Моё Солнце
Глава 1
Бог жестокий.
Бог кровожадный.
Бог равнодушный.
Бог карающий.
Бог пылающий.
Бог Солнца.
Он никогда не стремился быть таким. Нет. На самом деле нет.
Это люди, смертные, жалкие, незначимые, это они наделили его качествами, о значении которых он и не задумывался толком.
Бог Солнца просто… был.
Когда не было людей. Когда они появились. Когда их не стало.
Вне времени.
Вне вселенной.
Слепящая точка в тексте бытия.
Бог Солнца протянул руку к столу и взял холодный запотевший бокал. Тихо звякнули кубики льда. Бог Солнца улыбнулся нежному звуку, прорвавшемуся сквозь тяжелые пошловатый басы потной клубной музыки.
Он с наслаждением пригубил напиток и поднял золотистый взгляд.
Перед ним на столе радостно танцевал девушка. Она прыгала, подняв руки к бетонированному небу. Она могла бы возносить молитвы, но она пьяно подпевала бессмысленной песне. Пленительный запах духов, легкий намек на дезодорант и волна аромата женского тела окатила Бога Солнца тошнотворной вонью кошачьего лотка. Он отвернулся, вновь потянувшись к бокалу, когда прелестная девушка, в порыве вдохновения поставила на его плечо свою стопу, укутанную в блеск металлической туфельки.
Бог Солнца вскинул бровь.
Бог Солнца повернулся медленно.
Бог солнца посмотрел на длинную стройную ногу.
Девушка взвизгнула пронзительно, неслышимо в хаосе ночного клуба. Запрыгала комично, пытаясь стянуть раскалённые цепочки со своей вздувшейся волдырями кожи, но только обжигала и обжигала ладони. Она соскочила со стола, печально трезвая, неуклюже ошарашенная и похрамала в сторону, судорожно опуская короткую юбку пониже.
Бог Солнца улыбнулся.
Он снова притянул к себе бокал, но его губ коснулись только одинокие кубики льда.
Бог Солнца вздохнул, встал и направился к барной стойке.
Он мог, конечно, просто затребовать себе напиток. Создать. Воплотить. Выпить чей-то чужой. Но иногда ему нравилось делать вид, что он такой же немощный, как окружающие его люди и делал что-то руками и ногами. Просто чтобы испытать эту слабость.
Бог Солнца мягко протиснулся между тучным бородатым мужиком, заказывающим напитки всем более менее симпатичным девчонками и девушкой от которой исходила тишина.
Бог Солнца мотнул пустым бокалом бармену и тот кивнул ему в ответ, показав, мол, сейчас отпущу эту компанию и подойду. Бог Солнца улыбнулся ему и перевел взгляд в сторону, на девушку от которой исходила тишина.
Бог Солнца поставил бокал, вновь насладившись музыкальным звоном и увидел картину. Там было море и белый домик на дюне, нарисованный пальцем девушки от которой исходила тишина.
Бог Солнца поднял взгляд. Она пряталась, укрывшись за шторкой густых плохо выкрашенных волос, поверх которых она нацепила огромные наушники и тихо качала в такт неслышимой музыке головой, абсолютно не попадая в ритм и движение клуба. Бог Солнца, слегка зачарованный, приблизился к ней ближе, наклонил голову, ухом практически коснулся наушника… но не услышал ничего.
Тишина.
Она слушала тишину и улыбалась ей, рисуя пальцем на тарелке картину из крема, мороженого и крошек какого-то пирожного.
Щеки Бога Солнца коснулся холодный нос и, кажется, немного губ.
Он отодвинулся, коснувшись опаленной кожи кончиками пальцев и улыбнулся девушке перед собой.
Она смотрела, в ужасе распахнув глаза, на его подбородок. Ее ресницы слегка подрагивали.
— Прости, — спокойно произнёс Бог Солнца, — Не хотел тебя напугать. — Ему было всё равно, если честно. Она никак не отреагировала. — Слышишь меня? — Он коснулся ее наушника и слегка оттянул его, — прости, говорю!
Девушка в ужасе дёрнулась назад, прижав обеими ладонями наушники пополотнее к голове. Она упала бы, но за спиной у нее было месиво из потных тел и девушка судорожно попыталась от них отодвинуться с выражением полного омерзения на лице. Она уткнулась бы в Бога Солнца, если бы тот не испытывал точно такого же отвращения к насекомым. Бог Солнца считал, что они разносят всякую дрянь. Поэтому он аккуратно коснулся плеч девушки, не давая ей упасть.
— Прости, — сново равнодушно бросил он.
— Громко, — очень тихо произнесла она.
— Ну… это клуб, — заметил Бог Солнца. Он перевёл взгляд на бармена, но тот все ещё был занят. — Что ты тут делаешь, если не любишь шум?
— Рисую, — ответила она его подбородку.
— Это я вижу, — вздохнул Бог Солнца. Он снова заглянул в ее тарелку. — Как тебя зовут? — ему было всё равно.
— Майя, — ей тоже было всё равно.
— Майя, — повторил Бог Солнца и улыбнулся. — А меня — Эллиот.
— Солнце, — улыбнулась Майя, не поднимая глаз, вздрогнула, развернулась к тарелке и сделала едва заметный мазок. На тарелке, над морем и домиком появилось холодное пятно солнца из мороженого.
— Красиво, — заметил Бог Солнца.
— Конечно, — согласилась Майя.
— А меня нарисуешь? — Эллиот облокотился на барную стойку, перегнулся и постарался заглянуть Майе в лицо, за шторку пушистых волос.
— Нет, — сухо ответила девушка.
Включила тишину погромче и отвернулась.
Глава 2
Бог Солнца явил себе в пустоте.
— Она сказала нет и просто отвернулась, — возмущенно фырункл он.
Пространство вокруг Бога Солнца стало обрастать стенами. Белоснежными по началу. Слепящими такими.
Пустыми.
— Она сказала нет! И отвернулась! — он даже руками всплеснул, опускаясь в кресло.
Оно сперва было пыльным, покрытым старым ковром. Потом подумало немного и попыталось принять некий флёр лофта, ножки стали прямыми и металлическими, а подушки бездушно серыми. Но наружу рвалось сумбурное рококо укутанное в золотую парчу.
Одежда начала тлеть на древнем теле юного Бога Солнца.
— Она! Сказала! Мне! Нет! — его негодование походило на тихое бурчание пламени. Так медленная вспышка за миллиарды километров от дома долетает рано или поздно и придавливает величиной своего света всех, до кого может прикоснуться. Просто всех.
— Да прекрати уже ныть, — томно произнёс мягкий женский голос.
Бог Солнца запрокинул голову и глянул себе за плечо.
К нему подкрадывалась тьма. Она ползла по стенам и потолку. Она захватывала белоснежные плиты пола, превращая их в теплый ароматный паркет. Она плыла черными виньетками на бархатных подушках под тонким изогнутым телом раскинувшейся на золотой тахте его сестры.
Тьма ползла к нему.
Но тьма отступила.
В пустоте появились окна, укутанные лёгкой дымкой полупрозрачных штор, колеблющихся от несуществующего ветра.
Только тихо звенящая луна, кутала Богиню в шелка своего холодного света, пока та нежилась, запрокинув голову назад. Юная безликая дева стояла с тонкогорлым кувшином в руках и омывала теплой водой золотые волосы Богини. От широкой каменной чаши с плоским дном поднимались едва различимые в тьме клубы белого пара. На поверхности плыли цветы.
Богиня открыла глаза и осветила своим холодным взглядом потолок
Брат и сестра долго смотрели друг на друга. Их лица ничего не выражали. Свет очей их не пытался бороться. Они существовали в орбите друг друга, как зеркало и чаша фруктов в одной картиние. Как монета и молот ее отччеканивший. Как хрустальный бокал и его искусная ножка.
Как день и как ночь.
Неотделимые.
— Что у тебя случилось, — повторила свой вопрос Богиня.
— Я встретил девушку, — возмущенно сообщил Бог Солнца.
— Вот так новость, — сухо заметила его сестра.
— Она отказала мне, — сказал Эллиот, старательно изобразив возмущение, но глаза его оставаоись холодными кусками золота.
— Молодец какая, — одобрила Святоносная Богиня и, опустив руку, ласково провела по огромной плоской голове спящего у кушетки медведя.
Бог Солнца поморщился только и отвернулся.
— Я не то имел ввиду.
— То, то, — цокнула языком Богиня.
Бог Солнца опустил взгляд, туда, где деревянный теплые доски пытались бороться с его пустым бетонным полом.
Тихо журчала бесконечная тонкая струйка горячей воды, льющаяся из кувшина на потемневшие, отяжелевшие локоны Богини Луны. Рокотало дыхание медведя. Стрекотали насекомые за придуманным окном. Мир звучал.
И это было так привычно.
Так ожидаемо.
Скучно.
Он поднял глаза. Их окружали белые стены. На белом полу стояла парчевая кушетка с перекинутым алым атласным пледом. Каменная чаша резала взгляд неуместной тенью. Бурый медведь мог бы сойти за ковёр, если бы не спокойный хищный взгляд якобы прикрытых глаз. На белом потолке болезненно сияла белая лампа.
Стало тихо.
Так тихо.
Так тихо.
Богиня Луны повернула медленно голву и взглянула на брата изогнув светлую бровь. Он улыбнулся ей. Подошёл. сел у кушетки и положил затылок рядом с бедром сестры. Она провела по его волосам так же равнодушно, как одаривала лаской своего питомца. Медведь опустил тяжелую морду с вселенским вздохом на вытянутую ногу Эллиота.
— Знаешь, она звучит как чистота, — сказал он Богине. — Я был в клубе…
а она была островом в бушующем море. Она была белоснежным нетронутым снегом. Она была воплощением природы, как нимфа, склонившаяся над ледяным ключом — она рислвала прмяпо пальцами, прямо в тарелке, создавая миры, нет, ты представляешь, целые миры, недоступные ее сознанию и жалкой по сути природе. Ее мысли порхали бабочками и руки едва успевали. А потом, потом, потом, когда она отказала мне, он просто нагнулась и слизала свою картину, представляешь? просто как… ну не знаю… один из твоих гончих щенков.
— … она нужна мне, — закончил свою тираду с мечтательной улыбкой на губах Эллиот.
— Да я поняла уже, — вздохнула Богиня. — Как она выглядит?
— Что? — свет в белоснежной комнате погас. Бог Солнца распахнул глаза и выпрямился.
— Как она выглядит? Кого мне искать? — Богиня Луны села, подняла руки над головой и начала наклонять голову, растягивая шейные мышцы.
— Я… — Эллиот медленно повернулся к ней, — я не знаю…
— Ха! — усмехнулась Богиня Луны и встала. У нее за спиной тут же встали стройные смеющиеся девушки, суетливые псы метались у их ног. — Тем интереснее!
Она вскиула кулак кверху и воздух пронзил звук охотнечьего рожка.
— Она нужна мне живой! — крикнул Бог Солнца в спину сестре.
— Ничего не обещаю! — рассмеялась Богиня, — Но я найду ее.
Она найдёт ее.
И Бог Солнца распался на миллионы миллиардов восходов.
Глава 3
Богиня Луны не ведала промаха. Она охотилась на легконогих ланей, догоняя их звенящим порывом ветра. Она ступала босыми тонкими ступнями на колючие звёзды, собирая морозными ночами улетающие в небытие истонченные юные души, добавляя их шепотки в свою свиту. Она ловила солнечные зайчики, поднимала их за уши и любовно щекотала брюшко прежде, чем отпустить.
Прежде чем дать иллюзию свободы.
Намёк на фору.
Видимость выхода там, на другой стороне.
Прежде, чем ее стрела раз за разом достигала своей цели.
Охота. Вечная, великая и малая, ночная и рассветная, зимняя и летняя, живая и умершая. Охота была единственной радостью Богини Луны, не знающей ни печали, ни улыбки, ни тепла мужского тела.
— Мы ищем девушку! — провозгласила она, принимая из рук одной из дев полотно струящегося шелка и небрежно промокая им бледно-золотые волосы. Богиня Луны была прекрасна и изменчива.
— Девушку?
— Сестру?
— Сестрица!
— А какая она?
— Как выглядит?
— Как ее зовут?
— Я буду плести ей косу!
— Я буду выгуливать с ней Арчи, Барчи и Винсента!
— Я расскажу ей все мои тайны!
— Богиня, лишь бы она не трогала мой лук…
— У нас не будет новой сестры, — спокойно сообщила Богиня Луны, вздёрнув подбородок. Невысокая и стройная, нагая, стояла она перед своими охотницами, опустив руки на узкие бёдра. — Мы не знаем, кто она! Не знаем, как ее зовут! Не знаем цвета ее глаз! — он согнула ногу назад, притягивая пятку к крепкой звонкой ягодице, растягивая сухие мышцы на ногах. В золотистых глазах Богини искрился азарт. — Мы не знаем, где она! Не знаем, что она делает! — Богиня присела на корточки, уже облаченная в удобные мягкие штаны, тугой топ, обтягивающий ее плоский живот и узкую талию, и летучую длинную накидку. В такой одежде ей было удобно и в пустыне, и в жарких дождливых лесах, и в бетонном городе. Богиня пригнулась, втянула носом влажный грязный запах асфальта и улыбнулась. — Охота, — наконец произнесла она заветное слово.
— ОХОТА!!! — эхом отозвались ее охотницы.
— ОХОТА!!! — весело хохотали девушки.
— ОХОТА!!! — невесомыми тенями разлетелись они.
Богиня Луны наблюдала за безликими бестелесными девами с улыбкой. Она медленно выпрямилась, скинула с ног кроссовки, ступила на тёплый от миллиона машин асфальт, пошевелила пальцами, привыкая к легкому колючему ощущению в стопах, глубоко вдохнула и сделала шаг, длиною в тысячу шагов, скоростью быстрее ветра, широтой охватывающий континент..
— Ну же, — мурлыкнула она, — где ты… покажись.
Богиня сперва ступила на шумную центральную улицу, окруженную то стеклом, то древними кирпичами. Она искала островок тишины среди пьяных разговоров и воплей уличных музыкантов. Среди вспышек фотоапаратов и гомона в телефонах. Среди гула шагов и шагов и шагов.
Но не нашла ее.
Тогда Богиня Луны пришла в модный парк, где журчала популярная река упираясь в востребованный фонтан. Каждый вдох пах кофе, сладковатым парфюмом и чем-то жирным, кажется, красной помадой. Голоса сплетались в хаотичную мелодию лицемерного смеха и искренних разбитых сердец.
Но она не нашла ее.
Богиня не поленилась заглянуть в каждый клуб и в каждый бар. Она заглядывала через плечо посетителям забегаловок, в поисках картин, нарисованных пюре и котлетой. Она ступала след в след за каждой девушкой, прислушиваясь к их наушникам, но каждый раз ее слух был оскарблен ужасным шумом, что раздавался в их головах.
Богиня Луны не брезговала заглядывать по ночам в окна одинаковых домов, прислушиваясь к дыханию одинаковых людей…
— Пчёлы… — буркнула она из с губ ее сорвалось облако ароматного пара. Богиня уже какое-то время ловила на себе странные взгляды, но только сейчас снизошла до понимания почему. Она повела плечами и ее обнаженные плечи укрыла короткошерстная шубка. Плотный ворот заковал ее тонкую шею в черное кольцо. Кокетливо расклешённый подол спрятал бёдра и колени. Богиня Луна пошевелила пальцами ног в снегу, свистнула звонко и тут же свора суетливых псов окружила ее, укутала, обняла, улеглась дышащим покрывалом, согревая порозовевшие стопы. — Жужжащие, безликие пчёлы.
Она возвела к черному безлунному небу свой гордый взгляд, не готовая признать поражения.
Ее просили об этом ее охотницы.
Ее просили об этом осиротевшие звёзды.
Даже ее псы, живущие и умирающие, просили ее вернуться с охоты к ним, в небытие вечности.
Но Богиня, Богиня Луны, Богиня Охоты, Богиня юных дев и детского смеха, нет, Она не ведала промаха.
Поэтому уловив лёгкий аромат пыли, Богиня вскинула лицо к черному небу и, прищурившись слегка, разобрала серый язык дыма из какой-то заводской трубы. Она шагнула на прижатую циклоном отрыжку человеческой цивилизации, прошлась ненавязчиво и опустилась в…
Тишину.
Богиня осмотрелась слегка растеряно. Серые дома и черные окна. Вода побулькивает в радиаторах. Кто-то курит задумчиво в окно. Где-то закипел с щелчком чайник. Женщина, зевая, выгуливает укутанного в несуразную куртку пса.
— Что это… — вскинула золотистые брови Богиня.
Спальный район, пришло ей в голову неказистое чуждое словосочетание.
Лишенный цвета. Лишенный звука. Лишенный лица и запаха. Он окружил Богиню, попытался задавить ее, поглотить, как всех тех, что переваривал в утробе своих бетонных стен.
Богиня ступила, под стопой ее не хрустнул белоснежный снег. Она ощутила накатанный тысячами колёс сероватый мерзкий лёд. Он был похож на слизь. Она шла, оглядываясь, принюхиваясь, рассматривая кривоватых снеговиков, желтых внизу и черных от дыма сверху. Она шла, пока в темноте и пустоте не увидела одно светящееся окно.
Окно мигало устало.
Окно старательно освещало лоскуток земли.
Окно не давало потеряться в черноте ночи девушке.
Она сидела на коленях в снегу. Пальцы ее рук покраснели, ногти были уже белыми от холода. Ноз и губы казались слегка синими и Богиня поняла, девушка скоро умрёт. Замёрзнет и не проснётся.
Но девушке было всё равно.
Она сидела, качая в такт неслышимой музыке головой и акварельными красками рисовала на грязном снегу лето.
Богиня Луны молча подняла глаза к небу.
В тот день весь мир с удивлением зафиксировал, как Солнце, опоздало с восходом в одном месте, чтобы появиться там, где его не ждали еще ближайшие пару месяцев, чтобы осветить своим светом нарисованные белые тюльпаны.
Глава 4
И он шагнул за ней в тоннель метро. Лампы приветствовали его затрепетав электрическим светом. Они бы склонили свои головы пред ним, будь у них шеи. Но Бог Солнца только махнул им рукой, позволяя и дальше светить, эту жалкую имитацию жизни. Ведь он милостивый Бог.
Он смотрел, как она топчится на месте, обстукивая снег с мохнатых сапог — они напомнили ему сестринских псов, ушастых и добронравных. Вокруг уже образовался подтаявший сугуроб и они возила носком сапога по этой водянистой бурой жиже рисуя на мраморном полу…
Это были горы. Заснеженные и величавые. Освещенные тольео первыми лучами восходящего солнца, которого еще не было даже видно.
Бог Солнца выдохнул почти томно, и жар его дыхания растопил белоснежную вуаль инея на ее шарфе.
Шарф промок.
Девушка поморщилась.
Со свистом и шипением в тишину замкнутого спёртого воздуха ворвался состав. Разъяренным зверем, раскаленным драконом он обдал людей волной смердящего металлом воздуха. Бог Солнца отстсранённо наблюдал, как засуетились люди, как побежали, перебирая ножками, они из состава, как рваунали, словно в панике, вперед.
Как она стоит, почти величаво, недвижимо, опустив взгляд в пол, и пропускает каждого мимо себя, не обращая внимания на грубые слова, тычки и толчки.
Как нога, чья-то нога, безликая, в ботинке, ступила на горы и не взошедшее солнце и вернула пейзаж к исходному. К кляксе. К пятну грязи на мраморном полу.
Как она вздохнула и последняя шагнула в вагон.
Как он сам шагнул за ней практически тенью.
И как там, за закрывающимися дверьми, в агонии закричал внезапно ослепший человек.
Ведь он справедливый Бог.
Бог Солнца смотрел, как она прижалась спиной к стене вагона и упёрлась взглядом в пол. Она стояла и покачивала головой, прячась за глухими наушниками. Рваная, выженная краской челка прятала ее лицо.
Бог Солнца не знал даже какого цвета ее глаза.
— Посмотри на меня, — шевельнул губами он.
Но она только поежилась и накинула на голову купиюшон, укрываясь и от толпы и от света белых ламп.
Бог Солнца расмеялся. Громогласно и от души. Ему нравилась эта игра, в этом городе, замершем в ночи, среди тех, кто скоро, очень скоро просто исчезнет. Ведь вся их жизнь для него лишь доля мгновения.
А он хотел, о, так хотел увидеть ее глаза.
Воздух в вагоне стал раскаленным. От одежд людей повалил пар. Зарябил жар, поднимаясь от отверстий печек куда-то вверх, к низкому потолку. Бог Солнца чувствовал, как нагревается кровь в ее теле, как приливает она к ее щекам. Он чувствовал горькую каплю пота, очерчивающую ее позвоночник. Он ощущал ее не шибко приятный терпкий запах.
Но она только плотнее обхватила себя руками, вжала голову в плечи и спряталась. Был ёжик и нет его. Только спинка да иголки торчат.
Только тишина окружает.
И ёжик замер, в ожидании, когда хищник пройдёт мимо.
Она выскочила из вагона так стремительно, что Бог Солнца, увлекшийся своей игрой, не сразу понял, что ее больше нет в поле его зрения. И он стал солнцем, но до этого города не дотягивались его лучи. Он стал светом фонарей, но успевал только дотянуться только до влажных черных следов ее в белоснежном хрупком снеге. Он стал мириадом звезд, но тогда она терялась среди других таких же небесных светил.
И он стал северным сиянием.
Он озарил ее дорогоу. Он стл зеленым и синим и розовым и фиолетовым. Он затмил собой свет ламп и далёких звезд.
Он сиял, наблюдая, как она бежит, как стягивает на ходу огромный, криво связанный шарф, растёгивает куртку, из-за ворота которой валит клубами потный пар. Он смотрел жадно, как она дышит ртом. Он видел, что она присела на корточки, выпростала руки с длинными пальцами из варежек, зачерпнула снег и приложила к своим покрасневшим щекам, запрокинула голову, чтобы коснуться шеи и…
Она распахнула глаза.
Медленно села, прямо там, прямо в снег.
И смотрела, смотрела, смотрела.
Сияние Бога Солнца окрашивало ее бледную кожу то в синий, то в зеленый. Она сидела в снегу. Освещенная им. Восхищенная.
— Майя! Ма-а-айя!! Ты пришла! Давай! Скорее! Скоро открытие! — завзжали какие-то люди.
И девушка встала. Отряхнула снег. Накинула капюшон. Опустила лицо. Быстрым шагом вбежала в разверзнутый чёрный зев.
— Картинная галерея… — прочитал вслух Бог Солнца.
— Насекомые, — фаркнула Богиня Луны. — Идём. Я взяла нам билеты.
Она опустила элегантно руку на его локоть. Он бездумно придержал для нее дверь.
Его беспокоила одна мысль. Затмив ее своим сияниме, он так и не увидел цвета ее глаз.
Глава 5
На Бога Солнца и его сестру обрушилась какофония красок и форм. Их оглушило пёстрым разнообразием картин, скульптур, инсталляций и тел. Их ослепил искуственный свет, что забывшись, заработавшись, пытаясь прорваться сквозь рвущуюся из огромных окон ночь, горел из последних сил, освещая это месиво, что смертные называли искусством.
Он сгорел бы, этот свет, сгорел бы до тла, посвятив себя этому бренному миру. Но современные технологии не позволяли ему это роскоши.
Богиня Луны осматривалась с прхладным любопытством. Бог Солнца брезгливо поморщил нос.
— Нам точно сюда? — слегка наклонив к сестре голову поинтересовался Бог.
— Мое дело простое — пройти по следу, — пожала плечами Богиня Луны в ответ. — А ты мог бы быть и поблагодарнее. Знаешь ли, я нашла тебе пчелу среди тысячи роёв.
— Да, да… спа-си-бо, — промурлыкал Бог Солнца обводя золотистым взглядом по пространству, в котором, наверное, поместился бы самолёт или два, но вместо этого его заполняли безликие бездушные люди.
Богиня Луны возвела свои светлые очи к куполу потолка, но не отошла от Бога Солнца.
А Бог Солнца он… он был разочарован, пожалуй. За восхищенными вздохами он, как и любой Бог, видел истинную суть и она его нисколько не устраивала. Пустые мазки краски тут, плоские изгибы тел там. Иногда прослеживался вызов или что-то вроде зародыша идеи, но души, души не было.
Современное искусство грохотало.
И звука в нем было меньше чем в далеком рокоте грома.
— Шумно, — наконец дал свой вердикт он.
— Идем, — сухо велела Богиня.
И они сделали шаг. Он прозвучал гонгом. Он вызывал аритмию. На них оборачивались.
И тут же раз за разом забывали.
Они шли между тел полутенью или, возможно, полусветом. Он держал в руках бокал кислого дешевого игристого. Она с сомнением рассматривала тарталетки с майонезом и сыром.
— Что вы думаете по поводу этого объекта? — донеслось до брата с сестрой.
Они молча переглянулись золотистыми взглядами и так же молча осветили своим вниманием группу великовозрастных очень дорого одетых снобов. Наверное, это были преподаватели. Несли они в себе некий дух… уничтожения…
Усы топорщились, глаза сально поблескивали под очками в золотой оправе, помада забивалась в марщинки и плыла. Они чувствовали себя царями и царицами среди студентов, чья жизнь зависила от их авторитарного мнения.
— О! Это великолепный образец современного мышления…
— Это стул. — заметил Бог Солнца.
— Да, конечно, но автор нес идею…
— Это стул. — повторил Бог Солнца.
— Мысль одиночества, сотворенная руками…
— На нём ценник висит, — сообщила Богиня Луны, повернувшись едва заметно к Богу Солнца.
— Скудному уму не понять величия…
Профессор замолчал. Во рту у него пересохло. В жилах, наверное, тоже. Он почувствовал, как колени его мелко задрожали и не опустоши он буквально минуту назад свой мочевой пузырь, ждал бы его грандиозный конфуз под спокойным взглядом молодого, прекрсного, как античная скульптура, человека.
— Это пластиковый стул. Не больше и не меньше. Смирись.
И странная пара отвернулась от них. По воздуху в тишине разносился отвратительный запах палённой пластмассы, но пожарная сигнализация отчего-то всё не срабатывала. Педагоги смотрели им в спину.
Профессор вздёрнул как-то неловко плечами, обернулся к коллегам с нервной улыбкой и деланно возмущенно произнёс
— Он что, назвал меня смертным?!
— Насекомым, — подал голос какой-то студент. — Он назвал вас насекомым.
— Кто это сказал?! — взвился профессор.
Но выставка студенческих работ вдруг ожила и загудела, укрыв в своих рядах смельчака.
А Бог Солнца и Богиня Луны шли на звук пустоты. Они плавно скользили из зала в зал, пока не наткнулись на собравшуюся группу спин. Они толкали друг друга и шептались. По птичьи вытягивали шеи, чтобы заглянуть через макушки соседа спереди. Присаживались, как лягушки, чтобы заглянуть под рукой.
— Они смотрят…на пустую раму? — спросила Богиня Луны.
— Там перфоманс! — шепотом ответил ей кто-то.
Но Бог Солнца не слушал эти голоса. Он слушал тишину, исходящую откуда-то… снизу?
Он сделал шаг.
Сквозь людей и пространство.
Он вышел вперед и увидел на полу сидевушую на коленях девушку. Перед ней лежал концелярский нож и вырезанная из рамы нарисованная черным углём картина. Это был просто пейзаж. Просто холмы и разбросанные домики. Просто хребет скал. Просто озера. Но Бог Солнца видел с высоты своего роста, с высоты своего взгляда из бесконечности, он видел притившегося среди домов дракона.
Она рисовала ему крылья, размашистыми движениямя, добавляя то тут то там черные мазки северного сияния. Пальцы, покрытые пересушенной тонкой кожей, ногти, впитавшие в себя укольную пыль. Татуировки, поднимающиеся по предплечью тонкими и толстыми полосами.
— Ну здравствуй, Пчёлка, — улыбнулся Бог Солнца.
Девушка замерла. Вздрогнула. Взгляд ее метнулся впрво, влево, безвыходно уставился на дорогие ботинки, замершие перед ее картиной, носками чуть ли не касавшиеся бумаги. Она нахмурилась. Поползла взглядом по выглаженным брюкам. Замерла где-то в районе колен.
— Солнце. — произнесла она и выронила уголёк из пальцев.
Он упал на бумагу и рассыпался чёрными лучами.
Зал взорвался овациями.
Бог Солнца не слышл их.
Глава 6
Богиня Луны видела перед собой нечто прекрасно сломанное. Слегка треснутое. С отбитым осколком.
Девушка сидела на грязном, затоптанном снегом полу, и тёрла запястьем нос. Ее некрасивые длинные узловатые пальцы были черны, как та самая ночь, что плескалась за окнами.
Картина, уже завершенная, близкая к гениальности в своём черно-белом исполнении, лежала просто забытая на полу. Мокрая тряпка. Еще одно пятно. Талый снег натёкший с ботинок ценителей искуства уже заявлял свои права на тусклую бумагу.
Художница смотрела примерно прямо перед собой и нервно проводила рукой по вытатуированным на левом предплечиьи параллельным толстым и тонким полоскам.
Она сама стала объектом.
Замершей статуэткой.
Испуганным отражением.
Фотоплакатом.
Она замерла.
А Богиня Охотница чувствовала тот запах, что вёл ее тысячи и тысячи лет. Вперед за звездой.
Вперед за оленем.
Вперед за отмщением.
Вперед за кровавой жертвой.
Вперед.
Вперед.
Вперед.
Вперед.
Под лай собак.
Под гиканье и улюлюканье.
Под звук рожка.
Под топот копыт.
В пылу погони.
В пару дыхания.
В поту напряженных мышц.
Вперед.
Вперед.
Вперед.
На запах страха.
Богиня Луны присела на корточки перед художницей и протянула к ней слегка светившиеся пальцы. Она попыталась заглянуть художнице в глаза, но та только вздрогнула, опустила лицо, быстро-быстро начесала на лицо пересушенные, похожие на солому волосы, завозила руками по полу, собирая кусочки угля и забрасывая их прямо так в сумку. Судорожно, дёргано, неразборчиво надела девушка наушники, выстала порывисто и попятилась к стене опустив лицо вниз.
Богиня Луны наблюдала, застыв в неподвижности. Только голову слегка наклонила набок. Только веки прикрыла. Только вдохнула глубоко. Только пальцы, слегка дрогнув, сжались в кулак.
Стоять.
Она слышала как у нее за спиной одна из ее охотниц натянула тетиву.
Стоять.
Она чувствовала как у ее ног на брюхо припали длиноносые псы.
Стоять.
Она видела намерение Бога Солнца сделать шаг.
Стоять.
Она могла бы стать медведидцей, дикой львицей, быстроногой ланью. Она могла приласкаться к ноге обманчиво добродушной собакой. Она могла в конце концов уйти в тень и шагнуть из нее за спиной.
Всё могло быть кончено сейчас. Элегантно или не очень, но…
Девушка уже уходила, натягивая лямку мешковатой сумки на плечо, доставая на ходу грубо связанный шарф, махнув кому-то, не поднимая взгляд.
Вперед.
Богиня Луны поднялась вполне вальяжно, плавно, грациозно. Она провела рукой по подолу своей черной шубки, смахивая всю ту пыль, что не заметила, припав к полу. Огладила лобастые морды собак, обступившие ее тёплой шевелящейся волной, положила ладонь на острие стрелы, опуская его, отрицательно мотнула головой снайперу на крыше.
Нет-нет.
Она справится сама.
Богиня Луны коснулась уверенно локтя Бога Солнца, направляя его по следу.
По следу.
По следу.
Вперед - присвистнула она и свора собак сорвалась с места. Молччаливо. Прижав уши к головам. Прижав носы к полу. Вперед. По следу.
— Я могу забрать ее себе, — как бы между прочим сообщила Богиня Луны.
Бог Солнца замер. Опустил взгляд на сетру. Убрал локоть. Улыбнулся.
— Она моя, — сообщил он.
— Конечно, — пожала плечами Богиня Луны. Она была не жадной. Тысячи собак. Миллионы душ юных охотниц. Она любила и благоволила всем в равной степени. — Но ты имей ввиду.
— Обязательно. — поставил точку Бог Солнца.
Но Богиня Луны всегда знала, когда ее брат врал.
Глава 7
Бог Солнца нашел ее. Легко и непринужденно. Он стал светом и отмахнулся от многомесячной ночи, как от упавшего осенью листа. Как от назойливой мелкой неприятности.
Глупость, да и только.
Синоптики опять что-то истерично кричали, размахивая бумагами над головой и вереща о чудесах, о солнце зимой, о небывалой щедрости небес. Они думали, искренне верили, что их мнение имеет значение. Они пытались доказать, что солнцу есть дело до суток в их ночи и дне. До их желаний. Их устоев.
Физика?
Глупость, да и только.
Бог Солнца осветил собой весь небосвод, жадно заглядывая в лица прохожих, в окна, сжигая тряпичные преграды, в отражения на льду, утопающие в талой воде. Равнодушный, наблюдал он, как тротуары заполняет журчащая вода, как судорожно перебирают лапами в плывущих сугробах ошалелые псы, пытающиеся найти камни улиц, как забираются на ветки деревья орущие коты.
Только птицы. Птицы прославляли его имя громким пением. Прекрасным пением. Они раскидывали крылья, просушивали перья, и пели гимны жизни, что символизировал его приход.
Глупость, да и только.
Но он нашёл ее.
Легко.
И непринужденно.
Она сидела в пустой студии на высоком трёхногом табурете, окруженная брошенными одинокими мальбертами. Она поставила ладонь на колено, обтянутое светлыми потёртыми джинсами и оставила на ткани черные мазки отпечатков. Задумчиво рассматривала она россыпь нарисвоанных на холсте домишек, добавляя то тут то там черные блики. растянутая футболка сползла с костлявого бледного плеча. Она поднесла уголёк прямо к губам и задумчиво прикусила его, окрашивая губы, зубы и язык. Светлые выженные перекисью волосы она забрала в небрежный пучок на затылке. Голова ее ритмично покачивалсь в такт того, что звучало в ее наушниках.
Глупость да и только.
Бог Солнца знал наверняка, что в наушниках у нее играет симфония тишины.
Он прильнул жадно к стеклу.
По полу поползли треугольники красного света. Мольберты и табуреты отбрасывали замысловатые тени. Скучный гипсовый натюрморт в центре студии ожил, созрел и успел загнить, пока свет дополз, цепляясь за занозы в старом деревянном полу, до ее ноги. До тонкой босой стопы с очаровательной розовой пяткой. До поджатых от мароза пальчиков. До акуратного квадратного ногтя на большом пальцем, которым она касалась пола, чтобы как-то балансировать на храмой табуретке.
Он с упоением облизал этот палец.
Он порозовел слегка от тепла и рассветного света.
Она вздрогнула, поджала ногу, качнулась всем телом, взмахнула руками, удержалась…
Удержалась.
Удержалась.
Она выдохнула, смохнула с глаз рваную челку, оставив на лице разводы угла и повернулась к окну. Глаза ее приняли красноватый оттенок, отражая…
— Солнце… — ошарашенно выдохнула она.
— Звала, Пчёлка?
Он вошел, пахнув мускулинностью, цитрусами и тёплой древесной корой. Он вошел одетый в тонкий полупрозрачный лён и стягивая солнечные очки. Он вошёл как лето в зиму.
И это было противоестественно.
— Нет, — ответила Майя и опустила лицо, пытаясь привычным жестом спрятаться за кулисами волос.
Безуспешно.
Она запустила пальцы в волосы и запуталсь в них. Запуталсь. Запуталась как бабочка в тонкой паутине. Эллиот подошел к ней неспеша, шлепнул легко по рукам, прогоняя, и аккуратно развязал ломкий пучок, благовольно даруя ей укрытие.
Майя отвернулась, поправила наушники и уставила невидящий взгляд в холст.
— Что рисуешь? — спросил Эллиот, заглядывая ей через плечо.
Он почти вторгся в ее личное пространство, но он сам не любил физической близости и сжигал всех, кто смел посягнуть на его внимание, поэтому Бог Солнца касался девушки лишь дыханием.
Майя протянула руку и очерненным пальцем коснулась нарисованного домика.
— Море, — тихо ответила она.
Эллиот вскинул брови.
Сделал шаг назад.
Сделал шаг назад.
Сделал шаг назад и с высоты неба увидел. Да. Вот же оно. То самое море, что каждый день простиралось перед его всевидящим взором.
Она смотрела на мир его глазами.
Бог Солнца рассмеялся. Искристо так. Тепло.
Он обошёл Майю и встал за холстом, опустив подбородок на верхний борт подрамника. Эллиот кокетливо склонил голову набок, улыбнулся мягко. Золотые его глаза согревали пустое бездушное пространство.
— Мне нравится, — сообщил он.
— Конечно, — согласилась Майя, присаживаясь перед холстом на корточки и прорисовывая какую-то одной ей видимую травинку.
— Я тоже хочу, — потребовал он.
— Рисовать? — она почти подняла лицо и Бог Солнца смог увидеть изонутую в любопытстве бровь.
— Нет, — он почти шептал. Она стянула наушники.
— Картину? — уточнила Майя и выпрямилась. Они стояли нос к носу. Он видел бледные веснушки на ее остром носу. Но всё еще не видел цвета ее глаз.
— Нет, — тихо протянул он.
— Так что же? — ресницы ее дрогнули. Взгляд робко пополз вверх.
— Портрет, — Эллиот улыбнулся шире. Он не был тщеславным, нет. И не то чтобы он хотел знать, как видят его смертные. Но она - его пчелка - завладела его глазами и он хотел увидеть капельку истины.
Но Майя замерла, вся охлодела, покрылась почти видимым инием. Взгляд ее снова упал к полу.
— Я не рисую портреты. — сухо сказала она.
— Что я должен сделать?! — воскликнул Бог Солнца. Он даже руками взмахнул.
Отказала.
Опять отказала.
Глупость, да и только.
Но Майя шагнула к нему. Прижалась грудью к черным, нарисованным углём домикам, смазывая всё в единую пыльную волну. Ресницы ее дрогнули, веки почти распахнулись.
Бог Солнца чувствовал ее взгляд на своём подбородке.
Он аккуратно выдохнул и теплое дыхание его шевельнуло выженные волоски челки надо лбом.
Она подняла руку. Коснулась сухими черными пальцами его рта и задумчиво произнесла
— Вот если бы ты был пейзажем…
Упал взгляд.
Упала рука.
Упала тень на лицо.
Майя отвернулась и стала молча собирать свою сумку.
Глава 8
Бог Солнца ступил под упругие жаркие струи душа и озадаченно замер. Вода шумела. Ручки выкручены. Пар поднимается. Он сухой. Эллиот поднял взгляд на головку душа и провёл пальцами сквозь волосы, ощутив приятный, такой привычный жар.
Бог Солнца сотни, нет, тысячи, нет, миллионы раз видел, читал, наблюдал в чужих снах, как после судьбоносной встречи он или она заходят в выложенное кафелем пространство, утыкаются лбом в покрытую испариной стену и придаются…
да чему они только не придавались. И самое невинное, это воспоминания.
И он тоже так хотел. Возжелал даже. Чтобы горячие капли жирно стекали по его теплой коже, прокладывая дорожки по горлу, вниз, по груди, ниже, по животу и дальше. Чтобы золотые его волосы растеклись, расплавились, прилипли к его вискам и шее. Чтобы он запрокинул головы и ловил приоткрытми губами струи, вспоминая
ее
прикосновение…
Кончик измазанного углём пальца крылом бабочки прошедший по его губам. Измазал. Испачкал. Оставил след.
Если бы ты был пейзажем.
Бог Солнца прикрыл глаза, вдыхая влажный пар. Он представил как ее рука пробежалась по прямой линии его носа.
Скалой.
Она огладила его скулы, и без того выразительные, она оттенила их угольной пылью, придавая рельеф.
Расщелиной.
Она запуталась ладонью в его волосах, положив вторую руку на выступающие мышцы его шеи. Под ее пальцами пылал его пульс.
Если бы ты был лесом.
Она конечно же расплостала пальцы на его широкой груди. Она чувствовала его учащенное дыхание. Она оставляла на его горячей коже черные тонкие полосы и уголь растекался извилистыми речушками.
Если бы ты был равниной.
Ее пальцы конечно же были ледяными и заставляли мышцы живота напрягаться, когда самыми кончиками, бархатными и невисомыми, она проводила у его пупка.
Если бы ты
был
рвом.
Нет.
Вулканом.
Бог Солнца распахнула глаза. Она задыхался. Он захлебывался. Его взгляд метался по влажному потолку и стенам. Он был измазан. Изгваздан. Запятнан мыслями о ней. Эллиот протянул руку и коснулся влажной стены.
Сухой ладонью он провёл по сухому лицу пытаясь согнать этот морок. Он ощущал аромат ее дыхания на своих губах. Он чувствовал пульсацию крови в висках.
Когда это кровь в его венах снова начала свое мерное движение?
Помыться. Он испытал горькое желание помыться и с раждражением посмотрел на воду, которая всё никак не могла до него долететь. Никак не могла коснуться. Испарялась нежным томным вздохом, окружая его, пытаясь обнять, но не способная освежить его разгоряченное тело.
Никогда.
Никогда.
Никогда.
Ни вода.
Ни море.
Ни река.
Он сел на пол. Там где он стоял кафель оставался сухим и теплым. След его ладони на стене тут же покрылся смущенными каплями. Элиот уперся локтями в колени, запустил пальцы в волосы и выдохнул. Был бы он драконом, наверное, с губ его сорвался бы столп пламени, но вместо этого только тихий смех разрезал тишину ванной комнаты иисушая воздух, слизывая туманную поволоку с зеркала.
И он коснулся себя, так, как наверное, коснулась бы она. Он проследовал по ее следам. Он стал и пейзажем, и скалой, и рекой и вулканом.
И он потух.
Всего на мгновение. Такое короткое, такое вечное. Словно лампочка мигнула. Словно облако наплыло. Словно птаха взмахнула крылами. Мигнула и снова светит звезда.
И вода, такая радостная, дождавшаяся, горячая, холодная, искрящаяся, смеющаяся, прорвавшаяся наконец потоком хлынула на него, коснулась его волос, ластилась к его коже, принимала его в свои хрупкие объятия, пока…
— Ты что там делаешь? — в двери показалось лицо Богини Луны.
Пуф.
Пш.
Пар.
Жар.
— Моюсь.
— В воде? — неуверенно уточнила сестра.
Бог Солнца уже стоял. Сухой и гладкий, спокойно натягивал на себя брюки и глядя в прозрачное зеркало проводил небрежно по сухим сияющим волосам.
Он не ответил.
Он только смотрел как как испаряется последняя капля из пересохшего душа.
— Не то чтобы она мне нужна, — наконец произнёс он и вышел.
Глава 9
Богиня Луны не видела смысла следить за своим братом. Не было нужды преследовать и малословную девушку, что, вполне вероятно, сама рано или поздно присоединится к ней.
Добровольно.
Безысходно.
Радостно.
Иногда охота заключалась в ожидании, и Богиня Луны знала это.
Знала, конечно. И могла себе это позволить, ведь ей принадлежало время всех ночей в мире, что были есть и будут. Ей принадлежала бескрайняя необъятная темнота, в которой в плавном вальсе кружились звезды.
Она перевела взгляд. Если бы там было окно, она, наверное, выглядела бы невероятно красивой, окутанная теплым светом и плащом собственных волос, задумчивая, опустившая подбородок на сложенные руки. Можно было бы представить, что она любуется восходом. Или закатом. Или просто солнечным днём. Или наблюдает с высоты своего величия, как ее девочки собирают цветы. Нет, какие цветы, они прогуливаются в тени деревьев. Прогуливаются? С чего бы это? Стоят ровным строем и дружно отрабатывают приёмы, с боевым кличем, дерутся на арене, стреляют из лука, рвут зубами плоть…
Она наблюдала всё это тысячи и тысячи раз. Тысячи и тысячи лет.
Но в пространстве не было окна.
Ее профиль не освещали лучи солнца.
Богиню Луны ничего не беспокоило.
Она встала.
Она шагнула в мир смертных.
И мир обрушился на нее всей болью, всей грязью, всей невыносимой пошлостью бытия. Богиня опустила пальцы в простую, неброскую кожанную сумку - она до сих пор помнила, как поймала ту антилопу, как поделила плоть со своими охотницами и с псами, что верно вели ее по кровавому следу - достала из сумочки очки в оправе из чьих-то костей…
наверное, это была птица…
Мир отступил.
Богиня возвела свой взор к небу и едва заметно, едва ощутимо нахмурилась. В этом холодном холодном безбожно холодном месте они правили с братом по пол года к ряду, но в порыве чувств, захлестнувших эмоций, захлебнувшийся собственной волей, Бог Солнца шагнул на небосвод раньше. Он явил день. Он растопил снег. Он жаждал быть рядом.
Нет.
Богиня Луны никогда не была жадной. Никогда она не торопилась. Она знала точно. Время придёт. Ночь наступит. Мир покориться тяжёлой поступи безликого отряда юных звонко смеющихся дев.
Она сделала шаг.
Воздух наполнил лай тысяч собак и едва уловимый запах мокрой шерсти. Воздух наполнил запах ночного костра и крик давно забытой роженицы. Воздух наполнил…
Богиня Луны повернулась, волос ее коснулся ветер, разметав, покорив на секунду, покорившись сразу после, принеся ей запах сухой бумаги и тусклого угля. Раз выйдя на след, она никогда его не теряла. Потому что охота это план.
Она вошла в кафе, улыбнулась нежными губами, заказала неразумно большую порцию кофе. Чашка напоминала ведерко. Она подумала отстраненно, что молока из этой чашки хватило бы чтобы накормить младенца, а может и двух. Ну или добрую свору щенят.
Из кожанной сумки показался крошечный мокрый нос и шумно запыхтел принюхиваясь. Богиня улыбнулась носу с нежностью, которую не видел ни один смертный.
— Собака. — раздался ровный голос рядом с Богиней. Ни эмоций. Ни мыслей. Факт.
— Собака, — подтвердила Богиня Луны, не поднимая взгляда.
— Собака, — снова произнесла девушка.
— Да. — легко согласилась Богиня.
— Собака, — Майя не могла отвести растерянного взгляда.
— Хочешь? — богиня приоткрла сумку шире. Она была готова поклясться, что нутро аксесуара еще пульсировало, еще исходило жаром жизни, еще пахло кровью.
Но внутри сумки сидел на пухлой попе щенок, развалившись неловко и переступая передними лапами. Его мягкий нос, казалось, перевешивал мордочку вниз, а глаза казались маленькими и стеклянными. Уши висели.
Он пах молоком.
Он пах сном и немного писюлями.
Он пах божестввенно.
Богиня Луны улыбнулась ему.
Майя пала на колени перед ним.
— Собака, — повторила она.
Богиня кивнула. Майя протянула к нему подрагивающие пальцы. Они были покрыты белой пылью и трещинками. Богиня Луны обвела взглядом кафе приспустила очки на кончик носа. Белые стены были покрыти бесконечными рисунками белого мела. Дома. Тысячи домов. На холмах. В долинах. На склонах. Города. Деревни. Шале. Усадьбы. Хижины. Балконы. Подъезды. Крыши. Окна. Окна. Окна.
Меню. Простое такое. Незамысловатое. На черной доске, белым мелом. Цветочек в углу нарисован почти неумело.
Богиня улыбнулась
— Я подарю его тебе, — обратилась она к Майе и погладила ее невесомо по волосам. Как собаку между ушей.
— Собаку?
— Собаку.
— Дворняга.
— Дворняга?
— Дворняга.
— Что такое дворняга? — спросила наконец Богиня и прохладно взглянула на девушку, к которой почти ощутила симпатию.
— Собака. Без породы.
— А что такое порода?
— Вид собаки.
— Вид… собаки… — Богиня Луны подняла взгляд к потолоку. Он оказался зеленым. — А у людей есть виды?
— Не знаю? — Майя пальцем гладила нос щенка. Щенок пытался ухватить ее и немного погрызть, в надежде что она съедобная. — Нет?
— Боги и люди это разные виды?
— Полагаю.
— Диана, — Богиня коснулась своего носа, — и Майя — она коснулась носа девушки, — разные виды? — Майя молчала. Она не поднимала глаз. Она не поднимала глаз. Она не поднимала глаз. — Собака и Майя. Разные. Виды? — закончила Богиня свою мысль и встала.
Майя в молитввенном жесте протянула руки вслед за сумкой с щенком.
— Я подарю его тебе. Я подарю тебе душу, в чем-то такую же как твоя. Во многом - прекраснее. Я подарю тебе жизнь. И я буду приходить к тебе.
— Собака…
Богиня запустила руку в сумку, зачерпнула комок теплой пищащей шерсти и мягким, почти небрежным движением опустила его на колени Майи. Она ушла, оставив за собой только рокот угрозы, тень своего присутсвия, обещание.
Майя прижимала к своему лицу щенка и что-то шептала ему невразумительное. Он вилял хвостом и пожёвывал ее нос. Они не видели улыбки Богини Луны.
Потому что иногда охота это приманка.
Глава 10
Когда Бог Солнца сошёл на землю он поморщился слегка. утреннее небо казалось чёрным, затянутое грозовыми тучами. Влажный бесконечный асфальт становился белым, отражая бесцветный купол над собой. А каждый его шаг становился серым. Серым. Серым.
Расползающимся теплом.
Его окружали люди, укутанные в черные куртки. Черные пальто. Черные плащи. Черные футболки. Черные. Черные. Черные.
На фоне серых стен.
Белый снег, втоптанный в черную почву. Белый снег, пачивший на обочине. Белый снег, падающий с черного неба на белый асфальт. Белый снег, всё не желающий сдаться. Не желающий отступать. Не желающий исчезать.
Он словно бросал вызов ему, Богу Солнца.
Он будто кричал своими мягкими крупинками что-то вроде
агааа! Ты думал, что придешь, что принесёшь собой день, что заберешь мою ночь, что превратишь меня в воду и я уйду? Утеку? Испарюсь? Но я зима. Я есть и буду. Я днём и ночью. И при свете солнца и при отражении луны. Я тут.
И Бог Солнца поднял глаза к небу. К чёрному небу. Неблагодарному небу. К его небу. К небу захваченному насильно. Невовремя. Отобранному у сестры, как игрушка, из вредности. Он поднял глаза к небу. Он смотрел на небо золотыми глазами и взгляд его прорывал чёрные облака. чёрные облака. чёрные облака рыдающие белым снегом.
Он стоял в тени голого дерева. Лицо его кривыми извилистыми полосами ласкали замершие над нам черные ветви. Если бы кто-то, хоть кто-то, хоть бы осмелился поднять взгляд, он решил бы что это дикий зверь замер в городской чаще. Приготовился к охоте. Замер в ожидании. И светит в ночи своими глазами.
Сова.
Волк.
Лев.
И этот кто-то убежал бы в ужасе. Возможно, вызвал бы какую-нибудь службу. Полицию, наверное, или сотрудников зоопарка. Он никогда не осмелился бы снова ступить этой дорогой. И, скорее всего, стал бы опаздывать на работу. Его бы уволили конечно. Вся жизнь под откос. По вине одного пылающего взгляда. По его воле.
Но никто, о Боги, никто не поднимает глаз зимой.
Все смотрят как их черные ноги топчат белый снег.
И Бог Солнца ждал терпеливо. Дышал размеренно. Смотрел не мигая.
Майя выпорхнула из плодъезда лёгкой невесомой походкой. Она не оставляла следов на снегу. Под ее шагом не расходились круги по стеклянной глади воды на лужах. Она опустила подбородок в ворот огромного пуховика, нос ее моментально покраснел вместе с ушами, на которых в кои-то веки не было наушников.
Ее уши звенели множестввенными колечками, почти ритуальными.
Бог Солнца хотел приблизиться к ней, коснуться ее акуратного ушка горячим дыханием, возможно, даже губами, почувствовать вкус металла на языке, звон на зубах.
Он моргнул.
— Очаровательно, — усмехнулся он себе под нос.
Эллиот смотрел, как Майя достала из кармана… щенка. Маленького и лохматого. Белого и чёрного. С жёлтыми глазами и внимательным носом. Щенок скулил громко и подслеповато вертел головой, но глаза его смотрели в тень дерева. Внимательно так. Понимающе.
Бог Солнца был готов покляться, что щенок подмигнул ему, что он улыбнулся.
Но нет. Щенок зевнул пискляво, вывалил язык и задрожал всем телом.
А Майя опустилась в своих голубых джинсах в белый снег, и джинсы промокли, стали серыми. Серыми. Серыми. А розовые пальцы девушки погрузились в холодное месиво и она прямо там прямо руками стала откидывать влажные шлепки грязной жижи, пока не добралась до окаменевшей спящей земли. Бережно, почти трепетно она опустила щенка, погладила его и стала ждать.
Щенок возился и пытался ткнуться то в одну сторону, то в дргугую, но везде его окружало то черное, то белое.
Майя нашла какую-то палочку и стала рисовать что-то в снегу, мурлыча себе под нос. Эллиот шагнул от ствола черного дерева. Такой чуждый. Такой неуместный. Такой летний и жарки. Он так хотел увидеть, поглотить, слиться с ее картиной, что готов был получить отказ. Стать отвергнутым. Отверженным даже. Он крался к ним, сливаясь своими льняными одежадми с тающим по его пути снегом.
— Я тебя вижу, — не поднимая лица пробормотала Майя.
Эллиот улыбнулся. Он приблизился к ней, присел рядом на корточки и положил лицо на колени, поврнувшись к ней. На плечах Бога Солнца стал появляться элегантный серый шерстяной плащ, утопающий в сугробе.
— Я что меня выдало? — он всё-таки проятнул руку и коснулся ее обледеневших колечек в ухе.
— Тени.
—- Тени? — удивился Эллиот, кончиком пальца он едва ощутимо подвинул сожённые белесые волосы, но ресницы Майи были опущены, щеки румянил мороз, а не он. Бог Солнца вздохнул, — у меня нет тени.
— Вот именно. — кивнула Майя. — Ты как белое пятно на белом. Трудно не заметить.
Эллиот задумался, пытаясь представить это. Пытаясь увидеть мир ее глазами. Пытаясь проникнуться.
Его рук вдруг стало тепло и влажно. Он опустил удивлённый жаркий взгляд и увидел, что на его пальцах повис щенок. Он дёргал головой и забавно ворчал, впиваясь маленькими зубками аккурат в корень ногтя и будь Бог человеком, он, пожалуй, испытал бы сильную боль, ярость и раздражение. Но Эллиот только наблюдал как шерсть задымилась на крошечном зверьке, а тот всё не отпускал, всё рычал, глаза его всё буравили древнего Бога.
— Перестань, — укорила Майя.
Эллиот не понял к кому обращалась фраза, но на всякий случай прикрыл глаза. Правда, и щенок разжал свои зубки.
— Что вы тут делает? — спросил Эллиот и погладил щенка по холке, туша тихое тление.
— Я приучаю его к улице, — Майя печально вздохнула.
— Не рановато ли? — Эллиот перевел озадаченный взгляд с щенка на девушку и обратно. — Мал он… да и того… холодно ему наверное.
— Знаю, — Майя говорила всё тише. Она протянула к щенку свои розовые от холода пальцы. В трещинках остался невымытый уголь, — но… но мама… Родители… — она громко шмыгнула. Эллиот придвинулся чуть-чуть ближе, надеясь, что его тепло незамтно согреет девушку. — Они сказали, что если дома будет еще хоть одна лужа они… они…
Она снова шмыгнула. Эллиот заглянул под челку и увидел покрытые инеем дорожки на ее щеках. Майя плакала. Просто и беззащитно. Горячие слезы вытекали из глаз, превращились в снег на ее лице и снова таяли под внимательным взглядом Солнца.
— А ночи такие холодные, — едва слышно произнесла она.
Дрожа всем телом, переминаясь с лапы на лапу, щенок наконец сделал свои дела и стал скулить, подвывая и плача. Майя подняла его и прижала к своей шее, пытаясь дыханием отогреть ему лапы и уши. Но в тощем теле не хватало жара. Наеврное, она сама давно замёрзла бы. Осталась бы в снегу непдвижной спящей статуей.
Стала бы эсенцией искусства.
И Эллиот положил свои большие теплые ладони на ее тонкие острые руки и согрел их обоих.
Прорвались черные облака. Высох белый асфальт. и на чёрном, почти мертвом дереве с оглушительным треском прорвалась первая почка.
— Я возьму его, — пообещал Эллиот и лбом коснулся лба Майи. — И отдам его тебе, когда он чуть-чуть подрастет. Мы сделаем ему прививку и приучим к улице. Ты только приходи.
Майя вскинула лицо. Она почти коснулась его губ. Ее взгляд медленно пополз вверх и на этот раз затормозил на кончике его носа.
— Я приду. — пообещала она.
Майя упорхнула. А холодное черное небо играло всю ночь зеленым и синим сиянием провожая зиму на покой.
Глава 11
Бог Солнца взорвал пустоту и прстранство рорвавшись вспышкой света. Возможно, от этого, где-то на задворках галактики или то было его сознание, образовалась новая маленькая вселенная.
Или погибла.
Какое это имело значение?
Какое это имело значение?
Какое это имело значение, когда он обернулся вокруг своей оси, разбрызгивая радость, свет и теплоту, как самый щедрый Бог. Когда он обернулся и сотворил вокруг себя мир смертных. Когда он приручил себе зимние улицы, дома и холодный чёрный воздух наполненные звездами, наполненный, возможно, другими богами солнца.
Какое это имело значение, когда Бог Солнца с мечтательной улыбкой создавал вокруг себя дом, где он мог бы поставить для щенка миску на пол и показать Майе, как хорошо заботится о ее питомце.
Дом, где был бы пол…
Бог Солнца сел на пол, провел по теплому деревую ладонью, вдохнул аромат и улыбнулся. Он опустил рядом с собой пушистого щенка и с умилением наблюдал, как тот сразу же сел и блаженно надудонил лужу. Лужа пока не воняла. Лужа просто испарилась, оставив пятно на деревянном полу.
Пятно подумало и благоразумно исчезло. Пятно знало. Пятно чуяло приближение босых нежных пят, что чеканили шаг, приближаясь к Богу Солнца.
— Что ты творишь? — спокойно поинтересовалась Богиня Луны.
— Дом, — почти радостно ответил Бог Солнца.
— Зачем?
— Чтобы жить в нём, — Эллиот пожал плечами.
— Зачем?
— Так… полагается? — Богу Солнца не хотелось придумывать причины, но и спорить с сестрой не улыбалось.
— Кому?
— Всем, полагаю. Даже у твоей медведицы есть дом.
— Да, — согласилась Богиня Луны и села рядом с братом. — Ее дом — я.
— Мне это нравится, — кивнул Бог Солнца.
И он возвёл стены. Множенство белоснежных стен. Они пересекались в лабиринты и расходились дорогами. Они вели к кухне и на балконы и балконы и балконы. Они окутывали окна с видом на реки, на горы, на ровнины… даже на море…
Но это было тайным окном.
Бог Солнца не хотел о нем думать.
Он хотел только думать, как Майя будет приходить к нему, касаться белых стен, доставать из сумки черный уголёк и рисовать на этих стенах. Писать. Творить. Создавать. Созидать. Быть богом… Не истинным, не великим, но не менее настоящим.
А он будет сидеть на полу. Гладить щенка.
А он станет для нее светом. Станет тенью.
А он станет для нее холстом. Смыслом жизни.
Он завладеет ею. Ее сознанием. Ее душой.
Ее творчеством.
Он наполнит каждый ее вздох, каждый взгляд, каждую капельку пота.
Он станет ее Богом.
Ее картиной.
— Фу, — с легкой усмешкой произнесла Богиня Луны и мягко толкнула его плечо плечом
— У тебя есть твои охотницы, — заметил Бог Солнца.
— У тебя есть храмы, — парировала Богиня.
— Во-первых, у тебя тоже, а во-вторых…
— Сдались они, — произнесли близнецы в один голос разделяя некое благодушное веселье, длившееся веками.
— Иди оденься чтоли, — Бог Солнца отвел взгляд и стал смотреть в то окно, что выходила на скучный серый город.
Богиня Луны встала и сделала шаг.
Ее тускло светящиеся золотом волосы приподнялись и поструились.
Поструились.
Поструились.
Поструились
Поструились за ней следом по полу.
И в волосах ее почевали собаки и щенки и целые своры.
Бог Солнца готов был поспорить что видел в ее прядях медведицу свернувшуюся вокруг медвижонка.
И даже младенца.
— Кстати, — остановилась Богиня Луны и бросила взгляд через плечо. — Откуда он у тебя? — острым взглядом она указала на мирно поспаывающего на колнене Бога Солнца щенкаю
— Пчелка дала, — с нежностью произнёс он.
Но щенки не вызывали у Бога Солнца нежности. Люди тоже.
— То есть я ей подарила щенка от своей суки, а она отдала его тебе? — Богиня холодно выгнула бровь, — покарать ее чтоли…
— Э-э-эй! — со смехом позвал сестру Бог Солнца, но сестра его уже исчезла среди белоснежных стен.
Глава 12
Богиня Луны сидела на тахте, обитой шелком. У ее ног лежала шкура. На шкуре лежали собаки. Она водила по ним босыми стопами. За спиной у нее хмурыми тенями выстроились охотницы. Тетива на их луках тихо но звонко гудела. Богиня слышала их дыхание. Богиня слышала сутк их сердец. Богиня слышала, как капля пота стекает по вискам замерших девушек. Она знала, что им хватит всего лишь намека чтобы выпоторошить тихую девушку, шагнувшую лабиринт стен. Выпотрошить, снять кожу и зажарить на вертеле над открытым огнём, словно дичь. Словно своё собственное воспоминание о настрадавшемся теле.
Богиня Луны смотрела, как Майя вошла и замерла. С ботинок ее стекал грязный снег на деревянный пол. От лица, волос и плотного шарфа валил пар в разгорячонный сухой воздух. Иней на ресницах растаял и потёк по щекам черными разводами туши. Она коснулась кончиками пальцев стены и на белоснежной поверхности остался серый отпечаток.
След.
Богиня Луны втянула тонкими ноздрями воздух.
Она шагнула за Майей. Почти тенью. Холодным отражением света.
Громким эхом у нее за спиной сделали шаг все охотницы разом.
Кожа тихо поскрипывала на их нагрудниках.
Майя ойкнула, когда мимо нее лохматым облаком, сбивающим с ного пронеслась молчаливая стая собак. Промчалась, оставив на ноге длинный синяк от удара упругим хвостом, запах влажной шерсти, прикосновение холодного носа.
Стая растворилась тенью. Ночной иллюзией. Обманом зрения.
Майя вытянула шею, как улитка вытягивает свои антенки и осторожно осмотрелась, вытгивая кончик согревшегося носа.
— Мы здесь, — раздался спокойный голос Бога Солнца. По коридором сонным маревом прокатился жар.
Майя поддалась, конечно. Куда ей было деваться. Она одним движением стянула с себя какой-то абсолютно безразмерный шарф, нечаянно угодив в петлю, и закашлялась.
С мелодичным звоном на пол упали осколки льда, зашипели, растворились, танцуя в вальсе, упорхнули в дыхательные пути девушки.
Майя сделала шаг.
Богиня Луны сделала шаг.
Охотницы сделали шаг.
Чавканье грязного снега показался оглушительным и неприличным. Майя поморщила нос, подняла ногу и начала стягивать пухлый ботинок, приплясывая на второй ноге.
Она осторожно, педантчино, ритуально выставила свою обувь. Носом к стенке. Пяткой к двери.
Она осмотрела пол, достала из из кармана пачку бумажных носовых платков. наклонилась и стала вытирать грязь, брезгливо пряча платочки обратно в карман. Она постелила их под растекающуся подошву. Она попыталась скрыть свое присутсвие, у нее не получалось, она пустила в ход варежки, собственный шарф, полосатые носки, которые с печальным вздохом отправились следом за салфетками.
Босиком, поджимая пальцы, диким зверем, укутанным в огромный пуховик, она шла на голос, на тихое урчание Бога, играющего с щенком.
Богиня Луны опустила взгляд на идеально чистый, сухой пол и улыбнулась.
Он создал для нее огромный белоснежный камин, в котором рокотало живое игривое пламя. Он бросил для нее на пол шкуру. Она вольяжно развалился у огня, зная, что превратился в статую отлитую из плавленного солнца. Он не смотрел на нее. Он якобы играл с согретым и сытым щенком, словно невзначай уронив вазу со сплеыми фруктами. Он оторвал от грозди виноградину, раздувшуюся, как сытый клещ, надкусил ее и сок брызнул не его улыбающиеся губы.
Майя замерла.
Богиня Луна закатила глаза.
— Позер, — шепнули тихим дыханием охотницы.
— Потолок, — с любопытством заметила Богиня Луна, наклонив голову и рассматривая витиеватый узор над головой.
— Привет, — едва слышно произнесла Майя.
Щенок шевельнул ухом. Бог Солнца поднял взгляд. Стены слегка зарябили, но выстояли.
А Эллиот поднялся одним неуловимым движением. Вот он лежит у камина. Вот он стоит прямо перед Майей. Никакого между. Ничего лишнего. От него пахло дымом и согретым деревом. Бог Солнца натянул на себя даже какой-то свитер с растянутым горлом. Он знал что выглядит хорошо. Он на это расчитывал. Он себя преподносил.
Богиня Луны оперлась плечом на арку дверного проёма, наклонила голву и выглянула из-за спины Майи вопросительно взглянула на брата.
Он только махнул ей рукой. Не мешай, мол. Всё под контролем.
Богиня Луны смотрела, как он помог девушке раздеться, как повесил ее куртку на воздух и только потом вспомнил натворить под одеждой вешалку. Как он провел ее к камину и спящему щенку. Почему пёс до сих пор спал? Как он предложил ей чашку, из сырой глины, нет, фарфора, нет, деревянную пиалу с чаем? Стаканчик кофе? Термос с какао? Что-нибудь? Как он играл с ней, играя с щенком.
Как он удивился, когда Майя сказала, что наверное, уже поздно. Наверное, пора возвращаться. Наверное, они еще увидятся.
Бог Солнца растеряно перевёл взгляд на тень сестры.
Богиня Луны сжалилась над своим потерявшим рассудок братом. Она мотнула головой в сторону нарисованного им окна и одними губами произнесла
“Время”
— Ах! — он театрально хлопнул себя ладонью по лбу и Богиня увидела, как день вдруг сменился сияющей ночью, — действительно! — он изобразил на лице робкую улыбку. — Погоди, — он протянул руку к пустой каминной полке, пошарил там рукой и выудил коробку. — Это тебе.
— Спасибо, — Майя спрятала руки за спину и опустила лицо вниз зашториваясь сухими соженным волосами. — Но я не люблю сладкое.
Эллиот шагнул к ней. Он вторгся в ее личное пространство. Он вдыхал ее аромат и от горячего его дыхания волоски на ее макушке едва заметно шевелились.
Бог Солнца открыл крышку коропки.
И она ахнула.
Она прижала ладонь к губам.
Она вздохнула почти томно, с вожделением.
Она опустила пальцы в коробку и коснулась тонких цветных палочек. Тусклая пыль тут же забилась ей под ногти и втрещинки пересохшей кожи, вытесняя весь этот безнадёжный черный уголь…
Богиня Луны долго смотрела на две тени на фоне жерла камина, кивнула сама себе и коротко произнесла
— Уходим.
А Майя стояла, стояла, стояла и с восхищением смотрела на Бога Солнца.
Ее глаза были серыми.
Глава 13
Майя не видела лиц. Не то чтобы ей это особо мешало, но мать и отца она различала скорее на слух и по памяти прикосновений. Она знала, что мать у нее высокая, суховатая, с длиными царапкими ногтями и волосами, убранными в пучок настолько тугой, что это мешало ее дикции. Отец был подобен скале — нечто большое и в большинстве своем бесформенное и колючее, когда косалось щеки.
Легкая особенность ее восприятия распространялась на всех без исключения. На саму Майю в том числе. Маленькой, она часами стояла перед ростовым зеркалом в родительской спальне и пыталась уловить хотя бы намек на себя. Она видела штанишки, затертые на коленях и полосатую кофточку. Видела огромную постель в отражении, и шелковый плед на ней. Видела структуру дерева из которого был сделан будуарный столик и бархатную стоечку с множественными серьгами. Цветочки. Капельки. Колечки. Гвоздики. Пчелки. Полосочки. Цепочечки. Она видела это всё. Она видела собственные руки, которые касались холодной поверхности стекла.
Но не было лица.
Она носом касалась своего отражения и возила им туда сюда, пытаясь вынюхать себя, как ее вынюхивала старая полуслепая кошка.
Майя тогда, по простоте душевной, взяла мамину помаду и прямо по зеркалу начала обводить предмет за предметом. Свои руки и ноги.
И она хотела
так хотела
так страстно желала хотя бы нарисовать себе лицо. Но она просто не знала что должно быть на том месте, где она видела черную дыру.
Поэтому она взяла помаду и просто зарисовала сплошным жирным слоем то место где должна была… быть… она…
Майя не видела цвета. Для нее весь мир состоял из черного, белого и теней, отбрасываемых то черным, то белым. Это не было дальтонизмом как таковым. проблема была не в том, что она не различала цветов, а в том, что в ее мире их не существовало. Зима была белой. Весна становилась черными пятнами. Лето было черной землей с белым небом. Осень… осень была тенью от неба на земле.
Это привело к тому, что Майя различала цвета по звуку. По запаху иногда. По вкусу, когда никто не видел. Ее любимые джинсы на вкус были как море в жаркую погоду. Она часто касалась моря губами. Не пила, нет, но пробовала его цвет на вкус и улыбалась мечтательно. Ей никогда не нравился цвет ее волос. Он был горький и пах чем-то тухловатым. Подгнившее яблоко. Поэтому как только родители махнули на ее странности рукой, она поменяла свой цвет. Теперь ее волосы на запах и ощупь напоминали сладкую вату. Вкус они, правда, потеряли, но Майя догадывалась, что что добилась желаемого результата.
Майя не любила есть. Ну как не любила. Она ела, конечно. Обычно, что-нибудь простое, одноцветное. Что-нибудь, что по вкусу совпадало с цветом. Рис, например. Да, Майя любила рис. И кофе. Это был очень логичный напиток. Ее радовали огурцы. Они пахли так радостно, травой и теплом. На этом в принципе всё.
Она старалась не отказываться от еды, которую на тарелку ей клала мать, чтобы не расстраивать ее. Все эти крики и вопли не несли в себе смысла. Все эти причетания “ты что??? не видишь??? Не видишь, что твоя мать плачет???”
Нет.
Поэтому она вяло жевала что-то невнятное, что родители называли мясом-рыбой-котлетами-пиццей-ролами-курицей-сосисками. Жевала, иногда глотала, иногда нет.
Майя не любила шум. Шум вызывал у нее нервную дрожь и раздражение. Она могла закричать на фен. Или побить пылесос. Она могла даже оттолкнуть от себя особо шумного ребенка. Она хотела спрятаться.
Спрятаться.
Спрятаться.
Она честно не помнила кто и когда подарил ей наушники, но жить стало значительно проще. В придавленной тишине она могла услышать свои мысли. В тишине она могла читать и писать. Решать уравнения и задачки. Она могла выйти к доске и молча написать ответ.
В тишине она могла быть собой.
Без лица.
Без цвета.
Без веса.
Собой.
Майя вздохнула.
Она знала, что солнце еще не взошло. В этом далеком, забытом богами северном городке, солнце не взойдёт еще месяца три. Ее устраивало это. Ей нравилось смотреть на разрывы в небесном полотне, оставляемые звёздами.
Часы сообщили ей, что было раннее утро. Она вошла в ванную комнату и привычно поставила ладони на край раковины, перенся весь свой вес она уставилась в пустое отражение в зеркале. Она достала гуашь, по идее черную, но мы-то знаем, что синюю, и широкую кисть. Спокойно, мягими цикличными движениями она заполнила бледную пластиковую раму краской. Помыла руки, почистила зубы, ощупала волосы, плеснула на них чем-то прямо из резко пахнущего бутылька. Она коснулась своего лица и втерла в него крем и какую-то косметику.
Сняла со стены зеркало.
Поставила его в ванную.
Открыла кран и направила струю на стеклю.
Холодным взглядом она смотрела как краска смывалась черными поддтеками. И в этих подтеках сегодня она увидела горную реку, с ревом несущуюся среди скал. Волны бурлили белоснежной пеной. Пики вспарывали небо. Выломанные деревья тянулись корнями вверх, словно судорожные руки тонущего. Река текла к домам.
Дома не выжили.
Майя видела это так, как другие видели своё отражение.
Потому что Майя знала, на ее лице, которое она не видела, притаились глаза бога.
Она улыбнулась.
Глава 14
Жизнь Майи резко изменилась, когда ее неконтролируемым потоком окутал жар. Он вторгся в ее личное пространство. Он смешался с ее дыханием. Он иссушил ее кожу и нежно коснулся губ, заставляя жадно хватать раскаленный воздух ртом.
Казалось, жар только и ждал этого.
Жар скользнул по языку, по деснам, по щекам и потек, обжигая дыхательные пути.
На вкус он был как горячий песок.
Он пах сухим воздухом.
Он был тенью.
Майя попыталась поднять взгляд, но жар песочным вихрем осушил ее глаза не давая посмотреть, не позволяя сфокусироваться.
Жар был одет в свитер с растянутым воротом. Жар держал на руках Щенка. У жара были красивые длинные пальцы с выразительными ногтями. Майя видела красноватый след, где была обрезана заусеница. Пальцы, казалось, самовольно погружались в мягкий мех и едва уловимыми движениями поглаживали зверька по горлку.
Майя отчего-то судорожно сглотнула.
Ей вдруг показалось, что она уже ощущала на себе касание этих пальцев.
Ей было тепло.
Она таяла.
Таяла.
Таяла.
Майя скромно отвела взгляд и уперлась взглядом в стол. Это был хороший стол. Нет, это был очень плохой стол. Он был сделан из дерева? Из пластика? Из бумаги?
Майя моргнула несколько раз и нахмурилась.
Перед ней стояла бетонная столешница взгромоздившаяся на черные железные опоры. Там, на этом столе, лежала коробка пастели, но Майя забыла о ней, озадаченная явлением стола.
Она всегда видела предметы. Она знала их суть и природу. Она улавливала их тень и их дыхание. Она была предметом.
Майя медленно протянула руку и коснулась поверхности стола.
Тёплое.
Она улыбнулась слегка, думая о нагретом пламенем в камине камне, пока поняла, что ощущение под пальцами с обгрызенными грязными ногтями, никак не соответсвует тому, что видят ее глаза.
Но ее глаза не могли обмануть Майю.
Она же несла в себе глаза Бога.
Майя наклонилась и вдохнула запах стола. Лизнула его. Прильнула щекой и потёрлась.
Ничего.
Пусто.
Стол вроде стоял вот тут. Прямо перед ней. Но его не было.
Был только жар, что подкрался к ней из-за спины, переплел с ней свои пальцы, словно в горячий песок окунул. Дохнул возле ее уха запахом сладких вруктов и теплого дерева. Произнес.
— Что ты делаешь?
— Я… — Майя облизала губы, — Я хочу нарисовать… стол? — Майя всегда считала себя невероятно разумной. Рационально даже. И этот порыв, жалкая попытка, систематизировать увиденное вызывало у нее дискомфорт. — Расскрасить, — поправилась она, пытаясь обмануть свой мозг.
Ей было жарко.
А жар, такой статный, высокий, широкоплечий жар, подтолкнул к ней кончиками пальцев второй руки коробку с пастелью. Майя сжала чуть крепче его пальцы. Она всё ждала, когда он расспется горячим песком. Разбрызгается ярким светом. Но он нежно сжал ее руку в ответ.
Майя потоупилась еще сильнее, выпрямился, потерла то, что она прдполагала, было ее лицом.
Она не знала, как признаться Эллиоту в том, что видела перед собой набор черных и серых и белых мелков. Что она всевидящая слепая. Что именно от этого она рисвет углём.
Уголь не предаст.
Уголь не обманет.
Уголь будет честно служить и отображать ее мысли, ее чувства.
Майя вздохнула и наугад протянула руку к мелку, который по цвету своему приближался к черному.
Жар положил свою ладонь сверху на ее и слегка сдвинул в сторону, коснувшись кончиком ногтя поверхности мелка.
Как если бы коснулся струны арфы.
Как если бы стал падающей звездой.
Она увидела… что это? Она так видела ветер в лесу. Она так видела запах лета. Она так видела…
Майя вспомнила, как сидела на тротуаре, в снегу и смотрела с открытым ртом на ночное небо, где она уловила тогда каким-то нечеловеческим усилием его присутстствие. Отражение Солнца.
— Зеленый, — тихо подсказал Эллиот.
И Майя видела. Действительно видела. Она провела пальцем по стерженьку, поднесла его к глазам, изучила глубокий хвойный цвет и уже представила эту картину.
Это будет гора, заросшая елями от самого подножья до вершины, на которой будет одиноко стоять кривая, побитая ветрами сосна. Не величественная. Не прямая. Не высокая. Как спина сторухи, не знающей отдыха.
Майя протянула руку и мазнула жар там, где вихрился блестящий песок.
Оголённые, опыленные, измазанные зеленым цветом перед ее глазами проступили четко очерченные губы.
Они улыбались.
Глава 15
Богиня Луны почти с нежностью наблюдала за этими двумя. Невидимая. Илюзорная. Толи нагая. То ли запакованная в боевую форму. Толи тень. Толи отражения света, она смотрела как глаза ее брата близнеца наполняются плавленным золотом и знала, конечно знала, что когда упадет первая его слеза, этого мира не станет.
Ведь она наблюдала подобное уже тысячи миллионов раз.
— Хоп-хоп-хоп! — Богиня Луны резко хлопнула несколько раз в ладоши, разрушая томную магию момента. — Помиловались и хватит на первый раз. Я хочу кофе! Прогуляемся?
Она подошла, уже в плотных джинсах на стройных ногах, грубых ботинках, которые не испугались бы ни гор ни рек, в футболке, открывающей всё и не показывающей ничего. Её бесконечные светлые волосы были убранны в высокий хвост и он хлестал окружающих, как тугой пружинистый хвост охотничего пса. Как прутом.
Диана подхватила Майу под локоть, второй рукой ловко перехватила щенка, пихнула бедром Бога Солнца и бросила ему через плечо.
— Давай уж, раз решил баловаться, то постарайся, я хочу что-нибудь со льдом.
Бог Солнца улыбнулся только. Медленно. Довольно. Властно. Ведь и действительно, кому нужна эта зима и ночь, когда можно не спать, гулять и наслаждаться теплом.
Жаром.
Пламенем.
На секунду до его ноздрей донесся едва уловимый запах дыма. Кажется, где-то вспыхнул лес. К аромату дерева примешивалась вонь сожженной плоти и крики крики крики…
Но кто же откажется от кофе со льдом.
— И мне принеси, — кивнул он и опустился в кресло, касаясь пальцами зеленого мазка на губах.
Он улыбался.
Диана скетическим взглядом окинула зимнее одеяние Майи, мотнула рукой своим охотницам и те увели девушку в комнату, которой только что не было.
Богиня Луны слышала отдалённо их бормотания и причетания, о том как плохи ее волосы и как тонки ее руки, как бледна ее кожа и слабы ее мышцы.
— Ну-ну! — прикрикнула Диана не заглядывая. Если бы ее охотницы были собаками, они прижали бы уши и опустили бы морды. Вместо этого они только запыхтели, насупились и замолчали. — У нас мало времени.
У них было всё время мира. Но Майе об этом не обязательно знать.
Майя вышла, сжавшись, потупив взгляд, крепко обнимая себя дрожащими руками. Она безконтрольно, безвольно качала головой из стороны в сторону.
Разбитая ваза.
Трещина в блюде.
Поруганная.
Богиня Луны ощутила что-то вроде жалости к девушке, которую она бросила словно кость на съедение своим охотницам.
— Пойдём, — тихо сказала она Майе и едва коснулась ее плеча.
Они молча шли по цветущему аромтаному пыльному городу. Майя надела наушники, и вежливо кивала время от времени тишине, толи той, что окутывыала ее, толи той, что сопровождала их.
Диана установилась у дверей кофейни, где ошарашенные работники судорожно вытаскивали зонтики на улицу и пытались настроить лёдогенератор, чтобы удовлетворить того самого клиента, что всегда прав, но так не вовремя.
Майя мыском кросовка чертила в пыли раз за разом идеально ровные линии. Диана наблюдала, как она пальцами правой руки судорожно пересчитывает вытатуирововнные полоски на левой. Толстые и тонкие. Широкие и узкие. Длинные и короткие.
Как порезы.
Как шрамы.
Чёрными чернилами на белоснежной коже.
— Действительно пчёлка, — хмыкнула Диана. — Будешь кофе?
Майя молча мотнула головой.
— Почему?
Она неопределенно пожала плечами.
— Я думала ты любишь кофе. Ты же работаешь в одном из этих мест.
— Стены, — едва слышно произнесла Майя.
— Что?
— Белые стены.
— И?
— Я рисую на них.
— Точно, — улыбнулась Диана. — Зайдём?
Они взяли два прозрачных стакана звенящих льдом и пахнущих чем угодно, но не кофе. Пока Диана ждала свои напитки, Майя смотрела как щенок шатается по вдруг выросшей траве и тыкается слепо то туда то сюда. Она робко помогала ему и сладовала за ним шаг в шаг. Диана наблюдала за ними с отстранённым любопытством через витринное окно и думала, что не всё еще потеряно. Что из сломанной девушки, которая нашла свою собаку, всегда можно сделать охотницу.
Богиня луны подошлы к ним и коснулась холодным стаканом щеки Майи. Девушка вздрогнула слегка и вытерла капли плечом.
Диана только мотнула головой и развернулась. Майя послушно, словно уже покорилась, словно подчинилась, словно стала одной из, подняла щенка и последовала за Богиней.
— Я провожу тебя домой, — бросила Диана, когда Майя поровнялась с ней. — Но ты можешь приходить щенку в любое время, конечно же. Тем более у нас остались твои вещи.
Майя кивнула.
— Скажи, — Диана вдруг остановилась и обратила на Майю всё свое внимание. — Почему ты не рисуешь Эллиота.
— Я не рисую портреты.
— А меня? Меня нарисуешь?
— Нет, — спокойно ответила Майя.
— Почему? — Богиня Луны не угрожала. Не давила. Она хотела знать.
— Я не вижу тебя, — честно и просто призналась Майя.
Богиня Луны была выше. Она была сильнее. Она была… Она была. Она положила ладони на лицо маленькой Майии, подняла его и посмотрела ей прямо в глаза, пытаясь поймать ускользающий взгляд.
— А что ты видишь, — тихо потребовала она.
Майя замерла. Так, наверное, замирает мышь перед змеей. Так, наверное, замирает вода перед отливом. Так, наверное, замирает воздух перед грозой. Взгляд Майи скользнул по лицу Богини и устремился выше, выше, выше, к бесконечности вверх.
Она облизнула губы и шепотом ответила:
— Луну.
— Луну. — Повторила Диана. — Луну. — Она бросила взгляд наверх, отпустила лицо Майи, сделала шаг назад и расхохоталась.
В голубом безоблочном небе едва заметно белым светом виднелся далёкий безжизненный камень.
Глава 16
Иногда надо просто протянуть руку, коснуться абажура лампы. Такого пыльного, слегка липкого, на чёрном толстом шнуре, возможно, скорее всего, металлического. Коснуться его пальцами
и
толкнуть
и смотреть как он качается от стены к стене, создавая то свет, то тьму, то тень, то взгляд.
Притаившийся
незамеченный
жгучий
невидимый
ненастоящий
голубой
золотой
хищный
кач
кач
кач
кач
Тьма
Свет
Тьма
Свет
Тьма
Майя сидела на полу и смотрела как под потолком в ритме замирающего качания зараждается закат за рассветом за закатом за рассветом.
От окна, на котором под тёплым дувонеем ветра томным дыханием вздымался тонкий тюль. К голой стене с которой она в очередном порыве отчаяния сорвала белоснежные обои с череными мазками угля.
Где-то там была ночь. Не та, что давила их сутками напролёт из месяца в месяц, а настоящая, тёплая, летняя. Та, что только успевает появиться и сразу сдаётся напору жаркого утреннего солнца. Отдается ему. Подчиняется. И снова и снова и снова ждёт алея смущенным закатом.
Кач
кач
кач
Майя наблюдала невидящим взглядом за ритмичным движением лампы. Она считала ритм тишины. Ритм птичьих голосов, предающихся любви. Ритм собственного пульса, что стучал ее где-то глубогко по пересохшему небу.
У Майи болела голова.
Так сильно, что она начала сомневаться в собственной реальности. В реальности пола и потолка. Вчерашнего дня и завтрашней ночи.
В золотых глазах что жадная лампы выхватывала из тени угла всего на мгновение прежде чем ухнуть вниз и снова к окну.
Майя старательно вдавливалась затылком в стену. Возможно, если она приложет чуть больше усилий - раздасться хруст и весь мир узнает, что вместо головы у нее на плечах безликое яйцо.
А из яйца
вылетит
птичка.
Упорхнёт, взмахнув мягкими белоснежными перьями, огладит ее разбиткю скорлупу головы, коснётся нежно клювом и добьет ее выклевав сердце.
Или то была печень?
Возможно, если она надавит немного сильнее, то завтра открыв глаза она узнает какого цвета ее собственная кровь, размазанная феерверком брызг на сером бетоне обнаженной стены…
Новые рулоны белоснежных обоев уже покоились в том углу, куда раз за разом свои жадные лапы протягивал свет раскачивающейся лампы.
Возможно, если она стукнется об стену покрепче ее головная боль просто пройдёт.
Майя тяжело дышала. По ложбинке между ее маленьких грудей вязко и медленно проскользила капля пота.
Кач
вчера еще была зима
кач
сегодня наступило лето
кач
вчера она была гениальной художницей
кач
сегодня она слепа и не нужна
кач
кач
кач
свет
тень
свет
тень
боль
тень
боль
боль
боль…
Золотые глаза.
Майя с трудом, с тошнотворным усилием медленно, как лампа на проводе, качнула голову в сторону окна. На подоконнике сидел он, ее Жар, ее Солнце, ее Пустыня, ее Золото. Ее начало света и его конец. Она видела его такие скульптурные такие пухлые губы. Видела влажный блеск хищных белых зубов. Видела плавное движение его языка.
он был алый.
Эллиот медленно поднёс длинный палец к этим губам и тихо произнёс
— Ш-ш-ш-ш.
Иногда достаточно только протянуть руку чтобы коснуться света.
И Майя протянула.
Он обрушился на нее извержением вулкана. Он стал ее лесным пожаром. Он пламенем свечи опалял ее губы раз за разом обещая ей весь мир. Он горячим дыханием касался ее тонкой шеи, которая могла бы сломаться между его пальцев, но он не желал этого. Он желал только слиться с ее кожей. Слиться с ее потом. Стать ее кровью. Он языком провёл по ее безвольно раскрытым в тяжелом дыхании губам, по щеке, верх, ловя толи солоноватую слезу толь сбежавшую каплю пота…
Он шептал ей слова, неслышимые, невидимые, ничего для нее не значащие.
Он касался ее то жадно, то почти невесомо.
Он целовал ее веки, возвращаясь к ним раз за разом
раз за разом
раз заразом
Но Майя сидела на полу, опалённая и смотрела как качается лампа в такт ее тяжело вздымающейся разрумяневшейся груди.
Иногда достаточно только протянуть руку и коснуться.
Ее пальцы дотронулись до чего-то расколенного, будь то стекло лампы или грудь Бога Солнца.
У Майи болела голова.
Она не знала где начиналась реальность.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге