. — Мне показалось, что сердце сделало кульбит, когда Дмитрий Алексеевич посмотрел прямо на меня. Но взгляд его задержался всего на секунду, чтобы затем перейти на других учеников. Вздох получился каким-то разочарованным, и Вика покосилась на меня, но ничего не сказала. — Призываю присоединиться тех, кто хочет рассказать о своей любви к книгам и порассуждать о судьбе литературы в наше время. Записаться можно будет после урока у меня. А сейчас я готов ответить на все вопросы касаемо клуба.

— А обсуждать книги любых жанров можно? — спросила Вика, подперев голову рукой и чуть наклонившись вперед — так, чтобы грудь ее лежала на парте. Ну, вот опять! Я даже отвернулась, не в силах смотреть, как подруга снова флиртует с учителем.

— Любых, — произнес Дмитрий Алексеевич, и в голосе его послышались усталые нотки. Или, может, только мне послышались, потому что лицо его оставалось все таким же спокойным и доброжелательным. — Но в пределах разумного, конечно. И возрастного ограничения.

— Ну, если говорить о возрастном ограничении, то многие произведения из списка литературы мы проходить не должны, — заметил Лева — наш рыжий талисман класса, который всегда вносил в жизнь класса глас разума.

Дмитрий Алексеевич улыбнулся и кивнул, соглашаясь с доводом Ефремова.

— Увы, мой милый друг, не мы решаем, что нам проходить. Будь моя воля, вместо половины произведений мы бы проходили современную литературу или менее популярные классические книги. Но имеем, что имеем.

Сегодняшний урок был посвящен рассказам Леонида Николаевича Андреева, и я не могла дождаться своей очереди, чтобы высказаться о любимом произведении. Стул показался шипастым, и я ерзала на нем, не в силах сидеть спокойно.

— Да хватит уже! — прошипела Вика, дергая меня за рукав. — Я понимаю, что тебе неймется поскорее произвести впечатление на Новенького, но ты б хоть немного скрывалась.

Слова Вики зацепили что-то незримое в душе, и внутри вспыхнул стыд вперемешку со злостью. Я постаралась успокоиться, чтобы не ссориться с лучшей подругой, хотя обида зашевелилась на краю сознания.

— Не говори ерунды, — только и ответила я ей шепотом, не сводя глаз с учителя.

— Девочки, потише, я не слышу учителя, — недовольно сказала Даша громче, чем мы с Викой разговаривали, и, конечно же, это привлекло внимание Дмитрия Алексеевича.

— Кажется, у Виктории, Есении и Дарьи споры жарче наших. Может, кто-то из вас хочет рассказать о своем любимом рассказе, девушки? — Взгляд учителя скользил по нам троим, и я опустила глаза, встретив золотисто-карий омут.

Пока вопрос висел в густом теплом воздухе класса без ответа, я закрыла глаза и, стараясь отгородиться от Вики, шелестящего шума одноклассников и стыда перед учителем, сделала глубокий вдох.

Открыла глаза, устремляя взгляд прямо на Дмитрия Алексеевича. И в золотисто-карем омуте его глаз я увидела то, что искала — интерес, поддержку и приглашение к диалогу.

«Соберись, Есения. Настоящий писатель не должен бояться своих мыслей».

Чтобы не струсить и не передумать, я взметнула руку и четко, громко произнесла:

— Я хотела бы высказаться.

Учитель слегка кивнул — мне показалось, что только для меня, как бы поддерживая, и улыбнулся.

— Прошу вас, Есения.

Я наконец выдохнула воздух из легких и сконцентрировалась на лице учителя, но в глаза смотреть все-таки не решилась.

— Мой любимый рассказ Андреева — «Иуда Искариот».

Замолчала на секунду, подбирая нужные слова, и почти физически ощутила тишину, наставшую в классе.

— Меня в нём поразила не история предательства, а то, как Андреев заставляет нас усомниться в самой природе правды и лжи. Он не оправдывает Иуду, но... он показывает его как единственного, кто осмелился увидеть людей без прикрас.

Я подняла глаза и встретила его взгляд — внимательный, без тени насмешки. Это придало мне смелости.

— Вспомните, как он говорит о людях... — я на секунду закрыла глаза, мысленно перелистывая страницы, и процитировала по памяти, стараясь, чтобы голос не дрогнул: — «По рассказам Иуды выходило так, будто он знает всех людей, и каждый человек, которого он знает, совершил в своей жизни какой-нибудь дурной поступок или даже преступление. Хорошими же людьми, по его мнению, называются те, которые умеют скрывать свои дела и мысли; но если такого человека обнять, приласкать и выспросить хорошенько, то из него потечет, как гной из проколотой раны, всякая неправда, мерзость и ложь».

В классе повисла гробовая тишина. Кто-то сзади ахнул. Я поспешила добавить, обращаясь уже прямо к Дмитрию Алексеевичу:

— Мне кажется, Иуда не просто циник. Он — разочарованный идеалист. Он так отчаянно хотел, чтобы люди были чистыми и святыми, как его Учитель, что, не найдя этой святости, возненавидел всё человечество за его несовершенство. Его предательство — это чудовищный эксперимент, попытка сорвать маски и доказать, что под ними нет ничего святого. И самое страшное... что он в итоге оказывается прав. Все апостолы разбегаются, отрекаются. И только он один остается с этой горькой, ужасающей правдой, которую не может вынести.

Я замолчала, внезапно осознав, что сказала слишком много и слишком страстно. Но Дмитрий Алексеевич не сводил с меня глаз, и в его золотисто-карих глазах я увидела не осуждение, а глубокую, серьезную мысль.

— Вы говорите о чрезвычайно важном парадоксе, Есения, — наконец произнес он, и его тихий, четкий голос прозвучал особенно громко в наступившей тишине. — О цене, которую платит тот, кто решает смотреть на мир без иллюзий. Спасибо вам. Вы затронули самую суть.

Звонок оглушил и отрезвил. Я дернулась, сметая оцепенение, и стала быстро сметать все со стала в рюкзак. Лишь бы побыстрее выйти из класса и не остаться наедине с Дмитрием Алексеевичем. Теплые разряды все еще блуждали по телу после моей «исповеди», но я не была готова столкнуться с его мнением прямо сейчас.

И, словно прочитав мои мысли, учитель не стал меня задерживать. Он и сам быстро собрался и вышел из класса, будто куда-то спешил. В руках его я заметила знакомую бордовую обложку с белой надписью посередине — свою тетрадь по литературе. Улыбка сама растянулась на лице.

— Ладно, признаю, ты просто любишь литературу, — фыркнула Вика, толкая меня плечом. — Пошли уже.

Я отмерла и поспешила за подругой, стараясь выкинуть из головы свой монолог на уроке. Но он все крутился и крутился, и я чувствовала какую-то странную гордость за саму себя.

— Видела бы ты свое лицо, — хихикнула Вика, повернувшись ко мне, пока мы спускались на первый этаж. — Ты прямо... как будто в экстазе была, пока рассказывала про этого Иуду.

— Ну хватит, — пробормотала я, смущенная ее словами.

— Не хватит! Это было круто, подруга. Слушай, а может, тебе то же самое в канал написать?

Я удивленно посмотрела на нее. Блин, и правда, как я не подумала! Это же может стать отличным постом-анализом.

— Возможно, — уклончиво ответила я, надевая легкий тренч и переобуваясь в осенние ботинки.

Вика подняла указательный палец.

— Не возможно, а точно! Чтоб сегодня же написала пост, я вечером проверю.

Я кивнула, чувствуя, как в груди расползается тепло. Как же хорошо, что у меня есть Вика и Захар. Что бы я без них делала?

Вечером, расправившись с домашними заданиями и поручениями мамы, которые хоть и звучали бредово, но были неукоснимо исполнены («Сходи в магазин за солью, Есения! И по пути еще пирожки возьми, папе сладкого захотелось»), я наконец смогла посвятить немного времени каналу. С утра ситуация не изменилась — на посте было все так же три реакции-сердечка, пять просмотров и один комментарий от Вики.

Собравшись с мыслями, я принялась писать пост про «Иуду Искариота», стараясь вспомнить все интересные мысли, которые высказывала на уроке. Когда слова иссякли, я пробежалась по тексту, проверяя пунктуацию и орфографию, и нажала на синий самолетик, отправляя пост в свободный полет.

И тут же переключилась на чужие каналы, чтобы не заходить каждую секунду и не проверять статистику нового поста. Около часа я переписывалась в комментариях с авторами и читателями других каналов, а потом все-таки вернулась на свой.

И замерла.

Под постом висел один комментарий, но на этот раз не от Вики. Неизвестный мне аккаунт с до жути банальным ником писал:

Кафка из шкафа: Спасибо за интересный пост. Возникает вопрос: а был ли у Иуды другой способ проверить свою гипотезу? Или предательство — единственный возможный в его картине мира язык, на котором он мог заговорить с человечеством?

Неужели кто-то и правда заинтересовался моими мыслями? Кому-то понравился мой текст?

Окрыленная, я тут же ответила на комментарий. Пальцы запорхали над клавиатурой ноутбука, выстукивая бешеный ритм моего сердца:

Есения | Подружка Бунина: Спасибо за такой глубокий вопрос. Думаю, вы правы — для Иуды другого языка, вероятно, не существовало. Его собственное сознание стало той ловушкой, из которой не было выхода, кроме тотального разрушения. Он был пленником собственной ужасающей правды и действовал как пленник — отчаянно и разрушительно. Возможно, в этом и есть его главная трагедия.

И уставилась в экран, ожидая ответа. Он последовал так быстро, будто собеседник тоже сидел в комментариях, дожидаясь моего сообщения.

Кафка из шкафа: Я довольно редко встречаю тексты, где интеллектуальная смелость сочетается с такой эмоциональной честностью. Вы не просто анализируете персонажа, вы вступаете с ним в диалог, и это, как по мне, и есть настоящая любовь к литературе. Буду ждать анализы других произведений с нетерпением.

Казалось, что я сейчас умру на месте от переизбытка чувств и аритмии. Сердце не хотело останавливать свой бешеный скач, а тело размякло, горело и вообще не хотело функционировать.

Боже мой, неужели это правда произошло? У меня появился первый... читатель?

Но счастье мое длилось недолго. Когда я открыла комментарии спустя полчаса, там остался только мой ответ, ни следа анонимного «Кафки», а по запросу его ника телеграм выдавал «Нет результатов».

Я разочарованно откинула телефон и легла спать, чувствуя жгучую обиду в груди. Первый же читатель испарился, словно его никогда и не было.