Мое последнее лето

Глава 1

Когда я стояла на перроне солнечного Симферополя, улыбалась только что спустившимся пассажирам поезда на соседней платформе, мне казалось, что мама заметила мою грусть еще не уходящего лета, которое я вынуждена провести в столице. Три железнодорожных пути сплетались в один бесконечный вагон, а шум провожающих людей напоминал мне журчащий ручеек, что сочится из-под огромного валуна. Поезд, прибывший несколько минут назад, уже жужжал, как наполненный пчелами улей. —Я тебе говорила, что здесь народу будет тьма! Надо было приезжать на полчаса позже, — я стараюсь подавить нарастающее желание закричать или проявить агрессию в сторону матери. Она опускает мою ладонь в свободное падение. Мне приходится засечь последние секунды до соприкосновения моих пальцев с джинсовыми шортами, из которых торчат карманы. Остаются считанные минуты до того, как я покину родной городок, Джанкой, на два долгих и ужасно волнительных месяца, где мне предстоит пересилить себя: познать истинное чувство одиночества. Остаются мучительные часы до звука грохота колес под ногами и вырванными из контекста фраз соседей по плацкарту, невкусного и вызывающего изжогу запаха недавно заварившегося доширака с кусочками соевого мяса, красивых закатов и рассветов, что встречаются только из окна верхней полки поезда. —Знаешь, я ведь в твоем возрасте даже мечтать не смела о том, чтобы уехать в Москву, —произносит мама, пытаясь убедить меня в огромной возможности пройти практику в столице. Я не качаю головой в знак согласия, но поджимаю обкусанные губы в тонкую полоску, сочувственно опуская взгляд вниз. Под ногами— пыльное деревянное покрытие с несколькими трещинами в местах огромного скопления людей. Наша очередь к входу в вагон продвинулась ровно на шесть человек. Мы теснимся ближе к спинам таких же испуганных незнакомцев, что приближаются к поезду. —Мам, я не грущу, — я бы хотела иметь возможность верить в свои слова больше, чем в правду мыслей. —Я знаю тебя лучше, чем ты можешь представить, — мама смеется и прячет свой седой волос за левое ухо, чтобы я нечаянно не придала этому жесту больше внимания, чем должна. Но я все же замечаю ее нервозность. На соседнем пути вагоны начинают шептаться, издавать фырканье, брызгая в наблюдателей своими искрами из-под огромных стальных колес, язвить, пытаться скинуть лишний груз в виде вспотевших на солнце людишек. Самый главный, везущий состав поезда, головной вагон уже не борется со старым облысевшим машинистом, отдавая свое движение и направление пути в опытные крепкие руки. Молодые плацкарты и купешки щебечут странные невнятные слова, напоминающие скрипы, кричат о своей беспомощности, но пассажиры продолжают застилать постельное белье, не засовывая одеяло в огромное полотно, а все лишь кладя его поверх наволочки. Я наблюдаю за этим пару минут, пока соседний поезд не отходит от станции. Мама снова хватает меня за руку и говорит: —Не боишься? —Не ты ли говорила, что дуракам страхи ни по чем? — я улыбаюсь и начинаю заливисто смеяться. Не от смешной шутки, не от огромного восторга от того, как люди смогли подчинить себе железную машину размером в сто сорок три метра, держащий такую длину только из-за одиннадцати бьющихся в агонии вагончиков, а от большой любви к женщине, что смотрит с восхищением и гордостью. —Кира, прекращай! Я чувствую, как мамины ладони начинают потеть от поднимающейся вверх тревоги. —Постарайся поладить с Игнатом, он парень хороший, — на эту фразу я демонстративно закатываю глаза и отворачиваю голову вправо, замечая еще несколько трещин в деревянном поле.

Я знаю, что когда мама смотрит на меня через пыльное небольшое окошечко в поезде, она думает, что я прощаюсь с ней навсегда. Ее не пугает кряхтение одиннадцатого вагона, который вобрал в себя несколько десятков людей, направляющихся по следованию Симферополь— Москва, ее по-настоящему взволновали мои последние слова перед тем, как я переступила порог поезда. Но я все равно машу ей вслед своей вспотевшей ладошкой, пытаюсь нарисовать на лице искреннюю улыбку и спрятать горечь прощания.

Я заваливаюсь на верхнюю полку плацкарта, надеваю наушники, чтобы избавить себя от прослушивания чужих неинтересных историй, и включаю музыку. Пейзажи за окном меняются с быстрой скоростью, оставляя лишь след в моих воспоминаниях. Солнечные лучи перестают светить мне в глаза, когда одна из женщин, лет сорока, с выраженными впадинами возле глаз, говорящие об ее усталости и потрепанности жизнью, в приказном тоне говорит мне закрыть жалюзи на окне. Во избежание конфликта я делаю то, что она попросила. Реки, которые раскинулись по всей необъятной России, перестали цеплять мой взгляд еще после получаса езды.

Пока густой зеленый лес сменяется пустыми заросшими полями я начинаю думать о том, что предстоит в Москве. В этот город я приезжаю не в первый раз, поэтому знаю всю его сущность. Столица, что в детстве, что сейчас, вызывает во мне необъяснимое чувство ответственности и восхищения. Помню, как маленькая Кира, стоявшая на вокзале огромной Москвы, находившая свое отражение в искривленных зеркалах смешным и забавном, от страха и от ужаса масштабов обычного железнодорожного поезда на перронехватает хмурого отца за шершавую на ощупь ладонь. Восхищение в грудной клетке начинает спадать, когда девчушка замечает миллионы таких же людей, что не замечают ее из-за усталости после работы, желания быстрее добраться до дома, серости такой унылой и тусклой Москвы, что заставляет всех спешить, бежать, топтаться на месте, стремиться к большему, не успевать, догонять, красть любовь из книг и скучных однообразных фильмов, потому что в реальности ее загородили высокие коричневые многоэтажки, целоваться в переулках и подъездах, не ценить близких, искать подвохи в каждом выдохе и неровном вдохе, кричать и просто находиться здесь, на Курском вокзале. Эта маленькая Кира пару часов назад стояла на перроне и прощалась с не молодеющей мамой, что боялась отпускать ладонь своей дочери, боялась, что никогда больше не ощутит ее прикосновение. А сейчас я, такая взрослая и страдающая от одиночества Кира, едет в эту самую Москву. Родной город, больше напоминавший прибрежную курортную деревушку, вызывает во мне непонятое обществом и родственниками разочарование и осознание того, что придется проститься с морем. Джанкой останется местом для пристанища после тяжелых лет странствий по крупным городам в надежде найти себя. Как странно, наверное, отыскать себя в родном доме.

Под вечер, осознав, что ехать еще около суток, я спрыгиваю со второго этажа и на остановке возле Ростовской области выхожу из поезда. Вагон не фырчит, не извивается под тяжестью железяк на крыше, не пытается подтолкнуть себя к бегству с помощью искр под колесами. Видимо, насмотревшись на то, как головной вагон беспрекословно подчиняется старому и сердитому машинисту, что скоро сменится на молодого и малоопытного специалиста, вагончики тоже решили попробовать выдохнуть и отдаться людям. Я не виню их, они слишком долго боролись, чтобы оставаться сильными, но все же, замечая, как мой, передвижной дом под номером одиннадцать на ближайшие сутки начинает кряхтеть и издавать странные звуки, я радуюсь, словно он смог одержать победу. —Не будет сигаретки? — слышится около правого уха. Я оборачиваюсь и замечаю перед собой ту же женщину, что днем попросила меня закрыть окно. Не попросила, извиняюсь. Заставила. —Я не курю, — нагло произношу в ответ и снова смотрю на поезд. В кармане начинает вибрировать телефон, создавая неудобства для того, чтобы продолжить наблюдать за последними тихими попытками сойти с рельс такой сложной, большой и железной машины. —Да? —Кир, ты чего не звонишь? — из динамика отчетливо слышится встревоженный голос матери. —Не было связи. Тут же лес кругом, — я переминаюсь с ноги на ногу, кручу левой рукой прядь волос в локон, кусаю верхнюю губу передними зубами, щурюсь, чтобы пропали линии света, чтобы остался только огонек фонаря, трогаю указательным пальцем на правой руке чехол, ощущаю неровности рисунка на обороте. —Кир, все хорошо? —Переживаю, конечно… Но стараюсь не думать, — отвечаю маме и пытаюсь расслабиться. Начинаю представлять, как мама, уставшая и совсем не выспавшаяся, думает о том, как я повзрослела. И самое печальное, что для нее я— невзрослая девушка, стоявшая на перроне, боявшаяся потерять возможность развиваться, отклонив предложение пройти практику по журналистской деятельности в Москве, и не девочка-подросток, котооая рыдает на могиле отца, дрожащая от тяжести и невозможности пережить такое событие, как смерть, как испуг, как травму, помнящая последний строгий взгляд папы, сменяющийся на холодный и бесчувственный.

В ее голове я останусь маленькой Кирой, не любившая молочный суп с тонким слоем пенки в тарелки, радостно кричащая от похвалы за лучшую подделку в садике, что делала мама в последнюю ночь перед выставкой. Она запомнит меня той девчонкой, что все также боялась одиночества, плакала от полученных жизненных ошибок и ран, мечтающая стать актрисой в небольшом театре Джанкоя, сбегающая от проблем к морю, молча проводя там молчаливые часы наедине с природой и своими мыслями. Она знает и помнит меня лишь такой, слабой и неуверенной. Я даже не знаю, как объяснить ей, что ничего не поменялось. —Марина сказала, что ты не доставишь неудобств, поселившись с ее сыном в одной квартире. Как я надеюсь, что это будет правдой. А то так неловко будет, — я слышу как мама, произнося это вслух, боится. Я не знаю, чего именно, но ее выдает нервное постукивание пальцами по столу и вождение черной ручкой на листе бумаге, явно не записывая слова нашего диалога, а рисуя на нем разные завитушки и квадраты с ромбами. —Почему вдруг она решила нам помочь? —спрашиваю, чтобы просто утешить маму. —Я с ней поделилась тем, что ты единственная из группы смогла пробиться в Москву, а жилье, даже на пару месяцев, мы бы не потянули снимать. Точнее, потянули бы, но очень сложно, — мама начинает запинаться в своей речи, что свидетельствует о ее эмоциональности, — А она говорит, что у нее сын, Игнат, живет в столице один. У него якобы комнат в квартире много. Вот и предложила. —Честно, лучше бы в хостеле жила. Мало ли, какой он парень. Мы же ничего не знаем. —Он хороший. Мы с Мариной уж больше десятка лет дружим, я помню, как они из Москвы на новогодние приехали, тебя еще не было даже, с ним. Игнат улыбался так, смеялся. Позитивный мальчик, — я не знаю, но ощущаю, как мама начинает успокаиваться. —Мам, ему было три года. Наверное, люди, все-таки, за двадцать лет меняются. —Не язви. Я закатываю глазу на ее фразу и перестаю слушать дальнейший монолог.

На каждой следующей остановке я чувствовала, что города и поселки, деревни и безлюдные станции, ощущаются и пахнут по-разному. Мне хотелось запомнить каждый момент такого неосознанного восприятия мира. Но ничего не оставалось, кроме того, как достать телефон из кармана спортивных штанов и сделать пару фотографий на фоне железнодорожных путей. Лесные чащобы стали моими друзьями на время поездки, а воспоминания о теплом, едва волнующемся море лишь останутся в моей памяти, как что-то уже недосягаемое, тревожащее, чувственное, искреннее любого признания красивого мальчика. Я ощущаю, что больше не могу контролировать себя, свое будущее и мысли о том, чего я никогда не смогу добиться. Сердце начинает биться сильнее, я могу ощущать каждый его бесконечный удар изнутри, каждое не сделанный вдох легких, что начинают завядать под гнетом рассердившихся поездов, каждую несказанную фразу, сочившуюся из горла с помощью языка и острых клыков. Я знаю, что я всего лишь пародия на настоящего человека, прообраз того, кем нельзя существовать. Прибывая на станции, поезд ворочается, взрывается, кувыркается, мечется, смущается, он становится похож на человека больше, чем любой из пассажиров несчастных вагончиков. Больше, чем я.

Москва встречает меня неодобрительно. Это понятно по унылым лицам водителей такси, что ждут своих клиентов у самого входа на вокзал; по кричащим вывескам над магазинами и небольшим прилавкам возле тротуаров; по ярким солнечным лучам, что сильно светят в глаза, но вовсе не греют. Москва не возлюбила меня под конец такого теплого и добродушного мая, а я, в свое время, выбрала не ненавидеть и не любить— а просто скучать по Джанкою и молчаливыми посиделками возле берега Черного моря. Я набираю номер, что дала мне мама до посадки в поезд, прислоняю телефон к уху и жду первый гудок. —Привет! Ты уже приехала? —сразу доносится голос тети Марины из трубки. —Да-да. Вы встретите меня? —Ну конечно! Я уже припарковала машину возле метро! Оно недалеко от вокзала! А ты где? —каждое новое предложение тети Марины заканчивается эмоционально, а потом, делая небольшую паузу, она громко продолжает говорить дальше. Может она подумала, что я глухая? —Я прямо под вывеской, — я оборачиваюсь назад, всматриваясь в буквы на деревянной дощечке наверху здания, — «Курский вокзал». —Ох, зая! Уже бегу! Ее голос напомнил мне о том, что меня здесь ждут. Через пару минут томительного ожидания встречи с подругой мамы, я замечаю приближающийся силуэт справа от меня. Женщина, лет пятидесяти, с ярко рыжими пушистыми волосами, длинной по уши, одетая в легкое зеленое с цветочным узором платье, небольшого роста, выхватила у меня из рук тяжелей чемодан и сразу же сказала: —Кира! Ты так выросла! Я тебя видела еще совсем мелкой! Сейчас я начинаю понимать, почему мама не могла общаться с тетей Мариной каждый день. Ее чуть писклявый, но громкий голос проедал мозг изнутри, заставляя дрожать барабанные перепонки. Мы прошлись вдоль проезжей части по тротуару, завернули за угол вокзала и оказались на парковке. Солнце, бьющее прямо в лицо, заставляло щуриться и сжимать глаза от боли. —Устала, наверное! Сколько ты в пути была?— спрашивает тетя Марина, параллельно кладя мой чемодан в багажник. Я открываю переднюю дверь в машине и сразу чувствую запах сигаретного дыма, которым наполнился весь салон Фольксвагена. —Почти двое суток, — произношу на выдохе и задерживаю дыхание, садясь в машину. В воздухе летает уют. Тетя Марина плюхается на водительское сиденье и надевает черные солнцезащитные очки, надеясь, что шустрые и хитрые лучи раскаленной звезды не достанут ее взора. Женщина пристегивает ремень безопасности, странно посматривая на меня. Мне хочется спросить: «Все ли в порядке?», но вместо этого я слышу вопрос тети Марины: —А где практику будешь проходить? Мне хотелось бы, чтобы меня спросили, что я думаю, на счет глобального потепления, мирового экономического кризиса в стране; о том, почему философия всегда будет точной наукой, а сравнивая ее с математикой, можно наткнуться на схожесть: зачем я грызу нижнюю губешку, прикусывая ее так сильно, что после остаются кровяные подтеки; когда я впервые столкнулась со страхом, и каким он был на запах и кожные ощущения; для чего я так отчаянно пытаюсь скрыть ненависть и убедить всех остальных, что ее не существует. Но меняющиеся за окном пейзажи серости многоэтажек и иногда зеленых деревьев, кривых белых полос на пешеходных переходах и на потолке в туннелях, говорят мне о том, что тетя Марина все еще ждет моего ответа. —На местном радио. Вряд-ли, конечно, я буду диктором, но вот составлять текста для программ может и получится, — я произношу это тихо, подкладывая руку под подбородок и утыкаясь лбом в окно. —Игнат еще в отпуске! Он вернется завтра утром, — я решаю не отвечать на эту реплику женщины, поэтому она продолжает говорить, — Он у меня, кстати, занимается чем-то в интернете! Никак все запомнить не могу… Видео какие-то делает. Вроде тоже по твоей сфере, может чему научишься у него! Я наигранно улыбаюсь в ответ, в душе надеясь, что скоро лягу на мягкую большую кровать, буду наблюдать за быстротой жизни в столице, красть под подушкой ощущения саморазвития в столице. Я надеюсь, что Игнат окажется хорошим пареньком, с которым мы сладим. Он покажет мне все скрытые от туристов закоулки в его районе, научит пить красное вино по-Московски, делая акцент на год изготовления и кислый привкус на кончике языка, познакомит с друзьями, которые после моего уезда обратно в Джанкой будут писать мне письма и оставлять на них след красной помадой. Я надеюсь, он будет рад глупой девчонке из глубинки России, но с открытым сердцем для новых приключений. А я буду рада тому, что больше не почувствую себя одиноко. Сейчас я думаю, что даже если мы не подружимся, просто будем приятелями или соседями на время моей практики, то чувство одиночества все равно уйдет на задний план. Я хочу, чтобы Москва перестала меня ненавидеть, а маленькие вагончики, бьющиеся в агонии, перестали зависеть от машиниста. —Ну всё! Приехали! — кричит тетя Марина и выпрыгивает из машины, словно она герой какого-то фильма, где есть драки, быстрые тачки, красивые девушки и миллионы жизненных ситуаций, в которых попадают только герои сериалов. Я выхожу на улицу, делаю глубокий вдох грудью, чтобы насытить организм кислородом после часовой поездке в сигаретном дыму, и беру чемодан из багажника. Его ручки почти порвались, а красная опознавательная ленточка продолжает развеваться на легком ветру. —Пойдем, я провожу тебя, — на мое удивление тетя Марина произносит это довольно тихо. Я киваю головой в знак согласия и следую за ней в девятиэтажный дом. Подъезд в Москве пахнет совершенно иначе, чем у нас в курортном городе. Стены, покрытые серой и белой краской, напоминают коридоры больниц, а два лифта напротив меня и тети Марины кажутся небольшими поездами, что отвезут нас с одного этажа на другой. Только вот вагонов, что тревожатся и скалят колеса, больше нет. Лифты перестали сопротивляться. —А я смотрю ты любишь в своих мыслях быть! — произносит женщина, что тыкает на кнопку, где выгравировано число семь. Я утыкаю взгляд вниз. —Это так сильно заметно? Тетя Марина не отвечает. Двери лифта закрываются, голос внутри произносит, что мы начинаем движение. —Я в детстве очень любила сочинять разные рассказы. Помню, придет мама, уставшая, после работы, а я ей сказку начинаю читать. До сих пор где-то в мечтах осталось писать рассказы, — я пытаюсь по лицу тети Марины понять, насколько уместно сейчас начинать этот разговор, но все равно продолжаю, — А потом я хотела стать актрисой, волонтером, спасителем, врачом и ветеринаром, парикмахером и журналистом. В общем, да. В мыслях я быть люблю. Я смеюсь, тетя Марина по-доброму и очень нежно кладет мне ладонь на плечо и произносит: —Я знаю. Мама рассказывала. И я с облегчением выдыхаю. Двери лифта открываются, даруя нам возможность выйти на нужном этаже. Женщина долго копошится в небольшой сумочке, засовывает туда всю ладонь, потом обе руки, всё-таки находит ключи и открывает железную дверь. Я смотрю на это с небольшой долей призрения, но когда ручки чемодана все же рвутся, я закрываю лицо руками от безысходности. Вдали узкого коридора, что обставлен разными вещами, кроссовками, вешалками и пакетами, есть небольшое окошечко, откуда и светит солнце, наполняя пространство желтыми лучами. Такие оттенки природы всегда напоминают домашний уют и спокойствие. Странное чувство ностальгии осело на языке тонкой пленочкой. —Бросай пока вещи! Пойдем квартиру посмотришь! — произносит тетя Марина, вешая легкую джинсовку на крючок, предназначенный для ключей. В конце коридора, следуя за женщиной, я поворачиваю налево. Окна, направленные во двор, в метр роста, вызывают во мне восхищение. Я представляю, как просыпаюсь с утра под крики чаек, не сумевших поймать завтрак под водой, выглядываю на улицу, а там—бушующее море играет с детьми в салочки. Оно трогает их голени, щекочет ступни, обливает брызгами, а потом снова уходит. Резвясь и переживая, я бы смотрела с гордостью через эти окна на волны, играющие с ребятами. Но в столице их нет. Не ребят, ни моря. —Вау! — вырывается из моих уст, когда я прохожу дальше в квартиру. —Боже! Я же просила его убраться, почему такой бардак! Кира! Не обращай внимания! Я пропускаю мимо ушей фразу тети Марины.

После выхода из прихожей замечаю большой свысокими потолками зал, за ним— без двери и стен уютная кухня, разделяющая две комнаты лишь барной стойкой с третями стульями. Слева от зала и кухни небольшое пространство, отгороженное серой шторой в пол. Отличительной особенностью квартиры было то, что она вызывала у меня много тактильных ощущений, хотя я не соприкасалась с домашней утварью. Я замечала каждую шершавую поверхность, уже понимала, какая она, если долго проводить пальцами или целой ладонью. На потолке висели несколько ламп, что сейчас были выключены. Стало интересно, как вообще их протирать, если высота настолько большая? Я следую за женщиной в небольшой коридорчик, замечаю зеркало в полный рост и две двери. Пока тетя Марина продолжает ругаться на Игната, я подхожу к своему отражению и пытаюсь выкинуть из головы мысль, что это все не по-настоящему. Длинные коричневые волосы намокли от духоты сухого воздуха столицы, ресницы, накрашенные с утра перед выходом на платформу, почти потеряли красивый вид, а короткий топик без рукавов стал сильнее прилегать к телу из-за жары и не включенного кондиционера. —Слева дверь— в ванну и туалет! Справа—комната для гостей! — я киваю головой в молчаливом согласии, прерывая разглядывание своей внешности, и возвращаюсь в зал. —А там что? — я поднимаю взгляд на лестницу, стоящую между залом и кухней. —Второй этаж! Надеюсь этот болван хоть твою комнату убрал! — я смеюсь с тона тети Марины и следую за ней. Здесь всего две двери— первая моя, так говорит мама подруги, следом— Игната. Я захожу в свою.

Когда женщина покидает квартиру, приказывая мне хорошенько отдохнуть после долгой поездки и заглянуть в холодильник в поисках еды на обед, я валюсь с ног и падаю на диван в гостиной на первом этаже. Усталость берет вверх, и я перестаю слышать странные, ранее пугающие меня звуки в квартире. Я знаю, что микроволновка шепчется о новой госте со стоящим возле электрическим чайником, говоря, что я странная и чересчур неловкая. А он в ответ кивает старой крышечкой и просит прекратить говорить такую чушь. Из-за них, точнее, своих мыслей, я пропускаю звонок от волнующейся мамы, но потом вспоминаю ее тревожность, вскакиваю от внезапности и все-таки набираю выученный наизусть номер: —Безумно виноватаааа! — протяжно шепчу в трубку и слышу мамин смех, — Прости. Просто тетя Марина только ушла. —Я позвоню ей попозже. Все еще переживаешь? —Мама… Я буду скучать по тебе и по морю, —едва слышно говорю я в динамик. —Страх существует пока ты не обратишься к нему лицом. Потом он пропадает, — запинаясь, отвечает мама, — А я все также жду тебя в нашей небольшой, но уютной квартирке. А море… Море таится в твоем сердце. —Даже, когда я перестаю его видеть? —Даже, когда ты перестаешь в него верить.

Окутанный белым светом старых фонарей двор напоминает мне о спокойствие, что не свойственно Москве. Тело, слушаясь указаниям души, плетется на единственный в квартире балкон, что находится в моей временной комнате. Желтая полная луна скрывается за серыми тучами, а звезды, недавно растратившие последние мерцания, падают вниз. Жаль, я этого не замечаю. Жаль, что я путаю их с огнями самолетов. Жаль, что мне не с кем разделить этот момент. Под гнетом размышлений существует надежда на спасение. «Вот бы, кто-нибудь меня спас», —думаю я, забыв, что спасение не приходит во благо. Я облокачиваюсь на перила балкона, расслабляю и опускаю плечи, выглядываю из окна. Знаю, что моя душа никогда поистине не принадлежала мне. Она соткана из тысячи ненужных и едких фраз людей, что даже не знают о моих ранах под кожей; сотворена из сотен синяков от чужих ударов и музыки, что любили делить между собой странные одноклассники; сделана из любви матери и молчании отца, из страха и злости, из многочисленных друзей, чья преданность оставалась в едином дне; я сшита из ошибок и проб, из гордого одиночества и тихой мольбы о помощи по ночам, когда приходилось закрывать рот ладонями во избежание звуков. Но в моей душе нет меня, нет той Киры, которую сейчас я смогла бы описать. Я перестала замечать себя. Меня больше не существует. Я закрываю дверь балкона, возвращаясь в комнату, ложусь на мягкую и просторную кровать, представляя завтрашний день. Думая о том, какой будет Игнат: красивый внешне или душой, с большим количеством родинок или с коричневымродимым пятном сзади уха, заговорит первый или мне придется взять инициативу в свои потные ладони. Я не знаю, что меня ждет завтра, но засыпаю с мыслью, что буду скучать по наивности, что была присуща мне в семнадцать. А сейчас мне двадцать, я на втором курсе в местном университете, прохожу практику в столице, носчастливой я так и осталась в свои шестнадцать, в небольшом городке, что прячется на географических картах за Симферополем, с верными друзьями, с их безумными идеями и весельем, с заботливым мальчишкой рядом, любившим целовать меня в лоб. За наивностью, конечно же, пряталось одиночество среди прибрежных волн и сладкого аромата вареной кукурузы, посыпанной солью. Но я больше не боюсь остаться без друзей. Я боюсь остаться никем и заблудиться в массивных девятиэтажках, что скрывают пороки и боль таких же странных и грустных людей.

Глава 2

Парень устало копошится в кармане жилетки, понимая, что перенял эту привычку от матери, и пытается нащупать ключи. Неделя отдыха в Тайланде с друзьями выжили последние силы из хорошего морального состояния. Бесконечные дискотеки, заканчивающиеся лишь началом следующих вечеринок; море крепкого и невкусного дорогого алкоголя, что льется по очертаниям обсохших губ, попадая на ворот футболок, оставляя противные коричневые пятна; девчонки, ходившие в купальниках с узорами пляжных атрибутов и пальм, которые больше напоминали артхаусныезарисовки спившегося художника; веселые крики друзей, проводивших время возле Индийского океана, спящих на гамаках в гуще деревьев, скупавших все прилавки местного рынка из-за смешных цен и лиц продавцов, говорящих на ломаном английском с официантами и напуганные итогом того, что получают на обед в ресторанах после своих речей; порванные между пальцами шлепанцы, что пережили бег поздней ночью к волнам, чтобы успеть налюбоваться звездным небом и рачками, что ползут в свои песчаные норы, пережили карабкание на деревья за папайей, ведь платить несколько долларов за фрукт не было возможности, пережили сложные подъемы на холмистые местности и крутые спуски с них, пережили попадания в разных живностей у бассейна под крики девчонок: «Убей его! Убей! Он сейчас меня съест», и пережили фразы парней: «Этот таракан сам тебя боится!»; все это теперь останется в рамках воспоминаний, где-то в подкорках сознания, как что-то недосягаемое, неуловимое, очень опасное, но завораживающее. Все это теперь сменилось на тусклый мигающий свет в прихожей, незнакомые кеды, разбросанные по полу, забытую мамой джинсовку на месте, где должны висеть ключи. Все это теперь не Игната, а его сердца. Все это больше не настоящее. Что-то такое, что он не сможет больше повторить или принять за реальность.

Ощущение того, как силы покидают едва стоящее на ногах тело, начинает расти. Игнат крадется, почти скользит по линолеуму, чтобы не создать лишних звуков, и движешься к окну напротив входной двери. Он боится, что за поворотом его ожидает что-то ужасное, то, к чему он не будет готов, но гостиная встречает его развевающейся шторой из-за ветра в открытом окне. Ощущение прохлады, передающееся по мурашкам на коже и чувственном выдохе Игната, заполняет комнату спокойствием. Парень хватает уставшими руками ручки спортивной сумки, набитой грязной одеждой, странными на вкус тайскими лимонадами и парочкой кокосов. Он кладет ее на диван, думая, что разберет ближе к вечеру, но вспоминая о существовании новой гостье, снова берет в руки. Старается не шуметь и не думать о том, какой диалог представит вечером, после того, как он выспится. Смотря на лестницу с тринадцатью ступеней и одним пролетом, Игнат наигранно улыбается, будто находится в этот момент не один.

Слыша странные и пугающие звуки, которые вчера казались лишь выдумкой, Кира быстро открывает глаза, сразу же выходя из царства Морфея. Она пытается сжать пальцы в кулак, но физическая слабость после сна дает о себе знать. Девушка привстает с кровати на локти и навостряетуши. Потом плетется к двери, ведущей в коридор на втором этаже, но не открывает ее:прислушивается к шорохам. Не замечая ничего необычного за стенами комнаты, Кира выглядывает из-за двери. Неожиданно сталкивается с Игнатом.

— Доброе утро, — она зевает и пытается рассмотреть парня, что испуганно глядит в ответ,— Меня Кира зовут. Тетя Марина, наверное, рассказала.

— Ты можешь отойти? — Игнат делает шаг вперед, нарочно двигая девушку вправо, потому что она мешается, потому что парень тоже устал и хочет отдохнуть, потому что он знает, что сейчас будет много слов, если он не сделает грубый жест. Он не дружить сюда пришел. Его лишь перед фактом поставили.

— И не надо! — от злости Кира даже не осознает своих слов, пока не слышит звук захлопывание соседней двери— Игнат ушел в комнату. Его карие глаза без единого сожаления и сочувствия, без намека на то, что успела придумать себе Кира за вечер, пока находилась в Москве одна, будто остались не только в воспоминаниях о первой несостоявшейся встречи, но и впечатались в глаза напротив, что испуганно искали опору в виде перил у лестницы. Странное животрепещущее чувство заполнило этот день сполна. Кира спускается с крутой лестницы и, почти падая на последней ступени, крадется в ванною. Ей кажется, что сейчас обязательно ворвется Игнат и скажет, что из этого трогать нельзя, а что можно; почему его шампунь находится возле раковины, а не душевой кабины; почему в стакане находятся две зубные щетки, если он живет один, но парень уже давно спит в своей комнате. Тишина, разливающаяся по гостиной и кухне, стала напрягать еще не проснувшееся тело девушки. Она глядит на настенные часы в коридоре, спотыкается о пакет на полу, что кинул Игнат в попытках избавиться от лишнего веса для подъема на второй этаж, и испуганно вскрикивает. Потом закрывает рот ладонью, вспоминая о спящем соседе.

— Черт! — тяжело выдыхает Кира, понимая, что если не выбежит прямо сейчас, то опоздает на первый день практики. Она оглядывается назад и видит в зеркале свое отражение: усталый не выспавшийся взгляд вместе с темными мешками под глазами, что смотрят на худое тело и невысокий рост, создают особое скребущее под кожей ощущение. А почти спавшая, держащаяся только на бретельках, кофта напоминает Кире о том, что она еще даже не одета. Про завтрак она благополучно забывает.

Быстро надев джинсы, разные носки и футболку с надписью: «I love Life», Кира выбегает в прихожую, попутно пытаясь завязать шнурки на кроссовках.

— Да, да, мам, я уже подхожу к радио, — девушка оглядывается, выходя из дома, пытаясь выбрать верную траекторию до практики, — целую, пока.

Она сбрасывает трубку и смотрит по сторонам. Свежий воздух последнего майского дня пахнет запахом посаженных около дома красных тюльпанов и расцветающим изнутри чувством восторга. Кира сжимает ладони в кулаки из-за боязни неудачи в первый день и делает шаг вперед. Пейзажи Москвы сильно отличаются от старенького курортного городка Крыма, а быстрота и волнение, исходящие от прохожих, наводили на воспоминания о медлительности и умении наслаждаться моментом жителей Джанкоя. Кира чувствует, как непонятный ком мыслей поднимает вверх, еще чуть-чуть и ее стошнит своей неуверенностью. Оглядываясь по сторонам, не замечая необычных обстоятельств, она заходит в здание. Около поста охраны стоит светловолосая женщина, лет сорока или сорока пяти, что сразу же машет Кире рукой, приглашая пройти за ней.

— Здравствуйте, — выдавливает из себя девушка, следуя на второй этаж.

— Меня Оксана Михайловна зовут, если что, — женщина останавливается около входа на этаж и приглашает Киру заглянуть вовнутрь: красивые расписные в стиле восьмидесятых стены переливались под натиском солнечных лучей, светивших из открытых окон; хмурые лица дикторов и сценаристов отдавались в Кире новой волной переживания, а нервные постукивания по деревянной поверхности стола выдавали страхи самих работников, — Я не твой куратор, но если помощь понадобится, то я нахожусь вот здесь, — женщина тыкает пальцем на дверь под номер двести четыре и продолжает говорить, — тебе на третий этаж.

Кира знает, что одиночество в этом и заключается: бесцельно бродить по городу, пиная грязь под ногами в белых кроссовках, спешить на работу или учебу, снова ругаясь на отъезжающий раньше времени от остановки троллейбус, проводить время с родителями, делясь теплыми и хрупкими воспоминаниями с детства, забираться на горную местность и смотреть оттуда на восходящее солнце, а потом приходить домой и не иметь возможности написать кому-то. У Киры из друзей только старый жирный кот, что мяукает бестолку по утрам и ест самый дешевый корм, а потом блюетостатками желудка, да и странная соседка, что любит звать ее в гости и угощать разными видами чая, проблема лишь в том, что они молчат во время таких посиделок. Девушка, осматривая людей, сидящих за компьютерами и с чашкой кофе в руках, думает, что готова разрыдаться от осознания того, что вечером позвонит лишь маме, обязательно скажет, что все прошло хорошо, утаив печальные чувства к серой Москве и одиночеству, что прячется за каждым углом дома, и включит очередной клишированный сериал. Ей невыносимо грустно, что людей вокруг будто больше не существует. Она замечает, что к ней подходит мужчина средних лет, что-то говорит и начинает трясти за плечи, но Кира лишь тяжело выдыхает и отвечает:

— Да.

— Девушка, что «да»? — мужчина начинает злиться,- Я спросил ваше имя.

— Кира. Меня зовут Кира. Я из Джанкоя, — боже, какой стыд.

— Полную биографию можно не говорить. Смотри, — мужчина отпускает плечи девушки и провожает ее за место— твоя задача будет писать каждый день по пять сценариев диалогов и обсуждений. То есть у тебя есть новость, ты ее переделываешь под радиоэфир и присылаешь вот на эту почту, — он тычет пальцем на монитор, — я ее проверяю. Если все окей, то делаешь следующую. Работаем мы до четырех, но если будешь заканчивать раньше, то сможешь уйти.

Кира кивает головой и садится на компьютерный стул. Она замечает, что на пробковой доске возле ноутбука кнопками и булавками закреплены фотографии сотрудников. Она проводит подушечкой пальцев по первой фотографии, всматриваясь в веселые лица и пьяные тела, что, судя по всему, находятся на корпоративе в загородной зоне отдыха. Красивые и загоревшие, запыхавшиеся и потные, счастливые и смеющиеся люди на фотографиях заставляют Киру переключиться на что-то другое, лишь бы не начать им завидовать. На второй— две девушки и три парня держат между собой резиновый большой мяч, проходя спортивную эстафету в лесной чаще. Зеленые деревья будто велят окунуться в это атмосферу, задержать взгляд и дыхание. Оказаться бы прямо там, посередине снимка, и тоже стать частью веселого праздника, наполненного искренними улыбками и радостью. В левом углу доски на фотографии изображена женщина, что провожала Киру до офиса. Она стоит с незнакомым девушке мужчиной, прижимается к нему ближе, кладет голову на плечо. Они сидят в каком-то темном помещении на лавочке или двух стульях, этого нельзя различить на снимке. На остальных фотокарточках были зафиксированы смешные моменты жизни офисных работников, которые вызывали лишь зависть и восторг. Но Кира оборачивается на лица сотрудников, понимая, что веселье здесь хранится только на этой доске, по крайней мере, в ее присутствии. Она утыкает взгляд на яркий экран, тяжело выдыхает носом, открывает первую новостную папку и залазит в ворд.

— Нравится? — девушка подпрыгивает от неожиданности, но замечая знакомый силуэт, смотрит на правый нижний угол, высматривая время: «11:47». Кира отодвигает ноутбук и отвечает:

— Пока не поняла.

Женщина смеется. Ее большие зеленые глаза и добрый материнский взгляд напомнил девушке о матери, что шлет ежечасные смс сообщения из жаркого Джанкоя. Наверное, спокойное море все же вспоминает о Кире, о ее неряшливости и мечтательности. Редкие прибои хотят увидеть знакомое миловидное личико и узнать про все плохие вещи, случавшиеся в ее жизни.

— Это нормально.

— Что именно? — девушка теряется. Разве это нормально, когда кто-то замечает твою нервозность и тревогу?

— Что ты оглядываешься по сторонам в поисках суфлера, будто он решит все твои проблемы. И то, что ты боишься любых жестов странных, как тебе кажется, коллег. И нормально даже то, что ты отправляла все это время текста не на ту почту, — на этом моменте я удивленно вскидываю бровью, женщина показывает мне в левом верхнем углу красный значок с надписью «не доставлено». Кира тяжело вздыхает и демонстративно падает лицом на стол. Женщина смеется и всматривается в фотографии, висящие на пробковой доске.

— Когда я только пришла сюда, мне казалось, что люди обязаны помогать мне и поддерживать, но это совсем не так. Во взрослой жизни вообще не работают законы молодости. Тебе сколько? — женщина трогает фотографию на доске, резко срывает ее в необъяснимом для Киры приступе и отворачивается. Девушка в испуге открывает рот, чтобы что-то произнести, даже не пытаясь понять происходящее. Это все же не ситком и не триллер на первом канале, это скучная и обычная жизнь, лишь иногда наполненная такими моментами, как рассматривание фотокарточек незнакомых людей и мыслей о том, кто они такие на самом деле.

— А, — Кира запинается, смотря на нее, но продолжает говорить, — девятнадцать. Скоро двадцать.

— Совсем малышка еще, — женщина улыбается и кладет ладонь на ее плечо, незаметно убирая фотографию в карман. Думая, что это незаметно.

— Кто это рядом с вами? — Кира направляет взгляд на место на доске, где была сорвана фотокарточка. Ее сердце взволновано, оно бешено стучит под футболкой, потому что с ней говорят, спрашивают, интересуются. Она не пустое место, как раньше. Она, такая глупая со своими вечными мыслями о доме вдали от центральной части, неожиданно находит себя привлекательной для людей в интересах и размышлениях.

— Мы дружили, но это все в прошлом. Пойдемпокажу тебе кухню, ты взяла с собой еду? — женщина направляется в сторону выхода, на лестницу. Кира замечает ее седой волос, который, как и у мамы, заправлен за левое ухо, в желании скрыть этот факт от окружающих. Девушка пожимает плечами на ее вопрос и встает с места, плетясь следом. У нас у всех есть секреты, особенно, когда дело касается взросления или принятия себя.

— Нет, но я не голодна.

— Я сделаю тебе чай, там печенья есть.

Кира уже знает, что их дуэт— так проще и надежнее. Они спускаются на второй этаж, пока девушка пытается вспомнить имя женщины, что добра к ней. Ее память отлично воспроизводит моменты того, как Игнат толкнул ее с утра перед заходом в свою комнату; как она впервые услышала его сердитый тон и подумала, что друзьями им точно не стать; как шла до здания, где находится практика, и пинала ногами камни; но вспомнить имя немного пухлой, низкого роста женщины кажется невозможным.

— Зеленый, черный, ягодный?

— Любой, я все равно больше кофе люблю, — смеется и падает на ближайший стул, опираясь локтями об столешницу. Этот жест ей кажется непозволительно пошлым, слишком искренним. Женщина нажимает кнопку, на которой уже стерлась надпись из-за частого прикосновения, и поворачивается к Кире, спрашивая:

— Скучно здесь, не так ли?

— Мне кажется, на кухне не бывает весело, — смело отвечает девушка, прогоняя прочь забытые воспоминания прошлого.

— Я не про это. Но ты не переживай. С тобой должен еще один парень практику проходить, мы даже специально вам рядом места выделили, чтобы интерес к работе не пропадал, — она трогает стенку чайника, резко убирает палец от горячего и начинает дуть на первую фалангу.

— А что с ним? — Кира достает с верхнего ящика кружку и ставит ее рядом с женщиной на деревянном столе.

— Он заболел, но дня через два-три обязательно появится. Думаю, скучно не будет.

Кира снова пожимает плечами и наливает в кружку кипяток, следя за тем, чтобы нитка от чайного пакетика не упала вовнутрь. Аромат ягодного чая с нотками корицы раздается по небольшой кухне и отходит назад, когда девушка привыкает к нему.

— Ты боишься меня? — женщина садится за стул возле столешницы и преданно, словно пес, бродячий и изголодавшийся по людям, ждет ответа. Кира молчит, не понимает. Ее пальцы, крепко держащие ручку кружки, начинают соскальзывать, и на выдохе она произносит, быстро и еле слышно: — Я боюсь не Вас. А того, что Москва съест меня изнутри. От меня ничего не останется.

— Не глупи, — женщина отворачивается, будто бы стыдясь своих слов, — Ты справишься.

— Спасибо. Пойду доделаю работу, чтобы побыстрее вернуться домой.

Кира поднимается на третий этаж, снова садится за компьютерный стол, не поднимая взгляда на фотографии, и отправляет текста уже на нужную почту. Осознания бьет с такой силой, что еще один удар и будет нокаут, без возможности выйти в финал. Ей вспоминаются самые искренние моменты за последние прожитые года, что скребут под сердцем, напоминают о быстротечности бытия. Подруга очень любила приходить в неизвестные ранее места, закрывать глаза повязкой, втыкать в уши тонкие белые пластинки, заменяющие беруши, брать Киру за руку и шептать, еле слышно, почти не ощутимо для его крохотного сердца: «Хочу посмотреть на мир твоими чувствами». Кира начинала описывать ей окружающих мир так, словно она искусный мастер, что написал около сотни книг и тысячи библиографических записок. В последнюю такую встречу она разозлилась на Киру за то, что сквозь пение синичек с желтыми грудами та не разузнала одного единственного воробья. Она презирала воробьев за их глупость и боязливость. Они с Кирой были в этом похожи. Подруга кричала, топала ногами, обвиняя темноволосую во лжи ее личным ощущениям.

— Но этот мир мы видим по-разному! Разве я могла различить твоего жалкого птенчика среди гордых и сердитых синиц? — воспоминания ее слов колются под боком. Кира тогда убежала домой, к маме и морю, и вообще перестала общаться с людьми и окружающими ее приятелями. Но идея просмотра мира чужими глазами надолго засела в память глупой и боязливой девчушки, что сбегала от проблем к прибрежным волнам, ловила их ритм и пыталась двигать конечностями в такт. Это сходило на приступ эпилепсии или еще чего похуже, но она была счастлива. Пускай мимолетно, незаметно и непонятно для окружающих, но маленькая Кира, страдавшая от одиночества, неожиданно приняла в него свои страхи, детские переживания и несостоявшиеся любови другого пола.

Кира оглядывается назад, пытаясь понять: заметил ли кто-то ее мечтания? Но офисные коллеги, слишком занятые своими дедлайнами и текстами, словно оградили себя стенами комнаток и повесили табличку: «Шутки шутить за пределами моих ушей».

Как много букв «Ш». Кира смакует каждый не произнесенный вслух звук и тянется вверх руками, пытаясь ухватиться за дальнюю деревянную полку. Время, тянувшееся бесконечно, вдруг показывает заветные четыре часа дня. Девушка расслабленно откидывается на спинку стула и ждет прихода одного из ее кураторов.

Москва дышит несчастьями, она полна несостоявшимися мечтами местных жильцов ближайшего квартала. Солнце, недавно прятавшееся за верными спутниками— облаками, неожиданно начинает выглядывать навстречу пешеходам и водителям трамваев и машин. Люди, сгорающие от собственных ожиданий и лучей раскаленной звезды, прислоняются к окнам автобусов и пытаются высмотреть на знакомых улицах что-то необычное, такое, что перевернет разум, заставит полыхать давно забытое сердцем желание завоевывать интересами. Они постукивают пальцами по черной верхней волосенад оконной рамой и ждут своего спасения, как жалостливый мальчишка ждет возвращения своего мячика, что сдулся на проезжей части, перекатанный множеством машин.

Кира вспоминает прошлое. Пугается. Раньше она думала, что проживанием болезни, выходом в ремиссию называется полный отказ от прошлого образа жизни, но оказывается все остается в подкорках еще не окрепшего сознания, таится в самых постоянный чертогах разума, не старается показать себя, выдать при первой возможности. Но чтобы не случилось с ее судьбой, куда бы она не держала свой тернистый, напрямую к звездам, путь, Кира знает, что где-то там, в затворках своего несуществующего мира, она самый сильный, самый храбрый и могущественный персонаж истории. Так хочется взять телефон, позвонить маме и произнести:

— Мама, я теперь умею плести два колоска сама себе. Научилась готовить макароны по-флотски, который когда-то делал отец. Теперь я могу ходить на работу и умело притворяться, что все хорошо. Но, мама, этот путь сломал меня. Мама, я одинокий рыцарь, поддавшийся своим мечтаниям, потерявший всякий радар на истинную дорогу пути. Мама, я прошу тебя, мама. Мама! Мама, я выросла, посмотри, но я все также. Помнишь, ты боялась, что я не поступлю в университет своей мечты? Я теперь тут учусь и даже посещаю скучные вебинары по зарубежной истории журналистики, но я гений невстреч, путник неудач и провалов. Я соткана из тысячи таких спусков, хранящаяся в ворсах старых ковров и катышках на твоих, как бы ты не отрицала, уже немодных джинсах. Мама, я отрастила волосы ниже плеч, так почему же никто не опускает в них свои пальцы? Мама, я чемпион одиночных танцев и, скорее всего, у меня ничего не получится. Мама, прости меня. Мама!

Дома вместо теплых объятий, нежных слов о том, что это все детская глупость, фальшивка, такого в мире не бывает, и восхищения в глазах напротив, Кира замечает недовольное выражение лица несчастного соседа, что моет холодильник от остатков стухшей еды. Она долго стоит в дверном проеме между прихожей и входом в зал, чтобы услышать одобрительное приветствие или хотя бы положительный кивок головой. Но Игнат жмурит глаза от едкого запаха, что вызывает слезы, и неодобрительно осматривает девушку. Она знает, что сейчас он оценивает ее внешние данные, которые приравнивалось к «среднему», внимательно следит за реакцией на его действия и ненавидит. Проклинает за то, что она находится здесь без его желания. Кире стыдно. Даже за то, что она еще не успела сделать.

— Ты так и будешь на меня пялиться? — нагло спрашивает Игнат, выкидывая кожуру от банана в синий мусорный пакет в левом углу кухни.

— Кто на кого пялиться еще! — неожиданная дерзость вырывается изнутри, и Кира больше не боится.

— Ты слишком себя возвышаешь, малявка.

Девушка молчит: ответить больше и нечего. Она вяло плетется к лестнице, медленно переставляя ногу на ногу. Она боится, что если ускорится хоть на секунду, то не сможет запечатлеть такое невинное и сосредоточенное лицо соседа. Кире нравилось наблюдать за людьми, изучать их повадки и манеру поведения, анализируя причинно-следственные связи их поступков. Выучив каждую складку под ребрами на спине, каждую морщинку, появляющуюся при улыбке и оскале зубов, неровную поверхность кожи на лице с вечными прыщиками и углублениями, ей наскучило изучать маму. Но появившись в этой квартире, со странным, но притягивающим Игнатом, ее жизнь вдруг снова начинает обретать краски. Интерес растет, чисто физический, из любопытства, не более.

— Давай на берегу договоримся, — неожиданно слышится из-под мойки на первом этаже. Кира выглядывает из-за перил лестница и вопросительно смотрит в ответ.

—Меня поставили перед фактом твоего нахождения здесь целых два месяца! — мучительно и долго, выделяя слово «два» в своей речи интонацией, —Но я не буду твоим другом, не буду приятелем и соседом, с которыми можно обсуждать личные проблемы. Это моя квартира, мои правила и стены. Так что постарайся не создавать проблем.

—Слушай, я и не планировала быть с тобой больше, чем знакомыми, тем более, друзьями, — Кира язвит, извивается, пытается поставить на место этого наглого парнишку, что кровоточит своими желчными словами и ненавистью, — Я тут оказалась, если что, тоже не по своей воле. Будь добр не приносить мне проблем тоже.

Игнат на ее реплику безмолвно мычит, встает с коленок и отвечает:

— Я безумно зол, что ты здесь. Но рад, что ты не будешь навязываться.

Кира хлопает дверью своей комнаты, да так, что кажется, стены застряслись в ее желании ударить по лицу безнравственного соседа, еще не успевшего раскрыть свою личность полностью, но уже жалкого и мрачного. Она снимает уличную одежду, передеваясь в домашнюю, и выходит на балкон. Кира с силой отталкивает стулья ближе к деревянной ограде и тяжело выдыхает, надеясь, что это поможет успокоиться.

На звонок мамы не отвечает, отписывается в сообщениях банальными словами, что все хорошо и Игнат оказался чудным приятелем. Кира разочарованно смотрит вниз, очерчивая взглядом серую Москву, и жалеет. О том, что оказалась здесь и согласилась пройти практику в столице, проживая скучные и безрадостные дни с желчными речами соседа. О том, что осталась без друзей, с одиночеством под ручку, медленно шагая к верной гибели своего разума. О том, что она не смогла добиться чего-то стоящего, не начала обеспечивать маму, продолжая сидеть на ее слабенькой шее, весело махая ногами в разные стороны, не захотела разделить свои обиды и печали со спокойным морем и веселыми волнами, создающими брызги из воспоминаний. Школьный психолог, лишенный понимания мира, однажды сказал Кире одну умную мысль, что прочно и надолго засела в голову девчонки:

—Самое тяжелое в излечении болезни— непсихотерапия и самоанализ, не дешевый невкусный аналог терафлю и успокоительные в виде общения с людьми и рассказы им о своих переживаниях, а осознание того, что ты и выздоравливать не хочешь.

Глава 3

Утреннее солнце, без конца светившее в окно здания, начинало надоедать на второй день. На третий— Кира захотела купить дешевые жалюзи, желая избавиться от отсвета на экране ноутбука, на четвертый— пожалела, что пробежала мимо магазинчика с разными детскими шалостями, где наверняка можно было купить что-то схожее, а на пятый день приобрела эти самые жалюзи. Последний день практики на этой неделе вызывал у девушки нескончаемую радость и в то же время печаль, что выходные придется провести дома или в компании своих мыслей, бесцельно гуляя по оживленным улицам громкой и бесцеремонной Москвы, заходя в различные прилавки, смотря интересные товары, но не приобретая. Время близилось к обеду, когда Кира начала заканчивать последние статьи, порученные ей в сегодняшние задания вместо написания текстов. Выходило криво и коряво, смазано и слишком обширно, неискренне и совсем без вкуса, но мужчина, сидящий позади Киры, тяжело вздыхая, произносил:

—Ощущение, что вас вообще ничему в университете и не учат.

Но он не просил переделать или написать заново, лишь закатывал глаза и говорил поскорее уйти домой, чтобы не мозолить ему глаза. Кира сразу же собирала вещи в сумку и сбегала с места преступления. На четвертый день пришел Миша, про которого говорила Оксана Михайловна( Кира все-таки узнала ее имя, интересуясь у коллег по офису, которые странно смотрели в ответ), но с ним не получилось поговорить или даже спросить о том, где он учится, потому что у него были совершенно другие задачи, требующие подвижности и бегания с одного этажа на другой.

Девушка лениво тянется к окну, пытаясь открыть форточку, чтобы окончательно не задохнуться в офисе, и слышит незнакомый голос позади:

—Ты Кира, верно?

Девушка поворачивается в сторону парня, что произнес ее имя, и осматривает его: светлые волосы, на которые нацеплены различные заколки разных цветов и форм: вот одна звезда, две бабочки, три или четыре ракушки и паук черного окраса, светлые голубые глаза с родимым пятном на левом зрачке, отличающие его взгляд от сотни таких же, аккуратные, но в то же время миловидные очертания лица, украшающие и без того чудную улыбку. Парень протягивал руку в знак знакомства, что девушка благополучно заметила не сразу.

—Да, Кира. А ты Миша, верно? —она волнуется, переживает и чувствует, как ладошка начинает потеть.

—Все верно! Пойдем, покажу кое-что, —девушка теряется, но следует за парнем, — Мне так понравился местный дворик позади радиостудии, думаю, ты тоже останешься в восторге.

Кира скидывает сомнения в мусорку, когда они выбегают во двор, и смотрит на таких же уставших работников. Ей бы больше никогда в жизни не задумываться о любви, не трястись от осознания своей плачевной ситуации. Она вообще чувствовать больше не хочет. Всю жизнь проведя за подробной критикой своего внутреннего ада, сложно заметить, как его стебли проросли наружу, цепляясь за тонкие пальцы. Кира поднимает голову наверх, вдыхает остатки своих легких и резко дергается, когда чувствует прикосновение у плеча.

—Боже, ты меня напугал!

Она смеется, закидывая голову назад. Кира этот момент хочет удалить из памяти, стереть. Пускай чертово колесо никогда не останавливается, она не выдержит.

—Кира, я вроде не настолько страшный, —произносит Миша, пристально наблюдающий за ней.

Кира странно кивает головой в знак согласия и мысленно проклинает этот тривиальный диалог, что взят из дешевого русского сериала. Она сама ощущает себя главная героиней такого кино, что не выйдет в прокат. Все слишком напущено, выжжено из пепла, сотворено не людьми. Будь создатель обычным человеком, он бы не позволил Кире так много страдать.

—Ты ведь не из Москвы? — Кира на этот вопрос поднимает бровь и тяжело выдыхает, будто это— то единственное, что сможет помочь, — Ты вечно оглядываешь по сторонам, словно ищешь помощь или спокойствие, а жители столицы так не делают. Это сразу выдает твое провинциальное происхождение. Но это даже мило.

—Поняла, — Кира пытается не зарыдать от такой глупой, бессмысленной встречи. Миша смотрит на девчонку и сам хочет закричать, потому что она этой болью сквозит. Дышит. В речи упоминает, но не говорит прямо. Она странная.

—Если твой парень не против, я был бы рад проводить тебя до дома, —Миша выкидывает фантик от украденной с общей кухне конфеты и засовывает руки в карманы джинс. Кира не позволяет себе посмотреть, насытиться вдоволь, чтобы удалить голод по разглядыванию людей на улицах и подсматриванием за мимикой Игната, когда тот занят или огорчен. Но когда Миша махает рукой, зовя за собой, она тайком поднимает взгляд и улыбается, пряча ямочки на щеках. Это такой детский восторг вперемешку с ощущением правильности всего происходящего. Ее скоро трясти начнет от полярности своего мнения.

У Миши почти белые, соженные от многочисленного покрашивания, волосы, которые больше напоминали солому; строгая походка, выстроенная годами, прямо под него; приталенная черная футболка, лишь подчеркивающее неземное происхождение. Его взгляд сейчас полон надежды, искренности и слов о спасении. В светлых глазах виднеется боль, полученная от вражеских сражений с самим собой и окружающими людьми. Его длинные тонкие пальцы, идеально подходящие для игры на пианино, заставляют задуматься о том, как хорошо было бы услышать мелодию в таком исполнении. А ровная осанка дает понять, что им не по пути. Он тоже на человека мало сходит, как и Кира, которая продолжает смотреть ласково, по-собачьи преданно и без намека на гордость. Она произносит:

—У меня нет парня.

—Ты так странно смотришь на меня, что-то не так? — он встревожен и взволнован.

—Нет, прости. Скажу честно: ты очень красивый, мне нравится смотреть на физически правильных людей, так скажем, — Миша сжимается в плечах и странно косится, поэтому Кире приходится немного рассказать правду, которую раньше тщательно скрывала от окружающих, — Я довольно одинока, поэтому мне нравится наблюдать, следить, смотреть, как двигаются мышцы на лицах, сжимаются и разживаются губы в попытках сказать что-то философское. Не принимай на свой счет мои восторженные чувства, я просто с людьми редко общаюсь. Ты мне не нравишься в романтическом плане, только как объект восприятия. Ты вообще первый, кто заговорил со мной…

На последней фразе Кира затихает.

—Ничего, разрешаю любоваться мной сполна,— Миша смеется, девушка выдыхает и наконецосматривается. Зеленая листва на кромках деревьев заполонила все пространство, а небольшая беседка, прячущаяся в этих кустах и травах, была забита отдыхающими дикторами и сотрудниками офисов. Вдали стояли небольшие деревянные качели и зона для барбекю. Кира почувствовала запах спокойствия.

—Я тоже одинок бываю, поэтому думаю, мы подружимся. Ты одна в Москве?

Кира не хочет отвечать правду, и так много уже произнесла, поэтому кивает головой и произносит:

—Я закончила работу, пожалуй, пойду домой,— ей неуютно и неудобно. У нее что-то тянет внизу сердца, под ребрами. Такое впервые за долгое время чувство не ощущается как что-то приятное и ускользающе быстрое.

—Не убегай от меня так рано, я предупрежу Оксану Михайловну, куратора, что тоже пойду.

—Она твой куратор? — в ответ Миша кивает головой, — Повезло, у меня какой-то странный мужчина. Я даже имени его не знаю.

Миша на эту фразу снова смеется. А Кира думает, что им не по пути, что домой, что по жизни.

Игнат копошится возле прихожей, пытаясь отыскать джойстик от приставки, что когда-то в порыве злости от проигрыша кинул в дальний угол. После жаркого Тайланда лица на Российских улицах стали казаться угрюмее, позы более закрытые, а глаза выражали только усталость и бесконечную слабость перед летней простудой. Спастись можно было только с помощью Божьей помощи, искренним раскаянием и Терафлю. Жизнь в период июня не вызывает радости и удовольствия, особенно, когда жаркую, солнечную и сотканную из искренних признаний погоду( в следствие— отключение горячей воды) приходится делить с соседкой по квартире. Игнат вообще не рад, что в соседней комнате есть Кира. Но она, пускай и не всегда, но спасает от собственных ошибок и глупых убеждений. Например, напиться рано утром от грусти и желчи. Игнат отравлен. Культурой, едким запахом сигарет, отсутствием горячей воды, невзаимностью, своими чувствами, преданностью и алкоголем.

Кира, только что зашедшая в квартиру, возвращается из сказочных миров, что показал ей Миша, в серую реальность, где существует Игнат, его ненависть и вечерняя скука, проведенная за чтением книг и просмотром сериалов. Она его понимать даже не стремиться. Парень в ответ поступает также.

—Даже не спрашивай, у меня нет ответа, —будто читая мысли, произносит Игнат, заранее ответив на вопрос: «Ты что делаешь?». Это все не по-настоящему, твердят оба. Кира под таким тоном начинает язвить и произносит:

—Не то, чтобы я прям хотела.

Она скидывают кроссовки на коврик в прихожей и садится на тумбочку возле входа, пытаясь отдышаться.

—Устала ехать на лифте? — ехидно смеется Игнат, начиная вытаскивать вещи и пакеты из шкафа, чтобы отыскать джойстик. Он его уже проклинает.

—Не думал пойти в стендап? Шутки огонь, — с сарказмом отвечает Кира, — Там лифт сломался.

—Как сломался?

—Ты издеваешься?

—Толик не поднимется на седьмой этаж без страховки, — Игнат устало и расстроенно садится спиной к стене, закрывая лицо двумя и руками.

—Какой Толик?

—Забей! — злостно кричит парень, снова начиная капаться в пакетах.

Ксюше без людей тошно живется. Ей плохо, по ночам трясет, а приступы выжигания своей правды становятся обычным делом. Она дышит этим состоянием, существует ради очередной бессмысленной болтовни за невкусным, сделанномна сожженном эспрессо американо с мамой, ведь друзей не осталось. Она всегда отламывает кусочек от кубика сахара, кладет его в рот и чувствует, как сладость наполняет ее полностью. Немного противно, слишком приторно, но так по существу Киры. Ей надо через чур, за края, полностью, слишком много. Она золотой середины не знает. Из крайности в крайности шторм осознания заставляет слишком много думать. А она не любит это, как бы сильно не отрицала банальное. Ей по душе какой-нибудь раф, может быть латте с карамельным сиропом, но раз за разом берет маленький американо, который в местной забегаловке делают плохо. Дешево, сердито, невкусно. Кира любила наказывать себя таким образом. Постоянно худея, меняя прически и стиль, обрезая волосы, а потом снова их наращивая, она не понимала: почему она не заслужила не то что любви, а простого человеческого понимании. Даже в самом светлом ее проявлении дружеская любовь оставалась чем-то недосягаемым, придуманным рекламистами, чтобы контролировать людьми. Сейчас, находясь в паре метров от Игната, Кира чувствует, как внизу животу неприятно и болезненно ноет. Наверное, очередной приступ самосознания.

Девушка встает с места, перешагивает через хлам, оставленный после Игната, и хочет выйти в зал, но ее окликает сосед:

—Кира, стоп! Не забей!

Она останавливается, не поворачиваясь лицом к говорящему.

—У меня друзья придут вечером, сможешь свалить куда-нибудь?

Кира устало выдыхает, вспоминая, что Миша предложил встретиться вечером, но она отказалась, думая, что невежливо соглашаться сразу. Она бесится, пытается не начать истерить, выдыхать со злостью, кричать, скулить, щебетать и орать.

—Ты издеваешься? Мне некуда идти! —быстро отвечает Кира и убегает в зал, далее— в свою комнату.

***

Когда друзья приходят в гости, свет в зале тушится и по краям стола и стаканов начинает литься крепкий алкоголь, Игнат вдруг понимает, что они все тут больны. Они все: Оля, Игнат, Егор, Ксюша, Саня и Толик, — всего лишь часть чего-то неполноценного. Они ходят на лекции, слушают скучных преподавателей по математическому анализу, блюют после дешевой и паленой водки, собирают мелочь в кармане, стараются не думать о будущем( знают, что там их нет), пишут родителям «Все ок», фотографируют нежно оранжевый закат и ярко розовый восход, пытаются придумать цели на следующей день, но это все не имеет смысла. Их взросление— все ближе, страх— все больше, надежда уменьшается. Им боязно, липко, неприятно. Хотят большего— падают на дно. Выбраться наверх не хватает сил и нервов. Оставили все в учебе( Игнат и Вадим— в работе), невзаимной любви, простуде, квартирах и в старых скрипучих полах. Они не живут, они дышат отходами своих же переживаний. Это все очень больно отдает по легким, печени, сердцу и почкам. Это прорастает внутри, без возможности выйти в ремиссию. Это становится частью жизни, точкой невозврата. Зона комфорта начинает рваться сильнее, когда они вспоминают себя после экзаменов, мечтающих стать сильными и храбрыми, бойкими и веселыми, красивыми и без липкого слоя. Зона комфорта начинает рваться сильнее, когда они смотрят на себя, только что поступивших на специальности, которые не екают в сердце настолько, чтобы с горящими глазами выполнять все задания, ходить на пары и на переэкзаменовки. Но они все равно это делают, потому что так принято. Зона комфорта начинает рваться сильнее, когда они смотрят на себя полгода назад.

—Прекрати думать, ты слишком паришься над тем, чего не существует, — произносит Ксюша, кладя ладонь на плечо Игната. Он со злостью скидывает ее назад и берет фужер в руки.

А Кира смотрит со второго этажа на это все и начинает вытирать слезы от злости. Ей обидно и совсем немного( очень много) завидно, прям до дрожи в коленях. Она наблюдает, как суровой и закрытый Игнат улыбается своим друзьям, смеется с не смешных шуток, поправляет прическу своему другую, вытаскивая оттуда зеленый листочек с дерева, запрокидывает голову назад в порыве нежности и восторга от своих ребят, интересуется их жизнью, рассказывает про свою, про то, как съездил с коллегами в отпуск, как они сбегали с ужинов на морской пляж, чтобы успетьналюбоваться ночным небом, как они украдкой смотрели за красивыми девчонками, втихарясрывали с деревьев экзотические фрукты. Кире не верится, что Игнат может быть таким: открытым, веселым и без фальши, что показывает ей. Она совсем его не знает и никогда не узнает, потому что Игнат— не для Киры, Кира вообще— не для людей, она так думает.

—Кто там смотрит на нас? — шепотом, чтоб никто не услышал, спрашивает Толик, прислонять губами к уху друга. Игнат поворачивается взглядом на Киру, что стоит у лестницы, на втором этаже, облокотившись на перилла.

—Забей, она временно здесь.

—Давай позовем ее к нам. Может ей там одиноко одной? — спрашивает Толик, смотря в глаза напротив, что заливаются ненавистью от одной лишь мысли о соседке.

—Не говори ерунды. Она не мой друг.

—Игнат, какая разница? Пускай отдохнет с нами, — Игнат на эту фразу закатывает глаза и положительно кивает головой, потому что сил спорить не осталось. Он уже довольно пьян и весел, никакая Кира не помешает ему забыться в сегодняшнем дне.

Девушка замечает, как один из парней машет ей и что-то кричит. Громкая музыка с битами и яркий мигающий свет не дают сосредоточиться и понять, что говорят внизу. Кире страшно, она знает, какой Игнат подлый. Ее воротить начинает от собственного признания. Сквозь шум и крики она пытается сосредоточить свой взгляд на соседе, что улыбается и корчит рожи девчонке напротив. Толик поднимается по лестнице, хватает Киру за локоть, ведет вниз, чуть не соскальзывает на одной из ступеней, но удерживает равновесие.

Юность нужна, чтобы кричать и извиваться, прыгать на самодельной тарзанке вниз, с обрыва, и громко смеяться попутному ветру. Юность нужна, чтобы резвиться на вечеринках своих друзей и мечтать стать самой крутой актрисой в Голливуде, забывая о том, что не успела даже закрыть долги по учебе. Юность нужна, чтобы быть настоящим и любить. Любить. Любить. Любить.

Кира составила целый список того, что она не успела сделать:

1.Поехать в совместное с друзьями путешествие.

2.Научиться играть на гитаре и выучить аккорды к любимой песне своего возлюбленного.

3.Перестать чувствовать одиночество в кругу своих одногруппников.

4.Впервые попробовать креветки в панировке из Вкусно и точка.

5.Сделать альбом воспоминаний.

Это не все, это малая часть того, что Кира крутит в голове прямо сейчас, пока Толик отходит от нее в сторону.

—Почему ты здесь? — спрашивает неожиданно появившийся Игнат. Девушка пугается, хочет снова закрыться в своей комнате. Ей тошно. Желудок крутит, глаза мутнеют.

—Твой друг…— Кира не успевает договорить, как сосед перебивает ее:

—Я не про это! Ты будто везде, в этой квартире даже, когда тебя нет, ты везде, — Игнат пьян, чтобы складывать красивые речи, но Кира понимает его, понимает, о чем он говорит, — Ты у меня возле горла сидишь. Я ненавижу фразу «Жаль», потому что я не жалкий. И тебя ненавижу. Ты. Да.

Он выдыхается и падает на диван. Девушка в ступоре. Она знает, что эта жизнь принадлежит не ей. А той девчонке, что попрощалась с мамой на перроне вокзала родного городка, где из развлечений— дешевое красное вино на разлив в местном магазинчике и взгляд на бушующее море всезон спокойствия. Той девчонке, котораяпереехала к Игнату с мыслью, что они смогут подружиться на фоне одиночества и серой Москвы, где люди привыкли не смотреть в глаза друг другу. Той девчонке, что сейчас стоит перед своимсоседом, чувствует неслабую дрожь в коленях и в подушечках пальцев. Но не той Кире, что по-настоящему осталась в Симферополе на железнодорожной станции, где не смоглапроститься со статикой и привычками. Это все— неее жизнь, чья-то другая. Подделка из пластика и мягкого разноцветного пластилина. Поэтому, когда Игнат говорит о своей ненависти к ней, она ему не верит.

Она надеется, что эти чувства, которые неожиданно поднимаются к горлу, лишь побочкапри виде пьяного Игната. Она не выдержит. Не справится. Они даже не общаются толком.

—Я тебя тоже ненавижу, — произносит Кира и задерживает дыхание. Она сама себе не верит, когда говорит такие громкие слова. Игнат на это ухмыляется и смотрит вперед. Кира чувствует себя неловко и неуверенно. Она собирается уйти, когда понимает, что ничего из этого не получится. Из всего того, что она успела придумать для ихбудущей жизни.

Но Толик неожиданно хватает Киру за руку, будто боясь, что не успевает донести до нее истину, и шепчет на ухо:

—Мы все сломанные: Игнат, Оля, Ксеня, Егор, я и Саня. Мы себя по частицам пытаемся словить, помочь другим найти остатки в израненных касаниях. Мы не живем— ищем искренность и верность, преданность и честность. Мы все— непро гордость, не про большие амбиции, юность за мотивации. Наша молодость— в ночных походах на заброшенные старые постройки, уютными вечерами в квартире Игната, в шуме смеха и звона похлопывания в чувстве радости. Мы пытались, пробовали, валились ног от усталости, от болезненного принятия себя. Мы держимся. Стоим в мощной броне, железных доспехах. Стоим и ждем. Не понятно, кого или чего, но терпим. Стараемся не привязываться, не влюбляться в первого встречного, не думать о деньгах, не зависеть от других, не хотеть продолжать опускать на дно. Нам бы возможность пить каждый раз, как в последний, чтобы чувств не испытывать и не думать о реальности происходящего. Мы больны своей парадигмой. Вся наша молодость— в ее прожигании. Так проще и спокойнее. Нам не до важных пар в понедельник в восемь утра, не до ранних подъемов, когда надо идти сдавать кровь в поликлинику, нам не до глубокого понимания этого мира. Нам бы себя отыскать под завалами подростковых дней, чтобы существовать нормально. И здоровый образ жизни нам уже не поможет, спорт и правильное питание тем более. Нам нужно к врачу, но не к терапевту, что представляет собой злую женщину лет пятидесяти, что будет тыкать пальцем и смеяться с выражения их лица. А к врачу, что занят проблемами здорового образа мыслей. И мы сбежим. Сбежим из этого места, города, университета, квартиры, работы. От людей, от апатии, от злобы и обиды. Мы не будем решать вопросы, не научимся проживать уход близких людей, принимать свои недостатки. Мы никогда не станем идеалом или предметом подражания. Мы останемся искренними. Такими, какими нас создал сам мир и общество, которые постоянно ломали, правили кости и идеи, скрещивали слова и людей. Эти ребята и я сделаны из сплава алюминия и бронзы, из слез и сражений, из ненависти к статике и желания научиться жить.

Кира начинает плакать, вытирает остатки слез уже мокрым рукавом и отвечает:

—Я завидую.

И уходит в комнату.

Медленно поднимаясь на второй этаж, чувствуя каждую слабую мышцу в ногах, она думает, что этот день останется отпечатком в этих двух месяцах. Это страшно. Невыносимо. Ужасно мерзко. Она поворачивается назад, смотрит на Игната свысока и хмурит брови. Он сломал ее сегодня, даже не осознавая этого. Парень знает, что он выиграл в этой немой битве, у него высветилась табличка над головой: «Победа». Поэтому он нагло смотрит в глаза, поджимает по себя какую-то девчонку руками, ищет в ней свое спасение и целует. Пошло, развратно и липко. Назло смотрящей со второго этажа Кире. Назло ее несостоявшейся ненависти и злости. Назло ее чувствам и сегодняшнему расстройству. Девчонка убегает в комнату и падает на кровать, задыхаясь в этой неискренности.

Глава 4

Я знаю, что она скучает по своему городку. Это видно в ее неловких движениях, когда она выглядывает в окно и, разочаровавшись в серости пейзажа, спускается с подоконника вниз; когда она смотрит на меня так, словно ждет моих слов больше всего на свете, словно она так сильно нуждается в этой дурной взаимности своей тяги к дружбе, что готова просто глядеть на меня из-за угла; когда она не просит ничего, молча спрашивает и узнает. Я знаю, что ей здесь плохо, она задыхается. Я задыхаюсь, когда вижу ее силуэт в общей гостиной и разбросанные по ванной темные длинные волосы.

Что-то есть в этом печальное— когда она смотрит в окно в надежде найти и услышать шум прибоя, а находит высокие многоэтажки, мерцающие вывески вдоль аллей и угрюмое мое лицо с понедельника по субботу. В воскресенье я обычно уезжаю к друзьям. Она не выглядит так, будто сейчас разревется. Она выглядит так, будто уйдет в комнату, закроет на замок дверь, убедится, что я не подслушиваю и едва слышно, совсем тихо захлюпает носом. Мне за нее не грустно и не обидно, она сама оказалась здесь, в центре всех пьяных вечеринок, в громких и сладких стонах по ночам у соседей, пока сама она решает очередные тесты для университета; в месте, где не существует ночи и тишины, где природа сливается с архитектурой и сталинскими постройками, где люди спешат и спотыкаются. Она оказалась в моей квартире. Это самое отвратительное.

Пускай ее унесет ветром перемен, пускай однажды она не вернется в эту квартиру. Я жду ее прихода меньше всего, мне неожиданно, даже для себя, страшна и неприятна ее компания. Мне тяжело смотреть, как она всегда забывает, что в коридоре висит не крючок для одежды, а петельки для ключей, больно и нелепо наблюдать, как она пытается подружиться с моими приятелями, и видеть, что ничего не выходит, смертельно некрасиво глядеть, как она подкрашивает контур губ красной помадой, смотря и прося совет у меня.Пускай однажды она забудет вход в эту квартиру, потеряется по дороге после своей практики. Я вздрагиваю каждый раз, пока она существует рядом и пытается найти меня взглядом. Но мимолетно, едва уловимо, иногда, совсем редко, почти незаметно пролетает мысль, что с ней в квартире не так одиноко, даже если мы не разговариваем и находимся в разных комнатах, мечтах и вселенных. Как известно, это все бесконечно.

На работе снова завал. Я несколько последних дней пытаюсь сесть за монтаж новых роликов, но выходит не то, чтобы плохо— оно вообще не выходит. Я открываю ворд, нажимаю клавиши, пытаюсь собраться, не смотреть в сторону ее комнату, не думать, какими мыслями занята ее голова, пока сознание мирно спит после тяжелой смены. Не загоняться об одиночество проведенных дней в теплой квартирке почти в центре Москвы, не считать потраченных впустую денег из-за глупых и бессмысленных тусовок, после которых опустошение берет вверх.

Звук открывающейся двери приводит меня в реальность. Наверное, пришла мама.

—Отец?

Я подпрыгиваю на диване, увидев папин силуэт в коридоре. Он запыхавшись, устремив свой взгляд куда-то за меня, внутрь моей души, как в детстве, произносит:

—Мама в больнице.

Мир вокруг замирает, когда я слышу его голос, полный тревоги и волнения.

Я снова в детстве, мама катит меня после детского сада на санях, я трогаю холодный и прожигающий снег подушечками пальцев, сжимаю комок снежинок в ладонях, чувствуя легкое покалывания. У матери голубые глаза, в которых столько доброты и материнской любви, что мне хочется вновь взять ее за руку, закричать о своей сильной привязанности и заплакать, когда пойму, что мне придется завести свою семье, без нее, без моей спасительницы. Она слушала мой детский лепет, пока чистила картошку нам с отцом на ужин, целовала перед сном и пела мою любимую колыбельную. А сейчас папа стоит на пороге моей квартиры, проницательно смотрит в мою сторону и ждет ответа. А у меня его нет. Правильных действий не существует, когда я чувствую огненное волнение внутри себя. Отец подходит ближе, трогает мою ладонь и снова говорит:

—Собирайся, надо ехать.

Я не помню, как поднялся с места, как накинул футболку на голое тело, как остановился, чтобы перевести дух после шага ходьбы. Сзади я слышу ее голос, который встревожен не меньше меня:

—Что произошло?

Отец начинает подгонять меня, пытается заставить сделать еще один шаг, но я лишь оборачиваюсь на Киру и кричу ей:

—Как ты мне надоела!

Резко сменившийся взгляд сверху напомнил мне о том, что пора выходить из квартиры. Я плетусь за отцом, хочу запомнить этот момент, отложить в долговременную память, пока я еще не знаю, что с мамой. Пока я думаю, что мне снова пять. Я катаюсь на плечах деда, что вскоре умрет, а его преданный пес пустит слезу на могиле. Я мчусь неизвестности вперед, когда пытаюсь заговорить с ребятами в первом классе, но слышу лишь издевки из-за странной походки и стиля одежды. Чувствую, как мое сердце стучит, как оно бьется, осознавая, что я сдаю первый экзамен в девятом классе, боюсь, трясусь, а мама заваривает ромашковый чай и сидит рядом, пока паника не спадет окончательно.

—Мне тебя пинками отсюда выгонять? —отец начинает злиться, что я медлю, стою на месте, не перешагивая порог квартиры. Я пытаюсь высмотреть на втором этаже силуэт Киры, придумать для отца какую-то глупую отмазку, почему я не могу сесть в его машину и поехать в больницу. Сказать, что у этой глупой девчонки неожиданно случился приступ истерики. Но она ушла. Я был слишком груб, когда говорил, что она виновата. Она вообще не виновата. Я тоже не виноват. В каждом из нас есть высокое начало, пока мы не осознаем бедственность всех мыслей.

Отец считает проезжающие мимо него машины по другой стороне дороги, пока мы стоим в пробке. Он делает это вслух, так, что сосредоточиться на чем-то другом не выходит. Я пытаюсь не заглядывать в его глаза, потому что знаю, что там нет ничего положительного. Там только— человеческая усталость и болезненное принятие всего произошедшего. Он молчит, когда я пытаюсь задать вопрос. Он замечает, что я открываю рот, чтобы сказать что-то ужасно волнующее его душу, но не произношу. Я облизываю языком обсохшие губы, зная, что это выглядит нелепо и по-детски, знаю, что отца это жутко бесит. Он снова отворачивается, смотря на дорогу.

—Мы долго будем молчать? — я, неожиданно даже для себя, не выдерживаю. Мне кажется, что вынести такое наигранное равнодушие невозможно.

—Увезли на скорой пару часов назад, не дали даже пройти с ней в отделение…,—неожиданно он замолкает, смотрит на меня, будто чего-то ждет и снова продолжает, — я не знаю.

Он тяжело и громко выдыхает. Я поворачиваюсь в окно, наблюдая за меняющимся пейзажем в окне. Я чувствую, как ком того, о чем я так долго молчал, вырывается наружу.

—Отец…,— я не продолжаю.

—Да, я тоже ее люблю.

Я киваю головой и окончательно понимаю, что разговора не выйдет. Особенно, когда мы рядом, когда мы видим и чувствуем друг друга.

Я с детства мечтал стать понятым своим отцом. Но после восемнадцати лет совместного проживания и не принятия с его стороны, я собрал вещи, посмотрел в последний раз на седеющую его голову и ушел. Больше я не приходил, а отец, в свою очередь, ни разу не оказывался на пороге моей квартире. Кроме сегодняшнего дня. Он посчитал, что я его предал или типо того. Я же посчитал, что он мне больше не указчик. И уехал. Навсегда.

—Опухоль? — я падаю на кресло, стоящее позади меня, пока отец, хватаясь за голову, что-то спрашивает у медсестры. Она тоже напугана, смотря на растерянных нас.

Когда я слышу эти семь букв, мой мир начинает рушиться. Все то, о чем я переживал ранее, не имеет смысла без моей спасительницы. То, что по работе завал и куча новых проектов, уже перестает тревожить мое сознание. То, о чем я молчу с друзьями, боюсь, что меня не примут, кажется глупой шуткой, ненастоящим, выдуманным детским сказочником. То, как я ругаюсь с отцом, когда он снова повышает голос на маму, начинает пить крепкий алкоголь или много курить. Это все не имеет значения.

Я вдруг смотрю на испуганного отца, и в голове возникает мысль, что в осознанном возрасте я никогда не обнимал его. Я встаю с кресла, плетусь к крепкой мужской фигуре, представляю на его месте кого-нибудь другого, такого, который не похож на моей отца. Я кладу свою трясущуюся ладонь на его массивное плечо, тянусь к нему ближе и вдруг чувствую, что он обнимает первым. Стучит по спине, крепко сжимает мое тело в своих руках и на выдохе произносит:

—Будем надеяться на лучшее.

Он отстраняется от меня. И я снова вижу сурового, холодного и злого отца, что был рядом со мной всю жизнь. На миг он дал почувствовать свою любовь и правильную заботу, тепло и легкое похлопывания по спине. Он на миг оказался папой, а не отцом.

—Будем, — отвечаю и снова сажусь на кресло.

В больнице пахнет спиртом и хлоркой, что вымыты полы. Медсестры в длинных белых халатах расхаживают по коридорам с пустыми и грязными ампулами и капельницами. Нас не пустили к маме, сказали, что до операции посещения запрещены.

—Мы позвоним после того, как она выйдет из наркоза. Но по моим ощущениям, все пройдет хорошо. Опухоль небольшая, вырежем быстро, — произносит врач перед нашим уходом. Я киваю головой и выбегаю с больницы. Мне вдруг становится страшно, что я вырос не тем, кем хотела меня видеть мама. Но это не имеет значения, пока она лежит и ждет своего разреза, как истинного спасения.

—Надеюсь, — шепотом, под нос, вовсе не слышно, произношу, когда сажусь в отцовскую машину. Хочется закричать, как полоумный, завыть от своего бездействия, начать молиться всем наивысшим богам, но выходит не так. Вообще ничего не выходит. Я начинаю говорить, несмотря на то, что отец не любит мои слова, не любит мои интонации и громкость:

—Мама, я сломан, мама, меня сломали. Этот путь заставил меня стать сильнее. Мама, мне очень страшно. Пап, почему ты молчишь?! — я кричу, извиваясь, как молодой уж, которого взяли в руки местные хулиганы, — Папа!

Но он не смотрит, он делает вид, что меня не существует. В двадцать два года я неожиданно понял, что до луны достать будет проще, чем рассказать отцу то, о чем я так долго молчал. В двадцать два года я осознал, что он никогда не изменится. В двадцать два года я увидел, как трепетно моя мама заботится обо мне, пока папа молчит в динамик телефона.

—Я высажу тебе на станции метро, дойдешь пешком,- произносит отец, —И я сделаю вид, что не слышал твоих слов.

Я киваю головой и начинаю сдирать заусеницы на пальцах.

Дома снова холодно. Одиноко. Тоскливо. Обидевшаяся Кира лишь добавляет мрачности атмосфере. Еще в коридоре, я начинаю слышать, как на кухне она шуршит пакетами, громко хлопает дверцей холодильника и что-то режет на деревянной доске. Я решаю наблюдать за ней, пока она не заметила моего присутствия. Я выглядываю из коридора, тихо пробираюсь ближе к залу и смотрю на то, как она спокойна. В моем присутствии она выглядит скованно и глупо, нелепо и несуразно. Но пока меня нет, пока она меня не видит, я смотрю, как она расслаблена. Ее движения полны вдохновения, неподдельной легкости и невинности. Она сама напоминает мне синоним к слову простота.

Когда мы встречаемся с ней на лестнице или перед выходом из дома, она ассоциируется у меня с нашкодившим котенком или щенком, которого я подобрал с грязной и пыльной улицы. Но сейчас— она притягательна в своих мечтаниях. То, как она плавно двигается, перемещается по пространству кухни, вызывает у меня неподдельный интерес. Я не хочу спугнуть ее, поэтому ухожу обратно в коридор, громко хлопаю входной дверью, чтобы она услышала мой приход. Я выглядываю в зал, устало бросаю поясную сумку на диван и валюсь с ног, демонстративно доползая до телевизора. Кира заправляет за ухо свои темные волосы, тревожным взглядом, полным разочарования, наблюдает за мной, за моими глупыми действиями. Но я молчу, смотря в ответ.

—Что с тетей Мариной?

—Опухоль, — я вижу, как в ее светло-голубых глазах появляется влага, но она не плачет, не истерит. Лишь молча скидывает скатившуюся по левой щеке слезу. Я отворачиваюсь к окну и говорю:

—Врач сказал, что все пройдет хорошо.

—Понятно, — она отвечает сухо и монотонно, будто я ранил ее. Будто оскорбил несколько часов назад. Я говорю, потому что мне важно сказать, но не потому, что я хочу рассказать об этом Кире:

—У меня не было папы.

Кира странно косится на меня в ответ, вопросительно поднимая бровь, и молчит. Ей безумно страшно. Я вижу, как ее нижняя губа начинает трястись, а потные ладони пытаются спрятаться в кофту, чтобы я не заметил нервозности. Она снова выглядит нелепо и безобидно. Она пытается сбежать от меня, укрыться в подкорках своего осознания, но я смотрю в ответ, вылавливаю диалоги сам. Без ее помощи. Она передо мной раскрыта, как раскиданные по столу азартные игры. Я опережаю ее и отвечаю на вопрос:

—Он был физически, но я не помню его. Он всегда был груб, молчалив и строг. Мне нельзя было гулять, читать развлекательные книжки, сдавать экзамены по предметам, которые я хотел. Поэтому я переехал в восемнадцать. Ну, если кратко.

Кира молчит. Ей странно чувствовать себя в этой квартире не одиноко. Я впервые за все время проживания здесь заговорил с ней. Я встаю с дивана, направляюсь в ее сторону, замечая, как напряжено ее лицо, как она прячет улыбку за сжатыми губами и пытается не закричать от боли. На самом деле, она лицемер, который врет только не только мне, но и себе, целуя по ночам сухие молочные ладони, представляя кого-то другого. Она обманщик своих же мечтаний и чувств, она глупая, безнадежная девчонка, что запуталась в себе, не смогла выбраться. Я вижу это по одному лишь испуганному взгляду на меня. Она неприятна, но почему-то, я ощущаю ее тоску, принимаю эмоции до края, умею их держать при ней.

—Мой папа умер, когда мне было одиннадцать, — ее взгляд меняется, она тускнеет на глазах и отворачивается к плите,— Но он был рядом.

Она видит, но я протягиваю ладонь, чтобы дотронуться до ее плеча, с которого начала спадать шелковая блузка. Я тяну пальцы вперед, боюсь обжечься о ее молочное тело. Она начинает поворачиваться. Едва замечая это, я опускаю ладонь и прячу ее в карман джинс, чтобы она не подумала лишнего.

—Слушай, — мне неожиданно хочется спросить, выяснить, даже не важно, что именно, мне просто хочется понять ее, — а ты любила своего папу?

—Это глупый вопрос.

—Ну ответь, — я подхожу ближе, заглядываю в сковороду, где жарится яичница с овощами и зеленью, — Мне интересно, кто сделал тебя такой глупой.

Она корчит рожу, словно я только что произнес: «Мне интересно, кто сделал тебя такой глупой». Я смеюсь и кладу свою ладонь ей на плечо. Она теряется, мое прикосновение прожгло в ней дыру. Она не смогла справиться, упала в бездну. Я убираю руку.

—Очень любила, — Кира поворачивается к плите и делает шаг назад, — Говорят, что он любил меня больше всего на свете, но…

Она замолкает, я понимаю, что не надо даже пытаться спрашивать, не надо интересоваться. Пройдет время— Кира выдаст себя с потрохами, как безмозглый щенок.

—Я своего отца помню только в моменты, когда он был зол или пьян,- мне хочется рассказать ей, как можно больше, пока я не остановился, осознав, что поведал слишком много. Сейчас все выглядит слишком правильным, таким, каким никогда еще не было.

—Мой тоже пил. Он из-за этого и умер. Я помню, он постоянно поднимал руку на маму, кричал на нее. Но меня никогда не трогал…Очень любил.

—Повезло, получается, — в ответ Кира пожимает плечами.

—Пока у тебя есть возможность касаться отца, задавать ему вопросы и спрашивать самую глупость, ты самый счастливый.

Я начинаю злиться из-за того, что Кира не способна понять меня по-настоящему. Она лишь имитация чего-то искреннего, но не фальшивка.

—Мой отец никогда не гордился своим сыном, — я проглатываю вязкую слюну и облокачиваюсь на столешницу, —Так с чего бы мне его уважать?

Кира пожимает плечами и выключает газ.

Ты будешь обедать?

Я отрицательно качаю головой и в последний раз смотрю ей в глаза. Они у нее жалкие, слезящиеся, мокрые.

—Можно вопрос? — тихо спрашивает Кира. Я сажусь на диван, включаю экран телефона и оборачиваюсь на нее.

—Ты уже его задала.

—Твой отец любит твою маму?

—Больше всего на свете, но не показывает этого, — я отворачиваюсь к окну, устремив взгляд на экран.

Кира уходит на второй этаж, закрывает дверь в свою комнату и включает громкую музыку. Я качаю головой, поднимаю брови и двигаю ближе к себе ноутбук.

Проведенные серые будни в этой квартире напомнили мне об одиночестве, которое сопровождало меня все детство. Я был странным, с нервными тиками и иногда, редко, у меня были приступы эпилепсии. Я впадал в отчаяние, закрывал глаза, мир вокруг переставал двигаться, а я дышать. Мама была меня по щекам, отец судорожно вызывал скорую, а я находился в самом лучшем состоянии— ничего. Меня не существовало по пять минут, десять секунд, пару часов, пока врачи не откачивали мое бездыханное и неживое тело, а я не начинал истекать пеной изо рта. Я смог ощутить такое блаженство всего пару десятков раз за детство. В остальное время я был на стрессе и боялся возвращаться домой.

Психолог, к которому тайно водила меня мама, говорил ей, что я опасен сам для себя, у меня деструктивный подход к ошибкам и проблемам, что начинают кровоточить, как открывшиеся язвы в желудке. Она снова и снова выписывала мне рецепты на нейролептики и антидепрессанты, но мама, боясь того, что однажды отец застанет меня в поглощении странных таблеток, всегда выкидывали бумажки с непонятным почерком после выхода из больницы или смывала их в унитаз в первом попавшемся торговом центре.

Еще помню, как пару раз в год уже в средней школе, отец забирал меня с уроков, вез в кино или на футбольную площадку, проводил со мной весь оставшийся день и разрешал поесть в кафе, где подавали мои любимые блины с сыром и вишневым вареньем, которые отдавали кислинкой и сладостью одновременно. Но он молчал, а я любил говорить все свои мысли. Это было всего два дня в году, когда он, как мне казалось, впервые слушал меня с интересом. Не задавая вопросов, не отвечая на них и не кладя свою крепкую сухую ладонь на мое детское плечо, я ощущал, что значу для него чуть больше, чем обычно. Но на следующий день все возвращалось обратно. Впервые разы я пытался найти связь, понять, почему такое происходит. Но потом понял, что искать смысл там, где его заведомо нет—бесполезно. Поэтому я научился наслаждаться этими моменты, редкими и едва уловимыми, сполна.

В старшей школе я перестал с ним разговаривать, а он меня слушать. На этом и закончились отцовское воспитание.

—Я правильно понимаю, что ты смотришь в окно за закрытой шторой?

Я вздрагиваю и оборачиваю на голос Киры. Выхожу из транса, наблюдаю за тем, как она подходит к окну, отодвигает занавеску и качает головой, сообщая, что я странный.

—Именно. Ты что-то хотела? Или просто поязвить? — я чувствую и ощущаю, как желчь льется из меня, из открытых на теле ран.

—Нет, не только, — она отходит назад, хочет сказать еще пару едких слова, но мы оба слышим резкий звонок телефона, который раздается на тумбочке около телевизора. Я встаю с дивана, поворачиваю экран вверх и вижу четыре трагичных для меня буквы: «О», «Т», «Е», «Ц». Мне не хватило смелости записать его по-другому.

—Как там мама? — мой голос встревожен, я боюсь, что услышу не то, что хотел.

—Врач сказал, что все хорошо, — я не дослушиваю его, произношу:

—Слава богу…

Я выдыхаю и смотрю на Киру, положительно кивая головой. Она расслабляется. Отец молчит в трубку. Я кладу телефон экраном вниз, перед этим выключив звонок.

—Иногда я чувствую, что разрушаю себя сам, — мне хочется рассказать тайну о себе, открыться ей, показать, что я тоже странный, что я тоже борюсь изнутри.

—Я пойду в комнату, — в ее глазах—надежда остаться, мечта, чтобы я остановил ее. За несколько первых дней, а точнее, одиннадцать, я успел сломать и без того хрупкую душу Киры. Мне стыдно и безумно жаль, что я поступил с ней так.

—Ты не ответишь мне? — я встревожен тем, как человека легко спугнуть и навредить.

—Ты все равно будешь меня ненавидеть,— она произносит это тихо, уже поднявшись на второй этаж. Я слышу, как громко закрывается дверь в ее комнату, и говорю, скорее даже для себя:

—Я не ненавижу тебя, Кира. У меня к тебе— лишь отсутствие дружеской любви.

Но она, естественно, не слышит.

Мы говорим с ней на разных языках и тональностях, между нашими речами—километры пропусков и льдин. Я никогда не смог бы понять ее, как и она меня.

Под вечер я не ушел в свою комнату, хотел дождаться того, как Кира выйдет на кухню и лениво начнет втыкать вилку в расплывшийся по тарелке желток, стараясь не показывать свою нервозность.

«Ты в порядке?» — захочется спросить, наблюдая, как она подносит губы к горячей кружке чая. Кира изначально знает, что не сделает глоток, но почему-то этот неправдивый жест кажется верным. Она отодвигает от себя тарелку и складывает руки в замок.

—Я тоже иногда боюсь, что сломаю сама себя.

Я поднимаю брови наверх, ставлю видео на экране на паузу и спрашиваю:

—Неужели ты решила ответить мне?

Кира пожимает плечами и встает со стула.

Это все кажется ненастоящим. Особенно то, как я пытаюсь сделать вид равнодушного человека. Каждый приятель в моем окружении знал, каким я существую на самом деле: как я пишу стихи темной, беззвездной ночью, кручу в голове несколько сценариев развития отношений с девчонкой, в которую был влюблен несколько последних лет, но в каждом из них: я оставался один, как я не умею существовать без эмоций, как погибаю этой одинокой квартире. Но мне было чуждо понятие любви. Я ластился к Оле, подружке Толика, слушал ее проблемы, иногда кивал головой и гладил волосы.

—Ты сегодня будешь уходить ? —спрашивает Кира и поправляет ворот молочной блузки.

—Не буду. А что?

Кира улыбается так, будто готова раскрыть себя полностью, и отвечает:

—Я хотела напиться.

Кира умолчит о том, что вообще-то не планировала сегодня напиться в хлам после тяжелого дня наедине со мной, почувствовать свою боль сильнее, не явиться домой раньше полуночи. Она не знает, как я переживаю свое одиночество без нее, она даже думать об этом не хочет.

—Правда? — я привстаю с дивана, захлопывая крышку ноутбука.

—Конечно, нет.

Я закатываю глаза и ухожу в свою комнату.

Вспоминаю, как мама перед сном иногда давала мне советы по тому, как быть, когда ее тело навсегда потеряет дух и силы, когда хрупкое и болезненное сердце, цепляясь из последних сил, перестанет стучать. Я рад, что они не пригодились мне. Но мне страшно, когда я прокручиваю в голове знакомый голос и диалоги, которые звучали так:

—Мама, а что ты любишь? — мой детский голос в воспоминаниях звучит иначе, чем раньше. Он очень высок и пискляв.

—Тебя, папу и море, — мамина интонация возвращает в беззаботную юность.

—Море? — смеюсь, накрываясь одеялом с головой.

—Море.

—А прочитай мне стих про море, — мама удивленно вскидывает бровью и тоже смеется.

—Но я же не поэт! — она восклицает.

—Ты моя мама, ты можешь все! — до сих пор верю в эту истину. Я вижу, как искренняя улыбка поползла по лицу молодой девушки, что трогала мои щеки и судорожно целовала в лоб.

— Ну как там море? Все также волнуется?»

Ты спросишь, а я засмеюсь в ответ.

Ведь море, нам известно, взбунтуется,

Узнав, что ему передали привет.

Мама останавливается и устало смотрит в окно.

—Продолжай! — я кричу, забыв, что отец начинает злиться, когда я так визжу.

—Ты приезжай сам, поскорее.

Оно у берегов заждалось,

Оно теперь сердцу будет милее,

Оно с океаном теперь не сошлось…

Я знаю, ты тоже скучаешь,

По шуму прибоя и всплеску волны.

«Привет, мой друг. Ты когда прилетаешь?

Мы тебя ждем до прихода весны».

Но ты не спеши! Море дождется.

А вот я уже повзрослею.

Может, однажды, оно и спасется,

Но быстрее, прошу, пока не стемнело.

Море примет тебя и меня,

Его сердце навечно во льду.

А наши, наверное,- сгорят у огня,

Устроив побег на виду. На берегу.

Я вспоминаю, как Кира безумно жаждет моря, смотря в окно моей квартирки. Я знаю, что она скучает по своему городку. Это видно в ее неловких движениях, когда она выглядывает в окно и, разочаровавшись в серости пейзажа, спускается с подоконника вниз; когда она смотрит на меня так, словно ждет моих слов больше всего на свете, словно она так сильно нуждается ввзаимности своей тяги к дружбе, что готова просто глядеть на меня из-за угла; когда она не просит ничего, молча спрашивает и узнает. И во всем этом я неожиданно нахожу маму, ее преданность и заботу. Мне хочется забежать в комнату к Кире, закричать, что я впервые, кажется, понял ее суть, что я тоже могу стать таким, как она. Но не делаю этого, потому что слышу, как она утверждает своей маме, тете Кате, по телефону, что все в порядке. Наверное, это ее действие спасло меня от необдуманных поступков и слишком искренней фразы.

Я ложусь на кровать, набираю номер Антона, что явно находится не дома— в каком-нибудь баре, и слышу оттуда знакомые слова:

—Мы тебя заждались!

Я не уверен, как поступлю в следующую секунду, решая: надо ли мне езжать к друзьям, беззаботно проводить время, бесцельно тратя его впустую, или остаться дома, отдав себя полностью размышлениям. Это неважно, раз я впервые понял суть этой глупой и несуразной девчонки

Глава 5

Ленивые солнечные лучи, не спеша проникать в разум Киры, медленно и неприятно бьют своими яркими моментами в глаза, лицо, заставляя щуриться, моргать, цеплять взгляд за темный экран ноутбука. Она выглядывает из-за стенки своего небольшого пространства, внимательно наблюдает за действиями Миши, а потом, поддавшись необъяснимым чувствам свободы и легкости, произносит:

— Я предлагаю уйти пораньше.

Ее голос больше не дрожит при виде человека, который пытается подружиться.

— Мысли читаешь! — радостно и немного игриво отвечает парень, закрывая лишние вкладки на экране ноутбука.

Кире до ужаса страшно осознание, что она начинает забывать, как выглядит по-настоящему. Ее лицо стало более вытянуто, руки короче, пальцы толще и смешнее, а тело растекается по поверхностям дивана и стульев. Она путается в воспоминаниях о чертах мамы, своих одногруппников и Игната, хотя видит его каждый день. Кира трогает свои щеки в надежде, что они остались прежними. Но вместо них находит острые скулы и странные прыщики на коже.

— Идешь? — Миша тыкает пальцем в ее плечо, выводя из раздумий. Она мечтает остановить время, научиться медлить свои действия и не думать о последствиях. Лицо парня, выражающее спокойствие и приятную ностальгию, схожею с выражением отца( он до ужаса напоминает его, Кира поняла это на вторую неделю совместной работы), твердит Кире о комфорте, что она смогла отыскать на практике среди тревоги и вечной усталость офисных работников. Дома— Игнат, который попытался пару раз найти общий язык с новой соседкой, понял, что они совершенно разные, и забросил эту идею. Кира не винит его, она боится вообще всего.

Миша подгоняет, торопит, пытается пинкамивыгнать девушку с радиостанции, где чувствует себя плохо, мерзко, мысли путаются. А выглядят они примерно так:

Одеться надо получше

Почему она так пахнет

• Неужели мне придется все два месяца заниматься этим

Я хочу хочу хочу

О нет

О да

1. Возможно оно того не стоит

— Там кофейню открыли недалеко от твоего дома, пойдем? — его голос проносится в голове Киры звучанием спасения, мнимой надеждой на выздоровление. Конечно, она не спасется, но, по крайней мере, девушке так легче.

— Конечно! — ее голос звучит в голове Миши очень наигранно, фальшиво, будто подобрали очень плохого суфлера. Но он выдыхает, пытается отдышаться и остановить себя в этой начинающейся истерики от того, насколько девушка вообще не понимает происходящего.

— Мы так долго работаем вместе, а я ничего о тебе не знаю, — произносит Миша. Кира думает, что он интересуется из вежливости. Парень начинает искать в девушке ответы на свои странные и глупые вопросы. Он пытается найти в их общение себя и потерянные части того, что сложились воедино из уходящих людей. Кира же осознает, что настоящей себя никогда не чувствовала, она собранный пазл, картинки, на которых рисуют, чертят, плюют, изнашивают странные, неочевидно плохие ребята: красивые мальчики и глупые легкомысленные девочки.

Кире хочется рассказать, как в университете встретилась с Кириллом Евгеньевичем, представила себя, сильную и смелую, что говорила: «Препод опоздает, я в курилке его встретила». Но зайдя в помещение, молча оглядела однокурсников и села за первую парту среднего ряда. В своей голове она уже придумала имена детей, что будут расти в любви и заботе; тему курсовой, которую взяла у него; название их любовного романа. Но на кафедре филологии Кирилл Евгеньевич облокачивался на угол стены и заигрывал с новой преподавательницей по английскому языку. Кира об этом узнала слишком поздно. Еще немного она смогла погреть себя мнимыми надеждами, уползающие прочь, когда он заходил в аудиторию.

— Извините за опоздание, ребят. С Кирой встретились в очень интересном месте, — преподаватель смеялся. Его голос в воспоминаниях напоминает любовь. А Кире кажется, что он произносит это настолько пошло, что все студенты сразу же вычисляют ее не взаимную любовь. Все тыкают пальцем, хохочут, держатся за голову, показывая насколько она глупая. Но девчонки лишь закатывают глаза и продолжают листать картинки в социальных сетях.

Ей хочется рассказать Мише, что она эту глупую влюбленность уже пережила. Кирилл Евгеньевич так и не узнал про странную, тихую девчонку, свою студентку, что писала любовные письма, читала их сама себе и верила, что однажды, он найдет в ней нечто большее, чем все остальные. Он перевелся на кафедру зарубежной филологии, пары которой по нелепой случайности больше не проводятся в шестом корпусе.

Темно-рыжие волосы ( которые она перекрасила год назад), что отдавали бронзой на солнце, всегда лезли в глаза. Кира смахивала их кончиком синей ручки и убирала за ухо. Она знала, что одногруппник тайком фотографирует ее красивый, утонченный профиль, в котором идеально все: курносый нос, зелено серые глаза, яркая улыбка и белоснежные зубы. Она хочет поделиться с Мишей, что однажды ей сказали: «Ты словно вылезла со страниц дарк романа про ведьм». Ее сердце, что безжалостно растоптано каждой не взаимной любовью, пыталось найти причал, основание для пластыря и просто спокойствие.

У нее тогда были друзья, еще в школе. Лучший друг Егор, замечая у подруги очередной приступ выжигания своего нутра, спрашивал у Киры:

— С какого понедельника ты расскажешь ему?

А она грустно и очень тоскливо отвечала:

— Он все равно меня не полюбит.

Егор всегда закатывал глаза и уходил в коридор к одноклассникам. Уже дома Кира падала на кровать, пряталась в подушках и пледе, находила себя в книгах, депрессивных песнях и сериалах. Иногда рассказывала маме о своей боли, но та в ответ лишь поджимала сухие губы, сложенные в тонкую полосочку, и брала за руку.

Ей впервые не страшно поделиться всем этим с кем-то, кто не похож на страницы пустого и безжизненного дневника, в котором, кроме глупых, грязных мыслей, ничего не осталось.

Но выходя из здания, смотря на ожидающего Мишу, который берет ее за руку и тянет в сторону кофейни, она лишь выдыхает и говорит:

— Там ничего интересного. Я всегда была одинока.

— Правда? — интересуясь, спрашивает парень. Кира на это лишь улыбается, сжимает ладонь Миши сильнее и продолжает смотреть вперед.

Пару кварталов спустя они доходят до кофейни, которая больше напоминала место для встречи друзей, тайных любовников соседних районов, разъяренных взрослых и веселых подростков, которым некуда больше идти. Кире кажется, что она здесь лишняя.

— Знаешь, я ведь раньше работал бариста, даже кофе сам варил, — Миша садится за первый столик на повороте к бару и приглашает к себе девушку.

— Тогда ты лучше знаешь, какой кофе мне выбрать, — Кира смеется, она почему-то безумно счастлива сидеть здесь и думать, что Миша влюблен, — Скажи, что же мне подходит больше!

Ее звонкий голос заставляет парня тоже начать смеяться. Он тоже думает, что безумно счастлив.

— Эспрессо— крепкий кофе без воды и молока, он похож на того, кто на работе является начальником, ходит в черном костюме, вечно сердит, но в тайне от всех, влюблен в романтичные фильмы и драмы, — произносит Миша, замечая, как к ним подходит официант, — Мы попозже сделаем заказ.

— Почему ты думаешь, что они такие? — Кира двигает ближе к себе меню и цепляется взглядом за красный браслет на руке парня, — Что это?

— Знакомая подарила, — их диалог похож на потерянный в длинной и темной библиотеке диалог, — Потому что я думаю, что люди, которые пьют эспрессо, сумасшедшие.

Кира смеется, а потом произносит:

— А я то кто? Мне все равно на того, кто по ночам смотрит драмы!

— Ты, наверное, глясе. Это один или два шота эспрессо с пару шариками мороженого.

— Я вкусная? — стыдливо спрашивает Кира, томительно ожидая ответа.

— Ты необычная, — Киру этот ответ устраивает. Миша думает, что девушка возьмет именно этот кофе, услышав его фразы. В целом, она так и поступает, когда они подзывают официанта. Миша берет двойной американо, ассоциируя его с собой.

— Я хотел тебя позвать на встречу с моими друзьями.

Кира удивленно вскидывает бровями, удивляясь и замечая, как паника начинает поднимать выше. Она хочет рассказать, что больше не верит в дружбу, но это выходит плохо, криво и косо, безумно, не по-настоящему.

— Я не давлю, подумай.

— Миш…

— Не бойся. Они все хорошие…Неужели тебе не одиноко в квартире? — на этом моменте им приносят кофе. Кира молчит, боится рассказать правду. Она боится быть собой, особенно, осознавая, что от нее ничего не осталось.

— Я подумаю, — лишь бы он отстал. Лишь бы перестал так преданно смотреть. Она свое сердце уже не сможет найти, отыскать ради него. Она боится, что он влюблен. Она боится, что он сломает ее. Она боится, что он тоже уйдет.

— Прости, если смутил. Я подумал, что это хорошая идея, — Миша виновато опускает взгляд на свою ладонь, убирая под кофту браслет.

— Это похоже на меня, — произносит Кира.

— Что? — спрашивает парень.

— Кофе, конечно. Глясе, как ты сказал, — она замолкает, кладет ложку с мороженым и эспрессо в рот, проглатывает и продолжает, — А еще, это очень вкусно!

Миша улыбается и спокойно смотрит в глаза Киры. Его пугает своя начинающаяся привязанность.

— Не провожай, мне надо по делам съездить,— девушка обнимает парня после выхода на улицу, собираясь навестить тетю Марину в больнице.

— Увидимся в понедельник!

Кира смотрит на экран телефона, где высвечивается сегодняшнее дата: пятница, 12 июня. Прошло две недели с приезда, а конкретного ничего не произошло. Лишь на практике сказали, что со следующих будней она перейдет в пресс-службу, проводя опросы на улице, заполняя анкеты слушателей, обрабатывая их запросы и жалобы.

Под красивой оболочкой, которая пряталась несколько веков, не давая выбраться наружу, Кира спрятала свою искренность и ласку, способные разрушить ее изнутри, которые обязательно попробуют сломать ее сердце. Она свой враг и лучший друг, не способные найти компромисс. Без таких эмоций ее не существует. Из крайности в крайность, из ненависти только к любви, от любви только к отчаянию, от отчаянию к кофе глясе, который, по словам Миши, похож на нее, от глясе к поверхностной философии, которую придумал графоман, укравший сюжет у литературных классиков, от мнимой философии до вопросов Игната, которые звучат настолько правдиво, что кажется наигранными. Она вспоминает, что уже пару дней не звонила маме, от вопросов до мамы, наверное, та обиделась на молчание со стороны дочери. Но зато она едет к тете Марине, думая, что это как-то поможет ей( и маме Игната, и самой Кире).

Забегая в больницу, пытаясь отыскать взглядом добрую молодую медсестру, что пропустит в палату, она находит глазами знакомую фигуру с короткими темными волосами, подтянутой фигурой, родинками на ушах и странной улыбкой.

— Ты что здесь делаешь? — произносит Игнат.

— Тебя забыла спросить, — девушка язвит, брыкается и начинает злиться.

Кира замечает стойку регистрации, уходит от ответа, направляется вперед, идет, начинает бежать, почти падает в бездну, осознает, что выбраться, наверное, не сможет, но ей отвечают, что пройти нужно на второй этаж, тридцать второй кабинет.Тридцать второй, трид.цать.вто.рой. Кира поднимается на лифте с каким-то странным мужчиной, который поздоровался с ней около восемь раз за пару минут. Она пробегается взглядом по этажу, ищет номер кабинета. Шепчет под нос:

— Какой кабинет…? Как я могла забыть?

Трид.цать.вто.рой.

— Точно! — разговаривая сама с собой, произносит девушка.

Она открывает дверь, высовывает голову в проем и видит тетю Марину, что смотрит на улицу. Кира проходит вовнутрь, но женщина даже не оборачивается.

— Мне так плохо здесь, — неожиданно произносит тетя Марина. Кира садится на стул возле ее кровати и заглядывает в слезящиеся глаза.

— Врач плохой или болит что-то?

— Нет, — голос дрожит, а сердце начинает биться сильнее. Кира этого не видит, но уверена. Стеклянные пустые глаза женщины намекают на то, что скоро по щекам покатятся слезы. Еще чуть-чуть, совсем немного. Кира знает, что ее проблемы не сравнятся с теми, с которым столкнулась тетя Марина. Девушка продолжала молчать, не смея прикасаться даже к краю постели. Ей показалось, что еще немного и они обе обожгутся друг об друга.

— Кира…— ее голос полон отчаяния, хотя пульс ровный, сердце перестало биться, а воздух, недавно заканчивающийся в легких, неожиданно восполнился.

— Печально, что мама осталась в Джанкое, — девчонке хочется закричать от того, насколько жалкой чувствую себя, — Она переживает за Вас.

Тетя Марина делает вид, что не слышала слов, что оглохла на правое ухо, что больше не умеет правильно отвечать на вопросы, поэтому говорит:

— Как вы ладите с Игнатом? Он говорит, что все хорошо. Правда ли?

Кира сразу же положительно кивает головой, не задумываясь о том, какой ответ вообще подойдет.

— Он помогает мне, — неправда, — А также мы вместе смотрим фильмы, — неправда, — А еще он поддерживает меня, — наглая ложь в лицо.

— Я безумно больна, тебе сказали? — женщина в первый раз за диалог поворачивает голову на Киру. Красные, ужасно усталые глаза, проженный обидой и злостью взгляд, хмурые брови и морщины над ними, складки на лбу, очень заметная носогубная складка, сухие корочки на бледно-розовых губах, длинные и завивающиеся от влаги ресницы, впалые щеки, шрам на голове, вырезанная часть рыжих кудрявых волос— все это теперь не страшная картинка из фильма, а настоящая, больная фантазиями и реальностью жизнь.

— Конечно, — отвечает Кира, отворачиваясь к окну. Они поменялись местами, даже не заметив этого.

— Тогда передай своей матери, что у нее чудесная дочь, — Кира не понимает, как связаны последние два предложения между собой, но снова положительно кивает головой и встает со стула. Тетя Марина хватает ее за руку: ладони, полные отчаяния и сухости, трогают мягкую молодую руку Киры.

— Девочка моя, надеюсь, тебе здесь хорошо.

— Конечно, теть Марина.

И Кира уходит, перед этим посмотрев на женщину холодным, ничего не имеющим общего с заботой и любовью, взглядом. Сразу же за дверью она замечает Игната, который переминается с ноги на ногу, трогает гладкую плитку на стенах больницы, смотрит вперед, в коридор, не думает, не находится здесь.

— Отвези меня домой, — тихо, чтобы не спугнуть, говорит Кира. А Игнат не брыкается, не отвечает, только разворачивается, уходит назад, зовя за собой девчонку, глупую и несерьезную.

— Мама не говорила о том, что бросила меня с отцом? — Игнат боится говорить. Ему страшно, что Кира расскажет об этом всему миру, нет, вселенной и за ее пределы.

— Тетя Марина?

— Ты издеваешься? — Игнат резко поворачивает руль направо, останавливается на повороте около дома и продолжает, — Конечно, про нее…,— недолгое молчание заставило Киру напрячься, — Мне было восемь или девять, она ушла на год, сказала, что устала от нас. Но, как видишь, вернулась. Но ее я понимаю. Жизнь с отцом никогда не была сладкой.

— Они счастливы?

— Лучше спроси: счастлив ли я?

Кира на это ничего не отвечает, выходит из машины, случайно громко хлопая дверью.

— По башке себе также постучи! — кричит Игнат уходящей девчонке, продолжая считать ее глупой и несуразной. Не смея признать себе, что та хоть немного, но миловидна и красива. Немного все же она не похожа на всех остальных.

Первая ступень отдает горечью будто ток что съела рассольник почему да потому не надо вопросов помню на английском языке в школе делали со Светой проект и там был рассольник ну не он тупая голова а рецепт ох эти дурацкие предметы для приготовки овощи там фрукты апельсин мандарин еще петушок был с мандарином помню и мыло в виде мандарина. Ступенька а там много так белых волосков на этом мыле что воняло так невкусно маме нравилось мне нет. Ступень мама то вообще не звонит точно обиделась точно рифма очно на очном учусь а практику прохожу будто не знаю ну на заочном не знаю правда может дело во мне а не в парах пары на улице бесят че они вечно вместе дома не сидится бесят аа. Ступень Игнат вообще собирается идти или я для кого тут так много и долго жду его он вообще ни на что не способен че тогда сердце екает ниче не екает сама ты екаешь если он бы знал что я сама с собой тут говорю какие кошмары конечно были бы он тоже похож на кошмар только мой личный. Ступень может позвонить Мише сказать что я приду он хороший сердце тоже екает но по-другому интересно как по-другому с чего я взяла что по-другому. Ступень нет с его друзьями я еще не готова слышу звуки наконец-то он поднимается неужели так сложно сделать это раньше зачем я его жду что за почему почему я его жду а не он меня не говори так не говорю хватит аааааааААААААААА. Ступень Ты чего встала? Я встала ты че я тебя вообще жду как хочется закричать на него держусь потому что жить еще с ним. Ступень значит не екает раз бесит хотя маму тоже иногда я бешу а она говорит что при видя меня тоже екает значит фигня это все точка и запятая почему их вообще вместе поставили. Ступень.

Последнее, что успевает сделать Игнат— поймать Киру перед ее падением в бездну, в свои мысли. Ее тело становится мягким, она больше не может его контролировать. Игнат тяжело вдыхает и начинает бить ее по щекам. Тяжесть невинного и глупого тела, что осело грузом на руки парня, больше не ощущается настолько сильно, как в первые минуты молчания.

Кира бежит, ей до безумия страшно оборачиваться назад. Она слышит громкий и протяжный крик, вой. Тяжелые мохнатые лапы, впивающиеся в корни деревьев и хрупкую землю, гонятся за ней. Жесткая шерсть, клочками выдранная из брюха, желтые клыки по двум сторонам рта, мокрый нос и чуткое обоняние— все это, Кира осознает, ненастоящее. Но бежит, подавляя в себе желание хоть ненадолго повернуть голову назад, потому что знает, что все растворится сразу же, как она прикоснется. Кира спотыкается об камень, спрятанный среди черно-зеленой травы, падает на землю и закрывает глаза в приступе страха. Время идет, кажется, что прошел час, два, уже три. Но волки не приближаются. Их голоса вообще утихли. Открыв глаза, все также чувствуя поднимающееся волнение и непризнанное беспокойство, она видит перед собой маленького израненного волчонка. Он стонет в немом крике, бьется в конвульсиях, чувствует боль на грани с реальностью. Кира трогает его едва живое, едва дышащее тельце, что содрогается в страхе, и больше не боится. Она кладет свою сухую ладонь на окровавленное брюшко, пытается остановить кровь, снимая с себя футболку. Девушка перевязывает тело поперек остатками ткани, наклоняется к бьющемуся сердцу и слышит тихие звуки изнутри. Тук…Тук…Тук…

«Ты жив, малыш?»

Кира пытается заглянуть в глаза напротив, в которых скопилась не пролитая влага. Ошарашенный взгляд, грязная кровавая лужа под волчонком, скуление и дрожь зубов, отдающие характерный звук, поджатые к брюху лапы и Кира— ненастоящее. Она пытается держать это в голове.

Девчонка оглядывает местность. Темные деревья, закрывающие единственные солнечные лучи с неба, повисли над местными жителями леса. Тут темно и холодно, страшно и боязно. Спасибо. Кира оборачивается назад, замечает крупную, с выделяющимися мышцами фигуру волчицы, что, наверняка, пришла за своим сыном. Спасибо, что нашла его. Вообще-то, он сам нашел Киру, но она решает об этом умолчать. У волчицы, что подходит ближе, — разъяренный оскал пасти, который вот-вот схватит бедную и глупую девчонку. Но животное лишь подходит ближе, прижимается своей свирепой пастью к испуганному лицу Киры, ластится возле уха и жмется ближе. Девушка аккуратно притрагивается к шерсти на затылке, проводит подушечками пальцев по волоскам и чешет у шеи. Ты заходи к нам, лес жаждет твоей крови, словно ты один единственный сосуд для него. Возможно, это так. Вставай, давай. Не медли. Они скоро придут…Беги.

Кира встает с колен, делает шаг назад и начинает бежать, что есть силы. Снова спотыкается, но в этот раз не падает. Она слышит громкие приближающиеся голоса сверху. Поднимает голову и видит, как кроны деревьев распускают свою паутину, листья огромными хлопьями кружатся и падают на землю.

Ты вообще нормальная?

Кира, глаза!

Кира, хватит!

Кира, открой глаза!

Не смешно.

Я не могу тоже тебя потерять.

Кира.

Голос начинает усиливаться, когда она оборачивается назад и видит перед собой того самого израненного волчонка, что спасла совсем недавно. Он смотрит на нее, не отводя взгляда. Его морда погрызена другими животными, хрупкое тело просит о помощи, а он сам стоит и пытается не зарыдать.

Ты….

Ты нормальная…

Ты нормальная, Кира…

Ты нормальная, Кира, открой глаза!

— Пожалуйста…— уже совсем близко слышится знакомый голос. Девушка не может распознать, кому он принадлежит, такой сладкий, манящий. Едва успев последний раз взглянуть на погибающее тельце волчонка, Кира открывает глаза, судорожно хлопает ресницами, чтобы белая пелена спала со зрачков.

— Я испугался, — Кира понимает, кому принадлежал голос. Игнат выглядит потрепанным и немного уставшим. Он кладет голову соседки на ковер, встает с колен и направляется намачивать полотенце водой.

— Кира.. — когда парень возвращается, он, как заевшая пластинка, на повторе, постоянно говорит ее имя. Смакует каждую буковку и произносит так нежно, так ласково, что девчонка начинает путать это с понятием дома, с ощущением спокойствия и свободы, неподдельной и бесконечной.

— Кира…— повторяет Игнат и кладет мокрую холодную тряпку на лоб соседки. Она чуть шевелит головой, чтобы убрать неприятные ощущения с головы, и пытается приподняться на локтях. Парень несильно нажимает на ее живот, как бы прося лечь обратно. Сил у Киры немного, поэтому она охотно соглашается. Глаза мутные, слипаются, хочет снова взглянуть на того израненного волчонка. А потом, посмотрев на очертания Игната, понимает, что он до безумия похож на него.

— Кира…— он не продолжает, молчит, смотрит испуганно и устало. Девчонка глядит в ответ.

То, о чем они оба умалчивают, не обязательно означает, что они начинают чувствовать что-то большее, чем просто неопределенность. Есть такое понятие в природе философской души, как статика. Ты смотришь в глаза напротив, чувствуешь себя хорошо и полноценно ( а это, прошу заметить, впервые за долгое время), и человеку напротив тоже хорошо и полноценно. И вы оба вроде хороши и полноценны, но как же чудно и волнительно смотреть в глаза напротив. Также и сейчас. Они молчат, их души соединяются, становятся ближе, хотя Игната все еще бесит Кира, ее наивность и детская непосредственность, а Киру— глупые вопросы Игната, его несерьезность и ненависть в свою сторону.

— Ты странная, тебе говорили об этом? — спрашивает парень и встает с колен.

— Кажется, да, ты. Сегодня. Примерно раз пять, — она смеется, пытается, по крайней мере. Состояние позволяет сделать это очень неискренне, потому что хочется зарыдать.

— Я повторюсь, значит, — Игнат начинает уходить в зал, скрываться за тенями своих страхов. Он показал себя слишком глубоко, приблизил, чтобы она смогла разглядеть в нем настоящего человека, но он труслив, от этого не может отказаться.

— Не уходи, — а голос у Киры предательски дрожит. Она смахивает со лба мокрое и уже не холодное полотенце, привстает на локтях и продолжает:

— За что ты меня ненавидишь?

Игнат думает, что девчонка слишком глупа, чтобы понять такие чувства.

— Ненависть— слишком громко сказано, Кира,— То, как он произносит ее имя, раздается эхом по квартире, заполняя все пространство сладкими буквами, оседающими на кончиках языков.

Не имеет значения, кем оно приходились друг другу до этого дня, за месяц до неожиданной и странной встречи в пугливую и солнечную пору, когда по канонам жанра должен был идти дождь, а лучше— ливень, за пару лет до поездки в Москву на два месяца и одиночеству, что они делят на двоих, тщательно скрывая этот порок. То, какимиони сегодня явились друг другу— вот истина, которую не смогут понять люди вокруг. То, почему они не смогут никогда стать по-настоящемусчастливыми наедине друг с другом, пытаясь сблизиться в компании дешевого алкоголя и странных, смущенных друзей— вот горькая правда, не имеющая ничего общего с тем, о чем они думали и созерцали всю осознанную жизнь, борясь за право звать себя настоящими гениями. Они антиподы фраз

«все наладится»,

«не бери в голову»,

«каждому по возможности»,

что скребут по ночам, а слова «мне жаль» лишь острие остаются в горле. Они полны сожаления.

Игнат неожиданно находит себя за барной стойкой возле чайника, ожидая его кипячения. Ему кажется, что это нужно сказать. Не ради мамы, что лежит в больнице, осознавая, насколько ранимое физическое тело человека. Не ради отца, который закрыл уши, притворился немой статуей, заставил стать взрослым слишком рано, уйти от детства, начать заниматься спортом и больше никогда, никогда в жизни не говорить с ним. Не ради друзей, особенно Артема, который не то, что стал братом, он научился жить не своей жизнью. Не ради Киры, тем более. Ради себя. Ради своей правды. Искренности.

Однажды кто-то, чье имя Игнат, конечно же, не запомнил, произнес:

«Слова— это одиночества». Игнат не запомнил, что прочитал эту фразу у одного автора, чье имя запрещено во многих странах. Но парень подумал, что создатель этих слов безумно прав, поэтому открыл ноутбук, тяжело выдохнул и начал писать сценарий для следующего ролика.

Кира поднялась с пола, отряхнула и без того чистые джинсовые шорты, достала из кармана кофты телефон и написал:

«Миш, я приду».

Все так просто, когда не думаешь.

— Ты же знаешь, что это провал, — и девчонка не уверена, кому именно посвящается эта фраза: себе или Игнату, что делает вид занятого человека.

— Какой еще провал? — парень теряет суть происходящего и наблюдает за пустым взглядом Киры. Она свою подвижность и живучесть потеряла еще лет в тринадцать, впервые влюбившись в странного одноклассника.

— А вот такой! — она разводит руки в стороны, показывая масштаб происходящего.

— Ты дура?

— Ответ очевиден, — они оба пытаются не зарыдать.

Но это все равно отдает привкусом горечи, как в том самом невкусном американо. И все равно сходит на грустный российский сериал, где главные герои в конце останутся несчастливы. Все равно все их действия в проекции мира бессмысленны. Они это понимают, принимают и осознают. Но ничего поделать не могут.

Глава 6

4 июня:

Мне очень нравится мысль, что без ненависти не существует любви, ведь все познается в сравнении. Как бы я узнала, что у Игната ко мне—неприязнь, если бы не осозновала, как должны общаться приятели.

5 июня:

Скучный день. Обычные будни. Серость за окном. Примерно так ощущается каждый день в этой квартире. Были бы у меня друзья, мы бы гуляли по новым набережным Москвы, делали кучу красивых фотографий, заходили в кофейни за шоколадным круассан с ванильным кремом и не возвращались домой раньше полуночи. У меня была бы возможность не появляться на глаза Игната настолько часто.

Иногда я останавливаюсь около незнакомой лужи, машу в отражении рукой и представляю, что кто-то, с того мира, передает мне привет. Вот настолько я нуждаюсь в людях.

Сегодня Игнат решил, что он весь день будет громко слушать музыку, поэтому я не открываю дверь в комнате и не выхожу наружу, чтобы не оглохнуть.

Помню одна из моих бывших подруг( тогда мы еще не были друзьями, а сейчас ими уже не являемся) в школьном туалете закурила сигарету. Я закашляла, когда случайно вдохнула никотин в легкие. А она тогда посоветовала мне уйти, если я задыхаюсь рядом с ней. Это, наверное, была какая-то метафора, которую я в силу юного возраста не очень поняла, а девчонка имела ввиду сигаретный дым, вряд-ли—ощущение удушения рядом с людьми. Она была глупа. Да и я тоже.

7 июня:

Весь день на ногах. Сначала— на практику, потом— в магазин за продуктами, потом— Игнат снова попросил меня где-то погулять, пока они с друзьями собираются в квартире. Во второй раз я, конечно же, откажусь.

Дрягаться без дела— худшее занятие.

Я слушала музыку, иногда включала скучныеподкасты и думала, что сойду с ума. Слава богу, под вечер я забила на обещание прийти домой не раньше девяти. Игнат странно покосился на меня, но пустил за порог и ушел в свою комнату. Странно, что его друзей уже не было.

Ночью снова началась истерика, уснула я ближе к пяти-шести утра. Все еще не могу найти причину в поздних засыпаниях.

8 июня:

Сегодня я решила выйти на улицу не из-за дел, практики или чего-то подобного. Солнце, грея и без того разгоряченное тело, слепило в глаза. Я засунула руки в карманы джинс, что купила в местном магазинчике по скидке, и перепрыгнула лужу. Грязные капли остались на задней стороне новеньких черных ботинок. Не знаю, зачем описываю тебе мой день настолько подробно, но скука делает с людьми страшные вещи.

А еще я пришла к выводу, что пока на кухне синем цветком горит газ, который зажигается не с первого раза; пока громко свистит чайник, а через его тонкое отверстие в крышке просачивается дым; пока странные соседи в этом многоэтажном доме ссорятся, кричат, ругаются, курят на балконе старые папиросы, приходят домой после часу ночи и разбивают посуду, Игнат будет чувствовать себя спокойно. Я заметила, что ему нравится заходить в темный подъезд дома на окраине города, гадать: сегодня отключат горячую воду или электричество, смотреть на мерцающую лампочку в коридоре общей квартиры, выглядывать из-за угла коридора, направляя пристальный взгляд в зал. А еще, из его телефонного разговора с мамой, я поняла, что он знает соседей. Я подслушала, что в тринадцатой—живет молодая семейная пара, которая ругается по пять-шесть раз на дню, а ночью страстно мирятся. Они дружелюбны и иногда делятся дешевым алкоголем. В двадцать шестой— живет странный парень, чье имя ни тетя Марина, ни Игнат не знает. Каждый вечер ровно в 20:00 он выходит на улицу, а в 20:03 заходит обратно. В тридцать четвертой—живет его друг, Егор.

Это все сходит на сублимацию. Я больна своей же не взаимной любовью не то, что к людям— к миру, от него уже блевать тянет.

10 июня:

Мой список любимых книг, которые я бы хотела иметь сейчас здесь, но, к сожалению, в местных библиотеках такого я не отыскала:

1. Третья стадия. Люба Макаревская.

2. Обыкновенная страсть. Анни Эрно.

3. Умирающее животное. Филипп Рот.

4. Праздник, который всегда с тобой. Эрнест Хемингуэй.

5. Школа для дураков. Саша Соколов.

Сейчас позвонил Миша, я думала, что-то случилось, оказалось, что ему просто скучно. Я рассказала ему о книгах, он пообещал найти парочку интересных для меня из родительской библиотеки.

Ой, звонит мама. Я продолжу запись уже ближе к вечеру.

Игнат продолжает делать вид, что меня не существует. Я начинаю привыкать к одиночеству в этой квартире.

Я почти два года нахожусь одна, завтракаю и еду на учебу одна, думаю и делаю презентации одна, обсуждаю книги с сама с собой, гуляю одна, иногда даже бегаю по утрам, но тоже одна. И вроде я даже уже и не хочу по-другому. Но порой я вспоминаю о друзьях, которые были у меня в старших классах. К сожалению, пришлось с ними распрощаться, так как все переехали в разные города и потеряли связь. Лишь я осталась в старом и уютном Джанкое.

Мне даже любви так сильно не хочется, как самой настоящей дружбы. Я все еще по ночам, когда совсем одиноко, вспоминаю монологи Толика, приятеля Игната. Я бы хотела оказаться частью чего-то уютного, шумного, веселого и единого. Мне нравится мечтать о том, чего у меня никогда не получится.

11 июня:

Сегодня не было чего-то особенного. Я просто пришла к выводу, что жизнь не стоит на месте. Люди умирают и рождаются, или наоборот. И наше существование лежит лишь между двумя словесными пунктами: между небом и землей.

Тетя Марина в больнице, я валяюсь на кровати после очередной тяжелой смены на радио. Миша сегодня помогал мне с работой, чтобы уйти побыстрее. Но это заметил мой куратор и добавил еще пару стопок бумаг, заставляя переписывать текста один за одним. Отчасти я даже рада, что он нагрузил меня этим, потому что внутри головы у меня слишком много ненужных мыслей. Мне безумно тяжело с ними справляться.

Мама говорит, что это все временно, что вскоре все должно пройти.

Ты же знаешь, что я сильная. Хотела бы я сама в это верить, но пока выходит плохо.

Игнат целыми днями проводит в больнице. Иногда, раз через раз, он рассказывает мне о том, что лежит на поверхности его души. Я понимаю, что делиться чем-то глубоким— не в его стиле, поэтому молча киваю головой и стараюсь поменьше грубить, когда к нему приходит такое вселенское отчаяние, осознание своего бытия.

Жалко, что он не делает для меня того же, но спасибо и на этом.

С одной стороны, все более менее спокойно в жизни, даже денег, накопленных за этот учебный год, хватает, а с другой, — что-то тревожит. Будто сейчас случится что-то безумно ужасное.

Но я стараюсь не подавать виду. И стараюсь вообще не думать ни о чем, что не касается практики и моего проживания в этой квартире.

14 июня.

Я пишу под ночным молчанием звезд, когда онуспокоился. Мне кажется забыть то, о чем Игнат рассказал сегодня— не получится. Ни ему, ни мне.

В этот момент, смотря на такого искреннего и печального парня, я вдруг поняла, как мы с ним бесконечны. Пока я гляжу в ответ, тяну свою ладонь к его плечу, а он в ответ сжимает мою руку сильнее— нас не сломить.

Бывает такое, что встречаешь человека, тебе с ним весело и комфортно, но в голове ты всегда держишь мысли, что вы оба— что-то вроде вредных привычек друг для друга. Закуривая у основания, вдыхая горький запах никотина, кашляя и стуча локтем по коленке, ты прикасаешься к тому, о чем даже мечтать не смел. У меня с Игнатом что-то вроде этого. Только он не вредная сигарета в руках, а дым, что сочится между моих пальцев, не останавливаясь на показ своей красоты.

Меня тоже отчасти бесят эти метафоры, но если я перестану романтизировать жизнь, ты же знаешь, я с ума сойду. И если перестану рассказывать о дне с конца— тоже.

Началось всё с того, что я пришла к Мише на встречу с его друзьями. Он живет не в квартире, а в доме. Не знаю почему, но деревянные фасады здания, улыбчивые лица ребят и цветы, что висят на калитках забора, напомнили мне о Джанкое. Я все меньше вспоминаю о нем. Я начинаю привыкать к такой жизни. А, кстати, мама все-таки дозвонилась вчера до меня. Мне пришлось извиниться и соврать, что все дни я была занята заботами о тете Марине.

Я захожу за порог дома, а Миша, который не был в поле зрения, резко подскакивает ко мне. Его объятия становятся мне безумно приятны.

Мое сердце, помню, билось сильнее, а безобидная улыбка поселилась на лице. Екало очень. Это я точно знаю. Я села на один из диванов в центре гостиной. Музыка, что отдавалась эхом в ушах, показалась Мише слишком громкой. Мне хотелось верить, что невыносимой мелодия стала лишь потому, что она мешала ему смотреть на меня. Знаешь, когда глядишь на картину в музее или галерее, то хочется, чтобы каждый человек, который издает звуки чихания и сморкания в грязный и мокрый платок, любой шум, мешающий созерцать, исчезли. Все это неожиданно пропало. Но Миша выключил музыку, чтобы лучше слышать диалоги друзей. Точнее, не выключил, а убавил до минимума. Кто-то подходил ко мне, улыбаясь и говоря, спрашивая и интересуясь, оглядывая меня с ног до головы и смотря в душу. Я молча ждала, пока Миша, пообщаясь со всеми, дойдет до меня. Конечно, это произошло не скоро, но все же случилось.

Я помню, что он почти в прыжке приземлился на диван около меня, спросил что-то такое:

«Как тебе?».

Я не помню, что ответила. Но вроде:

«У тебя так много друзей».

А он, наверное, не точно, я забываю многое, ты же знаешь:

«А у тебя?».

А вот тут я запомнила наверняка свой ответ, ведь он прозвучал в молчании— я ничего не сказала. Миша, держа в руках стеклянный стакан с красной жидкостью, продолжил что-то говорить. Я не слышала его фраз, только голоски слов, в которых я отчаялась найти ответы. Кто-то из его друзей, мечтая отобрать у меня Мишу, ткнул его в бок, что-то прошептал и схватил того за руку, пытаясь поднять уже расслабившееся тело. Неожиданно, я даже не помню как, стакан оказался у меня в руках. А его влажные губы, которые совсем недавно пытались найти причал в совместном диалоге, оставили свой след на моей левой щеке. Он поцеловал меня легко, по-детски и немного наивно. Я сразу же схватилась за место прикосновения и начала тереть щеку, потому что обожглась. Потому что, даже не знаю, возможно, он не должен был этого делать. Я была уверена, что это по-дружески. По крайней мере, хотела в это верить.

Я долго не могла себе признаться, но кажется, что что-то случилось со мной в тот вечер. Я бы не хотела озвучивать свои чувства, но, наверное, тогда ты не поймешь причину следующих моих действий.

К Игнату— непонятно. К Мише— тоже. Мне самой смешно. Продолжу, наверное, описание того, что было дальше.

Одна из девчонок, которую я запомнила больше всего, потому что ее красно-яркие волосы вообще сложно не запомнить, подсела ко мне вскоре после ухода Миши. Его пристальный взгляд на меня пугал не меньше, чем оставшийся на щеке прожигающий след. Он смотрел на меня, пока друзья пытались вовлечь его в очередной бессмысленный диалог о будущем или воспоминаниях о том, чего никогда не вернуть. Глядел и выискивал взглядом, когда я специально пряталась за спины людей, чтобы посмотреть на его реакцию. Он подмигивал мне каждый раз, когда от смущения я отводила взгляд вниз. Он смеялся. Непонятное чувство восторга вперемешку со страхом и тревогой поползло к верху. Я начала задыхаться, пока он улыбался очередному приятелю, мечтая оказаться вне его компании. Эта девочка, что села рядом, произнесла:

«Жалко, что Злата не пришла».

Я киваю головой, не задумываясь о том, кто она такая. Но интерес берет вверх, когда эта девчонка кладет свою голову мне на плечо. Я это действие считаю чересчур личным, чем-то сокровенным, немного пошлым и таким естественным. Будто люди созданы, чтобы класть свои тяжелые от мыслей головы на плечи, локти, колени свои друзей, чтобы суметь расслабиться и физически почувствовать себя дома.

«Кто такая Злата?» — этот диалог я запомнила надолго. И сейчас ты поймешь почему. От ответа у меня полезли глаза на лоб, я случайно скинула голову этой девчонки со своего плеча.

«Так девушка Миши. Он тебе не рассказывал?».

И дальше что-то снова случилось. Мы будто перестали быть бесконечными. Я захотела домой, в ненавистную двухэтажную( до сих пор удивляюсь) квартиру, к Игнату, моему врагу личных интересов и границ. Предательство со стороны Миши я восприняла слишком остро. Наверное, в этом и заключалась проблема этого вечера. Я положительно кивнула ей в ответ и ответила что-то типо:

«Конечно, говорил».

Судя по тому, что время сейчас под утро, а голова все еще страдает от похмелья, я выпила очень много. А еще мне было безумно весело, это я поняла по фотографиям и видео из общей группы, из которой я хочу выйти. Я танцевала, подпевала знакомые мелодии и фразы, участвовала в странных конкурсах, постоянно замечая пристальный взгляд из-за угла. Миша не находился рядом, не спрашивал о моем самочувствие, не целовал меня в щеки, трогая такие холодные и побелевшие мои ладони. Я не подходила к нему, боясь оказаться в очередной ловушке. Он оказался обманщиком.

Сразу проясню, меня не то, чтобы слишком расстроило, что он умолчал о своей девушке, просто что-то затронуло мою душу. Миша не нравился мне в любовных понятиях, не пришлось мне в него влюбиться и оказаться ни с чем после таких новостей. Но все же у меня был интерес к нему, как к личности, как к тому, кто слушал меня, переживал, боялся, сравнивал меня с глясе, звонил, если я не отвечала больше двух часов, как к человеку, который постоянно брал меня за руку, тянул на прогулки и к тому, кто целовал в щеки. Нежный жест заботы показался мне обманом. Враньем.

Я много танцевала, это я помню и понимаю по тому, как ужасно болят икры и ступни. Я взглянула на время, было около одиннадцати вечера. На экране телефона высветилось сообщение от Игната: «Тебя ко скольки ждать? Ждать ли вообще?». Я решила не отвечать. То ли от обиды, то ли от гордости. Не знаю точно, но хочу думать, что от чувства ненависти к нему. Но ненавидеть его я не могла.

Миша подошел ко мне через пару минут после этого, наклонился к уху и что-то невнятно произнес. Я переспросила. Он снова ответил тихо. Я взяла его за руку, повела в сторону от всех скопившихся в зале людей в непонятном чувстве уверенности в том, что мы оба на одном уровне: раз он имеет право брать меня за ладонь, то я могу поступать точно также. Конечно, это оказалось неправдой.

«Повтори, что ты говорил» — мои слова звучали для него очень наигранно. Я уже была прилично пьяна, а его лицо казалось мне ненастоящим. Только сейчас я могла его рассматривать, не чувствуя неловкости, ведь это можно списать на несколько бокалов игристого, а еще лучше— сделать вид человека, который ничего с этого вечера не запомнил.

«Я сказал, что ты очень красивая» — это было произнесено так нежно, так необычайно великолепно, что мое сердце застучало быстрее. Ясовершенно забыла, что у него есть девушка. Мне показалось, что все снова хорошо, что он больше никогда не предаст меня, не обманет. Я тогда просто прижалась к нему, перед этим посмотрев вокруг. Мы стояли в темном углу коридора, который вел к лестнице на второй этаж. Даже самый трезвый человек, наблюдая за нами из зала, не имел возможности разглядеть наши тела, что слились в объятиях. Мне стало тепло и уютно. Будто всю жизнь я мечтала о том, чтобы оказаться тут, в его заботе и комфорте. Он сжал свои ладони в замок за моей спиной, а я вцепилась в его лопатки, как за спасательный круг.

Мне захотелось спросить у него про Злату. Даже не с целью упрекнуть его в содеянном( ведь ничего криминального он еще не совершил), а чтобы узнать, какая она на вид, с каким кофе эта девчонка ассоциируется у него, зачем они вступили в отношения, что такое любовь, почему он выбрал ее. Но Миша отцепил свои ладони, отстранился от меня. Я испугалась, что он прочитал мои мысли, понял, что я знаю о его лжи, поэтому выбрал убежать. Но парень лишь долго смотрел в мои глаза, взгляд которых я периодически опускала вниз, чтобы не смущаться. Он взял мою правую руку в свою. Мы сплели наши пальцы в замок, я почувствовала его сухую кожу и вспомнила, что не ответила на сообщение Игната. Вообще, в этот момент много каких мыслей пролетело в моей голове. А когда Миша начал приближаться своим лицом к моему, я неожиданно испугалась, поэтому и забыла о Злате, маме, практике, что я в Москве, об Игнате, тете Марине.

Я знаю, что писать о таком считается пошлым и неприличном, но то, как его губы оказались на моих— я никогда не смогу забыть. Он едва прикоснулся, боясь, что я ударю, что я сделаю шаг назад, закричу, расскажу всем. Но я замолчала, поддалась ближе. Вцепилась ногтями в его плечи, а он свои ладони положил мне на талию, пытаясь опустить их ниже. Его губы отдавали дешевым алкоголем, наверное, виски, и колой, которую он смешивал в одном стакане. Я выгнулась в спине, чтобы ему было удобнее управлять моим телом. Я растеклась в его объятиях. Он прикусывал мои губы, будто пробуя меня на вкус. Его язык уже был в моем рту, мне показалось, что это настолько тривиальное событие в данном месте, что снова вспомнила о Злате. И сразу же отпрянула назад.

«Миша, у тебя девушка!» — я резко протрезвела, когда крикнула эту фразу. Громкая музыка, играющая в зале, спасла нас от странных взглядов окружающих. Его друзья уже во всю танцевали, общались на одном неразборчивом из-за алкоголя языке.

«Откуда..?» — он не успевает договорить, как я начинаю сбегать. Он не идет за мной следом, не начинает звать обратно. Он понимает, что совершил ошибку.

В общем, дома я оказалась только к часу ночи и все же написала Игнату, что скоро буду. Я не помню, как добежала до квартиры, как попрощалась со всеми его друзьями, чтобы не показаться наглой и капризной.

Я решила не спрашивать у Миши ничего, не звонить поздней ночью, не рассказывать никому. И не раскаиваться перед Всевышним, потому что совесть и так сделает свое дело, оставляя меня наедине со сжирающими изнутри мыслями.

Но на этом вечер у меня не закончился, ведь заходя в квартиру, уже протрезвев, я заметила в гостиной включенный свет и темную фигуру в центре дивана. Это был Игнат. Его присутствие вызывало у меня ощущение, что сегодняшний день взят из какого-то романа, дешевого сериала на российском канале, потому что все было не по-настоящему. Парень не смотрел телевизор, не слушал музыку, не был погружен в работу за ноутбуком или планшетом. Он устремил свой взгляд в окно, на котором от сквозняка шатались горшочки с цветами тети Марины.

Я подошла ближе, упала на диван рядом с ним. На нем лица не было! Честное слово.

«Ты пьяная?» — он оборачивается на меня, я лениво киваю головой в знак «да», облокачиваюсь на спинку бежевого дивана. Я вижу, как слезы неспешно текут вниз по лицу парня. Я не знаю, но вижу, как его щеки полыхают от каждой соленой мокрой дорожки, как и мои— от поцелуев. Мне внезапно захотелось положить голову ему на плечо. Все-таки алкоголь делает свое дело.

«Ненавижу, когда от девушек пахнет алкоголем» — он произнес это не от злости, ненависти или еще чего похуже. А просто как факт. Я нахмурила брови и ответила:

«Не то, чтобы мы с тобой прям общаемся».

Я произнесла это нагло, язвительно и бесцеремонно. А он на это лишь грустно взглянул своими зрачками, облокотился на спинку дивана и тяжело выдохнул. Сначала я не понимала: то ли алкоголь в моей крови и сознании делает его не таким, как раньше, то ли он, и в правду, изменился.

«Она была особенной» — неожиданно говорит Игнат. Я исследую комнату глазами. Темное пространство завораживает и не дает сосредоточиться на чем-то одном.

«Кто она, Игнат?» — мой голос начинает дрожать, я вообще боюсь таких диалогов.

«Моя подруга» — я киваю головой, решая не вдаваться в подробности. Мало ли, сколько он сам выпил перед этим.

Моя любовь, которую я сполна могла бы отдать парню, ему не подходит. Моя ненависть, которую я берегу для особых случаев, ему не подходит. Моя преданность, напоминающая преданность бродячих псов, ему не подходит. Поэтому я встаю с дивана, пытаюсь удержать равновесие и начинаю двигаться в сторону лестницы. Я не знаю, зачем пошла, почему не осталась рядом с ним. Мне просто стало тошно и противно. Не от него. От себя, скорее. Ты, наверное, не поймешь, почему я двинулась вперед, в свою комнату. Но это неважно, ведь он почти сразу же схватил меня за руку и произнес что-то типо:

«Она умерла».

Я не помню точной формулировки, но помню его стеклянный взгляд на меня, молящий о помощи. Я села на колени перед ним, взяла его ладони в свои руки и поднесла их к своему лбу. Он это действие считал, как поддержку. Этого было достаточно, чтобы не говорить ему ни слова. Я не хотела нарушить тишину, которую впервые за время совместного проживания не хотелось нарушать. Но он продолжил:

«Мы были друзьями с детства. Ты даже представить не можешь, как мне больно»- на его фразу я кивнула головой. Потом села рядом с ним на диван, где была до этого, и тихонько заплакала. И от боли Игната, и от осознания того, насколько люди хрупки, когда дело касается близких и друзей.

«Ира была моим другом. А сегодня ее не стало»— он больше не плачет, не кричит. Я была на тусовке и весело танцевала, пока он бился в агонии собственной потери, копался в тревожных и тяжелые мыслях. А я пила пунш и целовалась с Мишей. Классно.

«Мне жаль, что я не приехала раньше» — не помню, как точно и с какой интонацией произнесла эту фразу, но знаю точно, что в этот момент я встала с дивана, чтобы налить Игнату стакан воды.

«Я завтра хотел съездить в несколько мест, которые связаны с ней. Ты поедешь со мной?»\ — я останавливаюсь, когда слышу эту фразу. Недолго думая, я спрашиваю:

«Ты боишься одиночества?»

Я поворачиваюсь на Игната, вижу его испуганное выражение лица и вдруг понимаю, насколько мы с ним похожи.

«Очень, Кира» — он мое имя снова произносит ласково, нежно, как в момент потери сознания у входа в квартиру.

И я ухожу в комнату, так и не налив воды. Естественно, ты не подумай, что я плохая соседка, я ведь спросила у Игната, насколько сильно он меня сейчас ненавидит. А он посмотрел мне в глаза и ничего не ответил. Но я поняла одно: мне здесь не рады. И я ушла. Хотя ты даже представить не можешь, насколько сильно мне хотелось бы остаться. И всю ночь провести рядом с ним. Потому что только сегодня я смогла сравнить свои чувства к Мише и Игнату. Первого я не смогла простить за ложь, а со вторым я остаюсь даже под гнетом ненависти, несмотря на то, что идти-то мне и некуда.

Я не верю в то, что Игнат завтра проснется и скажет, что мы проведем целый день вместе. Наверное, если говорить честно, то я и сама не особо горю желанием, потому что устану от него. А он еще больше возненавидит мое существование.

Но я бы осталась. Там. Сидеть на диване, держать его вовсе не сухие ладони, трогать лоб мокрыми поцелуями, класть свою голову ему на плечо и нежно-нежно гладить по взъерошенным волосам.

И тут вдруг приходит осознание, что я бы его боль себе забрала, выслушала все плохие слова в свой адрес, не промолвила бы ничего в ответ, лишь бы он перестал страдать.

Обещаю, я уже заканчиваю. Эта запись получилась куда больше обычных, но мне показалось важным запечатлеть этот момент.

Мой школьный психолог, который не любил проводить со мной встречи( из-за того, что я была труднее по характеру всех своих сверстников и постоянно докапывалась до мелочей, которые он говорил), однажды произнес очень важную фразу, что я запомнила на всю жизнь:

«Если сейчас тяжело, то помни, что однажды ты доберешься до места, откуда тебе не захочется сбегать».

Я лежу в своей комнате, мои ноги свисают с кровати. Я слышу тихий скулеж Игната, отдающий болью в сердце, на первом этаже и вдруг понимаю, что я хотела бы остаться. На время эта квартира стала самым настоящим спасением и домом, из которого я не смогу сбежать, оставив его здесь одного. Знаю, что подойдя сейчас к нему— я сломаю его. Раз и навсегда.

И в этот момент я закончу мое повествование. Завтра снова на практику. Завтра нелюбимый понедельник. Жалко, что ты не можешь мне ответить.

Спасибо, что выслушал.

Глава 7

Кире не хочется спрашивать, почему Игнат не спал всю ночь, почему он выглядит, как павший ангел, почему его безжизненный взгляд больше не выражает отчаяния. Она молча спускается на первый этаж, пытаясь удержать равновесие на лестнице. Голова мутная, правой висок неприятно и долго ноет, мышцы в ногах болезненно отдают в ступни. Кира смахивает пряди волос с лица, пытается отыскать в глазах парня немного человеческого вида, но находит только опустошенное раскаяние. Его нераскрывшиеся крылья, склонившееся в попытках спасти самого себя, открыли голую спину. Кира заметила, как шевелятся мышцы и кости под тонким слоем кожи, как он болезненно сводит лопатки. Девушка останавливает себя, убирает свою ладонь, что уже начинает приближаться к спине.

— Ты понимаешь меня настолько, насколько это похоже на тебя. И это нормально. Но я больше, чем ты думаешь, — его голос не звучит наигранно. Когда человек говорит о понимания себя в лице других, то он настолько одинок, насколько ни один из зрителей, сидящих перед телевизором или книгой в руках, не способен понять. А, если честно, он вообще ничего не вкладывает эти строки. Кира устает от бессмысленности.

Она не знает, в силе ли предложение Игната, но достает телефон, пишет Мише: «Передай всем, пожалуйста, что я приболела. Постараюсь завтра выйти». Миша, конечно же, воспримет эти слова на своей счет, ведь выкинуть из головы то, что случилось вчера, не получится. Парень не отвечает, решает не спрашивать, не интересоваться— ужасно боится.

Кира останется дома, даже если Игнат попросит ее уйти, выгонит из квартиры, ни разу не посмотрит в ответ и не скажет, что ему важно ее присутствие. Сейчас ей кажется, что поступая именно так, все обязательно образуется.

— Все можно изменить, кроме…— Игнат не договаривает. Кира, не успев зайти в ванную, подходит ближе. Смотрит на его голый торс, снова наблюдает за движением тонких лопаток и произносит:

— Кроме момента, пока ты не стоишь над могилой. Ну, или лежишь в ней.

Игнат положительно кивает головой и поднимает взгляд на Киру. Она выглядит измотанной, но необычно красивой.

За смертью всегда идет дождь и безоблачное небо. За смертью чувствуется отчаяние и неподдельную свободу. За смертью идут толпою, пытаются вырвать человека из ее пасти. Иногда крылья, бегущего у оврага ангела, никогда больше не раскроются. Смерть этому и рада. Печальнее утраты только первые моменты осознания, которые приходят поздней ночью и в одиночестве. Потом тревожные мысли и истерики, оры и крики, стирание костяшек в кровь и желание выдрать из себя эти чертовы лопатки, которые мешают стать чем-то большим. Каждому человеку в такой момент обязательно приползет мысль: «Так страшно, что это все, чем я смогу стать». Потом, после первой недели, ты начинаешь пытаться жить в осознании смерти. Ревешь, начинаешь бить кулаками в грудь и стены, готовишь ее любимую овсянку, общаешься и видишься с друзьями, продолжаешь оформлять документы, думаешь, как несколько сотен тысяч рублей могут заменить жизнь человека. И кто-то продолжает спрашивать:

— А что с ней случилось?

И ты отвечаешь раз, потом— два. В третий раз молча качаешь головой в разные стороны и молчишь, потому что устал, выгорел, не выдержал, закричал на глупых людей. На третью и четвертую неделю, ты начинаешь молчать еще больше. Говоришь по звонку маме, что все хорошо, что кушаешь три раза в день, пьешь два литра воды в день, занимаешься спортом, сладкое— только по праздникам. И ты, правда, это делаешь. Только лучше не становится.

Боль не проходит, не уменьшается. Со временем ты просто привыкаешь к ней, учишься существовать в воспоминаниях и несостоявшейся любви. Жизнь человека хрупка, когда она находится в душах других людей.

Игнату нравится, что Кира не спрашивает, как умерла Ира, не спрашивает, почему он не плачет и почему не прогоняет ее прочь, не говорит о том, что сегодня занята, поэтому скоро распрощается с ним. Парень замечает, как девчонка глядит на его лопатки, тихонько ухмыляется я и снова погружается в мысли.

— Куда вы ходили вместе? — вместо глупых вопросов, вместо ненужных фраз о том, как ей жаль, как ей больно за него, Кира спрашивает о чем-то повседневном. Конечно, Игната своротилособственными чувствами, услышав прошедшее время.

Ему кажется, что долгое молчание последние года больше не имеет значения. Сейчас бы сорваться к Ире, сказать, что они могут попробовать все сначала, что все только начинается. Но ничего из этого он больше не успеет, даже если поторопиться на последнюю электричку, ведущую в Одинцово, даже есливызвать дорогое такси, уйти с вечеринки пораньше.

Если бы Игнату сказали, что вчера был последний день, он бы эти два года проводил только с Ирой, ей бы посвящал ненавистные стихи, писал романы об их несостоявшейся дружбе.

— Мы никуда не успели сходить, — его голос пронизан печалью, такой, что руки Киры начинают дрожать.

— Игнат, — она переживает. Девчонка хочет его боль себе забрать. Ей вдруг привиделось, что ценность мы осознаем только, когда моменты становятся воспоминаниями.

— Пожалуйста, не говори так. Твое предложение в силе?

— Какое предложение? — Игнат теряется, — А!

Парень резко вскакивает, находит на диване скомканную футболку, быстро накидывает ее на себя и говорит:

— Через 10 минут жду в машине.

Он встревожен и напуган собственным отчаянием. Кира вскидывает бровью, удивленно глядит в ответ и уводит взгляд на природу за окном. Опустошение берет вверх, паника поднимается к горлу.

Игнату хочется закричать на весь мир, когда он выбегает в подъезд, смотрит на мерцающую лампочку, которая, по ощущениям, вот-вот треснет, а ее осколки останутся шрамами на теле парня. Он садится в машину, ждет Киру, считает секунды физического одиночества. Сейчас ему очень жаль, что воспоминания не умирают. Очень жаль, что люди, в отличие от них, смертны.

Игнат хватает кожаный руль двумя руками, впивается в него ногтями и пытается оставить в этом действие всю свою боль.

— Мне очень жаль, что ты тоже никогда не поймешь меня, — неожиданный голос Киры раздается в сознании Игната. Он оборачивается на ее силуэт, который закрывает входную дверь с громким хлопком, и отвечает:

— Я и не хочу тебя понимать.

Девчонка пожимает плечами и отворачивается к окну. Парень заводит машину, включает первую передачу и выезжает с парковки.

— Мне казалось, что у нас так много времени…,— он запинается, пытается не завыть,— Что мы успеем все, пока дружим. Что она никогда…

— Не умрет?

— Именно, — он кивает головой.

— Ну, все мы смертны.

Игнату нравится, что Кира его не жалеет. По ней видно, что она это все уже пережила, ей осталось только уйти на покой. Ее гроб, что сделан из дерева, растущего в сосновом лесу, все еще качается на ветру, скрывает солнечные лучи от путников. Ее жизнь начинается, когда Игнат смотрит. Наблюдает. Не истерит и не говорит о себе.

— Мне жаль, что ты столкнулся с этим, — Игнат знает, что в ее голосе нет ни капли жалости. Она говорит это чисто из вежливости, которой не обучили, не объяснили, не привили.

— Мне твое «жаль», — он искажает голос на этом слове, — в горле комом встало.

Машина останавливается. Кира оглядывает первое место их прибытия. Небольшое озеро, окруженное зелеными деревьями, качающими на ветру, напоминало девчонке большое зеркальное отражение. Голубая вода, которая сочится между камышами и белыми кувшинками, зазывала нырнуть, окунуться полностью, оставить грусть в песке и камнях на побережье. Тарзанка, качающаяся из стороны в сторону, начала рваться. Ее тонкие вязаные стебли указывали дорогу, а деревянная дощечка, наклонившаяся немного вправо, напоминала детство. Беззаботное, радостное. Солнечные лучи, склонившееся вдоль водоема, оставляли следы на поверхности озера. Они блестели, скакали, брыкались на водной глади, пока Кира медленно и уныло вылазила из машины.

— Здесь мы впервые поцеловались, — Игнат подходит ближе к озеру, снимает кроссовки и вступает в воду босиком. Небольшое течение смывает с него сомнения, успокаивает и просит зайти глубже.

— Я думала, вы друзья, — Кира повторяет за парнем, только не заходит в воду- остается ждать на песчаном берегу. Людей вокруг нет, тишина наполняется эхом несказанных слов, что завтра похоронят вместе с Ирой.

— Мы и были друзьями…— Игнат заходит в озеро по колено и смотрит вдаль, на то, как солнечные лучи отражаются на поверхности воды,— Ей мальчик понравился. А она целоваться не умела.

— Ясно, необычно. Были еще поцелуи, раз этот был первый? — Кира улыбается, щурит глаза от яркого солнца и устремляет свой взгляд на тарзанку.

— Неважно, там ничего особого. Но если тебе интересно, то я считал ее сестрой, — голос предательски дрожит, вода начинает шуметь, биться об прибрежные камни и ступни парня. Игнат выходит из воды, отряхивает пятки от мокрого песка и снова надевает кроссовки.

— Почему ты выбрал именно это место?

— Я его не выбирал. Ира привела меня сюда, чтобы рассказать о том, что отец периодически избивает ее. Я встрепенулся, разорался, что он не прав, что еще пару годиков и я заберу ее с собой. Будем жить вместе, пока не найдем любовь, или состаримся под одним крыльцом…,— Игнат садится в машину, включает кондиционер, потому что жара на улице душит, и наблюдает за Кирой, — Но через пару лет мы потеряли связь. А еще через пару лет, как ты уже знаешь, ее не стало.

Девушка трогает кору дерева, на котором висит тарзанка, чувствует, как вопросов становится всё больше, а ответов— меньше, как любовь и сочувствие заполняет ее сердце, а Игнат уже перестает казаться холодным и неприступным.

— Какая она была, Игнат? — Кире кажется важным— постоянно произносить его имя, чтобы парень нечаянно не подумал, что она может обращаться к кому-то другому, даже если кроме них двоих здесь больше никого нет.

— Веселой, вечно пряталась в тусовках и бессмысленных ночных разъездах. Она хотела путешествовать… Но не чтобы посмотреть на мир, а чтобы отыскать себя. Я был согласен поехать с ней, пока не увидел, как она прячет шрамы под длинным рукавом толстовки, — Игнат не успевает договорить. Его перебивает Кира:

— Она резалась?

— Она была сломанной. Безумно. Отец продолжал бить и насиловать ее вплоть до шестнадцати лет. Потом она поступила в колледж в Питере, по всем канонам творческих девчонок, и я часто навещал ее.

— А потом что?

Игнат отводит взгляд, когда Кира садится рядом на соседнее сиденье. Он вдруг осознает, что больше не вернет Иру. Как бы ему сейчас хотелось уехать. Собрать чемодан, никому ни о чем не сообщить, взять только свои мысли и старую плюшевую игрушку, что подарила Ира на его пятнадцатилетие. Он смотрит на слезящиеся глаза Киры и думает, что ее тоже бы взял с собой. Если бы та, конечно же, молчала всю дорогу, не спрашивая, не интересуясь. Ему вдруг показалось, что Кира была бы согласна.

— Ее положили в клинику, я не сразу узнал об этом. Я думал, что она просто устала от меня, от моей навязчивой идеи. Она не писала пару месяцев. А потом обычным вечером вторника, когда я был на корпоративе, мне поступил звонок от нее со словами: «Приезжай ко мне». И я сорвался, — Игнат замолкает, заводит машину, включает первую передачу, смотрит в окно, закрывает двери, крутит руль и тяжело выдыхает.

— Она не была похожа на себя, когда я приехал.

— Это когда было?

— Получается, четыре года назад…,— он замолкает, потом продолжает, — как время быстро идет, ужас!

Кира на это лишь положительно кивает головой.

— Она была так напугана и истощена. Я до сих пор помню ее темные впалые мешки под глазами и сухие губы, расползающиеся в неискренней улыбке. Я сразу же кинулся к ней, спросил, что с ней сделали. Она ничего не ответила. Лишь попросила прочитать ее любимый сборник Ахматовой. Я остался на неделю в Питере, больше— не смог из-за работы. Мы не разговаривали, иногда перебрасывались парочкой слов. Я ходил в магазин, убирался, подавал ей полотенце после душа, готовил по два приема пищи в день, целовал в лоб перед сном, стирал постельное белье и читал сборник Ахматовой. А ей сил хватало только на то, чтобы встать с кровати и помыться. Она была сломанной больше, чем когда жила в Москве. Мне пришлось уехать.

— А потом что? — спрашивает Кира и оглядывает вторую местность, куда их привез Игнат. Девушка смотрит на частный сектор, дома в котором прожжены, обворованы, сгоревшие дотла. Весь небольшой поселок будто испепелился на глазах. Крыши повалены вниз, деревья, находящиеся рядом, почернели, а люди, проходившие мимо, даже не оборачивались. Дымом и гарью вовсе не пахло, но, смотря на эту печальную картину, Кира чувствовала аромат сожженного детства. Юность в цветах сирени сгорела, не начавшись.

— Она раньше тут жила. А лет в четырнадцать на этот сектор, как проклятьем, навеяло огнем. Все было сожжено. А младшая сестра, которая находилась на ночевке у семьи подруги, сгорела заживо, как и все остальные члены той семье. Для отца Иры и для нее самой— это была трагедия огромных масштабов. Отец тогда начал пить еще больше, — Игнат трогает сухую ветку березы, которую ломает с помощью легкого нажатия, — Когда я уехал из Питера после того раза, мы не часто, но списывались или созванивались. Она постоянно просила меня приехать к ней, но был такой завал по работе, что я ничего не успел. Сейчас мне безумно жаль, что я не бросил обязанности и не переехал к ней…,— он замолкает, следит за тем, как Кира выискивает взглядом птиц на кронах деревьев, и снова начинает говорить, — Так прошел еще один год. Потом она снова перестала отвечать, я позвонил ее отцу. Он, конечно же, снова не взял трубку. Да и, на самом деле, это действие было бессмысленно, так как отец давно потерял хоть какую-то связь с дочерью. Я позвонил в ту клинику, где она лежала раньше, но там мне сказали, что она давно не выходила на связь с психотерапевтом. Тогда у меня началась самая настоящая паника.

Речь у Игната прерывистая, запинающаяся и скомканная. Он сам не знает, почему рассказывает об этом Кире, той, кого презирал.

— Она позвонила через пару месяц. Сказала, что приедет в Москву навестить отца и брата. Я не стал отговаривать ее, потому что знал, что она упертая, как баран. Если в голову что-то придет, то сразу рванет это делать!

— Ты такой же, — перебивает его Кира.

— Это не имеет значения, — Игнат злится, — Она приехала под Новый год, решила остаться у меня в квартире, так как отец просто прогнал ее. Сказал, что такая ненормальная дочь ему не нужна. Она не плакала, только истерически смеялась. Когда она узнала, что у меня появилась девушка, мы впервые по-настоящему поссорились. Она завелась как сумасшедшая. Говорила, что теперь я ее брошу, что я ее променял. Я отнекивался, но по итогу не выдержал и наговорил много глупостей. Следующим утром она уехала. Я не знаю, куда, ведь поезд у нее был лишь через пару дней. Я не стал ее искать, названивать и бежать вслед на перрон. Я знал, что она вернется. Так и случилось. Через полгода она снова написала мне с просьбой приехать. Я сказал, что не смогу навестить в июле. Отпуск бы не дали, а она лишь отправила грустную улыбку в ответ и всё, — рассказ Игната закончился быстро, будто он что-то утаил или передумал в последний момент.

— А дальше?

— Дальше прошло два года в молчании. А вчера ее нашли мертвой в собственной квартире в Питере, — Игнат улыбается, подходит к одному из сожженных домов и заходит вовнутрь. Кира, не смотря на страх, что некрепкое деревянное сооружение вскоре упадет вниз, последовала за ним. Пепел летал в воздухе, кружил свои последние танцы и с тяжелым осознанием своей ничтожности медленно падал на головы ребят, черный от смолы пол, кожу и волосы.

— Такие люди, как Ира, всегда найдут себя лишь в саморазрушении, — Кира произносит это тихо, едва слышно. Но Игнат улавливает знакомую интонацию, пугается, теряется, его начинает трясти и колоть изнутри, потому что девчонка узнала правду быстрее, чем это мог сделать он сам, имея близкую связь с Ирой.

— Поче…— Игнат не успевает. Кира подходит ближе, хватает его за руку и отвечает на незаданный вопрос:

— Потому что я такая же.

И отпускает его ладонь, не успевши насытиться этим прикосновением. Они выходят из здания, оба с опущенными головами и взглядами, с тоской в сердце и в голове, без лишних мыслей и чувств.

— Хочешь еще поговорить о ней? — Кира не поизносит ее имя, боится, что сгорит также, как иэти дома. Игнат садится в машину, достает из кармана джинс фотокарточку и протягивает ее девчонке.

— Что это?

— Это фотография сделана в день, когда она в слезах уехала от меня. То есть в последний день, когда мы с ней увиделись.

Кира берет квадратную карточку, приближает к лицу и начинает рассматривать изображение.

— Она такая красивая, — вырывает у девчонки.

— Ага, я постоянно ей это говорил. Она мне не верила, — Игнат улыбается и, забирая фотографию у Киры, убирает ее в карман.

***

Летние вечера нужны для того, чтобы вспоминать их холодной зимой. Парень раздвигает шторы на окнах, приоткрывает форточку и садится на диван, даже не пробуя отвлечься от тревожных мыслей. Сейчас он понимает, что пару секунд, которые имели смысл быть две ночи назад, хватило бы, чтобы остановить несчастную душу Иры. Пару минут хватило бы, чтобы отговорить ее от смерти. А пару часов— чтобы навсегда внушить о любви и заботе, о дружбе и уюте, о красивом будущем и высоком начале. Но Игнат не знал. Он думал, что у Иры все только начало налаживаться, пролистывая ее фотографии в социальных сетях, где она улыбается, держа тонкую сигарету в руках, а какой-то парень нежно приобнимает ее за талию. Парень подумал, что она научилась жить без него, существовать без единого намека на его возвращение. Ему не хочется кричать, не хочется звать к себе Киру, чтобы снова поделиться частью себя из прошлого. Игнату— крепкий американо и пару ударов по щеке, чтобы привести себя в чувства. Ира была отравлена своей же любовью. Ира была искусством среди всего прочего в этом мире. Ира была и существовала всего пару дней назад, она бы жила и дальше в сознании парня, если бы не этот злосчастный звонок под вечер от ее отца. Ангел смерти не пощадил даже себе подобного, он не пощадил Иру. Его Иру. Его девчонку, которую он не видел пару лет.

Он помнит, как она рыдала на его коленях, прося о помощи. Он тогда не завыл вместе с ней, лишь накутал одеялом и придумал план по спасению. А ведь Ира только и хотела, чтобы ее спасли. Игнат пытался.

«Такие люди, как Ира, всегда найдут себя лишь в саморазрушении»- голос Киры раздается в голове воспоминанием. Игнату показалось, что она поняла его подругу глубже, чем он сам успел это сделать.

Кира подходит сзади, замечает отрешенность Игната, кладет свою ладонь ему на плечо, заставляя парня вздрогнуть от неожиданности.

— Я хотела сказать, чтоб ты не винил себя. Я на это потратила несколько лет. Не хочется, чтоб кто-то повторил этот опыт, — девушка подходит к подоконнику, запрыгивает на него и начинает качать ногами. Раз-Два. Три-четыре.

— А кто у тебя…,— Игнат вспоминает, — Отец…

Он тяжело выдыхает, опускает взгляд вниз, пока Кира кивает головой и сводит брови в сожалении.

— Мне его так не хватает. Поэтому когда ты сказал, что я никогда не смогу понять тебя по-настоящему— ты был прав, потому что я до последнего дня перед его смертью была рядом. Ты же выбрал тактику отделения от нее, хотя она нуждалась больше всего в тебе. Ну, судя по твоим словам.

— Ты права.

И Игнат замолкает.

— Но если тебе интересно, то я твою боль прожила,- Кира продолжает качать ногами, чтобы скрыть поступающую к горлу тревожность.

— Зачем?

— Не знаю.

Девчонка начинает улыбаться и смеяться. Так громко, так заливисто, что Игнат начинает рыдать. Рыдать, как самая настоящая псина, которую только что подобрали на улице. Он закрывает лицо руками, пытается остановить слезы, что текут рекой по щекам. Они попадаю на губы, он облизывает их языком, чувствует, насколько в них много соли и боли. Он начинает кричать. Кира вздрагивает, ей страшно. Игнат жмурит глаза, пытается сфокусировать взгляд сквозь белую пелену отчаяния. Истерика, визги, крики. Он вдруг понял, где слышал такой смех. Это была его Ира, которая только что прозвучала в словах Киры. Она ведь тоже сквозит апатией.

— Если однажды ты ее встретишь, — Игнат привстает с дивана, немного шатается, — Передай, что я обязательно за ней вернусь. Я обязательно спасу ее. Она ведь так хотела спасения.

У Игната душа кричит, пока он рыдает навзрыд. Его эта дрянная боль сожрала изнутри. У Киры сердце бьется сильнее, когда она сжимает кулаки от осознания того, насколько сосед раним. Он весь в шрамах и побоях от собственных убеждений. Он, гордо подняв голову, всю свою жизнь стоял на защите друзей и матери. Но кто бы спас его самого? И вдруг Кире кажется, что она знает, какие слова произнести, пока Игнат подходит ближе к ней и продолжает вытирать горькие слезы, катящиеся вниз по футболке.

— Ты все дни растратил на поиски ее спасения, — только сейчас до Киры доходит истина. Она считала его плохим другом, плохим человеком, раз он позволил Ире умирать в одиночестве, но только в эту секунду она вдруг осознает:

— Я думала ты ужасный, мерзкий и обиженный на весь мир. А ты ведь покинул ее, потому что знал, что никогда не полюбишь ее так, как она этого желает. Ты никогда бы не смог дать ей того, о чем она просила тебя. Ты ушел, чтобы ей стало легче. Ты ушел, потому что она сама тебя попросила… Потому что она не считала тебя другом.

Игнат замирает. Его сердце останавливается на несколько секунду. В глазах темнеет, в ушах звенит колоколом потерянных дней. Он понимает, что Кира никогда не была глупой. Она неожиданно начинает читать Игната, как открытую книгу, хотя он обложку держал на замке.

Он походит ближе, кладет свою ладонь ей на щеку и думает о том, что никто никогда еще не знал его настолько хорошо, настолько досконально. Кира старается подавить в себе начинающуюся истерику. Не выдерживает. Начинает поджимать губы в белые полосы, глаза зажимать от скопившейся влаги. И чувствует, как боль Игната неожиданно становится одним целым с ее отчаянием, ощущая эти чувства на своих губах. Она боится открывать глаза, боится, что ей все это приснилось.

И он целует. Не от страсти, не от накопившейся любви, которую не успел подарить Ире, а от— боли, от мерзкого чувства отчаяния, что накопилось у обоих. Кира не кричит, не взвизгивает в ответ. Она впервые в жизни не убегает, она остается, чтобы познать Игната всем своим нераскрывшемся сердцем, своими обсохшими губами, по которым он проводит языком, покусывая мягкую плоть. Их языки горят, танцуют в вальсе обреченных, пока физические тела тянутся друг к другу. Игнат кладет свою руку на талию, пытается прижать Киру ближе, чтобы показать, насколько, на самом деле, ему больно. Девчонка обвивает его тело своими ладошками, что начинают трястись. Она зарывается одной рукой в его волосы, а другой пытается взять за плечо, чтобы не упасть в бездну, успеть спастись самой. Игнат тяжело дышит, Кира ощущает каждый вдох на своих губах. Она закидывает головой, пока парень перебирается к шее. Он целует грубо, зубами покусывая нежную кожу. Облизывает и стонет в немом крике. Он оставляет след, показывая весь свой внутренний мир на чистом, не тронутом ранее полотне. А потом снова припадает к губам.

Кира в этом отчаянии отдается полностью, даже не пытаясь контролировать ситуацию. Игнат же берет на себя инициативу, лезет под футболку, руками начинает трогать живот девчонки. Она его втягивает от испуга, от восторга, от чувств, которых раньше не было. Будто вообще жизни не существовало до этого.

Парень в этой схватке в любом исходе выйдет проигравшим, потому что слаб и жалок. Но он продолжает, ведь только сейчас ему совершенно неважно, кто из них победит, пока в его руках извивается такая гордая и ласковая девчонка. Игнат целует напористо, все свои несказанные словапревращая в молчаливое согласие. Ему кажется, если Кира сейчас спросит, расстроен ли он по-настоящему, он кивнет головой, потому что все еще болит, ноет, Как при мигрени, только уже на губах горит. Он замечает, как Кира тает, оставляя здесь всю себя. Еще немного, совсем чуть-чуть, и она будет сожжена. Дотла.

Кира отодвигается к оконному стеклу, в последний раз страстно выдыхает на губах Игната и произносит:

— Надеюсь, теперь ты познал мою боль.

Парень ничего не отвечает, делает шаг назад, смотря в голубые глаза напротив. Кира спрыгивает с подоконника, чтобы успеть догнать Игната, если тот в необъяснимом приступе гнева решит убежать или скрыться от нее.

Бывает такое, что всю жизнь ты боишься быть собой. Прячешь истинную личность под разными масками и смехом, что сквозит неискренностью. Но находится один человек, который срывает эту маску, долго и пристально наблюдает за тобой, просит пойти с ним. Надо лишь руку протянуть. Но ты боишься, теряешься, ладошки потеют. Страх ползет выше. Но ты так рад, так приятно очарован, что руку протягиваешь в ответ. И…

Тебя обнимают.

Игнат крепче сжимает слабое тельце Киры, желая показать ей, что он уже никуда не уйдет. Он пропал. А она влюблена в романы про пропащих людей.

— Ты сказала, что ты понимаешь Иру лишь потому, что ты похожа на нее, — Игнат делает шаг назад, осматривает девчонку и продолжает, — Не говори так больше.

Кира подумает, что парень спутал ее, потерялся в образах Иры и настоящего. Но Игнат лишь забеспокоится о том, что не сможет спасти такую сломанную Киру.

— Игнат, — замечая, как сосед разворачивается и собирается уходить на второй этаж, девчонка его окликает, — Ты не один. По крайней мере, пока я существую в этой квартире.

Он собирается что-то сказать, но махает рукой, мол проехали, и уходит в свою комнату. Кира сползает вниз по стене, трогает опухшие и покусанные губы, осознавая, что как раньше уже никогда не будет. Как прежде— останется лишь в воспоминаниях, которые не умеют умирать.

Бывает такое, что однажды ты открываешься не тому человеку. Вроде и помнишь, как было хорошо до его появления, как легко дышалось, без лиан, обвивающих легкие и сердце. Без шипов под подошвой и разодранных в кровь ступней в старых изношенных кедах. Но он руку тянет, даже обнимает тебя, крепко-крепко прижимая ближе. От него веет теплом и уютом. И ты решаешь: сейчас или никогда. Протягиваешь руку в ответ. И…

В тебя стреляют.

Глава 8

Я больше не спрашиваю и не кричу, не желаю видеть что-то подобное. Мне до ужаса невыносимо находиться здесь, когда его присутствие сопровождается тяжелыми выдохами и сквозящим по воздуху равнодушием. Я перестала разговаривать, перестала существовать с ним в одном пространстве. Он делает точно также, когда видит меня на расстоянии вытянутой руки. Я об свою искренность ударилась несколько раз, прежде запереть эмоции на замок.

Я звоню маме по три-четыре раза на дню. Она начинает переживать еще больше, всегда со страхом поднимая трубки. Я сдерживаю слезы, говорю, что все хорошо, что одиночество в Москве не ощущается. Я молчу о том, что скучаю по морю, по тому, как я любила ходить по побережью голыми ступнями, чувствуя острые камни под ногами. Не отвечаю на ее вопросы, когда речь заходит о жизнь вне дома. Она постоянно на стрессе. Я всегда киваю головой, будто она находится совсем рядом и видит этот жест. А когда истерики берут вверх, чувство вины растет, я неожиданно даже для себя начинаю произносить несвязанный текст, быстро, неразборчиво, спеша:

— Мама, мама. Скажи, что это шутка. Мама. Скажи, что ты пошутила и твоих седых волос больше не видно. Мама, мне снова пять, мне снова надо в садик и заплетать косички. Мама, скажи, что папа еще жив. Я прошу тебя.

А она тогда начинает громко рыдать вместо ответа на мои слова. Я сбрасываю трубку, выхожу на балкон и пытаюсь не закричать.

Такое было ровно три раза. На четвертый— я сбросила трубку раньше, чем успела услышать мамины всхлипы.

Я будто открыла свои незажившие раны, встала совсем голой перед ним и сказала:

— Почему ты продолжаешь делать мне больно?

А он презрительно взглянул в ответ, отпил свой остывший кофе и ответил:

— Я никому ничем не обязан.

Но даже такого диалога у нас не состоялось.

И я могу говорить всем подряд, что счастливанаходиться здесь, что принимаю его полностью, никогда больше не начну верить глупым людям, но это все окажется неправдой, когда на страшном суде вскроется, что единственным смыслом жизни на земле была не любовь. Это было понимание.

Какая разница, кто любит меня, насколько сильно привязанность этого человека отдается во мне эхом, сколько раз он еще потрогает мое тело, если он никогда не сможет осознать мои переживания.

Мне показалось, совсем на чуть-чуть, что он меня понял. Пускай не так, как я мечтала об этом. Пускай совсем неверным образом. Пускай он даже не желал этого по-настоящему. Я вдруг почувствовала, что он смог. А потом- гордое одиночество. Я могла бы простить ему все: и грубость, и слабость, и не умение говорить, но не его отсутствие.

Он пришел также быстро, как и растворился в стенах этого дома.

Я считаю дни, проведенные в одинокой квартирке. Считаю все расходы на проезды и перекусы на улице. Считаю остатки нервов и ежеминутные удары в сердце. Это все больше не помогает.

Я промокла под летним, пробирающим до дрожи дождем. Скорее, даже ливнем. Небо оплакивало несостоявшуюся любовь, которую я сама и построила. На слезах, гордости и лжи. Я не смогла не разрушить себя под его каплями одиночества.

Перед подъездом я встала за метр от козырька, чтобы вода смогла смыть ощущение потери. Холодные капли отчаяния падали на меня, оставляя мысли для размышлений. Я знала, что сегодня он дома. Знала, что придется запереться в комнате на втором этаже, выходя только в ванною и на ужин. Знала, что он снова не заговорит со мной. Но все равно после практики решила пойти домой, чтобы отдаться томному ожиданию сполна.

Цифры на кнопках в новом лифте уже стерты, зеркала в некоторых места треснуты, а камера видеонаблюдения заклеена жвачкой. Недавно бывавшей во рту. Я дергаюсь в чувстве мерзости и желаю поскорее сбежать. Только не куда. Двери лифта предательски быстро открываются, чтобы у меня не осталось времени на обдумывания того, насколько верно я сейчас поступаю, перешагивая порог квартиры. Я закрываю дверь двумя поворотами нижнего замка, снимаю промокшие кроссовки и кидаю их к батарее. За окном сверкает, а темные тучи заполнили весь небосклон. Я слышу его голос в зале, пытаюсь отдышаться, не закричать и не запнуться, гордо проходя мимо. В его взгляде нет ненависти. Я даже ее не заслужила.

В моей комнате пахнет хлопком и карамелью, потому что недавно купила диффузор, стиральным порошком и лавандовым кондиционером, пустотой и отломанным печеньем с шоколадом. От еды в последнее время воротит. Я ложусь на кровать, смотрю на потолок и думаю о том, сколько всего мы не успели с ним сделать. Я не влюблена в него. Я не схожу с ума от его безразличия. Я не кричу о своих чувствах на людных улицах столицы. Я есть. Есть мои эмоции. Есть чувство справедливости, которое он предал.

Есть я. Есть странная головная боль в правом виске. Есть виски и кола. Есть он. Есть пару синяков на запястье. Есть песня Макулатуры «Запястья». Есть мы, что молчим вторую неделю после поцелуя. Есть мы, которые боимся смотреть друг другу в глаза. Есть мы, которые считаем дни до посадки на поезд обратно в Джанкой. Осталось ровно тридцать пять.

Меня спасает мысль, что в другой веселенной мы тоже другие. Может не такие красивые, может с фингалами под глазами и темными мешками под ними, с неподдельной злостью и все-таки ненавистью. Но мы искренние, не боящиеся быть собой, быть странными и неловкими, быть посредственными и обычными. Мы не боимся проиграть, не боимся незаслуженных побед. Нам не страшны отчаяние и одиночество, мы наоборот—идем к ним навстречу. Наши чувства важны и правильны, а с нами всегда присутствует ощущение, что все происходит именно так, как должно. В другой вселенной я бы не приехала в Москву, а он никогда бы не согласился с матерью, что принять бедную глупую девчонку на пару месяцев— хорошая идея. В другой вселенной я не смогла бы встретить его.

Я слышу, как хлопает входная дверь на первом этаже, и с радостью выдыхаю. Наверное, он ушел на пару ночей. В последнее время я вижу его все реже и реже. А когда он дома, то запирается в своей комнате и не выходит даже на кухню. Я спрыгиваю с кровати, еле передвигаю ноги, чтобы дойти до двери и перешагиваю порог. Мне кажется, что я запомню этот момент навсегда. Просто потому, что так захотела.

— Я думал, что ты спишь, — я оглядываюсь. И знаю, что это не его голос. Его голос не звучит так по-доброму. Это всегда про пассивную агрессию и недовольство. В один из последних дней я не выдержала, прижалась к нему поближе, пока он засыпал на диване в гостиной после веселой ночи. Я не смогу объяснить это чувство, потому что влюбленности и зависимости к нему у меня не было. Их существовать не могло, пока мы есть в одном пространстве.

— Игнат ушел, придет через час, — я опускаю глаза вниз, вижу, как мне машет Артем, его друг. Я положительно киваю головой. Мне хочется развернуться обратно, уйти в комнату и больше никогда из нее не выходить.

— Если тебе что-то надо, то я могу уйти, — его голос— о спокойствие и гармонии, что давно не летало в воздухе этой квартиры.

— Я хотела поесть, — я спускаюсь с лестницы.

Когда я прижалась к его спине, пока он спал на диване, его тело вздрогнуло. Я обняла его двумя руками, нащупала на внешней стороне ладони выпирающую венку и начала ее гладить. В этом и заключалась ошибка: я приблизилась слишком близко. Он проснулся, заворчал что-то под нос, перевернулся на бок лицом ко мне и посмотрел в глаза. Он тогда не произнес ни слова, что могло бы разбудить во мне давно забытое ощущение разговора. Он снова молча выразил свою злость и ушел в комнату.

— Там в холодильнике есть молочный коктейль. Я купил, но что-то не очень хочу, —Артем сидит на барном стуле, пристально наблюдая за моими действиями. Я знаю, что со стороны они выглядят нелепыми и смешными. Будто я персонаж компьютерной графики, в которого вложили мало бюджета.

— Спасибо, — я достаю с полки холодильника напиток и сажусь напротив Артема. Он утыкает взгляд в телефон. Я понимаю, что свой— забыла в комнате. Мне хочется его растормошить, попытаться узнать то, о чем Игнат не осмелился произнести. Но парень начинает говорить первым:

— Как тебе живется с ним?

Меня пугает, что он тоже не произносит его имя. Помню, пару дней назад Игнат вернулся домой после полуночи. Перед тем, как зайти в комнату, он долго копошился на первом этаже, ходя из стороны в сторону. Я посмотрела на него сверху, крикнула ему, что-то типо: «Ты мешаешь спать», но не настолько грубо, конечно. И он ушел. Но не в комнату, а из квартиры. Может, он испугался, что я застала его в таком тревожном виде.

— Нормально, — сухо, четко, так, чтобы не докопаться до истины.

— Он говорит, что от тебя нет проблем. Ему это нравится, — я удивленно вскидываю бровью.

— Он поэтому так меня ненавидит? — я смеюсь. Мне до ужаса смешно с того, как мы пытаемся обойти темы, о которых вообще разговаривать нельзя. Артем машет рукой, типо, проехали, и отвечает:

— Брось ты! Он просто не любит знакомств.

— Он просто кретин, не знающий личных границ, — я передразниваю своего собеседника. Он тяжело выдыхает и уходит в зал, лениво располагаясь на диване.

Я знаю, что все зависит от доверия. А точнее, от того, насколько сильно ты ему доверяешь. Насколько сильно вообще может идти речь о доверии, когда твоя судьба— в его влажных ладошках. Я не хочу даже думать о том, что у нас ничего не получится. Не как у друзей или любовников, а как— у личностей. Как у тех, кто рыдает каждую ночь. Он думает, что я не слышу его тихие всхлипы из ванны поздними вечерами, когда одиночество становится частью этого мира. Я знаю, что его кто-то сломал, кто-то не смог починить заново и оставил эти раны кровоточить. Слыша, как парень истошно стонет в порыве своей острой боли за соседней стенкой, я всегда начинаю задыхаться, потому что кажется, что он заметит меня лишь по одному неровному вдоху. А если я неожиданно хочу чихнуть или покашлять, то со стороны кажется, что у меня начинается приступ. Но еще ни разу я не была поймана на том, что знаю о его страхе перед одиночеством.

— Он не говорит о тебе плохо, если интересно,— голос Артема выводит меня из транса. Я фокусирую взгляд на его лице. Он убирает телефон в карман и глядит в ответ.

— Мне неинтересно, что он говорит про меня за спиной, когда в лицо он ненавидит меня.

— Что ты заела с этой ненавистью? — Артем снова садится на барный стул на кухне и кладет руки на стол, скрещивая пальцы в замок.

— Я образно. Я понимаю, что это вовсе не такое чувство, даже близко не стоит.

— Тогда не говори так, — он не произносит это грубо или некрасиво. Его слова, наоборот, звучат для меня спасением, что я, наконец-то, имею право не связать свои чувства с ненавистью. Сейчас я понимаю, что больше не осмелюсь произносить это слова вслух. В воздухе чувствуется свобода. Я на его реплику улыбаюсь, сжимаю пухлые губы в тонкую полоску и отвечаю:

— Больше не буду.

Он кивает головой.

— Я помню, что он говорил про тебя в самом начале…,— Артем резко замирает, прислушиваясь к тому, не вернулся ли объект нашего разговора домой, — Так вот… Он бесился от одного твоего упоминания в дружеской компании. А сейчас вообще делает вид, что тебя не существует. Игнорирует любые вопросы с нашей стороны.

— А зачем вы что-то спрашиваете? — я теряюсь.

- — Просто, — Артем пожимает плечами и продолжает говорить:

— Интерес берет вверх. Знаешь, не всегда в квартире живет девочка, которую при упоминании твой друг хочет забыть.

Я тоже пожимаю плечами и задумываюсь о том, что случилось в его сознании после поцелуя. Честно признаться, я не знаю, что случилось в моем, но уверена, что наши чувства схожи.

— Что он еще говорит про меня?

Пару раз после произошедшего я смогла застать его пьяного на пороге квартире, когда он то ли уже пришел домой, то ли собирался уходить. Я схватила его за руку, остановила в незаконченном движении и что-то сказала. Не могу вспомнить, что именно. Но знаю, что во все разы он продолжал молчать, даже когда алкоголь в крови превышал допустимую норму. Этим молчанием он наказывал меня.

— Он старается не вспоминать тебя. Особенно в последнее время, — Артем осматривает зал в попытках скрыться от моего любопытного взгляда.

— Понятно. Спасибо за разговор, — я привстаю со стула. Парень хватает меня за руку и произносит:

— Попрошу об одном: будь с ним более понимающей. У него мама в больнице, а бывшую лучшую подругу нашли мертвой. Он не говорит с нами об этом, но я-то знаю, что творится в его голове.

Я вырываю ладонь из крепкой хватки и отвечаю:

— Раз ты знаешь, что творится в его голове, то ты прекрасно понимаешь, почему он так ко мне относится.

Артем закатывает глаза и достает из кармана телефон. Я ухожу на второй этаж, так и не сумев произнести такие важные для моей души слова: «Я хотела бы быть им понятой. Жаль, что он сам запутывает мои чувства». Но Артем будто успел прочитать в моих глазах что-то большее, чем я произнесла, что-то больше, чем просто соседские чувства. Поэтому мне становится так тошно. Поэтому я убегаю наверх, когда слышу поворот ключа во входной двери. Тяжелые шаги раздаются по квартире уже после того, как я успела забежать в свою комнату, оставив небольшую щелку между дверью и стеной.

— О чем говорили? — его голос отдается во мне дрожью. Мне страшно, что сейчас меня поймают. Кажется, что еще чуть-чуть и Артем расскажет о том, что узнал о моих чувствах.

— О тебе, конечно, — парень смеется. Я выдыхаю.

— Ну, понятно. Вы бы еще громче обсуждали, а то вас в подъезде слышно, — Игнат ставит на стол тяжелые сумки, это я понимаю по громкому звуку, доносящемуся снизу.

— А серьезно, чего ты так к ней холоден? Она вроде девчонка неглупая, — мне странно осознавать, что кто-то встает на мою сторону.

— Специально так делаю, чтобы тебе было чем заняться в особую скуку, — я знаю, что в его голосе звучит сарказм. Это все начинает казаться мне слишком банальным, слишком приторно, не по-настоящему. Особенно, когда Игнат тяжело выдыхает, раскладывая продукты на полки, и после долго молчания произносит:

— Она все равно скоро уедет. Ни в чем нет смысла.

Я оглядываюсь по сторонам, подхожу ближе к двери и слышу, как Артем отвечает:

— Если дело только в этом, то боюсь, что ты пожалеешь о потере времени.

Игнат истерически смеется в ответ.

— Тебе ли не знать, что я никогда ни о чем не жалею? — его голос наполняется злобой.

— То есть Ира не в счет?

— Не сравнивай ее и Иру, — впервые в жизни я слышу, как Игната раздражает не только мое присутствие, но и другие люди. И тут я понимаю: чтобы я не сделала, как бы сильно я не приблизилась к этому человеку, я никогда не смогу стать важнее подруги, которая была влюблена в него. Наверное, это хорошо, что он так предан своим людям. Нехорошо, что я не вхожу в эту категорию.

Я вдыхаю вечернюю июньскую прохладу, стоя на балконе нашей квартиры. Дождь успокоился пару часов назад, а раскаты грома перестали тревожить задолго до того, как я вышла на свежий воздух. На природе всегда лучше думается. Сейчас я понимаю, что дома я буду лишь тогда, когда смогу сбежать к морскому побережью. Это не обязательно будет Джанкой или Крым, возможно, я сбегу в Светлогорск, небольшой, но уютный городок на Балтике. Может быть, останусь там на пару лет, а потом снова уеду покорять морские заливы. Я не уверена, но мне кажется, что сегодня дома спокойнее обычного. Я не слышу громкой музыки из соседней комнаты, не замечаю оставленных фантиков на кухонном столе, не вижу следов прибывания здесь Игната. Даже если мы будем в одном измеримом пространстве, я не смогу прикоснуться к нему рукой, потому что он запретит. Молчанием, конечно же.

Мне так хочется подойти к нему, показаться карманы, полные звезд и тускнеющих небесных тел, передать их ему в руки и произнести: «Если ты не можешь позаботиться обо мне, то прими хотя бы их любовь». Он бы засмеялся. Я знаю. Я выучила все, что касается его самого. Особенно, тихие всхлипы.

Я наклоняюсь вперед, весом наваливаясь на перила открытого балкона, и наблюдаю за проезжающими мимо машинами. Они кажутся ненастоящими, игрушечными. Я тяжело выдыхаю. По ночам мне снится море, хочу обратно. Решаю, что сегодня не буду звонить маме, напишу пару сообщений, что занята, что весело слишком, что друзей куча. Так всегда выходит, когда я начинаю лгать.

Я закрываю деревянную дверь, возвращаясь в комнату. Даже интересно, почему Игнат выбралжить не в ней, ведь в квартире— это единственный балкон. Я ложусь на кровать, подкладываю под голову подушку и поворачиваюсь но бок, лицом ковходу. На экране телефона высвечивается время: 23:46. Я убираю его на тумбочку и тоже тихо всхлипываю. Обычно это происходит после тяжелого дня, когда квартира гремит его действиями, но сегодня в нем что-то изменилось, когда я поняла, что лето больше не кажется спасением. Раньше я ждала этот сезон года, чтобы встретиться с друзьями, уехать к бабушке в деревню, провести вечерние закаты у моря, прочитать все книги, что накопились за год учебы, посмотреть на красоту свободы и легкости, суметь постоять за себя. Но сегодня лето— лишь один из этапов жизни. Один из этапов взросления. Слезы катятся по щекам, оставаясь на простыне влажномпятном. Я зажимаю рот ладонью, чтобы за соседней стенкой он не смог понять меня лучше.

— Если что одиночество— это не приговор, —неожиданно раздается за дверью, когда я почти поверила в то, что научилась рыдать беззвучно. Я даже не услышала, как он вышел из своей комнаты. Я не отвечаю, продолжаю сдерживать слезы, что катятся еще быстрее.

— Одиночество— что-то типа дара, — я слышу, как Игнат садится спиной к моей двери. Я начинаю мычать в свою ладонь, зубами прикусывать соленую кожу, чтобы он не услышал. Я падаю на пол, тоже прижимаюсь к дверному проему и сквозь слезы, сквозь все обиды произношу:

— Ты…Ты поэтому его так боишься?

Я вытираю слезы около носа и слышу нервный смешок, а следом ответ:

— Поэтому.

Так он прервал наше молчание, что длилось около двух недель. Я не знаю, почему он вышел, поняв, что я плачу. Раньше он оставался на месте, сидел тихо, старался не подавать виду.

— Я все это проходил, — его голос заставляет меня успокоиться, потому что он снова нежен, доволен мной и сложившейся ситуацией. Он снова немного добр.

— Ты можешь меня больше не мучить? — я начинаю истерить и задыхаться.

— Могу, я десять дней этим и занимаюсь.

И только сейчас я понимаю, что его молчание—не наказание, это спасение, которое я не смогла осознать. Он великий мученик, несущий свой дар в люди, но упавший на первой ступени низшего общества первого ранга. Он не смог поверить сам в это молчание, как возможность дать мне свободу. Он не считает себя человеком, вот почему он был со мной так жесток.

— Кира, ты не знаешь…,— наверняка, он не успел произнести «меня». Это классика, тривиальнее некуда. Но я его перебиваю:

— Зато тебе точно известно, как мой мир не смог пережить тебя.

Он замолкает. Но уже не с целью несуществующего, выдуманного им спасения, а только ради меня, чтобы я смогла говорить дальше. А я не знаю, что говорить. И никогда не знала, не узнаю, не скажу, даже если когда-то разведаю эту тайну. Ему, точно, непонятно, почему я молчу. Как объяснить глухому, что в моем молчании столько криков?

— Зачем ты сделал это?

— Сделал что?

— Вернулся.

Я знаю, что он понял, о чем я тут пытаюсь разглагольствовать. Еще пару дней и я бы привыкла, забылась, научилась жить по его правилам. Но он снова их меняет, сидя со мной спина к спине. Между нами деревянная дверь и куча не произнесенных слов. Поэтому я думаю, что он снова меня сломал. Но правда заключается в том, что он ничего не ломал и не склеивал обратно, он лишь дал мне эту возможность. Возможность сломаться.

Я знаю, что это вовсе не любовь. С любовью так не поступают. Ее не раздаривают, ее берегут у сердца, никому не отдавая и не показывая. Я знаю, что больна. Знаю, что он болен в ответ. Даже больше, чем я. Но ничего не могу с этим поделать. Начиная успокаиваться после ночной истерике, мои руки продолжают трястись.

— Я хотел бы тебя спасти, но…— он снова не успевает продолжить, как я его перебиваю:

— Ты сам пропащий?

Я не вижу, но знаю, что эту фраз он положительно кивает головой. Потом я слышу, как он поднимается с пола. Ручка начинает опускать вниз, когда он нажимает на нее с силой. Он открывает дверь, видит меня, снова слабую и сломанную. Протягивает руку, берет мою ладонь, поднимает мое хрупкое тело вверх и смотрит в глаза. Его взгляд испепеляет меня изнутри, прожигает остатки чувств, заставляя нервно дергать пальцами.

— Не сиди на холодном— заболеешь, — и уходит.

Я выдыхаю и снова начинаю реветь.

На утро я выбегаю из квартиры быстрее, чем успеет прийти осознание своей начинающейся зависимости к нему. И быстрее, чем проснется он сам. На практике куратор снова недоволен качеством выполнения заданий, поэтому уводит меня в отдел кадров, говоря, что моей задачей на сегодня будет обзвон гостей на следующую неделю. Я даже рада этому, мечтая больше никогда не пересекаться с Мишей. За все это время мы увиделись лишь раз, когда был обеденный перерыв в прошлый вторник. Я сразу же убежала обратно, откладывая желание поесть на потом. Больше мы не пересекались. Мне жаль, что нельзя заставить человека быть твоим другом только потому, что ты сам так захотел. Но от этого мне и радостнее, ведь я научилась выбирать себя.

Все офисные работники медленно плетутся в сторону столовой, туалета, курительной комнатывозле входа, да куда угодно, им уже тошно сидеть здесь. Им стены этого здания давят на нераскрывшиеся крылья, напоминая, что они сгниют в этом городе. Не будет даже возможности пропасть бесследно, исчезнуть, раствориться в ненастоящей грусти. Среди толпы, что двинулась наружу, я замечаю Мишу. Он останавливается и ждет, пока я подойду к нему. Я отворачиваюсь к экрану ноутбука, где открыта таблица с именами и номерами телефонов. Начинаю вводить на клавиатуре тех, кому я уже успела позвонить.

— Так и будешь молчать? — его голос слышится сзади меня, хотя пару десятков секунд назад он был вдали. Я оборачиваю взгляд и замечаю уставший вид лица.

— Ты со мной тоже не особо разговорчив, —язвительно и смело бросаю ему. И тут я понимаю, что ситуации схожи. Я тоже думала, что молчание будет ему спасением, ведь не придется оправдываться, не придется объяснять весь тот вечер. Но оказалось, он желал диалога не меньше, чем наконец-то закончить работу в этом месте.

— Я хотел найти возможность отыскать тебя. Но ты всегда исчезала, как только я начинал думать об этом, — Миша говорит это спокойно, почти шепчет мне на ухо.

— Мне стало страшно в тот вечер…

— Больше такого не будет.

Я отворачиваюсь к экрану монитора, тяжело выдыхаю и мечтаю, чтобы он ушел.

— Прости, если обидел. Я хотел бы снова общаться, — он начинает уходить в сторону столовой. По- хорошему, надо его остановить или хотя бы догнать. Сказать, что каждый имеет право на ошибку. Но мне никто никогда не прощал эти ошибки, поэтому я не научилась правильно поступать в таких ситуациях. И Миша уходит. Конечно, оглядываясь, в надежде, что сейчас я окрикну его. Но я остаюсь на месте. Мне тоже впервые за долгое время приходится снова терять человека. И это больно.

Но я догоню его в другой день, когда нас попросят вместе провести опрос на улицах столицы. Рано утром нам придется выехать к автовокзалу, сесть на первую попавшуюся электричку и начать разговор. И мы будем смеяться, он постоянно будет шутить о наших коллегах, а я подначивать его на более откровенные разговоры. Мы хорошо проведем время, даже возьмемся за руки, как раньше, но оба в голове отметим, что дружбы уже не выйдет. Он расскажет, что расстался с девушкой— совесть замучила. А я расскажу о том, что не живу одна, как изначально ему рассказала. Он удивится, но не станет спрашивать лишнего. Я поделюсь своей болью( не всей, но все же) о бывших друзьях, которые предали меня в старшей школе. А он— о первой своей любви на первых курсах университета. Когда прощаешься, говорить становится легче.

А под вечер, проводив меня до дома, он обнимет меня так, как никто до него не делал. Я почувствую всю его боль и уйду, потому что так будет правильнее. Хотя не менее чувственно.

— Ты покидаешь меня? — он встревожен и напуган. Перед входом в подъезд я оборачиваюсь и начинаю улыбаться, по-доброму смеясь. И произношу:

— Я тебя и не брала.

Я вижу, как его взгляд меняется. Он тухнет на моих глазах. Я подбегаю, хватаюсь за его шею, принимаю ближе к себе и обнимаю. Левой рукойнащупывая его ладонь, я переплетаю наши пальцы. Он сжимает мое тело сильнее.

— Прости, если обидела. Но я не вижу другого исхода, — он отстраняется, отпускает мою руку и уходит. Больше мы с ним не заводили эту тему разговора, но продолжали смеяться, болтать о разном и делать вид, что все происходит так, как должно

Глава 9

Кира разъяренно ударяет кулаком по столу и кричит:

— Да я вообще ничего не понимаю!

Мужчина, курирующий ее работу, удивленно вскидывает бровью и спокойно, поднимая оправу очков над носом, с иронией отвечает:

— В твоих умственных способностях я никогда не сомневался.

Он смеется. Кира сжимает ладонь настолько сильно, что на тыльной стороне остаются отпечатки острых ногтей.

— Что вы хотите? — девушка пытается не сгореть прямо здесь, успеть дойти хотя бы до туалета. Она знает, что там слезы польются сами по себе.

— Чтобы ты была серьезнее и не отвлекалась на всякую ерунду.

Кира пытается сдержаться. Она расслабляет ладони и чувствует, как мокрые капли падают криз с ее щек.

— Так, иди давай. А то сейчас заполнишь водой всю студию, — мужчина отворачивается к экрану монитора и качает головой.

— Куда идти-то? — девчонка сдерживает истерику.

— Домой, куда еще. Успокоишься, попьешь успокоительные и завтра придешь,— его голос звучит язвительно, но правдиво. Кира благодарит и уходит из офиса. Хватая оставшиеся вещи на рабочем столе, девочка забегает в туалет. Она понимает, что не успела бы добежать до дома, слезы нахлынули бы на нее на людных улицах, а навостренные уши прохожих обязательно услышали бы ее визги. Кира заходит в кабинку, закрывает ее на замок и кладет свою ладонь на рот, чтобы никто не подумал лишнего. И как назло звонит мама:

— Ты куда пропала? Уже два дня не пишешь и не звонишь.

— Мам, ты же знаешь, что я вечно в бегах. Москва не прощает ошибок и медлительности, — Кира тяжело выдыхает и пытается вытереть слезы с щек, но они снова падают на пол. Голос предательски дрожит, когда речь заходит о ней самой.

— Вот так и отправляй тебя в другой город, — мама замолкает, что-то ворчит себе под нос, и продолжает,- Ладно, проехали. У меня новости есть.

Кира встревожено трогает телефон, смотрит на экран с надписью «мама» и снова кладет его рядом с ухом, зажимая плечом.

— Что-то плохое?

— Нет, что ты! На работе повысят, но зарплата останется прежней.

— А дел больше?

— Дел больше…

— Вот! А ты говоришь, мам, что новости неплохие! — Кира выдыхает. Радуется, что все живы и никто никому не навредил. Мама еще пару минут пытает Киру своими вопросами о жизни с Игнатом, но девчонка отшучивается, говорит, что они практически не видятся в пределах квартиры. Даже не врет.

Когда она заходит домой, даже расстраивается, что не поговорила с мамой еще пару часов, чтобы как можно меньше ощущать свое одиночество. Кира кидает кроссовки в дальний угол около батареи и проходит в зал. Девушка, испугавшись сидевшего на диване Игната, хватается за сердце и начинает громко дышать.

— Скоро день рождения. Я хотел тебя попросить…— парень замолкает и смотрит на девчонку.

— У кого? — Кира проходит на кухню, заглядывает в холодильник и жалеет, что не поела в офисе.

— У меня, — на эту фразу девушка оборачивается назад и отрицательно качает головой в недоумении.

— Если ты хочешь спросить, смогу ли я погулять в это время, то да, смогу. Когда?

— Послезавтра.

Кира кидает чайный пакетик в кружку и наливает кипяток. Девушка садится на барный стул и пытается найти в телефоне что-то интересное, что-то такое, что позволит Игнату поверить в искренность происходящего. Он ни за что не узнает, что Кира вообще-то груба, истерична и всегда помнит о плохом. Он думает, что она со всеми такая спокойная, легкая, полна оптимизма и юношеской справедливости. Игнат никогда не узнает, что он сломил Киру. Ее пустота начинает влюбляться, но не она сама. Ее почему-то тянет, тянет к звездам и земле, к спокойствию и запрещенной культуре, развращенной, под стать Миллеру, к вечному понятию любви и ненависти, ее тянет к Игнату и к его ненастоящей жизни. Кире хочется, чтобы парень спас ее невинную душу, но он лишь подходит ближе, закатывает глаза, смотря на то, как она по-детски и нелепо пьет горячий чай, и произносит:

— Спасибо.

«Спасибо за то, что уйдешь в самый важный для меня день» — хочет произнести Игнат. Кира положительно кивает головой и начинает смеяться. Каждый должен спасти себя сам. Но каждый нуждается в обратном.

Девчонка уходит в комнату, бросает вещи на пол и падает на не заправленную кровать.

***

Первого июля птицы начинают петь по-другому. Остаются два месяца самого свободного времени года. И тут Кира понимает, что после обеденного перерыва, смотря на беззаботных школьников, гуляющих по паркам и цветочным аллеям, ощущает себя по-другому. Солнечные лучи попадают в офис через открытые насквозь окна и больше не исчезают. Однажды она вспомнит этот момент, свои заплаканные голубо-серые глаза, нудную и пугающую работу в офисе, где за каждом углом прячутся уши и лишние взгляды, вспомнит о существовании в ее жизни Миши, которого она забудет на долгие года, вспомнит об Игнате, о той квартирке, в которой он не смог признаться в своих чувствах, о большой и невероятной возможности остаться в столице и прожить здесь остаток времени. А вспомнит она это в компании любящего парнишки, который запишет в блокноте, что она пьет кофе без сахара, но с молоком, не ценит классическую литературу, зато приходит в восторг от зарубежных писателей, чувствует все слишком остро, эмоционально, преданно смотря на людей вокруг. Вспомнит она это в любви и заботе своей мамы, чьи волосы окончательно поседеют из-за возраста, чья поддержка все еще будет ощущаться самой важной и сильной. Вспомнит— в дружеской компании своих приятелей, они будут собираться каждую субботу на морском побережье, пить красное вино, которое отлично сочетается с жирным прожаристым стейком из местной кафешки, они будут обсуждать возвышенную любовь и низменную страсть, офисные отчеты и новые приближающиеся съемки, они будут делать это долго, пока кто-то не спросит: «А что за мальчик, с которым ты жила в двадцать лет?». И мир разрушится. Кира обязательно вспомнит об одиночестве тех дней, о самой настоящей тоске и апатии, которыми они с Игнатом наполнились сполна. Не расскажет своему парню, своим новым ласковым друзьям и маме, что чувствовала в те дни. Она никому никогда не сможет довериться на таком же немом уровне. Поэтому даже сейчас Кира понимает, что не справится с этой болью в будущем. Она будет помнить, видеть схожести, ценить то беззаботное ускользающее между пальцев время, пересматривать фотографии, любить думать о том, что не получилось. Все могло бы стать по-другому, если бы Кира была другой.

Заходя в торговый центр, который находится недалеко от дома, она мысленно проклинает этот день. Игнат попросил не приходить сегодня, точнее, Кира согласилась на это, и теперь до полуночи придется рассматривать незнакомые лица прохожих, слушать выученные наизусть песни из плей-листа, черкать маркером на деревьях разные вдохновляющие фразы и ждать определенного времени. И самое главное, неожиданно придется осознавать, что твоя«сломанность» — результат твоих же действий. А еще— что мы не хотим восстанавливаться, возвращаться к жизни до этой травмы потому, что ощущение боли дает возможность остаться в том моменте, до слома и потери. Если тоска— единственное, что связывает тебя с прошлым, то этого прошлого уже не существует. И Кире не хочется осознавать ничего из перечисленного, поэтому еще в офисе она скачала несколько заурядных фильмов. Это лучше, чем жжение под кожей. Это легче, чем доказывать себе, что уже ничего не ноет в сердце. Это не так грустно, как картинка с лисой из социальных сетей, где она побитая жизнью, со стрелами в спине и окровавленными ногами, смотрит на закат, последний закат в ее жизни, и думает: он никогда не был так восхитителен, как сейчас.

Кира проходится по прилавкам разных магазинчиков и высматривает особый подарок. Она знает, что Игнат в любом случае рассмеется, увидев плохо заклеенную цветастую упаковку, маленькую картонную коробочку, а в ней— кольцо, на котором выгравировано: «Создай себя сам». То есть Кира не желает видеть нового Игната, как тот может подумать, или хочет переделать его под себя. Кира слишком устала за этот месяц, чтобы пытаться исправить сложившуюся ситуацию. Раз она думает об этом даже сейчас, даже когда ее выгнали из квартиры, то через пару десятков лет она точно будет помнить наглые карие глаза напротив. Кира оплачивает кольцо, смотрит на время: остается около пяти часов до возвращения домой. Она выходит на аллею, вдыхает свежий июльский воздух, чувствует в нем нотки чего-то отличающегося от прошлого июньского дня, и плетется ближе к оранжерее. Зеленая листа, провожая Киру вглубь, пытается разобрать ее чувства. Без любви ей стало проще.

Т — Не узнала? — знакомый голос, дрожь по телу. Сняла наушники и посмотрела вдаль. Теперь все будет непременно тленно. Особенно, когда поймет: уже не май. И говорить стихами не начнет. И в горле появится сыпь. Как объяснить тому, кто не уйдет. Что это за истеричный всхлип. Но говорить об этом она не станет. В сердце появится рана. Ну что же такое, зачем этот крик. Не полюбит тебя, майская яма. Но Кира вдохнет. Увидит знакомое личико. И звезды потеряют счет. Когда заметят ее отличие.

— Ну что же ты, Кира? — женский голос, пронизанный пониманием и материнской заботой, откликается теплотой в душе. Девчонка оборачивается, замечает Оксану Михайловну, женщину, что встретила в первые дни практики.

— Миша говорил, что вы стали общаться меньше, — Кира после этой фразы садится на лавочку недалеко от входа в аллею и расстраивает природу вокруг. Загорелись вечерние фонари, небо стало синеватым, а легких утренний ветер заставил накинуть поверх футболки кофту.

— Ну, я не думаю, что хорошая идея заставлять Вас разбираться в наших взаимоотношениях. Не понимаю, почему он вообще рассказал об этом, — Кира не кричит, говорит это спокойно, ощущая летнее спокойствие. Ей будто снова четырнадцать, а из проблем— как отпроситься на ночевку к малознакомой девчонке и выпросить у прохожих купить дешевое пиво. Июльская прохлада напомнила о любви. Кира вдыхает воздух, чувствует приятный аромат цветов и улыбается.

— Не ругайся на него, — голос Ольги Михайловны спокоен и невозмутим, она добра и слишком переживательна за судьбы двух сломанных людей, — Я начала расспрашивать его о том, почему вы не обедаете вместе в последнее время, а он ответил, что не хочет об этом говорить. Соответственно, я сделала выводы, что вы перестали общаться. Хотя периодически я замечаю, как вы смеетесь, хохочете и обсуждаете личную жизнь.

— Когда не близок с человеком, ты можешь многое ему рассказать, потому что не боишься быть странным, нелепым, таким, которого не полюбят, — Кира замолкает, смотрит на женщину, что положительно кивает головой весь диалог, и продолжает, — Мы просто не сошлись характерами.

Ольга Михайловна презрительно отводит взгляд вниз, поднимает с земли камень и произносит:

— Ничего страшного. Такое бывает.

Кира хватает ее за руку в такой необъяснимой тоске по прошлому и говорит:

— Я запомню этот момент.

Женщина начинает смеяться и спрашивает:

— Да почему же?

— Потому что вы рядом, когда я думала, что проведу этот вечер в одиночестве. Вы живите здесь недалеко? — женщина в ответ положительно кивает, и Кира убирает свою руку. Вечерний пейзаж заставляет быть искренним. Ольга Михайловна оглядывает территорию всей аллеи, посматривая на свою юную собеседницу.

— Когда я была молодой, ну, может чуть постарше твоего возраста, в моем окружении был парень, в которого я влюбилась по уши,— она смеется, чтобы скрыть свою боль, — но я побоялась быть настоящей. И подумала: да ладно, пройдет. Не в первый раз такое. Любовь— дело неглубокое. Как ты уже поняла, мы не были вместе из-за моего страха и наивности. Но я все еще помню его. А прошло около двадцати лет…— Кира на это громко вздыхает, но молчит, боится ошибиться с ответом, — Так что, если бы у меня была возможность быть искренней и говорить все, что я думаю, в твоем возрасте— я бы ее не упускала.

— Вы думаете, что я о чем-то молчу? — Кира подставляет слова Ольги Михайловны на ситуацию с Игнатом, но не произносит этого вслух. Однажды девчонка вспомнит этот прохладный вечер, проведенный на лавочке в близкой от дома аллее, прокрутит монолог женщины снова, как заедшуюпластинку, и поймет, что та оказалась права. И догадается, что это самое жжение под кожей, напоминающее улей разъяренных пчел, невыносимые воспоминания этого времени, несерьезные и глупые придуманные проблемы— лишь возможность ощутить, что все это было по-настоящему. Вот поэтому Кира не пытается спастись, потому что смысла в этом больше нет. Школьный психолог, не любивший девчонку, но охотно принимающий ее в своем кабинете, постоянно напоминал ей о том, что самое страшное одиночество— придуманное самим собой. И еще он говорил Кире, что молчание никому не помогало. Девчонка на это охотно кивала головой, отвечала, что в следующий раз будет записывать свои мысли в дневник, чтобы их не забывать, но никогда этого не делала. Выходя за порог обшарпанных зеленых стен, шатких стульев и скамеек, деревянного стола и мрачного мужчины, возомнившего себя самым проработанным человеком в этой школе, она задумывалась о том, что никто лучше него ее не поймет и что она никогда не будет с ним согласна. Тогда она была уверена, что это лучшие годы ее жизни. Сейчас она думает точно также.

— Я не думаю, я знаю, — Ольга Михайловна снова смеется. Ее звонкий голос раздается по всей безлюдной аллеи. И Кира встает, поправляет расстегнутую кофту, говорит слова благодарности и уходит. Сдерживает слезы, понимает, что не от веселой жизни Ольга Михайловна в свободный от работы вечер сидит на аллее одна. Кира уходит потому, что понимает: еще немного и соленые капли начнут падать на одежду, а истерика возьмет вверх в борьбе чувств.

На восьмом этаже слышатся веселые отголоски смеха и шумной тоски. Кира вспоминает о Толике, что на одной из вечеринок в этой квартире начал рассказывать ей, что на самом деле творится в головах людей, что пьют алкоголь стопками, чокаются на здоровье и удачу, смеются со странных анекдотов, неловко двигаются под такт музыки, о чем-то шепчутся в больших компаниях, целуют незнакомцев и зовут их в постель. От этого становится тошно. Кира просовывает ключ в замочную скважину, поворачивает ровно на три оборота и заходит вовнутрь. Громкая музыка сразу же бьет по ушным раковинами, заставляя закрыть их ладонями. Девчонка кидает обувь в дальний угол, несмело подходит к концу коридора, боясь выглядывать в сторону зала. Она пришла раньше на пару часов, она не сдержала данное Игнату обещание. Ей становится страшно и в голову приходит мысль, что просидеть в тамбуре несколько сотен минут не кажется плохой идеей. Но она слышит приближающиеся шаги, прислоняется к стене, стараясь сделать себя менее заметной, и сразу же звучат слова:

— О! А ты чего так поздно? — Артемшатко направляет в ее сторону. Кира смотрит в окно, наблюдая ща небольшими покачиваниями деревьев на ветру. Фонарь, что светит на них, оставляет тени листьев на стенах коридора. Здесь очень темно и тоскливо, хотя звучит громкая музыка, перебивающая ощущение одиночества.

— Я вообще не должна была приходить,— голос Киры предательски звучит грубо. Она сразу отрицательно вертит головой, чтобы показать свою ошибку.

— Игнат тебя не пригласил? — Андрей подходит еще ближе. Кира начинает ощущать запах крепкого алкоголя.

— Он просил не приходить.

— Серьезно?

Кира не отвечает на вопрос, считая его риторическим.

— Неправда, ты сама это сказала, — девчонка оборачивается на звук, доносящийся у входа в зал, и замечает его. Причину всех ее переживаний на ближайшиепару лет. Кира не отвечает на эту колкую фразу, лишь толкает парня в сторону, желая пройти вглубь. Игнат хватает ее за руку, тянет на себя и произносит:

— Не испорть мне праздник.

Кира наигранно улыбается, выхватывают свою ладонь из его хватки и отвечает:

— Ты сам знаешь, кто тут любит все портить.

Она собирается подняться на второй этаж, незаметно пройдя среди всех пьяных тел, что жмутся друг к другу ближе. Она находит взглядом закуски, направляется к ним, но ее останавливает Толик. Он подносит микрофон к своему рту и буквально кричит в него:

— А вот и соседка Игната! Сейчас она произнесет тост за его здоровье!

И тут Кира понимает, что вляпалась по полной. Она оборачивается на незнакомую толпу людей, слышит, что музыка становится тише, и видит, как Толик уверенно подносит микрофон ко рту. Сейчас она понимает, что именно про этот страх и молчание говорила Ольга Михайловна. Кире неожиданно хочется оказаться на практике, поехать с Мишей далеко за город, чтобы провести опрос по уровню жизни в деревне для нового выпуска, начать смеяться с глупых шуток, рассказывать ему о прошлом и будущем, мечтать и быть наивной, быть такой, какой не страшно показаться незнакомцам. Кира забирает микрофон из рук Толика, проклинает его за такую возможность облажаться на глазах Игната, который, кстати, пристально наблюдает за юмористическом этюдом: Кира, Толик и его уверенность. Но девчонка решает не сдаваться, громко хмыкает в микрофон и начинает говорить:

— Игнат, хочу поздравить тебя с днем рождения и пожелать всего наилучшего. Желаю тебе такой же доброты со стороны людей, с какой ты меня встретил в первый день практики, — краем глаза Кира замечает, как Артем сдерживает смех, стоя рядом с соседом, — Желаю быть таким же сильный и готовым прийти на поддержку, как со мной, когда мне нуждалась помощь. Хочу, чтобы твое будущее было такое же веселое и приятное, как и наше проживания вместе,- я вижу, как Игнат закатывает глаза, пока его друзья улыбаются в ответ, видимо не подозревая о наличии сарказма в моей речи,— И еще: у тебя крутые друзья. Я мечтаю о таких!

Под конец она не выдерживает всего происходящего и становится искренней. Все начинают кричать и хлопать в ладоши, пока Толик пытается забрать у Киры микрофон. Но девчонка, несмотря на шум его друзей, снова подносит микрофон ко рту и произносит:

— Можешь подойти поближе?

Игнат испуганно оглядывается в поисках суфлера, продолжает стоять на месте, пока его не толкает рядом стоящий Артем. Парень подходит ближе к Кире, странно улыбаясь в ответ.

— Я долго думала, что тебе подарить, — в моменте девчонка замечает неподдельный испуг Игната. Неужели он и вправду подумал, что Кира может облажаться перед его друзьями?

— Не придумала ничего лучше, — она протягивает картонную коробочку в ладони парня. Кира отдает микрофон Толику под шум криков и радостных визгов. Игнат шепотом, едва слышно из-за музыки, произносит в ответ:

— Спасибо.

Кира под громкие звуки уходит в свою комнату, думая, что одиночество в толпе всегда ощущается намного хуже. Но Игнат выглядит довольно счастливым, несмотря на свою страсть к апатии и грустным мыслям. Девчонка, в силу малого опыта, не поймет, почему парень так плохо себя чувствует, даже в компании верных и близких ему людей. Все просто— у каждого уже своя жизнь.

Однажды он тоже вспомнит эту девчонку, что делала проживание в квартире не таким отвратительным, одиноким и трагичным. И в шумной компании, когда речь зайдет о самых странных и необычных моментах жизни, он обязательно вспомнит ее, чьи волосы блестели на солнце, а голубые глаза меняли свой цвет в зависимости от погоды. И в страстной любви со своей девчонкой он вспомнит Киру, потому что любая вещь в доме уже говорит о ее существовании рядом. И когда мама спросит о том, поддерживают ли они связь сквозь время и города, как там Кира и тетя Катя, зачем она осталась в Джанкое. Он будет думать о ней от скуки или смеха, от любого имени, начинающегося с буквы «К», от вещи, что она забудет перед уездом. Игнат пытается убедить сам себя, что в его чувствах нет ничего странного, что он вовсе не притворяется, когда убеждает себя в ненависти. Пьяный парень готов посоревноваться в дебатах с любым философом, который начнет утверждать важность любви. Его собственный отец не любил, как он может вырасти нормальным человеком? Игнат знает, что Кира понимает его лишь на пятьдесят процентов, и это не ее вина— он сам не позволяет больше. Парень, если задуматься, про девчонку знает еще меньше. Он ведь холодная статуя, не подходи, руки тоже не тяни, он ее сломает.

Когда друзья начинают уходить, а Артем и Саша помогают убрать всю грязную посуду и бумажки из-под хлопушек, Игнат пьяно валится на диван. Алкоголь в его крови заставляет говорить много, слишком много для человека, который говорить о себе не любит:

— Спасибо, правда.

Артем выключает музыку и под недовольное мычания Саши падает рядом с другом.

— Ну чего ты раскис? — он обнимает Игната за плечи и прижимает ближе. Артем— единственный, кто знает о боли и тревоги, с которыми уже долгое время существует друг.

— Я не раскис, просто…— Игнат замолкает, убирает ладонь Темы с плеча и упирается локтями на колени, — Не чувствую себя настоящим. Хотя вечеринка прошла отлично!

— Постарайся поменьше думать, ты же знаешь, что это лучшее лекарство. Как у тебя с мыслями? — последнюю фразу Артем говорит тише, чтобы убирающийся на кухне Саша не услышал личного диалога.

— Лучше. Иногда думаю о том, что делаю всё неправильно. Но мне, правда, честно-честно, становится лучше.

— Я очень рад. Как с Кирой? — взгляд Игната меняется, он достает из кармана домашних шорт коробку, открывает ее и достает кольцо, подаренное девчонкой. Артем берет его в руки и начинает читать по слогам, потому что некоторые буквы плохо видны:

— Соз.Дай. Себя. Сам. Интересно!

— Ага, даже стыдно как-то, что я так плохо с ней общаюсь, а она даже про подарок не забыла, — Игнат трогает свои волосы в попытках унять начинающуюся тревогу. Артем считывает это действие и отвечает:

— Ты не то, что плохо общаешься, ты же вообще делаешь вид, что ее не существует.

Парень положительно кивает головой и смотрит в карие глаза друга. Тема улыбается, искренне и с такой верой во взгляде, что Игнату становится неловко.

— Прекращай, — они оба смеются.

— Ладно, время уже за полночь, мы пойдем домой, — на фразу Артема Саша сразу же вскакивает с места, где вытирал пыль, и выбегает из зала в коридор, — И если ты правда считаешь, что с ней тебе становится чуть лучше, мыслей меньше, а тревога спадает, то попробуй хотя бы разговаривать. Она же тоже человек.

Игнат несильно бьет его по плечу и отвечает:

— Захлопни дверь, я закрою ее попозже.

Артем смеется, странно улыбается и уходит в коридор, где Саша начинает бубнить о том, насколько дорого стоит такси до его дома. Хозяин квартиры дожидается ухода гостей и выключает свет в зале, направляясь на второй этаж. Игнат останавливается у входа в комнату Киры, прислоняет ладонь к двери и думает, что она не заслужила его равнодушия хотя бы потому, что она слишком добра к нему. Он нажимает на ручку, дверь слегка приоткрывается, Кира сразу же скидывает одеяло с себя на кровать и встает.

— Что-то случилось? — она напугана. Боится, что Игнат слишком пьян, слишком эмоционален, что-то скажет про ее сегодняшнюю выходку при друзьях.

— Я хотел извиниться, — парень опускает голову вниз, делая шаг назад с прохода в комнату. Кира тоже выходит в коридор, закрывая дверь.

— За что? — она уставшая и безумна прожженная его постоянно меняющимся настроением.

— За все, — Игнат собирается уходить, даже успевает повернуться, но резко останавливается. А потом произносит:

— Забери, пожалуйста, свой подарок. Мне стыдно его принимать.

— Он твой, — Кира на удивление Игната улыбается. Девчонка ощущает, как мысли начинают щекотать ее разум, пока она смотрит на спину соседа. Ее школьный психолог, знающий, кажется, все в этом мире, не сказал Кире, что она когда-то окажется в такой ситуации. Он вообще часто любил говорить ее будущем, чаще всего в положительном ключи, говоря что-то про нейроотлитичность и не способность выражать свои чувства правильно. А еще он перед началом каждого сеанса, проходившего раз в неделю, произносил: «От того, что ты направляешь ненависть к себе, а не в окружающий мир— лучше не станет». И девчонка снова положительно кивала головой, не смея противоречить. И она знала, что влюблена в свой мир. Каждое летозасыпая под рассвет, Кира думала, что способна победить любого человека, считающего ее плохой или странной. Уже пели птицы. Она садилась на подоконник. Надевала проводные наушники. Включала «Мукка— Вселенная». Проблемы казались ненастоящими. Рассветные лучи отражались в море. Через пару часов мама варила кофе. Целовала дочку в лоб. Убегала на работу. Кира погружалась в свой мир.

— Почему ты терпишь меня? — Игнат поворачивается лицом к девчонке, которая прислоняется спиной к двери. Она тяжело выдыхает и отвечает:

— Потому что знаю, что ты…

Она не успевает договорить, как чувствует, что ее тело резко прижимают к себе. Она поднимает брови, ощущая человеческое тепло. Объятия Игната заставляют сдерживать слезы. Он сам на грани истерики. Он сжимает ее тело в своих руках и понимает, что слишком многое изменилось. Она цепляется за него своими ладонями, хмыкает носом и не просит о помощи. Они стоят так минут пять. В полном молчании и принятии.

Вот они. Оба сломанные, но по-разному. Поэтому и не могут понять друг друга.

Глава 10

Мне, как автору этой книги, очень хочется, чтобы у Киры появились друзья. Друг. Хотя бы один. Поэтому в этой главе моя маленькая сломанная девчушка будет писать письма одному мальчику, про существование которого мне и вам ранее было неизвестно. Мы сохраним тайну, не скажем, что этот друг, единственный и верный, как ей кажется, придуманный мною. Иногда люди от одиночества поступают глупо и по-детски. Пообещай, лучший читатель, что не расстроишь мою Киру.

***

Прости, что так давно не писала. Ты же знаешь, как в Москве пропадает ощущение времени. Мне так жаль, что я не получила ни одного ответа на мои письма. Но ничего страшного, я знаю, что ты вечно в бегах и сильно занят. Я не смею тебя больше тревожить. Буду продолжать делиться происходящем.

Совсем скоро мне придется уехать. Время не имеет возможности останавливаться тогда, когда я буду желать этого по-настоящему. В последнее время страшные сны, тревожащие мое сознание по ночам, стали предвестником чего-то быстротечного и тяжелого. Мне даже не по себе от этого.

Так хочется уткнуться лицом в свои худощавые коленки, почувствовать хрупкими стопами холодные морские брызги, остаться на пляжу, не подкладывая вниз полотенце. Соленый воздух запутывал бы мои волосы, а холодный ветер помогал бы ему в этом. Мои глаза слезились бы от красоты прибрежного пространства, море окутывало бы меня полностью. Я бы заметила, как белая пена образуется на конце столкновения синих волн, а маленькие ракушки падали бы на мокрый песок. Мне хочется закричать, что я жива. Жива только тогда, когда могу ощущать это. Я бы сделала вдох. Потом— медленный выдох. Встала бы с мокрого песка, забирающегося под влажную одежду. Побежала бы на встречу к водовороту, упала бы в пасти холодного и бушующего моря. Оно стало бы моим спасением. Прости, что снова отвлеклась. Мама говорит, что с моим воображением и умением помнить отдельные моменты жизни, я могла бы стать писателем. Но проблем в том, что я вообще не хочу становиться кем-то.

Сегодня мне снилось, что тот волчонок, которого я уже видела, разъяренный и разозленный на меня за какую-то оплошность, больше не выглядел беззащитно. На его лице красовался большой шрам, выделенный от всего остального отсутствием шерсти вокруг. Он скалил зубы, облизывал их языком. По рту, шее и лапам текла вязкая слюна. Он издавал страшные звуки, пугающие меня во сне.

Мне отчасти стало грустно, что он так быстро повзрослел. Возможно, это была метафора моего взросления, что я уже не буду прежней, что все имеет свою цену и конец. Самое ужасное в том, что годы идут. Их не вернуть. Мое прошлое таится лишь в моем сознании, никто из людей не помнит меня той, который я была в свои четырнадцать лет. Я боялась громкой музыки, страдала депрессивными эпизодами и читала Достоевского, размышляя, как поступила бы на месте Раскольникова. Не знаю, к чему именно меня готовил этот сон, но он точно отпечатался надолго во мне. Но это еще не всё. Я не была там человеком или каким-то существом, я лишь наблюдала за этим волчонком издали, иногда приближаясь, чтобы почувствовать запах съеденной плоти из его рта. На лапах было засохшая кровь. Мне стало страшно. Я проснулась от грохота на кухне. Наверное, Игнат что-то уронил.

Дорогие читатели, как вы уже поняли, Кира пишет много. Не всегда по делу, часто поддаваясь дарам фантазий и размышлений. Но будьте к ней добры и терпимы, она тоже живет эту жизнь впервые и совсем не понимает, как ей быть.

***

Листок А4 формата закончился, поэтому мне пришлось взять новый. Я проснулась в поту, на моих глазах была влага. Тогда грохот прозвучал еще раз. Я ошарашено огляделась и, накинув поверх спальной футболки кофту, выползла из комнаты. Со второго этажа не видно кухни, потому что она находится как раз под ним. В последнее время Игнат выглядит очень задумчивым, но добрым. Не знаю, что поменялось в его сознании, но после дня рождения он иногда приходит ко мне поговорить. Он не целует, не обнимает, даже за руку не держит, лишь рассказывает о каких-то переживаниях или вообще делится эмоциями от просмотренного фильма или сериала. Это так странно, но я рада, что больше всего этого не повторится.

Это было около девяти утра. И даже после двадцати минут того, как я проснулась,почувствовала невыносимую боль внутри груди. Это была не опухоль и не гангрена. Это было что-то типа взросления, которое пришло быстро и бесповоротно. Этим чувствам, отдающим ненавистью и горечью потерянной молодости, потребовалось пару месяцев, даже меньше, чтобы врасти в мою кожу окончательно. Я устала рыдать, когда говорю о… Прости, что я снова о своей апатии. Постараюсь не тратить твое время на бессмысленные размышления.

Я спустилась вниз, к Игнату. В его руках была турка для варки кофе, а на плите— черная жидкость, которую он случайно пролил пока готовил завтрак. На кухне пахло сожженными блинами и сгоревшим кофе. Игнат устало закатил глаза и сразу же спросил меня какой-то вопрос. Я не помню его точно, но свой ответ я сразу же после того, как снова поднялась на второй этаж, записала в телефон. Это я сделала, чтобы тебе не соврать, когда буду писать письмо. Вообще я постаралась запомнить весь диалог. Сейчас открою заметку в телефоне и перепишу его. Если тебе не интересно, то сразу переворачивай на другую страницу, мой друг.

Повторюсь, что не помню, что именно сказал Игнат, но, допустим, он спросил меня:

— Я слышал, как ночью ты выходила из комнаты. Что-то случилось?

Напоминаю, что мы все еще не были друзьями, по моим ощущениям, поэтому этот вопрос поставил меня в тупик. Я ответила:

— Снова страшный сон.

Вроде Игнат выкинул сгоревший завтрак и достал телефон, чтобы заказать доставку. Он еще поинтересовался, буду ли я что-то, но я отрицательно покачала головой. И тогда он произнес:

— Когда ты повторяешь это действие, заменяя его ответом, мне почти хорошо.

Я удивилась. Сейчас я перестану писать,кто и как говорил, просто держи в голове, что наши фразы чередуются.

— Почти хорошо?

— Да, это как почувствовать тепло между пальцев, когда держишь сигарету между второй и третьей фалангой. Но ощущать тепло не табачного дыма, а самого настоящего объятия.

— То есть научиться искать схожие вещи в другом?

Он тоже отрицательно покачал головой. Я удивилась еще больше. Он ответил:

— Это как идти домой после тяжелого дня, не оборачиваться на странные звуки позади темной улицы и быть уверенным, что сегодня ничего не случится. А когда поправишь выпадающей из уха наушник, кто-то ненарочно заденет твое правое плечо. И ты обернешься, а там…

— Знакомый человек?

Игнат на это никак не реагирует и продолжает говорить:

— А там твой давний приятель. Сейчас он приятель, а раньше был лучшим другом. Его волосы стали короче, глаза— уставшими, руки— трясущимися. И он тоже обернется, но не подаст виду, что узнал тебя. И ты сделаешь точно также. И на душе будет так тревожно и грустно, что время не имеет возможности останавливаться.

А вот сейчас, переписывая этот диалог, я не уверена, точно ли это были слова Игната. Может я их перенесла на его мысли и фразы. Но не важно, надеюсь, ты не слишком расстроен, что я путаюсь.

— Не имеет возможности останавливаться. И ты выходишь на балкон, достаешь из пачки перевернутую сигарету, хотя твой врач давно запретил тебе курить. Смотришь на дымящуюся палочку, зажимаешь ее между пальцев, ощущаешь тепло и неожиданно замечаешь внизу, под балконом, того самого приятеля, которого видел двадцать минут назад. Сигарета падает вниз, летит с четвертого этажа. Ты испуганно хватаешь себя за горло и пытаешься отдышаться. А твой бывший друг кричит что-то типо: «мне так плохо!». И ты выбегаешь на улицу, несмотря на усталость и потерянный аппетит. А человек напротив слезно просит не подходить ближе, потому что ему до ужаса одиноко и больно. Но ты подходишь, пальцы скрепляешь в замок за его спиной и обнимаешь. И именно эти объятия и ощущаются, как тепло между фалангами, держащими тлеющую сигарету.

Я помню, что грустно улыбнулась в ответ и спросила:

— Ты придумал это ситуацию или она была на самом деле?

А Игнат ответил:

— Не помню.

Я достала из холодильника вишневый йогурт, отклеила этикетку и вынула из столешницы ложку. Не знаю, зачем описываю тебе эти действия. Но, в общем,потом разговор с Игнатом не был таким глубоким и интересным, он вообще сегодня мало говорил. А потом неожиданно начал спрашивать о моих планах на этот день. Я специально открыла заметки в телефоне, чтобы посмотреть на дела и занятности, которых, конечно же, никогда нет, потому что кроме практики я больше ничем в Москве не занимаюсь. Игнат странно хмыкнул в ответ. Это я очень хорошо запомнила. Я ответила, что ничего.

— У нас актриса заболела. А у одного знакомого съемка рекламы, сможешь? Ты по типажу с ней один в один, там слов нет, не переживай.

Я испугалась, что это какая-то шутка. Поэтому я спросила:

— Это какая-то шутка?

— Не. К счастью или сожалению, это не шутка.

И мне пришлось согласиться, потому что я слишком привязана к Игнату. Он выглядит сегодня добрым, даже не знаю почему. Мои чувства так… Прости. Продолжение прочитай на следующей странице, а то на этой я уже сама ни разбираю свой мелкий почерк.

Бедная моя Кира, одинокая странница, в забытой Богом стране пытается найти свое место. Россия— про искусство. Запретное, выжженное из пепла, сотворенное на хрупких с фиолетовыми синяками коленях, сделанное черными от смолы пальцами с заусенцами, не принятое обществом, но такое чуткое и нежное. Моя Кира никогда не сможет вписаться в контекст. Она неловкая, ей приходится контролировать каждый свой шаг, каждое свое незаконченное действие. Она странная и вовсе не смешная, как может показаться на первый взгляд. Ей бы взять в ручку чернильницу с серым пером, макнуть его в черную жидкость и начать писать о том, что никогда не сможет поделиться с людьми. Но… В общем, сейчас неважно. Я не могу торопить события раньше времени, ведь я поняла, что мое признание— в романах, когда оглянулась назад, выдохнула морской воздух Баренцево моря в Териберке, почувствовала одиночество среди людей и улыбнулась. Моя Кира не такая смелая, не такая гордая и сильная. Ее путь только начинается. Так что не переживай, мой читатель, она обязательно справится, даже если внешне будет казаться, что это не так. Даже если ты сам в этом усомнишься.

***

Пейзажи за окном менялись быстро, пока мы ехали на студию. Игнат перед выходом спросил меня:

— Что ты хочешь взамен?

Я лишь посмеялась и сказала, что подумаю об этом позже.

Мы ехали около двух часов, молчание заполнило меня сполна. Если бы я могла справляться с этой ноющей болью в одиночку, то ты бы не узнал о моей печали. А еще иногда я думаю, что мои письма тебе вовсе не доходят, поэтому ты не отвечаешь. Настолько я не хочу верить в отсутствие твоего интереса…

Тут я задумалась о том, о чем говорил Игнат с утра за завтраком, точнее, за его выкидыванием. Мне никогда не приходилось раньше встречать своих знакомых, потому что они все потерялись по разным городам. И даже если я захочу соединить воспоминания о них в единый альбом, то ничего не получится. Все слишком изменилось. И в момент, когда я задумалась об этом, Игнат рассказал мне одну вещь, пока мы ехали. Ты хочешь узнать, какую? Не знаю, можно ли это говорить это здесь. Но надеюсь, что да. Он произнес:

— Иногда я считаю проведенные ночи в холоде и думаю, что природа не может быть настолько тихой.

— А какой она может быть?

Игнат снова отрицательно покачал головой. У нас будто вся жизнь вертится вокруг качания влево-вправо на ненужные вопросы людей. И он говорит, что я вообще не так все поняла. А потом ответил:

— Холод пробирается через закрытое окно, через темные шторы и белую занавеску. Через мои страхи и надежды. Мой хриплый голос так хочет спокойствия и молчания. Тишина давит. И на улице почему-то снег, хотя за стеклом машины сейчас— июль.

Я поднимаю брови, показывая свое удивление и тоже говорю:

— Так та ситуация была правдой или нет?

Он сначала хмурится, не понимая, о чем я вообще говорю, а потом вспоминает свой утренний рассказ и грубо отвечает:

— Что ты ко мне прикопалась?! Не скажу!

Помню, мне на такую язвительность захотелось крикнуть о своем одиночестве, о лжи, которую он мне подарил и внушил. Но я замолчала, а потом, в конце поездки, когда он уже вышел на улицу, а я только начала захлопывать переднюю дверь, произнесла:

— А знаешь что?!

— Что?

Он посмеялся, нагло смотря в мои глаза.

— Когда я больше всего нуждалась в том, чтобы ты просто находился рядом, а тебя не было, я врала твоей маме, говорила, что у нас с тобой чудесные взаимоотношения, а твое поведение в мою сторону кажется подарком судьбы. Я врала, чтобы от тебя отстали! Но когда я приходила поздними вечерами и просила побыть со мной, потому что мои руки тряслись, губы дрожали, а из спины вот-вот должны были лезть крылья, ты молчал! Ты меня убил этим молчанием!

И он удивленно делает шаг вперед. Грустно смотрит в мои глаза и хочет обнять, но я вырываюсь, начинаю брыкаться, толкать его назад, махать руками и ногами. Я кричу:

— Ты убил меня!

— Если бы я знал…

Он замолкает и снова делает шаг вперед. Я пячусь назад:

— То что?! Пришел бы? Помог бы? Ничего бы ты не сделал!

И я не знаю, откуда во мне такая агрессия и взявшаяся неожиданно злость. Но после этого он нажимает на кнопку, чтобы машина закрылась, и уходит в сторону входа в здание. Я плетусь за ним и больше не смотрю в его глаза.

Вот так прошло мое утро. А твое как? Рассказывай! Надеюсь, в этот раз получить от тебя хоть один ответ. А пока продолжу говорить о своем дне.

Мне сказали зайти в гримерку, какие-то женщины накрасили меня, сделали прическу, сказали, что и как говорить. Жалко, что я не умею рисовать, я бы показала тебе, какие красивые кудри получились. Они напомнили мне о шуме морского побережья и о волнах, что плескаются и бьются об камни.

Сами съемки длились около шести часов, но я снималась всего два, потому что роль была не главной. Я просто постояла сзади какого-то мальчика, потом сделала пару движений, снова переоделась. Мы сфотографировались на память с закадровыми ребятами.

Меня всегда зацепляли небольшие детали, которым окружающие люди не придавали значения, ведь не имеет смысла, если молчание в разговоре длится на секунду дольше, а чайник странно и долго не закипает, давая возможность насладиться отсутствием тишины, не имеет значения, когда чашка на краю стола стоит непозволительно близко к свободе, а холодный взгляд наполняется влагой. Ничего не имеет значения, но я все равно это замечаю. Поэтому я и посмотрела на Игната, который выглядел еще задумчивее.

После перерыва я встретила на площадке Артема, он поздоровался со мной и попытался начать диалог, но я была слишком занята телефонным разговором с мамой и попросила перенести диалог. Он ответил согласием и скрылся среди толпы людей.

Часов в пять-шесть вечера мы поехали домой. Не знаю, что случилось, почему глаза Игната были такими красными, но я не стала спрашивать, потому что тоже устала. Мы просто издеваемся друг над другом. Нервируем, цепляемся за случайные фразы собеседника, кричим, извиваемся под гнетом проблем, придумываем свою важность в глазах напротив, не ценим того, что лежит у нас в ладонях и думаем, что тепло находится лишь между фаланг пальцев от тлеющей по третьему кругу сигареты. И мы помним, как нам было хорошо до этого всего. Мы просто антиподы. Мы сломанные и разбитые. Я знаю, что писала тебе об этом и раньше, но, пожалуйста, можно я буду иметь возможность говорить об этом только, сколько мне понадобится? Я ведь ни с кем больше не делюсь. Если бы только ты был рядом, все было бы иначе.

Когда мы приехали домой, я оглянулась, чтобы запомнить летние солнечные лучи из окон, что заполнили все пространство зала. Мне даже немного жаль, что я не могу сфотографировать и прислать тебе этот чудесный пейзаж. Время было около восьми вечера. Я пошла умываться, хотела сегодня лечь пораньше. Но я пишу тебе это письмо в час ночи, соответственно, дальнейшие события не дали возможности заснуть.

Когда я вышла из ванны, Игнат остановил меня прикосновением к плечу. Я вздрогнула и спросила, что случилось у него, раз он решил начать диалог со мной.

— Я правда настолько сильно сломал тебя?

— Перестань.

Я не знаю, почему не сказала ему истину. Мне стало страшно, что мы потеряем то, что уже у нас есть. Я ловлю себя на мысли, что я все еще ощущаю себя на шестнадцать. В моем рюкзаке несколько банок запретного пива, мы идем с лучшими друзьями со двора и со школы на гаражи вдали от района, поем песни под гитару и рассказываем смешные истории за последнюю неделю. Я не хочу стоять здесь, обсуждать отношения с человеком, который никогда не сможет меня понять, пытаться что-то выяснить и прояснить. Я хочу свои шестнадцать. От этого так больно, от этого уже слезы не текут— я выплакала остатки вчера вечером. Игнат говорит:

— Что перестань, Кира?

Когда он называется меня по имени, сердце начинает биться еще сильнее.

— Для тебя те объятия поздней ночью, когда ты пришел и сказал, что ты тоже одинок, ничего не значат…

Я замолкаю и дожидаюсь его ответа.

— Почему?

— Для этот жест был простым принятием. Жестом, чтобы успокоить и умолить мои страхи.

— А для тебя разве не также?

Я разочарованно выдыхаю и сжимаю его ладонь сильнее. Кожа у Игната горячая, моя же едва отдает теплом январской квартирки.

— Я молилась, чтобы секунды объятий продлились дольше, чтобы они никогда не заканчивались.

— Я тоже.

Я знаю, что это неправда, но раз он так уверен в своей истине, то я просто киваю головой. Точнее, кивнула. Сейчас я уже ничего не делаю, только пишу тебе это письмо.

Никто никогда не поймет, почему моя Кира так сильно привязалась к Игнату, и почему Игнат так боится быть ближе. Моя Кира, не знавшая ранее судьбы, подумала, что сможет ее переиграть. И никто никогда не узнает, сколько, на самом деле, было любви в объятиях, ночных поцелуях, прослушивании музыки под утро. Моя Кира, что плачет каждую ночь, однажды засияет ярче всех. Такая преданная и радостная. Ее обязательно поломают еще несколько раз, прежде чем она закроет свое сердце на замок и никому больше не откроется. И только тогда она станет по-настоящему счастливой, независящей от общественного мнения и других людей. Я, как автор ее жизни, не буду осуждать ее действия, ее глупость и наивность, потому что я в ответе за тех, кого написала. Моя Кира— моя надежда.

***

Это уже четвертый лист моего текста о сегодняшнем дне. Наверное, даже хорошо, что я пишу не так часто, а то природа точно бы пострадала от такого больше объема бумаги. Я не помню, спрашивал ли ты меня вообще что-то, но я отвечу: нет, я не влюблена в Игната. Я надеюсь на это… Я не знаю и не понимаю чувство любви, но что-то ноет под сердцем, когда я его вижу. А когда не вижу, то сердце рвется напополам. Но с друзьями у меня было также. Но не важно…

Мы так и не поговорили с Игнатом, поэтому я ушла в свою комнату. Мне было обидно, что он касается меня лишь тогда, когда ему захочется поговорить. Я хочу, чтоб его ладонь всегда находилась в моей, даже если она будет потной или очень сухой. Я только достала листы бумаги, потому что вспомнила, что давно не писала тебе, как в комнату пробрался сквозняк, открывающий мою дверь. Я разозлилась и встала, чтобы закрыть дверь. Но я даже подумать не могла, что за ней уже долгое время стоял Игнат, который не решался постучаться. Я спросила, что происходит. А что он ответил, я не помню. Но видимо ничего важного, раз я не придала этому значения. И он вошел в мою комнату. Прости, мой друг, возможно, тебе будут неприятны дальнейшие мои описания действий, но я прошу, не злись на меня. Я впервые в жизни почувствовала боль человека.

Игнат вышел на балкон, я последовала за ним. Мне показалось, что с такой высоты я умею управлять машинами. Я вытянула два пальца, прижала их к пространству около машины и начала двигать в сторону шоссе. То есть не я, они сами двигались, но казалось, что они таким маленькие и игрушечные, что я научилась управлять техникой с высоты. Игнат на это странно покосился и ничего не сказал. Я посмеялась. Дома внизу кажутся нарисованными. Люди, смотрящие на нас, высовывающихся из окон, чтобы лучше видеть землю, наверное, думают, что мы любовники сталинских построек. Но мы даже не друзья хрущевских квартир. Мы никто среди этого хауса не пережитых воспоминаний. Игнат решает заговорить первым:

— Чтобы ты хотела?

— В плане?

— Я сказал, что выполню твою просьбувзамен на то, что ты выручишь меня на съемках.

Я тогда закатила глаза, потому что совершенно забыла об этом. Надеюсь, тебе интересны диалоги, которые между нами бывают редко. Я поворачиваюсь лицом к Игнату, сжимаю свои губы в одну тонкую полоску, и в голове столько мыслей проходит. Проходило, точнее. Я даже их не вспомню, потому что так много размышлений одновременно еще не посещали мою голову.

— Игнат, просто перестань делать мне больно.

Я тогда увидела, как он разозлился. Он не хотел верить, что стал причиной моих ран. И он начал кричать, ругаться, что я все придумываю, что я просто хочу внимания. А я отвернулась к пейзажу за окном, улыбнулась прохладному июльскому ветру, отдалась ночной глади полностью. Я не слушала всего того, о чем даже не говорил— кричал и извивался. Он плевал в меня своими словами. Но я все пропускала мимо ушей. Я научилась выбирать себя среди всей этой тревоги и злости. А когда Игнат успокоился, я повернулась к нему и спросила:

— Ты закончил?

Я знаю, что его эта фраза выбесила, но он не подал виду.

— Прости.

Меня начинает бесить его вечная привычка извиняться за то, за что он может не извиняться. Точнее, я просто перестала его прощать. Он говорит:

— Мне тоже больно.

— Я знаю.

И, конечно, он не плохой, ты не подумай. Он просто не такой, как я. Я тоже его раздражаю, я тоже порой кидаюсь мерзкими словечками, а потом прошу прощения. Мы стали зависимы друг от друга. Это пугало.

Он приблизился ко мне, взял за руку, сплел наши пальцы в замок и прошептал на ухо:

— Я больше не буду пытаться.

Я не успела спросить, что именно он собрался сделать, потому что, по-моему, он пытался меньше всех в этих взаимоотношениях. Но не важно. Вообще все стало не важно, когда его губы накрыли мои… Это был поцелуй.

Поцелуй.

Поцелуй.

Я ощущаю нежность.

Все плывет.

Я почти смогла достичь границ сознаний.

Мне страшно.

Его влажные губы проходятся по моим губам. Он просовывает в мой рот язык, заставляет меня прогнуться в спине и почувствовать мурашки по всем телу. Он проводит указательным пальцем от пупка до шеи. Потом отпускает меня из своей хватки. Он так долго смотрел на меня после этого. И снова прильнул к губам. А потом спустиласьк шее, оставляя там пару ярко-бордовых отпечатков. Он несильно сжал мое плечо левой рукой, а правой начал поднимать мою домашнюю футболку. Я ощутила холод на своем горячем животе. Я издала странный звук. Он потянулся к моим губам, я ответила. Подумала, что хуже уже не будет, поэтому отдала ему всю себя. Лишь бы он не разбил мое доверие. Он провел мокрым языком по моим зубам. Его левая рука легла на мой затылок, запуская пальцы в запутавшиеся волосы. Я не помню, где были мои руки, не помню, какие были звуки с улицы и были ли они вообще. Зато я знаю, какой Игнат изнутри. Его правая рука поднялась к ребрам. Он нежно провел по ним, как бы пересчитывая и удостоверяясь, что всё в порядке. А потом и вовсе снял мою футболку, на пару секунд отстраняясь от моих губ. Я запрокинула головой назад, он взял мои волосы в кулак и приблизился. Наши губы заполнились сполна, они танцевали танец, а разгоряченные языки им в этом помогали. Он трогал мои позвонки, я вновь и вновь выгибалась навстречу этим движениям. Я надеюсь, что никто не подглядывал за нами под окнами квартиры.

А потом он прижал меня к себе, обнял. И потом сказал:

— Я сейчас тоже хочу, чтобы это длилось вечно.

Я мысленно кивнула в ответ. А он продолжил:

— Я так боюсь, что ты исчезнешь. Я боюсь оставаться здесь один.

— Ну что ты. Я не исчезну. Я просто уеду.

Он посмеялся и еще сильнее прижал меня.

Вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

Надеюсь, что тебе не надоело читать это. А… Думаю, тебя интересует, какие чувства тревожат его душу. Думаю, что он тоже не влюблен. И вокруг нас точно не любовь. Сумасшествие, безумие, настоящий хаус, симпатия, свобода, страсть, крики и оры, агонии и побеги, но точно не любовь. Я знаю много синонимов, но это точно не то, о чем принято писать в романах.

Заканчивается лист, а смысла начинать новый я уже не вижу. Так что не прощаюсь, просто говорю: до встречи! Буду ждать твоего ответа!

От кого: Твоей слабой и хрупкой Киры.

Для кого: Моему начинающему автору.

Глава 11

Я, наверное, не смогу понять, почему она тогда пришла в мою комнату. После всего случившегося на балконе, я убежал. Сбежал, как трус. Не хватило смелости посмотреть в глаза напротив. Я долго не мог уснуть, ворочался и слышал, как она истошно плачет за стеной. Но вскоре, всхлипы прекратились, и я тоже смог успокоиться. Сердце билось ужасно. Навсегда запомню то, как тело ужасно дрожало, билось в конвульсиях. А потом Кира решила открыть мою дверь, тихонько пробраться внутрь и спросить:

— Можно я с тобой лягу?

Наверное, мне никогда не понять, что двигало ею в тот момент.

— Что-то случилось? — я сделал вид, что только проснулся, чтобы не чувствовать вину за то, что я слышал ее безжизненную истерику и ничего не сделал, даже не встал с кровати.

— Снова сон, — ее голос полон отчаяния.

Я решил больше ничего не спрашивать и поднял одеяло, приглашая прилечь. Она сжалась в кокон, заняла совсем немного пространства на пастели. Я отвернулся к стене. Мне стало неловко. А потом она начала что-то бубнить себе под нос, я даже не пытался разобрать.

— Я…— она не продолжила, но я решил ответить раньше, чем она сможет что-то произнести:

— Не надо.

— Что? — она была напугана. Не знаю, мною или реальностью произошедшего. Честно признаться, меня и самого это подбили знатно. Не поцелуй, не объятия. Что-то в этот вечер изменилось в нас. Навсегда. Самое страшное: мы не знаем, что именно произошло.

— Чтобы ты сейчас не сказала— не надо, — я вижу, как после моей фразы, она закрывается окончательно. А что мне еще делать? Я так боюсь, что однажды она признается мне в чувствах. Я не смогу жить с тяжелым грузом на душе. Я боюсь, что она останется лишь в моих воспоминаниях: я буду выходить на завтрак, видеть купленный и оставленный у меня ее растворимый кофе, заваривать его, думать о том, о чем мы не успели поговорить, а потом буду бежать на важную встречу, замечу ее следы в коридоре, оставленные после слякоти на улице в дождь. Она будет везде. Меня это пугает. Я также боюсь, что все это фантомно, будто я сам все это придумал. Но главным страхом остается ее признание в любви, симпатии, страсти— не важно. Пускай приходит по ночам, плачет в подушку, целует мои опухшие губы, но не говорит о чувствах. Я не смогу ответить ей.

Но я что-то испытываю. Не понимаю, что именно. Что-то светлое, доброе, едва уловимое моим взглядом. Но это точно не любовь. Может быть,простое желание заботиться о ком-то.

Я поворачиваюсь к ней лицом, но вижу лишь спину. Тогда прижимаю ее ближе, обхватывая талию правой рукой. Я надеюсь, что это мое действие спасет ее. Я надеюсь, что успею спасти глупую девчонку, пока она не посмотрела дату отъезда, написанную на распечатанном билете. Я надеюсь, что она останется в Москве, не сядет на поезд, расплачется, я прижму ее ближе, и мы начнем все с самого начала. В первое время мне было стыдно признаваться, что я больше не чувствую одиночества, порой мне его даже не хватает. Кира смогла поселиться не только в этой квартире, но и в моей голове. От этого мне тоже страшно.

Мне хочется стать для нее маяком. Стоять одному, светить в темноту морского побережья или океанского водоворота. Стоять и ждать. Ждать ее прихода, приезда, прилета. Она обязательно бы вернулась ко мне. А я бы подал вид, что свечу вообще для всех странников, не только для нее. Я был бы отличный спутником, заменившим ей луну.

А на утро, за час до того, когда она обычно просыпается, я сбежал. Подумал, что ей так будет лучше. Не придется оправдываться или объясняться. Я обернулся перед выходом на Киру, подумал о том, что захотелось назвать «моей» Кирой, но не стал. Не стал тревожить свое сознание.

Артем предложил пожить с ним, пока его девушка уехала к родителям. На три дня я перебрался к нему, чтобы немного отвлечься от последних событий. И я помню, что много кивал ему в ответ, даже отвечал многосложно и искренне, потому что он друг, но все равно оставался один внутри. Странное чувство, непонятое даже самим мною.

— Ты боишься чего-то? — голос Артема периодически выводил меня из транса.

— Все мы чего-то боимся, — на мой ответ друг закинул головой назад и посмеялся, ударяя меня ладонью по колену. Он часто так делал во время смеха.

— Не притворяйся, что не понимаешь, о чем я.

— Почему тема любви так важна для тебя? Не хочу я быть с Кирой…, — я останавливаюсь, пытаюсь подобрать нужные слова и добавляю, — В романтическом плане.

— Мне не тема любви важна, а чтобы ты один не оставался. Я, к сожалению, не могу быть с тобой всегда, хотя иногда очень хочется, — эти фразы не успокоили меня, как планировалось изначально, я наоборот стал тревожиться еще больше. Мы друзья с самого детства, мы все свободное время проводили друг с другом. А сейчас у него— девушка, дальше появится у меня. Потом семья, дети, новые обязанности, взрослые мы. Я боюсь, что от нас ничего не останется. Хочется прямо таки ответить Артему, но я не решаюсь.

— Спасибо, Тем, но я как-нибудь сам разберусь.

— Не разберешься! — его голос выходит слишком громким, я пугаюсь и вжимаюсь в диван,— Прости, я случайно.

— Я просто не хочу сломать ее.

— Ты за нее не переживай, она тоже как-нибудь решит сама, — Артем меня передразнивает. Я закатываю глаза и отвечаю:

— Ты думаешь, что она влюблена в меня? Так вот, — я осматриваю интерьер, замечаю, что он купил новую вазу, торшер и шторы, забываю, о чем говорил ранее, но продолжаю, — У нее в душе— ничего. Я несколько раз пытался что-то узнать, но все безуспешно. Она пустая внутри, но все же во мне есть страх, что это неправда, и тогда признания в чувствах не миновать. С одной стороны, это хорошо, потому что ростки моих эмоций будут взаимны. А с другой стороны, я уже не хочу этого. Я уже настрадался в других отношениях. Я боюсь…

— Ты сравниваешь ее с Ирой, — я вжимаюсь в диван еще сильнее, когда понимаю, что Артем читает меня, как открытую книгу. Я перебиваю его:

— Не начинай!

— Но пока ты боишься боли из-за прошлых плачевных опытов, ты теряешь возможность по-настоящему любить и испытывать радость, счастье, всякое такое, — под конец Артем устает и встает с дивана, чтобы налить кофе.

Наверное, Кира права, когда говорит о том, что я трус.

Безнадежно обрывая любые диалоги с ней, я больше не чувствую вины, которую она пытается мне навязать. Время идет, часы летят с быстрой скоростью, я не успеваю замечать, как даты на экране телефона меняются. Я знаю, что вернусь в нашу квартиру. Вернусь через пару дней, когда в душе станет лучше. Но смогу ли я стать по-настоящему счастливым, осознавая, что она уедет? Почему такая тоска одолевает мои чувства?

Я за все эти дни много говорил с Артемом, слушал его, снова кивал головой и периодически задавал много ненужных вопросов. Например, почему она такая, почему я такой, почему мир вокруг нас совершенно разный. А он всегда отвечал, что я думаю о том, о чем можно даже не задумываться. А еще говорил:

— Просто признайся ей.

Я всегда спрашивал в ответ:

— В чем признаться, Тем? В том, что у меня нет к ней любви.

— В том, что тебе не все равно.

И он был прав. Я не понимаю, как он так хорошо осознал мои чувства, если я все время молчал. Я не говорил про объятья, чувства, какие-то переживания.

— Артем, ты хороший друг.

— Не убегай от вопроса.

Я на это все дни улыбался и начинал смеяться, чтобы перестать замечать напряженную обстановку. Еще Артем рассказывал о будущем, о том, что хочет детей: двух дочек и старшего сына, о своих детских мечтах. Он говорил метафорами, боялся, что узнаю о нем все настоящее. Его пугает возможность быть таким же читаемым, как я сам.

Мы много пили, играли в приставку, обсуждали женщин и человеческие пороки. Но самым запоминающимся был ночной разговор на балконе в гостиной. Завидую, что у него в доме их несколько.

Я возвращаюсь в квартиру еле живым. Вымученным и опустошенным. И Кира стоит на пороге, собираясь уходить из квартиры. Я ничего не говорю, подталкиваю ее к выходу и направляясь в комнату. Замечаю, что ее желание забыть, вырезать, навсегда избавиться от этого мерзкого чувства всегда будет превыше моего, потому что она сильнее. Она храбрее и образованнее. Она любовь эту задушить готова, потому что верить в нее не хочет.

В последнее время мы много говорили, смеялись, болтали на тему пустяков и всемирных катастроф, думали о том, кем еще не бывали, рассуждали на темы дружбы и нишевойфилософии, потом снова шутили и смеялись. Но не признавались друг другу в любви. И скрывали ее так хорошо, так едва заметно даже для нас самих. Я слышал, как за окном рокотало небо, пока мы смеялись над своими чувствами. Молчание убило нас. Мы боялись всего, что может открыть истину, которую мы скрывали друг от друга.

И мне хотелось бы верить, что однажды я успею обернуться на несколько секунд быстрее, успеть поймать ее взгляд и произнести:

— Я…

— Тебя…

Люблю.— Ценю.

Потому что так проще.

Я сажусь на мятую заправленную Кирой кровать, вдыхаю свежий воздух, сочившейся из приоткрытого окна, наблюдая за июльским рассветом, и чую запах ее шампуня. Она спала здесь все дни, что меня не было. Настолько ей было одиноко.

Мне хотелось бы залезть ей в голову, понять мысли и идеи этой девчонки, увидеть то, о чем она так долго не говорила, скрывала и боялась, но, когда она заходит в соседнюю комнату, садится около стены, тихо всхлипывает, я продолжаю молчать. Это невыносимо: видеть человека в таких мучениях, которые ты доставил ему сам. Но еще больнее: осознавать это и ничего не смочь сделать. Я выхожу из комнаты, открываю ее дверь, смотрю на испуганную и грустную мою девчонку, сажусь рядом с ней, сжимаю ладони и произношу:

— Я хочу тебя спасти.

Она вытирает остатки слез, неискренне улыбается и спрашивает:

— Мы убьем друг друга раньше, чем сможем полюбить.

Что-то изменилось в этот день. Я впервые перестал бежать от проблем, попробовал посмотреть им в глаза и увидел блеск в голубом океане, что глядел мне в ответ. И все я сделал, чтобы через десять лет на мою любовное письмо получить от нее: «Кто ты? Тебе перезвонить?».

Я вспоминаю Иру все чаще, потому что она напоминает мне Киру. Такая же светлая, добрая и нежная, с характером и любовью, с заботой о мире и своей натуре. Но все-таки было у них отличие: Кира сквозит болью, она буквально издает изнутри это понятие, дышит им, передает другим и пытается сделать так, чтобы окружающие считали ее грусть, Ира же боялась говорить о своих мыслях, считая их неправильными и дурными. Я жалею, что силком не забрал ее из Питера, не перевез себе в Москву, не помог встать на ноги после тяжелого детства. Но я бы не смог. Не смог ее полюбить так, как она этого желала, потому что это уже не было дружбой, как бы сильно я не пытался это доказать. Даже представлять не хочу, как ей было наблюдать за мной на вечных подростковых вечеринках, когда я целовался с девчонками, сжимал их пухлые тела в своих ладонях и думал о похоти. Я не знал, что она меня тоже никогда не полюбит так, как я этого хотел.

Совет дня:

Не сделать так, чтобы добро отвернулось от тебя.

***

Это нельзя объяснить словами. Я про то, какую сильную привязанность можно испытывать к человеку, даже не зная его душу. Тебя тянет к нему, будто красной нитью адресовано послание.

Во мне навсегда останется та частичка воспоминаний, где я была счастлива. В моих мечтах мы были такими сильным, какими сейчас никто не смог явиться. Мне грустно, что на вопрос:

— Счастлива ли ты?

Мне приходится отвечать:

— Спроси что-нибудь другое.

Это всегда страшно— приходить к нему в комнату, жалобно прося разрешить остаться на ночь, целуя уставшие глаза и кладя руку на его ладонь. Это все происходит в попытках уберечь себя от ненужного признания. Если бы у меня была возможность не думать о его чувствах, я бы никогда не задавала себе извечный вопрос:

— Нужна ли ему я?

Но когда он обнимает меня со спины, кладет мягкую ладонь на талию и прижимается ближе, я чувствую, что не нуждаюсь в ответе на этот глупый вопрос. Мне снится, что волчонок, давно повзрослевший, повторяет мою судьбу. Сбегает из дома, отдаляется от стаи, больше не воет на луну и не рычит, когда видит неизвестных прохожих влесной чаще. Я вообще узнаю этого взрослого волка-одиночку только по характерному шраму на щеке. Он был совсем малышом, когда это случилось. Во сне я подхожу ближе, тяну свою ладонь и ощущаю, что больше не нужна ему. Я сажусь рядом у логова, поджимаю колени к груди и говорю:

— Я тебя не обижу.

И он выползает из своего дома, грустно глядит на меня и ложится рядом. Я глажу его затвердевшую шерсть, целую горячий лоб и постоянно повторяю, что он нигде не ошибся. От того чувствуешь самым сердцем, не убежишь. Даже если ты олимпийский чемпион по бегу на длинные дистанции.

— Моя мама…,— он скулит, сквозь слезы и мольбы о помощи я слышу знакомые слова.

— Волчонок, она умерла, — но как еще объяснить маленькому раненому щенку, что он уже вырос?

Я ложусь рядом с ним, сворачиваюсь в калачик и думаю о самых чудесных моментах его жизни. И пока я думаю об этом, беды обойдут меня стороной. Природа начинает успокаиваться, деревья уже не шумят под натиском северных ветров, а желтая трава начинает зеленеть в преддверии апреля. Пока я смотрю на это всё, мне не страшно. Главное, не оборачиваться, не замечать, как глаза волчонка постепенно закрываются, не смотреть на то, как он тяжело выдыхает в последний раз и произносит:

— Теперь я буду другим.

Он не упомянул, что его вообще больше не будет. Я проснусь в испуге и в поту. Игната в пастели не окажется.

Я не ищу его по квартире, нет смысла заходить в каждый затаенный угол в прихожей, потому что знаю, что его дома нет. Он сбежал. Выхожу из комнаты и чувствую, как начинаю валиться с ног. Хватаюсь за перила лестницы на втором этаже и пытаюсь удержать равновесие. Я чувствую, как моя любовь становится невыносимее. Это уже можно сравнить с раковой опухолью, потому что неожиданно, неспешно и убивающе. Хотя, с раком, наверное, ничего нельзя поставить рядом.

Мне не дает покоя идея, насколько сильно эта любовь может прогрессировать. Интересно, смогу ли я умереть от ее действий. Или он сам меня убьет.

Когда я иду по улицам столицы, осматриваю пейзажи и архитектуру вокруг, неожиданно для себя понимаю, насколько Москва пропитана действиями Игната. Он много рассказывал мне о том, почему больше не ходит на Тверскую, почему так сильно нервничает при виде родного дома, подъезда, этажа, почему терпеть не может здание университета. Я прохожу мимо бара, про который он говорил несколько раз. Одна из историй была в том, что он пьяный с друзьями стащил оттуда рога оленя, что висели на стене, приволок ко входу в квартиру мамы, постучал в дверь и убежал. На утро, конечно, эти рога пришлось вернуть, было стыдно и неловко, и больше в этот бар они не ходили. Вроде еще смех был в том, что тащить рога к квартире помогала одна из сотрудниц этого заведения, или эта была просто знакомая девчонка. Не помню. Я обхожу бар со всех сторон, прислоняю ладонь к кирпичным стенам и замечаю вывеску: «Закрыто». Видимо, обанкротились.

Я прохожу мимо мест, где когда-то проходила судьба и жизнь Игната. Он рос, взрослел, пил и напивался, буянил и тихо плакал в плечо Артема, стеснялся и снимал блузки девчонкам, целовался и снова напивался, снова кричал и выл, смеялся и исподтишка произносил запретные слова, извивался и жалил в самое сердце. Здесь была его молодость, его жизнь. Здесь— его душа. Я трогаю взглядом каждую улицу и аллею, про которую он упоминал в разговорах. Я хочу знать про него всего. Даже то, как он меня ненавидит.

Мне грустно, что я не застала его во всех жизненных периодах становления личности. Я бы хотела видеть его слабым и храбрым, без брони способного победить самого себя. Я знаю, что он не любит говорить о своих странностях, но я принимаю его любым. Особенно, пока он продолжает разрешать оставаться у него на ночь, когда страшные сны берут вверх над сознанием.

Проходя мимо школы, мимо его района, на станции Варшавская, я останавливаюсь и замечаю, как дети радостно бегают по площадкам, их родители общаются между собой, иногда расслабляясь и рассказывая друг другу очередную смешную историю о ребенке, как подростки нервно курят за старым расписанными маркерами гаражами и прячут пустые бутылки из-под алкоголя. Здесь прошло детство Игната. Он говорил об этом, когда дело касалось родителей. Сейчас он специально проезжает эту станцию, чтобы, не дай бог, оказаться в воспоминаниях.

Его нет рядом, но вот я вижу, как он встречает тетю Марину с больницы на выписке, в руках держит девятнадцать белых хризантем, обнимает ее за плечо и что-то шепчет, пока папа делает снимок на телефон. За углом он ждет Иру из школы, потому что та ходила переписывать контрольную по геометрии и снова сдала ее на два. Дальше они пойдут к нему в гости. Старая пятиэтажка выглядит нелепо и очень непривычно на фоне высоких зданий, окруживших эту местность. Жаль, что я не могу зайти в квартиру его детства, чтобы пощупать стены, посмотреть на плакаты, которые давали надежду в сложные времена, заглянуть в шкаф с дисками и найти там свою любимую игру или фильм, пообщаться с тетей Мариной о том, каким был Игнат в детстве, что скрывал и почему сейчас он кажется таким недосягаемым. Я не знаю о нем, как о личности из прошлого, абсолютно ничего, потому что он не любит об этом говорить, но теперь все его рассказы— это не просто отдельные сюжеты, а целая жизнь, складывающаяся из мест, где он вырос. Я осматриваю двор и сужусь на ближайшую скамейку. Мне кажется, что я начинаю скучать по сценарию его жизни, в котором меня заведомо нет. Был бы он счастливее, если бы здесь находилась Ира, а не я? На улице пасмурно, солнце ушло за тучи, а небо окрасилось в серый цвет. Я достаю телефон, вижу несколько пропущенных от Миши и долго думаю, перезвонить или нет.

— Тебя твой куратор ищет. Кира…,— его голос притихает, я слышу, что он спускается с лестницы и куда-то выходит, — Сегодня вторник. Что случилось?

Он встревожен моим отсутствием. Я боюсь, что он не поймет меня, поэтому отвечаю:

— Так странно себя чувствую, будто сейчас не лето, а октябрь.

— Это повод не приходить на практику? — он смеется, я в ответ— закатываю глаза.

— Это повод не объяснять свое отсутствие.

Я сбрасываю трубку, убираю телефон в карман и мечтаю, чтобы этот день закончился, как можно скорее.

Но его нет первый день, второй, третий. Я думаю, что он вернется нескоро, потому что это Игнат, потому что искать связь в том, что он говорит и делает— больше нет смысла. Я гляжу на календарь— 15 июля. А мы ничего не успели. Даже стать людьми— и то не смогли. Есть что-то в этом запретное и понятное только нам самим. Возможно, поэтому мы и стали такими разными. Обрезанные крылья не помогли нам стать сильнее.

Но, несмотря на мои ожидания, Игнат вернулся на четвертый день, толкнул меня в коридоре плечом, сделал вид, что не специально, и ушел в свою комнату. На практике мне сказали, что долгов становится все побольше, а времени— меньше. Пришлось остаться до ночи, чтобы успеть все доделать. Мишу я не встретила, потому что он закрыл практику быстрее и больше сюда не придет. Мы не успели попрощаться. От этого безумно грустно. Мне кажется, я ничего не успела. Было около одиннадцати вечера, когда я пришла домой, кинула белье в стиральную машину, села к стене своей комнаты и заплакала. Одиночество пробралось слишком близко. Слишком поздно звонить маме, это надо было делать до начала истерики.

Я стучала кулаками по своим коленям, поднимала глаза вверх, чтобы слезы не падали на губы, а катились по щекам и шеи, опускала руки, прижимала ноги ближе к груди, трогала свои волосы и пыталась истерить беззвучно. Игнат вошел в комнату, сел рядом, переплел наши пальцы и произнес:

— Я хочу тебя спасти.

Мысленно я усмехнулась. Как можно спасти пропащего?

— Мы убьем друг друга раньше, чем сможем полюбить, — это было мое первое признание ему, но, кажется, он не совсем понял.

Потом он положил свою голову мне на плечо, что-то прошептал, но я не услышала, и остался со мной до утра. Это точно не любовь, потому что смерть нельзя сравнить со светлым чувством, а потерю назвать счастьем. Именно поэтому Игнат все еще держит меня за ладонь. И как бы крепко он сцеплял свои пальцы в замок на моих запястьях, я все равно чувствую холод. Словно музыка больше не спасает от собственных мыслей по ночам. Словно это все бесполезное занятие.

Он лезет целоваться, обнимает крепчает, а я тяжело выдыхаю и думаю о том, что никогда больше не смогу стать такой же юной и молодой. Я не отвечаю на его тактильность, продолжаю наблюдать за бесконечным черным полотном, раскинутым на небе. Нежность таится в этих событиях, пока я не гляжу на них. Он отстраняется, снова берет меня за руку и говорит:

— Останься со мной.

Я ничего не отвечаю, встаю с места, смотрю сверху-вниз на человека, который только что пытался сделать меня своей куклой. Человек, который не способен на любовь, никогда не поймет меня.

— Произнеси это.

— Что?

— Произнеси!

— Что?

— Про свои чувства.

Он замолкает. Я тоже.

— Какой толк?

— А есть толк меня мучить?

— Ты сама себя мучаешь!

Мы разговариваем на повышенных тонах.

— Сядь обратно, маячишь только перед глазами.

— Не буду. Ты лучше произнеси.

— Что?

— Что?

— Произнеси!

— Да не буду я!

Мне кажется, я сама путаюсь, кто и когда говорит реплики, потому что его мысли неожиданно становятся моими.

— Или тебе нечего сказать?

— Есть.

— Тогда чего ты молчишь?

— Ты тоже молчишь!

— Мне можно.

— С чего бы?

— С того бы!

— Прекращай так себя вести, тебе не четырнадцать, чтобы вымаливать такие эмоции!

— Кто бы это говорил!

Я злюсь, он тоже.

— Тогда произнеси!

— Кира, прекращай, пожалуйста! А то я уйду.

— Тебе некуда идти!

— Это тебе некуда идти!

— Тебе!

— Мне?

— Мне?

— Тебе!

Хватит. Я путаюсь в ролях, в началах. Его голос теперь принадлежит моему сердцу. Моя душа теперь будет навечно говорить его ртом. Он встает с места, обнимает ладонями мое тело и говорит:

— Пожалуйста, признания нам ни к чему. Они только все испортят.

— Уверен?

— Да.

И мы ложимся спать. На моей кровати. На моих подушках. Накрываемся моим одеялом. Дышим в моем пространстве. И тут я понимаю, какую ошибку допустила.

«Я болен любовью. Смертельно болен. Какая-нибудь мелочь вроде перхоти— и я сдохну, как отравленная крыса». Генри Миллер.

Глава 12

Когда дорога заметена, а снег, падающий на шапки прохожих, заставляет мерзнуть и скрывать добрый взгляд от мира, ты начинаешь думать о немвпервые после разлуки.

Когда скучные лекции, преподаватели и неменяющиеся одногруппники велят тебе покинуть местное двухэтажное заведение под названием: вуз, где крылья уже не вырастут, а серые стены заберут тебя с собой, ты начинаешь думать о нем во второй раз. В третий— тоже здесь.

Когда мама спешит с работы, ведь ты пришла к ней в гости, она готовит самую вкусную в мире лапшу с курицей в сливочном соусе и печет ароматные булочки с сахаром, как когда-то делала твоя умершая бабушка, ты думаешь об этом уже в десятый раз и молишься всем богам, что когда-то это прекратится. Пытка своими мыслями— вот что есть настоящий ад.

А когда успокоительные таблетки не помогают, тревожность поднимается в несколько раз, руки и без того потные постоянно трясутся и складываются без надобности в замок, ты открываешь его страницу в социальных сетях в первый раз. И делаешь ты это в надежде, что там, на одном из постов, будет скрыта надпись: «Вернись ко мне! Я скучаю». Но ты глядишь на первую попавшеюся фотографию: его и какой-то девчонки, которую он целует в губы, выключаешь экран телефона и начинаешь рыдать. Выть и стонать от своего несчастья. И если кто-то еще хоть раз произнесет при тебе, что любовь— самый настоящий антидот всех проблем и ошибок, то врежешь этому человеку, потому что сама убедилась, что это неправда.

А когда наступит весна, пройдет год и несколько месяцев, ты выдохнешь, начнешь новую жизнь, потому что когда-то настолько устала от этой невзаимности, что выбрала решение: никогда больше не влюбляться, перекроишь свои выборы с нуля, построишь карьеру. Начнешь писать романы и глупые стишки, перестанешь задыхаться по ночам, вспоминать лето, когда было свободно, легко и ясно, что делать в случае ошибок. Ты со временем станешь обычным человеком. Без любви. Ее ты вырезала на ходу. Без жалости, которую не терпишь ни к себе, ни к другим. Без лицемерия и излишней ласки. Ты встанешь к зеркалу, обнимешь себя двумя руками и увидишь его. В своем отражении. Он тебя построил, сделал из тебя личность и отправил в одинокий путь странника. Это твоя отдушина— быть его незаменимой копией.

Теперь ты будешь ломать, как когда-то ломали тебя. И все дороги, абсолютно все, по которым ты идешь, чтобы забыть его, вычеркнуть, больше не думать, ведут к нему же.

И ты впервые начинаешь задумываться о том, что вы не успели сделать. В твоей голове вы провели вместе ровно тридцать одну весну, пока твоя смерть не разлучила ваши души. Я-то знаю, как ты страдала поздними ночами, пока ждала его домой. Но в твоей версии ваших отношений все было совершенно по-другому.

Сначала ты просто услышала признание вживую, без лести и мольбы произнести это вслух, чтобы успокоить свое сердце. Он принес твои любимые белые лилии, написал стих на бумажке, лежащий поверх цветов, и посмотрел в глаза так, как никогда ранее этого не делал. И ты поверила. Поверила, потому что все было по-настоящему и искренне. Так, будто ты не придумала это, а пережила.

Потом он рассказал всем своим друзьям о вашей внеземной любви. Действительно, на земле так любить— грех. И обязательно покажет всем им ваши лучшие фотографии, где вы вдвоем, где вы вдвоем целуетесь, где вы вдвоем целуетесь на фоне озера, где вы снова просто вдвоем. Они примут тебя в свою компанию, ты будешь счастлива. Немного, но будешь.

Впервые в жизни у тебя появятся настоящие друзья, которые будут звать тебя в гости и в кино, ждать после работы и дарить тюльпаны на женский день, поправлять прическу в самый важный для тебя вечер и говорить о том, насколько они дорожат этой дружбой. И парень. Тебя он будет любить больше всех.

Со временем искра пропадет, но взаимность и ценность в глазах напротив сохранятся, а значит, пора думать о свадьбе. Цветы, подарки, фата и белое платье. Теперь ты не просто невеста, ты жена. И дальше дети, пенсия, смерть. Дальше—неинтересно. Но первые пять лет запомнятся, как самые лучшие года.

Ты выдыхаешь, смотришь в окно, на то, как солнечные лучи играют с листьями деревьев и небольшими лужами после вчерашнего дождя. В своих мыслях ты провела с ним тридцать однувесну. Подходишь к зеркалу, видишь, как его руки лианами обвили твое тело, хмуришься и понимаешь, что вы провели вместе около двух месяцев. И то, чуть не убили друг друга.

И тут ты понимаешь, что будешь согласна наменьшее. Тебе уже не надо громких признаний, больших букетов белых лилий и кроваво-красных роз, потому что это пошло и неприлично, когда речь заходит о любви, не надо дурацкихвалентинок, сделанных своими руками на четырнадцатое февраля, не надо заботы и ласки, тактильности тоже не надо. Ты устала, опустошилась, не выдержала. Просто пускай он будет рядом. Даже, как друг.

Ты спускаешься вниз, застаешь его за просмотром очередного бессмысленного сериала встранной озвучке, садишься рядом, смотришь вперед, делаешь вид заинтересованного человека, чтобы понравится, но он выключает экран телефона и спрашивает:

— Хочешь прогуляемся?

И ты, конечно же, отвечаешь согласием. Положительно киваешь головой и уходишь собираться.

На улице июль. А значит, ты полна сил и энергии. Этого, конечно, все еще мало, чтоб тебя полюбили, но все же ты чувствуешь себя лучше, чем в январе. Он выглядит, как всегда, прекрасно. Наверное, любовь можно измерить не только готовностью прийти на помощь, но и чувством восхищения к обычным вещам или людям. Любовь можно сравнивать со многим, главное, не дойти до грани абсурда, когда жизнь будет зависеть от твоей пассии.

Вы идете в парк, он болтает о временах года, о мировых катаклизмах, о бытовых делах на день, о работе и своем прошлом, он говорит обо всем, будто это спасет его от признания. Он шагает быстро, тебе приходится постоянно ускорять темп, чтобы держаться с ним наравне. Иногда достаточно быть наравне, чтобы чувствовать себя лучше. Он продолжает говорить о своих проблемах, о том, как сложно, наверное, живется в Африке, и почему не стоит покупать евро. Ты всегда думаешь, что он тоже боится тишины, поэтому рассказывает так много об окружающем мире, но ничего— о себе. Но неожиданно он замолкает, трет запястье на левой руке, останавливается посередине аллеи и говорит:

— Там лодочную станцию открыли, хочешь погребсти?

Ты смеешься, потому что слово смешное. Он тоже смеется, хотя не особо понимает, в чем дело. Вам обоим эта секунда отдается беззаботностью.

— Спрашиваешь еще, — ты отвечаешь и начинаешь двигаться в сторону станции первая, потому что он все еще продолжает стоять на месте. Он оглядывает местность и подбегает к тебе.

— Мне так хочется, чтобы у нас было еще много времени, — ты понимаешь, о чем он говорит, и почему ему жаль, ты тоже понимаешь. Он потерял самое ценное— время, которое мог бы провести рядом с тобой. Но ты не злишься, лишь выдыхаешь и берешь его за руку, сплетая ваши пальцы вместе. В этом действие кроется мольба о спасении, которую вы оба тщательно скрываете.

— А если бы ты мог выбрать возможность родиться любым человеком из своего окружения, кто бы это был? — ты задаешь вопрос в надежде отыскать истину в его словах. Но неожиданно находишь правду в зрачках, которую он так долго прятал даже от себя.

— Я бы выбрал твою жизнь, чтобы иметь возможность проводить время с самим собой, — он смеется, и от странности ситуации добавляет, — Я же такой крутой.

Ты тоже смеешься. Вам снова весело, вы держитесь за руки, обнимаетесь на лавочках, говорите о чем-то незначительном, в животе расцветают новые лепестки спокойствия, но что-то в этом есть тревожащее твою душу. Что-то такое, о чем ты никому никогда не расскажешь.

— Давай откроем друг другу одну тайну, о которой не говорили раньше, — его голос напущен, тоже боязлив и опасен.

— Давай. Ты первый.

Вы подходите к речке, ты отпускаешь его ладонь, чтобы потрогать кончиками пальцев прохладную гладь воды и почувствовать природы на своей коже. Он повторяет за тобой.

— Я не говорил, но в детстве я настолько боялся, что мама уйдет от меня, оставит меня одного с отцом, что однажды перед ее работой я привязал ее какой-то грязной тряпкой к ручке входной двери. Она поначалу смеялась, не понимала, что я и в самом деле не собирался развязывать ее. В итоге, конечно, пришлось развязать, потому что отец начал кричать, но я думал, что в какой-то степени спасаю ее, — он заправляет прядку твоих волос за ухо, смотрит на солнечный полдень и садится на ближайшую лавочку.

— Иногда надо попробовать спасти, чтобы показать свою ценность, — ты смеешься.

— Теперь твоя очередь, — ты встаешь с колен, на которых остались впадины от песка, стряхиваешь остатки воды с рук и садишься рядом.

— Когда папа только умер, мама запретила ходить к нему на могилу, потому что боялась, что моя детская психика не выдержит такой нагрузки. Смерть вообще сложно выдержать. И где-то месяц, может два, я три раза в неделю вместо уроков сбегала на кладбище к отцу и проводила там почасов пять-шесть, рассказывая ему о своих планах, целях, мыслях, о друзьях и маме. Он был хорошим собеседником, всегда слушал… Не важно, — ты замолкнешь, понимаешь, что наговорила лишнего.

— Посиди пока, я пойду узнаю, можно ли взять на прокат лодку. Ты, как послушный песик, выполняешь его команды на ура. На улице светит солнце, в голове играет песня о детстве, о беззаботной юности и правде, что утаивают два глупых человека. Ты улыбаешься назло всем преградам, назло всем поражениям и потерям. Ты думаешь, что именно это и есть счастье. Он возвращается довольно быстро, показывает пальцем, где находится лодка и идет первый. И тут впервые осознаешь, насколько этот человек может убить тебя, а ты вынешь окровавленный нож, преданно и жалобно посмотришь в ответ на предательство и произнесешь: «Я думала, что ты убьешь меня по-другому. Нож в спину! Как банально!». И тебе станет обидно от того, насколько он внутри пустой, он ничего нового не придумал. Поэтому ты следуешь за ним на эту лодочную станцию и думаешь, как бы хорошо было бы не существовать в данной секунде.

Вы прыгаете в лодку, она качается из сторону в сторону, ловя удары от солнечных лучей, брызги воды и капли мокрого песка. Вас толкают от берега, он гребет веслами, пока ты задумчиво и романтично смотришь вдаль. Тишина и речные просторы делают свое дело: через пару минут ты уже готова раскрыть ему душу полностью.

— Игнат, почему ты решил позвать меня? —твой голос дрожит, ты улыбаешься и надеешься, что он не услышит в этой фразе преданность пса.

— Я слишком много делал не так за всю свою жизнь. Сколько у нас осталось? Дней десять? — он открывает календарь на телефоне, разочарованно поднимает взгляд на тебя и продолжает, — Да, даже меньше. Я хотел бы сделать тебя немного счастливее.

И тебе так приятно, что, вот, впервые какой-то человек обратил внимание на твою грусть и вечную апатию, приправленную холодом и недоверием к миру. Ты выглядишь для него красиво и нежно, твоя одежда идеально подчеркивает фигуру, а глаза выражают спокойствие. Но ты ведь совсем другая. Где твой подростковый бунт и амбиции?

— Какой-то странный ответ, но сойдет, — ты отвечаешь и оглядываешься. Он остановил лодку посередине реки так, что почти не видно берегов. Синее водное пространство под тобой заставляет немного трястись изнутри.

— Какое чувство ты испытываешь, а другие не понимают? — ты поворачиваешься лицом к нему, странно смотря в ответ, потому что вопросы с каждом разом все глубже и глубже. А ты, вообще-то, боишься близости с людьми.

— Иногда я плачу без причины. Люди не понимают, как можно рыдать, не имея на это веской проблемы. Но все же я продолжаю это делать и не могу понять, почему…

— Я заметил, — он ухмыляется и снова берет твою ладонь в свои сухие руки. Тебе хорошо. А потом он кладет весла на специальные деревянные держатели, зовет тебя ближе, прижимая к себе. И вы уже обнимаетесь. Ты думаешь, что судьба сделала все правильно, что сейчас тебе лучше, что прошлое больше не потревожит. Что ж. Это правда.

Яркие солнечные лучи играют с вами, даря надежду и покой. Раз это любовь, то почему тебе так плохо?

— А ты? Что испытываешь? — ты кладешь свою голову ему на плечо, чувствуя, как последние силы покидают тело.

— Страх.

— Страх?

— Я боюсь за то, чего еще не случилось, и, возможно, никогда не случится. Но продолжаю ждать этого момента, — он кладет свою голову на твою, прижимает тебя ближе и обхватывает руками за талию.

И тут понимаешь, что твое лето закончится 30 июля, на месяц раньше, в вагоне поезда на пути к Симферополю. Закончится на перроне прощаний, в прокуренной машины тети Марины, в его сладкомпоследнем поцелуи, в запахе этой квартиры, когда ты вдохнешь его в последний раз. Твое лето закончится в прощальном кивке и заметной полуулыбке. Все закончится, не успев начаться. Закончится в моменте стеснения, когда вы вроде бы захотите обнять друг друга, но не сможете, потому что гордые, сильные, независимые. И лето закончится, когда ты сорвешь со стены в своей комнате фотографию с ним, соберешь остатки вещей и выкатишь чемодан в коридор. Лето закончится сегодня. И ты уже про это знаешь.

Но оно продолжится. Потом. Где-то во снах. Ты не захочешь просыпаться, увидев знакомые карие глаза и взгляд. Тот самый взгляд, что когда-то тебя убил. Ты встретишься с ним на закате, на ярко-оранжевом закате пролетевшего дня, спросишь о том, что поменялось в его жизни, он пожмет плечами, выругается на окружающий мир и обнимет за плечи. Вот тогда снова наступит лето. Но это будет не скоро.

Выживут только мечтали.

— Это нормально, — ты отвечаешь и чуть-чуть отдаляешься от него, чтобы взглянуть в глаза. Он целует тебя в лоб, ты щуришься от солнца и смеешься. Звонко и ярко. Так, что у него в сердце что-то надрывается, когда он берет тебя за руку.

Вы выходите со станции, кинув лодку недалеко от берега. Вы не смогли дотащить ее до нужного места, поэтому несколько метров шли босыми по воде. В ваших руках кеды и сорванные из озера камыши. Ты счастлива. А он счастлив, смотря в ответ.

— Любишь сахарную вату?

Ты положительно киваешь и ждешь, пока работник намотает ее на деревянную палочку. Его пальцы бродят по поверхности дуба, он пытается опереться ладонью на его ствол, чтобы, наконец-то, ослабить хватку. Ты видишь, как его глаза начинают краснеть.

— Ты в порядке? — ты спрашиваешь и уже узнаешь правильный ответ по молчанию от него.

— Да-да, — его голос звучит для тебя эхом. Он встревожен, чем-то неожиданно расстроен. Ты слишком чувствительна к людям, ты эти эмоции воспринимаешь, как свои, выращенные внутри тебя.

У всего есть начало. У вас оно тоже было.

Поэтому вы плететесь к колесу обозрения, теряя равновесие на больших корнях деревьев. В руках вы держите сахарную вату и все те же два камыша. Ты хочешь его выкинуть, потому что рука неприятно пахнет, но продолжаешь хранить его рядом, чтобы не задеть чувства человека напротив, который эти камыши и вытаскивал для тебя.

— Когда я был маленьким, наши родители привели меня и Артема на почти разваленное колесо обозрения. После этого я ни разу не катался на нем, — ты чувствуешь, как что-то изменилось. Его голос полон тревоги. Может… Может только сейчас он понял, что лето закончится, когда ты уедешь?

— Если хочешь, мы можем постоять снизу и просто посмотреть на него, — ты смеешься, потому что тебе и, в правду, очень весело. Его взгляд полон любви, нежности и восхищения, поэтому ты соглашаешься остаться внизу. Вы держитесь за руки, словно это вас спасет. Глупые. Ты и сама это знаешь. А еще ты знаешь, что вы оба чувствуете не боль. Это что-то в разы хуже, прожигающееизнутри и снаружи. Это очень опасно— находится рядом.

Ты видишь, как чертово колесо сделало первый оборот. А значит, в твоем сознании произойдут перемены. Ты осознаешь, что твоя любовь всегда будет сильнее твоих амбиций. Ты решаешь произнести это вслух, но почему-то вместо мыслей ты говоришь:

— Чего мы ждем?

Ты сама удивляешься тем, что произнесла совершенно другое, но отчасти даже горда собой.

— Я представляю, что оно как-то влияет на мою жизнь.

— Колесо?

— Чертово колесо, — он отпускает твою ладонь, чтобы обнять. Теперь ты не можешь поднять голову и посмотреть за оборотами трясущихся кабинок, но так даже лучше. В его руках тебе лучше.

— Пошли домой?

И вы идете домой, потому что в этой квартире уже все понятно, легко и беззаботно. Там можно снова расслабиться. Сделать вид, что этого дня не существовало. Но вдруг, перед входом в подъезд, ты неожиданно понимаешь, что он так и не узнал про Мишу.

— У меня, кстати, здесь был друг, — ты тяжело выдыхаешь, думая, что перед уездом обязана попрощаться с Мишей нормально. Без обид, недосказанностей и злости. Чтобы все стало, как раньше. Все стало, как до дня знакомства и приезда в Москву.

— Друг? Не знал.

— Да! Самый настоящий! — ты начинаешь визжать от радости, только начиная осознавать, что это действительно был друг, — Но…

Ты не продолжаешь, он не спрашивает. И ты думаешь, что во взрослой жизни так и положено: не договаривать.

В квартире пахнет ароматизатором с запахом хлопка и оставленной на кухонной стойке кожурой апельсина. Ты устало вступаешь на пол и чувствуешь под ступнями воду. Ты глядишь вниз, замечаешь, как холодная вода затопила все пространство и бежишь в ванную. Оказывается, он забыл выключить кран.

— Слава богу, что воды по щиколотку только в ванной комнате, — он будто читает твои мысли, произнося эти слова. Ты закатываешь глаза и кидаешь ему в коридор ведро с тряпкой. Так вы проведете остаток вечера. Уставшая, с грязной от воды футболкой и шортами, ты решишь сделать перерыв, сидя на диване. Он продолжит виновато вытирать пол, иногда поглядывая в ответ.

И ты знаешь, почему он полон отчаянья. Твоймальчик полон разбитых надежд. Ты уже это проходила.

И ты знаешь, что случится с ним завтра, через пару дней, в момент твоего уезда и через три месяца после. Ты изучила каждый миллиметр квартиры, который напоминал о нем. Оставила тайные послание в виде забытой туши и помады, порванной кофте в углу шкафа и зажигалке, лежащей на подоконнике около двери, ведущей набалконе.

И знаешь, через что он сейчас проходит. Ему ведь тоже страшно снова открываться людям.

— Ну вроде все! — он падает рядом с тобой на диване. Ваши плечи соприкасаются друг с другом. Ты чувствуешь себя неловко.

— Надеюсь, в следующий раз ты будешь раз по пять проверять кран перед уходом.

— И я надеюсь, — он смеется. Этот его голос ты запоминаешь, переносишь в подкорки памяти. Ты вспоминаешь, как раньше каждое его прикосновение отдавалось огнем и ожогами на коже. Сейчас ты лишь тихо выдыхаешь носом и пытаешься подвинуться дальше. Но места не хватает.

— Я хочу тебя поцеловать, — когда он произносит это, ты вдруг вздрагиваешь. Потому что в твоем мире не принято спрашивать о таком. Да он сам научил тебя такому, нагло, без разрешения и нежности.

— Зачем ты говоришь мне это? — это очень по-детски, отвечать вопросом на вопрос, но тебе можно. Ты еще слишком ранима.

— Все должно было быть по-другому! — ты вскакиваешь, произнося эти слова. Ты приподнимаешься на локтях, наваливаешься весом на его тело и продолжаешь кричать:

— Ты должен был полюбить меня с самого начала!

Ну, что ты, глупая. Он никому ничем не обязан. Тем более, любить тебя.

— Я же не знал…

Ты расстраиваешься и первая припадаешь к его губам. Тишина обнажает все, о чем ты хотела сказать, но не решилась. Он властен, он прижимает тебя к себе ближе. Целует напористо и настойчиво. Он подминает тебя под себя. И вот. Ты уже снизу. Он трогает талию, задирает грязную футболку, что-то шепчет на ухо, что-то непозволительно пошлое. Он обводит языком твои кровавые ранки на сухих губах и целует. Целует. Целует. Мокро, безжалостно, игриво. Ты отвечаешь. Хватаешь остатки воздуха в перерыве. Он снимает с себя кофту, кидает куда-то на пол. Ты плавишься под натиском. Извиваешься. Выгибаешься в спине. Он проводит пальцем по позвонкам, чтобы у тебя пробежали мурашки. Ты отдаешь всю себя. Без остатка. Даже не задумываясь о том, насколько это может быть трагичным. Он тяжело выдыхает в твои губы, прерывается и спрашивает:

— Что будет с летом, когда ты уедешь?

Ты смеешься, потому что уже не уверена, чья именно это реплика, но отвечаешь:

— Оно закончится.

— Оно еще не начиналось.

Вы оба кривитесь в непонятном жесте и снова в темноте ищете губы друг друга. На душе становится легче, когда вы не разговариваете друг с другом. Ты вспоминаешь эти два месяца и хватаешь его за волосы, запуская туда свои пальцы.

Засыпаете вы тоже вместе, потому что поодиночке уже не вывозите этих эмоций. Он засопит быстрее, разложившись на краю дивана и закинув руку на твою талию. Ты попытаешься высмотреть звезды в окне, но ничего не получится. Поэтому ты привстанешь, откинешь его ладонь в сторону и выберешься из сильной хватки. Выберешься из нежности. На часах будет около полуночи, на душе будет тяжко. Ты запрыгнешь на подоконник в гостиной, при лунном свечении посмотришь на его тело, красивое лицо и растрепанные волосы, сделаешь глубоких вдох и вдруг поймешь, что оно ведь не имеет смысла. Ни любовь, ни искренность, ни наличие друзей, образования, болезней и открытых ран. Ничего не имеет смысла, пока он лежит на этом диване и мирно сопит в подушку. Звезды, раскидавшись по всему небу, будут освещать путь вместе с желто-серым лунным свечением. Ты приоткроешь форточку, чуть-чуть высунешь нос и почувствуешь запах свободы и прохлады. Все снова встанет на свои места. Все снова будто в начале лета, в начале 30 мая, когда ты только приехала проходить практику в Москве.

Ты спрыгиваешь с подоконника, в последний на сегодня раз смотришь на его силуэт и уходишь. Ровно также, как однажды ушел и он, оставив тебя в холодной и одинокой пастели.

Только на темном небе видны звезды. Может для этого тебе нужно столько проблем— чтобы увидеть ценность событий на их фоне?

Может вам и вовсе не надо проживать тридцать одну весну, чтобы научиться ласке, любви и нежности? Может будет достаточно простых поцелуев в лоб и ночных касаний в поиске его ладони ?

Ты прожила с ним больше, чем просто тридцать одну весну. Ты прожила с ним лето и вечность.

Глава 13

В мире существует 7 правил, следуя которым жить станет немного проще:

1.Когда уезжаешь из его квартиры, не забудь забрать абсолютно все вещи, чтобы не дать себе намека на возвращение.

Кира осматривает несколько стопок с вещами, раскиданных по поверхности комнаты, лениво убирает их по пакетам и засовывает в чемодан. Уезд из Москвы хочется отложить на потом. Когда-то потом осознать это. Когда-то потом принять это. Когда-то потом уехать. Но не сегодня. Кира знает, что прощание удается грустным, если вы хорошо провели время. Но это осознание не помогает. Она садится на свою кровать, глядит на опустевшую комнату и произносит вслух:

— Неужели это вся моя жизнь?

И, в правду, неужели вся жизнь может уместиться в пару чемоданов? Она смотрит на время, хватается в испуге за голову и выбегает. Дверь с громких хлопком закрывается. Кира совсем забыла о том, что надо забрать выписку о прохождении практики.

Я чувствую себя как-то не так когда говорю о чувствах не только чувствахконечно я вообще неловкая так все говорят это как передача на шоу только я не главный герой может в кино снять надо бы вещи собрать надо бы маме позвонить надо бы о батончик еще и шоколадный мой любимый интересно Игнат будет его есть или мне его съесть ладно скажу что не видела никакого батончика так о чем я точно о любви сыграть могут многие а вот прожить ее прожить прожить как я сейчас уезд так плохо на душе будто бы камень какой-то упал или только повесился я еще не разобралась но было бы круто не уезжать интересно Игнат тоже будет скучать или так не очень надеюсь на первое что скучать будет но зная его. Кольцо.

Кира трогает пальцами кольцо, что подарила ему на день рождения, лежащее на кухонной барной стойке. «Создай себя сам»— символично, если разучиться читать. Девушка хочет оставить пару своих вещей в этой квартире, может, монетку еще бросить, чтобы точно вернуться.

Тут она нарушает правило номер один.

2.Никогда никому не доверяй. Может набить себе на запястьях эту фразу, повесить плакат на дыре в стене в своей комнате с этой надписью, научиться произносить ее на латыни. Главное, соблюдай.

Кира выбегает на улицу, иногда поглядывая на время. На улице светит последнее летнее солнышко, зеленые деревья склонили свою листву к лицу девчонки, черный асфальт расчищает дорогу от камней и сорванных ветвей. Тревога поднимается выше, когда она замечает знакомый силуэт на лавочке.

Я боюсь быть такой я боюсь что это все кем я могу быть неужели это и правда конец нет я сейчас буду плакать почему так больно неужели ему настолько не больно мне же больно мне кажется я теряю понимание этого слова надо будет вечером позвонить тете Марине договориться во сколько завтра выезжаем я боюсь боюсь страх ползет выше я его чувствую почему так плохо нет солнце перестало спасать даже эти дурацкие никому больше не нужные зеленые листья мне до ужаса боязно что мы больше не увидимся надо еще с Мишей повращаться оннаверное приготовил какую-то речь а он вообще знает что я уезжаю не помню так давно не писала ему маме тоже давно не писала я плохой человек блин камень на пути зачем о кто-то знакомый надеюсь это не Миша нет фух Ольга Михайловна.

— Я думала, что больше не встречу тебя,— женщина смеется и просит присесть рядом.

— Я так опаздываю! Я так хотела бы остаться здесь с Вами!

— Кирочка, я верю тебе!

И девушка падает от усталости на лавочку рядом.

— Вы бы знали, как я боюсь времени! Оно ужасно! — Кира злится и поворачивается лицом к женщине. Ольга Михайловна усмехается, думая, насколько девчонка глупа в жизненных трудностях, и произносит:

— Время на то и дано, чтобы жалеть о его утрате. Ты, кстати, послушала мой совет в прошлый раз?

Кира вспоминает: день рождения Игната, подарок, пламенная речь с издевками и ночной диалог после всего произошедшего.

— Не смогу ответить Вам, слишком запуталась, — голос девушки снова подставляет ее, выходит высоким и жалким. Голос ее запыхавшийся, с отдышкой и грустью. Она тянется к своей ладони, чтобы обхватить запястья, убеждаясь в реальности всего происходящего. Время ускоряется, не дает ей даже шанса на замедление и осмысление. Оно безжалостно и быстротечно.

— Кира, успокойся, — Ольга Михайловна трогает ладони Киры в надежде ее успокоить и оглядывает местность. Аллея, усыпанная зеленью и цветастыми флажками на линиях передач, вызывала спокойствие.

— Как я могу остановиться, если завтра уже уезжаю? — голос девушки ужасно продрог этой болью и обидой. Она вдруг поняла, что не существует «потом» и «завтра». Есть только «сейчас» и мимолетная надежда, что ты успеешь его поймать в свои пасти.

— Глубоко вдохни и оглянись назад. Все уже позади. Куда ты спешишь? — после этих слов Кира замирает в незаконченном действии, поднимает взгляд на женщину и отвечает:

— Я надеюсь, что запомню этот день в самых ярких моментах и деталях.

Ольга Михайловна не стала объяснять, что все у Киры будет: и удача, и надежда, и любовь. Только как раньше уже не будет. Она видит нервозность девчонки и решает промолчать.

— Можете дать мне совет перед тем, как уеду? — девушка встает с места, улыбается и тревожно поправляет сказывающуюся с плеча сумку. Ольга Михайловна виновато смотрит в ответ и говорит:

— Будь собой. Это многого стоит.

— Без меня на балконе, наверное, ему теперь веселей.

— А ты не думай об этом. И еще, Кира, — она произносит ее имя с нежность и заботой, она боится этого прощанья, — Будь осторожна. Не доверяй людям просто так.

Девушка кивает головой и осматривает аллею вновь.

3.Юность полная прощанья-

Истинное счастье мудреца.

В след кричишь им: «До свиданья!»,

С ранами на шее от глупца.

Кира бежит в направлении радиостанции, пытаясь уложиться в последние минуты до закрытия. Она не знает, встретит ли там Мишу, насколько он будет рад попрощаться с ней, но, по крайней мере, Кира попробует. Она показывает бумажный пропуск, написанный от руки и с печатью, проходит через турникет и в последний раз глядит через это маленькое окошечко, откуда проходят солнечные лучи, доставая до самых глаз. Кира выдыхает, снова трет запястье, где должна быть резинка. Не находит. Трет сильнее. Страх выше. Еще немного и она заплачет. Она поднимает голову, чтобы удержать капли.

А вдруг это действительно все чем я могу стать или кем неважно почему так сложно да здравствуйте да в последний раз почему ее так это волнует нет переобуваться не буду боже что происходит я быстро да уж точно быстрее чем ты тут будешь разглагольствовать о том что мыла полы неужели не понятно зато слезы прошли нет зачем я вспомнила это здание пропахло воспоминаниями я боюсь я боюсь а вдруг я облажалась и на самом деле это и было счастье я то думала что я живу в грусти а вдруг окажется что это было мимолетное озарение может мне книгу написать о том как справиться с тем что внутри нет кому я вообще нужна до свидания кто это вообще ну ладно прошел и прошел меньше вопросов где же офис этого придурка ой куратора боже это какое-то издевательство еще немного и я побегу в туалет слезы начинают накапливаться в глазах так плохо видно.

— Кира…,- она оборачивается и замечает Мишу, стоящего с папкой бумаг, сжатых в ладонях. Он подходит ближе и смотрит в глаза. Взгляд у него пронзительный.

— Я так рада, что мы встретились, — по щеке течет первая слезы, напоминающая о начале истерики. Кира смахивает ее подушечкой пальца и продолжает молчать.

— Я безумно рад, Кира! — Миша кидает бумаги на компьютерное кресло и прижимает к себе девчонку, чьи слезы остаются на рукаве серой футболки. Миша ведь тоже расстроен. Они перестали быть друзьями, даже не начав говорить об этом. Все закончилось слишком быстро. И невозможно скоро пришел конец.

— Неужели это и, в правду, обозначает мой уезд? — Кира жмется ближе, обнимая парня двумя руками.

— Если бы я знал.

Они стоят так несколько минут, пока куратор Киры с закатывающими глазами не проходит мимо, толкая ребят в бок и говоря:

— Нашли место! А ты, Кира, не хочешь бумажку взять?

Девчонка делает шаг назад и следует за мужчиной, снова забыв об этом. Миша садится на кресло и ждет. Преданно. Даже не оглядываясь на время. Минуты подождут, пока у них есть возможность поговорить и попрощаться. Еще немного и он сам заплачет. Будто не было тех двух месяцев, ему приснилось или привиделись. Он сам виноват в этой потере.

Кира вскоре возвращается и подходит к Мише, на этот раз они обходятся без объятий.

— Может останешься? Я поговорю с отцом, что-то придумаем. Хотя бы до конца лета! Еще месяц, Кира! Целый месяц! — и на миг девчонка действительно начинает верить в эти слова, но ее разбитое сердце уже не склеить, не починить, поэтому она отворачивается и тихо, чтобы самой, не дай бог, поверить в искренность своих же слов, говорит:

— Не начинай. Море меня ждет. Оно и тебя ждет, Миша. Приезжай.

Парень встает с места, обходит девчонку и поднимает ее подбородок двумя пальцами, чтобы увидеть заплаканные глаза. Пустой взгляд напротив испугал, но притянул. Теперь все будет по-другому.

— Я будто выдумала этот период. Все кажется ненастоящим.

— Мне тоже, — он отвечает лишь потому, что правила этикета никто не отменял. Так бы, Миша молчал весь диалог, чтобы лучше запечатлеть его в своей памяти.

— Мне пора, еще столько вещей собирать! — Кира падает ему в объятия, забыв о гордости и предательстве с его стороны.

— Юность нужна, чтобы ошибаться.

Перед выходом из здания они снова обнимаются. Молчат и сжимают дрожащие ладони друг друга.

— Пообещай, что в следующем году приедешь! Мы снова пройдем эту практику вместе. Мы снова сможем жить, — Миша отпускает Киру и ждет ее ответа.

— Обещаю, — Кира умолчит, что после всего произошедшего боится возвращаться. Ей не взлюбилась столица и один из местных жителей. Кира умолчит, что не приедет. Сейчас не до этого.

4.Все, что есть в тебе— не твое. Оно бывших друзей, партнеров, случайных знакомых, приятелей и родных. Оно никогда не было твое, поэтому не оглядывайся, когда решаешь порвать с кем-то связь. Все происходит верно.

Стеклянная банка падает на пол, разбиваясь на множество мелких осколков. Тетя Марина с ужасом хватается за веник и пытается сдержать тревогу. Кира разочарованно пытается пройти в зал, но женщина останавливает ее и говорит:

— Во сколько завтра у тебя поезд?

Девушка оборачивается на Игната и замечает, как он закрывает уши руками, что продлить отъезд, чтобы не слышать время, которое разделит этот мир на две необратимых части.

— В 9 утра, — Кира убеждается, что парень не слышит, и шепотом отвечает.

— Отлично! В 6 утра заеду за тобой, — тетя Марина подметает пол, и девушке удается проскользнуть внутрь квартиры. Она застает Игната, сидящего на диване с ноутбуком в руках, за работой. Он в последнее время постоянно занят. Кира старалась не тревожить его по пустякам. Но он неожиданно хватает ее за ладонь и смотрит на заплаканные глаза. И Кира начинает рыдать прямо при нем. Она падает на колени и чувствует, как храбрость и уверенность в завтрашнем дне пропадают. И происходит это на глазах Игната.

— Я знаю, что со мной было тяжело. Мне с собой тоже тяжело, — парень убирает ноутбук вправо и от себя и тянет Киру присесть рядом. Она слабая. Немощная. Она живой человек. Она тоже чувствует.

— Кира, прекращай.

Но, естественно, она лишь закрывает лицо ладонями и старается не издавать звуки всхлипов. Слезы продолжают течь по лицу.

— Как мне тебе помочь? — Игнат обнимает Киру левой рукой за плечи и постоянно повторяет: «Тихо, тихо». Будто тишина хоть раз их спасла.

— Пожалуйста, — голос Киры прерывается, потому что истерика не заканчивается с началом диалога, как девушка предполагала, — Я хочу…

Ей слишком сложно говорить об этом вслух.

— Что?

— Не забывай меня.

Игнат поднимает бровь вверх, потому что удивлен, потому что ошарашен, потому что ему до ужаса страшно, что творится в голове этой маленькой девчонки, раз она может думать о таких вещах.

— Я не смогу забыть тебя, потому что ты собранный образ моего воображения. Я не знаю, кто ты настоящая.

Кира вдруг понимает, что не сможет даже попытаться забыть эту квартиру. В ней она сохранила самые важные воспоминания. Она смотрит на сломанный край подоконника, думает о том, что не справится без этих мыслей. Тогда, в ту ночь перед ранним подъемом на пятую неделю практики, вырубили свет во всем доме. Игнат пришел поздно, пьяный, еле стоял на ногах. Кира вышла со свечкой, сообщила ему о беде и взглянула на искривившееся от неяркого света лицо парня. Около глаза, на правом виске, красовался желтый синяк. Нижняя губа была разбита. Кровь, размазанная по подбородку и шее, также осталась на левой ладони, которой он вытирал лицо. Кира спросила о том, что случилось. Игнат ничего не ответил, лишь потребовал обработать раны, потому что скоро рухнет с ног от усталости. Девушка тогда съязвила, произнеся, что не от усталости парень упадет, а от количества выпитого алкоголя. Игнат этого не услышал. Кира села на подоконник, потому что лунное свечение все еще было ярче, чем дешевая свечка из магазина напротив дома. А парень встал перед ней. Он снял футболку, повернулся спиной. Девушка ахнула, увидев несколько больших, но не глубоких царапин. Кира не стала спрашивать. Она макнула кусок ваты в спирт и притронулась к засохшей на царапинах крови. Игнат вцепился двумя руками за край подоконника и от боли сломал его.

Кира оборачивается назад и видит зеркало в полный рост, которое они недавно купили с Игнатом. Смотрит на плед, что подарил один из друзей парня на его день рождения. Глядит на тряпки в ведре, которыми недавно вытирали воду на полу. На разбросанные в коридоре свои кеды, на ровно сложенные кроссовки Игната. На оставленные без зарядки джойстики от приставки, ведь недавно проходили новую игру. Вся эта квартира пропахла воспоминаниями. Жаль, что Игнат прав, когда говорит о том, что мы всего лишь музей того, что в нас оставили другие.

— Я ненавижу прощания, — произносит парень, все еще обнимая Киру.

— Но ты же останешься со мной ненадолго? Пока мне не станет лучше…,— девушка не уверена, на сколько сильно хочет его присутствия в данный момент, но продолжает говорить. Она боится, что не запомнит этот момент.

Мама мы так и не смогли понять друг друга он из этого мира с этой планеты он обитает в этой вселенной я же мимолетно заглянула в гости успев привязаться но так и не осознав что не будет счастливого конца я слишком много читала о любви в книгах чтобы поверить что это и есть то о чем страдают люди в романах надеюсь ты веришь мне мама надеюсь очень пожалуйста попроси прощения за мое рождение разве оно нужно было для такой боли и мучений разлук я не верю тебе мама забери меня обратно.

— Мне очень сложно…,— Игнат тоже не продолжает фразу.

— Поэтому ты должен уйти?

— Должен…

— Забери меня с собой! — Кира вскакивает с кровати и тянет парня на себя, но он продолжает сидеть на диване, смотря себе под ноги.

— Ты знаешь…, что я не могу.

— Что знаю?

— Что я не могу.

— Игнат, почему ты молчишь?

Кира не поняла, сколько, на самом деле, было произнесено в этом немом крике. Парень встает с дивана, смотрит на девчонку и уходит. Потому что он тоже не настоящий.

Девушка падает на пол, сворачивается в позу эмбриона и начинает скулить. Ей больно. Ее оставили и не приняли обратно. Слезы остаются следами на ламинате. Они будто прожигают тонкую кожу на щеках, напоминая о том, что…

5.Всегда надо верить, что дома тебя ждут любым. Сломанным, слабым, с трясущимися руками и слезами на глазах. Без надежд и мечтаний. Без целей и с огромной кучей проблем. Твой дом там, где тебя ждут.

Кира засыпает на полу, в точно такой же позе. Сил не остается, чтобы переместиться на кровать в свою комнату. Завтра она уже будет не ее. Девушка открывает глаза около трех ночи, смотрит на часы и лениво тянется к верху. Снова забыла позвонить маме. Она замечает на себе плед, которого при засыпании не было и аккуратно сложенную рядом записку. Кира подсвечивает листок бумаги фонарем с телефона и видит надпись: «Если понадобится помощь, я на втором этаже». Она кладет записку под чехол. Интересно, через много-много лет она вспомнит о том, про что здесь говорилось?

Она встает с холодного пола, трогает затекшую шею и вспоминает о том, что не собрала вещи, находящиеся в коридоре. Она плетется за пакетами, следом— в свою комнату, снова— за пакетами. Складывает(кидает) все в чемодан и надеется застегнуть его. Приходится садиться сверху, чтобы тяжестью веса придавить вещи.

Кира понимает, что не много потеряет, уехав из столицы, которая ей не по душе. Ей не страшно потерять красивые виды из окна спальни, уютные вечера в одиночестве на балконе, вкусный кофе и аппетитный сэндвич из забегаловки напротив радиостанции, игру в гляделки с Мишей на обеденном перерыве, свежий воздух в зеленой аллее. Ей страшно потерять себя. Она из-за этого переживает.

Кира выходит на балкон, смотрит на изредка проезжающие машины, начинающийся бледно-оранжевый рассвет, пьяных прохожих. Она чувствует июльскую прохладу уходящего лета. И это тоже страшно.

Больше всего на свете она тосковала по несуществующей любви.

Кира захлопывает дверь балкона и делает снимок комнаты, чтобы точно не забыть о том, что когда-то здесь были не только ее вещи, здесь была она и ее жизнь. Самая настоящая, если говорить про искренность.Она спускается вниз, фотографирует лестницу и сломанный подоконник, разбитую кружку и остатки яичницы. Делает фото зеркала в ванной и в зале. Снимает видео, в молчании и апатии пытается отложить все это в памяти. Агония не позволяет.

— Помочь спустись чемоданы? — Кира быстро выключает камеру, не успев сфотографировать коридор и положительно кивает головой. Игнат уходит в ее комнату, что-то произнося под нос. Он встал, чтобы попрощаться. Именно поэтому сейчас такая напряженная атмосфера.

Вот бы сейчас оказалось, что она перепутала при покупке билетов дату и купила на тридцатое августа. Или опоздала на поезд, не успев забежать в последний вагон. Игнат бы встретил ее с цветами на перроне, обнял, как будто ничего ценнее в руках не держал, и у них был бы еще целый месяц. Но, к сожалению, тетя Марина уже ждет внизу в машине, билеты несколько раз проверены и куплены мамой, опоздать не получится, потому что чемоданы катятся к выходу. Кира понимает, как безжалостно время, когда кончается. Когда оно так сильно ей необходимо, оно решает игнорировать важность ситуации.

— Ты готова? — голос Игната выводит из транса. Кира стоит на пороге выхода, на пороге новых перемен и возвращения в рутину.

— Нет, — девушка опускает взгляд вниз и хочет сказать «спасибо», но вырывается совершенно другое.

— Я хотел сказать…,— Игнат не успевает договорить, да, если честно, он даже рад этому.

— Игнат…,— Кира взволнована и ужасно разочарованна, — Я скажу первая. Я рада, что ты…,— слезы начинают течь по лицу, — Что ты! — голос дрожит, руки трясутся, — Что я!

Игнат не выдерживает и просто обнимает девчонку. Это работает лучше всех успокоительных.

— Я скажу первый, — он не видит лица Киры, но знает, что та улыбнулась, — Мы всего лишь дети этих разваленных зданий, — девушка отпускает хватку и смотрит в глаза напротив, не понимая, что Игнат скажет дальше, — Мы всего лишь потерянные люди грязной столицы. Мы сами себя воспитали. Улицы да аллеи возле домов. Наши друзья— тоже сломанные. Они не смогли бы нас спасти. Мы всего лишь отголоски тех, кем не суждено стать. Так что, пожалуйста, не вини себя. Не вини, что у нас ничего не получилось. Мы всего лишь попытались. Такое бывает.

Парень вытирает слезу, потому что речь такая, что ноги подкашиваются. Он сжимает губы, пытается не зарыдать. Как же больно врать самому себе.

— Кира, я прошу тебя! — звонкий голос отдается эхом по коридору, — Никогда не думай, что я смогу тебя забыть! Я не для этого оставил для тебя отдельное место в моей голове. Однажды мы станем счастливы. Я не знаю, увидимся ли мы еще раз, сможем дотронуться до разбитых костяшек на руках друг друга, провести ночной разговор, стоя на балконе многоэтажного здания, но я знаю точно, что мы будем счастливы. Вместе или нет, в одиночестве или в большой компании. Однажды мы станем настоящими.

— Меня дома ждет мама, — Кира сама не знает, какая логика в ее ответе.

— Она тебя любит. Дом— это всегда место, где тебя ждут.

— Мой дом— теперь в твоем взгляде, — Кира трогает фаланги пальцев Игната и поднимает слезящиеся глаза вверх, чтобы успеть поймать поцелуй. Их прощальный поцелуй. Парень целует слабо, не напористо. Всю свою несостоявшуюся нежность вкладывает в это действие и надеется, что Кира сможет забыть эти два месяца.

— Мой дом— там, где тебе будет спокойно, — Игнат тихо смеется и в последний раз целует в лоб. Кира хватает ручку чемодана, вытаскивает его за порог квартиры. Дверь с громким шумом захлопывается перед ее носом. Кира не знает, как себя чувствует Игнат, находясь теперь в одиночестве этого дома. Тишина сожрет все изнутри. Последний диалог был лучше любого признания в любви, произнесенного поздно ночью после большого количества выпитого алкоголя. Лучше всех эмоциональных сцен, которые описаны в книгах и сняты в кино. Лучше любого дальнейшего события этого года. И вдруг Кира, перед выходом из подъезда, в лифте, впервые понимает, что им не нужны были эти глупые признания. Они сделали бы хуже. Им надо было говорить. Много и не всегда в тему, но продолжать открывать рот в попытках спасти свои души.

6.Вкус удовольствия получаешь лишь тогда, когда заплатил за него внушительную цену.

В машине, как и в первый день, пахнет сигаретами, которые тетя Марина начала курить еще чаще из-за постоянной нервозности. А чтобы не нести в дом плохое настроение, она остается в салоне Фольксвагена на несколько минут: вдохнуть едкий дым и остановить время.

— Готова? — Кира оборачивается в момент, когда тетя Марина плюхается на водительское сиденье и улыбается, будто не было этих двух месяцев.

— Как там мама?

В течение двух часов женщина пытается растормошить Киру вопросами, глупыми и не очень. Но девушка опустошена. Она не замечает меняющихся пейзажей за окном машины, не пытаясь сконцентрировать взгляд на чем-то одном. Мысли не задерживаются. Летят. Не останавливаются. Солнечный вчерашний вечер сменился пасмурным ранним утром.

— Скучаю по морю, — Кира прослушала очередной вопрос.

— Я рада, что в мире есть что-то, что приносит тебе удовольствие! — тетя Марина полна энергии и скрывает свои вечерние желания пропасть из этого мира от усталости и накопившихся болячек.

— Даже если за это приходится платить?

— Особенно, если за них приходится платить.

На перроне тетя Марина прощается с Кирой, та остается дожидаться поезда в одиночку. Слышится гудок, веселая толпа направляется к выходу к железнодорожному первому пути. Кира смотрит вниз, замечает потрескавшиеся плиты у дверей, двигает ногой из стороны в сторону и начинает катить чемодан. Поправляет свои запутавшиеся волосы. На улице довольно прохладно, девушка жалеет, что не надела кофту. У третьего вагона сразу выстраивается очередь. Шум. Крики детей. Где-то слышатся голоса продавцов, скитающихся по станциям. Кира тяжело выдыхает и достает телефон в надежде, что билет всё-таки куплен на другую дату. А с другой стороны, она не знает, примет ли Игнат ее обратно. Очередь постепенно рассасывается, Кира подходит все ближе к проводнику, который просит ее паспорт. Она открывает страницу со своей фотографией, улыбается парню в синей форме и говорит:

— Жаль, что поезд не останется на этих рельсах. Ему обязательно двигаться?

Проводник усмехается, набирает что-то в своем телефон и отвечает:

— Не хотите возвращаться домой?

— Мой дом— здесь.

— Тогда успейте попрощаться с ним.

Кира кивает головой, делает шаг назад, чтобы успеть насладиться последним в этом году пасмурным деньком в Москве.

7.Не жалейте о прошлом. Вы больше в нем не живете.

Кира слышит, как проводники начинают звать всех пассажиров на свои места, ведь до отправки остаются считанные минуты. Кира топчется у входа в вагон, осматривает опустевший перрон и думает, что все это было не зря. Она вступает правой ногой в поезд, ставит чемодан у входа и говорит машинисту:

— Мне обязательно ехать?

— У Вас всегда есть возможность остаться тут.

Глава 14

Это очень весело, невероятно забавно и смешно, когда тебе говорят запоминать все мелочи, связанные с человеком. Это и, в правду, безумно красиво— помнить все, что когда-то говорил твой друг/брат/партнер. Это как читать перед сном одну и ту же сказку: знакомый конец, но середина всегда разная. А ты, оглядываясь назад, немного двигая шторы прошлого, понимаешь, что все эти воспоминания остаются с тобой не только во время дружбы/отношений/приятельства, но и после всех трагедий/разрывов/ошибок. Остаешься ты и горы непосильной информации от человека. Остаешься ты и твоя любовь к саморазрушению. Остаешься ты и дурацкий плеер, где скачаны около тринадцати ваших моментов. Некоторые из них звучат так:

Спасибо, что не оставил меня в одиночестве.

Спасибо, что сегодня не провел этот вечер с друзьями, мне ведь было так страшно.

Спасибо, что не целуешь мою сестру, это было бы ужасно мерзко.

Спасибо, что ушел, что сделал этот шаг первым.

И ты переключаешь пластинки, меняешь наушники, города, страны, чистишь уши два раза в день и постоянно ходишь по врачам, знакомишься с новой пассией, даришь цветы, принимаешь конфеты, проходишь новую процедуру под названием: «Удаляем мысли совершенно платно и опасно», надеешься, что поможет. А потом, во время того, как ты едешь на нелюбимую работу в автобусе или машине, из радио доносится еще одна фраза, смысл которой ты уже и позабыл:

Спасибо, что помнишь меня.

И пройдет много времени прежде, чем ты посмотришь на персиковое небо, глубоко вдохнешь аромат июльского месяца, в котором раз и навсегда закончилось твое лето, сделаешь последнюю затяжку своими легкими и воспоминаниями и уйдешь прочь. Неважно куда ты собралась убегать, насколько далеко и надолго, ты все равно вернешься. И он это знает.

И есть фраза: если в мире настолько темно, что хочется выколоть глаза, то вырви свое сердце, подними его в своих ладонях и свети. Иди и свети.

Как ужасно пошло звучит эта фраза в контексте происходящего. Было бы что вырывать. Было бы чем светить.

В том и проблема, что после прохлады июльского лета на месте сердца, чуть выше ребер, образовалась пустота. Тебе никак и незачем. И ощущение этого отсутствия настолько тривиально в жизни каждого из нас, что мы намеренно выбираем оставаться пустыми, лишь бы снова не чувствовать боли. Вселенная— дурак, раз еще не осознала сущности людей. Этой пустотой можно кормить всех голодающих животных, наваливая им остатки пищи в грязные и вонючие миски с заплесневелой и желтой водой. Но животные не наелись бы. Зато люди были бы счастливы. Недолго, но были бы.

И ты открываешь свой личный дневник, устало пролистываешь записи с того времени, боишься остановиться на секунду и заметить что-то большее, чем просто «люблю». Что-то такое. Что-то выжженное из пепла и сотворенное не людьми. Что-то ужасно волнующее, безумное, трагичное, абсолютно неуравновешенное. Что-то. Ненависть. Равнодушие. Плеер.

И улыбка у тебя уже вымученная, потому что слишком много говорила в последнее время. Думаешь, что душу надо закрывать навсегда, а то лезут всякие гады вовнутрь, вытащить их потом— целая история на несколько томов. Ты выглядишь дешевой копией пейзажа. Выглядишь удрученной копией Всемирных катастроф. Как потерянная флешка, где есть записи не только тринадцати песен, но и сотни, миллионы фраз, о которых ты позабыла.

Ты и есть мишень всех своих воспоминаний. Ты ненависть. Ты любовь. Ты ясность и трезвость ума. Ты никогда не сможешь вычеркнуть его из своей жизни. И даже за кромешной пустотой, что скрывала это за множеством ступеней и лабиринтов, ты смотришь на него щенячьими глазками, которые влюблены, отрешены и преданы. Ты бы душу ему отдала, без разницы, сколько остатков останется и останется ли вообще. Лишь бы все прекратилось. Лишь бы больше не вспоминать.

Открывая свой личный дневник, Кира смотрит в окно своей комнаты. Восходящее солнце последних моментов кажется спасением. Она теребит ручку в своих пальцах, пытаясь найти спокойствие в этом действии.

Любовь никуда не ушла.

Она стала частью меня.

Поэтому это ты виноват в своей боли.

Я осталась ничья.

Девушка берет в руки телефон, чтобы посмотреть дату. Аккуратно сложенная записка падает на пол. Кира странно оглядывается в поисках подсказок, но ничего не находит. Она берет в руки листок, разворачивая его двумя руками. «Если понадобится помощь, я на втором этаже»- гласит надпись. Кира усмехается, двигает правой ногой мусорное ведро ближе и выкидывает бумажку. Так, как сделала бы с воспоминаниями.

Все реже открывая дневник, Кира думала, что это поможет справится со своей головой,наполненной туманом и горечью, оседающей на языке. Только человек, познавший отчаяние и предательство, готов подойти к смерти впритык. Кира же тряслась перед образом смерти, потому что не смогла наполнить свою душу печалью сполна, чтобы освободиться от этих проблем. Она спрятала их под сердцем. Придумала пинкод, состоящий из его даты рождения. Надела крепкий замок из его слов и железных аргументов. И подумала: «так мне станет лучше». Лучше и вправду стало, потому что стало никак. Она заполнилась пустотой сполна. Таков был ее план.

Кира наблюдает за тем, как исписанные листы бумаги в дневнике уменьшаются, ощущая, что пустота завладела ее даже на тонких желтоватых страницах. Последняя запись: 12 августа. Кира еще раз смотрит на дату в телефоне и начинает писать:

Многое изменилось с момента…Смомента последний записи сюда. За окном ветром дует октябрь. Уже прошла первая половина месяца. Мне так жаль, что я больше не нуждаюсь в том, чтобы писать сюда глупые письма. Или не глупые. Не важно. Я больше не нуждаюсь в этом, в любом из двух вариантов. Мама говорит, что я очень изменилась после Москвы. Списываю это на усталость от рутины, которая там была. Про него стараюсь не говорить. Уже не горит. Не ноет. Не требует присутствия.

Наверное, стоит рассказать чуть больше про то, как я сейчас живу и насколько мое существование стало реальностью. В день уезда из столицы я стояла на перроне, болтая с проводником вагона. Он сказал, что я всегда имею возможность вернуться туда, где мне хорошо. Или остаться там, где комфортно. Но в последнюю минуту я все же вступила в поезд, закинула чемодан и посмотрела на то, как начинают меняться картины за окном. Я оставила в Москве все. Свою первую любовь. Свои начинания и амбиции. Своих друзей и наставников. Все осталось в прошлом.

Не знаю, насколько хорошей идей будет вспоминать это лето, но думаю, что от одного раза мне не станет хуже. С Игнатом мы больше не общаемся. Первые недели две я грела свою душу надеждой, что он обязательно позвонит или напишет, но вскоре я увидела очищенный диалог у обоих и заблокированный номер в контактах. Было тяжело. Было невыносимо. Я постоянно рыдала, терла свои запястья до появлениякрови и неглубоких ран. Боль проросла во мне. Она пропиталась сердцем, стала частью кожи и синяков. Я не могла избавиться от нее. Мама постоянно говорила, чтобы я больше гуляла на свежем воздухе, читала свои любимые книги и смотрела сериалы. Но я даже к морю перестала выходить. Вот настолько я отреклась от мира. Весь август прошел в страшной агонии. Я не то, что не хочу вспоминать его— психика не дает мне возможности вернуться туда, потому что заблокировала часть воспоминаний.

Сейчас все проходит намного проще. Я не думаю об этом, как о случившейся трагедии. Скорее, как о факте. Было и было. Ничего страшного не произошло. Игнат, для меня, стал частью истории этого лета. Не плохим и не хорошим. Обычным соседом, который иногда позволял проявить тепло и не выгонял из комнаты. Он вырвал мне сердце, а потом сказал: «почему ты такая бессердечная». Иди попробуй обменяй этот приз, идиот. Я хочу посмотреть, как его губы, искусанные и кровоточащие, повторяют мой август.

Я об этом не думаю также, как не думаю о всемирных потопах и экологических проблемах. Не потому, что не важно, и не хочу, а потому, что сил уже не хватает.

Из хорошего: в начале сентября начался сезон дождей, который обходил Крым несколько лет. Несмотря на вечный нескончаемый ливень, я ходила к морю, чтобы не оставаться наедине. Воды убили почти всю плантацию, заставили людей работать в два раза больше и добираться до полей почти на лодках. Ладно. Тут я утрирую. Но все же этот сезон подбил почти каждого жителя республики. Обычно я сажусь на берегу моря возле причала яхт и катеров, чтобы увидеть рассвет получше. Но сегодня я решила не подходить к волнам ближе, а спрятаться в небольшом лесу, откуда открывается чудесный вид на море. Подойдя к обрыву, я посмотрела вниз и увидела девчонку, которая пыталась поставить камеру так, чтобы сырая земля не провалилась под тяжестью штатива. Я обошла овраг с другой стороны, когда туман заполонил все пространство. Море было в двадцати метрах от леса, но я ничего не видела. Внизу я уселась на камень, стала ждать, когда туман покинет Джанкой. Наверное, мне не стоит писать о природе, когда в моей жизни слишком много поменялось. Возможно, дожди смысли с меня прошлое. Оставили пустоту.

Та девчонка, что была с камерой, подошла ко мне, попросила помочь с выбором места для съемки моря. Я в ответ посмеялась и сказала, что в туман она сможет снять только себя. И то, на расстоянии вытянутой руки. Она тяжело вздохнула и упала рядом со мной на камень. Я не заметила, как у нас завязался разговор, и почему я уже знаю, что она приехала сюда учиться на магистратуру с краснодарского края, почему выбрала именно этот небольшой город и зачем ставит штатив в туманную погоду. Я не сразу поняла, почему я рассказываю о своем лете, где учусь и почему выбрала журналистику, зачем моя мама каждое утро варит ненавистный ей кофе и целует меня в щеку перед выходом.

Так у меня появилась новая подругу— Ксюша. Если говорить про то, получилось ли у нее сделать фото в этот день, то нет. Но мы встретились после университета на буднях, и я отвела ее к любимому месту. Она была в восторге от красивых видов и моей утонченной, как она говорит, натуры. Но про Игната я не рассказала. До сих пор.

Мне кажется, это не та тема, про которую стоит говорить новым друзьями. Все, что было до этого лета— в их свободным доступе, но первые два месяца жаркого сезона останутся в секрете.

Я постараюсь писать больше и чаще, мой дорогой дневник. Но ты знаешь, как тяжело и болезненно мне даются воспоминания. Я постараюсь быть сильнее своих страхов и любви.

А то, что было у нас с Игнатом, я могу описать тремя словами: Ненависть. Равнодушие. Плеер.

Все не имеет значения. Ведь через год лето будет пахнуть точно также.

19 октября:

Мне кажется, этот день полон разочарования. Не буду забегать вперед, но хочу начать с мысли, что которую мне сказала Ксюша. Мы вышли из дома около восьми утра, чтобы дойти до универа пешком. На улице светило солнце, но холодный октябрьский ветер пробирался под мою легкую куртку. Я все еще не знаю, как дружить, что нужно рассказывать своим друзьями и зачем вообще делиться с ними своими секретами. Но Ксюша помогает мне в этом. Иногда я выгляжу подавленной, слишком грустной в понимании подруги, поэтому она делает мне какой-то сюрприз. Например, неделю назад она принесла мне три почти завядших тюльпана, сказав, что купила их в переходе у какой-то бабули. Я странно покосилась в ответ и подумала, что весь мир не достоин Ксюши. А две недели назад она подарила мне одну из своих игрушек детства, чтобы я не оставалось одна. Я ответила, что не могу оставаться одна дома, ведь мама по вечерам возвращается с работы. На это Ксюша посмеялась и сказала: «глупая». И я тоже рассмеялась.

Пока мы шли на учебу, я рассказывала ей о своем сне, решая как-то забить утреннее молчание, возникшее из-за недосыпа. Ксюша меня перебила и спросила:

— Мы ведь сегодня идем гулять?

Я остановилась, подозревая что-то неладное и положительно кивнула головой.

Когда ты повторяешь это действие, заменяя его ответом, мне почти хорошо.

— Ксюша, мы после пар почти всегда гуляем, сегодня что-то изменилось?

Она сжала мою ладонь в своей руке и спросила:

— Могу я тебя попросить?

— Не пугай меня! — я наигранно вскрикнула и вдали заметила здание университета, — Ты хочешь куда-то сходить? Или планы появились?

— Появились…— ответила Ксюша.

Короче, в это утро она пыталась оттянуть момент признания. Как оказалось, мальчик, который ей нравился, позвал ее на свою вечеринку. И та, конечно же, согласилась.

— Ксюш, у тебя с головой всё в порядке?— я испуганно оглянулась вокруг, чтобы никто не услышал нашего диалога, — Он же бегает за девчонками также часто, как ты…Как ты…- Я задумалась,- Как ты ешь!

— Кира, не неси ерунды!

— Да он просто хочет тебя использовать!

Я не помню всего диалога дальше, но мы немного разругались с Ксюшей, и мне пришлось, надменно закатив глаза, согласиться. Ну и ладно. Лишь бы она была счастлива.

Я запомнила, как пахло в этот день в нашей аудитории. Это был четвертый этаж, тридцать второй кабинет, сразу за поворотом направо, возле туалета. И пахло там… По-особенному. Как в июне. Как в той двухэтажной квартирке. Как пахло от… Прости. Просто именно тогда мне стало плохо, я выбежала из кабинета и направилась в туалет. Меня вырвало. Во рту остался едкий привкус желчи. Блевать было нечем, с утра я не завтракала. Рвало меня не едой, а остатками чувств. Я чувствовала, как желудок пытается выйти вместе с сердцем. Со стороны, наверное, жалкое зрелище. Я скатилась вниз по двери кабинки, закрыла лицо руками и услышала голос Ксюши:

— Что с тобой происходит?

Как объяснить человеку, что воспоминания не дают спать по ночам, а тревога перерастает в желчь.

— Ничего, — очень фальшиво и неискренне прозвучал ответ из моего рта. Я поднялась с пола, открыла кабинку и посмотрела на подругу. Ее испуганные глаза заставили меня упасть на пол. Сил не хватило даже на то, чтобы успеть опереться о ручку двери.

— Кира! — ее крик— последнее, что я услышала перед тем, как упасть в обморок.

Я не знаю, что было дальше, но около меня столпились целая куча народа и несколько медсестер. В общем, мама забрала меня с пар и отвезла домой. Она была напугана и произнесла:

— Моя Кира, что же с тобой происходит?

Это уже второй вопрос за сегодня.

— Ничего, мам, просто устала.

Глупая ложь. Я должна была понять с самого утра, что что-то идет не так. Не так, как было до этого. И по приезде домой меня снова вырвало. Уже не чувствами, а съеденной в машине у мамы булкой.

Когда солнце перестает быть надо мной, склоняясь ближе к горизонту, я выглядываю из окна и чувствую прохладу. Будто сегодня природа начинает цвести заново. Я не вижу моря, но слышу его прибрежные волны, бьющиеся об камни и острые глыбы. Пахнет свежестью и усталостью. Я беру телефон в руки, делаю снимок и отправляю его Ксюше. После этого она сразу же звонит.

— Кира, ты как? Я так испугалась, когда ты упала! Я думала, что все! Придется вместе с тобой уходить с пар. А ты же знаешь, у нас на магистратуре и так их мало, чтобы пропускать. В общем, — я теряюсь в быстро произнесенных словах подруги, поэтому включаю громкую связь и ложусь на диван в маминой комнате, — Ты как? Нужна помощь? Хочешь не пойду сегодня никуда и останусь у тебя с ночевкой? Мама приготовила пироги с картошкой, твои любимые. Или нет. Какие у тебя любимые там? — я смеюсь и понимает, что не успеет даже слова вставить, — Не суть. Я могу зайти в пекарню и купить такие, какие ты любишь. Ты же знаешь, с памятью у меня проблемы. Как думаешь, твоя мама не будет против того, что я приду? Хотя она меня любит…

— Стоп! — я не выдерживаю и начинаю говорить в трубку, — Погоди секунду!

— Кира, как ты?

Я закатываю глаза и закрываю форточку у окна в своей комнате.

— Если хочешь, то иди на вечеринку или как ты ее называешь. Я как раз хотела заняться домашними делами.

— Ты не обидишься? — голос у Ксюши звучал так жалобно, что мне ничего не оставалось, кроме как ответить:

— Конечно, нет.

Мы всегда врем. На протяжении дня примерно раз десять. Не потому, что хотим или нас вынуждают, а просто привыкли. Соврать, как настроение, скрестить пальцы на левой руке, когда речь заходит о настоящим чувствах, приукрасить вечерний поход в ресторан, чтобы не показаться скучным— стало для нас обычным делом.

— Может ты пойдешь со мной? Точно! Кира!

— Ксюш, нет, — у меня травма после посиделок с друзьями Миши в его доме.

Наверное, однажды я наберусь смелости и расскажу ей о том, почему я больше не хочу приезжать в Москву, почему имена на букву «И» так сильно волнуют мое сердце, почему я не хочу знакомиться с мальчиками и ложусь спать ровно до десяти вечера, почему я так сильно нуждаюсь в ее присутствии, почему отчаянно хватаюсь за любую возможность не оставаться наедине с мыслями и зачем я каждый раз убегаю на море. Но не сегодня, сегодня я не могу. И после осознания того, что в моей жизни навсегда останется что-то сокровенное, такое, о чем я не сумею рассказать близкому человеку, меня вывернуло наизнанку и вырвало в третий раз за день. Это мерзость. То, как я называю любовь рвотой. Меня тошнит этими бесстрастными воспоминания об агонии августа и жизнью в моменте в июне и июле. Ах, точно. Меня тогда убили.

— Кира, я не хочу, чтоб ты оставалась одна! — голос Ксюши звучит спасением, когда я прижимаюсь к холодной плитке в туалете и распускаю свои волосы.

— Ладно, только ненадолго, — я встаю с пола, хватаюсь за раковину двумя руками и слышу, что подруга скинула трубку. Пустота начинала неожиданно больно отдавать в сердце. Будто оно там есть.

Я вырезала из себя все эмоции, лишь бы стать похожей на человека. Я тот период вспоминаю с опаской, боюсь, что кто-то подберется ко мне настолько же близко, как он. И я не смогу сопротивляться. Я боюсьболи намного больше, чем желаю настоящей любви, поэтому я буду продолжать жить свою жизнь дальше. Его больше нет. Его никогда и не существовало. Это все выдумка. Детская сказка. Ненастоящие амбиции. Тогда почему по ночам все еще ноет под ребрами? Я возомнила его своим спасителем, кто же знал, что он даже плавать не умеет.

Я надеюсь, что однажды смогу рассказать об этом Ксюше, маме, да кому-нибудь. Но пока его имя все еще вырывается из моего рта с трагичным стоном и едва тихим «боже», я не представляю того, как все сложится. И стану ли я по-настоящему свободной, счастливой, любимой. Я всего лишь имитация чего-то большого. Всего лишь отголосок сотни таких же глупых вопросов и подсказок того, как существовать. Я последняя ступень перед чем-то глобальным и несуразным.

Мы всего лишь потерянные люди грязной столицы. Мы сами себя воспитали. Улицы дааллеи возле домов. Наши друзья\— тоже сломанные. Они не смогли бы нас спасти. Мы всего лишь отголоски тех, кем не суждено стать. Так что, пожалуйста, не вини себя. Не вини, что у нас ничего не получилось. Мы всего лишь попытались. Такое бывает.

Как же больно. Как же хочется вернуться назад.

Свет софитов бил прямо в лицо. Ксюша сжала мою ладонь от страха и громких криков незнакомых людей. Я спряталась за ее спиной и постоянно оборачивалась, если кто-то задевал мои плечи.

— Здесь так громко! — крикнула я подруге, наклонившись к ее уху. Она ничего не ответила и вывела нас на кухню, где музыка была чуть приглушенней. Квартира, наполненная толпой незнакомых людей, бьющей по ушам музыкой, странным запахом алкоголя и сигаретного дыма, что заставляли желудок выворачиваться и сдерживать порывы рвоты, шумными разговорами и яркими, постоянно меняющимися светодиодами. Голова ужасно кружилась, внутри ушей жужжало, глаза слезились.

— Тебе нравится здесь? — я еле различала голос Ксюши среди всех остальных. Я оглянулась, чтобы рассмотреть людей получше, но свет софитов помешал мне в этом.

— А ты как думаешь? — я демонстративно закатываю глаза, показывая свое недовольство. Ксюша в ответ смеется.

— Я пойду поищу Гошу.

— Давай, — я хлопаю ее по плечу и провожаю взглядом. На кухне возле меня стоит около двух патлатых парней и трех девчонок, которые вертятся вокруг. Они разговаривают, бьют друг друга по коленям от внезапного приступа смеха, целуются и держатся за руки. Одна из девушек поглядывала на меня весь вечер, пока я ждала Ксюшу.

Я не смогу объяснить, какие чувства были во мне в этот вечер. Но с самого утра я понимала, что сегодня что-то случится. Не плохое и не хорошее, я просто вдруг осознала, что прошлое всё еще тревожит меня. Те два месяца остались в моих воспоминаниях чем-то тревожным, ужасно волнующим и бушующим. Море так не бьется об скалы, как я— о свои мысли. Я снова оглядываю комнату и понимаю, что осталась одна. Музыка немного утихла, крики вокруг стали громче, а я возвратилась в реальность той же. Единственное, что я хотела— поторопить Ксюшу.

Я вдруг подумала, что бегством нельзя спастись от воспоминаний. И от этой мысли мне стало трепетно на душе. Я будто снова почувствовала жизнь на кончике языка, такую сладкую и манящую. Я начала дышать заново именно на этой кухне, где пахло сигаретным дымом, дешевым крепким алкоголем и похотью. Страстной, подростковой, необдуманной похотью. Если я не могу убежать от воспоминаний, тоединственное, что мне остается— научиться с ними существовать . И если в моей жизни будет что-то вечное, пускай это будут дни нашего с ним лета. Нашего лета с Игнатом.

Я удивляюсь, откуда в моей голове прозвучал его имя. Я оборачиваюсь на дверь, ведущую к выходу из кухни и вижу его. Он странно и с необъяснимым восторгом глядит в ответ. Мне страшно, я боюсь.

Он пришел.

Страх ползет выше.

Паника.

Взгляд цепляется за его глаза.

Я руками цепляюсь за подоконник.

Мне боязно.

Я ненавижу его.

Ненавижу. Ненавижу. НЕНАВИЖУ.

Я чувствую, как ноги начинают слабеть, как и без того потные ладони начинают скользить с поверхности подоконника, как к горлу снова поднимается рвота и остатки прошлого. Мне казалось, что я навсегда смогла позабыть о нем, пока не взглянула в испуганные глаза напротив. Он был все также красив, спокоен и улыбался. В легких кончался воздух. Мне казалось, еще немного и я задохнусь от переизбытка любви к нему.

Все, что я делала, чтобы забыть о его существовании, исчезло при одном его появлением.

По спине проходит холодок, и он явно не от ветра из открытого окна. Мурашки, ползающие по телу, заставили вздрогнуть. Он не говорит ни слова, а фразы из моего рта больше не вылетают. Они остаются в горле большим непосильным комом, царапая нежные стенки. Я чувствую себя неважной. Чувствую глупой. Я так долго бежала от этого странного ощущения рядом с ним, чтобы за один вечер все свои ничтожные попытки к бегству перечеркнуть.

Я отпускаю ладони с поверхности, делаю первый шаг вперед и, на удивление, не падаю, не теряю равновесие. Я толкаю его своим правым плечом с прохода и ощущаю прожигающий взгляд на своей спине. Глазами я пытаюсь отыскать Ксюшу, но понимаю, что времени медлить нет, поэтому выбегаю в подъезд. Разбираться с чувствами- не самое время. Его вообще нет.

И я понимаю, что приняла бы его обратно, лишь бы он сам этого захотел. Мне поэтому и стало страшно— я перед ним бессильна. Есть фраза, что от любви люди умирают. Но я жива, я дышу, я все еще существую. Да, больно, да каждую ночь ноет под ребрами и заставляет скрючиваться в позе эмбриона, чтобы заглушить чувства. Да, одиночество больше никогда не покидало меня. Но я все еще жива. Он мне не нужен. Я боюсь его. Боюсь того, что снова стану слабой и эмоциональной. Я себя перекроила заново, сделала дешевую подделку и вместо сердца в куклу положила кусок старого синтепона. Я не позволю ему снова себя разрушить.

Он стал моим помешательством. Моим личным сортом того, без чего я больше не могу дышать. Он оставил во мне себя.

Я выбегаю из подъезда. Холодный ветер пробирается под кофту. Куртку я забыла в той квартире. Черт с ней, сейчас не до этого. Надо быстрее добежать до дома, расплакаться у мамы на плечах и рассказать все, о чем так долго молчала. Лишь бы успеть. Лишь бы вырезать из себя все эти чувства. Выблевать остатки себя настоящей.

— Кира! — кто-то хватает меня за руку. Голос Игната раздает ужасным звоном в моих ушах. Я перестаю слышать и видеть. Все вокруг расплывается. Я чувствую мокрые капли, скатывающиеся по моим щекам. Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь и говорю:

— Не подходи ко мне!

Я дергаю рукой, но его хватка сильнее моих жалких попыток отстоять свою гордость.

— Я прошу тебя, давай поговорим! — голос у него такой манящий, запыхавшийся. Ладонь потная, с явными мозолями, то ли от игры на гитаре, то ли от турников. Рука трясется, но не отпускает мою.

— Ты уже все сказал! — я оборачиваюсь и вдруг вижу не взрослого сурового Игната, а маленького мальчика, у которого только что вырвали сердце. Он выглядит жалким, но не в плохом смысле. Его просто, неожиданно для меня, жалко. В глазах белым полотном стоит влага. Все тело бьется почти в судорогах, оно дрожит и ноет. Ему тоже больно. Ему тоже было больно эти два месяца. Он тоже боялся.

— Зачем ты приехал? — промямлила я, крепче сжимая ладонь, — Я только научилась жить без тебя!

Я плачу. Почти навзрыд. Голос писклявый и противный. Мне хочется, чтобы он исчез. Оказался фантомом или галлюцинацией от временной потери памяти. Я почти научилась дышать. Он все испортил. Снова. Я не могу. Мне очень плохо. Еще немного и меня стошнит. Его глупыми и уже ненужными фразами. Все это: признания, держания за руки, утверждения, вопросы и действия нужны не мне. Они были нужны той девчонке, что приехала с горящими глазами в столицу, хотела найти друзей и стать по-настоящему счастливой. А мне уже ничего не надо.

— Кира, я прошу тебя! — он делает шаг вперед, я пячусь назад. Мне страшно, что я все еще млею перед его глазами. Неожиданно, когда я перевожу взгляд вниз, он хватает меня за плечи и прижимает ближе к себе. Я не пытаюсь вырваться. Я пытаюсь насладиться последними объятиями. Он хватается за мою спину, пытается удержать равновесие. На своей макушке я чувствую неровное и нервное дыхание, исходящее от него. Он испуган.

— Игнат, меня мама ждет, — я отодвигаюсь от него, чтобы вырваться из хватки. Он устало смотрит в ответ и говорит:

— Я пойду с тобой. Я больше никуда не уйду от тебя.

Я закатываю глаза и даже не пытаюсь подобрать нужных слов. Мы плетемся по аллее вдоль небольшой трассы. Я считаю прохожих, падающие листья, камни под ногами, звезды на небосклоне. Я делаю все, чтобы не думать. Я пинаю остатки грязи белыми кроссовками, постоянно тереблю замок на молнии, дотрагиваюсь до склонившихся вниз веток деревьев, поправляю спадающие джинсы. Мне холодно. Но это все лучше, чем мысли. Около подъезда стоит один мигающий фонарь. Я начинаю считать его мерцания, освещающие наш путь. Я не оборачиваюсь и не смотрю в его сторону, но слышу шаги позади и тяжелое дыхание.

— Это твой дом? — голос Игната возвращает меня в лето.

— Да, спасибо, что проводил, — я решаю не смотреть в последний раз на его печальный взгляд, чтобы полностью не отдаваться надежде, — Пока, Игнат!

Я открываю домофонным ключом дверь, дергаю за железную ручку и останавливаюсь. Он ничего не говорит. Я даже толком не понимаю, что происходит. Я решаю, что имею право быть услышанной, поэтому задерживая ладонью дверь, я произношу, тихо, едва заметно для окружающих:

— Я научилась жить без тебя. Ты даже представить не можешь, насколько одиночество поглотило меня. А теперь, нагло явившись на порог моего существования, моих друзей, моего города, ты думаешь, что тебе все простительно, — после этой фразы я оборачиваюсь, вижу плачущего Игната и продолжаю, — есть кое-что, что нельзя прощать. То, что ты меня сломал. Еще раз спасибо, что проводил. Я больше не хочу тебя видеть.

Я захожу в подъезд, закрываю дверь, сажусь на степень лестницы и начинаю рыдать. Так, что потом на клетку выходит мама.

Однажды ты подумаешь, что любовь стоит того, чтобы вставать рано по утрам, заваривать кофе, смотреть на проезжающие мимо машины, где люди торопятся на работу, учебу, по делам и в больницы, любовь стоит, чтобы покупать в перекрестках завядшие тюльпаны и поникшее васильки, чтобы спешить на встречу и заниматься каратэ, чтобы покупать дорогие кольца и серьги, чередуя их с безделушками из местногоонлайн-магазина, любовь стоит всех благ и неудобств, стоит терпения и надежды. И ты окажешься права. Однажды ты выглянешь на лестничную клетку, откроешь два замка на входной двери, поставишь пепельницу на подоконнике в подъезде и начнешь дожидаться его. Он придет, грубый и уставший, скажет, что на работе целый завал и завтра не получится сходить в театр. Ты обнимешь со спины и спросишь что-то типо: «Ты меня любишь?». А он не ответит.

Ты подумаешь, что любовь стоит того, чтобы отказаться от всех своих друзей, родных, близких и учебы, любовь стоит глупых воспоминаний, царапающих твою душу изнутри, любовь стоит всех переживаний и тревог, объятий и поцелуев, любовь стоит свободы и счастья. И ты тоже окажешься права.

И ты снова задумаешься, что готова на всё препятствия, всю беспросветную тьму пройти в одиночку, выйти другим, сломанным человеком, лишь бы продолжать любить. Вот тогда ты и поймешь стоимость любви. Вот тогда ты и осознаешь, почему так отчаянно ищешь тишину с его голосом, почему пытаешься найти темноту с его глазами и отсутствие запахов с его одеколоном. Вот тогда ты и полюбишь свое последнее лето, свой последний рассвет и закат, свою последнюю надежду на преданность и отчаяние. Ты никогда никого больше так не полюбишь.

Любовь стоит того, чтобы ждать

Глава 15

Кира встревожена тем, что, куда бы она не пошла, откуда бы не решалась сбегать и возвращаться, где бы не проводила свои серые будни и последние секунды выходных, Игнат придет за ней. Он последует по пятам, лишь бы… А, собственно, Кира и не знает, почему он приехал. Он так долго старался делать вид, что девушки не существует, что она всего лишь плод его неокрепшей психики, что его приезд ощущается, как один из признаков галлюцинации от постоянного размышления о смысле жизни. Счастливые люди не думают о том, как справится с тем, что внутри. Счастливые люди не вспоминают свое лето с надеждой на его возвращение. Счастливые люди не приезжают тысячи километров ради своей несостоявшейся любви.

Кира выходит из комнаты, чуть не врезается в маму, что собирается на работу в коридоре под тусклым светом фонаря. Квартира, наполненная тревогой, поглощает остатки трезвости ума. Мама хватает Киру за руку и просит:

— Расскажи, что случилось с моей девочкой?

И она падает на пол, начинает закрывать лицо ладонями, чтобы самый близкий человек не смог усомниться в том, что с Кирой все совсем не в порядке. Слезы, падая на пол, оставляют тонкие соленые полоски на коже. Ладони трясутся от осознания того, что его голос, образ, внешность, повадки, тон разговора, неправильное произношение звуков, смех, шутки, грубость и агрессия стали частью ее мира. Она без всего этого больше не умеет существовать. Мама кладет свои руки на спину дочери и произносит:

— Однажды все придет на круги своя. Главное, в это верить.

Истерика Киры превращается в крик о помощи. Мольба о спасении больше не кажется детской выдумкой. Теперь это колит под боком. Девушка кладет ладонь на сердце, которое начинает биться сильнее. И замечает, что сердца-то и нет. Он его вынул, оставил в своих потных руках и даже не посмел зашить открытую рану. Теперь у Киры внутри— пустота. Упс. Как неудобно вышло. Как же ей теперь плохо живется.

— Моя девочка, хочешь я проведу этот день с тобой? — голос мамы заставляет Киру поднять взгляд наверх. Нежность с ощущением заботы теплится где-то внутри, но не выходит наружу. Ее тошнит этой поддельностью всего пережитого осенью.

— Что случилось? — мама падает на колени, чтобы оказаться с Кирой на одном уровне и убирает ее ладони с лица. Глаза опухшие, взгляд полный отчаяния, а губы дрожат. Зубы стучат друг об друга. Тело бьется в конвульсиях, пальцы пытаются нащупать свое сердце, завалявшееся где-то на полу. Мама вытирает слезы с щек, обнимает крепче и шепчет на ухо успокаивающие слова. Все бесполезно, пока Кира не убедится в том, что Игнат уехал и больше не вернется. Он все испортил: то, что так долго строила вокруг себя Кира. Все ее баррикады оказались слабыми, мысли— разрушающими, доспехи— бумажные, сердце— хрупкое. Он сломал все то, о чем Кира молила у Бога. Теперь она будет начинать заново, с самого низа. С самого начала.

— Мама, ты можешь пообещать мне, что все обязательно наладится? — Кира смотрит вперед, видит испуганные глаза напротив и думает о том, что сейчас произнесла глупость.

— Конечно, — ладони мамы ощущаются на лице теплом и уютом. Девушке больше не страшно, теперь она начинает понимать реальность, которую выстроила вокруг себя. Теперь она будет начинать каждый день заново.

Кира оглядывает коридор и понимает, что упала в истерике в одиночестве. Мама уже ушла на работу, неяркий свет был выключен, а значит, все произошедшее было вымыслом, небольшим глюком после бессонной ночи. Телефон неприятно вибрирует на кухонном столе, пока девушка пытается подняться с пола. Голова трещит, ноги не слушаются и запинаются обо все. Кира хватает телефон в руки, слышит знакомый разгневанный голос:

— Ты вообще где? Я уже минут двадцать стою под твоим подъездом!

Кира смотрит на экран, убирая его подальше от уха и отвечает:

— Ксюш, я уже выхожу.

Девушка выбегает из дома, забыв ключи, паспорт, зарядку, бутылку с водой, таблетки, ручку, тетрадку, совесть и сердце, лежащее под холодильником на полу. И в абсолютно рандомный, для Ксюши, день Кире захотелось смотреть на подругу чуть дольше обычного. Захотелось запоминать все детали, изучать прошлое, о котором девчонка не говорит, слушать интонации, считывать настроение по одному лишь тяжелому вздоху на глупый вопрос.

— Кому ты отдала себя без остатка? — Ксюша хватает Киру за запястье и начинает тормошить. Девушка устало поднимает взгляд и спрашивает:

— Ты вообще про что?

— Что случилось этим летом, почему ты никогда не говоришь о нем? Кто тебя сломал? Кто заставил остаться в другом человеке без мыслей?

Кира хватается за горло. Она чувствует, как ком воспоминаний поднимается выше. Дышать становится тяжелее. В легких неожиданно прорастают лианы, с шипами и желтыми листьями. Выбраться— невозможно.

— Ксюша…— Кира начинает задыхаться. Воздух больше не проходит в горло, в легкие, в кровь. Девушка облокачивается на подругу и начинает кашлять. Кажется, еще немного, и все органы выйдут наружу вместе с истошным криком. Ксюша обнимает Киру около входа во двор университета. Сегодня не было солнца, дождь заменил лучших друзей. Раннее утро сквозит несчастьем, о котором они обе решают умолчать.

— Я так долго пыталась закрыть дверь воспоминаний, что не заметила, что стою в подъезде уже второй месяц, — Ксюша на высказывание Киры лишь закатывает глаза и сжимает запястье сильнее. У Киры они худые, почти не ощущаются в ладонях подруги. Губы сухие, все в трещинах и кровяных подтеках. Костяшки на ладони содраны. Глаза наполнены влагой и выученной радостью. Щеки красные, под стать образу Киры.

— А это не тот парень, который вчера за тобой побежал? — говорит Ксюша и отпускает запястье подруги. Кира оборачивается. Отсчет пошел. Ей не верится, что она настоящая. Ей некуда бежать. Онждет ее у входа в университет.

— Я не приду на пары, — Кира обнимает на прощание подругу и, надеясь, что Игнат ее не заметил, убегает.

Никто никогда не смог бы понять истинных мотивов, что Игната, что Киры. Один постоянно убегает, пытается наладить связь с самим собой, спрашивает советы у друзей, иногда смешно шутит и истошно кричит в ванной от своей боли( будто Кира этого не слышит). А другая цепляется последними надеждами за свои воспоминания, пытается подружиться или хотя бы просто хорошо провести время, а когда этого не удается, начинает отдаляться и тоже сбегать. Это называется марафон своих желаний, где главный приз— отказ от мыслей. Интересно, кто прибежит быстрее: маленький инфантильный мальчик, не думающий о чувствах других, или странная девочка, что кладет весь мир не на ту чашу весов. Они понимали друг друга с полуслова, но им понадобилась бы целая вечность, чтобы осознать друг друга с полна. Прожженные эмоции стали обыденностью.

Кира старается не смотреть назад: ни на фасад здания, которое только что пробежала без отдышки, ни на свое прошлое. Ей больно. Наверное, этого достаточно, чтобы не ставить настоящий диагноз. Беззаботность ударила в самую грудь, оставляя после себя шлейф одиночества. Когда не думаешь о будущем, всегда так происходит.

Девушка останавливается около одного из домов незнакомого двора и поднимает голову наверх. Серые тучи заполонили все пространство, не оставляя место осенним солнечным лучам. Пожелтевшие листья водопадом остаются на земле, кружа в воздухе. Еще зеленая трава, которая забита камнями и остатками грязи под ногами, ловит последние теплые деньки. Кира переводит дух, осматривая район. Она вздрагивает, когда кто-то трогает ее правую лопатку. И девушка уже знает, кто это, зачем он пришел и какой тяжелый предстоит разговор. Она бы убежала, но сил не осталось. Она проиграла. В своем собственном марафоне желаний. Ей больше некуда бежать. Не хочешь принимать свою реальность? Хорошо. Тогда она постучит по твоей правой лопатке и задаст самый глупый вопрос:

— Ты как, Кира?

Девушка оборачивается назад, смотрит в глаза Игната и думает, что она всё еще пропащая. Это разрывало на части. Она все еще является его немой копией. Он ее выучил, показал, как поступает сам и как надо делать правильно, проявил любовь и заботу, приручил к таким мягким и теплым рукам. Теперь он обнимает ее невидимой тенью, когда она умывается рано утром и смотрит в зеркало. Он стал для нее тем, чье имя все еще всплывает в памяти, когда кто-то говорит: «А помните человека, который был, но его будто бы и не было?».

Кира видит ошарашенный взгляд напротив. Игнат молчит. Она поднимает свою руку чуть выше предплечья и ударят со всей силе по его щеке. За слабость. За это чертово лето. За невозможность спасения.

— Заслужено, — произносит парень и трет покрасневшую щеку руками, чтобы снизить боль. Его глаза сужены от неприятных ощущений, а ноги чуть-чуть согнуты в коленях.

— Хватит за мной ходить! — почему-то у Киры даже не возникает мысли, что Игнат может ждать друга возле входа в университет, или, вообще, приехать в Джанкой по работе или личной встрече. Она знает, что это не так по одному его взгляду. Изначально было понятно, что вовсе не работа заставила его оказаться здесь.

— Давай поговорим! — Кира начинает разворачиваться, чтобы убежать, но Игнат хватает ее за руку и продолжает говорить, — Если после диалога ты поймешь, что все кончено, значит так и будет. Я больше не окажусь на перроне этого города. Я вообще больше не буду в твоей жизни. Просто. Один. Разговор.

Девушка дергается в панике. Смотрит вниз. Кусает губы. Настолько сильно, что через пару секунд чувствует на кончике языка кровь. Игнат молчит.

— Ты так сильно сломал меня, что я даже не знаю…— голос пищит, больше Кире нет смысла истерить и строить из себя гордую. Он узнал о ней самое главное: ее все еще волнует это прошедшее лето.

— Я много чего в своей жизни делаю неправильно, но прошу…— он не договаривает, потому что сам не знает, чего именно он хочет. Какой конец ему нужен. И нужен ли вообще.

Море взволновано. Волны бьются об острые углы скал, скачут над песчаными берегами и оказываются обычной белой пеной возле камней. Дикий пляж наполнен шумом прибоя и недалекими лесными звуками. Ветер заставляет желтые листы падать быстрее, создавая круговорот на земле. Чайки, крича и ныряя под воду, создают ощущения одиночества. Только Кира и природа. Ну, еще и Игнат, что теплится под левым боком на мокром песке. Серые тучи нагоняли тоску. Кажется, сегодня вечером будет шторм. С грозой и громом. Кира научилась определять настроение погоды с самого детства, когда море неожиданно встретило ее ураганом. Тонкие колоски шуршат под натиском ветра и приближающегося дождя. Туман оседает на землю. Кира немного подрагивает от холода. Игнат снимает с себя теплую толстовку, накидывает на плечи девушки и жмется еще ближе. На дальнем побережье стоит небольшая деревянная постройка. Раньше туда сбегались ребята с соседних районов, но вскоре изба прогнила, верхние балки упали вниз. Теперь там переодически загорается свеча, что виднеется с берега, на котором проводит время Кира. Наверное, сторож или смотритель маяка напоминает местным жителям о том, что когда-то здесь была жизнь. Но из-за тумана сейчас не видно даже очертаний соседнего берега.

Девушка привела сюда Игната, чтобы показать место, в котором выросла, которое стало домом и убежищем на долгие двадцать лет. Парень не сказал ни слова, пока они добирались до морского побережья.

— Так и будешь молчать? — Кира кладет свою голову ему на плечо и думает, что хуже уже не будет. Она своей болью сыта по горло. Вставать по утрам, заваривать невкусный горький кофе, мечтать о счастливом будущем и измененном прошлом, вспоминать свою юность и наивность, есть сырники с малиновой начинкой, идти на учебу/работу/ по делам, не думать своими мыслями и, желательно, фразами. Кире не хочется делать это без Игната. Они познакомились, когда Кире было двадцать. Сейчас Кире— тоже двадцать. Но она не знает, как жить без него.

Телефон вибрирует, напоминая о том, что Ксюша и мама волнуются за происходящее с их девчонкой.

— Тот человек, которого ты полюбила во мне, это вовсе не я. Но я постараюсь быть таким, чтобы ты осталась, — Игнат выглядит подавленным, расстроенным и грустным. Можно подобрать множество синонимов, описывающих его состояние. Но не один из них не сможет передать взгляд, которым парень осматривает море. Черными и разгневанными волнами оно велит отойти от Киры, больше не прикасаться к ней, но секундная надежда всегда сильнее.

— С чего ты взял, что мне все еще это надо? Я полюбила тебя, как друга, ты ушел. Почему я должна была все это время ждать тебя?! — Кира переходит на крик, когда понимает, что все это время молчала. Не только сегодня, но и три печальных месяца. Мама иногда слышала тихие всхлипы поздними вечерами, даже пару раз заходила в комнату, спрашивая, как помочь. Но это все было бесполезным делом, пока любовь оставляла шрамы. Ксюша видела уставший взгляд и грустную улыбку подруги, даже хватала за запястья и произносила пламенную речь о том, что девушка может ей доверять, но это все тоже было бесполезно.

— Ты не должна была меня ждать, — ответ выходит скудным. Игнат открывает рот, чтобы продолжить говорить, но вместо этого начинает думать еще больше, так и не произнеся ни слова. Чайки начинают орать, хохотать, мяукать, скрипеть, плакать. Их крики доносятся с соседних берегов.

— Тогда зачем ты приехал?

— Чтобы узнать, что с тобой все в порядке.

— И все?

— Нет.

— Что же ты не написал ни разу?! Ни одного пропущенного звонка от тебя не было, даже глупого стикера не пришло. Я научилась жить без тебя! Пожалуйста, мне очень страшно. Я не хочу проходить это заново, — Кира убирает свою голову с плеча Игната и продевает руки в толстовку. Холод пробирается в самое сердце. Ой. Его же нет. Напряжение росло с каждой секундой, проведенной вместе. Девушка смотрит на чайку, пытающуюся поймать рыбу среди этих бьющихся в агонии волн, и говорит:

— После всего произошедшего. После всех пьяных поцелуев, неловких объятий и ночных разговор я хотела бы знать, что меня ждут.

— Я приехал за тобой.

Кира начинает смеяться. Ей, и вправду, очень смешно от осознания того, что они говорят на разных языках. Все бы ничего, только вот болит под ребрами, ноет и заставляет оставаться и слушать его дальше. Вырвать бы из себя эти гнилые никому не нужные чувства. Научиться бы жить в одиночестве, как раньше. И больше не бояться быть оставленной глупым мальчишкой.

— Кира, я знаю, что все это звучит бредово и не по-настоящему. Но будем честны, в нас самих настоящего и не осталось, — парень встает с мокрого песка, отряхивает грязные джинсы и смотрит на девушку, опуская взгляд вниз, — Ты уехала, так быстро собрала вещи, не оставила даже пометок о том, что это все было не выдумкой, что ты здесь жила. Помню, как ты громко закрыла входную дверь, выкатила чемодан в подъезд и вызвала лифт. С того момента пошел отсчет до осознания потери.

— Потери?

— Ты слушай, — Кира на это закатила глаза и тоже встала с песка, продолжая смотреть на волнующееся море, — Я сел к стене в прихожей, достал телефон и позвонил Теме. Мне было нормально первые два дня. Я не думал о том, что в соседней комнате тебя больше нет. Я случайно прислонился к двери, она открылась, и я увидел…— Игнат подрагивает на ветру, — ничего. Тебя там не оказалось. Потом прошла первая неделя. Я нашел себя пьяным, юным, в баре и совсем без друзей. Но самым ужасным было отсутствие тебя,— Кира смотрит на Игната, что говорит такие трепетные слова, и впервые за всю их историю верит ему. Он выглядит слишком отчаянным для человека, что решил соврать в своих чувствах, — Я так долго убеждал себя, что это пройдет, что ты такая же, как остальные девчонки, что на время поверил в это. Но, конечно, ненадолго. На вторую неделю я нашел себя уже трезвым, но не дома. Я постоянно был в гостях, лишь бы не возвращаться в эту квартиру. Я, прикинь, — Игнат смеется, — даже переехал. Я настолько не смог находиться там.

Кира не плачет, не считает его признание чем-то невыносимым больным. Она прошла намного хуже, она прожила теми моментами, о которых не сможет рассказать.

— На третью неделю я вернулся к работе, окончательно перевез вещи в новую квартиру, стал чаще видеться с приятелями и родителями. Но в октябре чувство того, что я все потерял, вернулось.

— Ты поэтому здесь? — Кира знает, какими вопросами и куда целиться при разговоре. Она выучила слабые места Игната, поэтому спрашивает так точно и по делу.

— Я здесь потому, что слишком много осознал. Твой уход стал для меня настоящим адом.

— Знаешь, Игнат, — Кира делает шаг назад, не поднимая взгляд на парня,- я не только с августа живу в этом аду— я с конца мая поселилась в этом болоте. Я не смогу тебя простить за каждый день, час, минуту, в которые ты причинял мне боль.

Они оба вымученные. Только вот Кира этой печалью настолько настрадалась, что больше не желает иметь что-то общее с парнем. А Игнат— всего лишь проекция ненастоящего человека. Он не смог бы понять девушку даже на несколько десятков процентов, потому что у него совершенно другие печаль и боль.

— Почему ты решил отталкивать меня с самого начала? — Кира задает этот вопрос и понимает, что внутри уже ничего не екает. Больно, обидно, досадно, грустно, печально, но уже не горит. Она вспыхнула, заискрилась, зажглась. А потом наткнулась на холод и безразличие, обожглась, потухла, оставила только горящий фитилек. Глубокие шрамы никогда не заживают, остаются некрасивые рубцы, которые напоминают о той боли, что не давала возможности спать и есть, гулять и быть обычным человеком.

— Почему? — Игнат немного усмехается, сейчас он понимает, что придется раскрыть свое нутро, показать то, кем он является на самом деле,— Потому что больно было. Ира не была центром проблемы, хотя по ней я скучаю до сих пор. Как привыкнуть к тому, что ее больше не существует?

Киру пробирает холодом, но она все равно старается поддерживать диалог:

— Она существует в твоих мыслях.

Игнат положительно кивает и продолжает:

— Потом была Оля, мне тогда было около девятнадцати. Потом Варя, тогда мне стукнуло двадцать. Потом вроде бы Люда или Люба, я даже не вспомню. Они все уходили, потому что не могли вытерпеть моих закидонов, поэтому я больше никому и никогда не рассказывал о них. А ты… Ты случайно узнала о моем детстве, о моей Ире, о моей болезни и страстях…— парень убирает руки в карманы джинс, смотрит на Киру и понимает, что как раньше уже ничего не будет, — Ты случайно оказалась в моей квартире. И мне стало страшно. Я этой болью настолько насытился, что легче было оттолкнуть тебя. Но сердцу не прикажешь, поэтому я все еще стою здесь, хвастаюсь за последнюю возможность получить хоть какой-то ответ и думаю, что все это заслужил.

Кира тяжело выдыхает и разворачивается, чтобы покинуть этот берег. Она верит Игнату. Верит каждому его слову. Но это все нужно не ей, а то маленькой и глупой девчонке, что летом приехала в Москву в полном и гордом одиночестве. Теперь она не думает о чувствах других, не жалеет и не зовет на помощь. Есть она и мама, Ксюша и универ, а вокруг них целый не посильный в преодолении мир. Больше никого не существует. Только маленькое отверстие, куда усердно пробирается солнечный луч, светит в сторону Игната. И Киру все еще это пугает.

— Ты даже не ответишь мне? — Игнат подбегает к девушке и трогает ее за запястье.

— Игнат, я сказала тебе больше, чем планировала. Так что да, не отвечу, — она вырывает свои ладони из его крепкой хватки, но не двигается места. Будто ждет, что он сейчас обнимет ее хрупкие плечи, она закроет глаза, моргнет, откроет, посмотрит на календарь, а там шестнадцатое июня, летний уютный вечер в двухэтажной квартире, чувство веселья и смеха, настоящего счастья. С детства нас учат путать любовь и насилие, прощать и быть искренними с теми, кто не заслужил нашего доверия. Но Кира слишком много взяла на себя. Теперь это не девчонка, глупая, неуклюжая и странная. Это целый мир, в котором не осталось места для лжи и предательства.

— Кира…

— Игнат, я стала для тебя шансом на осознание, шансом на то, чтобы все исправить и научиться ценить людей. А ты для меня— уроком по тому, как не привязываться к людям, — Кира этой болью сквозит. Ветер сдувает остатки сил, поэтому девушка все же разворачивается и начинает убегать. Ступни проваливаются в мокрый песок, оставляя после себя след.

— У меня билет! — кричит Игнат, пытаясь догнать свою несостоявшуюся любовь. Кира останавливается, смотрит вперед и делает пол оборота назад, спрашивая:

— Какой билет?

— Я сегодня уезжаю. Через три часа из Симферополя. Проводи меня на перрон, я больше не приеду за тобой. Даже не посмею написать.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Кира грустно улыбается и подходит ближе. Она берет ладонь парня в свою руку, переплетает пальцы и направляется в сторону выхода с берега.

Они взялись за руки в последний раз, на берегу шумного причала и морских прибрежных волн.

У них на двоих было одно проведенное вместе лето, несколько банок шампуня по акции, невкусные завтраки и обеды, заканчивающиеся одинаково плохо, несколько душевных разговор в квартирке на одной из станций метро столицы, около двадцати слов «бесишь» и десяти фраз «ты можешь не шуметь», пару моментов «спасибо» и «не возвращайся», у них было несколько совместных вечеринок, походы в кафе и рестораны, глупые шутки и совсем не смешные моменты, тихие всхлипы в душе под горячей водой и за стенкой соседней комнаты, один и тот же маршрут дороги домой и пару местных магазинчиков, слова «скоро», «навсегда» и «заранее», неразделенное ощущение свободы и спокойствия, любви и страсти, несколько дней молчания и одиночества, понимании смерти и жизни. У них был один на двоих билет обратно, на котором было написано имя Игната, хотя совсем недавно на перроне этого городка стояла Кира, вернувшаяся из Москвы.

Они не проронили ни слова по дороге к вокзалу, молча прошли осмотр металлоискателем, не заикнулось о том, что до поезда осталось больше часа, даже не спросили у охранников, где можно сходить в туалет и выпить горький американо с невкусной тоненькой пенкой. Они молча сели на лавочку на перроне, слушали шум проезжающих мимо поездов, крики прохожих, последние слова любви в речах влюбленных, прощающихся у входа в вагон, ругань стариков на молодежь, уезжающая с выходных на учебу в столицу или другие крупные города, слушали воспоминания о чайке и морских волнах, странный говор не местных жителей— туристов на курорте, не желающих возвращаться в серость рутины. Они впервые за все время слушали друг друга в молчании, слушали свое сердце. Кира в тайне от Игната надеется, что поезд не приедет, посадку отменят, скажут, что он перепутал даты. Игнат в тайне от Киры надеется, что девчонка все еще передумает. Он сжимает ее ладонь в своих руках сильнее и продолжает молчать. Ведь не бывает так, чтобы все заканчивалось, не начавшись. Это приговор— уехать, не узнав, что происходит на самом деле. Кира не кричит, не визжит, не истерит, она будто осознанно откладывает момент прощания. Жаль, что осталось двадцать минут. Она двигает мысль, как граненный стеклянный стакан на край своего сознания. Ждет, пока он сам полетит вниз, чтобы не сталкивать хрупкий фужер самой.

Они этот мир на двоих придумали сами, и сами все поломали. Киры больше нет на втором этаже квартиры, нет в прихожей у входа, где уже не валяются разбросанные кеды, нет ее длинных черных волос в ванне, нет ее шепота в глухих и темных местах одинокого дома. Ее больше нет в его мыслях. Она не умерла, но исчезла из привычных мест.

— Кира, хочешь я останусь? — Игнат непривычно тихо лепечет ей в самое сердце. Девушка тает, теряется.

Будем честны, Кире ведь не столько нужен Игнат, сколько спокойствие души. А с ним ей сейчас хорошо и комфортно, словно этого лета не существовало. Была бы возможность, она бы его привязала к себе, сшила большую кофту на них двоих, научилась жить в одном пространстве с кем-то и показала свой внутренний мир.

— Какой смысл оставаться, если твоя жизнь не здесь? — Кира отпускает его ладонь, встает со скамейки, подходит к экрану, где написано расписание поездов, и видит, как к вагону выстраивается очередь. Игнат не может не согласиться с Кирой, потому что его жизнь действительно протекает не здесь. Он любит Москву, он любит ее серость и многоэтажные здания, любит вдохновения и свободу, которыми полны странные беззаботные прохожие.

— Ради тебя я готов был бы перенести свою жизнь сюда, — парень тоже встает с лавочки, подходит к последнему человеку в очереди и жестом зовет к себе Киру, — но только не навсегда, конечно. Пока ты вуз не закончишь.

Девушка смеется, чтобы не заплакать. Разве так должны проходить прощания? Ей не верится, что это навсегда. Не верится, что он сядет в этот старый поезд, покажет билет проводнику, выйдет на своей станции под названием «Столица» и больше никогда в жизни не найдется в сердце девчонки. Не напишет, не скажет, как она его достала, не произнесет слова о смысле жизни и страданий. Не верится, что его больше не будет в существование Киры.

Очередь подходит к концу. Игнат протягивает паспорт и открывает в телефоне электронный билет на посадку в поезд. Проводник смотрит в глаза парня, потом на фотографию в документе и положительно кивает головой.

— Сколько еще до отправки? — спрашивает Игнат. Мужчина смотрит на время и отвечает:

— Десять минут. Если хотите попрощаться, можете встать левее от меня. Я вас запомнил, пущу в поезд.

Игнат благодарит проводника и тянет Киру за собой. Он смотрит вниз, видит трещины в деревянном полу. Видит ноги девушки, ее грязные кеды и запачкавшиеся из-за песка черные брюки. Он поднимает взгляд выше, хватает ее за плечи, прижимает к себе. Это не объятие. Это последний шанс на спасение.

— Только скажи, и я останусь, — Игнат сжимает Киру крепче в своих руках. Вдыхает аромат ее выветрившихся духов и надеется, что запомнит этот миг. Девушка понимает, что это не предательство и не ложь. Так бывает, когда вы перестаете существовать местоимением «Мы». Остаетесь «он» и «она».

Кира сдерживает слезы, потому что безумно хочется ответить: «останься, я без тебя больше не могу». Но вспоминая моменты боли, вспоминая все отказы и крики, которые эхом доносятся с прошедшего лета, все грубые слова, запинки, слезы и истерики, вои в пустоту и мольбы о помощи. Игната не было в самые важные моменты жизни. А когда Кира научилась жить одна, научилась принимать горькую таблетку под названием «реальность», он появляется. Появляется тогда, когда ей уже и не надо. Она не перестает его любить, не перестает скучать, даже находясь с ним рядом, не перестает дорожить и сожалеть о потерянном времени, она просто выбирает себя. А выбрать себя означает— остаться без него.

— Кира, я влюблен в тебя, — Игнат делает шаг назад. И все раздумья Киры о правильности решении разлетаются в прах. Она теперь ненавидит его за то, что он заставил ее усомниться. Против любви не пойдешь. Против любви все старые размышления, все попытки забыть и вычеркнуть, все возможность уехать и больше никогда не видеть человека исчезают. Она ненавидит любовь, слабую себя и глаза человека напротив.

Это было первое его признание. Это было последнее признание своей слабости. Он не дураки не лицемер, он слабый, не научившийся жить мальчик. И как на повторе старой заезженной пластинки он говорит эти слова и трогает пальцы Киры:

— Влюблен. Влюблен. Влюблен.

Девушка не сдерживает слезы, рыдает, улыбается уголками вниз. Больно. Боль тянет, ноет, щиплет, будто лимонный сок, попавший на открытую рану, цепляется, визжит. Колючее чувство утраты начинает подходит к горлу. Еще немного и Кира упадет на старый деревянный пол перрона и свернется калачиком, лишь бы он исчез из ее воспоминаний. Все было более менее( в пределах разумного), пока он не признался в чувствах.

— Игнат…— начинает говорить Кира, когда парень отпускает ее ладони и направляется к проводнику, почти вступая в вагон правой ногой.

— Что?

— Я тоже.

У парня глаза расширяются. Когда знаешь истину, все кажется правильным. Но когда тебе произносят это вслух, пока ты вступаешь в вагон поезда, который изменит этот мир на две половины, истина кажется глупой правдой, которую можно поставить под сомнения.

У них на двоих одна боль, несколько пачек обезболивающих и парацетамол. Смазанный поцелуй в уголок губ, невкусный покупной куриный бульон и вишневый компот. У них на двоих одна проблема— любовь, которые они благополучно потеряли на вокзалах разных городов. У него эхо тех самолетов, в странах и аэропортах которых Кира никогда не побывает. У нее эхо поездов, на станциях и перронах которых Игнат заранее опоздает