Модус Эффектора

Часть I. Иларий Глава 1. Прадед Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 2 (paraphrasis)

«Лучший способ предсказать будущее —

это изобрести его»

Теодор Хук

Часы хрипло пробили два ночи. В гостинойпослышалась отчетливая возня, и Иларий Бурмистров оторвал, наконец, уставшиеглаза от совершенно нечитаемого почерка пожелтевшей и изрядно потрепаннойрукописи. Если только можно было назвать рукописью пачку выцветших записныхлистков, местами размытых, местами истертых на сгибах, с ветвящимися в такуюубористую шуструю писанину строчками, что и язык автора угадывался с трудом.

Волнистые пряди тёмных, блестящих в пламени свечиволос читающего небрежно падали на высокий гладкий лоб. Длинные пальцы нервно,как испуганные паучки, пробегали по мелким строчкам снова и снова. Спатьхотелось нестерпимо, но рукопись не отпускала Илария, медленно и скупо открываясвое фантастическое содержание. За окном ровно шумел дождь, изредка постукиваяв стекло и наколдовывая густую, непобедимую дрему.

Возня в гостиной повторилась. Иларий раздраженновздохнул, отложил тяжелую бронзовую лупу и с наслаждением потянулся. Времяпролетело незаметно, тело затекло в однообразной продолжительной позе, передглазами поплыли зеленые круги. Зрение не могло больше справляться с такимнапряжением и требовало отдыха. Но раздражающий шум снова назойливо долетел доего слуха. На этот раз что-то упало и звякнуло. Решив, что это, вероятно,Елена, и ей, как и прошлой ночью, стало дурно, Иларий взял подсвечник ипоспешил в гостиную. Однако вместо супруги он обнаружил шевелящуюся у каминатень.

— Кто здесь? — Шепот его был тревожен и, услышавотчетливое прерывистое дыхание, Иларий поднял свечу повыше. В ту же секундунекто тихо выругался, а слабый свет придал ему форму и очертания. Более того —Иларий разглядел лицо. Зрелых лет, чуть смуглое, худое, скуластое и в очках. —И кто вы?! – В полном изумлении отреагировал он, но незнакомец снова шмыгнул втень.

— Т-с-с-с-с, — произнес он умоляюще, вытянуввперед руку. — Я прошу вас, не выдавайте мое присутствие. У меня к вам жизненноважный разговор.

— Постойте, а кто вас впустил?! — стараясь скрытьрастерянность, гневно продолжил допрос Иларий. — И что вы здесь искали?! Ведьвы определенно что-то искали.

— У камина я оказался случайно! Давайте пройдем вкабинет! — Незнакомец указал на полуоткрытую дверь, из которой только что вышелхозяин. — Ведь это кабинет, не так ли? Поверьте — дело настолько серьезное, чтолишние свидетели нам ни к чему! Я умоляю вас о терпении!

— Смело… Но с кем я имею дело? — более сдержаннопродолжил допрос Иларий и гость обреченно и тяжко вздохнул. — Представьтесьхотя бы! — В ответ незнакомец приложил ладонь к губам, дав в очередной разпонять, что разговор в гостиной не безопасен. – В дом вы как попали? Разве чточерез окно...

Иларий внимательно осмотрел окна гостиной. Все доединого оказались закрыты и зашторены. Конец ноября, он бы почувствовал холод.Однако мужчина согласно кивнул и снова умоляюще поднес палец к губам.

— Через окно? — растерянно повторил изумленныйхозяин, совершенно уже ничего не понимая в происходящем. — И оружие у васимеется, я полагаю? — Вместо ответа гость приложил руку к груди и так посмотрелна Илария, что тот ему отчего-то поверил. Он даже заметил в его глазах теньбесконечной горести. Иларий ощутил это ярко, болезненно и тут же отругал себяза бестолковость и поверхностность. — Ну... что же… Так и быть, входите.

Незнакомец тенью прошмыгнул в кабинет и застыл уписьменного стола. Что-то сразу же привлекло его внимание настолько живо, чтохозяин, заметив это, быстро накрыл разложенные листки темно-синим алхимическимпрактикумом в кожаном переплете.

— Надо же, какое совпадение! — со светящимся вовзоре торжеством заявил гость и беспардонно убрал старый фолиант с накрытыхИларием листков. — Я как раз по этому вопросу.

— То есть?! — Иларий нервно сгреб обрывки рукописиладонью, присев на старый продавленный стул. — Располагайтесь.

— Дело в том, что это моя рукопись! — Мужчинавесьма вальяжно опустился в широкое цветастое кресло и снова приложил руку кгруди. Видимо этот жест был частью его лексикона.

Лицо Илария помрачнело и сменило умеренноенедовольство крайним недоверием.

— Этого не может быть! — с холодной и надменнойулыбкой констатировал он. — Это родовое наследство! Авторство его принадлежитмоему прапрадеду, которому пришлось повоевать с французами, и которыйскоропостижно скончался в 1827 году!

— Разрешите представиться! — торжественно объявилгость и протянул хозяину руку. — Гавриил Павлович Загорский! Заместительглавного архивариуса Санкт-Петербургской научной библиотеки при Эрмитаже. И поневероятнейшему стечению обстоятельств — твой, Иларий, прадед!

Все только что услышанное Иларий ни на секунду невоспринял всерьез, а лишь иронично склонил голову набок и задумчиво улыбнулся.

— Смешно! — Он попытался рассмеяться иодобрительно покачал головой. — Стараюсь только понять — это английский юморили же французский? Судя по импровизации — французский, а вот по неуместности — так уж русский будет.

Гость не ответил. Последовала длительная пауза,прежде чем лицо его снова просветлело. Хозяин ритмично и нервно постукивалпальцами по "Алхимии".

— Супруга ваша в положении сейчас, — неожиданноперейдя на другую тему, снова ошарашил его назвавшийся прадедом. — И... на нее,а впрочем, и на вас тоже объявлена охота. Я явился, чтобы увести вас от этойсмертельной опасности.

— А вот это уже английский... — Иларий уперсяруками в колени и внимательно посмотрел на гостя. Несколько секунд он изучалего честный серо-зеленый взгляд и, вдоволь изучив, беспомощно и короткохихикнул. — Потому что я ни черта не понял! Вы... любовник моей жены?

— Я не смею говорить долго, — проигнорировав стольглупый вопрос, продолжил гость, — ибо меня могут обнаружить. И у меня маловремени. Но я повторюсь: тебе, дорогой правнук, твоей супруге и вашему будущемуребенку грозит смертельная опасность! И в первую очередь ребенку. Ты, Иларий,учёный человек и можешь меня понять, если постараешься, а не опрометчивоигнорировать мой столь не простой сюда приход.

Гость замолчал и поднял на хозяина полный вниманиявзгляд. Он словно ждал какой-то нужной ему реакции на сказанное, но казалось,что потерял уже надежду, а потому был бесконечно расстроен.

— И что же я должен понять? — поморщился Иларий,утомившись от этого бессмысленного диалога и придя к выводу, что человекнапротив — обычный сумасшедший. Он пожалел уже, что впустил его в свой кабинети что тратит на этот юродивый бред свое время и внимание. К тому же тип этотможет быть опасен.

Вместо ответа Гавриил достал из нагрудного карманавесьма странной, как заметил Иларий, одежды сложенный листок бумаги и,развернув, положил его прямо на практикум по алхимии. Текст на бумаге былпечатный, не письменный, в два абзаца.

— Перепиши это своей рукой и оставь здесь, —приблизив к Иларию напряженное лицо, тихо приказал гость. — Это прощальноеписьмо. Затем разбуди жену и скажи ей, что вам нужно срочно уехать. С собойвозьмите только самое необходимое. А еще лучше самое дорогое вашему сердцу.Потому что вы сюда больше не вернетесь. Я буду ждать вас здесь. Постарайтесь,чтобы ни одна живая душа, которая находится в этом доме, не видела и не слышалавас.

— Я не собираюсь этого делать, — словно и неслушая говорящего, раздраженно ответил Иларий, указав рукой на дверь. — И прошувас немедленно покинуть мой дом!

Словно подготовившись к подобному ответу, издругого кармана гость вынул черный тонкий предмет, похожий на затемненнуюстеклянную пластину и сунул её для чего-то в лицо Иларию. Предмет вспыхнулярким светом и прямо на стекле появились двигающиеся фигуры, знакомыекомнаты... Но очень маленькие и плоские. Как в зеркале или на фото. Там онувидел себя и Елену. Они о чем-то говорили. Это происходило сегодня днем, заобедом. Иларий прекрасно помнил яблочный компот в графине и куски рыбы в посыпаннойзеленью ухе. Но... почему это там — в этой штуковине?! И почему они такие маленькие?!Уж не чудеса ли он видит?!

Иларий отпрянул от предмета с картинками, как отпроказы и испуганно посмотрел на гостя.

— Узнаешь? — только и спросил тот.

— Как это?! — громко выдохнул Иларий. — Этосинематограф?! Да как же вы его туда поместили?! И отчего там я и Лена?!

— Ну вот и славно! — Гавриил мягко улыбнулся иприложил палец к губам. — Но умоляю — не кричи так! Ты, как я уже говорил,человек научного склада ума. И ты правильно все понял. Это такое кино.Остальное объяснять долго. Потому, прости, но я краток! Там, где подобноедостижимо — иная эпоха. Эпоха будущего. Я переместился сюда из 2097 года. И ядействительно твой прадед. И вам на самом деле грозит опасность. Да и мнетеперь тоже. Я рискую жизнью, чтобы спасти вас. А посему будь благоразумен. Ноесли тебе нужны еще доказательства… ты получишь их, когда вы с женой будетеготовы. То, что ты увидишь — многое объяснит. Вас отправят в будущее, но вменее отдаленное. Таков план. И тогда ты сможешь решить — вернуться или нет.Тебя никто не собирается спасать помимо твоей воли.

— Но вы сказали — я не вернусь!

— Ты не вернешься! — Загорский обреченно качнулголовой. — Потому что ты сам не захочешь этого. Я лишь введу вас в тоннель иприведу к месту назначения. Дальше пойдете по одному. И врозь! Она своейдорогой, ты своей! Я же — в свое время! Иначе вас могут обнаружить. Но куда бывы ни попали, вас обязательно отыщет наш сотрудник, объяснит дальнейшиедействия и состояние событий. Позже мы увидимся. Есть ли еще вопросы ко мне?

— А вы.. ты... вы как думаете — есть у менявопросы или я безмерно счастлив?!

— Можно на "ты". Что тебя смущает? —Гость сжал худые смуглые пальцы в кулаки и, поднявшись, нервно прошел к окну иобратно. Было видно, что он очень спешит. А может его просто раздражаетнепокорность хозяина? И вдруг совсем неожиданно:

— Будь по-твоему. Я расскажу о себе. — Иларийпочувствовал неловкость, однако, закинув ногу на ногу, искусственно, не тонадменно улыбнулся, ожидая начала повествования. — Ты читал наверняка что-то онашем роде. В частности обо мне, моих родителях. В воспоминаниях современниковможно найти кое-что. Например, у графа Шахворостова или лорда Уивера. Обискусствоведческой моей деятельности подробно написал Глеб Зубнов. А вот о моемдеде — Василии Ильиче Загорском, как о собирателе древностей и артефактов,табуированных для общества, упоминает Серафима Луко. И кто ее только просил?Табу на то и существует, чтобы обществу было лучше. Находятся же невежды, любящиехаос привнести. Но это все детали, коих много... О главном же вот что. Род нашне простой и даже не царями узаконенный. Он древнее. Предки наши в родстве справителями старого человечества были. И первоначально имели отличительные ихчерты, отчего не везде их почитали. В некоторых землях нас изгоняли. Вподдержку друг друга роды, подобные нашему, сплотились, создав общество вродовом поместье, которое весьма известно, и называть его я пока не стану.Прославилось оно благодаря нескольким фамилиям, приставленным блюсти это местокак приют для наших сердец и умов. Некоторые из родов, в том числе и наш, неслина себе еще одну печать, расцениваемую отчего-то как величие. — Загорскийскептически усмехнулся. — Хотя я бы так не сказал. Наша кровь и нашабиологическая информация были использованы в процессе создания некихчеловекообразных существ и других млекопитающих. Например, свиньи, собаки,дельфина. — Выражение лица Илария сильно изменилось с начала повествования, итень сомнения на нем весьма сгустилась.

— Я позволю себе вопрос, — с циничной усмешкойперебил он Загорского. — С какой целью это совершалось? И когда такоепроисходило?

— Это два вопроса, — Загорский улыбнулся. — Отвечутолько на первый. — Существа эти создавались с различными целями в тот период,когда Земля для людей доступна не была. Это цинично, но не более чем дальнейшиеэксперименты. Однако создатели кое в чем ошиблись. — Загорский с укором покачалголовой и брезгливо скривился. — Позже процесс все же усовершенствовали, и итогоказался блестящим! Побочные же виды, случившиесяв ходе ювелирной этой работы, оказались забытыми в тысячах исследовательскихучреждений.

— Они есть среди людей? — глаза Илария казалисьстеклянными. — Вы это хотите сказать?

— Отнюдь. Они среди приматов. Ты не представляешьсебе — сколько видов они бесследно уничтожили. Наверное, больше, чем осталось.Позже создавались особи намного выносливее первых, а главное — они стали похожина людей. Их задумывали воинственными, вчем-то даже бесчувственными, а потому создавали тысячами. Тьма живучих,физически выносливых существ с потребностью к борьбе и преодолению. Эволюция вусловиях враждебной пока среды сделала свое дело — остались самые сильные. Ониосваивали поверхность, став пионерами нового человечества. Но… от создателейпередались болезни, норов, дурные привычки. Передалось сострадание испособность анализировать. Всех лазеек для генетической информации обнаружитьневозможно — это изобретение не наше. Совершенно ненужные рудименты в стольцелесообразном деле. Исследования продолжились и открыли кое-что неожиданное.Удивительнейшее явление. Легкая внушаемость искусственных видов при одномусловии. Если внушающий представитель донорского рода. Можешь представить, чтоэто значит? Его команды действуют на них сразу, — Загорский рассмеялся чему-тоневидимому. — Ни они, ни он этого даже не осознают.

— Дайте сообразить... Те, чей биологическийматериал был задействован в создании этих особей, могли легко воздействовать наих сознание. Я прав?

— Абсолютно! Надо ли говорить что-то еще?

— Конечно! Природа такого воздействия?!

— Она мало изучена. Я же говорю, материя — это ненаше изобретение. Нам лишь ясно теперь, что все вокруг есть результат подобнойсознательной работы. Но представь себе, какие возможности открывались передобществом после столь красивого и неожиданного результата?

— О, да... Они захотели перенести это на всечеловечество? Я бы захотел.

— Захотели… И хотят по сей день!

— Так что же им мешает?

— Повторюсь: им неизвестна природа этого.

— А какая разница? С подопытными разве они задумывалисьо каких-то механизмах? Все просто получилось, без погружения в теорию.

— А здесь не получается.

— Да не может быть! — Иларий усмехнулся иотодвинув "Алхимию", взял со стола рукопись. Он пробежался постраницам взглядом, пытаясь что-то отыскать.

— Я знаю, что хочешь ты мне сказать... Моя работао частицах. Ведь ты забыл — это моя работа.

Иларий словно опомнился и виновато посмотрел наЗагорского.

— Это очень интересная работа.

— Вот ты ее и закончишь! Боюсь, что у меня на этоне хватает ни ума, ни дара.

— Как можно так... о себе? После всех регалий,посвящений и такого серьезного умственного труда. Грамотного труда... — Иларийбережно погладил старые страницы рукой.

— Благодарю. Но ты сделаешь это лучше. Поверь мне.

Загорский растерянно посмотрел на свой плоскийчерный предмет. Брови его недовольно сдвинулись.

— Рискну спросить… — выдернул его иззамешательства Иларий. — Вы хотите подчинить себе все человечество?

— Они. Мы помогаем. Но теперь это вынужденнаямера. Потому что в мире царит чужое влияние.

— Чужое?

— Ответа не последует, — тут же предупредилЗагорский. — Ведь на сотрудничество ты не идешь.

— Вы не все мне рассказали.

— Нет времени. Расскажу, когда дашь согласие.

— И все же... Свиньи, собаки, дельфины... освоениеповерхности… Что за мешанина? Хотите этим подкупить мой пытливый ум?

— Ты пойми еще вот что, — Загорский недовольнонахмурился и поправил очки. — Эти животные и многие другие не для вассоздавались! Вы никогда сотрудничать с ними не сможете.

— Сотрудничать?! Вот оно что... С этого и надобыло начинать. Значит свинья... Но мы же ее едим. — Иларий нервно улыбнулся. —Как же это так? Человечество употребляет наш родовой биологический материалвместо того, чтобы сотрудничать! Фу!

От такого примера черного юмора гость как-топомрачнел.

— Это остатки каннибализма, — нехотя, но все жепопытался объяснить он. — Рудиментарные пристрастия, оставшиеся от тех — первыхособей, если можно так сказать. В отдельных священных книгах подобное учтено иочень верно запрещено. Без должных объяснений, правда. Но они и не нужны.Обществу не стоит погружаться в детальное исследование всего происходящего.

— Откуда же у нас остатки каннибализма?

— Мы прямые потомки.

— Как же? — Иларий с сарказмом рассмеялся иукоризненно покачал головой. — А где же тот блестящий результат, о котором тыупомянул? — Загорский растерянно задумался. — Ты сказал: они исправили кое-что и результат получился блестящий! Где жебезупречные особи?! — Напряжение с лица Загорского сошло, но взгляд былхолоден. — Ах да, позволь угадать... Они не среди нас, они подле них? Так ведь?

— Вероятно! — обрадованно согласился Загорский. —Ты все верно понимаешь.

— Да нет, я думаю, что в этом вопросе вы мне недоговариваете. Ну допустим я поверю. Тогда объясните мне, как вы здесьочутились? Живой, здоровый и в расцвете сил?

— Путешествие во времени. Я кажется не упомянул,что наша организация обладает огромными возможностями как в области техники иполитики, так и в области финансов, если тебя это интересует...

— Но как?! — напористо, с горящими от возбужденияглазами перебил Загорского Бурмистров, получив в ответ испепеляющий взгляд. —Как вы сюда попали?!

— Так же, как ты отсюда выйдешь!

— А что вы искали у камина? Или может что-топрятали?

— Нет, всего лишь не рассчитал... — Гавриил изобразилвиноватую улыбку и посмотрел на часы подле книжного шкафа. — Половина третьего.Мои записки не забудь. Они тебе еще пригодятся. В них все! — Он отодвинул книгупо алхимии подальше и вместо нее положил две маленькие книжечки: серую скрасными буквами «Удостоверение РСФСР» и темно-серую с надписью «паспорт» нашести языках. — Ваши новые документы. И новые имена. И... года... проживания увас... тоже разные. Вам не предстоит жить вместе.

Иларий поморщился и испуганно открыл один издокументов. Лицо его приобрело скорбное выражение. Больше доказательств нетребовалось. Все это начинало его отрезвлять. Он проглотил панику и боязливовзял вторую книжицу. Слегка повел бровью и, упорно не желая верить впроисходящее, болезненно посмотрел на рокового посланника.

— Это сон какой-то...

— О разлуке ей не говори. Сейчас для нее толькоодна версия — вы спешно переезжаете. Остальное предоставь мне. Подробности ейразъяснят уже на месте. Главное — спасти ребенка.

— Но почему?! — дрожа от шока, воскликнул Иларий иГавриил на него тут же шикнул. — Кому помешал не родившийся еще ребенок?!

— Это долгая история. У нас нет времени! Но еслитебя дорога жизнь твоей супруги и жизнь будущего сына, то поторопись! Изапомни: у тебя будет одна возможность. Только одна. О которой тебя позжеизвестят. Но при одном условии. Ты никогда даже не попытаешься разыскивать своюжену. Ни-ког-да! Иначе опасность вернется.

— Возможность? — как за спасительную соломинкуухватился Иларий за оброненное гостем слово.

— Иди! — резко оборвал его тот и взглядом указална дверь. — Я жду вас здесь! У вас осталось пятнадцать минут.

* * *

Кажется, так начинается история Илария Бурмистроваи его загадочного сына. По крайней мере, в таком виде она дошла до меня. И мойпересказ не дословен.

Кто я? Случайный свидетель со стороны,оказавшийся... Но обо всем по порядку. Один незначительный, хотя и любопытныйслучай роковым образом изменил для меня всю дальнейшую жизнь.

Шел две тысячи девяносто шестой год. Мирпостепенно восстанавливался после катастрофы. Институт Человека, в котором мнепосчастливилось работать, получил наконец-то в свое распоряжение ММЭР(метрический модулятор экстракции рекогеренции). Это примерно то же, что вфантастической литературе именуется машиной времени. Свежее изобретение, способноеопуститься вглубь временных слоев, дабы изучить прошлое исключительно изакадемического интереса.

Моё пятое по счету задание по эволюции психологиипроходило под руководством наставника в начале двадцать первого века. Мыкамуфлировали проходы (легенькие яйцеобразные модуляторы), а в свободное времяя изучала тамошний интернет и так называемые соцсети. Общество той эпохи менянастораживало, но и увлекало. Люди казались малосодержательными, что вообще-топротиворечит человеческой природе. Мне захотелось обнаружить причину такихсерьезных трансформаций. Поверхностный анализ при помощи психодатчика помогвыявить следующее: большую часть суточного времени психосубстанция изучаемыхсубъектов находилась вне тела процентов на восемьдесят пять. Все в этом временномрадиусе, от мала до велика, ежедневно и бесцельно просматривали какую-тодребезжащую ерунду, по частоте сопоставимую с ритмом отмирающих нейронов. Этиразрушающие колебания в дальнейшем отрицательно сказались на структуре их ДНК.

Самой почувствовать деструктуризацию менталитетамне захотелось через личный опыт. Для этого пришлось завести полноценнуюстраницу в одной из соцсетей и понаблюдать изнутри за тем, что там происходит.Прекрасные наработки, скажу я вам. Особенно если знаешь, к чему подобная деградацияпривела в дальнейшем.

Так вот, однажды вечером некий незнакомец написалмне и, как оказалось, не просто так. Он извинился и без долгих предисловийповедал о том, что не хочет жить. Страшно было слышать его надрывный рассказ,но пришлось. У моего случайного собеседника произошло горе, а поговорить не скем. Он написал первому, кто оказался онлайн. Вот так мы и познакомились.Проговорили, наверное, часа два — хвала моему терпению! Он захотел увидеться,что и случилось через три дня. Отказать было сложно, да и бесчеловечно, на мойвзгляд.

Мы встретились на нейтральной территории, посиделив кафе, побродили по парку, немного подружились. Я схожусь с людьми тяжело, ноему это было необходимо, а потому мое сострадание вынудило меня изображатьискреннее дружелюбие.

— Зная вас, вы не вспылите сразу, а потому скажуначистоту. — Он слегка покраснел, и хотел было отвести взгляд, но, видимо,заставил себя говорить далее. — Все это, — он обвел глазами парк с гуляющимилюдьми и вечерними фонарями, — спектакль. Мне было необходимо увидеть именновас.

Ничего подобного в моей работе не предусмотрено, апотому я не знала, как вести себя в такой ситуации.

— Ого, — сказала я первое, что пришло мне вголову, — вы даже знаете, вспылю я или нет.

— Я подробно изучил вашу биографию и нынешнююдолжность. Говорю же — мне нужны именно вы.

— Именно я?

— Мне кое-что известно о вашем будущем, что иобъясняет мой выбор.

— Вы провидец?

— Отнюдь, — добродушно рассмеялся он, — я тожелюблю заглянуть в прошлое.

— А вы…

— Я из того же времени, что и вы.

— Что-то я не помню… Вы сотрудник нашегоинститута?

— Я сотрудник другого учреждения. ПриумреяИсследований[1].

— Что это за Приумрей? — О подобном институте иего исследованиях я слышала впервые.

— Но вы же знаете наверняка что-нибудь о тайномправительстве и теневом государстве?

— Знаю, что в двадцать первом веке, наканунекатастрофы, эта тема обсуждалась, но считалась мистификацией.

Он улыбнулся настолько многозначительно, что слово«мистификация» я отбросила тут же.

— Я гражданин именно такого государства!

Ощущение от фразы было таким, словно мне показалинаконец-то Зевса, мечущего в землю молнии.

Дальнейшая наша беседа плавно перешла в егопросьбу о помощи и я, конечно же, согласилась. А через месяц на мой адреспришло письмо с извещением о наследстве от моего нового знакомого, которыйякобы скоропостижно скончался по причине сердечного приступа. Я не знала, что идумать. То ли он так шифруется, то ли действительно произошло несчастье.Подобные повороты сюжета мы с ним не обсуждали. Но удивило меня другое.Покойный завещал мне немаленькую сумму в одном банке, особняк в какой-тороссийской глубинке и вот эти самые дневники. Однако все это переходило в моераспоряжение при одном условии. Я получу дневники, если отправлюсь в некую Охру[2](именно так он назвал свое государство), а все остальное — если найду сынаИлария Бурмистрова. Среди бумаг оказалось даже генетическое описание ребенка,обведенное красным карандашом.

Вот такое странное событие, закончившееся для менясплошными вопросами. Отчего столь значительное наследство попало именно ко мне?Точнее сказать, зачем понадобилось это наследство? Я ведь и так согласилась емупомочь. Конечно же, его просьбу мог выполнить только тот, кто имеет доступ квременным перемещениям. Если честно, в первые минуты я хотела бежать от всегоэтого, не медля, и не соглашаться ни на какие кондиции. Да и не велик был пылвступать в это туманное наследство. Однако когда пришло время прочесть первыестраницы дневников, все мое существо охватила крепкими щупальцами совершеннонеобъяснимая магия, и Иларий Бурмистров с его ребенком стали желанной цельювсей моей жизни!

Нужно сказать, что самым сложным в начале этогодела оказалось отыскать указанную в условиях Охру. Это практически невозможно.На этот случай мне была оставлена краткая инструкция, в которой четкопояснялось, что необходимо сделать и как вести себя в последующие несколькодней, дабы люди из Охры явились сами. Все это казалось сказкой, если некомедией, но попробовать стоило. По понятным причинам я не стану описывать тотабсурдный обряд, не вяжущийся в моем сознании ни с чем разумным, но чудопроизошло. Гости из Охры явились почти незамедлительно. Как пчелы и осыслетаются отовсюду на сладкое, как мухи собираются на падаль, как демоныдревних Гримуаров возникают на подавляющие их волю заклинания. Меня даже ни очем не спросили, а сразу предложили служебный дом в Охре и такую же секретную,как само государство, работу. Ну, это, конечно же, потешило мое самолюбие!

И вот я здесь и медленно продвигаюсь по следампроизошедших событий, внимательно вчитываясь в толстые, потертые и потемневшиеместами тетради Илария. Через сколько же рук они прошли? Сколько судебизменили? Как же так случилось, что и меня не миновало их наркотическоевоздействие?

Мне незачем цитировать весь дневник, это было бынеприлично долго. Я лишь приведу главные, все обрисовывающие, на мой взгляд,записи. Так как в Охре я недавно, то мне все в диво. И эта таинственнаяоперация, которая, к слову сказать, еще не завершена, поразила мое воображениесвоим двойным, нет — тройным, как мне показалось, дном. Не знаю, чтоподтолкнуло меня на детальное копание в происходящем — мой пытливый неспокойныйум или богатое воображение, но остановиться я уже не могу. Ну что же, передаватьпотомкам, так уж честно и объективно, хотя и... в границах моих скромных покавозможностей. Не могу сказать, что мечтаю жить в удаленном от цивилизацииособняке, но энтузиазм охватил меня с такой силой, что все поиски я решилаподробно документировать, дабы плотным, в твердой обложке томом вверить записивсем, кому интересна реальная трактовка демонизированных испорченным телефономвремени историй.

Сами дневники Илария состоят из восьми тетрадей.Две тетради записей сугубо личных, две посвящены происходящим событиям, ичетыре тетради можно назвать рабочими. А в них, конечно же, не все понятно дляменя. К этому дивному собранию сочинений зачем-то прилагался томик рассказовПушкина с вложенными в него отдельными страницами трудов Илария Афанасьевича. Аеще имеется серо-лиловая, старенькая папка, содержащая отпечатанную на машинкерукопись в восемьдесят семь страниц под названием "Мемуарыанатомички". Вот уж веселенький довесок ко всем головоломкам! Ни имени, нипояснений.

Но самое удивительное и волнительное в дневниках —это помещенная в серый льняной чехол, грубо схваченный черной суровой нитью,рукопись самого, упоминаемого выше, господина Загорского. Ключевая фигура, какпринято говорить, во всей этой истории. Именно с его появления у камина в домеИлария все завертелось хаотично и стремительно. Ну кому, как не ему, знать,куда он и его команда подевали ребенка? Поразмять бы его биографию помельче,пощупать получше, да не дала мне Охра такой возможности. А ведь архивы еекажутся бесконечными. Мне же досталась общая, очень скупая и преснаяинформация. Задача моя, соответственно, усложнилась, но сдаваться не хотелось.Что-то подсказывало, что не прост Гавриил Павлович и уровень его личностнойсложности превосходит уровень охринца любой категории — от повара доимператора.

Не один месяц прошел, прежде чем все мои усилия ипоиски в электронных ныне исторических архивах старого мира завершилисьодной-единственной страничкой с кратенькими данными о том самом ГавриилеПавловиче Загорском, дата рождения которого полностью совпадала с данными ородственной принадлежности к Иларию Бурмистрову. Ну не может же быть у Илариядва прадеда с одинаковым именем и датой рождения? Удивительно, что подобнаяинформация вообще обнаружилась. Ну кто такой Гавриил Загорский? Стоит отдатьдолжное воспитанию людей прошлых веков, благодаря которым упоминания о немзафиксированы в истории чьей-то заботливой, склонной к документированию рукой.А потому привожу цитату полностью:

"Владелец Уральского каменного рудника и трехзолотых приисков, малахитовый князь, в прошлом зять английского банкира, внастоящем — блестящий знаток древнеарамейского и древнего индийского языков,личный историк императора, герой Отечественной войны 1812 года".

Вот оказывается, в чем дело! Герой войны! Личныйисторик императора! Не он ли сам оставил о себе упоминание? Ан нет...Единственная эта запись содержится в "Истории России и Урала" некогоЩеглова. Однако почему нет? Возможно, это псевдоним.

Хотя в данном случае любопытно другое. В семьеБурмистрова никто никогда не упоминал об этих фактах из жизни Загорского.Кажется, что они даже не догадывались о подобных достижениях своего, почти чтогениального, предка. Знали лишь, что участник войны, а еще из рукописи можнобыло понять, что принадлежал Гаврила Павлович к некому совершенно неясному всвоей цели и деятельности обществу. Не к тому ли самому, о котором он поведалИларию при первой встрече? Многовато странностей… И совсем ничего о рудниках,об английском банкире и близости к императору! Вспомните, что он сказал Иларию.

"Заместитель главного архивариусаСанкт-Петербургской научной библиотеки при Эрмитаже". Как же так? Отчегобы не блеснуть перед потомком пышным списком всех своих достижений? Да исуществовала ли вообще при Эрмитаже названная им должность?

Но это еще не все казусы. Ниже текста в два абзацаимеется портрет Гаврилы. Весьма реалистичный. Указано, что это масло, но вотЗагорский на нем слегка упитан и без очков, а еще аристократично—белокож,несмотря на что Иларий указал, что он худощав и смугл, а потом взял и узнал егопо имеющимся в семье портретам. Вот те раз... Интересно было бы взглянуть наних и сравнить с тем, что давненько хранится в архивах и считается официальными единственным портретным описанием внешности Гавриила Павловича Загорского.

Что-то не совпадает в этой личности, но не будемторопиться с выводами. Портреты той эпохи не всегда правдивы, да и Загорскиймог измениться со временем. Ни одной его прижизненной или же охринскойфотографии мне обнаружить не удалось. Так же как и его личное дело или хотя быслужебную карточку, электронный вариант удостоверения на худой конец... Всеотсутствует. А ведь он пришел спасти того самого не родившегося пока ребенка,которого теперь необходимо отыскать и мне.

В связи с ребенком сразу же осмелюсь предположить,что описанные в дневниках рассказы об установке, способной изменить мир, обизобретении Илария на основании незавершенной работы самого Гавриила Павловичаи о многом подобном, могут оказаться чистейшим вымыслом. Ну так, на всякийслучай, чтобы понадёжнее заинтриговать тайно помешанного на науке молодого ещеромантика.

Но это лишь предположения и мы отвлеклись.Почитаем—ка лучше дневник. Ибо ночной поезд уносит меня туда, где должна я бытьв конце своего повествования. Таковы условия для моей награды.

[1] Приумрей Исследований — первый в Охре институтпространственно-временных и генетических исследований имени Ро Динаро.

[2] Охра — так называемое «теневое государство»,созданное группой лиц с целью сохранения и поддержания жизни на планете Земляпосле катастрофы. Имеет искусственный купол, активно использует временныеперемещения и находится в длительном, носящем переменчивый характер конфликте спотомками не попавшей в списки избранных для жизни под куполом частичеловечества, отдельные группы которого сумели выжить в тяжелейших условиях.

Глава 2 Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 2

"Нас каким-то чудом перебросили в 1922 год", — вспоминает в одной из своих тетрадей Иларий Бурмистров. — "Не описывать подобную фантастику я не могу. Слишком все неправдоподобно и страшно. Ощущения при переходе показались легкими — в основном касались области головы и немного сердца. Во рту появился горьковато-соленый привкус, а воздух визуально казался чище. Но это лишь в первые минуты. Во все произошедшее я поверить не мог. Мне все время хотелось, чтобы это оказалось сном, и более всего я опасался, что схожу с ума, если бы не изменившийся до безликости мир.

Невероятная смесь разрухи и салонного лоска окружала меня со всех сторон. Грязь, машины, солдаты, другие газеты, другая страна. От отчаянья и невысказанной обиды теснило грудь. Гаврила Загорский увел нас с женой из нашей спокойной и налаженной жизни в темную подворотню. Это и оказалось воротами в другое время. Мы находились по-прежнему в Москве, но нынешние пейзажи и лица меня поразили. Супруга жалась ко мне, как ребенок, трясясь от страха и не понимая, как она здесь очутилась. А как иначе? Если я более-менее осознавал происходящее, то ей ведь ничего не объяснили. Несколько минут назад она находилась у себя в доме, за окном была ночь, и шумел ноябрьский холодный дождь и вдруг поток света, улица, непривычно одетые люди, пугающие автобусы.

Нас привели в полупустой дом с сильно затоптанным паркетом и пыльными стопками стоящих повсюду, на полу и мебели, книг. Я знал этот дом. Это особняк князя Щербатова. И когда-то я имел честь бывать у князя в гостях в качестве ценителя редких книг, которыми всегда был с упоением увлечен. Сергей Александрович Щербатов планировал обустроить в этих комнатах музей, и прежде здесь все выглядело иначе. Неужто это и в самом деле будущее? В таком случае я отказываюсь его принимать.

В квартире пахло гарью. В одной из комнат, у окна, приложив что-то к уху, сам с собой очень громко говорил полный мужчина в очках. Он вел себя так эмоционально, что я подумал ненароком о его помутившемся разуме. И тут же вспомнил о себе. Уж не то же самое происходит со мной? Сон ли это или сумасшествие?

— Шестого мы все там, у вас! Как всегда! Дата неизменна! — Громко крикнул мужчина кому-то невидимому. Но я никак не мог понять — если в той комнате с ним кто-то есть, то почему не слышен его голос? — Нет! Ну разумеется! Дом на Советской! И я так думаю. Мудрите много. Пора забирать товарища Антона! — Мужчина мягко рассмеялся. — А то он уже в таком мороке. — Дальше последовала длительная пауза, во время которой я, как завороженный, пытался понять, с кем он там все же беседует? Может с нами? — Да вырывайте вы его оттуда! — снова прокричал толстяк после нескольких секунд молчания. — И делу конец! — Я поймал на себе два взгляда: взволнованный принадлежал жене, а внимательный Гавриле. Мне захотелось спросить его, не с нами ли говорит этот человек, но последнему, видно, снова стало плохо, и он принялся кричать, как не кричал до этого, заставив беспокоиться о его психике. — А что еще менять?! Нас так однажды прикроют! А Бурмистров, между прочим, сейчас в соседней комнате! — При упоминании своего имени я, конечно же, вздрогнул и изумленно посмотрел на Загорского. Тот жестом попросил меня сохранять полное спокойствие. — Но сколько можно менять?! — продолжил свое кликушество незнакомец. — Мы их так всех скоро потеряем! Вы недооцениваете Управляющиех. Забирайте Антона в поместье! Это мое последнее слово!

Загорский видел, кажется, моё замешательство и периодически повторял, что все нормально. Особенно убедительны при этом были его глаза. Но лучше бы он успокаивал мою супругу. Ей, бедняжке, все это ни к чему. Но никому, ровным счетом никому, не было до нее дела. И это меня неприятно настораживало.

— Он говорит о тебе? — пребывая в таком же недоумении, не удержалась от вопроса Елена. — Или мне послышалось?

Я хотел успокоить ее, но тут из дальнего угла залы донесся другой голос, женский.

— Ну, наконец-то! Мертвые раньше восстанут, чем вы отправитесь в свой путь! — Я вздрогнул и вгляделся. Как же мы сразу ее не заметили? Среди старинного и темного интерьера стала различима фигура женщины в черном плаще. – Вам дан шанс преодолеть смерть и повидать любого из некогда живущих. Но если станете медлить, то гибель неминуема. Я ожидаю вас уже второй час! Несовпадение частот нам ни к чему!

В большой зале с плотно закрытыми лиловым бархатом окнами она показалась нам вначале всего лишь тенью. Капюшон плаща скрывал половину ее лица. Женщина внимательно рассматривала стоящий прямо на полу портрет Петра Великого в полный рост и, неожиданно произнеся свою загадочную речь, продолжала не реагировать на вошедших.

Гаврила тут же представил ее нам как мадам Магду, не вызвав, однако, в ней никакого движения. Честно признаться — она совсем мне не понравилась.

— Зачем это? — дрожащим голосом вопрошала моя жена, крепко вцепившись мне в руку. — Бога ради, Иларий, что происходит? И что значат эти ужасные слова?! — почти истерично крикнула она равнодушной черной даме. — Мы умрем?!

На этот раз ее уныние и истерика вызвали во мне раздражение. Ведь я также не понимал ничего из происходящего и лишь старательно, ради собственного убеждения, прокручивал в голове предостережения Загорского о нашем плачевном положении и опасности для будущего ребенка. Как будто это и впрямь могло меня в чем-то убедить. Сейчас меня так же все пугало и загоняло в самый темный и безопасный угол разума, дабы избежать потрясения от нежелательных выводов и фактов. И признаюсь, что вот здесь, в Щербатовском доме, я словно протрезвел, а глупость происходящего стала для меня очевидной. Что я наделал?! На что я дал согласие?! Где мы теперь и кто все эти люди?! Быть может, это результат гипноза и мы больше не хозяева своей воли?

Эмоции почти клокотали в моей груди, но я лишь успокаивающе сжал пальцы супруги. И тут Загорский закашлял. Женщина наконец-то обернулась. Ее и без того сокрытое лицо оказалось спрятано за черной вуалью. И выглядело это угрожающе. Елена прижалась ко мне всем своим существом, в ответ же я сжал ее руку еще крепче.

— Не беспокойся, дорогая, — нарочито громко произнес я, решившись подтолкнуть наконец-то Загорского на объяснения для моей супруги. — Мы не умрем. Нам обещали даровать сказочное спасение. К тому же мы сможем побывать еще и в прошлом. И возможно узрим то, о чем читали только в книгах. Не так ли, Гаврила Павлович?

— Ну, конечно же, — с улыбкой согласился Загорский, но вместо утешения Елена, кажется, получила очередное потрясение.

Ее реакция оказалась непредсказуемой. Она вскрикнула: «Нет!» — и резко освободившись от моих цепких пальцев, прикрыла уши руками, словно не желая больше слышать ничего подобного.

— Да что же вы такое говорите?! — преодолевая нахлынувшую панику, истерично закричала она. — Зачем вся эта ложь?! Неужели ты поверил в это, Иларий?! Что они сделали с тобой?! Куда нас ведут?! Спроси у них, куда?! Спроси! Пусть они скажут это мне!

Ответ получить она не успела, так как из соседней комнаты, сопровождаемый шарканьем собственных шагов, вышел тот, кто так долго и ненормально говорил там сам с собой. В длинном объемном пальто, с кустистыми черными бровями, хмурый и нервный.

— Исчезаем! — взволнованно бросил он, не представившись и почти не глядя ни на меня, ни на Елену. — Они близко. Задержались, Гаврила! Почему так долго?

— Простите, но это только моя вина! — сам не понимая, зачем, ответил я вместо Гаврилы, удивившись своей фальшивой любезности.

Случайно я заметил, что Загорский взволнован не меньше нас и сильно взвинчен, неудачно пытаясь это скрыть. Что лишний раз убедило меня в реальности надвигающейся опасности, и вот тогда я решился смириться. Однако если, попав сюда, я сумел поверить в то, что это иное время, то разлуку с женой я не принимал и намеревался отстаивать наше исключительно совместное спасение. Теперь же, узрев всю эту панику, я понял, что лучше им не перечить. Здесь происходило нечто, несомненно, тревожное и люди эти были обеспокоены не на шутку. Так мог ли я продолжать сомневаться? Не знаю... В вероятность происходящего я верил слабо, и лишь содержание рукописи вселяло в меня надежду.

Извинения мои толстяк проигнорировал, как и Магда, которой Загорский указал в сторону смежной комнаты, запертой лаковыми двустворчатыми дверями.

— Пора, так пора! Вам туда, мадам! — нервно распорядился он и как-то отрешенно скользнул по мне взглядом. — Нам же, к сожалению, на поезд! Тоннель для нас сейчас опасен. Не сегодня.

Магда подошла к бледной, совершенно растерянной и взволнованной моей супруге и протянула ей руку в черной перчатке.

— Идемте, Елена! Нам с вами по пути! — голос женщины казался неестественным, холодным и отталкивающим, хотя и молодым.

Но Елена снова вцепилась в меня, как дитя и в глазах ее я увидел слезы.

— Почему врозь?! Я без мужа никуда не пойду!

— Ну что вы, не бойтесь так! — попытался успокоить ее толстяк. — Врозь мы идем в целях безопасности. Через несколько дней вы обязательно воссоединитесь.

Полными ужаса глазами Елена смотрела то на меня, то на Загорского.

— Да, дорогая, все так! — бодро заверил я супругу. — Придется немного пострадать. Но это с пользой для нас. Будь терпелива и думай о хорошем. Иди же.

В дополнение моего убеждения Гаврила добавил, что все объяснения Елена обязательно получит от мадам Магды. Теперь же времени мало, и нас необходимо разделить не медля. Эти его слова окончательно парализовали Елену. Она никак не хотела отпускать мою руку, и я, в свою очередь, видя нарастающую нервозность наших новых друзей, дал ей слово, что мы действительно скоро встретимся и все пугающие перемены — результат небольшого политического переворота. Друзья вызвались нам помочь, спрятав на время у себя. Она, казалось, поверила наконец-то моей импровизированной лжи и, утирая платком покрасневшие, полные слез глаза, послушно последовала за Магдой, дав незначительное облегчение моей душе.

За таинственной двустворчатой дверью они скрылись по очереди. Сначала мадам, затем Елена и последним шел толстяк, имя которого так и осталось не раскрытым.

Боже мой, что я делал в тот момент, что творил, отдавая жену в руки незнакомцев?! Если бы я знал тогда, чем все это обернется и что это все означает, я бы не пошел за ними. Потому что... Но это правда, о которой я догадываюсь лишь теперь — спустя пять с небольшим лет.

Я надеялся до последнего момента, что эти двое — Загорский и мадам в черном, объяснят нам все или хотя бы повторят при Елене то, что Гаврила успел рассказать мне в кабинете. Смешно думать о нем как о прадеде хотя бы потому, что выглядел он как мой ровесник. Но я робел пред его знанием и полным тайны посвящением. Ведь каким-то образом он пересек границы времени и отчего-то все еще жив и молод. Такой логике я следовал, пока кто-то невидимый не шепнул в моей голове, что все это может быть блефом. И с чего я взял, что он тот, кем назвался?

Далее со мной произошло мощное отрезвляющее озарение. Мой внутренний спор с самим собой не прекращался теперь ни на секунду. С одной стороны, мы в другом времени и это факт. И Гаврила очень похож на портреты прадеда Загорского. Но с другой стороны, мало ли похожих людей? А если это все же ловушка? Возможно, но тогда кому надо устраивать подобную западню? Что мы из себя представляем? Достойного ответа на последний вопрос у меня не нашлось, хоть я и задавал его себя раз за разом, а потому именно на этом зыбком факте в пользу Загорского я незаметно успокоился.

Когда Елену увели, моему взору предстал тот самый портрет Петра Великого, который изучала мадам в черном. Мне стало любопытно, что же в этом весьма заурядном изображении царя так привлекло внимание мрачной дамы. Быть может она поклонница данного жанра живописи или увлечена личностью самого императора? Портрет как портрет... В полный рост. Высокий статный мужчина совершенно по-царски замер на фоне мятежного закатного неба, повернувшись к зрителю в три четверти. Убранные назад длинные волосы, затейливые усы, пронзительный взгляд, голубой кафтан, кружевные воланы на груди, ботфорты. Петр как Петр. Справа от фигуры золотая надпись: "Петр Великий", а рядом в скобках то, что действительно удивило: "Ярослав Африка".

Внимание мое от столь притягательной надписи с трудом оторвал Загорский, крикнув в самое ухо, что нам пора на поезд, потому что он уже слышит в своем сознании их смертоносное приближение. Но я, кажется, не воспринял смысл сказанного им, так как пока мы убегали прочь из Щербатовского дома, золотые витиеватые буквы не оставляли мое сознание не на миг. Я не утерпел и задал Загорскому очередной, возможно неуместный, вопрос.

— Что это за странная надпись на портрете Петра? Кто такой Ярослав Африка? Это, быть может, псевдоним императора?

— Отнюдь, — вполне спокойно ответил мне Загорский. — Это его настоящее имя.

Я чуть было не поперхнулся воздухом, да еще при таком беге по лестнице... Ответ его привел меня в недоумение, и я, конечно же, попросил объяснений. Мы вышли из дома и поймали извозчика. Слава богу, что этот вид транспорта еще не вышел окончательно из моды. Хотя в случае подобной спешки автомобиль нам подошел бы больше.

— Итак, портрет... — неожиданно сам продолжил тему Гаврила, когда мы разместились в двуколке. — Человек на портрете — это охринец Ярослав Африка. Точнее, двойник.

Я, несомненно, изумился столь поразительному сходству, на что Загорский стал весьма насмешлив и добавил, что откуда же я могу знать — похожи они или нет, если никогда не видел самого Петра.

— Ну как же? — удивился я. — Портреты, скульптурные изображения. Нам всем они известны.

— Ты удачно одурачен! — услышал я, отказываясь верить в то, что он сказал далее. — На всех известных изображениях Ярослав Африка.

— Это глупо и не остроумно! — выругался я. — Эта шутка — полная безвкусица и гадость!

— Ну-ну, не хмурься. Я действительно пошутил. Двойники имелись. Они необходимы всем правителям. Потому что большинство их являются потомками старых человеческих семей и за их биологическим каркасом в мире давно охота идет. Петр один из них. И скажу тебе — бывали времена, когда Ярослав заменял его по несколько месяцев. История полна и таких правителей, которых пришлось заменить безвозвратно. Но не думай, что это бесконечно и повсеместно. Скажем так — нередкое явление. А этот портрет не Романова Петра Алексеевича, а его двойника. Надпись легко замазать и все — перед нами царь... Но зачем? Это историческая правда. Только вот в обычных музеях и даже частных коллекциях такую правду лучше не видеть.

Дальнейшим рассказом Загорский продолжил разрушать мои представления о мире, отметив, что присутствие потомков древних семей в отдельных случаях способно губительно влиять на геотов[1]. Пара часов нахождения их в одной комнате способна вызвать у последних необратимую реакцию разрушения организма. Такие случаи отмечались.

— Не-об-ра-ти-му-ю! — со значением повторил Загорский и меня снова радостно озарило.

Я сказал ему, что весь наш род того же разлива и мы, наверное, так же воздействуем на самочувствие этих самых геотов, кто бы они ни были. Но он лишь плотно сжал губы и скупо пояснил, что наша кровь, к сожалению, сильно испорчена, так как в нынешнюю цивилизацию мы вошли не правителями.

Просить его рассказа о том, кто такие геоты, я в тот момент не решился, но и понять теперь не мог, что им надо от меня и моей супруги, когда в мире полно истинных потомков.

Загорский пояснил, что ответ на мой вопрос отчасти кроется в загвоздке с портретом, вернее с этим трюком, а я просто не вижу очевидного, да мне еще и рано что-либо видеть. Но на этом тема для меня закрыта. Ну что же — нет, так нет. Больше вопросов я не задавал. Тем более что мы приближались к вокзалу и сердце мое взволнованно колотилось.

[1] Геоты — раса людей, зародившаяся в посткатастрофном мире. Потомки выжившего в тяжелых условиях человечества, претерпевшие сильную генетическую трансформацию и мутировавшие в особей с феноменальными способностями, иммунитетом, интеллектом. Агрессивны, воинственны, беспринципны. В человеческом обществе им приписывают сверхъестественное, демоническое происхождение.

Глава 3. Поезд в будущее Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 2

«Поезд до Петрограда шёл полупустым, хотя из-заразнообразных голосов рассаживающейся публики впечатление складывалосьобратное. В богатом, почти императорском купе, на столике, в модном, спозолотой стакане стояли живые свежие васильки. Я подумал, что здесь, вероятно,обходительные и приветливые кондукторы, но от внимания моего не ускользнулатень тревоги на лице Гаврилы, когда и он увидел этот живописный букетик.Заметив мой взгляд, он тут же переключился на происходящее за окном, а после ивовсе задернул шторки. На стол Загорский небрежно бросил свойсинематографический предмет, экран которого тут же вспыхнул голубым светом.

Я рискнул взять его в руки и внимательно изучить.Меня привлекало это техническое и хитрое приспособление из будущего.

— И куда же мы направляемся теперь? — решился яспросить, тут же получив ответ, что мы едем к месту моего нового проживания,где все уже давно готово.

Потом я посетовал на неприятное и неотвязноеощущение местности и окружающего. Мне все время казалось, что я в другойстране.

— Это нормально, — подбодрил меня Гаврила. — Ктому же прошло всего пятнадцать лет. Я бывал в гораздо более отдаленныхвременных радиусах. И первые ощущения вызывали у меня шок. Чувство это сравнимос глубоким погружением под воду. Абсолютный дискомфорт, оставивший дурной следв дебрях моей психики. А потому перемещения во времени я не люблю. Поверь мне —предвкушение временных путешествий гораздо приятнее самого процесса.Напутешествуешься — поймешь. Но ты будешь поражен.

— А я должен буду побывать еще где-то?

Загорский ответил, что это суждено мне неизбежно.Тогда я нарушил свое обещание и попросил его поговорить о Елене, на что получилрезкий отказ и гневный взгляд. Мне показалось, он считает меня мягкотелым, аэтого мне не хотелось. И он снова предупредил, что никогда больше я не долженпо своей инициативе поднимать эту тему. В ответ я необдуманно решилвозмутиться, на что Загорский зевнул и гневно стукнул по столу ладонью.

— Я сейчас уйду, а ты останешься! — неожиданногрозно заявил он, сильно меня удивив. — И можешь говорить о супруге и неродившемся ребенке сколько угодно! С кем угодно! Можешь даже ринуться на еепоиски! А я просто умою руки и спокойно отправлюсь восвояси. Так как меня ждутдействительно важные дела, которые пришлось отложить ради вашего спасения! Тыготов?

Да, я, конечно же, хотел вернуться! Я хотел найтиЕлену, и чтобы все стало как прежде. Я снова, в который раз уже, сильнопожалел, что согласился на эту непонятную мне до конца авантюру. Радуясь хотьмизерной возможности все вернуть, я пробубнил о том, что самостоятельновернуться в свой год не могу и где теперь Елена — не знаю. Скверное выражениелица Загорского после этих размытых и малодушных реплик заставило меняустыдиться происходящего, но и тогда желание все повернуть вспять взяло верх.

Желваки на скулах Гаврилы туго задвигались.

— А то пошел бы ее искать?! — сдерживая гнев,поинтересовался он и нервно забарабанил пальцами по столу.

Я сказал, что да, пошел бы и Гаврила суровосдвинул брови, не понимая вероятно, зачем тогда вообще я дал согласие на всепроисходящее теперь.

— Сам не знаю... — пролепетал я. — Наверное, тывладеешь силой внушения. Мне кажется, что вы все ей владеете.

— Я могу тебя вернуть, если хочешь, — видимо окончательнона меня разозлившись, предложил он и уставился в свой экран. Неожиданно оттудадонесся женский голос, который порекомендовал пока не выходить на связь, ноГаврила грубо перебил женщину.

— Иларий отказывается от дальнейших действий! —сурово отрапортовался он стеклу, не глядя мне в лицо.

— Да, возможно ли все вернуть?! — громко исовершенно глупо крикнул я. — В мою жизнь грубо вмешались и что бы там не было,но считайте, что я иду на попятную!

В ответ последовала длительная пауза.

— Вернуть все обратно? — попросил разрешенияЗагорский.

И голос ответил. Устало и печально.

— Ну что же... Вернуть — так вернуть. Но рукописьзаберите. Она нам понадобится.

Я был так счастлив в эти минуты. Так, словно сменя сняли тяжкий непомерный груз. Я благодарил, извинялся, оправдывая себятем, что не подумал хорошо, что растерялся. Мне не терпелось поскорее оставитьэтот тяжелый для моего сердца поезд, все происходящее сейчас и вернуться в свойтихий желанный 1907 год.

— Ах, Иларий, Иларий, — укоризненно качая головой,упрекнул меня Загорский. — Ты не ведаешь, что творишь... Но, будь по-твоему.

И как только он это сказал, радость моязакончилась, так как в купе стало происходить что-то фантастическое. Всепредметы вокруг отчего-то поднялись в воздух и медленно поплыли по кругу вобъединяющем их завихрении. Я не успел сообразить, в чем тут дело и в спешкеухватился за взлетающую чашку с чаем. Моя реакция показалась забавной, нопроисходящего я не понимал, а потому испуганно вскрикнул.

— Поздно! — не то торжественно, не топредупреждающе прокричал мне в лицо Загорский и взгляд его показался мне на тотмомент взглядом сумасшедшего. Мне не на шутку стало страшно. Однако же ему, какмне ясно виделось, было страшно не меньше, но он рад, наверное, что летающиевокруг предметы могут помешать моему нежелательному уходу. — Они уже здесь!

Эти его слова прояснили передо мной странностьпроисходящего и, догадываясь, о ком он говорит, я все же решился уточнить.

— Кто?! — последовал мой совершенно риторическийвопрос.

— Геоты! Я ведь говорил тебе, что они выследилитебя и ты в опасности!

Ну, наконец-то мне назвали тех, кому такприспичило на меня охотиться — геоты! Самое время спросить, кто же они такие.Однако очень странно, что появились геоты именно тогда, когда я намеревалсяуйти, а потому я снова подумал о хорошо сколоченном блефе.

— Ну нет! — крикнул я, решив, что сдаватьсянельзя. — Я больше не куплюсь на эти уловки! Летающей мелочью меня не напугать!

— Окстись, Бурмистров! — грубо одернул меняЗагорский, как провинившегося школьника и достал из внутреннего кармана пиджакадва небольших, похожих на карандаши предмета с тонким стеклянным корпусом итемно-синей жидкостью внутри. Повернув верхнюю часть одного из них, он ловковыдвинул короткую, едва различимую иглу и я понял, что передо мнойразновидность медицинского шприца. Качнувшись от толчка тронувшегося, наконец,поезда, готовый нанести неведомый укол, Загорский сделал ко мне шаг, но ябыстро ухватил его за запястья и оттолкнул.

Кажется, я прокричал, что не позволю обращаться сомной подобным образом, на что Гаврила выдал обрывистую и взволнованную речь оцелях безопасности. Воронка из вертящихся предметов быстро набирала обороты,превратившись теперь в сплошную круговерть, и брошенная мной чашкавзлетела-таки вверх, а выплеснувшийся из нее чай потерялся в расширившемся изавывающем вихре.

Дальше произошло нечто совершенно невероятное.Потолок купе стало засасывать в воронку так, словно он жидкий. По мереразрастания завихрения нарастал и мой страх. И тогда я отбросил все сомнения иринулся к выходу. Но за дверью спасения не оказалось. Там царила серебристаяпустота — страшная, бесконечная... Я каждой клеткой кожи ощутил вдруг падение вэту бездну. И я благодарен счастливой случайности, что не шагнул туда сразу, нопока созерцал ее бескрайний, кричащий смертью в моем сознании блеск, Загорскийуспел рвануть меня обратно.

— Слушай, Иларий! — сбивчиво и взахлеб заговорилон и я наконец понял, как ему страшно. — Мы не успели! Сейчас начнется такое,что лучше бы тебе не видеть! А еще лучше не родиться вовсе! Ни мне, ни тебе!Это геоты! Не переодетые, не очеловеченные, не сотрудничающие с нами изо дня вдень, это настоящие геоты!! Подлинные! — Загорский воткнул иглу шприца себе вплечо, прямо через пиджак и быстро ввел содержимое. Затем отбросилиспользованный и выкрутил иглу все еще зажатого в руке второго шприца. — Это,чтобы заблокировать и защитить разум от их воздействия! Иначе ты умрешь от того,что увидишь! Слышишь меня?! Доверься мне! Ты для меня важнее меня самого! В противномслучае меня бы здесь не было!

В горле у меня пересохло, от ужаса я не чувствовали не осознавал свое тело и с трудом сообразив, о чем кричит мне этот человек,наконец решился и подставил руку под укол.

Ткнув меня иглой в плечо, Загорский снова упал,поднялся и схватился за ушибленную о край стола голову. Я увидел на его рукекровь и с ужасом поднял глаза на превратившуюся во вращающийся под потолком шарворонку. Она, как мне показалась, гудела жутким женским голосом, но в следующуюже секунду гул прекратился, и шар моментально распался на собранные в нем вещи.Они падали куда попало, и я прикрыл руками голову. Когда же поймал на себеполный ужаса и рокового красноречия взгляд Гаврилы, страх обездвижил мое тело.Стало так тихо... Неужто все закончилось? Я попытался подняться, чтобы сновавыглянуть за дверь, но не смог.

— Я не советую, — совершенно механическим голосомпредупредил меня Загорский.

— Нет? — одними губами спросил я и Гаврилаотрицательно покачал головой.

Я не слышал ничего. Тишина за дверью висела мертвая.

— Сиди смирно! — не смея пошевелиться, сновапредупредил Гаврила, и я прислушался к этой мертвой тишине. Она словнопереливалась из одной части моего мозга в другую, она убивала всякую мысль ожизни, она звенела... Да, именно так принято называть абсолютную тишину. Оназвенела моими нервами, моими фибрами. Я подумал, что это обратная сторона всего— и жизни, и смерти. Страх навалился черным, непосильным для моей души грузом ипринялся стремительно расти. Загорский не сводил с меня глаз, паника накрывала с головой. Пытку страхомпереживал сейчас и он. Я понимал это по его плотно сжатым губам.

На мгновение мне показалось, что у двери кто-тостоит. Я хотел было повернуть голову, но Загорский опередил мое желание.

— Не смотри, — едва слышно предупредил он. — Ониздесь. Умоляю тебя — не смотри...

Смотреть? Нет! Ни за что! Я закрыл лицо руками иотвернулся к стене, вспомнив детское желание спрятаться с головой под одеяло.Но даже закрыв глаза, я каким-то внутренним зрением ощущал, что кто-то стоитрядом и вот-вот коснется меня, схватит за руку, скажет что-то страшное...Кто-то, не вмещающийся в моем сознании, способный сломать мою психику, а бытьможет и лишить жизни — единственного дара, данного каждому живущему. Даратепла, любви, надежды... Я теперь вдруг понял, что значит отнять жизнь у когобы то ни было... Это лишить его единственного света в этой ледяной бесконечнойбездне НИЧЕГО.

Переваривая рой навязчивых мыслей и ощущений, япролежал так несколько минут к ряду и лишь когда услышал размеренный успокаивающийстук колес поезда и осознал вдруг, что, несмотря ни на что, он все же движется,лишь тогда страх стал понемногу отпускать меня из корявых своих объятий. Дослуха моего, как нечто невероятное, донесся обычный шелест газеты, и мойвнутренний голос стал смелее, шепнув изнутри: "Посмотри. Ну посмотриже". Не чувствуя больше не единого намека на прежний страх, я открылглаза. Напротив сидел совершенно незнакомый мне, красивый брюнет сярко—голубыми глазами и мирно читал газету, изредка на меня поглядывая.

— Уснули? — тут же спросил он, как только нашивзгляды пересеклись. — Да вы лежите, лежите. Верно, устали. Дело уже все равнок вечеру. На месте будем только утром.

Ровным счетом ничего не понимая, я произнеспервое, что пришло мне в голову.

— Вы кто?

На что мужчина удивленно приподнял бровь, а яподумал, что, быть может, и в самом деле уснул? Но куда же подевался Загорский?И почему я не помню этого человека? А если это и есть то самое воздействие насознание, о котором предупреждал Гаврила?

Но то, что я услышал, загнало меня в тупиксобственной памяти.

— Что с вами, Иларий? Вы, я смотрю, крепкозаснули.

— Наверное, — держа себя в руках, ответил я. — Немогу вспомнить ничего... Такое бывает...

— Соглашусь, бывает. — Мужчина отложил газету всторону, и мне в лицо, как от лампы, хлынул свет его белоснежного костюма сярко-оранжевой бабочкой и оранжевым платком в кармане.

Этот щёголь вызвал во мне взрыв антипатии изаставил насторожиться. Я отказывался верить в провал памяти и крепкий сон. Яизвинился и расспросил брюнета о ехавшем со мной мужчине — худощавом, в очках итемно-сером пиджаке. Но брюнет удивил меня снова, напомнив, что мы с ним вместесели в Москве и никого другого рядом со мной он не припоминает.

— Вы сказали, что у вас жена в положении, и вы везетеей подарки, — уверенно добавил он, странно поводя своими большими красивымиглазами.

Я почувствовал себя совершенно потеряно, а потому,решив обследовать соседние купе, взял саквояж, вызвав этим недоверчивый взглядбрюнета.

Что только не передумал я в это время. И что этогипноз, и что обычный сон. Но если все это сон, то каким образом я очутился впоезде?

Я заглянул в купе рядом. Там расположились двеполные дамы. Весьма похожие. по-видимому, сестры. В следующем купе я обнаружилпару молодоженов, в третьем ехали военные. Ни на одной полке этого вагонаЗагорского я так и не нашел. Но у меня оставалась надежда. Ведь есть и другиевагоны. Однако стоит ли искать его, не понимая до конца, что происходит — сонили явь?

Я спешно вошел в уборную, запер дверь и открылсвой саквояж. Конверт с паспортом лежал на месте. Дрожащими руками я досталсвой новый документ и открыл его. "Петр Алексеевич Розов" — значилосьпод фотографией и дыхание у меня перехватило. В таком случае я не мог понять,почему этот фанфарон на соседнем месте назвал меня Иларием? Кто он, во имявсего святого?!

Я направился обратно и, немного помявшись поддверью, решил, что самое лучшее, что можно предпринять в этой ситуации — этовернуться на свое место, закрыть глаза и, может быть, произойдет чудо... А еслия в своем времени? Если мои мольбы услышали и вернули меня обратно? Но тогда ядолжен ехать в Москву, а не в Петроград. Сердце мое радостно забилось в надеждена подобный поворот, и я смело вернулся в купе.

Брюнет увлеченно смотрел в окно и помешивал вчашечке кофе. Сложенная газета лежала на краю стола. И тут только я вспомнилпро васильки — они пропали. Но это понятно... После той воронки все разбросало,не пойми куда. Однако остальные принадлежности и мелочи купейного интерьерарасполагались четко на своих местах, словно здесь и не бушевал вихрь полчасаназад.

Брюнет посмотрел на меня так, будто знал оченьдавно и снова уставился в окно. Там, в пунцовых лучах стелющегося по самойземле солнечного света, огнем горела широкая река. Зрелище потрясающее — глазне отвести.

Пользуясь моментом, я бросил взгляд на датугазеты. Двадцать седьмого ноября 1922 года. Мне оставалось надеяться на чудо.Но лишь только я присел поближе к окошку, лишь только собрался закрыть глаза,как в купе постучали. Заглянула девушка со стриженными выше плеч волосами,улыбчивая, в лиловом платье.

— Простите, — обратилась она ко мне, — можно васна минутку.

— Конечно, — ответил я, приготовившись внимательноее слушать, но девушка поманила меня рукой. Я тут же пошел за ней, вызвав этимзаметное раздражение в моем новом попутчике.

Мы проследовали в ее купе, и она назвалась Дуней.Купе оказалось большое специальное. Ехали они всей семьей. Молодые еще супругис дочкой лет трёх, двое подростков — девушка и юноша, а ещё упитанный, оченьподвижный мальчик. Все они оказались сестрой и братьями молодожена. Девушка же,пригласившая меня, помогала паре с ребенком и, кажется мне, находилась с нимидавно, так как почиталась как член семьи.

Стоило нам войти, как лица их просияли трудно скрываемойрадостью, причина которой мне не ясна. Но что самое поразительное — они зналименя и мое новое имя. В силу заполонившей мысли тревоги рушить подобную иллюзиюя не стал, решив, что вернее будет просто наблюдать и впитывать полученнуюинформацию. Возможно, она окажется полезной.

Хотя, стоит признать — семейство выгляделостранно. Но геотами — врагами, о которых упоминал Загорский, назвать их я немог никак. Однако... много ли я знаю геотов? Ровным счетом ни одного... Онисразу назвали меня Петром и рассказали свою печальную историю о том, что дом ихсгорел и жить им теперь негде. Отец пропал, двое младшеньких — брат и сестра, атак же мать, умерли от неизвестной болезни, а тетя Настя все еще тяжело больна.Они вели свое повествование так, словно я должен понимать их и хорошо знатьвсех, кого они назвали. Перечить им я снова не стал. Они спросили, куда я еду ипочему один?

Я сказал, что еду в Петроград, и это очень ихудивило: они уверяли меня, что поезд идет в совершенно в другом направлении. Изих поверхностного обрывистого рассказа я понял, что они считают меня своимдальним родственником. Иначе, отчего им спрашивать, как умерла их мать, введяменя этим в полный ступор. Не зная, что ответить, я деликатно поинтересовался оцели их путешествия.

И вот тогда, после моего вопроса, лица их странноизменились, и беспросветная печаль поразила всех, даже трехлетнего ребенка, накоторого, вероятно, действовало настроение родителей.

— Нам надо переселиться, — пояснила женщина так,словно сама себе пыталась объяснить, куда направляется. — Мы не хотим, нопришло время. Ты можешь поехать с нами, — добавила она и попыталась улыбнуться.— В противном случае ты умрешь.

И вот тогда я обрадовался, решив, что им тожеизвестно о неведомой опасности, раз уж они принялись меня предупреждать и тутже спросил их о Загорском — не видели ли они его? На что получил ужасный ответ,что, скорее всего он уже умер. Им казалось, что они от кого-то слышали этувесть.

Страх накатил на меня с новой силой и, рискнув ещераз испытать их осведомленность, я спросил про геотов.

На лицах семейной пары отразилось полноенедоумение. И словно для того, чтобы уйти от неудобной темы, Дуня предложиламне пирог собственного приготовления. Ох, и вкусным же он оказался! Если бы нестранная начинка, которую я сразу и не углядел. Обугленные детские пальчикипоказались мне внутри пирога. Сначала я подумал, что у меня что-то со зрением,но присмотревшись, увидел картинку яснее и, поперхнувшись куском, выплюнул всена пол. Тарелку с оставшимся пирогом я швырнул о стену и гневно оглядел этомилое лиловое семейство. А я-то все гадал, что за странный копченый привкус?Боже, где твои глаза?!

— И чем это вы меня потчуете?! — беспрестанноотплевываясь, закричал я на невозмутимую малообщительную чету.

Мальчик их, лет семи на вид, бережно собралразбросанный пирог и пристально на него глядя, принялся плакать.

— Бедный Павлик! — прогнусавил он сквозь слезы. —И здесь тебе покоя нет!

— Не волнуйтесь так! — загородив собой совершенноиндифферентную пару, затараторила Дуня. — Мертвых необходимо предавать земле, ау нас нет возможности. Мы все едем и едем. Уже год как едем. Посудите сами. Сапреля двадцать седьмого года.

— Как двадцать седьмого?! — забыв на время опироге, воскликнул я. — Разве же теперь не двадцать второй?!

— Типун тебе на язык, Петр! — гневно закричал наменя мужчина, голос которого я наконец-то услышал, но которого, клянусь, ясовершенно не знал. — Опять все заново?! Нет! Нет! Нет! Я не хочу!

В этот момент двери купе шумно раздвинулись, и напороге нарисовался мой сосед—брюнет в своем ослепительном костюме.

— Это что же вы тут такое творите?! — чуть ли небрызгая слюной, сходу заорал он на семейство.

Не стремясь уже разбираться в их связи, ночувствуя его авторитетность перед ними, я хотел было пожаловаться ему на то,какие пироги они гостям подают, но мне стало до того дурно, что все поплылоперед глазами. И сетовал я только на отравление младенцем, а может и самойситуацией...

Как бы то ни было, но последнее, что я услышал,это странная фраза брюнета:

— Морозова на вас нет!

Дальше последовал провал, запах акации инестерпимая жажда. Я хотел пить так, словно три дня прошел под палящим солнцем.Перед глазами моими возникла Елена и подала запотевший графин со студенойводой. Я жадно протянул к нему руки и... открыл глаза.

Меня окружало купе, я лежал на своем месте, поездмирно и размеренно постукивал колесами. Напротив сидел Загорский и с аппетитом,ложечкой ел яйцо всмятку, закусывая бутербродом с маслом, радостно посыпаннымзеленым луком. На столе стояли два больших бокала красного вина, тарелка скуском кремового твердого сыра, помидоры и глубокая миска дымящегося,головокружительно пахнущего супа.

Однако все мое внимание сейчас завоевал стакан следяной водой, стоявший у самого моего лица, верно заранее приготовленный,словно Гаврила знал о мучившей меня жажде.

Я поднялся и ошарашенно оглядел купе.

— Пить! — произнес я то, чего требовало все моесущество, совершенно не понимая причины такой нестерпимой жажды, хотя мне так ичудился во рту привкус пирога с ужасной начинкой.

Я схватил стакан и жадно его опрокинул. Загорскийглазами указал на стоявший рядом полный графин воды. Запотевший. Точь-в-точьтакой, какой подавала мне Елена. Я выпил второй стакан и жажда немногоотступила.

— Так это был сон? — волнуясь, обратился я кЗагорскому. — Какой же ужас мне приснился! — Я совершенно не мог поверить ввозможность подобного сновидения. Все казалось осязаемым и реальным. Лица,голоса, осмысленность бесед и действий, мое волнение, страх, картинки, запахи,вкус... Ну неужто же всего лишь сон? — Ты не поверишь, если узнаешь, что явидел.

— Поверю, — кивнул Загорский, вытирая салфеткойруки. Он взял бокал с вином и сделал несколько глотков. — И советую тебепоесть. Этот суп твой.

Я с любопытством заглянул в тарелку, надеясь, чтотам нет никаких подозрительных останков, так как пережитое недавно чувствоужаса и отвращения, скорее всего, будет сопровождать меня всю оставшуюся жизнь.Но там оказалась лишь куриная лапша, вызвавшая своим ароматом такой приступаппетита, что перечить Загорскому я не стал. Он настоял и на вине с сыром, и насвежих яйцах и домашнем масле, обронив при этом фразу о нарушении структурытканей.

Я посмотрел на Гаврилу с подозрением, и мненестерпимо захотелось задать ему несколько вопросов.

— Ты колол мне укол? — не сразу, но решился яначать свой допрос, жадно поглощая густую лапшу.

Загорский тоже ответил не сразу.

— Нет, укол я тебе не делал. С чего ты взял?

Уточнять я не стал. Мне казался важным не столькоответ, сколько реакция. А ее я увидел и потому сразу перешел ко второмувопросу.

— А просил ли я вернуть меня обратно? Или это мнеприснилось?

Загорский на несколько секунд опустил глаза.

— Да, у нас происходил такой разговор. Но твоегопрошлого теперь уже не существует. — Он сделал сильный нажим на слове"теперь" и я кинулся гадать, что бы это значило. — Оно превратилось впыль, и возврата к нему нет.

— Как же такое возможно?

— Как это возможно, тебя касаться не должно. Этонаша задача и наши проблемы. От тебя же требуется лишь довериться нам. Твои родителисами все это запустили и сами установили правила. Кого ты выберешь, тот и будетс тобой дальше.

Ого! Вот это поворот! Я отложил ложку, чувствуя,что жажда снова подступила.

— Правила?! Мои родители?! Вот так откровения! Ну,допустим, я поверю. А если вдруг я сойду с поезда и попытаюсь вернуться домойсамостоятельно? — Я неуверенно налил себе воды. — Путь закрыт?

— Отчего же... Тебя никто не неволит. Нопредупредить я обязан. Если ты попытаешься вернуться, то лучшее, что случится стобой, это нескончаемая череда снов, подобных тому, что так напугал тебя.

Я давно уже все для себя решил, но все же пыталсяпонять, что он хочет сказать этой завуалированной, как всегда, фразой. И толькотеперь, случайно, в рассеянных раздумьях, я заметил, что васильки стоят вдругом стакане и воды в нем нет. А ведь она была.

— Загорский, — оробев от озарившей меня догадки,тихо произнес я, — ты забыл налить в цветы воду. — Мы столкнулись, а потомобменялись красноречивыми взглядами и Гаврила осторожно, из графина, подлил василькамводы. — А мне вот все же интересно, кто оставил их здесь? — спросил я о том,что первое взволновало меня в этом купе.

— Это, конечно же, сделала женщина, — с хитроватойи бесконечно загадочной ухмылкой на лице ответил мне Загорский."

* * *

Возможно, за окнами того поезда горел закат в этотмомент или же сияла луна. За окнами моего поезда зажглась первая вечерняязвезда. Я надеюсь, что мои записи найдут своего понимающего читателя, так какочень рискую, пытаясь разобраться в происходящем. Иногда я планирую приводитьцитирование его дневника без правок и цензуры, так как считаю все, описанное внем, любопытным и заслуживающим ювелирного наблюдения.

Однако на этом красивом купейном эпизодеотвлекусь, смея гордо заявить, что в то прошлое отправляли и меня и, насколькомне известно — сейчас, когда я воспроизвожу эти события, дело запутанонеразрешимо. А ведь мне довелось повидать Илария лицом к лицу почти в самомначале всего. И поняла я это только в процессе операции, поскольку имя объектамне не называли. Ну так вот представьте такое совпадение — я прихожу к главномураспорядителю новыми кадрами и он в общих чертах рассказывает суть задания,которое, собственно, и привело меня в эти края.

Руководство Охры порекомендовало мне для началасвоей деятельности принять участие в этом деле, как новичку. Когда же сталоизвестно, что речь идет о корректировке событий, я немного струхнула, осознаввесомость ситуации, но отвертеться не успела, а потому оказалась в этоймясорубке теперь уже официально.

Доверили мне маленькую роль в самом начале всейистории. Вот радости—то было, когда, стараясь справиться с волнением, я вдругпоняла, что передо мной сам Иларий Бурмистров! Это эпизод, который описан выше.Место действия — дом Щербатова. Задача — встреча "султана и женщины №1". Так в оперативных сценариях иногда значились Иларий и ЕленаБурмистровы. Почему султан — не скажу точно, но догадаться не сложно. Если ужесть женщина № 1, то будут и другие. И понятно и запомнить легко.

Волнение накрыло меня как цунами. Слова моегонапарника «А Бурмистров, между прочим, сейчас в соседней комнате!» больночто-то сломали внутри меня. Я чуть не вскрикнула от изумления и, дабы скрытьволнение, принялась нести какую-то чушь про мертвых и смерть, еще большенапугав лихо втянутую, не пойми во что, семейную пару. Мне пришлось импровизировать вопреки строгимуказаниям: "от хода событий по возможности не уклоняться". Хорошо,что лицо мое скрывала вуаль (тоже условие руководства, не моя прихоть) и ямогла теперь внимательно рассмотреть стоящую передо мной троицу.

Я помнила описание Загорского и Илария, а потомусомнений больше не было – это они! Так значит я в начале этой истории?Надо же – какое совпадение... Я внутри... Страшно и блаженно... Главное — неотступить от цели, не сбиться с пути в толпе манипуляторов и мошенников. Темболее что судьба привела меня именно туда, где я и мечтала оказаться. Но еслипрежде я всего лишь представляла, что произошло с Еленой Кольцовой, то теперь ясама вершу ее судьбу, сильно рискуя, так как о дальнейшем пути Елены записейнет, и я могу с легкостью оказаться в западне. А если это уже западня? Я незнаю, кто такой Загорский. Признаюсь честно, личность его меня настораживает.Но подтверждаю: смуглый, худой, в очках, белозуб и улыбчив. Да что описывать...Это совершенно не тот человек, что на представленном в труде Щеглова портрете.И кто же из них врет? Бурмистров или Загорский? Ведь Иларий подтвердил сходствоГаврилы с хранящимися в семейном архиве портретами.

Печально, что мне выделили всего несколько минут,в течении которых удалось лишь разглядеть участников истории и постаратьсязапомнить их лица.

Елену мы увели в другую комнату, где сразу жезадействовали яйцеобразный модулятор в качестве мобильного портала. Точнеесказать, задействовал Андрей, объяснив мне накануне, что у Охры монополия наиспользование этого прибора, который срабатывает молниеносно и без неприятныхфизических ощущений. Модулятора у нас всего два и Управляющие разрешаютэксплуатировать приборы в исключительных случаях.

Как только дверь за нами закрылась, Елена схватилаАндрея за руку, пробормотав сквозь слезы: «Не губите». Но в следующую секундуприбор сработал. Медлить было опасно. Я видела ее глаза – совершенно детскийпотерянный взгляд. Я запомнила ее образ, цвет волос, цвет глаз, серо-голубоепальто и такого же цвета шляпа с пером. И пахло от нее немного розой и чем-тоеще – ярко, сладковато—горько. Но это не походило на обычные духи — так веялоот всей ее одежды, от пера на шляпе, от рук в бежевых перчатках, от кружевногоплатка, которым она бесконечно утирала свои нескончаемые слезы. Позже Андрейсказал, что это, кажется, шафран, и это вообще одна из любопытнейших особенностейвременных путешествий – запахи эпох.

Но это был конец ее прекрасной эпохи, ибо дальшеЕлену Кольцову—Мосальскую ожидало пугающее далекое будущее, незнакомые,непонимающие ее люди, объяснение ситуации как она есть, психологическая помощьв принятии происходящего, рождение ребенка, потеря его и переброс в другоевремя. Опять в другое, хотя все еще понятное для нее. А дальше длительнаяадаптация под наблюдением сотрудников Охры и конечно же небольшая работа своспоминаниями. Их, насколько я знаю, не убирают окончательно, их просто прячутподальше, оставляя в качестве резерва.

Из насдвоих, сопровождавших ее до Охры, рассказать правду не уполномочили никого. Новот тут-то я и запаниковала. Мы выполнили главное — отвлекли Елену и безболезненноразвели пару. Ужасное вероломство! Но на этом все.

По инструкции, дальнейшее мое действие послеисполнения роли мадам Магды —возвращение в свое время, где меня ожидал сбор некоторых данных, а это нанесколько лет позже, но другого шанса у меня ведь могло и не быть, а потомуэтот план я готова была нарушить.

Передали мы Елену мужчине лет пятидесяти с длиннойседеющей бородой и прихрамывающей женщине – смуглой брюнетке с красивым римскимпрофилем, в темно-коричневом твидовом костюме. Прощаясь с нами, Елена рыдала,постоянно на нас оборачиваясь, но все больше обращаясь к Андрею. Возможнопотому, что мое лицо укрывала вуаль и роль моя предполагалась холодной ибезучастной.

Наши переходы и приспособления очень специфическиеи не подходят для обычных временных путешествий, какие пришлось испытать мне всвоем государстве. Охринские проходы плющили усиленно – они проводили вовремени, а потом меняли частоту биоритмов, таким образом, открывая перед намидругое государство – Охру. Настройка живых организмов за пять сотых секунды –это одно из последних изобретений этого государства. Потому—то отыскать его вобычных условиях практически невозможно. Почему практически? Потому чторождаются все же редкие уникумы.

В столовой Исследовательского Центра, куда мыприбыли, после проделанной работы нам полагался бесплатный и хороший обед. Вотгде пришлось повертеться и втихаря пробраться на кухню. Лиловый поварскойфартук оказал мне хорошую услугу и ноги сами понесли обратно — в Квантандрон[1]под номером 2765, где мы и передали Елену нашим коллегам. Теперь, в этомфартуке, на мне никто не концентрировал внимание! Но что с того? Елену я ненашла. А ведь прошло всего минут десять... Зачем же так скоро? К чему такаяспешка?

Андрей связался со мной по ксену[2]и поторопил. Я поведала ему о своем желании остаться здесь, а в ответ он прочелмне лекцию о нарушениях и их последствиях, особенно суровых в отношенииновичков. Да уж, рановато мне еще исчезать из поля зрения. Рискую потерятьдоверие руководства, а с ним и все возможности для поисков мальчика, поэтомуединственное, что мне сейчас оставалось – искать ее следы в предполагаемыхвременах.

Как же так? Быть рядом и ничего не сделать.Выходит, что итог моей работы весьма краток. Мне известно время и частота, кудадоставили мать ребенка, но вот куда распределили далее – неведомо. Хоть плач.

Быть может ответ на мой вопрос зашифрован вдневнике Илария или Загорского и я просто не вижу очевидного? А что, если кэтим записям нужны ключи и их следует читать повнимательней? Ну что же —вооружаюсь лупой и, затаив дыхание, листаю дальше… Я уже вижу в дали тот дом, ккоторому должна была прийти. Его огни, освещенную дорогу и заветные ворота.

[1] Квантандрон — название межвременного прохода в концеXXI века.

[2] Ксен —усовершенствованная модель мобильного телефона особых представителей теневыхгосударств конца XXI — первой половины XXII в. Оснащен голографом,визуализатором, межвременным интернетом.

Глава 4. Кошкино: игра в Таро Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 2

"В какой год отправили Елену, я даже не предполагаю. Меня же оставили здесь — в 1922 году, поселив далеко за Псковом, в глухой деревне с пессимистичным названием «Кошкино». Время мне выпало тяжелое. Все заботы сводились к поиску нормального пропитания. Хотя, признаюсь, в отличие от остального населения деревни, участь моя была весьма радужной. Мне полагался небольшой заработок за должность библиотекаря в крошечной избе-читальне, где проводил я два раза в неделю вечерние чтения утвержденных большевиками лекций. Темы лекций утверждались мрачные: от проблемы кормодобывания и кооперации до политического воспитания. Иногда я выбирал темы чтений на свой вкус, с удовольствием пересказывая и зачитывая слушающим произведения Пушкина, Гоголя, Салтыкова-Щедрина. Но особой любовью у населения стали пользоваться романы Джека Лондона и приключения Шерлока Холмса, за которые я частенько получал выговор от сельского комитета в лице хромого руководителя Василия Петровича Кузнеца.

Скупой и хитрый партиец виделся мне простым приспособленцем. Стриженая на французский манер черная полоска усов придавала его стареющему лицу неприятную моложавость. Занудный и вездесущий Кузнец умел достать до печенок, дурно пах и любил себя, свою жадность и неряшливость. А я был вынужден подчиняться его распорядкам и терпеть назойливые нравоучения.

Работа помогала мне отвлечься от плохих мыслей и тоске по Елене. Книги уносили в мир чудесный, но нереальный. Читали подолгу, несмотря на плохо отапливаемое помещение и дефицит света. Иногда собирались при одной лучине, но немногочисленная моя публика была так поглощена происходящими в книге событиями, что боялась шелохнуться. Лишь теперь я понимаю, что для них это равносильно появлению кинематографа. Ничего подобного они раньше не слышали. Как все же удивительно устроен человек. У него есть насущная и врожденная потребность в работе воображения и душевных движениях.

Село едва выживало от свалившихся налогов и неурожаев. Но когда с продовольствием стало получше — появились семена и корма для животных, а затем и хорошие лекарства. Люди повеселели, а долгожданные наши беседы стали проходить при свечах и керосиновой лампе. Вскоре нас порадовали и электричеством. Из рациона ушла постоянная ботва и полусырой хлеб. Вместо вечно гнилого кваса крестьяне стали позволять себе кислое молоко и даже компот. Большевики умерили свои аппетиты, урезав бесконечное изъятие продуктов и животных для нужд святой партии. Дышать стало легче! В наш светоч культуры потянулись дети и молодежь. Репертуар книг расширился. Но и моя работа над рукописью Гаврилы Загорского неожиданно продвинулась в удивительном направлении.

Я тосковал по прежним временам, по жене моей и нашим добрым друзьям. По интересным моему уму беседам, хорошей музыке и хорошему чаю. Не так уж много хотел я для счастья. Порой лишь самого главного — видеть супругу. Большее же удовольствие я получал даже не от избы-читальни с моей духовной потребностью созидать и обучать, а от погружения в желтые, истертые почти в прах листки рукописи. Они потрясали разум, жестоко и безвозвратно перечеркивая все добытые собственноручно знания и сроднившиеся с восприятием себя и мира убеждения. Череп трещал от того, что прочел я в едва разборчивой старой писанине, но это меньшее, что постигло меня. Наибольший удар был нанесен иллюзии миросуществования. Причем не только моего, а человеческого вообще. Именно тогда я понял нечто важное: все теории и мировоззрения — религиозные, философские и даже научные — есть парализующий развитие нашего мышления инструмент. Потому что рамки моего восприятия действительности раздвинулись неудержимо. Я знал все и одновременно ничего. Ведь чем больше я понимал, тем больше возникало вопросов. Однако все то, что понимал я прежде, казалось теперь кукольным театром, и возвращаться к нему нужды я не видел.

Осмелюсь предположить, что прадед мой состоял в организации чрезвычайно закрытой. Да и организация ли это? Мне известно лишь, что есть люди, узнавшие об основах всего и буквально руками создающие новое бытие. Есть должности, имена, деятельность. Есть понятия, не воспринятые моим интеллектом, что чертовски досадно. Но то, что я понял, дало мне богатейшую пищу для размышлений и потребовало сторонней информационной и практической поддержки. Мне требовались книги. Однако даже выбраться в Псков в хорошую библиотеку, весьма непросто, не говоря уже о Петрограде.

Те же, кто с какими-то, так и не понятыми мной еще до конца, намерениями, отправили меня сюда, навещали мое бедное жилище четко раз в месяц с одной целью: задать несколько вопросов и повторить уже заученные мной наизусть правила и запреты. Выезжать отсюда мне никуда не разрешалось. Имя жены и свое настоящее имя нигде и никому не называть, фразу "не рождённый сын" не произносить и учиться вести себя как пролетарий, оставив свои дворянские привычки.

И что оставалось мне делать? Ведь список необходимой литературы пополнялся чуть ли не каждый день. Учебники по физике и высшей математике, книги по механике и инженерному делу, труды о космосе, работы Успенского[1] и Бехтерева[2].

Я поверил в то, что прочел в работе Загорского, потому что это единственное, что в моем понимании имело смысл и логично вплеталось в любое явление этого мира. Расшифровать рукопись я считал ребячеством по сравнению с тем, что домыслил в ее содержании и что выстроил в своем воображении. Несчетное количество раз я вчитывался в ее строки, пока не обнаружил тот самый угол зрения, тот волшебный ракурс, с которого открылись мне картины описанного.

Как Загорский и говорил, в его работе делался акцент на мозговой связи между донором биоматериала и его получателями, в данном случае подопытными. У меня, к сожалению, не имелось такой возможности — проверить столь потрясающее открытие на практике. Оставалось додумывать буквально в уме и пользоваться в опытах тем, что мне доступно. А это совсем немного. И я пошел с другого конца этого эксперимента — с его результата, представив, что факт передачи команд на расстоянии давно известен и очевиден. Это давало мне возможность найти причину столь загадочного обмена информацией. Так я предполагал. На практике же все оказалось намного сложнее. Порой я по несколько месяцев не понимал, что делаю и чего жду. А порой я оставлял это все и просто гулял по лесу. Изучал разнообразие местных ягод и грибов, с наслаждением при этом забывая о своих проблемах и, как ни странно, об исследованиях тоже.

Кто бы мог подумать, что я буду любить простоту и находить красоту и умиротворение в самых скромных пейзажах и в самой бедной и убогой жизни. Временами я был откровенно счастлив и совершенно не понимал, зачем человеку куда-то торопиться, пробивать себе дорогу по службе, мечтать о больших деньгах и роскошной жизни. По мне так нет ничего прекраснее и благостнее тихого заката в любое время года, природы в ее естестве и отсутствии всякой суеты.

И вот однажды наслаждение тишиной так увлекло меня, что я далеко забрел, не заметив в отрешенности, как скоро стемнело. Сумерки то оставались не замечены мной, то как-то сразу меня напугали, заставив шарахнуться не по той дороге. Я ни разу не бывал здесь, отчего сильно разволновался, зная по рассказам односельчан, к чему приводят такие неожиданные изменения в лесу. Заканчивается это всегда одинаково. Вернуться из леса в такой ситуации везет не всем.

Я никак не мог вспомнить, как оказался на незнакомой мне тропе, так как ходил всегда одним и тем же проверенным маршрутом. Теперь же я просто стоял среди темнеющих деревьев и, боясь неправильно сориентироваться, долго размышлял и прикидывал, откуда пришел и куда мне двигаться дальше.

Неожиданно меж стволов что-то сверкнуло. Я, было, испугался, но, раздвинув прохладные тяжелые ветви, обнаружил, что почудившийся блеск — это светящиеся окна, ибо взору моему из темноты предстал невиданный и неслыханный здесь ранее дом. Широкая проторенная тропа вела к самому его крыльцу. И радовало это немного, так как означало, что я наверняка заблудился. Ведь прежде на моем пути никакого дома не встречалось.

Деваться было некуда — вокруг стремительно темнело, и, вопреки сомнениям, я направился к ярко манящему и пугающему одновременно жилищу. Глаза мои попривыкли к наступившим сумеркам, и вместо ожидаемой избенки, а то и простой хижины, в сгустившейся вечерней темноте я обнаружил высокий, с балясинами вдоль крыльца терем. И вот уж трусость коснулась моего сердца. Ведь как бы безнадежно я не потерялся, но долгим путь мой не казался, а значит зашел я все же не так далеко. Однако ни о чем подобном в этих местах я не знал. Ни намеком, ни полусловом, ни краем уха, ни в ярких кошкинских сказках не доводилось мне слышать о предпочитающих лес деревне зажиточных хозяевах. Хотя в нынешнее время перемен дом этот вполне мог принадлежать какой-нибудь, одной из сотни, организации или комитету. Клуб, лагерь, школа... Не осталось нынче в природе зажиточных хозяев. А посему, так как блуждать я уже устал, а на волков нарваться не хотелось, я решился и направился к крыльцу.

Вишневые пятна крупных, закрывшихся к ночи цветов сочно вырисовывались под самым окном. Я не спеша поднялся по скрипучим ступеням и, с минуту помешкав, постучал-таки в дверь.

Ни приближающихся шагов, ни какого-либо движения внутри дома я не услышал. В следующий раз я постучал сильнее и прислушался. Либо хозяева крепко спали, либо в доме никого. Делать нечего, выходит не судьба заночевать мне в лесном тереме. Однако ночь меня страшила, и я решил остаться здесь — на крыльце — до самого утра. Все же лучше, чем ничего. Ну а если и обнаружат меня, авось не прогонят.

Сам не знаю зачем, но напоследок я просто толкнул дверь, и к моему удивлению, она открылась. Заперто не было. Я счел это добрым знаком и вошел. Комната внутри терема предстала лишь одна, но очень большая и имелся второй этаж, куда вела простая, но тяжелая лестница. Интерьер оказался не богатым. Большая печь с прислоненным ухватом, прямоугольный стол, застеленный белой скатертью с вышитым по центру орнаментом, несколько новых табуретов вокруг стола, лаковый шкаф с посудой и больше ничего. Я хотел подняться на второй этаж, но передумал и позвал хозяев. Однако мне снова не ответили. Сделав вывод, что хозяева, скорее всего, отлучились недалеко и ненадолго, я снова вернулся к идее выйти за дверь и ради вежливости подождать их на крыльце. Бродить по чужому дому без приглашения, по мне, так равносильно преступлению. В конце концов меня могли принять за вора.

Но как только я направился к двери — с порога донеслись голоса. И вот тут-то, сам не понимаю, почему, но я запаниковал и заметался. Я испугался быть обнаруженным вот так и нырнул в единственный темный угол этой комнаты — под лестницу, ведущую на второй этаж. Здесь оказалось довольно просторно, и я прижался к самой дальней стене, очень надеясь, что меня не обнаружат.

Дверь отворилась, и по голосам я понял, что вошли двое мужчин. Один немного картавил, говорил много и складно. Второй выдавал редкие фразы, но голос его звучал неприятно. Словно он фальшиво пел, отчего показался личностью уголовной.

— Семен, ты не понимаешь одного, — говорил словоохотливый, — что все люди до единого хотят много лишь двух вещей — хлеба и зрелищ. А некоторые готовы продать за это и родину и семью. Проходи! Сейчас мы с тобой соорудим яичницу с салом!

— Станете топить печь? — с хрипотцой спросил второй. — Один черт — холодает!

— Нет, топить не стану. Но у меня есть керосинка. Очень уж я голодный!

Далее последовали говорящие за себя звуки. По ним можно было понять, что отворили шкаф, загромыхали в нем посудой, поставили что-то звонко, отодвинули табурет, чиркнули спичкой, замурлыкали под нос песню. Какой-то знакомый, легкий мотивчик. Затем осталось только тихое булькотание песни, и через некоторое время потянуло характерным запахом керосинки. Кто-то из двоих довольно громко потер руки и на сковороде шумно зашкворчало.

— Что же это ты разложил? — послышалась картавая речь и удивленный присвист. — Королевская игра?! Или мне изменяет память? Это странно, Семен!

— Отчего же, Алексей Петрович? Разве уставом партии запрещены игры в карты?

— Да нет, голубчик, это совершенно ни к чему! Меня удивляет то, что этим вооружен ты.

— Жаль... Что недооценили.

— Постой, ты намереваешься играть со мной?

— Да просто руки уже чешутся.

— Выходит, мои пристрастия тебе известны?

После столь странного диалога я не на шутку задумался. как-то уж слишком серьезно они говорили об обычной карточной игре. И вообще они стали говорить странно. Но, не стану отступать, просто приведу весь диалог по памяти.

— Моя колода редкая и я не каждому ее показываю.

В комнате запахло жареным, и я тут же почувствовал легкий голод.

— Постой, я яйца разобью, и начнем-с, раз уж ты так настроен. Хотя удивил ты меня не мало. Картежника в тебе я не видел.

— Всех моих занятий вам не сосчитать.

Послышался звук разбиваемых яиц и шкворчание стало глуше.

— Ну что же, — после нескольких секунд молчания снова заговорил Алексей Петрович, — королевская так королевская. Я к твоим услугам.

— Ну так вот вам номер первый, Алексей Петрович! Откровение белого храма! — с азартом воскликнул Семен, и мое любопытство взяло верх.

Я оторвался от темного угла и прильнул к ступеням лестницы, вернее, к прорехам между ними. Картина нарисовалась воистину лубочная. В центре стола восседал вихрастый брюнет лет тридцати пяти, сильно похожий на цыгана и неторопливо, с видом человека, совершающего таинство, выкладывал на стол большие пестрые карты, которые показались мне не столько игральными, сколько гадальными.

Справа от него стоял мужчина удивительно колоритный. В белой косоворотке, рыжеватый, лысоватый и с маленькой аккуратной бородкой. кого-то он мне навязчиво напоминал. За спиной у мужчины, на табурете, стояла красно—коричневая допотопная керосинка и ярким длинным пламенем лизала большую черную сковороду. Золотой свет от похожего на праздничную шаль с бахромой абажура делал цвет кожи чернявого неестественно терракотовым и поигрывал каким-то камнем на левой его руке, взрывая периодические сверкания такой силы, что мне даже на расстоянии резало глаз.

У рыжего не блестело ничего, кроме лысины, зато взгляд его юрких глаз с прищуром неотрывно всматривался в разложенные на столе карты. И по взгляду этому я понял, что не в карты они играют, а совершают что-то неведомое мне, отчего слова их обрели в моем сознании еще более загадочную форму. Он даже не присел за стол. Карты себе не взял. Что же это за игра получается? Однако с выводами я поспешил, так как через несколько минут Алексей Петрович выключил керосинку и уселся напротив Семена, прямо спиной ко мне, загородив в итоге все происходящее меж ними. И мне снова оставалось только слушать.

— Король мечей? — услышал я картавую речь и обомлел. Они играли картами Таро! — И что мне с того?

В голосе рыжего послышались нотки обиды.

— Берите его прямо здесь и сейчас!

— Ну как же... — печально произнес Алексей Петрович, — у меня лишь Богодельня.

— Так все плохо? Но ведь посмотрите, Алексей Петрович, на месте золотого храма император! И король мечей открывает вам к нему дорогу. Именно вам! Всмотритесь! Вслушайтесь!

— К сожалению, голубчик, эта сила не моя! Вот она, видишь? Она мне мешает.

И рыжий звонко шлепнул картой по столу.

— Но есть храм серебряный. В нем ждет вас маг. Он справится с любой силой, направив ее не против вас, а к вам. Доверьтесь ему.

— И где же вы, Семен, были раньше с вашим магом? Ведь моя карта давно бита.

— Нет, Алексей Петрович, не сдавайтесь! Я даже знаю путь к королеве мечей!

— Я повторяю — моя карта бита. Но ради любопытства, позвольте узнать, откуда вы взяли королеву мечей?

— От шута, Алексей Петрович! Вот он — в храме цвета охры.

И все же не могу не прерваться и не описать свои ощущения в тот момент. Ведь именно после этой фразы я окончательно понял, что они не в карты играют, а секретной информацией обмениваются. А еще мне показалось, что они не осторожны, ведь даже я догадался о происходящем.

— Ну и каков же расклад вокруг этого короля? — с каким-то нетерпением в голосе поинтересовался Алексей Петрович, личность которого все же всплыла в моей памяти, но настоящее его имя на страницах своего дневника я писать не стану.

— Пажей много, Алексей Петрович! Имеются и рыцари. Но все ставки делались на вашу карту.

— Я пас, Семен. И давай-ка ужинать. Яичница стынет и это интересует меня сейчас больше, чем единственная карта под моей рукой. Карта жертвы. Повешенный.

— Неужто вы готовы ей играть?

— Конечно, нет. Признаюсь, что ваш король заинтриговал меня.

— Ну так давайте переиграем! Хотя... я вижу у вас две карты, а не одну.

— А, эта... Карта смерти, мой друг! Как не крути...

Заколдованный их разговор начал уже выпадать из тисков моего внимания, снабдив идеей фикс о смысле всей этой игры, как вдруг над моей головой раскатисто скрипнула ступенька, и сердце мое подпрыгнуло от неожиданности. Я вздрогнул, увидев, как колышется над ступенями подол длинного черного платья. Я внутренне заметался, когда мягкие, золотистые туфли остановились и повернулись носами ко мне. Бежать теперь уже поздно, и я услышал над собой женский голос:

— Отчего же вы здесь?

Она говорила немного с акцентом, но мое сознание уже влюбилось в ее некрасиво произносимые слова, потому что глаза мои утонули в ее ослепляющем лице. В тот момент я даже подумал, что наверное она с другой планеты.

Бархатный лиф платья удачно оттенял ее смугло-золотистую кожу, глубоко коричневые волосы небрежными волнами расплескались по плечам, тонкие черты лица мог бы, наверное, лучше описать художник или поэт, а я лишь жадно вкушал взглядом. Тонкие руки царственно покоились на высоком округлом животе. Женщина была беременна. От одного ее вида я тут же забыл про страх и потерял дар речи.

— Я... Я... — непростительно запинаясь, пытался я ответить хоть что-то вразумительное, но оказалось, что сказать ей мне нечего.

— Мадам Ядвига, вы проснулись? — с удивлением обратился к ней Алексей Петрович. — А у нас как раз роскошный ужин поспел.

— А что этот господин оставили здесь?

— Какой господин, Ядвига? О чем вы?

И тут я понял, что мне необходимо либо бежать, что выглядело бы смешно, либо придется объясняться.

— А... я... заблудился в лесу, — начал я улыбчивые объяснения перед красавицей, но ко мне уже приближался растерянный Алексей Петрович. — Заблудился! — утвердительно повторил я ему. — Набрел на ваш дом... Я стучал, стучал... Дверь оказалась открыта, а идти мне некуда, ночь... Я вошел, никто не отозвался, а тут вы вернулись.

И в этот момент я увидел, как мои объяснения терпят фиаско перед лобастой логикой рыжебородого, а потому замолчал.

— И... что же вы? — с подозрительным прищуром следя за выражением моего лица, решил допытаться Алексей Петрович, но подошедший Семен совершенно сбил меня с толку. Его широкие, длинные, как у египтянина, брови при виде меня удивленно поползли вверх.

— Вот это да... — негромко произнес он и видимо тут же пожалел о сказанном.

Алексей Петрович реплику его уловил и хлестко одарил меня тяжелой порцией очередного подозрения.

— Я не понимать, — вмешалась Ядвига, — господин гость или вор?

— Господин грибник, — с извиняющейся улыбкой пояснил я и опустил глаза к стоящей у моих ног полной грибов корзине. — И я заблудился.

— Надо проводить! — резко скомандовала Ядвига Семену и тот как-то нехотя кивнул.

— Что-то не так? — видя его замешательство, спросил рыжебородый.

— Нет, нет, Алексей Петрович, все в порядке! — оживился Семен и, больно ухватив меня выше локтя, спешно подтолкнул к двери. — Я провожу. Вы верно из Кошкино? — обратился он ко мне, но я успел заметить, как левый, черный как уголь его глаз подмигнул Алексею Петровичу, что лишь подкрепило мою догадку.

Мне не стоит напоминать, как и почему я очутился в Кошкино, а потому и заговорщицкий вид этих двоих и их замаскированная игра в карты поведали мне о многом. Главным образом, я понял, что один из них если не геот, то уж точно послан сюда следить за мной. Удивление Семена выглядело слишком откровенным. Он знал меня, а вот я его нет. Но он скрыл это, значит не хочет выдавать себя. Ну, если только у меня еще не развилась паранойя.

Семен действительно вывел меня из лесу. И я, кажется, понял, что со мной случилось. Я оказался не на той тропе, а так как солнце закатилось окончательно, а небо затянули тучи, то и понять, куда идти, я не смог. Поди и развернулся в растерянности не туда. В общем, до Кошкино оказалось около километра. И как только я понял, что нахожусь в более-менее знакомом мне месте, Семена я поблагодарил, спеша расстаться с ним как можно скорее.

— Здесь уже не заблудитесь, — хмуро бросил он на прощанье. — И еще... — он как-то замялся, и паранойя снова навалилась на меня. — Товарища моего узнали ведь? Алексея Петровича?

— Товарища? — Я сделал вид, что не понимаю его. — Нет, простите. А разве мы с ним знакомы?

Семен шумно выдохнул и, кажется, улыбнулся, так как в проблескивающем сквозь поредевшие теперь облака лунном свете один из его зубов сверкнул так же драгоценно, как давеча перстень.

— Ну хорошо, идите... — уже совершенно спокойно повторил он. — Я, кстати, тоже из Кошкино. По делу. Ненадолго. Быть может, еще придется свидеться.

Но свидеться с ним снова мне совсем не хотелось, и я чуть ли не бегом пустился к редким светящимся окошкам моей теперь деревеньки. И подумалось мне, что не просто так привела меня туда судьба. Знак это. Надо быть с этим Семеном настороже. И что здесь делает Алексей Петрович? Кошкино-то наше ему зачем? Многое я тогда еще не понимал. А может просто боялся сделать очевидные выводы? И не находил я объяснений всей сути и таинствам этих бесед, а присутствие меж ними прекрасной иностранки Ядвиги осталось для меня как будто за гранью происходящего. И теперь еще я не ведаю, кто же она такая. Но, быть может, решусь спросить о ней своих запредельных друзей. Пора бы уже спросить".

[1] Успенский Петр Демьянович — русский философ и эзотерик, глубоко изучавший в свое время идею «четвертого измерения». Его труды признаны основой для изучения метафизики и направлены на познание структуры реальности.

[2] Бехтерев Владимир Михайлович — русский и советский ученый в области «человековедческих» дисциплин: психиатрии, неврологии, психологии. Основоположник рефлексологии.

Глава 5. Тайна Алексея Петровича

Судя по тематически разбросанным записям в дневнике, Иларий, которого теперь именовали Петром, проживая в Кошкино, с каждым днем на собственном опыте убеждался в опасности своего положения. Он стал подозрителен, мнителен, его мучили по ночам кошмары и нервы стали подводить. А с тех пор, как он заблудился в лесу и побывал в том тереме, его вера в слова и предостережения Загорского возросла, и страх поселился в голове неотвязный. Если подумать, то в первые месяцы пребывания в Кошкино он страдал невнимательностью, скептически воспринимал рассказы об избранности своего далекого сына и вел простую и весьма расслабленную жизнь обывателя мещанина, за что позднее ему было стыдно.

Теперь же Иларий с нетерпением ждал прихода кого-нибудь из Охры, чтобы рассказать о виденном и слышанном, но своими призывами не добился ничего хорошего и вкратце описал этот казус в своем дневнике:

"Некто Алиеф Мерчи открыто упоминался в рукописи Загорского многократно, как тот, под чьим руководством происходило поддержание в превосходном обновляемом состоянии некого гигантского по масштабам аппарата, входящего в целую систему для управления районами, который назывался СИН. Расшифровка наименования в рукописи не приводилась, но упоминался еще ряд имен, частое произношение которых в связи с неоднократным чтением вызвало однажды преждевременный приход тех, кто напоминал мне раз в месяц о моем странном положении. Они не удивили меня, сообщив, что не стоит так часто произносить имена личностей, стоящих у руля мира. Ведь я и сам уже догадывался о подобном. Имена эти малоизвестные и удивительные. Они составлены таким хитрым способом, что произношение их вызывает вибрации уникальные, разрешенные лишь в исключительных случаях, когда необходимо непосредственное присутствие этих личностей. Сигнал о следующем за вибрацией коде, приходит к ним сразу, что вызывает массу вопросов, отвлекающих их от более глобальной деятельности. Оказывается, наше произношение сильно упрощено. Если бы и свои имена мы произносили особым образом, как умеют лишь немногие, мы бы слышали друг друга на расстоянии. В результате, вместо поддержки и объяснений, вместо ожидаемого разговора по душам я получил строгий выговор от блондина. А посему расспрашивать его я ни о чем не стал, дабы не портить ситуацию окончательно.

Зато сам Алексей Петрович, о котором мне так не терпелось поговорить с блондином или Загорским, явился ко мне буквально через неделю с вопиющей просьбой поделиться с ним небольшим количеством моей крови. Якобы есть один ученый по фамилии Филипченко, который помогает ему иногда с переливанием крови для хорошего самочувствия, так как у него есть проблемы с сосудами. При чем здесь именно моя кровь — я не понял, но на процедуру согласился. Наверное, ему что-то известно о нашем с Загорским происхождении. Выдавать свои догадки я не стал — так спокойнее.

Покамест я уверен лишь в одном — извещать моих наставников о просьбе рыжебородого не решусь. Видимо не время. Может статься, что время это так никогда и не настанет, так как тайна эта не моя. А посему мне лишь остается слепо доверять наставлениям своего прадеда — выбора у меня нет. Ведь я таю еще в душе надежду увидеться с теми, кто дорог мне более, чем жизнь моя".

Вот так раз! Иларий начал общение с Алексеем Петровичем! Это одна из многих бессвязных записей в дневнике Илария Афанасьевича Бурмистрова, получившего для проживания в 1922 году новое имя и биографию.

В архиве Охры мне посчастливилось найти дневник Лидии Богдановны Любомирской — аспирантки, работавшей с профессором Алексеем Егоровичем Филипченко. Приведу несколько наводящих на интересные размышления цитат.

«13 ноября 1911 года. Алексей Егорович встретился с одним физиком-сербом, прельстившим его рассказом о мальчике, являющимся прямым потомком древних атлантов. Теперь Алексей Егорович намерен работать с этим физиком по вопросам частот и их влиянии на генетику. Думается мне, что все это пустое».

«4 августа 1917 года. Приезжал Гроссмейстер. Хвалился идеальными теперь генами. Своими и одиннадцати детей, рожденных от неполноценных матерей. След этих матерей в крови детей не обнаруживается».

«12 марта 1918 года. Алексей Петрович чувствует себя превосходно. Интеллект и энергия на высоте».

«6 июня 1918 года. Гроссмейстер призывает создать страну с новой расой. Алексей Егорович не желает ему помогать, называя утопистом».

«27 сентября 1922 года. Так как я теперь работаю с Алексеем Егоровичем, то мы вместе побывали в домике серба. Сказочное место. Гроссмейстер пообещал здесь несколько проходов со своей стороны и еще младенцев. Алексей Петрович противится».

«6 ноября 1922 года. Тайно от Гроссмейстера нашли атланта. Сделали несколько переливаний. Алексей Петрович в прекрасном тонусе. Много лучше, чем было».

«15 октября 1923 года. Организм разрушается на глазах. Непонятный эффект. Гроссмейстер о чем-то догадался».

«22 января 1924 года. Все провалилось! У нас есть ребенок и мы готовы начать все заново. Следует предусмотреть все возможные варианты трансформации. Нас уже предупредили, что работы будет много. Им нужен скорый результат. Я же говорила им, не верить Гроссмейстеру. Мне всегда виделось в нем непомерное властолюбие и скрытая жестокость».

Записи Лидии Егоровны не идут у меня из головы. Что за ребенок попал к этим палачам в 1924 году?

Глава 6. Кошкино: могущество частиц

Тексты дневника Илария местами мучительно краткие, часть их носит чисто практический, математический и инженерный характер, часть касается скорости времени, возможности ее изменения, а также множества частот, составляющих сложную жизнеобеспечивающую систему вокруг Земли.

А ведь все началось с безобидных, почти самообразовательных формул и расчетов.Но далее в содержание следующей тетради врезаются взрывные, ломающие стройный ход математики утверждения.

Загорский своими краткими трудами открыл для Илария совершенно иную алгебру и физику. Как будто все это принадлежало другому миру, с иной системой и формой жизни, однако абсолютно объясняло устройство окружающего и нас мира.

Под расчетами несколько раз встречаются перечни используемых в работе трудов. Они довольно обширные, наводящие на подозрение, что из Кошкинской "тюрьмы" Илария Афанасьевича все же выпускали, а может доставляли ему книги собственноручно. Но литература присутствовала однозначно, так как вслед за увесистой библиографией по анатомии и антропологии аккуратные каллиграфические страницы уродовали отталкивающие и пугающие рисунки опытов. Сначала над мышками, потом над поросятами и наконец, над человеком. Что такое пытался соорудить Иларий — страшно предположить, но то, что это связано с электричеством — повествовали иллюстрации.

"Алиеф сегодня был не весел. Но он тщательно изучил мои расчеты, и это значительно подняло его настрой. Он сказал, что то, что я здесь пишу о времени — практиковалось всегда. С самого начала работы системы. И каждую эпоху находится ум, делающий это открытие заново. С ним пришел высокий, бритый наголо мужчина, представившийся Томом и задающий много вопросов о днях посещения блондина и Загорского. Наверное, хотел с ними пересечься. Он странно на меня смотрит. Будто изучая и, кажется мне, что хочет что-то сказать.

Алиеф с Томом чему-то хитро посмеялись и посмотрели тело – труп, что в дальней комнате, куда я не впускал никого. К трупу подсоединялось множество проводов, пучком лежавших на столе".

Это одно из упоминаний того самого Алиефа и первое упоминание о Томе. Каким образом эта парочка возникла в жизни Бурмистрова, я так и не поняла. В списке наставников Илария ни Алиефа, ни Тома нет. Притом, что господин Мерчи заявлялся к нему с заметной периодичностью.

Позже я узнала, что он не принадлежит к группе Загорского и Охре вообще, так что, Иларий сильно рисковал, описывая в дальнейшем задушевные беседы с этим темным господином. А после встречи с Алексеем Петровичем он вообще осмелел и, видимо, стал излишне откровенен, так как в очередном разговоре Алиеф намекнул ему о рождении ребенка. Но ведь тема эта табуирована. Кто же вы, господин Алиеф? И зачем вам смотреть на тело с проводами?

Судя по конспектам Илария, тело это уже второе. Он обнаружил его за деревней. Бездомный однозначно, судя по описанному им внешнему виду.

Первым подопытным стал умерший с голоду юноша без ног, которого соседи выбросили из дома, прибрав чужое убогое хозяйство к своим рукам. Иларий услышал об этом от соседки Анны Николаевны и отправился к председателю Кузнецу, дабы решить проблему по-человечески. Но реакция председателя оказалась неожиданной. Он предложил Иларию забрать мальчика к себе, если он такой сердобольный. Иларий хотел было выругаться в сердцах, да передумал. Чего бисер перед свиньями понапрасну метать? Махнул он рукой на потного, раскрасневшегося от горячих щей с уткой Кузнеца и направился на поиски несчастного калеки.

Нашел его ближе к вечеру, в канаве, за березовым молодняком. Парень выглядел до слез худым, с множеством синяков и засохшей кровью на голове. И оказался мертвым. То ли убили его, то ли поранился сам. Но тело было еще теплым.

Провидение пошло Иларию навстречу, подбросив этого забытого мертвого калеку. По темному он отнес мальчика домой. Там, в тишине своего мрачного дома, мысленно попросив у него прощения, трясущимися руками сделал на коже трупа несколько надрезов. Он давно нуждался в человеческом теле, пусть даже мертвом, для своих секретных процедур по перемещению частиц. И тела этого хватило дня на четыре. Дальше держать не имело смысла и Иларий так же тайно, как и принес мальчика, похоронил его на краю кладбища — ночью, весьма осторожно, поставив серый неотёсанный крест на могиле и оставив букет из какого-то цветущего повсюду бурьяна.

Так он вошел во вкус, перешел невидимую моральную грань, и дальше стало уже легче. Да и интересней. Остановиться он уже не мог, частицы молчали, а ведь с мышами получалось. Значит, допустил где-то ошибку. Значит, не учел каких-то особенностей. Он пересмотрел все свои расчеты, готовясь даже провести эксперимент на себе, греша на отсутствие реакций у трупа, но пошел с другой стороны. Увеличил силу потока и изменил точки подсоединения. Он решил поэкспериментировать с железами внутренней секреции. И труп бродяги откликнулся. Подергивания заметил слабые, но пространство над точками соединений замерцало голубыми всполохами. Радости Илария не было предела. Ток сыграл роль духа, оживившего на время нечто, почти умершее уже в этом теле. И это нечто он и называл частицами. По крайней мере, он надеялся, что не ошибается и что это именно те самые заветные податели жизни.

То ли самое делал Иларий, что требовалось? То ли он искал? К тому ли его подталкивали его загадочные друзья? Да, у Загорского в рукописи, которая вот-вот рассыпется, имеется описание его собственных опытов с частицами. Но он нигде не называет, с какими именно. Весьма интересна история, положившая начало его исследованиям.

Загорский, ко всем прочим его достоинствам и талантам, успел побывать в нескольких этнографических и географических экспедициях. Одну из них он описал своим мелким почерком на этих сильно поблекших теперь листках.

«В поисках святынь Алтая, в 1824 году мы попали к саянидам. Я, доктор Мажников и господин Павлов все же заплутали в дремучем лесу, долго голодали и решились пойти с ними на контакт. К нашему изумлению, саяниды приняли нас скорее равнодушно. В их глазах мы были всего лишь представителями другого племени, плохо приспособленными к жизни. Они, конечно же, ошибались. Но демонстрировать им всех наших чудес мы не стали. Наша цель иная.

Мы сочли удобным прикинуться глупцами, так как в первый же вечер у саянидов нам посчастливилось отведать удивительного целебного чая, который быстро привел нас в норму и поспособствовал увидеть то, чего, не побоюсь предположить, не могли лицезреть ни Будда, ни Христос.

Невысокий юркий мужичок с очень короткой шеей, назвавший себя Бумыном, знал немного бурятский язык, на котором говорил наш горе-проводник, сбившийся с пути. А ведь нам советовали взять проводника постарше. Ну хоть какая польза от него.

Чай мы отпили слегка горячий, с мягким вкусом, но горьким послевкусием. Густой, красноватый, чуть вяжущий. Из чего он, нам не пояснили. Сказали лишь, что целебен. Через пару минут началось то, что мне сложно описывать и теперь, так как я с трудом нахожу слова для объяснения всех чувств и странностей.

Похоже это на сон. Ибо нечто подобное мы испытываем лишь во сне. Но это не сон. Мое сознание прыгнуло вниз и привычные цвета тут же пропали. Такой гаммы я, пожалуй, не встречал. Звуков больше не было. Я летел в землю бесконечно, но земли вокруг не видел. Оказалось, что мир не материален. Он, как изображение. Я касался предметов и они разлетались на миллионы светящихся частиц, а потом тут же собирались вновь. Эти частицы непрестанно двигались по поверхности существ и вещей, и из них состояло все. Но почему я не замечал их прежде?

Я посмотрел на небо и звезды начали стремительно падать на меня, превратившись по размеру в уличные фонари. Воздух походил на волокна ткани, не имевшие совершенно никакой плотности.

Мне кажется, что все это длилось недолго, перейдя со временем в абсолютное успокоение. Звезды встали на место, говорить и шевелиться совершенно не хотелось. Мы пребывали в густой и умиротворяющей тишине, не ощущая ни ночной прохлады, ни усталости, а лишь покой и блаженство.

Позже я спросил Бумына об увиденных мной частицах, на что он сказал, что это одна из оболочек мира. Просто дух чая попадает в голову и пробуждает то, что спит. Больше увидеть разрешено не всем. Но частицами можно управлять. Главное — найти правильные ингредиенты и нужное заклинание».

Я думаю, что совсем ни о тех частицах говорит нам Загорский и в его исследованиях много теории, мало математики, но имеются и программные записи. Кто поведал ему о программировании в девятнадцатом веке, другой вопрос, но Иларий понял все по-своему. Ни один, ни второй даже близко не объясняют назначение тех мельчайших частиц, из которых, следуя гипотезе Загорского, состоит мир.

Однако Иларий все же пошел дальше, хотя и совершенно в другом направлении.

А потому вернемся к его дневнику.

"Том коснулся проводов и сразу получил небольшой удар током, совершенно не испугавшись, к великому моему изумлению, а лишь сердито выругавшись чередой неразборчивых шипящих слов. Алиеф покачал головой и произнес что-то на неведомом мне языке. По телу он все время шутил, хотя показался чем-то недовольным, а касаемо времени сказал, что весьма недурны мои идеи о радиусах и квадратах, повторив еще раз, что система сама по себе и является гигантской машиной времени. Иначе установку, планирующую каждую картину земного бытия, назвать и нельзя. Затем он резко перешел на тему моей супруги, предупредив, что все остается в силе и даже мой шанс увидеть сына. Однако они предлагают мне кое-что получше — отправиться с ними и работать на благо системы. Я отказался, радуясь в душе возможности увидеть наконец-то своего ребенка".

Ниже, в течение почти месяца дневник Илария заполнялся тезисами по метафизике и биологии. Новоиспеченный исследователь пытался доказать, что между живыми существами имеется сокрытая на физическом, но очень микроскопическом уровне, связь. И на этом уровне мы все не просто общаемся друг с другом, а сообщаемся, как сосуды, обмениваясь необходимой для создания реальности информацией. Он сетовал на то, что не имеет доступ к этому микромиру, и нет у него возможности изобрести подобные частицы вне организма. Он даже не в состоянии увидеть те, которые нащупал самостоятельно и почти вслепую, полагаясь исключительно на логику и с трудом добытые знания. В противном случае он смог бы, используя одного-единственного человека, создать целый новый мир, подобный уже существующей вселенной.

Глава 7. Следствие дилетанта

Когда дневник Бурмистрова Илария Афанасьевича я изучила вдоль и поперек, сомнений не оставалось — это тот самый человек, Петр Алексеевич Розов, встречу с которым подробно описал в своих мемуарах Алексей Петрович Степанов, внесший в свое время в общество величайшие перемены и назвавший Розова источником нового мира. Странное совпадение: Петр Алексеевич, Алексей Петрович... Две незаурядные личности, сильно повлиявшие на развитие такого спонтанного и не объяснимого во Вселенной явления, как разум.

О встрече Илария с Алексеем Петровичем и его экстравагантными спутниками в тереме Охра узнала не сразу. Позднее же эпизод этот сильно встревожил многих и даже дал ответ на некоторые вопросы. Но меня в нем по роковой ошибке заинтересовала именно Ядвига, о которой, как и о Загорском, ни в Охре, ни в Геотии нет никаких подробностей. Со слов самого Илария, женщина яркая, плохо говорившая по-русски и, к тому же, беременная. Вот потому-то я и обратила на нее внимание. Хотя, чему я удивляюсь? Имя-то наверняка фальшивое.

В базах по сотрудникам и рабочим объектам женщины с таким именем нет. Ну если на то пошло, то и цвет волос, и даже беременность могут оказаться не настоящими. И все же не могу отмахнуться от мысли, что дама эта пик. Слишком эпизодична и темна, слишком козырна окружающая ее компания, слишком много кто вокруг нее поставил на сына Илария, а тут ее беременность. Существует ли вероятность, что это не факт, а стратегия, имеющая отношение именно к этой истории? Разум жестко игнорирует Ядвигу, а вот интуиция толкает поворошить чужие воспоминания.

Но осторожно расспрашивать о ней мне оставалось лишь сторожил и тех, кто окружал и направлял Илария. Список их имен достался мне от того, кто и отправил меня в это плавание. И из всего списка на данный момент в зоне досягаемости и доступности находится лишь один сотрудник. С целью соблюдения некоторых запретов, имя этого человека я называть не стану. Более того — встреча с ним проходила в условиях максимальной секретности.

— Именно теперь вы хотите поговорить о Ядвиге? — с тоской в голосе спросил он, и мне стало стыдно за свой эгоизм. "Но ведь я не из любопытства, я дела ради" — хотелось мне себя успокоить. Но это было неправдой. Одно лишь радовало – он ее знал.

— Я хочу разобраться. Как знать — быть может, это многим идущим следом подарит шанс.

— Ядвига? – его тон стал более суров, и он сдержано проглотил мою болтовню про идущих следом. — Конечно, знаю. Одно из множества рабочих имен. История с теремом мне известна, поэтому я понимаю, о ком вы.

– Даже так? И кто же она?

— Эта особа везде и всегда преследует исключительно личные интересы. И ей одинаково плевать как на Охру, так и на Геотию. Она вне нашей политики. От кого беременна и что делала в этом лесу, я могу только предполагать.

— И каковы… предположения?

— Я смотрю — ваш напор серьезен. Ладно... В тот момент она находилась там, где могла разжиться немалой властью. И ее беременность, возможно, ей в этом помогла.

— Так а куда же она подевалась и где находится теперь?

— Да ничего хитрого. Эта власть ей и досталась.

— То есть как?

— Я больше ничего не могу сказать. Если она так важна в каком-то деле, ищите ее на самом верху.

— Так она связана с Иларием или нет?

Он устало усмехнулся, и в его взгляде мне показалось что-то, чего я сама о себе не знаю. Но тут его позвали, и наше короткое вымоленное свидание подошло к концу.

— Вы здорово запутались между политикой и социогенетикой! — бросил он неожиданно и решительно. — С такими вопросами вам прямая дорога в лабораторию Анат. А из наших близко Ядвигу знал Толя Кондрашкин. Если получиться его найти, спросите, не помнит ли он адрес жены милиционера.

— А если помнит?

— Он знает, как мне передать.

Ох, видимо не те вопросы нужно было задавать моему несчастному товарищу. Кто такой Толя Кондрашкин, я спросить не успела. А узнать что-либо о Ядвиге больше не у кого, потому что и доверять здесь некому. Остается его искать.

Но прежде подведу итоги. Судя по именам гостей в дневниках, и охринцы и геоты навещали Илария часто. По описаниям мне показался знакомым блондин. А вот их лестная оценка сомнительных научных открытий Илария попахивает блефом. Это же представители будущего, жители государства, которое выжило благодаря невероятным изобретениям и открытиям, а их удивляет и восхищает то, что у них давно есть? Они определенно врут, а на деле просто что-то вынюхивают.

Но Иларий повествует, как они буквально подталкивают его к научной деятельности, снабжая сложной, неведомой ему доселе аппаратурой, нужными книгами и убеждая в необходимости этой странной, до конца им самим неопределенной работы.

Я старательно раздобыла информацию обо всех упоминаемых им личностях, чем очень горжусь. Ведь сделать это не так-то просто. Но, казалось бы – заглянуть в архив, расспросить коллег и, может быть, откомандироваться в прошлое. Последний способ я, как и многие, не люблю. Большинство новичков в восторге от этих путешествий. Меня же они сильно дезориентируют, навевают необъяснимую философскую тоску и физически после переходов я чувствую себя неважно. Это только в книгах и фильмах двадцатого и двадцать первого веков показана волшебная завораживающая атмосфера прошлого. Поверьте, она иная. Я не так часто там бывала, но это как будто ты застрял в чуждых местах без цивилизации, культуры и малейшего взаимопонимания. Чаще наоборот. А еще во время подобных командировок меня не отпускает страх, что я могу не вернуться.

Подобное и случилось со мной однажды — я потеряла выход. Сотрудник, что работал со мной, ушел раньше. Я осталась одна, без модулятора и металась в Лондоне пятнадцатого века, как запертая в страшном сне. Меня обвинили в ведьмовстве из-за наличия неизвестных, обладающих, на взгляд аборигенов того времени, колдовскими возможностями предметов. Мне грозили судом и казнью, но появился человек из Охры по имени Владимир и показал мне другой проход. Я даже не предполагала, что в каждом радиусе живут годами наши сотрудники. Если бы я знала, не заработала бы таймтрафобию[1].

Этот казус случается частенько с неопытными охринцами и позже они гордо вспоминают об этом, как о серьезном испытании и грандиозном опыте. Я же по природе чрезмерно впечатлительна. Ну да ладно, что прошлое ворошить. Охра держится на нашей работе. Мне выпала такая честь и я не могу трусить и рефлексировать. Надо уметь справляться.

[1] Таймтрафобия — боязнь путешествий во времени. (Из обучающего Глоссария оперативных сотрудников Охро-Геотии).

Глава 8. Лаборатория того света Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

Через месяц после случая в тереме в Кошкинский дом Илария явилась новая гостья — сиреневоглазая, мифически красивая, по его словам, женщина и тоже заглянула в записи. Может быть потому, что они были открыты на страницах с рисунками опытов? Привыкший к странным посетителям, он спросил ее о наболевшем — о частицах, думая, что дама эта от Загорского. Ответа она, по-видимому, не знала. Сказала лишь, что он, скорее всего, приобщен, а потому легко ко всему приходит. И весьма предсказуемо предложила ему уйти с ней. Он же, смекнув, что она плохо знакома с инструкцией, попросил лишь увидеться с сыном. Она проигнорировала его просьбу в явном замешательстве, что слегка насторожило Илария. Кто она? Почему растеряна? Ненормальный цвет глаз. Уж не геот ли?

Он напомнил, что они обещали ему эту встречу, вызвав на ее лице тень плохо скрываемой тревоги. Она растерянно пробежала взглядом по комнате, потом оживилась, улыбнулась и еще раз пригласила прогуляться с ней туда, где все может измениться. Иларий очень опасался подвоха, а потому долго тянул с ответом. В итоге купился, но лишь за поддержку в исследованиях. Она ответила с усмешкой, что он не сделал пока ничего ценного. И что там, откуда идет контроль, давно все изобретено. Но она здесь не за этим. Кое-где произошла катастрофа и его изобретательность, и его ум могут оказаться очень кстати.

Так как Иларий теперь неплохо знал охринцев, прекрасной гостье он не поверил. На вопрос о Загорском она удивилась, напряглась, а после усмехнулась так, словно догадалась о чем-то. Но, несмотря на это, враждебной ему не показалась, а рассказами о своей стране весьма заинтересовала. В итоге, любопытство оказалось сильнее, и он согласился... На прогулку.

Далее в его дневнике возникают яркие, неординарные, но сбивчивые, будто взахлеб от восторга, описания теневого государства под названием Охра. Раннего еще государства, первозданного, можно сказать. Очень поверхностные описания и подозрительно обрывочные. Складывалось впечатление, что несколько страниц кто-то вероломно уничтожил. Но то, что осталось, многим покажется вымыслом.

"В ее мир мы вошли так же, как я в двадцать второй год — по круглому, блестящему, расстоянием в несколько шагов, тоннелю, с горечью во рту и давлением вокруг головы. В государстве этом нет никакого плана даже внешне. Много зелени: леса, парки, сады. Отдельные экземпляры деревьев имеют невероятно гигантские размеры. Просто холмы, а не деревья. Это пугает и не похоже на реальность. То тут, то там разбросаны нетипичные дома. Их архитектурный стиль мне незнаком. Казенные отсутствуют вовсе. Строения все больше похожи на дачи, особняки и дворцы с портиками. У местных жителей, пожалуй, тяга к колоннам, фонтанам, скульптурам. Отовсюду видно морское побережье. А вот самих местных жителей немного. Охра напоминает по своим масштабам город с пригородом. Интересно, это столица или вся Охра?

Сразу у выхода из тоннеля нас ожидал открытый оранжевый автомобиль без шофера. У него имелась крыша и сиденья, но дверь и руль отсутствовали. Моя прекрасная проводница голосом приказала автомобилю ехать. Проехали мы не больше минуты, остановившись у здания в форме многогранника. Голос назвал его "Приумрей Исследований".

Встретил нас мужчина экстравагантной, на мой взгляд, внешности. Поражали его яркие большие глаза, длинные волосы и лучезарная улыбка. Широкие, но совершенно по-женски изогнутые брови, выдающиеся скулы и ямочка на подбородке делали его лицо красивым, но веяло от него такой силой и властью, что перед всем его образом я спасовал и замешкался. Говорил он по-русски и это тоже показалось мне странным. Представился детским, вовсе не нашим именем Мэо, и пожал мне руку. Ладонь его оказалась очень большой. Моя рука просто утонула в ней. Пальцы Мэо были длинными, тонкими, а сама кисть очень широкая и угловатая. Никогда не прежде, не после я не встречал таких рук и запомнил их навсегда. Ему очень шла непривычная моему взгляду, но не вычурная одежда: простая белая рубашка и темные брюки. Он сказал, что хочет показать мне СИН, но просто так туда мы пройти не сможем, а потому экскурсия будет виртуальной. Да, кажется он сказал виртуальной. Я видел его впервые, но, встретив меня, он обрадовался несказанно.

Мы пришли в большую комнату с металлическими стенами и сложными приборами. Свет погас, и нам предстало образовавшееся, словно из воздуха, другое помещение. Я наблюдал то, чему нет слов в моем языке. Но я постараюсь описать это доступно. Экраны, лучи, кнопки, провода. Много проводов и трубок. Я видел что-то, похожее на солнце. Огромное и текучее. И этот шар излучал те самые микрочастицы, о которых я так грезил в последнее время. Так сказал мне Мэо. Я спросил, откуда ему известно о моей работе, но он лишь улыбнулся, и мне почудилось, что все это сон.

Еще я видел множество людей, опутанных проводами. И многие из них лицом некрасивы. Но они имели власть над миром. Ибо весь мир был у них как на ладони. Каждый цветок и каждый человек, все судьбы и ход времени. И то, что у них считалось одним днем — для людей равнялось многим годам. Я спросил, почему так, и женщина ответила, что это все искусственно. "А что же тогда реально?" — хотел узнать я, но ответа не получил. Мэо лишь пояснил, что времени не существует. Это иллюзия. Примером служат сны и другие организмы. Муха видит одно течение времени, черепаха другое, человек третье... Все зависит от работы мозга. Но есть и внешнее воздействие.

— Стоит коснуться одного слова на панели, — сказал Мэо, — и время остановится. И туда, где оно остановилось, не сможет проникнуть никто.

И тогда я подумал, что эти люди хранители времени и творцы жизни, и что им до моих детских натужных записей?

— При стечении определенных обстоятельств и человек может оказаться вне времени, — дополнила объяснение Мэо женщина. — Стоит лишь произнести то же самое слово.

Я почувствовал замешательство от осознания подобных возможностей, но Мэо успокоил мой разум, назвав это "магией".

Как же я не понял сразу? Их высокую науку, все то, что кажется необъяснимым, мы зовем в нашем мире магией, не понимая ее механизмов в силу своего невежества.

Обойти весь Приумрей за несколько часов оказалось невозможно. Мэо провел меня по самой большой части этого волшебного учреждения — лаборатории Анат. Здесь работали тысячи ученых и создавали они мир. Основная цель лаборатории заключалась в сотворении новых видов флоры и фауны, а еще в совершенствовании человека. Первое сравнение, пришедшее мне на ум при виде такого количества всевозможных тварей — Ноев Ковчег. Как жаль, что ни с кем я не имею права поделиться увиденным. Сколько знаний, сколько откровений!

Но дальше оказалось еще интересней. Сдержанно улыбнувшись, Мэо назвал небольшую стеклянную комнату «лабораторией того света».

Я покосился на него с непониманием.

— Что значит "того света"?

— Тот свет — это чуть-чуть иной, алияфриквентный[1] мир, куда мы уходим после смерти, переходя к другой, более совершенной форме жизни. — Так пояснил Мэо, сбив меня с толку незнакомыми словами, которые я, как ни старался, не запомнил и тогда он записал их для меня. Хотя, стоит подумать — кажется, это латынь.

Нижняя челюсть моего лица ощутимо поползла вниз. Никто и никогда не объяснял мне так просто, несмотря на латынь, и так доходчиво тайну жизни после смерти. И главное — сам факт ее наличия.

Я хотел было задать кучу вопросов, но не успел — Мэо распахнул дверь и пригласил меня войти. Пригласил на тот свет. Все это показалось мне абсурдным.

Я отрицательно покачал головой, дав понять, что не готов к подобному подвигу, но Мэо заверил меня, что не произойдет ничего плохого, ведь мой час еще не настал. Мы перейдем туда в непривычной форме и никто из тамошних обитателей нас не увидит, потому что дальше микроскопа пути нам не будет. Это не так просто и день сегодня не подходящий.

— Дальше микроскопа? — не совсем понял я.

Но вместо ответа он снова указал на дверь.

— Не бойся! Это всего лишь лаборатория.

Видя мою растерянность, Мэо широко улыбнулся и вошел в комнату первым, тут же в ней исчезнув. Я подумал, что это какой-то фокус. От осознания меня бросило в дрожь, но вопреки моим страхам, он снова появился, выйдя из комнаты, подобно призраку и кажется, что его вся эта ситуация попросту веселила. Но подкупили меня исключительно искренность и добродушие его глаз. Никто и никогда не приглашал меня прогуляться на тот свет. Привычный мир рушился в моей голове все больше и безвозвратнее.

Я шагнул в комнату, набрав полные легкие воздуха, и действительно очутился в уже привычном для моего воображения помещении с микроскопами, экранами и погруженными в свои исследования работниками в количестве пяти человек, трое из которых напоминали врачей. Что и зачем можно исследовать на том свете? Я, признаюсь, попав туда, сразу же осмелел и даже пожалел немного, что нельзя увидеть этот мир вне лаборатории.

Меня представили темноволосой женщине в очках. Тонкие и изящные черты ее лица выдавали наличие среднеазиатского гена, имя же она носила совершенно русское — Наталья. Мэо попросил Наталью показать нам связанные частицы.

Я заглянул в микроскоп, который удивительным образом выводил все наблюдения на экран и увидел вполне знакомую картину. Однако Наталья тут же засыпала меня порцией новых терминов. Картинка на экране менялась стремительно, погружая нас вглубь совершенно бесцветной частицы, открывая в ее составе частицы все новые и новые, многие из которых имели и цвет и сияние. Я насчитал двенадцать погружений. Фантастика! Столько пустого пространства между ними. Даже непонятно, каким образом они могут составлять что-то материальное. Мэо спросил, приходилось ли мне работать с микроскопом и наблюдать подобную картину? Я ответил, что приходилось, хотя и не с таким. И я имею представление, как выглядят мельчайшие частицы, правда, не до такой степени.

— Ну, вот и хорошо! — обрадовался он и попросил посмотреть на экран повнимательней, ибо я невнимателен.

Я присмотрелся повнимательней, но ничего, кроме определенной симметрии и множества пустого пространства, не обнаружил, правда, подумал, что здесь это и есть цель работы — вытворять с частицами нечто подобное.

— Не знаю, — озвучил я свое истинное восприятие.

— Ты забыл, где мы находимся, — подсказал мне Мэо. — Мы в нематериальном мире.

— Но я вижу лабораторию, — я обвел помещение взглядом, — и она материальна.

— Обернись! — медленно произнес Мэо сквозь улыбку, и мне стало страшно. — Смелее!

Я обернулся и увидел за стеклом нас всех, как в зеркале. Но там, в отражении, мы замерли в разных позах, словно время вокруг остановилось.

— Что это? — я приблизился к стеклу и всмотрелся. Там стояли живые неподвижные люди, и видеть себя со стороны было странно. Я держал правую руку навесу и что-то говорил Мэо, который внимательно меня слушал. Рядом стояла Наталья, поправляющая очки, а трое сотрудников сидели за столами и смотрели сюда.

Мэо рассмеялся и в следующую секунду я снова оказался с другой стороны стекла, я смотрел на эту комнату и собирался сказать, что никто и никогда не приглашал меня на тот свет, но вдруг… Тугой материальный толчок. Казалось, что меня встряхнули, чтобы я очнулся ото сна. Мэо коснулся моего плеча и заглянул в лицо.

— Все в порядке? — участливо поинтересовался он.

— Пожалуй, что нет, — честно ответил я. — Привиделось что-то. Наверное это от переходов.

Передо мной возникло лицо Натальи.

— Иларий, это сон, — пояснила она, — об этом надо будет спросить.

И тут я проснулся, обнаружив себя в своем скромном жилище, в Кошкино, на своей постели. Весь следующий день я думал, что все случившееся — это действительно интересный, необычайно реалистичный сон, но до самого вечера разум мой вспоминал обрывки разговора, которого, как я решил, не должно было быть.

Я вспомнил частицы, похожие на символы, светящиеся разным цветом и рассказ Мэо о спектре из двадцати семи основных цветов. Помнил о неудержимом желании увидеть эти неизвестные мне цвета, но я переоценил свой потенциал. Рассказа о подобном спектре хватило бы вполне, так как я, к сожалению, почти все видел серым. Мэо сказал, что знал, но указать мне на это было важно.

Уже в избе-читальне я вспомнил слова Мэо о том, что есть информация доступная и закрытая, а есть информация из потенциала и порциала[2]. Странно...

Он объяснял, что человеческое восприятие сильно ограничено, и я не смогу увидеть всех показанных мне цветов, у меня к ним дальтонизм, как и не смогу понять перевод на мой язык команд, которые заключают в себе эти цвета. В человеческих языках нет слов, способных пояснить мне эти понятия. Но они являются и информацией и командой, как фотоны с их дуализмом. Информация создает содержание, команда приводит его к жизни.

В какой-то момент эти воспоминания стали мне надоедать и я вышел на крыльцо, чтобы вдохнуть свежего весеннего воздуха. И именно тогда мне вдруг стало ясно, что все наши знания — это лишь верхушка полной картины, а потому мы всегда будем в тупике. Может статься, что те частицы, с которыми я пытаюсь работать и которые всеми силами постигаю и приручаю, лишь потерянный когда-то импульс, лишь действие чего-то большего, невидимого, но узри я причину этого и врата разума распахнутся для меня полностью.

Я вспоминал обрывки разговора, но не помнил картины в целом.

— Для большего понимания тебе неплохо бы изучить программирование и вообще принцип действия вычислительных машин, — звучало в голове наставление Мэо. — Ты талантливый мыслитель, которому не хватает элементарного пополнения своего словарного запаса. Но ты должен продолжать работу над частицами.

Странный Мэо... Зачем? Ведь все равно у них это есть. На что он ответил, что я немного путаю. Есть на СИНе, есть у врага, а у них нет. А они Охра. И они на Земле. Но как же так? Он называл врагами тех, с кем плотно работал бок о бок. Фиалковоглазая женщина лишь кивала и улыбалась. В конце встречи он назвал ее Флореттой. И именно она наконец-то произнесла фразу, многое для меня объяснившую.

— Хозяева СИНа исследуют первую катастрофу. И они мечтают ее отменить. Так что, если поможешь им, мы все исчезнем.

Я так и не понял, в какой момент оказался во сне и что из этого сон, а что явь. Потому что дальнейшие события я помнил четко и осознавал, что это происходило, в отличие от прогулки на тот свет.

Перед моим отправлением домой мне устроили экскурсию по Охре, у берега моря и мне почудилось, что я не вдыхал воздуха чище. Они словно ждали этого, а может снова предугадали мои мысли и, указав рукой в небо, пояснили, что там невидимый купол. А воздух искусственный. И вся эта биосфера тоже создана искусственно. И если я не помогу им с частицами, то так и останется. И Земля никогда не будет восстановлена. Я долго всматривался ввысь, пытаясь разглядеть тот самый купол, и подумал грешным делом, что все еще сплю. Я с наслаждением вдыхал кристальный воздух ртом, желая им напиться на прощанье, и пообещал продолжить работу над частицами, о которых ничего не знаю, но разве у них нет настоящих ученых? Флоретта сказала, что нет. Меня удивили ее яркие, чуть раскосые глаза. Они удивляли красотой и не лгали. Еще она сказала, что их мало и им некогда. А я теперь свой. И мне можно доверять.

— Так значит там, на СИНе, не справляются с последствиями катастрофы? — недоумевал я.

— Нет, — пояснил Мэо, — Охра — это последствие уже второй катастрофы. Об этом мы печемся. В этом вся наша жизнь. И эту катастрофу мыхотим отменить.

Есть, над чем поразмышлять.

Мы сидели в парке, когда к нам подошел мужчина в очках и назвался Фернандо Ктахом. Плотный такой мужчина, с палочкой и маленькой бородкой. Попросил меня быть осторожным, обратившись по имени, хотя я и не представился. "Как же мала Охра..." — подумал я. Что же это за страна такая? Что за беда настигла Землю?

Ктах улыбнулся и напомнил мне, что здесь я могу быть абсолютно спокоен. Я ответил, что догадался об этом и восторженно рассмеялся. Но они, кажется, не заметили этого, так как были отчего-то грустны. Я даже подумал в какой-то момент, что кроме горстки ученых в этой стране никого больше нет. Но, к счастью, я вспомнил, что уже видел людей на улице, а когда мы возвращались к моему тоннелю, встретили еще несколько человек. И я видел гуляющего просто так слона, но ни одного храма я не увидел в этой стране.

Уходил я на закате. И он ничем не отличался от обычного естественного заката. И на лицах моих новых друзей я видел столько тоски и рока, что мне не хотелось их оставлять. Но душой я рвался обратно — в свой убогий теперешний дом, где ждал меня мой горячий чай и книги. Где мог я работать над своими частицами и новым телом, придавая ему сильную проводимость.

Жаль только, что СИН мне так и не показали...

Когда вечером я собирался лечь спать, то обнаружил под кроватью сложенный вчетверо листок с печатным текстом. Как же я забыл? Ведь перед самым уходом мне вручил его Мэо. То, что я прочел, объясняло многое, но казалось невероятным.

Уважаемый Иларий, не пугайся своих воспоминаний — нам пришлось немного поработать с твоей памятью. У нас в лаборатории ты впервые прошел через сложную процедуру по переносу сознания. Извини, что не объяснили сразу. Скорость сознания настолько велика, что обычный мир кажется замершим. Мы все были вне наших тел на такую крошечную долю секунды по человеческим меркам, что ты этого не заметил. Для нас же, в другой частоте, время казалось привычным. Отныне подобные занятия станут регулярными. Помнить о них ты не будешь. Сегодняшние воспоминания — это таблетка для снятия шока и шпаргалка для пояснений. В дальнейшем, благодаря переносу сознания ты узнаешь много нового и обретешь бесценный опыт. Надеемся на твое благоразумное сотрудничество и повторяем: сторонись представителей старых рас.

Команда Мэо.

[1] Алияфриквентный — существующий в условиях другой частоты.

[2] Порциал — научная база данных, выдающая информацию при нейроподключении. Имеет семь режимов. Функционирует дозировано и визуально. Результат обучения стопроцентный.

Глава 9. Мэо

Путешествие в раннюю Охру — это первое повествование у Илария о них — далеких, отчаянных, великих... Он счастливчик, он видел их глаза, слышал голоса. Мне никогда не повторить столь счастливый опыт. Та Охра теперь под запретом. Но я потолкую о них немного. Совсем чуть-чуть... О Мэо, например.

Числился в Охре сотрудник по имени Матиас Голландер. Появился он с первых дней основания и, как сказано в "Повествовании Ро Динаро о великих сердцах", с ним рядом всегда находилась Вероника Светлова. Так вот, ходят слухи, что Матиас Голландер и является тем, кого в дальнейшем по какой-то причине стали именовать Мэо. Но это действительно только слухи. По официальным документам Матиас погиб в первом же бою с геотами, отправившись на фронт с полным сердцем благородных порывов.

О Светловой Веронике известно немного. Честно и упорно пробовала себя в многочисленных видах деятельности на благо развивающейся Охры, но особенно нигде не задержалась. Последним видом ее занятий стала скромная должность лаборанта в генетической лаборатории. Больше информации о ней нет. И ныне она не проживает ни в Охре, ни в Геотии.

О Мэо же некоторые отчаянные сплетники утверждают, что по происхождению он геот, однако осмелюсь их переплюнуть, предположив его принадлежность к команде тех, кто прибыл из отдаленного будущего. А вдоволь начитавшись о его личности, рискну отправить его происхождение к предыдущим цивилизациям. Но назвать Мэо геотом... Величайший абсурд. И абсурд — его появление в нашей истории. Основатели настолько под запретом сейчас и так строго запечатаны с некоторых пор во времени, что даже я — дилетант — не рискну оконфузиться и допустить их причастность к делу Илария.

Ну, положим, что информация о некой уникальности сына Бурмистрова могла дойти до них от пришедших из будущего. Мы еще столкнемся с этой командой. Валентиан, Жордан и Лука... Посланцы далекого двадцать девятого века, которые искали в Охре помощь в поиске все того же удивительного чада — сына Илария. Ну дали бы им такую возможность — подсказали, как и где искать... Но сами-то чего засуетились? Мне на ум приходит лишь один ответ. Те самые слова Флоретты из воспоминаний Илария: «Хозяева СИНа исправляют первую катастрофу. И они мечтают ее отменить. Так что, если поможешь им, мы все исчезнем».

Напомню, что на тот момент, по указке Фердинандо Ктаха, Охра перешла геотам вся — до последнего гвоздя.

От себя хочу добавить немного горечи. Время моего появления в Охре совпало с буйным расцветом Охро-Геотии, а потому Мэо, к величайшему огорчению, повстречать мне не доведется. Самое большое мое сожаление, выросшее в процессе знакомства с историей этого зазеркалья, как цветок после дождя. Любопытнейшая личность. Самая интересная, мощная и загадочная, на мой взгляд, из всей летописи Охры. Гораздо интересней Илария, да простят меня миллионы его поклонников.

Мэо за один день был способен посетить несколько эпох и везде, если не переворот совершить, то голову вскружить или войну прекратить. Нет, это не Матиас... — миллионер, владелец монопольного бизнеса по производству музыкальных инструментов, красивый, уставший от жизни, увлекшийся на этой почве розыском редких археологических ценностей, работавший в свое время в Каирском историческом музее и пропавший без вести в Риме, где он и познакомился с Никой Светловой.

На самом деле в Риме им обоим просто повезло столкнуться в нетривиальной обстановке с основателями Охры — теневого государства, сменившего самоуничтожившуюся Агарту, и стать одними из первых, приглашенных в него на постоянное место жительства. И случилось это за три года до катастрофы и конца старого мира.

Мэо — это вообще большой и жирный вопросительный знак. Самый вопросительный и неизвестный во всем новом мире.

Откуда появился? Куда исчез? Где его родина? Почему расстался с дамой по имени Анат? И куда подевалась эта вторая по загадочности личность? По какой причине он предпочел проверенной и надежной Анат мало ему известную, чересчур легкую в поступках Флоретту?

Я все время пытаюсь контролировать свое излишнее любопытство, отбирая лишь факты и людей, как-то связанных с сыном Илария и вот по этим фактам и выводам получается, что ни Флоретта, ни Мэо с ребенком не связаны и в нем не заинтересованы. Тема Илария интересна новой Охре, а эти личности исчезли в неизвестности. Они вообще, я думаю, не в курсе, хотя...

Вспомните, когда Иларий спрашивает у Флоретты о разрешении на встречу с сыном, та в недоумении. Насторожила меня ее реакция. Ведь она даже не спросила, что за сын такой и самое главное — почему с этой просьбой он обращается к ней, уверяя, что ему обещали. Не придала значение?

На этот счет есть кое-что интересное от самого Илария. Это еще несколько вырванных страниц из его дневника, сложенных вдвое и спрятанных все в том же томике рассказов Пушкина, который мне достался в наследство вместе со всеми тетрадями и свитками. Гадать, кто их вырвал, не стану. Какой смысл?

"День вчера выдался дождливый и необычайно серый. Словно и не весна совсем, а осень. Я вышел на крыльцо и обмер. Подле колодца, за двором, вымокшая до нитки, стояла Флоретта и неотрывно смотрела на меня. Она дрожала так, что было заметно издалека. На улице никого, под ногами скользкая, покрытая лужами грязь, отражающая в себе странного оттенка небо — серо-желтое, отчего все вокруг становилось такого же цвета. Погоды отвратительней я не встречал. Что-то жуткое было в этом небе, в этом цвете и Флоретта показалась мне в эти секунды не в себе. Мне стало буквально по-детски страшно, но я пересилил себя и вышел к ней, намереваясь пригласить в дом.

— Мне нужно увидеть Мэо, — стуча зубами и едва шевеля посиневшими от холода губами, вымолвила она, и я опешил совершенно.

— Мэо здесь нет, и никогда не было, — ответил я. — Войдите в дом, вы же промокли.

Но она тут же повернулась и пошла прочь. Вода ручьями стекала с ее волос и черный брючный костюм плотно облепил все ее прекрасное тело. Однако удивление мое усилилось, когда сделав лишь несколько шагов, Флоретта просто растворилась в воздухе.

В замешательстве я подумал, что видимо, здесь появился проход, но подобный факт вызвал во мне лишь раздражение и я поспешил домой. Мысли об увиденном не оставляли меня. Откуда портал? Что они опять задумали? И почему она ищет здесь Мэо? Может случилось что?

Через пару часов, одолеваемый мрачными догадками, я снова вышел на крыльцо. И каково же было мое удивление, когда я увидел ту же картину. Ливень, серо-желтое небо и промокшая насквозь Флоретта у колодца. Я набросил брезентовый плащ и выбежал к ней с полной решимостью избавить от этого нескончаемого дождя. Но как только я приблизился, она снова ошарашила меня какой-то ерундой:

— Поймите меня, мне необходимо увидеть Мэо! Они ищут его прямо сейчас.

— Черт его знает, где ваш Мэо! Что же вы мокнете?! Идемте в дом!

Но видимо эта женщина стремилась добиться от меня некой определенной реакции, так как снова увернулась и, сделав несколько шагов, исчезла.

Проглотив гнев и решив, что с ней что-то не так, я вернулся в дом, собравшись растопить печь. Очень уж похолодало, да и обед готовить пора. Управившись с огнем и сунув в печку свекольник с пшенкой, чтоб сытнее было, я прислушался к дождю. Он не затихал. Мелкие домашние хлопоты не оттеснили мои размышления о произошедшем, а скорее генерировали их. И я подумал, что если Флоретта появится здесь ещё раз с разговорами о Мэо, то это означает только одно — какая-то тайна кроется в сегодняшнем дне.

Но Флоретта появилась у колодца не только в третий раз, но и в четвертый, и в десятый раз, и я уже перестал выходить к ней и когда стемнело, плотно задернул шторы, так как по-прежнему лил дождь и она по-прежнему стояла у колодца. Но моя совесть чиста. Я сделал все, что смог. Я ее силой в дом затащил, отругал отборным матом, я ее и тряс, и в плащ укутывал и выталкивал силком обратно — в этот невидимый портал и сам пытался пройти следом, но у меня не вышло, и никакого прохода я не ощутил. Тогда я плюнул на все происходящее, и даже страх отступил, осталась только злость. Флоретту словно подменили.

А когда я ее в дом завел, она как будто разума лишилась, кинувшись бегать по всем комнатам. Я не узнавал ту самую красавицу, первой познакомившую меня с Охрой. Я не мешал ей и не говорил ничего. Наверное, она искала Мэо. Ну что сказать? Думаю, что все же, что-то произошло, хотя на мои расспросы она реагировала неадекватно, продолжая заглядывать во все углы, под стол и под кровать.

— Где Мэо? Где он? — только и повторяла она, и я не знал, что ей ответить. Она все равно не слышала меня, и поведение ее меня пугало.

На другой день, после бесконечных визитов Флоретты, пришел Алиеф и принес с собой маленький серебристый чемоданчик, в котором блеснули металлом инструменты и показались мне разноцветные флаконы. Он заявил, что пора сделать такой же укол, который пять лет назад, в поезде, по дороге сюда, мне сделал Загорский. После такой осведомленности о Загорском и тех событиях лишних вопросов задавать я не стал, а просто послушно подставил плечо. Надо, так надо».

Я, пожалуй, оставлю эти вырванные страницы из дневника Илария без собственных комментариев, так как в связи с написанным мне необходимо выяснить некоторые детали.

Глава 10. Из жизни Флоретты Из "Мемуаров анатомички"

"Как только тоннель Охры закрылся за Иларием,став похожим на светящуюся мандалу, Ктах сел в серебристый автомобиль иотправился домой. Постарел и поглупел великий некогда и могущественный влегендах правитель Охры. Силы постепенно оставляли его. И продлевать своесуществование, прибегнув к ухищрениям современных научных достижений, он несчитал нужным. Устал... К тому же они проиграли эту битву. Охра умирала, а сней и то последнее, по крупицам собранное, что могло поведать о прежней, безвозвратноушедшей человеческой цивилизации. Не удержать... Как ни старались, что тольконе делали, даже за союз с геотами ухватились, как за спасительную соломинку. Носоюз не получался. Геоты захватили все — время, людей, власть.

— Ты сказал ему? — дрожащим голосом спросилаФлоретта и они с Мэо опустились на ту самую скамью, где только что так милобеседовали в обществе Ктаха и Илария.

— Я не смог…

— А я тебе говорила. Узнав правду, он может такогонатворить, что нам всем придет конец.

Мэо хмуро смотрел вдаль. Он не знал, как сказатьИларию, что его подталкивают к изобретению того, что давно изобретено. Егоподводят к непоправимым, им самим созданным обстоятельствам.

— Будем рядом, — только и ответил он.

— А что ты сделаешь? Он расскажет о нас и у нихсразу появятся подозрения. Ты надеялся, что он останется с нами?

— Может, Александр поможет?

— Ты забыл, что он тебе сказал? Что детей онтолько перенес через рубеж и все… Он знает лишь об Иларии.

— Мы тоже знаем лишь об Иларии!

— Мы знаем еще о тебе. — Флоретта усталовздохнула. — Думал, он купится на всякие чудеса? Наивный Мэо.

— Ты права. Надо искать доступные нам точки[1]и радиусы[2].Может, где-то еще мы способны пройти. Хотя бы остальных отыскать. Иначе бытьбеде.

— Мы можем пройти. — Флоретта цинично усмехнулась.— Своим ходом. День за днем.

— И дойдем до катастрофы! Должен быть другой выход.

— Давай не сейчас. Они должны прийти с минуты наминуту.

— Полно, Флоретта, нам уже никто не поможет.Империя Ро погибла... Жаль расцвести так и не успела. — Мэо взял свою подругуза руку и с глубокой тоской посмотрел ей в глаза. — Но ведь мы не уйдем, не такли? Или...

— Я уже не знаю, Мэо, что лучше для нашегобудущего...

Ее фиалковые глаза наполнились такой бесконечнойусталостью, что ему стало жаль Флоретту. Она совсем не обязана быть с нимсолидарна, она не обязана также и тонуть с этим огромным кораблем под названием"Охра". То ли дело Анат...

— Ты вправе уйти. Еще есть возможность выбратьлюбое милое твоему сердцу время или махнуть в Геотию. Ну, или строить здесь —на руинах нашей жизни то, что планируют геоты, ты...

— Ты прав — я уйду! — резко перебила его Флореттаи тут же улыбнулась, радостно помахав кому-то рукой.

Сильно чем-то опечаленный и сосредоточенный, к нимнаправлялся один из тех, кто прибыл из далекого двадцать девятого века, сединственным намерением — отыскать своего создателя — того, чей генетическийкод избавил их от дурной геотской крови. Мэо считал эту идею глупой,отказываясь понимать столь развитую цивилизацию потомков.

Невысокий, чуть полноватый и уже лысеющий жгучийбрюнет с непривычным именем Валентиан. Ничем не отличающийся от нынешнихпредставителей человечества, за исключением, пожалуй, языка, которыйтрансформировался настолько, что понимать гостей из далекого будущего было быневероятно сложно, если бы не их всесторонняя подкованность. Они говорилиязыках на двадцати каждый. К тому же и на большинстве языков прошлого. Движенияума считывали неплохо при определенных обстоятельствах, видели несколькочастот, род продолжали, используя метод квантовой генетики, называли себяантами. Да много еще чего необычного имелось в арсенале их цивилизации, носамое глобальное, о чем они поведали последним правителям Охры, так это то, чтопрекрасная эпоха длится у них уже несколько веков и залогом благополучияявляется набор информационных генов, трансформировавших агрессию в интермиль. Этоновое слово не имеет аналогов ни в одном языке до катастрофы. Но имеетприблизительное объяснение. Именно приблизительное. В старом мире его можносравнить лишь с безусловной любовью. Неологизм этот родился в новой эпохеоттого, что продолжать путать это высокое чувство со страстью, зависимостью,собственной значимостью и эгоизмом выглядело уже анахронизмом.

Мэо заспорил как-то с Валентианом о том, по какойпричине Управляющие закрыли проход в их эпоху, начиная с 2800 года, отпредставителей прошлого. В карих пронзительных глазах Валентиана он увиделизумление.

— О чем ты? Это же и так понятно — мы с такимтрудом построили новый счастливый мир. В конце концов, так решили Управляющие.

И это, конечно же, было ложью.

Не верил Мэо в их безупречность и чистотунамерений. Не нравилась ему сказка про поиски создателя. Почему не создателявсего человечества? Отчего особенно важным для их будущего стал именно тот, чьяуникальная наследственность прочистила весь посткатастрофный генофонд? Изакрылись от всех временников. Что-то там не чисто — в их новой счастливойэпохе.

За кратким его ответом последовал взгляд, на корнюуничтоживший желание беседовать дальше.

— Значит, на Земле наступили все же благоденствие,рай и счастье? — спросил Мэо, и сомнениев его голосе прозвучало громче слов.

— Наступили. Но и знание у нас есть. Ты даже несомневайся. И я скажу тебе, что все совсем не так, как нам кажется. И мы совсемне такие, какими видим себя.

Мэо вспомнил теперь эту беседу, задумчиво наблюдаяза приближающимся к ним Валентианом. Что же так расстроило этого идеальногобеззлобного человека?

— Что случилось, Валентиан? — с тревогой задалавопрос Флоретта.

— Добрый день, друзья! Все печально, к моемусожалению. Погиб наш друг Жордан.

— Как погиб?! — Флоретта приложила руки к груди.

Мэо интуитивно почувствовал беду. Может быть зряон не верил им? И все же ощущение, что анты что-то не договаривают, его неотпускало.

— Уничтожен наш проход. Это сделано нарочно.Жордана расплющило в нем моментально.

— Ты связался со своими?

— Да, Флоретта, конечно же. Отныне Управляющиезапретили переход из нашей эпохи и для своих тоже. Путешествий во времени сначала нашего века больше не будет.

— А вы? Как же вы?

— Это наказание...

— А Лука? Лука жив? — не на шутку обеспокоиласьФлоретта.

— Он не наш и он в двадцатом веке. Но если и наего век наложен запрет, то его оттуда не выпустят. Помогите мне перебратьсяпоближе к ним.

— К ним? — Мэо горестно посмотрел на Валентиана. —Ты имеешь в виду...

— Да, я о нашем создателе. Мне хотелось бы бытьрядом. Это счастливый подвиг для меня. Не наказание... Это честь быть подленашего родоначальника. Но конечно, если получится.

— Мы попробуем. Но ты рискуешь не вернуться.

Мэо горестно сжал зубы. Неужели они действительнотак чисты? Неужели только благодарность и восхищение провели их сквозь время?

— Я и сам хочу этого. Я напишу об этом. И можетбыть в моем времени рукопись моя попадет в руки историков и даст нашемуобществу именно то, зачем мы сюда и явились. Я соберу все, что можно, язафиксирую каждую мелочь, и я буду беречь его, как смогу.

— Похвально, Валентиан. — Не веря тому, чтослышит, Мэо покачал головой. — Это тот самый порыв, которого так не хватаетнам. Если бы в моем времени люди так светились от любви и подвига, катастрофыбы не последовало. И закат сейчас перед нами горел бы настоящий, а неискусственный.

— Да, но и нас бы здесь не было, — заметилаФлоретта, коснувшись руки Мэо своими холодными пальцами.

Он вздрогнул и устремил к ней скорбный взгляд.

— по-прежнему хочешь уйти? — неожиданно спросилон.

Она коротко и сухо кивнула.

— Мы поможем тебе, Валентиан, — почувствовав, какпротивно кольнуло в самое сердце, ответил Мэо, проигнорировав сухость Флореттыи теперь, наверное, и ее присутствие тоже. Он опять вспомнил Анат. Теперь онабы не ушла. В таком случае, почему он не с ней? "Нет", — глядя вполные тревоги глаза Валентиана, размышлял Мэо, — "я не потому о нейвспомнил, что Флоретта обманула мои ожидания. Я потому вспомнил, что сердце моетак и осталось с Анат. Тогда зачем я здесь?!"

Валентиан, казалось, угадал его мысли, так какпеременил взгляд с тревожного на понимающий.

— Мэо, ты делаешь мне больно! — вскрикнулаФлоретта.

Он даже не заметил, как размышляя о своей бывшейисчезнувшей подруге, с силой сжал тоненькую ладонь нынешней.

— Прости, Флоретта! — машинально извинился он,отругав себя за глупость этих воспоминаний. Ведь Анат наверное уже и в живыхнет… Но вода времени… Времени...

А ведь он продолжает забывать об этом, говоря сней мысленно, как будто она рядом. А может не зря забывает? Что, если онадействительно жива? Пока что мертвой ее не видели. Но и живую Анат никто инигде давно уже не встречал. Втайне от Флоретты и Ктаха, он искал ее, где мог —и в прошлом, и в будущем. Безрезультатно. И все же не чувствовал, что онамертва. Самообман, наверное. Хотя... зная эту не подавляемую женщину, он мог быскорее предположить, что она очень сильно шифруется. И у него на этот счетдавно имелась своя идея. Зашифроваться, подобно ей, и уйти. Есть большаявероятность, что она прячется от тех, кого знала, и в первую очередь от него. Унего больше шансов встретиться с ней в чужом обличье. И почему он раньше несделал этого? Столько времени упущено...

Снова отрешенно задумавшись об Анат, Мэо пропустилчасть рассказа Валентиана.

— Они оставили сообщение... — совершеннопотерянным голосом продолжал тот. — Они не впустят нас обратно.

— Но почему?! — безнадежно вопрошала Флоретта. —Это как-то не укладывается в мое представление о вашем обществе.

— Наше общество здесь не причем. Это всеУправляющие. Это их распоряжение. Мы все слишком заигрались со временем. И вы,и геоты. Это величайший соблазн и величайшее преступление.

— Весь этот мир, уважаемый Валентиан, — суровосдвинув брови, категорично вмешался в его рассуждения Мэо, — одно безнаказанноепреступление против человечества!

— Мэо, поосторожней, — предупредила его Флоретта.— Ты накличешь на себя беду.

— Ты считаешь, что я боюсь?! Нет! Я не по-ни-ма-ю!Может быть, вы мне объясните, уважаемый Валентиан, что там в вашем идеальномобществе поговаривают о смысле человеческой жизни вообще? О боли, страданиях,смерти? О перерождениях что говорят?

— Мы управляем этим миром по своему усмотрению. Стех пор, как он отдал нам своего сына.

— Ничем вы не управляете! — Мэо протянулВалентиану руку. — И разрешите откланяться! Я, пожалуй, пойду! Тоскливо мневидеть, как гибнет Охра.

— О чем ты? — растерянно бросила ему вследФлоретта. — Ты собираешься покинуть нас?

— Собираюсь. — Мэо с грустью окинул бывшуювозлюбленную взглядом. — Прости. Дальше нам не по пути. Я ухожу из Охры!

Флоретта хотела схватить его за руку, отхлестатьпо щекам, накричать, высказать все, что накипело лишь за то, что он все времяускользал из-под ее контроля. И так происходило всегда. Он не подчинялся ей —он был как песок в руке. И это мучило ее, унижало и злило.

— И вот так вот, теперь, он меня оставляет?Теперь, когда вам нужна наша помощь, — едва слышно пробормотала она, глядя вспину уходящему Мэо.

— Ну разве Ктах не сможет дать нам разрешение намое путешествие в прошлое? — забеспокоился Валентиан.

— Я поговорю с ним конечно же... — Флореттавскочила со скамьи. — Мэо! — крикнула она вслед скрывшемуся за угломтерракотового дома другу, но он даже не обернулся. — Ты не можешь меняоставить... Это должна была сделать я... я...

— Не расстраивайтесь, — попытался успокоитьФлоретту Валентиан, имевший, по всей видимости, слабое представление о любовныхотношениях между мужчиной и женщиной. В его времени все чище и понятней. Безнадрывов и страстей. — Он вернется. Я не верю, что он может уйти... Но вот чтопечально — мне запали в сердце его слова о том, что весь мир — это преступлениепротив человечества. Он ведь в чем-то прав… Глядя на прошлое...

— Фу, Валентиан! Мэо любит попозировать красивымивпечатляющими фразами. Но за ними, как правило, не стоит ничего. Поверьте мне,я изучила его неплохо.

Валентиан как-то странно посмотрел на нее, словноне узнавал.

— А вы знаете, может и хорошо, что он ушел. Вы нелюбите его.

Флоретта стрельнула в гостя сердитым взглядом икрепко сжала губы.

— Сдается мне, он что-то задумал. Идемте к Ктаху!Он обязан вам помочь!

— О, да! Я буду благодарен ему безмерно!

Ктах давно уже был дома, а потому гости заявилиськ нему, когда вечер сгустил свою свежую синеву, и цветы запахли сильнее.

Он встретил их просто — в домашнем лиловом халате,с чашечкой розового чая в руке.

— Что там опять произошло? — небрежно почесав шею,полюбопытствовал он у чрезмерно взволнованных гостей. — Ну неужели завтра дняне будет?

— А если не будет?! — капризно надув губы, грубоответила Флоретта. — У наших друзей проблема, а ты будешь ко сну готовиться? —Она без приглашения уселась в кресло. — Мэо ушел!

— Куда ушел? — не понял Ктах.

— Совсем ушел! Совсем, понимаешь?!

— Не понимаю... Поясни.

— Он ушел из Охры! И это тогда, когда Валентианобратился к нам с просьбой о помощи!

— Не может этого быть. Он ничего не сказал мне...А... что у вас за проблема? Простите, что я так небрежно одет...

— О, нет, ничего страшного! — успокоил главногоВалентиан. — Вы, наверное, уже отдыхать собирались. А мне вот не до отдыха. —Глаза гостя при этих словах покраснели, а маленькие ноздри по-женскизатрепетали. — Страшно на самом деле. Если вы меня конечно понимаете.

Ни Флоретта, ни Ктах никогда прежде не виделиВалентиана таким жестким. Он даже показался им злым и опасным. Неужто же всероссказни об отсутствии у искусственно перерожденных геотов гена агрессии —ложь?

— Я с самого начала говорил, что эта затея ничемхорошим не закончится! И вот вам, пожалуйста. Нас заперли здесь и пути обратнодля нас закрыты. А Жордан погиб... Как они могли так поступить с ним?! И несмотрите на меня так! — Валентиан одарил своих друзей ледяным взглядом. — Нетво мне злобы. Не сомневайтесь! Я не чувствую в ней потребности. Я простоподавлен. Я скорблю, но я по-прежнему хочу быть подле своего создателя. Потомучто ничего другого мне не остается. И кстати — моя прабабушка была геотка! Вотвам результат работы установки.

— Ктах, надо помочь Валентиану отправится впрошлое, — обратилась к главному Флоретта, налив себе стакан воды из графина ивоодушевившись репликой об установке.

— Не понимаю... Для этого стоило меня беспокоить?

— Что ты не понимаешь? Запрет установили Управляющие.Помогая ему, мы рискуем так же попасть под запрет.

— Флоретта, Охра доживает свои последние дни. Иесли отсюда будут закрыты пути в другие радиусы и точки, то из Геотии ониоткрыты настежь. А в скором времени, если ты помнишь, мы окончательно с нимиобъединимся. Так что... Ничего страшного не случится. К тому же я не уверен,что нас накажут. Меня это беспокоит гораздо меньше, чем уход Мэо. Ты уверена,что он отчалил навсегда?

— Валентиан был свидетелем его ухода. Онподтвердит мои слова.

— Да, я подтверждаю. Но не вижу в этом ничегострашного в связи с тем, что вы сказали. Объединение с Геотией — это не просто,на мой взгляд. Не каждому это по душе. Я его понимаю.

— Но он в первую очередь должен сказать об этоммне, иначе позже ему придется иметь дело с новым руководством, и их реакция наего уход из государства может быть непредсказуемой. А ведь он вышел изгосударства?

— Я думаю, да, — грустно подтвердила Флоретта.

— Первый опыт в этом отвратительном процессе, —Ктах брезгливо поморщился, как будто кто-то провел камнем по стеклу, — был уАнат, если мне не изменяет память. Руководство тогда натерпелось. Надеюсь, онапросто погибла, а не предала нас. — Валентиан скорбным взглядом отреагировал напоследние слова руководителя. Его в очередной раз постигло разочарование. Не телюди стояли у руля Охры, далеко не те. — Следующим после нее стал Ро... И этооказалось невероятно печально. Он бросил меня одного управлять всем именнотогда, когда Геотия взяла нас в тиски. Быть может, все сложилось бы иначе, непокинь он нас. Но он официально отписался от принадлежности к Охре. Он написалпрошение, которое я подписал. Ну не казнить же его, в самом деле? Не знаю, гдеон теперь... Скорее всего, в Египте остался. Сильно он сердцем прикипел ктамошней царице. Правда, никто из наших там его не видел. Но я почему-тоуверен, что он там... — Ктах задумчиво посмотрел в пустоту. — Итак... Мэо...

— Нет, Ктах, не Мэо! — прервала его Флоретта. —Валентиан. Если ты позволяешь помочь ему, то на свой страх и риск мы можемпереправить его уже теперь. Просто я думаю, что медлить в подобной ситуации нестоит. Может быть поздно.

— Да-да, я согласен! Действуйте на своеусмотрение.

— Но я прошу тебя сохранить эту последнюю тайнуОхры в полной тишине.

— Ну разумеется, уважаемая Флоретта. Этот порыв наблаго будущего уйдет в прошлое безмолвно.

Ктах довольно улыбнулся, радуясь так удачнонайденному речевому обороту.

— Ну, мы пошли?

— Удачи! — Главный гордо вскинул голову ирассеянно кивнул Валентиану. — Не забудьте упомянуть вашему создателю, как выего величаете, о нас, простых смертных охринцах, внесших мизерный вклад в делоего безопасности и, кто знает, может быть, и становления как величайшейличности в истории человечества!

— Безопасности? — У Флоретты в сердце ёкнулоподозрение от его случайно оброненной фразы. А может не случайно? — Но мы неговорили о безопасности...

— Зато об этом говорю вам я! — Ктах властно поднялпалец вверх. Честно сказать, весь его облик сейчас был более чем смешон.Нелепый шелковый халат, сильно разошедшийся на груди и открывший густыетемно-рыжие волосы, босые ноги, неизменная трость в руке, смешно торчащая встороны редеющая шевелюра и пухлый, монументально направленный вверх,указательный палец. — Идите, Валентиан и не просто найдите своего бога, но иберегите его, насколько хватит сил, ибо ничего другого вам не остается.

Валентиан имел, конечно, чистое сердце и помыслы,но дураком он не был, а потому после столь театральной тирады главного снедоверием покосился на Флоретту. По ее сосредоточенному и немного растерянномулицу он понял, что она сейчас думает о том же, о чем и он.

— Всего хорошего, Ктах! — живо бросила Флоретта напрощанье, и незаметно поманив Валентиана, поспешила к выходу.

— Всех благ, господин Ктах! — почти на бегупопрощался тот. — Благодарю за помощь! Если повезёт — еще увидимся.

— Надо спешить! Я в нём ошибалась! — прошепталаФлоретта, когда они вышли из дома Ктаха в наступившую темноту. — Я уверена, чтоон расскажет о нас. Он ни за что не станет подставлять себя после всего, чтоздесь произошло. И как я могла ему довериться? Мы всё потеряли не потому, чтоушел Ро, и погиб Тэт, а потому что слишком сговорчив наш великий имогущественный Ктах. Что он, вообще, возомнил о себе? А ты знаешь... — Флореттавдруг остановилась и даже не заметила, что обратилась к Валентиану на"ты", — мы не пойдем к нашему главному порталу, где о нас сразудоложат. Мы пойдем к заброшенному, который не работает, как все считают, но Мэонашел способ запускать его и нырять в радиусы в тайне ото всех. Вот туда мы ипойдем. К тому же это ближе, чем станция. Новая станция огромная, пятьдесяттысяч квадратов площади. Там нас могут заметить те, кому нежелательно бы знать,куда мы направляемся.

— А этот портал... он исправен? Доставит ли онменя, куда надо?

— Исправен... — Флоретта небрежно махнула рукой иони сели в автомобиль. — Старая станция на переправе! — громко скомандовала онаи автомобиль тронулся.

Валентиан заметил, что Флоретта сильно волнуется.Ее редкой красоты глаза пугали тревогой, но при этом ни один мускул на лице недрогнул, словно оно окаменело. Брови напряженно сдвинулись к переносице, имежду ними образовалась двойная горестная складка. Дыхание женщины сталонеровным, темные волосы тугими завитками растрепались по плечам. Она казалось вэти мгновения мистически красивой, но Валентиану ее красота именно теперьпоказалась роковой. Он обладал даром мощной интуиции за несколько минут доважного события. И сейчас интуиция просто кричала. Ну, конечно же, как можетбыть иначе? Ведь скоро он навсегда запрет себя в чужом времени. Это роковойперелом в его судьбе. Быть может, он должен поступить иначе? Быть может нестоит этого делать?!

Но на размышления времени уже не оставалось.Флоретта оказалась права — до переправы они добрались минут за пять. Староездание станции выглядело невероятно обшарпанным и разбитым. Словно оно не вОхре находилось, а в захолустных трущобах, где все заброшенное моментальноразбирают на стройматериал. И почему его до сих пор не снесли?

Они остановили автомобиль за кустами коралловойрозы, что росла прямо возле станции, где светил последний уцелевший фонарь, аметрах в пятидесяти дальше белел пропускной пункт и их могли заметить. Станциядаже не запиралась. Более того — одна створка двери болталась на единственномвинтике, на полу валялась почему-то солома и яичная скорлупа, много обломковпенопласта и черные пластиковые втулки.

— Очень здесь подозрительно! — громко произнесВалентиан, надеясь, что Флоретта передумает отправлять его из такого сарая.

Но она его, казалось, не слышала.

— Ты помнишь, в каком он времени?

— Очень точно помню. Мы знаем о нем все. Этослучилось в одна тысяча девятьсот двадцать пятом году, но потом, — глазаВалентиана горели светом радости, когда он говорил о каком-то неизвестном,кажущимся ему богом, человеке. — Потом он побывал в поздней Охре, после чегоего отправили в другой год. Мы снабдили его дом подслушивающими устройствамиочень тщательно. Мы хотели уберечь его от опасности, так как не все из тех, ктовращался вокруг него, нравились нам.

— Двадцать пятый год, говоришь? Не двадцатьтретий? А местность какая? Название точки ты помнишь?

— Ничего страшного, я доберусь, если что, — Валентианулыбнулся, с благодарностью посмотрев на свою прекрасную спутницу.

— Я не о том, — она казалась озадаченной чем-то. —Назови мне местность.

— Это Кошкино. Деревня в Псковской губернии.

— Так он же был у нас сегодня. — Флоретта словноокаменела. — Изобретатель самоучка. Мы получили приказ завербовать его какгениального ученого. Им ...

— Кем приказано?

— Им геоты интересовались... Ктах сказал, что длястроительства нового союзного государства нам нужны гениальные люди из разныхвремен. И чем больше — тем лучше. Такое вот интеллектуальное воровство. Постой,ты говоришь, что его переправят в другое время? Ты же не пройдешь следом.

— Вот поэтому мне и надо туда. В тот самый год.Там мы еще не наказаны.

— Рискуешь встретиться с собой!

— Мы умеем сглаживать подобный коллапс. Это намдосталось от арсов[3].

— Ладно… Поверю на слово. Так это его вы богомименуете?

— Нет, не его... — только и успел ответитьВалентиан, как неподалеку, возле станции послышались голоса.

— Надо спешить! — не дослушав его, побелевшими губамипробормотала Флоретта и открыла старую, почерневшую от времени огромную дверь.

Взору их предстал такой же старенький, как и всездесь, портал. Небольшой, с тремя тускло светящимися голубыми лампочками подиаметру.

— Ты уверена? — в очередной раз засомневалсяВалентиан.

— Возьми это! — Флоретта протянула ему чернуюпластиковую втулку. Такую же, как валяющиеся повсюду на полу. — Повернешьсеребристую головку и вскроешь ее. Произойдет вспышка. Это нейтрализатор тела.Ты почти умрешь. Но если наденешь мой ксен, — она сняла с руки прямоугольныйаквафон и нацепила на его правое запястье, — он удержит тебя в теле, во что быто ни стало. Он снабжен опознавательным чипом, гарантирующим возвращение в телопри любых обстоятельствах и спасение из любой смертельно опасной ситуации. Ипока нейтрализатор тела будет делать свое дело, и открывать портал как окно натот свет, чип, удерживая тебя, заставит его усилить работу и вместе они откроютего до конца, но туда, куда надо. Без этих ухищрений портал, к сожалению, не открываетсяполностью.

Он понимал, что она имеет в виду. Это фокусы изпрошлого, простые для него как грабли и мотыга. А потому он сомневался, чтоподобный каменный век способен работать.

— А если...

— Все получится! Иди!

В помещении, за дверью послышался звук чего-толомающегося и хриплые мужские голоса, переговаривающиеся с голосомискусственным, пугающим. Язык говорящих не был известен Валентиану, но все этоему не нравилось с самого начала.

— Ты рискуешь! — крикнул он ей, и Флореттабуквально втолкнула его в портал.

— Ломай нейтрализатор! — приказала она и дверьраспахнулась. Валентиан сломал втулку, и все произошло меньше, чем за секунду.Он даже не успел увидеть тех, кто явился им помешать, потому что почувствовалсильный толчок, и все вокруг закружилось, потом вкус крови во рту, тяжелая больв затылке и жужжание, как будто кто-то пытался просверлить ему череп. НиФлоретту, ни тех других он уже не видел и не слышал. Неожиданно сталотихо-тихо, а в голове все время звучало чье-то пение, как фон... Он не осознавалего до конца. Но когда осознал, то тьма рассеялась. Он обнаружил себя внутрибелёного помещения, без окон и очень похожего на лабораторию... И он, кажется,узнавал это место. Здесь они с Жорданом ставили прослушки. Он обернулся. Томесто, откуда он вышел, как ему показалось, это обычное зеркало, искусновделанное прямо в бетонированную стену.

— Неужели сработало?

Валентиан оглядел себя с головы до ног иприслушался. В подвале не было никого. Он медленно двинулся к выходу, оченьнадеясь остаться незамеченным. Красивый женский аквафон Флоретты у него на рукемелодично пропиликал и потух...

Выход отсюда он знал как двери собственного дома.Все кнопки, мешки с известью для нейтрализации сигнала, новенькое лабораторноеоборудование. Сердце колотилось как сумасшедшее. Теперь он понимал, чточувствуют религиозные фанатики. Его переполняли непередаваемые эмоции, и он,наверное, в эти секунды боялся только одного. Да, именно на этом Валентианпоймал себя. Он боится признаться самому себе в том, что именно теперьабсолютно счастлив. А может это действительно просто эмоции? Ну, в такомслучае, он может твердо сказать, что другой участи для себя не желает. Онпросто задыхался от восторга. Он причастен к началу великой эпохи! Если бызнали об этом его родители, сестра. Если бы знала дочь! Ах, если бы они моглирадоваться вместе с ним!

Валентиан убедился, что в подвале никого нет, иоткрыл двери в следующее помещение. Здесь поблескивала металлом лестницанаверх. Он осторожно поднялся и, очутившись в пахнущем старой древесиной сарае,снова прислушался. Тишина... Странно, он попал в то время, когда деревья тольконачинали зацветать. Хотя сейчас они уже должны отцвести. Ну ничего. А если этодругой год? Если портал ошибся? Одно лишь совпало — вечер. Валентиан прошел черезсад и, оказавшись во дворе, рискнул заглянуть в окно. Маленький мальчик стоялпосреди комнаты и наблюдал за хлопотавшей у печи матерью. Да, это они. Он узналих. Значит это тот самый год. Всего на пару месяцев раньше. Ну, ничего... Этоне страшно... Главное — он рядом. Жаль, Жордана больше нет. Вдвоем все же нетак опасно.

— Вы кто? — услышал он и замер. На пороге, сосветом в руке, стоял мужчина. Он поднял свечу и осветил незваного гостя. — Выпришли оттуда? — Он кивнул в сторону сарая. — Вы из Охры? Почему я вас непомню? — Валентиан тут же опустил голову и поспешил к калитке. — Эй, вы кто?! —повторил мужчина, но уже с возмущением в голосе.

— Я из Охры, — тихо бросил Валентиан, необорачиваясь. — Но я не могу сейчас говорить. Простите... За мной следят...

Мужчина ничего не ответил на его объяснения, носвет тут же убрал. Когда раздался звук закрывающейся двери, Валентиан вышел содвора и направился в неизвестность — куда глаза глядят. А какая разница —куда... Ему все равно, кем он станет в этом мире... Хоть пастухом. Главное — онбудет рядом.

А в далеком будущем, в Охре, на грязном полустарой портальной станции безмолвно и бездыханно лежала Флоретта. Самое еесердце беспощадно прошило мощное, точечное оружие и, лишенная спасительногочипа, она потеряла связь с центром, где, кажется, было все равно, что онаумирает. Потому что без опознавательного чипа она обычный человек и даже несотрудник. А кому нужен обычный человек? Опаленное сердце Флоретты затихло, сулицы доносились приглушенные теперь голоса удаляющихся палачей. И чья-тообтянутая тугой темно-синей перчаткой рука бережно положила ей на грудьмаленький букетик васильков. Таких ярких, пурпурно-фиолетовых, почти как еепотухшие глаза. Тихий шепот, похожий на молитву, опустился на прекрасное и мертвоеее чело, а легкие шаги унесли в никуда того, кто поспел к моменту ее смерти.

Через несколько минут в помещение станции,привлеченный странным шумом, вошел дежурный из пропускного пункта. Он увиделзвезду на внутренней стороне воротника Флоретты и набрал номер главного. В этойстране промежуточных контактов уже не существовало. Один руководитель, которомумог позвонить каждый. Потому что почти все давным-давно перебрались в Геотию.

— Я слушаю, — сонно ответили на том конце.

— Господин Ктах? — волнуясь от возможностиговорить с самим императором, спросил дежурный. — Прошу извинить меня за стольпоздний звонок, но здесь, в помещении старой станции, как мне кажется, одна изваших сотрудниц. И она мертва.

— А какого черта вы звоните мне?! Звоните в охрануили в больницу. Позвоните моим замам, в конце концов! Секретарю! От меня-то вамчто надо?!

— Простите еще раз, господин Ктах, но ведь здесьуже давно никого нет, а люди остались... Звонить мне больше некому... Охрана неприедет на старую, не работающую станцию, но в больницу я позвоню, вы правы. Авот секретарей у вас уже недели две как нет. Так нас проинструктировали.

— Ах, да... — в трубку зевнули и промямлили что-тоневнятное. — Сотрудница, говорите? Молодая? Документы при себе?

— Темная шатенка, очень красивая, в сиреневомкостюме и букет васильков у нее на груди.

— Да, да, я понял... — В трубку снова зевнули. —Букет васильков?! Что за глупости?! Это же... Это же... Это мне, кажется,знакомо! Благодарю, я принял вашу информацию. Звоните в больницу. Мне сейчас недо бывших сотрудников.

Ктах тут же отключился, чем вызвал справедливыйгнев у совершенно изумленного такой реакцией дежурного.

— Каким же императором он был? Ай-ай-яй... И стаким руководителем народ прожил столько лет? Теперь я понимаю, почему мы потерялинашу страну. И теперь я уже знаю, что мне делать дальше. Я наверное останусь вОхре, даже если в ней не будет больше ни одной живой души. Хотя бы ради тойруки, что положила сюда эти цветы. Нет, геоты, пока есть любовь и память, вамнас не одолеть! И Охра будет продолжать жить и бороться! Пусть даже в одном-единственномсердце".

Вот такие вот записи "анатомички".Головоломная какая-то вся эта история. Боюсь, что мне ее не осилить. Ноостанавливаться не стану. Столько открывается любопытных деталей и необычныхличностей.

Само имя Флоретта... Странное для индианки. И оно,конечно же, не настоящее. В ее личном деле указано, что родом она из Дели ипервое ее имя Леяна Синдху. Отец — потомок предыдущей цивилизации, но царскихкровей в них нет. Врач в девятнадцатом колене. Нам даже и не снилась такаяродословная, такая древность традиций.

Родилась Леяна непростительно белокожей для техмест и с невероятным оттенком глаз — фиалковым. В их семье это считалось чутьли не благословением, ведь девочке передался ген самых древних предков.Существует в Охре задокументированная информация о ее прабабке — ИндиреКришнамурти, цвет глаз которой был ярко-сиреневый и в Охре, в свое время, былипопытки ее клонирования с целью дальнейшего генетического изучения.

Изучали или нет Флоретту по той же причине — взаписях не значится, но появилась она в Охре не с самого начала, а позже, почтисразу оттеснив от Мэо его неизменную напарницу и подругу Анат.

Официально погибла Флоретта там же — в Охре, приневыясненных обстоятельствах. Последний раз ее видели именно с ВалентианомНарпашем. Ни ее могилы, ни урны с прахом, ни записей о заморозке или посмертномдонорстве обнаружить не получается по сей день. Видимо все осталось там. Здесь— в новом мире — нет места для прежних героев.

Но мне кажется, она одна из тех, кто, скореевсего, исчез, нежели умер. Кочует из уст в уста очередная непровереннаяохринско-геотская сплетня о том, что якобы где-то, не то в будущем, не то впрошлом, видели сильно похожую на Флоретту женщину. Кто-то из ветеранов Охрыдал мне информацию, будто она чуть не стала правительницей Египта, а женщина изархива, с крупным черным бантом на белых волосах, уверяла меня, что Флореттавыжила после тяжелейшего ранения и бежала в геотскую уже Польшу.

Прошлое пахнет ложью. Но древний род Флоретты мнекое о чем напомнил. Смахнув скупую слезу, намечаю себе дальнейший маршрут:«синдром самоуничтожения геотов при близком нахождении с потомками царей первойцивилизации».

Мне показалось, что если подобное заболевание исуществует, то информация о нем должна быть открыта, так как это серьезный недугбольшей части населения Охро-Геотии, а посему целью моего следующего отважноговизита стала "лаборатория Нинту". Это та самая лаборатория, которая вдневнике Илария именуется еще как "лаборатория Анат". Не туда линаправил меня мой бедный заключенный товарищ, рассказывая о Ядвиге? Значит,пора.

[1] Точка —элемент в системе государственного устройства Охры, а в дальнейшем иОхро-Геотии в контексте межвременного управления. Каждая точка включает в себянесколько территорий, политическая власть над которыми принадлежит группе лиц,определяемых по Уставу государства.

[2]Радиус — территория, управление которойпроизводится из определенной Точки. Сам Радиус находится под контролем командысотрудников (от четырехсот до нескольких тысяч) и является многовременным«слоеным пирогом» с открытыми для взаимовыгодной политической, культурной инаучной деятельности временами.

[3] Арсы — первое, известное миру Охры Человечество.Сочетают в себе лучшие человеческие качества. Идеальны физически, наделеныфеноменальными способностями. Обычным способом с представителями других Человечествне скрещиваются.

Глава 11. Зеленая коза и товарищ Чичерин

Прежде чем отправиться в ОГБИЧ, я решила встретиться еще с одним помеченным галочкой в списке человеком — тем самым Анатолием Кондрашкиным, который был лично знаком с Нинту-Ядвигой. Уж и не знаю, как еще её величать. Я долго мешкала. На удивление, Маркс намекнул, что такие приемы разрешены и даже пообещал уговорить его на встречу со мной. Вот это оказывается совсем не просто.

Про человека с нелепой фамилией Кондрашкин информация в базе нашлась сразу. Он отбывал наказание в прошлом и, к сожалению, не в Охре. Ну, раз уж информация открыта, попробую с ним встретиться. Оказывается, в Охро-Геотии имелось учреждение, занимающееся межчастотными коммуникациями. Вот туда-то я и позвонила. К сожалению, говорить пришлось с автоответчиком. Я озвучила ему свою просьбу и отправилась в парк — отдохнуть и поразмышлять. Но ждать пришлось недолго. Мне перезвонили ровно через сорок минут и назначили свидание с заключенным Кондрашкиным через два часа.

Веселый молодой человек чересчур радостно объяснил, что согласился на встречу заключенный с трудом, поставив одно странное, на мой взгляд, условие: принести ему молодой картошки с маслом. Тогда я в этом ничего не понимала. В моём времени так не питались. Наш рацион состоял в основном из синтетических и минеральных продуктов. Еда походила на всевозможные брикеты и муссы. Поэтому в такой неординарной прихоти я лично узрела некий хитрый трюк. Но я ошиблась. Он просто истосковался по домашней пище. Слава богу, мне пообещали помочь с приготовлением и даже позволили совершить переход, чего я не ожидала и не очень-то хотела.

Внешний вид помещения, где нам устроили так называемое свидание, нагнетал мрачное настроение. Все было грязно, серо, облезло. Повсюду решетки, старые кафельные полы, стойкий запах затхлости, плесени и мочи.

Ёмкость с картошкой мне дали уже здесь. Не очень чистая странного вида кастрюля с кривой коричневой надписью «соус». Такие я уже видела в прошлом. Но пахло из неё не плохо. Я поставила кастрюлю на почерневший от времени, рассохшийся местами стол, и стала ждать.

О будущем моём собеседнике я нашла много противоречивых фактов и, конечно же, волновалась. Когда-то он нарушил запрет Управляющих и схлопотал наказание временем. Есть у них такой вид наказания. Человека запирают в прошлом — в какой-нибудь тюрьме или тяжелой жизни. Чаще всего это пожизненно. Заперли его в России восьмидесятых годов. Ради спасения своей страны он совершил восемнадцать прыжков в прошлое именно тогда, когда Управляющие наложили на подобные путешествия строжайший запрет. Страну он спас. Благодаря ему не случилась страшная, возможно, последняя в истории мира война. Но наказание понес. Закон есть закон. Ему лишь разрешили выбрать время. Он выбрал то, в котором был когда-то счастлив — восьмидесятые годы двадцатого века.

У меня имелись сведения, что с Ядвигой у него случились однажды очень близкие отношения. А что, если беременна она именно от него? Это ведь ключевой момент. Являлась ли беременность настоящей или то был маскарад с целью появления чужого, возможно, похищенного ребёнка?

Встречу эту я выпросила под предлогом сбора информации о личностях первых охринцев. И всё равно немало рисковала, так как, по словам того же Кондрашкина, скорее всего, за мной давно уже следят. Поэтому я пошла напропалую, отчего манера нашей беседы может показаться довольно странной. Я придумала вбрасывать в разговор некоторые ключевые слова, чтобы собеседник мой понял, зачем я здесь.

Наручников на нем не было. Взгляд больших зелёных глаз абсолютно спокоен. Холодный, открытый, как будто скользящий поверх всего. Красивое аристократическое лицо, черные волосы, высокий лоб, тюремная, неопределенного цвета, одежда.

Он молча взглянул на кастрюлю и удивленно повел изогнутой бровью.

— Это картошка, — пояснила я, — вы просили.

В ответ он лишь согласно кивнул и снова ни слова.

— Да, — я наигранно оглядела помещение, — тюрьмы наши требуют ремонта. Надеюсь, лет через сто это случиться. — Я улыбнулась и повторила первую ключевую фразу. — Лет через сто. — Так я хотела дать ему понять, что пришла из будущего. Но он оставался невозмутим. Анатолий считался опытным сотрудником, и я надеялась, что он понял меня. — Я пишу учебник по истории. Меня сейчас интересует деятельность ваших коллег. В архивах немного информации о женщинах. О некоторых совсем мало. — Он смотрел на меня, не мигая. — Я лишь знаю, что были женщины из Индии, России, Италии, Египта, Польши. Из Польши, — пришлось повторить мне, и Анатолий наконец-то моргнул. — Есть информация о рожденных в непростое время детях. Неужели это правда? В Пушкинской библиотеке я отыскала статью об этом. В Пушкинской библиотеке, — повторила я. — Представляете, там работает человек, очень сильно похожий на Пушкина. Удивительное совпадение! — Сказав это, я дала ему намёк на своё тесное сотрудничество с моим другом и учителем Александром Бехдетским, который на самом деле имеет большое сходство с великим русским поэтом. Он должен начать говорить, а для этого он должен доверять мне, но ничто не могло отогреть его взгляд. — Я знаю лишь, что у вас были длительные отношения с одной из сотрудниц. Кстати, один ваш знакомый просил спросить, не помните ли вы адрес жены милиционера?

— Нинту, — неожиданно заговорил Анатолий, но тон его мне не понравился. Казалось, что мой приход ему совсем не по душе. — Другое ее имя Нинту. Лаборатория ее имени вам должна быть известна. Куда подевалась эта женщина, я не помню. А вообще, зачем вам писать о женщинах? Там нет интересных тем. Пишите лучше о великих изобретателях того времени и их потомках, например.

— Но я…

Анатолий придвинулся ко мне через стол и заговорщицки произнес:

— Вы слишком много сказали. Теперь я советую вам спрятаться. Немедленно. Вас будут преследовать.

— Я…

— А вы портрет её видели?

— Чей?

— Два, — он хитровато рассмеялся, — вам надо увидеть два портрета. Вы начинающая, что ли?

— Я же сказала, я пишу…

— Мне не интересна тема ваших учебников. Ложь сплошная. Вы ищете двух женщин. А портретов их не видели.

Он снова рассмеялся. Мягко, но это меня и задело. Походило на дискриминацию в отношении меня.

— Я… да… я начинающая.

— А вам вообще это надо?

Он как в воду смотрел. Я иной раз и сама не понимала, что ищу и зачем? Вернее, кого.

— Я разберусь, — как можно холоднее ответила я и брови его недовольно поползли вверх.

— Почему я должен с вами говорить? — Он явно был рассержен. — Может вы врёте похлеще гороскопов и Зодиака. Нарисуйте круг зеленой краской, поставьте в него козу и возможно она расскажет вам больше, чем я. А я умываю руки. — Он взял кастрюлю и встал. — Соня, Сергей, Семен, Руслан… Эти мои коллеги возможно более разговорчивы, чем я. Поговорите с ними или с козой! Но главное — бегите! Прячьтесь! Теперь вас не оставят! Надо же быть такой дурой! Пятьдесят пять раз готов вам это повторить! Лучше бы я в Ростов попросился, а еще лучше в Красный Сулин — у меня там бабушка родилась. Или с товарищем Чичериным сотрудничать согласился! Но уже поздно! Не приходите больше! Ну а если будете все же в лаборатории Нинту, передайте Алексею, что адрес жены милиционера у меня есть.

— Почему Алексею?! — успела я крикнуть, но ответа не последовало.

Его тут же вывели, а я осталась не у дел. Картошка мне не помогла. Я ничего не узнала. Да еще меня унизили. Неужто я и в правду сделала глупость? О-хо-хо, меня теперь возможно дисквалифицируют. Вот тебе и прошла проверку. Главное, беды не натворить этим приходом. Но я не имею права опускать руки. Теперь уже не важно — надо мне это или нет. Он, черт побери, прав — пора завершить начатое. Но прежде тщательно разобраться во всем, что я уже накопала и понять, что мне вообще делать дальше.

И что за бред он мне тут наговорил? Коллеги. Ну что же… Пойду к коллегам. Как их там? Соня, Сергей, Семён, Руслан? Не забыть бы. Соня, Сергей, Семён, Руслан. Соня, Сергей, Семён, Руслан. Я повторяла их имена раз за разом, и это походило на считалку или скороговорку, которая в моей голове сократилась до начальных букв. С, С, С, Р. С, С, С, Р. СССР? Я правильно поняла? Или я снова брежу? А если это кодовое слово? А ну—ка, что он там еще говорил? Что-то про козу, про зелёную краску. Пятьдесят пять раз он мне готов повторить. Это я запомнила хорошо. Может не зря мне показалось, что он приводит неуместные сравнения? Может это и не сравнения вовсе?

Намек на СССР. Это определенно. Но на какой конкретно год? Пятьдесят пять произнес. На пятьдесят пятый, что ли? Что же там такого особого? Я достала свой тоненький, почти прозрачный ксен, и встряхнула его.

— Клео слушает! — ответил ксен голосом царицы Клеопатры. Год назад это стало модным. После путешествий в прошлое были записаны голоса исторических личностей. Можно было выбрать один и сделать его голосом своего ксена. Я уже использовала несколько — они мне быстро надоели. Клео весьма приятна на слух и говорит как живой человек.

— Клео, что ты знаешь про одна тысяча девятьсот пятьдесят пятый год нашей эры?

— Одна тысяча девятьсот пятьдесят пятый год новой эры, — тут же ответила Клео, — это двадцатый век, год зеленой козы.

— Что? Год козы?

— Продолжать? — уловив мои интонации, остановила рассказ умная Клео.

— Ты права — не стоит. Этого достаточно. — Значит, все же год. А куда именно я должна отправиться? Он вспомнил про Ростов, а потом про Чичерина. Улица имени Чичерина? Нет, раньше он назвал некий Красный Сулин. Голову сломать можно с этими названиями! — Клео, Красный Сулин, — снова обратилась я к помощнице.

— Красный Сулин — город в Ростовской области.

— Стоп! — радости моей не было предела. — А есть ли в Красном Сулине улица Чичерина?

— Улицы Чичерина в Красном Сулине нет, но неподалеку есть поселок Чичерина. Относящийся к Красносулинскому району.

Значит поселок. Поселок Чичерина. Тысяча девятьсот пятьдесят пятый год. Но когда? Я вспомнила еще раз все слова Анатолия, но на конкретную дату намеков не увидела. Значит, войду в самое начало года. Какой ужас! Как же не хочется снова лезть в эту чужую эпоху. Страшно, тревожно, но есть ли у меня выбор?

После каких же моих слов он начал отправлять меня в этот год? Когда я передала ему просьбу о жене милиционера. И что же я увижу в этом поселке? Ядвигу или ее ребенка? А может, я заблуждаюсь? Может просто стоит что-то в архивах поискать об этом времени и этом поселке? Нет, он сказал «прячьтесь». Прятаться? В смысле — отправиться туда или действительно придется прятаться? А еще про два портрета. Да уж… Внешность Ядвиги мне не известна. Ну и кто же второй неизвестный?

Я в полной растерянности. Тоже мне — сотрудница Охры. Попробую еще раз поискать изображения этой беременной полячки.

Молодой человек, сидящий на входе в лабораторию Нинту, предложил подождать и вызвал ко мне высокого, крупного мужчину в очках, с густой шапкой светло-русых, седеющих волос. Это и был Алексей и на мой прямой вопрос о хозяйке лаборатории он не дернул ни одним мускулом на лице. Его стальной взгляд казался неподвижным. Таким странным образом он сканировал меня довольно долго. Пауза затянулась настолько, что мне стало неловко и захотелось просто извиниться и уйти.

— Да, и еще Анатолий Кондрашкин попросил меня сказать вам, что у него есть адрес жены милиционера.

И тут, словно желая меня рассмешить, Алексей неожиданно громко икнул и, как-то внутренне, одним тугим, высоким, как он сам, животом, засмеялся.

— О, это... это не к нам. Насчет хозяйки это вам в ОГБИЧ надо. И конкретно к господину Безухову. Он о ней знает все. Он с ней работал.

— Куда мне надо? К кому? Вы не могли бы повторить. Я запишу. Что это? И как туда попасть?

— Боюсь, что вам туда не попасть. — Алексей снова от души рассмеялся животом. — Очень закрытое заведение. Но только там вам могут поведать все и обо всех.

— И что же — совсем никак?

— Ну... только через центр. Через их разрешение...

— А через вас, значит, нет?

Алексей задумался, оглянулся на дежурного и, тронув меня за руку, вывел на улицу.

— У меня к Безухову давно уже одно дельце имеется. Но лишний раз туда лучше не соваться. Опасно. Если... возьметесь передать ему и мою просьбу, то я помогу вам выбить разрешение на проход в ОГБИЧ.

— Конечно! Можете даже не сомневаться!

Мое воодушевление и радость маленькой победы были следствием полной неосведомленности об ОГБИЧе. Но может оно и лучше. Будь я в курсе чрезвычайной секретности и закрытости этой базы, а также того, что многих, туда попавших, просто ликвидируют — ответ мой был бы иным, иной была бы дальнейшая моя жизнь, а дневники Илария Бурмистрова так и остались бы просто коллекцией чужих записей.

Глава 12. . Кошкино: Настя, Миша и другие Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 3 (paraphrasis)

Прошло два года с момента переселения Илария в Кошкино и в его скромной, монашеской жизни появилась статная женщина Анастасия. С серыми озорными глазами и гладкой блестящей косой. И не до нее-то Иларию было, но с его вечной занятостью дом нуждался в хозяйке. Через год у пары родился мальчик. Назвали Михаилом. Вылитый Иларий: и ликом, и умом. Очень уж сообразительный.

Иларий был человек добродушный и смиренный. Бороться со штурмующей его жизнью стало некогда, да и лень, а потому Настины щи и каши он принял, ничтожно помаявшись, но быстро привыкнув к роскоши освободившегося, так необходимого емувремени. И жизнь незаметно вошла в новое русло. Лишь глаза и лепет маленького Миши могли заставить забыть его и собственные интересы, и мир, но только не прошлое.

Опыты с мертвым телом Иларий проводить больше не смел, дабы не спугнуть живущую теперь в его доме женщину и не смутить, как ему думалось, ее религиозную, по старинке, душу. Да и гости стали вхожи в их посветлевший теперь дом со слоями половиков и часто бубнящим черным колпаком радио.

Жена спала за ширмой, рядом с люлькой ребенка, а Иларий, с радостью от возможности уединиться хоть изредка, по ночам выкраивал себе местечко в углу, у шкафа. Он сам сколотил небольшой добротный стол и провел лампочку, сделав для нее абажур из старого медного ковша. Стол стал его личным неприкосновенным пространством, его настоящей жизнью и маленьким домом. Лишь у невежд созерцание подобного угла может вызвать мысли о скуке и нездоровой замкнутости его владельца. На самом деле, место это является источником нескончаемых потоков информации и средоточием вечного невидимого огня, продуктом горения которого становится мощный, выдающий подчас шедевры идей, мыслительный процесс.

Собственной, совершенно неожиданной осведомленности в вопросах физики и генетики Иларий откровенно поражался и радовался, как ребенок, ежедневным новымидеям в своей теоретической теперь работе. Ах, если бы все это применить уже на практике. Ах, если бы хоть попробовать. Желание поработать распирало изнутри так сильно, что ему постепенно стало наплевать на присутствие занятой ребенком и новыми партийными собраниями жены, он опасался лишь огласки и посторонних любопытствующих.

С появлением семьи навязчивые его гости стали приходить реже и преимущественно по ночам. Они просили делать это при свечах, но говорили совершенно спокойно. Ни жена, ни ребенок при этом никогда не просыпались. Визиты стали короткими, беседы тоже и об одном и том же — о чрезмерной осторожности. Но каждый раз они по-прежнему смотрели его записи. Чаще всего лишь улыбались, читая их, но улыбались одобрительно, словно поражаясь написанному. Приходили все те же. Алиеф, Гаврила и красивый блондин. Блондин бывал чаще один и никогда не представлялся. Отчего у Илария возникали мысли, что он приходит откуда-то из другого места и времени. Он словно и не был связан ни с Флореттой, ни с Алиефом. И говорил он иначе, и вел себя по-другому. И одежда его отличалась простотой. Но именно ему он отчего-то доверял больше, чем остальным. И именно он показал Иларию то, о чем тот и не подозревал никогда.

Однажды он пришел, как всегда, словно к себе домой, бегло заглянул в записи Илария и присел на старый треногий табурет.

— Скоро будет возможность увидеть сына, — заявил он, жадно смотря в глаза своего подопечного.

— А Елена?! — Тут же вырвалось из уст Илария и он не пожалел об этом ни разу.

— Нет! — сурово ответил блондин. Он пытливо обвел взглядом полутемную комнату и, словно приняв неожиданное решение, хлопнул по столу ладонью. — Идем! У нас есть для тебя небольшой подарок.

Они вышли из дома и прошли в древний, чудом уцелевший, сад. Там, между ветвистыми яблонями криво доживал свой век старый истлевший сарай. У Илария все руки не доходили разобрать его на дрова. Они с трудом открыли осевшую дверь и, нагнувшись, вошли в увешанное паутиной пугающе темное помещение. Блондин чем-то тихо щелкнул и от руки его рассеялся мягкий белый свет. Источником света оказался маленький плоский предмет. От неожиданности Иларий зажмурился.

— Завтра начни уже его ремонтировать! — с видом мастера в этом деле заявил блондин. — Ни мне тебя учить, что можно здесь хранить. Обустрой его под свои хозяйственные нужды.

— Так я его разобрать хотел... — растерянно оправдался Иларий. — Зачем он мне?

— Ну хозяин ты или как? — Блондин недовольно повел бровью и нагнулся. На полу лежала драная, вперемешку с землей и соломой, мешковина. Он откинул ее в сторону, явив взору Илария квадратный железный люк неизвестного происхождения, причем абсолютно новый. Петли смазаны, металл не тронут временем. Блондин потянул крышку за ручку и, открыв, посветил в образовавшийся лаз. — Ты первый, — спокойно приказал он, чему-то загадочно ухмыльнувшись.

— Откуда это?! — не поверил своим глазам Иларий. — Погреба здесь я не помню...

— Ну, я же говорю — это наш подарок. Будешь удивляться дальше или посмотришь?

Блондин сильно отличался от остальных манерой общения. Он всегда был прямолинеен и прост в словах. Никаких условностей и этикета. Только факты и действия. Иларий сначала сильно опешил и растерялся, но, веря ему как никому другому, опустил ногу во тьму. Блондин посветил, обнаружив лучом новую крепкую лестницу и Иларий неуверенно спустился.

Попав в серую, бетонированную блоками комнату, Иларий был и удивлен, и растерян, не понимая ее назначения.

— Вы хотите, чтобы я здесь работал? — несмело предположил он. — Ну, так мне и там не плохо. Зачем мне для этого землянка...

— Ну, во-первых, здесь ты сможешь погрузиться в работу полностью. А во-вторых, это еще не все. — Блондин отодвинул от стены один из многочисленных мешков и осторожно пошевелил блок в самом низу.

— А что в мешках? — спросил Иларий.

— Известь, — прозвучал ответ, и блок медленно пошел наружу.

Когда блондин вынул его окончательно, оказалось, что это полкирпича.

— Зачем же мне известь? — удивленно бросил Иларий, не ожидая ответа. Да его и не последовало.

Блондин сунул руку в образовавшееся отверстие, и соседняя стена быстро и бесшумно ушла в сторону. Иларий смотрел на открывшуюся картину, разинув рот.

— Куда же мы без кнопочек? — пояснив свои действия, произнес блондин и, увидев реакцию Илария, рассмеялся. — Без кнопочек мы никуда! Входите, милорд, не стесняйтесь! Отныне это ваше рабочее помещение!

— Ну наконец-то! — прозвучало навстречу входящим и с длинного металлического стола спрыгнул русоволосый улыбчивый мужчина средних лет в серебристо—голубом, с ремнями и карманами по всей длине, костюме. На груди переливалась эмблема. Профиль головы сокола с кругом на макушке, в центре которого единственная буква «h».

Костюм и эмблема так захватили внимание Илария, что незнакомец рассмеялся и протянул ему руку.

— Мне имя называть не приказано, но я помощник пилота, — отрапортовал он и Иларий растерянно пожал его теплую крепкую ладонь.

— Вот здесь ты будешь работать в свое удовольствие! — разбив вдребезги неожиданное замешательство подопечного, громко произнес блондин. — Как видишь, лаборатория оснащена всем, о чем ты мечтал! Мой помощник будет с тобой в первое время, дабы объяснить назначение и принцип работы всего находящегося в этом исследовательском царстве. Так как полагаю, что ты этого не знаешь!

Иларий медленно двинулся вдоль стен просторного помещения, сияющего блеском новенького оборудования и лабораторной посуды, не веря в происходящее. И не столько подарок изумлял его, сколько странность обращения с ним. Зачем это все? Ведь они сами сказали, что ничего ценного он не делает. Это Флоретта считала его нужным Охре. Флоретта и Мэо. Но Иларий все больше убеждался в том, что блондин из другой иерархии. Тогда чего они хотят? Неужто покупают его молчание? Но не проще было бы его убить? К чему все эти сложности? Да и что он знает?

— Чем же это так опасен мой сын?! — неожиданно обернувшись, без предисловий обратился он к блондину.

Тот замер на время и они с товарищем красноречиво переглянулись.

— Я смогу быть здесь через три дня, в шестнадцать ноль—ноль по вашему времени! — вместо ответа четко проговорил помощник, и улыбка Илария отразила сарказм.

— По-нашему? — только и спросил он. — А что же по-вашему?

— У нас нет такого понятия, — пояснил вместо него блондин. — Он поучит тебя около часа и скажет, когда придет в следующий раз. Не опаздывай. Не болтай! И не забывай закрывать дверь. Здесь ты в полной безопасности. С этой стороны такая же кнопка. — Блондин указал взглядом на синюю квадратную кнопку внизу. — В этом помещении станут возможными для тебя любые опыты. Если чего-то нет — говори. Мы достанем. Раз уж ты не хочешь работать в Охре — работай здесь.

— Работай... — задумчиво повторил Иларий, но взгляд его неожиданно помрачнел. — А про сына ответ я, значит, так и не получу?

— Скоро все поймешь сам! — понимающе заверил его помощник. — Не торопи события.

— Думай сейчас о своей работе, — добавил блондин. — И помни: скоро все очень сильно изменится! И я считаю долгом дружбы и моего доброго к тебе отношения предупредить тебя о надвигающейся трагедии. А пока займись ремонтом сарая и обучением.

— Трагедии?! — испуганно воскликнул Иларий. — Надеюсь, вы не отнимите у меня и второго сына?!

— Нет, ну что ты... — успокоил его блондин. — Михаил как раз-таки останется с тобой. И у него прекрасная судьба.

Иларий нахмурился, пытаясь понять, о чем идет речь, но друзья его тут же заторопились, оставив без дальнейших объяснений. А он опять забыл спросить их об Алиефе и Флоретте. Он даже подумал, что эту забывчивость они ему внушают сами. Это пугало больше, чем гнет происходящего. И, словно настроенный кем-то на определенную волну, Бурмистров стал остро и повсюду ощущать опасность.

Весна входила в свои права, что благоприятствовало работе в саду. Чем и занялся на другой же день Иларий, поправляя старый сарай и маскируя под досками лаз.

Настя с утра покормила Мишеньку, прибралась в доме и, поставив в печь кашу, нарядная собралась на очередное собрание комсомольской организации, оставив ребенка с мужем.

— Чёй-то ты сегодня работать надумал? — серьезно спросила она, приведя в сарай закутанного в свой цветастый платок сынишку. — Прям не похоже на тебя.

— Отчего же не похоже, Настя? — кротко поинтересовался Иларий, добродушно улыбнувшись.

— Да потому что лодырь ты, Петя! — резко бросила она, повязывая на голову новую, красную косынку. — Два года живем, а толку с тебя по дому никакого. Земля не паханная, все ветшает, в дому починок не сосчитать, а ты все за книжками, да за бумажками.

Иларий побледнел от такого неожиданного разговора.

— Ну, ты прости, — постарался оправдаться он. — Работа моя серьезная. Времени забирает много.

— Книжки читать — не работа! — подбоченившись, заключила жена и критическим взглядом владелицы оглядела сарай. — На развод подавать буду! Мне хозяин в семью нужен, а не ребенок сорокалетний! Я тебя кормить и обстирывать больше не намерена! На днях съеду от тебя.

— Куда же ты съедешь?

— Так к сестре покамест. А там посмотрим.

— Где ж ты там, у Варвары, разместишься? Там же кроме мужа еще детей семеро, невестка, да помощница.

— В тесноте, да не в обиде! — резко бросила Настя, вытирая Мише нос краем платка.

— Да разве же я обижал тебя когда? — Иларий подошел к жене и взял ее за руку. Сердце сжалось в комок от нехорошего предчувствия. Он понимал, что ее уже не вернуть. Потому как решения она принимала лишь единожды.

— Не тронь... — Она недовольно высвободила руку и вышла на улицу. — Не мил ты мне больше... За Мишкой присматривай, и покормить не забудь. Буду поздно.

Вот так новость! Неужто именно об этом предупреждали накануне его друзья? Ну, так то трагедия небольшая. Тяжело, конечно. Но Настя — не Елена... Что греха таить? Сердцем он был к ней всегда глух. Не его поля ягода. Ни душой, ни разумом, ни телом. Он просто принял ее как данность... Но вот сын...

Иларий посмотрел на ковыряющегося в железках сынишку и сердце защемило. Как ей его отдать? Ведь хоть и обвинила она мужа в непутевости сейчас, но сама ведь мать неважная. Мальчик сыт, ухожен, но любовью материнской обделен сильно. Нет в ней ни ласки, ни тепла. Кричит на него часто, а на кого там кричать-то? Младенец ведь несмышленый. А то и стукнет его хорошенько. И слова Илария для нее — звук пустой. Она всегда и во всем права. А чуть от груди отняла сына, так и стала его оставлять с отцом. И нет ей дела, что у него работа, за которую он получает пусть небольшие, но деньги, и что ребенку тепло материнское нужно, так как мал еще очень. Вот и приходится Иларию таскать Мишеньку с собой и на работу, и в сельпо, и с рук не спускать целый день. Так умудрялся и труды свои писать — с сыном на руках. Когда уж тут еще что делать? Словно врозь живут. Она в чистоте все держит и себе еду готовит. Будто и не на двоих, а для себя только. Он когда понял это — стал готовить сам. Она же только Мише кашу сварит иной раз и на собрание свое!

И Варвара — сестра Насти — тоже на тех собраниях пропадает. Пришла как-то к ним, сильно выпивши, и ну к Иларию приставать. Ляг со мной, да ляг со мной! Мол, муж у нее слабый, а ей страсть как хочется.

— Ну, мы ж по-свойски, — икая, умоляла она, — по-родственному. Настя не против. Я у нее спросила!

Илария поворотило от нее так, словно от нечисти какой. Выгнал он Варвару вон из дома и так противно на душе стало от грязи этой. И больно, и горько от Настиного поведения. Понадеялся, что соврала сестра и Насте ничего не рассказал. Однако крикнула Варвара перед уходом, что Настя-то другими не брезгует и любовника при себе давно держит. И пусть-де он остерегается его страсти, ибо мечтает он мужа Настиного убить. Вот только Настя пока не позволяет.

Пока... не позволяет... Мир перевернулся после этих ее слов. Он при виде Охры у него не перевернулся, а тогда... Что же это за люди такие существуют вокруг, в коих ускользает все человеческое на глазах? А может и нет в них человеческого давно... Может, и людей уже давно нет на Земле? Ведь он много изучал генетику, приходилось и историю почитать, и тлела в голове идея, что сгинула в пустоту эпоха настоящих людей, а то, что осталось — гибриды нечеловеческие. И людского в них процентов десять.

— Где же вы, люди? — с тоской произнес Иларий, глядя в глаза Мишеньке. — Ни в тебе, сынок, ни во мне их, наверное, нет уже.

Ведь после того случая, на другой день Варвара заявилась снова. Трезвая, нарядная, с бутылкой армянского коньяка, что сильно удивило Илария. Раздобыть в Кошкино коньяк, все равно, что яблоки молодильные — сказочное занятие.

Однако Варвара тут же пояснила, что это все Семен — их общий с Настей друг. И достать он может все, что угодно.

— Я к тебе по Семену и пришла, — выдала она. — Ты на меня не сердись за вчерашнее. И пью я не часто, ежели тебе интересно.

— А что значит "по Семену"? — перебил ее Иларий.

— А то и значит. Мне Настя сестра конечно... Но ребенок-то при чем?

— Какой ребенок? Ты о Мише?

— Не, я о том, который у тебя в Охе.

— Где-где? — насторожился Иларий.

— В Охе. Да ты не лукавь, зятек. Настька разговор твой слыхала, за домом, с незнакомцем. Тот сказал, что сын твой в Охе. Скажешь, нет?

— Настя слышала?

— Слыхала. Поосторожней надо быть. А то она после услышанного с Рубинчиком и закрутила. Тебе в отместку.

— А ты сейчас зачем пришла, не пойму я что-то?

— Так это, — Варвара покраснела и замялась. — Правда сын, что ли? Али как?

— Что сын? В Охе? Нет, не правда. Это все? Это за этим ты пришла расфуфыренная и с коньяком?

— Ну зачем ты так, зять? Я же с добром к тебе. Береги сына.

— Мишу?

— А я уж и не знаю. Но думаю все ж того, который в Охе.

— А ему что-то угрожает?

— Значит, есть-таки сын. — Варвара довольно рассмеялась, показав ровный ряд на редкость красивых белых зубов. — Я так и думала. Это ж ведь до Насти еще было, да? А она, дура, взбеленилась. — Варвара наклонилась над столом, поближе к Иларию и свет выдал ее подкрашенные брови и нарумяненные щеки. — Семен страшный человек! — Эти слова она прошептала зловеще и тут же прикрыла рот рукой. — Он может пальцами щелкнуть, и ты все забудешь! Настя ему когда про Оху-то рассказала, он аж загорелся весь! Чего ему Оха эта далася, не пойму! Может, вы знакомы с ним, а? Может ты забыл просто?

— Но я не знаю никакого Семена из Охи.

— Так я ж тебе не зря говорю — пальцами щелкнет и забудешь! Вот может ты и забыл.

— Ну, так может он на Насте жениться хочет, вот и обрадовался. На руку ему эта Оха. Компромат против меня.

— Не, он не обрадовался. Он затаился по-страшному. Словно задумал что дурное. А вообще, — Варвара снова наклонилась над столом, и подведенные брови сошлись в одну черную волнистую линию, — он с радивом разговаривает. А это я сама слыхала!

Правду сказать, от такого непрерывного потока разношерстной информации Иларий сильно растерялся и призадумался, но выдавать себя не смел. Кто ее знает, зачем она пришла.

— Варя, я повторяю в который раз — никакого другого сына у меня нет, а в Охе я никогда не был. Насте, наверное, послышалось что-то непонятное, она и допридумывала. А вот все же чего ты вырядилась, я так и не пойму.

— А то, что я, Петр, тебя оберечь пришла от беды, ты в толк не возьмешь? Я думала, ты после заботы моей поласковей будешь, подушевней. Правду Настя говорит — холодный ты.

Иларий насмешливо дернул бровями.

— Так это ты ухаживаешь за мной, а Варвара? Как красну девицу меня обхаживаешь? За заботу поклон тебе низкий, а вот пить я с тобой не стану. По-другому я женщину вижу. Не серчай уж. А за ласками шла бы ты к мужу.

— Ох, и выел ты мне душу, Петька! Ох и выел! Вот как на духу тебе сейчас! — Варвара страстно и театрально стукнула себя кулаком в грудь. — От как появился ты у нас в деревне, так и выпорхнула душа моя за тобой!

— Надо же, — удивился Иларий, — как красиво ты говоришь... Никак в книжке какой прочла.

— Да я грамоте только теперь и учусь... Какие книжки? Но я прочитаю, коли ты скажешь. Хочу с тобой вровень быть. Люблю я тебя, наверное... Кто ее поймет—то — душу эту?

В глазах Варвары сиял сейчас такой нездешний свет, что Иларий засомневался даже, а с ней ли он говорит. Так глубоко и проникновенно было ее признание. Ну прям хоть поэму пиши.

— Что ж ты, Варвара, говоришь? — сдержав свою мягкость, завернул он ее вопросом. — Настя ведь сестра тебе.

— Так я ж ее на тебя и науськала. На меня бы ты с моим хороводом и не глянул. А Настя она без хвоста, да и посмазливей будет. А какая разница? Зато ты теперь близко—близко... А в руки вот не даешься. А ты не смотри, что я не образованная, да с бутылкой пришла. Так воспитали меня. Но я не пьяница. Так, со всеми, чтоб не выделяться. Зато как все изменилось вокруг, как думать о тебе стала. Вот проснусь посреди ночи и молюсь о тебе, молюсь, пока все молитвы, что знаю, не перешепчу. О тебе, родимом, только и молюсь. Даже сынок мой младший, Павлуша, уж больно на Мишку вашего похож. Прям один в один. Это ж как люблю я тебя...

— Спасибо за любовь, — тихо ответил он. — И за молитвы спасибо. Только думается мне, что Терентий твой молитв этих больше, чем я достоин. Он с тобой столько лет и в радости, и в печали, и стольких детей вы на ноги поставили и уверен я, что любит он тебя сильно. И, не дай бог, случится что, он пропадет без тебя, Варя. А то, что влюбленность в твоем сердце появилась, так это потому, что женщина ты и жить всегда чувствами стремишься. Да вот только в суете, да в работе все это затерлось, ороговело. А ты обрати сердце свое к мужу, скажи ему то, что мне сейчас говоришь и получишь больше, чем можешь представить. Потому что не в том, к кому чувства обращены, дело-то, а в умении и желании любить. Ты умеешь, как я понимаю, и желаешь. А то, что внешне я тебе приглянулся — так то бывает. Новый человек в деревне... Другой, интересный. Вот ты потребность свою в любви на меня и направила. А ты на Терентия направь. Ну, неужто же он не достоин?

— Не понял ты меня, Петя... — с грустью произнесла Варвара и поднялась из-за стола. — Вовсе не понял.

— Ну, я надеюсь, что ты меня позже поймешь, — твердо стоял на своем Иларий.

— Может... Но ты это... Помни, что сказала я тебе... Про Семена. Сторонись его. Страшный он человек.

Варвара не сказала больше ничего, не попрощалась, не взяла свой коньяк, а просто тихо и понуро ушла. Больше ему с ней встретиться не довелось. Предупреждение же ее о Семене очень насторожило Илария и заставило мысленно готовиться к чему-то плохому. И страх беспокоил не о себе, страх его был о Мишке. А тут еще это предсказание блондина и Настин резкий уход. Ну что она удумала? Какой развод? Мишу он ей не отдаст. Тем более после того, что Варвара наговорила ему про этого ухажера. Надо же... Ухажер при живом муже. И почему он терпит?

Это выглядело, наверное, странно, но Иларий совсем не ревновал. Он лишь боялся за Мишу. Не нравились ему ни Настины неожиданные похождения по этим собраниям, ни гулящий образ жизни. Ведь молилась прежде каждый вечер, лампадку зажигала, а теперь и не смотрит на иконы. Вот так Семен! Да он мастер убеждать! Таких при новой власти много сейчас. Тем и не нравятся они Иларию, что имеют странную загадочную волю над умами малограмотного населения.

И день и ночь вертелось у него в голове имя Семен... Да мало ли Семенов в деревне? А ведь и не много. А точнее — он единственный будет. Кроме разве... И тут Иларий вспомнил, как давненько, еще до Насти и до Миши, заплутал он в лесу, как забрел в красивый терем и совсем уж случайно столкнулся там с тремя странными людьми, одного из которых как раз-таки Семеном и звали, и был он из Кошкино. Но по делу, с его слов... Так Семена того поди уже и нет в деревне. Но как такое позабыть? Их карты, их таинственный разговор, сказочной красоты даму по имени Ядвига, последующий визит Алексея Петровича к нему домой, его пылкую, предупреждающую речь и, самое главное — ведь в дальнейшем Иларий пытался тот терем отыскать... Не отыскал. Словно и не было его никогда.

Глава 13. Гостья к обеду

Микробиолог Алексей из лаборатории Нинту выбил все же для меня пропуск в ОГБИЧ и прилагающуюся к нему служебную записку за подписью самого Марка Валерьевича Маркса и Гулема Эрдманса. Вот так раз – почему же главный со мной не связался? Неужели не интересно, зачем мне в ОГБИЧ? Ох, не нравится мне это. Как бы не возникли проблемы с руководством. Имя второго деятеля мне показалось знакомым, но его сакральное звучание в этом замурованном заведении наряду с именем Маркса является, по-видимому, исключением из правил. Ну что же – так, значит так! Под их магической защитой погружаюсь в самые недра Земли.

Нечто подобное даже вообразить сложно. Это просто фантастика. Многоуровневое здание. Охватить вниманием всю систему строений, как она есть, невозможно хотя бы потому, что находишься в лифте. Имеются, правда, лифты с прозрачными панелями, но это только внутри уровней. В остальном же все закрыто. Я направлялась в стерилизационный пункт. Как пояснил Алексей, там еще находится лаборатория по разработке питания геотов и почему-то институт генного модифицирования и биоинформационного сортирования. Названия, расширяющие воображение. Слава богу, хоть сам ОГБИЧ перестал пугать своей аббревиатурой. Оказывается это всего лишь Охро-Геотская база исследований человека.

Ну и улей здесь, скажу я вам! Такого мне еще не приходилось видеть. Однако все восторженные впечатления убивал запах. Не то спирта, не то лекарств. Особенно сильно он ощущался возле многочисленных кабинетов. Хотя это совсем не то, что в обычной больнице. Больше напоминает химическую лабораторию. А вот в связи с питанием очень занятно. Запах еды не чувствовался. Но, вполне вероятно, что я не совсем верно это понимаю. Зато часто угадывался запах гниения плоти и запах крови.

Искомый уровень правильно назывался "Стерилизационный модуль". Перед проходом в это жутковатое по запахам заведение, меня провели в просторные, первоклассно оснащенные тестирующим и сканирующим оборудованием, кабинеты. Здесь меня промариновали почти час и изучили с головы до пят. Даже взяли кровь на наличие нано-жучков. На этот случай мне вспомнилось убеждение одного моего коллеги из Охры. Он считает, что любой живой организм с рождения напичкан жучками и чипами, которые именуются микроорганизмами, а потому спрятаться можно только на том свете.

После всех сотрясающих нервную систему проверок меня продержали у секретаря, который передал полученные обо мне данные в центр ОГБИЧа и теперь долго и мучительно ожидал ответа. Сигналом к дальнейшим действиям оказался голосовой звук черного монитора и уставшая улыбка секретаря.

— Поздравляю! Теперь вы можете пройти в "Стерилизационный модуль". Наш сотрудник проводит вас до самой двери "генной модификации".

И вот, когда судьба все же привела меня к отделению пресловутой "модификации", которым заведовал названный мне Сергей Безухов, голова моя кружилась уже так, что в глазах стало двоиться.

Не знаю, кто что думает, но по мне, так все лаборатории, специализирующиеся на генетике — это царство ужаса и пыток. Я человек мирный и сердце у меня доброе, а потому за те недолгие месяцы моего пребывания в Охре пришлось насмотреться такого, что захотелось поверить в рай.

Нужный мне сотрудник по имени Сергей с первого взгляда производил впечатление человека весьма делового, так как одновременно успевал совершать несколько действий. Записывал что-то в блокнот, поглядывал на овальный экран напротив, громко переговаривался с кем-то в другом конце помещения и флиртовал с пучеглазой брюнеткой в изумрудно-серебристой униформе. Ну, конечно же, здесь были еще служащие, ну, конечно же, воняло спиртом и серой, и, конечно же, на меня мало кто обратил внимание.

Обратил только Сергей и, как лицо ответственное и подготовленное, поднялся мне навстречу. Такие голубые оптимистичные глаза, такая редкая по харизматичности улыбка и обезоруживающее чувство уверенности. Он поприветствовал меня довольно тепло и с удивительной легкостью заставил забыть о не покидающей мои мысли тревоге.

Мне показалось верным сразу же отдать Сергею послание от Алексея, после чего улыбка тут же слетела с его уст. Наверное, черный с золотой эмблемой конверт говорил сам за себя. Только что подаренная им легкость самоощущения оставила и меня, а сочувствующие взгляды сотрудников заставили пожалеть о своем визите.

— Ну что же, — произнес Безухов, бегло прочтя вложенное в конверт письмо, — жаль... — Он поднял на меня взгляд, колеблющийся между изумлением и ужасом. — Отчего же вы приняли такое решение?

— Какое, простите? Разве вам известна цель моего визита? Алексей все изложил в письме?

— Да, он все весьма подробно описал и... Вы откуда родом?

— А какое это имеет значение? Понимаете, я пишу книгу, и мой визит сюда связан с недостатком информации. Такая вот банальность привела меня к вам.

— О, нет, не стоит объяснять! — Сергей жестом остановил меня и с сожалением вздохнул. — Он обо всем написал. Да дело ведь не в этом. Я здесь работаю уже немало лет и лишних вопросов привык не задавать, но все же... Случай, как мне кажется, необычный. — Он пронзил меня осуждающим взглядом. — Но вы поймите... Ведь вы, наверное, патриот? — Он спрашивал, но ответа я не находила. Мне стал непонятен этот разговор с самого начала. Что-то было не так. — Ну что же, допустим. — Сергей прошелся из угла в угол и, словно не зная, куда деть руки, просто скрестил их на груди. — Но законы геотов — это законы чудовищ и воспитывать по ним общество неразумно. Вы просто во власти их искусного влияния. И если бы вы пришли по другому вопросу, я нашел бы способ переубедить вас. Ответьте мне лишь одно: вы хорошо подумали, прежде чем решиться на такой шаг?

— О чем пишет Алексей? — пришлось мне ответить вопросом на вопрос, ибо все обернулось чем-то туманным.

— Ну как же?! — Сергей посмотрел на меня весьма театрально, затем нарочито выразительно скользнул глазами у меня над головой. И моя сообразительность оказала мне услугу. Ведь ясно же, как божий день — он хотел дать понять, что нас видят и слышат.

— Цель моего прибытия — сбор информации. Повторюсь...

— Но здесь не собирают информацию! — Он оборвал меня резко и с раздражением. — У нас не архив, не библиотека и не справочное бюро! ОГБИЧ, да будет вам известно, существует лишь на паре географических карт и только для особой категории населения! Случайные же любопытствующие остаются здесь навсегда.

— Да, конечно, меня предупредили. — Сердце мое подпрыгнуло и больно рвануло вниз. — Но Алексей сказал, что в виде исключения, в обмен на оказанную ему услугу по доставке вам вот этого вот послания...

— Он вас обманул! Мне жаль, мне искренне жаль, потому что вы пришли на добровольную смерть. Вас ловко провели!

— Что значит — на добровольную смерть? — Мои ноги перестали меня слушаться.

— То, что вы доставили мне от Алексея в этом траурном конверте, — не что иное, как договор между ОГБИЧем и непосредственно вами. Тема договора — добровольное предоставление вашего тела для особых донорских процедур.

— Да он что — рехнулся?!

Сергей рассеянно пожал плечами и потер лоб.

— Я вынужден вызвать сопровождение. Но прежде вам необходимо этот договор подписать...

— Слава богу — он не стал подделывать мою подпись! Иначе...

— Такое правило. Договор подписывается здесь.

— Что за больной бред?! Я не собираюсь это подписывать!

— Тогда вас просто убьют! А тело ваше в любом случае будет пущено в расход.

Вот это поворот! Не сплю ли я?

— Расход? — Речь моя, кажется, не дружила больше с мыслями, потому что инстинкт самосохранения выталкивал наружу что-то пугающее. Я не узнавала свой голос. — Ну, тогда тем более... Какой смысл что-либо подписывать?

Ноги мои подкосились. Накрывшее с головой чувство было новое, яркое, жуткое. Мне вдруг стал ясен страх животного, которого ведут на бойню, ужас человека, идущего на собственную казнь. Немыслимо! Вот тебе и вся судьба! Конец всему! И нет никакой особенности, избранности, потому что нет больше даже дуновения надежды.

По лаборатории пронесся мелодичный звук, и Сергей горестно сдвинул брови.

— Гэ эм, что у вас происходит? — полетело вдогонку сигналу. Голос был знакомый. Сегодня мне уже приходилось его слышать. В кабинете сканирования кажется. — К вам добровольца направили. Почему до сих пор не вывели?

— Ой, Тед, не усложняй! — с улыбкой, но резко ответил Сергей. — Не до этого было. Уже выпускаю. Что за суета вдруг?

— Жалоба прилетала от Тюдора, что просроченных много. Обработка не успевает. И ты еще копаешься.

— Что значит, копаешься?! Не понимаю... Минутой раньше, минутой позже. Можно подумать, их ко мне сейчас вагон прибудет.

— Бизон, не передергивай! По инструкции пять минут. Ты держишь уже долго. Хочешь неприятностей от Тюдора?

— Да плевать я на него хотел! Тоже мне — незаменимый работник! Повкалывал бы здесь с мое, а я бы им еще и покомандовал! — Сергей сердито стянул с рук резиновые перчатки и весьма воинственно швырнул их на стол. — Все, Тед, отстань! Выпускаю!

Все услышанное никак не умещалось в моей и без того уставшей голове.

— Какой доброволец? — Руки мои невольно потянулись к лежащему на столе письму Алексея. — Что здесь происходит?!

Сергей маркером черкнул что-то на открытке с видом древнеиндийского храма и, поставив ее нарочито вертикально, протянул мне тонкую хрустальную ручку.

— Надо подписать, — холодно выдал он и глазами, незаметно, указал на открытку. — Это единственное, что от вас требуется.

Кажется, он хотел мне всячески дать понять, что очень важно прочесть написанное им на открытке. Но как? Очень мелко и неразборчиво. Мне пришлось взять ручку и наклониться над договором, чтобы только разглядеть его иероглифы на этом красивом терракотовом храме.

Сначала все расплылось, сцепилось с пейзажем, но потом слова невольно угадались и почерк сам собой стал понятен. К тому же слова всего три.

"Подпиши. Я помогу". Это то, что выдало мое зрение. Но так сразу принять решение... Подпиши... А если он лжет? Мой растерянный взгляд скользнул по его лицу и застрял на голубых, обещающих жизнь, глазах. И в эту самую секунду он показался мне богом. И глаза этого бога не лгали. Я не забуду этого никогда. Мне же было так безысходно страшно, что поверить ему просто хотелось.

Мое замутненное адреналином сознание отыскало в договоре нужную графу и быстро пробежалось по тексту выше.

"Горячее желание... Достойнее, чем обыденная смерть... Пожертвовать себя... Заслужить в будущем лучшую жизнь... " Ну и абсурд!

Подпись моя получилась красивой и размашистой. Что бывает редко. Наверное, они решат, что это от абсолютной уверенности, но на самом деле от отсутствия ясного осознания в эти секунды. Лишь одно слово ярким светом пульсировало теперь в моей голове: "Помогу! Помогу! Помогу!"

Все это время Сергей внимательно за мной наблюдал, и во взгляде его мне чудилось: "как же это тебя так угораздило?"

— Это покажите старикам, которые за вами придут. Понятно?

Он сунул мне карточку—распоряжение, направляющую донора в место полного расхода ко Дню Объединения. Там он вписал мое имя, возраст и в графе "вид расхода" Сергей указал: "кухня".

Виски сжало тисками ужаса от сложившейся уже в моем воображении картины.

— Что же это...

Но господин Безухов не дал мне договорить. Он сжал губы и едва заметно качнул головой из стороны в сторону. Затем тут же, не дав мне ни единого шанса на реакцию, тронул у монитора розовый квадрат и вызвал сопровождение.

Сердце мое колотилось неистово, ноги не слушались, глаза, вопреки всему, искали моего, обещанного роком, спасителя. А может палача? Хотя, если кого и называть теперь палачом, так это микробиолога Алексея, что б ему пусто было! Или Кондрашкина за его наставления.

Сопровождение оказалось весьма банальным конвоем из двух крупных мужланов в фиолетовой форме с серебряными аксельбантами, лысых и с татуировками в центре самой макушки. Этакая загадочная не то мандала, не то эмблема.

Они ввели меня в лифт, подвергая по пути десяткам надменных и отчего-то презрительных взглядов идущих навстречу мужчин, женщин и других существ. Это больно встряхнуло меня, и реальность стала постепенно показывать свою гнусную морду. И гнусность ее состояла в том, что меня никто не держал, не вел под прицелом и руки мои были свободны. Но вот шансов на настоящую свободу у меня, скорее всего, уже не было. Эти двое убьют меня при малейшем сопротивлении и будут правы. Ведь теперь я смертник.

Привели меня в грязную тесную камеру, сразу создав в моем сознании образ тюрьмы. Стены до середины выкрашены в синий цвет, под панели, краска местами облупилась, местами кем-то содрана, в углах царила зловонная сырость с грязными потеками, ни одного окошка не предусматривалось.

Когда мы еще входили в последний, ведущий к моей темнице, коридор, дверной проем поразил меня своей абсолютной тьмой. Над дверью светились цифры, и у меня, как человека, более-менее ознакомившегося с временными путешествиями, мелькнула неожиданная догадка, которая подтвердилась впечатляюще яркой гаммой физических ощущений. Голову сдавило, во рту разлился металл, и появилось легкое, но неприятное покалывание в языке.

Теперь же могу уверенно подтвердить свои догадки. Произошел временной переход. Определенно! Но какой плавный, обыденный, какой совершенный. И судя по чудовищно контрастной разнице в дизайне, переход этот случился в прошлое. В моем времени точно нет таких лампочек, которым на вид лет сто, не меньше.

Шок не отпускал меня еще долго. Реальность, не смотря на логику, не осознавалась мной. И никто в этом не виноват. Перед отправлением в ОГБИЧ мне хватило ума попытаться навести о нем справки, хотя, в общем-то, безрезультатно. Пара строк в серенькой исторической статье, автор которой описал это место коротко, но точно: "концлагерь планетарного масштаба". Говорить кому-либо о своих намерениях войти в ОГБИЧ, кроме Алексея, равносильно провалу моих поисков, что, скорее всего, и произошло. А потому теперь, в этой патовой ситуации, соображать, что к чему, приходится самостоятельно. И я очень надеюсь, что хотя бы мои выводы о происходящем близки к истине.

Последняя катастрофа породила ныне существующую Охру-Геотию, а она, в свою очередь, сильно повлияла на время и мир, в котором я живу. К тому же пребывание в Охре успело наложить отпечаток на мое нынешнее мировоззрение. А потому, может опыта мне и не достает, но понимание сути окружающего общества все же пришло.

Здесь нельзя перечить! Здесь опасно раскрывать свои намерения! В ОГБИЧе не ждут гостей, но приветствуют жертву в любом виде. Потребление на благо Геотии, как молодого, развивающегося государства, признающего лишь пользу и наживу.

Охра же в этом союзе играет второстепенную вспомогательную роль. Роль поставщика доноров для гигантского паразита. Доноров телесных, психологических, духовных, энергетических.

Малейшее движение против их воли повлекло бы за собой смерть всех, кто хоть как-то связан со мной. А посему мне остается лишь дрожать в этой грязной убийственной камере и готовить себя к худшему. В кратком курсе обучения, который я прошла, меня предупреждали о ситуациях разного рода, так как геоты непредсказуемы в видах издевательств, но предсказуемы в одном — в жестокости.

Но ведь... господин Безухов пообещал мне помощь, и, под противное жужжание лампочки, не ведая о времени суток, я лелею в сердце веру на спасение.

Не знаю, сколько прошло времени... По ощущению — часов пять—шесть, прежде чем до моего воспаленного от страха и головной боли сознания, добрались хоть какие-то новые звуки.

Казалось, что эту ржавую, в черных потеках дверь, пытаются наконец-то открыть. Следующим звуком, заглушившим предыдущий, стал стук моего сердца. И одолел его лишь звук голосов. Но не силой звучания, а своей мелодией. Два голоса, немолодых, мужской и женский, и, о боже — не геоты! Но как же долго открывали они эту древнюю дверь. Кажется, целую вечность. Не геоты! Не геоты! Слишком эмоциональны для геотов.

Дверь дернулась и со скрипом двинулась наружу, впустив в мое затхлое, воняющее гнилью помещение поток такого же затхлого, но прохладного и не гнилого воздуха. А еще почему-то запахло душистым перцем и перед моей застывшей над пропастью жизнью предстали старики. Седой угловатый мужчина, сурово шевелящий кустистыми бровями, длиннолицый, с впалыми щеками, в черном двустороннем фартуке, который больше напоминал что-то монашеское. Ритуальности его образу добавлял железный шест в руке с большим крюком на конце.

Старушка вкатилась румяная, в черной юбке и черном переднике поверх коричневой, в мелкий цветочек, сильно выцветшей блузки. Гладко зачесанные под гребешок волосы были туго скручены в узел, как будто она хотела подтянуть свои круглые, по—старчески обмякшие уже щеки. Она смотрела на меня столь красноречиво, что казалось, вот-вот ахнет. Что-то видимо со мной было не так. Старушка страдальчески покачала головой и неслышно зашептала.

— Распоряжение покажи! — хмуро произнес старик, сделав ко мне единственный шаг и, пробежав глазами выданную мне бумагу, весело шевельнул бровями. — Ага! Это хорошо! — Что он увидел там хорошего, известно только ему, но изменился старик моментально. Вроде как груз какой с себя сбросил. — Идем! Устроим все лучшим образом!

— Уголок? — озорно спросила его старушка и потянула к себе роковое распоряжение.

— Цыц! — буркнул старик и сунул бумажку в нагрудный карман фартука.

Если судьба где-то пишется, то дальше все было неразборчиво. Перед глазами понеслись кадры странных, похожих одно на другое, помещений. Затем еще несколько часов ожиданий, какой-то скотобойный цех, чужая одежда и долгожданный выход на поверхность.

Мое мнение о ситуации металось из одной крайности в другую. То мне определенно виделось тайное спасение во всем происходящем, то мой конец. А как иначе? Ведь старики не разговаривали со мной, а если и обращали что в мой адрес, то только самую низкую грубость. Но так происходило, пока мы не выбрались через темный подземный тоннель, приведший в обычный погреб их маленького уютного дома. Здесь изменилось все. И, скажу я вам, таких хлебосольных, добродушных хозяев мне давно не приходилось встречать.

В ОГБИЧе они работали чуть ли не всю жизнь в качестве некой, почти неприкасаемой обслуги. Неприкасаемой в худшем смысле этого слова. Повествованием о своей козырной работе они меня так и не порадовали, но судя по местам, через которые мы пробирались во все эти мучительные часы моего спасения, занятие их каким-то образом связано с кухней.

Да, и самое главное — то, что спасло меня. Это линия маркера в углу "распоряжения", которую бегло черкнул Сергей Безухов, отметив меня, таким образом, для стариков, как человека, которого необходимо спасти. Так везло, конечно же, далеко не всем и это еще одна тема, от которой меня, поморщившись и поворчав, быстро отгородили.

Итак, центр моей вселенной катастрофично переместился в чужой дом и иное время. Середина двадцатого века... Мечта для человека, умеющего ценить историю. Но не при всяких обстоятельствах хороша такая поза ценителя. В моей ситуации она быстро утратила свое очарование. Жить в чужом времени — это для меня пытка.

«Прячьтесь! Теперь вас не оставят! Надо же быть такой дурой! Пятьдесят пять раз готов вам это повторить! Лучше бы я в Ростов попросился, а еще лучше в Красный Сулин — у меня там бабушка родилась. Или с товарищем Чичериным сотрудничать согласился!» Эти слова Анатолия Кондрашкина постепенно воскресли в моем уставшем сознании. Они сбылись дословно. Я спряталась… В Ростовской области, в поселке Чичерино, в 1955 году. Откуда он знал? Знал именно про меня? А может, направил?

Уже через неделю мне передали новые документы с новым именем. Совсем как когда-то Иларию Бурмистрову! Но даже романтика ситуации не спасала от тоски, а скорее напоминала о сыне Илария, которого я обязалась найти. К тому же у меня появился азарт к этим поискам, и смиряться со столь роковым поворотом событий я не собираюсь. Я непременно стану говорить об этом со своими спасителями и искать выход отсюда. Он должен быть, должен! Неужели же я так и не вернусь в свой удобный, красивый, светлый век, оставшись в этой уродливой, серой и захолустной местности?

Разговор со стариками начать все не получалось, но их активная деятельность в мою сторону лишь подтверждала худшее. Они помогли мне с работой и даже с квартирой, что в те времена являлось критерием социальной зрелости и являлось обязательным. Кто оплачивал начало моей новой жизни — от меня скрывали, но это мое положение не облегчало, а только больше угнетало.

Так в мою по-советски теперь налаженную спокойную жизнь, вошла тоска, за которой плавно последовала депрессия. И лишь один, дарованный кем-то, случай еще раз круто повернул мою судьбу.

Произошло это почти через полгода со дня моего спасения от смерти в ОГБИЧе и появления в маленьком шахтерском поселке. Обычная встреча у знакомых, которые пригласили меня на семейный праздник. И идти-то не хотелось, но из уважения к пытавшимся стереть с моего лица печаль людям, визит все же состоялся. Сейчас я вспоминаю тот прекрасный зимний вечер и понимаю, что хозяйка квартиры Ираида не просто с улыбкой на лице открыла передо мной дверь — она впустила меня в мою настоящую, неподдельную, только мне сужденную жизнь. Навеки мою жизнь!

Там ждал меня мой человек, с которым мне предстоит пройти свой путь до конца. А это не просто есть из одного котелка — это обрести попутчика по дороге в неизвестное. И свет оказывается не где-то, он в глубине наших сердец, которые вместе составляют сердце нашего дома. Ведь дом — не стены и крыша, не местность за окном и привычная дорога от работы до порога, где тебя ждет стол и постель, дом — это человек. Куда бы судьба не забросила вас, вы будете чувствовать себя дома, если вас искренне любят и ждут.

Вот, наверное, и все... У меня появился такой дом. А мой родной далёкий век оказался всего лишь дорогой к этому дому. Похоже, это счастье...

И единственное, что еще волновало меня, заставляло просыпаться беспокойно по ночам и не давало ощутить это счастье полной грудью — это сын Илария.

Глава 14. Пожар Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 3 (paraphrasis)

Однажды вечером Настя домой не пришла. С дрожащим сердцем, взяв Мишу на руки, отправился Иларий на поиски жены. Бывший дом помещика Емельянова, в котором проходили злосчастные собрания по-комсомольски настроенной части села, оказался закрыт. На крыльце дома, в глубоко пьяном состоянии спал комсомолец Федька Чиж. Почему-то в одном ботинке и с текущей по подбородку слюной. Иларий попытался его разбудить, но безрезультатно. На душе стало неспокойно. Скрипя от негодования зубами, он направился к дому Варвары, где Настю, слава богу, и обнаружил. Жена вышла на крыльцо и заявила, что заболела младшая дочь Варвары Танюшка, а потому она останется на ночь. Спиртным от нее не пахло. Она была спокойна и ласково потрепала за щеку сонного Мишку. Жена показалась ему настолько адекватной и родной, что гордость и радость сменили тревогу и обиду в его сердце.

– Ну у тебя ведь тоже ребенок, – спокойно заметил он, – а у них семья большая. Что ж – помочь больше некому?

– Я всегда говорила, что муж у меня буржуй! – неожиданно злобно отреагировала Настя. – Для меня все дети общие! Это сестра моя как-никак.

И вот опять эта странная тень ненормальности мелькнула по ее лицу, и опять сжалось в тревоге и печали его сердце. Ну, может это ему только так кажется? Ну, она другая, верно. Ну так в другой среде росла, других родителей имела, другой образ жизни вела, и инаковость ее не означает ненормальность. Он несправедлив в этой своей оценке. Нужно быть терпимее. Ведь, в конце концов, терять их он не желает.

– Ну, хорошо, пусть будет так, – смирившись с чудаковатостью жены, терпеливо произнес Иларий. – Но утром-то ты придешь?

Но она его уже не слушала, а лишь злобно сверкнула узкими своими глазами и поспешила в дом. Там было шумно. Доносилась музыка и мужской хриплый смех, совсем не похожий на смех Терентия – мужа Варвары. Да и на собрание это не похоже. С прежней тяжестью и не спокойствием на сердце возвратился Иларий домой.

Среди ночи в окно постучали. Сосед Варвары Андрей, с раскрасневшимся лицом и грязными руками, тяжело дышавший и перепуганный насмерть, сообщил, что горит Варварин дом. Кинулись поздно. Пожар начался глубокой ночью. И спасти удалось двоих младших детей и мужа Варвары. Остальные, скорее всего, погибли.

С сонным плачущим Мишей на руках Иларий, в чем был, снова кинулся к горящему теперь дому. Людей собралось много, все мокрые и грязные, но пожар уже никто не тушил. Огонь слабел, доедая остатки дома. Среди толпы на телеге сидели перепуганные Варварины дети — четырехлетняя Танюшка и пятилетний Вася. Рядом, весь перепачканный копотью и дрожащий, как осиновый лист, стоял их отец Терентий. Руки его были сильно обожжены по локоть, и он все время держал их в полусогнутом положении. По закопченному лицу белыми бороздками текли слезы, опаленные огнем волосы походили на спутанную паклю. Увидев Илария, он бросился ему на шею, надрывно рыдая, как страдающая от любви барышня. Иларий отстранился и опасливо прижал к груди сына.

– Что случилось?! Где Настя?! – крикнул он каким-то чужим голосом и Терентий тут же перестал рыдать. – Где дети твои, жена?!

– Все погибли! Все! – как полоумный, простонал Терентий и израненными руками схватился за голову. – Как они кричали от боли… я видел… как Варвара горела… Я не смог помочь…

Иларий смотрел на огонь долго и отрешенно. Его маленькая новая жизнь, которую он строил с нуля, как умел, наполовину сгорела. Его чувства, мысли, понимание смысла, все, что проросло движением его плоти и желанием жить дальше, сейчас безвозвратно рассыпалось пеплом.

– Как же так… – едва слышно произнес он.

– К старшеньким в комнату огонь не пустил, – продолжал говорить Терентий. – А младших пока вынес, весь дом занялся. Я туда, а они горят… А я тушить взялся и… зря… Понимаешь, зря… Это Семен все! Он ее убить хотел, Настю—то! Кричал, что ребенок ее ему нужен!

– Ребенок? – опешил Иларий, испуганно посмотрев на Терентия. – Какой ребенок?! Миша?!

– Ну да! А какой же еще? Они все детскую коммуну построить мечтали. Это он ей голову забил! – Терентий вдруг изменился в лице. – Ты знаешь, там ведь еще бес один крутился. Подле дома-то.

– Да кто же такой этот Семен?! – испугавшись за сына, закричал Иларий, проигнорировав последние слова Терентия.

– Еврей петроградский. Да видел ты его наверное. Кудрявый дюже, всегда в сапогах хромовых, в любую жару. Он с полгода с ней уже. За твоей спиной. Я против был, всегдапротив! Это Варька их покрывала. Такая же дура, как твоя! Слышь, Петя! Парень, говорю, подле дома вертелся. Прямо у нас, за крыльцом. Подозрительный очень. Я на него грешу. Он это дом поджег! Вот те крест – он!

– Зачем ему Миша?! – словно не слыша больше ничего, прокричал Иларий.

– Так я ж говорю – для коммуны. С кого-то ж надо начинать. Она с ним в Петроград собралась. А он уперся. Без ребенка, сказал, не возьмет ее. Она ему: пусть с мужем будет. Мне так спокойней. А он ни в какую! Мне, говорит, и второй ребенок нужен! Ох и сильно они поругались. Я все думал – какой второй? А она видно беременная от него была. Вот так-то… Потому как плохо ей стало, ну и вырвало прямо под ноги ему. А ну как кинулся он на нее с кулаками. А мы разнимать! Вроде затихли они. Я на двор вышел. Парень этот и мелькнул от крыльца, да в сад. Ну, мало ли, думаю… Возвращаюсь, а там огонь уже во всю. И лампа разбитая на полу. И керосин разлит. Видно он опять вспылил… А може и не керосин.. Може парень этот…

– Что он говорил про Мишу, не помнишь?!

Глаза Илария были полны такого гнева, что Терентий как-то ссутулился и отошел поближе к детям, словно хотел защитить их от этого гнева. Танюшка захныкала, с ужасом озираясь вокруг, а Вася скорбно скривил рот и долго, вопрошающе посмотрел на отца. Словно хотел спросить: всё или еще чего будет?

– Говорил что-то, – невнятно пробормотал Терентий и подул на свои коричневые скукожившиеся руки. Иларий видел, что боль он еле терпит. – Разве все упомнишь?

– Говорил ли, что нужно убить Мишу?

Терентий испуганно посмотрел на Илария, а Вася, услышав слово "убить", наконец не выдержал и громко, во весь свой тоненький детский голосок завыл "ма-а-а-ма-а-а! Не убивайте-е-е! Ой-ой-ой-ой-ой!". Мальчонка зарыдал в рев и, глядя на брата, Танюшка залилась горючими слезами отчаявшегося и лишнего в этом мире существа. Две грудастые соседки сразу подбежали к детишкам с водой и охапками тряпок, словно хотели поскорее зачеркнуть эту новую, невыносимую почему-то реальность, обманув своими теплыми, заботливыми руками и заставить их снова поверить в счастье.

– Да что ты! Не было этого! – Терентий растерянно шарил глазами по лицу Илария, словно хотел отыскать причину такого ненормального вопроса. – Да тебе хуже, чем мне, брат… – заключил он наконец и заплакал, как мог – одним лицом. Он плакал и смотрел на уменьшающийся, когда уже не нужно, огонь. Всего лишь огонь… Но все то, что называл он своей жизнью, теперь навеки ушло, превратившись в кучу обгоревших бревен, гору пепла и мертвые тела. Мертвые…

Иларий хотел обнять его и успокоить, но перед глазами предстали горящие дети и он не знал, кого за это ненавидеть.

– Парень, говоришь, какой-то крутился? А что за тип? – вспомнил он наконец слова Терентия, но тот зажмурился от боли и упал на колени.

– Русый, высокий, крепкий, смазливый такой, одет не по-нашему…

Больше он ничего сказать не смог, потому что начал терять сознание от боли и горя.

Домой Иларий не пошел. Здесь, на телеге, возле этого догорающего кладбища своей новой жизни, он и остался. Мишенька крепко спал на соломе, не реагируя больше ни на нескончаемые разговоры и причитания вокруг, ни на тяжелый, тошнотворный запах дыма. Бабы расхватали Варвариных отпрысков по рукам, а стонущего от нахлынувшей боли Терентия уложили на весеннюю, холодную еще, землю и помогали, чем могли. Водой, постным маслом, жиром и медом. В Кошкино всех лечила пятидесятилетняя фельдшерица Фрося, у которой в наличии имелись лишь горы пожелтевшей марли и вата. И теперь, наученная только опытом, она растерянно смотрела на страдания пациента и не могла решить: накладывать повязку или везти Терентия в Тоболенец? Однако белый халат надеть она успела.

Глава 15. Марафетчики из Тоболенца Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 3 (paraphrasis)

Участковый надзиратель явился с первыми лучами солнца, когда от пепелища струился лишь редкий дым. Он осторожно осмотрел головешки и с видом чопорной барышни отметил взглядом с трудом различимые среди них останки да восемь букетов васильков, связанных атласной алой ленточкой. Терентий все хватался грубо забинтованными руками за голову и причитал, что тел-то нескольких не хватает. И все не мог сообразить – взрослого или дитёнка. Старшие дети были уже рослые, а Настя и Варвара ростом не высоки. Понять – кого же не достает, он так и не смог. Говорил лишь, что одиннадцать трупов должно быть. А их восемь всего. Он бегал по пепелищу, рыдал и все хватался и хватался за голову, но трех тел так и не досчитались. В итоге к середине дня на разбитом милицейском автомобиле Терентия и его детей отвезли в Тоболенецкую больницу.

Из Тоболенца и прибыла серьезная комиссия из трех человек для расследования этого дела. Иларий был удивлен такому повороту, объясняя его личностью погибшего Семена. И подозрения его оправдались, так как вскоре его вызвали в дом помещика Емельянова для дачи показаний.

Бритый наголо черноглазый мужчина лет пятидесяти громким, резким голосом задавал ему престранные вопросы.

– Какого вы года рождения? – с недоверием поинтересовался он и Иларий побледнел. Неужто трагедия еще не закончилась?

– Одна тысяча восемьсот восемьдесят девятого… – растерянно произнес он паспортную дату рождения и отметил, что лицо этого милиционера кажется ему мучительно знакомым.

– А кем вам приходился Семен Рубинчик?

– Кто? – Иларий прищурился и удивленно приподнял бровь. – Простите, я, наверное, не расслышал.

– Семен Рубинчик, я спросил! – звонко повторил мужчина и, словно принюхиваясь, дернул ноздрями своего маленького аккуратного носа. Казалось, что ему не нравится запах допрашиваемого.

– Я не знаю такого, – спокойно ответил Иларий, прижавшись к спинке стула – подальше от лица своего собеседника. Теперь он был уверен совершенно, что где-то его встречал. Не так давно — в этой, новой жизни.

– Как же… – мужчина сипло рассмеялся и покачал головой. – Как же не знаете… А Терентий Брагин утверждает, что знаете и именно вы послали к ним в дом некоего приезжего гражданина, дабы свести счеты с бывшим вашим приятелем, товарищем Рубинчиком, который имел непростые отношения с вашей женой, и которая пряталась там от ваших побоев.

– Моих побоев? – Иларий удивленно заморгал и снова приблизился к собеседнику. – Вы точно ничего не путаете?

– Так рассказал Брагин. – Мужчина пожал плечами и озабоченно пошарил в своих карманах. – Жорж, мне покурить надо! – крикнул он через открытое окно стоявшему на улице молодому помощнику.

Изба-читальня, Охра, сельпо… А может еще в Москве, после перехода, в доме Щербатова? Иларий никак не мог вспомнить, где сталкивался с этим жгучим немолодым брюнетом. И даже голос, голос его знаком…

– У меня только мои, Сергей Сергеич! – Жорж криво усмехнулся и протянул в окно серебряный портсигар с живописным портретом полуобнажившей грудь девушки.

– Твои сгодятся! – шутливо ответил мужчина, вытаскивая из бархатного нутра портсигара пухлую, чуть кривую папиросу. – От Болонского?

– От него родимого! – блаженно растянулся в улыбке Жорж и вернулся к беседе с рыжей курносой девушкой в мужском пиджаке.

– Ну вот, сейчас марафет наведу, – прикуривая, заявил Сергей Сергеевич. — И, может быть пойму причину вашего обмана.

– Почему же вы верите ему, а не мне? – Иларий настолько искренне расстроился, что Сергей Сергеевич довольно улыбнулся. Видимо Болонский пришелся ему по вкусу.

– Ну, поведайте мне свою версию…

– А в чем вы меня, собственно, обвиняете? – неожиданно догадался спросить Иларий.

– Да собственно ни в чем… – Сергей Сергеевич стал как-то отрешен и добродушен. Глаза его покраснели, а в помещении запахло коноплей. – Выясняю обстоятельства происшествия.

– Какие же обстоятельства? – сердито полюбопытствовал Иларий. – Меня в доме не было.

– Но погиб наш сотрудник, – Сергей Сергеевич укоризненно покачал головой. – И Брагин обвиняет вас…

– Ваш сотрудник?! – Не выдержал Иларий и вспылил. – Вот так поворот! Что же это ваш сотрудник делал всю ночь в пьянствующей компании? И врет ваш Брагин! Врет! Только вот не пойму – зачем?!

– Идите, допрос окончен! – неожиданно заявил Сергей Сергеевич, медленно моргнув и пожевав что-то во рту. – Идите, идите…

– Что – уже разобрались? – испуганно отреагировал Иларий на такой неожиданный поворот.

– Разберемся. Мы вызовем вас еще, если возникнут вопросы. Только уже в Тоболенец. Ждите-с! – Громко предупредил он и протянул Иларию его паспорт.

Радуясь в душе окончанию этой тяготящей его беседы, Иларий поспешил к сыну, минуя дом матери Насти и Варвары, в котором теперь находились ее с Терентием дети. Больше с этой семьей он не хотел иметь ничего общего. У него есть любимое дело и маленький Мишка. И уж как-нибудь он переживет эту трагедию. Вот только голос Сергея Сергеевича все время звучал в голове. Знакомый-знакомый голос, знакомое-знакомое лицо…

И уже ночью, как от толчка, проснулся он от озарившего его воспоминания. За день до пожара, в тот вечер, когда открыли для него новый подвал, перед ужином, словно потянуло его на крыльцо выйти, воздуха свежего вдохнуть – весеннего, чуть сыроватого. Ну и до сарая решил заодно дойти – прикрыть его, а то мало ли… Взял свечу и на улицу, а тут шорох за домом странный. Иларий затаился, распознав в вечерней тишине осторожные шаги и тяжелое дыхание. Как будто бежал кто долго и отдышаться не мог, а потом как-то сразу взял и предстал перед ним чёрной, тревожной тенью.

– Вы кто?! – воскликнул Иларий, осветив темноту, и увидел невысокого лысеющего брюнета в непривычной на вид, тёмной одежде.

"Да!" – облегченно вздохнул Иларий. – "Это он. Сергей Сергеевич! Как же я мог забыть? Ведь недавно было… И что же это он в моем огороде делал? И почему сказал, что из Охры? И шел он от сарая. А что, если знает о подвале? А что, если он действительно оттуда? Сколько же погани вокруг развелось! Шакала от волка не отличить!"

Глава 16. То самое Чичерино

Слухи, воспоминания, домыслы, допросы… Дневниковые записи Илария теперь не со мной, а потому писать приходится по памяти. Но делать нечего…

Одно лишь бесконечно радует меня – мое новое имя и новый дом! Вот уже год, как судьба толкнула меня в чужое время, спасая от смерти, а быть может коварно уводя от поисков, в которых конкурентов легион и лишь один из них движется по верному пути. Отложенное задание отчего-то не даёт мне покоя, но помочь выбраться в Охру теперь может только Безухов. Нет, у меня конечно был сосуд с акашей[1], но ее использовать можно настолько в крайней ситуации, что назад возврата точно не будет. А потому, вопреки обстоятельствам, пришлось обратиться к своим спасителям, так как лишь они в состояниисвязаться с этим генетиком из ОГБИЧа.

Но либо мне что-то не до конца объяснили, либо с обратной связью проблемы, так как реакцией на мою просьбу стало вялое пожевывание неразборчивых фраз, нервное курение и сомнительное обещание "покумекать".

Кумекали ровно три месяца, и в итоге в доме стариков, поздно вечером мне устроили встречу с господином Безуховым – не на шутку сердитым, скупым на улыбку и в белом свитере. Мы сдержанно пили чай с ватрушками и долго настраивались друг на друга. Я – не торопя, он – не торопясь, дабы не растерять силу субординации в глазах стариков. Ему дана роскошная возможность сомневаться, мяться, капризничать, потому что от него сейчас зависело мое дальнейшее спокойствие, мой статус и репутация.

– Ну что же, – спустя примерно час отвлеченных разговоров ни о чем, начал Сергей, – есть конечно способ выбраться в Охру. У вас там остались близкие? Понимаю… – Он посмотрел на меня небесно-честно, но врал однозначно. Наверняка навел обо мне справки. Ну, если только ради любезности. Что ж, ради любезности я и отвечу.

– Нет у меня никого. Но есть одно незавершенное дело.

– Что же не сказали сразу? Мы бы не хлопотали так, обустраивая вам новую жизнь.

– Я вернусь. – Мой уверенный и спешный ответ заставил брови Сергея одобряюще изогнуться и суровость тут же слетела с его лица.

Но тут в дверь постучали. Всех присутствующих словно выдернули из забытья. Стук ворвался громко и неожиданно.

– Божички, кто так поздно? – нервно пролепетала хозяйка и, растерянно пожав плечами, уставилась на Сергея.

– Ну, глянь. Чего тень наводить? – небрежно приказал тот и его лежащие на белой скатерти руки тут же сжались в кулаки.

Старушка вышла на порог, где с минуту с кем-то переговаривалась. Очень тихо, но второй голос слышался женский.

– Кого принесло? – настороженно поинтересовался старик, как только она вернулась.

– Да Лилька Садовая. Нитки ей голубые надо. А у меня нету.

– Фу ты ну ты! – с облегчением выругался хозяин. – Носит ее в такое время.

Сергей же как-то напрягся после ее слов и весь превратился во внимание. Не заметить это было нельзя.

– Кто приходил? – переспросил он хозяйку, чем очень ее удивил.

– Лиля Типунова. Соседка.

– Нет-нет, вы сказали как-то иначе!

Слишком живая реакция Сергея насторожила в этот раз не только меня.

– Садовая, она сказала, – сурово ответил вместо супруги хозяин. – Что-то знакомое?

– Да. Наверное… – Сергей быстро понял свою ошибку и немедленно ушел в себя. – Что-то вспомнилось.

– Да это девичья ее фамилия. Садовая-то. Мне так привычней. Голова у нее ведь и вправду садовая. – Старушка мягко рассмеялась, залилась довольным малиновым румянцем и краем цветастого фартука открыла духовку, где шкворчал уже полчаса как, царствующий по всем комнатам грибной пирог. Ватрушки ватрушками, а от такого аромата чувство голода не проходило. – За такого бирюка замуж вышла!

"Доставай уже его", – читалось во взглядах всех присутствующих и мне вдруг показалось, что и сидим мы здесь все исключительно из-за этого пирога.

От взгляда моего, однако, несмотря на мысли о пироге, не ускользнуло внимание господина Безухова к объяснению хозяйки о Лилькином бирюке и девичьей фамилии. Что-то поглотило его. Что-то было в этом имени не так.

К теме моего временного возвращения в Охру вернулись, когда на тарелках у нас дымились золотые ломти пирога с нагло торчащими во все стороны грибами. И было их там видимо-невидимо, с луком, рыжими кусочками морковки и почти не потерявшей свой цвет, ароматной петрушкой.

Итак, все было проще, чем казалось. Существовало еще несколько порталов на поверхности. Главное – выбрать нужное время и спокойно идти. Опасен для меня только ОГБИЧ, так как там хранятся мои данные, но это данные покойника, а потому появляться там мне не безопасно.

И никаких тайн и запретов. Ну тогда какого рожна мне морочили голову, ни разу даже не предложив вернуться домой?! Вроде не дураки… Но теперь уже все равно. И теперь я вернусь туда лишь на время. Главное, чтобы обратно войти в тот же самый день, из которого выйду, несмотря на то, сколько мне придётся там пробыть.

Нагнетать теплую домашнюю атмосферу и портить настрой нашему дорогому гостю лишними вопросами о том, почему, да как, мне не хотелось, а посему, скрепя сердце, пришлось оставить свое любопытство неудовлетворенным. Ничего, пусть пройдет время… когда-нибудь я обязательно спрошу их, по какой причине меня удерживали в поселке под грифом "совершенно секретно". когда-нибудь, но не теперь.

– Вот такие пироги! – словно прочтя мои мысли, выдал старик и кажется, он даже подмигнул. Не то мне, не то пирогу. – Их едят – они глядят!

Мы с Сергеем тут же внимательно посмотрели на порезанный пирог и старик рассмеялся. О, сила слова! Два образованных человека, один из которых монстр науки до мозга костей, купились на старую русскую прибаутку. Купились всего на несколько секунд, но это много… Почему мы так всё усложняем? Ведь вот этот седой, с впалыми щеками, знаток жизни, просто говорит. Без сокрытого смысла. Смысл этот постоянно ищут другие. А ведь его там нет, как нет никаких определений. Бытие определений не признает. Что есть, то и есть. Оттого этот старик понимает истину вернее, чем мы – мастера тяжелых иллюзий, пленники собственных игр. Не глядят пироги! Не гля-дят! А может… глядят?

О моем переходе условились на послезавтра и это не столько радостно и волнительно, сколько волнительно и страшно. А если снова произойдет что-то непредвиденное и я не смогу вернуться? О, боже, я опять иду на риск! Так может, оставить все как есть? Может не искать больше Иларьевского ребенка, ведь об обещанном мифическом особняке я уже даже и не вспоминаю. Да и нужно ли мне когда-либо было это нежданное наследство? Отвечу "нет" даже не задумываясь. А теперь и подавно. Только данное слово и собственный интерес. Но разве они стоят того, чтобы ради них потерять обретенное ныне? Никакой своей частью они не стоят такой потери. А если я преувеличиваю? Ну что может произойти? Вернуться я смогу всегда. Порталов, как теперь оказалось, больше, чем думалось. В лучшем случае меня не выпустят, в худшем — убьют. Лучше второе. Жить с мучительными мыслями об оставленном где-то доме и человеке я не смогу. Мне бы рассказать все тому, с кем так болезненно расстаться, мне бы посоветоваться, мне бы стало легче.

Я нуждалась в добром совете. Храбрости же хватило только на беседу со стариком, который развеял мои сомнения сразу, предупредив, что шутить так не стоит. Мельница раскручена, некоторые рычаги уже опущены, и мое отступление может обернуться новой угрозой. Раз дело начато, значит так должно быть. И не важно – какой последует итог.

При этих его словах в сердце у меня что-то горько шевельнулось, но решение было принято. И страх пропитал своим духом все, что с этой минуты происходило в моей жизни. В связи с чем и вспоминать об этом мне неприятно. Но не стану забегать вперед. Все по порядку.

[1] Акаша — чистый эфир, атомное вещество, используемое сотрудниками ОГРУ в исключительной ситуации. Вещество представляет собой бледно-желтую жидкость, интенсивное и длительное взбалтывание которой приводит к сильным сдвигам пространства, открывая перед пользователем другую местность как единственно возможное укрытие.

Глава 17. Остаться в прошлом

Как бы не мучили меня сомнения, но в своих решениях я не сдавалась. И настал день икс, когда старик проводил меня к порталу глубокой ночью под низко опустившиесязвезды и тоскливое уханье сыча. Правило есть правило и я не исключение. Вернуться в Охру в день моего исчезновения нельзя. Это незаслуженная привилегия. В Охре в курсе моего смертельного кульбита в ОГБИЧ, а потому воскресение из мертвых вызовет массу неприятных вопросов. И, как минимум, меня ждет строжайший выговор. Что и произошло.

Господин Маркс встретил меня в ступоре, рассеянно улыбнулся и, пригласив присесть, отключил всю внешнюю и внутреннюю связь. За что ему большое спасибо. С какой целью он демонстрирует мне доверительную, якобы, обстановку? Какой правды ждет? И что вообще знает о моем отсутствии?

– Ну, я рад! – тепло произнес Маркс и улыбнулся одними глазами. – Не волнуйтесь. Вы новичок, и подобные проверки устроены именно для таких, как вы.

– Проверки?! – Вот уж что-что, но это было неожиданно. Он сбил меня с толку в одну секунду. – ОГБИЧ – это проверка?

– Все проверка. И ОГБИЧ и ваша нынешняя жизнь.

– То есть, вы хотите сказать, что в свою новую жизнь я больше не вернусь?

Кровь прилила к вискам от такого ужасного предположения. Неужели это конец? Нет, только не теперь!

– Конечно, нет. Все, что с вами произошло – это часть обучающей программы.

– И как удачно далось мне это обучение?

– На троечку, – Маркс иронично повел уголком рта и пробарабанил по столу пальцами. – Вы не серьезны. Такое чувство, что свою работу вы выполняете как нечто должное, не концентрируясь на происходящем. Вы о чем все время думаете?

Ну и стоит ли ему отвечать? Если они каким-то образом в курсе всего, вплоть до моего поведения, то им наверняка и мои истинные намерения известны.

– Но вы же знаете. Зачем спрашиваете?

Маркс снова рассеянно улыбнулся и одарил меня долгим непонятным взглядом. Как будто хотел мне сказать о чем, но никак не решался.

– Вы будете наказаны!

Это прозвучало с достоинством, все такой же легкой улыбкой и вызовом. Насмехался он, что ли?

– Я хочу выйти из Охры! – выдал мой язык, и это выглядело ужасно, но слово не воробей, а потому мне оставалось последовать примеру главного и изобразить на лице уверенность и насмешку.

– Что? – брови Маркса сердито сдвинулись, а бравада и достоинство обернулись растерянностью. – Каким образом?!

– А что – это запрещено?

– Нет, но вы же только начали и… у вас неплохо получается!

– Я хочу вернуться в обычный мир. Не мое это, простите!

– Не ваше? – Маркс приблизился ко мне так, словно хотел шепнуть что-то по секрету. – Архивы Охры будут для вас закрыты.

– А зачем мне архивы Охры?

Между нами повисла пауза. Он буравил меня глазами с минуту, наверное. Мне стало неловко, но выдержать его взгляд удалось. Наконец он оторвал от меня свои красивые темные глаза и направился к своему столу.

– Вы из какого года?

– Какая разница?

– То есть?! – главный сердито метнул в меня молнии. – Я должен оформить вам пропуск домой.

– Так быстро?

– А вы планировали решить здесь какие-то свои дела?!

Ах ты, боже мой! Вот это поворот! Вот это он мне мстит!

– Да господь с вами! Никаких дел у меня здесь нет! Но у меня кое-что изменилось! Я хочу жить в другом времени.

– Да-а-а-а? А больше вы ничего не хотите? Вас за все ваши проколы, неуместное любопытство и длительное, не одобренное никем проживание в другом времени, намеревались сурово наказать! А вы нам тут систему ломать собрались! Мало того, что это просто аховая безграмотность, это еще и грубейшее нарушение всех внешних и внутренних законов, принципов и морали, в конце концов! Вы что себе позволяете?!

– Значит, лучше было погибнуть?! И почему вы вообще повышаете на меня голос?!

Маркс замер на несколько секунд, словно размышлял, говорить ли мне остальное или хватит уже.

– Вам известно о существовании пожизненного заключения?!

– Конечно, да. Но я узнала об этом недавно.

– Как же вы устав изучали?! – Он снова подошел ко мне, и глаза его забегали по моему лицу, как сумасшедшие. – Я вас отправлю, куда хотите, – произнес он неожиданно тихо и мягко. Казалось, что шевелились только губы. – Я вас реабилитирую. Но при одном условии. – Он вернулся к столу и заглянул в монитор. Пару минут он что-то скачивал на карту памяти, как мне показалось, затем подошел и протянул мне крошечный позолоченный носитель. – Здесь весь устав! – Ну это он уже произнес громко. – Идите домой и ознакомьтесь. Завтра поговорим. Я же еще выясню кое-что на ваш счет и окончательное решение мы примем завтра! Но я буду не один. Придется собрать консилиум. Ваше положение слишком серьезно.

Как консилиум? Неужели мне показалось, что он намекал на реабилитацию? Или передумал?

– Благодарю за то, что тратите на меня свое время!

– Идите! Завтра в девять утра я жду вас здесь!

– Но как же…

– Завтра поговорим! Устав изучите!

Мне показалось, что у Маркса дрожали руки. И что, на самом деле, он ничего не знает или знает частично и то по слухам. как-то не уверен он в своих решениях. Но, в таком случае, он меня прощупывает. А значит и раньше прощупывал. Значит, ему нужен кто-то, с кем связана я или информация, которой я владею. Кажется, что и о моей новой жизни он ничего не знает. Возможно, только кажется.

Ну что же – устав так устав. Ноги домой не несли. Тем более что этот служебный деревянный домик уже почти стерся из моей памяти, но преданно меня ждал. Здесь можно оставить свое жилище на долгие годы и оттуда ни винтика не пропадет. В Охре ни у кого нет мыслей о наживе, а о наживе за счет кого-то, о мародерстве и воровстве речи вообще быть не может. Я знаю, что прежде в мире было иначе. Там, где мне придётся жить теперь, все это в силе, а вот в моем времени не только в Охре, но в любом обществе давно отсутствуют подобные пороки.

Ах, Охра, Охра, как жаль, что мы так некрасиво с тобой расстаемся! Мир грез, снов сбывшихся, причал иных, кто болезнь миру. Ты стала для меня источником самых прекрасных душевных движений, и именно ты привела меня домой. Твои искусственные прежде закаты мне созерцать не пришлось, но настоящие теперь волшебны. Твой народ – герои сказок и былин, твои совершенные технологии родом из лаборатории чудес. И пусть мне не удалось стать твоим отважным защитником, твоим истинным гражданином, но вся жизнь моя теперь навсегда под знаменем Охры.

Дом меня встретил обиженной тишиной, последние солнечные лучи ласково пробирались сквозь тонкие шторы на окне и каким-то ярким счастьем ложились на пол. Пахло старыми книгами, коих у меня накопилось очень много. Но только теперь, вследствие долгого отсутствия контакта с домом, этот сладковато—древесный запах снова незаметно овладел моим сознанием, опьянив одним единственным желанием – знания. Хотелось только одного – много читать, искать ответы на свои накопившиеся вопросы и погрузиться в манящий внутренний мир иной реальности, дабы раскрыть измучившую меня, замкнутую на бесконечность тайну о сыне Илария.

Но – в начале дело. Тем более что в Охре оно у меня последнее. Открываю золотую карту памяти от господина Марка Маркса, и в воздухе зависают светящиеся имена файлов. Они плавают прямо перед моим лицом, меняясь местами и зазывно мерцая. Я уже вижу "Устав сотрудника секретного управления" и собираюсь его коснуться, но мне под руку подплывает и мягко подталкивает другой файл – по логике тот, который создавался последним. И особенно смущает меня его название: "Вероника". Сердце аж подпрыгнуло от такого поворота. Вот так Маркс! На кого же он работает, если учесть, что при моем появлении выключил всю обязательную прослушку? Вероника, значит? Вот это да! Неужели ему действительно известно о моей новой жизни? Неужели я у него на крючке?

Осторожно трогаю настырно мигающий файл, и передо мной разворачивается краткий документ всего в пару абзацев. Я до сих пор не решаюсь описывать его дословное содержание. Пусть мне лучше не поверят, но если вкратце, то это взаимовыгодное предложение, которое в моей непростой ситуации вполне тянет на ультиматум. Маркс обещал отправить меня на постоянное место жительства туда, куда только я пожелаю при одном условии. Необходимо кое-что сделать. Для него. В абсолютной секретности. Содержание же самой просьбы вызвало во мне теплое и ожидаемое чувство дежавю, а затем смех. О, да, Маркс! Конечно же, я пойду на это! Потому что все остальное уже просто не имеет смысла. Слишком сильно хотелось домой – в свои теперь пятидесятые годы двадцатого века. И гори все синим пламенем. Какая разница – кто заказчик? Просьба их из века в век неизменна! И это действительно смешно!

Однако у меня есть еще несколько дней, великодушно выделенных завтрашним консилиумом во главе с Марксом, который ясно дал понять, что о моей новой жизни ему известно все, вплоть до имен, и мое сопротивление может сильно навредить не только мне. А значит он в курсе моей тайной миссии, что меня совсем не радует.

Весь консилиум был сплошной показухой и формальностью, потому что другого ответа от меня он видимо и не ждал. Зато даровал пропуск во все архивы, лаборатории, библиотеки, ко всем самым засекреченным базам данных Охры и Геотии. Даже и не знаю, как удалось ему последнее. Силюсь лишь предполагать. Но меня это уже не остановит. Разгадки хотелось жадно, ключ у меня в руках, а значит… понеслось!

Однако приношу свои извинения за столь длинную прелюдию к совершенно краткому, но изумительному результату поиска информации о человеке, истинное лицо которого давно уже просится к разоблачению. Ну, хотя бы к попыткам.

Я уже несколько дней пытаюсь разузнать хоть что-то о Семене Рубинчике, находя массу интересного. Он популярен под любым псевдонимом. И все его имена и легенды привели меня к выводу о том, что операция вокруг семейства Илария Бурмистрова носила секретное название "Миша". Не "Иларий", не "мальчик", не какой-нибудь бред типа "святое семейство" или "наследник", а именно "Миша". Позвольте, а как же ребенок из Охры?

Читаю архив дальше и воровливо озираюсь по сторонам – не может быть в разделе по геотам столько откровенной информации. Уж не ошиблись ли архивисты, подсунув мне запрещенное досье? Пытаюсь поверить своим глазам и жадно запоминаю последние данные об изучаемом субъекте. И, исходя из этих данных, ныне Семен Рубинчик имеет другое имя – Александр Никитич Заворотнюк. И больше он не еврей, он донской казак, введенный в новую операцию, которая на этот раз имеет совершенно тупиковое название – "Лилия садовая". А еще большую странность придает ей то, что она напрямую связана с предыдущим "Мишей".

Итак, лик Загорских-Бурмистровых меняется и становится все более туманным, если не сказать пугающим. Чем дальше в лес, тем больше дров. И как же в дремучей этой чаще мне отыскать ребенка?

Глава 18. Как прожить до ста пятидесяти лет Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 3 (paraphrasis)

Это могло показаться странным, но Иларий очень скоро оправился от потери жены. Погибших детей золовки ему куда как жальче. И не давало успокоиться то, что останки их увезли в Псков за какой-то надобностью, да так и не возвратили. Через неделю он переступил через свой характер и отправился-таки к теще с целью выяснить, почему не вернули тела. В ответ получил столько обвинений в свой адрес, что о визите пожалел. Мишу, по крайней мере, забирать у него не собирались и это уже радовало.

Косая на один глаз теща, Зинаида Матвеевна, что-то непрерывно жевала, объясняя Иларию всю соль его дурного характера, и ото рта ее сильно пахло лавровым листом. Мысли об этом не давали Иларию внимательно слушать тяжкие ее обвинения и, в конце концов, махнув в душе на все рукой, тещу он оставил.

– Ну, коли привезут Настю – хоронить, Петр, сам будешь! – крикнула она ему в след. – Мне и так хлопот хватает. Терёха, неизвестно, сколько в больнице еще пробудет!

По пути домой Иларий зашел к председателю сельского комитета Владимиру Петровичу Кузнецу, так как обещал тому редкую уже к тому времени книгу о том, как прожить до ста пятидесяти лет. Книга французская, перевод неплохой, много иллюстраций и рецептов о сохранении здоровья и молодости. Книгу Иларию привез блондин. Где раздобыл – не объяснил. Но все равно удивил. Неужто он считал этот жест и просьбу какого-то председателя важными?

И вот именно теперь книга оказалась неплохим поводом для Илария расспросить председателя, как человека более-менее грамотного и серьезного, о покойном Семене. Кто, откуда, чем конкретно занимался в деревне?

Председатель встретил гостя у калитки и хмуро покосился на тянущиеся с запада тучи.

– Будет дождь, похоже, – недовольно пробурчал он и нехотя пригласил Илария в дом.

– Я вам книгу принес. Удалось достать.

– Да вижу я, вижу. – Кузнец наконец-то улыбнулся и с неожиданной, почти детской радостью на лице, взял протянутую ему книгу в зеленом переплете. – Ну, спасибо, уважаемый! Угодил! Вот уж почитаю с удовольствием! Да ты садись, не робей! Я тебя сейчас чаем угощу. Или может покрепче чего? Выходной сегодня, как-никак.

– Благодарствую, чая будет достаточно!

– Ну чаю, так чаю!

Председатель тут же налил чаю в большие, пожелтевшие от времени чашки. Видимо самовар нагрел недавно. На столе стояла тарелка с баранками и малиновое варенье.

Иларий зачерпнул ложечкой из вазочки и положил варенье в чашку с чаем.

– Сами варенье варили?

– А я все сам делаю. Я же один. Как и ты теперь. Хозяйки нет у меня. А ты бы в гости почаще заходил. Что мы – не найдем, о чем поговорить? А то ты ведь чураешься меня, Петр Алексеич. Или я не прав?

Кузнец с прищуром посмотрел на Илария и помокал в чай разломленную баранку.

– Да вы не мудрствуйте много, Владимир Петрович. Я по жизни такой. Я в общении сильно не нуждаюсь.

– Ну, ясно, – рассмеялся председатель. – А то я уж подумал, что антипатию ко мне какую имеешь.

– Да нет, ну что вы… Поговорить я всегда рад, с любым интересным человеком. Темы для общения у меня найдутся. Сейчас же, сами понимаете, радоваться мне пока сложно, да и не к месту. Жену недавно потерял. Мишенька без матери теперь остался. – Иларий оглядел скромный, но уютный домик председателя. – А хорошо у вас. Уютно все и по-хозяйски. Никак сами все мастерите?

– Сам, – с гордостью в голосе согласился Кузнец и обернулся на виднеющуюся из-за цветастой ширмы деревянную кровать с резной спинкой. – Вот кровать собственноручно выточил, выстругал и сколотил. Вот шкаф — тоже моя работа. Да и стол этот и стул под тобой. Люблю я плотничать.

– Хорошо это. Дело хлебное. А я знаете, что спросить у вас хотел? О погибшем в пожаре Семене Рубинчике ничего не знаете?

– Это который с женой твоей любодействовал? – Владимир Петрович хрустнул кусочком сахара и внимательно посмотрел на гостя. – А что тебе о нем интересно?

– А вы много знаете? Он, например, из милиции?

– Он из милиции. Из Тоболенца. Но он тот еще жук! – Председатель погрозил вазочке с вареньем пальцем и вылез из-за стола. Сильно прихрамывая на правую ногу, он доковылял до большого барского сундука, искусно обитого орнаментом, как показалось Иларию, серебряным. Хороший такой сундук, непростой. Удивительно, что при нынешней, жадной до чужого богатства власти, сундук этот у него сохранился. Кузнец наотмашь распахнул крышку и порылся в глубоком нутре. – Есть у меня на него компроматик... Прямо как для тебя берег. Хотя… Он свое уже все получил. Ну все же… Коли уж ты спрашиваешь, вот тебе ответ. – Владимир Петрович гордо поставил перед гостем квадратную жестяную банку из-под халвы.

Иларий изобразил изумление и осторожно открыл жестянку. До носа долетел слабый, еще не выветрившийся подсолнечный запах, отдающий уже старым маслом. В коробке сиротливо лежала непонятного вида карточка, как будто половина удостоверения. Он видел нечто подобное в Охре, у Мэо и кого-то из служащих. На Илария смотрело цветное изображение вихрастого кудрявого мужчины со слегка кривым носом и цепко—пронзительным, почти гипнотизирующим взглядом черных глаз. Крупные коричневые губы не портили его цыганской смазливости. Рядом на незнакомом языке были напечатаны данные. по-видимому, данные.

В сердце у Илария троекратно кольнуло. Вот он Семен – собственной персоной, картежник из терема, темная лошадка подле Алексея Петровича Степанова, любовник его Насти, мечтавший похитить обоих его детей. "Что же за вражина ты такая?" – в сердцах подумал Иларий, вспоминая, как вполне дружественен был Семен, когда они прощались тогда – в лесу. Ну, неужто теперь, спустя несколько лет, не знал, что муж его любовницы именно он? Забыл, поди…

– Это он? – взяв карточку в руки, спросил Иларий. – Но здесь не прочесть. Не на русском написано. В чем же компромат?

– Как в чем? В том, что иностранный агент он. Неужели не понятно?

– А как он говорил? С акцентом? – спросил для достоверности Иларий, отчетливо помня неприятный, с хрипотцой, голос Рубинчика.

– Нет! Говорил он чисто! Но это ничего не значит.

– Где же вы это взяли?

– Украл. Только не сочти меня за вора! Просто когда подобное видишь – воровство не кажется грехом. Это торчало у него из нагрудного кармана, когда он пьяный спал за двором у Брагиных.

– Иностранный агент валялся пьяный на улице? Что-то я сомневаюсь…

– У тебя есть другие соображения насчет этого предмета?

Владимир Петрович глазами указал на карточку.

– Нет, – соврал Иларий, потому что ответ давно вертелся у него в голове. Кузнецу этого знать не надо, а вот Иларию не достает информации о намерениях Рубинчика.

– А вы с ним беседовали когда-нибудь?

– Конечно! – с обидой в голосе воскликнул Кузнец. – Я общался с ним каждый день. Думаешь, мусор из Тоболенца сюда только к твоей жене шастал? Не-е-ет… Сколько в Кошкино радиоточек? Не считал?

– Да признаться, нет. Но несколько, вы правы… Я как-то не задумывался.

– А я задумался, когда увидел, как Семен их устанавливает.

– Это Семен их устанавливал?

– Семен… Скажешь, что там делов-то? Радио поставил, ну настроил, ну на улицу провел, ну всякий сможет, кто более-менее в технике кумекает. Ан нет! Не каждый! Захожу как-то в сельпо, а он там, в подсобке свой очередной приемник привинчивает. Я спрашиваю у Клавы, что он там бормочет, а она говорит, что ничего не слышит. А как же можно не слышать, когда он вопросы задает, а ему из приемника отвечают. Но она-то женщина темная, ей и невдомёк, что там мужик вытворяет.

– А что спрашивал-то?

– А не по-русски! В том-то и дело! Но то были вопросы! Можешь мне поверить!

– Так он связист какой-то получается.

– А почему в магазине все это проделывал?! Я ему тогда ничего не сказал, но проследить за ним решил. И что бы ты думал? Он везде, где пристраивал очередной приемник, выходил с кем-то на связь. А в трех местах я вот что заметил… Значения не придал, конечно… Но скажу тебе. Ты человек ученый, может, знаешь что об этом… Звук был странный, когда он настраивал…

– Ну, волну, наверное, нужную ловил…

– Не то, Петр Алексеич! Другой звук. Мне аж виски сдавило, аж дурно стало и словно вытолкнуло из избы—читальни.

– Так это в избе-читальне было?

– Там-там… А когда по улице шел, у меня кровь носом пошла и во рту вкус крови появился. Что это, а? Я, Петя, человек деревенский. Но так это теперь. А прежде я человеком образованным был. И физику, и химию изучать приходилось. И причину-следствие я докумекал… Или, думаешь, не прав я?

– Вы полагаете, что этот низкочастотный звук вызвал у вас кровь носом и дурноту?

– Вот как верно ты сказал! Именно низкочастотный звук. Вот не зря я давно с тобой поговорить об этом хотел. Да все думал, что сторонишься ты меня, недолюбливаешь… Ты, этого… Ты не смотри, что я председатель, что партийный… Мы с тобой, Петр Алексеич, одной эпохи дети и нас уже не переделать. Подстраиваться приходиться. А как иначе? Иначе никак. Ты может за это и настропалился супротив меня?

– Я совсем не настропалился, Владимир Петрович. Вам это очень даже показалось. Я по натуре такой – сам по себе. А вот за информацию и доверие большое спасибо. Не давал мне покоя этот Рубинчик. Ну, теперь вы сомнения мои подтвердили.

– Неужто подтвердил? Ты, Петя, карточку эту забери. У тебя она и сохранней будет, да и на мысли интересные, может, наведет. Вот видишь, как ты сразу: низкочастотный звук… – Кузнец изумленно покачал головой и причмокнул. – Я бы никогда не додумался. А ведь это о чем говорит?

– Ну, скорее всего здесь какое-то воздействие постороннее на умы местного населения.

– Ну так к чертям собачьим эти приемники поуничтожать надо! И дело с концом! Раз это в них вся соль!

– И сколько же, по вашим подсчетам радиоточек он установил?

– Смотри не упади, – Владимир Петрович усмехнулся и подбоченился. – Сто двадцать семь!

– Сколько?! Да здесь и домов-то столько нету.

– Скажешь тоже – нету… Есть. Сто пятьдесят дворов в деревне.

– Да что вы такое говорите? Тут две улицы всего..

– А вот ты как-нибудь пройди, да посчитай. – Кузнец насупился и посерел лицом. – Ты, товарищ Петр, однако, очень меня озадачил. Прямо спать я теперь спокойно не смогу. Это ж, какое такое воздействие на нас можно производить с помощью звука? А?

Иларий неопределенно пожал плечами, понимая, насколько здесь все нечисто. И тут же все его беспокойство вернулось к оставленному у соседки Мишке, так как после такой информации страх за сына утвердился окончательно, и у Илария появились подозрения, что Рубинчик этот геотом был. А геоты, он слышал, в одиночку не работают. Ну так вот вам еще два геота: Жорж и Сергей Сергеевич. Сослуживцы Рубинчика. Натуральные же геоты.

– Мне сейчас, Владимир Петрович, надо бы дома быть. Сынишка у меня уже долго с соседкой. Переживаю я. А завтра с утра давайте и пройдем по некоторым известным вам радиоточкам. И дрянь эту попробуем ликвидировать.

Владимир Петрович помрачнел еще больше, потеребил ручку чашки, поводил взглядом по белой, крахмальной, но не очень свежей скатерти и покрасневшими, унылыми глазами вяло сказал "да".

– Что же ты будешь делать. Завтра, так завтра. Ну, уж лучше бы ты мне этого и не говорил вовсе. Я ж теперь спать не буду.

– А вы спите! Все, что могли эти приемники сделать, они уже, в любом случае сделали. Сильно хуже не будет, я думаю.

– Так может я и болеть стал оттого. Али как?

– Вы стали болеть? Ну, не знаю… А вы сами подумайте, кому и главное – зачем – воздействовать на людей? С какой целью, так сказать? Может хворь ваша тут и не при чем. – Иларий встал из-за стола и сунул карточку Семена во внутренний карман тонкого, сильно поношенного пиджака. – Пора мне! Спасибо вам за угощение и за помощь!

– Ну так завтра не обмани!

– В семь утра я у вас! Не рано?

– Очень хорошо. Меньше любопытствующих – оно и лучше.

– Но только Мишу мне с собой взять придется. Стерпит – нет, не знаю. Но с соседкой надолго боюсь оставлять. Дел у нее своих хватает. Может и не доглядеть за мальчиком.

– Ну что ж, надо, так надо… Я не против! Главное – сам приди. Я ж не знаю толком – что там и к чему.

– А что там знать? Так мы долго будем разбираться. Побить их и в огонь! Вот и все дела.

На том и попрощались. Многое прояснилось для Илария относительно не только Семена, но и тех, кто стоит за ним. А вот тут уже версий вереница. И геоты, и новая власть, да и иностранных врагов отбрасывать не стоит. А может это просто чьи-то эксперименты? Он и сам ведь этим грешен. И сам мечтает о живом добровольце-подопытном. А если Семен – сотрудник большой научной лаборатории в каком-нибудь институте, и они проводят важные для всего человечества исследования? А если это сотрудник самого Бехтерева или тайный агент Шамбалы? Иларий поймал себя на том, что в его голове полная неразбериха, просто салат какой-то из версий, домыслов и околонаучной бредятины. Хотя такая ли это все глупость, как кажется на первый взгляд? Ведь недавно и путешествия во времени казались ему вымыслом и он категорически в них не верил, потому что не понимал, как такое возможно… Теперь понимает лишь одно: рамки человеческого восприятия установлены кем-то другим. И выходить за них запрещено. Скептицизм – это ответная, защитная реакция мозга на внушенный издревле запрет.

Так что — пора выводить на чистую воду всех Кошкинских геотов. Но расположил все кто-то совсем не так, как предполагалось накануне.

Глава 19. Председателя убили Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 3 (paraphrasis)

На другой день, рано утром, когда Иларий бодро умывался во дворе, через забор его окликнула соседка и сообщила, что ночью, в доме помещика Емельянова убили председателя Кузнеца. И там уже целый сарафан милиции, и даже из Пскова.

Слова "кто убил?" были первой, абсолютно бессмысленной реакцией Илария на известие. Последнее, что он помнил, это растерянное лицо соседки и его автоматическая просьба присмотреть за Мишей. Иларий заскочил в дом, набросил на голые плечи пиджак и побежал к пресловутому помещику Емельянову. Он до конца еще не понимал, зачем это делает, но поверить в то, что Кузнеца больше нет, не получалось. Иларий надеялся, что это какая-то ошибка. Главное дело – он убит… Слишком уж очевидное совпадение. Но что он там делал – в доме помещика?

Соседка, конечно же, преувеличила. Милиционеров он не увидел совсем. Только автомобиль. И двое любопытных. Один из которых, Иван Грязев – мужичок лет сорока, со всеми всегда соглашающийся и говоривший скоро и неразборчиво – тело-то и обнаружил, когда гнал мимо дома козу в конец улицы, туда, где молодая травка погуще. Привлекла его внимание открытая дверь. Решив, что партийные затевают какое-то очередное мероприятие в такую рань, заглянул. А там такое.

– Что случилось? – обратился Иларий к одному из зевак, и, забывшись, тот быстро перекрестился.

– Кузнеца убили! – с легким удивлением ответил он и тихо добавил: – Царствие ему небесное.

– Ну, надо же… – Иларий изобразил изумление. – Кто же это его? А убили как?

Второй мужчина поправил очки и внимательно посмотрел на собеседника. Лицо его было густо—конопатым, но волосы при этом отличались темно-каштановым отливом. И что-то знакомое мелькнуло в живой мимике и этих конопушках.

– Следователь сказал, что застрелили. В голову. – Мужчина невольно перевел взгляд на голую грудь Илария под худым пиджачком. – А кто – неизвестно.

– Странный выстрел…, – вмешался в разговор видевший труп своими глазами Грязев. – Я бы сказал…

– Грязев Иван кто? – неожиданно раздался с крыльца дома зычный голос, несвоевременно прервавший созревший, наконец, монолог Ивана. Грязев тут же вытянулся, как струна.

– Я!

– Сюда подойдите! – Толстый мужчина с выпирающим тугим пузом сердито махнул Ивану рукой и передал подошедшего свидетеля молодому смуглому милиционеру. Тот быстро посадил озирающегося по сторонам Грязева в старый подлатанный "бобик" и, подняв клубы пыли, умчал в направлении города.

Странным было то, что Грязев ведь даже возразить и спросить ничего не успел. Видимо ценные его показания нужнее были в другом месте.

– Теперь не узнаем, – конопатый с сожалением посмотрел на Илария и снова перевел взгляд на его голую грудь. – Он, к слову сказать, его и обнаружил. И мог бы много интересного нам рассказать.

– А радио здесь есть? – неожиданно спросил Иларий с совершенно пресным лицом.

На это раз конопатый оглядел его с головы до ног.

– Петр Алексеич же, – заявил вдруг он. – А я гляжу-гляжу! И не признал сразу. Борода у тебя какая-то, костюмчик странный… Не припоминаешь? Да здешний я! Макар Гончаров. Опять забыл?! – Слух Илария резануло слово "опять". – Частый посетитель избы-читальни я. В прошлом, правда! Два года, как не живу в Кошкино. – Иларий присмотрелся к этому Макару, но память бродила вокруг да около, не выдавая ничего знаменательного. А может они виделись в прошлой его жизни? Лет—то немного прошло. – Что-то не ладное с тобой. Я ведь тебе все это уже говорил. В Ростове. Мы же там с тобой в последний раз зимой виделись.

– Не признал, Макар! – Иларий протянул руку. – Богатым будешь. Возмужал ты как-то. И очки не помню. А в Ростове ты как меня видеть мог? Не ошибся ли? Я там и не был никогда.

– Да что с тобой? Ты не болен ли? Я же говорю – общались мы с тобой. В булочной. – Макар засмеялся с легкой издевкой, как показалось Иларию. – Как же ты забыл?

На несколько секунд Иларий словно выпал из реальности, пытаясь сосредоточиться на этом Макаре и понять, кем он может быть. А может ему лучше не перечить? Странный какой-то. Так убедительно врет. Или это Иларий чего-то еще не знает?

– Да пошутил я, Макар! – Иларий изобразил улыбку. – Я тоже тебя узнал. И как теперь твои дела?

– Отец мой помер месяц назад. Да ты знаешь, наверное. Я вот матушке и сестре деньжат привез. Если сестра в этом году замуж не выйдет, заберу ее к себе – в Петроград. Пусть к партийной работе приобщается. Ну а ты-то здесь как?! В гостях небось? Ты же вроде в Ростове насовсем обосновался.

– А я по делу. Скоро обратно.

– Я в Ростове осенью опять буду. По профсоюзным делам. Зайду к тебе в архив. Ты там еще служишь?

Иларий ощущал, как распадается его сознание. Что за мистика? А может это новая ловушка?

– В архиве-то? Служу! Заходи! – радостно ответил он первое, что сорвалось с языка.

– Понятно… Ну хорошо. – По лицу Макара Иларий понял, что тот почувствовал себя навязчивым, а потому сам решил сменить тему.

– Однако есть ли здесь радио, Макар? — повторил он свой вопрос.

– Есть. А разве ты здесь не бывал ни разу? Напрасно. Я бы тебе посоветовал вступить в партию. Ну ничего, вот приеду в Ростов – приобщу тебя к нашей организации. Вот супруга твоя, говорят, правильно понимала нынешние перемены. Кстати, прими мои соболезнования. Невосполнимое горе…

– Да, горе… И ты прими мои. Отец твой работящим человеком был. Всю жизнь спины не разгибал. – Иларий всмотрелся в приоткрытую дверь, пытаясь понять, чем заняты мелькающие там фигуры. – А ты не видел – тело председателя еще не выносили?

– Да нет… Машину ждут. Везти в морг не на чем.

В это время двери распахнулись, и из дома выкатился тот самый пузатый и губастый следователь, который отправил Грязева в неизвестном направлении. Под мышкой он держал желтую папку, которая бросалась в глаза так же, как и красная, ни подо что не подходящая рубаха, поверх которой был туго натянут вязаный жилет с сине—голубыми ромбиками.

– Товарищ милиционер! – тут же поспешив ему навстречу, воскликнул Иларий.

– Следователь! – горделиво поправил его тот и переложил папку под другую руку.

– Простите… Товарищ следователь. Что же это такое происходит? Главу селькома убили, а от нас это скрывают.

– Почему скрывают? Никто не скрывает! Тело обнаружено недавно. Но существует тайна следствия. А это дело другое. Сугубо профессиональное.

– И как же нам быть? Кого винить в смерти односельчанина? Может поискать убийцу в своей среде? Вы только намекните.

– Поискать?! В своей среде?! – Следователь смешно пошлепал пухлыми губами. – Ну искать, допустим, мы будем!

– А найдете? – Иларий сам чувствовал, что заигрался, но остановиться уже не мог.

– Да что вы, в самом деле?! – Следователь насмешливо посмотрел на Илария. – Какие-то вопросы задаете… странные. Дайте нам спокойно сделать свое дело. Отойдите вообще отсюда и не мешайте! Найдем убийцу – тогда и узнаете все!

– Ну а за что же убили такого душевного человека? – не унимался Иларий.

– Душевного?! – Идеально круглый живот следователя мелко затрясся, а губы насмешливо открыли неровные желтоватые зубы. – Не смешите меня! Отойдите отсюда, говорю я вам!

– Ну а увидеть-то его можно?

Печаль Илария была настолько искренней, что следователь насторожился.

– Нет! Нет! И еще раз нет! – яростно закричал он, открыл дверцу автомобиля и изо всех сил шлепнул желтой, как лимон, папкой о сиденье. – Туда вообще вход за-пре-щен! Вы меня поняли?!

– Понятно, конечно… Простите. Мы ведь как лучше хотели.

Иларий мельком покосился на приоткрытую дверь. Возня оттуда доносилась весьма активная, что, вкупе с явной нервозностью следователя, говорило о неординарности происходящего. И он просто обязан увидеть истинную картину хоть одним глазком. Ведь и Грязева как вовремя увезли. Хотя нет – не совсем. Сразу-то допросить не догадались. Он ведь здесь уже давно мог проговориться о виденном. Что, возможно и сделал, как любой нормальный человек.

– Слушай, Макар, – Иларий заговорщицки заговорил с Гончаровым. – А Грязев-то что рассказывал? Ну, что он там видел?

– А тебе зачем? – Макар так хитро усмехнулся, что Иларий тут же пожалел о заданном вопросе. Что-то неладное было с этим парнем. Не свой он, что ли?

– Так интересно! – Иларий старательно изобразил обычное любопытство. Но тут же сообразил, что вернее было бы именно рискнуть и вызвать в свой адрес подозрения. Только так можно будет понять, что из себя представляет этот Макар. – Послушай-ка, Макар, а ты не мог бы попробовать отвлечь вон того следователя и увести его подальше от дома?

– Я попробую, – тут же согласился Гончаров, даже не узнав причину такой просьбы, и в итоге окончательно запутал Илария.

Он запросто, слегка вразвалочку направился к закурившему в сторонке толстяку,действительно заинтересовав его какой-то неслышной никому беседой. Не прошло и минуты, как они оба ушли в сторону открывающегося сельпо. Видимо не с той стороны стоило искать подход к этому колобку.

Долго мешкать Иларий не стал и тут же ринулся в дом помещика Емельянова. Присутствие его продлилось там лишь несколько секунд, но их вполне хватило, чтобы увидеть все. Возможно, первоначальная картина уже нарушена, но и то, что попало в поле его зрения, оказалось более чем красноречиво.

Посреди первой, почти пустой комнаты, весь интерьер которой обычно составляли скамейка, ведро с водой и кружка, на стуле сидел мертвый Владимир Петрович Кузнец. Он был привязан к спинке стула крест-накрест, а из ушей, рта и носа его текла кровь. Вернее, уже застывшие струйки крови. А вот с глазами председателя произошло что-то воистину ужасное. Они словно вылезли из глазниц, но не до конца. Могло показаться, что вместо глаз в глазные впадины вставлены маленькие окровавленные лампочки.

На полу следующей комнаты валялись мелкие детали и осколки чего-то, разлетевшегося вдребезги. Среди них сильно выделялась и одна знакомая вещица – ручка от радио.

В остальном можно уже не сомневаться. Кузнец попытался сделать то, что и намеревался накануне – уничтожить все подозрительные приемники.

Два человека в гражданском тут же вытолкали Илария наружу. Но из другой комнаты до слуха его донеслись голоса. А значит, там находился еще кто-то. Он даже уловил обрывки их разговора.

– Черт знает, что такое! – возмутился густой бас.

– Да отвяжите вы его уже от этого стула! – нервно скомандовал более высокий голос.

Дверь за Иларием с грохотом захлопнулась. Но увидел он достаточно. Подозрения его насчет низкочастотных волн подтвердились. Не удержался Владимир Петрович. Совершенно необдуманно все сделал. Но Илария от беды увел.

Дверь снова распахнулась, и из дома выбежал средних лет мужчина с правильным и каким-то плоским лицом. Его серый вельветовый костюм не давал информации насчет принадлежности к каким-либо структурам. Следом совершенно не спеша и даже вразвалочку, вышел мужчина помоложе: высокий, широкий в плечах, со светлым ежиком волос и в милицейской форме. Он лениво спустился со ступенек дома, но дальше не пошел.

– Попробую позвонить! – нервно крикнул на ходу плосколицый. – Осколки собрать все до единого! – Украдкой он бросил взгляд на стоящего в сторонке Илария. – И никаких посторонних! Сейчас проснутся и поползут сюда, как тараканы! Огородить дом полностью! Чтобы ни один не просочился!

– Будет сделано, товарищ Рыбкин! – пробасил милиционер и кивком головы указал Иларию убираться отсюда.

Но в это время Иларий заприметил возвращающегося Макара и покатившегося за товарищем Рыбкиным толстогубого следователя.

"И где это, интересно, они намереваются отыскать телефон?" – подумал он и скорбно поморщился. Все это его изрядно утомило, к тому же оставаться здесь после такого убийства небезопасно. Иларий нырнул за угол дома, отгородившись от обзора Макара зарослями можжевельника, и изо всех ног пустился к переулку. Это более короткий путь к его дому. Что подумает о нем Макар – было уже все равно. Ему сейчас не до него. Ну а если он из этих… то так тому и быть. Чертовски надоело прятаться ото всех и превращать свою жизнь в тюрьму.

"Значит, убили!" – пульсировало у него в голове. – "Ну оно и понятно! Только зачем же так? Ну застрелили бы, зарезали, в конце концов, отравили! Но что же такое они с ним сотворили?! И кто?! Кто?! Кто?! Здесь, в Кошкино, кто способен на подобное?! Неужели же наш разговор слышали? А если Кузнец сам из них? Если на чистую воду меня выводил? И убили его, чтобы я туда не лез… А может все дело в новой власти? Господи, хоть бы кто-нибудь пришел". – Иларий остановился почти у самого своего дома, и на лице его отразилась вся плачевность нового мироощущения. – "А ведь что бы там ни было, а в смерти Кузнеца виноват я. И вообще я во многом виноват. Одно мое присутствие в этой деревне опасно для жизни ее обитателей".

– Ну что, Петя? – заприметив его, сердито крикнула с порога соседка. – Чего так долго? У меня худоба еще не вся кормленая, а я тут как на имянинах рассиживаю.

– Прости, Николавна! Задержался. Там беда такая!

Услышав слово "беда", соседка сразу как подобрела вроде и про хозяйство свое молниеносно позабыла.

– Убили-таки?! – Николавна всплеснула руками и присела на порог, подметая своей вишнёвой крапчатой юбкой пыльный двор. – Не наврали, значит.

– Убили. Застрелили видать. А Миша спит еще?

– Спит. Да буди его уже, а то днем он у тебя не уснет. А кто убил-то? Не говорят?

– Ну… Расследовать пока будут.

– Аааа… А за что убили? За деньги, поди?

– Да кто ж знает…

– Вот и я не пойму. Ежели бы хоть дома, то можно на воров подумать. Кузнец, он скаредный был, царство ему небесное! Накопил, поди, полный сундук добра.

– А ты почем знаешь, Николавна, что сундук у него имеется?

– Та, – Николавна важно махнула рукой, – знаю. Бывала.

– Ну, нас его добро не касается.

– Ну да, ну да… Ну пойду я. Я там тебе тесто поставила, пока сидела. Напечешь себе пирогов с чем-нибудь.

– Спасибо, Николавна, – растерянно пробубнил Иларий. – Только когда ж мне печь? Да ведь и не с чем…

– Ну блинов напеки. Блины знатные выйдут. Тесто хорошо пошло.

– Так и масла у меня нет. Забери ты это тесто себе! Ну куда его мне?

– Ну ладно, уговорил. Заберу потом, попозжа. Бывай, Петруша! Недосуг мне с тобой рассиживаться. Пойду, Митьке расскажу, что Кузнеца убили.

Миша сладко сопел в крепком утреннем сне. На печи, в кадке, как живое, важно дулось тесто, а в душе у Илария тоскливо выли собаки. Тяжко сдавило сердце, не хорошо. Столько смертей сразу, в которых он себя винил. Ведь если пожар произошел из-за ссоры Семена и Насти, то так ведь ссора эта из-за него – Илария. Ребенка его ему надо было… Как же это так? Ну, Оха, допустим, это Охра. И не знай Семен этого, пропустил бы Настину болтовню мимо ушей. А значит он геот. Ну а кто же еще?

"Стоп" – вспыхнули в голове у Илария слова Терентия. – "А что там Терентий про светловолосого типа у дома твердил? Надо бы расспросить его… Светловолосый тип, странно одетый. Странно одетый…" – Иларий налил себе холодного чая и, посолив ломоть черного хлеба, неожиданно почувствовал приступ голода. Он жадно откусил большой кусок, и запил несладким чаем. Этот скудный завтрак показался ему невероятно вкусным. – "Что-то я еще хотел… Что-то меня напугало… Что же? О чем это я? Ах, да! Ростов! Что за ересь нес этот туманный Макар? Как он мог меня видеть там, где я никогда не был? А ведь там живет моя сестра. Но я и не бывал у нее ни разу. Зачем он наврал? А зачем я подыграл? Что он теперь подумает? И ведь как убедительно говорил". – Иларий пытался прокрутить в голове все события по порядку. – "Неужто на меня снова вышли те, кто охотится за моим сыном?"

Ему казалось, что и тот светловолосый на пожаре, и сегодняшний Макар, и убийцы Кузнеца, и марафетчики, и, конечно же, Семен Рубинчик – все они окружили его жизнь с одной целью – похитить его сына. Или убить его. Но какого из них? Знают ли они, что тот, кто им нужен – спрятан в Охре? Семен должен был понять это из рассказа Насти. Но тогда почему подбирался к Мише? Может, что проверить хотел? Вот и тела не возвращают, наверное, по той же причине – проверяют Настю, как его предполагаемую первую и единственную жену. Возможно, заблуждаются, решив, что тот самый сын, который так чем-то опасен – это Миша. Оттого и разговоры Рубинчик подобные вел. И не Настя ему нужна была, а ребенок их.

И чем дольше не возвращали тела погибших, тем больше уверенности у Илария появлялось в том, что что-то здесь не так.

Рассказчик из меня не очень. Пишу по памяти. Но думаю, ощущения эти появились у Бурмистрова оттого, что сплелись почти воедино две разные, на первый взгляд, темы. Тема таинственного ребенка и тема политическая. И убийство Кузнеца – политика специфическая, грязная. Ну, впрочем, как и всегда. Политические методы порой и любопытны, и пугающи для неподготовленных умов.

Манипулирование сознанием – вещь древняя как мир, несмотря на неизвестность и новизну понятия. По всем делам, связанным с манипуляциями, психологией, гипнозом, с новыми разработками в области овладения сознанием и поведенческим стимулированием, во всех базах Охры всегда проходит красной чертой одно успевшее намозолить мне глаза имя – Тиберий Боровский. Это тот самый человек в вельветовом костюме, по описаниям Илария Афанасьевича – товарищ Рыбкин. Главный затейник в работе с новым массовым сознанием.

Боровский с детства увлекался физикой и механикой, а в четырнадцать лет тайком изучил искусство гипноза, успешно и без разбора применяя его на всех подряд. Страшная личность, скажу я вам. Кто когда-либо встречал его в своей жизни – ищите хорошего гипнотизера. Ибо нет гарантии, что вы по сей день не находитесь под влиянием воли Тиберия и вся ваша жизнь – результат собственных намерений, а не посторонних.

Обладая подобными талантами, Тиберий конечно же питал и незаурядные надежды, но на пути к своим мечтам ему не пришлось и палец о палец ударить. Личностей такого сорта тайное руководство вычисляет сразу, потому что поиски подобных талантов не прекращаются никогда и охватывают весь мир.

Но теперь по сути. Какое же отношение низкочастотные волны и полуторасотенный арсенал советских приемников имеют к Иларию Бурмистрову и его сыну? Самое прямое!

Ведь золотом по небу выводится чистая идея коммунизма. Вот читаю и мне отчего-то не по душе этот термин. На мой взгляд, он неверен, звучит воинствующе и всегда будет антипатичен в силу тяжелых и отрицательных социо-стимуляторов, сопровождавших его появление.

Хотя идея коммунизма — идея чистого общества — прекрасна и дошла до нас эхом первых человеческих цивилизаций. Теперь же человечество деградирует и как бы не горели благородством намерений отдельные религиозные и общественные деятели, собирая вокруг себя такие же пылкие сердца, эпоху ту не вернуть.

Общество не созрело? Отнюдь… Оно сгнило. И будет гнить дальше. Пока болезненна для человека идея индивидуальности, истинного счастья общество не познает. И дело не в общем имуществе и личностно-материальном равенстве. Проблема в самом факте наличия этих понятий.

У первого, подлинного человечества их не было априори. А провозглашение идеи равенства по ценности своей равно ее же отрицанию. Две стороны одной медали – признака исчезающего человека.

И будьте вы хоть тысячу раз гениальными личностями – мне все равно. Моя чистота, как и ваша многократно утеряна еще до нашего рождения.

Сын Илария признан в Охре светочем будущей счастливой жизни человечества. Отряды же строителей новой эпохи полны нечестивых, полны геотов. Их версия светлого пути добывается методом, свойственным нынешнему человечеству – методом кнута и пряника. Это колыбель паразитизма и разделения на слепо осязающих чистоту и грубо ее имитирующих. Вдумайтесь только, из кого строится наше общество… Слепо осязающие и получающие смутно желаемое от грубо и фальшиво имитирующих. Общество лжи и фальши. Слепые, бредущие за тягучей мелодией собственной лжи. Толпа, ходящая по кругу.

Старое смыто кровью, новое строится кровью и будет удерживаться манипуляцией и подменой. Но кого винить в происходящем? Ведь не будь мы такими же, как они, у них не было бы против нас ни единого метода.

Наличие способов подчинения общества – тоже признак его глубокого гниения. Но человеку в вельветовом костюме все равно и он протягивает свои бесконечные радиощупальца к брошенному в бездну иллюзии рассказу об избранном мальчике – возможному источнику молниеносной победы той самой идеи равенства и братства.

Глава 20. Руфь

Новая моя работа с легкой руки господина Маркса совершалась как по маслу – легко и вкусно. Цель оправдывала все. Дом, дом, дом… Как туда хотелось! Поскорей бы! Но пользуясь моим горячим стремлением к новой жизни, главный решил, кажется, надо мной поиздеваться, оторвав от архивов и бросив на новое задание. Но мне ли перечить? Пока я сотрудник Охры, работа остается работой, тем более, что задание это касалось Илария. Но Маркс – он же не простой, а потому и задание это, скорее всего, не с бухты-барахты. В связи с чем привожу очередную интерпретацию дневника Илария. Это то самое мое задание, но в его изложении, под его углом зрения. Трогательно, правдиво, печально. Но теперь я могу сказать с полной уверенностью – дневники Илария не лгут. Все описано им как под копирку. Все именно так и было.

Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

После череды смертей жизнь нашего героя, вопреки тоске и дурным мыслям, вошла в привычное русло и работа в новом помещении стала приятной отдушиной. Бурмистров спускался туда в любые свободные часы и его никто не мог побеспокоить. Мишенька возился с кучей игрушек на старом матрасе, а в рабочее время он забирал его с собой в избу-читальню. Варил ему тыквенную кашу на жидковатом молоке и доедал вялую прошлогоднюю картошку. Изредка в сельпо доставалась ржавая селедка и подплесневевшее сливочное масло. Николаевна по какой-то ей одной известной причине раз в неделю приносила им три яйца и луковицу. Это стало уже ритуалом. Так они и жили. Хлеб, сахар и чай в последний год имелись в деревне всегда. А многого им и не надо. Лучшее Иларий всегда отдавал Мише, как строящемуся по крупицам организму. Он, как новоиспеченный генетик, знал теперь не понаслышке, из каких составляющих разрастается здоровая биологическая ткань.

Миша иногда плакал, выходил за двор или смотрел с тоской в окно, но всегда при этом звал маму. Связь с материнским организмом, наверное, не прерывается никогда. А у такого малыша тем более. Она была еще очень сильна. Ребенок нуждался в тепле материнского тела, в женском голосе и психологическом ощущении защиты. Отцовское тепло и голос этого не заменяют, к сожалению. Такова природа. И как бы ни был Иларий ласков с сыном, как бы тщательно не заботился о нем, чего-то Мишке все же не хватало. И он рыдал так горестно, что Иларий не выдерживал и тайно плакал вместе с ним. Словно хотел забрать себе всю его невысказанную боль.

По деревне поползли скупые слухи, что не только в доме помещика Емельянова разбили радио, но и в медпункте, и в маленькой новой школе. Отличная пища для навязчивых и ненужных размышлений, от которых Иларию пришлось отмахиваться, как от назойливых мух. И потому, чтобы на время отвлечься и переключиться на что-то менее сложное, собрался он субботним теплым днем посадить картошку. Да тут и навестил его блондин.

– Как работа? – осторожно спросил он, озираясь по сторонам.

– Частицы передают импульсы от тела к телу, – спешно, словно в чем оправдываясь, отчитался Иларий. – Но если бы я мог знать, какую информацию они несут…

– Завтра придут за мальчиком! – неожиданно заявил блондин и жестко стегнул Илария карими своими глазами. Не чувствуя земли под ногами, тот присел на сваленные у межи доски.

– Кто?

– Марафетчики из Тоболенца.

– Значит, я прав…

– Прав, – тут же ответил блондин и присел рядом. – Не сопротивляйся. Они будут клонить к тому, чтобы бабке его отдать. Но это ложь. Они Настю проверили уже. Проверят и мальчика. Будь спокоен. Они его тебе сразу же вернут.

– Но кто они?

– Шавки геотов.

– Геотов?

– Через месяц поедешь в Калужскую волость, в Оптину Пустынь. Мишу возьмешь с собой. Там тебя ждет кое-что важное. Готовься к потрясению.

Иларий невольно вздрогнул и с тревогой посмотрел на блондина.

– Опять?

– Меньше слов, – оборвал его гость и ушел в отремонтированный и обшитый рубероидом сарай.

– Кого же мне там надо – в Оптиной Пустыне? – машинально прошептал ему вслед Иларий.

Жорж и Сергей Сергеевич, как и было сказано, явились к нему домой сами. Сказали, что нужно собрать вещи ребенка и отвести его к бабке. Что теперь он будет жить там. Таково решение суда.

– Какого же это интересно суда? – сурово поинтересовался Иларий и получил бумажку с гербом и печатью, содержавшую заключение о его, Илария, неспособности к воспитанию ребенка. Суд решил, что кормилец из него никудышный по состоянию здоровья. – Но я здоров…

– Сифилисом страдали? – с каверзной улыбочкой поинтересовался Сергей Сергеевич.

– Было дело… Правда откуда – так и не понял. У меня ведь кроме супруги никого не было.

– Факт налицо! – резко выкрикнул Сергей Сергеевич и попросил поторопиться.

– А ведь вас я видел накануне пожара в своем дворе! – не выдержал Иларий, гневно обратившись к нему. – И что вы делали там, позвольте узнать?!

На лице Сергея Сергеевича отразилось полное недоумение, и взялся откуда-то внимательный, совершенно другой, нежели секунду назад, взгляд.

– Я не мог здесь быть, – спокойно ответил он. – Ошиблись, гражданин!

Не ускользнула от внимания Илария неуверенность в словах милиционера. И ложь его выглядела правдоподобно. Но то был он. Без сомнений!

"Ведь видел же тогда меня" – подумал Иларий. – "Зачем врет?"

Однако продолжать этот разговор больше не хотелось, а потому Иларий сделал все, как они просили, веря в сердце обещанию своего друга, но все же сомневаясь в том, что ребенка ему вернут. Раз уж и суд приплели…

Дрожащими руками он одел мальчика и взял на руки.

– Я сам его отнесу. Незачем это чужим людям делать.

– Ну что ж… – брезгливо промямлил Жорж, – сам так сам…

Он сплюнул на землю и недовольно открыл перед Иларием калитку.

– Старуха с маразмом, – предупредил Илария Сергей Сергеевич, когда они подходили к её дому. Словно открытие для него сделал. – Но это ничего не значит. Бумагу вы видели.

– Что ж вы больной женщине ребенка отдаете-то? – с укором посмотрев на него, спросил Иларий. – И не совестно вам мальчика в который раз страдать заставлять?

– Мы таких страдальцев насмотрелись! – недовольно заметил Жорж. – Все они страдальцами прикидываются.

– Он мал еще. Прикидываться не умеет! – гневно бросил Иларий и постучал в дверь тещиного дома.

Зинаида Матвеевна, как он и ожидал, взять к себе Мишу не очень-то и хотела. Вернее сказать, не хотела вовсе.

– И за что мне это наказание на старости лет?! Куда мне с ними нянчиться?! Этого из дома выгнать не могу, – она кивнула на сидящего во дворе Терентия, руки которого все еще были перевязаны. – Внуков впихнули и этого сюда же! У меня коза одна тока и осталася! И та старая! Я чем их всех кормить буду?!

– Выздоровеет ваш Терентий и поедет работать! – громко крикнул Сергей Сергеевич.

– Само собой, мамаша! – пробурчал явно подвыпивший зять, как-то с опаской покосившись на Илария. Видно помнил еще сочиненную на него при допросе клевету. А может и не было ничего? Может, они сами все придумали? Чтобы Мишу у него забрать.

– Отдавайте мальчика и уходите! – цинично приказал Жорж и, взяв себя в руки, Иларий сдержанно отдал Мишу бабке, тут же повернулся и, не оглядываясь, пошел со двора. Он слышал, как ревел Мишка, как материлась теща, и тихо переговаривались меж собой марафетчики.

Пил Иларий редко. По большим праздникам. Но в этот раз, придя домой, спешно опрокинул две рюмки водки, закусив присоленной долькой порезанного на столе лука. Собирались с Мишей щей сварить. теперь-то что уже… теперь-то не до них… Мысль о том, что у сына в чужом почти дому сердце разрывается от страха, мучила Илария больше всего. И он долго и тяжело плакал в кулак – не то от лука, не то от душевной боли.

Но опасения его оказались напрасны. Не обманул блондин. Сына вернули ему на другой же день, сильно этим удивив. Как быстро они его проверили. И что же у них там за методы такие? Неужто они из тех же мест, что и его покровители?

А вечером явился Терентий – попрощаться. Сказал, что спасу нет ему от тещи. Поедет в Псков – искать работу. Дай бог обустроится, да и детей заберёт. Жалко ему их с тещей оставлять. Заботится она о них плохо. Дочки обе в нее пошли непутевостью. Сильно Терентий сдал, в глаза бросалось полное отсутствие в нем жизни. Подумалось Иларию, что последние дни он доживает. Тот же продолжал неустанно повторять, что крутился подле дома приметный тип, и он его отлично запомнил и коли встретит – душу из него вытрясет! Но на все расспросы Илария описать этого незнакомца поподробнее, твердил все одно: русый, высокий, крепкий, одет не по нашему.

Иларий дал ему немного денег, кусок старого сала, да буханку черного, так как тот шел совсем пустой. Все же, какая-никакая, а родня. Да и жалко его, человек он незлобивый. Потому о клевете той Иларий расспрашивать не стал и дал себе слово забыть обиду и подозрения раз и навсегда. Потому как нет в этом никакого толку. Жить только мешают.

А через месяц явилась новая, незнакомая ему женщина и дала наказ ехать с ней в Оптину Пустынь. Сказала, что там его ждут и встретят. Когда Иларий спросил, как ему лучше добираться, она лишь улыбнулась и попросила собрать ребенка. После всех сборов они спустились в его подпольную лабораторию, где стоял спертый запах реактивов и спирта. Гостья поправила находящийся у нее в ухе серебристый округлый предмет, и он загорелся желтой точечкой. Она протараторила что-то на неизвестном языке, и свет сменился на фиолетовый.

– Ту-ту? – удивленно спросил Мишка, глядя на начавшие неожиданное движение вниз шероховатые плиты пола.

Четыре плиты неведомым образом опустились в темную глубину, которая через пару мгновений осветилась ярким белым светом.

– Прошу! – улыбнулась гостья, указав на образовавшийся в полу лаз.

Иларий осторожно заглянул в квадратное, издающее мягкий шум отверстие и отпрянул. Женщина смотрела на него вопросительно. Вниз вела матово блистающая серебристая лестница.

– Это зачем это? – растерянно спросил он, пожав плечами.

– Так быстрее! – ответила она и терпеливо указала на лаз рукой.

Иларий неуверенно опустился на несколько ступеней и подозвал Мишу. Взяв его на руки, он осторожно, опасливо озираясь по сторонам, спустился в самый низ. Гостья шла следом. Когда он поднял голову, лаз уже был закрыт, а перед ними открылся большой зал с колоннами и гигантским рисунком в центре черного, зеркально бликующего пола.

Мишка захныкал и обернулся на женщину. Она протянула ему конфету в блестящей обертке, и он тут же успокоился, занявшись ее развертыванием.

Иларий пытался разглядеть рисунок на полу, но тщетно. Было только видно что-то разноцветное.

– И куда же дальше? – удивленно спросил он и гостья снова указала путь рукой.

– Лестница вниз, – добавила она и Иларий всмотрелся. В темноту серпантином поблескивала еще одна лестница. И конца ее видно не было. – Нам недалеко.

Они двинулись вниз, пройдя пять этажей. На одном этаже играла тихая спокойная музыка, на другом пришлось столкнуться со странного вида мужчиной. На лбу его выпирали некрасивые костяные наросты. Как отрезанные рога. Лицо было красновато, а руки какие-то очень уж маленькие для его роста и возраста.

– Кто? – строго спросил рогатый, глядя на Илария болотного цвета глазами.

– Новый сотрудник. Вербую, – ответила женщина.

– А это? – рогатый недовольно и как-то болезненно кивнул на мальчика.

– Подопытный! – холодно пояснила она, и рогатый чем-то щелкнул перед их лицами, больно ударив в глаза ослепительным светом. После чего обернулся на большой экран и оценив быстро бегающие красные колонки, тяжелым взглядом смерил женщину.

– Он в розыске! – слова его молотом ударили Илария по голове.

– Да, он в розыске! – спокойно ответила женщина. – Не нагнетайте ситуацию.

– Но почему без сопровождения? – спросил рогатый и глаза его покраснели.

– Сама справлюсь.

– Не могу пропустить. Придется вызвать кое-кого.

– Ну так вызывайте побыстрее. Мы торопимся.

Рогатый тронул предмет в своем ухе, чуть больший по размеру, чем у нее и заговорил с кем-то невидимым на английском, как показалось Иларию, языке.

– Нижние этажи заблокированы, так что подождите пока там.

Он указал на красные мягкие сиденья у стены, и ничего не понимающий в происходящем Иларий спустил наконец-то сына с рук. Тот дожевывал свою конфету и казался каким-то очень уж сонным.

– Эй, приятель, – обратился к нему Иларий, – ты спать, что ли хочешь?

– Процедура будет недолгой, – тихо предупредила его женщина и присела рядом. – Главное – не волнуйтесь.

– А почему не пришла Флоретта? Раньше она приходила.

– Вас чем-то не устраиваю я?

– Мне показалось – она более опытна.

– Вам показалось!

– Вы прокололись в обмане сразу. Зачем? Теперь он не поверит.

– Это искусственная геотская раса. Они туповаты.

В ее голосе он почувствовал нотки скрываемой обиды. Видимо его недоверие сильно ее задело.

Из-за угла появились двое в темно-зеленой, похожей на кожаную, некрасиво обтягивающей их непропорциональные тела, одежде. Они очень суетились и махали перед лицом направившейся к ним женщины прямоугольными мигающими приборами. О чем они говорили – Иларий понять не мог, но, глядя на все происходящее, он вдруг словно переродился. Это же так очевидно, что все чудеса науки, которые он наблюдает уже несколько лет, просто небеса по сравнению с той примитивной жизнью и тем миром, в котором приходится обитать простым людям. Ему неожиданно стало понятно, чего не хватает в его медленной, непростой работе. Ему не хватает свободы сознания. Он ведь разумом словно прикован к ощущению своего времени. И это мешает деятельности ума. Это как рамки, как паралич. А ведь преград быть не должно!

– Преград быть не должно… – тихо повторил он, подойдя к спорящим охранникам и своей проводнице. – Я могу вам чем-то помочь? – неожиданно фривольно спросил он.

– Отойдите и не мешайте! – приказала она, сердито метнув в него молнии.

– Я к вам обращаюсь, господа геоты! – не слыша ее, продолжил Иларий и желтоватые глаза охранников остановились на нем. Зрачки их были кошачьи – продолговатые. Но вместо страха Илария охватил восторг от увиденного. – Слушайте, а ведь вы прекрасны! – он протянул руку, чтобы коснуться странно отсвечивающей кожи на лице одного из них, но тот растерянно отдернулся. – И судя по грубой поверхности вашей кожи – вы не хомосапиенсы.

– Петр Алексеич! – неожиданно произнесла его имя женщина, но слушать ее он не собирался.

– Ваша порода слаба, не так ли? – продолжил Иларий, и охранники переглянулись. – Вам нужна помощь. Вы мало живете, я думаю. Лет до сорока. Я слабый генетик. Не очень опытный. Но когда-нибудь я хотел бы вам помочь и увеличить срок вашей жизни. Потому что знаю, как! – И Иларий ткнул указательным пальцем себе в висок. – Сознание! Вся жизнь здесь! Все, что вы видите, что чувствуете, все здесь! Я могу перенести вашу жизнь в любое тело или сразу в несколько тел! Я работаю над этим!

Иларий торжественно улыбнулся и снова протянул руку к лицу затаившегося охранника.

Над помещением, словно из динамика, прогремел голос, говорящий все на том же непонятном языке.

Женщина в ответ что-то крикнула вверх – в мигающую под потолком точку.

– Кто это был? – восторженно глядя на нее, спросил Иларий.

– Управляющий участком. Спрашивает, почему нас не пропускают.

– А ты? – Иларий смотрел на нее во все глаза, но она не ответила.

– Не слушайте ее! – крикнул Иларий светящейся точке. – Я многое могу! А вы наверное моего брата ищите! Мы с ним похожи. Только он умер давно! Еще в седьмом году! Дурак был, потому и умер! Сам виноват!

Женщина посмотрела на него так, словно ей стало дурно.

– Но ваши энергетические слои идеально совпали! – грозно прогремел голос ниоткуда. – Так мне сейчас подсказывает помощник.

– Как генетик вам говорю – это ничего не значит.

– А почему вы с ребенком?

– Мне не на кого его оставить! Я решил остаться в Охре! Буду совершенствовать природу страждущих.

– Что-то мне имя ваше не знакомо! Фальшивое никак?

– Что за страсти-напасти! Считайте, что с сегодняшнего дня нет у меня имени вовсе!

– Пропустите их! – лениво пробурчал голос. – Сами пусть разбираются!

Пока Иларий восторженно и с любопытством прощался за руку с охранниками, спутница его схватила на руки Мишу и побежала вниз.

– Ты сошел с ума! – кричала она на бегу, и он едва улавливал обрывки ее слов. – Что ты нагородил?!

– Скажи, наконец, свое имя! – почему-то потребовал он, едва за ней поспевая.

– Руфь! – бросила она через плечо, и они спустились на этаж ниже.

Миша уснул и совершенно ни на что не реагировал, что сильно беспокоило Илария. Он потрогал его лоб.

– Ты что – еврейка? – спросил он, внимательно посмотрев в ее серые глаза.

– Нет! Просто имя нравится.

– Так, а настоящее?

– Нет настоящих! И у тебя его уже нет! И даже от фальшивого ты только что отказался! Спит он! – успокоила Руфь Илария. – Снотворное я ему дала с конфетой. Так надо. – Она сунула ему ребенка и оглядела этаж. – Вон ты здоровый какой! И в плечах, иростом! Тащи сам…

– Приказано пропустить, – сонно ответил очередной, на этот раз нормального облика, охранник, видя ее замешательство. – Идите спокойно.

– Не пойму – почему они пропустили нас? – С тревогой в голосе пробормотала Руфь. – Я готовилась отбиваться!

– Поверили мне… – спокойно ответил ей Иларий.

– Чему?! Ахинее про их спасение?! Твоя кровь у них давно во всех базах! Ты же знаешь! Мы же их путаем, потому так и пошли.

– Значит, подвох готовят! А ты на что рассчитывала, спускаясь сюда?

– Не поверишь — меня не предупредили, — немного подумав, ответила она. — Странно… Мальчика проверили. Сомневаться в нем не должны. Неужели догадываются, куда мы направляемся?

– А куда мы направляемся?

– На поезд! – резко ответила Руфь, и они наконец-то перестали спускаться. – Там всего два вагона. И, скорее всего, больше никого не будет. Что и хорошо и плохо.

– Это же на какую глубину мы спустились?

– Этажей десять… Это не глубоко. – Она посмотрела в его красивые голубые глаза, скользнула по лицу взглядом. Изогнутые брови, аккуратный профиль, слегка капризные, идеально очерченные, чуть пухлые губы, каштановые волосы, высокий лоб, круглое лицо и большая родинка на скуле под короткой, почти прозрачной бородой. Да, это он. Как она и предполагала. Его она видела в Египте. Только имя забыла… Значит, все получится. Значит, пройдут они. – Поезд…

Не успел он отреагировать на ее слова, как слева от них возникло нечто фантастическое. И только сейчас Иларий заметил большой, похожий в очертаниях на подкову, тоннель, в котором стоял теперь красивый, небесно-серебристый поезд. Он не видел рельсов, не слышал ужасного шума, который издают поезда. У Илария даже закрались сомнения: а то ли он видит, о чем думает?

– Это… поезд? – неуверенно спросил он и в ответ получил насмешливый взгляд спутницы. Двери разошлись в стороны так, словно растаяли. Они ступили в салон с красными откидными креслами, экранами, стеклянными столиками. Мест было всего шесть. Иларий уложил на свободное кресло мальчика и сначала со страхом, а потом с нахлынувшим восхищением осмотрел вагон. – Да здесь же жить можно.

Толчка он не почувствовал, за окнами непроглядная темнота, но скорость ощущалась буквально физически.

– Присядь! В ногах правды нет. Нам семь минут ехать.

– Семь минут? – не понял Иларий. – Это ж куда мы приедем?

– Прямо на место, – невозмутимо ответила Руфь.

– Фантастика! – Иларий удивленно приподнял свои красивые брови и с удовольствием утонул в мягком кресле. – Я и не подозревал, что под землей идет такая жизнь!

– Ты о многом не подозреваешь!

– А вы слишком умны для женщины!

– Вы же сказали, что я неопытная!

– И вас это задело? – Иларий цинично усмехнулся.

– Мне это не понравилось, потому что это заблуждение.

– Это совершенно не важно… – Он посмотрел на нее так, словно ожидал следующего вопроса. Но она не доставила ему такое удовольствие и расслабленно откинулась на спинку. – Потому что большой ум женщине ни к чему. – Руфь снова не отреагировала. – Вот я уверен, что у вас проблемы в личной жизни. И детей, наверняка, нет. – Она даже бровью не повела. – И все из-за большого ума!

– Предлагаете его отрезать?! – не выдержала Руфь, повысив на Илария голос. – Или всю жизнь прикидываться дурой?! Не ваше это дело! Какая есть – такая есть!

– Да, вы правы… Погорячился… Простите.

– Глупость сказали!

– Но факт налицо, – мягко и как-то ласково продолжил Иларий. – Вы одна. И всю жизнь будете одна. Никакой мужик с вашим интеллектом тягаться не возьмется. А дурой прикидываться вы не станете.

– Но вы же умнее меня, – успокоилась Руфь, и он отметил, что она опять обращается к нему на "вы". Это огорчало.

– Не знаю… Может и нет. Мы с вами мало знакомы. Но я бы на вас не женился.

– А я вам предложение сделала? – Руфь с издевкой рассмеялась.

– Вы даже не в моем вкусе.

– Очень галантно с вашей стороны. И это говорит аристократ. Я, во-первых, вас не спрашивала! А во-вторых – мы здесь по работе.

– А в-третьих, я знаю, что нравлюсь вам, – грустно заявил Иларий.

– Интересно, откуда?

– По глазам видно и флюиды ваши… Ну как вам сказать… Химическая составляющая испарений вашей кожи… Я просто уже сильно натаскан на биоматериал разных видов. Так что простите… От меня этого не скрыть.

– И что же мои флюиды?

– У вас происходит сильный гормональный выброс, когда вы говорите со мной и смотрите на меня.

– Может он у меня всегда происходит?

– Нет… Только из-за меня. Ну… сегодня, по крайней мере, из-за меня.

– И что прикажите делать?

Глаза Руфь с тревогой смотрели на Илария. Он растерялся.

– Ничего… Разойдемся и все пройдет.

– А вы прям такой холодный и надменный. Прям в преступлении меня уличили.

– Нет, не уличил. Просто вы же умная женщина… Вот как с умной я с вами и говорю. – Иларий украдкой посмотрел на ее реакцию. Руфь была непроницаема. – Но по-настоящему желанной женщиной для меня всегда остается моя первая жена. Хотя ослепительной красавицей я ее не назвал бы.

– Ой, послушайте! – не выдержала Руфь. – Ну хватит уже, а?! Мне абсолютно все это не интересно. И мало ли кто кому симпатичным вдруг покажется. Или вы думаете, что я, будучи солдатом пятой категории, не умею контролировать свою физиологию?

– Вы солдат?! Ну, ничего себе! И с кем воюете?

– Скоро узнаете!

Если бы она понимала, что за этой пустой болтовней он скрывал свое непередаваемое волнение. Ведь его предупредили, что в Оптиной Пустыне его ждет потрясение. А вот о флюидах наврал. Просто так сболтнул. Пошутить хотел, а вышло вон как… Он снова украдкой посмотрел на свою спутницу. Бледная кожа, каштаново-медный отлив волос, убранных в тугой куль, тонкие губы, явная усталость вокруг глаз. Красивая? Да нет… Так себе. Еще эти их наряды непонятного назначения. Нелепое, вечно нагруженное датчиками, кнопками и приборами обмундирование. На ней, правда, хоть платье было и сверху плащ черный накинут. Мушкетерский с виду плащ, на завязочках. Она напомнила ему ту мадам, Магду, кажется, которая раз и, наверное, навсегда увела от него и Елену, и их ребенка. Солдат… Иларий усмехнулся и отвел взгляд.

И тут, прямо перед ним, из воздуха возникло нечто… Миловидная дама в летнем белом платье, с распущенными по плечам русыми волосами и пугающим, лезущим в самую душу, взглядом.

– Чёрт! – воскликнул он, схватив свою спутницу за руку. – Это кто?!

– О чем вы? – отдернула руку Руфь и недовольно поморщилась.

– Как о чем?! – глаза Илария наполнились ужасом. – Женщина напротив меня! Я что призрак вижу?!

– А… – Руфь устало покачала головой. – Это Оксана. Сканирующая программа. Хотя… Откуда вам знать-то?

– Едрить-колотить вашу Оксану! Она на меня смотрит!

– Ну правильно… Она вас сканирует! Кондуктор, по-вашему. Мы же в зону Охры входим, а геотов и людей сюда пропускают только по документам.

– А я человек…

– Но вы у нас уже бывали, наверное. На вас откуда-то данные имеются. Успокойтесь!

– А вы что – не человек?! – Иларий с подозрением посмотрел на Руфь и как-то отстранился.

– Я из Охры! Это совершенно другое! Хотя в Охре я не так давно.

– И откуда эта Оксана взялась?!

– Да что вы, ей богу… Это же не женщина! Это визуализированная программа. Набор цифр и кодов. Запускается автоматически, данные передает в центр. Там их уже наши сотрудники проверяют.

– Клянусь богом, если бы она явилась в мой дом – я решил бы, что это призрак и поседел бы от ее взгляда! Это ж надо так смотреть!

– Ну, так и бывает.

– Вы хотите сказать, что призраки – это вот такие вот программы?

– Ну… не все… Некоторые. Но внешне их отличить сложно.

– Слушайте, ну там они такое вытворяют порой. Мне в детстве являлся призрак.

– Ничего они не вытворяют. Программе необходимо кое-что выяснить относительно вас или выполнить какую-то работу, и, чтобы не возникало лишних вопросов, она парализует ваше сознание на время. Вот вам и мерещится ерунда всякая, пока она свое дело делает… Хотя есть и другие. Из другой частоты. У них свои намерения. Не всегда благие…

– Фух! – облегченно вздохнул Иларий. – Наконец-то... И куда она теперь направилась?!

– Мальчика сканировать.

– А вас, значит, нет?!

– Охринцев она автоматически не видит и потому как вирус не воспринимает! Я же сказала – я своя!

– Вирус? Чуму, что ли? Почему Оксана?

– Охринское коммуникативное сканирование. Да расслабьтесь вы! Мир для вас своим лицом повернулся! Что вы все за сказки цепляетесь?!

Она так посмотрела на него, что Иларию стало немного стыдно за внешнее несоответствие своим внутренним понятиям. В нем действительно непрерывно продолжал происходить конфликт стереотипов человеческого общества с явью.

Оксана отошла от спящего Мишки и испарилась. Словно лампочка выключилась.

"То есть – она его опознала?" – с удивлением подумал Иларий и хмуро посмотрел на свою спутницу. Только бы Мишку не отняли.

– Еще минута и мы на месте, – Руфь осторожно взяла Илария за руку. – Вы готовы?

Что-то екнуло у него в животе от ее прикосновения, но ее статус скорее настораживал, нежели нравился.

– Нет, я не готов! – честно признался он и высвободил свои длинные пальцы из-под ледяной ее ладони. – Потому что мне не сказали, что меня ждет.

– Встреча с сыном! – голос ее прозвучал низко и властно.

Иларий вздрогнул и вскочил с кресла.

– Как?! Вы шутите?!

– Не надо так бурно реагировать. Успокойтесь и возьмите ребенка на руки. Мы прибыли.

Едва владея ситуацией, Иларий осторожно поднял Мишку и вышел из открывшихся дверей поезда. Изумрудно-зеленый, словно малахитовый зал с черными колоннами. И полная, давящая, тишина. Иларий обернулся – Руфи нигде не было. Он стал растерянно озираться по сторонам. Его никто не встречал. А ведь должны… по ее словам. Неужто ловушка?! И куда подевалась эта странная женщина? Что происходит?!

Ах, Иларий, Иларий… Так уж вышло…

Глава 21. Оптина Пустынь Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

Иларий обошел ближайшие к нему колонны, но Руфь нигде не обнаружил, а потому принял единственное возможное для него сейчас решение – двигаться к предполагаемому выходу. Залы все повторяли по своей схеме один другой. Он помнил, откуда к ним шли охранники на одном из этажей, и двинулся примерно в этом направлении.

Слава богу, его старые стёртые ботинки не выдавали шагов, хотя здесь наверняка установлены камеры наблюдения и его уже, конечно же, заметили. Он еще раз огляделся. Руфь так и не появилась. "Скверная женщина! Бросила-таки!" – в сердцах выругался Иларий, и Мишка зашевелился, а пробуждение его сейчас было ни к чему.

Насчет выхода Иларий оказался прав. Интуиция привела его к металлической, почти зеркальной двери с обычной деревянной ручкой в форме цветка. От волнения стало тошно, но он собрался и потянул ее на себя. Ручка отпружинила и повернулась. Дверь была не заперта, и Иларию открылся темный коридор со светом вдали.

А вот и источник света — плафон в форме бронзовой руки, держащей светящуюся пирамидку. Зеленоватое свечение обрисовало еще одну зеркальную дверь, которой коридор и заканчивался. Мишка захныкал и Иларий несмело постучал. Ответа не последовало. Он стукнул сильнее. Тишина. Он повернул ручку двери, и она отворилась так же легко, как и первая. Апартаменты открылись изумрудные, почти как предыдущий зал. Зеленый цвет здесь преобладал во всем: тяжелые бархатные шторы, непонятно что закрывающие так глубоко под землей, зеленая скатерть на квадратном столе, зеленый ковер на полу. Даже книги на полках рябили в глазах одинаковыми изумрудно-зелеными переплетами. Иларий огляделся и посадил Мишу в зеленое кресло. Тот долго тер глазки, силясь понять, что происходит и где они. Послышались голоса. Появилось совершенно бредовое ощущение, что обсуждают его. Голоса доносились из-за одной из шторок, и Иларий предположил, что за ней комната. Мишка заплакал и шторки раздвинулись.

– Гаврила? – тихо произнес опешивший Иларий. – А я думал, мне послышался знакомый голос.

– Ну, здравствуй, дорогой мой! – с улыбкой поприветствовал Илария Гавриил Загорский и представил сопровождавшего его солидного вида мужчину. – Ждали, ждали тебя! Гадали, придёшь ли? Познакомься, пожалуйста! Профессор Бергольц! Лучший в области нейрохирургии!

Иларий растерянно протянул руку бородатому мужчине лет пятидесяти пяти, в очках и его снова посетило дежавю. Мужчина кого-то напоминал, но назвавшись Владимиром Михайловичем, сразу же заинтересовался брошенным всеми плачущим ребенком.

– Со мной была женщина и, кажется, я ее потерял, – рассеянно признался Иларий, не решаясь начать разговор о сыне.

– С тобой не было никакой женщины, – тут же пояснил Загорский. – Тебе так казалось. Это наше новое изобретение – проводник во времени. Здорово придумано, не правда ли?

– То есть как?! – Иларий совершенно не поверил сказанному, так как видел ее так близко, что различал морщинки у глаз и синие крапинки в зрачках.

– А вот так! – рассмеялся Гавриил Павлович.

– Но она пообещала мне встречу с сыном. Выходит, это не правда?

– Нет! Это правда! Да ты присядь! – Гаврила указал на деревянный, с мягким сиденьем, диван. – Его сейчас приведут.

Иларий забеспокоился и протянул руки к Мише.

– Не волнуйтесь, не волнуйтесь! – с улыбкой успокоил его Владимир Михайлович. – Я хорошо лажу с детьми.

У Илария в голове все смешалось. Сын… Руфь… Как же так? Не может быть. Это видно подвох какой-то. Он чувствовал даже запах, который исходил от нее. На шоколад похожий. Духи, наверняка.

В комнату вошла женщина в белом халате, чем-то напоминающая Руфь. Иларий даже вздрогнул. Но ему почудилось. Женщина сильно хромала, и при этом все время раздавался неприятный хруст. За руку она держала мальчика лет четырех, похожего на Елену разве что волосами. Светлый мальчик, не в Илария. Хрупкий, но в то же время с очень строгим взглядом. Он прижимал к себе темную стеклянную дощечку и одет был некрасиво: в тоненькую серую кофту с открытым горлом и черные штанишки по колено. Невзрачная одежда неудачно оттеняла и без того бледный его лик.

– Не говори, что ты отец, – тихо предупредил Илария Загорский, вызвав в его сердце сопротивление. Оно теперь колотилось так, что, казалось, слышат все.

– Здравствуй! – ласково поприветствовал малыша Иларий, не веря своим глазам. Он никак не мог взять в толк, что это тот самый ребенок, из-за которого уже несколько лет длиться весь этот кошмарный сон. Ребенок как ребенок. И что в нем не так?

Мальчик испуганно посмотрел на Илария и смущенно уткнулся лицом в халат своей спутницы.

– Тина, заберите Мишу! – неожиданно приказал Загорский, и женщина взяла у Владимира Михайловича ребёнка.

– Как Мишу?! – воскликнул Иларий, и грудь его чуть не разорвало от ужаса при одной мысли о разлуке с сыном.

"Готовься к потрясению!" – пронеслись в голове слова блондина и Иларий мертвой хваткой вцепился в ребенка.

– Но ты же хотел увидеть сына? – философски заметил Загорский. – Даже жизнь стала тебе не в радость, так сильно ты страдал о прошлом. Твоя мечта сбылась.

– Ничего мне не надо! – грозно воскликнул Иларий, вырвав из пальцев хромой Тины плачущего ребенка. – Только Мишку не забирайте у меня! Все можете забрать! Дом, мою работу, лабораторию, которую дали, прошлое, только не сына!

– Твой сын перед тобой! – цинично продолжал Загорский, словно издеваясь. – А ты опять мечешься!

– Оставьте его… Если так, то оставьте его здесь. Но не Мишу!

– Ну я так и думал! – Загорский улыбнулся своей обаятельной улыбкой и поправил очки. – Глупо пошутил, извини… Нам нужно на время забрать обоих детей. Но Мишу тебе потом вернут. К этому-то ты готов?

– Я не доверяю вам!

– Просто поверь и все. Ты пока останешься здесь. Поживешь у нас, осмотришься. Нам нужно провести кое-какие анализы. Это долго. Но Миша временно видеть тебя не должен. Ну извини, я грубо и неудачно пошутил, — виновато забубнил Гаврила и похлопал Илария по плечу. – Ты так напуган и скован. Как ребенок, ей богу. Здесь никто не намерен вредить тебе и твоему сынишке.

– Но он станет искать меня. Он будет страдать один.

– Мы берем это на себя, не волнуйся! – сухо заметил Загорский и вопросительно посмотрел на Илария. Пауза затянулась.

– Дети в хороших руках, – мягко добавил профессор Бергольц, поглаживая свою длинную бороду. – Вы зря так паникуете. К тому же скучать вам не придётся. Вы нужны мне в моих апартаментах. Ведь я полностью осведомлен о вашей работе и, признаюсь честно, восхищен!

– Насколько вы хотите его оставить? – словно не слыша дифирамбов в свой адрес, взволнованно продолжал Иларий.

– Дней пять, не более! – бесстрастно ответил Загорский. – У тебя будет прекрасная комната и все необходимое для отдыха и работы.

– И как знать, – улыбнулся в усы профессор, – может вам понравится у нас, и вы здесь все-таки останетесь.

– Здесь?! – Иларий сердито обрисовал взглядом комнату. – Да ни за что! Чего я под землей не видел?!

– Ну, мы не всегда под землей. Лишь по важным рабочим вопросам, – сухо уточнил Загорский и протянул мальчику руку. – Идем, Славик, тебя ждет мама.

– Мама? – удивился Иларий и присел возле ребенка. Он внимательно изучил его милое личико и крепко-крепко обнял. – Откуда же у него мать?

Сердце его непростительно и неустанно затрепетало.

– Ну не оставлять же его сиротой, – ответил Гавриил Павлович. – У него здесь прекрасный дом. Недалеко от монастыря. Хорошая мать. Она художник. В монастыре реставрирует иконы по совместительству.

– Ах, вот как… – От сердца тут же отлегло, но тоска осталась. – Как же он в миру ходит с такими игрушками?

– В его миру таких игрушек уже полно…

– Это… другое время? Так вот почему монастырь… А я все думаю – как? Музей же должен быть… Оптина Пустынь теперь ведь музей.

– Вы правы – мы в другом времени, – с каким-то сочувствием кивнул Бергольц.

– Ты не переживай так! – чересчур заботливо успокоил Илария Загорский. – Мальчик счастлив, сыт, здоров и под нашей бдительной ежесекундной охраной. Но отдать его тебе мы не можем. Иначе он будет обнаружен.

– Но я смогу в эти дни видеться с ним?

– К сожалению, нет! Они оба будут на карантине. Простите, но так надо, – пояснил профессор.

– Значит я больше никогда его не увижу?

– Сейчас я отведу его в игровую, – с неожиданным сочувствием в голосе пояснил Загорский. – Там еще несколько ребят. Около часа он пробудет с ними. Можешь поприсутствовать. Даже пообщаться.

– Спасибо! Большое спасибо! – В глазах Илария горел неистовый свет благодарности. Впервые за столько лет он ощутил одновременно радость и облегчение. Даже неловко стало от этой радости. Но это ничего. Главное, чтобы Мишку не забрали.

Глава 22. И кто же мальчик? Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

В так называемой игровой Иларий долго и терпеливо наблюдал за Славиком. Его воображение оказалось весьма скудным по сравнению с теми, кто создавал этот мир. Даже игры здешних детей приводили в ступор.

Сама игровая оказалась размером с приличный манеж. И чего здесь только не было. Внимание Илария сразу же привлек светящийся мяч, в который играли мальчишки. Он подкатился к его ногам, медленно повернулся, и Иларий похолодел: мяч улыбнулся черной, как уголь, чертой рта. Это было жутко. У мяча имелось подобие лица, состоящее всего из трех черных штрихов: рот и брови, которые шевелились, изображая всевозможные гримасы необыкновенно эмоционально, точно передавая всю гамму чувств – от изумления до тревоги. Мячик реагировал на всех игроков по-разному, выражал бурные эмоции и даже издавал звук, похожий на приглушенный свист. Немного раскатистый, но тонкий и высокий. Иларий, конечно, догадался, что эта игрушка, скорее всего, электронная, но идея гонять по полу лицо казалась ему не совсем нормальной.

Постепенно изумление его переключилось на рисующих в воздухе детей. Рисунки их тут же оживали, обретая объем и движение. Иларий не удержался и тоже решил попробовать. Наверное, все дело было в краске, так как дети рисовали, где придется. Он макнул обычную мягкую кисть в баночку с красной краской и нарисовал в воздухе цветок. Краска цеплялась за воздух, как за бумагу, оставляя рисунок, который оживал моментально, поворачиваясь вокруг своей оси и словно вырываясь из сдерживающего его пространства. Нелепый, гротескный, но исполненный детской непосредственности, он долго еще парил в воздухе. Комната, словно волшебная страна, наполнилась фантастическими козявками, кривыми цветами и уродливыми человечками, обретшими нечаянную жизнь. Сколько времени они оставались в полете – сказать было сложно, но по-видимому не бесконечно, иначе в игровой не осталось бы пустого места. Иларий тронул нарисованный им цветок и тут же отдернул руку. Цветок казался настоящим.

Конечно же, он пытался объяснить себе все это, пользуясь скромным арсеналом своих знаний, и отчаянно жалел о неведомых этим детям обычных, незамысловатых, но таких увлекательных играх из тех времен, когда человеческое было важнее искусственного.

Наигравшись вдоволь с живым мячом, Славик неуверенно подошел к Иларию.

– Это ваш сын? – неожиданно спросил он, впервые посмотрев на Илария искренне распахнутыми глазами. По всей вероятности, появление нового мальчика в этом заведении до сих пор занимало его мысли. – Он останется?

– Ненадолго, – оживился Иларий, борясь с желанием взять сына за руку.

– А у меня есть кошка! – гордо похвалился Славик и неожиданно стал очень похож на свою маму Елену, а еще почему-то на покойную Настю. В сердце у Илария болезненно шевельнулась печаль и сокровенная любовь к этому родному и чужому одновременно ребенку.

– Ты счастлив? – непонятно зачем спросил он.

– Как это? – не понял Славик, испугавшись чуждого для него понятия.

– Тебе все нравится?

– Наверно, – мальчик пожал плечами и смущенно улыбнулся. – В лаболатории не нравится.

Славик изо всех сил поморщился и его вздернутый носик стал от этого еще более вздернутым. Как клювик у утенка.

– А что там? – тихо спросил Иларий.

– Там больно.

– У тебя берут кровь?

– Да! – Он уверенно кивнул и заговорщицки посмотрел на Илария. – И это очень больно!

– Всего лишь, как пчелка ужалит, – ласково погладив мальчика по голове, попытался успокоить его Иларий. – Что же поделать, малыш, ты какой-то необычный.

– Да нет! – Славик рассердился и топнул ногой. – Больнее!

Иларий с тревогой изучил взгляд сынишки, пытаясь понять, что он имеет в виду, но так и не смог. Ему стало жаль, что пришлось вызвать у мальчика неприятные эмоции.

– Ничего, это пройдет! – Иларий улыбнулся и взъерошил ему волосы.

– Очень больно, – не унимался малыш, и Иларию показалось, что Славику просто нравится его пугать, а потому в ответ он рискнул рассмеяться.

Славик внимательно, почти по-взрослому, изучил лицо Илария и тоже засмеялся, открыв совершенно ровный ряд белоснежных, крепких и абсолютно взрослых зубов. Илария неприятно обдало холодом от увиденного, и он провел по лицу рукой, стараясь отвязаться от нахлынувших навязчивых идей, подумав тут же, что лучше было бы забрать ребенка отсюда.

Не прошло и часа, как пришел Гаврила и увел Илария в обещанные апартаменты, где тот и поселился на несколько дней.

– Как Миша? – с затаенным в сердце беспокойством спросил он у Загорского. – Не плачет?

– Ничего страшного, – с обыкновенной невозмутимостью ответил тот, – мы хорошо его занимаем. Сейчас он не один, а с другими детьми примерно его возраста. Ему нужно успокоиться перед процедурами. Попривыкнуть к другой обстановке. Потому, сам понимаешь, лучше не тревожить ребенка.

– Не делайте ему только больно, Христом богом вас молю! — сердито обратился к прадеду Иларий.

– Не упоминай всуе, – надменно продемонстрировал доминирование Гавриил Павлович. – Мы с тобой уже говорили об этом или забыл? И с чего ты взял, что Мише здесь обязательно причинят боль?

– Славик говорит, что ему часто причиняют боль. – Иларий с вызовом посмотрел на Загорского, присев на широкий пружинистый диван.

– Мальчик чрезмерно чувствителен. Это его особенность.

– Что значит чрезмерно? Во всем?

– Нет-нет… – Загорский жестом остановил его реакцию и энергично потер руки. – Не во всем! Как бы это сказать… В отношении микромира, что ли… В том, в чем остальные просто не осведомлены, он исключительно просвещен и чувствителен.

– Микромира? Он всего лишь про кровь из пальца говорил. Странно как-то… Возможно он излишне впечатлителен.

– Ну, наверное! – охотно согласился Загорский. – Ты располагайся, уже поздно по твоим внутренним часам. Отдыхай. А когда проснешься, я отведу тебя к Бергольцу. Будет он тебя искушать! – Гаврила Павлович рассмеялся. – Тебе понравится.

– А имею я, в конце концов, право знать, почему забрали моего сына? Что это за великая тайна такая, и на каком, вообще, основании?

– Можешь! – охотно согласился Загорский. – Но погоди еще немного. Ты поймешь это сам.

– Сам… А от вас услышать?

– Такая ситуация, – Загорский поджал губы и задумался. – Дело не в секретности. Только не от тебя! – Он улыбнулся. – Дело в необычности происходящего. Но… я все время прошу тебя только об одном. Верить нам.

– Я потерял сына… непонятно, по какой причине! Надеюсь, второго вы у меня не заберете.

– Скоро ты сам с нами согласишься. Дай нам пять этих дней.

– Но Миша вам зачем? он-то здесь при чем?

– Сейчас нам необходимо сбить геотов с толку. Это все, что я могу тебе сказать.

Иларий удивленно дернул головой и сердито поднял глаза на Загорского.

– Вы подставляете Мишку?!

– Поверь мне – с ним все будет в порядке. – Загорский судорожно вздохнул и вышел за дверь. – Ты задаешь слишком много вопросов. Отдыхай!

Да, Иларий, несправедлива к тебе судьба. Нагло лишили семьи, отправили в чужое время и еще упрекают в излишнем любопытстве. Ужасные вещи происходят в твоей жизни. Куда же бог смотрит? Или он заодно? Как все просто объясняется, оказывается. Все они — одна шайка, и он во главе.

А ведь весь сыр-бор из-за Славика начался. Избранный ребенок… Кем избранный? На что? Однако и я подтверждаю, что охота на него имеет место быть и мне самой приходится ощущать это на собственной шкуре. Каждый второй геот, поверьте моему слову, болен идеей о ребенке Илария Бурмистрова. Как будто кто-то тайно предложил за него огромное вознаграждение. Кто найдет первым – получит приз. Странно я рассуждаю, занимаясь тем же самым – поисками сына Илария за наследство. Хотя, повторюсь – мне просто интересно. И вот я здесь, и ребенок где-то рядом. На тот момент он был совсем рядом.

Признаться, официальная версия Охры касаемо Славика звучит весьма интригующе и правдоподобно: на основе биоматериала мальчика в будущем будет создан новый мир, последует сильное изменение генетики геотов и их полное подчинение Охре. Так же, как сейчас они подчинили своему замыслу весь мир, включая прошлое и настоящее. Ну вот, кажется, все понятно. И сын Илария рядом, долго искать не пришлось. И Маркс, наверное, об этом знал, отправляя меня сюда. Один охринец дает мне задание найти мальчишку, другой охринец наводит на него. Они не согласовывают действия или тайно работают на разные структуры? Абсурд… Ловушка… Ложный путь… И вопросы отныне задавать надлежит иные. Ни где мальчик, а кто враг.

Но даже если бы подлог не был так откровенен, многое в этой истории не тянет на правду. Почему, например, именно Славик – не ясно. Случайность изобретения Илария или особенность генетики ребенка, о которой информации ноль? Есть в дневнике упоминание о некой странности, но другого мальчика. Посмотрим же, что они, эти тайные профессора и подземные ученые, скажут на этот счет замученному бесконечной конспирацией отцу. Ведь нельзя не заметить очевидного. Сына его скрывают весьма забавно, а точнее не скрывают вовсе. Это только Иларий продолжает ничего не замечать и ему все твердят и твердят о невероятной секретности событий. О матери же и подавно говорить запретили. И чтобы не случилось, ответ один: заметаем следы, прокололись, надо бежать.

Беги, Иларий! Прячься! Снова хвост! Снова мальчик в опасности! Повсюду геоты!

Да уж, геоты неистово разыскивают ребенка, и странно это хотя бы потому, что многие из них открыто сталкиваются с ним чуть ли не ежедневно, а свидетельство о рождении Славика — это просто шедевр хитрости! Мне посчастливилось его узреть, если только мои глаза не попытались провести таким образом. В графе "мать" нет имени Елена Кольцова-Мосальская, в замужестве Бурмистрова. Указана другая женщина и это мне понятно. Но! Отцом прописан ни кто иной, как Бурмистров Иларий Афанасьевич!

В голове моей победно и многократно прозвучал туш, когда это сокрытое от всего мира имя с легкостью нарисовалось в априори тайном документе. Остается выяснить, настолько ли дураки геоты.

И что же теперь делать мне? Ведь любому простачку ясно, как день, что меня направили на фальшивку. Мне не остается ничего, кроме как кротко преподнести Марксу имя и место нахождения мальчика, что ему, конечно же, давно известно. Возможно, он искренне хочет помочь мне, разыграв перед Центром весь этот договор со мной, новое задание и мое заслуженное помилование.

А что, если таким образом он говорит со мной, дав подсказку, что версия по имени "Славик" давно не работает? Ведь у меня уже появлялись сомнения на этот счет, когда я узнала истинное название операции. Господи, помоги мне не наделать глупостей и не застрять в Охре навсегда! Мне очень надо домой, где меня ждут и где жизнь без меня замрет.

Глава 23. Вербовка, обман и снова тайны Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

Оставшись один, Иларий изучил свои апартаменты и, обнаружив прекрасную, сверкающую ванную комнату, с удовольствием помылся и побрился. Таким комфортом он не пользовался с прошлой жизни. Приятно было соприкоснуться с мягким, теплым полотенцем и ароматным мылом, которое оказалось жидким, и он с трудом отыскал его в красивом стеклянном флаконе.

Немного успокоившись и расслабившись, он только прилег на диван, как вдруг рядом, на столике, пропищал округлый прибор, и мужской голос сообщил, что у входной двери его ждет ужин.

Растерявшись от такого гостеприимства, Иларий теперь только обратил внимание на выступающий из стены металлический шкафчик, в котором и обнаружились тарелки с горячей едой. Пахло невероятно вкусно. Он жадно сглотнул и утащил еду на стол. Потчевали гостя в подземном царстве весьма недурным оранжевым супом-пюре, тушеными овощами и маленькими вареничками квадратной формы с не опознаваемой, но ароматной и нежной начинкой. Полить варенички придумали зеленовато-сливочным соусом, а украсить дольками сочных темно-красных помидоров. Свежие булочки с маслом, виноград и хрустящий ароматный хлеб насытили его до безобразия.

Заснул Иларий на удивление быстро и крепко. Усталость его свалила. Он давно не видел во сне ничего, кроме грядущих серых будней. Хотя сны, они ведь никогда не ошибаются.

Сегодня же ему пригрезился незнакомый поселок, весь утопающий в цветущей сирени, нарядные люди, белоснежные памятники и статуи пионеров. Сюда телеграммой пригласил его Мэо. Весь сон он говорил с крупным широкобровым мужчиной в форме, похожим на красивого кавказца, улыбка которого располагала и умиротворяла. Мир определенно вращался вокруг него и казался он таким теплым и надежным, что хотелось говорить с ним бесконечно. Сам разговор Иларий не помнил, потому что все время был занят изобретением большой машины, похожей на экранчик Славика, с которым тот не расставался. С обратной стороны экранчика обнаружилась микросхема. К ней он непрестанно припаивал очень мелкие серебристые частички. Их было так много, что в них утопали пальцы. И это все казалось важной и невыполнимой работой, причем красивой и страшной одновременно, потому что частицы эти человеческие. Очень скоро машина стала подобна богу, и миллиарды серебристых паутинок протянулись от нее по всему миру, а мужчина с широкими бровями пил чай и, улыбаясь, увлеченно что-то рассказывал. Повсюду цвели деревья, жена этого человека время от времени ставила на стол столовые приборы, на одном из которых ярким золотом было написано "Руфь", а напротив сидела молодая девушка, похожая на его жену. Но не дочь. Волосы ее медным блеском лились по плечам и спине, белое платье подчеркивало тоненькую девичью талию. Рядом с Иларием стояла другая женщина, и она тоже, по странному совпадению, казалась похожей на этих двоих, но чувствовалось в ней нечто иное: она была великой, властной личностью и давала Иларию указания, что и куда паять. И объединяло этих женщин одно имя, но он не помнил – какое. А потом пришла Елена и принесла варенье из ревеня, сообщив, что Настя уехала, и теперь вместо Насти будут она и Эмилия. Незнакомое имя прогремело пугающе, Иларий встрепенулся, подул ветер, набежали тучи и, любуясь красотой надвигающейся над поселком грозы, он проснулся.

Яркость сна делала его вещим и значительным. Казалось, что он предвещает нечто прекрасное в его судьбе. А то, что сны содержат в себе информацию, Иларий знал теперь наверняка, правда, не все пока в этом механизме понимал.

Он умылся, привел одежду в порядок и расчесал свою темную густую шевелюру, редеющую уже у лба, что делало его еще более высоким. Матушка всегда говорила, что у умных людей бывает высокий лоб. Ему же казалось, что это от интеллектуальной работы: чем больше думаешь, тем меньше волос, и лоб кажется выше.

В шкафчике что-то звякнуло, уже без голосового предупреждения, и Иларий обнаружил чайный сервиз. А вот стол, за которым он вчера ужинал, оказался пуст. Значит, пока он спал, здесь кто-то был. Этот факт не очень его порадовал.

– Надо же… – задумчиво произнес Иларий. – А я и не заметил. Ну что ж – чай так чай. И бутерброды тоже не помешают. Планы у меня революционные!

Ему все время хотелось выглянуть в окно. Но окно здесь, к сожалению, отсутствовало. Это раздражало и угнетало. Ощущалась неполноценность жизни, стиралась мотивация дальнейших действий, не было стимула, и, проще говоря – жизнь становилась бессмысленной. Если бы Иларий здесь жил… Но, слава богу, он жил на поверхности, а потому стремился наполнить свое существование наблюдениями и впечатлениями.

Нечаянно он поймал себя на идее, что все это создано искусственно, как и ощущение времени, чтобы людям было за что уцепиться. Не у всех же такое понимание происходящего, как у него и далеко не у каждого здоровое принятие правды. У большинства все то, что узнал он за последние четыре года своей жизни, вызвало бы скорее нежелание жить дальше или протест, у некоторых, возможно, даже помешательство. Да уж… ему с адекватностью повезло.

Иларий бросил в карман горсть очищенных лесных орехов из вазочки и направился по извилистым коридорам тридевятого царства, прямиком в кабинет господина Бергольца. Как и обещал.

Он очень боялся заблудиться в этом малознакомом помещении, и это произошло – Иларий заблудился. А спросить, как и куда пройти, было не у кого. В который раз пройдя по одному и тому же маршруту, он снова и снова выходил не туда. И ничего, напоминающего кабинет профессора, поблизости не обнаруживал. Пустое дерганье дверей за ручки приводило к еще большему замешательству – все двери оказались заперты. Это раздражало. Не от него ли они запирают свои секреты?

– Заблудились? – услышал Иларий чуть насмешливый женский голос и обернулся. Симпатичная сотрудница лет тридцати, колоритной восточной внешности, смотрела на него большими каре-зелеными раскосыми глазами так, словно хотела поразить его их величиной. Иларию даже показалось, что она расширяет их намеренно. Выглядело это нелепо и очень портило ее миловидное лицо с небольшим, по-птичьи заостренным носиком и болезненно-бледным, кофейно-молочным цветом кожи.

Незнакомка натянуто улыбнулась, и это тоже не понравилось Иларию. Она была либо глупа, либо хитра. Так как зачем-то некрасиво показала ему не очень ровный ряд верхних зубов. Хотя глупость и хитрость, как он теперь понимал – два соединения одного звена – очень древнего.

"Шумерка в полном расцвете своей ведьмовской натуры" – оценил он ее столбоватые, неровные и весьма короткие ноги, нагло бросающиеся в глаза под недлинным белым халатом.

– О, вы наверное сотрудница профессора! – радостно воскликнул Иларий, уже примерно знающий, что ожидать от личности с таким генным набором. – Да, я заблудился. Думал – легко найду дорогу. Но… не тут-то было!

– Пойдемте! – продолжая искусственно улыбаться, коварно и отчасти кокетливо, взглядом поманила она его.

Деваться было некуда, и он послушно двинулся за девушкой. В итоге все оказалось очень просто. Он был не на том этаже.

– Странно, – заметил Иларий, – но я не помню, чтобы вчера мы поднимались на другой этаж.

– А где вы побывали вчера? – раскокетничалась сотрудница, открывая перед Иларием стеклянную матовую дверь о двух створках. Такую дверь он точно не помнил.

– В очень зеленом кабинете! – Иларий с сарказмом усмехнулся.

– Да, смешно, – она глянула на него надменно и свысока, непонятно как умудрившись сделать это при ее маленьком росте. "Вот уж порода!" – подумал тот. – Это вы, наверное, в наблюдательной были!

– Что значит – в наблюдательной? – не понял Иларий, волнительно озираясь по сторонам.

Вошли они не в кабинет, вошли они в лабораторию, раз в десять превосходящую по размерам его подпольное исследовательское помещение в Кошкино. Об оснащении и говорить было нечего. Такого он не видел никогда. Глаза его загорелись, интеллект зудел от распирающих идей, а сердце колотилось в предчувствии возможных открытий!

– Она прозрачная… За вами там наблюдали какое-то время.

– Как же это? – нахмурился Иларий, но, увидев направляющегося к нему радушно сияющего профессора, быстро забыл о своем вопросе.

– Ну, наконец-то! – Бергольц слабо пожал Иларию руку своей худой, с выпирающими суставами кистью, и сурово покосился на девушку. – Идите в процедурную, Регина! Я уже давно вас ищу!

– Я вот тоже вас долго не мог найти, – попытался отвлечь профессора от раздражающей сотрудницы Иларий. – Этажи спутал, представляете! Вот, Регина ваша любезно мне помогла.

– Она была на другом этаже? – Профессор снова посуровел и окладистая его борода мелко задрожала. – Что за странности у этой девицы? Хоть говори ей, хоть нет!

– Я сейчас подробно интересуюсь антропологией и расовой психологией, а потому с уверенностью могу вам сказать: бороться с ней бесполезно. Это как сражаться с ветряными мельницами. Она ни в чем не видит своей вины. Это почерк поведения, свойственный ее древнему роду. Это же очевидно.

– Вы даже не представляете, насколько правы, мой друг! – улыбнулся в усы профессор и, окинув взором свое царство, остановился. – Здесь очень много представителей исчезнувших народов, есть и нун-галлене[1], и даже наги.

– Наги? – тут же заинтересовался Иларий и профессор внимательно на него посмотрел.

– Вам, уважаемый, просто необходимо работать со мной! – абсолютно серьезно заявил он. – У вас прекрасное логическое чутье!

– Я… подумаю, конечно, – с благодарностью в голосе ответил Иларий, – но сейчас я не готов!

– Ну что ж! Не готов, так не готов! Ну вот – моя святая святых!

Он обвел рукой пространство вокруг и тут только Иларий обратил внимание, сколько сотрудников заняты работой в этом храме науки. Из них человек тридцать, как минимум, оставили свои обязанности и вовсю глазели на вошедшего. И так как он внимание не жаловал, то как-то сразу съежился, оценив свое пребывание в этом месте на два балла. Он не сможет работать в столь многолюдной обстановке. Никогда.

Бергольц улыбнулся, угадав, кажется, мысли своего гостя и пожалев о чем-то только что сказанном.

– Я хотел бы показать вам главное! – гордо заявил профессор. – То, над чем вы так упорно работаете! Частицы!

– Вы тоже с ними работаете?

– Постоянно! Идемте!

То, что далее представили вниманию Илария, повергло его в ипохондриальное состояние. Они превзошли его многократно. Превзошли настолько, что он теперь совершенно не понимал, к чему они пытаются пригласить его работать с ними? Какой с него толк в этом соцветии наук?

– Я… такого не достиг, – отрешенно признался Иларий, оторвавшись от экрана, на котором демонстрировались данные мощнейшего микроскопа. Настолько мощного, что он проникал своим взором в самые мельчайшие составляющие природы. Нечто подобное ему показывал Мэо. – И вряд ли когда-либо достиг бы.

– Вам нравится? – Бергольц смотрел на Илария скорее с любопытством, нежели с высокомерием. Он видимо ждал от него смирения и долгожданного согласия. Но Иларий думал все что угодно, реагировал правильно, но нацелен был неуклонно на труд отшельника.

– Это конец? – с горящим взором спросил Иларий, имея в виду самое основание мира, самую его мельчайшую частицу.

– Возможно, конец, – удивленно согласился Бергольц.

– Я так и думал. Никогда не рассматривал бесконечность, как разумную сторону бытия.

– Отчего же? – Бергольц снял очки и задумчиво закусил дужку. – Отчего не рассматривали? Все рассматривают! Все религии, все научные и философские теории! А вы нет?

– Но это не имеет смысла…

– Откуда же вам знать о смысле и возможностях природы?!

– Ну это же очевидно… Все слишком закономерно, систематизировано и заданно с такой точностью, что идея о случайности не может иметь места.

– У вас антропологический взгляд на происхождение вселенной. Это одно из заблуждений. Узрев конец, вы подтверждаете начало чего-то другого за гранью этого мира. – Профессор посмотрел на Илария вопросительно и предложил присесть на металлический стул. Рыжеволосая сотрудница с массивными золотыми браслетами поставила на стол две серебряные чашечки с кофе и вазочку с мясистыми оливками. – Благодарю, Елена! – обратился к ней Бергольц и Иларий вздрогнул. Имя жены стало для него чем-то святым, недосягаемой мечтой, волшебным звуком. – Вы же не хотите сказать, что все вокруг творение рук аналогичного вам существа?

– Я не уверен…Ну а… почему нет? Он и есть тот, кого называют богом. Только творил он не взмахом руки, а в подобной лаборатории.

– Но вы забываете о другом! – профессор с удовольствием сделал глоток кофе. – Это тоже бессмысленно! Ведь кто тогда, по-вашему, создал его самого?

Профессор смотрел на Илария чуть насмешливо и пронзительно, словно и сам хотел услышать от того объяснение всему.

– Я думаю, что любая теория, все то, о чем мы сейчас говорим, да и все, что видим вокруг, есть заблуждение человеческого ума.

– Ну тогда из вашего заключения следует, что животные, имея нечеловеческий ум, думают как-то иначе. А может они и мир видят по-другому? Что скажете на это?

– Ну нет, так думать было бы слишком… А вы сами как рассуждаете?

– Ну, вот если бы вы остались с нами, то узнали бы много интересного, – Бергольц отвлекся на подходящего к ним мужчину средних лет — курчавого брюнета, невысокого ростом и напомнившего Иларию корсара из старой детской книжки про пиратов. – Хочу представить вам своего хорошего друга, правую руку, Юрия Ивановича Драппа.

Мужчина пожал Иларию руку и, прищурив свои красивые черные глаза, слишком откровенно сосредоточил внимание на его лице.

– Очень приятно! Знакомству рад искренне! – произнес он. – И просил горячо работать с вами сегодня и завтра.

– Работать со мной? – рассеянно соображая, а хочет ли он этого на самом деле, переспросил Иларий. – Буду рад, конечно, но какова тема работы? Я не ученый, я самоучка. Сомневаюсь, что смогу быть полезен…

– Я наслышан, – красиво улыбнулся Драпп, – оттого и просил пообщаться с вами. – Владимир Михайлович, дайте мне помощницу! – обратился он к Бергольцу и махнул рукой Елене. – Леночка, и мне кофе, будьте добры! Сливок побольше! Подкрепимся и начнем!

Драпп присел рядом с Иларием и довольно потер руки.

– Так что же мы все-таки будем делать? – осторожно поинтересовался тот.

– Мы будем соединять органику с неорганикой! – методично заявил Юрий Иванович и посмотрел на обычные наручные часы. Причем, как показалось Иларию, механические. Что казалось удивительным для охринцев. Все они, по его наблюдению, не очень любили следить за временем.

– Зачем вам это?

– Ну, мало ли… В медицине, например, может пригодиться.

Пока они пили кофе и говорили о работе, Иларий прошелся по лаборатории, стараясь рассмотреть и понять все здесь происходящее. Но эта задача оказалась ему не по силам. Он понял лишь, насколько темен и не образован, насколько примитивен в этом храме творения, где человеку подвластно не только время, но и смерть, погода, разнообразие природы.

Похоже, здесь проводились завершающие тестирования и опыты. По словам Драппа, основная работа совершалась в лабораториях специализированных.

– Я дам вам Регину! – с необыкновенным энтузиазмом заявил Бергольц, и полный впечатлений от экскурсии Иларий недовольно приподнял подбородок.

– А как она, как ученый? – осторожно спросил он, вызвав неожиданный смех у профессора и Юрия Ивановича.

– Лучше спросите, как она, как помощница! – вдоволь насмеявшись, предложил Драпп. – А помощница она неплохая! Но непредсказуемая.

– Я думаю, да, – согласился Иларий. – Она должна быть упряма и противоречива. Это все от инстинкта самосохранения, чрезмерно развитого у определенных народностей. Но разве это хорошо?

– Возьмите-возьмите! Узнаете много интересного! – внушительно глядя на Илария, настаивал профессор.

– Ах, вот оно что… Ну, спасибо, – улыбнулся тот, – постараюсь не упустить ничего для себя важного.

Получив через Елену поручение от Бергольца, Регина прибежала взволнованная и слегка растрепанная. Поправляя на ходу волосы, она испуганно хлопала ресницами и, казалось, боялась что-либо спросить.

Бергольц начал разговор сам.

– Вы, моя дорогая, были в Амарне не так давно. Я прав?

– Была, да… – взволнованно закивала Регина.

– Ну прекрасно… Помните, зачем вас туда посылали?

– Оценить уровень человеческих жертвоприношений.

– А вот это, – Бергольц неожиданно протянул ей свой серебристый с одной стороны экранчик, – вы там случайно нигде не встречали?

Регина взяла экран и внимательно что-то рассмотрела.

– Да, похожую стелу я видела. В храме Изиды. Именно туда народа стекается больше всего.

– И что же они там делают?

– Я не знаю… Я на церемониях не присутствовала. Но жертвоприношений там нет. Потому я и запомнила.

Регина вернула профессору экран и испуганно покосилась на Илария.

– Ну, вот и хорошо, Юрий Иванович. Информация из уст неосведомленного человека! Что может быть объективней? Так что, продолжайте работу. Все идет как надо.

– Ну, что ж! – Драпп с энтузиазмом кивнул Иларию. – Идемте работать!

– А я могу побеспокоить вас вопросом? – Иларий нерешительно, но сурово обратился к Бергольцу. – Как там мой Миша?

– Я сейчас как раз направляюсь туда, – радостно заявил профессор. – Да вы не переживайте так. Миша в хороших добрых руках. Мы заинтересованы не меньше вашего в благополучии ваших детей.

– Я хотел бы покинуть это место раньше, чем через пять дней. Понимаете?

Иларий смотрел на Бергольца как отруганный щенок. Он не лукавил, но и не был заинтересован, как хотелось бы профессору, что очень того разочаровало.

– Идите работать, дорогой мой друг, – тихо произнес он. – Ну, или хотя бы поприсутствуйте, если не настроены сотрудничать.

Речь его на этот раз была пропитана не то тоской, не то обидой. Иларий совсем не хотел огорчать так называемых покровителей, но душа его нестерпимо рвалась домой. Может потому, что больше всего хотелось забрать Мишу и увезти куда-нибудь подальше. А еще лучше — в их маленький, неказистый домик, где шел сейчас весенний, теплый дождь, и случайные птицы радостно клевали на крыльце оставленную для них кашу, запомнив щедрость здешних хозяев и щебеча о чем-то своем, – так и оставшемся тайной для пронырливых людей.

[1] Нун-галлене — группа родственных божеств, живущих на небесах.

Глава 24. Про мэнерик и геотов Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

Драпп усадил Илария за большой монитор и показал,как им пользоваться. Он дал ему изучать материалы исследований и разработок поодному арктическому проекту. Перед Иларием открылись прекрасные виды голубыхльдов в лучах первого солнца и дрейфующих кораблей, жилища эскимосов и пляскиих шаманов.

Он хотел было отказаться от предложенного емуматериала, но мистическое его начало незаметно затянуло в свое подробное икрасноречивое содержание. Тема эта ему интересна, она напоминала обисследованиях Барченко[1] и всегдаказалась Иларию намеренно демонизированной. Хотя, исходя из читаемых им сейчасдокументов, реальность пугала больше, чем слухи.

У Илария мороз пробежал по спине, когда он понялвсю суть происходящего в вечной мерзлоте. Демоны, духи, жуть обрядов исказочные чудовища, смертельный ужас колдовства… Все это сводилось к одному,еще более зловещему кошмару: циничным, сверхмасштабным, высокотехнологичнымэкспериментам.

Иларий так увлекся чужими дневниковыми записями,что забыл на время, где находится. А в воображении с первых строк возниклияркие картины, словно он сам стал свидетелем описанных событий.

Писала женщина — англичанка, этнограф, случайносоприкоснувшаяся с увлекательной загадкой севера – меряченьем[2].

"Плотно укутавшись в оленью шубу, я вышланаружу – к собакам. Меня весьма беспокоило то, что они беспрерывно скулят. Моиэскимосы не проявляли такого сострадания к животным, так как жизнь их быласуровой, а в условиях невыносимого холода и минимума пропитания приходилось сдетства выбирать: убить или умереть. У одной собаки оказалась сильно раненазадняя лапа. Но испугало меня то, что она почти вмерзла в образовавшуюся вокругкорку из снега и крови.

Горячая вода в жилище была всегда, и, позвав Явика– десятилетнего мальчика из приютившей меня на время исследований семьи, япопыталась помочь собаке. Освободив ее ногу, я на руках отнесла животное вярангу и передала мальчику. Сам он выходить не хотел. Сегодня никто не хотелвыходить. И причиной тому стало северное сияние.

Я попросила мальчика заняться собакой и ни в коемслучае не выпускать ее, игнорируя его усмешки, сама же направилась в сторонунебесного свечения. Что повлекло меня туда – я не знаю. Все время казалось, чтосмогу увидеть его ближе.

Из соседних юрт не выходил никто. Что удивительно.Такое прекрасное явление. Но объяснение их страху я знала. Всему причиной былтакой древний феномен, как мэнерик[3]. Этоболезнь здешних мест, унесшая много жизней в свое сияющее нутро. Быть может, яизлишне поэтична сейчас, но другими словами описать суть их рассказов я немогу. Люди просто уходили в сторону всполохов, как околдованные и многие невернулись. Иногда, во время лета, трупы некоторых из них открывались из-подсошедшего снега, но трупы эти были редким явлением. Вследствие чегоисчезновение людей пугало, как пугало и предшествующее ему северное сияние.

Я прошла несколько метров и практически вышла издеревни, когда поняла, что не помню, как шла. Обернувшись, я увидела оставшиесяза спиной, мягко освещенные голубоватым светом купола и крыши жилищ. Но как этослучилось? Мне казалось, я не дошла и до соседнего шалаша. Неужели я так далекозабрела? Что-то неведомое, определенно, влияло на мое сознание, и с этимнеобходимо бороться или же вернуться назад. Неожиданный провал в памяти напугалменя, но дух исследователя не дал опомниться и возвратиться. Вопрекиблагоразумию, я двинулась дальше, изо всех сил пытаясь контролировать каждыйсвой шаг, и, кажется, мне это удавалось. От полного отключения мыслительногопроцесса отвлекали разные считалочки и куплеты песен, которые я постояннопрокручивала в голове.

Другим моим врагом был холод. Я понимала, что еслизабудусь и безвольно уйду далеко, то могу просто замерзнуть. Вскоре мнепоказалось, что свет в небе стал интенсивнее. Он переливчато вытанцовывал свойтанец мертвых, как часто называли его местные жители и пугающе потрескивал, чтоделало честь его создателям. Даже я, со своим гуманитарным образованием, тут жеобъясняла это его электрической составляющей.

Когда последние жилые точки деревни исчезли изполя моей видимости, я остановилась и отругала себя за порыв. Вероятно, всесказки о меряченье – это всего лишь сказки. И уж абсолютно точно они никак несвязаны с северным сиянием.

Небо висело так низко, что до всполохов, казалось,можно допрыгнуть. Руки мои совсем окоченели, но никаких влияний сияния я насебе не ощутила, а потому решила уже вернуться, когда, на несколько секундобернувшись назад и снова повернувшись, увидела то, чего почему-то не заметиласразу. Справа от меня, метрах в трехстах, наверное, стояло серое,поблескивающее металлом, строение. Но откуда? Ведь только что ничего, кромеснежной равнины, здесь не было".

Иларий прервал чтение и усмехнулся.

Юрий Иванович склонился над темно-красным кускомбиоматериала непонятного происхождения, тыкая в него тонким, как ниточка,лучом. Из куска что-то потекло. Что-то бурое…

– Что же вас так насмешило? – заметив реакциюИлария, спросил он.

– Вы придаете значение этим сомнительным сведениям?Кто она такая? И почему ее дневник вы дали читать мне?

– Потому что то, что она увидела – это нашастанция по генерации сияния и позывных кодов, раздражающих некоторые участкимозга.

– Станция? То есть… вы хотите сказать, чтосеверное сияние имеет искусственную природу?

– Что же здесь удивительного? – усмехнулся Драпп,капнув бурую жидкость на круглое предметное стекло. – Практически все вокругимеет искусственное происхождение.

– И что… этот ее дневник… Увидел свет?

– О, да! Это обязательно! И уничтожить всепубликации мы были вправе лишь после ее смерти.

– Но почему?

– Ну а какой смысл делать это прежде? Она можетнаписать еще… К тому же, это подозрительно.

– Но… – попытался воспротивиться Иларий.

– Почему просто не убрали ее? Не имеем права! Мыже не геоты!

Драпп мягко, но цинично рассмеялся, а Иларияпередернуло от этого смеха, и он сердито поморщился.

– А воздействовать на сознание людей при помощикаких-то там кодов, значит, имеете право? Странно же вы рассуждаете…

– Не хотите продолжить чтение?

– Не интересно! – резко ответил Иларий и Регинаиспуганно оторвалась от окуляра. – Я против таких методов!

– Но не вы ли мечтаете о добровольце, которыйсогласится принять участие в вашем эксперименте с частицами?

Иларий снова поморщился.

– Я никому об этом не говорил.

– Еще скажете. Мы ведь ваш дневник тоже читаем.Или забыли? – Его слова достигли цели, и если он хотел огорчить Илария, то унего это получилось. – Не хотите все же поучаствовать в эксперименте? Илипродолжите чтение?

– А что же это за вещество у вас? – без особогоинтереса, раздраженный и затосковавший, Иларий кивнул на красноватую, кажущуюсявлажной глыбу.

– Обычное золото, – небрежно бросил Юрий Иванович,– которое мы пытаемся оживить.

– Что же вы с ним такое сделали? – Иларий подошелближе и наклонился над глыбой. – На золото это не похоже совершенно…

– Дополнили его человеческой ДНК.

Иларий и Драпп столкнулись взглядами. Драпп былдерзок, Иларий испуган.

Долго и упорно они продолжали смотреть друг другув глаза, словно вели мысленный поединок. Регина застыла в ожидании ссоры,монитор ровно гудел, откуда-то доносился задорный смех Елены.

– А ничего у вас не получится! – как приговорпроизнес Иларий и правый глаз Драппа нервно дернулся.

– Скажите пожалуйста… Это почему?

– Разве у него присутствует кровообращение?

– Ну, как видите…

– На мой взгляд, вот эта вот жидкость – продуктгниения, а не жизни.

– Да… – с сожалением протянул Драпп, – знаний вамявно не хватает. Вы совершенно ничего не знаете о сердечных клетках и ихсвойстве.

Иларий виновато опустил глаза и пожал плечами.

– Совершенно ничего… – согласился он. – Я большезанят другой областью.

– Ваша ошибка в том, – громко заявил ЮрийИванович, – что вы поместили человека исключительно в голову!

Иларий вздрогнул. Слова Драппа неприятно резанулине только его слух, но и самолюбие, и веру, и холодом недовольства прошлись посердцу.

– Ну тогда я… – пробормотал он, – совершенноничего не понимаю…

– Поработайте с нами! – вместо объяснений вкоторый раз предложил Драпп.

Но Иларий оставался непреклонен. Когда-то, еще вюности, учитель рисования, оценивая работы всех своих учеников, остановил свойвзгляд именно на его шедевре. Приятный осенний пленэр принес свои плоды. Иларийприбывал на седьмом небе от признания таким авторитетом живописи своей исключительности.

– Ваша работа сильно отличается от остальных, –серьезно произнес наставник. – Вы делаете все совершенно по-своему. Так, как непринято… Но при этом добиваетесь прекрасного результата.

С тех пор всегда, когда Иларий сталкивался снестандартностью и одиночеством своего метода или мнения, он вспоминал словаучителя рисования и не отступал, что действительно приносило довольно неплохиеплоды. Вот и на этот раз он решил не сдаваться, но продолжать действоватьсамостоятельно. Конечно, он примет к сведению полученную сейчас от Драппаинформацию и возможно даже одолжит у них на время некоторые научные труды, ноработать он предпочитает в одиночестве.

– Ну и зачем же вам этот гибрид? – уйдя от ответа,поинтересовался он.

– А об этом мне лучше бы спросить у вас, коллега!– задорно заметил Юрий Иванович и Иларий осторожно потрогал вещество. Руку онотдернул тут же. Было ощущение, что коснулся чужого, теплого и почему-тострадающего, тела.

– У меня? – растерявшись от неприятного ощущения,не понял он вопроса.

– Регина, будьте добры, проводите господина вкинозал и дайте посмотреть фильм о любимой нами всеми Геотии. по-моему, пришловремя ему узнать подробней о том, чем мы все здесь занимаемся.

Регина снова расширила глаза до предела и суровоглянула на Илария.

– Идемте! – неохотно бросила она, поманив его засобой.

Когда они вошли в полутемное помещение с большимэкраном, Иларий взял Регину за локоть и повернул к себе.

Она растерянно заморгала, глядя на него снизувверх.

– Кто такая Руфь?! – тихо пробормотал он.

– Не знаю… – Регина попыталась высвободить руку,но безуспешно. – Здесь нет женщины с таким именем.

– Это программа-проводник?

– Программа-проводник?! – Регина была явно взамешательстве. – Я впервые о таком слышу.

– Мне так сказали… – шепотом пояснил Иларий,продолжая сжимать ее руку. – Со мной была женщина, назвалась Руфь. Мне сказали,что это была программа.

Он смотрел на Регину вопросительно и снетерпением. Она снова попыталась высвободить руку.

– Отпустите… – тихо попросила она. – Вниманиепривлекаете. Дайте мне сделать свое дело.

Он неуверенно ослабил пальцы, и Регина направиласьк пульту.

– Эта женщина вас обманула! – негромко продолжалаона говорить. – Назвала выдуманное имя. Опишите ее.

– Серые глаза, волосы густые, каштановые, в пучок собраны.Никаких особых примет… Плащ! На ней был черный плащ. Так странно… Как издругого века.

Регина обернулась и изумленно приподняла короткуюбровь. На экране замелькали кадры безжизненной Земли, сильного ветра,разрушенных зданий.

– Это на плащ Каина похоже, – шепнула она, проходямимо Илария. – Будьте осторожны.

Он снова схватил ее за руку.

– Она опасна?!

– Возможно…

– Что за плащ?! – нетерпеливо вопрошал Иларий,глядя по сторонам.

– Скрывает от слежки. Вот и судите сами, кто онатакая.

Регина высвободила-таки руку и, быстрой, утинойпоходкой с боку на бок поспешила к выходу.

– Но вы ее здесь видели?! – плюнув наосторожность, крикнул Иларий.

В ответ Регина лишь испуганно на него покосилась.

Когда она ушла, Иларий красноречиво замахалруками, словно высказывая что-то невидимому противнику, и опустился в одно изкресел. На экране шло повествование об отвратительных монстрах, выживших послекатастрофы, ставших такими вследствие приспособления к непригодной для жизниокружающей среде.

Мало кто выжил в таких условиях. Умирали вмучениях, оставшиеся ушли под землю. Изменили систему питания, и, как следствие– укоротили жизнь. Едва доживали до двадцати лет. Те, кто доживал,путешествовали под землей в поисках подземных баз, больниц, фабрик. И находили.На поиски уходили годы. Тяжелейшие годы их короткой жизни. Но оно того стоило.Человечество выстроило под землей столько коммуникаций, что хватило бы на век.В итоге они получили необходимое питание, лекарства, аппаратуру для работы.Находили выживших, порой, целые колонии. Без мутаций, но больных и вымирающих.Таких обычно брали в плен: для генетических экспериментов, на органы и на еду.Продолжение рода с ними не получалось.

Жизнь брала свое: дети геотов рождались болеекрепкие, но видоизмененные. Приспосабливались к новой жизни легче своихродителей, обживали земные полости, строили жилища, водоснабжение, фермы. Измяса была только птица, грызуны и рептилии. В заброшенной лаборатории подМосквой, Дели и Лондоном обнаружили растущие органы и множество теоретическогоматериала. Научились создавать искусственную человечину и свинину и этимпополняли свой убогий рацион. Солнца явно не хватало. При искусственном солнцеурожай получался бедный, ущербный, молочных продуктов почему-то не было вовсе.Приходилось скрещивать себя с найденным материалом свиней, ящериц и крыс, дабывыживать под землей и хорошо усваивать плохую пищу. Генетическое сходство, какоказалось, принесло хорошие результаты.

ДНК встряхнули по полной… Диктор, озвучивающийфильм, так и сказал. Встряска ДНК привела к активации считавшихся мусоромгенов. Кровь изменилась полностью, мозг и сердце получили новую комбинациюмикроэлементов, создающих невиданные доселе импульсы и неожиданное раскрытиезрительных каналов.

Новое племя людей получило нелегальный доступ ктакой системе данных, что выжить стало не вопросом. Плоть Земли, ее недра,минералы и ее удушающий воздух стали родиной нового посткатастрофногочеловечества. Первое время воздух и свет даже нарушали работу их необычного,ставшего теперь незаменимым, источника внутренней силы. На поверхностистановилось дурно, уходила энергия. Только кровь с большим содержанием железа иизвесть возвращали их в норму.

Сами себя они называли геотами. Детьми земныхнедр. И многие годы ушли на то, чтобы снова адаптироваться к жизни наповерхности, приспособить архитектуру под себя, воссоздать флору и фауну.

"Плащ Каина…" – не выходило из головы уИлария, несмотря на навязчивый голос диктора. – "Кто же ты такая,Руфь?"

Голос же весьма механически продолжал рассказыватьо встрече охринцев с геотами и страстно поглотившей последних идее временныхтоннелей. Иларий не удержался и подошел к пульту. Рядом с ним ярко светилсясписок фильмов.

"Эмилия", "Ктах","Таракан", "Мэо", "Сутех". Иларий попыталсясдвинуть список, и он открылся дальше. "Ника", "Мэо","Алена", "Бизон", "Морозов", "Вий".

– Вий?! – изумленно воскликнул Иларий, увидевназвание произведения одного из своих любимых писателей.

Он задумался на пару секунд и ткнул в коротенькоеслово пальцем. Звук на экране оборвался, и через несколько мгновений тишинызазвучала мрачная, мистическая музыка. Женский голос начал рассказ о школе дляагентов, которых Охра вербует в разных частотах и обучает.

– В академиях мы готовим сотрудников, исправляющихошибки и накладки основной работы, – продолжал голос, и на экране появилосьпохожее на недавно виденное им здание.

– Что?! – с возмущением отреагировал на картинкуИларий. – При чем здесь это?! И в Арктике, и в Охре… На электростанции похоже.Генераторы энергии, что ли?

– Аккумуляторы, – пронеслось по залу, и Иларийчуть не подпрыгнул от неожиданности.

К нему не спеша направлялся Загорский.

– Простите, – тут же потеряв уверенность,пробормотал Иларий, спешно поправив воротник своей старенькой коричневойрубашки. – Заинтересовало название фильма… Почему "Вий"?

– Да брось ты эти церемонии! – сохраняяспокойствие, улыбнуться Гаврила Павлович. – Мы все же родственники. Ты потомокмой. Ты дорог мне, а ты… так официально… Присядь. – Загорский разместился в соседнем кресле и внимательнопосмотрел на экран. – Ты, как всегда, мыслишь неожиданно верно. Любое высокоездание собирает энергию и отдает ее в определенном направлении.

– Кем определенном?

– Опять мыслишь верно! – Загорский с удивлениемпосмотрел на Илария. – Но… пока ты не можешь быть посвящён во все вопросы,пойми ты это, наконец! И вот этот фильм я бы тебе не позволил смотреть. –Загорский поправил очки и направился к пульту.

– Кто такой вий? – повторил вопрос Иларий иглавный остановился. – И… при чем здесь энергия, эти электростанции? Это что –маскировка такая? Или…

– Или? – Загорский сурово посмотрел на Илария.

– Или сумасшедший дом?

Гаврила Павлович добродушно рассмеялся, показаввнуку ряд исключительно белых и ровных зубов.

– Ах, Иларий, Иларий… Ты же уже знаком с точныминауками. Хоть и самоучно, но достойно. Юный этот сотрудник, – Загорскийповернулся и указал рукой на экран, как раз когда русоволосый мальчик летдвенадцати, держа в руках рукоятку похожего на меч оружия, с завязанными темнойтканью глазами, резал что-то перед собой, – способен видеть в разных частотах.Ну, о частотах говорить тебе не буду… Ты умный человек, – Гаврила Павловичкак-то небрежно махнул рукой и снова направился к пульту. – Должен понимать,что все это проще некуда и никакой мистификации. Мир многополярен, пространствовокруг порой штормит и зашкаливает не от ведьм и колдунов, а от егоэлектрических и квантовых помех.

– Слово квантовый мне не знакомо, – снедовольством в голосе перебил главного Иларий.

– Скоро познакомишься. Узнаешь много нового.

– Не выключай! – снова перебил Иларий. – Я хотелбы досмотреть… если можно.

– Нельзя!

– Но почему?! – Иларий воскликнул так громко, чтоголос его сорвался, а сам он продолжал жадно хватать глазами мелькающие наэкране образы. Вот мальчик медленно провел лучом вертикально, потом поперек,потом обернулся вокруг себя, обводя пространство по экватору. Остановился,тяжело вздохнул несколько раз и что-то произнес. Голоса его, к сожалению,слышно не было. Он протянул руку вперед и словно раздвинул невидимый покров.Потом сделал глубокий вдох и резко воткнул меч перед собой. После этого онвесьма театрально упал на колени и выронил меч из рук. К нему подошла женщина ипощупала пульс на шее.

– Этот ученик, – снова прокомментировалпроисходящее диктор, – обучен реагировать исключительно на кровь избр…

Но тут экран потух.

– Насмотрелся? – с иронией в голосе спросилЗагорский.

– Что это было, если … не мистификация?

– ну-ну, зачем же так? Кого нам водить за нос?

– Я видел у него не меч, но луч!

– Ты абсолютно прав. Про геотов почему недосмотрел?

– Но почему он втыкал его, как меч? – не слушаяпрадеда, продолжал вопросы Иларий.

– Потому что, в общем-то, это меч. И как имработать – разницы нет. Он поражает в любом случае.

– Кого? Кого поражает?! – Загорский хотел былопояснить, но Иларий поднял вверх указательный палец и горячо продолжил. – Тытолько что твердил мне, что в устройстве пространства вокруг нет ничегосложного, то есть оно под абсолютным контролем и, как я понимаю по твоимбесконечным намекам, создано искусственно. Так кого там, – Иларий указал рукойна темный экран, – поражает своим оружием этот ребенок?!

– Того, кто скрывается в невидимой нам частоте ипредставляет угрозу для людей.

Иларий красиво шевельнул бровью, желваки на егощеках задвигались, ноздри гневно раздулись, придав его лицу необыкновеннуювыразительность.

– Я видел этот ваш СИН, — высокомерно соврал он, —оттуда можно управлять всем. Так почему бы вам самим не убрать этогоскрывающегося в пустоте или частоте паразита?

– Ну не думаешь ли ты, что политика новогомироустройства так же проста, как магнитные поля? Во время катастрофы произошлокое-что странное… Частота, в которой мы живем, была просто уничтожена. Нас спастолько искусственно созданный купол. Тех же, кто не попал в вип-списки, ждаластрашная участь, как сам понимаешь. Смерть, муки, длительные мутации.

– Да, я увидел.

– Ну, это еще не все… Они не поняли, как оказалисьв другой частоте. А это двойная мука. К тому же менялась структура их тканей.Их плющило и рвало медленно и болезненно!

Иларий с улыбкой на лице поднял руку вверх.

– Контроль! – произнес он. – СИН. Куда же онисмотрели? Как допустили катастрофу?

– СИНа тогда еще не было.

– То есть как? – Иларий нахмурился, пытаясьсвязать воедино все услышанное теперь и ранее. – Ты хочешь сказать, что не былоЛуны?

– При чем здесь Луна? Мы же про СИН говорим. Хотяпосле первой катастрофы и Луны не было.

– Подожди! – Иларий схватился за голову и присел вкресло. – После первой катастрофы?! А кто же выжил после первой катастрофы? Икогда она случилась?

– Ты получишь необходимую литературу! Тебе непомешает изучить эту тему. После первой катастрофы планета заселяласьиспытуемыми. И не с первого раза.

— Кто же эти несчастные?

— Наши с тобой предки, уважаемый Иларий. Первыепредставители новой человеческой расы. Неужели никогда не задавал себе вопрос,отчего так быстро и повсеместно расплодились первые люди? Не верю, что ты незнаком с библейскими текстами, — улыбка Загорского показалась Иларию колючей.

– Нет, это определенно сумасшедший дом! Хотелосьбы мне домой вернуться. – Иларий сунул руки в грубо пришитые карманы брюк исовершенно осунулся в лице. – Как там мой сынок?

– С ним все в порядке, не волнуйся. А вот Региневлетит от меня, я полагаю!

– За что же? – не поднимая взгляд, машинальноспросил Иларий.

– За то, что не убрала табло с коллекцией фильмов.И сделала она это, как мне кажется, намеренно.

Иларий стрельнул в Загорского суровым взглядом.

– Зачем это ей?!

– Просто будь с ней начеку.

– Все это какой-то не распутываемый клубок угроз илжи! У меня иногда мозг закипает! Как все это возможно?! И кстати, мне… непонравилась фраза из фильма "обучен реагировать на…" избранных, чтоли?

– Тебе об этом еще не время! И, ты знаешь – у настысячи профессионалов, обо всех рассказывать – никакого времени не хватит! –спешно ответил Загорский, сердито швырнув пульт на кресло.

– Я надеюсь, что из моего Миши вы не собираетесьделать подобное?

– Идем в лабораторию, – Загорский указал на дверь.– Ты понимаешь, Иларий, очень скоро в твоей жизни произойдут большие перемены.

– О, этому я уже не удивляюсь! Я слышу это чаще,чем "добрый день, Иларий"! Мне даже интересно, у кого еще в мирепроизошли такие перемены, как у меня?

– У твоей супруги, надо полагать, – спокойноответил Загорский и Иларий остановился.

– Вы хотите о ней… поговорить? – волнуясь, спросилон.

– Пока нет. И тебе не советую.

— А о чем хотите? Вы знаете, что произошло?Знаете, что дети на пожаре погибли?! А если в этом моя вина?!

— Нет там твоей вины.

— Выходит, знаете… Цветы вы на пепелище разложили?

— Цветы?

— Да! Опять васильки. Много.

— Гестия, значит. — Загорский задумчиво поправилочки и здорово нахмурился.

— Кто это, Гестия?

— Скоро узнаешь. И, кстати, если тебе тоскливоздесь, ты вполне можешь выйти наверх и прогуляться по территории монастыря.

– И… какой же здесь год?

– Две тысячи семнадцатый!

– Откуда же в этих местах Охра?

– Охра, она везде… В любом времени, в любомпространстве, в любом месте.

– А мать Славы я увидеть могу?

– Я провожу тебя, – утвердительно кивнул Загорский.– Ее имя Тамара. И она давно хотела пообщаться с тобой.

– Надо же, – удивился Иларий, – какое совпадение…А меня никто здесь не обнаружит?

– Здесь нет! Под вопросом у нас, как ты понял,только Регина.

– Так вы бы при ней обо мне так откровенно неговорили.

– Мы снабдили ее жучком! – Загорский улыбнулся икивнул на двери лифта. – Дальше сам. Первый этаж. Сядешь на электричку.

— Как на электричку?!

— Несколько секунд и ты на месте. До Оптинойкилометров пять от нас.

— От вас? А вы разве не в Оптиной?

— Мы древнее, — Загорский улыбнулся Иларию так,словно тому три года. — Из лифта прямо на улицу. В зарослях жасмина увидишьбольшой деревянный дом с крыльцом. Там ты найдешь Тамару.

[1] Барченко Александр Васильевич — советскийисследователь меряченья, оккультист, эзотерик, гипнотизер, сотрудничавший сОГПУ.

[2] Меряченье — разновидность истерического расстройства,приписываемая по большей части народам Восточной Сибири. Среди сопровождающихсимптомов выделяют боли, судороги, рвоту, галлюцинации, спазмы.

[3] Мэнерик —одно из названий мерячения.

Глава 25. Тамара Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

Такого сильного цветения жасмина Иларий не видел еще никогда. Он остановился посреди большого монастырского двора, не зная, куда идти — к дому, чья красная крыша виднелась над кронами акаций или посмотреть для начала монастырь?

– Кого ищешь, любезный? – обратился к нему проходящий мимо седовласый монах.

как-то странно все это — монахи и лифт в Охру. Иларий бегло обернулся, но здания с аквариумным входом, из которого только что вышел, не обнаружил. Словно его и не было. Интересно, а как же ему возвращаться?

– Тамару я ищу! – мгновение поколебавшись, растерянно пробормотал он и с тревогой посмотрел в глубоко посаженные, темные глаза старика. – Здание здесь было… со стеклянным входом… Только что…

– Вон там Тамара живет! – радостно отреагировав на услышанное имя, указал монах в сторону терема, очень похожего на тот, что видел когда-то в лесу, только размером побольше.

Злясь на постоянные охринские фокусы и устав не получать ответы, Иларий отстранённо побрел через двор. И лишь только ветви жасмина стали расступаться, он отчетливо увидел, как с крыльца терема сбежала она… – Руфь. Иларий, не раздумывая, бросился за ней. Но вот фасад дома открылся полностью, и его настигло разочарование. Она снова исчезла. Он обежал дом со всех сторон, но тщетно. Неужто же подобное могло показаться?

Выругавшись про себя, Иларий поднялся на крыльцо и робко постучал в дверь. На крыльце валялись обычные детские игрушки. Медведь с розовым бантом, крошечный грузовик, юла и кубики с буквами. Послышались шаги и дверь отворилась. Красивая, крепкого телосложения женщина лет сорока слегка рассеянно, но добродушно улыбнулась гостю.

– Добрый день! – поприветствовал он хозяйку. – Я Иларий, отец Славы. Меня к вам направил Гаврила Павлович.

– А, да, да, конечно. Меня предупредили! – женщина засмеялась и пригласила гостя в дом. Платье на ней было золотисто-коричневое. Почти такое же по цветовой гамме, что и на Руфь. Что-то было в них общее. Какой-то внутренний свет.

Обстановка дома говорила скорее о достатке хозяев. Если только Иларий мог понимать что-либо в интерьере и возможностях того времени, в котором находился.

"Надо же…" – размышлял он, скользя взглядом по непонятным предметам и странной мебели. – "Я в обычном жилище далекого будущего… Как чисто, светло… Совсем не хуже, чем в нашем с Еленой прежнем доме".

Тамара сразу пригласила Илария за стол, накрытый к чаю. Почти прозрачные фарфоровые чашечки, просвеченные солнечным светом из окна, конфеты в стеклянной вазе, сухофрукты, цукаты и шоколад. В комнате носился аромат трав.

– Я сейчас, – снова улыбнулась Тамара. – А вы располагайтесь и чувствуйте себя как дома.

Иларий огляделся. Было много фотографий Славы. На стенах, на полках, даже на окне. Откуда-то доносилась тихая, приятная музыка, на подоконнике пышным огнем цвела герань, на диване, свернувшись клубочком, спала сиамской породы кошка. Маленькая, с милой, точеной мордочкой. Она внимательно посмотрела на Илария чуть косоватыми, голубыми глазами и, довольно замурчав, продолжила свой бесконечный кошачий сон.

Тамара вернулась с квадратным блюдом, на котором коричневым золотом сдобы благоухала толстая, румяная кулебяка, нарезанная с одного края на дымящиеся еще слоистые ломти.

– О, зачем же столько беспокойства?! – почувствовав себя неловко, заметил Иларий.

– Ну что вы? – рассмеялась Тамара, откладывая на голубую тарелочку подтекший соком кусок. – Я же говорю – меня предупредили. Да и я все равно готовила. Никаких хлопот. Просто чай на травах заварила и все. Кулебяка с капустой. Славик не любит с мясом!

– Благодарю, – придвинув к себе блюдце, смутился Иларий. – как-то все странно… Вы простите меня…

– За что? – растерялась Тамара и удивленно посмотрела на гостя.

– Ну, что вот так вот ворвался… Наверное хлопотно вам от всего этого. Но сына мне не отдают!

Он произнес последние слова так, словно оправдывался перед этой красивой, заботливой женщиной, заменившей его мальчику мать.

– Не надо об этом! – мягко приказала она. – Я в курсе всего. Я охринка и выполняю свою работу. Вот и все.

– Ах, то есть…

– Я в курсе, – снова повторила она, заглянув ему в самую синь глаз. – У Славы ваш лоб и брови! – Тамара улыбнулась и налила Иларию горячего, золотисто-зеленоватого чая. В нос тут же пробрался запах чебурка и родины. Стало легко и радостно. – И взгляд иногда такой же – красивый и упрямый!

– А мне показалось, что он на мать похож, – тихо пробормотал Иларий и, отломив вилкой кусочек кулебяки, жадно сунул его в рот. Очень уж заманчиво она пахла. Вкус оказался потрясающий. Сочная, приправленная начинка, чуть упругая капуста и хрустящая нижняя корочка. – Очень вкусно! Вы отлично ладите с тестом! У меня так не получается.

– Спасибо! – кокетливо поблагодарила Тамара и рассмеялась. – А вы любите печь?

– Теперь приходится. Мы с Мишей остались одни. Мама его погибла в пожаре…

– Простите, я этого не знала. Но мне приятно, что вы у нас дома! Мне всегда хотелось видеть его отца.

– А мать?

– Я видела ее, – как ни в чем не бывало, ответила Тамара, отпив чая.

– Как видели?! – замер Иларий и отложил нож и вилку на тарелку. – Когда?!

– Как только родился мальчик. Она рожала в Охре.

– А потом?!

– Не знаю… С ней общались другие, более посвящённые в ситуацию. Проще было сказать ей, что малыш умер, но нанести такую травму… Многие оказались против и я в том числе. Ей все сказали, как есть.

– А она? – Илария почему-то испугал этот факт.

– Не поверила, конечно же. Плакала все время, звала вас. Она две недели была в горячке.

– А как же ваши непревзойденные доктора? Неужто они не смогли ей помочь?

– Ну, если бы не они, супруга ваша могла умереть. У нее серьезные проблемы с сердцем. Вы знали?

– Она никогда не жаловалась. — Иларий обреченно смотрел в тарелку. Горячка, о которой рассказала Тамара, видимо передалась и ему. Его накрыл такой жар, что стало нехорошо. Он расстегнул две верхних пуговицы на рубашке и небрежно обмахнулся салфеткой. – Где она сейчас? – дрожащим голосом спросил он.

Тамара смотрела на него внимательно и долго, словно изучала. Но в ответ лишь отрицательно покачала головой. Между ними повисла длинная, неуместная пауза.

– А вы знаете, я испытала к ней большую симпатию… – первой нарушила тишину Тамара и в глазах ее блеснули слезы. Хотя, может ему это только показалось… – Легче вспомнить тех, кто не проникся ее болью. Но ситуация… обстоятельства… требовали иных действий. Она пробыла в Охре почти месяц.

– Бедная моя Лена… – Было видно, как с сердечной болью борется мужское эго Илария. На лбу выступили капельки пота, щеки пылали, глаза горели.

Тамара поднялась и приоткрыла окно. Теплый воздух всколыхнул цветы на подоконнике и дивные серебристые висюльки у окна, которые тут же мелодично зазвенели.

Иларий подошел ближе, чтобы лучше их рассмотреть, и совершенно неожиданно заметил небольшой портрет Петра Первого, помещенный между окном и стеной.

— О! — живо отреагировал он, резко переменив тему. — И у вас Петр. Это, кстати, он или же Ярослав Африка?

Тамара взглянула на него с тревогой, но тут же рассеянно улыбнулась.

— Я полагаю, что это он сам, так как период довольно ранний. Кажется, тогда у него еще не было двойника.

— Вы тоже знаете про двойника? — Иларий оживился и рассмеялся. — Один необычный человек сказал мне, что в трюке с двойниками кроется и ответ на вопрос о моей судьбе.

— Какая глупость! — Тамара насмешливо хмыкнула и часто заморгала, словно пытаясь что-то вспомнить. — Боюсь, он ввел вас в заблуждение. А что, конкретно, он вам сказал?

— Я спросил, зачем геоты охотятся за мной, если моя кровь испорчена, в то время, когда в мире живут чистокровные потомки нашего рода?

— И он сказал…

— Что ответ кроется в двойниках…

— Вы, Иларий самый что ни на есть чистокровный. В отличие от Славика. И родились вы в другом времени.

— Да, в 1874 году.

— Нет! — Тамара снова рассмеялась. — Это случилось за сто тысяч лет до 1874 года. Примерно. А точно, по календарю государства, в котором вы рождены — это тридцать четвертого лади шестидесятого круга первого человечества.

Иларий сейчас смотрел на Тамару так, словно пытался отыскать в ней признаки помешательства.

— Зачем… вы все это…

— Зачем сказала? — Тамара мягко улыбнулась и посмотрела в окно. Закат красиво и огненно обрисовал ее изящный профиль. Свет из окна лился такой, как когда-то, в степях, когда далекие предки человечества обживали землю. Откуда он это знал? Ниоткуда. Просто почувствовал. — Вина правды, видимо, выпила. Это она меня угостила. Пустое! Сейчас пройдет! Считайте, что я пошутила.

— Ну… я так и подумал…

– Вы же хотите спросить еще о чем-то… – нарушив его разрастающееся удивление, осторожно произнесла она, глядя на шелестящую своими длинными цветастыми гроздьями молоденькую акацию.

– И не один раз, – тут же отозвался Иларий.

– Спрашивайте. Здесь никто не слышит.

– Что не так с моим сыном? Отчего все так произошло?

– Он родился очень необычным, – пожав плечами, ответила Тамара. – На него всегда будет спрос, если мы не предпримем меры.

– И вы говорите загадками… – Иларий смотрел на Тамару грозно. – А ведь только что обмолвились, что он обычный. Это не ответ.

– А это не тот вопрос, которого я ждала. Поймите, я не имею права говорить с вами на эту тему. Спросите у других.

– Да ничего они мне не объясняют. Но ведь так же нельзя, правда? А если я возьму и прекращу выполнять их указания? – Иларий шумно отодвинул стул и подошел к окну. Чужие места… Теплые, красивые, монастырь, цветы, закат, но все чужое… – И что же вы ждете, чтобы я спросил? – резко бросил он, не оборачиваясь. – Вернусь ли я в свое время? Мне уже все равно. Страх прошел, я привык жить по указке. Ну, вот честное слово, – когда-нибудь я перестану слушать вас всех и поступлю так, как считаю нужным!

– Не поступите! Ваше изобретение сделает выбор за вас.

В ответ он усмехнулся.

– Зачем забрали Мишу?

Тамара посмотрела на Илария с тревогой и начала напряженно водить пальцем по краю чашки.

– Мы заметаем следы.

– Очень кратко… Ну хорошо… Мне показалось или у Славика что-то не так с зубами?

– Не показалось! – кивнула Тамара. – Его немного меняют. Поэтому наверное такой результат. Я точно не могу сказать.

– Что значит… меняют?! – сердито воскликнул Иларий, хлопнув ладонями по столу. Сиамская красавица спрыгнула с дивана и, смешной, виляющей походкой направилась к нему.

– Я же сказала – необходимо замести следы. В противном случае он окажется в руках геотов. – Кошка вцепилась Иларию в штанину своими тоненькими, в черных перчатках лапками, и умоляюще посмотрела в глаза. – Бася! – окликнула ее хозяйка. – Бася, нельзя!

Но Бася ее, конечно же, уже не слышала. Она упрямо карабкалась Иларию на колени. Мужчина охотно взял ее на руки и посмотрел в глаза.

– Дурочка какая, – ласково произнес он, оставив животное на руках и осторожно поглаживая ее шелковистую спинку. Бася громко и победно замурчала. – Успокоила-таки меня, – усмехнулся Иларий, растерянно взглянув на Тамару.

– Слава во многом странный сейчас, – опережая его дальнейшие вопросы, произнесла та. – Вы заметили, наверное, ни одну особенность в нем. Это пройдет. Но начнется кое-что другое. И с Мишей… начнется.

Иларий прекратил гладить Басю и брови его скорбно сдвинулись.

– Вы их меняете, что ли?

Тамара приложила палец к губам и выглянула в окно.

– Прошу вас, не так откровенно. Она оставила здесь свой плащ, конечно, и он огораживает дом на несколько метров, но я все же опасаюсь… Нам стольких усилий все это стоило…

– Плащ?! – оживился Иларий. – Я видел выбежавшую от вас женщину! Думал уже, что померещилось. Так значит, не ошибся. Она была здесь… Руфь…

– Да, да… Она иногда называется этим именем. Считайте, что это ваш ангел-хранитель.

– Но кто она и откуда?!

– Из Охры, конечно. Но ангел-хранитель должен быть невидим. Понимаете? И большего я сказать опять-таки не могу. Простите.

– А если я чувствую к ней симпатию? – сурово и тихо произнес Иларий и Тамара мягко рассмеялась.

– Забудьте! Сомневаюсь, что ей это нужно… Она почти не человек…

– Программа, что ли?!

– Хуже… – Тамара налила Иларию еще чая. – Вам нравится наш дом?

Она, конечно же, ушла от темы. Зачем так много загадок? В сердце защемило, как при расставании с Еленой.

– Конечно! – нехотя и нервно ответил Иларий. – Вы наверное очень богаты?

– нет-нет! Это вам так кажется. Мы на самом деле весьма скромно живем. Охра помогает.

– Монахи навещают вас?

– Мы же не прихожане, – загадочно улыбнулась Тамара. – Это Охра их навещает.

Зачем Охра навещает монахов, Иларий спрашивать не стал. Он понял это сам. Интуитивно. Он чувствовал между ними неуловимую, но очень важную связь. И теперь он, кажется, знал ответ на вопрос, занимавший его с детства. "Куда уходят святые? Откуда они слушают наши молитвы?" – спрашивал он у отца и получал увлекательную историю о небесном царстве. Сейчас же, как озарение, пришел неожиданный, но навязчивый ответ: они уходят в Охру. Тут же, во след озарению, он подумал, что это глупость, но идея Иларию понравилась. В ней имелось зерно истины и древнего, неотвязного от человека, чуда.

Они еще долго проболтали о том, о сем, но только все вокруг, да около. Тамара ловко обходила скользкие вопросы, и Иларий невольно настроился на требуемую волну. Постепенно разговор свелся к прошлым воспоминаниям Илария, а после к Мишке и Славику. Они делились впечатлениями о своих детях, и выпили еще по две чашечки чая. Ближе к закату Тамара закрыла окно, так как в комнату потянуло свежим вечерним воздухом и стало немного зябко. Иларий расспрашивал ее о нынешнем времени, она показала ему телефон, мультиварку и блендер. Вместе они приготовили банановый коктейль с мороженым, для Славы. И сами выпили по стакану. Тамара включила тихую, красивую музыку, назвав ее странным словом "чиллаут", в окно заструились золотисто—бордовые лучи заходящего солнца и ему опять, как наваждение, вспомнилась Руфь.

– А вы подруги? – неожиданно спросил Иларий и Тамара снова засмеялась.

– Иларий, на вас такие ужасные брюки! – словно не услышав, заметила она. – Вам срочно нужно обновить гардероб!

– Обновить… гардероб, – почему-то повторил он и задумался. – Мы с Мишей живем бедно, и время наше не позволяет пока ничего другого. А брюки эти у меня конечно единственные. – Он приблизил к Тамаре лицо, чтобы она получше его расслышала. – Вы же умная женщина. Отчего уходите от разговора?

– Потому что Руфь всего лишь выполняет свою работу. И ей на вас, как на мужчину, если вы об этом хотите поговорить, абсолютно наплевать.

– Но я знаю, что это не так! – горячо воскликнул Иларий. – Я говорил с ней об этом! Я видел ее глаза!

– И когда же вы успели? – Тамара замешкалась, глядя в никуда. – Скоро приведут Славу, – неожиданно заявила она. – Вы хотите с ним увидеться?

– Да, конечно! – охотно согласился он.

– Ну вот и хорошо, – оживилась Тамара. – Тогда идемте на кухню, поможете мне готовить ужин! А Руфь… – она с пониманием обернулась на красивый его лик. – Она будет всегда. И когда вам будет семьдесят лет, она будет все так же молода и будет вас изредка навещать.

– Она что – бессмертна?

– Какая глупость! – хихикнула Тамара. – Вы же ученый, Иларий! Просто время перестало быть для нас проблемой. И за один день мы можем побывать в разных его точках. Поймите же вы это наконец! И не ломайте себе голову над происходящими вокруг вас загадками. Хватит удивленно ахать! – Тамара снова открыла окно. Запахло ночной фиалкой и остывшей кулебякой, по которой пробежался бодрящий вечерний сквозняк. – Идемте готовить любимое Славкино блюдо – жареную картошку!

– Странно…, – направившись за ней, озадаченно бормотал Иларий. – С Мишей мне почему-то не разрешают видеться.

– Боюсь, что Мише сейчас не до вас! – Тамара сказала это резко и тут же пожалела, оценив реакцию Илария. В глазах его воцарилась такая горечь, что она испугалась и схватила его за руку. – Спокойно! Ему не причинят вреда.

Но он, видимо, ее уже не слышал. Он заметался по кухне, как раненый зверь, который не знает, куда себя деть от боли; отвернулся к стене, и Тамаре показалось, что Иларий плачет. Потом он подошел к ней и сквозь зубы произнес:

– Где у вас картошка?! Давайте сюда! Я почищу!

Она молча и виновато поставила перед ним большую миску с картошкой и дала нож. Он чистил ее безмолвно и ловко, только желваки гуляли под щетиной, да слезы то подступали, то уходили, потому что он не картошку сейчас чистил, он с Мишкой, наверное, говорил и все время боролся с душевной болью, от которой, казалось, воздух вокруг взорвется.

– Вы настоящий отец, – шепнула она. – Я такого еще не видела.

Глава эта создавалась по отдельным, весьма кратким и сильно разбросанным записям Илария, а так же тому, что было мной услышано и выведано. И, конечно же, без Тамары здесь не обошлось. Мне пришлось познакомиться с ней, а это было не просто. У нас оказалось много схожих интересов, общая родина, образование и даже знакомые. Очень неожиданно, тепло и занятно. А потому весьма неприятно теперь предавать пусть письменной, но огласке, то, что она каким-то чудом шепнула мне о Славике… Ну и о Мише заодно. О тех медицинских процедурах, которые, как мне думается, производились над мальчиками с целью запутывания геотов. Иларий понял это, как обмен генетикой, либо некими генетическими особенностями. И если это так, то бедного, ни в чем неповинного Мишу просто используют в качестве жертвы.

Но вот что обронила Тамара после того, как глотнула того самого волшебного вина, которым мне захотелось ее угостить. Она сказала, что мальчики были изолированы в разных помещениях и с ними никто ничего не делал. Никаких процедур не проводилось. Есть вероятность, что у нее иммунитет и напиток не виноват, и сказала она это намеренно, надеясь на посторонние уши. А если нет?

Задание Марка Маркса я выполнила точно по сценарию, на тот момент не осознавая толком, что и зачем делаю. Теперь я, пожалуй, задание это озвучу: найти ребенка Илария. Ну как я могла не согласиться? Ведь это не то, что с Бехдетским, который просто бросил меня на темный путь. Здесь предполагался сценарий, оборудование, информация и возможность выполнить наконец-то завещанную мне просьбу. Да и выбора у меня не было. Отсюда вопрос: меня испытывали или загоняли в безвыходную ситуацию? Ведь отныне я двойной агент. На основании чего можно сделать печальный вывод: Охро-Геотия не является единым, сплоченным и крепким государством — между ее конфедератами не прекращается борьба.

Напоследок Тамара рассмеялась и, словно полушутя, добавила, что о том, где мальчик, надо бы расспросить брата Гаврилы Загорского. На мой логичный вопрос, о ком она говорит, Тамара покраснела, посерьезнела, пожалев видимо о сказанном, и неохотно бросила:

– Подумай.

Она, конечно же, хотела закрыть тему, но меня понесло.

– Кто-то ищет мальчика, кроме геотов?

И тут глаза моей новой знакомой метнули молнии такой силы, что мне стало сразу понятно – о дальнейшей с ней дружбе речи быть не может.

Вот так поворот! Это было красиво! Итак, брат Загорского...

И снова мой вопиющий в этом мраке глас: "А как же Славик?!"

Лист, найденный меж страниц томика произведений А.С. Пушкина(написано рукой Илария Бурмистрова)

Той же ночью кто-то тихо постучал в мою дверь. Настолько тихо, что я не сразу понял, что это за звук. Он прекратился, но через несколько секунд повторился. Поняв, что кто-то скребется, все же, за дверью, я вышел и обнаружил в коридоре Регину. Взгляд ее огромных глаз кричал от ужаса. Я растерялся и впустил ее в свои апартаменты.

— Вы встревожены, — тихо сказал я, предложив бедной девушке присесть. — Что-то произошло?! Что-нибудь с Мишей?!

— Нет, — она словно и сама испугалась моего предположения, прикрыв зачем-то рукой рот. — Я по другому вопросу.

— Вы напугали меня, — я облегченно вздохнул и дрожащими руками налил в стакан воды. — У вас же в глазах паника. И почему ночью?

— Я должна вам кое-что показать! Но прежде вы должны поклясться, что не выдадите меня.

— Если вы намерены настраивать меня против Загорского, то лучше уходите сразу. Плохо ли, хорошо, я с пути уже не сойду. На кону судьба моего сына.

— Нет, просто… — Она задумалась, вероятно, засомневавшись в чем-то после моих слов. — Просто это факт. Вы должны увидеть, а там... сами решите…

Регина достала из кармана халата свой широкий серебристый ксен, поставила его на стол и запустила на экране видео.

— Что это? — испугался я, но пейзаж открылся незнакомый. — Надеюсь, не Миша…

Дальше я забыл обо всем, даже где нахожусь и кто рядом со мной. Ибо я наблюдал эксперимент, который невозможен.

Бетонированная площадка на возвышенности, некий, белого цвета, агрегат, метра три высотой, с выступающей серебристой лопастью или чашей. На ней стоит мужчина, привязанный к шесту, выходящему из установки. Человек десять или более наблюдают за происходящим. Мне показалось, я увидел среди них Загорского и Драппа. Лица человека на агрегате не разглядеть. Его все время видно сбоку или чуть из-за спины.

На экране появляется мужчина с круглой, как у древнего римлянина, головой — лысый, не молодой.

— Поступление четыреста пятнадцатое! — звонко кричит он, смотря, по-видимому, в снимающую его камеру. Наверху дует сильный ветер, и он старается его перекричать. — Габриэль Сирин, первое человечество! Друзья, мы его раздобыли! Эта жертва добровольная. Мы в который раз смогли! Все на благо новой жизни! Итак, поехали! Пять, четыре, — начал обратный отсчет лысый, и ракурс сместился на лицо жертвы. Блондин, длинные волосы, тонкие черты, губы его дрожат, в глазах ужас. — Три, два, — Он дышит все глубже. Это видно по высоко и часто поднимающейся груди. Он паникует, но он молчит. — Один! Пуск!

То, что произошло дальше, изменило всю мою жизнь, мое мировоззрение, мои намерения и градус моего безмолвия.

Мне показалось, что несчастный этот увеличился в объеме и тут же исчез, но комментарий лысого пояснил произошедшее.

— Вы видели? Он распался. Он распался на свои драгоценные составляющие, и они разлетелись по миру. С улучшением, мир! — крикнул он вдаль и стоявшие на бетонированной площадке люди дружно зааплодировали. И вот он, Загорский. Он так же, как все, не может сдержать улыбку, гордо аплодируя распавшемуся за секунду на частицы Габриэлю Сирину — добровольцу, отдавшему свое тело на улучшение человечества! О, боги-боги, вы сама ложь!

Глава 26. .Странности Миши Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 4 (paraphrasis)

После всех пятидневных процедур Илария и Мишу вернули домой в тот же день, из которого взяли. Но по очереди. Первым отправили Илария, через час Загорский привез ребенка. Перемены в сыне Иларий заметил сразу и с нескрываемым изумлением уставился на Гаврилу.

– Это не мой сын! – категорично заявил он, испуганно глядя на потянувшегося к деревянной лошадке мальчика. – Кто этот ребенок?!

– Да, Бергольц, как в воду смотрел, – с сожалением промямлил Загорский. – Все же надо было сказать тебе правду.

– Где Миша?!

– Иларий, это Миша. – Загорский снял очки, как будто хотел продемонстрировать правдивость своих глаз. – Ты был прав в своих подозрениях. Нам пришлось немного перекроить их признаки. И Славы, и Миши. Это для их же безопасности. Только умоляю – не делай из этого катастрофу! Это совершенно незначительные изменения…

– Как же не значительные?! Нос крупнее, губы не такие, но в остальном, конечно же…

– Вот так вот проявились изменения, – спокойно продолжил Загорский. – Наблюдай за его состоянием. Не допускай сильных головных болей. Вот эти пилюли следует давать ему перед сном. – Загорский протянул пузырек с черными, блестящими шариками. – В ночное время организм перестраивается особенно интенсивно, и лекарство поможет иммунитету справляться с перестройкой.

– Это не Миша, – упорно повторил Иларий и заглянул мальчику в глаза. – Даже взгляд не его. Вы… понимаете, что я могу провести собственное исследование? Что я не смогу теперь спать спокойно! Я все время буду думать о своем сыне! О том, где он и что вы с ним сделали!

– Скоро ты сам убедишься, что это твой сын.

– Но у Мишки волосы были кудрявей!

– А у Славика? У Славика какие волосы?! Ты слышишь меня или нет?! Они обменялись своей биологической информацией и теперь у Славика волосы начнут завиваться!

Иларий жестом остановил болтовню Загорского, и устало махнул рукой.

– Хватит, Гаврила! Я понял. Оставь нас, пожалуйста! Мне просто необходимо побыть в тишине и подумать. От твоих въедливых фраз я собственных мыслей не слышу.

– Хорошо, хорошо, – охотно согласился Загорский и, потрепав Мишку по волосам, удалился без лишних разговоров.

Иларий отчаянно пытался сообщить дневнику свои переживания насчет сына, но что-то шло не так. Он писал и тут же зачеркивал, на другой день пытался снова что-то написать и снова неоконченные фразы. Прошло около двух недель, прежде чем появились описания Мишиных разительных перемен, которые проявились уже дома. Наверное это и стало аргументом в пользу того, что Миша все тот же – его родной, любимый сын, но с каким-то мощным вмешательством в генетику. Мальчик словно повзрослел за эти дни, стал спокойнее и внимательнее ко всему, что его окружает. И это тоже выглядело странно для его малого возраста.

Смирившись постепенно с изменениями сына, Иларий возвратился к своей исследовательской работе и привычным повседневным делам. Научился делать кулебяку, посадил вяз и яблоню, проведал тещу. Терентий из города так и не вернулся. Сгинул в никуда. Зинаида Матвеевна только перекрестилась. Но еще большим облегчением для нее стал приезд из Пскова матери Терентия – Клавдии Дормидонтовны, женщины крупной, чисто пахнущей мылом и доброй. Она водрузила на неприбранный стол родни большой, посыпанный засахаренной клюквой кулич и сразу поставила вопрос ребром. Или ей отдают детей так, или она будет судиться, но своим внукам не позволит расти в грязи и постоянном присутствии сезонно меняющихся сватьиных сожителей. Спорить та даже не стала. Поворчала немного для приличия и быстро собрала скудные детские пожитки. И только вслед увозящей Клавдию с внуками телеги обронила ненароком:

– Чтоб тебя вековуха взяла!

Затем перекрестила Зинаида Матвеевна рот, да и пошла, тяжко вздыхая, в дом – первак разливать да гостей ждать. Пасха как-никак. Грех не выпить.

С этого самого дня Мишкиным двоюродным брату и сестре жить стало радостней, теплее и вкуснее. Иларий знал Клавдию Дормидонтовну, а потому был спокоен за детишек и облегченно вздохнул, когда толстоногая почтальонша Дуся, затоптав ему облепленными грязью сапогами только что вымытые полы, поведала эту душераздирающую историю про поганую, избалованную городом Клавдию и вечную мученицу Зинаиду Матвеевну.

Где и когда похоронили погибших на пожаре, все еще оставалось в секрете. Иларий ездил в Тоболенец по этому вопросу, но ответ получил резкий и категоричный: никаких трупов из Кошкино к ним не привозили. Кто забирал – с тех и спрашивайте. В милицейском участке ни товарища Жоржа, ни Сергея Сергеевича не знают и никогда сотрудников с такими именами и описанной внешностью у них не числилось.

Горестно стало Иларию от такого исхода. Ведь не похороненной осталась Мишина мать, какой бы она ни была, и ни в чем неповинные дети. И что теперь он расскажет сыну? Где могила матери? Кого благодарить за то, что на свет появился?

И вспомнилось ему то видение, в ловушке которого оказался он тогда еще, в поезде. Семья погорельцев, пирог с младенцем и их бесконечная поездка. Сопоставил всех членов странной той семьи с погибшими на пожаре и страшно ему сделалось. Ибо как такое возможно? Ведь ехали в тот день в поезде именно те, кто погиб. Он помнил их лица, хотя и не четко. Но в одном теперь уверен — они, несомненно, похожи на всех сгоревших. Сын Варвары Корней с женой Матреной, их дочка Василиса. Дети Варвары: Федя, Ольга, Тимофей, маленький Павлик и помощница по хозяйству Дуня. Вот только самой Варвары с ними не было. Так может, жива Варвара? И Настю он не помнит, а Павлик мертвый. Если те, кто виделся ему живыми, мертвы, то выходит, что те, кого назвали они умершими, наоборот живы. Где же они — Настя, Варвара, Павлик? И возможно ли подобное видение? Ведь происходило все как наяву. Так может то и не видение с ним приключилось, а всего лишь сон?

Миша, тем временем, как-то неожиданно стал разговорчив и слишком сообразителен, что снова подтверждало подозрения Илария о постороннем вмешательстве в его организм. В конце концов, он не удержался и решил проверить его сам. Ну, а чего загадками голову морочить, когда они взяли и снабдили его мощным микроскопом и необходимыми препаратами.

Он нашел Мишины волосы, которые ему состригли в год и очень осторожно взял у него несколько капель крови, объяснив, что так делают все. На всякий случай. О каком случае подумал ребенок, неизвестно, но пальчик отцу протянул мужественно. Правда вот отец все мужество растерял при этом и очень долго собирался с духом, прежде чем причинить боль своему чаду.

Иларий делал все, как научил его когда-то помощник пилота, добавив к знаниям интуицию ученого и опыт. Он часто вспоминал их. Его не навещали уже несколько месяцев. И это настораживало. Именно блондина ему почему-то не хватало. Он по-дружески к нему привязался, привык к интересным беседам и легкому обращению. Возникало чувство, словно они знакомы с детства.

В дневнике Иларий отметил, что сравнить результаты полученных анализов у него долго не получалось. Этот этап процедуры выматывал своей кропотливостью и нудностью. Он его не любил. К тому же ему многое еще не удавалось и, нужно признать, элементарно не хватало знаний.

Но вот именно тогда, когда он увидел, что результаты анализов Миши прежнего и теперешнего немного разнятся, и тут бы ему снова забеспокоиться и возмутиться, но именно тогда в его голове произошло неожиданное озарение. Кто-то может годами смотреть на привычный пейзаж и не замечать в нем ничего примечательного, а кому-то достаточно одного единственного взгляда и прежние представления о мире перевернутся, вывернутся, лопнут.

– Мишка, Мишка, – восклицал Иларий, – мы с тобой такое сотворим из этих твоих, похожих на древний алфавит, черточек! Мы весь мир перевернем. Мы заложим в них информацию, которая понесется по всей вселенной! И все это благодаря моему открытию! Оно будет переносить частицы! Я на правильном пути, Мишка!

Мишка смотрел на Илария так, словно тот рассказывал ему сказку и, ничегошеньки не понимая, умильно и довольно улыбался. В общем, совсем забыл Иларий о результатах сделанного анализа, потому что увидел генетическую информацию похожей на закодированные древние тексты, а раз это тексты, то их можно переписывать, передавать по назначению и с их помощью менять все вокруг по своему желанию и вкусу. Ну, по крайней мере, так ему казалось.

Избороздив вдоль и поперек труды по математике, Иларий засел за теоретическое изложение своей работы. Поначалу ему казалось, что это глупость, и все его домыслы – только потуги возомнившего о себе невесть что шизофреника. Потом он попытался оценить себя со стороны непредвзято и успокоился. Потому что, ну, не станут же к заурядному, эгоцентричному неудачнику являться удивительные гости из грядущего.

И вот через полгода после возвращения из Оптиной Пустыни гости наконец-то явились вновь. Блондин и Загорский. Иларий чрезвычайно обрадовался их появлению. Мишка к этому времени сильно подрос и болтал без умолку. Помимо всего он стал необычайно чувствителен ко всему живому, сам научился читать и считал до ста. Иларий из подручных средств сконструировал аппарат, поражающий своей сложностью и количеством проводов. Но приход друзей, по всей видимости, касался не его научных достижений.

– Завтра будь готов к отправлению в другое время, – огорошил Илария Загорский, внимательно изучая записи его толстых клеенчатых тетрадей.

– Опять? – Иларий был растерян, а точнее сказать потерян. – Надолго?

– Навсегда! – без церемоний ответил Гаврила Павлович и привычным жестом поправил очки. – Мы немного недооценили Регину… Придётся снова заметать следы.

– Что же… Регина… – не то спросил, не то усмехнулся Иларий. – Она оказалась из геотов?

– Хуже, – усмехнулся блондин, – из очень далекого прошлого.

– Она оказалась дочерью одного гнусного правителя, и мы подозреваем, что ты знаешь человека от него, – добавил Загорский. – Знаком ли тебе некто Алиеф?

– О, да! – горячо отреагировал Иларий на имя одного из частых своих гостей. – Он спрашивал о вас, бывал у меня не раз… Ты же сам упоминал его в своей рукописи, как уникальную личность.

– Он хорвус! – перебил его Загорский весьма спокойно. – Но не в этом дело. Мы с ними в союзе, но он из тех, кто следит за твоей семьей и дорожку к тебе, как оказывается, он протоптал давно. Почему не говорил мне о нем?

– Я думал – вы знаете… А хорвус… это...

— Те, кто пригрелись в прошлом, — жестко пояснил блондин, — перебежчики. У них нет родины.

Увидев нешуточную тревогу в глазах Илария, Гаврила улыбнулся и похлопал его по плечу.

– Да ты не переживай, мы все уладили. Хорошо, что мы все время рядом, не правда ли?

– Даже не знаю, – Иларий усмехнулся, представив свою жизнь без Загорского, – без вас мне было бы лучше и спокойней. Все беды в моей жизни появились с вашим приходом, Гавриил Павлович! Простите уж…

– Ну как же! – снова перебил Илария Загорский. – Без моего появление в твою жизнь вошло бы горе. И возможно не одно. И жизни ты мог лишиться. Но… ты просто еще не понимаешь всей ситуации, – Гаврила неожиданно рассмеялся, и на щеках его образовалось больше складок, чем обычно. Постарел он, что ли? – Но об этом после. Сейчас о насущном. Медлить нельзя. Завтра в пять утра сюда прибудет Ст… помощник пилота. Он займется вашим дальнейшим будущим. Имена ваши будут изменены, время, к великому нашему сожалению – прошлое… Самым безопасным для вас сейчас будет 1913 год. Прости уж… Вот такой кульбит…

Иларий скорбно покачал головой. Жизнь только вошла в свое русло… Работа спорилась, как никогда… И прошлое… Он поймал на себе Мишкин, серьезный не по—детски, взгляд. Дрожь пробежала по спине. Ему показалось, что сын теперь все понимает. И что самое страшное – понимает больше, чем он. Мишкины перемены вообще немного пугали Илария. Он боялся, что ребенок начнет вдруг расти не по дням, а по часам или трансформируется в нечто иное и ликом и телом. А то еще хуже – послабеет разумом. Но такой взрослый взгляд он видел впервые. Словно в крошечном теле ребенка находилась старая, все осознающая душа. И, наверное, с детских, перепачканных поздней осенней малиной, его уст должны были сейчас сорваться слова: "Папа, не будь дураком, нам грозит опасность!" Но он лишь молча переглянулся с Загорским, холодно посмотрел на блондина и выбежал на двор – прямо на залитую предвечерним солнышком изумрудную травку.

– Что с ним? – громко сглотнув, бросил вслед сыну Иларий, но гости на его реплику не отреагировали. Будто и не было ее, будто вообще ничего нет. Ни этого теплого вечера, ни голосов гуляющей за калиткой молодежи в сопровождении разноголосой гармоники, ни громкого уханья сыча, примостившегося за двором, на старом, раскидистом дубе.

– Мы сделаем все, от нас зависящее, – тихо завершил беседу Загорский, – чтобы скачков во времени больше не происходило. Дальше все пойдет как по маслу. Можешь быть спокоен.

– А Флоретта?! – вспомнив про еще одну свою гостью, воскликнул Иларий. – Она, надеюсь, не геот?

– Флоретта? – Загорский поднял очки на лоб и посмотрел на него с ужасом в глазах. – Она бывала здесь? Кто приходил с ней? Как она вышла на тебя? Что ей надо?

Загорский засыпал Илария такими вопросами, на которые у него имелись лишь плохие ответы. И судя по его реакции, они ему не понравятся.

– Она приходила два раза. Одна, но… – Иларий поднял на Загорского настороженный взгляд.

– Что но?

– Я уходил с ней в Охру. И там все совсем не так, как у вас, в Оптиной Пустыне. Это что – не Охра?

– Это Охра. Это именно она. Но в своем начале. Это время после катастрофы. Войны с геотами только прекратились. А вот Оптина Пустынь – это не Охра… Ты не совсем правильно понял. Под монастырем несколько наших районов. Они там расположены в силу разных, не совсем простых причин.

– Я понял… Я сделал что-то не так?

– Что она хотела от тебя?

– Они просили меня о том же, о чем и вы – остаться у них.

– Они? Кого ты видел?

– Мэо и Ктаха, кажется. Ну и других сотрудников.

– Мэо? Да, там он жив. И Флоретта жива.

– Они погибли?

– Мы не знаем. Скорее всего, да.

– А почему бы вам…

– То время закрыто.

– А как же я туда попал?

– Не знаю… Возможно они нашли выход… Вернее, кто-то помог им. Странно… Причина ее появления у тебя?! Какая причина?

– Они мне что-то сказали о людях издалека. Очень хороших людях, которые решили отыскать в прошлом своего творца.

Загорский брезгливо поморщился.

– Творца? Что за ахинея? А ты здесь при чем?

– Я не знаю, это все. Они говорили, что новый мир очень уязвим и им нужны такие умы, как я. Предлагали остаться у них. Рассказывали про СИН.

– СИН? Так вот откуда ты об этом узнал!

– Да! – Иларий как-то сразу воодушевился. Словно только этого разговора и ждал. – Они показали мне частицы. Те, о которых я додумался сам. Понимаете?! Но только я не понял… У них в наличии такой источник энергии, а в их глазах такая тоска… Мне показалось, что там никого, кроме них, нет.

– Это было начало завоевания геотами нового мира. И не только нового. СИН – это детище геотов. Но мы вынуждены поддерживать работу их системы, потому что у нас договор о совместном существовании. Они превосходят нас в научном и техническом развитии и войны с ними приносили нам только боль и потери того, что осталось от старого мира. Мы не могли больше бессмысленно терять Охру. Разумнее сотрудничать и позволить врагу делить с нами хлеб и землю. А людей ты видел мало, потому что на тот момент, вероятно, большинство уже переселились в Геотию.

– Те, в лаборатории, они были добродушны.

– Это вынужденная видимость. Поверь мне – добра они Охре не желают. И Мэо, и Ктах потому и в тоске. Они понимают это и они герои. Одни из последних, кто стоял у руля Охры до конца, не подпуская ни одного геота к управлению. Но Охра уже не правила. СИН правил. И правит теперь, как ты понял.

– Так, а кто же эти люди издалека? – будто у самого себя, спросил Иларий.

– Будем разбираться. Спасибо, что сказал.

– А Славик? – словно очнувшись, поинтересовался Иларий. – Он теперь в безопасности?

– Теперь в полной, – согласно кивнул Гавриил Павлович и задумчиво крутанул лежащее на дощатом, гладком столе, вареное яйцо. – Теперь все как надо.

О, всемогущий и многоуважаемый Гавриил Павлович! Как всегда категоричен! И мне пришлось столкнуться с его неоспоримой точкой зрения. Правда вскользь и почти на бегу. Но, слава богу, на меня он не имеет влияния, так как дело Илария закончено печально и для него тоже. Так нам говорят.

А еще говорят, что Регина Ахнаф оказалась боссом Алиефа Мерчи и оба они атлантос[1]. А еще то, что Регина внебрачная дочь правителя Атлантии[2] от какой-то высокопоставленной дамы из далекого прошлого по имени Энхедуанна. Любопытно…

Накануне скандала мне довелось подслушать в научном отделе библиотеки главной управы Охры один настораживающий разговор. Сначала я заметила мужчину за столом неподалеку. Лицо его прикрывал капюшон черной ветровки, а потому рассмотреть черты я не смогла. Пока он сидел один, мне казалось, что его полуприкрытый взгляд периодически устремляется в мою сторону. Когда же компанию ему составил лысый немолодой верзила в голубом термосвитере, которого я определенно видела у Маркса, мое внимание тут же привлекла непростая их беседа. От меня их отделяла часть полки с книгами по истории, что не помешало мне расслышать каждую фразу. Тот, что в капюшоне, как мне показалось, нарочно говорил громко. Словно для меня. Думаю, что он. Ведь второй меня не видел.

– Завтра здесь будет отец, – произнес один из них.

– Ну все, Охре конец! – сокрушительно и громко ответил второй. – Он лично вам сообщил?

– Лично. Но Охре конец – это вы погорячились. Многим не поздоровится, но будет сюрприз. Он принял важное и непростое для него решение.

– А где же мальчик? Вы ведь знаете?

– Я и мои люди.

– А команда Загорского?

– В них все и дело. Если бы не они, он сам никогда не стал бы нас беспокоить. Прошел слух, что одного арса уже пустили в расход. Загорский замешан. Да что говорить? Завтра все решится.

— Если проходы не закроют, то условия станут жестче, я полагаю.

— Алиеф просил передать, что ему нужен хотя бы один арс. Первое человечество закрыло от нас все проходы. Если в течение суток не выполните, Эффектор использует в 1945-м астру. Уж они постараются.

Далее от лысого последовали незнакомые моему слуху реплики. Судя по интонации — брань.

На том они и разошлись, задав моему уму новые загадки. Я ушла за ними почти сразу, долго следуя за черной ветровкой первого. Потеряла я его уже на улице, тут же вспомнив трюк с обратной слежкой, которой меня обучили уже в Охре. Потеряться от преследователя, с целью его обнаружения. Возможно, что и так. И теперь объектом наблюдения стану я. И зачем я влезла? Надо было просто набраться терпения и дождаться завтра.

Но обещанное завтра наступило для них. Меня же в происходящее никто посвящать не собирался. Информацию пришлось добывать собственноручно. И вот какой расклад случился в последующие три дня: Загорский исчез, блондин исчез, помощника пилота арестовали, но мне повезло говорить с ним о Ядвиге, если помните. Тамару переселили в ее время. Куда девался Славик – не ясно. Скорее всего, он с ней. Алиеф и Регина тоже пропали, а про Илария в личном деле все совсем трагично. Там сказано, что он покончил собой. Принял какой-то сильнодействующий яд. Мишеньку вроде бы передали на воспитание бабке. Вот и весь сказ.

А кто приезжал? Так настоящий отец мальчика. И он из очень далекого прошлого. Он император арсов – народа одной из предыдущих цивилизаций. Это родина нашей морали. Для них же это неотъемлемо и нет ничего другого, а потому противопоставлять и сравнивать не с чем. Они имеют железную волю и трезвый ум. Они знают о нас, и они опечалены нашей участью. У них отсутствуют убийства, жадность, ревность, зависть. Это земля чести, совести, любви, благородства и отваги. Это колыбель той чистоты, к которой так стремятся в том времени, где умер Иларий. Стремятся попробовать сделать мир простым и счастливым. Но прибыли с Анибуса другие и, воспользовавшись гостеприимством и пониманием арсов, постепенно с ними скрестились, положив началоих концу.

Но что же такое сделал в Охре этот, почтивший нас своим визитом, чистый помыслами арс, что один ни в чем не повинный, непонятно для чего страдавший человек, свел счеты с жизнью? И как после этого будет уживаться он со своей безупречной совестью?

Буду честной — в смерь Илария я не верю. Потому что тогда, когда мне довелось увидеть его во второй раз – по пути в Оптину Пустынь, у меня была возможность общаться с ним долго и близко, и сомнений у меня нет – именно он мелькнул несколько раз на видеоотчете одного из сотрудников, работавшего в Древнем Египте. Я клянусь – это Иларий. Его невозможно ни с кем спутать. Правда, уже не молодой. А значит, он жив. И я таю надежду узнать подробней об этом эпизоде и о судьбе Илария Бурмистрова. А еще у меня есть мой личный козырь — его дневники, в которых продолжаются записи с нового места жительства. Ну, и ко всему прочему, мне очень хочется увидеть Мишу. Повзрослевшего. Даже не знаю, почему… Жаль, если он сгинул.

Теперь же, я полагаю, пришло время осветить часть дневника Илария Афанасьевича, вырванную кем-то из тетради и помещенную в томик Пушкина, между страницами "Гробовщика". Не думаю, что совесть станет меня мучить. Она скорее зудит нестерпимо от растущего желания правды.

Итак:

"Благодарность моя нескончаема. Не хватает эмоций, чтобы выразить то, что чувствует ученый, доверяя свои опыты такому совершенному, непревзойденному оборудованию. Космос микромира наконец-то в моей власти. Драпп обучил меня более совершенному методу генетической экспертизы посредством крови по установлению родственных связей, и, полный волшебного предчувствия, нестерпимо желая получить обещанный результат, я решился поэкспериментировать. У меня уже имелась кровь Миши, я легко получил свою и погрузился в расшифровку увиденного.

Процесс этот, несмотря на совершенство, быстрее не стал и занял у меня два часа. Мне показалось, что я больше учусь, чем пытаюсь что-то увидеть. Наверное, от отсутствия должного образования и опыта. Я наивно полагал, что все понял, но результат не получался. Каким же профаном я себя чувствовал, каким недоумком. И такому невеже доверили столь совершенную лабораторию? Да еще и нахваливают меня…, работать приглашают. Дилетант. Полный идиот! Не получить результат в такой научной мастерской! Как же так… Я не умею прочесть то, что вижу. Я попробовал еще раз, стараясь ничего не упустить, но результат повторился, показывая лишь одно – Миша — не мой сын.

А вечером пришел блондин. Добрый мой, долгожданный друг! Но тих, бледен, подавлен. Сказал, что кое-кто допустил грубейшую оплошность, за что будет серьезно наказан, а я должен немедленно оставить генетику и заняться непосредственно физическими исследованиями. Я по-дружески пожаловался ему на свой низкий интеллект, на провальный эксперимент по установлению родственной связи между мной и Мишей. Блондин же холодно и с нажимом повторил, что я должен оставить генетику, в противном случае у меня заберут Мишу.

Я пообещал послушать его, но рискнул поинтересоваться, отчего этот переполох? Или Миша мне не сын? Он вскинул на меня такой злобный взгляд, что меня передернуло. Уверенность в этом человеке пропала сию секунду, а нехорошая мысль о Мише занозой засела в моем сердце.

Ну, вот именно после этого разговора остановиться я и не мог. Навязчивая идея завладела моим сознанием, подталкивая перепроверить свой результат с другой стороны. Неужто Миша не мой сын? А если он сын Семена? Быть может оттого Семен и хотел его заполучить? Но, со слов блондина, Мишу проверяли. И вернули! Значит не сын Семена. От сердца у меня отлегло, как камень откатился. Да только все это мои домыслы. Отцом ведь может быть и кто-нибудь неизвестный мне.

Словом, нашел я в Настином сундуке ее гребешок, что носила она прежде, и мне очень повезло обнаружить на нем пару ее волос. По первому эксперименту с Мишиными волосами я знал, что так сложнее, но я воспринял это как знак и через свой компьютер, как обучал меня помощник пилота, отыскал "Генетические эксперименты по методу Ильи Шишки". Без всяких нововведений, проверенным методом. И как только нашел, страх навалился на меня сильнее прежнего. Я рисковал! А ведь еще не поздно остановиться. Не зря меня предупредили. Признаюсь, меня что-то толкало сделать все наперекор, так как очень не понравился разговор с блондином. Он требовал неустанно работать на благо их Охры, а прежде меня лишь берегли и предупреждали об опасности. Ну, может оно и к лучшему. Накажут, значит, с радостью освобожусь от них. Узнать, кто отец Мишки для меня казалось важнее всего сейчас. Если бы мне сказали, что Славик не мой сын – мне было бы легче. Но только не Миша!

Конечно, я понимал, что за мной могут наблюдать из множества неведомых мне точек и все же пошел на повторный, запретный теперь эксперимент. Однако ни в первый день, ни в последующие, меня никто не посетил, и, зная уже реакцию блондина, я решил, что он поверил моему обещанию.

Ну что же, пусть. Так оно и лучше. Я с огромным трепетом и болезненным волнением всматривался в микроскоп, пока не увидел, что хотел. И снова был удивлен. Итог оказался таким же. То, что я видел, несло отрицательный результат. Настя не была матерью Миши! Но ведь это глупость! Она родила его здесь – в этом доме, я находился в соседней комнате, пока местная повитуха Фрея Степановна и Варвара принимали Мишу на свет.

Разочарование мое привело к гневу. Потому что, как я и предполагал с самого начала, проблема крылась во мне. Я болван, профан и недоумок! Я не умею проводить подобные эксперименты, а значит блондин прав – их пора оставить и заняться исключительно частицами!"

Но занятие это Иларий не оставил и даже описал несколько других — насыщенных экспериментами дней.

«Я изучил подробным образом биологический материал Миши, свой и Насти. Именно Мишин вел себя престранно. Я мало кого исследовал, но такого я точно не ожидал! Сами по себе клетки казались невероятно хрупкими. Я воздействовал на них только теми химическими веществами, которые предусмотрены инструкцией. Но и они могли полностью разрушить материал. Навыка мне не хватало. Но клетки Миши при воздействии веществ приобретали сию секунду удивительное свойство – они взлетали. Волнение сбивало меня с толку, зрение уставало от напряжения, руки дрожали, но биоматериал Мишки исчезал в неизвестном направлении.

Подобные странности произошли и с моими клетками. С одной лишь разницей – частично. В каком-то им одним ведомом шахматном порядке, частички моего материала оторвались от бесцветной своей поверхности и тут же потерялись из виду.

Я подумал, что дело в возрасте, но ДНК Насти так себя не вело. Её биоматериал преспокойно лежал под микроскопом, послушно позволяя делать с собой все, что угодно.

Для надежности мне нужен еще один, а то и два, как минимум, человеческих образца. Желательно взрослого и ребенка. От давних экспериментов осталось у меня несколько неприятных, но нужных вещиц. Например, полотенце, которым я вытирал раны того найденного мною, мёртвого калеки. Помню, как что-то подтолкнуло меня не выбрасывать его, что кровь эта еще может мне пригодиться. Так и хранил до сих пор в старом коробе кусок окровавленной желтоватой ткани.

С детским образцом пришлось потрудиться. Через три дома от нас жила большая, в одиннадцать ртов, семья. Самая младшая девочка, Нюрка, годком постарше Миши, часто приходила к нему поиграть. Тот день, когда она снова осчастливила нас своим визитом, выдался на редкость теплым. Детвора вволю нарезвилась в густой траве да на качелях, оба запалились и, как обычно, потребовали пить. В этот раз я вынес им воды не в ковше, а в разных кружках, после чего кружку Нюры, со следами слюны, тут же унес к себе вниз и подверг обработке.

Какая хорошая оказалась девочка. С добротным, целым и послушным материалом. Никаких фокусов – все крепенько, ладненько, понятно.

Паренек инвалид меня, к слову, тоже ничем необычным не удивил, но мне показалось мало и с того дня начались мои многочисленные, увлекательные, затягивающие исследования чужого генного материала. Уж где только я его не добывал и как только не изловчался. Слюна, волосы, ногти. Лучше всего была кровь, но раздобыть ее не просто.

И когда из двадцати шести результатов ни один больше не показал ту самую подвижность, мне бы все понять и остановиться, но остановиться я уже не мог. Множественные исследования дали мне незаменимый опыт, потрясающие выводы и двенадцать толстых тетрадей записей и расчетов.

Счастлив тот, кто знает лишь видимую сторону жизни. Из всего населения Земли, наверное, процентов пять хотя бы задумываются о том, как все устроено и что спрятано за внешней оболочкой доступного. Но если ты переступил грань между этим и тем, ощущение этого мира меняется. Когда ты всего лишь ценитель живописи, она для тебя непостижима, волшебна, до дрожи восхитительна. Но вот ты художник и твой взгляд на шедевры не то, чтобы критичен, он как рентген. Ты знаешь, как это создавалось. Когда ты увлеченный читатель, ты воистину эстет. Ты потрясен слогом, описанием, стилем произведения. Но когда ты сам писатель, ты становишься невыносимым читателем, так как видишь все огрехи и тебе трудно погрузиться в сюжет. Нечто похожее случилось теперь и со мной. Я постигал другую жизнь. Я узрел крупицу её естества, а все остальное, всё, к чему я привык, казалось теперь лишь блеклым и беззвучным его следствием.

Сравнительный же анализ Мишкиной и моей биоинформации упорно выдавал отсутствие моего отцовства, но все время показывал близкое родство. Данные совпадали процентов на пятьдесят. С Настей же он не совпадал совершенно.

Да, совсем забыл напомнить, что мне удалось закрепить наши с Мишей образцы. Но для этого пришлось перерыть всю библиотеку в компьютере, который так любезно предоставил блондин. Прямой подсказки я не обнаружил, но нашел несколько интересных случаев, по сути похожих на мой. Методом проб и многочисленных ошибок я выявил вещество, способное зафиксировать наши образцы. Слава богам, мои экспериментальные мучения постепенно нивелировались. Но… появлялись новые. Воистину, кто умножает познания, умножает скорбь.

Сначала я подумал об ошибке, но результат повторился. Стёкла с материалом Миши еще без фиксатора лежали рядом с образцом одной местной девушки. По ошибке я добавил фермент не туда, но понял это позже. Отвлекся на окуляр микроскопа всего на пару минут – картинка на мониторе меня не устраивала. Но когда вернулся к образцу — он крайне меня удивил, оказавшись закрытым. Я подумал, что недостаточно растворил его и добавил еще фермента. Клетки раскрылись, и я отправил их на фильтрацию. После всех промывок и выделений чистой ДНК, удивление мое лишь увеличилось. Сегменты больше походили на Мишкины. Но эту девушку я уже смотрел раньше и ничего подобного не наблюдал. Неужели я взял не тот образец? Я опасался, что перепутал их, но нет, передо мной лежали разные образцы, правда, теперь они стали похожи. Прежде ничего подобного не случалось.

И когда я исследовал образец своего сына, от него уже почти ничего не осталось. Картина на мониторе предстала до боли знакомая. Мишкины рваные клетки после фермента без фиксатора.

Вот так раз! Версий у меня не было. Я потратил еще несколько дней на чистый анализ каждого образца и, не выявив никакой родственной связи меж ними, повторил все точь-в-точь, как в тот день. Результат оказался тот же. Но что же не так теперь? Я решил действовать наугад и добавил материал старика, что жил в доме напротив. И итог меня поразил! Мишкины сегменты продублировались в цепочке старика, заменив его сегменты, а местами изменили их, создав гибриды. Но самое удивительное, что по прошествии семи секунд вся цепочка моего сына восстановилась. Но откуда?! Легкая догадка озарила мой уставший разум вперемешку с картинами преследований моего сына. Это длилось доли секунды, но картины эти я отринул от себя тут же. Ведь ищут не Мишу, ищут Славика.

Если бы не мой сынишка, я бы, наверное, похоронил себя в этой лаборатории, так как исследования мои приобрели увлекательнейший, феноменальный характер. Я шестьдесят четыре раза повторил этот опыт с разными людьми и сделал невероятное открытие. Гены моего сына Миши чудесным образом воздействовали на гены других людей в определённых условиях. Они меняли их, делали подобными себе. Но это только клетки… Разум же мой видел дальше. Эдак ведь и людей менять можно! Осталось подумать, как».

Какое интересное содержание… Кто вырвал эти страницы из тетради? Иларий, испугавшись гнева блондина, или кто-то другой?

Мысли о собственном невежестве заглушили интуицию и Иларий Афанасьевич не увидел очевидного.

Быть может и мое внутреннее зрение не объективно, но, похоже, с мальчиком Мишей не все так просто.

Да, чуть не забыла. Опять Алиеф и некто Том. Это событие меня поразило. Оно навело меня на мысль не просто о лжи вокруг, а о коварстве и жестокости устроителей происходящего. А еще… Позже я опишу обратную сторону этого события. Пока что морально я не готова.

Как-то раз Алиеф и Том пригласили Илария отправиться на один увлекательный, как они ему пообещали, конгресс, в 1948 год. Иларий удержаться не смог — в программе значились вопросы по интересующей его теме жизнеобеспечивающих частиц.

Плоский, треугольный летательный аппарат доставил их и еще двух сопровождающих в пригород Лондона, Шервудский лес, где среди гигантских дубов, на аккуратной такой, идеально круглой полянке они перешли в другое время.

Иларий чувствовал себя неудобно, когда на фоне прилично одетых ученых, входил в Кейвортский колледж. Ему-то никто не предложил переодеться. Откровенное неуважение и разочарование своими новыми друзьями. Да и о частицах, по его словам, на конгрессе не упоминал никто. Зато много говорили о геологии, шахтах, сквозных тоннелях и проходах, об улучшении подземных мегаполисов, что Иларий принял вначале за неверный перевод. Но с переводом все оказалось в порядке. Просто речь шла о будущих войнах с целью изменения границ, так как в связи с новой политикой Агарты наземная территория должна принадлежать дружественным их политике государствам.

«В перерыве между лекциями мы выходили в холл. Там нам предлагали шампанское, сок, другие вкусные напитки и закуски, какие ранее я не пробовал. И там, в холле, совершенно случайно я увидел ее — Руфь. Том, кажется, заметил оживление в моем лице и, проследив за моим взглядом, тут же увел меня в другой зал. Все дальнейшее время свою старую знакомую я искал повсюду. Подле нее какое-то время находился высокий кудрявый шатен. Но после я потерял из вида и его, и ее».

«На обратном пути Том спросил меня, отчего я все время молчу или мне не понравился Конгресс? Но ответить мне было нечего. Я побывал вне мира, над миром, вне времени. Я знал теперь, почему все так и что происходит. Стоит ли чего-то добиваться после этого, к чему-либо стремиться? Останется ли вообще желание жить? На что Алиеф ответил утвердительно. Но пока что такого желания у меня не возникает. Сплошное уныние. А ведь с того путешествия прошло уже три месяца».

[1]Атлантос — житель Атлантии, потомок арсов и асиров. Первое Человечество.

[2]Атлантия — одно из государств первого Человечества, образованное под влиянием пришлой цивилизации асиров, негативно повлиявшей на арсов, итогом чего и стал закат Арсании.

Глава 27. Новое укрытие

Это просто бесценно, что переместившись на новое место жительства, Иларий какое-то время продолжал вести дневник. Но и этого очень мало, чтобы определить его точное местонахождение. В отличие от первого своего перехода, название населенного пункта он не упоминает. Пишет лишь, что попал в Донские края, безмерно восхищен романтикой новых мест и удручен их бедностью. Упоминает также, что теперь может часто навещать свою сестру, которая проживает в Ростове и которую он не видел много лет.

И я вот думаю – а не связано ли это со странным рассказом Макара Гончарова, который в 1926 году, у дома помещика Емельянова, уверял Илария, что встречал его в Ростове, в булочной и что он – Иларий, состоит в штате какого-то городского архива, где он и собирается навестить его в дальнейшем? Вполне возможно, что это так. Ведь это логично и неплохо объясняет тот удивительный случай. А еще это единственное упоминание места проживания нашего героя. Пойти за логикой и поверить, что Илария с Мишей переместили в Ростов? Но применима ли логика к рассказу некого Макара? Ведь вполне вероятно, что он попросту врал с целью подловить Илария на чем-то. Например, на тайне его частых временных перемещений. Иларий растерялся и решил подыграть, чем выдал себя с легкостью.

Остается одно – обратиться за подсказкой к Марксу. Но только какой я к черту исследователь, если при каждом заторе в работе стану просить помощи у босса? Он дал мне все подсказки, которые мог. И если бы он знал, где проживает Иларий, ну разве заварил бы всю эту кашу с моей проверкой и вербовкой? И почему именно я? Что ему с меня? С таким количеством опытных сотрудников поручать столь ответственную работу многократно проколовшемуся новичку? Что-то темнит господин Маркс. Впрочем, как и все вокруг. Может быть, именно поэтому, вопреки прежним страхам, мне пришлось по душе прошлое. Там, по крайней мере, все понятно.

Итак, Иларий жив и он в 1913 году! Как и обещал, Загорский отправил отца и сына Бурмистровых-Розовых именно в это время. Точно известно, что это недалеко от Ростова и что у наших героев новые имена, о которых в дневнике Илария ни слова. Но что за населенный пункт? Есть две строчки описания местности: "Глушь здесь тяжелая и унылая — даже хуже, чем в Кошкино. Какие-то кривые землянки: ни света, ни книг. Тупик".

И дальше, на протяжении десяти почти лет, – краткие, совершенно скупые рабочие записи, в которых мне еще предстоит разбираться. Химия, математика, физика, по-видимому, схемы, рисунки, результаты опытов. Голова кругом от такого количества вычислений и формул. Я стараюсь разобраться в его конспектах хотя бы как биолог, а потому старательно читаю абзац за абзацем, выискивая заодно между цифрами, в редких текстах, хоть какие-то имена или описания быта. Ни-че-го! Иларий железен! Видимо здорово ему пригрозили. Нет даже прежних, до боли знакомых его друзей. Загорский, блондин, помощник пилота. О них он тоже больше не вспоминает.

В записях за 1918 год удалось наконец-то наткнуться на две строчки, подталкивающие работать мое воображение хоть немного.

"Теперь жизнь стала легче. Спасибо Стасе, спасибо друзьям! Почти даром приобрели пианино и кучу книг. За окнами парк и снова стайки большевиков. Ну, хотя бы такая, но цивилизация".

Складывается впечатление, что Иларий с мальчиком переехали в город. Кто такая Стася – сказать сложно. По сохранившимся записям в архивах старой Москвы, в семье Бурмистровых рождено четверо детей. Иларий, Татьяна, Павел и Станислава. Возможно это сестра, которая и должна проживать в Ростове. Если она замужем, то могут быть записи в церковных книгах, не более того. Попробую поискать. Станислава Афанасьевна Бурмистрова. Имя достаточно редкое.

И еще кое-что.

«В ноябре 1919-го я устроился в архив, по двадцать третьему разряду. Хоть какой-то заработок. А в 1927-м, зимой, повстречал в булочной Макара Гончарова. Он помнил меня по избе-читальне, а я его по той встрече у дома помещика Емельянова. По осени же он действительно зашел ко мне в архив, как и обещал. Я посетовал, что город нам дороговат. Единственный плюс — библиотеки, да школа для Миши. Но лучше бы жить в деревне. А у Макара, совершенно случайно и так кстати имелся в одном поселке близ шахт небольшой домик. Он как раз собирался его продать. Друзей своих я не видел уже почти три года, а потому смело принял самостоятельное решение. Так мы и оказались там, где и проживаем по сей день. Школа здесь, слава богу, есть, библиотека тоже. Воздух, тишина и работа моя опять закипела».

Здесь мы с биографией Илария прощаемся. Попробую разобраться в его трудах. А дневник завершен, и последняя запись в нем, по-видимому, оборвана. Вот она – краткая и по-своему бесценная:

"Материал мальчика работает как часы. Это переворот не только в науке, но и в природе. Меня опять навестили мои друзья и те, о ком не говорят даже в Охре. Теперь я под их неусыпной охраной. Можно ли им верить? Как самому господу богу. Они забирают у меня все мои записи и позволяют остаться здесь. Но больше никаких скачков во времени и перемены имен. Все тихо, спокойно, как и должно быть у бога. Так, чтобы никто ничего не понял…"

Жаль… Ах, как жаль… И жаль, что не попались мне эти строки раньше. Но как же так? Ведь дорогой мой автор пишет, что записи изъяты кем-то выше Охры и Геотии. Ну, тогда каким образом они оказались у моего мистера Икс, оставившего мне их и пообещавшего в награду за мальчика некоторое наследство? Хотя наследство уже не актуально! Потому что дальше – больше! Зачем искать мальчика тому, кто взял его под свое покровительство? Вывод я делаю только один: мальчика похитили, потому его и ищут все, кто ни попадя и я в их числе. Однако… у меня есть дневники! Ведь их нет больше ни у кого, не так ли?

Как бы то ни было, но господин Маркс сотворил для меня постоянный пропуск в Охру, чтобы бывать здесь, когда в этом возникнет необходимость, а потому я наконец-то возвращаюсь домой! Пришлось набраться смелости и выклянчить у главного возвращение в день моего отбытия. Ох уж эта его хитрая улыбочка и немигающий взгляд! Понаблюдал за мной с минуту, словно в первый раз и согласился. Так что я вернусь в свой поселок, в середину двадцатого века, в тот самый день, когда в силу обстоятельств с горечью в сердце мне пришлось снова отправляться в Охру. Меня и хватиться не успеют. Слава Марксу! Никому не придётся страдать из-за моего безответственного исчезновения.

И все же, неспокойно на душе! Мысли о незавершенной работе не оставляют мою голову. Быть может, не случайно судьба забросила меня в Ростовскую область? Но кого здесь искать в пятидесятые годы? Сомневаюсь, что Иларий и его таинственный сын по-прежнему живут в этих краях и, все больше сомневаюсь, что сын этот – тот, кто мне нужен. А может это все же Славик? И может изобретение Илария Бурмистрова – это отдельная история, не имеющая отношение к мальчику? Потому что я все время вспоминаю ту, случайно услышанную в библиотеке, беседу о чьем-то прибывшем в Охру отце.

Тогда, после этого разговора, все и закончилось. В 2096 году исчезли в неизвестном направлении многие участники этой истории. Наверное, потому и оборвались записи Илария. Возможно ли, что от новых гостей он узнал какую-то правду, после которой, вполне вероятно, ни к какому новому месту жительства отправляться не стал или покончил с собой позже — уже в Ростовской области. Но как можно покончить с собой после обещания покровительства от существ, сравнимых с богами? Нет, Иларий не из тех!

Вот и Мишу, говорят, отдали бабке. Значит ли это, что мне снова необходимо путешествие во времени именно в Кошкино? Но этот пункт мы с Марксом не обсуждали. Лишь мое периодическое перемещение в Охру. И мне снова придётся поднажать на него, чтобы хоть немного разобраться в возможностях моих маршрутов.

Логика мне подсказывает, что, скорее всего, Миши в Кошкино не окажется. Думаю, что он все же там же, где его отец. А "утка" с их полным списанием имеет определенную цель. На какие только ухищрения и путаницы не приходится идти защитникам мальчика, чтобы оградить его от шакалов и стервятников. Вплоть до переворотов и войн. Что же это за ребенок такой? Где искать его? И кто он? Миша? Славик? А может кто-то третий – тот, кого меж этими двумя никто не замечает, потому что его там очень искусно прячут?

Наверное, пришло время подвести итог своей работы. Что же я имею после скрупулезного и, поверьте, не простого, вычитывания дневников господина Бурмистрова, копаний в архивах, бесед с редкими очевидцами и собственного, но такого драгоценного опыта?

Итак, выводы: сына Илария ищу далеко не только я; в прошлом действительно существовала более древняя цивилизация — цивилизация арсов, имеющих прямое отношение к нашему мальчику; гены арсов на вес золота; в дальнейшем кровь арсов испортили некие гости из космоса; новая цивилизация, ставшая результатом такого союза, дала миру Атлантию и довела ее до первой катастрофы; наше Человечество создавалось как подопытные для освоения посткатастрофного, вероятно, сильно зараженного пространства; нас были тысячи, и мы активно осваивали новый мир.

А вот о тех, кто так серьезно этот мир перекраивал, нет информации для меня даже в Охре. Табу! Мне просто интересно — они не смогли жить в новом свете, оставшись за кадром и, создав то самое теневое государство или все же живут среди нас? Но если они здесь, то в каком качестве — независимо или смешавшись с нами? В последнем случае мне было бы понятно, почему человечество в очередной раз довело мир до катастрофы, в результате которой произошла на свет не просто новая, уникальная раса людей — они стали детьми посткатастрофного мира, получившими доступ к перемещениям во времени и лучший генетический материал для своего совершенствования.

Часть 2. Морозов Глава 1. Исчезновение Люды

Только дырявый горшок может пытаться стать

человеком знания по своей воле.

Трезвомыслящего нужно затягивать

на путь хитростью.

Карлос Кастанеда, «Отдельная реальность»

Вечерняя синева мягко опустилась на сады и дома, не скрыв, а усилив их умиротворенную в преддверии ночи красоту. Вымытые сентябрьскими сумерками курганные, с пирамидами терриконов, просторы местных степей счастливо и густо мерцали золотыми огнями окрестных поселков. Осень в этих местах долго бывает теплой, часто расплескивая по улицам и переулкам потоки то резко свежего, то теплого воздуха. Из палисадников тихо струится горьковатый аромат последних цветов, а по освещенной новыми фонарями дороге стайками тянутся романтики вечерних прогулок. Сгущая фиолетовую акварель сельских пейзажей, вечер манит под свою сень тихие звуки гитарных струн, дальние переборы аккордеона и вечную музыку деревенских гулянок – обрывистое пение звонких, чуть пьяных бабьих голосов.

Вечер… Обычный, советский, сентябрьский. В том далеком, 1955 году можно было гулять до утра, совершенно никого не боясь, не замирая от ужаса в темных закоулках парков, садов и кладбищ.

Прилипчивый запах первых осенних костров опьянял своих вечерних почитателей сладостью жизни в ее маленьких радостях и заботах. Чисто выметенная за дворами земля — признак домовитости хозяев, достойных уважения. А свежевыкрашенный забор подчеркивал культурность домовладельца.

Отчего же не посидеть за двором с полными карманами семечек и местных сплетен, если день ладно сложился? Дорожки аккуратно посыпаны песком, белье постирано, полы вымыты, а после сытного ужина тянет выговориться по душам, помериться хозяйственностью да обсудить непутевую молодежь.

Закат еще ликовал у самой полоски горизонта, но звезды уже мародёрничали над миром, захватив своим блеском густо-синее пока небо. Фонари, как дети, подражали их глупости, спеша оттолкнуть от людей наступающую правдой ночь. То ли от страха перед этой правдой, то ли от неуемного своего тщеславия, но глаз они радовали, отчерчивая от сумерек запахи, звуки, образы…

– Я иду домой! – лениво зевнув, заявила голубоглазая брюнетка, капризно тряхнув неестественно тугими, закрученными, как у куклы, локонами. Ее коричневая, простенькая кофта из грубого трикотажа удивительно соответствовала цвету забавно торчащих в стороны кудрей. Вероятно, прическа задумывалась сногсшибательная, но в каком-то месте модница перестаралась. Чуть томный, ни в чем не виноватый взор, всегда нечаянная рассеянная улыбка. Так улыбаются довольные своей внешностью женщины. Соперниц их красоте вокруг нет и в этом они тоже не виноваты.

С видом уставшей от своей красоты мученицы она достала из маленькой черной сумочки пузатый флакон духов и, вынув стеклянную пробку, коснулась ее кончиком за ушами. Запахло ландышем и весной. Смотрит ли кто? Видит ли? Девушка часто заморгала длинными ресницами и оглядела плывущие вдоль дороги стайки людей немного свысока. Все ее движения и интонация выдавали привычную капризность.

– Девяти же еще нет! – недовольно пробурчала ее подруга – такая же усердно-кудрявая, но совершенно белокурая девушка. Белесыми были даже ее густые, короткие ресницы, отчего-то придававшие лицу выражение глуповатости.

– А чё гулять-то? Нет уже никого! – Брюнетка сердито повела бровью и обиженно покосилась на подругу.

– Как нет?! Вон народу сколько! Мишки нет, да? – Блондинка сдержанно хихикнула и толкнула подружку плечом. – Ой, да будет тебе, Марин! Женится он теперь на Рыковой!

– Как на Рыковой?! – Лицо брюнетки из обиженного стало скорбным. Уголки рта поползли вниз, длиннющие ресницы грустно опустились к щекам. – Ты откуда знаешь?! — Вопрос повис в воздухе, так как блондинка отчаянно кому-то помахала. – Света, кто тебе сказал?! – не унималась брюнетка. – Не молчи! – Светке бы ответить уже хоть что-то, но тут лицо её изменилось настолько, что брюнетка не на шутку струхнула и испуганно обернулась на дорогу.

В кругах желтых фонарей, смешно махая руками, весь раскрасневшийся и чем-то напуганный, бежал Сашка Ребер – десятиклассник местной школы.

– Чего это с ним?! – сдавленно зашептала Света, тут же почувствовав что-то неладное.

– Ты откуда, как ошпаренный?! – решился крикнуть ему кто-то из ребят и Сашка остановился.

Глаза его были наполнены нездешним, пронизывающим до нутра ужасом, ладони испачканы кровью, а по щекам катились слезы. Он дышал так судорожно и надрывно, что толпа зевак стянулась к нему с разинутыми ртами. Паника во взгляде Ребера сменилась смесью ужаса и скорби, словно в глубине своего сознания он увидел нечто, вконец потрясшее его психику. Сашка громко в голос зарыдал и отсутствующим взглядом пробежал по окружившим его людям. Тишина содрогнулась.

– Идите домой! – злобно, сквозь рыдания, по юному срывающимся голосом, закричал он на растерянных девушек, и, словно выживший из ума блаженный, принялся пихать и толкать их своими окровавленными руками, оставляя на их чистых, отутюженных платьицах и кофточках следы того неведомого, таинственного ужаса, о котором они даже подумать боялись.

Света заверещала как ненормальная, брезгливо отпихивая от себя большие Сашкины ладони, а Марина глупо и низко завыла, закрыв лицо руками. Ей вдруг пришло в голову, что наверное снова началась война и вот теперь все они обязательно умрут! Прямо сейчас – быстро и разом. И только Сашке по какой-то причине стало известно об этом раньше других.

– Нет! – закричала Марина, закрыв руками голову и присев на корточки. – Нет! Я не хочу!

– Чего ты не хочешь, дура?! – трясясь от ужаса, заорал Сашка и, схватив ее за плечи, одним рывком поставил на ноги. – Иди домой, я тебе сказал! И ты иди домой! – крикнул он Свете. – И все вы! Идите домой! И заприте ваши двери! Крепко заприте! – Он остервенело оглядел присутствующих и бросился разбрасывать в стороны собравшуюся толпу любопытных. – Они забрали Люду! – Глаза его при этих словах буквально вылезли из орбит, а голос стал хриплым и визгливым. – Они и вас заберут!

– Да что с тобой?! – воскликнул невысокий, широкоплечий мужчина в клетчатой футболке. Пьяный ты, что ли?! Что ты городишь?! Что творишь?! Угомонись уже! Напугал всех! Извинись перед девушками!

– Они забрали Люду! – уже спокойнее повторил Сашка и устало окинул всех почти расфокусированным взглядом. – Люды больше нет…

Он сел на землю и молча схватился руками за голову. На перекрестке Садовой и Советской улиц повисла озаренная теплыми фонарями человеческая тишина, уступив, наконец-то, место цикадам. И словно задыхаясь от этого тяжелого безмолвия, из нарядной, перепуганной толпы вырвался сдавленный Маринкин голос:

– Помогите…

Глава 2. Обвинение Ребера

В сильно запыленное со стороны улицы стекло упорно билась маленькая лиловая бабочка. Безучастно наблюдая ее мучения на фоне креста неаккуратно выкрашенной оконной рамы, Александр Ребер чувствовал только одно – как все больше и больше отключается от реальности, с наслаждением погружаясь в новое для него, но такое сладостное состояние полной отрешенности. Нестерпимо хотелось закрыть глаза и провалиться в глубокий, младенческий сон. Отделение милиции, в котором он сейчас давал показания, находилось в соседнем с местом происшествия поселке, где он собственно и проживал. Тут до дома пешком минут пять. А спать хотелось именно сейчас.

"Что же делать?" – полусонно пронеслось в его тяжелой, словно каменной голове.

– С твоих слов выходит, – донеслось откуда-то издалека, – что Людмила Кузьмина просто исчезла и все. В одно мгновение! – Саша медленно повернул голову в сторону сидящего напротив мужчины. Взгляд его был до опасения отсутствующим. – Саша! – громко позвал его следователь и помахал перед лицом карандашом. – Ты меня слышишь?

В глазах молодого человека сфокусировано блеснуло сознание.

– Да… – словно очнувшись ото сна, бросил он. – Слышу. Я слушаю вас очень внимательно.

– А почему язык заплетается? Вроде как ты не пьян.

– Простите, спать очень хочется.

– Сон у тебя теперь будет неспокойным, – сочувствующе заметил следователь, стараясь удержать внимание периодически ускользающего от него допрашиваемого. – Это я тебе гарантирую. К сожалению.

И он опять помахал карандашом перед лицом Сашки. Тот насмешливо улыбнулся своей обаятельной улыбкой и, отгоняя неотвязную сонливость, встряхнул головой.

– Не надо так делать! – резко бросил он, и тяжесть тут же улетучилась.

Вместо безволия в его глазах блеснула ненависть. Так – на пару секунд. Но Антон Валерьянович Морозов был не просто опытном следователем, он был человеком весьма широких взглядов, а потому выводы свои иногда тщательно скрывал от окружающих. Иначе нешуточный интерес к более глубокому познанию мира грозил обернуться для него изоляцией от мира вообще.

Но вот сейчас, в эту самую минуту, он понял, что все тайно накопленные им сведения о необъяснимом и отвергаемом наукой ждут своего применения. Он буквально кожей чувствовал присутствие чего-то запретного и таинственного в поведении Ребера. Словно с ним говорил сейчас кто-то другой. Ведь Сашку он знает давно. Они учились с его отцом в одном классе, а после войны их дружба умножилась в цене, так как из их класса с фронта не вернулся больше никто. Это сильно сблизило их семьи, а потому изменение в поведении Ребера младшего долго нащупывать не пришлось.

– Саша, что происходит? – заботливо задал вопрос Морозов. – Я же вижу, что с тобой что-то не так.

– Нет, Антон Валерьянович, я просто очень хочу спать.

– Послушай меня, Саша, ты главный подозреваемый! Если девушку не найдут – тебя обвинят в убийстве.

– Я понял, – Сашка нехотя кивнул, – давайте побыстрей закончим! Я, правда, очень хочу спать. Боюсь, не доберусь до дома – рухну где-нибудь!

Сашка через силу, слабо рассмеялся и как-то неумело провел рукой по волосам.

– Ты какой-то заторможенный! – внимательно вглядываясь в глаза допрашиваемого, рискнул предположить Морозов. – Ты точно не пил? – Во взгляде Сашки снова блеснули подозрительные огоньки ненависти. – Хорошо… Хорошо. – Антон Валерьянович жестом успокоил его и в который раз жирной линией подчеркнул задаваемый ему вопрос. – Людмила Кузьмина исчезла на твоих глазах?

– Да!

– Растворилась в воздухе? Провалилась сквозь землю? Как? Как это может быть?!

– Багровый свет…

– Что значит багровый свет? Поясни, пожалуйста.

– Багровый свет осветил место, где стояла Люда, и все… Ее не стало. Исчезла! Все!

– А руки ты где испачкал?

– Я устал всем объяснять… – Взгляд Сашки снова стал пугать своей рассеянностью. – Я искал ее. Везде! За каждым деревом! За каждым кустом! Там, у медпункта пожарный щит выкрасили… Я не знал и схватился за него руками… Это не кровь. Не кровь это! Я никого не убивал!

– Да я-то тебе верю…, – Морозов подошел к окну, осторожно взял угомонившуюся и уставшую бабочку за тоненькие сложенные крылышки и выпустил в форточку. Не сразу поняв, что произошло, бабочка радостно заметалась в солнечном воздухе и упорхнула. Антон Валерьянович сунул руки в карманы брюк и, плавно покачавшись на каблуках сапог, резко обернулся. Опустив голову на грудь, Сашка спал доконавшим его все-таки сном младенца. Хотя со стороны напоминал скорее тряпичную, безжизненную куклу.

Антон вышел на улицу и попросил шофера отвезти Сашку домой. Четырнадцатое сентября. Так тепло, как в июле. Солнце, голубое, но уже осеннее небо и сухой порывистый ветер, несущий вдоль дороги пыль и щедро срывающий с деревьев золотую и красную листву.

– Красота… – Антон вдохнул полную грудь медового осеннего воздуха и закрыл глаза. – Исчезла значит… в багровом свете… Ну что ж, посмотрим… кто там этот щит выкрасил.

Антон Валерьянович Морозов был человеком редкой проницательности и имел богатое воображение. Он мог часами смотреть на звездное небо и представлять, как где-то там – на Венере, например или другой звезде, течет жизнь таких же, как они, людей. Иногда даже случалось видеть их во сне. А еще он отчасти верил в предсказания и, как ни странно, в домового, которого тоже видел. Причем не во сне, а наяву. И было это еще в детстве. Огромное, отдаленно напоминающее кота существо с человечьим лицом и руками сидело на кухне за столом и спокойно поедало недоеденный им с вечера ужин. Домовой громко жевал, чавкал и тяжело дышал. Испугался тогда двенадцатилетний Антон не на шутку, а отец ему, конечно же, не поверил. Да он бы и сам забыл этот случай, как страшный, спутанный с явью сон, если бы позже не увидел подобное существо на старой, средневековой гравюре в пожелтевшем и рыхлом издании энциклопедии Мебиуса. Изображенное чудище настолько сильно копировало виденное им воочию, что сомнений не оставалось – то был не сон.

Объяснить это явление он не мог никак. Но и сказать еще кому-то тем более. Лишь один человек был посвящен в столь неудобные подробности биографии майора милиции Антона Морозова. Его жена – Вероника. Его друг, вдохновитель и духовный близнец. Они познакомились год назад, весьма банально – у общих друзей в гостях. В своем кофейном шифоновом платье она была намертво окружена тремя поклонниками, претендовавшими на сдержанное ее внимание. Но одарила Вероника им четвертого – спокойно сидевшего на диванчике крупного брюнета в форме. Он лишь изредка поглядывал на нее, но так, словно пытался понять, где видел раньше. Казалось, он угадывал в ней нечто знакомое, но никак не мог объяснить для себя эти ощущения, а потому спотыкался взглядом о ее свинцовый, глубокий взгляд, о пышные локоны на плечах и тонкие, до восторга знакомые запястья. Он знал это все прежде, видел, но память словно ускользала от него. То же самое происходило и с ней. Меньше года, как переехала она в эти края, а потому о Морозове знала лишь понаслышке. Но вот теперь руку готова была отдать на отсечение, что видела его где-то раньше. И весь вечер прошел как-то мимо… Все их внимание было поглощено друг другом, хотя со стороны никто, слава богу, не понял. Они совсем не общались, без конца обмениваясь короткими, пронзительными взглядами. Но не только взгляд Морозова заинтриговал Веронику – редкое всепонимание виделось ей в его спокойной и мудрой полуулыбке.

На мировую пошли сразу, как только вышли из гостей, прилюдно так и не оказав друг другу ни одного знака внимания. Он прыгнул за ней в полупустой автобус и предложил проводить домой.

– Ну… проводите! – без доли кокетства согласилась она, поняв, что серьезней быть просто не может.

Он до сих пор помнит тот синий автобус с тремя почти уже дремлющими в салоне пассажирами, тусклой темно—желтой лампочкой под потолком и невероятной штормовой качкой по неровным дорогам поселка. Редкие мелькающие за окном огоньки и запах бензина в этом стареньком, но таком уютном послевоенном "ботинке" засели в морозовской памяти как время прихода в его однообразно-терпеливую жизнь счастья.

Поженились они через месяц. Долго манерничать друг перед другом было просто ни к чему. Они хотели быть и жить вместе. Ей нравились его краткость и спокойствие, его умение однозначно и точно принимать решения, уверенность и тонкая, заразительная внутренняя гармония. Он был умен и привлекателен для Вероники. Он просто оказался ее мужем. С первого взгляда. И она это знала.

В ней чувствовалось все то же самое. И главным призом в этой женщине для нее самой, для него и их будущих детей он считал ее редчайшее и неподражаемое чувство достоинства. Нет, не гордыни и не заносчивости, а внутреннего стержня, сразу выделяющего в ней какую-то особую породу. Все, что она говорила или совершала, сразу обращало на себя внимание и запоминалось. Не эпатажем и выпячиванием, а как раз наоборот – тихой врожденной уверенностью в ее собственном, записанном где-то на сердце, моральном законе.

Если бы Антона попросили подробно описать ее внешность, он, пожалуй, потерпел бы поражение в этом деле, так как просто знал – она прекрасна. И нашел бы ее по этой уникальной красоте из тысячи двойников.

Теперь в его большом и полупустом доме было уже не так пусто. Засиял буфет и старые лампы, на столе появилась свежая приветливая скатерть, библиотека пополнилась на целых четыре полки, а с кухни каждый день доносились вкусные домашние запахи. Как в детстве, когда был жив отец, и у них в гостях часто бывала тетя. Дом его снова наполнился жизнью и словно задышал полной грудью. Иногда Морозову даже казалось, что дом улыбается своей чистотой, светлой простотой и говорит ему спасибо! Кто его знает… Может у каждого дома есть своя душа, сложенная из характеров и намерений его жильцов.

Они даже не допускали мысли о том, что можно засомневаться друг в друге, разочароваться и что может быть кто-то лучше. О недоверии и вообще речи не шло. Никаких секретов, недопонимания, грубости. В стенах своего дома они до ночи могли вести беседы о том, о чем с другими боялись бы даже подумать.

– В доме есть домовой! – как-то утром, с заговорщицкой улыбкой на лице заявила Вероника. – Ты знал?

– Знал, – гордо ответил Антон, – но с чего вдруг такое заявление?

– Я вечером оставила тарелку с кусочком пирога. Представь себе, она пустая!

– Он не любит, когда не доедают. Не знаю, почему. – Антон рассмеялся. – Бережливый, что ли? А может это мыши?

– У нас нет мышей. И потом я тарелку накрыла и нашла ее утром накрытой, но пустой.

– Да, давненько такого не было! – снова рассмеялся Антон. – Решил, наверное, показать тебе, кто в доме хозяин!

– Не говори так! – шутливо рассердилась Вероника и прикрыла ему рот рукой. – Это неуважительно!

– Подумаешь! Я вообще его видел!

– Видел?! Когда это?

– В детстве, конечно же! – Удивился отчего-то Антон и в подробностях, как никогда, рассказал ей о том давнем, так напугавшем его случае. Тема всколыхнула вопросы сказок, религии и даже науки. Он рассказал ей подробно обо всех необъяснимых случаях из своей жизни и, благо день был субботний – они проболтали до обеда.

Вероника же после того случая, для хранителя очага каждый вечер оставляла блюдечко с молоком или кашей. Да вот только к еде этой так больше никто и не притронулся.

В ночь перед исчезновением Люды Кузьминой Морозова разбудил странный звук. Не то кошка кричала, не то ветер доносил отдаленные голоса детей. Ни то, ни другое не давало ему покоя. Словно кому-то нужна помощь. Не смея больше игнорировать эти звуки, Антон тихо поднялся с постели и, сунув ноги в тапочки, обеспокоенно вышел на улицу. Светало, небо стало темно—синим, с рваными свинцовыми облаками. И на фоне этих осенних обрывков беспокойно кружила черная стая птиц. Они-то и кричали так пронзительно… Словно видели что-то со своей головокружительной высоты. Что-то такое, чего больше не видел никто. Выглядело это жутко. Антон поежился от неприятных мыслей, от сентябрьской прохлады и вернулся в теплую постель, но больше так и не уснул. До самых первых солнечных лучей ворочался с боку на бок. И не столько от разыгравшегося воображения, сколько от несмолкающих птичьих криков.

– Что-то случилось… – повернувшись к нему, неожиданно произнесла Вероника.

– Что случилось? – не понял Антон.

– Птицы не успокаиваются. Что-то случилось.

– Но что им до этого?

– Не знаю… Но это как-то странно.

И ведь она словно в воду глядела. Не успел Антон доесть завтрак, как позвонили из отделения и сообщили о случившемся. Александр Ребер убил Кузьмину Людмилу. У Антона в груди словно оборвалось что-то тяжелое и перед глазами тут же возникло лицо лучшего друга, отца Саши – Михаила.

"Не может быть!" – как заевшая пластинка крутилось в его голове. – "Этого просто не может быть никогда!"

Машина подъехала за ним через десять минут, а минут через пять они были уже в отделении.

После допроса юного не то подозреваемого, не то пострадавшего, на Морозова навалилась гнетущая тяжесть несвободы. Вечной зависимости от чего-то внешнего, составляющего скелет человеческой жизни и совершенно, на первый взгляд, не напрягающего. Но вот приходит время оголения этого скелета и отражение в зеркале собственной жизни уже не кажется столь привлекательным и уместным. И тогда снова понимаешь, сколь несправедлива жизнь, сколь болезненно мучительна и противна чему-то мягкому, светлому и теплому в душе человека. А еще оказывается, что это теплое и светлое – оно есть и оно отчего-то важнее всего.

– Он сам пришел? – спросил Антон своего помощника и, по совместительству, водителя Аркадия, когда они приехали на место происшествия, тщательно осматривая кусты карликовой акации и отцветшие клумбы возле вечного деревянного здания медпункта.

– Сам, – ответил тот, приготовив протокол обследования. – Перепуганный как черт! Написал свидетельское заявление об исчезновении девушки. Исчезла, мол, прямо у него на глазах.

– Прямо на глазах… – повторил, как во сне, Антон, исследуя стертую на пожарном щитке, не высохшую еще краску. Волнение охватило его. Ведь Сашка практически написал заявление против себя самого. – Ну что ж, значит, первый подозреваемый у нас уже есть…

– Первый? – усмехнулся помощник. – Единственный, я думаю! Такой бред несет. Да и свидетелей много!

– Свидетелей убийства?! – Антон внимательно посмотрел на Аркадия.

– Они видели, как он бежал с места преступления весь в крови.

– А они откуда взялись в такую рань?

– Один из них пришел вместе с Ребером еще ночью. Толик Светов.

– И?!

– Описал странное, подозрительное поведение Ребера, его неконтролируемую агрессию в адрес гулявших накануне, несвязные речи.

– Ну, так может он напуган был, Аркаша, оттого и речи несвязные?

Аркадий недовольно прищурился и усмехнулся.

– Ну знаете ли, Антон Валерьянович… Вот вы же с ним поговорили. Не выяснили разве? Хотя я просто уверен, что он ее убил!

– Аркаша, ты непрофессионально рассуждаешь. Ты знаешь об этом? То, что ты сейчас говоришь, называется голословным обвинением, а в простонародье сплетнями. Еще раз подобное услышу – получишь выговор! А свидетелей я еще не допрашивал. На работе все. К вечеру подойдут.

– Имею право… – обиженно протянул Аркадий. – Кому, как не нам решать, кто виновен, а кто нет!

– Превышаешь полномочия! – строго произнес Морозов и, жестко взяв помощника за руку чуть выше локтя, повел его к зарослям петунии у новенького, зеленого забора. – Вот это видишь?

– Что это? – глаза Аркадия отразили отвращение на грани ужаса. – Собачья кость?

– Ну где ты видишь собачью кость? – спокойно переспросил Морозов и достал из кармана брюк большой носовой платок. – Это два последних пальца правой руки с остатками кисти. – Антон внимательно посмотрел на перепуганного помощника. И когда уже найдут своего криминалиста? Не отделение, а цирк. Был же хороший специалист, но уже год, как уехала она в Москву, переманив в те изобильные края и двух оперативников. – Записывай, Аркадий, записывай! Пальцы человеческие, конечно же, с обрывками кожи. В основном же голая кость. Останки свежие. Очень свежие. Им всего несколько часов отроду.

– Так и писать? – нервно сглотнув, прошептал Аркадий.

– Нет, так не писать! – тяжело посмотрел на помощника Морозов и наклонился за уликой. – Где у нас пакеты?

– В портфеле же… – безразлично ответил тот, глядя на обернутую носовым платком, слегка окровавленную часть чьей-то руки.

– Пиши, как положено! – приказал Морозов и направился к машине.

Глава 3. Красная лампочка

Медпункт располагался у дороги, в окружении маленького парка из старых, высоких акаций, кленов, дубов. На стене небольшого, аккуратно выкрашенного домика висел новенький красный щит с пожарными принадлежностями. Под козырьком, у самого порога, наклонил свою шляпу коричневый, помнящий еще юность Морозова, фонарь.

Изучив и описав все детали на месте происшествия, Антон дождался самого прихода медсестры Галины Ковалевой, три раза обойдя вокруг медпункта, заглянув под кривой, просевший порог, между пучков отцветших давно петушков и незаметно отдалившись к ближайшей скамейке.

Настроение его сменилось большой тревогой и сомнениями. И причиной тому стала найденная на пороге медпункта, застрявшая в щели между затертыми до лоска досками, женская заколка «невидимка». При осмотре места преступления Антон всегда чрезвычайно внимателен и мало что ускользает от его опытного, цепкого взгляда, но тут и напрягаться не пришлось. Заколка красиво блеснула в солнечном свете небольшим, с горошинку, сиреневым стразом, тут же пополнив список подозреваемых дорогим и любимым для него именем. Это, несомненно, не являлось бесспорным основанием для подозрений, но на душе стало тяжко, как в желудке от несварения. Эта тяжесть навязчиво давила грудь изнутри так, что становилось больно.

Морозов видел, как пришла Галина, как долго смотрела на него издали и, решив остаться незамеченной, вошла в медпункт. Антон переговорил с Аркадием, внимательно проверил протокол – ничего ли не упустили и хмуро сунул ему пакет с уликами.

В медпункт, таща за собой непомерно большой и расстегнутый почему-то портфель, вприпрыжку вбежал мальчишка лет девяти – в школьной форме, с фуражкой на затылке и чем-то сильно озадаченный. Он часто и хмуро оглядывался на располагавшееся через дорогу, утопающее в деревьях, одноэтажное здание школы.

Антон приказал Аркадию ждать в машине и тоже направился к медпункту. Несколько вопросов к Галине у него все же возникло.

– Галя, здравствуй! – поприветствовал он белокурую молодую женщину с модным перманентом. – Я смотрю, у тебя пациент. Доброе утро, Константин! – обратился Морозов к усевшемуся на белый зачехленный стул школьнику, лицо которого было удивительно ярко усыпано веснушками, но при этом природа наградила его угольными, горящими озорством глазами. – На что жалуешься?

В ответ мальчик радостно и исподлобья стрельнул на Морозова и засопел.

– Да ни на что он не жалуется, Антон Валерьянович! В школу просто ходить не хочет!

– Да-а-а?! – удивленно протянул Морозов и сурово глянул на Константина сверху вниз. – Это как же так, Константин?

– У меня голова болит! – виновато пробормотал мальчик, опасливо поглядывая на медсестру.

– Она у тебя каждый день болит! – резонно заметила та.

– Дайте справку, я домой пойду! – чуть не плача, продолжал бубнить Константин.

– Дай ему справку, Галя! Видишь – гражданин серьезно болен! Я слышал, что вышел новый закон… – Морозов украдкой покосился на мальчика и заинтересованно посмотрел на стоящие в шкафу лекарства. – Вроде бы тех, кто больше пяти раз справки в медпункте берет, будут в шахту на работу оформлять.

Галя сдержанно улыбнулась и протянула Константину справку, освобождающую его на сегодня от уроков.

– Правильно, Антон Валерьянович, – подыграла она следователю, – раз в школе у них дела не ладятся, пусть работать идут.

Константин испуганно взял справку и тяжело задумался.

– Чего ты, Константин? – обратился к нему Морозов. – Иди, отдохни, подлечись.

– А это у меня какая по счету справка, тетя Галя? – притихшим голосом поинтересовался мальчик.

– Да я уже и со счета сбилась… – тяжко вздохнула Галина, записывая что-то в журнал.

– Вы только не говорите никому! Я сегодня прям хорошо—хорошо подлечусь и все! Больше болеть не буду! Честное слово!

– Ну… не знаю… Ты меня при Антоне Валерьяновиче в неудобное положение ставишь. он-то знает. Если он тебя решит на работу оформить – я ничем помочь не смогу.

Антон достал блокнот и сосредоточенно что-то туда записал, делая вид, что не слышит происходящий диалог.

Константин протянул справку обратно и сердито сжал губы.

– Я в школу пойду! – тихо произнес он.

– А как же голова? – растерялась Галина.

– Я потерплю! – важно выдавил из себя мальчик. – А то никак в шахте прибьет, что я дома скажу?

– И правда, Костя, иди лучше! – понимающе кивнула Галина и, схватив забрызганный грязью портфель, мальчик пулей вылетел из медпункта.

– Ох уж это мне женское воспитание, – с укором посмотрел на фельдшера Морозов и сдержанно улыбнулся. – У него ж одни женщины в семье и вы тут еще… потакаете… А с ним на другом языке говорить нужно – на мужском. Тогда ему и понятно все станет и интересно.

– Да вот же ж, Антон Валерьянович! Не хватает в поселке мужчин…

Галина покраснела и смущенно отвела от Морозова свои большие, чуть навыкате, ярко—голубые глаза.

– Галя, я вот по какому вопросу, – быстро перешел на нужную ему тему Антон, – чего это у вас на щитке топорика недостает?

– На каком щитке? – нахмурилась медсестра, но тут же спохватилась. – На пожарном, что ли? Не видела, Антон Валерьянович! Щас посмотрю!

– Да нет там ничего! Я уже осматривал. А лампочка…

– Что, и лампочки нет?! Я же его просила вкрутить! Да нет, как же… Я вечером сама свет включала. Была лампочка.

– Так то вечером… А кого просила, Галя? – непринуждённо поинтересовался Морозов.

– Федьку Лугового. Он мне тут проводку всегда чинит. И розетки. Кого ж мне еще просить-то?

Антон подошел к старенькому черному телефону на стене и набрал номер автобазы, которая находилась буквально в нескольких метрах от медпункта.

– Алё! Гараж? Татьяна Яковлевна, здравствуйте. Это Морозов беспокоит. Я тут из медпункта звоню. Лампочку им надо бы вкрутить. Ты нам сюда Федора не отпустишь на несколько минут? Ага! Вот спасибо! Будем ждать!

– Так есть же лампочка, Антон Валерьянович! – ничего не понимая, повторила Галина.

– Разве? – удивленно приподнял брови Антон. – А я не увидел. А ну пойдем-ка, вместе посмотрим.

Они вышли на присыпанный листьями клена порог и одновременно подняли взгляды к тронутому ржавчиной, многострадальному фонарю. Лампочки не было.

– Тут делов-то, Галина…

– Так у меня нет лампочки, Антон Валерьянович! А Федор обещал принести.

Медсестра снова покраснела и смущенно поправила прическу. Взгляд ее светлых, потупленных глаз переместился с фонаря в сторону гаража, откуда к ним уже спешил высокий белокурый парень в рабочих штанах с засаленными коленями и такой же засаленной фуражке.

– А говоришь, была…

– Была! – Галина приложила руку к груди, словно давала клятву комсомолу. – Вот честное комсомольское – была вечером лампочка!

– Ну, вот щас мы Федора и спросим.

Антон постарался сделать выражение лица помягче, дабы не сбить с толку электрика и даже улыбнулся.

Федор подбежал к медпункту, тревожно всматриваясь в лицо милиционера.

– Что прикажите, товарищ милиционер? – беспокойно задал вопрос Луговой.

– Здравствуй, во-первых! – Морозов протянул Федору руку и тот расторопно ее пожал.

– Добрый день, Антон Валерьянович.

– А во-вторых, приказывать я ничего не собираюсь. Я тебе не господин, ты не лакей. А вот лампочку нам вкрутить бы.

– Так была же…, – Федор растерянно посмотрел на пустой патрон под старым фонарем.

– Вот! – оживилась Галина. – И я говорю, что была!

– А когда вкручивал, Федор? – озадаченно сдвинул брови Морозов.

– Так я и не вкручивал, Антон Валерьянович! – растерялся не на шутку электрик. – Ну это… Галка… Галина меня попросила и я, как и положено, сразу после работы пришел с лампочкой. Поздно уже было – темнело. Глянул – а она горит… Ну, я подумал, что Галка… Галина сама вкрутила. Да еще лампочка такая интересная – выкрашенная красной краской. Ну, думаю, мало ли – менять не стану. Может распоряжение новое поступило – красные лампочки вешать.

– Какая красная?! – возмутившись, поморщилась Галина, деловито сунув руки в карманы халата. – Обычная была лампочка. Только перегоревшая. Никакой красной я не помню.

– Красная, говоришь?! – очень выразительно удивился Морозов. – Странно… А форма-то хоть нормальная была?

– Да тоже нет, – махнул рукой Федор и достал из необъятного кармана зеленоватой своей спецовки картонную упаковку с лампочкой. – Ну что – будем вкручивать?

– А какая форма у нее была, Федор?

– Та вогнутая, Антон Валерьянович.

– Как это?

– Ну, будто взяли и посередке вдавили ее внутрь, когда выдували. Не то цветок, не то чашка. Я таких сроду не видел. Да и размером побольше.

– Вкручивай, Федор, вкручивай! – удовлетворенный наконец-то ответом, распорядился Морозов. – А скажи-ка, Галя, щит ведь Александр Никитич вчера выкрасил?

– Да, он! У меня в кладовке банка краски оставалась, я его и попросила щит обновить.

– И когда, примерно, он его закончил красить? По времени?

– Так я ушла, а он еще красил.

– А кто еще к тебе заходил?

– Так много народу было.

– А к вечеру?

– Вечером только Варя Ссаклакова за зеленкой заходила. Кажется, все…

– Точно все?

Галина слегка смутилась и нахмурила тоненькие, словно нарисованные брови.

– Евгений был. Командировочный, который.

– Часто захаживает?

– Да почти каждый вечер.

Галина покраснела и украдкой взглянула на Лугового. Тот сосредоточено отер ладонью лампочку и направился к фонарю. По всей видимости, разговор этот был ему неприятен.

– Ты меня извини, Галина, – Морозов понизил голос, чтобы не слышал Федор, – но работа есть работа. А посему… Какова цель его частых визитов?

– Абсолютно духовного содержания! – ответила Галина так, словно готовилась. Именно это в ее интонации расслышал Морозов и вздрогнул. Фальшь летела из ее уст. Это показалось Морозову жутковатым… Он не ожидал. Не от нее.

– Поясни, пожалуйста, – словно невзначай, спросил он.

– У нас так много общего. Но вы ничего не подумайте! Евгений потрясающий собеседник! Мне с ним очень интересно. Только и всего!

– Спасибо, Галина! – Морозов улыбнулся и сложил блокнот. – Я еще загляну. А сейчас, позвольте откланяться! Надо еще кое-что проверить.

В голове у Антона соединились несколько звеньев головоломки. Сложились неожиданно и неприятно. Осталось только проверить свою интуицию. Он вышел на дорогу и медленно, оглядывая придорожные кустарники и канавы, побрел по обочине. Дойдя до Рабочей улицы, он тщательно осмотрел кусты терновника и… его гипотеза подтвердилась.

На самом деле версии у него были банальные. Топорик унес и по дороге выбросил Сашка. И вторая версия – кто-то другой это сделал.

– Вуаля… – тихонько произнес Антон, кинув носовой платок на рукоять новенького пожарного топорика и, ухватив его вместе с окружающей травой, потянул из дебрей кустарника. – Значит, испугался все же Сашка чего-то. Убийца так выбрасывать не стал бы.

Но тут лицо Морозова резко изменило свое выражение. На лезвии топора и на рукоятке были подсохшие, алые пятна крови. Начавшая собираться в голове следователя головоломка рассыпалась на мельчайшие детали.

Глава 4. Ведьма

Трое подозреваемых появилось теперь у Антона. И Сашки среди них небыло. Дворник Никитич, городской командировочный и... собственная жена. Идумать об этом было тяжелее всего. Но... превыше ли долг семьи? Что-то внутриспокойно отвечало, что нет, а разум и сердце рвались горячо рассуждать и громковыражаться о чести, патриотизме, самоотречении. Да, да... долг — он превыше...Конечно.

Антон сидел в своем, продуваемом свежим ветерком из окна, кабинете ипочти умиротворенно потягивал густой, настоявшийся чай. С утра Верониказаправила ему полный термос и завернула в придачу пару бутербродов, да пачкупеченья. Неподалёку от отделения находилась хорошая столовая, где можно скоро ивкусно пообедать, но вот казенный чай он не пил. Никакой... Ни вкуса, низапаха. А домашний мог даже долить свежим кипятком — он все равно оставалсявкуснейшим и в меру крепким. Главное для Антона крепость и вкус, которые всегдапомогали думать. Вот и теперь он заехал в отделение с целью привести в порядокмысли и улики.

"Подозреваемый номер один" — красивым каллиграфическимпочерком написал Антон на чистом листе своего рабочего блокнота. —"Заворотнюк А.Н. — бывает возле медпункта ежедневно кроме выходных.Работает дворником".

Антон отпил чай и задумчиво посмотрел в окно. Сентябрь разгулялся пополной. Теплынь осенняя, золото повсюду, яблоки, арбузы, дыни, скоро айвапойдет... "Думай, Антон, не отвлекайся", — приказал он себесосредоточиться. — "Соберись уже. Чему быть — того не миновать".

"Подозреваемый номер два. Городской. Евгений. Каждый вечерприходит в медпункт. Темная лошадка".

Антон взялся за изогнутую ручку серебряного подстаканника и задумался."И что им всем дался этот медпункт? Что у них там?" Он снова сделалглоток чая и уверенно дописал:

"Подозреваемый номер три. Морозова В. М. — вечером, 13 сентября,была в медпункте. В то самое время".

Антон провел рукой по лицу так, словно хотел смахнуть с себя этого,третьего, подозреваемого. Но подозреваемый никуда не исчез — не из мыслей, несо страницы блокнота.

"Улики", — размашисто черкнул Антон пониже подозреваемых ипоставил четкое, многообещающее двоеточие. "Свежие окурки"Беломора" и импортных сигарет в урне возле медпункта". Антоннахмурился, пытаясь вспомнить облик городского и понять, может ли он куритьтакие сигареты? Ну а кто еще может? Больше точно некому... Антон поставил точкус запятой и дальше дописал: "заколка женская — невидимка, с сиреневымстеклянным камушком на конце".

Брови его сердито сошлись на переносице. Заколка Вероники. Второй такойнаверняка ни у кого нет. Так же как и импортных сигарет. Когда-то, с ее слов,набор таких заколок ей подарила однокурсница иностранка, родом из Аргентины.Точно ни у кого больше быть не может. Антон сердито отодвинул подстаканникподальше от себя и закрыл окно. Ну, она была в медпункте, у Галины, да. Но этоничего не значит. Ничего. Ровным счетом. Почему он начал ее подозревать? Скакого момента? На самом виду она лежала, эта заколка. Прямо на пороге, почти вцентре, а над порогом лампочка, и, если подтянуться к ней, то это как раз ибудет рост Вероники на цыпочках. И слева ветка акации, ну вровень с ее головойи будет. Могла зацепить невидимку и потянуть. Спешила, вот и не придала значения.Но значит это еще и другое. Если бы она находилась там в рабочие часымедпункта, то когда Галина выходила, заколку бы непременно заметила. Ну,невозможно не заметить. И обязательно подняла бы. А так, значит позже... Послезакрытия приходила туда. Когда ушла из дома, Антон не знал. Работал еще. А вотвернулась почти следом за ним. А это ну прямо за несколько минут допроизошедших событий.

Но самое главное в понимании преступления, это мотив. Зачем? ЗачемНикитичу кого-то убивать? Старик ведь... Не агрессивный, не корыстный. А можети не он это? Может он только пособничал? Так же, впрочем, как и остальныеподозреваемые. Городской темен, конечно... Скользок и чем-то неприятен. Хотя,признаться честно, Антону с ним ни разу не приходилось общаться. А ведь онздесь давненько. Все лето он его наблюдал, а уже сентябрь на дворе. Надо бывыяснить — он гость или все же квартирант?

А Вероника... Ну ведь есть вероятность того, что не заметила Галиназаколку? Ну конечно же есть...

И так бы с легкостью и чистой совестью вычеркнул он сейчас из спискаподозреваемых свою супругу, но не давала покоя эта невидимка, как нож,впивалась в его следовательские мозги, доставая до самого мужского сердца.

— Что же ты делала там так поздно, Вероника? — вслух произнес Морозов,и в дверь тихонько постучали. — Войдите! — нервно ответил он и быстро согнал слица всю навалившуюся на него драму. Однако никто не вошел, а стук повторился.Все такой же тихий, словно понарошку. — Войдите! — еще громче крикнул Антон, ноего, кажется, снова не услышали.

Он подошел к двери и быстро ее отворил. Никого. Только залитый солнцем,пыльный коридор со старым, кривым паркетом и стоящим прямо у кабинета большим,многолетним фикусом. Один лист фикуса как-то странно подрагивал. Антонприслушался и, закрыв дверь, затаился. Никаких шагов с той стороны. И тишина,как назло, полная. Вымерли все, что ли? И вдруг — снова стук... Антонмоментально открыл дверь, но... за ней опять никого. И даже фикус былнеподвижен, словно притворился. И не спросишь его ни о чем... Антон прошелся покоридору. Кто-то намеренно шутил. У кого-то хорошее настроение. Однако, вовремяопомнившись, он вернулся к себе, взял со стола блокнот и сунул его впланшетник.

— Михал Иваныч, — заглянув в соседний кабинет, Морозов засталследователя по производственным правонарушениям, — ты ко мне заходил сейчас?

— Я? — с трудом сосредоточив взгляд на вошедшем, оторвался от каких-товажных записей Михал Иваныч. — Да нет... А что случилось?

— А Юра у себя, не знаешь?

— Юры нет с утра. Он в Каменске сегодня.

— Ах, да... А Тоня? Я что-то не видел ее.

— Да что случилось, Антон? — оживился наконец-то Михал Иваныч, иопустил на глаза очки, которые все это время покоились у него на лбу.

— Так настойчиво кто-то стучал...

— Дверь у меня приоткрыта... Душно... Я не видел, чтобы проходил кто...Может действительно, Тоня?

— Ну ладно... Если кто будет спрашивать — я на участке.

— Ну, само собой, Антон! — Михал Иваныч вынул мятый клетчатый платок изкармана пиджака и вытер им шею. — Ну и душно же! Что за день сегодня!

Проходя мимо заваленного бумагами и красными обложками стола Тони,Антон одарил ее вопросительным взглядом.

— Не заходила ко мне, нет?

— Нет, а что? — с улыбкой, как всегда, заговорила секретарша истрельнула на Антона слегка раскосыми своими глазами.

— А посетителей не было? — игнорируя ее широкую улыбку и откровенноекокетство, продолжил сурово допытываться Антон.

Девушка работала здесь около полугода, но ошибок в работе случалосьморе, выговоров соответственно тоже. Она старалась, Антон это видел, и потомувсе время за нее вступался. Она видимо понимала это по-своему.

— Я бы увидела, — резко сменив выражение лица, с легкой обидой в голосеоправдалась Тоня и, дыхнув на круглый штамп, шлепнула им по красномуудостоверению.

— Хорошо, хорошо, не обижайся, пожалуйста, — почувствовав, что былнемного груб, извинился Антон. — Просто пару раз кто-то стучал, но я так и непонял, кто... Странно как-то — тихо, но настойчиво.

Антонина загорелась любопытством и новой порцией надежды. Он говорил сней сейчас так по-дружески. Это многого стоило. Сердце девушки радостновстрепенулось, и неудержимая улыбка с крупными зубами снова озарила приемную.Тем более, что было, чем озарять. Две золотые коронки на резцах. Дорого имодно. Но Антон не оценил. Похоже, очень торопился.

— Кто-то пошутил... — Антонина вздохнула и поправила воланы на груди,невольно обратив к ним внимание Морозова.

— Я на участке, — кивнул он и вышел на улицу.

— Бери быка за рога, Тонька, — тихо произнесла самой себе секретарша,покосившись на овальное зеркало у входа. — Пока ты молода и красива. Уж ничем яне хуже его жены. Не серая мышка, уж точно.

И, совершенно довольная своим идеальным курносым профилем, Антонина страдальческиохнула и шлепнула в удостоверение очередную печать.

Антон вышел на улицу и огляделся. Аркадия нигде не было. Послеобеденноевремя — самое тяжелое. Всех размаривает по—разному. Никак вздремнул Аркадийгде. "И когда уже постоянного шофера найдут?" — поворчал про себяАнтон, и хотел было уже сесть за руль сам, но тут в поле его зрения попалигусто накапанные пятна крови примерно в метре от порога отделения.

— Это что еще такое? — он взглядом проследил направление кровавойдорожки и присвистнул. Уходил красный след в аккуратно стриженые кусты вокругздания милиции и там пропадал. Изумленно дернув бровями, Морозов за кустызаглянул и с сожалением поцокал языком. — Кого ж это так ранили? Человека илиживотное? Может, Тузика?

Он тут же вспомнил о черно—белом, приветливом песике. Вот уже годпочти, как прибился он к отделению, ивсе подкармливали его, как могли. Но скоро наступят холода, и Антон стал задумываться о том, чтобызабрать Тузика домой, так как наспех сколоченная сотрудниками будка с тыльнойстороны здания, в холода может его и не спасти.

Переживания о судьбе доверчивой собаки накрыли Морозова тяжелой стеной."Неужто машина придавила? А может ударил кто или подрался?"

— Тузик! Тузик! — позвал Морозов, оглядев территорию. Он посвистел, нособака не появилась. — Вот так номер!

Антон перебрался через кусты и двинулся вдоль значительно поредевшегокровавого следа. Капель на той стороне действительно было меньше, но они непрекращались. Пугающая воображение дорожка протянулась далеко по тротуару и всеникак не кончалась. Дойдя почти до следующей улицы, Морозов услышал доносящийсясо стороны отделения знакомый и задорный лай Тузика.

— Где ж ты был, проказник? — с облегчением произнес Антон в сторонузаливистого лая и улыбнулся. На фоне желтой стены отделения, повыше кустов,замелькал пушистый бублик Тузикова хвоста, и на сердце Морозова сталоспокойней.

Но ситуацию это не облегчало. Кровь носом? Такая обильная? Кто будетпродолжать идти с подобным кровотечением? Скорее присядет где-нибудь, чтобы егоостановить. Может, пьян? Но след ровный, без шатаний. Антон пересек дорогу идвинулся дальше, по Первомайскому переулку. След не прерывался. Плюнуть и уйти?Ему подозреваемых допрашивать, а тут... Ну а кто, кроме него, разберется в этойситуации? На что тогда милиция? Ведь кому-то плохо. А если ранен кто? И какаяразница — человек или животное?

С запада потянулись темно-свинцовые тяжелые тучи, подул наконец-тосвежий осенний ветерок, воздух запах дождем.

"Ну вот, только дождя и не хватало" — недовольно оценилнадвигающуюся непогоду Морозов, и ускорил шаг.

Каково же было его удивление, когда местами уже забитые пылью изатоптанные прохожими кровавые капли привели его к улице Октябрьской, ко дворус редким некрашеным забором и густо беленными фруктовыми деревьями по всейусадьбе. Двор чисто выметен, палисадник вычищен. Кровавый след уходил прямо подслегка покосившуюся калитку, с накинутой на деревянный столбик проволочнойпетлей. Небольшой беленый домик располагался в самой глубине двора, в тенидеревьев, и кто-то там определенно копошился. По крайней мере, Антонуприметилась красная одежда, мелькнувшая между веток.

— Хозяева! — привычно крикнул Морозов и оперся мощным своим торсом окороткую, древнюю калитку.

Красное между ветвями шевельнулось и вправду оказалось человеком.Фигура двинулась через двор, прямо по выложенной большой разномастной пластушкой,дорожке. Оказалась фигура женской и весьма недурной, что объективно исовершенно со стороны, отметил Антон. Красный цвет сформировался в простуюшерстяную кофточку, с невероятнымусердием натянутую на высокую литую грудь и распахнутую настолько удивительнымвырезом, что становилось стыдно. из-под кофточки, почти сливаясь с ней поцвету, весело струилось вокруг ног коралловое ситцевое платьице, сквозясилуэтом в скупом свете прячущегося в тучу солнца.

— Здравствуйте, товарищ милиционер! — слегка смущенно обратилась к немувышедшая женщина, лет тридцати на вид. Какая-то безупречная, точеная, сослепляющей своей красотой улыбкой.

— Здравствуйте! — сухо поздоровался Морозов, поймав на себепронизывающий, словно щупающий в запретных местах взгляд свинцовыхминдалевидных глаз. — Вы видели, что у вас во дворе творится?

— У меня? — искренне растерялась девушка и оглянулась на двор за своейспиной. Длинная, по самые колени, темная коса змеей метнулась вдоль спины.

— Да вы на землю посмотрите. — Антон кивком указал на почтипотерявшиеся в пыли двора темные пятна, уходящие в куст калины, растущий метрахв трех от забора.

Девушка рассеянно направила свой, ставший еще прекрасней, взгляд туда,куда указал товарищ милиционер.

— Пятна какие-то, — не понимая, к чему он клонит, охарактеризовалаувиденное она и снова прощупала Морозова взглядом. По груди и животу пробежалимурашки. "Ну и взгляд" — невольно подумал он и почувствовалнесвойственное ему в подобных ситуациях волнение.

— Кровь, — скучно поправил он хозяйку и опять кивнул, но только себепод ноги.

Девушка скинула петлю со столба и отворила калитку. Антону в лицоударил запах вощины — медовых сот, из которых до последней капли выгнали,выдавили, вытянули ароматный янтарный мед. Он невольно почувствовал во рту тонезабываемое ощущение, когда откусываешь лакомый ячеистый кусочек сотового медаи раздавливаешь его небом, языком, чувствуя, как крошатся хрупкие восковыепластинки, наполняя рот сладким своим содержимым. И вкус меда смешивается сароматом тщательно разжеванного, высосанного, выжатого в жмых воска.Слюноотделение у товарища милиционера усилилось и сотового меда захотелосьнестерпимо.

Хозяйка склонилась к земле и в недоумении отпрянула, успев дать Антонувремя на оценку открывшейся вдруг перед ним картины выскальзывающей из тугого,несоразмерного декольте груди. Антон даже вздрогнул, пережив в одну секундунеожиданное желание подхватить выпадающее содержимое красной, натянутой допредела кофточки. Но на то он и Антон Морозов, чтобы быстро взять себя в руки,и сообразить то, о чем, наверное, мало кто может догадаться в такойнепринужденной, совершенно обывательской ситуации. Его банально соблазняли...

Глаз Морозова недовольно сощурился. "Уж не ханжа ли я?" —стараясь быть честным с самим собой, подумал он, но взгляд красавицы,направленный прямо ему в лицо, каким-то образом снова вызвал дрожь совершенно вдругих частях его крепкого, коренастого тела.

— Кровь, — тихо согласилась девушка и мягко рассмеялась. — Непонимаю... Откуда.

— От самой милиции.

— Что от милиции?

— След тянется от самой милиции.

— Надо же... Ну не знаю... Ну... хотите, пройдите — вместе осмотримдвор. Мне что-то страшно одной. Я крови боюсь.

Самым ключевым во всей сбивчивой ее фразе оказалось слово"вместе". Оно сразу прилипло к нему где-то в районе солнечногосплетения, и волна тугого восторга прокатилась по всему телу, наткнувшись нанепреодолимый барьер в области груди. Барьер этот был опытом.

Антон согласно кивнул и последовал за девицей. "Спокойно,Морозов", — беседовал он с кем-то внутри себя, проходя сквозь двор инаблюдая перед собой страстную, длинную косу, бьющуюся при ходьбе о невероятнорельефные и, на удивление, отлично просматриваемые ягодицы. Казалось, что наней и белья-то нет. — "Она не виновата, что ты ведешь себя сейчас каккобель. Разбирайся с собой сам".

— Меня Ирина зовут, — слегка обернувшись, бросила через плечо девушка,и запах меда снова густой струей ударил ему в лицо.

Антон не ответил. Ему сейчас было хреново. Потому что он столкнулся сглавным врагом человека — с самим собой. Он был недоволен собой. Он буквальносебя презирал. И больше всего за то, что ему нравились эти ощущения. Онпопробовал вспомнить Веронику. Но чувства к ней по яркости проигрывали томучувству, которое ураганом бурлило сейчас во всем его теле. Бурлило, буравило,жгло, кружило голову.

Однако, несмотря на веющее в лицо приторное заморачивание, Морозовуспел отметить, что хозяйство у красавицы скромное. Или просто она удивительнаячистюля. По двору нигде ничего не лежало, не стояло, не валялось кучей. Ничегоиз того, что является обычным содержимым деревенского дома — горка песка,например, или стопка кирпичей, веники, совки, хозяйственные ведра — без этогоуж никак не обойтись, корыта, старая мебель, бельевые веревки, садовыйинвентарь. Ну, да мало ли что еще может заполнять, пусть даже и оченьаккуратно, подворье нормального хозяйственного человека. Тем более что сараюшекв наличии немного. А ровным счетом одна. Ну что в ней можно разместить?Складывалось такое впечатление, что хозяева только переехали и не успели ещерасположиться от всей своей хозяйской души. Хотя ведь и после старых хозяевчто-нибудь да осталось бы. Разве что все выгребли на помойку... В общем,бросилась Антону в глаза достаточно уютная и милая стерильность большого, щедроусаженного фруктовыми деревьями двора с хорошим таким огородиком соток вдесять.

— Давно здесь живете? — не удержавшись от любопытства, спросил Антон. —Я вас что-то не припоминаю.

— Пять лет уже. Как родители умерли, мы с сестрой разъехались. — Иринаостановилась. — Ну не знаю, где вы что искать собираетесь? Зарослей у меня нет,пристроек тоже немного. Здесь уже след этот прервался, вижу. — Она кивнула напоследние, стертые почти, капли крови, упавшие метрах в трех от огорода. — А вогороде искать следы сложно, сами понимаете...

— И все же я рискну, — сурово возразил Антон и медленно двинулся потропинке между огородными рядами. Справа темнели грядки уже убранные, пустые,слева густо рос буряк. Картошку, по всей видимости, выкопали. По одной сторонеогорода раскинулись рыжие кабаки, и ярко зеленела кучерявая все еще грядка спетрушкой. — Много картошки в этом году?

Антон обернулся на девицу и поймал ее томный, слегка исподлобья,взгляд. Стало как-то хорошо, и ужасно захотелось впиться в ее красивоочерченный малиновый рот с черной родинкой под нижней губой.

— Да немного, — сладко ответила Ирина, расстегнув зачем-то пуговки насвоей и без того поглощающей все его мысли кофточке. — Жарко что-то. Туча-токакая, Антон Валерьянович! Сейчас гроза полоснет. Идемте в дом. Нет там никого,в этом огороде.

— А чего ж мы тогда в дом пойдем, если нет никого? А, Ирина? — Антон ссарказмом усмехнулся и хитро посмотрел на хозяйку. — Да и имя свое я вам неназывал.

— Да ну кто ж вас не знает? — Ирина расстегнула пуговки до конца и,быстро скинув с себя кофту, оказалась не в платье, а в сарафане с тоненькимибретельками, тугим лифом и низким вырезом. Под тонкотканной, расходящейсялучиками тканью, угадывались запретные темные пятна. — Чаем вас напою, —девушка маняще улыбнулась. — Или не хотите?

— Я на работе, товарищ Ирина, — холодно ответил ей Морозов и, положивруки на пояс, оглядел участок. — Будет что подозрительное, сообщите. А мненекогда. Дождь хлынет вот-вот, а тут еще в одно место нужно успеть.

— Так, а что же там может быть подозрительного? — по-прежнему томно иедва слышно протянула хозяйка, взявшись зачем-то руками за верхнюю, крошечнуюпуговку сарафана.

Брови Антона изумленно приподнялись.

"Неужто сарафан расстегнёт?" — подумал он и хмуро напрягся.

— Замужем? — небрежно бросил он ей прямо в лицо, проходя мимо.

— Была... — шепнула ему горячим дыханием Ирина, и Морозову сноваповеяло медово-восковым дурманом.

Он растерянно сглотнул и пошел к калитке.

— Дети есть? — продолжал он свой неожиданный допрос, буквально чувствуяспиной тугую волну от ее двигающейся сзади груди.

— Нет, не случилось как-то.

— А лет сколько?

— Двадцать семь...

У самой калитки Антон обернулся, наткнувшись на слегка растерянныйвзгляд девушки. В небе раскатисто громыхнуло, и крупные, редкие капли обжигающейсвежестью звучно закапали на его лицо и на обнаженные плечи Ирины.

— Чисто у вас... Хорошо... Но все же будьте бдительны. Кровь эта мне ненравится.

— Да может животное какое? Что ж тут такого? — Ветвистая, яркая молнияс оглушительным треском впилась прямо в огород, и Ирина вскрикнула. Капли сталичаще, Антон вздрогнул и, надев фуражку, посмотрел на черное, словнопроклинающее небо. — Куда вы пойдете?! — воскликнула трясущаяся от страха Иринаи, схватив Морозова за рукав, потянула к дому. Он замер на несколько секунд, нодождь вдруг усилился так, что промокнуть насквозь совсем не хотелось. Морозовподдался уговорам хозяйки и послушно двинулся за ней в дом. — Вы видели?!Видели?! Прямо за домом бахнула! Страшно же! Я одна боюсь! Останьтесь, прошувас! — неустанно и радостно щебетала она.

"Да, боишься ты..." — подумал Антон, с невероятным волнениемвоспринимая впившиеся в его руку маленькие смуглые пальцы Ирины. —"Ведьма, наверное... Не захочешь — поверишь".

Ирина шумно и жадно втащила Морозова в комнаты маленького, низкогодомика. Они прошли один коридор, миновали следующий и очутились в просторнойпередней, которая по совместительству была и кухней. Полосатые красно-серыедорожки, уставленная крынками и кастрюлями не топящаяся еще печь, квадратныйстол у окна, застеленный однотонной бежевой клеенкой, тяжелый почерневший шкафс зеркалом. Цветов на окнах он не заметил, зато в изобилии торчали свечиразного размера и цвета. В подсвечниках, стаканах, кружках.

— У вас что — часто свет выключают? — не удержался от вопроса Антон,кивнув на подоконник.

— С проводкой проблемы, — мягко шепнула Ирина прямо ему в лицо и тугоприжалась грудью. — Он спокойно отстранился и нагнулся снять сапоги. —Проходите в зал, что здесь-то? — быстренько сменила она интонацию и тонкими,босыми ступнями буквально скользнула по толстым половым дорожкам.

— Извините, забыл разуться, — пробормотал неразборчиво Морозов и стянулнаконец-то запыленную свою обувь.

— Да ничего, — улыбнувшись, заметила Ирина и начала зачем-то расплетатьнеимоверно длинную косу. — Вам все можно...

Слова прозвучали зазывно. У Антона внутри даже что-то затрепетало."С колдуньями я, кажется, точно не общался еще," — почему-то подумалон и прошел в зал. Дождь усилился и стало так темно, словно поздним вечером. Носвет хозяйка не включала.

— Значит, одна проживаете? — деловито оглядев комнату, задал дежурныйвопрос Морозов.

Комната поразила его той же пустотой, что и двор. Этажерка в центре,меж двух окон, по всем полкам уставленная всевозможными фигурками; зеркало настене слева и зеркало справа; старое кресло-качалка в правом углу, у входа, а влевом, накрытая белоснежной скатеркой сголубями, швейная машинка. Вот и весь интерьер. С левой стороны от входавиднелась еще одна комната. Спальня, по-видимому.

— Одна, Антон Валерьянович! — страдальчески вздохнув, мелодичнопрозвенела Ирина и встряхнула темными, как ночь, волнистыми волосами. — Вы непротив, если я переоденусь, а то платье промокло.

Антон волнительно сглотнул и быстро окинул взглядом коралловый сарафанс каменными возвышениями вверху.

— А по-моему, вы не промокли! — безразлично бросил он и с осуждениемстеганул девицу голубыми своими глазами.

"Соблазняет же, как пить дать, соблазняет", — непрошеномелькнуло у него в голове, и он подошел к окну — посмотреть на дождь и дать ейвозможность спокойно переодеться в спальне, куда девица и нырнула, шустрозадернув занавеску.

— Промокла-промокла! — весело отозвалась Ирина, стукнув дверцами шкафа,как показалось Морозову. Послышались шуршащие звуки, тоненький визгзастегиваемой молнии и несколько пшиков. В зал из спальни потянуло"Красной Москвой".

Антон улыбнулся, убедившись окончательно, что его охмуряют. "Опятьханжишь"? — строго обратился он к себе. — "Ну и зануда ты, Морозов!Женщина одна живет, мужика ей не хватает, осуждать ее за это некрасиво. Простоне обращай внимание! Надо же такое придумать — ведьма! Стареешь ты, Морозов!Стареешь и глупеешь!"

Антон посмотрел на часы и недовольно поморщился. Время шло, а деластояли. А ведь он на работе.

Морозов посмотрел на свое отражение в зеркале и машинально поправилтемные, редеющие волосы. Фон отражения ему не понравился, и он тут же обернулсяк зеркалу напротив. Неприятные подозрения снова ровными строчками замелькали вголове. "Ведьма... ведьма... ведьма..." В обоих зеркалахобразовывался коридор. "Морозов, ты как баба Нюра, соседка, повсюдуколдовки тебе мерещатся", — спешно отругал он себя и, почувствовав, что заним наблюдают, резко повернулся.

"Шелковый халат?" — Антон как-то обижено дернул ноздрями. — "Ачто же она, в таком случае, застегивала? Ну и ну! А под халатом наверняканичего. И где взяла-то такой?"

Ирина предстала перед ним в отливающем изумрудом шелковом короткомхалате без пуговиц, слабо запахнутом и слегка подвязанном пояском.

— Вы не против? Другое платье гладить долго, так я так —по-домашнему...

— Очень по-домашнему! — сурово констатировал Антон. — А другогодомашнего халата у вас, значит, нет? Вот только такой?

— Что — не скромно, да? — виновато спросила Ирина, и губы ее влажнодрогнули. — Если вам не нравится — я сниму.

И она быстро развязала пояс.

— Да мне все равно! — остановил ее Морозов и рассмеялся. — Ни-ни! Примне-то не надо! Я вам все-таки не муж. Я человек посторонний!

— Простите! — глаза девушки суетливо забегали по комнате. Она явноосталась недовольна его реакцией. — А давайте-ка лучше чайку.

— Ирина, не стоит! — ответил он и посмотрел в окно. — Дождь ужекончается. Смотрите — солнышко даже выглянуло. Я сейчас уже пойду.

— Ну не обижайте одинокую женщину. Не обижайте, товарищ милиционер! —крикнула она из кухни и отчетливо загремела посудой. Что-то зашипело, и, выйдяза хозяйкой, Антон увидел маленький, сияющий, как зеркало, электрическийсамовар. — Полчасика... Всего полчасика порадуйте мой дом своим мужским духом.Или вы очень спешите?

— Ну, если ваш самовар закипит быстро, то полчасика я вам уделю, так ужи быть. Да вы не принимайте близко к сердцу, Ирина! Я все же на службе. И уменя дела! — он улыбнулся и присел за стол, у самого окна. Остаткипрекратившегося почти дождя струйками стекали с крыши, поигрывая бликами всолнечных, обновленных лучах.

Сразу после дождя солнце всегда немного иное. Словно вымытое, говорятлюди. "Словно подзарядившееся," — подумал почему-то Антон и поднял нахлопочущую хозяйку глаза. Она была теперь холодна и казалась даже безразличной.Самовар закипел быстро, как бывает, когда вода в нем уже горячая. Иринаположила Морозову кусочек пирога с повидлом на синее, с золотой каемочкой,блюдце и налила золотистого, пахнущего "Красной Москвой", чая.

— Угощайтесь, — сдержанно предложила хозяйка и быстро, закинув руки заголову, сплела у основания косу.

— Благодарю, — Антон улыбнулся и с легким подозрением во взгляде оценилее настроение. — От ваших пальцев пахнет духами.

— Вам нравится? — снова засияла Ирина, и халат на груди как-то нечаянноразошелся, явив взору Морозова абсолютный и полный рисунок тяжелой груди впрофиль.

— Мешает почувствовать аромат чая, — пресно ответил он, и улыбка сноваслетела с ее лица.

— Пирог-то попробуйте, — терпеливо предложила Ирина, совершенноочевидно теперь уже играющая в несчастную одинокую бабу, которой дажепоговорить не с кем.

— И все же не дает мне покоя этот кровавый след, — вернулся к прежнейтеме Морозов и откусил от пирога.

— Дождь все смыл! — гордо взглянув ему в лицо, словно наперекор,парировала Ирина и, закинув ногу на ногу, нечаянно задела Морозова. Он даже непошевельнулся. Ей это понравилось. Решила, что он блаженствует. В глазаххозяйки сверкнула необъяснимая, но страстная чертовщинка. — Нет больше вашихследов... Они просто привели вас ко мне... Может, это судьба?

— Скорая вы женщина, Ирина... Как вас по отчеству?

— Аристарховна, — воодушевленно ответила женщина, почувствовав слабинкув голосе участкового.

— Ирина Аристарховна... Отец-то кто был?

— Москвич заезжий.

— Даже так... Ну, простите за нескромный вопрос.

— Ничего...

Ирина нежно коснулась державшей чашку руки Антона. Тот снова сглотнул,словно поперхнулся, но руку не убрал. Ирина придвинулась ближе и заглянула емув самые глаза — яркие, как незабудки.

— Ирина, — тихо проговорил Морозов, невольно скользнув взглядом кчувственным губам и ниже, к полуоткрывшейся полной груди. — Я хотел сказать,что вы не теряетесь... Это и хорошо, и плохо... Но со мной это не проходит.

Ее как ветром отнесло от него. Он, кажется, даже жалобный звук услышал,будто собака заскулила.

— Извините... Обидеть вас не хотела.

— Вы легкого поведения, что ли? — как обухом, ударил ее Морозовнескромным вопросом в лоб.

Ирина покраснела, запахнула тут же халат и попятилась.

— Пирог-то доедайте! — сурово бросила она и кивнула на дверь. — Дождьуже закончился. Вам пора, я думаю!

— Ну, конечно же, пора, — Антон сосредоточенно соединил над переносицейброви и кинул в рот последний кусочек пирога. — Вкусный пирог, ИринаАристарховна! — вежливо глядя ей в глаза, заметил Морозов и поднялся. ВзглядИрины почему-то скользнул вниз — туда, где ремень и ниже. "Ну истерва!" — подумал он и, надев фуражку, направился к двери. — Горькийтолько у вас пирог. Не пойму, отчего... Полынь вы туда, что ли, добавили...

Ожидая от него последнего решения, Ирина во все глаза следила заМорозовым.

— В другой раз постараюсь получше! — ошарашила она его своим ответом,на что Антон лишь криво улыбнулся.

— Всего доброго, Ирина!

Морозов ловко натянул сапоги и, под сканирующим взглядом хозяйки, срадостью вышел на свежий, влажный воздух. В небе таяли уже обрывкиразвернувшейся ранее радуги, с ветвей при малейшем дуновении ветра сыпалсянепредвиденный стылый ливень, проникая сразу почему-то за шиворот и, смешавшисьс отмирающей уже листвой, превращал и без того грязную дорогу не то в клумбу,не то в сеновал.

Антон с удовольствием шлепал по лужам, пытаясь смыть с сапог траву,листья и грязь, перепрыгивал через скопившиеся вдоль дороги длинные коричневыепотоки и, добравшись, наконец, до тротуара, очень быстро добежал до отделения.Виляя хвостом, его встретил любвеобильный, во все зубы улыбающийся Тузик, зачто получил от Антона порцию ласки в виде потрепанных ушей и носа.

— Тоня, найди-ка мне данные по Октябрьской, 101. Будь добра.

Секретарша вздрогнула от неожиданности, но тут же приветливозаулыбалась, примерно так же, как и Тузик, увидев милое, знакомое до боли всердце лицо товарища Морозова.

— Ой, как вы меня напугали, Антон Валерьянович! — Тоня приложила руку кгруди и взволнованно перевела дыхание. — Фух! Какой дом, вы сказали? Стопервый?

— Именно. Проживает там женщина по имени Ирина. Наведи—ка мне справочкио доме и о хозяйке.

— Да что там наводить? — с видом заговорщицы выдала Антонина, и Морозовприсел с другой стороны стола. — Все и так знают. Ирка Петухова там живет. А вЧичерино живет ее сестра — Оксанка Цой. Не можете не знать. Она по вашей улицепроживает, только на той стороне, у переулка. Ведьмы обе!

Антон, конечно, не гнушался сведений, полученных от общественности, ивсегда их проверял. Но тут Антонина выдала такое, что взгляд Морозова осталсязафиксированным на услышанной информации, оценив её удивленной складкой на лбуи блуждающим выражением лица.

— Что-то ты, тезка... — начал было Морозов, и Тонька растаяла. Онаобожала, когда он называл ее тезкой. — Это откуда известно вообще?

— Как откуда? Все знают. Оксанка ведьма та еще! Ее все боятся. Онаможет ножницы на человека насылать! — Тоня подалась немного вперед — поближе кМорозову, чтобы было лучше слышно, но взгляд его после услышанного увиделневедомую доселе картину стремительно летящих на человека, раскрытых ножниц.

— Это как? — тихо спросил он.

— А вот так... На горло! — И Антонина ребром руки стукнула себя по шее.— И в собаку, и в кошку превращаться может! С ней лучше вообще не связываться!Такое нашлет на вас, что жизнь в ад превратится. Не связывайтесь с ними! — Итут Антонина что-то видимо сообразила в своей голове и, подобно Антону, увиделав не дюжей своей фантазии Ирку Петухову рядом с обожаемым милиционером. — А вычто — общались с Иркой?

— Пришлось! — с каким-то удивлением ответил Морозов и покачал головой.

— То-то я чую — от вас духами пахнет... Она та еще, Антон Валерьянович!Она мужиков привораживает!

— Ну, в это, Тоня, я не верю. Как впрочем, и во все остальное тоже. Этосплетни все. А что ты мне дельное рассказать можешь?

— А напрасно. Факты есть. И жертвы тоже. Не дай бог вам с едой что даст— все, пиши пропало! Никуда от нее не денетесь!

— А что же она может мне дать, Тоня? — с усмешкой в голосепоинтересовался Морозов, почувствовав во рту вкус только что съеденногоПетуховского пирога.

— Стыдно сказать, Антон Валерьянович! Да вы лучше у жены спросите. Онавам человек не посторонний.

— А она что — знает? — глаза Морозова небывало округлились.

— Да кто ж этого не знает? Все женщины это знают.

— И что — все в еду что-то добавляют? — растерянно спросил Антон ивзволнованно расстегнул воротник гимнастерки.

— Ну что вы — нет, конечно. Грех это...

— Да-а-а, — протянул Антон и рассмеялся, — мы мужики такого лишеныоказывается... Скучна наша жизнь. Совсем не то, что у женщин. Прям тайноеправительство какое-то...

— Какое правительство, Антон Валерьянович?

— Женское! — Антон снова рассмеялся, и направился было к себе. — Но ты,это... Данные мне все же найди. Потому что сплетни — их к делу не пришьешь.

— Хорошо, Антон Валерьянович! Сейчас прямо и займусь этим.

Антонина проводила Морозова нежным взглядом и, нехотя полезла в шкаф спапками.

"Темнит он что-то", — подумала она о рассказе про Петухову исерьезно озадачилась выпрыгнувшей как из-под земли проблемкой. — "Иркапросто так никогда не возникает! Уведут мужика! из-под носа уведут!"

Глава 5. Тайна Лилькиного подвала

Если бы тогда, тем далеким, теплым, залитым солнцем и заваленным арбузами сентябрем, Ника могла хотя бы предположить, чем обернутся наделавшие столько шума события, умоляла бы мужа сразу отдать это дело другому следователю. Все сложилось бы иначе...

Но кто мог знать, что этот сентябрь для многих окажется переломным, что не всему очевидному нужно верить, и что любая встреча может стать роковой.

Она прекрасно помнила, как поддевая носами своих бордовых лакированных туфелек нападавшую на тротуар листву, Катя уверенно цокала по направлению к школе. Они поздоровались, перекинулись парой фраз и разошлись, как ни в чем не бывало. А ведь у Ники тогда мелькнула мысль увести ее в кино, но та спешила к Лиле на примерку. Шила у нее платье для предстоящих осенних балов. Ника потом долго не могла простить себе своего рокового невмешательства. Но есть ли в том ее вина?

Платье должно было выйти по последней моде, сильно сталенное, цвета морской волны, с парчовой отделкой по подолу. И чтобы под него идеально подошла обязательная нитка жемчуга и такие же жемчужные, королевские, на Катькин взгляд, сережки. Представляя в зеркале свою неописуемую красоту в этом долгожданном платье, Катя с улыбкой постучала в деревянные, выкрашенные суриком, ворота. Во дворе залаяла собака и, выглянув с крыльца своим близоруким прищуром, Лилька различила лишь белокурую голову и коричневый плащ. Судя по палитре — Катька.

— Проходи! — крикнула хозяйка с порога. — Там открыто!

Минуя звонко заливающуюся лаем, приветливо виляющую хвостом Соню, Катерина радостно поднялась в дом.

— Ну как, готово?! — не успев закрыть дверь и едва сдерживая улыбку от восторга, задала она свой самый актуальный на сегодня вопрос.

— Ты проходи! — крикнула из кухни Лиля. — Там на столе пирог яблочный! С корицей! И чаек горячий еще. А я щас... Рыбу дожарю. Дина скоро из школы придет.

— Ты бы шторку прикрыла! — крикнула ей в ответ Катя. — А то мое платье здесь все твоей жареной рыбой провоняется! — Катя подошла к деревянному, почерневшему от времени истукану, завидно щеголявшему в новеньком ее платьице. – Красота... — она бережно провела рукой по переливчатым складкам смарагдово-бирюзового счастья и поправила перед зеркалом прическу.

— Муж не приехал? — громко спросила она, наливая себе чай.

— Завтра! — с нотками нескрываемого недовольства ответила Лиля.

— Будешь на развод подавать?

Катя откусила от кусочка румяного пирога, вызывавшего неотвратимое слюноотделение своими яблочно—сахарными застывшими подтеками, глянцем желтка по верху и ароматными залежами корицы в складках золотистого, пышущего еще теплом нутра.

— М-м-м-м-м-м.... — довольно промычала она и прикрыла рот рукой. — Вот это вкуснотища! Язык можно проглотить! Ты где такой рецепт взяла?!

— Что ты здесь бормочешь? — Лиля вошла в комнату и настежь распахнула окно. Гомон птиц и волна свежего воздуха окатили смачно поглощающую пирог Катерину. — Вкусно?

— Очень! — Катька прожевала и покосилась на пирог. — Ничего вкуснее не ела.

— Да, — Лиля кокетливо махнула рукой, — это так.... баловство... ты просто, наверное, не обедала еще. Может рыбки?!

— Дашь рецепт?

— Потом напишу. — Лиля налила себе чай и вытащила из коробочки белоснежный кусочек пастилы. — Слышала, что вчера произошло?

Она со смыслом приподняла правую бровь.

— Слышала... — Катя нахмурилась и поставила большую, с незабудками на боку чашку, на стол. — Возле Кузьминых какая-то черная машина весь день стоит. Я Валю даже и не видела. Говорят, на уколах держится.

— Одного не пойму — если он ее убил, то зачем шум поднял? как-то это ненормально.

— Ой, Лиль, ну раз убил, значит убийца он. А тебе известно, что в голове у убийцы может быть?

— Ну, знаешь... Если хотел что разыграть — разыграл бы по-другому. — Лиля беспокойно посмотрела на старинные, с боем, часы. — Ну ты глянь — половина четвертого уже, а Динки все нет.

— Моя там же... Репетиции у них, — Катя небрежно махнула рукой. — Хотя после всех этих событий... — Ее глаза плавно поднялись к бирюзовым переливам платья. — Давай лучше примеркой займемся! Мне прям не терпится уже!

— Ой, щас! Я ж тебе грибы обещала дать попробовать! — Лиля бойко подскочила и поспешила во двор. — Пойдем, сама выберешь! Какие на тебя лучше глянут!

Катя нехотя поднялась из-за стола и побрела за подругой. А чтобы долго не мучиться с пряжкой на туфлях, она влезла в стоящие на крыльце калоши.

В большом Лилькином подвале, старательно отделанном и заставленном банками, ящиками, бочками, глаза у Катерины разбежались.

— Ой, а где это ты морошку брала?

Катя взяла в руки кругленькую баночку, накрытую сверху бумажкой, с корявой надписью "морошка".

— Генка из командировки привез, — снова кокетливо махнула рукой Лиля. — Смотри и выбирай. — Опята, маслята, рыжики, сморчки, свинушки.

— Вот рыжиков у меня нет! — Катерина гордо взяла баночку грибов и невольно перевела взгляд на ящики с арбузами. — А там что?

— Арбузы...

— А за арбузами?

— Да где за арбузами, Катя?

— Ну, дверь же!

— Не знаю, — задумчиво глядя на старую, деревянную дверь, Лиля недоуменно пожала плечами. — Ничего там нет. Было когда-то помещение, но оно маленькое. Там даже поставить нечего.

— А говоришь, не знаешь!

— Да не знаю я... Генка сказал.

— С ума сойти! Женщина в собственном дому не знает, где у нее что.

Лиля недовольно стрельнула на подругу своими кошачьими глазами.

— Да она заперта!

Катерина подошла к двери и тронула навесной, почерневший, но не проржавевший замок. Более того, затертый руками. Значит, замком часто пользуются.

— Да врет твой Генка! Он его, поди, каждый день открывает. Самогонка у него там видно.

— Цыц! — Лиля сердито пригрозила подруге пальцем. — Ты что такие глупости говоришь—то?! Какая самогонка?!

— Ой, да пусть его посадят! Избавишься от него поскорей! Мало он тебя бьет, что ли? — Катя задорно рассмеялась и изо всех сил дернула замок.

— Ты что сделала?! — бросилась к двери Лилька, отпихивая Катьку от замка, как от заразы какой. — Ты зачем его открыла?!

— Ну ты же не знаешь, что там! — снова рассмеялась Катерина. — Вот мы и посмотрим!

— Генка убьет, если узнает!

— Так дело не в ключе, а в Генке... Ай-яй-яй, Лилия Алексеевна! Что ж вы так опустились-то до бесправия перед мужем! Вроде как советская женщина, а развели тут у себя домострой какой-то!

— Больно умная стала, как я погляжу! Бесправие! Домострой! А ты пробовала с ним жить?!

— Увольте... — брезгливо поморщилась Катя и попыталась отодвинуть от двери ящик с арбузами.

— Катя, не вздумай! И тебе и мне попадет!

— Ой-ой-ой! Попадет... Помоги лучше, барыня... Мы только заглянем и все! Ну как он узнает?! Он же только завтра приедет!

— Ой, Катя, подведешь ты меня... Ой, подведешь.

Лиля злобно глянула на подругу, но наклонилась и помогла ей освободить дверь от этой роковой преграды.

— Вспомнила! — резко поднявшись, воскликнула Лиля. — Мне сегодня арбузы снились!

— Ой, и суеверная ты! — Катя засмеялась, сняла замок с петли и медленно, словно забыв про недавнюю свою смелость и любопытство, попыталась отворить дверь. И… остановилась. Страх... Липкий, мистический ужас заволок ее сознание. Она убрала руки от двери и сделала шаг назад.

— Ну! — подбоченившись, Лиля строго следила за неторопливыми ее действиями. — Чего медлишь? Открывай уж, раз начала!

— Боязно что-то, — Катька поджала губы, снова протянула руки к грязно-белой, треснувшей ручке и рывком открыла дверь. — Будь что будет!

Левая бровь Лильки медленно поползла вверх.

— Что там? — округлив глаза и опасливо подавшись назад, подальше от двери, она предоставила обзор подруге. — Ну что там?

Лиля посмотрела на Катьку так, что та набрала полную грудь воздуха и решительно повернула голову.

— Вот это да... — сказала она, выдохнув и судорожно сглотнув. — Это что ж у вас тут такое?

— Коридор...

— Я вижу, что коридор! А куда он ведет?

— А я откуда знаю! — Лиля как-то помрачнела на несколько секунд, потом вдруг встрепенулась вся и спешно потянулась на верхнюю полку к картонной коробочке из-под конфет. — Где-то у меня здесь свечка была... и спички... На всякий случай держу.

— Зачем тебе свечка? — грозно пробасила Катерина и закрыла дверь в этот непонятный им обеим коридор. — Я туда не пойду.

— А я пойду!

— Посмотрели и все... Хватит.

Катя красноречиво замахала руками и направилась к выходу.

— Нет, Катя! — Лиля догнала подругу и, ухватив за рукав платья, потянула к себе. — Ты пойдешь! Ты захотела меня дурой выставить?! Выставляй дальше.

— Да что на тебя нашло?! — Катя резко обернулась. В глазах ее полыхали гнев и страх. — Посмотрели и хватит, Лиля! У тебя дочь вот-вот из школы придет!

— Если ты не пойдешь со мной, — голос Лили стал низким и вкрадчивым. — То завтра я расскажу обо всем мужу. Мне не привыкать. А вот что он с тобой сделает... Боюсь даже представить.

Катя нервно прищурилась и злобно поджала губы.

— Ну, ты, Садовая... Не имеешь право!

— Тогда пойдем! — Лилька скорее умоляла, чем приказывала.

— Объясни — зачем?

— Не понимаешь? Мне же разводиться скоро... Да и противно, что в своем доме от меня много лет что-то скрывают.

— Ты тут что — порядок никогда не наводила, что ли?! — Все свое изумление и непонимание от происходящего Катерина наконец-то выплеснула на подругу. — Неужели не могла ни разу заглянуть за эту дверь?!

— Не поверишь — я даже не думала об этом... Он сказал как-то: я там старую кладовку очистил и повесил новый замок. Ну и все... Чего мне туда заглядывать?

— Ну, ты амеба...

— Так ты идешь со мной?! — рассердилась Лилька.

— Там темно... — Катька поежилась от страха. — И пауки, наверное...

— А свечка на что? — Лиля зажгла огрызок свечи и протянула ее в открывшийся коридор. Пламя затрепетало так, что казалось, вот-вот потухнет. — За мной!

Недовольная теперь совершенно сегодняшним днем, Катька опять пробурчала что-то про самогонку и, съежившись так, словно ныряла под дождь, направилась в зловещий коридор за светящейся впереди Лилькой.

— Ну и что там? — нетерпеливо пробубнила она через пару шагов. — Коридор как коридор. Ничего криминального.

— И чего ты тогда боишься? — Лиля усердно высвечивала пространство впереди, опасаясь наткнуться на стену, но коридор все не заканчивался и не заканчивался. — Это ж надо было столько рыть... — дрогнувшим голосом прокомментировала она, когда еще через метров сто, наверное, по спине ее пробежала ледяная паника. — Когда же он закончится?

— Похоже, ваш погреб сообщается с чьим-то еще погребом! — смело предположила Катька, боясь касаться темных, земляных стен.

— Кто-то ходит в мой подвал?! — Лиля осветила стену и ахнула. — Смотри, кирпичная кладка пошла! — Вместо ответа Катя еще больше захотела вернуться. — Ты там идешь? — словно почувствовав ее горячее желание, спросила Лиля.

— Да иду я, иду! Но мне это все перестает нравиться!

— А чего ты собственно боишься? Ну, попадем в подвал магазина. Или просто в тупик. Может, здесь дома раньше сообщались. Мы же не знаем, кто здесь жил до нас?

— Когда? — не поняла Катерина.

— Ну, давно еще... — весьма описательно пояснила Лиля, и Катя почему-то сразу ее поняла.

— А-а-а-а... Так, а кто тогда кирпичи клал? — Катя обернулась и ужас жестокой волной прокатился по телу. — Лиль! Я дверь нашу уже не вижу! Там мрак — за моей спиной! Мы повернули, наверное!

— Возможно. И что? — Лиля остановилась и осветила стену.

— Лилька, у тебя все руки воском залиты! Ты как терпишь?

— Т-с-с-с... — Лиля приложила палец к губам. — Смотри!

— Дверь? — почти шепотом произнесла Катя и теперь уже твердо решила вернуться.

Слабый свечкин свет вытащил из темноты неаккуратно оббитую рубероидом дверь.

— Наверное, подвал, — предположила Лиля, нащупав деревянную, рассохшуюся от времени ручку.

— Ну все, пойдем! — тут же предложила Катерина, заприметив над дверью заросли густой паутины.

Но Лиля ее словно не слышала. Она дернула дверь на себя и та... открылась. Паутина натянулась, и в свете пламени Катя увидела отбежавшего в испуге жирного черного паука.

— Не заперто, — шепнула Лиля. — Не любившая пауков Катя коротко, но громко вскрикнула. — Да шо ты кричишь?! Вдруг там есть кто!

Катька молча указала пальцем на паука.

— Фу! — поморщилась Лиля и открыла дверь пошире.

Окончательно убедившись, что уюту и безопасности его жилища пришел конец, паук стремительно убежал куда-то в темноту.

— И все равно я не пойду! — уверенно заявила Катерина. — Там не подвал! Там комната какая-то!

— Ну, вот и посмотрим, что там!

— Что-то ты расхрабрилась, как я посмотрю!

— Я пошла...

Лиля смело шагнула под обрывки паутины в темное, пахнущее больницей помещение.

— Точно — медпункт! — Катя прикрыла нос рукой. — У них тут что — морг по совместительству?

— Катя, тише! — шепнула Лиля. — Чего ты все время кричишь? А вдруг здесь и правда кто-то есть?

— Да не кричу я! Может, вернемся?

— Нет! — уверенно качнула головой Лилька и осветила помещение догорающим огрызком свечи. — Это что?

— Ну я говорю — морг! — внимательно рассматривая металлический стол в центре комнаты, поставила точку в этом вопросе Катерина. — Я такой видела. Смотри — сюда вот все и стекает. — И она указала на квадратное отверстие с одной стороны стола.

— Что — все? — Лиля смотрела на это отверстие так, словно ничего ужаснее не видела.

— Ну... — начала было пояснять Катя, но странный отдаленный звук прервал ее лекцию в самом начале.

Монотонное, совершенно жуткое, леденящее кровь песнопение, похожее не то на плач, не то на страдания, обрывисто доносилось из соседнего помещения.

— Что это? — одними губами шепнула Катька, покосившись на дверь, через которую они пришли.

— Не знаю... — так же, одними губами ответила Лиля и подняла над головой огарок, который казалось, сросся уже с ее рукой. И судя по его размеру — назад им придется идти в темноте. — Там! — она указала на темный выход из этого зловонного места. — Это оттуда.

— Лилька, давай вернемся! Это уже не шутка. Это уже страшно...

— Радио, наверное, — неожиданно прозрела Лиля и двинулась на пение.

— Какое радио, Лилька? Там молится кто-то...

— Молится? — Лиля обернулась на мгновение. Ее лицо напоминало сейчас агитплакат "вступай в ряды борцов с религией". — Я не позволю! В моем подвале...

— Это уже не твой подвал! Что ты такое говоришь?! Уймешься ты или нет?!

Но Лиля ее словно не слышала. Она подняла свечу над собой, как Данко горящее сердце и двинулась освещать неизведанное.

В надежде утащить ее отсюда силой, Катька ринулась следом.

— Лиля! Ли-ля! — воскликнула она, потянув подругу за плечо, пока та открывала для себя новые коридоры. И ведь открыла-таки. Смежное помещение оказалось гораздо больше предыдущего. Различить вначале было сложно. Всё вокруг жутко и мрачно освещала одна-единственная черная свеча, мутно отражающаяся в чаше с темной жидкостью. Размещалось мрачная композиция на неком подобии трибуны, у которой покачивалась темная ссутулившаяся фигура в длинном, с капюшоном, балахоне. Фигура махала, как в церкви, кадилом и заунывно, противным голосом нараспев, читала не то молитву, не то заклинание с неразборчивым, но зловещим по интонации текстом.

Первое, что пришло в голову Катьке, что это репетиция нового спектакля в связи со всеобщей подготовкой к осенним балам, или к ноябрьским праздникам.

Но увидела она другое — надвигающиеся со всех сторон этой комнаты огни. В ужасе Катя остановилась, изо всех сил пытаясь успокоить свою психику и разобраться в происходящем.

Пение прервалось, и темный балахон обернулся.

— Лилит, благослови раба своего! — знакомым голосом, словно захлебнувшись словами, произнесла фигура и рухнула на колени.

И тут только Катя поняла, что это не таинственные и пугающие огни приближаются к ним со всех сторон, а Лилькино отражение со свечой во множестве зеркал, размещенных по периметру комнаты. На секунду страх отступил, тем более что голос поющего был очень уж знакомым.

— Ты его знаешь? — громко прошептала Катька.

— Не знаю, — Лиля осветила лицо стоявшего перед ней на коленях и отпрянула. Глаза его были закрыты, но, услышав Катькин голос, он открыл их сию секунду. — Может быть... — Лилька встретилась с ненавидящим, полным злобы и озарения взглядом. — Не пойму...

— Это что у вас здесь такое? — начала было вопрошать Катерина, но разглядев, словно вылепленный светом, раскрашенный красной краской лик мужчины, запнулась. — Репетиция... что ли?

Видимо, узнав пришедших и поняв, что это не Лилит, мужчина поднялся с колен. Глаза его смотрели на них с такой безнадежной жестокостью, что в голове у Катьки мелькнула теперь почему-то одна-единственная мысль: новое платье сегодня она точно не примерит.

Глава 6. Кикимора Болотная

Лиля открыла глаза и застонала. Голова болела так, словно в нее гвозди вколачивали. Причем конкретно в лоб. Что-то пошло не так. Комната незнакомая, запах гадкий. Сыростью, ветхостью, гнилью попахивало отовсюду. У грязно-желтой двустворчатой двери тускло светила зарешеченная лампочка. Лиля вскочила и испуганно огляделась.

— Что это?! — вскрикнула она и тут же схватилась за виски — в них пульсом ударила боль. — Где я?

Из угла на нее мрачно смотрела Катька. Лиля поморщилась — картинки произошедшего калейдоскопом крутанулись в памяти.

— Там же, где и я, — грубо пробасила подруга и, поднявшись с дырявого плетеного кресла, подошла к двери. — Не пойму я, чего от нас хотят! — Она кулаком заколотила в дверь, створки которой заколыхались под ударами, но не поддались.

— Он запер нас, что ли? — морщась от боли, спросила Лиля.

— Не он, а они. Ему еще трое помогали.

— Какие трое?! Почему я не помню?

— по-моему они распылили что-то. Тебе и подурнело.

— Что значит распылили? И почему это тебе не подурнело?!

— Да вонючку какую-то ужасную. Повалил дым из другой комнаты. А ты что — правда, не помнишь?

— Да... Вот теперь припоминаю... То-то мне тошнит.

— Мне тоже... И в ушах звон. И помню я туманно. После того, как он перед тобой на колени упал, откуда-то из темноты еще трое выбежали.

Лилька снова поморщилась и медленно двинулась вдоль стены слабо освещенного помещения.

— Ты чего? — обеспокоенно отреагировала Катерина.

— Слушай, а что это за здание такое? Что-то я ничего подобного в поселке не помню.

— Да не знаю... — Катька недоуменно пожала плечами. — Окна с той стороны завешены чем-то. Непонятно.

— В том-то и дело... Ты помнишь такое здание, с такими окнами и решетками на них?

В глазах Катьки мелькнул ужас.

— Уж не в тюрьме ли мы?!

— Типун тебе на язык, Катька! Где ты видела, чтобы в тюрьме были такие камеры? Трюмо, стол, подсвечники?

— А я вообще камер не видела. Откуда я знаю? Но здания такого у нас точно нет.

— Мы по-прежнему под землей! — торжественно заявила Лиля, зловеще сверкнув своими кошачьими глазами.

— Так, а зачем под землей окна?

— Я, бывало, слышала разговоры мужа по ночам с его дружками. Ну, так, — Лилька небрежно махнула рукой, — случайно. Так вот они не раз упоминали какой-то сокрытый город.

— От кого сокрытый? – снова пробасила Катька и приблизилась к окну. — Да и зачем? — Она внимательно пригляделась к непонятной темноте стекла, в котором двоилось ее нечеткое отражение. — Слушай, а ведь там вроде как доски. И кучки земли вот они, у самого стекла...

Не успела она договорить, как с той стороны двери что-то неприятно лязгнуло и створки их темницы со скрипом отворились. Женщины пожалели, что находятся на расстоянии друг от друга, потому что градус смертельной опасности, исходящий от посетителя, буквально выдавливал глаза.

"Кикимора болотная", — подумала Лилька, отметив для себя, что зря не слушала мать — не ходила в церковь. И рука ее, словно сама собой, потянулась ко лбу тремя сложенными щепоткой пальцами.

То была женщина... Ни в какой сказки не описанная, никаким человеческим воображением, особенно Катькиным и Лилькиным, не порожденная доселе. Из чуждых, мрачных миров, но со жгущим взглядом повелителя! Большие, в чем-то крокодиловые, красные, словно воспаленные, глаза с овальными зрачками и выпуклыми веками. Кожа ее напоминала слоновью и была шишковатой и серой. Особенно сильно шишковатость проявлялась в области лба и бровей, заменяя видимо их отсутствие. Небольшой, слегка приплюснутый нос, глубокой ложбинкой разделенный посередине и большие, длинные, в придачу, губы. Лицо женщины было вытянутым вперед, словно собачья морда с массивным, длинным подбородком. Скулы тоже выступали явно, а вот череп уходил далеко назад и лицезреть его истинные очертания мешал обычный, темно-синий, шерстяной платок, туго обмотанный вокруг головы особы несколько раз и завязанный на затылке узлом. Точнее сказать под затылком, потому что вся голова существа сильно смахивала на голову египетского фараона из школьных учебников истории.

Единственное нормальное объяснение, пришедшее на ум Катьке, заключало в себе идею о ведре, зачем-то надетом под платок. Лилька тоже вначале так подумала, но как женщина в этом деле продвинутая, ведро откинула тут же, сделав гениальный на ее взгляд вывод: новая модная прическа. Что-то подобное она удосужилась наблюдать на днях в одном весьма интересном польском журнале клубной библиотеки. И кто же, как не Лилька, мог с полной отдачей своего высококритичного ума оценить странное, но, наверное, тоже очень заграничное, платье уродливой незнакомки?

"Что за барыня?" — взглядом швеи с многолетним стажем оценила она свободные складки и сарафанный покрой сине-черного балахона. Сарафан был длинный, в самый пол, трапециевидной формы, с пышными, по самые кисти, рукавами и ниточкой чего-то бликующего синим блеском по подолу.

Лиля удивленно повела бровью, но поймав на себе тяжелый, гнетущий взгляд гостьи, инстинктивно потянулась к подсвечнику.

Женщина прошла в комнату очень странной, покачивающейся походкой и казалось, что она слегка хромает. Рост ее был достаточно высок — она вошла в дверь чуток наклонившись. Быть может, такое впечатление складывалось из-за ее очевидной худобы, длинны платья и высоты прически, а может, хромала она из-за непропорциональной своей фигуры. Воротник платья доходил почти до подбородка, а шея казалась неестественно длинной. Это ли, или тяжелая голова влияли на ее заметную сутулость и странно наклоненную вперед голову, но нормальной эта особа не была точно. И выжить после увиденного казалось теперь маловероятным.

Женщина ошпарила узниц нечеловеческим своим взглядом, и подобие улыбки издевательски дрогнуло на ее огромных губах.

— Не надо бояться, — прозвучал ровный, довольно приятный голос. — Вы мои гостьи. Я давно ждала вас. Ну, вот и... дождалась.

— А вы кто, гражданочка? И где это мы?! — с ходу выпалила Лиля, отдернув руку от подсвечника, но придвинувшись поближе к камину, на котором он стоял.

Женщина, качаясь, подошла к ней, напомнив почему-то огромную саранчу, и протянула длинную, очень узкую, серовато-коричневую ладонь.

— Я Эмилия! — произнесла посетительница, криво улыбнувшись и почти не шевеля губами, отчего у Лильки внутри все оборвалось.

Она испуганно посмотрела на протянутую к ней руку и, как ребенок, тут же спрятала за спину свою.

Лицо незнакомки помрачнело.

— Брезгуешь? — с поддевкой спросила она. — А ведь я стерильней вас всех! — Эмилия обернулась на Катьку. Та стояла ни жива, ни мертва, с побелевшим как мел лицом. Буквально одним шагом, словно скользнув, женщина оказалась вблизи. — Эмилия! — громко повторила она, протянув руку Катьке и вытянув шею к самому ее лицу.

Весь чистый, по-физкультурному счастливый советский мир в одну секунду с грохотом и искрами в глазах разрушился в Катькином тридцатипятилетнем мозгу. Микроскопические складочки и морщинки, отдающие зеленоватым цветом на губах Эмилии, появились сейчас перед ее глазами, как срез листа на уроке биологии. Она даже видела, что губы ее пересохшие, а глаза покрыты густой сеткой мелких красно—коричневых сосудов. И ресниц у нее нет, и кожа вблизи больше напоминает лягушачью, а не слоновью, только без бородавок и без единого волоска. И пахнет от ее дыхания тухлым яйцом, ржавчиной и зубным порошком. И Дарвин с его вереницей из обезьян, неандертальцев и людей, уютно и понятно отложившейся однажды в Катькином мировоззрении, предательски куда-то испарился... Ведь перед ней стоял не человек. Ей захотелось зареветь в голос и прижаться к матери, как в детстве, после страшного сна, чтобы снова вернулся Дарвин и советская налаженная жизнь, и осенние цветы в палисаднике, и тесто для пирожков, которое она поставила еще в полдень, и вальс на балу, и как она будет кружиться в бирюзовом своем платье, а потом пить коньяк за ноябрьские праздники и славить свое прекрасное отечество. Катька памятью уцепилась за это все в последний раз, безвольно протянула Эмилии руку и, ощутив холод, сухость и шершавость ее костлявой ладони, поняла, что ничто и никогда больше не вернется! И мир для нее теперь уже не будет прежним.

— Катя... — едва слышно представилась Катерина, и уголки ее рта обиженно поползли вниз. Голова кружилась, а в глазах зияла пропасть. Словно из груди выбрали всю душу, вычерпнули ковшом и так и оставили, не заполнив ничем. Потому что заполнять больше нечем. Катька покачнулась и рухнула на пол.

— Что вам от нас надо?! — срывающимся голосом прокричала Лилька и, схватив—таки подсвечник, устремилась прямо к огромной голове Эмилии. Та мягко обернулась и с усмешкой посмотрела на Лилю.

— Мне от вас?! Но ведь это вы ко мне пришли!

И тут Лилька замерла. Нет, ни от страха. От изумления. Тут она ясно узрела то, на что не обратила внимание сразу.

— Почему вы... губами почти не шевелите? Как это вы так... говорите? — обратилась она к Эмилии.

— Ах, бабушка, почему у тебя такие большие глазки, почему у тебя такие большие ушки и зубки?! — издевательски прокричала Эмилия, не открывая рта и, не сдержав улыбку, показала свои крупные, но узкие зубы.

— Вот теперь я точно вижу, что не открываете вы рта...

— Потому что я в твоей голове, — спокойно произнесла Эмилия. — Всю твою жизнь.

— Мою? — Испуганно брякнула Лилька.

— И твою тоже.

— От вас так воняет! Вы не моетесь, что ли?!

Эмилия нервно и зловеще дернула длинными своими пальцами, словно хотела дотянуться до Лилькиной шеи.

— Мне вообще-то поклоняться принято.

— В нашей стране никому не поклоняются! — смело заявила Лиля и тревожно покосилась на лежащую на полу Катерину. — В нашей стране нет ни богов, ни господ!

— Нет никаких стран, рабыня! Есть только цеха по производству питания из искусственно выращенного сырья. И это сырье — вы!

— Кто мы?!

— Люди!

Эмилия приблизилась к Лилии и коснулась пальцами ее красивого лица. Лиля вздрогнула, дыхание перехватило. Боковым зрением она видела, что в комнату вошел еще кто-то, но пошевелиться боялась.

— Ты ведь Лилия? — вкрадчиво спросила Эмилия, и сердце Лильки нырнуло в пятки — прятаться.

— А у вас голова... как ведро!

— Это у тебя она недоразвитая, — мягко рассмеялась Эмилия, впившись в Лилькино плечо острыми своими пальцами. — Была бы как у меня, ты бы понимала, каким образом я общаюсь с тобой.

— Да не дай бог мне такую голову!

И тут при слове бог у Лильки в голове мелькнула мысль о том, что ни нечисть ли она перед собой наблюдает? И может, стоит поверить в бога и прочесть молитву, которую любой нормальный советский человек знает с детства.

"Отче наш иже еси на небеси...", — тут же пробубнила Лиля в уме. — "Да святится имя твое..."

— Да ты никак молишься? — прислушалась к ней Эмилия. — Не надо. Не трать силы на призыв защиты. Я и есть твоя защита...

— Какая же вы защита? — увернувшись от Эмилии, Лиля глянула в сторону двери и опешила. — Баба Валя?! Что это здесь происходит?! — Она кинулась было к наблюдавшей за происходящим полной женщине с седым кулем и черепаховым гребнем в волосах, но наткнулась на ее ледяной взгляд и просто испепеляющую ненависть. — Баба Валя... вы что же, нам не поможете? Вы же видите — Кате плохо... — Лиля неловко и растерянно указала руками на лежащую на полу Катерину и, почувствовав себя загнанным зверем, ринулась в обход старушки, к раскрытым настежь дверям. Но тут в затылок ей что-то мягко и больно ударило. Комната завертелась перед глазами, будто карусель и все растворилось.

— Перенесите их вниз! — властно приказала Эмилия на чужом языке. — Я здесь задыхаюсь.

— Слушаю, госпожа! Сию же минуту! — на таком же языке ответила ей баба Валя, низко склонив голову и в комнату ту же, как от сквозняка, вошли четверо с носилками.

— Где старик? — устало бросила через плечо Эмилия. — Если он будет прятаться от меня, я уничтожу здесь все в считанные секунды!

— Он не прячется, госпожа! Как можно? Он ведь сам вызвался поговорить с вами. Он в восточном крыле, там, где часы с боем.

Все это время баба Валя говорила, стоя на коленях и уткнувшись лицом в пол. Катю и Лилю унесли на носилках, Эмилия ушла, и лишь когда последние струи ее гнетущего духа испарились, женщина подняла голову. По толстым, румяным щекам её катились слезы. Она прикрыла лицо натруженными, морщинистыми руками и очень тихо, очень глухо зарыдала.

Глава 7. Загадки красного света

Антон три раза, коротко нажал кнопку старенького, еще довоенного звонка. Так всегда звонил только он. И в семье Реберов это знали. Морозов был не просто желанным гостем в их доме, он считался первым советчиком, лучшим другом и надежным плечом. Он с легкостью нес бремя любых проблем — и своих, и чужих. И оборотную, порой невыносимую сторону этой кажущейся легкости, не знал никто. Люди, подобные Морозову, нечаянно создали образ настоящего друга, а общество поверило и наивно воздвигло институт дружбы. Не учли лишь одного: настоящими друзьями не становятся, ими рождаются. Это стремительно исчезающий вид человека, который давно пора занести в красную книгу.

Дверь открыла жена Ребера Шура. Кудрявая, приветливая, всегда с лучистыми глазами. Антон знал Шуру уже лет пятнадцать. И впервые за все эти годы в ее взгляде не было всегдашней, только ей присущей задоринки.

— Что-то случилось, Шура? — заботливо спросил Морозов и снял фуражку.

— Сашка сам не свой! — голос женщины дрогнул, в глазах мелькнула нешуточная тревога. — Я надеюсь, ты не думаешь, что он мог...

Морозов сжал в своих больших горячих ладонях маленькую, холодную руку Шуры и одним только взглядом вернул ей силу духа. Женщина украдкой смахнула со щеки непрошеную слезу и попыталась улыбнуться. Они прошли на кухню, где в своем большом, зеленоглазом радио Ребер старший терпеливо искал нужную волну. Марш, иностранные голоса, какая-то пьеса, легкая музыка, детские песни...

— Не мучай приемник, — с улыбкой обратился к другу Антон и пожал Михаилу руку. — Дай ему уже спеть.

— Мелодия была интересная... Сейчас, обожди! вот-вот, что-то похожее. А ну назад...

Трогательная, красивая музыка прорезалась сквозь треск радиопомех, заполнив квартиру Реберов солнечным светом и энергией жизни.

— Миша... — Шура с укором взглянула на мужа, — в семье такое... А ты со своей музыкой.

— Не хочешь его допросить? — с неожиданно злой усмешкой в голосе обратился Михаил к другу, нервно проигнорировав замечание жены.

— Миша, я должен был это сделать, — спокойно ответил Морозов и присел за стол под старым оранжевым абажуром. — Он главный свидетель. Только и всего.

— Только и всего? А тогда почему мне говорят обратное? Что он убийца, и ты подозреваешь его?!

— Он будет идти как подозреваемый. Но это чистая формальность по существующим фактам! Пока у нас нет других подозреваемых! Пойми ты — это формальность!

— Из-за этой вашей формальности мой сын лишился разума!

Михаил покраснел и эмоционально провел пальцами по своей пышной густой шевелюре.

— О чем ты? — растерянно спросил Антон, беспокойно взглянув на Шуру.

— Он подозревает, что у Саши проблемы из-за этого допроса начались, — попыталась объяснить Шура и поставила перед Антоном синюю чашку с золотистым чаем.

— Ну, если на то пошло, то странности в поведении я заметил у него еще на допросе, — как можно спокойней объяснил Морозов.

— Странности?! — напрягся Михаил. — Какие это, позволь узнать?

— Сонливость и отсутствие внимания. Но я даже не назову это странностью, Миша. Я для себя объяснил это тяжелой душевной усталостью. Он видел что-то такое, что его потрясло. Понимаешь, о чем я?!

— Что он видел?! Ничего он не видел! Разве он сказал тебе что?!

Михаил встал из-за стола и нервно заходил по кухне.

— Сказал. Он сказал, что прямо на его глазах Людмила исчезла. Разве это не может потрясти? Был человек — и нет человека!

— Я не знаю, что он говорил тебе. Нам он не говорит ничего.

— Он все спит и спит, — дрожащим голосом добавила Шура, — сутки на исходе, а мы от него ни одного слова добиться не можем.

— Спит, говорите? — Антон задумался на несколько секунд и оглянулся на Шуру. — А ну-ка, Шура, найди-ка ваш старый антикварный фонарь.

— Это красный, что ли?

— Красный! С жар-птицей который!

Шура долго и шумно копалась в кладовке, но принесла, наконец, старенький, покрытый слоем пыли фонарь. Время над ним было не властно. Железные верх и низ казались выкованными на века, а стекла с нарисованной в разных ракурсах алой жар—птицей за многие лета даже не треснули и не потемнели. Шура смахнула с лампы пыль и потрясла ее. Внутри что-то забулькало, и, повернув замочек на одной из створок лампы, Антон открыл ее, чиркнул спичкой и попытался зажечь черный сморщенный фитиль. Фитиль поддался с трудом, но тут же погас, продолжая тлеть. Он повторил попытку, и через несколько секунд разогревшееся масло ожило, вспыхнув чистым высоким языком пламени. Морозов прикрутил фитиль и закрыл створку.

— Я хочу, чтобы вы пошли со мной! — Решительно заявил он и направился в комнату Сашки. — Свет не включайте и видите себя тихо.

— Опять допрос? — разочарованно предположил Михаил.

Антон терпеливо посмотрел на друга через плечо.

— Или мы делаем хоть что-то, или я передаю дело другому следователю, — серьезно ответил он. — Но это не допрос. И прошу тебя — не забывай, что вы для меня значите.

Выдержав паузу и не услышав больше возражений, Антон осторожно толкнул тяжелую, светло-зеленую дверь. В комнате стояла невыносимая духота, задернутые наглухо шторы слабо пропускали туманную точку света от уличного фонаря за окном. Антон вошел и протянул лампу в сторону кровати. Сашка показался ему каким-то необыкновенно белокожим, но с ярким, несвойственным ему румянцем. От природы он краснел часто, при любом смущении. Краска заливала почти все его лицо. А этот румянец был не его. От крыльев носа к середине щек. Словно он обгорел на солнце. В красном свете лампы цвет румянца казался не очень точным, лишь угадывался, но кровь будто пульсировала под кожей.

Антон поставил фонарь на тумбочку у кровати, поманив перепуганных родителей. Те несмело вошли и встали в изголовье. Морозов присел на кровать и тронул Сашку за руку. Тот задышал глубже. Тогда Антон потряс его руку и позвал по имени. Сашка нахмурился, вздрогнул и моментально открыл глаза. Ничего перед собой он, казалось, не видел. Взгляд его был устремлен в пространство мимо Морозова.

— Саша! — снова позвал Антон. — Саша, проснись! Ты слышишь меня?

И вдруг мальчик поднялся, сел на кровати, по-прежнему не замечая ни Антона, ни родителей, и посмотрел на лампу. Шура вскрикнула. Его глаза… казались чужими. Они были темны и пусты.

— Саша! — испуганно позвал Михаил, присев у ног сына.

Мальчик не реагировал. Он продолжал отрешенно смотреть на лампу. Прошла, наверное, минута в этой зловещей тишине, и Морозов почти потерял надежду на удачу в своем спонтанном эксперименте.

Миша не сводил с сына глаз, а Шура ожидала лишь одного — чтобы Саша перестал вести себя, как ненормальный. Но чем больше проходило времени, тем больше она убеждалась в обратном. Ее сын сошел с ума! Однако стоило ей так подумать, как взгляд его включился, а лицо наконец-то просветлело. Вероятно, какая-то гениальная идея озарила затуманенный разум мальчика, и он воодушевленно, но совершенно невнятно продекламировал что-то на английском языке, окончательно напугав родителей. Морозов нахмурился и снова тронул Сашку за руку. Тот обернулся и, глядя Морозову в глаза, повторил сказанное. А ведь в школе он изучал немецкий. Но пробрало Антона не от чуждых английских слов, а от его нездешнего, ледяного взгляда. Мальчик поднялся с кровати и, подойдя к столу, стал шарить по нему руками.

— Где мой компьютер?! – неестественно громко выдал он, и Шура побледнела от ужаса. — Он здесь стоял. Он всегда здесь стоит.

— Саша, присядь, пожалуйста, — обратился к мальчику Морозов. — Я хочу с тобой поговорить.

Саша тяжело посмотрел на Морозова и засмеялся так, словно подозревал в чем.

— Это вы во всем виноваты! – прокричал он куда-то в угол. — Вы! Из-за вас все пошло не так! Вы всем мешаете!

— Да он же бредит, Антон! – не смея больше это наблюдать, догадался Михаил и включил свет.

— Миша, нет! – попытался остановить его Морозов, но было уже поздно. Сашка закрылся от света руками так, словно его хотели ударить, потом слабо вскрикнул и, опустившись на пол, свернулся калачиком. Шура заплакала и подбежала к сыну. Дрожащими тонкими пальцами она гладила его по голове и пыталась успокоить. А Сашка в ответ лишь часто и тихо всхлипывал. Как маленький...

Подозрения Морозова снова вернулись.

— Надеюсь, ты не думаешь, что он притворяется? — сурово спросил Михаил, на что Антон лишь недовольно нахмурился.

— У меня свои соображения на этот счет, — сухо ответил он, погасив лампу, — но я пока оставлю их при себе. Хочу кое-что проверить.

— А лампа для чего понадобилась?

— Саша говорил, что перед исчезновением Люды все вокруг озарилось красным светом. Я подумал, что это поможет ему вспомнить. У меня есть учебник по психологии начала века. Там подробно описаны подобные фокусы с применением гипноза. И про амнезию тоже.

— Гипноз? — насторожилась Шура. — Это же что-то из области фантастики...

— Совсем нет. Уважаемый мною профессор Бехтерев очень подробно изучил его влияние на мозг.

— На мозг?! Ты хотел повлиять на его мозг?!

Ее взгляд казался беспомощным и усталым. Антону стало неудержимо жаль дорогих своих друзей. Он понимал, что любое неосторожное действие в этой истории может лишь ухудшить ситуацию.

— Я хотел помочь ему вспомнить! — Он задумчиво потер руки. — А получил... что-то странное. Он упомянул компь... ютер...

— Это что, Антон? — Михаил смотрел на друга растерянно и беспомощно.

— Шура, дай ему что-нибудь успокоительное, — Антон кивнул на скулящего, как щенок Сашку. — И крепкого чая. Очень крепкого. А еще покорми, как следует! Если получится, конечно. — Антон поднялся и задумчиво направился к выходу. — А, вот еще что, — он посмотрел на Михаила так, словно не знал, с чего начать. — Если есть в доме фольга... Нужно как-то положить ему на голову.

— Что положить? — не понял Михаил. — Фольгу?! Как?!

— Ну… придумайте что-нибудь. Чтобы хоть немного изолировать мозг. Обязательно! И радио сейчас не советую! А я... Мне нужно теперь кое в чем разобраться.

Морозов как-то засуетился. Было видно, что он очень взволнован и воодушевлен. Он схватил с полки фуражку и, не прощаясь, вышел за дверь.

На улице снова заморосил дождик, пьяняще пахло сырой землей и листвой. Белые скульптуры пионеров и рабочих вдоль дороги казались античными. Антон задумчиво окинул их взглядом и махнул рукой слепящему фарами "бобику".

— Что так поздно, Антон Валерьянович? — поинтересовался у него молодой, рыжеволосый шофер. — На службе задержались?

— На службе, Леня... — рассеяно ответил Морозов и тут же погрузился в анализ происходящего. — А чем это у тебя так пахнет в кабине? — вынырнув через пару минут из размышлений, поинтересовался он. — Одеколоном, что ли?

— Ладаном... — Леня произнес это тихо и виновато покосился на Морозова. — Я же, понимаете, из Новочеркасска еду... Ну, бабушка и пристала — привези ей ладана из собора. Вот из собора ей именно надо! Ну вот, везу! А он ядреный такой! Я сам им весь уже провонялся. Только вы ни кому! Ладно?

— Не... — улыбнулся Морозов. — Я — могила. А что ладан-то? Он для чего ей?

— Да кто их разберет, этих старушек? Придумают себе всякого! Ну, вроде как от нечистой силы защищает! Только вы ни кому! Вы слово дали!

— Ну, раз дал, то сдержу! — снова улыбнулся Морозов. — А ну, дай-ка мне кусочек.

— Чего, Антон Валерьянович?! — растерялся Леня.

— Да ладана этого! Ты меня, кстати, у Горького высади.

— Как же у Горького? Вам же не там надо.

— Давай-давай, езжай к Горького.

— А дом какой?

— Да ты у остановки тормозни. Ага, вот спасибо! Ну, давай, где он у тебя там?

— Ладан, что ли?! — испуганно вскрикнул Леня.

— Что ты так кричишь, Леонид? Я же не изымаю его у тебя, а поделиться прошу.

— А-а-а, так вот же он. — Леня достал из-за сиденья солдатский мешок и, глубоко сунув в него руку, испуганно посмотрел на Морозова.

— Что? — не понял тот. – Нету, что ли?

— Вот... — Леонид протянул большой газетный сверток и в лицо Морозову ударил сладкий, густой аромат.

— Ого! Да здесь с полкило. — Леонид спешно развернул газету, и аромат стал тоньше. Россыпь мелких и покрупнее кусков розоватой глянцевой смолы тут же породила в голове Морозова картинки церковных просвирок, огрызков восковых свечек и крошечную деревянную иконку с ликом Христа, неизвестно кем и когда рисованную. Он помнил еще древний, коричневый от времени молитвенник и витиеватые старушечьи сказки. Он в церкви, как прихожанин, не бывал никогда. Но от этих мелочей в детстве становилось таинственно, спокойно и немного страшно. Сейчас же захотелось плакать... — "Гипноз...", — мелькнуло в голове Морозова, и за этим последовал ряд неодолимых вопросов. — Ну, я вот этот, средненький, возьму! — Он выбрал из горстки смолы ладненький, квадратный кусочек и сунул его в нагрудный карман. — Только ты никому! — Морозов улыбнулся и пригрозил Лене пальцем.

— Что вы... — облегченно выдохнул тот. — Спокойной ночи, Антон Валерьянович! — крикнул он в след нырнувшему в деревья сада следователю. — Заложит! Ой, заложит!

Антон постучал в тяжелую серую дверь и прислушался. В доме что-то загромыхало, в окне появился свет, как от керосиновой лампы, и кто-то закашлял.

— Кто там? — раздался из-за двери хриплый и недовольный мужской голос.

— Это Морозов Антон Валерьянович. Никитич, открой, у меня к тебе пара вопросов есть.

— Ну есть, так и вызывай к себе в кабинет. А чего по ночам шарахаться?

— Я же к тебе не как следователь пришел, а как Антон Морозов. Я по—простому поговорить хочу, без кабинета.

Хозяин прокашлялся тяжелым, неясным матом и отворил засов.

— А как у нас с тобой может быть по-простому? — хрипло прошипел Никитич в приоткрытую дверь, и на Антона повеяло смачным табачным перегаром и потом. — О чем мне с тобой судачить?

— Ну, мы могли бы и на улице поговорить! Но здесь дождь...

— Впусти человека, холера! — послышался из глубины дома женский голос. — Ну что ты выкобениваешься, в самом деле? Спать еще рано! Отвори дверь!

Никитич мрачно рассмеялся и впустил Морозова. В доме тут же загорелся свет.

— Зачем свет включила? — пробурчал хозяин и поставил лампу на чистый стол с клетчатой клеенкой. — Чего электричество портить?

— Да провоняло все уже твоим керосином и табачищем! Пусть хоть нормальный человеческий дух к нам войдет! Проходите, Антон Валерьянович! Вот сюда, к столу и садитесь! Вы ему в зубы сильно не заглядывайте! Он дурной—дурной.

— Спасибо, баба Валя, за гостеприимство! — улыбнулся Морозов и присел к столу.

Невысокая круглая женщина с гладеньким куликом полуседых волос, схваченных черепаховым гребнем, тут же засуетилась у плиты.

— Ой, да ходил бы к нам кто почаще, я бы только рада была! У меня вон вареники еще теплые. С картошечкой, с капустой! А может борщичка, Антон Валерьянович? Со сметанкой?

— Вот дура баба! — Никитич грозно стукнул по столу керосиновой лампой. — Вон же не ужинать к тебе пришел, а по делу!

— Ну почему же, — стараясь порадовать хозяйку, радостно ответил Морозов, — от вареников, пожалуй, и не откажусь. И молочка холодненького выпил бы. У вас молоко всегда хорошее. Я помню.

— Ой, вот спасибо, Антон Валерьянович, — еще больше засуетилась женщина, и было видно, сколько счастья дает ей эта суета. По горящим глазам, да помолодевшему неожиданно лицу и живым движениям. — Я щас, скоро!

— Так ты чего хотел, Валерьяныч? — хрипло спросил Никитич и сунул в рот папиросу "Беломора".

— Да объявился у нас тут один интеллигентного вида гражданин. Не знаю — видел ты его, или нет. Вот жену мою обхаживать стал.

— Ну, так дело ясное! — вмешалась баба Валя, ставя на стол миску с варениками и блюдечко со сметаной. — Она красавица какая. Хоть и замужняя. Ну так а им-то что — городским? Тебе, Антон Валерьянович, может горчички поставить на стол? У меня дед вон все с горчицей ест.

— Можно и горчичку, если ядреная! — улыбнулся Антон и наколол вилкой крепенький вареник. Аромат жареного лука сверху вызвал у него неожиданный приступ аппетита. Никитич молча и недовольно покосился на жену, густо заполняя комнату вонючим дымом. — Ну так вот... Наслышан я о нем... — Антон замялся и, прожевав вареник, глотнул молока из зеленой глиняной кружки. — Ну что вроде многих он обхаживать знаток.

— Кобель, короче! — рассмеялся Никитич и закашлял. — А кто не кобель, Валерьяныч?

— Ой, не ровняй по себе, казак! — всплеснула руками баба Валя. — Откобелял уже свое! Хватит!

— Ну, так откобелял, дай хоть других послушать! — И Никитич снова хрипло, цинично рассмеялся.

Антон зачерпнул вилкой побольше жареного лука, шустро отправив в рот за ним следующий вареник, который оказался с капустой. Вкус обжаренной квашеной капусты вперемешку с жареным луком заставил его забыть на время о деле и макнуть следующий вареник в сметану.

— А сметанка-то домашняя у вас! — похвали он хозяйку. — Прям хоть ложку в ней ставь! Ох и вкусно же, баба Валя!

— Ой, да я еще вкусней могу! — довольно рассмеялась та и залилась густым румянцем. — Ты супруге скажи, пусть приходит ко мне. Я ей такой рецепт расскажу. И холодца к празднику и пирожков. Я писать-то плохо умею. Пусть придет, я все подробненько ей объясню, а она запишет. И наливочку хорошую знаю.

— Какую наливочку еще?! — сердито рявкнул Никитич между затяжками.

— Ну, а что такого-то? Мы ж не на продажу, Антон Валерьянович! — Баба Валя растерянно заморгала на Морозова. — Мы ж для себя, для гостей.

Антон довольно рассмеялся и промокнул белоснежным, вручную расшитым полотенцем, губы.

— Обязательно скажу, баба Валя. Я думаю — она придет. Она любит готовить. Светлая у тебя половинка, Александр Никитич! И как ты с ней таким мрачным умудряешься оставаться?

— Мне ее света вот так хватает! — Никитич провел по горлу ладонью и, макнув в горчицу ломтик черного хлеба, кинул его в рот и хрустнул вслед соленым огурчиком. — Чего свой-то растрачивать?

— Экономный ты хозяин, как я погляжу.

— Ты это... давай — не затягивай. От меня-то чего надо?

— А может по рюмочке, Антон Валерьянович? — снова вмешалась баба Валя, и Антон рассмеялся в голос.

— Да хватит тебе уже! — прорезавшимся голосом гаркнул Никитич. — Иди там... поделай чего-нибудь.

— Да чего мне делать-то на ночь глядя? — обиженно пробормотала баба Валя и моментально испарилась за занавесками.

— А ты говоришь свет! — гневно сверкнул на Морозова глазами Никитич. — Покоя от нее нет!

— Да ты ж без нее и дня не проживешь, Александр Никитич, — мягко ответил Антон. — Ну да ладно... О чем это я? О городском нашем друге. Ты ж в медпункте дворничаешь иногда. А он туда, к Галине, заглядывает часто.

— Галина мне племянница как-никак! — недовольно прохрипел Никитич. — Я слежку за ней устраивать не буду! На что ты меня подбиваешь? На какие разборки?! Я, казак, буду за бабьими юбками следить?!

— Не следить, Никитич! Спроси у нее — кто такой, зачем здесь? Какие к ней у него намерения?

— Не твоего ума дело, какие к ней намерения!

— Я ж о моральном облике поселка беспокоюсь! Ты меня тоже пойми. Испортит девчонке жизнь, да и моей ненароком голову задурит.

Никитич в ответ молча закурил вторую папиросу и грозно стеганул Антона взглядом.

— Ой, темнишь ты что-то, Морозов!

— Ну, как знаешь! — Антон быстро поднялся из-за стола и поправил ремень. — Спокойной ночи, баба Валя! Спасибо за угощение! — крикнул он в комнату, но в ответ услышал лишь тишину. — Ну, проводи меня, Никитич! Не хочешь мне помочь, как хочешь!

— А ты что — дорогу не видишь?! — пролаял Никитич и нервно погасил папиросу в полной окурков консервной банке.

Антон на ощупь прошел в темную прихожую и вышел в ночь. Дождь усилился.

Глава 8. Жарник

— Идем, пора уже! — нервно крикнула баба Валя, когда Никитич вошел в комнату. — А то сама опять сердиться станет! Потому как дюже злая на тебя после того случая!

Она повязала на голову черный платок и елеем нарисовала на лбу крест.

— А ты тоже — варенички, наливочка! — недовольно пробубнил дед, натягивая поверх рубашки черное рубище. — Полчаса времени из-за него потеряли!

— Чего он про головного-то расспрашивал, не пойму я!

— Сам не пойму! Неужто наш и вправду по девкам ходит?

— Ну что ж он — не человек, что ли?

— Не человек! — грозно повысил голос Никитич и снял с гвоздя длинный железный лом с крючком на конце. — Или забыла? Перец захвати, поставки опять не было! Тувим злится, когда без перца. А про жену мне не понравилась басенка... Темнит он что-то... Неужто пронюхал о чем?

Баба Валя взяла с полки красно-коричневый, набитый до отказа, кожаный мешочек и перекрестилась.

— Пойдем! Открывай уже.

Никитич откинул половик с пола и поднял крышку погреба. С дрожащими руками и ногами, словно в первый раз, спустились они в свой щедро уставленный соленьями и расширяющийся вдаль погреб. Никитич зажег керосиновую лампу и, часто крестясь, двинулся по просторному, выложенному гладким кирпичом, тоннелю.

— А что с девками-то порешила? — не оглядываясь, спросил он.

— Та вроде как на стерилизацию!

— Ой, дуры девки, дуры! — хрипло выругался дед. — Кой черт их туда принес?! Пропали такие девки! Свои пропадают, Валентина! Слышь?

— Да слышу я! А что мы можем? — Баба Валя всхлипнула и судорожно перевела дыхание. – Сами, не ровен час, сгинем в этом аду!

— Я вот что подумал-то! Морозов, он хитрый!

— Ты к чему это?

— Та ко всему! Чё те, бабе, куриные мозги засирать? — Никитич снова перекрестился, кашлянул и дрожащей рукой отер рот. — Помоги ему создатель!

— Кому, дед?

— Морозову, бабка, Морозову. Может статься, вызволит он нас всех. Может статься...

Они остановились перед массивными воротами со светящейся голубой панелью. Никитич приложил палец к блестящей, хромированной выемке на панели и тут же его убрал. Панель поменяла цвет с голубого на зеленый и створки в центре ворот тут же разошлись в стороны. Старик быстро прошмыгнул меж ними, и они снова закрылись. Баба Валя проделал то же самое. Ворота впустили и ее.

По настоящему царству красного цвета двигались их стареющие сгорбленные фигуры. Потому что все здесь было в красном убранстве и меж людьми место это называлось красной горницей. И свет красный, и цвет красный, и одежда на служащих здесь была красной. И лишь они двое были в черном. Потому что они не элита, они люди. Подданные. Так их здесь называли. Рабы, стадо, обслуживающее создателей. Так они сами себя величали — эти высокие, жутковатого вида существа, очень похожие на людей: едящие, говорящие, пьющие, гулящие, но иные — влиятельные.

Без стерилизации люди для них заразны. И Никитич, и баба Валя проходили стерилизацию раз в три месяца, а потому следует уже сказать, что и не были они теми, за кого себя выдавали. Потому что настоящие Александр Никитич Заворотнюк и Валентина Николаевна Корнеева умерли давненько. А то была их дочь — Татьяна Никитична Корнеева и супруг ее — Савелий Васильевич Лапшин. От частой стерилизации состарились они быстро. И петух пропеть не успел с тех самых времен, когда первая процедура посвятила их в слуги негожих. Так именовала их про себя Татьяна. А была она всего на два года младше Морозова. И со школы еще хорошо его помнила. Но только не узнавал ее Морозов, потому как все меняется в организме человека после убийства в нем нормальной человеческой крови и заменой ее на чужую — стерильную. Все меняется. От цвета волос до голоса. И если бы не препараты, которые получает обслуга от господ — организмы их развалились бы в кашу. Да и болей после очистки они просто бы не вынесли.

Избранность же их передалась им по наследству. Как и их родителям. Как и родителям родителей. И женили детей только между семьями избранных. Чтобы так и служили они правителям тайно, с детства обученные и посвященные. Так происходит с самого момента общения человека с теми, кто называл себя создателями. Во всех странах, по всему миру.

В клане Татьяну звали перечницей, потому что ее основная функция — готовка и обильное приправление жаркого. Перцем, лавровым листом, кореньями, солью и другими приправами. Но более всего перцем. Правители потребляли его много. Он уничтожал в мясе все вредное для них. В общем, обеззараживал еду.

Савелий получил прозвище "жарник". Потому что занимался непосредственно жаркой мяса. У них обоих это получалось превосходно. Уникальные рецепты готовки разных видов мяса тоже передавались в их семьях по наследству.

Правители предпочитали с кровью, а потому перца нужно много. Раньше кровь сливали и обрабатывали отдельно. Они употребляли ее свежей. Но позже стали применять стерилизацию. Вкус мяса от нее меняется. Но другого выхода у правителей не было. В дальнейшем лаборатория разработала различные синтетические вещества, добавляемые в еду жертве, отчего ее мясо лишалось всего заразного для них еще при жизни. Это уменьшало уровень стерилизации и сохраняло вкус мяса. Иногда правители эстетствуют, доводя жертву до ужаса перед смертью. Выброс адреналина делает и мясо, и кровь качественно лучше и вкуснее для них. Зачем долго ждать переработанную еду, когда можно так изысканно попировать? Но такое позволялось лишь иногда — по особым праздникам.

Сегодня предвиделся пир горой. Старики его отрабатывали как повинность за плохую поставку продовольствия в предыдущем месяце. Именно Савелий отвечал за отчисления питания в счет невидимого правительства в шестьдесят пятом радиусе. Он уже выдохся. Устал. Силы были не те. У избранных срок жизни недолог — лет сорок—сорок пять. Сын Савелия и Татьяны, которого в поселке все считали внуком, проворонил свою долю на трех мясокомбинатах. Просто взял и по неопытности забыл об их существовании. А отвечать Савелию. Вот и пошло наказание — сто без вести пропавших по радиусу. И Савелию с Татьяной надлежало отследить их доставку. А это без малого неделя, без отдыха. И даже это все было бы ничего. Но морально, душой и разумом, они все это уже не выдерживали. Отчего старились еще быстрее.

Кухня, в которой им предстояло работать сегодня, напоминала большой, подпольный цех. Под землей примерно все, куда вхожи люди, выглядело именно так — мрачно и грязно. Истинные царские красоты от простых смертных скрывали.

Мясо уже было подготовлено. Порублено, некоторое осмолено, слева с выпущенной кровью, справа — кровяное. Головы отдельно, внутренности отдельно. Несколько туш без кожи — для особого блюда.

Первый раз их привели сюда в тринадцать лет. Возраст полового созревания. Все, что они здесь увидели — отбило охоту жить вообще, а особенно интересоваться любовью и полноценно общаться с другими людьми. Оставалось лишь друг с другом. Так и создаются подобные пары. Потому что никто другой их уже не поймет. Свои переживания они могут поведать лишь напарнику. А одиночек к такой работе не допускают. Нормой считается моральное страдание мясника. Правители любят адекватную обслугу. Если одиночка становится мясником, то искать моральное успокоение начнет или в спиртном, или в веществах. Если успокоение ему не нужно — то он неадекватен. Это не свойственно человеку. Правительство об этом знает. От такого хладнокровного одиночки можно ожидать невесть что. А они очень, очень осторожны. Просто неимоверно.

Труд выпадал нечастый, но тяжелый. Подпускать к подобному таинству посторонних строго воспрещалось. Старики трудились из последних сил и с годами стали ненавидеть запах приготовленного мяса всех видов. Савелий по свойству мужского внутреннего стержня так вообще стал почти вегетарианцем, сам того не ведая. Просто перестал есть мясо, и употреблял только рыбу.

Оплачивалась их работа дармовыми продуктами на подземной базе для избранных. Брали сколько хотели. И не только продуктами. Для видимости Савелий подсобничал в местном РСУ и медпункте за небольшой оклад. Дабы не обвинили в тунеядстве. Татьяна же устроилась на полставки билетера в поселковый клуб "Красный шахтер", где с огромным удовольствием погружалась в прекрасный лживый мир кинематографа и там лишь забывала обо всем. Это был ее наркотик и ее рюмка водки после невыносимых моральных мучений. В голове Татьяны до сих пор прокручивались фразы и образы из недавней "Княжны Мери", а завтра должны привезти новый индийский фильм. Тем и держался на житейском плаву дух молодой еще по сути женщины, которую в поселке знали исключительно как бабу Валю.

В обязанности старой поварской пары входила только готовка — безупречная, разнообразная, без импровизаций. Правители слыли народом чувствительным ко всему, а потому все рецепты разрабатывались для них в лабораториях. Лучшим же и наиболее безопасным стало мясо стерилизованное, но не перетушенное или блюда из фарша и крови. Жесткую и твердую пищу правители почему-то усваивали плохо, необработанная им вредила, а на вкус они предпочитали душок крови. Вот и пойми, чего им надо. Потому и появились здесь специальные, обрабатывающие до необходимой консистенции станки, емкости с ферментами и машины, тестирующие пищу на допустимость к употреблению. Старикам оставалось только готовить: смотреть за степенью прожарки, добавлять специи и красиво укладывать все на блюда. Никитичу еще потрошить приходилось. Оттого и носил он повсюду стальной, заостренный шест с крюком. Он казался удобен ему, как никакой другой инструмент, так как часто туши весели высоко.

Машины их окружали "сенсорные" и "голосовые". Так Савелию пояснил Тувим — главный инженер-технолог по кухне — высокий, узколобый геот. Суть-то он понял, управлять на раз научился, а вот почему у них в стране таких машин нет — понять никак не мог. А как бы захлебнулся от зависти весь капиталистический мир, если бы в их советском царстве-государстве процветала такая совершенная пищевая промышленность. Сломав окончательно голову над этим щекочущим самолюбие вопросом, Савелий решился-таки спросить об этом Тувима. На что в ответ получил лишь полупустой взгляд и циничную, как всегда, ухмылку технолога. Будучи почти в половину выше Савелия, Тувим наклонился к нему, блеснув в свете ламп своей шишковатой лысиной, и из болотных его глаз с длинными, словно дышащими зрачками потянуло тухлой ненавистью.

— Но ты же не ставишь своим коровам и овцам кровати... — прошипел Тувим и в лицо Савелию ударил запах сероводорода.

В одну секунду после этой фразы Тувим сумел открыть в голове Савелия новый мир — мир, обреченный на бесконечный ужас и страдания. И вся мозаика вопросов в философских его размышлениях тут же перестала быть философской и словоблудской, обретя четкое и болезненное до щемоты в сердце понимание происходящего.

— Но есть же... — несмело и растерянно пробубнил Савелий первое, что пришло ему в голову.

— Что есть? — грозно и тяжело переспросил Тувим.

— Промышленность, кино, наука...

— Это вы сами... Это не мы...

Лицо Тувима посерело еще больше и кулаки с четырьмя пальцами нервно сжались.

"Мы сами!" — радостно вспыхнуло в душе у Савелия и, несравнимое ни с какой известной ему доселе радостью чувство торжества заполнило его до краев. — "Мы сами!!!"

С тех самых пор начал Савелий невольно ломать голову над всевозможными революционными планами. Отмена вековечного человеческого рабства стала главной целью его жизни. Он чувствовал, что рожден именно для этого. Не зря ведь матушка говорила всегда, что сыночек ее с золотой прядкой родился. И врачи все как один твердили, что мальчик слаб и, скорее всего, умрет, пока старый, сгорбленный доктор Илья Корнеевич не посоветовал ей прядку-то эту состричь и припрятать. Вот после этого все странным образом успокоились, и приехавший из Москвы специально по Савельюшкину душу самый большой врач по младенцам, не найдя ничего подозрительного и смертельно-опасного, повелел Савелию жить дальше. С тех самых пор никто больше не говорил матушке, что ребеночек ее помрет. А прядку она где-то припрятала. Только где — никому неведомо. Так и унесла эту тайну с собой в могилу.

Теперь-то, по истечении стольких лет, Савелий понимал, что имелась у него при рождении какая-то аномалия. И что кому-то свыше это могло не понравиться. И что забрать его хотели если не для опытов, то уж для смерти точно. Род-то их избранный на службу веками и наблюдение за ними тщательное. Но понимал он и другое — если что, ихподчистили бы давно. Состригла бы матушка прядку или нет — это не важно. Они ж не дураки. Так что, врала она ему, наверное. Но верить все же хотелось. Так же сильно, как хотелось снести к чертям собачьим все это подземное кощеево царство.

— Чё задумалась?! — вынырнув из своих затуманивших сознание размышлений, недовольно рявкнул старик на Татьяну. — Кино вспоминаешь? Готовь плиту! Фарш у тебя пошел!

Трясущимися руками Татьяна достала из кармана фартука упаковку зеленых пилюль и, спешно выковырнув одну, кинула ее в рот. Без воды, судорожно... Пилюля действовала очень быстро. Безразличие к происходящему становилось таким сильным, что наступала радость. Краем черного в мелкую белую крапинку фартука она отерла с лица обильную испарину и включила огромную, длинную плиту. На глянцевой, зеленоватой ее поверхности замигали красноватые круги.

— На себя-то посмотри! — не глядя на мужа, ответила Татьяна, и натянула на руки переливчатые тугие перчатки.

— Опять пилюлю сразу не приняла?! — сердито заметил Савелий, разводя огромный камин для особого блюда — для приехавшей в их радиус элиты. — Хочешь концы здесь отдать?!

— Молчал бы уж! — повысила интонацию Татьяна, насыпая в котел с фаршем соль и перец. — я-то знаю, что ты их давно не принимаешь! Изверг!

— Я — мужик! И хочу реальность пропустить через себя! — хрипло крикнул Савелий, нанизывая на длинные, золотые шампуры куски мяса с костью. — Чтобы сделать правильные выводы! — Глаза Савелия предательски блеснули, но стиснув зубы, он лишь мелко перекрестился. — А твоему птичьему уму это не положено! Не выдержишь...

Последнюю фразу он произнес тихо, почти одними губами. Но Татьяна все поняла и спешно принялась лепить котлеты. Птичьему так птичьему... Какая разница. Сказывалось действие лекарства и ей становилось все больше и больше все равно...

Глава 9. Подозрения

Вероника поставила перед мужем цветастую тарелку из сервиза, наполненную масляной вермишелью с подливой и двумя румяными котлетами. На салфетку она положила старинную витую вилку, а рядом две глиняные миски: с бородинским хлебом и маринованными грибами под колечками лука. Она всегда все делала уютно и красиво. По-другому не видела резона делать вообще. Воспитание...

— А я только из гостей! — виновато улыбнулся Антон, ощутив аромат приготовленного с любовью ужина.

— Из каких таких гостей?

— Да заходил по делу — к Никитичу. Баба Валя меня варениками накормила.

— Ну, вот тебе! А я думала, ты хоть рыбных котлет поешь. Пока свеженькие.

— Одну котлетку я, пожалуй, съем! — Антон поднял указательный палец и улыбнулся. — Но только одну. И чайку горяченького выпью. Погода испортилась совсем. Он вилкой отделил кусочек дымящейся еще котлеты и макнул его в густую красноватую подливу.

— А чего к Никитичу ходил? — спросила Вероника, высыпая в фиолетовый, с золотыми цветами, заварник полпачки ароматного индийского чая.

— Да понимаешь, щиток пожарный у медпункта не совсем укомплектован. И лампочку там кто-то заменил.

— А я думала, ты по делу Люды Кузьминой ходил... — Вероника растерянно посмотрела на мужа.

— Так это по делу.

— А-а-а... — не совсем поняв, к чему он клонит, протянула Вероника. — И что сказал Никитич?

— А вот это я завтра и узнаю.

— То есть сегодня он тебе не сказал ничего?

— Нет, — хитро улыбнулся Морозов, — сегодня я дал ему возможность подготовиться.

— К чему? — снова ничего не поняла Вероника. — К проверке, что ли?

— Именно! — довольно посмотрел на жену Антон и налил чай из заварника прямо в блюдечко.

— Не заварился же еще! — одернула его Вероника и придвинула вазочку с пряниками.

— То, что надо! Чего чифирить-то?

— Я что-то не пойму, — Вероника присела рядом и тоже налила себе чай. — У вас в морге лежит часть руки пропавшей девушки, а ты исследуешь какой-то пожарный щит. Зачем?

— Руку отправили в Ростов, на анализ. Но я тебе и так могу сказать их ответ. Рука женская, но это не Люда. А пожарный щит в этом деле для меня, как лодка... Именно на нем я поплыву дальше. — Антон внимательно посмотрел на супругу. В ее глазах горела мысль. Но по выражению красивого лица он видел, что поняла она его не совсем. — Понимаешь, о чем я?

— Лишь догадываюсь... Видимо благодаря этому ты сможешь найти настоящего виновного в этом деле.

— Виновного я уже нашел, — неожиданно произнес Антон и Ника вздрогнула. — С первых же минут, как попал на место происшествия.

— Тогда чего ты тянешь? Мальчика же все обвиняют! Или...

Антон виновато опустил глаза. Буквально на секунду, и вздрогнул, словно вспомнил что-то самое главное.

— Да, кстати, я был у Реберов. Сашка совсем плох. Бредит, все время спит, ничего не помнит.

— Ну вот, видишь... — уже не зная, зачем, добавила Вероника и как-то поникла.

Антон взял ее за руку.

— Да ты не переживай... — с печалью в голосе попытался успокоить он жену, — правду все равно никто не узнает.

Ночь выдалась неспокойная. Он все никак не мог уснуть. Все ворочался и ворочался. Потом не выдержал и вышел на улицу в надежде, что сентябрьская свежесть очистит его голову и придаст ясность ходу неотступных размышлений. Но суматоха в голове так и не упорядочилась. Тогда Антон пошел на кухню и налил себе теплого еще чая — уже густого, почти черного. Такой любил, когда работал — он помогал сосредоточиться. Дома же предпочитал янтарный, с тонким ароматом.

Вся мозаика происшедшего уже почти сложилась в его голове. Не хватало одной детали. Одного связующего звена. И что самое забавное для него — он даже не имел представления, из какой области эта деталь. Слишком необычное происшествие. Сердцевина дела виделась ему сложной головоломкой, но она имелась! А на поверхности же все казалось таким ясным, что Сашку ему уже не спасти. Если не найдет эту недостающую деталь... Если не найдет...

Морозов прошел в комнату, которая когда-то была кабинетом отца. Сейчас же просто библиотекой. Включил свет и пробежал по полкам глазами. Сотни книг различного жанра и направления солидными вереницами фолиантов и собраний соблазнительно смотрели на Антона. Он очень любил читать и очень любил книги. Эта страсть передалась ему от обоих родителей, как говаривал отец, так как мать свою он не помнил. И справиться с этой страстью можно лишь никогда не заходя ни в этот кабинет, ни в библиотеку, ни в книжные магазины. Но сейчас кабинет ему просто необходим. Он искал одно старое этнографическое издание на русском языке. Исследование по мифологии английского ученого Джеймса Фрезера. Потрепанный такой корешок. Лет в четырнадцать Антон открыл для себя восхитительный мир этих реалистичных сказок и зачитывался Фрезером неимоверное количество раз. Он точно помнил все ключевые моменты его исследований. Но для большего торжества разума ему необходимо найти одну заветную страницу.

Морозов потянул с полки сероватый том в добротной, потертой обложке. Ведь давно уже его не перечитывал, но точно помнил, что стоял он на восточных полках. Обнаружил же он его на южных. Вот она — "Золотая ветвь" Фрезера! Неужели Вероника читала? Антон интуитивно распахнул книгу примерно на середине и пролистнул. Глазами он искал нужные ему абзацы — о жертвоприношениях. Ну было же! Было! Ах, да! Вот!

Он радостно ткнул пальцем в долгожданные строчки и жадно вчитался, не упуская ни единого слова. Да! Все именно так, как он и предполагал! Жертвоприношение... Древний, чудовищный обряд, как дань невидимому богу. В былые времена господь любил такие подношения. С целью угодить небожителям древние создали настоящую систему. И видимая часть этой системы — жречество древних государств. Так считал отец Антона. Он объяснял ему свое видение многих обрядов. И всегда выходило так, что меньшая их часть — именно видимая, но закамуфлированная с головы до ног с целью создания "вуали" правды, воспринимаемой человеком, как данность и норма. А это заблуждение. Преднамеренное. Самый кончик спутанной в клубок нити всегда должен оставаться на поверхности. Почему — отец не объяснял. Скорее всего, не знал. Лишь предполагал, что такова воля так называемых богов.

Антон взял со стола маленький прошлогодний календарик и заложил его между страницами. Теперь контуры необходимой ему детали обрисовались четче. Кто-то снова грешил подобными обрядами. Проще говоря — совершал преступление. И если это не душевнобольной, то организация, именуемая в народе сектой. Антон не любил это слово. Оно казалось ему слишком мелким по своему смыслу в сравнении с ужасами, которые там происходили. Оставалось выяснить, что делала у медпункта Вероника, чьи это останки, и почему Сашка ничего не сказал об окровавленном топорике. А вот вычислить признаки секты в поселке будет посложнее. Хотя, наверное, не сложнее, чем неизбежный разговор с супругой.

Антон снова пролистнул книгу, и в глаза бросился тоненький лист бумаги меж страницами. Решив, что показалось, он вернулся к мелькнувшей детали и обмер, вынув абсолютно белый квадратик какой-то закладки. Необычными, ярко—голубыми чернилами, размашистым, угловатым почерком на совершенно не рядовой, лощеной бумаге начертано несколько строчек, адресованных некой Эмме: "Эмма, у папы украли Гримуар. Будь осторожна. Габриэль".

Антон внутренне весь содрогнулся и машинально попытался сунуть записку в нагрудный карман, но очнулся и, вспомнив, что он в майке, положил записку обратно. Во рту моментально пересохло, сотни догадок засуетились в голове, и он теперь уже забыл, зачем пришел. Одно лишь стало ясно — этот вопрос без ответа оставлять нельзя. У него и без того головоломок хватает. Морозов внимательно всмотрелся в чужой почерк и дорогую бумагу. "Что за Эмма?". Раньше этой записки здесь точно не было. Вероника оставила? Нет, он не станет идти напролом. Да и решится ли спросить? Он так дорожит ей, что любое дуновение ветра в сторону их семейной жизни приводит его в состояние тревоги. Здесь надо действовать осторожно. Антон вернул записку в книгу и, продолжая непрерывно гадать, кто такая Эмма, направился спать, но тут вспомнил о кусочке ладана, выпрошенном накануне у Лёни Зайцева. И, так как все равно теперь не уснуть, сходил за сладко прокоптившем все его брюки осколком розоватой смолы.

Кабинет отца для подобного эксперимента казался лучшим местом в доме. Массивные двери не пропустили бы, кажется, даже воздух.

Антон надавил на торчащий, острый край смолы, и тот сразу откололся. Этого было достаточно. Он зажег стоящую всегда на письменном столе отца свечу в черном подсвечнике и, бросив крупинку ладана в оставленную здесь кем-то чайную ложку, поднес ее к огню. Пламя дрогнуло и жадно лизнуло блестящий мельхиор. Долго ждать не пришлось. Смола поддалась огню скоро, и тоненькая струйка головокружительного аромата тут же проникла не только в нос Антона, но и в рот. Он даже вкус ладана ощутил.

— Парфюмерия какая-то, — подумал Морозов и закрыл глаза. Он изо всех сил старался почувствовать хоть какие-то изменения всеми силами своего мозга. Но особых перемен, кроме вереницы ассоциаций, мозг так и не выдал.

Рука дрогнула, Антон открыл глаза, ладан догорел. Он спешно погасил свечу и вышел из кабинета.

— Ну, нет, так нет, — покорно согласился Морозов с ситуацией, забираясь под одеяло.

— Чем это от тебя пахнет? – удивленно спросила проснувшаяся Вероника и носом уткнулась в щеку мужа, решив, что это новый одеколон.

— Ладаном! – честно признался Антон и улыбнулся.

— Чем? – удивленно отпрянула Вероника. – Каким еще ладаном?

— Спи, Ника, спи…, — быстро отключаясь от реальности, пробормотал Морозов и не заметил, как очутился в лифте. Створки лифта разошлись, и в лицо ударил яркий дневной свет. Его окружала заваленная всякой мебелью комната, сплошь перечерканная толстыми солнечными лучами. Тут же вертелся мальчик лет пяти – темноволосый и неразговорчивый. Он как-то сразу дал Антону понять, что надо куда-то идти. Антон понял это без слов. И они пошли. Долго, по бесконечным комнатам. Воздух вокруг казался свежим, чистым, словно на улице. А еще откуда-то доносился голос отца. Отец с кем-то беседовал. Они шли на эти голоса, но так и не могли дойти. И казалось ему, что отец плачет и вроде бы оплакивает его.

В какое-то мгновение он осознал, что это сон и захотел проснуться. Но проснуться не получалось. Стало страшно, как в детстве. А отец все плакал, а ему все вторил и вторил другой – знакомый, но так и не опознанный Антоном голос. А мальчик все путался и путался под ногами. И чем дальше он уводил Антона по комнатам, тем страшнее ему становилось. Паника накрывала Морозова с головой от невозможности проснуться, и он уже перестал понимать – сон это или явь. Все ощущалось слишком реально. Лишь когда перед ним возник арочный выход на улицу, за которым он увидел зеленую густую траву, Антон успокоился, но замешкался. Идти ли ему дальше? А если там опасность? Если, выйдя туда, он уже окончательно не сможет вернуться? И тут мальчик обернулся.

— Надо бы спросить об этом Эмму, — голосом Никитича произнес он, и Морозов в панике проснулся.

В комнате было светло. Бледное солнышко успокаивающе показало ему привычную реальность, в которую он поверил не сразу. Сердце билось учащенно, но он вернулся, а от этого стало легко и хорошо, словно удалось, наконец, вырваться из плена.

«Значит, все же сон, — подумал Антон, — Вот так ладан. Вот вам и церковное благовоние».

Причины появления этого видения не давали Морозову покоя весь последующий день. Если то был сон, то почему он так похож на явь? Если что-то другое, то что? Может он на время умер? Может, оставил тело и не мог вернуться?

Но самой занимательной деталью произошедшего он считал ладан. Будучи человеком думающим, Морозов понимал, что, скорее всего, имела место химическое воздействие на отдельные участки мозга. Тогда причем здесь отпугивание бесов? Тем более что бесов он не отогнал, если так рассуждать, так как страшно Антону стало беспричинно. Какая уж тут защита? Хотя не исключено, что это просто совпадение.

Умывшись и надев форму, с улыбкой на лице он заглянул на кухню, где, как обычно, Вероника колдовала над завтраком.

— Доброе утро! — Антон подошел к жене и крепко поцеловал в щеку. — Блины в такую рань! И когда же ты успела?

— Да не спалось что-то под утро.

— Ты знаешь, а мне вчера тоже долго не спалось! Покопался немного у отца в кабинете! И был приятно удивлен!

— Чем же? — Вероника поставила на стол тарелку с блинами и вернулась к плите.

— Что моя жена интересуется тем же, чем и я! — Антон застегнул манжеты форменной рубашки и с улыбкой посмотрел на Веронику. Она наконец-то обернулась на него и замерла. В ее взгляде читалось недоумение. — Я о Фрезере! — Антон снова улыбнулся, заставив жену напрячь память. — "Золотая ветвь"! Ты заложила ее именно на той главе, которая потрясла и мое воображение!

— Ах, это! — Вероника улыбнулась так, словно забыла, как это делается, однако вполне уверенно поправила мужу воротник. — Было дело! Ты прав — этнография меня интересует! Обряды, обычаи, ритуалы, а мифология захватывала всегда. Садись уже! А то на работу опоздаешь!

Он следил за ней очень внимательно, стараясь не упустить ни единой эмоции, ни малейшего движения мысли. Но больше ничего! Единственная тревога в первую секунду после вопроса, которая так и не посмела больше вернуться. Ему даже показалось, что Вероника уже забыла то, о чем они только что говорили, продолжая суетиться над столом.

— Ты знаешь, — чувствуя себя полным дураком, решился Антон продолжить тему, — пришлось по работе вспомнить об этой книге.

И тут она посмотрела на него как-то странно, словно пыталась понять, зачем он все толкует и толкует об этом.

— Что же это за дело такое, что этнография тебе в помощь? Или я еще чего-то не знаю?

— Вечером расскажу обязательно! Хотя и не должен! — Антон добродушно улыбнулся и накрыл руку жены ладонью. — Вкусно, как всегда! Спасибо, Ника!

— Ты ешь, ешь! Время уже ого-го...

Но поесть нормально он так и не успел, так как буквально через минуту явился Аркадий, сообщив, что в поселке снова происшествие. Пропали еще две женщины. Накануне вечером. Причем, не выходя из дома. По улице Горького, недалеко от дома Никитича.

Так появилась одна из ниточек, соединяющихся с делом Ребера. Правда, понял Морозов это не сразу.

Глава 10. Типуновы

Когда Антон с Аркадием прибыли на место, в доме Типуновых находились две перепуганные пятнадцатилетние девочки — дочери пропавших, соседка и родственница.

— Дина, успокойся, пожалуйста, посмотри на меня и расскажи, почему ты решила, что мама и тетя Катя пропали? — обратился Морозов к белокурой, ясноглазой девочке, готовой разрыдаться в любую секунду. Но интонация вопроса Морозова вселила в нее надежду. А действительно — с чего она взяла, что мама пропала?

— Я пришла, поужинала и стала ее ждать. Думала — она пошла куда. К соседям, или в магазин, — волнуясь и не зная, с чего начать, попыталась объяснить Дина.

— А во сколько ты пришла?

— Где-то в половине пятого. У нас в школе репетиции сейчас. И теперь мне в школу пора уже... — уголки рта Дины поползли вниз, а в глазах заблестели слезы.

— Давай сегодня ты никуда не пойдешь. А в школу я зайду и все объясню.

— Вы скажите им, что пропала мама?! — на лице девочке отразился ужас.

— Придется.

— Я не хочу! — Дина не сдержалась и зарыдала.

— Но мне же нужно им что-то сказать.

— Лучше пусть думают, что я заболела.

— Хорошо, пусть думают, — успокоил ее Морозов. — Что ты сделала, когда мама так и не вернулась?

— Пошла к соседям... Они сказали, что к ним она не заходила, но теть Маша видела, как приходила тетя Катя. А тут уже седьмой час, наверное, был, и я подумала, что может они с тетей Катей пошли в кино. Но мы в кино всегда все вместе ходим. Такого не бывает, чтобы врозь. Только на детские сеансы бывает. — Глаза девочки снова наполнились слезами. — А потом пришла Дуня — спросить, не у нас ли ее мама. Оказывается, они тоже беспокоятся. И тоже не знают, где теть Катя.

— Про туфли, Дина... Скажи про туфли! — перебила девочку худенькая родственница в круглых очках.

— Пусть Дуня скажет! Это она заметила! — Дина покраснела и всхлипнула.

Морозов перевел взгляд на тихую девочку с венчиком из кос. В слабом утреннем свете ее розовая кофточка поверх школьной формы казалась единственным цветовым пятном в этой комнате. Она как тень, жалась в угол под цветочным кашпо, но подавленность и этот цвет выдавали ее моментально.

— Присядь, пожалуйста! — осторожно предложил Морозов. — И расскажи-ка нам еще раз, что там за история с туфлями.

Девочка нехотя присела на диван, шмыгая покрасневшим вздернутым носом. В детских распахнутых глазах застыл ужас и спутанность мыслей. Видимо она никак не могла поверить в происходящее.

— Я мамины туфли в коридоре увидела.

Морозов отпрянул и побледнел. Этого еще не хватало.

— А ну-ка пойдем, посмотрим на эти туфли, — произнес он вслух и двинулся в коридор.

Дуня опередила его и указала на красные лакированные туфельки с закругленным носом и пряжкой.

— Вот они. Она в них ушла из дома.

— Та-а-к... — Морозов потер подбородок. — А скажи-ка мне, Дина, — обратился он к Лилиной дочери, — из вашей обуви все на месте?

— Маминых старых тапочек нет. Она в них во двор выходит. И новых калош.

Задача усложнялась. В кино в калошах и старых тапках не пойдешь. Далеко тоже. Либо к соседям, либо по двору. Куда можно выйти во дворе? Огород, сад, туалет, подвал. В магазин, наверное, нарядились бы. Ну, еще чердак остается.

Антон вышел во двор и огляделся.

— Аркадий! — обратился он к своему помощнику. — Давай-ка на чердак слазь. А я сад осмотрю.

Морозов тщательно обследовал каждый кустарник и каждый метр земли на свежую вскопанность. Заглянул в туалет, в вагонетку с засыпанной сухими листьями зеленой водой, обследовал дровяной сарай и курятник, заглянул в летнюю пристройку. Там половицы ходили ходуном. Пришлось приподнять их, но кроме земли и оброненных гвоздей Антон никаких следов не обнаружил.

Вдали раздался раскат грома, и под землей прокатилась дрожь.

— Бурки рвут... — тихо произнес Морозов.

Так в народе назывались раскаты, сопровождающий процесс разрыва руды в шахте.

— Все чисто, Антон Валерьянович! — отчитался Аркадий, стряхивая с плеча паутину.

— Ну, тогда в подвал, Аркаша! — обнадеживающе приказал Морозов и распахнул двери подвала.

— Вы что-то хотели, уважаемый? — услышал он за спиной и обернулся.

Вернулся муж Лили. Высокий, горбоносый детина в кожаном плаще.

— Пропала ваша жена. Мы здесь по происшествию, — спокойно ответил Морозов. — Вы можете и даже обязаны пройти с нами.

— Ну, во-первых, здравствуйте! А во-вторых, если я обязан пройти с вами, то почему лезете туда без меня?

— Мы никуда не лезем, мы ищем вашу жену. А подходите вы в качестве понятого.

— Да? А как хозяин дома я вам не подойду?

— Мы не обыскиваем, а ищем! Это разные вещи.

— Слышь, милиция, ты мне шнягу не гони! Я здесь хозяин, и я запрещаю шариться по моему дому. Вот когда у меня перед носом будет разрешение на обыск моего подвала, тогда посмотрим.

— Аркадий! — обратился Морозов к помощнику, — привези разрешение, а я пока с хозяином побеседую.

Хозяин как-то посерел, но игнорируя слова Морозова, направился к высокому резному крыльцу.

— Папа! Мама пропала! — срывающимся голосом крикнула выбежавшая из дома Дина, и лицом уткнулась отцу в грудь.

— Все нормально, дочка! — попытался тот успокоить девочку и сурово покосился на Морозова. — Маму найдем! Папка приехал, папка все проблемы решит!

— Давай-ка, Геннадий, здесь, во дворе поговорим, — предложил Антон, и голос его стал официальным, как на допросе. — Нечего нам сейчас в доме делать. — Морозов присел на серую неокрашенную скамью. — Давно вернулся?

— А ты что — не видишь?! — сердито ответил Геннадий, гладя по голове плачущую дочь. — Тока что я вернулся!

— А ты понимаешь, что они могут там сейчас находится в тяжелом состоянии? — игнорируя резкий тон хозяина, Морозов кивнул в сторону подвала. — И любое промедление может привести к их смерти?

— Мне все равно, — равнодушно усмехнулся Геннадий, спускаясь с крыльца. — Мы с Лилькой разводимся, а на ее дуру подругу мне вообще плевать!

— Ну, раз тебе все равно, так давай слазим туда и посмотрим!

— Ну вот привезет Аркадий разрешение, тогда и слазим.

Геннадий присел на скамью рядом с Морозовым, соблюдая приличное в этой ситуации расстояние и запахнул расстегнутый плащ.

— Почему решили разводиться? — неожиданно спросил Морозов.

— А это не твоего ума дело! Я вообще не пойму, какого вы здесь окусываетесь! Бабы загуляли с вечера, а поутру их уже менты ищут! Та нагуляются и придут!

— Поступило заявление от двоюродной сестры твоей жены — Самойловой Инны Владимировны. Мы обязаны рассмотреть и принять меры.

— Суток не прошло. Чего вы кипишь подняли?

— Потому что за день до этого пропала еще одна девушка. И есть подозрения в тяжком убийстве.

Геннадий улыбнулся и исподлобья посмотрел на Морозова.

— Слышь, начальник, я жрать хочу, как собака! Пошли в дом, а?

— Ну, пошли! — терпеливо согласился Морозов. И на глазах у испуганных, плачущих женщин, они поднялись в дом.

Хозяин, как гордо именовал себя Геннадий, разделся, прошел на кухню, открыл кран, закатил рукава узорчатого свитера и густо намылил руки.

— Ну что? — тревожно обратилась к милиционеру Дина. — Везде посмотрели? — Она наклонилась к самому уху Морозова, пока отец возился на кухне. — Там, в подвале, есть потайная дверь. Я боюсь туда одна...

— Сегодня была там? — испуганно спросил Морозов.

— Нет... — жалобно скривилась Дина, — я боюсь...

Не медля больше не секунды, Антон пулей вылетел из дома прямиком в подвал. Но не успел он спуститься, как снова услышал гнусливый голос Геннадия:

— Сволочь же ты, Морозов! Я же тебя просил!

Семимильными шагами тот ринулся следом.

— Ну и что ты здесь скрывал? — Морозов направился к заставленной ящиками двери, потеряв уже всякую надежду, так как на скобе зловещим черным пятном висел крупный, добротный замок. Он отодвинул ящики и потянул замок на себя. — Потайную дверь?!

— Я не давал разрешения! — Геннадий спустился вниз, но было поздно. Морозов с силой рванул замок, и штырь с петлей, на которой он весел, пошел наружу.

— Камень, Геннадий! — усмехнулся он. — Забивать меж камнями — дело пустое!

Морозов вытащил штырь вместе с замком, со скрипом распахнул дверь и обомлел: за дверью пестрела стена из кирпича.

Глава 11. Актёры подземелья

Когда Аркадий привез разрешение на обыск дома Типуновых, Антон ужесоставлял протокол осмотра помещений, так как кирпичная кладка в подвалевыглядела свежей. Цемент схватился неполностью и ломать стену нужно было срочно.

Увидев разрешение от главного, измаявшийся Антон тут же бросился кподвалу.

— Не спускай с него глаз! — крикнул он Аркадию на ходу.

Схватив примеченную уже во дворе кувалду, Морозов через одну пролетелпо широким ступеням и с разбегу ударил по стене. Кирпичи поддались легко.Морозов бил и бил, как полоумный, тая слабую надежду обнаружить женщин живыми.

Вспотев и засыпав подвал битым кирпичом, он отбросил кувалду и пролез впробитое им отверстие. Достав из кармана спички и, пытаясь отдышаться, Антоносветил пространство. Дальнейший бесконечный коридор подкинул ему новуюзадачку.

— Морозов! — услышал он голос Геннадия и обернулся.

— Я же сказал — не спускать с него глаз! — крикнул Антон выглядывающемуиз-за спины подозреваемого Аркадию. – Здесь надо все обследовать!

— Не надо, Морозов! — взмолился Геннадий. — Христом богом молю — неходи туда! Сгинешь и ты и мы!

— Что значит — сгинешь? — Антон бросил на пол догоревшую спичку и зажегдругую. — Где твоя жена, Типунов? Что ты сделал с женщинами?

— Не знаю, начальник! Вернись, прошу тебя! Не ходи туда! Я всерасскажу! Только не ходи туда!

Когда они вернулись в дом, Типунов чуть не плакал от ужаса. Он попросилсестру жены увести девочек из дома и оставить у себя Дину хотя бы до завтра.

— Ты можешь объяснить внятно и подробно, что такого страшного в этомтоннеле, и куда исчезли женщины? — задал Морозов намозоливший уже пространствовопрос.

— Раньше там кладовка была. Я ее закрыл, и Лильке запретил в неёзаглядывать. Она послушная. Раз сказал — нельзя, она не полезет. Поэтому я тамспокойно кое-что припрятывал от нее.

— Например?

— Продукты дефицитные, вино хорошее... — нехотя ответил Геннадий. — Дляних же, к праздникам и старался.

— Ну и перепродавал, наверное, — предположил Морозов.

— Не лепи мне то, чего не было, Морозов. Ты меня за руку не ловил.

— Хорошо, продолжай.

— А с неделю назад кладовочка пропала.

— То есть? Украли продукты?

— Продукты-то как раз и не украли! А стеночку заднюю снесли. Коридор иоткрылся. Ну и пошел я туда на свою голову, как вот ты сейчас.

Геннадий заволновался, лицо покрылось пятнами. Он расстегнул воротникрубашки под свитером и достал из кармана клетчатый носовой платок.

— И что же ты там обнаружил?

— Я скажу, Морозов! Скажу! Только обещай не ходить туда и не проверятьничего!

— Я не могу тебе этого обещать. Но если ты не станешь говорить, топойду туда сейчас же.

— Там людей потрошат, Морозов! — срывающимся голосом выпалил Геннадий.

— Как это — потрошат? — не понял Антон.

— А вот так... Как кур.

— И ты это видел?

— Именно это!

— А кто потрошит-то? — скептически спросил Антон.

— Нечисть!

— Так уж и нечисть?

— А как это еще называется? Я ничего подобного в жизни не видел! Тольков сказках слышал. Я, прости меня за подробности, в штаны наделал, когда увиделэто все. Они без лиц... Морды какие-то... Рога, копыта, когти... Говорю же —как в сказке.

— Да маскарад ты, наверное, какой-то видел!

— А люди резаные тоже маскарад?

— Маскарад, конечно! Секта там, наверное! Ты же живым выбрался!

— Я там знакомого увидел. он-то меня и вывел. И приказал ход заделать иникому о виденном не говорить.

— А кто открыл ход — он тебе не сказал?

— Ты думаешь, я догадался спросить об этом? Мне через час вкомандировку, а тут такое...

— Так ты ночью вернулся? Из командировки-то?

— Ночью, — сурово признался Геннадий. — Думал Лильку с любовникомзастать.

— С любовником?!

— Изменяла она мне, Морозов! Потому и руку поднял на нее. Потому иразвестись хотел.

— А с чего такие выводы сделал?

— Так возвращался пару раз раньше времени, а ее не было. Поздно ночьюзаявлялась.

— Ну, мало ли... Может у соседки засиделась. Женщины они сам знаешь —любят поговорить.

— Фотографию я нашел! — резко бросил Геннадий и полез в нагрудныйкарман рубашки. — И смотри, какая цветная, яркая! — Он достал паспорт иоткрепил с задней его страницы прицепленную скрепкой цветную фотографиюулыбающегося голубоглазого мужчины в летней зеленой рубашке ядовитого оттенка.— У нее в тумбочке, в шкатулке, под украшениями лежала.

— Ты что ж это — фотографию любовника жены с собой носишь? — рассмеялсяМорозов, разглядывая фото со всех сторон. Бумага и впрямь была редкая. Тонкая,гибкая, глянцевая. Иностранная, что ли... С обратной стороны мелким почерком,необычными на вид чернилами, написано: "Лиле от Бизона". — И давно утебя это? — спросил Морозов, чувствуя, что в головоломке становится все большеи больше вопросов.

— Да с месяц как нашел.

— Я оставлю это пока у себя, с твоего позволения.

— Зачем тебе эта карточка, Морозов? Или ты его в чем подозреваешь?

— Я пока никого ни в чем не подозреваю. Но жена твоя пропала. И потомускажи мне, Геннадий вот что. Когда ты ночью спустился в подвал — что ты тамувидел?

— Все нараспашку стояло, Антон Валерьяныч! Тоннель открыт, Лильки нет.Я прошел немного, но дальше не решился. Прости, Морозов! Заложил я этот коридорк чертям собачьим!

— И бросил там жену?!

— Не жена она мне больше! И пусть ее там сожрут, Морозов! Я и невсплакну! Унизила она меня до потрохов! Ты понимаешь, что такое — унизитьмужика?! Или ты не мужик, Морозов?!

— У меня тоже есть самолюбие, Типунов. Но я понимаю лишь одно: что тымалодушно бросил на смерть двух ни в чем не повинных женщин!

— Это Лилька не повинна?! Я тебе по душам, Морозов! А ты меня непонял... Ты боль мою не понял!

— Я понял, что человек ты не умный, Типунов. И мне тебя искренне жаль.

Геннадий вскочил со стула и кинулся на Морозова с кулаками.

— Не смей меня жалеть, подкаблучник чертов! — прорычал он, схвативАнтона за грудки. — А не засадишь этого пижона, я сам его найду! из-под землидостану. И пойдет он у меня вслед за Лиличкой любимой! А будешь мне мешать — итебя прикончу!

Морозов поднялся и с силой отодрал Геннадия от себя.

— Буду я не на службе — подеремся с тобой, Геннадий! Так уж и быть!Давно я кулаки не разминал! Но сейчас — извини! Я на работе. А сажать этогокрасавца, — Антон ткнул пальцем в карточку, — мне пока не за что! В отличие оттебя!

— А меня-то за что? Или в тоннель полезешь?

— Полезу, Геннадий! Работа у меня такая! Нечисть там или секта — мне непривыкать. Я на войне такой бесовщины насмотрелся, что ни в какой сказке неописать.

— Так все насмотрелись, Морозов! Но быть сожранным в мирное время мнеой как не хочется.

— Ну, какое же оно мирное, Геннадий, когда такое творится? Тебе жезапрещается выезд из поселка на время следствия! Аркадий, — обратился Морозов кпомощнику, — поезжай в отделение, пусть дадут тебе человек десять вооруженных ибыстро сюда!

— Десять?! — засомневался Аркадий. — Десять не дадут! Откуда, АнтонВалерьянович? Человек пять если будет то и все...

— Ну, будешь просить пять — дадут двоих! — усмехнулся Морозов. — Просидесять!

— Слушаюсь! — Аркадий зачем-то весело щелкнул каблуками сапог и побежалк машине.

— Ну поскольку, — обратился Морозов к Геннадию, — разрешение на обыск ятебе предъявил, проводи-ка меня в комнату жены.

— Так у нас общая комната!

— Ну вот туда и проводи! Мне хорошенько все осмотреть надо.

Геннадий показал Морозову их с женой спальню и присел на кровать.

— Ты извини, Морозов, я погорячился тут с угрозами... Довела она меня.

— Я понял, — сухо ответил Антон, выдвигая ящик письменного стола. — Нотоннель ты заделал уже не сгоряча. А желая смерти своей супруге и ее подруге.

— Так я что — знал, что она с Катькой, что ли?

— А если бы знал?

— Ну, тогда не знаю...

Морозов задвинул ящик обратно и пролистнул маленькую карманную записнуюкнижку. Какие-то стишки, рецепты, молитва... Вся дребедень, которую пишут ихранят у себя женщины. "Катя Левко" — промелькнуло на одной страницеи Морозов пролистнул снова. "Катя Левко — Лили Гарден. 14 сентября. 16.00.Передать деду или б. Вале". Морозова словно ледяной водой окатили.Несколько вопросов растворились на глазах. 14 сентября было вчера. Он спешносунул книжку в нагрудный карман и торопливо зашагал к выходу.

— Нашел что — Морозов?! — нервно засеменил следом Геннадий. — Морозов,не молчи! Нашел что, спрашиваю?!

Но Морозов направлялся прямиком к подвалу.

— Э-э-э, черт тебя побери! — выругался Геннадий. — Я туда не пойду,Морозов! И не надейся! Дождись наряд, не глупи!

Но Антон его не слышал. Он спустился к пролому и смело шагнул втоннель. Остановился, тряхнул спичками. Полкоробки. Пока он их сожжет —прибудет наряд. Но медлить дольше невмоготу!

За стеллажами с банками Антон увидел щетку, крепко, в несколько слоев,привязанную к палке. Видимо для побелки в недоступных местах. Он обрадовался,что не надо возвращаться, зажег её как факел и двинулся по тоннелю. Метровчерез двести пошла кирпичная кладка и Морозов оглянулся. Дверь должна бытьвидна от света. Но сзади все объяла тьма. Значит он повернул. Мороз пробежал покоже. По ногам что-то прошмыгнуло. Антон посветил вниз — ничего... Через парушагов снова. Светить он уже не стал. Холодный пот выступил на спине.

"Как же они здесь шли?" — подумал он. — "Неужто небоялись?" Медленно, постепенно до его слуха стали доноситься стоны.Морозов остановился. Факел его сгорел уже больше, чем наполовину. А наряд всееще не прибыл... Стоны перешли в душераздирающие вопли. И доносились они из-заправой стены. Голоса слышались и мужские, и женские. Антону даже показалось,что он услышал детский плач. Наконец, справа появилась дверь. Антон потянул зарассохшуюся, сырую ручку, но дверь не поддалась. Он рванул. Безрезультатно.Оставалось ломать. Морозов прислушался. За ним по-прежнему никто не следовал.

Ломать или не ломать? Есть ли у него шанс спасти кого-нибудь? Куда онвообще идет? И как спасать, когда там столько стонов, а он один? Хорошо бы еще знать,сюда ли вообще направились вчера пропавшие подруги. Все эти вопросы и сомнениязмеиным клубком скрутились в его голове, парализовав дальнейшие действия.

Много страданий человеческих повидал Морозов на своем веку, много кровии бесчинств, но сердце его сжималось от слышанного теперь. Неужто даже слушаяэто, женщины двинулись дальше? Этого не может быть! Инстинкт самосохранениядолжен был немедленно вернуть их обратно. Даже закаленные нервы Морозова струдом выдерживали, даже он застыл в сомнениях. Но отец с детства учил еговсегда поступать по—человечески. И если он сейчас повернется и уйдет, то доконца своих дней не простит себе этого. Да и жить, и спать спокойно уже несможет.

Тогда он решил подождать наряд еще несколько вероятных минут. Возможнождать осталось совсем немного. Экономя огонь, Морозов приглушил щетку оземляной пол, оставшись стоять в полном мраке. Невольно он начал всматривался вэтот мрак, как в глаза живому врагу. И постепенно ему стало казаться, что там —впереди — маячит очертание еще одной двери. Антон зажег спичку и быстро прошелвперед. Нет — показалось. Всего лишь высыпавшиеся в ряд куски кирпича настыках. Оттого вырисовывались две прямые черты пожирнее, похожие на контурдвери. Антон с сожалением осветил их и только тут понял, что конец у коридоравсе же есть. Пламя на догорающей спичке заколебалось, справа потянуло холоднойструей пахнущего сыростью воздуха. Уже не задумываясь об экономии, Антон сновазажег щетку и протянул руку вправо. Коридор. Ни раздумывая больше не секунды,он стремительно по нему двинулся. Стоны становились громче. Появились дажегрубые голоса и женский плач.

— Нечисть, говорите? Сказки? — бормотал он себе под нос, чтобы было нетак мрачно и безысходно. — Сейчас мы разберемся, кто здесь с копытами и рогами!Пугать они меня вздумали!

Запахло больницей, кровью, паленым. Антон увидел ворота. Большие,двустворчатые. И не успел он приблизиться, как они сами разошлись в стороны.Словно его поджидали. От неожиданности Морозов отбежал. Взору его открылосьмрачное, слабо освещенное помещение, похожее на огромный склад или ангар.Повсюду стояли клетки. В некоторых томились уставшие и измученные животные. Покрайней мере, обезьяну он увидел, пятнистую собаку, привязанную в углу корову.В остальных клетках находились люди. Они смотрели на него тоскливо ибезучастно. Иные и вовсе не обратили никакого внимания на его появление.Тюрьмой назвать это сложно. Походило на зоопарк. Грязные миски на полу, рядом скоторыми просматривались экскременты. На некоторых заключенных поблескивалистальные ошейники, от которых тянулись цепи. Почти на всех надеты широкие серыепижамы — не очень чистые. Видимо меняли их редко. Некоторые вообще без ничего.В нескольких клетках он заметил детей.

Внутренний мир Антона выдержал это зрелище стойко. Он давно подозревал,что нечто подобное существует. И не в единственном экземпляре. Но только ипредставить не мог, что настолько близко от него. Он больше уже не думал онаряде милиции, спешащем ему на подмогу. Он теперь весь был здесь. Иединственным чувством, натянувшим его нервы до звона, стало желание помочь. Онне хотел больше жить, если не сможет освободить всех, кого сейчас видел передсобой. Он никогда уже не сможет спокойно есть, спать, обнимать жену, радоватьсяхорошей погоде и ходить в гости, пока под родным его поселком, в грязныхклетках погибают люди.

"Но ты же не дурак, Антон, — шептал он самому себе дрожащимигубами, — ты же должен понимать, что в мире всегда кто-то страдает. Иличеловек, или животное, из которого все твои друзья потом с радостью лопаюткотлеты и колбасу. Ведь ты должен понимать, что так устроен мир. Понимать,принимать и жить с благодарностью дальше". Он говорил себе это, а сердцещемило все больше и больше. Он повторял эти слова, как заклинание, но чембольше он их повторял, тем меньше верил в них. Чем дальше он углублялся в этострашное помещение, тем глуше становились его сердце и разум к тихим радостяммира. Да и зачем ему теперь этот мир? Он, как малахольный, захотел остатьсяздесь, с ними, чтобы, если повезет, защитить их. Антон вытер ручьями бегущие пощекам слезы.

— Черт, ведь это не война! Не война! Так что же это?!

Он остановился и вытер рукавом слезы. Прикрыв лицо рукой, Морозов тихои безутешно зарыдал.

— Ку-ку... — услышал он тоненький голосок. — Ты кто? Ты плачешь, чтоли?

Антон поднял голову. Прямо над ним, в одной из клеток, забившись вуголок, сидел маленький, невероятно худой и бледный мальчик в грязной, поколено рубашке. Антон приник лицом к клетке и протянул ему руку. В нос ударилтяжелый запах мочи.

— А ты кто? — спросил он у мальчика. — Дай руку! — ребенок послушносунул ему свою ледяную грязную ладошку. — Ты почему в клетке?

— А где надо? Я же донор. — Ребенок произнес это с гордостью.— Нотеперь уже нет.

— И давно... ты донор?

— Не знаю...

— У тебя берут кровь?

— Кровь иногда... В основном яйцеклетки.

— Какие яйцеклетки? — Антон удивленно поднял брови. — Ты же мальчик.

— Я не мальчик. Меня Люба зовут.

— Люба? Да сколько же тебе лет?

— Тринадцать, кажется... А что?

— Ничего... Я думал лет шесть. Тебя что — совсем не кормят?

— Кормят. Как положено — раз в день. Меня балуют — сейчас уже многополезных уколов делают.

— Как ты сюда попала, Люба?

— Я плохо помню. Шла через рощу. Кажется... Это все... Раньше этогоничего...

Люба виновато улыбнулась.

— Я ведь могу спасти тебя.

— А зачем?

— А разве ты не хочешь снова оказаться дома?

— Не знаю... Я не думала... У меня же тогда ничего этого не будет. Тыже знаешь. У нас жизнь очень устроенная. А дома — это что? Зачем это?

— А ты видишь, что другие страдают?

— Кто страдает?

— Вон твой сосед, в клетке рядом. Руку тянет.

— Я не думала. Может быть.

Совершенно случайно Антон приметил в стоящей неподалеку тележке с сеномсвязку ключей. Соображать долго времени не было. Тут же одолжив их у невидимоговладельца, он выбрал один и попытался отпереть клетку девочки.

— Не этот, — подсказала она и протянула к связке руку. — Вот этот —светлый. Он один... от всех.

— Отлично! — с благодарностью посмотрел на нее Антон, судорожносглотнул и отпер, наконец, клетку. Он распахнул дверцу настежь и метнулся кследующей. Он отпирал их все, спешно озираясь по сторонам. Тридцать две клетки.И шесть клеток с животными. Адреналин кружил голову, от волнения не хваталовоздуха, и Антон закашлял.

— Выходите! — Громко приказывал он пленникам. — Вы свободны! Небойтесь! Я не причиню вам вреда!

Слабые, грязные и ничего не понимающие несчастные неуверенно покидалисвои маленькие тюрьмы. Скорее им в голову могло прийти, что сейчас их поведутна очередные мучительные процедуры, чем идея о реальной свободе.

И тут Антон услышал недовольный возглас на незнакомом ему языке. Межрядами распахнутых настежь клеток стоял невысокий коренастый негр в темно—синейформе. Антона удивил его взгляд. Спокойный и вопросительный. Он совершенно непаниковал. Видимо форма Морозова сбила его с толку. Чем Антон и решилвоспользоваться.

— Приказали быстро перевести в другое помещение! — сформулировал онболее-менее подходящее объяснение.

— Русий? — удивленно спросил негр, указав на Антона пальцем.

— Русский, да! Местный.

Негр лучезарно заулыбался и протянул Антону руку.

— Я смотрел — форма другой, — на плохом русском произнес он. Удивило,что он вообще знал язык. — Я Энтони! Я учиться в Ростове.

— О, земляк значит! — Морозов пожал ему руку и открыл клетки сживотными. — А я Антон.

— Тезка! — снова заулыбался Энтони и помог Антону выпустить остальных.— Сама приказала? — спросил он, и незаметно его русский стал как-то лучше.

— Да-да, сама! — охотно согласился Антон, неуверенной походкойнаправившись к воротам. Они разошлись в стороны. — Товарищи! — обратился он кузникам. — Выходите в тоннель! По нему я выведу вас наружу! — Антонсочувствующе посмотрел на слегка растерянного Энтони.

"Хороший парень! Жалко его. Убьют ведь, когда пропажуобнаружат".

— Слушай, Энтони, а ты здесь давно?

— Совсем нет! — ответил тот и снова заулыбался. — Всего неделю. Мнездесь не нравится... Концлагерь...

— Мне тоже, друг... — искренне обрадовался Морозов. — Послушай, а давайты мне поможешь! Вместе и вернемся. Тебя не кинутся?

— Вообще-то я пришел за ключами. — Кивком головы Энтони указал насвязку в руках Антона.

Уловив холодок в глазах собеседника, Морозов опасливо замер.

— Наверное, я сильно задержался, — изо всех сил владея собой, продолжалон сбивчиво врать, — поэтому послали тебя. Странно, что они тебе ничего несказали. — Он поднял на руки мальчика лет четырех и сунул его Энтони. — Давай,помоги мне!

Тот засомневался на несколько мгновений, но ребенка принял. Антонспешно обежал помещение, стараясь всмотреться в рябящие в глазах прутья клеток.Никого ли там не осталось... И, подняв на руки маленькую, легкую, как пушинка,обезьяну, скрипя сапогами, побежал к выходу.

— И корову?! — нахмурив брови, эмоционально спросил Энтони.

— Конечно, друг мой! Она же идеальный донор.

Сердце у Морозова колотилось так, что кружилась голова. Он до конца непонял, что только что произошло и что здесь вообще творится. С войны он зналлишь одно: если кому-то плохо, то его нужно спасать. А спасать он привык.

Когда все вышедшие оказались в узком темном тоннеле, Антон зажег спичкуи ужаснулся. "Неужели война не закончилась?" — мелькнуло у него вголове. Вышедших из ангара было человек сорок и около десяти детей от трех лет.Корова, обезьяна, собака, кролики в переносной клетке, черная свинья и еще однаобезьяна — рыжая, названия которой Антон не знал. Он попросил всех продвинутьсядо поворота, а во главе вереницы вызволенных поставил Энтони, наказав емупросто двигаться вперед, освещая путь. Антон не мог доверить надзирателю идти вконце. Ни в коем случае. В конце пошел он сам.

Когда они дошли до подвала Типуновых, Энтони остановился взамешательстве. Корова тревожно промычала, на руках у рыжеволосой женщины сжелтоватыми глазами заплакал истощенный, едва живой ребенок.

— Проходи туда, Энтони! — крикнул надзирателю Морозов дрогнувшимголосом. — Мы сейчас наружу выйдем.

Энтони осторожно провел спасенных через подвал и вывел на улицу, где повсему двору Типуновых, мирно расположившись, дремал наряд милиции из четырехчеловек с Аркадием во главе. Услышав странного вида шум, Аркадий вскочил исхватился за кобуру.

Из подвала один за другим выходили не то нищие, не то больные всопровождении черного, как смоль, негра с пятнистой собакой. Увидевнаправленное на него дуло, тот робко поднял руки и что-то забормотал. Аркадий исам струхнул не на шутку, решив уже, что видит кошмарный сон, случайно уснувпод ласковым сентябрьским солнцем.

— Это что такое?! — совершенно не понимая, что происходит, нервнокрикнул он. — Кто такие, мать вашу?!

— Аркадий, ты там не пыли сильно! — услышал он голос Морозова,поднимающегося из подвала. — Это узники. Несчастные люди. Им помощь нужна. Тамкорова еще и кабан. Их как-то надо вытащить из подвала.

— Кабан?! — опешил Аркадий и заглянул в подвал. — Вы где это были,Антон Валерьянович?!

— А вы почему здесь? — вопросом на вопрос ответил Морозов. — Почему непришли за мной? Я же ждал...

— Так это... Генка сказал, что вы приказали во дворе подождать!

— Генка сказал? — Морозов недовольно оглядел Аркадия. — Там людипогибают! В мучениях! А вы здесь Генкины приказы слушаете?!

— Слышь, Морозов, — раздался с порога недовольный Генкин голос. — Тымне тут двор не загаживай сбродом всяким. Кого это ты навел? Кто такие?

— Если, Типунов, я услышу от тебя еще хоть звук, — подняв на Генкуглаза, грозно скомандовал Морозов, — я пристрелю тебя собственными руками!

— Не, ну ты это... Морозов, ты много-то на себя не бери!

— Антон Валерьянович! — бестактно вмешался в разговор вылезший изподвала Аркадий. — Так корову с кабанчиком там и завалить можно. Там местамного.

— Я тебя самого сейчас завалю! — сурово глядя на своего помощника,вышел из себя Антон. — Если хоть пальцем тронешь какое-нибудь животное илиобидишь кого, ты получишь по морде! И это самое малое, что я сделаю! Подтрибунал пойду, но обижать спасенных мной мучеников не позволю!

— А чего корова мученик—то? — испугавшись неожиданно сурового тонаследователя, растерянно залепетал Аркадий. — Корова для того и есть, чтобы ееели!

Антон терпеливо пережевал сказанное Аркадием и сжал кулаки. Говорить сним бесполезно...

— Еще раз повторяю: пострадает хоть одно спасенное мною живое существо,пострадаешь и ты! А мою руку ты знаешь! Она у меня тяжелая! — Морозов подошел кЭнтони. — Ты же при оружии... — тихо обратился он к надзирателю. — Почему неприменил его против меня?

— Я сделал, как хотел... — гордо вскинув голову и блеснув на солнцебелоснежными зубами, ответил тот.

— Значит, не поверил мне?

Энтони мягко усмехнулся, и маска наивности вмиг слетела с его темного,иссушенного солнцем лица.

— Смеешься? Ни одному слову! — акцента в его речи, на удивление, большене было совсем.

— Тогда остаешься за старшего! Больше мне доверять некому! — Морозовповернулся к Аркадию, и лицо его снова стало каменно-суровым. — В моеотсутствие слушаться товарища Энтони! При малейшем ослушании я позволяю емувоспользоваться оружием. Он представитель другой стороны и ценный для насчеловек. Наряд — в подвал! Охранять вход в тоннель! Я постараюсь вернуться втечение часа. Ну и это... — Антон замешкался. — Позовите девочек, соседок там…Не знаю... Нужно покормить несчастных и дать им одежду. Хотя бы так... Дляначала.

Не понимающие, где теперь находятся, и ослабшие от подземной жизниузники вяло разбрелись по двору Типуновых. Вдаваться в подробностипроисходящего они даже не пытались. Покорность — вот то, к чему привыкли этистрадальцы. Покорность и выносливость. Потому они с удовольствием расположилисьпрямо на траве и земле, с опаской игнорируя скамейки и принесенные Аркадиемстулья. Дети устало смотрели по сторонам, корова громко и упрямо мычала, сопротивляясьругающимся сотрудникам милиции, с величайшим трудом вытаскивающим ее изподвала, а Энтони тяжелым взглядом буравил недовольно смотрящего на заваленныйгрязными и больными двор Геннадия. Поймав этот взгляд охранника, Типуновбрезгливо сплюнул в сторону, выругался и лениво присел на скамью. Затемделовито достал папиросу и, постучав ей о пачку, еще раз вызывающе огляделЭнтони. Помедлил несколько секунд и ехидно прищурившись, произнес:

— Где-то я тебя уже видел, сокол...

Энтони хотел было что-то ответить, но из подвала послышались тяжелыеразмеренные шаги. Неторопливые и роковые. А ведь там больше не было никого.Типунов выронил папиросу и бегло перекрестился. Сквозь образовавшуюся тишинузаплакал ребенок.

"Надо бы позвать Морозова" — беспокойно мелькнуло взапаниковавшем вдруг разуме Аркадия, но было уже поздно…

Глава 12. Ведьмак

Морозов сел за руль и направился в отделение — к главному. Какобъяснить то, что произошло, сообразить он не мог. Что будет, если откроетсявсе происходящее под землей его поселка? И что там вообще происходит? Емусрочно нужно много вооруженных людей. Он явно слышал стоны, и они до сих порстоят у него в ушах! А пропавшие женщины? А Люда Кузьмина? Ведь за последнимисобытиями он совсем забыл о них...

Рваные редкие тучки окончательно разошлись к полудню, и яркая осенняяпросинь делала жизнь золотящихся деревьев радостной и торжественной в умахотстраненной проблемами толпы. Странное у людей свойство: воспевать красотусорванных цветов, умирающей листвы, обожать меха, содранные с животных, надкоторыми до этого могли до тошноты умиляться... То ли это глупость черная, толи непонятная его разуму двойственность человеческой природы, то ли... Антонвсе больше приходил к выводу, что это глупость. Причем непростительная. Как неназови это: сантименты, инфантильность, величие, алчность... все это можнообобщить одним понятием: скудоумие! Противно становилось от этих мыслей, новидимо так задумано бытие... Может быть, есть где-то другой мир, который большесозвучен его, Антона, представлению о счастье... Но разве можно бросить все иуйти туда? Предательски сбежать... И оставить здесь тех, кто обречен настрадания... Кто же протянет им руку? Кому же преклонят они голову на грудь?

"Религия какая-то!" — выругался про себя Морозов и провел полицу рукой. — "Прочь! Прочь самонадеянность и фантазии! Нужно действоватьздесь и сейчас!"

В отделение милиции он буквально вбежал. Даже старая, прогнувшаяся ивсегда выдающая пришедших половица на входе не успела заскрипеть. Минуя вечносонную Антонину, Морозов вбежал к главному, который весьма сосредоточенно итревожно говорил по телефону.

— Борис Владимирович! — с порога начал Морозов. — Там такое твориться!Срочно люди нужны!

Главный махнул на Морозова рукой и указал на стул.

— Хорошо Виктор Викторович, — ответил он в трубку и Морозов оживился. —Как скажете... Да, да, все уже предприняли. Мы же все понимаем! Кино естькино... Угу, угу. Да, и вам всего! До свидания!

Главный повесил трубку и мрачно посмотрел на Антона.

— Надо бы сказать Виктору Викторовичу о происшедшем! — растеряннопредложил тот, поняв вдруг, что недовольство главного имеет прямое к немуотношение. — Что-то не так?

— Куда ты влез, Морозов? — устало произнес главный и налил себе воды. —Зачем ты этих людей оттуда потащил?! Кто тебя просил?

— Людей? — опешил Антон. — А кто же это успел доложить? Я же вот толькочто...

— Кто надо, тот и успел! Там кино снималось! Понимаешь — ки-но!

— А люди эти актеры, что ли? — с сарказмом бросил Антон.

— Актеры, Морозов! Именно актеры!

— Только почему-то они об этом не знают... А ты, Борис Владимирович, вкурсе вообще, что там происходит?!

Главный поднялся над столом всей своей огромной массой и, раздув ноздрикрупного, мясистого носа, воткнул в Антона такой испепеляющий взгляд, что тотзасомневался в собственной адекватности.

— Я тебе сказал — там снимается кино! Ничего другого там не происходит!Ты понял меня?!

— Но люди... Они больны...

— Я займусь ими лично! Но в поселке все должны понимать, что это былиактеры!

— Были?!

— Были, Антон, были! — Главный устало окинул глазами свой забросанныйбумагами стол. — И если ты меня понял правильно, то иди и заканчивай то, что тытам наворотил!

— Наворотил?!

— Оставь в покое Типунова! Закрывай дело о пропаже женщин!

— Как закрывать?...

Морозов непонимающе развел руками.

— Ушли из дома и не вернулись. Ищем.

— А Люда?

— Ну Ребер же признался в ее убийстве!

— Когда?!

— Сегодня. Пока ты там по подвалам бегал...

— Так дело же мое...

— Я передал его Савельеву. Все?! Иди!

На секунду Морозову показалось, что его контузило. Потом захотелосьоправдать произошедшее, приняв все за дурной сон. Антон окинул взглядом кабинетначальника, взгляд остановился на свежей его фотографии с женой и дочкой впарке.

— Я не могу закрыть дело о пропавших. У меня есть звено.

Антон полез в нагрудный карман и, достав цветное фото голубоглазогопоклонника Лильки, положил его перед главным.

— Что это? — начальник взял фото и осмотрел со всех сторон. —Иностранец, что ли?

— Как знать... У Лилии Типуновой в личных вещах было.

— Слушай, Морозов, — главный напрягся и протянул фото обратно. — Нунечего тебе делать — ищи этих пропавших. Но только об одном тебя прошу — оставьты этот подвал и подземные тоннели в покое!

Последнюю фразу главный крикнул гневно и схватился за голову. — Иначемы с тобой в расход пойдем! И весь наш поселок, боюсь тоже! Пойми же ты меня! —главный эмоционально похлопал себя по груди. — По-человечески тебя прошу — нелезь в подвал!

— Так они там сгинули... — тихо ответил Антон.

— Я устал тебе объяснять! — главный красноречиво посмотрел на Морозоваи руками указал на свои уши, потом вокруг. — Я не могу! — одними губамипроговорил он, всячески давая Морозову понять, что их могут слышать. — Объявирозыск по стране! — громко произнес он. — Но про подземелье забудь! Тамснимается ки-но!

Антон задумчиво посмотрел на фото Бизона и решил ничего не говоритьглавному про запись в записной книжке Лили. Раз уж все повернулось так, то онсам с этим разберется. Но дело это он не оставит.

Обратно Антон ехал мрачнее тучи. Болела душа за Сашку Ребера. И это ещеодно основание для того, чтобы не отказываться от дела и вести расследованиесамостоятельно. Даже если он поплатится за это всем. Но не вытянуть из этогоомута Сашку он не может, а женщин найти просто обязан. Даже если их нет уже вживых. К тому же дело становится все интересней и интересней.

Во дворе Типуновых было удивительно тихо. Ни одного оставленного тамспасенного он не нашел. Кроме никому ненужных животных. Двое из нарядаумывались под колонкой. Остальные сидели за двором на лавочке и курили. Аркадийстоял у подвала и записывал что-то в блокнот. Генка сидел на солнышке уже безсвитера и лениво чесал виднеющуюся в разрезе воротника волосатую грудь. Из домадоносился тихий плач Дины и успокаивающий ее женский голос.

Морозов стиснул зубы и направился в подвал.

— Там все закончили, Антон Валерьянович! — с улыбкой в голосе остановилего Аркадий.

— Ты... все раньше меня докладываешь? — не сдержался Морозов и сердитопосмотрел на помощника.

— Я?! — неподдельно растерялся тот. — Да как же? Как это раньше вас? Ачто... там уже в курсе?

Аркадий кивком указал в сторону приблизительно представленного имотделения.

— Причем в деталях! — сурово ответил Морозов и спустился вниз. —"Значит не он..."

Руки у Антона опустились окончательно, когда он увидел занововыстроенную кирпичную стену, закрывающую тайный выход. Он судорожно вдохнулвоздух и расстегнул воротник гимнастерки. Нестерпимо хотелось пить, а ещебольше снова сломать эту стену к ядреной матери! Удерживая клокочущего себя, онвернулся в дом и, зачерпнув металлическим ковшом из ведра, жадно, большимиглотками утолил жажду. Аркадий уже удобно примостился за столом и спокойносмотрел на рыдающую, уткнувшуюся лицом в плечо тетки, девочку.

— Хватит уже ныть! — раздался голос вернувшегося в дом Геннадия. — Матьтвоя к любовнику сбежала и тебя бросила, не подумав даже о том, как ты житьбудешь!

— А ну прекрати ребенка изводить! — громогласно приказал Морозов иАркадий как ошпаренный вскочил со стула.

— Чего ты в моем доме распоряжаешься?! — вылетел из кухни жующийГеннадий. — Ты надоел уже, Морозов! Уходи отсюда подобру-поздорову.

— Где люди?! — не глядя на брызжущего ядом Типунова, обратился Антон кАркадию.

— Так вы же сами приказали отправить всех в Ростов, — испуганно ответилтот.

— Когда это? — ничего не понимая, Антон заглянул в глаза Аркадия. —Когда я такое приказывал, а?

— Перед отъездом же...

— Что-то я не припомню... Я помню, что попросил покормить их и датьхоть какую-то одежду... Это я помню!

— Да нет же, Антон Валерьянович! Вы сами приказали отправить всех вРостов, в больницу. А там — кого куда решат.

— Ты меня что — с ума свести решил? — Антон хотел было продолжить спор,но быстро сообразил, что что-то здесь не так и взял себя в руки. — Хорошо хотьв больницу...

— Актеры же... — неожиданно вымолвил Аркадий и Антон вздрогнул. — Высказали, актеры же... Сыро под землей. Они и заболели...

— Я сказал?! — Антон нервно дернул глазом и слабо рассмеялся.

— Так точно...

— Корова где?

— Так вон она — за летней кухней привязана... А кабанчик в сарайчикеприкрытый.

Антон молча вышел во двор и отвязал корову. Немного подумав, он поймална себе странный взгляд сослуживцев и позвал Аркадия.

— Скажи-ка мне, а где это Энтони? Тоже в Ростов поехал?

— Какой такой Энтони, Антон Валерьянович? — рассеянно крикнул с порогаАркадий.

— Ну так негр, который людей сопровождал.

— Ну так это... Антон Валерьянович... Не было никакого негра... Что-тоя не припомню. Может, не заметил...

— Ну как не было?! Я же сказал, что он осведомлен, а потому попросилприказы его выполнять.

Аркадий виновато почесал лоб, на что Морозов лишь махнул рукой и вывелкорову за двор.

— Куда это вы ее, Антон Валерьянович?

— На новое место жительства, — нехотя ответил тот. — Скоро буду! Да, иотправь ребят обратно. Нечего им тут больше делать.

Черная, с белой звездочкой на лбу, корова внимательно наблюдала засвоим спасителем.

— Что ты смотришь, Звездочка? — ласково обратился он к ней, уводяподальше от смотрящих вслед, вылезших на улицу любопытных соседей. — Естьхочешь, наверное...

Корова моргнула длинными, почти человеческими, ресницами и тихо что-топромычала.

Худые ее бока блестели под бабьим сентябрьским солнышком, а все четыреноги забинтовал кто-то в разных местах.

Выбор хозяев для Звездочки был однозначен — неподалеку от Типуновых. Антонспокойно открыл калитку и постучал в дверь дома, где трапезничал накануневечером.

Дверь открыли сразу, словно поджидали.

— Добрый день, Никитич! — дружелюбно улыбаясь, поздоровался Морозов. —Как оно?

— Та ничего, командир! Жив пока! — прохрипел старик и косанул наскромно стоящую за спиной Морозова корову. — А ты чего с коровой-то гуляешь?Али купил?

— Та тебе привел! — задорно ответил Морозов и погладил Звездочку помокрому носу. — Не прогонишь, знаю...

— Почем знаешь-то? Зачем мне корова? — сурово ответил ему старик ипозвал жену. — Валентина! Иди, глянь, чего Морозов придумал!

Несмотря на суровость Никитича, Антон заметил в его глазах с трудомскрываемую радость и на душе отлегло.

— Баба Валя, я к вам с подарком! Принимайте кормилицу. — Заявил он выглянувшейиз-за спины деда розовощекой, как всегда гладко причесанной женщине.

— Я ему говорю, Валентина, что нам корова не нужна! А он: возьми давозьми!

— Возьмем, дед! Где одна, там и две! Прокормим! Худая, бедная, какая!Где ж нашел ты ее, Антон Валерьянович?

— Да не поверите — недалеко от вас. Там кабанчик еще есть. Тоже черный.Вот не знаю, куда деть его.

— Ты, Валерьяныч, смотри — у меня разговор короткий! Под нож и вхолодец! — грозно заявил Никитич и Морозов рассмеялся.

— Ну врешь же, Никитич! Ты ж мяса не ешь и вовсе.

— Откуда знаешь? — испуганно просипел старик.

— Та не помню... Сказал кто-то.

— Ну, все равно! — снова напустил суровости Никитич. — Я церемонитьсяне люблю!

— Ну, тогда пойдем со мной, к соседям вашим — к Типуновым. Заберешь кабанчика.

— Что ты Морозов, прям как дитя малое, — недовольно вылезая насолнышко, бурчал Никитич, — носишься со зверушками всякими. Заняться что линечем?

— Так оно важнее может, чем шаромыжников перевоспитывать, жизнь хотьчью-нибудь спасти. А, Никитич?

— Это ты меня спрашиваешь или сам так думаешь?

Валентина погладила корову и приволокла ей из сарая целую бадью каши.

— Ну, пойдем, Никитич. — Морозов подтолкнул старика к калитке. — Это ятак считаю.

— А меня спросить значит, не хочешь? — обиженно пробурчал тот.

— Очень хочу! Мне очень интересно твое мнение!

— А чего у Типуновых случилось? — перескочил на другую тему старик,прикуривая крученный свой "Беломор". – Гляжу, с утра вы там пасетесь.

— Так Лиля Типунова пропала. Не слышал разве? И подруга ее — Катерина.

— Не, Валерьяныч, не слышал. И давно пропали?

— Так с вечера.

— Так это недавно. Можа найдутся еще.

— В своем дворе пропали, Никитич! В родном Лилькином подвале.

Морозов украдкой глянул на старика. Под скулами у того заходилижелваки.

— Откуда знаешь?

— Тайна следствия.

— Лилька она — не того поля ягода, что вы все думаете! — неожиданнозаявил Никитич и так посмотрел на Антона, что проняло до печенок.

— Что ты имеешь в виду? И откуда знаешь?

— Я тебе сказал, Морозов, а ты прими к сведению! Больше я тебе ничегосказать не могу! Ты меня на допрос не вызывал и протокол не вел. Давай,показывай своего кабанчика!

Они вошли во двор, и пока Морозов отпирал сарай, кабанчик внутри такзабеспокоился, что казалось, режут его там.

— Что это с ним? — встревожился Антон и отворил дверь. Черный, свпавшими боками, щетинистый кабан забился в угол и, глядя на вошедших полнымужаса и отчаяния человеческим взглядом, зашатался как пьяный. — Вот так номер,— растерялся Морозов, ласково подзывая животное к себе.

— Не пугай, — спокойным и на удивление чистым голосом попросил Никитичи осторожно подкрался к кабанчику.

Тот следил за Никитичем неотрывно полным ненависти взглядом. Старикпровел рукой перед самыми глазами животного, и Антону показалось, будто Никитичсказал что-то. Кабан пошатнулся, закрыл глаза и рухнул на солому.

— Он умер, что ли? — испуганно спросил Антон.

— Сдох, Морозов. Животные сдыхают. Но этот уснул. Да ты не тревожьсятак. Донесу я его. Он молодой еще. Худой, к тому же.

— А почему уснул?

— Ну, почем я знаю? От голода может.

— Ты ведь сказал что-то, я слышал... Давай вместе. Куда ты один? Он жетяжелый.

— Я справлюсь, Антон Валерьянович! Ты не переживай. Мне не привыкать. —Никитич накрыл животное стареньким, валявшимся здесь одеялом и, не дрогнув,поднял на руки. — Ты это — в медпункт ходил-то?

— Да некогда, Никитич! — ответил Морозов, открывая старику калитку. — Ачего это ты забеспокоился?

— Ты сходи! — сурово наказал тот. — Нечего затягивать.

— Ты ведь что-то сказал... — не стерпел и пробубнил себе под носМорозов, провожая старика взглядом. — Савелий... Ты что-то знаешь — ведьмак...

Когда Никитич занес кабанчика в хлев, Валентина уже разбинтовалаиспещрённые ранами от уколов худые ноги Звездочки. Радостно пыхтя и благодарнопомахивая хвостом, та с удовольствием доедала другое уже блюдо — хлеб спростоквашей, а Валентина протирала ее влажным теплым полотенцем.

— Принес? — женщина кинулась помогать мужу и откинула одеяло. — Тоженастрадался бедолага.

— Запах их от меня видать учуял... — прокомментировал старик странноеповедение кабанчика, — чуть не помер от страха. Пришлось усыпить его.

— Ничего... отойдет — займусь им.

— Это Морозов в отстойник, поди, попал. Через Генкин подвал тамнедалёко будет.

— Это где ненужных содержат? Так там много калеченых.

— Так может он много и нашел. Да только так просто от них никого неуведешь. Небось Тиберия уже по следу пустили.

— Типун тебе! Я его страсть как боюсь. Потом не помню ничего. Нечеловек, а дьявол. А Изидка-то тельная опять. — Валентина кивнула на пятнистыйбок коровы.

— Надеюсь в последний раз, — с сочувствием погладил Никитич маленькийшарик, выпирающий на впалом боку коровы. — Сколько она им монстиров рожала,бедная. Удивительно, что жива до сих пор.

— Может, наелась просто, — предположила Валентина. — Третью бадьюдоедает.

— Хоть бы... — Савелий встрепенулся. Глаза его заблестели. — А ведь ятебе говорил, что Морозов хитрый! Нашел подземелье-то наше!

— Да не надейся ты на него! Что он может? Лильки с Катькой уже и вживых-то, наверное, нет...

— Может и нет... А след он все же взял! Теперь не остановится. Попомнимое слово!

В семье Антона тоже теперь появилось прибавление. Своего родахозяйство. Пятнистый пес Веник и крольчиха Сонька с тремя крошечнымикрольчатами. Обезьян, наверное, отправили в Ростов вместе с остальными, так какМорозов их не обнаружил, а спрашивать Аркадия посчитал бесполезным. Но стоилоему лишь завести разговор с главным о сгинувших в неизвестном направленииспасенных, как он тут же получил строгий выговор и тему эту в дальнейшемподнимать не стал, в сказку о ростовской больнице, конечно же, не веря. А вотвопрос о реальности Энтони сводил его с ума.

В итоге, дело о пропавших женщинах не то, что не сдвинулось с мертвойточки, а повернуло в русло, которого на карте возможных событий нет вообще. И,несмотря на это, в голове у Морозова бесконтрольно складывались кубикипредположений. У него была способность видеть за происходящим то, чего никто незамечал. Логическое мышление работало прекрасно. Этот дар он унаследовал ототца. Тот обожал загадки и в свободное время создавал потрясающие головоломки иребусы.

Когда Антон притащил домой Веника и Соню, Вероника как раз забежала наобеденный перерыв. Воодушевленно кормя исхудавших, запуганных животных, она синтересом выслушала рассказ мужа о произошедшем в Типуновском подвале, сказавлишь, что все это из области фантастики, потому что тот ужас, что произошел сАнтоном, и события последних дней в один стишок никак не рифмуются.

— Но ты ведь уже давно все понял, не так ли? — настороженно спросилаона мужа.

— Да, — как-то отрешенно бросил он с полными глазами абсолютно детскойдоверчивости.

Вероника торжественно улыбнулась и взъерошила мужу каштановый,аккуратно зачесанный вправо чуб.

— Что же ты меня лохматишь? — рассмеялся Антон, непонимающе глядя насупругу.

— Так... Радуюсь... Что у меня такой гениальный муж!

— Гениальный муж отправляется разбирать гениально спутанные по разнымклубкам события!

Антон надел фуражку и вышел за дверь.

— Думаешь, они все из одного клубка? — с любопытством спросила Вероника.

— Несомненно!

— Я... хотела с тобой поговорить, — неожиданно заявила жена. — И этоочень важно.

Антон внимательно на нее посмотрел. Он не хотел верить в своиподозрения, он лишь однажды намекнул на них... И реакция Ники ему непонравилась. Но тогда он свернул разговор. Хотя понимал — это не выход. Егожелезная логика вела его прямо к ней. И вот теперь опять этот взгляд.

— Это... имеет отношение к делу? — осторожно спросил он.

— Полностью, — не задумываясь, ответила Ника и отвела взгляд.

— Давай вечером, после работы, — твердо предложил Морозов, стараясьбыть честным в своих чувствах. А чувства были превыше всего.

— Ты поел бы, Антоша! — оживилась Ника, сделав попытку улыбнуться.

— Вечером поем! — Антон задержался на мгновение и кротко посмотрел на жену.— Пирожочков хочется. Хрустящих, с пылу-с жару...

— Есть, товарищ начальник! — шутливо отдала честь Вероника и взглядомпроводила мужа до самой машины.

— Веселенький же сегодня денек! — думал Антон, торопясь к медпункту ивсячески отгоняя от себя мысли о последнем разговоре с женой. — Дело онизакрыли! Ну, уж нет, дорогие товарищи заговорщики, так не пойдет! Здесьсекретами глобальными попахивает и антикоммунизмом. Должности лишусь, но этотгнойный подземный нарыв я вскрою!

Глава 13. Морок начинается

Сначала Морозов думал, что супруга заинтересовалась темойжертвоприношений, случайно переставив сочинение Фрезера на другую полку. Новдвое сложенный листок бумаги меж пожелтевших страниц не давал ему покоя весьдень.

Вечером, только придя домой, он тут же направился в кабинет отца. Сновадостал с полки заветный серый том, снова обнаружил меж плотных, желтоватыхстраниц волнующий листок. Сложенный пополам, с надписью "для Эммы".

На разговор не решался долго, и лишь когда Ника уселась в кресло стомиком Гоголя, присел на диване напротив и рубанул с плеча:

— Я не кому не скажу! Никто не узнает правды…

Ника оторвалась от книги и напряглась. Антон опустился перед ней наколени и схватил за руку.

— О чем ты? — она с усилием высвободила руку из-под горячей его ладони.— Какой правды?

— Я не прав? — он смотрел на нее обеспокоенно и не уверенно. — Ну,тогда кто такая Эмма?

Глаза Ники вспыхнули как огниво, но взгляд тут же потух, сменившисьбезнадежной отрешенностью.

— Откуда узнал? — едва слышно спросила она.

Морозов достал из нагрудного кармана листок и положил перед ней. Всердце его шевельнулась такая мерзость, что стало очевидно — жену он теряет.Неужто он не ошибся? Неужто она шпионила за ним?

Ника развернула листок и сжала губы. Взгляд серых глаз медленно вернулсяк его лицу. Это было больше, чем слова.

— Не молчи! — скорбно приказал он.

Ника поднялась, молча подошла к холодильнику и взяла с негозачем-то расправленную фольгу отшоколадки. Подошла к розетке и тщательно облепила ее этой фольгой.

— Меня сюда направили. Давно... До знакомства.

Он встал и подошел к ней.

— Зачем?! — тяжело, но без злобы спросил он в самое ее лицо. — Ответь — зачем?!

— Антон, я не могу этого сказать... — губы ее задрожали, в глазахблеснули слезы. Она смотрела на него не как шпион, а как его Ника — любящая ипрежняя. Он немного успокоился и взял себя в руки.

— Это ты зачем сделала? — указал он на розетку.

— Это сеть, — тихо ответила она, — паутина... Через нее все держитсяпод контролем.

Антон смотрел на нее внимательно и испуганно.

— Откуда ты, Ника?

В ответ она отрицательно покачала головой.

— Я провалила операцию... Потому что я люблю тебя очень... И им ядавала ложную информацию.

— Ну вот, еще одно подтверждение того, что баб нельзя брать в разведку.

Он взглянул на нее кротко и слегка насмешливо. Ника вспыхнула.

— Не в этом дело! Ты не знаешь, на кого я работала! Ты даже непредставляешь!

— А я им зачем? Хотелось бы знать.

— Больше ты им не нужен. Я дала ложную информацию.

— Так значит, какие-то их подозрения обо мне подтвердились?

— Да! — тут же ответила Ника и, вытащив из Гоголя еще одну записку,ткнула в нее пальцем. — Видишь, что здесь написано!

— Передать материал Титу, — прочитал Антон и снова усмехнулся. —Почерк-то какой корявый. А кто такой Тит и что за материал?

— Все данные на тебя, с которыми я работала. Я биолог, Антон, и мнебыло необходимо тщательно тебя исследовать.

— Вот так раз! — Антон удивленно приподнял брови и сунул руки в карманыбрюк. — А вот это вот уже...

— Вероломно? — продолжила Ника его реплику. — Я знаю, прости... Но...если честно, мне и самой стало любопытно.

— Что любопытно, Ника? Что?

Антон выключил свет и подошел к окну. Не хотелось, чтобы кто-нибудьнаблюдал с улицы их эмоциональную беседу.

— Я не могу тебе сказать. Не могу! Но я надеюсь, что это временно.

— Ты подвергаешь себя риску... — после длительной паузы, необорачиваясь, произнес он.

Ника подошла к нему сзади и обняла.

— Я не могу отдать тебя им, Антон... Не получается...

Антон повернулся. Ее глаза блестели созвездиями отражающегося в них светас улицы. Он нежно притянул ее к себе и поцеловал в горячие, все время манящиегубы. Она прижалась к нему всем телом и провела по спине руками.

— И зачем же это я все-таки им понадобился? — мягко отстранившись отжены, снова поинтересовался Морозов. — Я же теперь не успокоюсь, пока не узнаю.— Он поправил ей выбившийся из прически вьющийся локон. — И почему я должентебе верить?

— Просто верь и все! — горячо прошептала она.

— Лампочку красную ты вкрутила?

— Я... — по инерции ответила Ника. — Это знак. Что операциязавершена....

— Для кого был знак? Для Тита? Кто это?

— Связной... — едва слышно бросила Ника.

— Ого! А почему Никитич тебя защищает?

Ей показалось, что больше никогда, ни один мускул на его лице недрогнет в ее присутствии. Ну и пусть...

— Он тоже на них работает, — ответила Ника и Антон спешно вышел изкомнаты. Дальше спрашивать стало страшно. Он думал, что Ника или нагло лжет,или сошла с ума.

Уснуть не мог долго — все размышлял. Поднялся, снова сходил в отцовскийкабинет, попытался правильно объяснить себе слова Ники, но сон его все жесморил. Антон вернулся в постель и с мыслями о личности Эммы незаметно уснул.

Следующий факт пробуждения, сопровождавшийся сильнейшей паникой,осознал ясно. Что такое страшное ему снилось и почему так неспокойно на душе —вспомнить не мог. Однако постепенно мысли пришли в стройный порядок и отрядпроблем выстроился перед ним во всей красе. В основном они касались работы.Чего же еще? Ну и подозрений относительно жены... Это высасывало из него всесоки, лишало привычного покоя. И надо бы было поговорить доверительно, безгнева, и теперь он просто обязан это сделать, но как? Антон поднялся и сел накровати. Из груди вниз скатился тяжелый, и как показалось, черный ком. Словноволна прошла от шеи до самого паха. Вслед за чем невероятная по силе больразлилась по нижней части тела, в области таза.

Антон схватился за живот и замер, уставившись на льющийся с улицы светот фонаря, мерцающий в перекрываемой его листве. Эти всполохи раздражали его.Антон закрыл глаза и прислушался к боли. "Что за черт?" — испуганновопрошал он здоровый свой организм, отродясь не жаловавшийся ни на какиенедуги. Но боль рассеялась так же неожиданно, как и настигла. Антон открылглаза и почему-то тут же вспомнил Ирину Петухову, у которой побывал недавно, икоторая так жарко и настоятельно пыталась ему понравиться. Воспоминания вызвалив нем другую тревожную волну — волну желания. Цунами просто... Желание такойсилы, что просто так лежать и думать о ней ему не хотелось. Хотелось впиться вее рот, в тяжелые груди, почувствовать жар крепких бедер и этот пьянящиймедовый аромат. Антон испуганно обернулся на жену. Она спала, повернувшись кнему лицом, и красивые ее черты мягко освещал все тот же свет с улицы.

"Нет!" — почувствовал Антон. – "Не то! Это не то! Какойдурак! Какой уникальный дурак! Пройти мимо такой женщины!"

Антон встряхнул головой и удивился своим мыслям. Ну не мерзавец ли?Никогда таким не был. Всегда с трепетом думал о жене. А тут такое... Ах, еслибы эта ведьма лежала сейчас рядом с ним! Ах, если бы...

"Ведьма! А ведь пирог был горьким... Неужели Антонина права?"Желание стало нестерпимым. Антон наклонился к жене и мягко поцеловал ее в губы.Но она спала. Он поцеловал ее более настойчиво. Вероника медленно открыла глазаи удивленно посмотрела на мужа.

— Что с тобой? — растерянно спросила она и тут же, вслед за желанием,мысли об Ирине вызвали в нем отвращение. Сильное, навязчивое, где-то в областисолнечного сплетения. От души словно птица черная отлетела и так легко стало, итак понятно все.

— Спи, — уже совершенно спокойно произнес он и поцеловал Веронику в макушку.

Вероника пробормотала что-то невнятное, но улыбнулась и повернулась надругой бок.

"Боже правый, — сам себя не понимая, вопрошал Антон, — не дайэтому вернуться. Я не нуждаюсь в этом. Не нуждаюсь".

Но нам ли нынешним решать, в каком пути мы нуждаемся? И следующим днем,после обеда, ведьма Ирина Петухова нагло явилась в отделение, разрушив всеближайшие планы секретарши Тони и ввергнув ее в длительный, тяжелый стресс. Онасловно бы знала о теперешнем душевномсостоянии Антона, надев облегающий бежевый костюм из твида с разрезанной, гденадо и покуда надо юбкой и по-осиному приталенным пиджачком. Волосы она красивопереплела длинной жемчужной нитью и, положив их на плечо, произвела настоящийфурор у всех встречных женщин. Жемчужные сережки, кремовые туфельки скоричневыми бантами и немного духов завершили ее неотразимый образ. Антонинавозненавидела себя, увидев Петухову на пороге отделения. Такой красавицей ей нестать никогда. Ни-ког-да! Хоть ты золотом покройся, хоть как Любовь Орловаоденься, хоть тыщу раз волосы перекрась.

— Здравствуй, Тоня! — вежливо нарисовалась Петухова и, манерно повесивмаленькую черную сумочку на руку, демонстративно провиляла стройными бедрами. —Мне к Морозову надо. Он у себя?

— Занят! — недовольно буркнула Антонина и, намеренно не глядя на Ирину,уткнулась в рабочий журнал.

— Доложи! — сердито распорядилась Петухова и аккуратно присела намягкий, цветастый стул.

— Я тебе не прислуга, чтобы докладывать! — сквозь зубы прошипела Тоня иснова погрузилась в бессмысленное чтение разлинованного таблицами журнала.

— Все Юрку мне простить не можешь? — с улыбкой победителя задала Иринакаверзный для Тоньки вопрос. — Смешно же, ей богу! Это когда было?

— Дался мне твой Юрка!

— А чего же злая на меня такая? Что еще плохого я тебе сделала? — Иринапальцами провела по волосам вдоль лица и привычным движением раскрыла вырезотвернутого воротничка еще больше — так, чтобы стало видно крупную родинку усамой кромки бюстгальтера. — Скажи участковому, что я пришла. У меня дело кнему. Что с тобой, Тоня?

— Антонина сердито поджала губы и направилась в кабинет Морозова,сыграв роль господа бога в теперешнем его настроении. Антон уже, наверное,полсотни раз гнал от себя прилипчивый образ гражданки Петуховой и готов ужебыло идти к ней домой, как гражданка вдруг пожаловала сама.

Морозов вспыхнул огнем от одного ее имени и когда Ирина, оживляющимлюбое мужское воображение безупречным вкусом, вплыла, как мираж, в его кабинет,он шумно и неуклюже выбрался из-за стола и протянул ей зачем-то руку.

— Ждал меня? — неожиданно изрекла посетительница, минуя процедуру приветствияи нежно вложив в его большую, протянутую ладонь свои маленькие холодные пальцы.

Антон надеялся, что все развеется рано или поздно, что это какое-тоосеннее обострение, неуместное наваждение и места в его жизни для него нет. Нопри виде ее пожирающего все его мужское нутро взгляда, вздернутой верхней губыи обещающей счастье округлой атласной груди, голову Морозова наполнил такойпьяный туман, что он просто соображать не мог, не то, что принимать решения. Ирассуждать теперь казалось настолько не актуально, что воля его ослабла.

Ирина приблизилась к Морозову медленно и удивительно близко. Он хотелуже предложить ей присесть, но неожиданно она кончиком языка коснулась егоплотно и сердито сжатых губ.

"Ах, Антон, Антон..." — услышал он в своей голове голос отца,который всегда произносил лишь эту, невероятно действенную, фразу, чтобы датьАнтону понять, что он не прав.

На мгновение туман рассеялся, и Морозов тут же отодвинулся от Ирины.

— Присаживайтесь, Ирина Аристарховна, — указал он на черный,лакированный стул, а сам разместился за своим аккуратно загруженным документамии рабочими записями столом. Здесь ему показалось безопасней и уверенней. Итуман действительно, не возвращался...

— Странный ты, Антон, — пьяняще улыбнулась Ирина, расстегивая пиджак. —Отчего не спросишь, зачем я это сделала? Отчего не оттолкнешь меня, невыгонишь?

— За что же? — смутился Антон, неотрывно наблюдая за расползающимся встороны воротником пиджака, постепенно открывающим белоснежный, с гипюромлифчик. — Вам жарко?

— Ну, если не за что, — продолжала Ирина, закончив с пиджаком и начаврасстегивать передние пуговки бюстгальтера, — тогда поддержи мою любовь ктебе...

— Любовь? — Антон нахмурился и отвел наконец-то взгляд от ееподавляющих волю движений. — Откуда же любовь?

Ирина замерла, расстегнув лишь одну крошечную пуговку.

— А как только увидела тебя под этим дождем, так и все — пропала я,Антон! Навсегда пропала! И нет мне жизни теперь без тебя!

— Мы на "ты" не переходили! — сурово заметил Антон, вызвав уИрины желание расстегнуть вторую пуговицу, что она и сделала.

— Водка есть?

— Водка? Вы хотите выпить?

— Ага, на брудершафт. Так это, кажется, называется? Ирина принялась запоследнюю — третью пуговичку и Антон вышел из-за стола.

— Грамм сто мне налей, прошу тебя, — продолжила Ирина и наглорассмеялась.

— Покиньте, пожалуйста, мой кабинет! — услышала она жесткий приказМорозова и медленно поднявшись, повернулась. Взору его предстало не толькопрекрасное ее лицо, но и полностью разоблаченная, тяжелая грудь.

— Не могу, — снова простонала Петухова и, подойдя ближе, взяла его рукуи прижала к одной из грудей. — Приходи ко мне, Морозов! От таких как ты и родпродлить не грех!

Странное дело... Как только он коснулся ее груди, все желание ивлечение к этой красавице улетучилось из него так, словно и не появлялосьникогда.

"Вот так раз" — с облегчением подумал он. – "Куда же вседелось-то? Фух, дурак я какой!"

Он с силой вытащил из ее пальцев руку и открыл перед ней дверь.

— Идите, Ирина! Нам с вами продлять нечего!

— Но ты же сам этого хочешь, Антон, — отвернувшись от распахнутойдвери, чуть не плача прошептала Ирина, спешно застегивая пуговки. — Зачемлишаешь себя счастья?

— Вы, Ирина Аристарховна, бесспорно красивая женщина и, пользуясь этим,всего лишь давите на мужские слабости.

— Слабости?! Да все вы кобели! И ты не лучше остальных!

— Все, пока молоды, подвластны природе своего тела и его неожиданнымпорывам. Но справляться с этим можно.

— Зачем? — Ирина умоляюще смотрела на Антона. Ему показалось, что ещемгновение, и она начнет покрывать его лицо поцелуями. — Я же ничего не прошу утебя. Только любви...

— Замуж вам надо, Ирина Аристарховна, чтобы одиночество с ума несводило. А то, что же так-то? Смешно же, ну честное слово. Не опускайтесьтак... Не унижайтесь.

— Да какое унижение, если все обоюдно?

— Нет, как видите. Не скрою, умеете вы привлечь и я не каменный, нопосмотрите сейчас в мои глаза — разве есть там хоть искра страсти?

— Ничего... — Ирина застегнула пиджак и, взяв со стула сумочку,трагично поправила волосы. — Прибежишь еще ко мне. В ноги ко мне упадешь, олюбви просить будешь. Не ты первый...

Она сердито хлопнула дверью, запечатлев свой уход в его торжествующем исвободном сознании удаляющимся стуком каблуков.

На столе сипло зазвонил старенький, черный телефон. Антон вздрогнул отнеожиданности и снял трубку.

— Алё! Лиховское отделение? — раздался в трубке бодрый женский голос.

— Да, Лиховское. Здравствуйте! — ответил Морозов.

— Здравствуйте. Мне нужен майор Морозов Антон Валерьянович.

— Я вас слушаю.

— Очень приятно! Мое имя Валентина Тимофеевна. И я из криминальногоанализа. Вы нам останки передавали вчера.

— Да-а-а, передавали. А что, уже готов результат?

— Готов. И ваш сотрудник должен за ним приехать. Но если вам срочно, тоя могу его и сейчас озвучить.

— Да, уж будьте так добры! Очень срочно.

— Так вот... Семнадцать-восемнадцать лет этой девушке, вчера еще жила. Носамое интересное в другом. Следы зубов на мягких тканях и кости, а также слюнапринадлежат человеку. — Кровь ударила Антону в голову. Или он ослышался? — Алё?Вы меня слушаете?

— Да, я вас внимательно слушаю. Предполагаете, что у нас завелсяканнибал?

— Вот именно. Потому я и звоню. Но мой вам совет — не поднимайте паникуи этот факт не оглашайте. Я вам как врач говорю. У меня большойпсихотерапевтический опыт. Не обозлите его. Он явно больной человек.

— Да, я благодарю вас за совет и за столь скорый результат.

— Не будь этот результат столь ужасным, я бы не позвонила. Когдаприбудет ваш сотрудник?

Антон машинально посмотрел на свои наручные часы.

— А, так вот сейчас и отправлю. К вечеру уже будет у вас. Часикам кпяти, я думаю. Пойдет?

— Да, конечно, — культурно и сдержанно ответила женщина, явнодовольная проделанной работой. — Мы досеми работаем. Всего доброго, Антон Валерьянович!

— Всего доброго, Валентина Тимофеевна!

Антон положил трубку и расстегнул воротничок гимнастерки. В вискахпульсировала кровь, стало душно и погано. Как же так? В мирное время? Это чтоже это такое творится? Кругом же хорошие, простые люди. Каннибализм... Голодныеони, что ли? Права видно говорит Валентина Тимофеевна — только больной человекможет додуматься до подобного. Здоровым кто его назовет?

"А девушка ведь по возрасту подходит" — подумал Антон ипоморщился так, словно съел лимон. – "Подходит... А я надеялся... И ведьвсе подозрения падают на Сашу. Что же я родителям его скажу? Они ведь и так награни".

Выходя из отделения и поймав на себе суровый взгляд Антонины, Иринанатужно улыбнулась и выдала неожиданное для той предложение:

— Приходи, погадаю!

В ответ Тоня сильно нахмурилась, пытаясь сообразить, к чему она этосказала.

— Не подруги вроде! — от всей души ляпнула она и как будто доставилаэтим самым неописуемое удовольствие самолюбию гражданки Петуховой, словнопородив в ней новую волну разлетающейся во все стороны энергии.

— Дурочка, Тонька! Приходи... Не пожалеешь... Все о тебе расскажу.

— О себе небось все знаешь? — с долей лукавства поинтересоваласьсекретарша, машинально подбив руками завитые, русые локоны, идеальным образомлежавшие на плечах.

— О себе не положено! — с сожалением воскликнула Ирина и направилась квыходу. — А у тебя жених под носом. Подмогнуть даже могу!

— Ишь ты... Как же это? Привораживать, что ли?

— Т-с-с! Ты что, Тоня? Неуместно здесь-то! Приходи ко мне. Сегодняпосле работы и забегай. Винца выпьем, нагадаемся вдоволь, я голубцы сварганю, уменя колбаса московская есть, за жизнь поговорим. Приходи, Тоня, не чурайся...

— Та я не чураюсь... — виновато пролепетала Антонина и задумчиво повелабровью. — Ну, хорошо, приду. У меня коробка конфет с ликером имеется.Посетитель принес. Уж уговорила! — И Тоня заливисто рассмеялась.

— Ну, смотри, буду ждать! Не обмани!

— После шести приду.

* * *

Когда Антонина пообещала Ирине прийти к ней вечером, она, по правдесказать, делать этого не собиралась. Но когда к концу рабочего дня мимо неенесколько раз прошел пахнущий совершенно неземным одеколоном Морозов, ейнестерпимо захотелось отведать Иркиных голубцов. И как только стрелка на часахостановилась на восемнадцати ноль-ноль, Антонина, не раздумывая больше нисекунды, достала из шкафа с папками коробку конфет, быстро провела по завитымволосам гребешком и, схватив сумочку, побежала-таки в гости.

До дома Ирины у нее еще имелось время на раздумье, на которое Антонина радостно уповала. Но намерения ее за все время пути так и не изменились. Предвкушение гордости от принятия достойного советской девушки решения сменилось радостным предчувствием направленного на нее с любовью Морозовского бирюзового взгляда.

Ах, как давно мечтала она о его внимании, его крепких руках, его голосеу себя дома. Она не просто грезила, как девчонка, красивым, достойным еесердца, избранником. Она крепко и тихо его любила.

Первое время Антонину долго не оставляла кокетливая легкомысленная влюбленность. Но дальше — больше. Лишь его образ давал ей ощущение счастья, предвкушение неосознанной, а оттого еще больше манящей, радости. Один только голос Морозова приводил ее в трепет. Эти его соболиные брови, широкие плечи, то, как безупречно шла ему форма. Никого она так не красила, как Морозова. Его шутливый взгляд и улыбка, его доброта к ней, запах чего-то домашнего, надежного, мужского. Он кружил ей голову бесконечно. И на работе, и дома Антонина пребывала в бескрайнем любовном умопомрачении.

Мать говорила, что дочери давно пора замуж, но вторую половинку еевидно забрала война. Татьяна Сергеевна знала о душевных страданиях Тонечки ивыбор ее не одобряла. Не потому, что Морозов был ей не мил. Нет, она считалаего чуть ли не идеалом мужчины, сравнивая с покойным своим мужем. Но Морозовбыл не свободен, и рушить семью в представлении умудренной жизненным опытомженщины, недостойно и подло.

— Неужели ты можешь допустить, чтобы из-за тебя страдала другаяженщина? Чтобы у нее по причине твоего легкомыслия болела душа?

— Но у меня она тоже болит, — пыталась добиться материнской поддержкиТоня.

— Это не правильно! Они оба выбрали друг друга. Услышь же меня! Тыстанешь причиной страданий другого человека!

— Но он нужен мне!

— В таком случае, ты просто не понимаешь, что такое страдания. И жизньбудет тебя учить снова и снова. Готовься к этим урокам!

Но лучший советчик — опыт. А когда его нет, руководствоваться опытомдругих людей совсем не актуально.

К тому же Антонина думала иначе. Она верила, что не будь Вероники,Антон давно попытался бы с ней сблизиться. И сумасшедшие гормоны продолжалирисовать перед ней такие картины, по сравнению с которыми разум уменьшился доназойливой мухи, мешающей наслаждаться их созерцанием.

И вот она — заветная калитка Петуховой. Сердце Тоньки не ёкнуло, оноёкануло так, что она вмиг почувствовала сзади дыхание Морозова и голова сноваупоительно закружилась. Она даже не заметила, что загадочно улыбаясь, Ирина ужевышла ей навстречу.

— Заходи, Тоня! Я давно тебя жду.

Тоня потянула калитку, шагнула во двор и жизнь ее понеслась в пропасть.

В доме Ирины пахло гулянкой. Чем-то жареным, немного спиртным, немногосигаретами и духами. Отчего настроение у Антонины сразу поднялось. Иринавстретила гостью в домашнем платье — нежно-синем, в яркий цветочек. Волосынепривычно подняла в высокую прическу, словно дама из восемнадцатого века. И ееэто очень красило.

Запах сигарет немного сбил Антонину с толку. Ирина курит? Или в доме мужчина? Но сомнения ее развеялись, как только она вошла в комнату. В первую, просторную, с рядами дорожек.

У окна стоял квадратный, уставленный тарелками, стол. Сбоку сиделаКсения. Курила и задумчиво смотрела в окно. И тут Тонька струхнула. Ирка — этоодно. Она молодая, веселая, да и понятная ей. А вот Ксению побаивались все иАнтонина не исключение. В сердце предательски кольнуло и с глаз словно пеленаупала. Она вдруг ясно пожалела о своем приходе.

Ксения повернулась, затушила сигарету в тарелке и улыбнулась. Взглядмаленьких и узких ее глаз радостным, однако, не казался.

— Ничего, что я с вами посижу? — доброжелательно и словно извиняясь,спросила кореянка, сверкнув рядом белоснежных ровных зубов.

— Еще же и лучше, да Тонь? — весело прощебетала Ирка, забрав у Антонинысумочку и конфеты. — Проходи за стол. Будем ужинать.

— У вас прям праздник! — Антонина с интересом оглядела стол ипочувствовала, что очень проголодалась. — И запахи какие! А говорила только проголубцы.

— А мы вот решили устроить девичник! Я и Ксению потому домой неотпустила. Она нам погадать обещала. Она лучше гадает, чем я. Всю правдурасскажет!

Антонина несмело присела за стол, и Ирина сразу положила ей один большой голубец, две, посыпанные укропом и чесноком, картофелины и ложку винегрета.

— Выпьем за встречу! — с ходу предложила Ксения, взяв из центра столаграфин с темно-вишневой жидкостью. — Клюква! Не против?

Антонина охотно кивнула и улыбнулась. Ксения всем налила полные стопкиклюквенной наливки. Ирина торжественно подняла рюмку.

— Ну, за встречу!

Она опрокинула ее залпом и потянулась за хлебом. Мимо Тониного носапронесся аромат «Красной Москвы». Она задумалась на несколько секунд, словно нерешаясь, и отпила треть рюмки.

— И все? — рассмеялась Ксения, но заставлять допивать не стала. — Ну,тогда закусывай! Винегрет я лично готовила. Добавила в него горошек. Попробуй,скажешь, как тебе.

В груди и в животе у Антонины от наливки приятно запекло, появившеесяиз этого тепла настроение ловко сгладило все углы разросшихся сомнений. Адружелюбный тон и взгляд черных Ксениных глаз добавил ей уверенности.

— Ксения, ты мне первой погадать должна! — радостно воскликнула Иринаиз другой комнаты, что-то там отодвинув и чем-то загромыхав.

Где-то через минуту она вернулась с охапкой оплавленных и новых свечейразного цвета. Таких Антонина не видела никогда. А потому слухи об Иркиномведьмовстве теперь не казались ей сказочными. Больше всего свечей оказалосьчерных, две ярко-красные, одна оранжевая, три фиолетовых. Ирина быстрорасставила их по комнате, самую большую, черную, водрузив в залитыйразноцветным воском подсвечник в центре стола.

Из другого угла комнаты Ксения принесла лаковый столик на однойтолстой, с завитушками, ноге. Ирина подожгла в трех серебряных блюдцах кучкитрав, на которые капнула тягучую янтарную жидкость из черного пузырька. Запахлопряно, сладко, незнакомо. И в тоже время Тоня тут же вспомнила что-то издетства.

Пока Ксения тасовала карты, Ирина налила всем еще наливки, хотя Антонинаи так чувствовала себя сильно пьяной, а аромат трав переполнял ее грудьнеизъяснимой радостью.

— Что же это так пахнет? — спросила она, тут же почувствовав, что языкстал ватным, а комната моментально заполнилась нежными золотистыми бликами.Тоня рассмеялась и прикрыла рот рукой. — У меня язык во рту не помещается! Вотэто я пьяная.

— Это все моя наливочка! — гордо заявила Ирина, машинально расправивзакрутившуюся в колечко прядь у виска. И только теперь Тоня заметила, какие унее в ушах потрясающе красивые серьги. При каждом движении они вспыхивалилиловыми и белыми звездами. Однако форму их Антонина, как ни старалась,рассмотреть не смогла.

Тем временем, Ксения начала свой пророческий расклад. И карты у нее вруках мелькали очень странные. Черные с обратной стороны, заполненные белымичудными знаками. Сами же картинки яркие, красочные, словно живые. Антонинененароком почудилось, что они шевелятся, поворачиваются, поднимаются,подмигивают и смеются. Может оттого, что она видела их смутно в свете свечей, но,побуждаемая тихой непонятной радостью, тщетно старалась всмотреться.

В комнате давно уже царил вечерний полумрак, карты ковром устилаличерный стол, аромат уносил в неизвестность, а в голове у Антонины что-тонепрерывно шумело и фоном переговаривались голоса. Они тараторили уже несколькоминут. И вдруг, в одно мгновение, их словно выключили, наполнив мир абсолютночистой тишиной. И даже голос Ксении не нарушал ее, а был ее идеальнойнеотъемлемой частью.

— Интри открыто, — произнесла тишина. — Вот он, смотри! — Ксениясмуглым коротким пальцем ткнула в самый глаз изображенного на картепотустороннего существа. Ирина склонилась над столом, всмотрелась, повернуласьк Антонине и злобно, неестественно улыбнулась. — Чаур би восемь шесть восемь,входи!

Затем она медленно достала из огромной, как показалось Тоне, колоды,другую карту, положила поверх первой и Антонина услышала, как в соседнейкомнате тут же покатился большой, металлический, наверное, шар. А потом он упали снова покатился.

Она попыталась обернуться, но тело не слушалось. Ирина протянула ейрюмку и рассмеялась.

— Пей, Тонька! За него! — Тоня растерянно протянула руку к рюмке, новзять ее не смогла. Пальцы не слушались. Ирина снова рассмеялась. Стервозно,словно лезла своим смехом ей за пазуху, под юбку, щекотала и насмехалась. —Закуси голубцами! — Ирина захохотала так, словно ничего смешнее в жизни невидела. — А то совсем опьянеешь! Мать тебя домой не пустит!

— Она ее и так не пустит! — сурово добавила Ксения и тут Антонину резкоотпустило. Словно все это время кто-то крепко держал ее в тисках и теперьразжал их. Реальность опять стала привычной и понятной.

Ксения сидела за уставленным едой столом, курила и тяжело поглядывалана гостью. Что же за взгляд у нее такой? Другой взгляд: давящий, ненавистный.Свечи погасли, а в комнате горел свет, за окном совсем стемнело. Иринапотягивала из рюмки наливку, закинув ногу на ногу, подло оголив загорелуюатласную коленку, и смотрела мимо Тоньки так, словно рядом с ней сидел кто-тоеще.

Тоня невольно обернулась в направлении ее взгляда и тут же вскочила состула. Рядом с ней сидел Морозов.

— Антон Валерьянович! Вы что здесь делаете?!

Антон поднял на нее спокойный, полный сочувствия и чего-то еще, взгляд.

— Ирина пригласила, — тихо ответил он. — Да ты присядь. Отведайголубцов. Ты их так и не попробовала. Домой вместе пойдем. Я тебя провожу.

— Проводите?

Антонина не верила своим ушам. И вообще, Морозов казался ей оченьстранным. Заторможенным, неестественным.

— Поздно ведь. Полночь.

— Как полночь?! — Тоня схватила сумочку, сунула ноги в стоявшие у дверитуфли и толкнула дверь. — Мне домой пора! Откройте! Ирина, почему заперто?! —Но больше понять она ничего не успела, так как в то же мгновение сильнаягорячая рука обхватила ее за талию и прижала к себе. Тонька обернулась. — АнтонВалерьянович, вы что делаете?!

— А разве ты не этого хотела?

Он резко ее повернул и крепко поцеловал. Но ни блаженства, ни любвиТоня не ощутила. Ей захотелось сбежать из этого ведьминого вертепа. Она виделакраем глаза, что Ирина и Ксения хмуро наблюдают за происходящим и ей стало такпротивно и горько, что прежняя — веселая и беззаботная Тонька — умерла в ту жесекунду. Она из последних сил попыталась вырваться из крепких и цепких пальцевМорозова, не понимая, как он может так себя вести! Слезы брызнули из ее глаз неот страха и отчаянья, а от разочарования. Не таким она его знала, не такоголюбила.

Сзади к Морозову подошла Ирина и, протянув руки к Тоне, схватила ее зазапястья. Язык Морозова наконец-то проник между плотно сжатыми ее губами иАнтонина ужаснулась. Он был острым и раздвоенным. Замысел этого вечера именнотеперь стал ей более-менее понятен. И тогда она сделала то, что первое пришлона ум. Отче наш. Она читала его про себя, вспоминая на ходу. Та самая молитва,которую когда-то перед сном всегда твердила ее бабушка. А когда Тоня болела, тоукрадкой от матери, нашептывала его тайно. Тоня же делала вид, что ничего неслышит. Так, постепенно, запомнила молитву наизусть.

Сейчас же, в этом страшном петуховском доме ужас охватил Тоню неимоверный.Потому что поняла она, что перед ней обыкновенная нечисть. Она не знала никакихбогов, а потому все, что могла сейчас представить, это образ своей светлойзаботливой бабушки.

И тут же, как во сне, она услышала где-то справа, в стороне, ее голос.

— Тоня, посмотри на меня. Повернись, — донеслось до ее слуха и,превозмогая страх и слабость, она скосила взгляд вправо. — Видишь? Тоня, что тывидишь? — тихо прошелестел бабушкин голос, и она ясно увидела у стены бабочку.Обычного, серого, ночного мотылька. — Я не вижу. Это видишь только ты. Проси! —Тоня не поняла. — Кого видишь, у того и проси.

Не имея ни выбора, ни времени, ни сил, Тоня попросила мотылька избавитьее от всего, что сейчас происходит.

И в ту же секунду Морозова отбросило от нее к столу, Ирка завизжала,упала, поднялась, и лицо ее показалось Антонине старым и некрасивым. У Ксениииз глаз потекла кровь. А комната вмиг изменила свой вид, оказавшись пустой игрязной, заваленной хламом и заросшей паутиной. На столе разбросаны черныеостатки чьей-то давней, уже высохшей и сгнившей трапезы, а сам дом давным-давнозаброшен.

Она вытерла губы, брезгливо сплюнула на пол и тут почувствовала, какчьи-то, невидимые теперь руки, опять пытаются ее схватить. Тоня перекрестилась,посмотрела на мотылька, и дверь тут же распахнулась настежь. Слабо веря в своеспасение, она выбежала на улицу. Моросил дождик. Господи, как же хорошо! Милый,хороший, нормальный человеческий дождик! Тоня в страхе обернулась на черныеокна брошенного, покосившегося дома и побежала так быстро, что оказалась усвоего двора в считанные минуты.

Мать встретила ее в слезах, тревоге и гневе. А Тонька взяла и все ейрассказала. Татьяна Сергеевна не знала, что и думать после таких откровений, апотому просто сделала ей чай с пустырником и Антонина уснула крепко ибеззаботно, как в детстве. Всю ночь ей снилась бабушка, сад, стол в саду, закоторым они лепят пирожки с вишней. А над столом все вьется и вьется тот самыймотылек. Тоня пытается его поймать, а он ускользает и снова возвращается.

— Это твоя сила, — с улыбкой поясняет бабушка. — Змеи открыли двери вад, его сквозняком и принесло. Видишь, как бывает. Теперь ты сама сильная,Тонечка.

— А ты?

— А мне некогда. У меня своя дорога.

Наутро Антонина Белгородцева проснулась совершенно другим человеком.

Глава 14. Лагуна

Субботний день тоже выдался на редкость теплый, манящий провестивыходной на свежем воздухе, а еще лучше культурно. И часов с девяти утранарядная палитра населения задвигалась по главной улице Лихой к парку,кинотеатру, дворцу культуры, фонтанам и всевозможным точкам питания.

Судя по множеству осенних цветов в руках гуляющих, у большинства из нихбыли свидания.

Солнце поднималось быстро, жадно уничтожая нежную прелесть утра, словноспеша куда-то, наполняя улицы вымытым светом, кружащей уже осенней листвой исогретым яблочным духом.

Семья Морозовых выкроила наконец-то время для такого хорошего дня.Говорить с Никой о своих подозрениях накануне Антон больше не стал. Послефантастических откровений супруги это было болезненно.

По случаю выхода в свет Ника надела платье, которое две недели назад ейсшили в местном ателье, и вот теперь его можно было представить публике во всейкрасе. Благо день сегодня теплый и светлый. Платье тоже вышло светлым, сзелено-голубыми полосками и плетущейся, живописно разбросанной травкой. Пышнаяюбка, рукав в три четверти, браслет с крупной бирюзой и туфли на каблуке подцвет осенней листвы. Совсем не хотелось Морозову портить супруге выходной ирадужное настроение. При виде Ники любовь заполняла до краев его подрезаннуюслужбой душу. И чтобы соответствовать ей, он не стал надевать форму, а обошелсякупленной в Ростовском универмаге песочной клетчатой рубашкой, отутюженнымисобственноручно брюками и натертыми до блеска туфлями.

— Ну, прям хоть снова в загс! — пошутил Антон, оценив их лубочноевыходное отражение.

— Давно никуда не ходили, Антон! — попыталась оправдаться Ника, слегкатронув шею пальцами с капелькой «Пиковой дамы», которую он подарил ей в честьвосьмого марта.

— Так я ж не против! — Он сурово поправил ремень и прижал жену к себе.Но наткнувшись на ярко-вишневые губы, сдержанно улыбнулся и нежно коснулсягубами ее уха. — К тому же тебе все к лицу.

— Не выдумывай! — она нахмурилась и отстранилась, почувствовав корыстьв словах мужа. Он просто так комплиментами не разбрасывался. — Идем уже, что-тоочень душно!

— А какая у нас программа?

— Парк, кафе, Реберы, кино.

— Слушай, к Реберам наверное никак сегодня…

— А что так? — Ника обернулась: ее серо—голубые глаза были виноватораспахнуты.

— Не до этого им сейчас.

— Ты же говорил, что Саша пришел в себя.

— Ника, вот даже простой визит при таком параде будет неуместен.

По лицу супруги промелькнула явная тень паники. Ноэто точно не то, что он ожидал. Не беспокойство за друзей. Это нечто другое. Иснова подозрение больно кольнуло его в сердце.

— Ну, значит, вернемся раньше.

И это все, что она может сказать о той ситуации, в которую попали ихлучшие друзья?

— А какой там фильм сегодня? — сжав зубы, спросил Антон. — Ах, да!Каждый день мимо хожу. Иван Бровкин же!

До автобусной остановки Морозовы не дошли. Семья Мельниковых,проживавших наискосок, тоже засобиралась в центр на своей новенькой бежевойПобеде.

— Соседи, поехали с нами! — радостно предложила Лика, и Морозовы охотносогласились.

— И вы в кино? — поинтересовался Антон, с нескрываемым любопытством рассматриваясветлый и сияющий салон автомобиля.

— Да мы только ботинки Влада из починки заберем и в Каменск, —прощебетала Лика, поправляя свою новую, красиво уложенную прическу. — А давайтес нами!

Ника вопросительно посмотрела на Антона. Судьба уводила его от Реберови от очередного разговора с женой.

— Спасибо за приглашение, но мы еще в гости собирались, — ответилАнтон, и Ника ободряюще сжала его ладонь.

— Очень хочется увидеть друзей, которым сейчас непросто, — охотноподдержала она мужа, и он оценил это сразу. Значит, все же, не безразличны ейРеберы и может статься, напрасны его сомнения.

— Ну, жаль, — расстроеннопротянул Сергей, — в Каменске поинтересней будет.

— А мы в следующий раз, — пообещала Ника.

— И еще кого-нибудь прихватим! — согласилась Лика.

На том и разошлись. Мельниковы поехали в обувную мастерскую, аМорозовых высадили у парка, до отказа наполненного гуляющими. Словно сегодня необычный выходной, а большой советский праздник. Отовсюду неслась музыка, пахлопирожками, «Шипром», арбузами, простымчеловеческим счастьем.

Они направились туда, где играл оркестр. Мужчина пел с эстрады песню«Сероглазая».

— Слышишь, про тебя поет! — пошутил Антон. — Да тут никак конкурс.

— Хочешь поучаствовать? — подмигнула ему Ника.

— Да я не голосистый, ты же знаешь. А то бы спел!

Антон произнес эту фразу как раз, когда стихла музыка, а потому ведущиеуслышали его горячее желание и сразу отреагировали приглашением на сцену.

— Ну что вы! Я не певец! — рассмеялся Антон, но с рядов уже понеслисьаплодисменты. Его узнали и с нетерпением желали, чтобы товарищ милиционернепременно спел.

— Здесь нет певцов, дорогой товарищ! — подбежал к нему курчавыйведущий, и цепко подхватив под руку, буквально потащил на эстраду.

— Ну ладно, уговорили! — Антонпотер руки и смущенно улыбнулся. — Крутится у меня в голове тут одна песенка. Ей, пожалуй, и обойдусь. — Онотошел к небольшому, расположившемуся в сторонке, оркестру и что-то шепнулдирижеру.

Заиграла нежная, знакомая музыка. Антон прислушался к первым аккордам,как профессиональный певец и низко бархатно запел.

— До встречи с тобою в час тихий заката

Был парень я — просто огонь.

Ты только одна, ты одна виновата,

Что вдруг загрустила гармонь.

Было что-то завораживающее в его тихом, мягком баритоне, а еще товарищмилиционер оказался весьма артистичной личностью. Он так обаятельно улыбался ижестикулировал, что зрители не сводили с него глаз, внимая каждому слову.

Ника же готова была провалиться сквозь землю. Потому что во времяисполнения он весьма красноречиво на нее посматривал, вводя публику взаблуждение.

Что он такое придумал? Зачем так откровенно?

Ника даже не догадывалась о певческом таланте своего супруга. Он иногданапевал что-то себе под нос, но так — мурлыканья…

Товарищ Морозов так увлекся исполнением, что совершенно случайнопотерял жену из виду. Вот только что она сидела подле дамы с веером и, вследующее мгновение ее нет. Хотя, какое там мгновение! Он, конечно, отвлекся.Антон растерянно пробежал глазами по видимому парковому пейзажу, но знакомыйобраз не обнаружил. Музыка плавно сошла на нет, Морозову очень бурнозааплодировали, но он этого уже не слышал, так как происходящее пугало.

Однако паника тоже ни к чему. Надо голову оставить ясной. Ника можетсейчас вернуться. Будет большой глупостью носиться по парку в поисках отошедшейна минутку жены. Может ей в уборную надо.

Антон приметил витую старую скамью подле белоснежной скульптуры Ленина,где весело и дружно поднимались молодые саженцы. Парк расширялся, и выгляделоэто как на картинке в журнале.

По прошествии нескольких минут паника охватила его с новой силой. Онуже собирался отправиться на поиски супруги, но тут к нему подсел оченьвысокий, бритый наголо, широкоплечий гражданин. Антон сразу заметил в его рукеблестящий металлический шарик, который тот ловко перекатывал между длиннымитонкими пальцами.

— Ваше пение звучало эксклюзивно, — начал гражданин, не представившись,— поверьте мне, как опытному ценителю музыки. — Вы далековато отошли от сцены.Не услышите имени победителя.

— Вы меня извините, — смотря куда-то мимо бритоголового, терпеливоответил Морозов, — но мне сейчас не до конкурса.

— Она подойдет… попозже.

Теперь Антон посмотрел на незнакомца повнимательней. Красивый, выглядитблагородно, но с лукавинкой. А этот шарик в его руке все время отвлекает.

— Вы о ком?

— О вашей жене.

— А вы знакомы с моей женой?

— Ну а какая разница? Я хочу вас предупредить, Антон. Будьте с нейначеку.

— Начеку? Вот те раз. Если все так, как вы намекаете, то лучшеразвестись, чем постоянно начеку. А вы кто такой?

— Я ее коллега. — Красавец поднялся и сурово огляделся. — Она не та, закого себя выдает. Подозрения ваши не беспочвенны.

— Я должен вам верить? Имя свое хотя бы назовите.

— Всего доброго, — вежливо попрощался мужчина и исчез меж кустовжимолости.

Антон схватился за голову.

— Что-то ты, Морозов, распелся! — отругал он себя и поспешил обратно кэстраде. Быть может Вероника уже там. Он должен с ней поговорить. Дальшеизбегать разговора бессмысленно. И чтоэто за тип? Откуда он ее знает? Что это за намеки?!

Но надежды его оказались напрасны. Подле эстрады ее не было. Конкурспродолжался, музыка громко и мелодично парила над парком, уходя дальше — вцентр, к домам, чтобы слышали все, кто остался сегодня дома. Чтобы тоже оценилиэту песнь человеческого общества — такого пустого, бессмысленного, похожего наслово «счастье», мира. Чтобы непременно пожалели о своей лени и горячо пожелалитоже приобщиться к этому счастью.

— Где же ты, Ника? — пробормотал Антон, в десятый, наверное, разобшарив глазами парк и вдруг зацепившись взглядом за что-то странное. Совсемрядом с той скамьей, которую он только что оставил, опершись локтем о парапетскульптуры, стоял бородатый седеющий мужчина в белой спортивной футболке истранного цвета узких брюках. Он смотрел на Антона неотрывно. Конечно, могузнать местного милиционера. Вполне возможно, ему пришлось по душе выступлениеМорозова. Мало ли кто бросал в его сторону взгляды. Но этот не только смотрел.Он пару раз поманил Антона пальцем.

Морозов внимательно огляделся в надежде, что жест этот предназначенкому-то другому, но нет — бородатый смотрел именно на него. Странно, почему быему самому не подойти? Но тут, вопреки здравому смыслу, мужчина стал пятитьсяназад, в кусты жимолости.

Что-то ненормальное почудилось Антону в этом субъекте, в его длинной,наполовину седой бороде, нездешней одежде, нечеловеческом взгляде. Он уженасмотрелся на всякие фокусы несколько дней назад. Больше не желал. А потомусердито скрестил руки на груди и перевел внимание на сцену, где жизнерадостный,упитанный мужчина в широченных светлых брюках высоко и чисто выводил:

— Огонек,огонек,

Тысвети, ты свети

Мне впути!

Огонек,огонек,

Счастьемне помог

Тынайти!

Вот он — победитель! Как задорно и воодушевленно он поет! После такихслов хочется видеть тот самый огонек в любимых глазах. А где они — глаза эти?Антон поднялся и пошел по парку. Это уже подозрительно.

— Вероника, милая, дорогая, где ты? Ну что за шутки? Да будь ты кемугодно, только не пропадай, пожалуйста!

— Я покажу! — раздалось почти за спиной, и Морозов испуганно обернулся.

— Да что вы, в самом деле?! Вы кто такой?

Это снова был он — странно одетый бородач с нездешним, пугающимвзглядом. Казалось, этими глазами он ежедневно наблюдает нечто иное, нечтотакое, что ни Антон, ни остальные люди-граждане даже вообразить не способны. Ис этим лешим Антон должен куда-то идти?

— Не бойтесь. Мне Вадим разрешил.

— Какой такой Вадим? Разрешил что?

— Глаза тебе малость раскрыть. Идемте, Антон Валерьянович. Другоготакого случая не будет.

И бородатый добродушно рассмеялся в усы. При этом взгляд еговодянисто-голубых глаз продолжал оставаться нездешним.

— Вадима я никакого не знаю, а вам, товарищ, посоветовал бы одетьсяпоскромнее. Очень уж вы на иностранца смахиваете.

— Кое-что понятно станет, Антон Валерьянович! Глядишь, и женуподозревать перестанете.

— Может, вы знаете, где моя жена? — усмехнулся Антон и посмотрел насвои массивные часы. — А то мы так в кино опоздаем.

— Руку! — почти скомандовал бородатый звонко и моложаво. — ИначеВеронику больше не увидите!

Антон словно окаменел в замешательстве. Вот так поворот! И за что емуэти наваждения? Может к психиатру обратиться? Во взгляде незнакомца вспыхнулане то угроза, не то страх. Кто его поймет, если он чужак. Да и человек ли он?

Морозов решился и протянул руку. В конце концов, это даже смешно.Детский сад какой-то!

Он только почувствовал, что рука бородача ледяная и в следующую секундуего выбросило в огромный аквариум. Первая здравая мысль Морозова была о сне. Онподумал, что просто спит. Лишь во сне случаются подобные кульбиты.

Ну как по-другому назвать то, что с ним произошло? Был в Лиховскомпарке, а оказался в огромном стеклянном помещении, до потолка наполненном…

— Что за черт? — едва шевеля губами, скорее подумал вслух, нежелипроизнес Морозов, и перед ним тут же возникла уже знакомая бородатаяфизиономия.

— Чертыхаться не советую.

Мужчина забавно сморщил нос и тут только Антон обратил внимание на егокожу. То, что поначалу казалось загаром, на самом деле оказалось сероватымичешуйками, покрывающими все его тело. Но очень мелкими. Как пшено.

— Это же сон?

— А почему ты сомневаешься?

— Слишком все реально. Так все же сон?

— К сожалению, нет. Это реальность. Моя реальность. И теперь ты мойгость.

— Реальность?! А это что такое?!

Антон указал рукой в направлении плавающих за стеклом в большомколичестве удивительных и в тоже время пугающих существ.

— А что приходит тебе на ум?

— Только то, что если это не сон, то, возможно, маскарад.

— Тогда идем дальше.

— Допустим. Но мне к вам как обращаться? Может, представитесь?

— Боюсь, мое имя покажется вам иностранным, — с насмешкой ответилмужчина и Антон почувствовал себя неловко. Глупо себя почувствовал. Какузколобый, узко мыслящий мент.

— Не покажется. Хотя… мне все равно. Ведите, куда обещали.

— Нам необходимо спуститься.

Напоследок Антон еще раз внимательно всмотрелся в плавающих повсюдусуществ. Нет, не кажется. Они самые. Может здесь новый вид подводной разведкиразрабатывают? А он тогда при чем? А Вероника? Неужто она шпионит?

Они спустились по мраморным ступеням метров на десять и очутились… наулице.

Морозов огляделся по сторонам. Боже правый! Они были в центре Лихой.

— Я не понял! — он схватил идущего впереди бородача за руку. — Что всеже происходит?

— Пришли уже! — почему-то по-лакейски ответил тот, доведя Антона досинего деревянного забора подле кинотеатра. Сплошной такой заборчик, высокий. —Проходим, уважаемый!

Они вошли во двор весьма просторный. Большой дом с крыльцом и верандойстоял в глубине двора. В начале усадьбы раскинулся сад. Женщина с черной поколени косой собирала бело-желтые крупные яблоки.

— Елена Николаевна, утро доброе!

— Здравствуй, Аксюша! Привел-таки?

Елена Николаевна разогнула спину и стрельнула на Антона крупными, чутьна выкате, шоколадными глазами. Потрясающая внешность. Чистой воды еврейка.Красивая, с пухлыми губами и оливковой кожей.

— Кто, если не мы? Белого налива насыпало в этом году. Приду зимой наваренье!

— Да вы не бойтесь, Антон Валерьянович! — обратилась Елена Николаевна кМорозову. — Аксюше можно верить, как самому себе. Если он рядом — никто вас необидит.

— А разве мы знакомы? — совершенно растерянно вместо приветствияпоинтересовался Антон.

— Тетёха! — женщина рассмеялась и энергично махнула рукой. — Япостоянно времена путаю. Считайте, что теперь знакомы.

— А, вон оно что… — ничего не понял Морозов. Особенно его смутила фразапро времена. Времена года, что ли путает?

В глубине сада раздался смех —не то женский, не то подростка. Было сложно понять, и Антон всмотрелся. Человектоже смотрел на него. Очень красивый. Фигура и одежда мужские. Лицо моложавое,волосы длинные, схвачены в хвостик по-испански. Что-то знакомое показалосьМорозову во всем его образе. А он смотрел, смотрел неотрывно, пока Антон ибородач не вошли в дом. Там, в саду, подле него кто-то стоял. Женщину он точноувидел. Мелькнули каштановые волосы по плечи и красное платье. Однако был ещекто-то. Он не успел разглядеть. И вот именно после того, как Антон увидел этогокрасивого, совершенно не советского человека, ему стало спокойней на душе, истрах ушел, и тревога за Нику тоже исчезла. Словно ее и не было.

Но чудеса на этом не закончились. Дом внутри оказался раз в десятьбольше, чем снаружи. Антон ожидал увидеть старинную мебель, картины, тяжелыешторы, но ошибся. Светлые комнаты с огромными окнами, никаких тебе штор, картини всякой мещанской ерунды, которую они с Никой не особо почитали. Ника нелюбила пыль и захламление, Антон не хотел служить вещам. Именно так он себячувствовал, когда в доме появлялось что-то совершенно не функциональное.

Вот здесь этого не было. Никакого тебе Никитича с его пирогами, даскатерками. Только свет, сдержанная мебель, коей оказалось немного.

К ним навстречу сразу вышел мужчина такой же, как и Елена Николаевна,еврейской наружности. Интересное лицо, крупные темные глаза, нос с горбинкой,хитроватая улыбка, примерно одного возраста с Антоном

— Ну, вот же! Акусон привел Антона! Ведь привел-таки! Как и обещал.

— Добрый день! — совершенно ватным языком промямлил Морозов. — Вернее,утро...

— Добрый! — радостно согласился хозяин и протянул ему руку. —Константин! Не узнаете, Антон Валерьянович?

Морозов долго и внимательно вглядывался в броские, ни о чем неговорящие ему, черты Константина.

— Простите, что-то не припомню.

— А вы меня в шахту на работу чуть не определили. Я в медпункт все засправками бегал. Помните? Костик же. Петровский.

— Костик? — глаза Морозова приняли доселе неведомое им выражение. — Какже это? Ты ведь мал еще.

— Так это когда было. А, так вы еще не в курсе? И Вадика еще не знаете?Ну все, я понял. Поспешил! Акусон, ты куда занырнул?

— Ничего страшного! — снова послышался тот самый мелодичный голос, и кбеседующим подошел мужчина из сада с длинными волосами. Все же мужчина. — Онникому не расскажет, а активизировать его давно пора. Чего тянуть? Тем болеечто скоро с ним такое вытворять начнут! — Длинноволосый протянул Антонубольшую, угловатую ладонь. — Мэо! Рад знакомству.

— Морозов Антон! — ответил в свою очередь Морозов. — Что за имя такое,Мэо? Как из сказки.

— Так мы давно в сказке, уважаемый Антон! Позвольте проводить вас вапартаменты, где наш непревзойденный Константин немного экспериментирует. — Ион указал на дверь из толстого стекла, за которой горел свет.

Антон неуверенно прошел к двери, Акусон распахнул ее, и вся компаниявошла внутрь. В такой операционной Морозов оказался впервые. И дело не вобстановке или технологичности. Все это рассмотреть он не успел, так как внимание его сразу обратило на себя тосущество, что лежало на операционном столе. К слову сказать, это было то же самоесущество, которое несколько минут назад Морозов лицезрел в аквариуме. Толькотам они плавали живые и в количестве около двух десятков, а эта выгляделамертвой.

— Это какой-то секретный вид? — растерянно предположил Антон, смелоподойдя к существу.

— Ну, вообще да — вид достаточно секретный, — почему-то рассмеялсяКонстантин. — И нами бережно опекаемый.

— Вы же ее всю изрезали — вдоль и поперек. Какая же тут опека?

— Ну, вам ли, Антон Валерьянович, не знать, что такое вскрытие! —Константин снова улыбнулся.

Вошла Елена Николаевна. В белом халате и прозрачной маске.

— Антон, — тихо вмешался в беседу Мэо, обратившись к Морозову на «ты»,что немного сняло напряжение, — они стали пропадать. Мы недосчитываемся уженескольких особей. А это ведь не зверушки какие-то. Это человеческий подвид. Иразум, и душа у них подобны нашим.

— А при чем же здесь я? Я просто искал свою жену. И мне, кстати,пообещали ее найти. А вот это все, — он кивнул на мертвую девушку с сильновыступающими вперед губами и рыбьим хвостом, — мне не интересно.

— Скажи еще, что ты не удивлен! — недовольно, уже без улыбки, буркнулКонстантин.

— Ну почему же? Удивлен. Я много чего удивительного увидел и услышал запоследние несколько дней. За всю жизнь такого не видел.

— В детстве ты видел гораздо больше, — заметил Мэо, — и звали тебяиначе.

— Ну, вот только обманом меня в это не втягивайте.

— Отчего же обманом? И никуда мы тебя не втягиваем. Будь готов кбольшим переменам. А русалок наших если найдешь, то сообщи уж нам как-нибудь.

— Я в парке часто бываю, — добродушно, заглядывая Антону в глаза,предложил свою помощь Акусон. — Можночерез меня.

— А можно через супругу! — неожиданно заявил Константин и подмигнулМорозову.

— Вы знакомы с Вероникой?

— Хотели бы познакомиться, — Мэо улыбнулся красиво, по-детски и отодвинулАнтона от мертвой русалки.

Елена Николаевна взяла скальпель и шустро вскрыла трупу живот. И толькотеперь Антон заметил, что он большой. Дальше все произошло настолько быстро,как будто они делают это по нескольку раз на день. Елена Николаевна раздвинулакожу на животе русалки, разрезала там еще что-то и вынула младенца. Мертвого ипосиневшего. Но самое интересное — у него хвоста не было. Это был нормальныйчеловеческий ребенок.

Морозов прикрыл лицо рукой, так как запах выпорхнул еще тот и спешновышел из этой пыточной.

— Посмотри на меня, Антон, — услышал он голос Мэо. — Ника рядом, ты еене потерял. Подозрения твои беспочвенны.

— Что?! — Антон разозлился теперь уже не на шутку. — Да что это такое,в конце концов? Вы оставите меня в покое или нет?!

— К сожалению, это невозможно. Помни о том, что видел сегодня. Скоро тыузнаешь об этом еще кое-что. А теперь иди. Я задерживать тебя не стану.

— Что это за ребенок? — не оборачиваясь и немного успокоившись, спросилАнтон.

— Обычный русаличий ребенок. — равнодушно ответил Мэо.

— И вам все равно? — теперь Морозов обернулся, чтобы посмотреть ему вглаза. Так ли они безучастны, как голос?

Глаза Мэо были печальны.

— Куда же вы? — из операционной вышел Акусон совершенно потерянный иуставший. — Самое главное мы так и не сказали.

— Что, Акусон? Что ты там придумал? — раздосадовано бросил куда-то всторону Мэо и опустил глаза. — Он не готов.

— Готов! — уверенно воспротивился защитник русалок и схватил Мэо зазапястье. — Он все сделает, как надо! Его хромосомы приближаются к своемуинформационному пику. Посмотри, что он сделал. Она не одна мертва. Восемьособей погибло. Я уверен — останься он хоть на несколько минут дольше и жизньвернулась бы к ним, но они стали бы другими.

Мэо оживился, улыбнулся и заговорщицки приложил палец к губам.

— Ш-ш-ш, тихо. Не стоит столь откровенно. Акусон, ну что ты… Нас могутуслышать. Антон, ты в лагуне. Странный человек подходил к тебе?

— Ну, было…

— Его морок, наша лагуна и сдается мне — его лагуна... Сейчас бредбудешь видеть. Одно на другое накладывается. Бред видишь?

— А то… Черте что. А на самом деле что?

— Не паникуй и ничего не бойся. Все образуется. Только это запомни!

— Так я в мороке? Это значит…

— Типа гипноза.

— А лагуна?

— Защита.

— От чего?

Это слово серьезно его напугало.

— От смерти.

И тут Мэо схватил его за плечи, резко повернул и вытолкнул на улицу.Перед глазами Морозова молниеносно промелькнули фруктовые деревья, рассыпанныебелые и красные яблоки и приближающийся, тот самый, синий, в широкую доску,забор. Его несло к нему неудержимо. И в последние доли секунды он услышалотчаянно прорезавшийся плач младенца, успев подумать, что ребенок все же жив.Затем, не понимая, что делает, вылетел в распахнувшуюся перед самым его носомкалитку.

Морозов смешно расставил руки, пытаясь сохранить равновесие иобернулся. Никакой синей калитки не было. Ни правее, ни левее. Он не видел еевообще.

— Антон! — окликнул его до дрожи знакомый голос.

Ну конечно же, без сомнений… Ника. А он в центре. Она удивленно смотритна него, отчаянно пытаясь что-то понять.

— Ника… Наконец-то! Ты куда пропала?

— Я пропала? — на лице супруги блуждали такие эмоции, что Морозов началсомневаться в собственной адекватности. И ведь эти сомнения уже не в первыйраз. Что такое с ним только что было? Неужели провалы в памяти и галлюцинации?А может он уснул? Но почему оказался здесь — возле кинотеатра?

— Я тебя искал по всему парку!

— А я тебя! Наверное, мы с тобой разминулись.

— А ты меня почему искала? Я же пел. И никуда не уходил.

— А потом ты сказал, что тебе отойти надо на минутку.

— И куда я пошел? — Антон напряженно нахмурился, силясь вспомнить то,что рассказывает жена.

— К выходу. Ровно через пятнадцать минут я пошла за тобой. Виделатолько твою спину. Ты шел в потоке людей к центру.

— И кто со мной был?

— Кажется никого. Здесь я тебя потеряла из виду и хотела уже идти вотделение. Я просто не знала, что делать. Вот тут-то ты и вышел из этого двора.

Почему ему казалось, что она врет? Потому что он часто допрашивал людейи все ее интонации, выражение, жесты… Все говорило о вранье. И вранье это былоплохим. Двойка Нике за актерское мастерство.

— Ну, допустим…

— А где ты был на самом деле?

— Не помню, Ника. Лечить мне голову, наверное, пора. Только как? — онвиновато и растерянно посмотрел на нее — красивую, спокойную, несмотря ни начто, чужую… А ведь недавно роднее нее не было никого. — С такими симптомамименя с работы попрут.

— Здоровье важнее.

Морозов гневно стрельнул на жену своими красивыми голубыми глазами.

— Это не ты говоришь!

Ника осторожно взяла его за руку и в этом жесте тоже была ложь.

— Ну а кто же?

— Не знаю… — Антон выдернул руку и отстранился от жены. — Может ты и неты уже давно. Пойдем в кино, наверное. Надо переключиться. Потому что я виделнечто несуразное.

— Что видел, Антон?

— Не важно.

Он решил, что не стоит рассказывать Нике всего. Да вообще, наверное,ничего не надо ей рассказывать. Не верит он ей больше. Ах, как жаль, что верилраньше.

В кино каждый думал о чем-то своем. Спроси у них, о чем был фильм, онине расскажут.

Стараясь не вспоминать все, что ему не то приснилось, не топримерещилось, Антон усиленно переключился на дело об исчезновении ЛюдыКузьминой. Перебирая в памяти личности всех подозреваемых, снова наткнулся наНику и вспомнил человека из парка, который посоветовал ему жене своей недоверять.

Ну, нет, это не могло быть сном! Он видел его также отчетливо, каквидит сейчас все происходящее вокруг. Может это сон? А то былареальность? Разницы меж ними он не чувствует. И если Ника пытается убедить егов обратном, то ей определенно нельзя доверять. И тот лысый прав. Но кто он? Икто же тогда Ника? И что они делают здесь, подле него? Что они от него хотят?Почему возникли в его жизни?

Антон украдкой покосился на жену. Неужели она считает его полнымкретином?

И уже когда вышли из кинотеатра и молча пошли в направлении к парку, онрешил выяснить все.

— Ника, откуда ты на самом деле?

Она остановилась. Такого взгляда у жены он не видел никогда. Этодействительно была не она. То есть, не та милая, заботливая жена, прекраснаядомохозяйка, любящая готовить, творящая бесконечный уют в их доме, читающая повечерам книги и умеющая поддержать любую беседу. Не она. Это был взглядмудреца, философа, гения… Он не мог подобрать определение выражению ее глаз.Взгляд бога!

— Хорошо, я скажу. — И интонация не ее... Он почувствовал себянасекомым рядом с ней. — Я с Бора-Бора.

— Что? Откуда ты? Ты же говорила, что из Новочеркасска.

— Я уже несколько лет живу на острове Бора-Бора, в 2096 году.

Выражение лица Морозова прошло несколько этапов понимания. От детскогоизумления до глубокого осознания.

— Ника, вот зачем сейчас эти шутки? Я же с тобой серьезно говорю.

— Ну, в таком случае, — Ника остановилась. Тугая завитушка темно-русых,золотистых в осеннем солнце, волос, упрямо выбивалась на лоб из общей, гладкоуложенной блестящей волны. — Расскажи свою правду обо мне. Ты же что-то тамдодумал. Ты думаешь, я кто? Иностранная шпионка? Но какой такой от тебя мненужен секрет? Или может я глава преступной группировки? Или наемная убийца?Очень интересно послушать твою версию. В какой момент ты вдруг начал меня вчем-то подозревать?

Они подошли к Дворцу культуры, и Антону вдруг нестерпимо захотелосьесть. Откуда-то потянуло котлетным духом.

— Слушай, есть охота. Там вон пирожки продают. Давай перекусим.

И, ухватив Нику под локоть, он увел ее в сторону желто-голубого ларькас роскошным бахромастым навесом, где торговали сдобой.

— Мне не покупай, — только и успела предупредить Ника. — В кафе жесобирались.

— Пирожки-то у вас есть? — на удивление радостно заулыбался Морозовкрасногубой, белокурой продавщице. — Или только булочки, да кренделя?

Та в ответ одарила его таким игривым взглядом, что Нике стало неловко.

— Еще остались. Вам повезло. Вам с чем?

— А с чем есть?

Девушка покраснела как от мороза. То ли начинки позабыла, то ли Антоней подмигнул. Этого Ника уже не видела.

— С картошкой, с капустой, с ливером, повидлом, яйцо с луком, яйцо срисом.

— Во как много!

— Не много. Вот с грибами уже нет и с яблоками. Есть еще ватрушки.

— А давайте-ка мне яйцо с луком и еще с капустой. А с мясом есть?

— Есть кулебяка.

— Ника, хочешь кулебяку? — Морозов хитро посмотрел на жену и жаднооткусил от длинного, золотистого пирожка.

Ника тут же ощутила нестерпимое чувство голода. Утром они ведь толькочаю попили с бутербродами, а время уже к полудню подбиралось.

— Благодарю, я не голодна, — вместо согласия на перекус, вяло ответилаона.

— Очень зря. Вкусно!

— Общепит есть общепит! — Ника пробурчала это себе под нос, когда ониотошли от расплывшейся в миллионах улыбок продавщице, но Антон расслышал.

— Что-то вы, барышня, сегодня не в духе.

— Десять минут назад испортил мне настроение, а не в духе я! Поели бымороженого и хватит.

Антон достал из кармана брюк отутюженный носовой платок в клетку ипромокнул им губы.

— Хорошо, я тоже кое-что расскажу. Мой отец в свое время занималсяэкспериментами, от которых многие могут содрогнуться. У нас весьма часто бывалипрестранные люди, которые не старели из года в год. Отец же периодическипропадал в длительных командировках, а пару раз вернулся сильно постаревшим. Исамое главное. Над нашим домом как прожектор висел неопознанный летающийобъект. Я видел его, наверное, раз двести. По словам отца — это моя охрана.Поэтому, Ника, своими домыслами я тебя сильно не удивлю. Скорее наоборот.Потому что я думаю, что ты из той же когорты, что и те люди.

Ника слушала мужа внимательно, словно к чему-то примеряя его слова.Затем в растерянности присела на скамейку.

— И давно ты так думаешь?

— С тех пор, как нашел на месте исчезновения Люды Кузьминой твоюаргентинскую заколку.

— Всего лишь?! Столько разговоров и подозрений только из-за этого?

— Там произошло кое-что посерьезней, чем ты думаешь.

— Антон, сегодня выходной! — с упреком в голосе заявила Ника. —Наконец-то выбрались в мир. Может, оставим это все на вечер? Я и самапоговорить хотела.

— Опять что-нибудь нам помешает.

— Я обещаю!

— Ловлю на слове! Ну тогда к Реберам?

— При условии, что не говорим больше ни о какихтайнах.

— До вечера, — Антон прищурился и в свете теплогосентябрьского солнца его ресницы и брови показались золотистыми, – вечером всеобсудим. — Ника напряглась и в серых ее глазах мелькнула растерянность. – Этонадо было сделать давно.

— Я знаю. Я пообещала.

Глава 15. Убийство жены

Реберы встретили их на удивление радушно. Они накрыли стол во дворе, в беседке, которую ставил еще отец Михаила, но так как двор общий, то пользовались ей все.

— Рано утром рыбачил, — прокомментировал Ребер старший большую тарелку с жареными, ароматно пахнущими карпиками. Только с пылу с жару.

Золотистая корочка при одном взгляде на них уже ощущалась во рту сладковато-соленым хрустом. Антон проглотил набежавшую не смотря на недавние пирожки слюну и ласково улыбнулся.

— Меня чего не позвал?

— С тебя рыбак… — Михаил рассмеялся. – Вечно тебе их жалко.

Шура принесла тарелку с серым хлебом и тонкое клетчатое одеяло – укутать дремавшего в уголке Ребера младшего.

— Да брось, Шура! – сурово прервал ее действия муж. – Теплынь какая! Взрослый парень. Не нюнькайся с ним!

— Как он, лучше? – осторожно поинтересовался Антон, словно был в чем виноват.

— Ну если допросов больше не будет, — резко посмурнел Миша, будто специально подчеркивая вину Морозова, — то станет еще лучше.

Антон растерянно покосился на Нику. Может все же зря они пришли? Она молча накрыла ладонью его большую горячую руку и направилась в подъезд. Наверное хотела помочь Шуре.

Он так и не выяснил, где она пропадала и почему он оказался в другом месте.

Запах карпиков напрочь отбивал дурное настроение. Ему даже захотелось выпить. чуть-чуть. А еще в балку, к ручью. И напечь под этих карпиков картошки. Но даже просто попробовать их было ему сегодня не суждено. Во двор въехал черный рабочий воронок и Антон тревожно привстал. Неужели снова что-то случилось?

Из воронка вышел хмурый и какой-то неуверенный Аркадий. Он рассеянно поправил ремень формы, помялся возле машины и направился к беседке.

— Не дают тебе отдыхать, Морозов, — холодновато отметил Миша, прикуривая сигарету с ярким фильтром.

— Что Аркаша? Как ты меня нашел? – Антон нехотя направился к Аркадию.

У того заметно дрожали губы. Словно он хотел что-то сказать, но не мог.

— Он позвонил нам, — раздался за его спиной сильно взволнованный голос Шуры и Морозов обернулся. – Антон, — Шура протянула к нему руку, по ее щекам скатились крупные, уже не сдерживаемые слезы. – Мы с тобой. Мы всегда с тобой.

— Да что случилось?! Аркадий?!

— Супругу вашу… убил кто-то.

Аркадий удивленно-виновато развел руками.

— Что?! – Антон чуть было не рассмеялся. – Кого убили? Кто? Она же к вам пошла! – Антон обернулся на Шуру. – За тобой же пошла, Шура! – Но Шура закрыла лицо руками и тихо рыдала. Антон перевел взгляд на Михаила. Тот был белее снега, сигарета истлевала в его пальцах, а он словно боялся пошевелиться. – Она же здесь сидела только что! Как… Вы шутите?!

— Кто сидел, Антон? – глаза друга показались ему черными и пустыми. В сердце кольнуло. Неужто снова морок?

— Друзья мои, вы ли это? Я же пришел с ней!.

Шура и Миша испуганно переглянулись.

— Да ты в себе ли? — совершенно ни к месту спросил Михаил. — Ты один пришел!

— Миша! — гневно одернула его сердобольная Шура и крепко ухватила Антона за локоть. — Антоша, не слушай его. Он даже здесь своим приемником занят! Он стал груб и невнимателен!

— Я груб? А что прикажешь ему сказать?! Что он пришел с ней и в течение пяти минут Ника ушла и ее где-то убили?! Где, кстати, ее убили?

Михаил посмотрел на Аркадия так, словно был в бреду. Его голова подрагивала и он стал заикаться, но его неудержимо куда-то несло.

— В Чичерино. Возле медпункта.

— Оп! — Михаил поднялся и всплеснул руками. — Перелетела!

Казалось, что Михаила переполняет какая-то невысказанная обида, тупая душевная боль. Это выглядело неестественно.

— Миша! Опомнись! Что ты несешь?!

Шура подбежала к мужу и схватила его за лицо. А он просто обмяк в ее руках, как тряпичная кукла, сполз на скамейку и оттолкнул Шуру.

— Не трогай меня! Я не хочу это слышать! — Михаил закрылся руками. — Не хочу это видеть! Оставьте меня!

Антон как во сне побрел к машине, совершенно уже ничего не видя и не слыша. Он просто прокручивал в голове все произошедшее сегодня, пытаясь нащупать ту лазейку, в которую ускользнула Ника. Потому что ни в какую ее смерть он не верил. Именно теперь он хотел, чтобы весь тот морок, который так ему ненавистен, оказался реальностью.

— Поехали, Аркадий! — отрешенно-спокойно обратился он к продолжавшему виновато отводить глаза шоферу.

Тот молча сел в машину, ненавидя себя за испорченный хороший день, отныне жестоко залитый этой ужасной вестью, но что поделать — рок бесцеремонно вошел в жизнь Антона Валерьяновича в его образе — густобровом, круглом лице Аркаши.

Больше Аркадий говорить не решался. Морозов тоже молчал всю дорогу, но был на удивление спокоен.

Он уверен, что все это очередной обман, мистификация, которая обязательно обернется чем-то иным. Ну что за бред придумали эти люди, когда Ника все утро находилась с ним? Хотя нет — не все. Пропадала… Но потом же она нашлась. А все, что он видел, и в самом деле похоже на сон. Только почему он проснулся в другом месте, если заснул, по логике, в парке, на скамейке?

Нет, ну он же не сумасшедший. У Реберов Ника была с ним. Он помнил тепло ее руки, голос… Да что за… Она рядом сидела! Почему Мишка ее не помнит?

Автомобиль въехал в Чичерино и сердце Антона сжалось. Тогда куда он, черт побери, едет? Почему так перепуган Аркадий? Скорее всего, они с кем-то ее спутали. А Ника по-прежнему у Реберов, и сейчас они сами это поймут, и он вернется, отругает Мишку, даже выпьет стопку беленькой, которую купит по такой радости по пути, и они будут шутить, смеяться, есть хрустящих карпов с серым хлебом и с легким сердцем вспоминать былое.

По случаю воскресенья население поселка заполонило все дорожки, сады, скверы. Люди отдыхали, стайками и парами, с детьми. Кто-то стоял на остановке в ожидании автобуса, некоторые шли в Лихую пешком, а некоторые на случайном транспорте: автомобилях, мотоциклах, грузовиках. Но Морозову показалось, что все они останавливаются и смотрят на него. И на их лицах сквозь радость и беззаботность прорезается сострадание, сожаление, ужас.

Антон отругал себя за клиническую паранойю, но количество гуляющих в районе медпункта ее усилило стократно.

— Что здесь случилось, Аркадий? Почему толпа?

— Ну так… убийство же, Антон Валерьянович!

Аркадий произнес это громко, с нажимом и укором. Он, кажется, не понимал, почему Морозов так беспечен после столь страшного известия. Он не ожидал такого поведения, такой реакции у следователя. И принял это за равнодушие.

Аркадий вышел из машины, к ним подошел криминалист из Каменска. Уже стояла скорая. Люди устремили свои взоры на продолжающего сидеть в машине Морозова. Какие тяжелые у них взгляды. Лучше бы их не было. Лучше бы и Антона никогда больше не было. Он видел недоумение на их лицах. Он не выходил из автомобиля и это выглядело странно. Морозов перестал понимать, что происходит и что он здесь делает. И лишь там, вдали, у самого медпункта, где мелькала лишь милиция и врачи, на земле, разметалась знакомая цветастая ткань. А вышла она из дома в светлом, новом платье в полосочку.

Уверенный, что это не Ника, Антон выбрался, наконец из машины, молча пожал руку криминалисту и, игнорируя сочувствующую толпу, пробрался к медпункту.

Цветастая ткань — это юбка. Да, такая была у Ники. Он приближался, и лежащий на дорожке силуэт стал более узнаваем. Блузка бежевая. Тоже ее. Но ведь она не в это сегодня наряжалась. Правая рука откинута в сторону, светло-каштановые локоны, почти кудряшки, пышно рассыпались по траве. Он все ощупывал глазами тело, одежду, игнорируя повернутое к нему лицо. Но все время игнорировать невозможно. Антон остановился. Фокусировать зрение было незачем. Он почти сразу понял, что это она. И она не дышала. Под левой грудью расплылось бардовое, почти черное кровавое пятно.

Антон закрыл глаза. Очень хотелось, чтобы это обернулось страшным сном. Сейчас он откроет глаза и проснется. Но картина не менялась. Антон не просыпался. Он присел над телом жены и коснулся ее запястья. Пульса не было. Но только тело не походило на труп. Труп на ощупь другой. Там холод смертный, там просто плоть. Здесь ощущения мертвой плоти не было.

— Она точно мертва? — чувствуя охватывающий его ужас, ухватился за последнюю соломинку Морозов.

— Точно, — тихо ответил криминалист, — врач констатировал. Позвать его?

— Трупы не такие. Уж мне ли не знать. Я их повидал.

— Просто это… ваша жена. Так бывает. Мне очень жаль. Нам надо работать, но если хотите, давайте позже.

Антон резко встал и жестко посмотрел на криминалиста. Прямо в его маленькие серо-голубые глаза.

— Работайте, Матвей Андреевич, работайте. Ехали издалека.

— Извините. Это невосполнимо. Я знаю.

Антон взглянул на него еще раз. Он не искал поддержки, он ждал, когда все начнет меняться. Сколько раз это происходило в его жизни? Он стал мистиком, параноиком, он перестал осознавать, где явь, а где морок. Так может это тоже морок? Вот сейчас этот высокий человек подмигнет ему украдкой и он снова окажется в беседке у Реберов, а еще лучше, на скамейке, в парке.

Он слышал за спиной толпу. Ее переживательные реплики. Многие голоса были ему незнакомы. Появилось ощущение, что он не в своем поселке. И это было странно. Он огляделся. Взгляд не цеплялся ни за что. Не получалось. В свое время Антон долго отработал участковым. Он знал в лицо и поименно жителей нескольких поселков. Пусть не всех, но многих. А тут голоса незнакомые.

И вдруг… криминалист подмигнул. С души Антона прям камень свалился, и он рассмеялся, а слово «лагуна» стало как-то понятней. Сердце в груди будто кто-то сжал в кулак. Антон пошатнулся и услышал за спиной знакомый уже голос.

— Да все с ней в порядке, с вашей женой.

Морозов настороженно обернулся и сразу почувствовал, как остановилось время. По-другому он не мог объяснить то, что видел. Все замерло. Люди, ветер, облака. Кроме него и того самого высокого незнакомца из парка. Он сжимал что-то в руке и смотрел на Нику.

— Как это? — растерянно спросил Морозов, имея ввиду все сейчас происходящее. — Опять видение?

— Нет! Это я свою вину искупаю.

— Но я вас не знаю. Вы кто?

— Я навел на вашу семью тех, кому ее бытие невыносимо. Вам, Антон, объяснили, я надеюсь, что такое лагуна. В противном случае я объяснять ничего не собираюсь..

— Мне объяснили. Хотя я все равно не понял. А сейчас опять лагуна?

— Да, я раскинул ее побольше, чем могут охринцы. На целых двести километров.

— Ого! Хоть на пятьсот. Мне все равно. — Антон прикрыл лицо руками, присел подле жены и снова пощупал ее пульс. — Самое главное вы у меня забрали.

— О, Морозов! — мужчина холодновато рассмеялся. — Что за слюни? Я же говорю — вину пришел искупить. Лагуна — она как восковая пробка. Все соединит, застынет и вынимай на здоровье. Прости, Антон! Так уж вышло. Имя мое, кстати, Том. И я твой родственник. — Он бегло и опасливо посмотрел куда-то вверх. — Они сейчас мне договорить не дадут. Потому что я геот! — Он снова рассмеялся. На этот раз с издевкой. — Здесь моя мать живет. А твой отец…

И тут случился звук, словно большой мыльный пузырь лопнул. Голову Антона сдавило, как в тисках, и ее наполнил жуткий распирающий гул. Он закрыл уши, глаза, решив уже, что сходит с ума. Голос Тома Антон больше не слышал, но фраза «а твой отец» эхом многократно раздавалась в голове.

— Антон, ты уснул, что ли? — раздался красивый женский голос, не осознанный им в первые секунды.

Но гул в голове прекратился и Морозов открыл глаза. Он сидел в парке, на скамейке. Рядом с ним живая и невредимая жена. От такого поворота событий в пору сойти с ума.

— Ника, ты?! — Антон крепко обнял супругу, с радостью ощутив ее тепло и тонкий запах духов. Затем отстранился и внимательно изучил до восторга родное лицо. — Слава богу, ты жива!

— А почему я должна быть не жива?

— Сон мне приснился. Ника, мне к врачу, наверное, надо. Сны у меня появились, как реальность. А ведь такая ерунда мерещится.

— Тебе приснилось, что я умерла?

— Даже не хочу говорить об этом! И думать не хочу! Идем лучше в гости! Скажи мне лишь одно. Ты знаешь человека по имени Том?

В глазах жены он прочел «да», но ответила она другое.

— Нет, Антон, не знаю. А кто это?

Глава 16. Обряд на кладбище

Вечер вышел ладный, теплый, с такими низкими и крупными звездами, чтоказались они новыми. Вроде и не было таких раньше. В округе перелаивалисьсобаки, вдали прошумел поезд, воздух никак не хотел становится холоднее.Сентябрь баловал теплынью.

Антон собрался было с духом, чтобы продолжить вчерашний разговор сВероникой и отложил газету в сторону. Перечитав все до одной новости, онпочувствовал заманчивый запах готовящейся еды, густо потянувшийся с кухни.

— Что затеяла? — поинтересовался он у хлопочущей над плитой жены.

— Сырники, да кабачок у нас залежался.

— Надо бы поговорить, Ника, — решился Антон и взял с тарелки пухлый,румяный сырник.

— Горячий же, — улыбнувшись, пожурила жена, но улыбка тут же спряталасьза какой-то чужой, незнакомой ему маской. — Вчера не наговорились? Я сказалатебе больше, чем могла.

Сердце у Морозова заколотилось от волнения так, что не сразу обратил онвнимание на приглушенный стук в дверь.

— Вероника, дорогая, — начал было Антон, но супруга тут же прервалаего.

— Слышишь? Кажется, стучит кто-то...

— Не слышал, — нахмурился он и затаился.

Стук повторился. Морозов отложил сырник и пошел открывать. На порогестоял Никитич.

— Добрый вечер, командир. Ты прости, коли помешал, но дельце у меня ктебе сурьезное.

— Проходи...

— Не, ты это... Оденься, давай. Сходим в одно место.

Антон внимательно изучил лицо задумавшего что-то старика и, поняв, чтодело, скорее всего, действительно серьезное, пошел накинуть куртку.

— Куда идти? — не поняла Ника.

— Не знаю. Не сказал. Надеюсь, не долго.

Антон спешно поцеловал жену и, прихватив парочку сырников, выбежал наулицу.

— Во, а моя оладики жарит! — усмехнулся Никитич, взяв протянутую емуплюшку. — Прям как сговорились. Я ей говорю — винегрет еще стоит, запеканкавчерашняя осталась, а она — нет и все. Надо свеженького на ужин приготовить.

— Так куда идем, Никитич?

— А на кладбище, командир! И давай твоей улицей пойдем. Так не сразупоймут.

— На кладбище? Ну, ты дал... Случилось что?

— А вот сам и решишь, Валерьяныч — случилось, али так, глупости.

— Послушай, если там преступление какое готовится, так может нарядвызвать?

— Та какой там наряд? Засмеют же.

Антон чуть не поперхнулся от такой информации и удивленно раскрылглаза.

— Даже вот так? Ну ладно, идем... Приходилось мне ночами по кладбищушарахаться. Так что не в первой.

— Это ж когда это, Валерьяныч? В детстве, поди?

— На войне, Никитич. Мне народу столько перехоронить пришлось, что вдва наших поселка наберется. Кстати, Ксения Цой здесь, помнится, живет?

Антон кивнул на средних размеров домик с высоким глухим забором усамого переулка.

— А ты ж как в воду глядишь, Морозов, — странно ответил Никитич. —Здесь она живет. А почему ты спросил вдруг?

— Да так — было одно дельце на днях...

— Ох, гляди Антон Валерьянович, меня тока не выдавай. Хотя... раскусят,как пить дать, раскусят.

— Кто раскусит? Ты о чем, Александр Никитич?

— Да те, кто с вилами тебя окружают, командир. Много их уже, как япогляжу. Странно это все... Видно что-то мне неведомо.

Антон остановился прямо напротив двора с ярким освещением и внимательнопосмотрел на старика.

— Что-то ты темнишь, Никитич! Ой, темнишь! Я чего-то о себе не знаю?

— Та можа и не знаешь...

— Да я ничего не знаю, выходит. Кого и в чем ты подозреваешь и на какомосновании?

— Идем, командир, а то самое интересное пропустим.

В конце улицы повернули направо и, миновав Садовую, очутились укладбища.

— Прямо внутрь пойдем? — тихо спросил Морозов.

— Ага, — кивнул старик. — Тока еще тише!

И он приложил палец к губам.

Они спокойно вошли в приоткрытые ворота кладбища. Осторожно ступая,почти крадучись, двинулись вглубь. Дорожки за лето стали узкими от разросшихсятерновника и сирени. Могилки утыканы тесно, а потому идти бесшумно оказалосьвеличайшим мастерством.

Тем, кто никогда не бродил меж могил во тьме, подобное путешествиепокажется холодящим сердце. Место, как не крути, зловещее в своей тишине исодержании. Город мертвых. Их территория. И их время — ночь. Кто уж этопридумал, что ночь — время потусторонних сил, но так оно и есть. Видимо снаступлением темноты отключается неусыпный контроль за миром, и в свои права вступают те, кто получилночь по жребию. Ну что же поделаешь? Хотя бы ночь в их власти. Существуютплемена, которые с появлением луны закрывают в своих жилищах все щели и невыходят на улицу ни под каким предлогом. Они крайне опасаются темноты и лунногосвета. И как знать — может быть правы они.

В зарослях кладбища заухал сыч. Никитич остановился и сделал Морозовужест рукой. Тот замер, всматриваясь вперед, через плечо старика. В самом концетерритории могил, на открытой лунному свету полянке, на старом, поваленномдереве сидела женщина. Перед ней, на земле, горело несколько свечей. Онадержала в руках поблескивающий, но плохо различимый предмет и что-то говорила.Никитич снова сделал жест рукой, и Антон затаил дыхание. Но... что это?

Прямо из темноты возникла светлая, дымчатая фигура, быстро ифантастично обретя очертания. Будто кадр из фильма вырезали и вставили в этукладбищенскую тьму. Даже черты лица угадывались. Это была женщина. Она скорбносмотрела на сидящую, в которой Антон уже узнал ту самую Ксению Цой, только чтоупомянутую ими в разговоре. Фигура висела в воздухе. Волосы на голове Антоназашевелились. Он буквально это почувствовал и, похолодев от ужаса, положил рукуНикитичу на плечо. Тот обернулся, чтобы оценить состояние Морозова и, сочтя егоудовлетворительным, приложил палец к губам так, словно они за бабами в банеподглядывали.

Но Морозову было не смешно. То, что он видел, холодило кровь. Сидящаяна коряге кореянка говорила с призраком, который оказался не таким, какпредставлялся по книжкам. Он был реален и измучен. Он ломал воображаемую сдетства картинку.

И тут Антон приметил, что подле кореянки лежит что-то еще. Что-тобольшое, длинное, от чего тлеет в голове страшная догадка, и во что Морозовначал тщательно всматриваться. Свет от свечей вырисовывал, как ему казалось,расплывчатые уродливые черты: ненормально перекошенное выражение лица иоткрытый огромной дырой рот. Белая одежда, сложенные на груди руки. А может емувсе это мерещится?

Сзади к женщине кто-то подошел, тенью остановившись у нее за спиной.Призрак перевел на него взгляд и болезненно вздохнул. Антон похолодел.Оставаться здесь он больше не хотел. Все это сводило с ума. Все это былослишком.

— Слушай, — тихо, почти одними губами, приказал Никитич и, вопрекичувствам, Антон попытался вслушаться вобрывки едва понимаемых фраз.

Сначала последовали речи невнятные из-за того, что и язык их был незнаком Антону, но и они доносились до него с трудом.

Фигура за спиной ведьмы прошлась из стороны в сторону, нервновслушиваясь в беседу женщины и призрака.Призрак виновато опустил голову, а фигура закричала так громко и пронзительно,что Морозов сам чуть не вскрикнул от ужаса.

— Будешь делать, тварь! Будешь! — вопила фигура, словно намеренностараясь прятаться в тени ветвей, дабы и отсвет свечей не касался его образа.Но голос сразу выдал его — он оказался мужским. Неприятный, чуть с хрипотцой,резко впивающийся в сознание. — Жить хотела?! Так живи, сука!

Мужчина мрачно рассмеялся и кореянка с ним заговорила. Антон различиллишь слово "разорву".

Призрак что-то слабо произнес. Антону почудилось, что он плачет.Никитич в это время обернулся и казалось, он хочет сказать что-то, но вместослов лишь судорожно вздохнул и махнул рукой.

Но дальше больше — призрак снова посмотрел в их сторону. Антон замер.Он просто физически чувствовал, как седеют волосы у него на голове, а прямо влицо дышит смерть.

Кореянка встала и, подойдя к призраку, сунула ему что-то белое.

— Читай! — услышал Антон громкий, властный голос Ксении. — Запоминай!Ты не смотришь! Не смотришь! — кореянка буквально взвизгнула. — Куда тысмотришь?! Что увидела?! Сюда смотри! Сюда! Бурвас! — Она обернулась на темнуютень, и та послушно двинулась по направлению к ней. — Огляди! — приказалаведьма и названный Бурвасом пошел в сторону скрывающихся в черных густыхзарослях непрошеных свидетелей.

Антон был уверен, что сейчас их обнаружат, а приказ "огляди"означает тщательный осмотр территории. Ноги сами рвались бежать, он схватилНикитича за руку, но тот лишь резко дернул его за рукав, дав понять, чтопаниковать не стоит. Фигура, однако, все приближалась и приближалась. Ещенемного и Морозову начали чудится ужасные черты неведомого Бурваса, нонеожиданно тот резко повернул влево и пошел по кругу. У Антона от сердцаотлегло. Руки дрожали. Не нравилось ему это. Не нравилось, что он — взрослый,бывалый и умный мужик — струсил при виде каких-то чернокнижников, в силукоторых не верит. А тогда как объяснить то, что он сейчас наблюдает?

Темный силуэт Бурваса на время перекрыл им обзор. Но призрак уже несмотрел на них, а все так же печально наблюдал растянутую перед его лицомбумажку.

— Отпусти меня... — прозвучало неожиданно громко и Антон подумал, чтогромкость речи увеличена намеренно, и странное это существо дает им понять, чтовсе не так просто. — Я не буду помогать...

— Ты прочла! — громко и сердито бросила ведьма. — Теперь деватьсянекуда! Ход запущен! Ты с нами! — Она кивнула в сторону прячущейся за облакамилуны. — Соглашайся!

Ведьма опять жутко пробубнила какую-то абракадабру. Бурвас же, обойдявокруг происходящего действа, повернулся в сторону наблюдателей, и Антонупоказалось, что глаза его сверкнули в свете вынырнувшей из-за туч луны.

— Приказывай! — громко и страдальчески выкрикнул призрак, когдакореянка сделала что-то с тем, что лежало у ее ног. — Не надо! Прошу тебя! Ненадо боль!

— Вот это мне нужно, — едва слышно, коварным голосом произнесла ведьмаи показала призраку плоский, похожий на пластину предмет. — Понимаешь?

— Не торопи...

— Запоминай! Запомнила? Отвечай!

— Поняла...

— Твое имя у меня теперь! Сожгу его, только когда найдешь. Вы теперьсвязаны!

— Где искать?

— Везде! Срок тебе — три дня!

— Ты не знаешь, где это?

— Три дня! — прорычала кореянка и повернулась к Бурвасу. — Закапывай!

— Рядом... — слабо произнес призрак, но Антон услышал.

— Что? — рявкнула ведьма. — Иди! Работай!

— Рядом, — повторил призрак. — Он рядом...

Ведьма замешкалась поначалу, а после растерянно огляделась по сторонам.

— Бурвас, ты хорошо посмотрел?

— Ты меня знаешь, — мрачно ответил тот, нагнувшись над тем длинным иужасным, что лежало у ног ведьмы и потащив его в сторону.

— Где рядом? — повернулась ведьма к призраку и, увидев, что очертанияего рассеиваются, снова прокричала что-то на ведьмовском своем языке.

— Близко...

— Ну близко, так близко! Значит, работа облегчается! Ищи! А до тех порты с нами!

Кореянка бросила в призрака что-то невидимое, что тут же заискрилосьголубыми, красными и белыми искрами, коснувшись едва различимого уже силуэта. Запахлодостаточно приятно, но незнакомо. Новые образы возникли в голове у Антона ипризрак исчез. Над ухом его пронеслось: "Вот он..." Морозов буквальнопочувствовал ветерок у самого лица и снова схватил Никитича за локоть. Лунаочистилась от туч окончательно и Никитич, дабы не угадывалось их присутствие,потянул Антона вниз — к земле. Они присели и снова затаились. "Онздесь..." — еще раз пронеслось над его головой и Морозов посмотрел вверх.

Никитич был сосредоточен, но, кажется, не так напуган, как Антон ислышал ли пронесшиеся слова — не понятно.

Кореянка в это время что-то собрала с земли, что-то пробормотала,что-то крикнула Бурвасу и, закурив красным огоньком, пошла за ним. Из темнотыдоносились их приглушенные голоса, деревянный стук, бесконечная возня...

— Идем... — быстро поднялся Никитич, схватив Антона за рукав. — Покаони ушли!

Быстро, но бесшумно, стараясь по-спортивному перепрыгивать черезшуршащий бурьян, они в несколько секунд очутились у ворот кладбища.

— Давай по Рабочей! — шепнул Никитич, ринувшись влево — к улице,которая выходила к кладбищу ближе остальных.

Пройдя значительное расстояние вглубь улицы, они, не сговариваясь,остановились. Тяжело дыша, Антон долго и молча смотрел на старика.

— Тока не говори, что теперь пойдешь в церковь, — переведя дух, выпалилНикитич и жадно, словно не курил месяц, закурил свои любимые папиросы.

Антон еще раз глубоко вздохнул и встряхнул головой, пытаясь сброситьувиденное. Затем, пистолетом наставив на Никитича указательный палец, шумновыдохнул.

— Откуда ты узнал о том, что там происходит? — наконец-то прерывисто игромко прошептал он.

— Хороший вопрос, — прищурившись и выпустив тугую струю дыма, произнесстарик. — Ну пойдем! Нечего здесь...

Луна гуляла по небу спокойно, ничто ей не препятствовало, а потомуподальше от вездесущего ее света они сошли ближе к дворам — туда, где рослихоть какие-то деревья. И тут Антон заметил, что кто-то идет за ними. Причемускоряя шаг. Сомнений не было — их догоняли.

— Никитич, он идет за нами, — взволнованно предупредил Антон.

— Вижу. Тока то не он.

Шедший был, кажется, очень длинноног, так как догнал их в несколькошагов.

— Разными дорогами идите, — за пару метров до идущих высоким фальцетомзаявил он.

Антон остановился и растерянно обернулся, пытаясь всмотреться в еголицо. Но оно менялось в лунном свете, как во сне. Черты его он видел плохо, афонаря рядом, как специально, не было.

— Вы кто? — резонно спросил Морозов, но мужчина остановил его жестом.

— Идите переулком до своей улицы! — приказал он Морозову. — И не встречайтесьс этой женщиной, не предупредив меня!

Теперь он сурово посмотрел на Никитича. Тот виновато потупил взгляд иотбросил окурок в сторону.

— Извини.

— Вы подслушали чужую информацию и неграмотно ей воспользовались. Еслибы я не оказался рядом, ваша судьба решилась бы уже сегодня. Идите разнымидорогами! — снова приказал незнакомец и надвинул фуражку на самые глаза.

Антон сурово сжал кулаки и молча пошел по переулку, проклиная своюлегкомысленность и непрофессионализм. Он поступил, как полный дурак, пойдя наповоду у старика и вляпавшись теперь не понятно во что. И он чувствовал себятаким кретином...

Всю дорогу до дома Антон размышлял об увиденном. Что это было? Как этопонять? Ведь он всегда придерживался мнения, что всему есть реальноеобъяснение. А если это был гипноз? Внушение? Но тогда значит тот, кто этовнушение совершал, должен знать о присутствии Морозова на кладбище. И толькоНикитич мог все это подстроить, если уж так рассуждать. Но зачем ему это? Сбитьего с толку? Так ведь все можно было сделать проще. Зачем устраивать такойспектакль?

А может все, что он видел — правда? В таком случае он много чего непонимает. Морозов рассмеялся и скептически покачал головой. Глупости!Подстроено, конечно! И что же теперь ему делать? Да ровным счетом ничего! Идтик Никитичу и пусть объясняет, что это за спектакль и самое главное — откуда онузнал, что там готовится. Вот это как раз и подозрительно.

Антон быстро поднялся на порог дома и открыл дверь. В глаза сразубросилась чужая куртка на вешалке. В сердце что-то екнуло. С кухни доносиласьбеседа. Он разделся и, совершенно напряженный, вошел.

Каково же было его удивление, когда за столом он увидел того самогонезнакомца в фуражке, который минут десять назад гневно отправил их домой. Тотпреспокойно пил чай и ел сырники, даже не подумав снять головной убор.

— Добрый... вечер, — не зная, как реагировать, произнес Антон, — ещераз.

— Удивлены? — вопросом вместо приветствия ответил гость и, поднявшисьиз-за стола, протянул Морозову руку. — Лука Крашан! Коллега вашей супруги.Почти что.

— Кто? — Антон вопросительно посмотрел на Веронику. Она стояла у окнамолча, словно ни при чем. — Что это значит?

— То, что ты давно не решаешься мне сказать, — как на духу, выпалилаВероника. — Твои подозрения...

— Мои подозрения... насчет чего?

Антон с опаской посмотрел на товарища Луку, на приветствие не ответил исердито сунул руки в карманы брюк. Что означало, что Морозов ушел в себя.

— Ну что ты там надумал с этим последним делом? — словно чужим голосомуточнила Вероника. — Меня же в чем-то заподозрил? Я ведь вчера попыталась тебевсе объяснить.

— Дело Ребера, — рассеянно ответил Антон.

— Я не имею к делу Саши никакого прямого отношения. Это дичайшаяслучайность.

— Ах, вот оно что... Да ничего страшного, Ника... Но у меня к тебе естьодин вопрос — насчет лампочки.

— Я не знаю, как тебе объяснить все. Может у Луки получится лучше.

— Все не так, как кажется, — помешивая чай, сразу выдал тот.

— Ну, давайте начнем не с этого. — Антон положил руки на стол — ладоньюна ладонь и, как строгий учитель посмотрел на Луку. — Я, конечно не в кабинетеи мне протокол вести не полагается, но я не могу отвязаться от ощущения, чтовсе происходящее имеет к моему делу прямое отношение. А потому, простите мнеэту привычную слабость, но я буду вести допрос.

— Пытать, надеюсь, не станете? — хитро прищурившись, добродушно заметилЛука.

— А посмотрим. Как вести себя будете.

— Антон... — с укором посмотрев на мужа, произнесла Ника. — Ты бывыслушал сначала...

— Какое отношение вы имеете к моей жене? — с легкой улыбкой в голосе,дабы скрыть недовольство, начал Антон, совершенно проигнорировав слова Ники.

— Я, пожалуй, лучше расскажу, откуда я. И вы все поймете.

— Отвечайте, пожалуйста, на мои вопросы! — неумолимо продолжал Морозов.

— Мы занимаемся одним делом, — согласно и терпеливо кивнув, тут жеответил Лука. — Точнее сказать, занимались. Сейчас уже нет.

— Насколько мне известно, моя жена работает в библиотеке. Вы об этомсейчас говорите?

— Нет! Это другая работа. Скажем… секретная служба.

Антон изумлено шевельнул бровями и с недоверием посмотрел на Нику. Оналишь растерянно отвернулась.

— Эту басню я уже слышал, — Морозов сурово буравил Луку взглядом, — мояжена завербована вами? На кого работаете? На какое государство?

— Вербовал ее не я, а название моего государства не существует накартах вашего мира.

Антон насупился, пытаясь сообразить, чтобы значил этот ответ. Однако вголову ничего дельного не приходило.

— На картах какого же мира оно существует? — набравшись выдержки, задалон следующий вопрос.

— Это мир будущего относительно вашего времени.

— Я, наверное, не совсем понимаю тонкость ваших речевых оборотов, —Антон сцепил пальцы в замок. — Мир будущего... Что вы имеете в виду?

— То, что и говорю, — Лука не удержался и улыбнулся. — Антон, в моемвремени вами восхищаются так, как вы даже представить себе не можете!

— В вашем времени? Вы шутите, вводите меня в заблуждение или я чего-тоне понимаю?

— Ну скорее, не хотите меня слышать. Я, Антон Валерьянович, явился издве тысячи сто двадцать девятого года. Это двадцать второй век, по вашемулетоисчислению.

Вместо реплики на эту информацию Антон вопросительно посмотрел на жену.На этот раз она взгляд не отвела.

— Я — нет, Антон, — выдержав его казнящий взгляд, произнесла Вероника.— Не смотри на меня так. Я не из таких далей.

— Слава богу, — бросил Антон и коротко гигикнул. — Из каких же?

— Конец двадцать первого. Но там я не была.

— Где ты... не была? — сурово пробубнил Морозов, не веря тому, чтослышит.

— В двадцать втором веке.

Антон замолчал, просканировал честные, серо-голубые глаза гостя, встализ-за стола, взял тарелку и, открыв кастрюлю, положил себе три сырника. Вдругой кастрюле набрал две ложки рагу, сел обратно и, взглянув нанастороженного Луку, спросил:

— У вас сладкие?

— Да, — с легким удивлением в голосе ответил тот, поняв, что Морозовговорит о сырниках.

— А у меня? — он печально посмотрел на жену.

— Не сладкие, — спокойно отвели та. — Ты взял не сладкие.

— Ну, хорошо, — облегченно улыбнулся Морозов, переведя взгляд на Луку.— А то я с рагу хотел. Так пахнет вкусно. Летом прям... Что ты туда положила? —Он снова обратился к жене. — Думаю, есть не сладкие, или нет... — Антонусмехнулся. — А есть ужасно хочется. После кладбища-то...

Он взял вилку и принялся с аппетитом уплетать разноцветное ароматноерагу вприкуску со свежими, хрустящими еще сырниками.

Лука обернулся на Веронику, та едва заметно кивнула и он продолжил свойужин, запивая его чаем.

— А что там у тебя еще приготовлено? — Антон кивнул на плиту, набольшую, пузатую, синего цвета, кастрюлю.

— Молоко кипяченое, — ответила Вероника. — Ты же любишь.

— Люблю, — Антон улыбнулся и поднял взгляд на медленно жующего Луку. —Люблю, когда на нем на другой день вершок образуется. Толстый такой, сливочный.Как в детстве. Тетя Стася всегда так делала. А еще квасила. В баночках илигоршочках. И в духовку. Сверху такая корочка румяная появляется. И ты это всепотом ложкой... С чем угодно можно — хоть с хлебом, хоть с картошкой, хоть сосладким пирогом. Вкуснотища! А вы, в двадцать девятом веке, я смотрю — малоедите...

— Мало, — сразу улыбнувшись, ответил Лука. — У нас совершенно инойобраз жизни. Отличается от вашего.

Антон потер руки, и с благодарностью посмотрел на жену.

— Спасибо, Ника! Все очень вкусно! Ну, — оглядев попеременно своихсобеседников, сурово произнес Морозов, — рассказывайте, с какой целью прибыли внаше время, и что здесь вытворяет моя жена? Если она мне жена конечно...

Вероника лишь сжала губы и, взяв зачем-то пустую тарелку со стола, поставила ее надругой стол. Затем зажгла газ и водрузила на огонь высокий, бледно-голубойчайник.

— Дело в том, — проследив за движениями Вероники, начал объяснять Лука,— что нам, в нашем времени, с нашими техническими достижениями и новым взглядомна мир, удалось открыть иную физику и математику бытия. — Он выжидательнопосмотрел на Антона. Тот слушал его внимательно, не дернув ни одним мускуломлица. — Мы сумели обнаружить во всем, что окружает нас, информацию человека.

— В окружающем мире информацию человека... — задумчиво повторил Антон.— Поясните, прошу вас. Информация человека... Вы что имеете в виду?

— Ну о генетике и ДНК вы слышали, я надеюсь?

— О генетике слышал...

— У каждого живого существа имеется индивидуальная информация. Ну... Вэтом деле мы пошли еще дальше. И обнаружили такую информацию, которая прежде непринималась во внимание за неимением кодов. Но, это уже другой вопрос. — Луказамялся и отхлебнул чая. — Дело в том, что... мы вычислили существование того,кого в человеческом обществе принято называть богом.

Антон не выдержал и рассмеялся.

— Простите, я не верю в бога.

— Я знаю, что ваша эпоха, в вашей именно стране — это эпоха атеизма инаучного подхода к происходящему. И это правильно.

— Дело не в эпохе. Я вот именно, как вы выразились, приемлю научныйподход в объяснении всевозможных явлений. И вы меня, признаюсь, удивляете.

— Антон, а ты хоть веришь в то, что рассказывает Лука? — осторожноспросила Ника.

— Я пытаюсь. Продолжайте, пожалуйста.

— Не знаю, как сформулировать так, чтобы вы, Антон, правильно меняпоняли... Но информация, наполняющая вселенную моего мира, которой наполненовсе вокруг и которая задает интонацию всему живому и неживому — это вашагенетическая информация, Антон.

Первое, что ощутил Морозов при этих словах — это буквально физическоенеприятие. В области солнечного сплетения снова появилось ощущение,сопровождавшее его всю жизнь и появляющееся в ситуациях, которые он никак немог связать воедино. Почему и для чего накрывало его вдруг подобное чувство —он так за всю жизнь и не понял. Просто становилось физически противно. Ипротивным казалось в эти секунды все вокруг. Какое-то отторжение всего. Длилосьоно секунды и казалось, что центрируется где-то именно в солнечном сплетении.Иногда это ощущение не появлялось месяцами, иногда с определенной регулярностьюи чаще всего при пробуждении, а иногда начинало мучить каждый день и понескольку раз.

Вот и теперь, после этой непростой по содержанию, должной видимовозвеличить его или поведать нечто уникальное и тайное, информации, Морозованастигло чувство физического отвращения. Он замер на несколько мгновений,ожидая, когда его отпустит и лишь после этого смог трезво оценить услышанное.

— Почему моя? — спросил он у Луки и тот неопределенно пожал плечами.

— Мы пытаемся понять... Потому мы однажды и оказались здесь.

— Но я ничем не могу вам помочь. Может вам стоит, раз уж вы обладаететакой возможностью, слетать в другое время и там увидеть, кому и зачемпонадобилось разбрасывать мои... гены в вашем мире.

— Вы... не правильно меня поняли. Мы все знаем. Но почему именно вы —это загадка. К тому же стоит добавить, что мы имеем право лишь на стороннеенаблюдение. Мы стараемся избегать множественных контактов с населением, так какимеем очень печальный опыт наших предшественников.

— А моя жена? — перебил Луку Антон, горя от нетерпения дойти уже домучившего его вопроса.

— Она тоже искала вас. Предполагаю, что сейчас последует поток реплик,а потому поясню сразу. Методом обычного математического моделирования, с учетоминтенсивности распространения подобной информации, мы остановились на временномпериоде, в котором сильно ошиблись. Все указывало на 2096 год. Что именнооттуда началось распространение вашего модификатора. Но там мы вас необнаружили. Как не обнаружили ни в одном из дней целого предшествующего этомусобытию века. Странно, не правда ли? Мы уже махнули рукой, отчаявшись васнайти...

— Послушайте, — прервал мало понятный ему рассказ Антон, — скажите мневот что... Для чего вы так упорно искали меня? Зачем я вам?

— Ну, разве вам не интересно познакомиться с тем, кто являетсяоснователем вашей эры, всего, что окружает вас?

— Я ничего не основывал.

— Вы главная составляющая всего. Ваша генетическая информация.

— Угу, ну хорошо, — сурово отреагировал Антон, все меньше и меньшевникая в этот бред. — И как же вы все-таки меня нашли? Прямо очень интересно,что вы мне расскажите.

— Обязательно расскажу. Наш датчик, запрограммированный на вашуинформацию, не был глух и указал на человека, имеющего с вами близкий наборгенов. Я не буду говорить об этом человеке, так как информирован теперь оситуации полностью, но узнать обо всем вы должны только от него.

— От кого? Я не понял. От человека, которого вы обнаружили в далеком2096 году? Интересно как?

— Вот и я задал себе тот же вопрос, поведав ему о своей миссии. И ответя получил и получил данные о времени вашего проживания. Они поверили мне ихотели устроить встречу с вами там — в 2096 году. Но... за нами шли по следуте, кто заинтересован в иной судьбе для вас.

— Для меня?! — Антон ткнул себя пальцем в грудь. — Я опять не понял...Кто-то еще меня разыскивает? — на его лице появилась усмешка.

— Именно. И то, что нам пришлось предпринять, во временных путешествияхназывается "заметать следы".

— Очень оригинальное название, — с сарказмом в голосе и улыбкой на лицезаметил Антон.

— Очень точное. А потому мы здесь. И так мы вас обнаружили.

— Странно... А я так и не понял как. Ну хорошо. Будем считать, что наэтот вопрос вы ответили. А при чем здесь моя жена? Вы сказали, что она менянашла.

— Она выполняла задание другой организации.

— Допустим. Она откуда взялась?

Антон посмотрел сейчас на Нику, как на постороннего человека, как напустое место.

— Ну, это она вам сама расскажет. Если захочет...

Антон почувствовал себя в очередной ловушке и, глазами измученногозверя, посмотрел на жену.

— Я... потом тебе все расскажу поподробнее. — Вероника виновато отвелавзгляд.

— Слушайте, товарищи, такого бреда наслушался. Причем, доказательствникаких. Одни слова. Сомневаюсь, что захочу слушать еще и тебя. — Антон тяжелоперевел взгляд на Луку. — А вы, если так обо всем осведомлены, скажите мне,зачем Никитич повел меня на кладбище?

— Спросите у него. Я не ясновидец. Кое-что умею, благодаря всевозможнымприспособлениям из моего времени. Например, мне удалось сделать вас обоихневидимыми для этого Бурваса, которого мы с вами наблюдали.

— Ага, а вот вы там, например, как оказались? Говорили вроде, чтозапрещено вам здесь часто появляться... А тут раз — и куда я, туда и вы.

— Не запрещено, нет. Опасно было появляться. Но теперь, когда и онизнают, кто вы, мы выставили вокруг вас неплохую защиту. Другой человек вамбольше расскажет.

Антон скептически улыбнулся и хлопнул ладонями по столу.

— Все, друзья мои! Вы как хотите, а я спать! — Он резко встал из-застола и вышел из кухни. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — словно размышляя над чем, тихо ответила Ника. — Нуи что теперь будет? — растерянно обратилась она к Луке, когда Антон оставил их.

— Все будет хорошо, Вероника. Не переживайте. Он ошарашен очень. Онсовершенно не реагирует на рассказы о его генах. Обычный симптом того, что унего шок. Пусть думает. Завтрашний день, я надеюсь, покажет, что он решит. Онпока что не совсем правильно понимает происходящее. Он думает, что Ребер подчьим-то влиянием находится. Вы знали?

— Он докопался до чего-то?

— Как сказать… Но шапочку из фольги на парня надеть заставил. — Лукарассмеялся и сделал глоток чая.

— Я же не скажу ему, что проходила обучение с Ребером. И что это скорееокружающим стоит опасаться его влияния. И спит он потому, что именно всостоянии глубокого сна работает лучше. Тогда, у медпункта он услышал звуккрасного света, который в таком обширном распространении кажется агрессивным.Не для обычных смертных, конечно же.

— И это вызвало у него видение?

— Нет никакого видения. Есть правда, которую видят не все. Его мозгсразу включил режим охоты и не ошибся. Их здесь много. Потому он и впал в сон.Он не успевает с ними справляться. Во сне его зрение не отключается, и емуничто не мешает.

— То есть, он видит все, что здесь происходит?

— Ну, так бы я не сказала. Это слишком масштабно. Хотя… Я не все знаю оего способностях. Думаю, что многие ситуации, которые заканчиваются хорошо, —возможно, результат его работы.

— Значит, ситуация на кладбище тоже могла быть для него доступна.

— Возможно. Столько паразитов я не вижу. Кому, например, нужен этотобряд на кладбище??

— А это геоты тяжелую артиллерию вводят. Ну ничего, мы еще увидимся сним и у меня будет возможность все ему объяснить.

— Это все коды, — рискнула предположить Ника. — Я обнаружила этосовершенно случайно, читая Гримуар. Опасная вещь, могу вас заверить! И всеправила, и все запреты относительно использования этой книги совершенносправедливы. Поначалу я вообще не придавала значение происходящему. Нонекоторые события показались мне очень уж удивительными совпадениями. И что бывы думали? Совпадения оказались не просто регулярными и уже не столькосовпадениями, а закономерностью, из которой сам собой следовал только одинвывод: половина людей, появившихся в моей жизни, не случайны. Они являются или исчезаютпосле произнесения определенного заклинания.

— И что же эти личности? Они вступали с вами в контакт? Угрожали вам?Вмешивались в вашу жизнь? Как вы определили, что это не просто люди?

— Они вступали в контакт. И совсем не так, как в сказках. После формулыпризыва они являются не сразу. Минимум – четверть часа. Но чаще всего проходитнесколько часов, а то и дней, прежде чем они явятся. Я забываю о заклинании,наивно думаю, что оно не сработало и отправляюсь по своим делам. Они появятся,где бы вы ни были. Смутить может лишь странный вопрос или тяжеловатый взгляд. Востальном они неотличимы от обычных окружающих. Это может быть даже ребенок. Илучше уж вам не признать их. Стоит догадаться, кто перед тобой – вами тут жеовладеет невероятной силы страх. А он враг любого смертного.

— Я смотрю — вы много времени уделяли этой книге?

— Да нет, читала совершенно как и любую другую – из праздноголюбопытства.

— И что же было, когда вы не узнавали этих существ?

— Я начинала встречать их каждый день. Причем повсюду.

— Но ведь в первую очередь они должны были появиться у вас дома.

— Вот именно это и отсрочило мою догадку. Отец мой был сведущ вподобных делах и повсюду поставил защиту. Да, она влияла на них. Что странно.Потому что никакие это ни демоны и ни духи в привычном нам понимании.

— Мне все это известно, Ника, — почти шепнул Лука, — и я, пожалуй,удивлю вас еще больше. Это геоты и не только они.

— Уж не себя ли вы имеете в виду?

— Ну что вы! В моем времени ничего подобного уже нет. Но не скрою – этатема когда-то была интересна и мне. О ней написано много теорий, но опыт давноканул в лету.

— Да уж… Очень жаль, что обо всем этом я не могу поговорить с мужем.

— Он не мистик?

— Не в этом дело. Скажите, доступны ли вам самые верхние тайны?

— Доступны, Вероника, — чуть погодя и с неохотой ответил Лука, — но нена всякий вопрос следует давать ответ.

— Я понимаю. Но все же рискну спросить. У нас в доме есть старая,потемневшая от времени икона. – Лука в недоумении свел брови. – И вот чтостранно. Когда я в доме одна – она меня пугает.

— Психологический эффект. Не более…

— Полагаете? Это же скорее антигримуар, а пугает с такой же силой.

— Странная вы, Ника. Но вывод один: вы подсознательно видите в иконетайный объект, мало вам открытый. Как и демоны. Они вас не зря так занимают.Дело здесь не в добре и зле, а в вас.

Ника с сарказмом усмехнулась.

— Вы обманываете меня, Лука. Но только зачем?

— И в чем же моя неправда? Икона – это всего лишь рисунок.

— А как же иконопись? Там каноны.

— Обычные каноны живописи.

— А если нет? Если иконописец и сам не ведает, что переносит на холстили дерево?

— А что там переносить? Портрет. Имя? – Лука снисходительно улыбнулся.

— Там есть символы, орнамент.

— Ника, я не могу вам ответить.

— Не можете или не знаете?

— Не могу. Я вижу, что вы не посвящены.

— Понятно… А ведь меня иногда тянет к этой глубокой, елейной теме.

— Это коллективное на вас влияет.

— Но это усугубляется именно в одиночестве.

— Оно на то и рассчитано. Коллективное имеет разные пути проникновения.

Ника вспыхнула и толкнула пальцами вареное яйцо, которое тут жескатилось к краю стола и с треском упало на пол.

— Пусть… катится.

— Вырваться из человеческого эгрегора не просто.

— А надо ли?

— Вам решать. Я могу лишь намекнуть. Есть такое понятие, какмежвременной интернет. В вашем времени его еще нет. – Лука сдержал улыбку ипосмотрел на часы над входом. – Все эти явления на заклинания духов или геотов,раз уж вам так хочется, всяческое колдовство, перемещения, исчезновения,превращения – все это интернет. Это то, что когда-то было названо магией.

— Сегодняшняя ситуация… Нечто похожее же происходило. — Лука удивленноповел уголком рта. — Когда-то, еще в той моей жизни, мой брат Габриэльрассказал мне такую же ситуацию. Некий обряд у захоронения, к которому егоночью привел его лучший друг. И там происходило общение женщины с эфемернойсубстанцией, а они наблюдали со стороны. Дальше он ничего не помнил. Проснулсяв своей постели. Я тогда решила, что ему устроили что-то типа квеста илипенсума[1].Теперь вот… ничего не понимаю.

Удалившись в спальню, Антон еще пытался вслушаться в обрывки их беседы,но понять было сложно, а подслушивать ничтожно. Сказать, что ему все равно,значит соврать. Странность его реакции стала результатом потрясения инепонимания. Временами ему казалось, что он на грани помешательства. Но чащевсего посещала мысль, что все это длинный кошмарный сон. Не спать он хотелсейчас, а остаться наедине со своими размышлениями.

Одиночество окружило его неожиданно, и поддержки со стороны жены он нечувствовал совершенно. Он однозначно потерял в ней друга, которого с такойсердечной радостью когда-то обрел. Стало пусто, тревожно и страшно за своюпсихику.

Не раздеваясь, Антон просто лег на постель. Поймал себя на мысли, чтопаникует больше надуманно, не принимая происходящее.

Будущее... Ну как в это поверить? А ведь сколько раз об этом думалось,представлялось. Морозов любил читать фантастику. Но все это так и оставалосьфантастикой на уровне подсознания. Иначе он принял бы рассказ Луки легко. Ктоже этот Лука, в таком случае? Доказательств того, что он из будущего, у негопопросту нет. Верить Веронике? Он больше не может ей верить. Он даже слышать оней не хочет.

Ну, а если он не верит им обоим, то почему этот человек — Лука,находится сейчас в его доме? Если он не верит им обоим, то их здесь быть недолжно. Это во-первых. Во-вторых — под подозрением у него не только городской,Галина и Никитич, но и Ксения Цой с ее похотливой сестрицей. И всех этих людейон попросту будет допрашивать и колоть. Он докопается до правды! Своим путем,своими привычными методами, в одиночку, как положено, благодаря своей работе иправосудию.

Антон встал с кровати и снова направился на кухню.

— Вы меня простите, конечно, — не успев войти, с ходу заявил он, — но яне могу позволить вам обоим после всего услышанного оставаться далее в моемдоме.

— Антон... — скорбно прошептала Ника, — ты что...

— Ты прости, наверное, это не по-мужски, но иначе я не могу. В моемдоме враги. Потому что ни одному сказанному вами обоими слову я не верю. И я думаю,Вероника, что ты найдешь, куда пойти.

Лука поднялся и молча направился в прихожую — одеваться. Ника подошла кАнтону и трагично заглянула ему в глаза. Он был сейчас явно не в себе. Оншокирован и ошарашен. Лука прав.

— Я возьму необходимое, — тихо бросила она.

— Будь добра.

Антон присел за стол и машинально налил себе чая.

— Антон, будьте осторожны, — крикнул из прихожей Лука. — Еслипочувствуете себя в западне, сразу свяжитесь со мной. Лучше через Нику.

— Так вы же все время рядом, с ваших слов! — с усмешкой выкрикнул ему вответ Морозов.

— Я постараюсь быть рядом. Но я не всесилен.

Лука надел куртку и вышел. Минут через пятнадцать после него, ничего несказав, дверью хлопнула Ника.

Антон остался один. И он прав. Нормальный инстинкт самосохранения. Онзадумчиво помешивал чай и вспоминал жуткую сцену на кладбище. Что-то было тамне так, что-то коробило его всю дорогу и не давало покоя теперь. Может быть то,что он отключил разум, наблюдая все это?

И, наверное, пора его включить.

[1] Пенсум — масштабный обряд инициации в некоторыхсемьях второй половины XXI — начала XXII в., о котором инициируемый мог даже неподозревать.

Глава 17. В ОГБИЧе

Их очень долго спускали вниз на мягко движущемся по спирали лифте, потом везли по широким, залитым светом, холлам. Четверо человек неопределенного пола в голубых брючных костюмах, круглых металлических шапочках и толстых медицинских масках. Какие-то намордники, а не маски. Это были нормальные люди, не похожие на Эмилию, однако очень смуглые и черноволосые. Движения их выделялись размеренностью, глаза пустотой, намерения пугали.

Лабиринты коридоров, по которым они так долго передвигались, располагались вокруг центра огромного, метров сто шириной, зала, до абсурда нашпигованными лифтами с прозрачными спиралевидными шахтами. Всего их насчитывалось триста восемь, и двигались они непрерывно. Из них попеременно выгружались коляски, непомерных размеров контейнеры и всевозможное оборудование в сопровождении людей в униформе различных цветов, вплоть до розового и серебристого. Попадались военные, много обслуги, но встречались и печальные группы, напоминающие неизлечимо больных или пациентов психбольницы. Их вели под усиленной охраной, иногда в наручниках, сцепленными друг с другом. Лица этих несчастных выглядели болезненно измождёнными, взгляды потухшими, а движения давались с трудом. У многих на теле можно было заметить следы от бесчисленных уколов, длинные порезы, ожоги и синяки.

К тележкам с обездвиженными телами наших героинь радостно спешил голубоглазый улыбчивый мужчина в зеленой униформе.

— Хэллоу, Сид! — поприветствовал он одного из сопровождающих, и приподнял край простыни, укрывающей с головой Лилю. — Кого и куда?

— Пока на стерилизацию, а там неизвестно.

— А, ну значит на консервы, — с каким-то удивлением протянул мужчина. — А почему только двое?

— Сергей, я не в курсе. Все произошло быстро. Сама приказала.

— Сама?! Темнит что-то... Сюда явится?

— А ты думаешь? Зря она кости в шестьдесят пятый радиус тащила, что ли?

— Шестьдесят пятый?! Так это ж над нами!

— Сергей, уйди от беды подальше. Вот-вот нагрянет.

— Это ж Россия... — печально пробормотал Сергей, провожая взглядом каталки. — Россия... А год какой?! — словно спохватившись, крикнул он вслед уходящим за поворот коридора. Но они его уже не слышали.

Резкий запах химических веществ и особенно серной кислоты насквозь пропитал в этом здании большинство служебных помещений. Но здесь не ощущалась атмосфера исцеления, помощи, заботы. Отовсюду веяло подавлением, уничтожением, муками.

Сидтах вытер пот со лба и надел клеенчатый, весь в бурых пятнах и потеках, фартук.

— Что ты задумал, Сид? — предупреждающим тоном прозвучал вопрос напарника, пол которого можно было определить теперь по голосу.

— Стерилизацию, Лея, что же еще?! — раздраженно бросил Сид, натягивая резиновые перчатки.

— Но она не давала четких указаний! Может, подождем?!

— Я не глухой, Лея! — Сид резко махнул рукой. — Она сказала громко и понятно: на стерилизацию!

— Сид! Сид! Сид! — ворвался в помещение знакомый голос и Сидтах злобно обернулся. Его черные огромные глаза пылали гневом. Это снова был Сергей. Мастер отвлекать от работы. — Подожди, Сид! Дай-ка я на нее еще раз взгляну!

— Что с тобой, Серж? — с нажимом спросил Сид. — Ты мешаешь мне работать! Почему вы все мешаете мне работать?! — Сид со злостью швырнул в Сергея запакованным скальпелем.

— Что это с ним?

Сергей изумленно подмигнул Лее.

— Он устал, — с пониманием ответила та. — Двадцать четвертая стерилизация за сутки. Но я ему тоже говорю, что спешить не стоит. Указаний четких не было. — Лея положила под язык какую-то бурую пилюлю и потерла виски. — Мы смертельно устали, понимаешь? Это не то, что у тебя за микроскопом...

— Да, я устал, — чуть не плача согласился Сид и, присев наконец-то на кушетку, с наслаждением облокотился о стену и прикрыл глаза. — И морально, прошу заметить, я устал больше!

— Кто бы сомневался. — Сергей откинул простыню и вновь увидел умиротворенный, без капли тревоги и осознания реальности, точеный лик молодой женщины. — Красивая... Какой год?

— Что тебе дался этот год? — насмешливо поморщилась Лея. — Пятьдесят пятый.

— А вторая где?

— За стенкой! — процедил сквозь зубы Сид, ненавидя уже Сергея люто.

И не успел он ответить, как тот пулей переместился в соседнее помещение, где вторая пара специалистов обкладывала несчастную женщину пакетами со льдом.

— Это вы зачем делаете?! — Сергей грубо сбросил пакеты на пол и, ухватившись за каталку, стремительно увез ее в неизвестном направлении. Лаборанты даже возразить ему не успели. Зато Сид был на пределе от произошедшего.

— Ты сошел с ума! — брезгливо сморщив губы, махнул он в сторону Сергея. — Зачем ты ее сюда привез?! Что ты хочешь, я не пойму?! Я не стану потрошить еще и ее!

— Эти две особи очень интересуют меня с генетической точки зрения! — заговорщицки предупредил Сергей. — Я имею право их исследовать?

— Не имеешь! — грозно прогремело в два горла и, узнав родной до боли голос Эмилии, Сергей похолодел.

— Да, мадам, — иронично произнес он и обернулся. — Как вы прикажете, мадам!

— Я прикажу, наверное, скоро уничтожить тебя! — прошипела Эмилия и качающейся походкой проследовала к высокому, личному ее креслу. — Ты много самовольничаешь, Бизон!

— Слышите? — неожиданно перебил ее Сергей и вдруг замер, словно прислушиваясь к чему-то. Он крадучись, не то паясничая, не то издеваясь, проследовал к металлическому шкафчику и распахнул его. Там стояло обычное радио. Старенькое, из двадцатого века. Оно отлично ловило настроенные на подземку музыкальные волны. Тихая, инструментальная музыка. Тонкая, человеческая, прекрасная... Сергей достал приемник и поднес его к самому уху Эмилии. — Послушайте! Послушайте, мадам! Это музыка жизни!

— Что ты хочешь, Бизон? — с ехидной усмешкой спросила она, недовольно отдернув от радио голову. — Ты пользуешься тем, что я ценю твой ум. Но ты забываешь о том, кто создал тебя такого.

— А вот и не вы! — Сергей рассмеялся. — Мама с папой. А вы не в силах ничего изменить, потому я работаю с вами. Да, вы запустили процессы! — словно о наболевшем выкрикнул он ей в лицо. — Где-то гениально, а где-то чисто интуитивно! Но на то, чтобы уловить и тем более держать под контролем их сумасшедшую эволюцию, вашей огромной головы не хватает! — И Сергей гневно указал на Эмилию пальцем. — И поэтому вы не знаете, почему я такой. И еще не знаете, почему не в силах отыскать таких же, как я... А женщин этих я хочу обследовать... — Он задумчиво и, с каким-то благоговением, провел рукой по простыне, под которой мирно спала одна из пленниц. — И разрешения на это просить не собираюсь. У вас такого продукта полно! А мне надо...

Сидтах прикрыл рукой глаза и нервно засмеялся. Бизон в своем репертуаре. Непокорный, но настоящий!

— Скажите пожалуйста, какой герой! — Эмилия запрокинула ногу на ногу, открыв странного вида обувь на своих узких, длинных ступнях: черные мягкие тапочки, переходящие в белое, словно обмотанное вокруг ноги тряпичное голенище, туго перетянутое темной тесьмой. Отдаленно это напоминало лапти. — А может сначала спросишь, зачем они понадобились мне?

— Всегда восхищаюсь вашими туфельками! — снова соскоморошничал Сергей, проигнорировав ее реплику и покосившись на этот шедевр обувного производства.

— У меня таких шутов, как ты, миллионы! — не оценив его юмор, взревела Эмилия. — Пошел в свою лабораторию, и чтобы я тебя больше здесь не видела!

— Как прикажите, мадам, как прикажите! — Сергей явно расстроился неудаче своих намерений, но гневить ее и дальше было опасно, а посему он театрально приложил приемник к уху и послушно направился к себе.

Обстановка накалилась. И удивлял в этой ситуации не Сергей, удивляла Эмилия, которая совершенно себя не контролировала. Словно не обычные женщины лежали под этими простынями, а Кришна и Будда как минимум.

— Соберите мне ваше руководство в малом кабинете! — взяв себя в руки, спокойно и устало приказала она, когда Сергей ушел. — Разговор будет длинный, повышенной секретности. Особи проспят еще какое-то время, и где-то через два часа им следует ввести смертельную дозу снотворного для макак, сделать пятидесятипроцентную стерилизацию и влить МУ77[1].

— МУ77?! — не сдержал реакцию Сидтах. — Но ведь это...

— Я что-то непонятно объяснила?

Сидтах поднялся с кушетки и подошел к спящим беспробудно женщинам. Он как-то напряженно и с тревогой изучил их лица.

— А вы уверены? — как можно более мягко поинтересовался Сид у Эмилии, но получив в ответ уничтожающий взгляд, виновато посмотрел на Лею. Та была растеряна не менее, но сжав губы, лишь покорно опустила голову.

Ситуация совершенно не вписывалась в рамки разумного.

[1] МУ77 — Модулятор Ультрафиолета. Вещество, меняющее характеристику среды с последующей возможностью изменения параметров светового сигнала. Цель воздействия — разрушение ультрафиолетом любой среды. МУ70, например, способно разрушать уровни плотности с 6-го по 13-й. МУ71 — с 14-го по 17-й. МУ77 разрушает лишь 34-й уровень плотности, которому соответствует высокомолекулярная органика.

Глава 18. Лили Гарден

Огромный овальный стол в рубиновом, с геотской символикой, зале переговоров. Она собрала всех, кто отвечал за точку Азель. Каждая точка заключает в себя от трех до восьми радиусов. В зависимости от размера. Радиус представляет определенную территорию Земли, совершенно не совпадающую с земными границами. У невидимых правителей все иначе...

На время переговоров зал становился абсолютно звуконепроницаем. К тому же он оснащен старой и проверенной скорпионовой системой[1], которая уничтожала любую прослушку или видеонаблюдение. И даже подозрение на слежку она нещадно подавляла. Зал был стерильно чист. В воздухе витал аромат тяжелых, неприятных для человека благовоний. После ежедневной, трехразовой стерилизации его каждый раз наполняли концентрированными испарениями ароматизаторов. Все натурально и безопасно для здоровья правителей. Имелись и приятные воскурения. Ладан, например, дезинфицировал любые проникновения с поверхности на бактериальном уровне. Но особенно хорошо обеззараживал он человеческий дух.

Тридцать три представителя весьма ячеистого подразделения точечной системы управления. Эмилия восседала во главе стола. На узких ее руках переливались туго натянутые серебристые перчатки, что говорило о запущенном процессе глубокой дезинфекции организма. Ну, еще бы... Ей ведь сегодня пришлось очень близко подойти к нестерильным и опасным человеческим особям. А это чревато. Таким образом она защищала и свое окружение. Хотя некоторые служащие подразделения являлись обычными людьми, а потому ежемесячно проходили жуткую и опасную для жизни процедуру очистки. Их организмы держались до сих пор только на производимых кланом препаратах, многие из которых разработаны непосредственно ее величеством Интермильей Ре, а для своих — госпожой Эмилией.

— Лили Гарден! — громко, как всегда, в три горла, произнесла госпожа и взгляд ее древних глаз беспристрастно пробежал по присутствующим. — Вам это хоть о чем-то говорит? Вы ее еще помните?

Лица представителей застыли в напряженном удивлении не только перед очами своей начальницы, но и на мониторе в укромном кабинетике Сергея.

— Если бы вы хоть на секунду могли видеть то, что созерцаю сейчас я. — Тихо произнес он. — О, друзья мои, вы сочли бы это страшным сном! Но... такова реальность...

Сергей отложил маленький диктофон, на который ежедневно записывал свои впечатления и приблизил на мониторе напряженный лик представителя со сложным именем Озарайз. В человеческом обществе его функции в сфере правления можно было бы приравнять к полномочиям президента государства. Здесь же он являлся единственным в своем роде собственником страшнейшего по своей разрушительной силе оружия. Во сто крат мощнее атомного. Эдакая бомбочка, ловко уничтожающая все существующие в пространстве ее поля и делающая невозможным зарождение какой бы то ни было материи. Озарайз в переводе на любой человеческий язык означает "разрушитель". Здесь же это имело два смысла. И разрушитель, и повелитель. Настоящее же его имя не стользамысловатое — Энлио Лив. Хрен редьки не слаще с их именами! Для Сергея он всегда звучал просто: особь ХХХХ8880. Все! Вот такой наборчик. Вот такой он альфа-самец! Для своих. Для человеческой женщины секс с ним чреват если не смертью, то сифилисом как минимум. И вырождением рода однозначно! Вот она, природа многих заболеваний, и венерических в том числе! Даже клетка их биоматериала начинает полную стерилизацию чужеродных организмов. Это как лучевая болезнь или кислота. И остановить процесс не просто.

Да, это именно они впрыснули в плотское человеческое счастье бомбардировку из подобных заболеваний. Акт соития — это обмен информацией на генном уровне. Поэтому многие болезни передаются исключительно половым путем.

Генофонд такого нечеловеческого клана смертелен для хрупкого организма Homo sapiens. Их информация часто просто не поглощается и не разрушается клетками людей, превращаясь в итоге в их убийц — чистильщиков среды. Нашим ученым удалось придумать для подобных явлений ярлыки инфекций, вирусов, тяжело поддающихся уничтожению: стопроцентно, но очень скрытно, медленно и ювелирно подрывающих здоровье человечества.

— Я надеюсь, бестия, что ты меня ещё не просекла. — Сергей сделал звук погромче и надел наушники.

— Кто не в курсе возможностей данной личности, — прогремело в ушах Сергея, — прошу незамедлительно посетить архивы базы. И быть в курсе!

Внутри головы Эмилии ее голос казался незнакомым. Сергей хихикнул и всмотрелся в монитор.

— Не пойму, о чем она сейчас говорит... Почему о Лили Гарден? Она не может этого знать. Совпадение?

— Это единственное в мире человеческое существо, — с нажимом повысила голос Эмилия, — которому известен код распада.

— Ах, вон она о чем... — пробубнил Сергей и рассмеялся, — знаем-знаем... об этой сказочке... Но почему вспомнила именно сейчас?

— Как единственное? — раздался в наушниках голос одного из присутствующих. — По-моему их было несколько. И ничего... пережили...

— За незнание фактов я сниму вас с должности! — гневно прокричала Эмилия и Сергей поморщился, тут же убавив громкость. — В нашей истории путаницы и пробелов нет! Прошу знать ее! Вы сейчас говорите о коде трансформации. А Лили Гарден известен код распада! — Эмилия по всей вероятности поднялась и двинулась по залу, потому что на экране мелькали спины сидящих за столом. — Прошу всех проверить личные и системные блоки и антивирусы! И если у кого-то что-то уже заражено — в течение нескольких дней наш клан растворится бесследно и погибнут все, в ком есть наши гены.

— Но это почти все человечество! — возмущенно взвизгнул чей-то голос. — Они погубят сами себя!

— Очистят! От нас. Останется мало, но они будут чисты! — Эмилия резко обернулась и Сергей увеличил изображение. Физиономии управителей всех мастей перекосило от ужаса.

— Где она?! Откуда информация?! — пронеслось по залу.

— Она в наших руках в состоянии анабиоза, и сейчас проходит стерилизацию, но я прошу вас...

Сергей швырнул наушники на стол и пулей вылетел из своего кабинета. Озарение настигло в самый последний момент. Как же он сразу не понял?

Говорить теперь с парой индусов было бы неуместно и в свете услышанного опасно. Они наверняка не дадут ему вывести из-под удара этих женщин. Но вот только зачем Эмилия приплела сюда старую легенду про Лили Гарден? Неужто она действительно имеет под собой основание?

Поскользнувшись на глянцевых мраморных полах, Сергей чертыхнулся и, придумывая на ходу спасительную версию, снова вломился в просторное помещение стерилизации. Металлизированное его оборудование составляло большую часть площади этой пыточной камеры, как называл стерилизационную Сергей и, синеватой дымкой металла умиротворенно и мягко оттеняло происходящее.

— Сид, стой! — воскликнул Бизон, схватив за руку индуса, склонившегося над одной из женщин. — Остановись! Давай поговорим!

— Опять?! — возмутился Сид и снял с лица игольчатую серебряную маску. — И куда ты без маски?!

— Да брось... Бред это все!

— Сергей, выйди! — возмутилась Лея, с силой потянув Сергея за рукав. — Подставляй себя, сколько хочешь! Но нас подставлять не надо!

— Да ребята, ну что вы, в самом деле! Лея, я же просил! А если бы я не успел? Это, оказывается, Лили Гарден! — Сергей посмотрел на красивое лицо спящей брюнетки. — И это знак нам! Знак, что мы не одни. Это помощь нам!

— Лили Гарден? — Сид недоуменно поморщился. — Я не понимаю...

"Хорошо притворяется" — оценил поведение коллеги Сергей и решил подыгрывать до последней надежды.

— Лили Гарден — женщина рыцарь! — выпалила, как заученный урок, Лея. — Двенадцатый век! Она знает слово, которое является кодом распада всей геотской генетики. Он развязывает полностью комбинации в их хромосомах. А чего ты сразу не сказал?

— Что не сказал? — Сид сердито посмотрел на сестру.

— Он знал про них и просил вчера потянуть стерилизацию.

— Лея! — воскликнул Сергей, всплеснув руками. — Ну зачем ты...

— Но она не из двенадцатого века! — возмутился Сид, со злостью сдернув с лица маску. — Секреты значит за моей спиной?! Откуда ты о них знал?

— Не знал я! Это просто совпадение. Мне любое тело сойдет! У меня эксперимент горит! Типаж тот, что мне нужен. Я Лейке знак и подал, чтобы притормозила.

— Чем он тебя подкупил?

— У меня в лаборатории новую должность вводят. Она бы подошла, — ответил за Лею Сергей. — Да брось, Сид! Ты видишь, как все обернулось?

— О’кей, проехали. Но я повторю еще раз. Эти женщины из века двадцатого!

— Ну правильно, — тихо произнес Сергей. — Они, кажется, переиграли всю историю Лили Гарден и выдернули ее из цепочки событий. А точку уничтожили. Туда не попасть, кто не в курсе.

— Что за бред ты сейчас несешь? — отложив внутривенные трубки в сторону, резонно заметила Лея и поморщилась.

— Это не я, это легенда! — горячо выпалил Сергей. — Которую я только что слышал из уст Интермильи в переговорном зале!

— Он врет! — усмехнулась Лея. — Не верь ему. Он блефует. Переговорная сейчас закрыта от посторонних!

— Беру удар на себя! — упрямо заявил Бизон и стукнул себя кулаком в грудь. — Я вставил в глаз Эмилии нанокамеру!

В ответ на это абсурдное заявление Лея громко расхохоталась.

— Да нет... — хмуро посмотрел на Сергея Сид. — Это опасная ложь. Зачем ему клеветать на себя? Ты подслушал их, что ли?

Сергей радостно кивнул.

— Но там же защита от всякой прослушки, — неожиданно вспомнил Сид ,и брови его снова насупились. — Врешь?! Но зачем, Бизон?

— Система не сработала, как видишь! — уйдя от последнего вопроса, уверенно продолжал тот. — И я там такое услышал! По ее словам, это — Лили Гарден! — Сергей ткнул в брюнетку пальцем. — Ну, или это! — он перевел палец на шатенку. — Какая разница? Их обоих нужно спасти! Вы их уже...

— Нет... — успокоил его Сид. — Они вот-вот придут в себя.

— Они в анабиозе?!

— Нет, конечно, — Сид изумленно усмехнулся. — Нам велено влить им смертельную дозу ибула.

— Снотворного для макак?! Зачем?!

— Потом стерилизовать наполовину и вколоть по дозе МУ77.

— Ай-яй-яй, Сид! — с укором произнес Сергей и недоверчиво прищурился. — Ты же должен был понять, что это значит! Снотворное обесточит их мозг, стерилизация лишит защиты, а МУ77 отрубит связь с источником. Навсегда! А потом? Ты знаешь, что будет потом, Сид?!

— Сбой в системе, — криво улыбнулся Сид. — Я знаю.

— И ты должен понимать, что на такое идут лишь в том случае, если существует еще большая опасность, чем сбой в системе. И что эта опасность исходит от вот этих вот обычных на вид женщин! А посему, мой дорогой коллега, мы сделаем следующее! Вколи им гемотен[2]. Сейчас же! И помести в бокс. Наглухо. Ей скажешь, что все проходит нормально. И когда она наконец-то покинет базу, ты получишь дальнейшие мои инструкции!

— Но Бизон! — воскликнула Лея, грозно сверкнув черными глазами. — Мы не тебе подчиняемся! Кто ты такой?!

— Вот баба есть баба! Дура дурой! У нас шанс избавить человечество от этих тварей! Но ты видимо этого не хочешь! Или просто не подумала?! Надеюсь, не подумала...

— Он прав, — прервал его Сид и набрал в крошечный шприц розовую жидкость. — Если только не врет... — ловким отработанным движением, не успел Сергей даже отреагировать, он впрыснул препарат в вену на шее Лильки.

"Что-то ты легко сдался, Сид!" — отметил про себя Бизон и торжественно улыбнулся:

— Я знал, что ты поймешь меня… друг.

Сид нервно дернул уголком рта и вколол гемотен Катьке. Лея собрала неиспользованные инструменты в контейнер и поставила на заморозку.

В воздухе запахло акацией.

[1] Система «Скорпион» — оборудование, зачищающее помещение от наблюдения любого вида. Разрабатывалось в ОГБИЧе лабораторией «Скорпион».

[2] Гемотен — препарат биологического происхождения, погружающий сознание в состояние, близкое к глубокой медитации. Не является снотворным и не обнаруживается при обследовании.

Глава 19. Бизон, Сид, Лея

— Ну, и кто из них Лили Гарден? — озадаченно скрестив на груди руки,внимательно оглядел девушек Сид после того, как вколол им тонизатор[1].

— Лилия Садовая! — гордо поправил его Бизон, тщательно изучаяпредоставленные Интермильей скрепленные документы — данные на двух бесценных вкаком-то смысле женщин. — Она ведь русская...

— Но здесь не сказано, кому из них принадлежит это имя, — недовольнопокосилась на него Лея. — Пойдешь, спросишь?

И она цинично рассмеялась ему в лицо.

— Нет! Будем спасать обеих! — игнорируя скверное ее настроение,уверенно заявил Сергей.

— Но мы не можем спасти обеих! — нервно воспротивился Сид. — Это риск!Ты представляешь, какой это риск?! Ты же собирался их для экспериментовзабрать. Что, уже передумал?

— А может вообще ну их, а?! — вспылила Лея. — как-то неспокойно мне!

— Все будет тип-топ! — попытался успокоить коллег Бизон и лучезарноулыбнулся. — Я все беру на себя! Через час у Эмилии пиршество. О, как ей будетне до этого!

— Сомневаюсь, что им сейчас до пира! — удивленно перебил его Сид, —Судя по той записи, что мы увидели, одна из этих девушек несет им поголовноевымирание. — Какое же к черту веселье?! Удивительно, что они верят в подобнуюерунду.

— Я им такой наркотик сообразил, ребята! Они обо всем забудут! А насчетпоголовного вымирания... Так она ведь даже качество вашей работы не проверила.Даже не осмотрела их. Поверила вам на слово. Что очень, кстати, странно...

— Эмилию не провести! — Лея с подозрением посмотрела на Сергея. — Онаможет вернуться в любой момент и все проконтролировать. Мы действуем наудачу. Иесли ты нас подведешь, Бизон, я придушу тебя собственными руками!

— О, это будет сладкая смерть! — масляно улыбнулся Сергей, наклонившиськ губам Леи. — Я так давно мечтал о твоих прикосновениях, гуппи!

— Руки, Бизон! Ты не в моем вкусе! И поосторожней со своиминаркотиками! Все эти твои снадобья уже давно на них не действуют!

— Очень жаль, Лея... — Сергей неожиданно погрустнел, — что я не в твоемвкусе. Я на такие жертвы иду, что самому не по себе. Неужели девушкам ненравятся герои?

— Ты что, действительно решил исчезнуть?! — Сид смотрел на него сподозрением.

— Мне нечего терять, Сид!

— Ты, кстати, не ответил на мой вопрос. Что за спонтанное решение?Зачем тебе эта сомнительная Лили Гарден?

— Я давно собирался уйти. Не спонтанное.

— Почему именно с этими? — Сид удивленно развел руками. — Ты жталантливейший ученый, Бизон! Таких больше нет. И потом — неужели думаешь, что они тебя не найдут? Если они ее— он кивнул в сторону спящих — нашли.

— Ты сам сказал — я талантливый ученый... Один маленький укольчик именя не найдет никто!

— Если допустить реальность этой легенды, то одна из них, скорее всего,каким-то образом запрограммирована, не забывай! Не боишься внести сбой в еепрограмму?

— Я открою вам тайну, друзья! — шепнул Сергей. — Мое решениеспонтанное, потому что есть организация, которая занимается чисткой расы ужеочень давно. Вот к ним-то я и доставлю этих красавиц! Там они будут в полнойбезопасности. И там о Лили Гарден наверняка знают... Помогут раскрыть ееспособности.

— Лилия Садовая не Лили Гарден! С чего вы это взяли? — возмутилась Лея.

— Интермилья врать не станет, — неуверенно ответил Сергей.

— Это невероятно! — в глазах индианки снова блеснуло недоверие.

— Ну вот там мне все и объяснят.

— И из-за такой сомнительной ерунды ты надумал оставить ОГБИЧ? —неожиданно забеспокоился Сид. — Я вообще-то всегда считал, что Лили Гарден —вымысел.

— Ты же только что предположил, что она запрограммирована! — возмутилсяБизон.

— Я пытаюсь объяснить ее способности с научной точки зрения! — пожалплечами Сид. — А что мне остается?

— Ну допустим, мне кое-что известно, — попытался схитрить Сергей, новзгляд его выдал.

— Ох, Бизон… За кого ты нас принимаешь? — разочарованно пробубнил Сидсвоими кофейными, красиво изогнутыми губами. — Возможно и тебя кто-то ловководит за нос.

В глазах индуса сейчас красноречиво полыхало то, чему Сергей не находилобъяснения и это было главным козырем в пользу предполагаемой игры.

Ведь он уже давненько чувствовал, что между этой парочкой и им ведутсяне просто разговоры, а виртуозно выверенная партия. Но то, что сейчас Сид самнезаметно предупредил его об этом — удивило Бизона больше всего.

— Ну, уж нет! — наперекор сомнениям рассмеялся Сергей. — Я верю им, каксамому себе! — И он в нетерпении потер руки. — Ну что? Начнем? Все запомнили? Я— к себе, наблюдать за пиром! Как только препарат начнет действовать, я увижуэто сразу, будьте уверены. Меняем моих на ваших и я отчаливаю. — Сергей поочереди вколол девушкам по кубику прозрачной густой жидкости длябезболезненного пробуждения и сжал кулаки. — Удачи! И не забудьте свои роли!

— Я ему не верю! — по-прежнему сурово прокомментировала Лея, провожаяБизона грозовым взглядом.

— Но ты сама слышала.

— Я верю услышанному и считаю, что это игра. Но Бизону я не доверяю.Какие у него намерения?

В ответ Сид лишь обеспокоенно нахмурился, словно искал и не находилпричин не доверять Бизону.

У себя в лаборатории Сергей включил заветный монитор и на лице егопоявилась довольная усмешка. Пир в честь прибытия верхушки все-таки начался.Столы ломились от яств неимоверно.Зажаренные целиком туши, к которым прикасались лишь редкие особи, и кувшины сосвежей кровью считались их излюбленными с древности блюдами. Люди по глупостисвоей многое переняли у так называемых правителей, перекроив собственнуюприроду основательно. Бизон изучил эту проблему, как никто другой.

Около трехсот гостей сидели за столами, особей пятьдесят бродили позалам. Это было только начало их неуемного, грязного и мрачного разгула. Сергейненавидел эти гульбища и знал определенно — ничего общего у этих тварей счеловеком нет. Они могут называть себя правителями, властителями, царями ибогами, но основателями человеческой расы они не являются. Они лишьбезнаказанно экспериментируют над людьми, в огромных количествах добавляя своюбиоинформацию в нашу природу.

Из напитков, помимо вина, геоты обожают абсент. В него-то Сергей идобавил свой новенький, похожий на серебряный порошок, наркотик. У них оченьнепростая нервная система. Они хорошо себя контролируют и способны приходить внорму по собственному желанию. Геоты веками вынуждены дезинфицироваться идобывать жизненно важные для себя микроэлементы из всякого пьянящего пойла, апотому почти всегда пребывают в полупьяном и не вполне адекватном состоянии.Культ спиртных напитков в мире тоже пошел от них. Но если им он не приноситособого вреда вследствие иного мозгового строения, то человека губитоднозначно.

Пили правители в больших количествах. Сергей уже начал засыпать замонитором, но его наркотик, похоже, не спешил действовать. А ведь женщинам допробуждения оставалось минут шесть-семь. Бизон начал паниковать. Он испробовалнаркотик на пятнадцати особях. Причем физически моложе и сильнее Эмилии.Действие было безупречным. Или он чего-то не понимает... Или они много едят...Он сослался на последнее и посмотрел на часы. Через три минуты женщиныпроснутся. По его подсчетам, он с ними должен быть уже на выходе в своемрадиусе, а по сути операция еще не начата.

Сергей увеличил изображение и только теперь увидел, как вечно суровые иабсолютно лишенные чувства юмора гости начинают издавать звуки, отдаленнонапоминающие смех. Походка некоторых стала заметно шаткой. Камера в глазуЭмилии стремительно наехала на длинноволосую брюнетку азиатской наружности. Тамедленно сползала по стене, а изо рта ее вытекала зеленоватая пена.

— Твою мать! — выругался Сергей. — Что-то я не рассчитал. Она кто,вообще, такая?

— Что... происходит? — на клановом диалекте спросила Эмилия, прогудевотдаленным звуком и тоже пошатнулась. — Это... Лили Гарден?

Брюнетка попыталась вытереть пену с губ и сфокусировать взгляд наЭмилии.

— Лили Гарден? — запинаясь, переспросила она, и трупом рухнула на пол.

Тяжело дыша и качаясь, Эмилия склонилась над ней. Сергей увиделдлинную, без перчатки, руку правительницы. Черные вены вздулись на худых еепальцах. Сильно выпуклые, но коротко срезанные ногти позеленели. Рука нащупалапульс на шее азиатки и дыхание матроны стало громче. Она определенноволновалась и Сергею это не нравилось.

Он посмотрел на часы. До пробуждения пленниц оставались считанныесекунды. Вскочив из-за стола, словно проспав на работу, он заметался полаборатории. Пульт! Он вечно его терял. Всегда знал, что эта рассеянностькогда-нибудь ему навредит. Да где же он?! Сергей перевернул все свои графики изаписи, опрокинул на лабораторном столе фиксатор, залил стекла с препаратами,которые тщательно готовил два дня. Выматерившись и пнув ногой двухъярусную,груженую накрытыми телами, тележку, Сергей взвыл от досады, понимая, что планего приведен в действие, но рушится с первых же секунд реализации.

На всех в зале наркотик подействовал так, как и было предписано, кромеэтой непредвиденной азиатки! Кто, черт возьми, она такая?! Так наркотик даже начеловека не действует. А ведь она похожа на человека. Однако еще больше Сергеяволновало поведение Эмилии. Он хорошо знал ее устройство. Она не принадлежалаклану. Она родом из элиты, а элитабольше схожа с человеком. Дурноты не должно быть от той дозы, которую онвправил им в абсент. Эмилии же определенно стало дурно.

— Бизон! — проревела она из монитора, и Сергей замер. — Твоих рукдело?!

Далее последовала темнота и тишина. Он больше ничего не видел, и не слышалее дыхание. Лишь отдаленный, приглушенный шум продолжающегося не по плану пира.

Бизон отрешенно задумался и медленно опустил руку в карман брюк.Маленький, металлический пульт лежал там. Сергей достал его как-то отстраненно,посмотрел, как на диковинку, и лицо его залилось краской. Он протянул руку всторону коляски и тронул на пульте зеленый треугольник. Каталка тихо о чем-топрошумела и мягко покатилась к дверям. Двери распахнулись сами собой, и Сергейкоснулся стрелки вправо, направляя коляску в стерилизационный зал — к Сиду иЛее. Все лаборатории сообщались между собой только через турникеты ипредварительный осмотр. Без разрешения охраны ничего передвигать неразрешалось. Толстая блондинка охранница в черном обмундировании и с румянцем впол-лица надменно остановила его взглядом.

— Что? — привычно спросила она.

— Гермафродиты, — безучастно ответил Сергей, не надеясь уже наспасение.

— Куда?

— На стерилизацию.

— Разрешение!

— Я — Бизон! — хмуро попытался внушить ей Сергей. — Я сам выписываюразрешения! У меня работа стоит. Экземпляры нужно срочно ингибировать[2]!У меня нет времени на условности!

Блондинка усмехнулась и сдернула с нижнего тела простынь.

— Почему в маске?

— Потому что пять минут назад я провел над ними облучение.

— Но у него грудь!

— Конечно! — терпеливо ответил Сергей. — Ведь это гермафродит.

— А кто это — гермафродит? — тупо продолжала охранница, явно строяСергею глазки.

— Мадам, — натянуто улыбнулся он, — давайте по возвращении я объяснювам это поподробнее. А сейчас у меня нет времени! Честное слово!

Охранница игриво тряхнула густыми платиновыми волосами и открылатурникет. Румянец на больших ее щеках стал еще ярче и обширнее. Своей гордовыпяченной необъятной грудью онапопыталась коснуться проходящего мимо Сергея, что, по-видимому, доставило ейнеземное удовольствие. Женщина провела руками по своим бедрам, потом по груди,провожая взглядом исчезнувшего за стеклянными темно-синими дверями голубоглазогошатена. Избранника с таким именем у нее еще не было. Блондинка с трудом протиснуласьв прозрачную свою будку и окинула взглядом мониторы. Жаль, что стерилизационнаяне просматривалась. Ну ничего — она подождет. От нее просто так еще никто неуходил.

Когда на грани нервного срыва Сергей попал, наконец, в операционную,женщины уже не спали. Одной из них, шатенке, Лея измеряла давление.

Лицо Сергея прояснилось. Он был заметно смущен видом двухпривлекательных особ нормальной, человеческой породы, да к тому же землячек.Брюнетка с любопытством стрельнула на него глазами, и Сергей улыбнулся.

— Что ты себе думаешь, Бизон! — недовольно воскликнула Лея. — Сколькоможно ждать?! Мы чуть было не переиграли весь твой план!

— Что-то не так пошло... — нахмурился Бизон и протянул брюнетке руку.Улыбка снова заиграла на его губах. — Сергей! — гордо представился он.

Женщина недоверчиво посмотрела на протянутую ладонь и несмело сунула внее свою маленькую ручку с красными ноготками.

— Лилия, — растерянно представилась она, с опаской покосившись на Сидаи Лею. Они смотрели на нее во все глаза.

— А фамилия? — настороженно спросил Сергей.

Лилия быстро заморгала длинными ресницами.

— По мужу или девичья? — осторожно спросила она.

— По му... деви.. какая разница... — запутался Сергей. — Любая.

— По мужу Типунова, а так — Садовая! — гордо и даже слегка приосанившись,представилась Лилька и поправила сбившуюся в пряди челку.

Лея и Сид испуганно переглянулись. Сид подошел к Лилии и взял ее заплечи.

— Ты знаешь, каково твое предназначение? — в лоб спросил он и Лилькасъежилась , пожав в недоумении плечами.

— Да брось, Сид, ну откуда она может знать? — попытался отгородитьЛилию от лишних вопросов Сергей.

— Она должна знать! — воспротивилась Лея. — Чтобы ни быть больше дуройи вести себя осторожно.

— Я не дура... — обиженно пробубнила Лилька, и покосилась на смирненькосидящую в кресле Катьку.

— Смотри! — Лея схватила Лилю за руку и подтолкнула к огромному,пугающему монитору. — Видишь? — Она двигала пальцем прямо по столу, а на экранев это время менялись картинки. Это напоминало музей. Изображения неведомыхчудовищ и странных машин быстро промелькнули перед глазами Лильки. ОстановиласьЛея на статуи в доспехах. — Это ты! — она ткнула пальцем в темное отверстиевместо лица, обрамленное шлемом с гребнем. В руках у статуи было копье. — ЛилиГарден!

— Лили кто? — растерялась Лилька и несмело тронула рукой экран. —Откуда у вас это?

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Лея. — Откуда мы знаем про тебя?Благодаря Сергею.

— Откуда у вас такой экран?

— Она же из пятьдесят пятого года двадцатого века! — Сергей хлопнул себяпо лбу рукой. — Там у них даже телевизоры еще редкость.

Не смея больше все это слушать, Катька прыснула со смеху и схватиласьза горло. Смех вызвал у нее слабый кашель. И вообще ей было еще очень дурно.Катькино присутствие наконец-то заметили. Три посторонних взгляда неприятнопросканировали ее своим холодом. И только Лилькин взгляд — знакомый, споволокой, привычно успокаивал.

— Это вы все шутите так? — растерянно пробасила Катерина. — Куда мывообще попали?

— Надевайте-ка костюмы, маски и вперед! — засуетился Сергей, игнорируяее вопросы. — Нет больше времени на все эти объяснения! Там что-то… не поплану... вот-вот кто-нибудь может кинуться, что Эмилии стало плохо!

— Плохо?! — испуганно воскликнул Сид, протягивая Лильке зеленыйслужебный костюм. — Ты что им там подсыпал?

— Эмилии?! — переспросила в свою очередь Лиля. — Это той самой Эмилии,которая заперла нас в подземелье?

Лея помогла Кате раздеться и натянуть широкие, немного не по размеруштаны.

— Я не стану раздеваться! — тут же возмутилась та, опуская обратноподол платья.

— Мы врачи! — неожиданно по-дружески успокоила ее Лея. — И мы вас ужевидели! Мы такое добро тоннами каждый день разглядываем!

Катя насупилась, недовольно натянула штаны, и только потом решиласьснять платье.

— Так кто же этот рыцарь? — не смея больше бороться с любопытством,указала Лилька на застывшее изображение.

— Это ты! — повторил Сид, и Катька снова прыснула. Лея мягко пригрозилаей пальцем. Этого жеста Катерина не поняла вовсе. Что же тут такого, если ейсмешно? Лилька — рыцарь! Вот новость так новость! Слышал бы Генка. И Катькаснова неудержимо рассмеялась.

— Что значит, я? — не поняла Лилька, приспосабливая на лицо маску измягкого легкого металла.

— Ты жила когда-то в прошлом и теперь родилась снова! — снимая маски слежащих на каталке тел, приплел Сид то, что могло быть ей понятно. — Бизон, тычто приволок? Что за месиво?

— Как это снова? — не унималась Лилька. — Разве такое возможно?

— Еще как возможно! — пояснила Лея. — Смертно только тело. Сознаниебессмертно.

Лилька как-то надолго и глубоко задумалась.

— Сид, а что ты хотел, чтобы я привез? Все по плану! — раздраженноответил Сергей, засовывая в карман штанов мини-лазер и парализатор. На всякийслучай. — Слушай, дай мне МЕ[3]! —обратился он к Сиду.

— Не положено, Сергей! — холодно ответил тот, с недоверием покосившисьна Бизона. — Ты что — хочешь, чтобы я сказал ей, что эта каша вместо лиц — эторезультат незапланированного действия лекарства?

— Сид, что значит не положено?! Дай мне МЕ! Ты же видишь, какая сейчасситуация!

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Да, я хочу, чтобы ты сказал ей именно это! Там еще и тела такие же —как каша. Генетический анализ бесполезен. Все в распаде.

— А химический? — насторожился Сид.

— Все, как она прописала! Тип-топ! Все три пунктика! Сейчас мыуберемся, а ты тихонько все проверишь и успокоишься. О'кей, Сид? Дай нам ужеуйти! И дай мне МЕ!

— Дай ему МЕ! — приказала Лея, надев на Катю маску и ободряюще ейулыбнувшись. — Не бойся! — она по-дружески, словно знала Катьку всю жизнь,пожала ей руку, потом неожиданно для всех достала из кармана круглый пузырек сзачехленной иголочкой и фиолетовой жидкостью внутри. Лея повернулась к Сергею ипротянула пузырек ему. — Держи свое МЕ!

— Лея, ты настоящий друг! — Сергей жарко обнял девушку и украдкой посмотрелна Лилию. Та удивленно повела бровью.

— И куда нас теперь? — дрожащим голосом спросила Катя. — Домой?

— Вы ведь нам поможете? — добавила свой вопрос Лиля. — Или мы в беде?

— Мы только и делаем, что помогаем вам! — улыбнулся Сергей и с грустьюпосмотрел на Сида. — Прощай, друг! Я, скорее всего, не вернусь!

— Я не верю, Бизон! — тепло отозвался Сид. — Столько лет мы работаливместе! Столько пережили, столько сделали всего! И вдруг... как-тонеожиданно... В голове не укладывается. За каких-то несколько часов все резкоизменилось...

— Ну... Вот так... — Смущенно попытался оправдаться Бизон. — Хватит ужерабства! Правда ведь?

— Как-то все странно... Слишком спонтанно... — Сид обнял Сергея напрощанье и отвернулся. — Идите! — громко приказал он. — Идите и удачи вам! Ипро нас не забудьте! Когда свергнете их — не забудьте, что мы здесь... Ждемвас...

— Да-да, идите! — улыбнулась Лея. — Пока мы не передумали!

Долго прощаться Бизон не стал, потому что не был уверен, что невернется. Ведь с самого начала все пошло не так, как он запланировал. Он строгоприказал пленницам двигаться за ним след в след, не отвлекаясь ни на что и незадавать вопросов. Но им ничего другого и не оставалось.

Заждавшаяся Бизона белокурая охранница русую его голову на мониторезаприметила сразу — так быстро заполнил он все ее мысли. Она хотела выйти емунавстречу, но поняла, что направляется предмет ее страстного сегодняшнегообожания совершенно в другом направлении — к самому дальнему восточному лифту.

"Куда это он?" — озадаченно всмотрелась в монитор блондинка.— "Он же не выходной. Его не выпустят!"

— Ну что? — с любопытством задала вопрос Лея, когда Бизон их оставил. —И куда он пойдет?

— Понятия не имею! Это какой-то бред сумасшедшего. Отсюда выхода нет!Только на тот свет!

— Так ты подыграл ему?! — глаза Леи наполнились грозой.

— Разумеется. А что мне оставалось?

— Я думала — ты в курсе происходящего!

— Чего происходящего, Лея?! Сумасшествия Бизона?! Теперь, видимо, вкурсе.

— Невероятно... Что же я наделала?!

— Поясни! — обеспокоенно заглянул в лицо сестре Сид.

— Я отправила с ним Лилию!

— У тебя тоже крыша поехала?! Никакой Лилии не существует!

— Как же так, Сид? Ты ведь сам смотрел видеозапись.

— Старуха Эмилия выжила из ума и Бизон туда же. Вот и все, что я тебена это скажу.

— Сид, Лилия существует! — Лея закурила длинную коричневую сигарету. —И я дала ей визитку Шерхана. Но я поверила Сергею... — Лея с досадой простоналаи стукнула себя по лбу. — Дура... Послушай, а откуда ты знаешь, что у него нетплана?

— Потому что все это импульсивно, с бухты-барахты. И мне просто смешнослышать нечто подобное от тебя. Кто его вообще выпустит?! — Лея загадочноулыбнулась и потерла переносицу. — Эй, сестренка! Ты что-то темнишь! Зачем тыдала этой женщине визитку? Что тебе известно обо всем этом?

— Больше, чем тебе, Сид! Гораздо больше. Был человек издалека. И онрассказал нам о существовании Лили Гарден и о том, что скоро она должнапоявиться на базе.

— Кому это нам?

— Мне и Шерхану.

— Почему скрыли от меня?

— Ты не поверишь! — Лея рассмеялась и прикрыла лицо руками. — Он сказалнам об этом буквально вчера. Я не успела рассказать все тебе.

— Так, стоп! А здесь что — вчера Шерхан был?

— Да, был! — Она упрямо посмотрела на брата своими прекраснымибархатными очами. Белки ее глаз отливали синевой, брови сурово сдвинулись кпереносице. — Мы виделись...

Сид прошелся по лаборатории и осторожно присел на кожаный белыйдиванчик. Таблица умножения конечно вещь гениальная, но дважды два у негосейчас не сходилось.

— Ты не подходила к Лилии... — Сид косо улыбнулся. — Когда ты успеладать ей визитку?

— Почему тебя именно это волнует? — пытаясь понять рассуждения брата,игриво спросила Лея. — Ты догадался, что ли?

— Ты не подходила к ней... Потому что...

Но в ответ Лея лишь утвердительно моргнула и приложила палец к губам.

[1] Тонизатор — физраствор с содержанием кристаллов,обновляющий все ресурсы организма.

[2] Ингибировать — в данном случае замедлитьфункционирование всех жизненно важных процессов организма.

[3]МЕ (Multa energia, латынь) — много энергии.Вещество, активирующее сдвиг внутренней организации любого существа. Можнообрести небывалую силу, начать летать, как птица, слышать и видеть на большомрасстоянии в деталях, предвидеть, перемещаться, становиться невидимым, делатьто, чего не совершал ранее, и т.д.

Глава 20. Побег из ОГБИЧа

Бизон оказался прав — все это игра. Но не его игра. Чужая. В своей же игре он должен успеть отсюда выбраться невредимым.

"Они полагают, что я поверил в их неожиданную солидарность?" — размышлял Сергей, когда они подошли к лифту, идущему в тоннель пятьдесят третьего радиуса.

— Куда направляетесь? — обратился к нему охранник у лифта, с непониманием окинув взглядом всех троих. Он прекрасно знал, что Бизон не выходной, что он уже восемь лет живет на базе, и главным его преимуществом, как и главной бедой, является гениальная голова.

— Я лишь провожатый! — как можно убедительней ответил Бизон. — Доведу до тоннеля и все.

— А кто такие?

— Да помощниц мне назначили.

— Что — не подошли? — охранник заглянул в раздел распоряжений по постам и нахмурился. — Что-то я ничего о помощницах для тебя не нахожу...

— Ну как же... Должно быть! — Сергей подошел к монитору и провел пальцем по спискам посетителей на сегодня. Руки его заметно дрожали. — Алиса и Виктория... Алиса и Виктория... — Сергей выпрямился. — Слушай, точно ничего! Они там что — спят, что ли?

— Вообще-то пируют, если ты не забыл!

— Ну да, точно... Потому и пропустили их. Они пару часов назад проходили.

— Пару часов назад стоял не я. Но ни Алисы, ни Виктории на сегодня нет! — Охранник сурово окинул девушек взглядом. — Зато есть другое распоряжение, с фотографией.

Он открыл страницу с портретом Лилии на весь экран, и, подойдя к женщинам, бесцеремонно поднял их маски. Увидев более, чем достаточно, охранник тут же закрыл турникет.

— В чем дело, Алекс? — разыграл недоумение Сергей. — Ты что себе позволяешь?

— Ничего, превышающего мои полномочия, я не позволяю. А вот на эту женщину у меня сигнал. Он указал на Лильку сканером, и та в испуге отпрянула.

— Катька, я больше не могу! — шепнула она подруге. — Ущипни меня и скажи, что все это мне снится!

Катерина схватила ее за руку и крепко сжала. И это могло быть их концом, если бы не случайный сигнал в наушнике у охранника. Сурово выслушав сообщение, он молча заблокировал вход к лифтам и хищно посмотрел на Бизона.

— Там беда — в гостевых залах! — взгляд его голубых глаз был полон ненависти. — Но я обязательно доложу о том, что сейчас произошло!

— Что случилось?! Куда ты уходишь? — засуетился Сергей.

— Нас всех снимают с постов. Непредвиденная ситуация. Пятнадцать руководителей мертвы. Госпожа Эмилия и патрон в тяжелом состоянии. И если бы мне не сказали, что нужна твоя помощь, я отправил бы тебя в изолятор немедленно. Но отправлю, пожалуй, только этих девиц! Но это пока! Ты же, Бизон, направляешься со мной! Нужно проверить еду и обследовать пострадавших! Ты все понял?!

— Да понял я, понял! — растерянно пробормотал Сергей, суетливо оглядываясь по сторонам. Применить оружие сейчас он не мог. Это бы сразу заметили, а времени на побег у них нет. Выход к лифтам заблокирован.

"Вот и влипли!" — в полном отчаянии подумал он, встретившись с ледяным взглядом Алекса.

— Выродок ты, Алекс! — брезгливо бросил он в лицо охраннику, и тот неожиданно вытянулся, как струна. Взгляд его выражал ужас, а лицо побелело. Алекс подкатил глаза, и как безжизненная тряпичная кукла брякнулся на пол.

Лилька растерянно смотрела на валяющегося в конвульсиях охранника, держа в руке флакон с МЕ. Иголка была оголена, и капелька кристально-фиолетовой жидкости застыла на позолоченном ее конце.

— Я же просил МЕ! — Сергей нервно дернул глазом. — Ну, Лейка!

Лиля наклонилась к охраннику, быстро сдернула со связки его ключей похожую на малахитовую пластинку и коснулась ею такого же малахитового квадрата на панели ворот. Ворота звякнули и разошлись в стороны. С той стороны зала к ним спешила уже всей массой своего ненасытного тела проникшаяся к Бизону охранница. И, судя по включенной ей же сигнализации, намерения у нее появились отнюдь не любовные. Четыре охранника у ближайших лифтов тут же ринулись к беглецам. Остальные заблокировали все выходы и поспешили в гостевые залы — для поимки неизвестного отравителя.

— Быстро! В лифт! — Лилька грозно крикнула на Катерину, и та послушно влетела в серебристо-хрустальные двери лифта. Следом Лилька и Бизон. И перед тем, как створки сошлись, Сергей успел выбросить наружу магнитную гранату. Она отгородит этот лифт от кого-либо надолго, создав сильное магнитное поле вокруг. Двери закрылись, и лифт рванул вверх. Глухой хлопок оповестил их о том, что граната сработала, и створки лифта что-то с силой толкнуло с той стороны. Они неимоверно выгнулись, но лифт набрал скорость и успел выскочить из губительного действия поля. Иначе их просто раздавило бы в этой металлической махине.

Катька смотрела на подругу и не узнавала ее. Сердце ее колотилось от паники, энергии не хватало.

— Что? — спросила Лиля привычным голосом и Катьке стало легче. — Что ты так смотришь?

— Как ты это? Откуда ты знала?

— Ну я же видела, как он их закрыл, — невинно пробормотала Лиля.

— Ты же трусиха, Лилька! Как ты это смогла? Как сообразила?

Лиля кокетливо поджала губы и посмотрела на Сергея.

— Куда вы нас теперь? — сердито спросила она.

— Сначала к моим друзьям. А потом домой. Я обещаю.

Сергей был удивлен не меньше Катерины, а голос его дрожал отчетливее, чем у Лили.

— К каким таким друзьям? — насторожилась Катерина.

— Лилия обладает тайным знанием, которое очень необходимо моим друзьям! — гордо объявил Бизон, и Катька снова прыснула.

— Лилька? — сквозь смех спросила она. — Шить она умеет хорошо, готовить тоже. А вот знает только таблицу умножения до семи и кто такой Ленин.

— Ну, ты вообще! — возмутилась Лилия и густо покраснела. — Ты что не видела мою библиотеку?! Я каждый день читаю!

— Ага! — хихикнула Катя. — Третий год одну книжку!

— Долго нам еще ехать?! — Лиля грозно сверкнула на Сергея прекрасными своими глазами. Он взял ее за руку чуть выше локтя, и она замерла. — Я есть уже хочу...

— А я в туалет! — сердито объявила Катерина и Лилька на нее шикнула. — А что здесь такого? Сколько можно терпеть? И что это вообще за место? Объясните нам, уважаемый Бизон, куда это мы попали.

Сергей достал из кармана рабочей своей рубашки небольшой черный планшет и посмотрел на уровень связи. Она отсутствовала. А значит база уже далеко, и значит еще минут через семь они будут в тоннеле.

— Место это нехорошее, — мрачно ответил Бизон. — И не только для вас. Для всего человечества.

— Это враги, что ли? — не унималась Катерина. — Фашисты, да?

— Они хуже фашистов!

— Они хотят напасть на нашу страну?

— Они уже давно и на всех напали...

— Это не правда! — возмутилась Катя. — Наше правительство и армия не допустили бы этого!

— Вашим правительством и армией управляют именно они.

— Да что они тебе дались, Катя?! — возмутилась Лиля. — Нам бы выбраться поскорей и домой. Там уже хватились небось. А вот одежду свою мы там оставили...

Лицо Лильки при этих словах тронула неподдельная печаль.

— Вот далась тебе эта одежда! — язвительно передразнила ее Катерина.

— Как же? Я этот халатик лиловый на днях только сшила. Такая ткань, такой фасон. Жалко... Теперь эта Лейка носить будет.

— Уверяю вас, она не станет его носить, — успокоил Лилю Сергей и посмотрел на время. Его часы показывали час ночи 14 сентября 2029 года.

— Сергей, я не хочу к вашим друзьям! — чуть не плача, заявила Лилия. — Я хочу домой. Меня дочка ждет, у меня кот некормленый и куры.

— Ну, вот дочка и покормит! — устало улыбнулся Сергей. — А нам надо кое-что решить! Я лишь из-за этого рискую всем!

— Что же это? — потупив взгляд, спросила Лиля, водя пальцем по светящимся цифрам панели, отсчитывающей намотанные лифтом километры.

— Вам же Лея объяснила и показала. Лили Гарден. Это женщина-воин. Она жила в двенадцатом веке и известна тем, что знала, как запустить вывод из строя генетической программы всех захватчиков. И вы, Лилия, — и есть Лили Гарден. Ваше сознание снова вернулось в мир и поселилось в теле женщины, коей вы себя и считаете.

— Так чего же она их не вывела из строя — этих захватчиков? — резонно заметила Катерина.

— Вывела! — недовольно и как-то сурово ответил ей Бизон. — Осталась покалеченная верхушка и Эмилия.

— Как же это? — не поняла Лилия.

— А вот так! Эмилия очень сильный ученый. Она клан и восстановила. По крупицам.

— Нет, а Эмилия почему выжила? — не унималась Лилия.

— А вот этого я не могу вам сказать... Потому что только догадываюсь. Да вы, Лилия, не бойтесь! Мои друзья не причинят вам вред. — Сергей со злостью, до боли сжал планшет в руке. — Но войну начать придётся!

Он исподлобья посмотрел на Катерину, и она вздрогнула, тут же почему-то вспомнив о лежащей в кармане карточке с номером телефона, которую зачем-то дала ей Лея. От взгляда Сергея веяло чем-то чужим и опасным. Она сердцем чуяла, что что-то здесь не так.

— Восемь, семь, шесть, пять... — закрыв глаза, отсчитывал оставшееся время Бизон. — Стоп!

И, как по команде, лифт мягко остановился. Ни Лиля, ни Катя даже сразу этого и не поняли. Двери бесшумно разошлись, и они оказались в облицованном гранитными плитами коридоре, неприглядно закиданном мелким строительным мусором.

— Они знают, где мы? — неожиданно спросила Лилия, едва поспевая за Сергеем.

— Я думаю, да! — на ходу ответил он, двигаясь вдоль бесконечного ряда открытых дверных проемов, в которых просматривалась лишь темнота. — Больше мне идти некуда. И Лили Гарден я могу привести только в свой радиус. — У пятого дверного проема Сергей остановился и обернулся. — Где она? — Губы Сергея задрожали, лицо побледнело.

Лилия медленно повернула голову — Катерины нигде не было.

Глава 21. Лея и Флора

Лея никого не обманывала, ни в чьи игры не играла, как показалось Сиду. Она следовала только своему сердцу — с самого основания Охры. Это было лучшее время в их жизни. Ее, Флоретты, Мэо, Анат. Старая Охра, прежние правители. Ктах, Ро, Тэ.

Флоретта тогда невольно встала у Анат на пути и справиться со страстью не могла долго. Лея же примкнула к организации создателей новой лаборатории, подобной лаборатории Анат. Она звала сестру с собой, но любовь мешала той принять правильное решение. Лишь гораздо позже, узнав лучше душу и намерения Мэо, она решилась исчезнуть так же, как когда-то исчезла Анат. Потому что только Анат и нужна была Мэо.

Лея всегда знала, что сердце Флоретты наполнено чистой любовью, работой и служением Охре. И она знала, что Мэо и Анат такие же. «Великие, сошедшие со звезд». Так называли их люди, полагая, что они спустились в мир с небес и поклоняясь им, как богам. Наивные, несчастные люди, не способные выживать без веры.

Несколько лет назад судьба привел Лею в ОГБИЧ, где она, конечно же, оставалась верной дочерью Охры, а не простым медиком. И периодически она передавала туда необходимую информацию, изредка встречаясь с представителями своего государства. Вот и на днях, под видом поставщика, в ОГБИЧе побывал некто Шерхан, известный ей со времен старой, суверенной Охры, как Иларий Бурмистров. Тщательно исследовав своего необычного ребенка, Иларий когда-то выявил в нем способность к сокращению пространства и времени, а также некую странность: гены в определенных условиях меняли все под себя.

Бурмистров посвятил этому почти всю жизнь, увидел все коды материи и научился их понимать. Это помогло создать процесс перемещения во времени, а его сына сделать бесценным объектом поисков для всех времен и народов.

В ОГБИЧ Шерхан привез новую формулу стерилизационного препарата. Со времен объединения наука Охры стала служить варварским целям, но это меньшее из зол, которое все еще позволяло существовать измененному и сильно испорченному человечеству.

Иларий появился в стерилизационной именно тогда, когда Сида вызвал к себе Озарайз. Лея узнала его сразу, но поприветствовала без восторга. Охринцы уже не те и с ними лучше всегда быть начеку.

— Есть информация, что завтра здесь будет интересующая меня особа.

Иларий поправил очки в золотой оправе и привычным движением погладил небольшую, темно-русую бороду.

— Я ее знаю? – тихо спросила женщина, перекладывая в контейнер ёмкости с плазмой.

— Ты ее узнаешь.

— Это все?

— Хотелось бы получить образец мадам. Когда-то ваша лаборатория мне его обещала.

Лея как-то сжалась. Ей не понравился его тон.

— Не слишком ли много просьб?

— Нет, это отличный зарок.

— Поэтому ты пришел ко мне? — Мужчина молча взглянул на нее поверх очков. В его взгляде блуждала насмешка и самоуверенность. – Хорошо, я предоставлю тебе то, что ты хочешь. Но если ты меня выдашь, мои ответные меры будут жёстче.

— Я не сомневаюсь, Лея. — Её фальшивое имя он произнес с намеренным нажимом. — Но разве мы враги?

— Не знаю…

— Да, ты права – я тоже не знаю.

Лея отошла вглубь комнаты, выдвинула тяжелый креосейф и достала что-то маленькое и красное. Вблизи это оказалась коробочка кораллового цвета, напоминающая футляр для украшений с потрескавшейся текстурой.

Иларий недоверчиво посмотрел на Лею.

— Что это? Похоже на старый сувенир.

— Вы, господин, невежда! Это intus stellas!

— Не понял? Внутренность звезды?!

— Подотстали, господин Шерхан. Сильно подотстали! Можно сказать и так. Это не картонная коробка. Это ядерное вещество – материя… Точнее форма вырожденного газа, образующегося во внутреннем слое коры нейтронных звезд!

— Каких звезд, Лея? – Иларий усмехнулся, поправил очки и важно сунул руки в карманы брюк. – Вы здесь что – черных кошек в темной комнате ищите?

— Ну, какая разница, что мы ищем? – Лея бросила коробочку в тяжелый, металлический контейнер и надменно протянула его Шерхану. – Мадам!

— То есть? Это ее ДНК?

— Шерхан, уже давно нет никакого ДНК. Это называется Нес-Бит.

— Прости, как? Нес-Бит? Почему?

— Ты что – правда не знал?

— Да уж, — Иларий замялся, затем мягко рассмеялся и направился к двери, — за мадам спасибо. Чудите вы, ребята! – Затем остановился, словно что вспомнив. – Изучала?

— А как ты думаешь?

— И что?

— Сам увидишь.

— Мне слышится тоска в твоем голосе. Это странно.

— Постой! Какие мои действия завтра? Ты не сказал.

— Дашь ей мою визитку.

— Шерхана или…

— Шерхана. Кстати, будь добра… Мне срочно нужна информация о некой Эмме Сирин.

— Еще просьба? Разве этого не достаточно и мы не в расчете?

— Мы никогда не будем в расчете!

— Эмма Сирин… — тихо повторила Лея и рассмеялась. – Неужто ты ревнуешь к собственному сыну?

— Тебе что-то известно?!

Шерхан сильно оживился и снова подошел к Лее. Лицо его посерело, уголки губ приподнялись в странной усмешке.

— А что там искать? Она же тебе как-то представилась?

— Руфь! Но я хочу знать, кто она.

— Супруга твоего любимого сына, — Лея с издевкой улыбнулась.

— Что тебя так веселит?

— Забавно! Это единственная женщина, которая по-настоящему застряла в твоей голове. А досталась она твоему сыну!

— Издеваешься, да? Как ты догадалась?

— Ну, Иларий… Я тоже многое умею.

— А ты забыла, как в панике умом тронулась, разыскивая в моем доме Мэо? Я так до сих пор и не знаю – почему именно мое убогое жилище и тот год привлекли твое внимание. Но думаю, что кое-кому это будет весьма интересно. Ты чудила тогда словно полоумная!

Лея изменилась в лице настолько, что Шерхан пожалел о сказанном.

— Я? Ты уверен? И когда это было? Ничего подобного я не помню! Возможно, мной манипулировали. Почему ты не рассказал мне об этом еще тогда? Где это происходило?!

— Да еще в Кошкино.

Лея побледнела.

— Это может быть очень опасно! Надеюсь, ты не донес об этом? Ты уверен, что это была я?

— А есть вероятность ошибки?

— Есть! Одежду ее описать можешь?

— Смутно помню… Что-то бордовое.

Во взгляде Леи мелькнул ужас.

— А волосы?

— Да такие же. Но я помню эмблему! На плече. Икс с каким-то лицом в центре.

Лея побледнела еще больше. Казалось, что она вот-вот рухнет в обморок.

— Спасибо, я разберусь с этим, — как-то отрешенно ответила она.

— Ну… я не совсем верю в этот спектакль, — выдавил из себя Шерхан, и темные теперь глаза Леи вспыхнули гневом, — но просьбу мою выполни. Это я о завтрашней гостье.

— Да не дам я ее в обиду, не бойся! Мог бы и не просить. Кто же это ее сюда заманил?

— Не знаю! Но информация надежная.

Он отключил звукоограничитель, молча кивнул и вышел.

Лея достала ксен, и он пиликнул как по заказу. На экране латиницей вспыхнуло «Patron» и брови Леи недовольно сдвинулись.

— Умница, Лиза. Отлично отыграла. Он не догадался.

— Что дальше? — холодно спросила она.

— Работай спокойно. Завтра прибудет девушка. Все по плану.

Лея задумалась на несколько секунд, нервно закусила губу и нашла в списке имя «Марк Маркс».

— Я слушаю! — раздался из ксена другой голос — более приятный. Лея улыбнулась.

— Надо поговорить. Я знаю, кто убил Флору.

Глава 22. Эля Каткова

На другой день снова набежали тучи. Утро выдалось пасмурное, но сухое итихое. В выходные Вероника обычно любила приготовить что-нибудь особенное.Антон проснулся в предвкушении вкусных запахов, но его тут же, как ледянойводой, окатило жестокой, болезненной реальностью. Он открыл глаза со слабойнадеждой на то, что вчерашние события ему приснились и сразу отправился накухню. Хотя зачем? Постель пуста, ее вещей нигде нет. Да и все, что можноприготовить утром, Вероника приготовила вчера. Как будто знала...

Антон печально посмотрел на оставленные с недопитым чаем чашки,сиротливо скучающие на холодной плите кастрюли и брошенный небрежно на столфартук жены.

Прикасаться ни к чему не хотелось, и он почувствовал себя несчастнейшимчеловеком в мире. Через силу зажег газ и поставил чайник. Потом отнес кастрюлив холодильник, захватив оттуда масло и сыр. Умылся, привел себя в порядок,сделал скупой, холостяцкий бутерброд и, проглотив еду вместе с комомневысказанной обиды, накинул куртку. Утро оказалось пронизывающе свежим. Едвасерело, но оно и лучше.

Ранний этот поход он продумал, когда проснулся среди ночи с колотящимсясердцем. Антон шел на кладбище. Он отбросил скепсис, ханжество и упрямство,дабы совершенно объективно оценить предлагаемые ситуацией обстоятельства иулики. А обстоятельства предлагали ему изучить виденное, каким бы необычным онони было.

Хорошо, пусть невероятно, ну а кто знает наверняка, что вероятно. Онвидел то, что видел. Он видел нечто, похожее на призрака, он видел лежавший уног кореянки труп. А уж от этого образа отмахиваться точно ни к чему. Он читалоб обрядах африканских племен и хорошо помнил, что магические действия обычносовершают с недавно умершими. Значит, искать надо относительно свежую могилу.Похорон в поселке не было давно. Последние еще весной — сразу три смерти.Пожилая женщина, женщина тридцати двух лет и молодой человек, попавший намотоцикле в аварию. Видел же он определенно призрак дамы.

В такую рань, в воскресенье, людей должно быть мало и Антону не грозятразговорчивые встречные. Когда он свернул за поселок, на дорогу к кладбищу,туман неожиданно сильно сгустился. Видимость впереди стала почти нулевой.

— Вот те раз! — выругался Морозов и остановился. Такая необычнаяперемена погоды показалась ему странной. — Как же мне это все надоело. Не дело,а сплошной театр. Хотя... делом ли я сейчас занимаюсь?

Он вошел в зону кладбища и огляделся. Раздражение нарастало. Он неразличал даже могилы в паре метров от себя. Антон прислушался. Тишина была, каки положено — кладбищенская. Он осторожно двинулся между могилами. На похоронахни одной из покойниц он не присутствовал, а потому смотреть надлежаловнимательно, так как, где они похоронены — оставалось лишь предполагать. Моглисхоронить в самом конце кладбища, а могли рядом с родными, если было место.Морозов попытался вспомнить умерших. Фамилию пожилой покойницы он помнил. АграфенаНиколаевна Камбурова. Слава Камбуров — ее сын — учился на два класса старшеАнтона. Зимой она всегда носила белый пуховый платок, а летом бледно-желтую, доблеска наутюженную косынку. Почему-то он отметил именно это, какопознавательный знак для своих воспоминаний. Вот ее родители, похоронены,кажется, в правой части кладбища. Антон остановился и повернул вправо. С трудомнашел могилы Камбуровых и внимательно оглядел их. Две, как и должно быть.Овальные, раскрашенные фото с красивыми, каллиграфически аккуратными подписями.

Стало как-то уж очень сыро и холодно. В воздухе сыпалась мелкая морось.Словно и не с неба, которого и видно не было, а отовсюду. Антон махнул рукой ипошел дальше — в конец кладбища. Морось усилилась, а вот туман, на удивление,начал рассеиваться. И когда Морозов, минуя последние захоронения, добрел,наконец, до крайних, не симметрично разбросанных могил — видимость сталанамного лучше, так как за белой, новой оградкой он увидел женскую фигуру.Кто-то все же пришел навестить умерших. Антона удивил столь ранний визитпосетительницы, а потому он осторожно осмотрел ближайшие к нему могилы.Прошлогодние... Он поправил фуражку и двинулся в сторону смирно стоявшейженщины. Что-то знакомое показалось ему во всем ее облике. Коричневый плащ споясом, подчеркивающий тонкую талию, белый берет на темных волосах, а волосыкак-то так красиво и аккуратно лежат на плече...

— Ирина? — Антон совершенно опешил, увидев у свежей на вид могилы своюпикантную знакомую.

— Антон Валерьянович? — отпрянула та, показавшись ему в этотмомент совершенно уж некрасивой.Красные, припухшие глаза, длинный, с забавно вздернутым кончиком, нос, темнаяполоска усиков над верхней губой и сероватый, как и сама погода, цвет лица. —На кладбище? — Ирина сердито поморщилась. — Сегодня?

— Ну, вы-то тоже здесь? — Антон свел взгляд к могилке. Совершенносвежая. Однако на кресте уже есть и фотография и подпись. "КатковаЭлеонора Вячеславовна. 18 ноября 1899 — 4 августа 1955". — У вас кто-тоумер?

— Это моя мама, — дрогнувшим голосом, с высоко поднятым подбородкомсообщила Ирина куда-то в сторону. — У нее был туберкулез.

— Соболезную, — тихо бросил Антон. — Так я ее знаю. Но я даже и неподозревал, что это ваша мама. Она ведь работала лаборантом в нашей школе. И япочему-то думал, что детей у нее нет. Ее же все одинокой считали.

Ирина посмотрела на Морозова не то растерянно, не то испуганно, словноколебалась — продолжать ли разговор дальше.

— Простите, я, наверное, пойду, — решилась она и вышла за калиткуограды.

— А Ксению Цой вы знаете?

— Это моя сестра, — сдержанно ответила Ирина и поспешила уйти складбища.

— Постойте! — сердито приказал Морозов. — У меня к вам будут ещевопросы!

— Я обязана отвечать?! — недовольно бросила Ирина, растворяясь межветками деревьев в слабой, но еще царящей мгле.

— Я вызову вас на допрос!

— На каком основании? — Ирина остановилась и обернулась.

Большую часть ее образа скрывал туман, и Антону почудилось, что лицоИрины изменило свои очертания. Очень сильно изменило. Быть может, это лишь играсвета и тумана? А может она просто похожа на мать? Антон готов был отдать рукуна отсечение, что перед ним сейчас стояла Эля Вячеславовна, как называли ее вшколе. И даже голос, даже голос был ее.

Антон быстро двинулся к ней. Нет, не игра тумана — действительнопохожа. А ведь буквально пять минут назад ему так не казалось. И, словно понявего замешательство, Ирина ускорила шаг и скрылась за каменным забором кладбища.

— Что за чертовщина? — Морозов тряхнул головой и провел рукой по лицу.Ему неожиданно стало душно. — Привидится же такое.

Будь Морозов человеком суеверным, он непременно бы пришел к выводу, чтоперед ним сама покойница, вышедшая из могилы средь бела дня. Но он былреалистом и всему искал достойное объяснение. Антон вернулся к могиле ивнимательно ее осмотрел. Кроме следов от маленьких полусапожек Ирины,попадались следы большие — мужских ботинок, и еще пепел — похоже, что остаткисгоревшей бумаги. Антон ковырнул кучку пепла носком сапога — под рассыпающимисяв труху хлопьями мелькнул коричневый, подкопчённый обрывок с едва различимымибуквами. Наверное, пепел рассыпали случайно. А если не случайно? Ирина бы точноне оставила его с такой уликой. А если она не в курсе происходящего?

Опасливо оглядевшись, Антон наклонился, чтобы поднять обгоревший клочокбумаги. Тот был совсем крошечным – всего два на три сантиметра. Он достал из нагрудного кармана удостоверение и осторожно вложил в негонайденный обрывок. Руки стали дрожать не то от волнения, не то от мысли, чтодело закручивается в определенно непроходимые дебри. Но он никогда раньше такне волновался и буквально презирал себя за это. Ясно вспомнился вчерашнийразговор на кухне. Серые, правдивые и располагающие глаза Луки, тихая,осторожная Вероника. В сердце больно кольнуло, в горле отчего-то саднило.Морозов сунул удостоверение обратно в карман и, оглядев напоследок могилку,пошел прочь из этого мрачного живописного места.

Могильная грязь на сапогах ему очень не нравилась и нести ее в дом нехотелось. Антон отчетливо помнил с детства эмоциональный и неоднократнорассказанный соседкой случай о нерадивой ее невестке. Как нашла на шифоньеребумажку с начищенной могильной грязью, которую отличить от уличной легко — онабольше суглинистая. Суеверная женщина перепугалась не на шутку и о находкеспросила невестку. Та рассказала, что чистила сыну ботиночки, да грязь убрать изабыла. "Но зачем же она ее на шифоньер положила?!" — прикладываяруки к груди, страдальческим голосом вопрошала каждый раз соседка, вызывая уАнтона необъяснимый ужас. Но это было только начало рассказа. Самая страшнаячасть заключалась в повествовании о сыне, который спал в теплушке летом один, ик нему по ночам стали заходить покойники. Он кричал, сильно маялся, боялся, нокошмары эти, по его словам, не прекращались. Результатом странной этой историистало помешательство сына Ивана. Парень начал заговариваться, вести себянеадекватно и в итоге был отправлен в психушку под Каменском.

Антон, в отличие от Ивана, человек образованный и не суеверный, нопрежде чем нести сапоги в дом, тщательно вымыл их под колонкой щеткой, неоставляя могильную грязь ни в одной ложбинке и щели подошвы. Могильная, немогильная, какая разница? Зачем оставлять обувь грязной?

Трепеща от волнения, как барышня перед свиданием, Морозов прошел вкабинет отца и осторожно выложил на стол обгоревшую хрупкую улику. Затемзадернул тяжелые изумрудные шторы и включил зеленую настольную лампу. Мягкийсвет озарил клочок бумаги, сразу же предъявив Антону первую, заглавную букву:"Т".

Он осторожно взял обрывок бронзовым пинцетом и поднес к нему лупу.Волнение хлынуло за край. Букв чрезвычайно мало. И вычитать там что-либопредставлялось не реальным. Но отчего-то он предчувствовал успех. В найденнойим бумажке имелось то, благодаря чему Морозов и поднял этот обгоревший ошметок.В противном случае он оставил бы его на месте. Это был не рукописный текст, астраница книги. И вот эту самую букву "Т" он видел неоднократно.Могло ли это быть совпадением? Бесспорно, могло. Но очень уж редкаякаллиграфия. Не каждый поймет, что это за буква такая, увидь он ее вне общеготекста. Картина не сложится, оставшиеся буквы не идентифицируются.

Но он знал, какая это буква, так как где-то среди книг отца был сборникстатей по средневековью. Там видел он очерк о черной магии и текст... Тот самый— странный, с витиеватой буквой. Сколько раз — в детстве и юности, он пыталсяпонять этот бессмысленный набор слов. Со временем стало ясно, что это кусокчерного обряда по вызову некой темной матери. Антон пробежал глазами по книгам.Когда же отец успел насобирать такую библиотеку? И чего здесь только не было...Вплоть до откровенно запрещенной литературы.

Вот она... Антон потянул с полки серую, с посеребрённым корешком,изрядно истертую книгу. Да нет же... Нет же... Алхимия...

— Как же я забыл? Это же просто Алхимия. И как же давно я не открывалэту книгу? Лет двадцать, если не больше.

Антон не понимал, почему выпало из памяти истинное название издания.Почему он помнил его как сборник статей? Быть может так объяснил ему отец,чтобы сильно не любопытствовал. Хотя, если честно, он все равно ничего непонимал в этих текстах. Но вот раздел, посвященный черной магии, помнил. И имяпомнил — Лилит. Темная мать, Лилит, Иштар... Или Ишар... Но то, что темная мать— это точно. Там была иллюстрация — не то заклинание, не то проклятие.Жуткое... Мрачное... Оно начиналось как раз со слов: "Темная мать, я,ведьма..." Дальше он не помнил. Но в тексте упоминались разные имена ичто-то про луну.

Антон сел за стол и открыл содержание книги. "Скрытый смысл КлючейЧерной магии", страница сто пятьдесят шесть. Листы фолианта пахлипочему-то черным перцем. Морозов замечал, что не все старые книги пахнутодинаково. Наверное, это зависело от материала изготовления, от типографскойкраски, может еще от чего... От условий хранения, например. "Интересно,как пахнут рукописные книги или книги, написанные на пергаменте?" — успелон подумать, пока тяжелым, звонким веером листал страницы. — "А как пахнетегипетский папирус и древние свитки?"

Антон с удовольствием втянул в себя этот благородный, чуть пряный запахстраниц и остановился на нужной главе. Текст был тяжел и неудобен для него. Каквсегда. Он не совсем понимал то, о чем в нем говорилось. Философствования натему магии, стародавняя манера изложения, много неизвестных терминов и имен.Где-то в середине очерка появились иллюстрации. Сердце Морозова подпрыгнуло.Именно там он и нашел нужный ему текст — под иллюстрациями. Загадочные,мрачные, тяжелые строки заклинания для вызова темной матери, которые лучше неповторять и не знать. Антон взял со стола обгоревшую свою улику и положил рядомс текстом. Один в один. Те же самые — начальные буквы заклинания. Неужто же часть страницы была вырвана изстоль ценной для оккультиста книги и так беспощадно сожжена? Что-то чрезвычайноважное и решительное совершал тот, кто воспользовался текстом подобным образом,что-то невозвратное, роковое, раз и навсегда!

Свет от лампы стал как будто ярче и охватывал теперь почти веськабинет. Антон посмотрел на окно, откуда сквозь драпировку просеивался серыйцвет осеннего утра. Он стал слабее, словно за утром сразу последовал вечер.Морозов подошел к окну и отдернул штору. Небо потемнело, черные тучи клубилисьнад поселком, будто бы согнанные прошептанными в этой комнате запретнымифразами. И наверное там — за этим небесным занавесом, привлеченная искуснойпоследовательностью звуков и символов, приближалась к его дому темная мать.

Антон вздрогнул и вернул штору на место. "Придет же такое вголову!" — выругал он себя и, оглядев мрачные углы уединенного, полноготайных знаний кабинета, погасил лампу и вышел на кухню. Там всегда было как-тосветлее, жизненнее и спокойней.

Но не успел он включить на кухне свет, оценив и там набежавшую темноту,как лампочка тут же погасла. Антон щелкнул выключатель в зале, в спальне и вприхожей. Свет не загорелся. Этого еще не хватало. Над поселком не по-осеннемугромыхнуло. Накрутила все же жара грозу.

В голове как заевшая пластинка вертелись фразы только что прочтенногозаклинания. Морозов раскрыл в зале шторы, светлее стало не намного. Черная,угрожающе низкая туча стремительно направлялась прямо к его дому. Он огляделсяпо сторонам. Неожиданно дом показался ему опасным. С детства Антона частенькопосещал один страх. Страх чужих домов. В чей бы дом он не входил, черезкакое-то время его настигал такой ужас, что хотелось бежать оттуда кудаподальше. Что он и делал, ничего не говоря, конечно, друзьям и соседям, в чьихжилищах настигало его это чувство. Было стыдно делиться столь бредовым,безосновательным страхом. Но и отделаться от этого не получалось. Паниканакатывала с такой силой, что сердце замирало. Случалось подобное и всобственном доме, когда оставался один. Поэтому в холостяцкой своей жизнистарался приходить домой поздно — лишь переночевать. Иногда держал в домеквартирантов. А что? Комнат много. И ему не было так пусто. С появлениемВероники страх исчез совсем. А вот теперь — именно в эти мгновения — онвернулся с новой силой. Как в детстве. Только в детстве паника хватала заспину, локти, пятки. До тех пор хватала, пока не выбежишь на улицу. Но то вдетстве. Однажды, будучи в гостях у закадычного друга, Антон решил-таки прислушатьсяк атмосфере его дома и паника вернулась. Тогда-то он и сделал вывод, что всеэто надумывает сам. Как баба... Стыдно.

В дверь постучали. Спина у Морозова похолодела. Он прошел в коридор иподумал, что, может, ему послышалось. Но стук повторился. Громко, настойчиво,гневно.

— Кто там? — настороженно решился спросить Антон.

— Антон, это ты? — прозвучало за дверью так, что он не смог определить,кто это — мужчина или женщина.

— Да... Я... Кто там?

В ответ последовала тишина, и стук снова повторился. Какой-то мощный,барабанящий прямо по голове.

— Да кто там? — возмутился Антон и осторожно задвинул щеколду.

Но ему не ответили. В следующий раз постучали в окно. Дрожь пробежалапо телу Антона. "Ну и дурак ты, Морозов!" — подумал он. —"Нашел, чего бояться. Что бы там ни было, бояться — последнее дело!"

Он смело направился к окну спальни, отодвинул штору и выглянул наулицу. Никого! Антон отпрянул от окна и прислушался — не слышны ли во дворешаги? Стук повторился. Прямо у него под носом. Он тут же отдернул штору.Никого! "Ну и шуточки!" И снова стук в дверь. Ну, это уже слишком.Чего они хотят? Чтобы он вышел? Говорят, если во сне кто-то стучит в дверь —лучше не открывать. А если все это сон? За реальность подобную нелепицупринимать не хочется.

— Кто там?! — с нажимом повторил Морозов.

— Антон Валерьянович, — услышал он знакомый голос. — Это Ирина. Не впуститеменя?

— Фу ты, Ирина! — Антон громко отодвинул щеколду и распахнул дверь. — Ачто ты сразу не ответила? Зачем в окно пошла стучать?

— В окно? Я не стучала в окно.

Она выглядела так же, как полтора часа назад, на кладбище."Наверное, у сестры была" — мелькнуло у Антона в голове.

— А кто же стучал? — Антон сурово нахмурил брови и впустил Ирину в дом.

— А что это вы днем на засов запираетесь?

— Да так... Ко мне сосед без стука зайти может, а я вздремнуть хотел.Спал сегодня плохо, да и погода... — Антон выглянул на улицу, на все так женизко висящую тучу и закрыл дверь. — Да вы раздевайтесь и проходите... — Онуказал рукой на кухню. — У вас что-то важное?

Ирина скинула плащ и повесила на крючок деревянной вешалки у двери.

— Я хотела извиниться, — она прошла на кухню и присела на отодвинутыйАнтоном стул. — За свое грубое поведение на кладбище.

— Ты прямо как школьница, — рассмеялся Антон. — За поведениеизвиняешься...

— Ну а как же? Может, я вам как свидетель в чем нужна, да и не хорошоэто — так с милицией разговаривать.

"Как же хорошо, что она пришла... Сразу страх улетучился. А товисит и висит эта туча. И чего она надо мной висит?"

— Да есть у меня к тебе несколько вопросов, Ирина, — обратился он кгостье вслух. — Но они касаются твоей сестры.

Ирина заметно встрепенулась и нервно затеребила руками подол серойшерстяной юбки.

— Про Ксению спросить хотели?

— Ну да — про нее. Я так понимаю, что у вас отцы разные при однойматери...

— Ну... правильно понимаете.

— И вы с ней, конечно, совсем не похожи.

— Я на маму, наверное, похожа.

— Да я бы так не сказал, — Антон внимательно посмотрел на Ирину. — Хотясегодня мне показалось, что...

Ирина подняла на него взгляд зеленых глаз. "Стоп" — мелькнулоу Антона в голове. — "Разве у нее зеленые глаза?" Она рассеяноулыбнулась и робко поправила лежащие на плече волосы, схваченные крест на крестатласной, темно-синей лентой.

— Что показалось?

— Что да... — похожи на мать. Очень сильно вы похожи. Но дело не вэтом. Какая разница? Я хотел о слухах поговорить.

— О слухах?! — Ирина изумленно изогнула красивую длинную бровь. — Выверите слухам?

— А если они подтверждаются? Если я сам видел?

— Что видели?

— Видел вашу сестру, совершающую на кладбище обряд черной магии.

— Ах, вы об этом? Ну да — она этим увлекается. Не отрицаю. Да она ведьэтого и не скрывает.

— Так я только на днях об этом узнал.

— И что же вы видели? — с искрой любопытства в глазах поинтересоваласьИрина, и Антон засмеялся. И страх казался теперь ему просто забавным. И что зазатмение на него нашло?

— У ног ее лежал выкопанный труп. И говорила она с призраком.

— Вот в чем дело... Я понимаю... Вы хотите привлечь ее за осквернениемогил?

— Хочу... привлечь, — тут же соврал Морозов.

— Она ни в себе, поверьте! Не стоит обращать внимание наполусумасшедшую женщину. Да и как вы докажете то, что видели? Или вы всесфотографировали?

— Жаль не догадался... Ну вот, хотел для начала расспросить вас.

— Так вы за этим приходили на кладбище? — Ирина встала и зачем-то приблизилась к Морозову.

— Ну да, — тут же отойдя от нее, ответил Морозов, — по горячимследам...

— Нашли что? — она схватила его за локоть и попыталась повернуть ксебе.

— Не надо, Ирина! — строго посмотрев ей в глаза, воспротивился Антон. —Не начинайте!

— Почему же? — в глазах ее пылала сейчас такая страсть, что Морозовневольно подумал о наследственном душевном недуге у всех женщин этогосемейства. — Ты не заметил? Ведь я в твоем доме, и ты сам пригласил меня войти!— Она страстно сжала руками свою выпирающую отовсюду грудь и подкатила глаза. —Я вся горю, Морозов! Ну неужели не чувствуешь?! Впусти меня в свою постель, итебе не будет так страшно... Никогда больше не будет страшно...

— С чего вы решили, что мне страшно? И... Ирина, сюда в любую минутуможет войти Вероника. Или вы забыли, что я живу не один?

— Вероника? Какое красивое имя... А я, признаться и не знала, что выженаты.

— Надо же...

Антон посмотрел на нее с опаской и брезгливостью. Чем-то странным отнее повеяло. Словно плесенью или хлебом цвёлым. Какой-то ветхий,горьковато-сладкий, сухой, старческий дух.

— Но ведь сейчас ты один? Один, признайся...

— Вы меня простите, но лучше вам уйти! Вы, похоже, как и сестра ваша,не в себе слегка.

— У меня нет никакой сестры! — гневно прорычала Ирина и Антонапередернуло от ее гримасы. — И никогда не было! Но есть две дочери! Мертвая иживая!

— Так а кто же тогда... вам Ксения?

— Шлюха она! Дай мне ребенка, Морозов, дай! Мне от тебя нужен ребенок!

— Ну, что шлюха она — я не слышал, а вот что ведьма — наслушался.

— Ну так это я ей дар передала! Я!

— Какой такой дар?

Ирина снова стала хватать его за руки, и Антон силой вывел ее вприхожую. Снял с крючка ее плащ и сунул в руки. Она яростно швырнула его на поли стала неистово топтать ногами.

— Мне нужен ребенок! Только ребенок! Если ты мне его не дашь, онизамучают меня! А ты знаешь, как они умеют мучить?! Знаешь?!

— Идите вы все к чертовой бабушке! — гневно заорал Морозов и распахнулперед Ириной дверь. — Вам лечится надо! Причем срочно!

— Я не хотела приходить сегодня, — как-то вкрадчиво и шепотом забормоталаИрина. — Не сегодня. Сегодня не время. Но ты сам привлек благословение на мойвизит! Ты сам дал добро! И ходу назад нет! Если ты сейчас же не разделишь сомной постель — ты не доживешь до утра. Они замучают тебя этой ночью! Нельзявидеть ее лицо, ничем не поплатившись! Нельзя! Дай мне хотя бы ребенка! Этобудет жертва. Откупная! Она простит тебя и оставит! И меня тоже оставят впокое!

— Да что же за ахинею вы несете?!

— Ну и вляпался ты, дорогой супруг!

Антон обернулся. На пороге стояла Вероника.

— Ника? Тебе не стоит все это...

— Все это видеть? Отчего же? Ты не послушал меня, Антон! А ведь мы тебяпредупредили — будь осторожен.

— Пошла отсюда вон! — заорала Ирина так, что стало больно в ушах.

— Ирина, простите, но уйти лучше вам! — спокойно вступился за женуМорозов.

— Боюсь, она не может выйти! — В дом вошел Лука и, спокойно снявкуртку, повесил ее на крючок.

— А вам что надо? — пробормотал Морозов, сурово воспротивившись егоприходу.

— Кое-что надо! И уходить я пока не собираюсь. А вот она выйти не может.Это не в ее власти. Вы, Антон, накануне ночью присутствовали на обряде вашего сней сватовства, скажем по-человечески.

От услышанного Антон потерял дар речи.

Ника закрыла дверь и, осторожно взяв Ирину за запястье, повела ее вкомнату.

— Оставь меня, убогая! Не прикасайся ко мне! — неистово завизжала та.

— Я же говорю — она сумасшедшая... — словно оправдываясь, пояснилАнтон, едва шевеля губами.

— Она не сумасшедшая, — с улыбкой поправил его Лука. — Она мертвая.

Антона снова будто ледяной водой окатили.

— Лука, поосторожней как-нибудь. Ты так его с ума сведешь, — выглянувиз комнаты, попросила Ника. — Он не готов еще такое принять.

— Как мертвая?! — дрожащими губами выкрикнул Антон. — Как мертвыйчеловек может быть живым?!

— Ника, как, на самом деле, выглядит Ирина? — обратился к ВероникеЛука.

— Темно-серебристый, похожий на вихрь, сгусток информации. — Никавиновато посмотрела на Антона. Он долго переваривал сказанное ею. — Прости,Антоша, но этому меня успели обучить. Я могу видеть мелких, искусственносозданных помощников. Бесов по вашему. И прости, что не говорила тебе. Боялась,что не поймешь.

Антон оттолкнулся от стены, о которую облокотился, почувствовав вдругполную невесомость от сказанного женой и ринулся в комнату, где была Ирина. Татрагично смотрела на него красивыми своими глазами. Длинные, почти по колено,растрепавшиеся темные волосы, родинка на подбородке, под самой губой, темныеусики, высокая грудь. Все на месте.

— Это внушение, Антон! — бодро пояснил Лука, и все сразу стало понятно.Внушение. И как он раньше не догадался? — Вы видите то, что она позволяет вамвидеть. Она опытная, да и не слабая, благодаря своей теплой дружбе с некойгоспожой Лилит, истинную природу которой я не стану сейчас объяснять. Этоотдельный разговор и никому уже не нужный. Дружбу эту она завела с ней еще прижизни. Многочисленные жертвоприношения, выполнения сугубо интимных поручений,шпионская деятельность, суть которой ей самой ведома не была. Но самоеинтересное, что перед тобой не несчастная Ирина Петухова — красавица искромница, забитая матерью и старшей сестрой, а сама Элеонора ВячеславовнаКаткова, умершая четвертого августа этого года. Всю ее дружбу с темной матерью,и дар заводить подобную дружбу силой унаследовала старшая дочь Ксения, ну илиОксана — как зовут ее в поселке. И боятся ее не зря. На гадости она мастерица.Пообещали ей должность хорошую поближе к госпоже якобы, но для этого кое-чтосделать попросили. Вот она и старается. Мать в жертву принесла, забрала всю еесилу, получила власть над душой и умело отдает приказания. Дух мертвой наделилиспособностью смены образа при помощи внушения. Но главное — соблазнить АнтонаМорозова. То, что ты вчера видел — было мощно и являлось сильнейшим обрядом,после которого тебе никуда уже не деться от женщины, с которой ты обручен.Перед тобой искусно разыграли спектакль, на котором в реальности присутствоваллишь твой хороший знакомый — Александр Никитич. Ты же в это время находилсядома. И лишь душа твоя видела происходящее.

После только что услышанного Антон всерьез забеспокоился — а в здравомли он уме?.

— Как так... — душа?

— Пришел этот самый Никитич и сделал под дверью несколько манипуляцийдля отделения астрального тела. Я увидел это сразу. Это обычные информационныекоды. Их поток слишком шумный. Однако в моем времени мозг человека способенулавливать подобные волны. Я не мог не предупредить Нику. А потом последовал заНикитичем.

— Как душа? — не унимался Антон. — Я ж его сырниками угощал!

— Это твое виденье. Не его.

— Но началось все несколько дней назад, — продолжал Лука. — Я имею ввиду твое зловещее обручение. Когда прекрасная Ирина пыталась охмурить тебя всвоем доме. На кровь ты клюнул, Антон!

— Кровавый след?...

— Ну да, ты увидел кровь. Но на самом деле там было кое-что другое.Потом еще пирог с подготавливающей твое сознание начинкой. В народе этоназывают зельем приворотным. Тебя прилично подготовили. А уже через день тебясекретарша еще чем-нибудь должна была угостить...

— Что — она тоже ведьма?!

— Ну что ты... Всего лишь влюбленная в тебя женщина. Но наша Иринапообщалась с ней накануне и та ей поведала, как страдает по тебе и мечтаетвыйти за тебя замуж. Петухова и приготовила ей кое-что, попытавшись сделать изсекретарши демона-соблазнителя. Да только не вышло.

— Да, приворот не действовал... Я ведь и сам что-то заподозрил. Нопотом все ушло и кроме раздражения, она ничего другого во мне не вызывала.

— Так это начало. Сегодня тебя ждал третий этап — решающий, к которомувас обоих хорошо подготовили и ты сам, на свою беду, процесс ускорил, взяв смогилы обрывок заклинания, принеся его в свой дом и... Что ты здесь с ним такоесделал? — Лука улыбнулся. — Что сделал, объясни. Я так и не понял, почему онисразу за тебя взялись...

— Я это заклинание в книге нашел... И... прочел...

— Ах, вон оно как! Следователь... Ну как же... Решил разобраться вовсем самостоятельно. Понимаю...

— Ну, хорошо, допустим я вам верю. Им от меня что надо? Ей конкретно? Всамом деле ребенок?! А почему именно я?

— Не хочешь у нее спросить? — посоветовал Лука.

Антон растерянно перевел взгляд на Ирину. Она казалась напуганной инездоровой, но никак не зловещей, как ее тут расписали. Ну не верил он Луке иВеронике. Вот этой вот шлюхе доверия было больше, чем им.

— А я лучше вас спрошу! Вы оба, — он посмотрел на Веронику, потом снована Луку, — что здесь делаете? Я в гости вас не приглашал. Вы явились как разпосле этих странных стуков. Да, она тоже. Но она как-то логично появилась. Авот вы...

— Антон, — сурово заговорил Лука, — в поведении ее племени логики небывает. Ты заблуждаешься сейчас. Ты под флером их колдовства. Ты очарован. И мыхотим помочь тебе.

— Не слушай их, Антон! — горячо попросила его Ирина. — Неужели ты непонимаешь, что все это ложь?

— Ну конечно! — воскликнул Антон. — Ты сказал, — он сурово посмотрел наЛуку, — что настоящая Ирина умерла. Ну если это так — об этом бы знали все. Аэто не так. Ее все живой считают.

— Никого нет в том доме на Октябрьской, Антон! Что бы там не казалосьиногда окружающим. Никакой Ирины Петуховой и никакой Эли Катковой. Никого тамнет. Неужели ты не почувствовал холод мертвечины и мрак черных обрядов? Это домОксаны. Второй ее дом. И когда ты заходил туда — она была неподалеку. Но тебевнушили иное. И ты видел то, что хотела тебе показать она.

— Ты только что сказал, что обликом умершей Ирины пользуется ее такаяже как и она, покойная мать, а теперь говоришь, что сестра... как-то запуталсяя уже в ваших объяснениях, друзья мои.

— Оксана этим всем управляет и пользуется, Оксана, — терпеливопродолжал объяснять Лука. — Насколько в этом разобрался я. Но вчера Элеонорупризвали к жизни на три года. И сейчас в этой комнате именно она.

— Элеонора... — задумчиво повторил Морозов. — А ведь там, на кладбище,она показалась мне несчастной. Не очень похоже, что ее послали меня уничтожить.

— Потому что они мучают ее. И то, что сейчас происходит, дается ей сневероятными усилиями. Ей очень тяжело все это проделывать. Из нее суккубаделают. Это мучительная трансформация. Но это даст Оксане невероятныевозможности и растущую власть.

— Еще раз... Кого из нее делают?

— Суккуба, — повторил Лука. — Демона-любовника. Точнее любовницу,отбирающую у человека всю его энергию. То, что хотели сделать из Антонины, изумершей Ирины... Сделали из матери. Это паразит. Она способна принимать любойоблик. Потому ты и видишь то одну, то другую. Она обезволит тебя, и через неехозяин будет манипулировать тобой так, как ему выгодно. Сказать, что хотятсделать с тобой? — Лука глубоко задышал, и ноздри его нервно дернулись. —Спроси ее, Антон, спроси! Она уполномочена говорить с тобой. Посмотри, как онасебя поведет. И мы узнаем, кто это... И может ты, наконец, поверишь нам.

Антон небрежно махнул рукой и открыл было рот, чтобы задать Ириненаболевший вопрос, но произнести ничего не получилось. Вместо слов Морозов лишьбезмолвно шевелил губами. Язык как будто онемел, или его парализовало. Выпучивглаза, он изумленно посмотрел на Луку и схватился за горло. Его сдавило, как втисках. Но еще удивительней выглядело поведение Ирины. Она влезла на кресло сногами, подтянула колени к груди и, закрыв лицо руками, завыла голосом жутким,вынимающим душу. И тут же в дверь снова постучали. Антон хотел крикнуть, чтовот оно — опять началось, но горло сжималось все больше и больше, издавая лишьприглушенные стоны. Взгляд Вероники стал серьезен, но она показалась емуобеспокоенной, Лука пошел открывать дверь, Антон ринулся за ним, чтобыостановить, но ноги, как непослушные плетки, сплелись одна с другой, и онрухнул на пол.

Дальше последовала успокоительная тишина, и полная темнота поглотиласознание Морозова. И лишь спустя какое-то время до слуха его стали долетатьзамысловатые, но не идентифицируемые мозгом, фразы. Как оболочка, внешняя формабез содержания, набор звуков.

— Вадик, не надо было затягивать...

И другой голос, почему-то сквозь улыбку:

— Мультираскадрировали все! Доиграетесь в агентов!

— Думаешь нас вокруг многовато?

— Думаю! Вы пасёте каждый эпизод. А толку нет!

И снова прежний голос:

— Нам его выдергивать и выдергивать теперь.

И дальше знакомый голос. Кажется Луки:

— Я вам не подчиняюсь. Я сделал все, что мог.

Потом женский, незнакомый:

— Астрал она откуда вытащила?

— Она на их стороне. Не наша уже, — ответил еще один незнакомый,мужской голос.

— Она мне здесь не нужна! — приказала женщина. — Отправьте к хозяевам!

— Советую спросить ее, — послышался голос Луки, — не уверен, что это ееволя.

— Вадим, тогда к нам пока! — тут же скомандовал женский, и, с трудомприоткрыв глаза, Морозов увидел мелькающие вокруг ноги. Как в тумане... Онпонял, что лежит на полу, но подняться сил нет. — Здесь все прекрасно когда-тоначиналось, — добавила та же женщина и вздохнула над самой его головой. — Вэтом доме... Все испортила.

— Ты ничего не испортила, — произнес еще один голос — мужской, низкий,немного с акцентом, что ли... — Все произошло... Выше нас только... другие!

— Но вот, наверное, они тогда и были... — снова вздохнула женщина иАнтон почувствовал, как кто-то трогает его волосы. — Ребята, положите его напостель. И давайте уже уходить. Нам пора.

— Он все слышит, — раздался голос Вадима. — Будут вопросы...

— Ничего, — успокоил его женский голос. — Мы скоро вернемся. Тогда всеи объясним.

— Он жене не верит, — послышался голос Луки. — Из дома ее выгнал.

— Пусть все идет своим чередом. Эля Каткова больше его не побеспокоит,— сказал, кажется тот, кого называли Вадимом.

— А вот за мадам Цой не ручаюсь, — спешно предупредил Лука. — А еще онс Заворотнюком, наверняка, разбираться пойдет.

— Все, уходим! — громко скомандовала женщина и, судя по звуку шагов, подому протопал целый взвод.

"Сколько же их было?" — подумал Антон и снова попыталсяоткрыть глаза. Но все безрезультатно... Они словно свинцом налились. Кто-тоопять коснулся его головы, едва теплые пальцы скользнули по щеке. Морозоввнутренне сжался до размеров яблока наверное. Он испугался, что это Ирина, итеперь он не сможет ей воспротивиться, захотел открыть глаза и что-то сказать,но в результате только промычал.

— Спи, Антоша, спи... — услышал он заботливый голос жены и на душестало так спокойно, как в детстве.... — Тебе сейчас лучше поспать.

Он слышал еще, как она удалилась из спальни, слышал, как на кухнезагремела посуда, а потом зашумел нагревающийся чайник. И только тогда онспокойно позволил сну овладеть своим сознанием. Ему приснилось детство илюбимая кошка: ее черный, любопытный носик, ласково тянущийся к его лицу,цветущие вишни во дворе и голос отца:

— Вадим, нам теперь его выдергивать и выдергивать... Выдергивать ивыдергивать…

Глава 23. Фотограф

Когда Антон Морозов очнулся от тяжелого дневного сна, время приближалось к четырем часам вечера. Его любимое время суток. Антон по натуре не полуночник. По ночам работать и очень поздно ложиться спать не мог. Этим он не в отца. Тот способен был работать и днем, и ночью, как будто человеческие потребности были ему незнакомы. Младший же Морозов вставал достаточно рано, спать ложился до полуночи, но по какой-то необъяснимой странности любил время вечернее. После шестнадцати ноль-ноль и до ночи. И ночь любил, но в темное время суток становился не работоспособен. Как птица. Всегда хотел и пытался поработать ночью, почитать, погулять, но не получалось. Какая-то неведомая сила делала его слабым, как только уходил солнечный свет. Любил он утро, но лишь часов до десяти. Пока солнце еще на подъеме: все чисто, вымыто, торжественно. После десяти начинался самый мучительный для него этап. Он просто ненавидел эти часы. С десяти утра до четырех дня. Прекрасно, если в это время он находился на работе, или чем-то был серьезно занят, но только не праздно сидел. Это выше его нервных сил. Наваливалось плохое настроение, необъяснимая тоска и мрачное недовольство собой. Но стоило лишь стрелкам дойти до четырех часов дня, как все это, словно по волшебству, шелухой отлетало от него. Появлялся прилив сил, желание деятельности и жажда жизни. Все спорилось, все ладилось, всем он был доволен.

Сейчас свои нелюбимые часы дня он попросту проспал. Что на самом деле для него неприемлемо. Спать днем он ненавидел. Это казалось ему пустой тратой времени. Да и выходил из дневного сна Антон с трудом. Мучила паника от того, что не получается проснуться, а физическое состояние после такого отдыха оставалось не на высоте: разбитость, головная боль, вялость.

Все произошедшее с ним с утра перемешалось в голове между собой так, что он никак не мог вспомнить, что произошло вчера, а что сегодня. Первый эпизод, вспыхнувший в памяти — это голос жены, и закипающий на кухне чайник.

Антон встал с постели и прошел по всем комнатам. Вероники нигде не было. На плите стояла теплая еще кастрюля со свежесваренным борщом. Но вещей Вероники он нигде не обнаружил. Ему было стыдно за то, что он так с ней обошелся. Особенно после того, что слышал... Вот именно — всего лишь слышал, пребывая в пограничном состоянии между сном и явью.

Морозов сел за кухонный стол, сложил перед собой руки и попытался привести в порядок мысли. Он слушал, как в зале тикают настенные часы, и шумит за окном ветер.

"Вчера я был на кладбище" — начал свои рассуждения Антон. — "Это вчера. Вчера же я говорил с этим Лукой и Вероникой здесь. Или сегодня? Нет! Сегодня здесь была Ирина. А голоса? Сегодня... Если они вообще были. Допустим, голоса реальны. Что из услышанного может мне помочь? Потерял мысль... О чем я думал?" — Антон подошел к окну и отдернул занавеску. Накрапывал мелкий и редкий дождь, небо было серым и мятежным, но ветер гулял за окном неистовый. Он просто рвал все, что попадалось ему на пути. По двору летал принесенный откуда-то кусок крашеного голубой краской рубероида и тяжелые охапки сорванных отовсюду листьев: зеленых еще, пожелтевших, жухлых, маленькие ветки с деревьев, клубы сырой пыли, старая газета. На одном окне жалобно скулила ставня, навевая странное, мрачное воодушевление, потому что уже перевалило за четыре, и все, что могло сейчас нахлынуть, имело флер не уныния, но тайны.

"О чем же я думал?" — Антон снова присел за стол. — "Ирина... Что же они сказали? Что это Эля Каткова. Как? Как такое возможно?"

— Я скорей бы подумал, что все это блеф, игра в колдовство. Не верю я в это.

Морозов встал и, открыв кран, умылся, после вытерся белоснежным кухонным полотенцем и пошел одеваться. Он должен поговорить с Никитичем. Прошел в спальню, открыл шифоньер, и, тут же вспомнил неописуемый ужас, посетивший его утром, вместе с этими загадочными стуками в дверь и в окно.

— А может, я действительно психически не здоров? Можно ли бояться каких-то стуков? Определенно, болен. Это все нервы. Валерьянку принять, что ли?

Антон достал чистые носки, свежую гимнастерку, быстро обмундировался и, взяв с вешалки зонт, вышел на улицу. Дальше все, как в забытьи. Он шел к Реберам, но всю дорогу силился вспомнить произошедшее вчера вечером и сегодня утром. Пытался понять, где реальность, а где, возможно, сон. И это невероятно, но он все считал похожим на сон.

Автобус ждать не стал, но на полпути его подобрал сосед Митя на своем грузовике. Поболтали о политике, о местных новостях, и Антон, кажется, снова попал в струю обыденной, милой и приятной жизни. Доехав до Реберов, он почему-то повернул в отделение. Сейчас ему нестерпимо хотелось поработать, появились новые мысли по поводу исчезновения Люды. В отделении был только дежурный и, несмотря на воскресенье, в коридоре его дожидался посетитель.

— Вот те раз! А ведь я мог и не прийти.

— Да он собирался уходить, Антон Валерьянович! — отчитался белокурый, совсем молодой дежурный. — Но раз уж вы пришли…

— Хорошо, Федя, спасибо! Я разберусь.

Антон пригласил посетителя к себе, чувствуя, что так будет лучше. Работа отвлекала его от дурных мыслей.

И не зря. Посетитель этот перевернул с ног на голову все его предположения и догадки. Местный фотограф-любитель, Алексей Цаплин. Невысокий, коренастый, в очках с толстыми стеклами и слегка заикающийся гражданин.

Он сказал, что в поселке все только и говорят об исчезновении девушки, в то время, когда у него имеется фото того места и того вечера. А на фото этом есть и Люда, и Ребер, и еще кто-то неизвестный.

Предисловие его оказалось длинным, руки подрагивали, он все время рассеяно улыбался, будто заранее за что-то извинялся. И когда Антон наконец не выдержал и попросил показать ему это фото, Цаплин резко замолчал, словно ему выключили звук и просидел так несколько секунд.

— Вы будете удивлены! – выдал наконец он после долгого молчания.

— Я готов, — сурово заверил его Морозов.

— У вас появятся странные мысли. И я предупреждаю – это невозможно!

Мужчина прочертил руками в воздухе линию, словно хотел от чего-то отгородиться.

— Вот как? Будем разбираться. Может, покажите уже фото? Или у вас его нет с собой?

— Ну как же… — фотограф оживился и полез во внутренний карман серого, в мелкую клетку, пиджака. Он достал чёрный конверт для фотографий и вынул из него три темноватых снимка. – Вот! – Цаплин довольно разложил фотографии на столе и развел руками. – Моя работа! Надеюсь, вам это поможет.

Глаза у Морозова разбежались, но тут же напряглись. На фото запечатлен вечер, оттого картинки вышли не очень четкие, но все же… Он взял лупу и, включив настольную лампу, попытался рассмотреть мешанину из бледного света и всевозможных теней.

— Постойте…, — недовольно вздохнув, произнес Морозов, — но здесь же ничего не видно. Вы откуда это все снимали?

— Я за медпунктом стоял.

— А что вы делали за медпунктом в такой час?

Антон с подозрением посмотрел на Цаплина.

— Я же фотограф… — как-то с упреком в голосе ответил тот, — в конкурсах мечтаю поучаствовать. Для меня важны необычные сцены, пейзажи, лица, понимаете?

— А за медпунктом вы отыскали что-то необычное?

— Эти двое! – эмоционально продолжил Цаплин. – Девочка, которая пропала и сын Реберов. Они же там каждый вечер сидели. Как художник вам говорю – они были прекрасны в своей открытости, молодости, лицах. Свет фонарей, деревья…

— Художник?

— Ну… любой фотограф в душе художник. – Алексей разочарованно поморщился.

— Ну-ну, продолжайте.

— Я решился их снимать. Для начала хотя бы так – со стороны, из укрытия. – Цаплин привычно поправил очки. – Темновато, согласен. А тут еще очень некстати на медпункте красный свет сделали.

— Красный свет?

— Ну да! А он неяркий. Расстроился, конечно, но решил, все же попытать удачу и не отступать. – Алексей рассмеялся, оптимистично резанув руками воздух. Три снимка получилось. Старался фотографировать, когда автобус проезжал, чтобы не так слышно было щелчки. Не хотел их вспугнуть. Но, как видите, не оправдала себя эта затея и хотел я уже уходить, как вдруг такое увидел! – Цаплин как-то напрягся, и руки его мелко задрожали. Белым, кривым пальцем он ткнул в один из снимков прямо в темное пятно. – Вглядитесь же! Их можно разглядеть! Это не люди!

Антон посмотрел на Цаплина очень внимательно, пытаясь понять, не пьян ли он. Алексей поймал его взгляд и виновато поправил очки, затем снял их, достал из кармана брюк скомканный зеленый платок и вытер лицо.

Антон напряг зрение и приблизил лупу к снимку. И тут, то ли под воздействием слов фотографа, то ли от сильного напряжения глаз, но картинка все же образовалась, явив его взору два отвратительных лица. Вернее морды. И ведь поначалу казалось, что это люди. Но морда одного отличалась от человеческой поблескивающими в сумерках и слабом свете продолговатыми глазницами. А еще можно было разглядеть отвратительный, как у гориллы, оскал. Если только это не игра воображения. Снимки очень нечёткие. Второго монстра удалось снять в профиль в зоне света. Его черты казались ярче, а потому отдельные детали действительно шокировали. В зубах существа что-то просматривалось. Не то кусок мяса, не то мочалка, а может тряпка. Хотя первая мысль была – мясо. У обоих монстров на головах угадывались продолговатые головные уборы, вроде высоких клобуков. Туловища же сливались с темнотой.

— Увидели? – нарушил тишину Цаплин и снова ткнул пальцем в снимок. – А вот это, спиной к нам – Ребер. А там, — он указал на светлое пятно за дорогой, у самого обелиска, — Галка медсестра.

— А это вы как поняли?

— Так плащ ее – белый. И по силуэту тоже. И смотрит она сюда.

Алексей и Антон снова встретились взглядами. Холодок пробежал по спине Морозова от этого изображения. Он быстро передвинул лупу ко второму снимку. Здесь существа уже в движении, Ребер тоже, а справа ему почудился приближающийся силуэт. И Цаплин тут же указал на него.

— А вот и Люда! Она зачем-то прибежала.

— Стоп! Стоп! – Антон отвел руку Цаплина и вытер испарину со лба. – По порядку! Откуда появились эти существа?

— А черт их знает! Я же за ребятами все время наблюдал. А эти прямо перед медпунктом возникли. Хохотали не по-человечески и, простите, вроде мясо жрали. – При этих словах Цаплин нервно дернул уголками рта.

— Мясо?

— Ну… не совсем. Куски рук, пардон... ног, голова. по-моему, женская.

— Человеческий труп?!

— Я же говорю – мясо! Я там когда их увидел, чуть, простите, не обделался! И шелохнуться боялся. Они же от меня в нескольких метрах находились Сначала подумал – ряженые какие… Но потом понял, что нет… Решил, что с ума схожу. Такое разве кто видит часто?

— А Саша?

— А он к ним побежал. Вот как только они появились. И я, знаете, когда подумал, что это маскарад, — Цаплин странно гигикнул и пошарил по карманам, — мне так легко стало. Даже радостно. Вот, думаю, наснимаю сейчас.

— А они?

— А они жрали, жрали… Кровища по мордам льется.

— Странно. На земле мы крови не обнаружили.

— Так может поработал кто до вас. Ну так вот – сцепился с ними Сашка-то.

— Сцепился?

— Ага! А у меня прям чувство полной сказочности происходящего. После этого и никаких других мыслей уже не было. Он топор-то пожарный схватил и ну по ним махать. И кричал что-то надрывно. Я уже и не помню, что. А главное Галка, — Цаплин снова ткнул пальцем в светлое пятно на втором снимке, — как стояла, так и стоит. А тут Люда, ну, девочка эта… Вот там, смотрите, между силуэтами, тёмные фигурки.

— От дороги? Вижу! – Антон даже привстал. Он действительно увидел две приближающиеся фигуры и быстро перевел лупу на третий снимок, но тут же отпрянул, словно увидел нечто еще более страшное.

Морозов поднял на Цаплина полный ужаса взгляд. Но тот давно уже смотрел на него, словно выжидая.

— Да, — печально кивнул он Антону, — ваша жена.

Антон болезненно сглотнул и нехотя направил лупу на чёткое изображение своей супруги и догоняющего ее, высокого мужчину в фуражке.

— Что… она…

— Она схватила палку и разбила к чертям собачьим эту лампу красную. Мужчина вроде с ней был. Кто – я не понял. Темно стало. Но существа эти тут же пропали. И как раз в это время Никитич откуда-то возник. А Сашка упал после того, как Люда что-то бросила в него. Девочка вскрикнула, и они с Никитичем над ним склонились. Ну, она и бегом, через кусты за медпунктом, да прямо мимо меня и убежала.

— А жена моя?

— Она суетилась очень, мужчина ее успокаивал. Никитич отвел их в сторону и что-то говорил. Я не расслышал. А Сашка-то пришел в себя, встал, огляделся, схватил топор и, к дороге, качаясь, побежал. Троицу эту, мне показалось, он не заметил. Никитич медленно пошел за Сашкой, а супруга ваша и длинный перешли на тротуар, и уже там, в свете фонарей, я видел, как они свернули на Рабочую. А вот Галку я больше не видел.

— Ну, снимки эти я у вас изымаю, — холодно, побелевшими губами, произнес Антон, положил перед Цаплиным чистый лист и придвинул чернильницу. – Пишите все по порядку! — приказал он.

— И про…

— И про мою жену тоже! Однако пока ведется следствие, никому рассказывать все это не стоит, дабы не вспугнуть преступников.

— Преступников? Полагаете, то были люди?

— Пропала девушка, и вы последний, кто ее видел.

— Здрасьте! – язвительно заявил Цаплин. – Уж не меня ли начнете подозревать?

— Мы рассматриваем любые версии.

— Вот так дела! Знал бы – не пришел! – пробубнил недовольный фотограф и принялся крупно и не спеша фиксировать свой рассказ на бумаге.

Зазвенел телефон. Цаплин вздрогнул, Антон почему-то тоже. Это снова были криминалисты. По поводу крови на топоре.

— Здравствуйте, Антон Валерьянович! Не отрываю, нет? С оказией, как видите! Ждать некогда! Что это у вас там такое творится?

— А что такое?

— Ну, одна кровь на топоре вашем четвертая положительная, а вот вторая… не знаю, как и сказать. Кровь ли это вообще. Цвет темный, преобладает медь. Но я набралась смелости и обратилась в институт к биологам. И то, что они мне поведали, меня не обрадовало, чес слово! Близко к рыбе кровь, но ни одной рыбы с подобным набором нет, рептилий тоже. Да о чем говорить, если там человеческий маркер имеется. Скорее всего, это какой-то вымерший вид. Может к палеонтологам обратиться? Шутит там у вас кто-то, что ли?

— Так может они просто рыбу чистили?

Цаплин поднял глаза на Антона и усмехнулся.

— Нет такой рыбы, я же говорю.

— Прям вот всех проверили?

— Кровь человеческая, Антон Валерьянович. Че-ло-ве-чес-кая! Но странная. Даже и не знаю, как сказать… Не иначе русалка на ваш топор напоролась!

— Вот те раз! Русалка! – Антон рассмеялся. – У нас из водоемов только став да пруд.

Цаплин снова оторвался от листа бумаги и прислушался к разговору. Рот его невольно приоткрылся.

— А я вам говорю, русалка!

— Стоп-стоп-стоп! Откуда такая уверенность? Разве у вас имеется образец крови русалки?

— Хотите верьте, хотите нет, но это не только моё, но и биологов профессиональное заключение. В крайнем случае – не берите в расчет эту кровь, а возьмите четвертую положительную и ищите фигуранта. А там, глядишь, он вас на кого и выведет. Не знаю, что и сказать. Мы здесь все в замешательстве.

— Я понимаю, конечно, — Антон сосредоточенно почесал подбородок, — но вы так уверенны и категоричны! Это ж сказки какие-то! Кто поверит? От вас – представителей советской науки – странно подобное слышать!

Криминалист на том конце не то закашляла, не то выругалась и тут же повесила трубку. Больше Антон никогда с ней не говорил. И не только он. Через неделю пришла новость, что она уволилась в связи с тяжелым заболеванием, а через пару недель скончалась.

— Русалка, русалка… — недовольно пробурчал Антон и устало провел ладонью по лицу. – Ну и дельце, скажу я вам! И что мне с этим делать? Ладно, будем искать четвертую положительную.

Антон зачем-то рассеяно подмигнул Цаплину, тот слегка заторможено кивнул ему в ответ и продолжил писать.

Глава 24. Странный Саша

После того, как все откровения фотографа были надежно зафиксированы на бумаге, Антон отправился все же к Реберам.

Поднявшись на второй этаж, к их квартире, он изо всех сил затарабанил по обшитой коричневым дерматином двери. На стук испуганно вышла Шура.

— Тоша, что с тобой? — оглядывая лестничную площадку, обратилась она к взволнованному другу. — Звонок же есть.

— Где Сашка?! — не глядя на нее, с видом наворовавшего яблок мальчишки, выпалил он и ринулся в квартиру.

— Спит по-прежнему, — тихо бросила Шура. — Ничего не помогает.

— А Мишка где?! — Морозов обеспокоенно бегал по кухне из угла в угол и, задумчиво потирая руки, думал видимо о чем-то своем — милицейском.

— Смена у него сегодня... Где же ему еще быть? А я и завтра буду дома. Несколько дней за свой счет взяла. Не бросать же Сашу одного в таком состоянии. Что это ты принес? — испуганно указала Шура на сверток какой-то грязной мешковины, аккуратно приставленный к стене.

Антон остановился и внимательно посмотрел сквозь нее, затем испуганно покосился на только что принесенный им сверток. Какого рожна он приволок его с собой?! Это же был топор, найденный им в траве, неподалеку от места исчезновения Люды. Он оставил его в отделении, но теперь... когда же он его взял?! Почему не помнил этого?! Почему не заметил его, пока шел сюда?! Так ведь не должно быть топора. Антон хлопнул себя по лбу. Он же в Ростове, на анализе. Выходит, это другой топор. Что-то совсем он запутался в этих событиях. Дело плохо... Вероятно действительно надо бы к врачу...

— Дай-ка мне, Шура, еще раз вашу огненную лампу! — словно убегая от собственных дурных мыслей, выпалил Морозов.

— Да она так у Сашки и стоит... Я ее не убрала.

Морозов одобрительно кивнул и направился в комнату мальчика. Шура беспокойно последовала за ним.

— Ты зажги, пожалуйста, лампу, — попросил Морозов. — А я пока его осмотрю.

— Осмотришь?! Антон, я прошу тебя, не надо больше его мучить!

— Отставить сопли-слюни! — шутливо ответил ей Морозов. — Я, кажется, знаю, что с ним, а ты бегаешь вокруг и мешаешь мне!

— Знаешь? — в глазах Шуры настороженно блеснула надежда. Она вдруг упала перед Морозовым на колени и прижала к груди руки. — Умоляю тебя, Антошенька, спаси его от тюрьмы! Только об этом тебя прошу! Ему же приговор уже все подписали. Помоги, Антоша!

— Что ж ты причитаешь-то, Шура? — Антон испуганно оттолкнул женщину и пригрозил ей пальцем. — Зачем панику разводишь? Страшно, однако, глядя на тебя, становиться родителем!

— А вы что — собираетесь? — всхлипнула Шура и вытерла ладонями слезы.

— Думаем… — загадочно бросил в ответ Морозов и приоткрыл тяжелые Сашкины веки. Тот не отреагировал никак. — И давно он ни на что не реагирует?

— Да кто его знает... Сегодня с утра как мертвый!

И Шура снова заплакала, уткнувшись лицом в кровать сына.

— Хватит! — шикнул на нее Антон. — Шура... Ну что ты его, как покойника оплакиваешь? Я, конечно, не профессор медицины, но кое-что из отцовской библиотеки выудил. И зажги, пожалуйста, лампу! — Антон понимающе посмотрел на Шуру. — Опусти шторы и еще вот это нужно как-то поджечь. — Он достал из кармана брюк глянцевый розоватый обломок какого-то булыжника и протянул оторопевшей женщине.

— А что это?

— Ладан, — спокойно ответил Морозов и Шура вздрогнула. — В блюдце его, что ли, положи и просто подожги... Хотя нет... Не будет гореть... Знаешь, вот прямо на лампу, сюда его и положи!

И Антон указал на верхнюю чашечку светильника.

— Больше ничего не надо? — решив, что с Морозовым что-то не так, потерянно спросила Шура. Антон тут же уловил ее реакцию и сурово повел бровью.

— Конечно надо! Порошок из черной лягушки, освещенную соль и зуб покойника. — Антон обернулся. — Я вас не слышу и не ощущаю, женщина... — серьезно произнес он и косо улыбнулся. — Что притихла, Шура?

— Антон, ты колдуешь, что ли? Или...

— Или с ума сошел? — Антон поднялся, тяжко вздохнул, и сам зажег лампу. Сверху, на металл плафона он положил ладан и задернул в комнате шторы. — Мы тут, Шура, скоро все с ума сойдем, если бояться всего будем.

— А зачем тебе зуб покойника? — настороженно спросила Шура.

— А он у тебя есть? — из-под густых, черных бровей Антона на нее взирал взгляд совершенно чужого человека. В голове у Шуры все перемешалось.

— Нет, конечно...

— Тогда сядь здесь тихонько и не мешай мне...

В комнате царил полумрак, лампа затрещала, задымила, потом пламя стало ровным и в комнате запахло керосином, а после, чуть погодя, церковным благовонием. Антон молча наблюдал за Сашкой, щупал его пульс, приподнимал веки, трогал лоб. Шура ничего не понимала в происходящем, а потому слепо доверилась опыту и интуиции следователя. Ладан подтаял и начал потихоньку растекаться по поверхности металла. Жар для него был не сильный, но аромат заполнил всю квартиру в считанные секунды.

— Саша! — тихо позвал Антон, и веки мальчика дрогнули.

— Там темно... Я не вижу... — неожиданно произнес Саша, и Шура как призрак вынырнула из темного угла, где тихонько и терпеливо сидела.

— Т-с-с-с-с... — Морозов приложил палец к губам, едва успев ее остановить. Жестом он приказал ей сесть обратно. Потом взял лампу со стола и поставил прямо на край кровати — рядом с мальчиком.

Глаза Сашки буквально завертелись под веками, словно он хотел их открыть, но не мог.

— Здесь ее нет, — едва слышно пробормотал Сашка. — Нет, дальше... Еще дальше... — Саша поднялся и открыл глаза. Страшный отсутствующий взгляд впавших глазниц уставился прямо на мать. — Змея, лошадь, коза... Нет, не здесь, дальше... Обезьяна! Вот она, вот она! Елена! — Сашка вскочил на ноги и пальцем указал на Шуру. Та прикрыла ладонями рот, чтобы не закричать и без сил, рыдая, рухнула на пол. — Катерина! Катерина! — громко прокричал Сашка, продолжая смотреть туда, где только что стояла Шура. Он словно звал кого-то, но его не слышали.

— Саша, где Люда? — решился на главный вопрос Антон, и мальчик повернул к нему лицо. Морозов вздрогнул от ужаса. Глаза Сашки опять были закрыты, но казалось, что он видит его.

— Вы хотите видеть Люду, дядя Антон? — У Морозова по коже пробежали мурашки. — Уже сегодня. Увидите… кого-то... — Сашка скривился, снова заплакал и, как тряпичная кукла, медленно свалился на кровать. — Я нашел ее давно... она не здесь. И Катю нашел... и... мальчика... Осторожно… Осторожно с ней… Это кто-то...— засыпая, пробормотал он.

— Кто похитил Люду? – выделяя каждое слово, спросил Антон.

— Она… уже не важно...

Шура прикрыла ладонью рот. Лицо Морозова просветлело.

— Где она, Саша? Что ты видишь? – опьяненный надеждой услышать хоть что-то дельное, упорно продолжал Антон.

— В поселке…кто-то… может, Люда… Я посмотрю.

Морозов недовольно повел бровью.

— Она жива?

— Рабочая, дом, темно…

— Она под землей?

— Я не пойму, — удивленно протянул Саша, — Ждите. Но… не в ней дело.

Антон шумно, с огромным облегчением вздохнул. Шура заплакала от радости.

— Кро-ко-дил, — по слогам произнес мальчик и невидящим взглядом оглядел комнату.

— Что крокодил? – терпеливо продолжил Антон и Саша устало потер виски.

— Хватит! – громко и больно врезалось Антону в затылок и он обернулся. За спиной стоял Михаил. Мальчик, словно вырубленный, рухнул на кровать. – Жива Люда и прекрасно! Достаточно уже мучить моего сына!

— Миша! Миша! – Морозов приподнял веки Саше. Тот глубоко спал. И хорошего в этом было мало. – Твой парень медиум.

— Я вижу, что это! Мне приходилось сталкиваться с подобным на войне.

— На войне?! – Шура испуганно приложила руки к груди. – Такое на войне?! Это же бесовщина какая-то!

— Тем более, Миша, – не сдавался Антон, — ты должен понимать!

— Нет уж! Я не позволю превращать сына в психически нездорового!

— Ну может это всего лишь действие гипноза, — сделал вывод Морозов.

— Прекращай, Антон! – возмутился Михаил. – Иначе я за себя не ручаюсь!

— Мальчики, ну что вы… — растерянно пробормотала Шура, — еще не хватало, что бы вы поссорились.

— Не исключено!

У Михаила нервно зашевелились на щеках желваки.

— Я хотел клин клином, Миш, — виновато и осторожно пояснил Антон. – Возможно он уже давно под гипнозом.

Михаил отчаянно махнул рукой и вышел из комнаты сына.

— Антоша, объясни доступно, — скоро прошептала Шура, — я ничего не понимаю.

— Пока он против, я не стану перечить! Потом. У нас еще есть время. Ну, что же… — Антон удовлетворенно потер руки и вышел в прихожую. – Будем искать Люду! Не переживай, Мишка! – нарочито громко произнес он, надевая перчатки. — Думаю, все обойдется. Сашку им на съедение я не отдам.

— Так ему ладан помог? — Шура с трудом скрывала волнение. — Ладан воздействует опьяняюще? – Она скептически улыбнулась. — Я, конечно, не верующая, но бабушка моя имела и иконы, и лампаду, и ладан. Ничего опьяняющего я не припоминаю.

— Ты путаешь с опьянением алкогольным. Здесь же, я думаю, другое воздействие. Скорее даже не опьянение, а легкое изменение сознания.

Шура изумленно приподняла брови.

— Ты сказал что-то сложное.

— Знаю. Но думаю, что прав. Хотя и насчет опьянения тоже. Не исключено. Небольшое чувство эйфории, счастья, радости разве не присутствует у прихожан во время посещения храма?

— Ну это же другое…

— Что, прости… Что другое? Фанатизм? Шизофрения? Иллюзия? Ну, в таком случае, эти люди больны.

— Может просто вера. Твердая, дающая надежду на что-то лучшее или на защиту. Вера в то, что есть некто, кто знает о них все и, вопреки всему, любит их, понимает, жалеет, готов выслушать и помочь. И это непросто собеседник. Он всемогущ! Представь, что идешь с наболевшей просьбой к власть имущему, и веришь, что его сила, влияние и твердость решат эту проблему. Как будешь ты себя чувствовать? Наверное у тебя появится предвкушение радости, быть может даже захватывающее дух, а может и пьянящее! Эйфория! Без всякого ладана.

— И все же… — Антон прислушался к ходу своих размышлений, понимая, что во всем только что сказанном Шура, несомненно, права.

— И все же?

— Ты лично заходила когда-нибудь в церковь?

— Ну… было дело.

— Только не говори, что тебя не посетило чувство радости.

— Радости и… облегчения, – задумчиво согласилась Шура. – Было такое. Даже плакать хотелось.

— Ты верующая?

— Нет, — она рассеяно пожала плечами, – сама удивилась.

— Ну так что же это, как не воздействие ладана вкупе с другими атрибутами?

— Не знаю… Было так блаженно, тепло, хорошо, светло… И… незабываемый запах. Возможно, ты и прав. Что-то там есть.

— А ведь я об этом не просто так говорю. Я читал этнографические труды, где подробно описывалось воздействие ладана. Многие племена и народы не просто признают влияние подобных веществ на психику, но и намеренно используют их.

— Ах, вот оно что… Надо же, как любопытно. Обязательно дай мне почитать эту книгу. Но вот только… При всем отрицательном отношении к религии в нашей стране, хотелось бы мне быть правдивой. Разве у священнослужителей есть необходимость в обмане?

— Ну а почему нет? Ты так уверена в абсолютной искренности их деятельности?

— Но если их деятельность, как ты говоришь, не подлинна, то...

— То бога нет, ты хочешь сказать? – Антон снял с лампы подтаявший кусочек ладана и подул на него. – А его и так нет. Или сомневаешься?

— У всех есть вера, Антон. Понимаешь меня?

— Понимаю. Но это не должно иметь ничего общего с мистикой и чудесами. Нет никаких чудес. Есть законы природы, которые нам, возможно, еще не известны. И виноваты в этом, вполне вероятно, марсиане.

Антон, конечно же, пошутил, но серьезность и детская доверчивость Шуры его очаровали.

— Марсиане?! – Шура растерянно захлопала ресницами. – О чем ты?

— Прилетели марсиане, ну, или, я не знаю – плутонианцы, юпитеряне, — вполне серьезно продолжил Морозов, — и оставили здесь потомство, от которого и повел свой род человек. Вот тебе и начало библейской легенды о сотворении.

— Любопытно. – Шура удивленно качнула головой. – А кто же тогда помогает нам?

— Значит, все же веришь? – Антон надел фуражку, заговорщицки улыбнулся и мягко посмотрел на Шуру. – Ладно, Шурок, разберемся.

— Это такие разговоры вы с Вероникой предпочитаете всему остальному?

— Чему это, остальному?

— Да так, неважно, — рассмеялась она. — Теперь я понимаю, почему у вас до сих пор нет ребенка! — крикнула Шура, когда Антон уже спускался по лестнице.

Она слышала по шагам, что он остановился и несколько секунд стоял молча. Но ответа она не дождалась. Шаги возобновились, дверь подъезда скрипнула и хлопнула. Ответ Морозов унес с собой.

Глава 25. Возвращение Люды

Не успел Антон выйти из подъезда, как столкнулся с Аркадием.

— Ну, наконец-то, Антон Валерьянович!

— Аркадий?! — удивился Морозов. — Ты как меня нашел?

— Да уж обыскались вас! Супруга ваша подсказала, что вы здесь, скорее всего!

— Супруга? А она разве...

— Людка Кузьмина нашлась! Жива-здорова... Напугана только малость.

— Как нашлась? — головоломки в голове Антона снова переплелись между собой как колючая проволока. — Жди меня в машине. Я спущусь сейчас.

Антон вернулся в квартиру друзей. Шура тут же открыла, потирая ушибленный локоть.

— Что-то случилось? — дрожащим голосом спросила она.

— Хорошая новость, Шура. Люда Кузьмина жива!

— Жива?! — Шура заплакала, как маленькая. — Саша! — слабо позвала она сына. — Люда жива! Саша! Жива! Миша!

— Мне надо уйти! Но к вечеру я постараюсь быть у вас.

— Постой, Антон! — Из комнаты вышел растерянный Михаил. — А что же тогда с Сашей?! Что это он здесь такое кричал?

— Честно сказать, я и сам не знаю...

— Ты же говорил, что знаешь.

— Я думал, это гипноз, из которого он не может выйти! — как на духу признался Морозов.

— Какой-такой гипноз? А... ну да — ты уже говорил... А теперь что думаешь?

— Что все-таки на него оказал сильное воздействие ладан. Может он способствует переходу нашего мышления на другую волну… Ну, или красный свет.

— Какую волну, Антон? С Сашей-то что будет? — Взгляд Михаила снова стал колючим.

— Нужно поговорить с Людой! Я думаю, многое прояснится. Многое...

— Мы будем ждать, Антон! Мы будем очень тебя ждать! — Шура прижала руки к груди. — Не забудь про нас, пожалуйста!

У дома Кузьминых собралось народу, как перед свадьбой. Как только Морозов вышел из машины, все внимание стоящих у двора соседей обратилось к нему. Его приветствовали, как важную персону, перед ним расступались.

— Что за чрезмерное почтение? — тихо спросил он у Аркадия.

— Так ведь Савельев теперь на плохом счету. Дело-то Кузьминой и Ребера ему отдали. Или вы забыли? А он его закрыл, повесив на Ребера убийство Люды. Там куча улик и доказательств вины Саши. Вы что — не в курсе?

— Когда же он успел улики собрать? Если дело только вчера передали.

— А какая разница? Главное — виновного он нашел.

— Это что же получается? Весь поселок в курсе происходящего, кроме меня.

— Потому что вы заняты все время! — рассмеялся Аркадий. — А им делать нечего, как только сплетни собирать.

— Но речь же не о сплетнях, Аркаша.

Они вошли в дом, где в первой комнате тикали большие настенные часы. В зале за круглым, накрытым желтой плюшевой скатертью, столом сидел следователь Савельев, пропавшая Люда и ее дедушка — Борис.

— Виктор Иванович, здравствуй! — улыбнулся Морозов, поприветствовав пишущего что-то в протокол коллегу.

— А-а-а, Морозов! — насмешливо протянул тот. — Ну, здравствуй, здравствуй! Чего пожаловал?

— На убитую посмотреть пришел! — с вызовом бросил Антон и тоже присел за стол.

— Типун вам на язык, Антон Валерьянович! — вмешалась в разговор мать Людмилы, Валентина, замахав на Морозова руками. — Жива наша кровиночка! Сил нет — как счастливы мы! А ты говоришь такое...

— Где была, Людмила?! — с улыбкой обратился Морозов к плотной, русоволосой девушке, не по годам большую грудь которой обтягивал бордовый свитер.

Людмила подняла на Антона уставшие серые глаза и виновато покраснела.

— Да у Зинки она Мукашевой отсиживалась. У подружки своей, — ответила Валентина за дочь.

— А чего отсиживалась?

— А чего ты встрял? — недовольно повысил голос Савельев. — Это мое дело. Не твое.

— Так ты ж ее похоронил. И доказал, что Александр Ребер убийца. И мне непонятно, что ты делаешь здесь теперь.

— Я занимаюсь своим делом! — Савельев с силой нажал на карандаш и тот сломался. — Своим! Потому что тебе его никто не вернет!

— Дела уже нет! Чего говорить? — мрачно вмешался в спор Борис. — Хотя, я бы предпочел Морозова.

— Конечно, Борис Митрич, дела нет, — ласково пролепетал Савельев. — Но я-то должен все точки над "i" расставить.

— Говоря русским языком "задницу свою прикрыть", — не церемонясь, вставил Борис Митрич и мягко рассмеялся. — Ну-ну... Да ты не тревожься так, Виктор Иванович! Я жаловаться-то не собираюсь.

— Боюсь огорчить тебя, Виктор, — обратился к коллеге Антон, — но дело не может быть закрыто. Появились новые улики.

— Какие улики? — издевательски рассмеялся Савельев. — Девка жива! — он рукой указал на Людмилу и захлопнул папку. — Ты болен, что ли?!

— Людмила нашлась, это хорошо. Но улики есть. И теперь она будет проходить у меня единственным свидетелем.

При этих словах Морозова Людмила побледнела и в волнении начала теребить бахрому на скатерти.

— Я очень сильно сомневаюсь! — Савельев поднялся и размял спину. — А потому спокойно удаляюсь завершать начатое в тихой рабочей обстановке. Здесь мне в спину чужая зависть давит.

— Ну, это тебе библиотекарем работать надо, а не следаком, — сурово заметил Борис Митрич, однако проводил следователя до двери.

— Ну что, Люда,— начал Морозов беседу, — готова заново поведать мне то, о чем только что рассказывала Савельеву?

— А я ему ничего не рассказывала! — кокетливо наклонив голову набок, прощебетала Людмила.

— Ну он же расспрашивал тебя?

— Он-то расспрашивал, да я не сказала. А чего он меня в покойницы записал, а Сашку в убийцы? — неожиданно лицо девушки помрачнело. — Хотя Сашка... — Люда сжала губы и покосилась на вошедшую мать.

— Не хочешь говорить? — тихо спросил Морозов.

— Только вам, — так же тихо шепнула Люда.

— Надо бы мне Людмилу на место происшествия сводить, — обратился Антон к вернувшемуся деду. — Как свидетельницу по новому делу.

— А ты мне отчитываться не обязан, Антон Валерьянович, — спокойно отреагировал тот. — Надо — веди.

— Ой, ну куда надо-то, папа! — возмутилась было Валентина. — Ну, только ребенок домой вернулся.

— Ну надо — так надо! — отрезал Борис. — Ну что ты, в самом деле? Ну хочешь — с ними иди.

— Да не... Я вон блины затеяла, как Людочка любит — с творожком, с изюмом. — Иди уже! — Валентина махнула на дочку рукой. — Да смотри мне никуда больше не заходи! Время к вечеру. Чтобы сразу домой.

— Валентина Борисовна, да ну что вы?! Она же с милицией будет, под надежной охраной! Привезем девочку в целости и сохранности, — успокоил ее Морозов и вспомнил, что ему еще к Реберам надо, как обещал. В памяти невольно всплыл вчерашний, глупый разговор с женой и так нехорошо стало на душе... Он всмотрелся в молодое лицо Люды, цепляясь за откровенное жизнелюбие в ее глазах. Чтобы не думать... чтобы забыть... Хотя бы до вечера.

Когда они подъехали к медпункту, Антон попросил Аркадия остаться в машине, дабы дать возможность девочке спокойно все припомнить и выговориться. Он чувствовал, что все это только часть чьего-то хорошо отрепетированного спектакля.

Антон не дошел до медпункта метров пять-шесть и огляделся.

— Здесь, на лавочке, мы сидели, — тихо призналась Люда, указав на старую, позеленевшую от времени, скамейку под акацией. — У нас был целый кулек семечек. Мы говорили о том, кто куда хочет поступать после школы. — Морозов присел на скамью, дабы разрядить обстановку. Люда примостилась рядом. — Саша сказал, что будет поступать на инъяз, в Ростов. А я в медицинский, конечно же. — Люда гордо приподняла подбородок и щеки ее довольно порозовели. — Потом к нам подошли Таня с Клавой. Посмеялись, поговорили, потом Юрка Бережной и Паша из Лихой подошли. Потом они пошли проводить девочек домой. Я тоже сказала, что мне пора. На улице уже темнело и свет с порога медпункта, — Люда кивнула в сторону лечебного заведения, — стал другой. Я лишь тогда обратила внимание, что свет-то красный. Необычно это было. Красиво, но жутковато. Но тогда Саша уже не реагировал на мои слова. — Люда замолчала, словно не знала, как продолжить. — Вы... готовы услышать то, что я сейчас скажу?

Такого поворота Морозов не ожидал... А может все не так печально? Он достал из кармана брюк горстку семечек. Небольшую совсем, но этого было достаточно, чтобы не выдавать тревогу обоим.

— Говори! — с нетерпением в голосе ответил Антон.

— Сашка, он как вий! — рубанула правду Людмила и уставилась на Морозова в ожидании реакции.

— Кто? — Морозов не совсем понял, о чем она толкует. — Кто он?

— Ну, вий из повести Гоголя. Вы же читали наверняка.

Антон понимал, что соглашаться с ней сейчас, это значит толкать девчонку к вере в мистику и бесовщину. Но что-то же навело ее на подобные мысли.

— А почему ты так решила?

— Я говорю с ним, а он меня не слушает! Как будто спит с открытыми глазами, как будто увидел что ужасное. Я не поняла сначала. Тронула его за руку, позвала по имени... А он вдруг говорит: "уберите мне это с глаз, я не вижу ничего". Мне прям страшно стало, но потом я подумала, что это он шутит так. И говорю ему: что, мол, Гоголя начитался, что ли?

— А он?

— А он опять повторяет: "уберите это". А я ему со смехом: "Да нет у тебя там ничего! Хватит меня пугать!". И тут он как повернет ко мне свои глаза, меня ужас охватил жуткий-прежуткий. Я такого еще не видела... Честное слово. — Голос девушки дрогнул, казалось, что она вот-вот заплачет. Видимо тяжело давались ей эти воспоминания. — Я оттолкнула его, подумав, что он меня просто пугает, а он вскочил и, хватая руками воздух, побежал к медпункту. Он бежал и кричал!

— А что кричал?

— Просто кричал во весь голос! Но так, что у меня сердце в пятки ушло. Правда была ода фраза... Кажется "они здесь"... Кто они — я сначала не поняла.

— А тебе не пришло на ум, что он просто тебя разыгрывает?

— Конечно же, пришло... Я же говорю, подумала, что он напугать меня хочет.

— И что же изменило твое мнение?

— То, что он сделал потом. Он притащил откуда-то топорик и начал размахивать им направо и налево, словно бился с кем-то невидимым.

— Ну и что?

— Вот и я так себя успокоила и направилась за ним. Я помню, что меня это даже рассмешило. Но тут уже стало не до смеха... Потому что я тоже увидела их. — Люда дрожала, как будто озябла. Она все время оглядывалась по сторонам, словно боялась, что вот-вот все повторится. — Их было трое... Я не знаю, откуда они взялись. Но они как призраки — то исчезали, то снова выпрыгивали из пустоты.

— Что за люди? Ты знаешь их?

— Нет! И дело не в этом. — Люда замешкалась, словно передумала говорить дальше, но перевела дух и посмотрела куда-то вдаль. — У них в руках было тело... Уже мертвое, кажется. И они его... рвали зубами! — Люда обернулась к Морозову. Глаза ее казались теперь стеклянными. — Вы ведь меня в психушку не отправите?! Я вам все рассказываю, потому что верю вам. Савельеву я такого не расскажу... Не-е-ет! Уж будьте спокойны!

— Люда, может ты все же ошиблась? Ну как такое могло быть?

Люда вскочила, словно намеревалась бежать, но Антон схватил ее за руку и усадил обратно.

— Не верите? — виновато бросила она в сторону.

— Почему ты не увидела их сразу? — неожиданно спросил Морозов.

— Я не знаю... Увидела только, когда подошла. Но странно... Я же говорю. Они как картинки — то вспыхивали, то гасли... Как на экране... Это очень страшно. Они ее рвали зубами, разрывали на части и ели... Понимаете?! Хуже животных!

Теперь уже Люду затрясло крупно — судорожно. Она сцепила руки в замок так, что побелели ногти.

— Описать их можешь? — снова удивил ее своим вопросом Морозов.

— Страшные... Не люди! — только и ответила Люда.

— А Сашка что?

— А Сашка все махал и махал топором. И все словно сквозь них! А меня он, кажется и не видел уже. И все кричал: "Не трогайте ее! Оставьте ее!" Страшно! — Люда перепугано смотрела на Морозова. С крыльца медпункта за ними уже минут пять наблюдала Галина. — Это что — колдовство какое-то было? В жизни ведь не бывает такого!

— А колдовство бывает? — усмехнулся Морозов.

— Дед говорит, что бывает. Наша баба Магда ведьма была.

— Скажешь тоже... — Морозов успокаивающе улыбнулся. — Видение это все было. Мираж.

— У двоих сразу?

— У двоих. Такое бывает. Я читал. Что-то было в тот день с погодой не так. Это на вас и повлияло.

— Только на нас?

— Значит именно в этом месте что-то не так... — Антон посмотрел на упорно стоящую на крыльце Галину и кивнул ей головой, не совсем понимая, что она здесь делает в выходной день. Она кивнула в ответ и зашла наконец-то в медпункт. — Так ты говоришь, что топором он по ним не попадал?

— Нет... Зато по мне попал... Обухом... Прямо вот сюда — по голове.

Люда коснулась рукой места над самым ухом, слева.

— Обухом говоришь? — оживился Морозов. — Ты уверена? Крови не было?

— Была кровь, но я сразу и не поняла. Я от злости камень схватила и швырнула в него. А чего он меня так? А он упал... Я ему тоже в голову наверное попала. А он упал и не шевелится. И тут я увидела ее...

— Ее? — глаза Морозова вспыхнули болезненным светом. — Кого?

— Жену вашу, Антон Валерьянович... Она лампу на медпункте разбила палкой. Ну, ту — красную... Треск какой-то раздался. Словно проводка заискрила. Только громче, намного громче. И все исчезло... И эти... упыри, и девушка... Вернее то, что от нее осталось. Я к Сашке, а он не дышит... Я пульс пощупала... Ну... как в школе учили. А пульса нет. Ох и испугалась я. Что убила его, испугалась. Вот тогда я и убежала. И все это мне снится до сих пор. И страшнее в жизни я, наверное, уже ничего не увижу. Мне, если честно, жить после увиденного не хочется. Нам в школе о таком не рассказывали. Я увидела то, что объяснить мне никто не сможет. Только, наверное, баба Магда смогла бы.

— С чего же ты это взяла?

— Чую...

— Деду не рассказывала?

— Нет! Но... может быть и расскажу. Я в себе такое держать не смогу. У меня голова от мыслей лопается.

— А почему ты домой не пошла?

— Так я бежала домой. По пути встретила Зину и рассказала, что с Сашкой что-то неладное происходит. А про то, что убила его — не сказала... Не смогла. А Зинка решила, что он пьяный, наверное. А откуда он пьяный? Он отличник! Мы пошли к ней. Она одна была дома. Отец в рейс ушел, а мать по родне поехала. По гостям. Я боялась домой идти. Мне казалось, что все уже знают о том, что я натворила. Зинка ушла куда-то, а потомпринесла весть, что меня теперь все ищут. Представляете? Я подумала, что меня, наверное, в тюрьму посадят, ну и попросилась у Зинки заночевать. Но уснуть так и не смогла, вот тогда ей все и рассказала. Мне даже легче стало. Но я боялась, что мать с дедом меня не простят. Я все дни у нее отсиживалась. А сегодня отец Зины вернуться должен. Я и ушла. Страшно конечно, но что делать... я-то думала, что меня дома и на порог не пустят. А они в слезы!

— А Зина тебе разве не сказала, что Сашка жив, а убитой считают тебя? Что мать на уколах?

— Не сказала... Наоборот... Сказала, что Сашка мертв и все ищут меня.

— Удивительно! О чем же она думала? — Морозов снова посмотрел в сторону медпункта. Галина старательно сметала с крыльца нападавшие листья и, украдкой поглядывала в их сторону. — Ты вот что, Люда... С Зиной постарайся пока не общаться... Я сам выясню, в чем там дело. И о мистике этой помалкивай.

Морозов улыбнулся, а Люда задумчиво поморщилась.

— Мистике? Вы же сказали, что это мираж...

— Ну, мало ли, что я сказал?! Раз сказал, значит так и есть! А когда уходила от Зины, она как отреагировала? — неожиданно вставил вопрос Морозов.

— Сказала — оставайся. Отец не будет против. Ну... я и сбежала.

— Почему же сбежала?

— Потому что она мне снотворное в еду подмешивала. И я только сегодня это поняла.

— Так вот значит. А отец ее во сколько вернуться должен был?

— Не знаю... До обеда еще.

— До обеда, говоришь? — Морозов нахмурился, словно вспоминал таблицу умножения. — И до обеда ты вернулась домой?

— Ну да...

— А когда шла — встретила кого-нибудь?

— Дети вдоль дороги бегали. Наверное, перемена была... Тёть Вера Калюжная в магазин шла... Еще дед Роман на лавочке сидел... Он так странно на меня посмотрел. Да он вообще странный.

— Ну, дед Роман ладно... А Вера тебе ничего не сказала?

— Как же не сказала? — улыбнулась Люда. — Руками взмахнула, за лицо схватилась. Ты, говорит, живая?! Иди домой, там тебя оплакивают уже. Где же ты была?! Она как сказала, оплакивают, я так испугалась, что понеслась домой, сломя голову.

— А что же ты Савельеву поведала?

— Да глупость... Что на нас напали неизвестные в масках, Сашку избили, а меня связали и в кузове грузовика выбросили где-то далеко от поселка. И я пешком, по степи, добиралась домой.

— Ты только никому об этом больше не говори! — Морозов неоднозначно покачал головой. Что-то не сходилось в рассказе Люды. Словно на ходу сочиняет. — Аркадий! — позвал он шофера. — Отвези Люду домой, будь добр! А мне тут еще в одно местечко заскочить надо.

— Как прикажите, Антон Валерьянович, — лениво ответил Аркадий, вразвалочку бродя по парку. — А машина вам еще нужна?

— Конечно. В отделение, а потом к Реберам. Где-то через час жди меня возле гаража.

Глава 26. Суккубы

Антон хотел поговорить с Галиной, а потом зайти к Никитичу. Однако медпункт оказался закрыт. Как же она прошла мимо него, ведь только что на крыльце крутилась? Неужели он так увлекся рассказом Людмилы, что не заметил? Стареет видно. И пока Аркадий не успел далеко уйти, Антон передумал и вернулся к машине, окончательно приняв решение прокатиться в Лихую. Бесконечно вертелись у него в голове слова Луки о том, что дом Петуховой мертвый.

Аркадий сурово нахмурил свои густые брови, сердито оглянулся на Морозова и, не сказав ни слова, направился по указанному адресу. Ну что делать? Он должен развеять или прояснить страшные воспоминания вчерашнего утра и объяснять помощнику ничего не собирался. Да и что рассказывать? Про покойницу и книгу магии? Чтобы назавтра все отделение говорило, что у Морозова проблемы с головой?

На удивление, в «мертвом» доме Ирины горел свет, а потому Антон тихонько отворил калитку и прокрался к зашторенному окну. Он поднял уже руку, чтобы постучать, но замер. В щель между шторами ярко и бесстыдно прорвалась нагота человеческих тел. Картина поразила его пренеприятно. В кресле вальяжно и сонно сидела Ксения Цой. Ее тело по грудь было обмотано в сероватую ткань в эдаком древнегреческом стиле. Она лениво, словно неохотно курила, а рядом с ней, на столе стояла начатая бутылка водки. Перед ней же непрестанно мелькали еще фигуры и одна из них была определенно мужская. Высокий, белокурый и вполне красивый здоровяк все время что-то говорил Ирине, которая стояла у стены и казалась сильно пьяной. Глаза ее были прикрыты, голова наклонена, и длинные волосы доставали почти до пола. Неожиданная волна жара накатила на Антона и прилила к лицу. Все выпуклости и изгибы гражданки Петуховой бегло пронеслись в его воспоминаниях, но мигом улетучилось, когда в комнату вошла вторая Ирина Петухова, одетая в тот самый шелковый халат. Взгляд Антона заметался. Уж не мерещится ли ему? Но нет, не сон. Ирин он видел двух. Совершенно одинаковые, будто отражения друг друга. Абсурдно, невероятно, не объяснимо. И уйти теперь, не разобравшись, крайне не профессионально. Антон снова заглянул в щель – фигуры обнимающихся исчезли, лишь коренастая спина Ксении двигалась к выходу. Тут же раздался скрип распахнувшейся двери и двойной смех Ирины.

— Давайте уже в баню! – пьяным голосом бормотал мужчина, увлекая обеих Ирин куда-то вглубь темнеющего вечернего сада. Антон всмотрелся в эту темноту, по-прежнему надеясь, что все это ему кажется, но увидел вспыхнувший светом проем открывшейся в баню двери, силуэты проскользнувших внутрь длинноволосых женщин, заслонившей их огромной фигуры мужчины, и почти незаметной на его фоне, но бормочущей что-то недовольное кореянки. Антон затаился, стараясь расслышать хоть что-то из спутанных, перемешанных со смехом фраз, но четко различил лишь то, как дважды икнула, а затем пьяно захохотала Ксения.

Наблюдать эту вакханалию дальше Антон совершенно не хотел, а потому спешно удалился. Наличие бани подкинуло ему новую пищу для ума. Он не помнил ее на том месте в тот свой первый дождливый приход к Ирине.

Стемнело как-то стремительно, ночь начиналась без дождя, теплая, половинка луны выпрыгнула из одинокого прозрачного облака, разливая повсюду слабый еще, чистый свет, словно омывая им тьму. Неожиданно Антону стало страшно. Причины он не понимал. Время близилось к ночи, а вокруг ни души. Аркадий терпеливо ждал его у дороги. Антон ускорил шаг и запрыгнул в машину так, как в детстве прыгают ночью в постель, едва успев подобрать ноги – подальше от неведомого нечто, прячущегося под кроватью, в углу, в зеркале, в приоткрытом шкафу.

— Что за… хреновина?! – на выдохе выдал он, с силой хлопнув дверцей.

— Что случилось, Антон Валерьянович? – встревожился Аркадий. – На вас, что называется, лица нет. Петухова чудит? Так за ней это водится.

— Еще как чудит! Так чудит, Аркаша, что я уже и не знаю, что думать. А скажи-ка мне вот что… Сестра у нее имеется?

— Ну так как же… Ксения, кореянка… Вы же знаете.

— Не-е-е-ет, — с усмешкой протянул Антон, — я не про ту сестру тебя спрашиваю.

— Ну, так а другой у нее, кажется, нет.

Морозов смотрел на Аркадия так, словно хотел рассмеяться, да не мог.

— В таком случае, Аркадий, я схожу с ума!

— Может уже объясните, что вы там такое увидели?

— Давай-ка, наверное, поедем отсюда. И чем дальше, тем лучше.

— Вы уверены? Может наряд стоит вызвать?

— Уверен, Аркадий. Поехали. А что рассказать, я и не знаю. Может галлюцинации у меня от усталости.

— Та не… Это Петухова. Она же ведьма! И сестра ее ведьма! И все это знают, и случаи были. Но только вы же не желаете ни о чем подобном слушать.

— Валяй! Послушаю! – незамедлительно отреагировал Морозов, желая хоть каких-то объяснений происходящему.

— Вот так даже? Ну ладно… Бывали случаи… Петухова тогда еще в Чичерино жила – отдельно от матери и Ксении, но неподалеку – в проулке. И вот как-то вечером Витька Трехлебов из гостей домой возвращался. И луна в небе как по заказу – полная, ясная. И тут глядь – на дороге, в свете луны, собака сидит – желтая такая, большая. Он струхнул слегка. Мало ли – а вдруг бешеная. Та, ко всему, еще и смотрит на него во все глаза. Ну он, как положено – обойти ее хотел, а она к нему. Витька замер. А псина-то и не злиться вроде, однако пройти не дает. И это прямо у Петуховского дома. Он вправо – и она вправо, он влево – и она следом. Разозлился Витька, да изо всех сил ей на лапу и наступил. Завизжала псина от боли и во двор к Ирке шмыгнула. А на другой день он Ирку в магазине встретил. И не поверите – рука у нее забинтованная и на перевязи. Вот так-то!

— И все? Бабкины сказки на новый лад. Я эту историю в разных исполнениях сотни раз, наверное, с детства слышал.

— Все… Не все, коли так! Соседи Иркины у себя дома то солому под порогом, то монеты, то землю находят, а бывало и заклинания на незнакомом языке в подушках, а раз даже жабу нашли.

— Ох, Аркадий, Аркадий… — Антон через силу улыбнулся и смахнул с лица невидимую усталость. – Рассказать можно все, что угодно. Нельзя же всему верить.

— Верить или не верить… А под окнами у себя многие не раз видели и ее, и мать ее, и сестру. Вот что они там делали?

— Да все, что угодно… Поехали, Аркадий! Чего мы стоим?

— Ух ты! Смотрите, Антон Валерьянович, что это?!

Антон испуганно обернулся в сторону взгляда Аркадия и обмер. Через дорогу, на тротуаре, ведущем к дому Ирины, стояла крупная, черная собака и пристально смотрела на Антона.

— Ну собака, ну и что… Растерянно пробубнил тот.

— Чего она уставилась?

— Она на тебя смотрит или на меня? – спросил Антон.

— Так почем я знаю? На нас…

— Нет, Аркадий, не на нас. Она на меня смотрит, и я это вижу.

И тут Морозов, к великому изумлению Аркадия, вышел из машины и направился к собаке. Он шел не спеша и видел, как блестят в свете луны ее глаза, но ему было стыдно ощущать эти мальчишечьи страхи, а потому он включил голову и пошел дальше. И как только он приблизился, собака… вспорхнула.

— Черт, птица! – воскликнул от неожиданности Антон. – Аркадий, ты видишь?! Она же огромная!

Аркадий выскочил из автомобиля и достал пистолет.

— Не птица это! – прокричал он таким страшным голосом, что Антон похолодел и только теперь рассмотрел взмывшее над ним существо.

Женщина. Немолодая. В темных одеждах. И самым страшным было то, что Антон не наблюдал у нее крыльев и никакого другого приспособления, с помощью которого она могла бы так легко парить в воздухе. Она зависла прямо над Антоном, обратив к нему мертвенно-бледный лик.

— Не надо! – Морозов жестом остановил Аркадия. – Не стреляй!

— Антон Валерьянович, бегите! Не шутите с этим!

— Вы кто? – преодолев оцепенение от неизвестного, обратился к существу Морозов.

Женщина оттолкнулась ногой от воздуха и, кувыркнувшись, пролетела над Аркадием. Тот присел от неожиданности и снова прицелился.

— Убью, тварь! Я с тобой церемониться не буду!

— Аркадий, ну что ты, в самом деле? Не видишь разве, что это человек? Не тварь это – обычная женщина.

— Да какая на хрен женщина! Ведьма это! Самая обыкновенная ведьма!

— Я, Аркадий, в ведьм не верю, — громко крикнул Антон не столько Аркадию, сколько снова зависшей над ним женщине.

— А чего же это вы, в таком случае, сейчас перед собой наблюдаете?

— А вот пусть она сама мне и объяснит. Кто она и что ей от меня надо.

Антон уверенно протянул женщине руку и та медленно опустилась перед ним.

— Ну, кто я – тебе не надо знать. Хотя Аркашка-то прав – ведьма я.

Голос женщины оказался молодым и приятным. И звучал как-то необычно – словно из радио – сдавленно и с потрескиванием.

— Хорошо, ведьма, — спокойно улыбнулся Морозов. – От меня что надо?

— А тебе что было надо, когда в окно заглядывал?

— Так знаешь, наверное, сама.

— Я не всесильна. Раз спрашиваю – значит не знаю.

— Много странного я про гражданку Петухову узнал. Уточнить хотел.

— Про Петухову? Что же ты узнал? Вот я, перед тобой, как есть. Спрашивай.

— Что значит, как есть? Ты же не Петухова.

— Ну, я как раз она и есть. А те – в доме – дочки мои.

— Что-то я совсем запутался в вашей семейке.

— Ну вот как тебе рассказывали, так и есть. Вспомни и разберешься. Мне лишь приказано тебя с Ириной уложить.

— Что значит, уложить?

— Ну что подумал, то и значит. Ребенок им твой нужен.

— Кому им?

— Не пытай.

— Начала – говори. И почему мой?

— Кровь у тебя… другая.

Антон усмехнулся, не веря ни единому ее слову.

— Ну хорошо, пусть так. А почему Ирина?

— Суккуб она. Так устроена. Семя вбирает, но не оплодотворяет, а хранить в себе может сколь угодно долго. В целости и сохранности.

— А вы откровенны.

— Будь готов. Приворот сильный.

— Ну, так ведь я сильнее.

— Значит не хочешь семенем своим поделиться? Делов-то… Убудет с тебя, что ли?

— Не по душе мне что-то потомство свое ведьме оставлять.

— А если я тебя очень об этом попрошу?

— А с какой стати я должен тебе пособничать?

— Потому что ты видел, как меня принуждали. Там, на кладбище.

— Так вот откуда мне образ твой знаком… И что?

— Не боишься меня? Вчера, утром, на кладбище и в доме у тебя… боялся…

— Так это ты? Каткова? Так вроде… нейтрализовали тебя… Эля Каткова, она… Я не такой ее помню.

В ответ женщина лишь жутковато рассмеялась.

— Значит, не боишься больше?

— Извини, но нет. Живые страшнее бывают.

Женщина резко взмыла в воздух, словно разозлившись и стремительно начала падать прямо на Антона. Морозов ловко увернулся, но что-то все же упало на него, как ему показалось. Он засуетился, огляделся, однако то была лишь тень. Женщина же исчезла. Словно испарилась.

Аркадий подбежал, схватил Морозова за рукав и, тревожно заглянул в лицо.

— Что… что она вам сказала?! Кто это?!

— Аркадий, она сказала мне такую ерунду, что я снова сомневаюсь в ясности своего ума.

В свете луны и фонаря взгляд Морозова казался настолько потерянным, что Аркадий отпрянул.

— Но я ведь тоже ее видел.

— Женщину?

— Женщину… Летающую.

— Но ты не слышал.

— Что она сказала?

— Поехали отсюда, Аркадий! А то, не приведи бог, еще кто-нибудь привидится!

— Уже… видится! Ого-го!

Морозов резко обернулся. Совершенно обнаженная, к ним невозмутимо приближалась Петухова.

— Ну что же вы, Антон Валерьянович, сбежали от нас? Испугались чего? – Ирина протянула руку и блаженно, совершенно неестественно, улыбнулась. – Не бойтесь. Если хотите – уединимся…

— А давайте, Ирина, я с вами уединюсь! – нетерпеливо облизнув крупные губы, нагло вмешался Аркадий и ухватил Петухову за руку.

Ирина тут же вывернулась из его пальцев и метнула в Аркадия полный ненависти взгляд.

— Исчезни, клопище! И забудь, что видел! Я разве к тебе обращаюсь?! – Петухова приблизилась к Морозову и провела по его лицу тонкими, ледяными пальцами. – Идешь, Антон? Такого ведь больше не будет. Я редко кого выбираю. Что же ты так?

— Ну что же вы мерзнете, Ирина? – словно не услышав сказанного женщиной, ответил Морозов. – Так некрасиво – голая, по улице.

— Это любовь, Антон! Я босая за тобой пойду, куда скажешь! Не отвергай меня! Всего пару часов твоего тепла! Большего я не прошу. Или я совсем тебе не нравлюсь? Что же ты так противишься?

— Идите, Ирина, — Антон смотрел на нее равнодушно и бесстрастно, — идите, а то простудитесь.

Морозов повернулся к Аркадию и, наткнувшись на его отсутствующий взгляд, резко подтолкнул к машине.

— Так ведь я все равно приду, Антон! – мягко бросила им вслед Ирина, и теплая волна какой-то нечаянной радости снова нахлынула на Морозова. – Я уверяю – моя любовь опьянит тебя! Ты не пожалеешь! Ника не узнает! Не бойся! Никогда не узнает!

— Садись же уже в машину! – Антон с силой запихнул напарника на заднее сиденье, а сам сел за руль. Он понимал, что все это чары. Он не верил в них всей душой, но в окно старался не смотреть, дабы не видеть Петухову или то, чем она была по своей сути.

Морозов стремительно мчал автомобиль до самого дома Аркадия и лишь, остановившись у синей калитки, резко притормозил и обернулся.

Взгляд шофера стал более осознанным. Он словно медленно приходил в себя.

— Как ты?

— Что-то я не пойму, — едва слышно промямлил Аркадий. – Почему вы за рулем?

— Ну не поймешь и не надо. Что из последнего помнишь?

— Как вы к дому Петуховой пошли. – Аркадий нахмурился и тряхнул головой. – Или не к Петуховой… Не помню…

— Ну ясно… Бывает. Плохо тебе стало… Упадок сил, наверное. Ты давай-ка завтра отдохни. Я сам поработаю.

— Да что вы, Антон Валерьянович! Да с чего плохо-то?

— Отдыхай, отдыхай. Начальству я объясню.

Аркадий нехотя вылез из машины и уже у калитки обернулся.

— А собака?

— Какая собака, Аркадий? Приснилось тебе что-то.

Аркадий снова тряхнул головой и скрылся в темноте двора.

Честно сказать, он ему немного завидовал. Ну какой с него спрос? Следовательский же взгляд Морозова в последнее время был обращен внутрь себя. За какое бы дело он не брался – все сводилось к нему. И это ему не нравилось. Впервые с этим чувством Антон столкнулся еще в детстве. Навязчивое, постыдное, всепоглощающее чувство собственной избранности и превосходства. Не такой, как у всех, отец – гениальный, почти всемогущий. Не такая, как у всех, жизнь. Странные люди, появляющиеся в их доме словно из ниоткуда, удивительные сны… Все это лишь подтверждало: ты не такой, как все, ты особенный. Он ненавидел эти сны, ему казалось, что от этого бесконечного романтизма он становится слабым, как барышня, а он хотел быть сильным, быть настоящим мужчиной, жить счастливо и обыденно. И потому профессию он себе выбрал мужскую – милиционер. И отучившись на юридическом факультете в Ростове, и там же отработав практику, вернулся все же домой. Что-то неведомо его сюда тянуло. Всегда. И вот опять: к чему бы он не прикоснулся, с какого бы бока не подошел к делу – везде его персона, все вокруг него. Зачем?! Что это?! Может лучше не думать об этом, не пестовать в себе эту проблему, давая ей возможность развиваться и все портить?

Он никогда никому не рассказывал, что в глубине души немало мистичен. Это побочный эффект многолетних увлечений сновидениями и странных событий, окружавших их дом. На работе он отвлекался от всех этих порочных, как ему казалось, моментов. Потом случилась война, смерть отца, бесконечные, до жажды, мысли о мире, сытости, радости. В первые после войны годы все это заменила работа, в которую Морозов погрузился с головой. Постепенно мысли о своей необычности исчезли и это невероятно радовало. Все это дурное. И скрывалась за этим такая же дурная черта характера: тщеславие. За это Морозов ругал себя бесконечно и это он в себе победил. Затем появилась Вероника, и бытие получило другое определение: любовь.

Теперь это вернулось. И справа, и слева, снаружи и изнутри лезут в его жизнь слова, руки, лица, шепчущие ему об избранности!

— Надо разобраться! – жестко приказал себе Антон, свернув к дому. – Зачем мне это?! Мой покой мне всего дороже! Ну так значит не тщеславие это… Значит… Значит что? Да только одно: всем этим личностям нужно от меня что-то, чего они никогда не получат! И начинать надлежит сначала — с истории у медпункта.

Глава 27. Перекрёсток миров

Прав был Морозов абсолютно, подозревая в здании медпункта что-то необычное. Все к нему сходилось. Одна только история с Людой и Сашкой чего стоит. Красная лампочка зачем-то появилась, городской там крутится постоянно. Говорят – вокруг медсестры. И Ника туда же – дружит с этой Галиной. Правда, есть еще одна дама, частенько это место посещающая. Ксения Цой. Так говорят. Кореянка наполовину, всю жизнь, с рождения, проживающая в богатой на народности земле.

Визиты Ксении в местный медпункт стали настолько частыми и длительными, что население поселка задумалось – уж не собирается ли она сменить в скором времени Галину?

— Совпадение, да и только! Она разве медик? – сразу же отмахнулся от навязчивых слухов Морозов и был не прав.

Старенький, довоенной постройки, медицинский пункт поселка Чичерино, случайно или нет, но стал местом сообщения осведомителей, работающих на Геотию. И началось это еще до войны. Почему именно это небольшое шахтерское поселение посреди степей стало перекрестком миров, нам не понять. Он только один из великого множества храмовых точек тайного правительства Охро-Геотии, покрывающих мир настолько густо, что перечислять их все пришлось бы, пожалуй, в отдельной книге.

Наше повествование коснулось лишь отдельной истории из множества. Хотя, надо признать, есть одна деталь, выделяющая эту местность из других. Именно сюда, случайно или нет, съехались, слетелись, переместились ключевые фигуры новой версии мира.

Каким образом очевидная для каждого мыслящего человека линейная будущность трансформировалась в параллельную реальность? Все объяснимо в этом мире, но каждому откровению свое время. Границы времени были беспощадно и триумфально прорваны, нарушены, сглажены распирающими пространство невиданными возможностями будущих поколений.

Все дело в функциях и назначениях местностей, обслуживающих цивилизацию. Да, они — чьи достижения в нашем крепнущем еще сознании похожи на волшебство, — они тоже являются слугами. Вневременное единство! Вот триумф человеческой истории и ее завершение.

Далекий потомок посредством взрывающих всякое воображение машин пересекает неосязаемую, вибрирующую инакомерностью грань времен и, огненной колесницей, сияющим божеством в небесной ладье, изрыгающим огонь драконом, оказывается в далеком и детском по уровню восприятия времени.

Так заманчиво, так удивительно прекрасно… Такие ресурсы, такие возможности, такой генофонд… Только идиот сможет устоять перед соблазном взять от этого мира то, что хочется, перемешав и в корне изменив ход истории, за что ему спасибо никто не скажет, а заплатить и покаяться придется.

Но пока… мир шепчет, кровь бурлит. Алчность человеческая — жернова этого мира. Ни тогда, ни теперь, ни потом она не станет ничем другим.

Они жадно брали все, отчего горели глаза, а взамен предоставляли чудеса науки и техники: мертвая, набившая оскомину, но лучшая цена в этом мире. Они знали цену человечности. Теперь знали. В прошлом она была помехой.

Чудеса отдавались в дар, дарители становились волшебниками, царями и нарекались богами. Места кратковременного их обитания стали началом мест жертвенных, мест присутствия и ожидания бога — храмовых мест.

Так говорили древние. Боги не всегда были прекрасны, иные скрывали свой лик, дабы не вспугнуть рабов. Но рабы понимали все по-своему. Бог, не показывающий лица, облекался в их глазах в еще большее могущество. Это стало целой философией. Лик бога нельзя осквернять своим присутствием, грязными мыслями и желаниями, божество нельзя призывать.

На деле же все проще — геоты отпугивали, охринцы прельщали, но и те, и другие вошли в доверие к своим предкам. Они не употребляли слово «храм», они не видели мест силы, жертв, не знали о молитвах. У них имелись ангары, радиусы, точки, порталы, тоннели, ВИМы[1], перелеты[2], ксены, пульты.

Но время зависит от человека только в мире человека. Даже там, где над ним установлена власть. В нашем мире оно все стирает, смывает, уносит одних героев и приносит других.

Прошлое оказалось настолько лакомым куском, что породило жуткие и непрекращающиеся конфликты между Охрой и Геотией. Одна стала сильнее, другая — умнее, а итогом конфликтов — ультиматум первой и компромисс второй. Геоты ушли в иную частоту с одним условием: полное обеспечение их тем видом питания, который там приемлем. В этом же мире они ненасытные охотники. Охра вынуждена закрывать глаза на многое, происходящее по воле жрецов Геотии, вмешиваясь в процесс лишь иногда. Мир наружный устроен так, чтобы всячески скрывать войну сокрытую.

Бесчисленная челядь геотов живет меж людьми давно. Это их рабы, жрецы, кормильцы, работающие строго по инструкции.

По завершении работы, вечером, эти сотрудники всегда, во все времена, зажигалифакелы, позже фонари и лампочки. О деталях работы говорил размер факела и фонаря. Со временем появилась возможность обозначать это цветом. Если операция провалена, то лампочка предусматривалась красная. Если дело затягивалось — лампочка белая, если нужна помощь — голубая, ну, а если все в порядке — обычная, желтая.

Отчитывались о проделанной работе сотрудники раз в месяц. В каждом поселке имелся главный связной — риц. Он представлял из себя центр связи для агентов, следил за сигналами и снабжал их информацией. В прежние времена фонарь или лампочка вывешивались ровно на восемнадцать минут. С появлением повсеместной сети освещения, лампочки оставляют гореть на всю ночь — так безопасней. Каждый агент обязательно имел в наличии несколько лампочек разного цвета.

В Чичерино голубые и красные лампочки появлялись крайне редко, а потому особых, резких перемен в поведении освещения не обнаруживалось, и на настроении бдительного советского населения происходящее не сказывалось.

В этот раз операция одного из сотрудников сильно затянулась и завершилась отрицательным результатом, а потому лампочку старенького, серо-коричневого фонаря над порогом медпункта пришлось вкрутить красную. Но вот незадача: то ли новоиспеченный сотрудник волновался, то ли цоколь оказался дефектным, то ли произошло еще что непредвиденное, но из рук его лампочка выскользнула, прыгнув на старый, деревянный порог, теннисным мячиком весело отскочила от пыльной его поверхности и, тоненько звякнув по одному роковому кирпичику в стройной череде других, красиво торчавших вдоль парковой, каменной дорожки, разлетелась на несколько неровных, горестных осколков.

Времени оставалось катастрофически мало. Оно уже пошло на секунды, так как другой лампочки у агента не имелось, то пришлось ожидать ищеек рица. Они неусыпно следили за сотрудниками и их деятельностью в межчастотном поле, и, если что-то хоть на йоту отклонится от сигнальной инструкции и четкого расписания, они явятся, арестуют и отправят агента в ОГРУ (Охро-Геотское Разведывательное Управление) на исправление. Хотя сперва, конечно, на допрос. С этим не шутят.

Руки у агента задрожали, на лбу выступила испарина, но поблизости очень кстати оказался ветеран геотской службы Заворотнюк Александр Никитич. Он как раз выкрасил в ярко-красный цвет пожарный щит подле медпункта и теперь блаженно курил под дубом, помигивая в синеватом уже пейзаже парка огоньком "Беломора". Никитич сразу отреагировал на тоненький, подозрительный звон разбитого стекла, смачно выругался, понимая уровень происходящего, и предложил свою скорую, неотложную помощь.

Быстро метнувшись домой, благо он жил неподалёку, Никитич принес не что попало, а странного вида, весьма неформатную лампочку — что было лучше, чем ничего. Трясущимися от волнения руками он спешно вкрутил ее в патрон, со знанием дела потеснил невезучего агента в сторонку и, нимало не задумываясь, обвел приплюснутую грушу круглой тяжелой кистью, обильно напитанной оставшейся после малярных работ красной краской. На удачу. Авось повезет. И повезло. Лампочка вспыхнула над медпунктом тихим, бордовым светом, какой за всю историю медпункта не зажигал здесь никто.

Агент облегченно вздохнул, но ситуация была крайней. Они опоздали на восемь минут.

«Что будет, то будет, — подумал агент и, поблагодарив Никитича за спасение репутации, направился восвояси, — все равно это моя последняя операция. Больше работать с ними не стану».

Всех агентов Никитич знал в лицо, потому и был приставлен здесь дворником. Красный свет его очень удивил, но расспросить незадачливого сотрудника он не успел. Что-то пошло не так и могло потянуть за собой череду проблем. Никитич поохал, собрал остатки лампочки и, заприметив на скамейке парочку подростков, сунул осколки в карман. Теперь его задача — через пару часиков поменять лампочку на обычную. Риц будет осведомлен и этого достаточно. Чего народ красным светом смущать? Подростки, опять же, могли задать лишние вопросы, и он уже прокручивал в голове готовые для них ответы.

Но тут что-то снова застопорилось. Жуткие длинные тени замелькали по парку, что-то закричал мальчик, сидевший на скамейке. Завопила девчонка. И вот уже началась потасовка. Не успев понять, что к чему, Никитич бросился разнимать дерущихся. Однако то, что предстало его взору — заставило остановиться. Твари, с которыми пытался драться этот парнишка, кажется и сами были ошеломлены. Но самое главное — Никитич таких раньше не видывал. Ищейки рицов похожи на обычных детей лет восьми-девяти, а тут нечисть какая-то.

— Саша, нет! Не трогай их! — визжала девчонка, пытаясь ухватить своего друга за руки, за одежду, даже за волосы. Но тот так вертелся, что сделать это было невозможно. — Давай уйдем отсюда! Давай уйдем!

Однако Саша не унимался, он схватил лежавший в траве топор, который Никитич пока не торопился вешать на пожарный щит и побежал рубить им тварей. Заворотнюк кинулся отбивать его от них, так как только он понимал, что с такими особями лучше не шутить, к тому же, они, как ему показалось, трапезничали. У них в руках он увидел человеческие труп и они непрестанно жевали. Объяснить происходящее Никитич не мог, но спасти мальчишку обязан. Парень, похоже, был не в себе. Он кричал что-то несуразное, глаза его смотрели словно в никуда и один раз он рубанул Никитичу по руке. Но тут что-то звякнуло, свет погас и все резко затихло. С непривычки всё вокруг на несколько секунд погрузилось в полную темноту, и лишь свет от дороги постепенно высветил лежащего на траве Сашку, который что-то бурчал, медленно ворочался и продолжал махать руками.

Тварей не было. Сашка схватился за голову и застонал, как от сильной боли. Потом поднялся и, шатаясь, как пьяный, побрел искать Люду. Он кругами ходил вокруг медпункта, звал ее и все время хватался за голову. Никитич обернулся на порог медпункта — от него спешно удалялась женская фигура. Кто — не разглядел. Когда подошел, увидел осколки изобретенной им для агента сигнальной лампочки с еще сырой краской и налипшей землей. Заворотнюк присветил спичками, собрал, что смог, запихнул осколки в почти пустой уже коробок от папирос и сунул в карман. Тогда он даже не заметил главного во всей этой истории — куда подевалась девочка. Он просто не придал этому значения.

[1] ВИМ (Volans Intertemporal Machina) — Летающая Межвременная Машина Охры, созданная по подобию «перелетов» Арсании. Форма может быть разной. Самый высокий уровень пограничного скольжения у дискообразного ВИМа. Нынешнему Человечеству известна как НЛО.

[2] Перелет — летательный аппарат конфигураций «диск» и «сфера», сконструированный и поставленный на производство несколькими теневыми государствами. Охро-Геотия, в частности, использовала для создания своих аппаратов модели арсов, которые чаще всего именовались перелетами, а иногда «квагами».

Глава 28. Мукашёвы

Доклад о ходе дела у начальника был обычным, необходимым ритуалом. Но набор улик, список событий и показаний, аккуратно расписанный Морозовым на чистом листе бумаги, не внушал доверия.

Это же самое сказал ему и главный.

— Красным светом хотели воздействовать на чье-то сознание? – он встал из-за стола и прошелся по кабинету. Кавказский его профиль стал монументально-каменным. – И как же это понимать?

— Преступники в каких-то целях решили воспользоваться гипнозом.

Главный резко повернулся на каблуках.

— А вот не надо этого! – недовольно заметил он. – Это все ну совершенно не убедительно! Так можно что угодно насочинять. – Борис Владимирович оперся руками о стол и сердито оглядел Морозова. – У нас с вами уже был разговор о подвале. Выводов никаких не сделали?

— Простите, но это факт!

— Факт? А покажите-ка мне этот факт!

— Осколки лампочки у меня имеются, — соврал зачем-то Антон.

— Приложите мне целую лампочку и руководство к ее эксплуатации, где четко написано, что красная лампочка используется с целью гипнотического воздействия на человеческое сознание. У вас есть такая бумага?

— Нет, — удрученно вздохнул Антон.

— Ну хорошо, а раздобыть подобное руководство вы можете?

— Я постараюсь!

— Постарайтесь! – главный смягчился и снова присел. — Я не враг правды, Антон Валерьяныч, не враг! Найдете – рассмотрим! Приобщим! Но предупреждаю – нарветесь на опалу! – главный поболтал ложкой в стакане и попытался успокоиться. – Ну, продолжайте.

— Есть фото… Но, после услышанного, боюсь, они не придутся вам по вкусу.

Главный стрельнул на Морозова колким взглядом.

— Какие фото?

Голос его показался масляно коварным и Антон уже пожалел, что сказал о них.

— С места исчезновения Люды.

— Давайте! – главный нагло протянул руки, почувствовав, что на Морозова можно давить. Но он ошибся.

— Они на экспертизе сейчас, — снова соврал Антон, — нечеткое изображение.

— Ну вот когда будут они у вас, тогда и поговорим. Что там с Ребером? Колется?

— Так ведь не виноват он.

— Доказательства его невиновности… Где доказательства?

— Девочка же жива!

— А вторая кровь на топоре? Кого он там еще рубанул, выяснили? Что-то темните вы, Антон Валерьянович! Три дня вам даю на определение виновности Александра Ребера. Или невиновности. Три дня и не больше! Плохо, очень плохо. Прям не ожидал я от вас такого!

— Чего такого?

— А вот мистицизма этого всего. Уж не заболели ли вы?

— Да нет, чувствую себя прекрасно, — Антон поднялся, захлопнул папку и поправил ремень.

— У Савельева получалось все как-то просто и понятно…

— Ну…

— Что вы нукаете? Ваша работа мне больше по душе, Морозов! Именно ваша! Иначе бы не вернул дело вам!

Антона обескуражило подобное заявление, но и успокоило. Хотя больше на подвох похоже.

— Три дня, значит три дня! — отрапортовал Морозов так, как только и мог в подобной ситуации.

— Ну вот и отлично! – пробормотал главный и с нетерпением развернул свежий номер «Сельской жизни». – Работайте!

Первое, что сделал Морозов после доклада у начальника, — это снова поговорил с Галиной. Теперь, она, конечно же была на рабочем месте и конечно же подготовилась к любым неожиданным вопросам. И придраться оказалось не к чему — все четко, словно отрепетировано. Антон даже начал зевать. Нужный момент упущен, а потому по пути из медпункта он зашел к Мукашевым.

Главных фигурантов истории с сокрытием Люды — Зины и ее отца — дома не оказалось. Зато вернулась из гостей мать семейства — Мукашева Татьяна Владленовна. Дама яркой, не столько красивой, сколько необычной внешности. Глаза раскосые и недобрые, рот крупный, длинный. Во время разговора на него сразу обращаешь внимание. А голос моложавый, запоминающийся.

— Мужа нет дома! — увидев за калиткой Морозова, тут же крикнула она и, приложив руку к груди, застыла посреди двора.

— А с чего вы взяли, что я к нему?

На несколько секунд женщина словно вросла в землю, потом медленно двинулась к калитке и вдруг вяло, как тряпичная кукла, упала наземь.

Морозов просунул руку меж досками забора, откинул тяжелый, массивный крючок и ринулся к недвижимой теперь уже хозяйке.

— Татьяна Владленовна! Что с вами? — Он пощупал пульс у нее на запястье, потряс женщину за плечи и легонько похлопал по щекам. — Ну, что за тонкости? У вас прекрасный пульс. Не отлынивайте от допроса. Смотрите, платье как испачкали. К чему такие сцены? Я и в самом деле пришел к вашему супругу. Да и с дочерью хотел поговорить. Вы же не против?

Последние слова милиционера подействовали на гражданку Мукашеву исцеляюще. Она тут же открыла глаза, страдальчески поморщилась для убедительности и быстро поднялась.

— Простите, видимо в дороге переутомилась, закружилась голова.

— Да я понимаю, — охотно согласился Морозов и помог Мукашевой подняться. — Супруг ваш где сейчас?

— Так откуда же я знаю? Я с полчаса, как вернулась.

— А где были?

— Та в гостях. У сестры гостила, в Харьковской области.

— А может в дом пройдем? Вы присядете. А то никак дурно опять станет.

— Да там не прибрано. Сами понимаете… Меня не было долго...

— Что же, дочка у вас не помощница разве? Кстати, где она?

— Да может пошла куда. Может в школе. Куда она денется-то? Придет.

Антон взял гражданку Мукашеву под локоть и повел в дом. Она ощутимо сопротивлялась всем телом, но что-то мешало ей отказать милиционеру в осмотре жилища. Волнение Мукашевой показалось Морозову подозрительней отсутствия хозяина.

Внутри дома сильно пахло корвалолом. А может каким другим лекарством. Но им будто пропиталось все вокруг.

— Что, у вас болен кто-то? Лекарствами пахнет.

— Ну так я принимала… Нехорошо мне стало по возвращении.

— Ясно, — отстраненно бросил Морозов и прошелся по довольно просторным комнатам. Дом светлый, ставни открыты, никаких следов чьего-либо пленения он не обнаружил. Все чисто, уютно, прилично. Небольшая библиотека, красивая новомодная люстра в зале, ковер на полу и идеальная чистота.

— А скажите, Татьяна Владленовна, Люда Кузьмина часто бывает у вас в гостях?

— Люда? Так вы про ее исчезновение поговорить хотели?

— К сожалению, да. И коли уж супруг ваш отсутствует, то может вы мне ответите на этот вопрос?

— Люда бывала у нас очень часто, они с Зиной лучшие подруги, насколько я знаю. — Мукашева с грустью поглядела в пол, присела на стул и медленно погладила клетчатую скатерть ладонью. — Были лучшие подруги.

— Почему же были?

— Ну так ведь нет больше Люды.

— Да, да, — согласился Морозов, — трагедия.

— Бедная девочка. Такую смерть принять!

— И что же вы об этом думаете?

— Сашка этот мне никогда не нравился. Немченок. И фамилия, и характер…

— А если я скажу вам, что это не Саша…

— Не Саша? А кто же?

— Да есть у нас некоторые предположения. У самых ворот вашего дома найдена кровь Люды.

Гражданка Мукашева так вздрогнула, что в голове Морозова перемешались теперь все подозрения.

— А с чего её? Как узнали, что её?

— Так группа у нее редкая.

— Ну может поранилась она.

— Вы не поняли — в большом количестве кровь найдена.

— Не может быть!

— Чего не может быть?

— Крови! — спешно ответила Мукашева, почти проглотив последнюю букву.

— Вы слышите, что вы сейчас мне говорите? По вашим ответам получается, что вам известно нечто большее об исчезновении Людмилы. Вам даже известен способ ее убийства или это что-то другое?

— Что вы себе позволяете? Я ничего такого не сказала.

— А что же вы сказали, в таком случае?

И тут гражданка Мукашева снова схватилась за грудь, охнула и почти упала на круглый, лакированный стул.

— Ой, что-то мне опять не хорошо.

— Где у вас лекарства? — спешно засуетился Морозов, словно этого только и ждал.

— В буфете, в правом большом ящике.

— Может, вам прилечь?

Мукашева охотно оперлась о руку милиционера и позволила довести себя до дивана. Убедившись, что хозяйка всерьез увлеклась своим самочувствием, Антон направился за водой на кухню, но, на самом деле, хотел осмотреть весь дом. Если Люда не врет и, действительно находилась здесь больше двух дней насильно, какие-то следы ее пребывания должны остаться. Надо только очень внимательно смотреть.

Первым делом Морозов осмотрел буфет, заглянул в стол, в шкафчик, даже в печь, осторожно открыл духовку, изучил мусорное ведро и напоследок открыл холодильник. На верхней полке, за банкой свиной тушенки в глаза сразу бросился сосуд не здешнего происхождения. С очень сложной сине-белой крышкой и красным содержимым, сильно напоминающим кровь.

— Что вы там увидели? — раздалось за спиной и Морозов медленно обернулся.

Перед ним стояла Люда.

— Ты что здесь делаешь?

— Да так — забыла кое-что.

— Нашла, что забыла?

— Можно сказать, что да.

— Не боишься сюда возвращаться? Я бы тебе не советовал…

Но договорить он не успел, так как по дому к ним кто-то стремительно приближался и, судя по шагам, это была не Татьяна Владленовна. Поступь слышалась широкая, тяжелая, уверенная.

Взгляд Антона плавно переместился с лица Люды за ее спину — в полумрак соседней комнаты, откуда и доносился этот лошадиный топот. Люда стала вдруг неподвижна и не реагировала на идущего никак, а звук шагов все не стихал. Казалось, что там не зал в двадцать квадратных метров, а километровый коридор. Антон снова посмотрел на девочку. Брови на ее лице дернулись чуть насмешливо, Антону стало неприятно.

— Кто там? Ты слышишь? — едва шевеля губами, обратился он к ней. Но тут все вокруг подернулось пеленой, картинка стала размытой и кто-то толкнул Антона в плечо.

— Не смотри… — дыхнуло Морозову в лицо шепотом, и он почувствовал тупой укол в правую руку. — Тебе оно надо?

Люды перед собой он больше не видел, но появилось размытое лицо Татьяны Владленовны и запах корвалола. И вдруг визг — жуткий, содрогающий, снова боль, толчок в спину и падение. Антон почувствовал, как сильно ударился лбом об пол. Потом яркий свет и снова визг, сменившийся воем, похожим на голос Люды. Чья-то сильная рука перевернула его на спину, перед лицом возникла собачья морда. Уже в полудымке. Запахло дождем. Антон попытался подняться.

— Не бойся, это экспериментальный геот. С кровью поосторожней, — изрекла морда и Антон тряхнул головой.

— Вы кто?

— Когда выйдешь, выпей воды, — добавила морда. — Я сон. Просто сон.

Морозов зажмурился и когда открыл глаза — дымки уже не было, он сидел в зале, за столом. Напротив расположилась гражданка Мукашева и что-то увлеченно рассказывала ему о своем непутевом муже.

Антон резко встал и, ничего не говоря, направился к выходу. Ему нестерпимо захотелось пить. Он вышел за двор, к нему приближалась незнакомая девушка. Худенькая, задумчивая, в цветастом платье и с ведром чистой, бликующей в предвечерних лучах, воды.

То ли его взгляд выдал жажду, то ли она остановилась передохнуть, но он тут же понял, что вода для него. Морозов взял ведро и стал жадно пить. Более вкусной воды он не пробовал никогда, буквально физически ощущая, как она наполняет его нескончаемой жизненной силой.

«Что может быть лучше простой воды?» — думал Антон. «В ней вся жизнь. Как много мы едим и пьем ненужного, а нужна всего лишь вода».

Девушка осторожно коснулась рукой его волос, погладила Антона по голове и ему захотелось прижаться к ней. Во всем его существе вспыхнуло чувство, не изведанное им в жизни, но по которому он очень скучал. Чувство матери. Он поднял на девушку глаза.

— Откуда такая вода?

— С твоей родины, — сказала она и улыбнулась. В глазах ее светилась бескрайняя, божественная любовь. — Я очень просила об этом.

— О чем?

— Чтобы ты знал.

— Вы кто?

— Антон Валерьянович! — услышал Морозов голос Мукашевой и обернулся. — Вы фуражку забыли.

Она вышла за ворота и направилась к нему. Он подошел, взял фуражку, поблагодарил и обернулся. Девушки не было.

— Куда она пошла?

Морозов растерянно посмотрел на Мукашеву.

— Кто?

— Девушка с ведром.

— Не видела никакой девушки. Денис вон на велосипеде проехал.

— Ну не было — значит не было.

— Мужу что передать? Зайти ему в отделение или как?

— Обязательно. — Антон глянул за спину Мукашевой и нахмурился. Почудилось ему, что ли? — Люда не заходила к вам?

— Когда не заходила?

— Вот сейчас!

— Да господь с вами! Я ее давно уже не видела. Она же померла.

— А вы откуда узнали, что померла?

— Та сказал кто-то. Не помню, кто. Так а где кровь-то нашли?

— А вот прямо возле лавочки, в траве, — соврал Антон и кивнул под ноги — туда, где густо сплелся за лето мелкий, темно-зеленый спорыш. — Ладно, бывайте! А мне еще в одно место зайти надо бы, а то темнеет уже.

«Господи, — бурчал про себя Антон, направившись к дому Заворотнюков, — кого ты насоздавал, а? Как общаться-то с этими людьми? По каким таким законам и правилам? Сколько живу — не пойму. И что это вообще было? Собака говорящая, Люда, девушка с ведром… Что за видения? Точно болен я».

Глава 29. Роковой вечер

Не успел Морозов подойти к дому Никитича, как тот вышел за калитку испешно заковылял к нему навстречу.

— Добрый вечер, Никитич! — Морозов протянул руку, внимательно глядя нареакцию старика. — Часто мы с тобой встречаться стали. Собрался куда или как? Ятут поговорить с тобой хотел.

— Добрый, добрый, Валерьяныч! Так тебе навстречу и вышел. Во дворевозился, гляжу, ты идешь. Ну я, что б Валентина нам не мешала, думаю — адавай-ка мы с тобой в одно место и прогуляемся.

— Это в какое такое место?

— А пойдем, по дороге и погутарим. — Никитич достал из внутреннегокармана фуфайки небольшую темную бутылочку и осторожно ее взболтнул. — А ну-ка,глотни-ка, Валерьяныч! — предложил он и протянул бутылку Морозову.

— Что значит — глотни? — почти рассердился тот. — Я на службе,как-никак!

— Антон Валерьяныч, один глоток! Только оценить! Новая наливочка моя! —Морозов с удивлением и недоверием посмотрел на темное содержимое за стеклом. —Я ж твоему вкусу доверяю! Ну, сделай доброе дело — посмакуй!

— Ты мне, друг мой ситцевый, намедни уже удружил, как я понял.

Никитич по-хулигански, словно в недоумении, прищурил один глаз.

— Напомни, командир, о чем ты?

Антон понял, что сейчас сболтнет лишнее — то, что Никитичу пока знатьне надо. Не с руки ему выдавать Веронику и Луку, какие бы смешанные чувстватеперь не вызывала в нем их мутная деятельность. Не время раскрывать карты.

— Чуть не попались мы на этом кладбище, с этими твоими подглядушками.Больше на подобную ересь не поведусь — и не проси!

— Ругай, Валерьяныч, виноват! — Никитич жалобно и как-то снизу вверхпосмотрел на Морозова, горестно приложив руку к груди, и тут же опустил взглядв землю. — Не добдел! Ну так сейчас-то наоборот — о твоей безопасностибеспокоюсь.

— Это как это понимать?

— А ты глотни и увидишь.

Антону просто некуда было сейчас деваться, изображая человека не доконца осведомленного, а потому он растерянно взял бутылку и, вытащив из неебелую, обрезанную пробку, огляделся по сторонам. Здесь, в переулке, не былоникого. Морозов быстро сделал один глоток и вернул бутылку Никитичу.

— Что это?! — тут же недовольно пробормотал Антон, отплевываясь ивытирая губы. — Что за гадость ты сварганил?!

— Не понравилось, Валерьяныч? — расстроено оглянулся на МорозоваНикитич и сунул бутылку обратно.

— Да говорю же — гадость! — Антон сорвал с перекинувшейся через чей-тозабор ветки краснобокую грушу и жадно, сочно надкусил. — Химия какая-то! Дажеязык онемел! Ты уверен, что это наливка?

— Она самая! Значит плохой рецепт, значит, вылью ее!

— Сам что ли не чувствуешь? Ну и вонь! — Антон снова вытер губы ибрезгливо поморщился. Судя по маршруту Никитича, место, куда они направлялись,находилось на Советской улице, которая единственной своей стороной гляделапрямо в даль степную, где в осенней красивой дымке загорались уже вечернимиогоньками соседние поселки, расположенные чуть пониже, а потому прям как наладони. — А куда идем-то, Никитич? К кому это ты меня ведешь?

— Щас узнаешь! Сам-то зачем пришел? Про кладбище поговорить?

— А ты как думаешь, после той прогулки, что ты мне устроил? Илискажешь, что не ходил я с тобой никуда? Я, кстати, пока так и не понял —наливочка твоя каким боком с этим связана?

Антон остановился и, смачно доедая грушу, внимательно посмотрел настарика. Он все-таки сболтнул лишнего, и тот должен был отреагировать как-то,если Лука его не обманул и он действительно ни на каком кладбище не был.

— Ну... может и не ходил... — Никитич сурово шевельнул бровями ивиновато опустил голову. — Ты смотри, Антон, если я в чем дюже виноват передтобой, знай — не по своей воле я все делаю.

— А вот это уже интересно. А по чьей же тогда?

— Не подходящее место сейчас, — почти шепнул старик и продолжил путь. —Давай-ка по делу лучше пытай меня.

— А это не по делу значит? Ну ладно... Что-то ты больно разговорчивыйсегодня, — улыбнулся Морозов. — Ну, раз так, то вопросы по делу задавать будупрямо в лоб, без прощупываний.

— Валяй, командир! — махнул рукой Никитич и нервно закурил.

— Ты красную лампочку на медпункте вкручивал?

— Я, Валерьяныч! А ты как прознал?

— Так а больше некому: ты да Луговой.

— Вон оно как... Всего-то… Но в одном ты ошибся... Грубо ошибся.

— Это в чем же, Никитич?

— А в том, что не тока я мог эту лампочку вкрутить.

— А кто ж еще-то?

— А вот щас узнаешь. Потерпи.

— А ведь врешь, Никитич! Не ты лампочку вкручивал!

— Вот те раз! Ты же сам сказал, что я!

— Проверял тебя. Кого ты прикрываешь?

— А кто вкручивал, Валерьяныч? Скажи мне, кто?!

Антон задумался на несколько секунд и нервно закашлял.

— Ну, раз все-таки ты, — принял он признание старика, — то ответь мнена следующий вопрос. Ты где ее взял?

— Ну, там где взял, там их еще есть. Красивая, да плохо лежала. Я ивзял.

— Ай-яй-яй, гражданин Заворотнюк! А воровать-то нехорошо.

— Так они не обедняют. Они их, можа, выкинули просто. Там барахловсякое валялось, ну и они...

— Одну взял?

— Да парочку прихватил.

— А в красный цвет чего покрасил? Или она красная?

— Покрасил — в том ты прав. Так там слова нехорошие написаны, потому ипокрасил. Не пытай, Морозов! Слов не помню. Я ее тебе потом покажу, ежелихочешь.

— Тогда допрашиваю дальше, Никитич! Ранил Сашка тебя?

— Меня. — Старик остановился и пристально посмотрел на Морозова. —Признался Сашка, что ли?

— Нет, не признался. Но кровь на топоре есть и не только твоя, а убитыхнет, и с ранением в медпункт никто не обращался. Значит кто-то скрывает... Аскрываешь у нас в этой истории все только ты.

— А я ничего и не скрывал. Ты меня просто не спрашивал.

— Я намекал, а ты промолчал. Значит что-то нечисто. Значит, говорить нехочешь. По логике так получается.

— Это не по логике, Морозов получается, а по чистому совпадению. Потомукак раненый может просто не хотеть никуда обращаться. Забинтовал руку и дальшеживет.

— Сильно он тебя рубанул-то?

— Та не... Ну, до кости чуток разрубил плечо. Кость цела... Побаливаетправда, зараза.

— А если я прикажу рану показать? — Заворотнюк насупил свои кустистыеброви и двинулся дальше. — Ты, Никитич, мне свои маневры брось! То наливочкиоткушай, то про ранение заливаешь, то ведешь меня не пойми куда. Чтопроисходит? Объясни толком. Кратко, но конкретно.

— Здравствуйте, Антон Валерьянович! – поприветствовала Морозовапроходящая мимо женщина с мальчиком лет восьми. – Куда это вы под вечер?Темнеет уже. Уж не случилось ли чего?

— Здорово, Надежда! – хрипло воскликнул Никитич. – А шо, если мы вгости?

— Здравствуй, Надежда, — мягко и с улыбкой ответил Морозов, — да вот,действительно, в гости позвали. Ничего не произошло, не волнуйся.

— Да вы не к Гниловым ли? У них каждый вечер шумно.

— Может и к ним! Тебе-то шо с того? – грубо, вопросом на вопрос,выпалил Никитич.

— Да нечисто у них, Антон Валерьяныч! – не обращая внимания на старика,продолжила женщина.

— Чем же нечисто, Надя?

— Нехорошие они. Подите, скажу вам что, — и женщина, поманив Антонапальцем, отошла в сторону. Морозов проследил за реакцией Никитича, но заженщиной пошел. Старик изобразил усмешку и обиженно отвернулся. – За стол сними не садитесь, — шепнула Антону Надежда и через его крутое, высокое плечо сопаской выглянула на Никитича.

— Чего же не садиться-то?

— Нехорошая у них еда, страшная.

Антон округлил глаза.

— Что значит, страшная? – не понял он, потрепав по волосам разинувшегорот мальчика.

— Ну, как бы там ни было, — сильно и заметно разволновавшись,продолжала женщина, — мясного в рот не берите! Вот вам мой наказ.

— Ты знаешь что-то, Надежда? — настороженно шепнул Морозов. – Еслизнаешь, то добро пожаловать к нам в отделение! Завтра и приходи.

— Да бог с вами! Пощадите меня! – женщина поправила блестящий платочекна шее и чуть было не перекрестилась. – И вообще, раз так, то я ничего вам неговорила и ничего не знаю. – Пойдем, Митя! – Надежда сразу заторопилась впереулок, потянув мальчика за руку. – Хорошо вам отдохнуть, Антон Валерьянович!– громко произнесла она, скользнув глазами по Никитичу.

— Чего она там наплела? – спросил тот, как только Антон вернулся. – Ужне предостерегла ли от чего?

— Много будешь знать – скоро состаришься. С братом двоюродным у неепроблемы. С паспортом там что-то. Проконсультироваться хотела. — Никитич вответ лишь неоднозначно промычал и с недоверием косанул на Антона. – А насчетРебера, Никитич, я тебе не вполне верю. Люда и Саша поведали мне историюдругую.

— Ну жива Людка и ладно. Чего еще искать-то?

— Девушка там была мертвая. Неизвестная, расчлененная. Лица убийц мнене понятны.

— А ты видел их лица, Антон Валерьяныч? – слегка опешив,поинтересовался старик.

— Видел, Никитич! И их лица, и твой силуэт, и Галю Ковалеву и кое-когоеще.

— Это где же? – Никитич остановился и в уже наступивших сумерках Антонзаметил, как потемнело его лицо. Хотя может из-за сумерек оно таким и казалось.

Откуда-то, со стороны бараков, доносились звуки радио и пахло жаренымлуком. На вечернем небе прорезался ясный, тонкий месяц. Голоса собак вдалистали отчётливей, а огни Комиссаровки, как звезды, усыпали ярко-синий горизонт.

— Да есть у меня кое-что на вас, голубчиков! Так что – не один ты тамбыл, Александр Никитич. И свидетельские показания тоже будешь давать не один.

— А про Галку ты мне зачем сказал? Я ж с ней теперь договориться могу.

Где-то в школьном саду жалобно и громко крикнула птица.

— Так ведь я ее допросил уже, — тут же соврал Антон.

— Ну так меня не допросили…

Птица крикнула снова.

— Ну вот сейчас сходим, куда тебе надо и поедем в отделение. Илисбежишь от меня, а Никитич?

— Я?! Сбегу?! Мне скрывать нечего. Я всего-навсего дворник.

— А мне кажется, что не совсем ты дворник. И что принесешь ты мне ещенемало сюрпризов. Стой, что спросить хотел. — Антон задумчиво всмотрелся всероватую от сумерек дорогу. — Про Каткову Элеонору Вячеславовну мне чторассказать можешь?

— А тебя что конкретно интересует?

— Никитич, не виляй! Я вчера и сегодня такого насмотрелся. У меня этиведьмы уже вот где сидят! — Морозов сердито черкнул ребром ладони по горлу.

— Шо, охмуряют? Это они мастерицы. Сказать по правде, из-за них немалонароду на кладбище лежит. Это тебе не гадания на кофейной гуще и карты веером.Тут страшные дела творятся. Ибо они больше, чем просто ведьмы. Это я тебе какспециалист по глубинным тварям говорю.

— Ага, ты специалист?

— Опыт имеется. Эльке Катковой бабка дар передала. У матери незацепился. Ей тогда лет четырнадцать было. Я тоже орел молодой был, помню. Онак шестнадцати годам красивой девкой выросла. Ирка в нее пошла, но тока ещепозабористей будет.

— А почему я их не помню? Ни Ксению, ни Ирину. Элеонору помню. А ихнет.

— А это они на тебя туману напустили, командир. Ксению Элька рано, летв семнадцать, родила. От Ваньки корейца из Лихой. Ну вроде как расписались они.И даже переехала она к нему. А через год кореец пропал. И слух пошел, чтоколдовством он промышлял похлеще Эльки. Ксеньку с детства все побаивались. Идети, и взрослые. Глаз у ней нехороший. Так Элька ждать не стала. Коли дар удочки такой, чего тянуть? Всему ее с мальства обучала. А лет через пять сновазабеременела. От кого, неведомо. И родила Ирку да Инку. Близнецов значит.

Антон остановился и испуганно посмотрел на Никитича.

— Все же две сестры?

— Две, командир, не сомневайся. А шо — закрутили тебя дюже? Неразберешься?

— А почему Антонина мне только про одну рассказывала — про Ирину?

— Инка померла в тринадцать лет. Сердце, говорят, слабое было. Иркаодна и осталась.

— Ну! А ты говоришь — закрутили!

— Ой, Валерьяныч! Не поймешь ты такого никогда. Ксенька с Элькоймастерицы по воскрешениям.

— По каким таким воскрешениям?

— А на кладбище ты что наблюдал?

— Призрака. Воскрешения не помню.

— А дома ты кого наблюдал?

— Откуда знаешь?

— Кабы ж я не знал, ты б меня ни о чем и не пытал.

— Так жива Инка или нет?

— Кто из них на самом деле помер — знают только они. Но то, что теперьодна демоница, а вторая человек, это факт! Одна, я слышал, добрая была девка.Они из нее через смертельный обряд суккуба сделали.

— Суккуба?

— Знаешь, вижу. Ну так и подменяют там в каких-то делах друг друга стех пор. Ирка она не такая сильная, как Ксенька, но приворожить может,обернуться кем, глаза отвести, заговорить, порчу там, внушение…

— Ножницы напустить! — неожиданно вставил Морозов и Никитич внимательнона него посмотрел. — Это, друг мой, как? Не знаешь?

— А ты чего подумал? — Никитич сипло рассмеялся. — Это порча такая.

— А, порча… А я думаю, как… — Антон задумался и ребром руки коснулсягорла. — Мне сказали, что на горло летят!

— Ох, темнота! Это подклад. Они все, что ведьма захочет, отсекут. Можетотношения разорвут, семью разобьют, орган какой, а то и жизнь отрежут.

— То есть, Ирина это делает?

— Могёт! А Инка суккуб. А может наоборот. Кто их близнецов разберет? Атеперь они из Эльки суккуба сделали. Она ж недавно померла. А суккуб, он обликлюбой принять может. Они тебя с ней еще и посватали.

— Что вот это за гадость такая, Никитич?! — Антон снова остановился ипридавил старика своим честным советским взглядом. — Объясни мне этосватовство.

— А никуда ты теперь от нее не денешься. И семя твое она все равнополучит!

— А оно ей на кой?!

— А вот этого, Валерьяныч, я не ведаю. Мое дело подсобное.

— Примерно то же самое я уже сегодня слышал. — Антон смотрел передсобой и ничего не видел. Ему хотелось простой милой реальности, а не вот этоговсего. — Скоро придем? — отсутствующе спросил он.

Никитич остановился и недовольно сплюнул в бурьян.

— Так это, командир, пришли уже.

Морозов обернулся на полубарачного типа белоснежный дом.

— Так здесь Гниловы живут. Ты к чему клонишь?

— Валерьяныч, ты в поселке все про всех знать должен. Квартирант же уних проживает. Городской.

— Ах, вон ты о чем...

— Ты же мне не зря о нем намекал. Я про жену-то не поверил. А вот прото, что ты лазейку нащупал, да.

— Только неизвестно, куда эта лазейка ведет, Никитич, — устало вздохнулМорозов.

— Чего ж неизвестно? Тут других дорог, кроме как в шахту, быть неможет. Лесов у нас нет, гор и озер тоже. Зато подземелий хоть отбавляй. Сам жевидел.

— Ты знаешь о подземельях? — насторожился Морозов.

— Спроси ты меня неделю назад об этом, я бы выставил тебя за порог, —ответил Никитич и подергал калитку. Где-то в глубине двора залаяла собака. —Хозяева! Открывайте, гости пришли!

На порог вышел хозяин дома — Илья. В синей, открывающей худуюбезволосую грудь, майке и длинных черных семейных трусах.

— Чего хотел, Никитич? — недовольно крикнул он, но увидев Морозова, тутже сменил выражение лица. — А, милиция? Сейчас открою, сейчас!

Обувшись в старые стоптанные сандалии, Илья открыл калитку и впустилгостей.

— Ты чего раздетый, Илюха? — поинтересовался Никитич. — Похолодало,однако, к вечеру.

— Да мы растопили сегодня. Мои мерзнут все. Да и квартирант в дальнейкомнате. Теперь жара в доме. Не продохнуть!

— Сентябрь на дворе! Что вы, Илья?! — возмутился Никитич.

Войдя в дом, Морозов увидел мелькнувшее в комнате лицо городского.Симпатичный холеный блондин лет тридцати. Вот только ненависть потоком шла отего взгляда. Нехорошее предчувствие кольнуло в сердце у Антона.

— В лу-у-унном сия-я-янии снег серебри-и-ится... — раздался из комнатыголос Варвары — жены Ильи. Высокий тонкий голос.

— Варя твоя все песни поет? — заметил Никитич. — И хорошо каквыводит...

— Ну, еще бы! В хор взять ее обещают! Солисткой.

— Ишь ты! Гляди так и до Москвы допоетесь!

— Да нам и дома хорошо! — рассмеялся Илья.

— Ты штаны-то надень, — прервала пение Варвара, затеявшая на весь столлепить пельмени. И городской ей очень ловко в этом помогал.

— Здравствуйте! — громко пропищала курносая, перемазанная мукойдевчушка. — А я маме помогаю!

— Здравствуй, Настюха! — поздоровался Никитич. — Молодчина какая! Апеть тоже помогаешь?

— И петь помогаю, и компот варить, и грядки полоть!

— Вот так помощница! — восхитился Никитич. — А я собственно, Евгений, ктебе пришел! — обратился он к городскому и тот исподлобья зыркнул на Антона.

— Ну что же, ко мне, так ко мне! В комнату, значит, пойдемте!

— Никитич, Антон Валерьяныч! — крикнул вслед Илья, натягивая штаны. —Как наговоритесь, так к столу возвращайтесь. Как раз пельмени подоспеют!

Комната Евгения была довольно просторной. Шкаф, кровать, письменныйстол, два стула, тумбочка и даже маленькая печь. В центре комнаты низко свисалзеленый абажур с бахромой, на стене висел портрет Пушкина явно из хозяйскойсобственности, как показалось Антону, и заваленная старыми журналами полка.

"Читать не любит" — сделал вывод Морозов, быстро оценивскромное, пахнущее недешевым одеколоном жилище Евгения.

— В лу-у-унном сия-я-янии ра-а-анней весно-о-ою... — снова затянулаВарвара, — Вспо-о-омнились встре-е-ечи, друг мой, с тобо-о-ою...

— Садитесь! — указал квартирант на стулья, скромно присев на кровать.

— Вопросы есть к тебе Евгений, у Антона Валерьяновича, — с ходу началНикитич, чем невероятно удивил Антона. В сердце снова неприятно кольнуло.

— Чем могу быть полезен? — вежливо спросил Евгений.

— Давно ли вы в наших краях, Евгений? — спросил Морозов первое, чтовзбрело на ум.

— Да уж с полгода.

— А чем конкретно занимаетесь?

— Командировка у меня. А что, у вас на мой счет какие-то жалобыимеются?

— Жалоб нет, но могут быть. Вы от какой организации конкретнокомандированы? У нас тут только шахты, да железная дорога.

— Я по шахтам специалист, — загадочно улыбнулся Евгений и покосился наНикитича.

— Колоко-о-ольчиком твой голос ю-ю-юный звенел! — летело из соседнейкомнаты. — О любви-и-и неземно-о-ой сладким го-о-олосом пел! Динь-Динь-Динь! —подхватил звонкий голосок Насти и пение закружилось по дому так, что у Морозовапробежали по спине мурашки. Что-то нехорошее виделось ему в этом пении. Что-тозловещее...

— Антон Валерьянович лампами интересуется, Женя!

— Лампами?

— Плоскими. Не покажешь ему?

— Ах, этими... — Антон заметил, что Евгений весьма холодноватопосмотрел на Никитича. Видно не нравилась ему идея с лампами, но под кроватьвсе же полез и вытащил оттуда ящик из-под посылки, накрытый мешковиной. Откинувдерюгу, Евгений достал белую картонную коробочку, коих в ящике было несколько.Из коробки он вытащил другую картонку, в пазах которой держалась необычная поформе лампочка. Груша была маленькой, короткой, но широкой в диаметре. Апосередке действительно оказалась сильно вдавленной.

— Динь-динь-динь! Динь-динь-динь! — повторялось из комнаты снова иснова и до Антона уже доносился запах сваренных пельменей.

Он присмотрелся к надписи у самого цоколя. Латинскими, почему-токрасными буквами там было четко пропечатано "ARCTIC. 2096". И внизубуквами поменьше дописано"menerik".

— Мэнерик… — удивленно повторил Морозов и задумался.

— В лу-у-унном сия-я-янии... — неслось по дому в два звонких голоса, —Сне-е-ег серебри-и-ится...

— Сияние северное... — произнес он вслух свои мысли. — Иначе говоря,мерячение... А не от ламп ли?

Руки Евгения задрожали, он легонько потянул лампу из пальцев Морозова ииспарина выступила у него на лбу.

— Да, — заметил Антон. — Жарко у вас тут. — Что это Илья в сентябретопить надумал?

— Чо хидос ру? — на непонятном языке, очень встревоженно спросилНикитича Евгений, и Морозов ярко ощутил себя загнанным в угол. Ему дажепоказалось, что он почувствовал во рту вкус смерти. — Ки онро низал?!

— У шудо, — так же непонятно ответил Никитич, и Морозов оробел.

— Э, братцы, так не пойдет! — как в тумане, возмутился он. — Вы накаком это языке лепечете? На цыганском, что ли?

— Это язык богов! — гордо заявил Евгений и выдернул-таки лампу из рукАнтона. — И если ты свой, то должен его знать.

— Что значит, свой? — Морозов в недоумении посмотрел на старика. — А,Никитич?

— И он не Никитич, а Савелий! — заявил Евгений и вытер лоб рукой. — Тыи этого не знаешь. Никитич умер давно!

— А я и не говорил, что я свой. У вас что — какая-то организация? И причем здесь Арктика и мерячение? Вы занимаетесь исследованием?

— Да, занимаюсь! — тут же ответил Евгений, спешно сунув лампу вкоробку.

— И что эти лампы дают?

— Хороший эффект дают! — ответил он. — Похожий на мерячение.

— Я что-то читал об этом в трудах Барченко и Бехтерева. Весьмалюбопытное явление. — Пояснил Антон.

— Запрещенную литературку читаете, товарищ милиционер! — ехидно заметилгородской и улыбнулся своими тонкими, красиво изогнутыми губами.

— И что же его природа? — намеренно проигнорировал замечание ЕвгенияАнтон. — Какова она?

— Природа? Искусственна изначально. А эти лампы парализуютповерхностное сознание.

Морозов задумчиво смотрел на ящик с лампами.

— А дальше? — решив не отступать, спросил он.

— Люди сами идут туда, куда надо.

Слушая Евгения, Антон внимательно наблюдал за его глазами. Ничегонеобычного он в них не заметил. И форма человеческая, и эмоции, и знаниясветили в чуть надменном взгляде. А говорят, что глаза — зеркало души. Такпочему же поступки нечеловеческие?

— Идут, куда надо... — равнодушно повторил Антон и решив, чтоуверенность – лучший маневр в сложившейся ситуации, добавил: меряченье — этопсихическое заболевание, насколько мне известно. вы-то тут при чем?

— Массовое? – нервно улыбнулся Евгений.

— Ну да, и что? Массовые психозы – частое явление у отрезанных отцивилизации племен.

— Причина?! – с неожиданным огоньком в глазах тут же бросил в лобАнтону городской. – Вот ведь у других же народов этого нет!

Антон задумался. На самом деле, ему и самому это казалось странным илюбопытным.

— Я думаю, здесь что-то с энергией человека связано. Это, как в старыхаристократических или царских семьях. Вырождение начинается в замкнутых инемноголюдных системах. Мало возможностей для продуктивного обмена. К тому жескудное питание и дифицит солнечного света.

— Верно мыслите, Антон Валерьянович, но знаний вам не хватает.

— Однако опять-таки, вы здесь при чем?

— Мы вносим коррективы, — едва слышно пробормотал городской, снимая сполки одну из немногочисленных книг в черном, с золотыми буквами, переплете, —или не вносим их.

Он протянул Антону увесистый том с иностранным заголовком.

— Зачем это? – недовольно отстранился от протянутой книги Морозов,усмотрев в этом жесте навязывание излишней для себя информации. – Не по-русски,к тому же!

Евгений нервно улыбнулся, совсем, видимо, забыв о присутствии Никитича,о разносящемся по всем углам дома запахе свежесваренных пельменей и оголосистом женском пении.

Он настолько увлекся завязавшимся разговором, что даже выглядел иначе,нежели несколько минут назад. На бледных его щеках проявился едва уловимыйрумянец, тонкие пальцы дрожали от эмоционального всплеска, голос сдерживалвосторженные нотки и это было заметнее всего.

Евгений пролистнул книгу перед лицом Антона и раскрыл на первойпопавшейся странице. Это были фотоиллюстрации, причем цветные.

— Да что ты ему, Евгений, эту науку под нос суешь? Мы же по другомувопросу пришли.

— Как же по другому-то? – нервно бросил Евгений. – Лампочку показатьпросили. Вот о ней и речь.

— Ну, полно тебе, — не унимался Никитич, — показал лампочку и будет.

— Отчего же, Александр Никитич, — с абсолютным спокойствием в голосевступил в спор Морозов, — картинки весьма любопытны. Сам взгляни.

Антон взял из рук Евгения пахнущую типографской краской книгу ипогрузился в изучение потрясших его воображение изображений.

На одном из них мужчина в темном, длинном платье, похожий на китайца,сверлил дырку в черепе другого, тоже, видимо, китайца, но гораздо моложе. Антондаже не сомневался в том, что они совершают. Это так очевидно, ведь у старшегов руках угадывался сверлообразный предмет с деревянной ручкой, погруженный вчернеющее отверстие макушки покорно опустившего голову мученика, по бритомучерепу и лицу которого стекали темно-красные потеки.

Фото ниже открывало тайны процедуры, о содержании которой Антону что-тоупорно подсказывала интуиция.

Большое помещение, высокие, металлические кушетки, на которыхрасположились люди такой же азиатской наружности, но в белых рубашках скороткими, по-летнему, рукавами. Все они были накрыты простынями по грудь. Отруки каждого тянулся провод, уходящий за пределы кадра. Множество проводовотходили и от их черепов. Всего Антон насчитал восемь азиатов: четверо мужчин истолько же женщин. У виска одной из женщин изображен белый квадрат, указывающийна что-то, увеличенное рядом. От увиденного у Антона перехватило дыхание.Картинка демонстрировала проделанное в ее голове отверстие, в ложе котороговиднелся небольшой посторонний предмет.

— Что это? – вынырнув из забытья, громко спросил Морозов, подняв взглядна Евгения. Тот наблюдал за ним с подозрением и любопытством.

— Чип! – громко ответил Евгений и снова разволновался. Казалось, чтообсуждение подобных тем доставляет ему огромное удовольствие.

— Что, простите? – не понял Антон и ткнул пальцем в изображение раны наголове женщины. – Вот здесь у нее что?

— Это чип! – повторил городской незнакомое для Антона слово и Никитичрассеянно рассмеялся, но тут же опомнился и перевел смех в кашель.

— Дистанционное управление, Валерьяныч! – пояснил Никитич вместо Евгения.– Я видел такое.

— Я же вам сказал, что меряченье – это наших рук дело, — нервносоединив пальцы, попытался объяснить городской.

— Врете вы все, Евгений! – сердито бросил Антон и, захлопнув книгу,бросил ее на стол. – Блефуете! Кто читает эту книгу? Они в магазинах продаются,что ли?

— Ну конечно, — с гордой улыбкой заявил городской, — только не в вашейстране.

— В нашей стране? Почему так говорите? Вы иностранец разве?

— В душе я гражданин мира, — сухо заметил Евгений.

— Допустим. Но если это секретный эксперимент, какого черта вырассказываете о нем в доступных для всех книгах? Врете вы все, Евгений! Ой,врете! Скрываете за этим что-то другое! Или весу себе придать хотите.

Дверь скрипнула и в нее протиснулась раскрасневшаяся девочка.

— Пойдемте ужинать! – весело заявила она и, подбежав к городскому,ухватила его за руку. – Дядя Женя, хватит уже разговаривать. Мы третью кастрюлюпельменей варим! А я буряк резала! – девочка растопырила бордово-фиолетовые,испачканные пальцы и, слегка потупившись, посмотрела на Антона. Вероятно резатьвареный буряк представлялось ей делом наиважнейшим и роскошным, чем она, вобщем-то, и пришла похвастать.

— Ишь, помощница какая! – бойко похвалил девчушку Никитич и, ухватив заиспачканную ручонку, пошел с ней к двери.

— У вас тут не секта случайно? – хмуро обратился к Евгению Морозов,когда Никитич с Настей вышли. – Видел я нечто подобное однажды. – Кивком головыон указал на темные оплавленные свечи и открытую перед ними книгу со стариннойкаллиграфией.

Но этого Морозову оказалось мало. Он отчаянно направился к этойстранной атрибутике, желая изучить ее повнимательней.

Дверь снова отворилась, и в комнату вернулся Никитич.

— Да пойдемте уже к столу! – с ходу заявил он с довольной улыбкой налице. – Хозяева заждались.

— Латынь? – громко крикнул Антон, проигнорировав реплику старика. ипроводя рукой по тяжелой, старинной книге.

— Древний шумерский, — ледяным голосом ответил Евгений.

— Вот те раз! – Антон поднял взгляд вверх – к двум старинным,потемневшим иконам с горящей красным пламенем лампадой. – И иконы тут же! Этоже как такое понимать?

— А чего понимать, Валерьяныч? – ответил за городского старик. –Хозяйские то иконы.

— И другого места для чернокнижничества у вас не нашлось?

— А у вас, Антон, есть свое объяснение этому? – все с тем же холодом вголосе обратился к нему Евгений. – Рад буду его узнать.

— Имеется. Причем совершенно научное, как ни странно. Вы, кстати, вкурсе, что в поселке люди пропадают?

— Вот то-то и оно, что мы тут ни при чем! — бойко вмешался в разговорНикитич. — Валерьяныч хочет знать, зачем эту хрень на медпункте присобачили!Объясни ему, Женя! Я не имею права! А то ты ему щас такого наговорил...

— Я приказал! — Евгений холодно посмотрел на Морозова и, неожиданнозакинув ногу за ногу, достал кольнувший в глаза своим золотым блеском портсигари вынул сигарету с золотой каемкой у фильтра. — Еще вопросы?

— Так ведь... — растерянно пробормотал Никитич и Антон понял, чтогородской врет.

— Я приказал! — повторил Евгений, взглядом осадив старика.

Он чиркнул спичкой по тонкому коробку с иностранной надписью и, злобноприщурившись, прикурил.

— И что это у вас за прибор такой? – Антон кивнул в сторонупрямоугольного устройства на зеленой скатерти стола – прозрачного, разноцветномигающего, время от времени издающего незнакомый, но весьма мелодичный звук.

— Да так, — занервничал отчего-то Евгений и быстро накрыл страннуювещицу газетой, — моё радиоувлечение.

— Это радио?

— Последняя модель! – Евгений твердо посмотрел Антону в глаза и тоткак-то сразу поверил. На самом деле он просто не хотел так рано брать быка зарога. Надо быть осторожным. Поэтому Морозов обратил свое внимание на книгуподле странного радио. Совершенно неосторожно она была раскрыта на странице смагическими знаками. В библиотеке отца имелось нечто подобное.

Под самым потолком комнаты Евгения, на стене, висел чёрный плоскийпредмет, похожий на стеклянный. На столе лежал такой же предмет, но гораздоменьше, на кровати валялась труба — точь-в-точь, как подзорная, только белая, снесколькими стеклянными окошками. В одном окошке все время мигали голубыесветящиеся цифры: 1955.09.18.19.40. Последние цифры менялись каждую секунду.Это походило и на календарь и на часы одновременно. Антон присмотрелся ковторому окошку. Цифры там были другие: 95.13.Т24.ХХ.

— Интересные часы у вас, — тут же озвучил свое удивление Морозов исклонился еще над одной интересной вещицей, лежавшей на столе. Плоская,прозрачная ёмкость с желтоватой жидкостью внутри. И самое главное – сосуд этотАнтон уже видел. Точно такой же имелся у его жены. И когда он спросил о егоназначении, она вполне убедительно объяснила, что это всего лишь брелок дляключей. Но сейчас он никаких ключей не наблюдал. – Это что такое? – тут жезадал Антон вопрос, который просто не мог не задать.

— Брелок, вы же видите…

— Откуда вижу? Ключей на нем нет. А жидкость внутри?

— Ну, почем мне знать? – спокойно ответил Евгений. – Дизайн такой.

Слово «дизайн» было Антону совершенно незнакомо, но показаться совсемуж несведущим ему не хотелось.

— Магией тоже увлекаетесь? — неожиданно спросил он.

— Где вы видите магию? – резко перехватил вопрос Евгений. – Вот в этойкниге? Спешу разочаровать вас. Это самые простые программные коды.

— Мне неизвестно, к сожалению, что это такое. Вы, по-видимому, дружитес наукой? А зелья всякие там и другие сопутствующие предметы как называются?

В голосе Морозова городскому почудилась насмешка и он нервно дернулвеком левого глаза. Потом еще и еще раз.

— То, о чем вы говорите, похоже на каргокульт. Примитивная имитациянепонятных явлений.

— Простите, и чем же они так непонятны? Примитивная имитация… Это выхотите сказать, что бабки-колдовки колдовать не умеют?

— Отчего же? – нервно усмехнулся городской. – Если им известныпрограммные языки… А вообще – почитайте труды по этнографии.

— Так ведь я читал! – Антон расправил брови и лицо его довольнопросветлело. – Потому-то и интересуюсь. Однако пришел я к вам все же по другомувопросу. Возле медпункта была убита девушка... — Антон презрительно посмотрелна Евгения.

— Так это... — запинаясь, вмешался в разговор Никитич, но Евгений недал ему договорить.

— Вот как? — Он отмахнулся от дыма и цинично рассмеялся. — И кто жеубийца? Пацан?

— Нет... — спокойно ответил Антон. — Там есть останки. Часть руки...

— Ах, это... — Евгений снова рассмеялся и, затянувшись, выпустил дым влицо Морозову. Тот даже не моргнул. — Так это Никитич мне посылочку передал.Продуктовую.

— При чем здесь... — не понял Антон.

— Ну, на пай я имею право?

— Не знаю. Какой пай?

— Я же говорю — продуктовый.

— А останки здесь при чем?

— Да собачонка там бегала. Я ей кусочек и кинул от щедрости души. Аона, сволочь, есть не стала! Ну не подбирать же с земли... Вот он там,наверное, и валяется до сих пор.

Антон даже не вздрогнул. Он уже был готов к чему-то подобному. Нонапряжение и дурное предчувствие в свете столь смелого признания Евгения лишьусилились. Не к добру это...

— Уже нет… — тихо произнес Антон и так посмотрел на Никитича, что утого подкосились колени.

— Так это... — снова начал он оправдываться. — Антон Валерьянович, я жечто? Мне приказали — я исполняю. С меня-то спрос какой? Я мяса не ем — тызнаешь...

— Там человеческие останки! — задрожав от внутреннего, едвасдерживаемого гнева, крикнул Морозов Евгению. Но тот снова лишь усмехнулся. —Ну, уж если вы берете ответственность за эту лампочку на медпункте на себя, —устав от виляний Евгения, вздохнул Антон, — тогда объясните мне это.

Он достал из кармана фотографию с места преступления и протянул еегородскому.

— Что это? – напрягая зрение и всматриваясь в темноватое изображение,спросил тот. — Что за театр?

— Театр? – Антон повторил последнее слово с вызовом и претензией. –Этот театр, по вашему же признанию, устроили вы, любезный. Объясните мне,недостаточно образованному, но и не суеверному человеку, природу запечатлённых здесьособей.

Евгений с усмешкой приподнял уголок рта и, склонившись надизображением, напряженно засопел.

— Ну… Вы видите то, что видите.

— Я вижу чудовищ.

— Значит, это чудовища.

— А на самом деле? Допустим, они сильно уродливы. В это я поверитьмогу. Но откуда они взялись и куда исчезли?

— Ваш человеческий глаз устроен немного иначе. А они… сделали так, каким было надо.

— Чересчур расплывчато… Мне, пожалуй, придется вызвать вас на допрос.

— Ну что ж, воля ваша. Однако мы слишком отвлеклись. – Евгений совздохом рассмеялся и довольно потер руки. – Лампочка… Наше чудесноеизобретение, — сказал он монотонно, с каким-то удовольствием, но тут в комнатузаглянул Илья и любознательная физиономия Насти.

— Ну чего вы тут? Идите давайте! Стол накроем сейчас. У меня первачокесть! Варвара винегрет забацала! Помидорчиков соленых достанем.

— А и вправду, — обрадовался Никитич, рассмеявшись своими поредевшими,как старый забор, зубами. — Посидим, отдохнем, а потом по степи пройдемся,выветримся, да об остальном и поговорим.

— Темнеет уже, Савелий! — С нажимом на имя произнес Антон, едвасдерживая гнев и дрожь, и внимательно всмотрелся в лицо старика. — Это что жтебя так потрепало? Тебе же меньше семидесяти не дашь.

— А вот так, Антоша! Потом расскажу!

— Ну вот потом и договорим! — тревожно бросил Морозов и спешнонаправился к выходу.

— Динь-динь-динь! — пела Варвара, накрывая на стол. — Динь-динь-динь!

«Странные эти Гниловы…», — думал Антон, — «У него глаза пустые, у нееэнергия ненормальная, а в доме смертью воняет. И городской этот… Он ведь тухлыйнасквозь. Он ведь мне вызов бросает каждым своим словом. Он меня к конфликтутолкает. И Никитич еще, и лампочка эта, и чудища…».

И вот здесь пора бы раскрыться изнанке всего происходящего — того, чтоАнтон пока не знал. А не знал он, что Илья Гнилов был законченный людоед.Воспитывался с шести лет в ОГБИЧе, как профессиональный повар для геотов. Былоценен по достоинству госпожой Нинту и приглашен ко двору в ее древнеегипетскуюрезиденцию. Не хотел. Не видел там для себя особых перспектив. Но когда в живуюпобывал в кулуарах фараонов – передумал и поступил на службу, как заведующийприготовлением блюд исключительно для царицы, любившей больше всего яства излюдей и приматов.

По совместительству Гнилов следил за ходом обрядовых жертвоприношений,где все происходящее должно внушать зрителю доверие. Обряд должен походить насвященнодействие, жертва выглядеть добровольной. И это только верхний слойобряда. Второй слой заключался в добывании подопытных для охро—геотскихлабораторий. Третий слой обряда был засекречен так, что правду знали лишь двое– царица и сам жрец.

Большая часть добровольно идущих на жертву отправлялась к столу еевеличества. Блюда подавались под видом говядины, баранины, которымиодновременно потчевали и остальных, не подозревающих ничего, членов царскойсемьи.

И следил за этим ежедневно именно Аду-Син, бывший Конрад Пришлеп –повар из ОГБИЧа. Ныне же Пришлеп Аду-Син был немилостиво разжалован Охрой,разоблачившей истинное назначение жертв. Однако не всю правду узнала Охра.Пришлеп оправдывал свою деятельность личными потребностями, скрыв звериныевкусы своей госпожи.

Она, в свою очередь, покрывать его не стала, сильно опечалилась потерейтакого надежного слуги, но от смерти его спасла, выпросив для Аду-Сина ссылку вдалекий, ничем не примечательный поселок – дыру шестьдесят первого радиуса.Однако и здесь имелся тайный умысел. В той местности частенько вертелся другойее работник – Тиберий, в деятельности которого она мало что понимала, норезультатом всегда оставалась довольна. Он частенько подбрасывал ей неплохоемясо, отличавшееся по вкусу от мяса из древности. Мясо из будущего нравилось ейбольше.

И вот теперь Тиберий направили в этот радиус в связи с поисками ребенкаАрсов.

Антону Морозову в образе Ильи Гнилова виделось что-то двуличное,неприятное и даже темное. Его юркие, слегка раскосые, черные как смоль глаза неотражали никаких эмоций и жили отличной от остального лица жизнью. Они казалисьплоскими, пустыми, холодными и все время избегали других взглядов.

Появились в поселке Гниловы недавно. Где-то после войны приехали.Девочка родилась уже здесь. Но так как им обоим около сорока, то, может гдеимеются и другие дети. Правда, ничего подобного Антон никогда не слышал. Зналлишь, что Илья родом из Казахстана. Отец у него белорус, а мать казашка, а вотжена происхождением из здешних мест. Не то из хутора Лихого, не то из Тацина.Работала она в санэпидемстанции и вела активную творческую деятельность.Солировала в Лиховском ансамбле песни и пляски под названием «Ромашка»,участвовала в драмкружке местного клуба «Красный шахтер» и Антон лично помнилее в двух пьесах, неплохой, кстати, постановки. Что-то по Чехову… А года триназад, весной, к майским праздникам был весьма профессионально поставленнезнакомый ему прежде сюжет на тему войны.

Еще она пела иногда на танцах и вечерах и здесь, и в Лихой. В общем,жизнь имела разнообразную, активную, и энергия ее, как ему казалось, неиссякала.

В доме их помимо сегодняшних пельменей и вощёно-ладанных запахов изкомнаты квартиранта пахло чем-то настолько странным, что процесс идентификацииэтого аромата занимал разум Морозова с момента прихода. Один-единственный запахпородил в его голове вереницу образов и впечатлений. То ему казалось, что такпахнет старое казачье жилье, старинные, тяжелые буфеты, накрытые кружевнымисалфетками, то чудилось, что навязчиво примешивается ко всему запах крови идревесины, создающий впечатление неведомой власти над человеком. Запах смерти.Почему Морозов воспринял это именно так, не поддавалось объяснению, как неподдается объяснению и логике чувство влюбленности или антипатии.

Во всем доме их пахло смертью. И от черных, древних икон в углу,которые показались ему очень старыми, тоже разило холодом и угрозой. Совсем нетак, как в церкви. Совсем не так… И от темных свечей под образами, и открасного света лампады, и от пробирающего пения жены Гнилова. От всего этогоисходил образ смерти: ее запах, ее адрес, имя, ее взгляд и голос.

Антон подумал вдруг, что не просто так многие карты открылись для негоименно в этом доме. И тут, словно кстати, вспомнил он наказ Надежды Филатовой –женщины, встретившейся им на пути сюда. «Не ешьте ничего мясного с ними!»

— Пора мне! – повторил Морозов, как загнанный зверь, распознавший языкопасности. – Однако сдается мне, что и не лампочка это у вас! – он кивнул наплоский, зеркальный пузырь в холеных пальцах городского и направился к выходу.– Провожать меня не стоит! Дорогу знаю. А завтра, Евгений, жду вас в своемкабинете.

— Постой, Антон Валерьяныч! — крикнул Савелий. — Мы с тобой, раз такоедело!

И они с Евгением поторопились следом.

— А у нас пельмешки из Олежки, а котлетки из Светки! — радостно заявилаНастя и показала Морозову язык.

— Это кто ж тебя такому научил? — сурово спросил тот, открывая дверь.Интерьер комнаты буквально плыл у него перед глазами.

— Дядя Женя! — гордо ответила девочка и побежала следом. — Дядя Женя, яс тобой! Я тоже хочу по степи выветриться!

"Что же это они — все, что ли, этим промышляют?" — едвауспевал Антон соображать. — "Неужто и вправду? И ребенок тоже?"

— Да возьми ее, Женя! — попросила Варвара. — Вы же недалеко? Пустьпрогуляется перед ужином.

Но Настя уже и сама намертво вцепилась в руку квартиранта, показавматери зажатый в другой руке пельмень.

— Мы с пельменем на прогулку! Для аппетита! — девочка звонкорассмеялась и подпрыгнула.

Мужчины вышли на улицу. В небе, как вечный насмешливый свидетель жизни,висел яркий, праздничный месяц. Вдали мерцали поселки, воздух стал прохладным иопьяняющим.

— Товарищи, меня не надо провожать! — хмуро бросил Морозов и спешнозашагал по еще синеющей вечером тропинке. Как и полагается жертве, он носомпочуял охотников. Теперь уже наверняка... — Я дорогу домой найду! — Антоностановился и обернулся. Надо срочноуходить от темы. Не сейчас. Не теперь. — Последний вопрос... На каком языкеперекидывались?

— На шумерском! — спокойно и четко ответил Евгений.

— Шумерский, шумерский... — пытался вспомнить Морозов, но знаний емуявно не хватало.

— Клинопись! — сквозь улыбку подсказал Евгений.

— Клинопись, говоришь? А разве это не мертвый язык?

Антон всеми способами пытался заговорить врагу зубы.

— Мертвый! — согласно кивнул Евгений и полез во внутренний карманпиджака.

— А лампу зачем вкрутить приказали, если она экспериментальная?

— Сигнал это, Морозов! Обычный сигнал.

— О чем сигнал? — удивился Антон.

— А сейчас узнаешь! — ответил Евгений и Антон увидел нацеленное нанего, мерцающее металлом в лунном свете, дуло.

Оружие Евгения напоминало небольшой дамский пистолет: черный, из неопределяемого материала, с совершенно прозрачным дулом и красным ободком вокруготверстия.

Выстрел раздался незамедлительно. Антон рухнул в сухую степную траву,фуражка откатилась в сторону. Настя пронзительно закричала и уткнулась лицом впиджак Евгения.

Несколько секунд после похожего на хлопок выстрела, Евгений озадаченносмотрел на это дуло, которое медленно и бесшумно ушло в черный корпус оружия.

Запахло серой. Никитич рефлекторно втянул своим крупным носом воздух иошарашенно застрял взглядом на распластавшемся в жухлой степной траве Морозове.

— Но при ребенке-то зачем? — произнес он страдальчески и наклонился надМорозовым.

— Пошли отсюда! — сквозь зубы приказал Евгений. — Чего разглядываешь?!

— Жалко Антона! Хороший милиционер был. И человек хороший. За что ж этоты его-то, Евген?

— Заказали. Сама заказала.

— Твоя, что ли? Но за что?!– лицо Никитича исказила гримаса скорби инепонимания.

— Он не тот, за кого себя выдает.

— Так она ж где? А он где…

— Оттуда он! Мешает ей! Да и хватит об этом! Я всего лишь исполнитель.Мне объяснения не нужны. Сам виноват! — Евгений сунул оружие обратно и сильнопотянул за руку наклонившуюся к Морозову девочку. Та захныкала, но послушалась.

— Что же ты наделал?! – придя в себя и схватив Евгения за грудки,прорычал Никитич. – Как же так?! Сволочь ты эдакая!

— Таково указание! – нервно взвизгнул Евгений, оттолкнув от себявзбешенного старика.

— Что ж ты врешь?! Почему я не знаю?!

— Не твоего ума дело! Твое дело – мои приказания выполнять и на кухнетуши переворачивать! Это твое дело!

— Дядя Женя, ты его убил? — сквозь слезы спросила Настя.

— Нет, Настя, мы его усыпили на время! Чтобы он нам не мешал!

— Есть пельмени? Он их так и не попробовал...

Они спешно растворились в темноте, оставив в свете луны истекающегокровью Морозова. Тихий был вечер, прохладный, но Антон этого уже не чувствовал.А дома с длинным исповедальным рассказом обо всем его ждала Вероника. И пирожкис капустой. Но ему достался лишь пельмень от маленькой Насти, который сиротливоостывал в его отброшенной в сторону руке.

Глава 30. Пилоты

Час был поздний, вечер – ясный и свежий – не надышаться. Здесь, наокраине поселка, с шелковистой поверхности бугров, убегающих вниз, к дальнимогням, луч ВИМа выхватил из смятой осенней травы очертания распластавшегося поземле мужчины. Вадим рискнул не включать экранную завесу, а потому опустилсяспешно и неуклюже. Тряхнуло его неплохо. Он хмуро выругался и, зависая надобъектом, выпустил на него поток крябов — мельчайших, невидимых частиц, притягивающих к себе любой предмет ссилой, равной несколько тысяч килогаусов каждая. Издали складывалосьвпечатление, что предмет перемещается по воздуху чудесным образом.

Скорость крябов была средней, и мужчина очутился внутри ВИМа за парусекунд. Видел кто или нет – Вадим, устав уже от бесконечной бдительности, неуточнил. Ну будет один-два наблюдателя странного летающего объекта – все равноникто не поверит.

— Стас, ты там уснул, что ли? – крикнул Вадим через плечо, и сидящий замонитором второй пилот лениво потянулся.

— Уже. – В круглой, металлизированной камере ПП тут же зажужжало илежащее на полу тело похожего мужчины, поддерживаемое новым потоком,выскользнуло в отверстие ВИМа прямо на то самое место, откуда только чтопрофессионально изъяли первого гражданина. – Упс! Готово! Стас довольно потерладони, ВИМ закрылся и исчез из поля зрения радиуса. – А ты чего завесу непоставил?

— Хрен с ней!

— Не скажи, брат. У нас уже были неприятности по этому вопросу. Как-тобольше не хочется.

— Вали все на меня, если что. Вот тебе и Мишка. – Вадим наклонился надмужчиной и пощупал у него на шее пульс. – Отравили. Как есть.

— Паразитами, думаешь?

— Думаю да – серыми.

Стас быстро закатил рукав черной рубашки, в его руке моментальнооказался шприц и жгут, которым он ловко, словно делал это по нескольку раз надень, перетянул себе плечо выше локтя, воткнул во вздувшуюся вену иглу и набралполные пять кубов темной, как гранатовый сок, крови. Шприц он протянул Вадиму,который тут же вколол содержимое в артерию на шее мужчины, затем сделал то жесамое со своей рукой. Правда, кровь из его вены оказалась иного цвета – онабыла темно-лиловой, как черника. И ее он тоже впрыснул в шею несчастногоотравленного.

В следующие мгновения напряжение сошло с его лица, и он даже улыбнулся.

— Порядок? – Стас наклонился над пострадавшим и приоткрыл ему веки. –Мишка, ты там как?

Мужчина издал слабый стон, и по всему его телу пробежала частая мелкаядрожь.

— Борись, борись! – сквозь зубы приказал Вадим и, поднявшись с пола,проследовал к монитору. Там во весь экран, поправляя привычным жестом очки,давно уже наблюдал за происходящим смуглый немолодой господин.

— Вадим, заминка небольшая, — тут же выпалил он. – Надо в одно местозанырнуть.

— Каким образом, Гаврила Палыч? Мы уже на маршруте. Пять секунд и мы наместе. Я вообще не понимаю, для чего надо было маршрутировать. У нас что, ходовнет? Мы что, в начале двадцать первого века?

— Ну потому и надо! – холодно ответил мужчина. – Надо бы к Анатзаглянуть.

— Что?! Я не знаю ее. Вы о чем?! Как я ее найду?

— Стас, ты маршрут видишь? – обратился Гаврила Палыч ко второму пилоту.

— Несомненно! – сурово ответил тот, созерцая рабочий монитор. – Это мнени о чем не говорит. Я в этом периоде не бывал.

— Ну вот и побываете. Там ваша помощь нужна срочно.

— Никого не нашлось больше?

— Тебе не хочется увидеть саму Анат?! Вадим, ты меня удивляешь!

— Представьте себе!

— Пирамида 87YX. Она там. В тяжелом положении.

— От нас что требуется?

— Она скажет. Первая остановка прямо над входом в пирамиду. Изменитемаршрут – отстраню от работы на пять лет.

— Ну ничего себе! – усмехнулся Стас. – И это вы нам?! – Он сердитоткнул себя в грудь большим пальцем. – Нам, кто разгребает вечно все вашедерьмо?!

— Стас! – сурово одернул напарника Вадим. – Не стоит. Мы летим, вашевеличество! Как скажите!

— Ну и к чему эта ирония? Это честь для вас. Я никому ничего подобногодоверить не могу.

— Отлично, мы оценили! Но один вопрос, — не сдержался Вадим, — почемуименно сейчас?

— Там поймете! – резко ответил Гаврила Палыч и исчез с экрана.

— Твою ж мать! – Вадим тяжелым взглядом оценил лежащего на полумужчину. – Не нравится мне все это. Ты вообще помнишь, чтобы Загорский делалчто-то спонтанно?

— Нет, черт возьми! – рассмеялся Стас. – Он продумывает каждый ход.

— Вот потому мне это все и не нравится. Что-то он задумал в тайне от нас.

— Может спрятать его хочет?

— Спрятать? Но ведь давно пора запускать систему, Стас.

— Ну тогда остается надеяться, что дело в другом.

В это время ВИМ снова тряхнуло. Здесь это бывает совсем не так, как вобычном транспорте. Встряска подобна сильному толчку пространства. Словно онона секунду раздваивается.

— Черт! – выругался Стас. – Прибыли, кажись. Готов?

— К чему?

— Увидеть Анат. — Вадим не ответил. Он всегда игнорировал вопрос, еслине хотел продолжать тему или тема ему неприятна. – Вадик, ты серьезно? Это жеАнат!

Но Вадим крепко сжал губы и сосредоточенно наблюдал за посадкой. Пейзажвокруг открылся удивительный. Словно и не земной. Пирамиды Гизы сияли золотом имерцали иллюминацией. Зеленая долина простиралась вокруг на многие километры.Никакого сфинкса поблизости не наблюдалось. Зато виднелись четко размеченныевзлетные полосы в километре от строений, коих здесь насчитывалось не мало. Этопомимо пирамид.

Огромные ангары, подле которых стайками копошились люди, закат солнца.Его последние отсветы багрово-золотой краской разливались по вечерней, чутьподернутой дымкой, земле. В небе мерцало несколько звезд, по дороге, к одной изпирамид двигался серебристый микроавтобус, на боку которого дерзко красоваласьтемно-синяя надпись на неизвестном Вадиму языке, за исключением несколькиханглийских букв.

— Я не бывал в этом периоде ни разу… — Вадим произнес это так тихо и сочевидным удивлением в голосе, что Стас уловил дальнейший ход его мыслей.

— Видимо сейчас мы узнаем что-то, что до этого не знали, — продолжилон, и Вадим обернулся. Его взгляд показался тревожным.

— Почему раньше даже намеков не было на это…

— На что?

— Пирамиды… Это же обычная база.

— База? – он всмотрелся в экран. – Ты прав. Вопрос, чья она? Что-то мнене по себе. Кто эти люди? Мы с ними ни разу не сотрудничали.

— Ну, Загорский! – Жестко процедил Вадим. – Не прощу, если подстава!

— Опа! Смотри-ка, Вадик, а с этой стороны никого. Значит нам сюда.Слава богу. Слушай, мы прямо на газон садимся. Рядом аэродромчик. Может вильнемтуда?

— Думаю, не стоит. Он правильно задал программу. Незачем нам светитьсялишний раз.

— Скажешь тоже! А если нас сейчас подстрелят?

— Я думаю, это только нам все в диковинку. Скорее всего, охринцы здесьнеоднократно бывали и логотипы наши опознаваемы. Ну все! Идем, Стас, с богом!

Не успели они приблизиться к выходу, как по всему ВИМу разнессянеприятный и громкий скрип. Словно резиновым шариком по стеклу водили.

— Не понял… — Стас остановился, Вадим испуганно обернулся.

— Я такого не помню, — растерянно произнес он, но в ту же секунду скрипсловно подкрутили и он трансформировался в звуки, а еще через пару секунд вслова.

— Пилотам Х45ГОТ просьба не забыть третьего пилота, — обратился к нимиз ниоткуда красивый женский голос. — У входа в лабораторию необходимо коснутьсясенсорной панели – начнетсясканирование. После чего вы сможете войти.

— Или не войти! – нервно рассмеялся Стас.

— Какого третьего пилота? О чем она?

— Ошибка наверное! – констатировал Стас эту случайную помеху. – Непохоже, что она в тяжелой ситуации. Идем?

И они снова двинулись к выходу. Но дверь не открылась.

— Я повторяю: не забудьте третьего пилота!

— Да какого… — начал было Вадим, но замер в изумлении. Погруженный имина борт мужчина медленно поднимался с пола. Неужели антидот подействовал так быстро?Но на это сутки, как минимум, нужны.

Стас молча указал на мужчину пальцем.

— Это, что ли, третий пилот?

Тот выпрямился и поднял на присутствующих тяжелый взгляд.

— Вы кто? – с трудом произнес он.

Вадим со Стасом переглянулись. Этого не должно было произойти. Морозовупо плану спать еще сутки.

— Мы друзья, — как можно внушительнее ответил Стас.

— Друзья Ники, — зачем-то добавил Вадим и Морозов пошатнулся.

— Что это? — растерянно пробормотал он, схватившись за грудь и, нащупавтам что-то мокрое, испуганно взглянул на свои руки. — Они были в крови. Онкачнулся назад, поморщился и, падая, ухватился за металлический круглый стул.Стул отъехал в сторону, а Морозов мягко вытянулся на полу.

— Ну и как нам его брать? — крикнул Вадим куда-то вверх. — Он очень слаб.Его только что подстрелили.

— Я знаю, — мягко согласился голос, — нащупайте у него верхнийпозвонок.

Вадим нахмурился, но, склонившись над Морозовым, сунул ему руку подшею.

— Нащупал.

— Отмерьте вверх шесть пальцев.

— Но…

— Отмеряйте. Не ошибетесь.

— Отмерил, — сосредоточился на процессе Вадим, удивленно взглянув наСтаса. Тот наклонился и приподнял Морозова.

— Теперь нащупайте средним пальцем самую глубокую точку на его затылке.Нащупали? — Вадим неуверенно кивнул. — Дальше надо постараться надавить на этуточку, зажать ему нос и просчитать до девяти.

Вадим удивленно приподнял брови и проделал все, что приказал ему голос.И как только он досчитал до девяти, Морозов приоткрыл рот и глубоко вздохнул.

— Вставайте! — скомандовал голос. — Вы можете!

Морозов открыл глаза и тревожно оглядел помещение. Столкнувшисьвзглядом с Вадимом, он напрягся и попытался встать. Стас протянул ему руку.Антон нехотя ухватился за нее и поднялся.

— Что происходит? Я где и кто вы такие?

— Антон Валерьянович, давайте, вы выясните это потом, — снова раздалсяголос. — Сейчас вы трое нужны мне здесь.

— Вы как? — поинтересовался у Морозова Стас.

— Лучше, чем обычно, — словно прислушавшись к чему-то, ответил Антон. —Полон сил и готов свернуть горы. — Он хлопнул себя по груди и тут же сновапосмотрел на ладонь. На ней опять появились следы крови. — Почему на мне кровь?— Его взгляд был полон ужаса и настороженности. Он ничего не мог понять. — Я кого-то убил?

— Нет, совсем нет! — категорично разрезал рукой воздух Вадим. — Даже недумайте об этом.

— Пилоты, от вас сейчас зависит судьба мира, — вклинился в их беседуголос, — или вы не готовы?

— Знать бы, к чему… — недовольно пробурчал Стас и спустился по трапу.

Вадим и Антон последовали за ним. Но Вадим не был так беспечен, какСтас, так как имел печальный и большой опыт неизвестных радиусов, времен имиров. Первым делом он втянул носом воздух. Его запах может поведать о многом.Пахло дымом и почему-то корицей. «Запах войны», — сделал вывод Вадим и, кактолько его взору предстал пейзаж вокруг места их посадки, он внимательно всепросканировал, интуитивно предчувствуя искусную ловушку. Судя по освещению —близится вечер, и, в предвечернем, закатном зареве, колоссальной махиной передними выросла Гиза. Не та — медийная, времен мира, уютная и вдохновляющая.Другая Гиза, если только она действительно носила такое название. Она наполненавеличественной непостижимой суетой. Такой суеты не знала даже Охро-Геотия.Уходящая к самому красному горизонту стоянка ВИМов, шевелящаяся от снующихмежду перелетами пилотов в форме всех возможных цветов. С другой стороныпоблескивал в свете первых вечерних прожекторов полигон развороченной войнойтехники, меж обломков которой в темно-коричневой одежд тоже копошились люди.Сказать, что это Египет, было сложно. Лишь пирамидальные строения огромныхразмеров напоминали об этом, но и они мало походили на привычныедревнеегипетские. У них отсутствовала верхняя часть.

— Ого! — воскликнул Стас, удивившись, видимо, тому же самому. — Ониусеченные! Ты знал об этом?

Вадим недовольно покосился на друга, чувствуя себя полным дураком.Конечно же, он этого не знал. Сейчас он мог бы соврать, но зачем? Емупроисходящее не нравилось все больше. Что-то не то с этим Морозовым. Проблема,похоже, в нем. Изнутри пирамиды освещались ярко. Об этом говорили столбы света,выходящие из верхней их части и видимые, не смотря на слабые еще сумерки.

— Объясните мне, что вообще происходит? — устав приходить в себя, не удержалсяот вопроса Морозов. — Снова папины друзья? Мне кажется, я с вами ужевстречался. Или это сон? Или я умер?

Вадим обернулся, долго и внимательно посмотрел на Антона и, положивруку ему на плечо, произнес:

— Не спишь и не умер. Это реальность, друг. Извини, что перешел на«ты». Но кажется мне, что сейчас мы откроем новые страницы истории и касаетсяона нас.

— Вадим, — окликнул друга Стас, и кивнул на приближающегося к нимрыжеволосого молодого человека — улыбчивого, с крупным некрасивым носом.

— Безмерно счастлив видеть вас!— лучезарно, не успев еще дойти до гостей, выпалил рыжеволосый и протянулВадиму руку в белой перчатке. Его оранжевый комбинезон, измазанный на коленях,отливал светоотражающими эмблемами на рукавах и груди. — У нас сегодня самые дорогиегости!

— Так мы не первые? — волнуясь, спросил зачем-то Вадим.

— Сейчас вы все узнаете! Я Аскольд! Вы Вадим? — Он солнечно заулыбался,указав пальцем на Вадима, а вы Стас? — он указал на Стаса и тот растеряннокивнул. — Ну, и конечно же, Антон? Ведь так вам привычнее, не так ли? Большуючасть своей жизни вы с этим именем. Причем оно у вас третье. У вас пятое! — Онобернулся на Вадима и тот отпрянул, изобразив удивленную гримасу. — Ваше имя,Стас, четвертое! — Аскольд указал рукой на широкий, устланный большой бежевойплиткой тротуар, вдоль которого уже красиво мерцали белые треугольные фонари. —Идемте же! Вас ждут с нетерпением!

— Идет война? — снова задал вопрос Вадим и улыбка тут же слетела с лицаАскольда. — Я чувствую запах дыма и газа.

— Сегодня объявлено перемирие, — Аскольд вскользь посмотрел на гостей ипоспешил по дорожке, прямиком к небольшому пирамидальному строению, которое,казалось, и являлось той самой верхушкой большой Хеопской пирамиды. У входабелели колонны, поддерживающие крышу над крыльцом. Само здание устремлялось внебо метров на сорок. Вход оказалсявысоким и широким. В холле было людно и светло. Напоминало резиденциюправителей в Охре. Несколько лифтов, глянцевый пол, много растений и кошек. —Нам направо, — снова улыбнулся Аскольд и свернул в коридор, отгороженный попериметру балконом от большого, нежно-голубого бассейна, над которым висела ввоздухе точная копия Луны, только не светящаяся.

— О, я знаю, — не удержался от реплики Стас. — Это модель! Та самая, изАрсании!

— Да, это она, вы правы! — ответил Аскольд и распахнул дверь спозолоченными дельфинами на створках. — Пришли! Добро пожаловать в приемнуюнашей высокочтимой госпожи Анат!

Зал. Светлый. Много стекла. Широкие ступени наверх. И там, на самомверху, стояла она. Вадим замер. Может, просто похожа? Длинное прямое платье.Что-то шоколадно-красноватое, словно из шестидесятых годов двадцатого века,отдаленно напоминающее одежду древних египтян. Волосы светлые, убраны наверх, втяжелую, объемную прическу. Именно цвет волос и прическа ввели его взамешательство. И эта дама показалась ему чрезмерно строгой. Сурово огляделавошедших и спешно сбежала к ним по ступеням.

— Наконец-то! — женщина протянула руку Антону. — Рада вас видетьневредимым! — бросила без улыбки и взглянула на Стаса. — Хорошо, что пришливсе! — Стас растерянно пожал ей руку, а потом подошла очередь Вадима. — Вижу,вспомнил! Ты не ошибся. Это я. Итак, — она отошла и еще раз сдержанно окинулавсех взглядом. — Моё имя Анат! И я собрала вас здесь, дабы внести важнуюпоправку в дальнейшую нашу работу. Идемте наверх. Здесь служебная проходнаязона, а лишние свидетели будут ни к чему.

Морозову все происходящее было, что мертвому припарка, Стас такжепребывал в полном недоумении. Сама Анат назначила им встречу. Анат — та, чтостояла у самых истоков Охры, та, о ком ходят неправдоподобные легенды, а геотымечтают заточить ее в своих лабораториях. Они готовы молиться на нее, есть ядиз ее рук, лишь бы она снизошла до копания в их гнилом генофонде. И толькоВадим сильно помрачнел. Картина мира открылась теперь перед ним под другимуглом. И очень многое из происходящего стало понятно. Страх неизвестностисковал его волю. И идти за эту матово-стеклянную, голубоватую дверь ему нехотелось. Что-то неприятно холодило в груди. Видимо, интуиция.

Его, оказывается, много лет держали в дураках, а теперь, в однусекунду, выложили все. Попахивало опасностью. Он даже предположить не мог, чтоона и есть Анат! Уму непостижимо! Вадим только сейчас заметил, что Аскольдкуда-то незаметно испарился. Уж не голограмма ли он?

Анат спешно провела их в верхние апартаменты, где почему-то ощущалсязапах мужского парфюма из другого Человечества. Ненавязчивый и приятный. Впамяти мелькнул давний образ. Кто-то из юности или из детства. Родители, многогостей. Дождь, вечер, лето. В доме светло и ярко. Чей-то день рожденья.Возможно, его. Двое из гостей были очень похожи. Один наклонился к нему.Значит, детство. И этот запах. Он сказал «свэй» и протянул к нему руку. Дальшеговорил на незнакомом языке. А лет пять назад яркий блондин выходил отЗагорского. Лица он не разглядел. Но запомнил запах. Этот самый запах.

Комната, в которую они вошли, не имела дверей, но… казалась до смешногознакомой. При входе появилось ощущение толчка. Вадим оглянулся и замер. Входвыглядел с этой стороны иначе. Улица, фонари, дождь. Похоже на Охру и на егородину. Похоже на то самое воспоминание… из детства. Он растерянно взглянул наСтаса. Но тот неотрывно следил за происходящим вокруг. Ярко. Светло. РодителиВадима. Еще молодые. «Что за черт?!» К ним подошли те двое, из еговоспоминания. Улыбчивые, красивые, синеглазые. У одного волосы блестят вэлектрическом освещении чистым золотом. Вадим судорожно сглотнул. Золотоволосыйпротянул ему руку, он пожал ее и все… Дальше провал. Они снова в ВИМе, на полуваляется раненый Морозов.

— Восемь градусов вправо! Восемь градусов вправо! Восемь градусоввправо! — бесцельно и монотонно повторяет Стас.

— Эй! — Вадим тронул его за руку. — Ты в порядке?

Стас вздрогнул, потерянно на него взглянул и провел руками по лицу.

— Охренеть! — изумленно воскликнул он Вадиму в лицо. — Сон, что ли,приснился?

— Что за сон? — насторожился Вадим.

— Анат эта… Вечеринка какая-то, я маленький, мужчина с ярко-синимиглазами. Он что-то дал мне… Нет, что-то сказал.

— Ты тоже это видел?

— Что значит, тоже?

— Да сдается мне, что не сон это был.

— Думаешь, перезагрузка?

— Похоже на то.

— С нами же Морозов ходил, — Стас кивнул на по-прежнему бесчувственногомужчину в форме. — Или…

— Ходил. По требованию…

— Постой, а куда мы направляемся?

Вадим растерянно посмотрел в монитор.

— Не знаю, брат! Я очнулся в процессе. Слушай, осмотри-ка Морозова. Какон там вообще? Мы, кажется, где-то над Кавказом. Неужели действительно изЕгипта летим? Но я полагал — мы в прошлом.

— Хочешь сказать, мы были в настоящем? — Стас склонился над Морозовым,пытаясь нащупать у него на шее пульс.

— А война? Речь шла о войне. Ты помнишь? Какая война в районе Египта в1955 году?

— Да, помню. Мы там купол ставили. Суэцкий канал. Нефть…

— У меня тогда много работы было в Охре. Но я помню, да — Третьямировая… Так, кажется, называлась операция.

— Мы собирались предотвратить.

— Предотвратили же.

— Да.

— Тогда какая связь?

— Не знаю, брат. Слушай, Вадик, война войной, но таких пирамид я там невидел. Нет-нет, это точно прошлое. А Морозов? Взгляни на него. Он же опять безчувств.

— И почему Загорский его раньше не забрал? Еще в Кошкино?

— А ты не знаешь? Загорский прокололся, — Стас прошептал это едваслышно. — Он вообще мутит что-то. Арсы когда узнали, жесткий ультиматумпоставили.

— А откуда они узнали?

— Да те самые Валентиан с Жорданом постарались. Берегут его, как зеницуока. Отец Мишки в Кошкино по их вызову приходил. Они ему тайно встречу сребенком устроили. Он его посмотрел и заметил какие-то там неприятныеизменения. Сильно горевал. Они еще одного ребенка проверяли. Врать не буду.Точно не знаю. Вроде дублера.

— Нашего дублера?

— Может и нашего. После этого отец Мишки жесткие кондиции прописал.Загорскому, Охре, геотам, антам, в общем, всем! Не прикасаться к мальчику дотого возраста, когда начнут раскрываться его способности.

— А потом что — растерзать его позволил? — Вадим криво ухмыльнулся.

— Приобщить, помочь раскрыться, ну и сделать надлежащий выбор.

— Поверю на слово. Гадко это все. Не по-человечески. Стас, нам кудаконкретно приземляться, напомни.

— Морозова должна прийти к старикам. Значит, туда телепортируем.

— Отлично. Включай экранирование.

Стас нарисовал над сенсорной панелью сложный знак и на мониторе, надместом их посадки, образовалась темно-синяя, графическая сеть.

Глава 31. Про шамана и оранжевого змея

Когда Антон не пришел вечером домой, Ника конечно же решила, что онснова задерживается на работе и ужин, как всегда, остынет. Она вернулась дляочень серьезного объяснения с мужем, приняв решение рассказать ему все отначала до конца. Но он не пришел ни через час, ни через три часа. Она так иуснула за кухонным столом, положив голову на руки, когда в дверь громкопостучали. Ника вскочила, совершенно не поняв с полудремы, что происходит ипочему она здесь. Но нетронутая на столе еда, и стрелки старинных часов настене вернули ее в реальность. Сердце охватила паника. Стук повторился.Бесшумно подойдя к двери, она прислушалась.

— Кто там?

— Вероника Романовна, это Никитич! Я от Антона Валерьяныча!

Ника открыла сразу. На пороге стоял растерянный старик в распахнутомпиджаке, открывшем ее взору голубой, запачканный кровью джемпер. На щекеНикитича тоже была кровь. Сердце Ники заколотилось в нехорошем предчувствии.

— Где Антон? — тревожно спросила она.

— У меня! — запыхавшись, пояснил старик. — Но... здесь лучше неговорить. Идемте к нам. Он ранен.

Ника прикрыла рот рукой и, оттолкнув гостя, выбежала на улицу в чембыла.

— Вы оделись бы! Прохладно! — остановил ее Никитич.

— Идемте! — игнорируя его слова, приказала Вероника.

— Дом надо бы запереть! — посоветовал старик.

— У нас нет ничего ценного! Идемте же! — Не смея дольше медлить, вкомнатных синеньких тапочках побежала она по покрывшейся моросью осенней траве.— Что случилось?! Почему он ранен?!

— Нам лучше не говорить, Вероника Романовна! — едва поспевая за ней,торопливо повторил Никитич. — За нами могут следить. Бегите вперед по дорожке,а я там, за тополями пойду. Чуть поодаль от вас... Вы в дом к нам заходите безстука, а я через огород проберусь, чтобы нас вместе не видели.

Бесшумной тенью он отделился от нее, оставшись за деревом у дороги.Вероника же спустилась к тротуару, подальше от света фонарей и заметила идущуюпо обочине пару. Сетуя на слишком светлое свое платье и пытаясь унять дрожь,она тут же скрылась за деревом.

— Я, кажется, только что видел Нику! — послышался знакомый голоссоседа.

— Где видел? — удивленно спросил голос женский, и в желтом свете фонаряпоказались муж и жена Мельниковы.

— Ну только что... Она на тротуар перешла.

— Одна? Так поздно? — Женщина огляделась. — Сомневаюсь...

— Нет, ну кто-то же пробежал!

Они остановились и несколько секунд внимательно изучали кусты, темнотуулицы, деревья вдоль тротуара, за одним из которых вытянулась в струнуВероника.

— Да нет там никого! Пойдем уже. С чего бы ей от нас прятаться?

Мельниковы прислушались к вечерним звукам и свернули к дому.

Не до конца понимая, почему должна скрываться от людей, но не смеяослушаться Никитича, белой размытой тенью Ника поспешила дальше. Опасаясь лишьза дальнейшую судьбу мужа, она замирала за каждым деревом и, слушая барабанныйстук своего сердца, внимательно изучала вечерние окрестности. Остановившисьвозле Садовой и убедившись, что в поселке совершенно тихо, а дальнейший ее путьчист, она плюнула на осторожность и побежала. Ей не давало покоя не то, чтоАнтон ранен, а то, что это необходимо скрывать, а значит ему не будет оказанамедицинская помощь! Сейчас он умирает в муках, в то время, как она прячется, как преступница, за углами! А нужно толькоодно — вызвать скорую помощь! И лучше бы ей забежать в гараж и позвонить вполиклинику! Но Никитич просил тайно... И он, конечно же, прав...

Добравшись, наконец, до Горького, она свернула к дому Заворотнюков.Калитка стояла нараспашку, двери не заперты. Ника бесцеремонно вбежала в дом.Было темно, и только из последней комнаты струился мягкий, пришторенный свет. Вследующее мгновение шторки раздвинулись и из-за них выглянула перепуганная бабаВаля.

— Где Антон?! — не поздоровавшись, выпалила Ника и, замерев от страха,игнорируя хозяйку, вбежала в единственную освещенную комнату.

— Я подумала, дед вернулся, — виновато пролепетала женщина. — Плох он,милая моя, очень плох. Наши упыри его ранили.

Но Ника уже не слышала ее слов. На устланной цветастым бельем перине сзакрытыми глазами лежал Антон. Она откинула одеяло и увидела его забинтованнуюгрудь. Маленькая точечка крови проступила сквозь бинты.

Ника отпрянула и грозно посмотрела на Валентину.

— И давно он без сознания? Он что — много крови потерял?! Почему никтоне вызвал скорую?!

— Н-е-ет, милая, в больницу нам никак нельзя! Иначе его сновапопытаются убить.

— Но кто?

— Враги человечества, кто же еще!

— Да не тот он, за кого вы его все принимаете! — неожиданно выпалилаНика, и баба Валя аж отпрянула. — Он всего лишь безобидный милиционер. Зачем оннужен врагам человечества? Оставьте его все в покое!

— Оттуда, что нос он сунул туда, куда не надо. А они это сразупрознают! Вот и остановили его. А чего ты хотела? Для них это плевое дело — людишекубивать! Мы для них мусор, насекомые. Раздавил и дальше пошел.

— Ну вы-то откуда об этом знаете, баба Валя?

— Да ты, милая, я погляжу, забыла все! Служу ведь я им! Честно служу ссамого поди рождения. И мать моя служила, и отец!

— Да не о том я... Вы, наверное, помешались на старости лет...

— И не баба Валя я! — прикрикнула на Нику женщина, обидевшись напоследние ее слова. — Не баба Валя!

— Мне не важно, кто вы! Мне важно, что с моим мужем! Насколько онплох?! Почему без сознания?!

— Отравлен он! Смертельно отравлен! — раздался голос Никитича и Никаобернулась.

Тяжело дыша, старик смотрел на нее несчастными, виноватыми глазами.

— Отравлен?

— Пули у них не простые, с ядом. Я-то знал, что это может произойти идогадывался, чем он стрелять будет. Я Антону где-то за час до этого противоядиедал. Ихнего же производства. Но видно с дозой не рассчитал. Видно мало. Нобольше не вышло у меня... Прости, милая... А теперь вот и не знаю, что будет...Может, выживет, а может нет... — Старик медленно опустился на стул и, словнообессилив, облокотился на колени. — Прости, Вероника! Я дурного не хотел. Япомочь хотел. Исправить, что наворотил...

— Как помочь? — ужаснулась Ника его словам. — Знали, что его хотятубить и не предотвратили? Вы ему-то хотя бы сказали об этом?! А мне, мне-топочему не сказали ничего?!

— Прости, не смог... Мне было приказано его привести. Я привел. Он егопрощупал, все понял и грохнул. Если бы я не привел, грохнули бы и меня, и женуи сына нашего. И Антона все равно бы подстрелили. Хотя…

— Что хотя? Зачем повел его туда? Скажешь мне уже? Или я сама всеузнаю!

— Так портить его намерены.

— Чтобы арсы от него отказались?

— А это мне не ведомо. Меня так глубоко не посвящают.

— Опять врешь, Никитич. А если он не арс?

— Та я понял… по твоей лампочке.

— То есть о задании моем тебе известно.

— Да то ж от Евгена. Боюсь я его. Потому он сильно при мне нешифруется. Знает, что не выдам.

— Выдал же однако.

— Твои сигналы, Вероника, давно в расчет не берут.

— Это почему это? — Вероника смутилась и покраснела. Что за несерьезноек ней отношение?

— Та по многим причинам. И тебе опасность грозит, если не сделаешь всетак, как я тебе скажу. Выживет Антон, или нет, то уже не в нашей власти. Но тыдолжна организовать его похороны.

— Какие похороны?! Что вы говорите?! Он же жив!

— Пустой гроб схоронишь. Пригласишь только своих. О похоронах сильно нераспространяйся. Вот прям завтра и схорони. И могилку сделай с именем, и черезмесяц примерно мужчину у себя посели. Ну, вроде другого нашла. И к Антону намогилку первое время каждый день ходи — цветы носи и горюй, как взаправду.Поняла меня? — старик горестно посмотрел на Нику.

— Как же я его схороню без медицинского заключения и свидетельства осмерти?

— Да много ума не надо — людские повадки знать. Особенно женские.Женщины все чего хотят-то? Замуж выйти, да при хозяине быть. На большее мозгову них не хватает. Ото и вся любовь. Так вот, это я к чему? У одной моей старойзнакомой, которая лет десять назад мечтала меня из семьи увести, сестра в моргеработает. Пара добрых слов, и она устроит тебе любое заключение. И не спросит,кто ты и зачем тебе это... Хотя я изощрюсь, само собой, и скажу, что, мол, веры вы другой, вскрытие и все такое неприемлете...

— Какая ж вера-то в нашем царстве-государстве? Да и знают Антона все, —хмуро заметила Ника.

— В государстве может и нет, а в царстве есть. Но тока ты не думай, чтоона мне с ходу поверит. Поймет, что набуровил для версии и будет мозговатьсвоей головой куриной. Ну что она там намозгует, нам неведомо. Главное — купитсяи результат из морга тебе предоставит. И начальству скажи его. Пусть начальникна поминки явится. Скажи — скончался муж скоропостижно. Сердечный приступ. Отчего почернел здорово. Вот ты и не хочешь, чтобы кто-то видел его таким.

— Глупости какие! — возмутилась Вероника. — Я скажу, что такова былаего воля, вот и все!

— Вот умница! Вот так и скажи!

— И что же дальше? — гладя ледяную руку мужа, чуть не плача спросилаНика. — Что будет теперь?

— Ну что я могу тебе сказать? Противоядие работает... Иначе он давно быумер. Яд быстродействующий и очень сильный.

— А что за яд?

Валентина и Никитич переглянулись, не зная как объяснить Нике то, что исами не до конца понимают.

— Да из чертей из всяких яд! — с умным видом пояснила Валентина и Никана секунду забыла о происходящем. Так сильно ее ошарашило услышанное.

— Из каких чертей? — По лицу ее было видно, что она не просто удивлена,она заинтригована и желает уточнений.

— Ну как тебе попонятней объяснить? — Никитич почесал затылок. — Изпилотов ихних. А они на чертей больно похожи.

— С пятаками и хвостами что ли, пилоты?! — с возмущением продолжиладопрос Ника. — И как это из них может быть яд? Ладно, не объясняйте, наслышаная про эти глупости.

— Не-е-ет, это не вранье, Вероника Романовна! — Никитич усмехнулся ипокосился на жену. — Я был бы несказанно рад, если бы все это оказалосьнеправдой. Не с пятаками пилоты эти. Но носы у них страшные. Хвостов и копытнет, но пальцев у кого четыре, у кого три, а у кого как у нас. Но мясо у них...В нем весь яд! Не зря они цвета странного. В общем, ядовитые.

— Ах, вон вы о ком. Этот вид мнезнаком. Они после первой катастрофы стали рождаться. Еще до заселения. Я ихизучала — они безобидны.

— Не скажи! Они как муравьи. Коллективом соображают, команды геотскиевыполняют. Рождаются в инкубаторе. Жуть зрелище!

— Но если с геотами стали сотрудничать, то может… А вы-то откуда знаетеоб этом?

— Так в ОГБИЧе кого только не увидишь! — с горечью в голосе пояснилстарик и лицо его как-то сразу осунулось, помрачнело... — Спасу нет от этогослужения!

— Это не служение, а уничтожение.

— Ну вы же с Валерьянычем тоже государству служите! — увидев гнев вглазах Вероники пояснил Никитич, — ну и мы значит! Так же. Только не живем там.Считай, что два государства у нас. Считай, что изменники мы. Две мясорубкиобслуживаем.

— Мясорубки? Вы называете государство мясорубкой?! Да где бы мы былибез государства?!

— Ну где-то бы да были! Ничё, Вероника Романовна, я не в обиде. Толькомы все ведь прислуга крепостная в доме, где удовлетворяют наши нужды.

— Вы просто историю не знаете. Так любое государство начинается. Наблаго общины! Чтобы всем вместе легче жилось. И если бы нас сейчас всего этоголишить, мы — люди — начали бы все заново точно так же. И никакие мы некрепостные! Просто появились научно-технические достижения, культурный досуг,эстетические взгляды на жизнь. Мы облегчили быт большого количества людей,высвободив им время для духовного и личностного развития, для семьи и заботе оздоровье.

— Ох и наивная ты, Вероника Романовна! Словно и не из будущего вовсе...— старик снова почесал затылок. — Но вот эти упыри... Которые мужа твоегоприбили, и которым мы с супругой моей много годков уже жаркое из человечинкиготовим... Вот они управляют по-настоящему нашим государством и другим, и третьим...— Никитич рукой указал куда-то в сторону. — Спокон веку. А ты говоришь,община... Может и община... Да тока кто ей управляет — это еще вопрос.

— Что значит — из человечинки? — ухватилась за старую свою догадкуВероника.

— А вот то и значит! — четко ответил старик и неожиданно схватил Никуза руку. — Хочешь увидеть?! Я покажу тебе! Ты же знаешь — тут рядом! Наденешьбабкин балахон и я проведу тебя туда, откуда хорошо все видно. Не бойся, с намибезопасно!

— Куда же я пойду?! — Вероника попыталась высвободить руку из сухихпальцев старика. — А Антон?! Да и нельзя мне туда...

— Иди, Вероника! — спокойно произнесла Валентина. — Должен же хотькто-нибудь правду знать. Мы тебе доверяем! Иди, посмотри... Не пожалеешь...

— Вы втянули меня в какую-то совершенно непонятную ситуацию, — дрожащимголосом изрекла Ника, — и хотите втянуть еще больше? Никуда я с вами не пойду!Помогите мне вернуть мужа и организовать эти чертовы похороны! Потому что я ипальцем не пошевельну! Но сделаю все по-своему! Так как я считаю нужным!

— Не надо так сердиться, Вероника! — Никитич разочарованно махнулрукой. — Я ведь хотел, как лучше!

— Спасите моего мужа! Я на коленях вас умоляю! — Вероника опустилась наколени и закрыла лицо руками. — Сделайте все, что можно! Ну дайте ему еще этогопротивоядия, что ли!

— Никак не могу, — покачал головой старик. — Я не знаю, как теперь этоможет подействовать. Но я давно думаю об одном колдуне...

— Вот только колдунов не надо! — Вероника гневно сверкнула на негоглазами.

— Этот хороший! Он из Африки. Да это только говорят так — колдун,колдун! Знахарь он от бога. Получше наших врачей будет. Но знаю я, что такимнедугом он сам страдал... И вылечить сможет...

— Так откуда ж его взять, если он в Африке?

— Да все мы сообщаемся, — загадочно ответил Никитич. — Тебе ли незнать? Ты вот что, жена, — старик посмотрел на Валентину, — продолжай емуотварчик каждый час вливать. А я к Вадиму схожу.

— Что ты удумал — дурень? — с горечью спросила Валентина и покачалаголовой. Ну права Вероника — как ты его достанешь — колдуна-то этого? Не иди нариск.

— Молчи уже... Хватит! Если согласится колдун помочь, значит судьбаМорозову спасти человечество! Нутром чую... И конспирацию эту долой! —задергивая шторы, выругался Никитич и включил свет во всех комнатах. — Большесвета — меньше тайн!

Он сунул в карман перламутровый перочинный нож и вышел на улицу.

— И кто такой этот Вадим? — с недоверием в голосе спросила Вероника,когда старик ушел. — Не тот ли, с которым я вчера познакомилась? Только так ине поняла, кто он и откуда.

— Не знаю уж… Из другого года. Из времени, которое еще не наступило.

— Из будущего, вы имеете в виду? — По глазам Валентины было видно, чтоне очень она про будущее понимает.

— Возможно, милая! Все возможно.

— Ну и чем же он в этот раз может нам помочь? Я думала, он по призракамспециалист.

— Скажешь тоже… Есть у него такой аппарат, который быстро переправляет,куда захочешь. Вот!

— Ого! Вот так чудеса! И где же живет этот Вадим?

— Так здесь, в поселке. Дела у него какие-то... Сама приказала поселитьВадима как барина и харчевать как царя. Чтоб ни в чем не нуждался.

— Сама? — Вероника нахмурилась.

— Начальница ихняя! — махнула рукой Валентина, поняв, что слишкомразболталась.

Вероника проверила пульс мужа. Прощупывался он с трудом.

— А что за отвар вы ему даете?

— Девясил обычный. А в ложечку еще порошок из бирюзы насыпаю. —Валентина испуганно глянула на Нику, опасаясь вызвать у нее очередной приступгнева, но на лице той появилась лишь растерянность. — От укусов всяких гадовпомогает... Эти ж тоже гады...

— Мамочка дорогая, куда я попала... — только и смогла сказать Вероника,укоризненно качая головой. — Средневековье...

— Ничего, вреда не будет. А вот для сердца поможет... Хотя бы длясердца. Сердце ему сейчас сильное нужно...

Антон тихо простонал, и Ника бросилась к нему.

— Антон! — позвала она, похлопав мужа по лицу. — Антон, очнись! Неумирай! Борись, пожалуйста!

— В лунном сиянии... — едва разборчиво пробормотал Морозов и сновапростонал. — В сиянии..

— Что он говорит? — Ника растерянно посмотрела на Валентину. — Про лунучто-то...

— Динь-динь-динь... — снова пробубнил Антон. — Саша... чужой...

— Так это он песню поет! — догадалась Валентина. — Романс...

— А Саша чужой? Это что значит? Тоже романс?

— А это он о другом о чем-то... Жив Антон-то твой! Жив! Раз поет,значит в себя приходит! Может и не надо нам колдуна никакого... А то наведетщас к дому нечисть всякую с колдуном-то с этим. Мне своих — подземельныххватает! Понапридумывали программ каких-то, голограмм, вирусов! Простым людямот них спасу нет!

— О чем это вы?

— Да, — женщина снова махнула рукой, — кабы ж я знала... Ото ж каклампочка, — она указала на полосатый плафон, — по проводам ток получаетоттудава. — И Валентина махнула теперь куда-то в неопределенную высь потолка. —Так ото и они через этих программ от нас силой жизненной напитываются.

— Жуть какая! — Ника едва сдержала улыбку. — А кто они-то? Опятьпилоты?

— Тьфу ты! Да какие пилоты? Пилоты у них бесправные. Как роботы.

— Роботы?! Ну и просвещенная вы, баба Валя! А откуда вы... — Никазапнулась и изменилась в лице. — Ну да... Вы же говорили... Мясо у них жарите.Это вы пошутили, не правда ли?

— О чем, Вероника?

— О человечине...

— Да так, дед ляпнул, не подумав. Обычное мясо мы им жарим. Обычное!Свинину, говядину, индеек. Обычные котлеты, жаркое с перцем. Они перец жуть каклюбят!

Антон снова застонал. Вероника наклонилась к нему и поцеловала в лоб.

— Найди... Энтони... — неразборчиво прошептал Морозов.

— Кто такой Энтони? — Вероника сурово посмотрела на Валентину и тавстрепенулась.

— А откуда он его знает? — с любопытством спросила она Нику.

— Это вы меня спрашиваете?

— Он из подземных. С базы. Врач он. Опыты проводит над людьми.

— Опыты?! Да что же там — концлагерь, что ли?!

— Теперь мне, кажись, понятно, зачем они его убить захотели. Был онтам, наверное... Не зря он намедни у Типуновых все утро крутился.

— Да, он говорил. А что там у Типуновых?

— А ход у них на базу есть.

— Они что — тоже... как вы?

— Генка может... Нехорошими делами он занимается. — Валентина открылаАнтону рот и влила ложечку отвара. Потом печально глянула на Нику. Тапромокнула мужу губы полотенцем. — Не стану я говорить. А то ты покоя лишишься,когда узнаешь. А в твоем положении это вредно.

— А какое у меня положение? — не поняла ее Ника.

— Ты не знаешь, что ли?

— О чем?

— Так ребеночка ты носишь, — Валентина внимательно всмотрелась в глазаНики. — Месяц уже примерно.

— То-то я думаю, что мне запахи многие неприятны стали? — Никавзволнованно провела руками по лицу и рассеянно улыбнулась чему-то невидимому.— А как же вы это поняли? Если я сама этого не знаю.

— Столько баб беременных через мои руки прошло... И на всех сроках...Что не вымолить мне прощения никогда!

— А вы что — повитуха?!

— Да хоть бы так было... И то б меньший грех... Не знаю, как в уме ясвоем еще осталась. Это сейчас мы с дедом тока на кухне. А поначалу, как и все— у алтаря.

— У какого алтаря?

— Да это так у них называется. А как у людей — я не знаю. Бойня,наверное.

Неожиданно Ника вскочила и отшвырнула в сторону полотенце.

— Все! Хватит! Издевательство какое-то! Я сейчас же иду звонить вскорую помощь! И если за это время с моим мужем хоть что-нибудь случится — ясделаю все по-своему! Несмотря на то, что мы живем в одном поселке, и выприняли горячее участие в моей судьбе! Но вы, похоже, оба из ума выжили! Вот ивсе объяснение! А может тоже, как все — убить его хотите?! А я, дура, за чистуюмонету все принимаю! Хватит!

Она побежала к выходу, но дверь распахнулась перед самым ее лицом. Впроходе стоял средних лет мужчина, большеглазый, на щеке родинка. Пышнаяприческа светлых волос гладко переливалась в свете лампочки. Ну так и есть, этоон был вчера у них дома и обещал запечатать призрака.

— Не надо никуда идти, — спокойно произнес гость и прошел в комнату.Следом за ним вошел Никитич. — Никто и никого здесь убивать не собирается. — Онговорил так доброжелательно и мягко, что Ника тут же успокоилась. — Вадим! —мужчина улыбнулся и протянул ей руку. — Хотя мы уже знакомы.

Она нерешительно, скорее, по инерции протянула руку в ответ, и он еекрепко пожал.

— Вероника... Морозова... — так же по инерции представилась Ника.

Он кивнул и снова улыбнулся. Какой же пронзительный и любопытный был унего взгляд.

— Чего, дед? — заволновалась Валентина. — Случилось что?

— Случилось, Татьяна! — обратился к ней Вадим, назвав другим именем иНика опешила. — Праздник ведь сегодня... Ты забыла?

— Праздник? Я знаю только один праздник в этом месяце, — Валентинасмутилась и виновато посмотрела на Нику. — Рождество богородицы.

— Воскресенье сегодня! — улыбнулся Вадим. — А что это значит? Чтоцерковь не зря назначила этот день выходным. Правильно, Татьяна?

Валентина замялась и кинулась к письменному, накрытому кружевнойскатертью, столу — рыться в своихмногочисленных записях.

— Делать ничего нельзя! Что же еще? — ответил за жену старик.

— А почему? — Вадим украдкой бросил взгляд на Нику. Она смотрела на всеэто, как на дешевый спектакль, который просто уже ненавидела. — Да потому что вЦентре сегодня тоже выходной. И помогать вам и присматривать за вами почтинекому. А потому будьте добры берегите себя сами. Не работает сегодня коридор снашей стороны! — Вадим снова посмотрел на Нику. Выражение ее лица неизменилось. — С их стороны работает! У их программистов нет выходного. Апоэтому будем ждать вашего Морцо прямо сюда. Я запрос ему дал.

Валентина раздосадовано всплеснула руками.

— А у нас Антон Валерьянович помирает... Нам никак нельзя без помощи.

— Но я же дал добро! — ответил Вадим и снял свою кожаную куртку. Подней у него на плече висела черная матерчатая сумка. Он расстегнул ее и досталнечто странное, похожее не то на детскую игрушку, не то на усовершенствованныйприбор непонятного назначения.

Оранжево-коричневая такая штуковина длинной в один локоть примерно, спятью лапками, как у насекомого и загнутыми проводками. Литой корпус исветящееся зеленым светом отверстие. Предмет довольно громоздкий. Вадим потерозадачено руки и прошел в комнату, где лежал Антон. Ника метнулась за ним.

— Что это вы принесли? Хотите ему навредить?

— Наоборот... — с ноткой обиды в голосе ответил Вадим и приподнялАнтону веки. — Я хочу помочь. А штука называется портальной пушкой. Вы вродекак продвинутая... должна быть… И скажу по секрету — мы ему уже кое-что влили,так что он обязательно придет в норму. Но старикам этого знать не надо.

— Допустим! — нарочито громко произнесла Вероника, понимающе кивнув. —А пушка вам зачем?

— Колдун ведь должен прибыть или вы забыли? — Вадим подбоченился и повернулсяк Нике. — Похожи... — внимательно глядя на нее, произнес он.

— С кем?

— С одной женщиной. Из моего времени. Да вы ее вчера видели. Незаметили сходства?

— Непростой был вчера день. Я плохо ее рассмотрела. А вы из какогогода?

— Не распространяюсь!

— Да пожалуйста! Я хочу только одного — спасти мужа!

— Сейчас Морцо прибудет и поможет вашему Антону. Не волнуйтесь вы так.Все будет хорошо.

— Никитич все же не зря Евгения боится. А я думала, он просто связной.

— Говоря секретным языком, он генерирует здесь панику. А Гниловуправляет целой системой, по которой некая питательная субстанция подается вОГБИЧ.

— Отчего же именно здесь?

— Не только здесь. Но сейчас да — именно здесь появился источник ни счем несравнимой пищи для геотов. Вот паразиты всех мастей сюда и слетелись.

— Это их видел Саша Ребер?

— Он видел их, но если вы про свою злосчастную лампочку, то она не причем. Так совпало. Евгений здесь понаставил своего оборудования. Вот частоты исбоят иногда.

— Вы так информированы. Вы наверное главнее Никитича? — неожиданноспросила Ника и Вадим рассмеялся.

— Главнее где?

— Ну там — в ОГБИЧе!

— Да я вообще главнее всех!

— Смеетесь? — Вероника удивленно расширила глаза. — А сама — это кто?

— Сама?

— Ну, старики ее часто упоминают...

— И главней ее тоже! — Вадим махнул рукой и вернулся в гостиную. —Знать бы — откуда он вынырнет. Там у них столько паразитов... Не хочется пушкув ход пускать. Праздник ведь сегодня. Да, Татьяна?

— Так ведь говорят, что после пяти можно.

— Врут, как всегда. Ну да ладно... Я же здесь. Я и присмотрю. Раз уж уменя выходной отменился.

— Да уж, ты наш самый верный ангел-хранитель, — ласково произнеслаВалентина и, глядя на Вадима, несколько раз мелко перекрестилась. — Простименя, Господи, рабу твою грешную!

— Вот дура! — выругался Никитич. — Ну что ты мелешь?!

— Что, Татьяна, — тихо спросил Вадим, — страшно тебе?

— Сил нет моих больше, как страшно! Пожалейте вы нас с дедом! Уберитеот этих нелюдей! Вся жизнь — ад! Вся жизнь!

И Валентина громко, во весь голос зарыдала.

— Чуть-чуть осталось, Татьяна! Совсем чуть-чуть осталось потерпеть! Аза вас я попрошу.

— Попроси! Попроси, ангел мой!

Валентина наклонилась к самым ногам Вадима. Он схватил ее за руки иподнял.

— Хватит уже, Татьяна. Ты думаешь, нам сладко?

Ника смотрела на эту сцену, многого не понимая... Она столько увиделаза сегодняшний вечер и услышала много нового, а потому чувствовала себяобманутой. А теперь еще оказывается, что она в положении... Значит, большеникогда не будет одна. Что бы ни случилось. В мир придёт новый, похожий на нихс Антоном человек. Человек их единства. Каким он будет? Но он точно будетлюбить их по-настоящему. А они его так, как никого и никогда не любили.Интересно, кто это будет — мальчик или девочка? Просто интересно...

— А что это вы ее все Татьяной зовете? — обратилась она к Вадиму, несмея больше молчать. — Она же Валентина!

— Валентина была моя мать, — с гордым видом попыталась объяснитьТатьяна. — А я так чуть младше твоего Антона буду. Но этого никто знать недолжен! Вот и весь сказ! Для всех я баба Валя!

И тут по всему дому раздался жуткий, непонятного происхождения треск,похожий на сильный электрический разряд. Ника посмотрела на потолок — на идущийк лампочке провод. Свет во всех комнатах замигал. Вадим схватил со стола пушкуи огляделся. В соседней, сообщающейся соспальней, комнате послышался хлопок, отдаленно напоминающий звук вылетевшей избутылки пробки. Вероника и понять ничего не успела, как Вадим метнулся туда.

— Все нормально? — послышался его голос и она радостно бросиласьследом, решив, что Вадим говорит с очнувшимся Антоном. Но изумленному ее взорупредстал темнокожий мужчина лет пятидесяти, в белой длинной тунике с бирюзовымшарфом, увешанный экзотического вида амулетами из металла, костей и дерева. —Добрый вечер, господин Морцо! Это Вероника! — Тут же представил Вадим вбежавшуюженщину и Морцо рассеянно улыбнулся. — Как ощущения? Ничего не беспокоит?

— Добрый вечер! Все хорошо, не волнуйтесь, — с легким акцентом произнестот и, чувствуя себя совершенно, как дома, уверенно вошел в зал, где егооживленно встретил Никитич. — Здравствуй, Савелий, — как-то не весело поприветствовалон хозяина. — Давно тебя не видел. — Они машинально обменялись рукопожатиями, иМорцо окинул его сердитым взглядом. — Много куришь. У тебя горло синее.

— Да и хрен с ним! — махнул Никитич и усадил колдуна за стол. — Можетты есть хочешь, Морцо?

— Ну, уж нет! — категорично замахал тот руками. — Когда работаю, я неем.

— Господин Морцо неплохо говорит по-русски, не правда ли? — Тихообратился к удивленной Нике Вадим. — Это потому, что он учился в нашей стране.

— Он будет помогать Антону? — сердито спросила Ника и отошла от Вадимана шаг.

— Он за этим и явился! Вероника Романовна интересуется, — обратился онк колдуну, — станете ли вы возиться с ее отравленным мужем?

— Я вам отчество не называла! — возмутилась Ника, одарив Вадима колкимвзглядом.

— А я его знаю! Странно, правда?

— Я так понимаю, меня за этим и вызвали. — Морцо сверкнул на Вероникустеклами очков и повернул голову в сторону спальни. Складывалось впечатление,что он принюхивается к чему-то. Выглядело это пугающе. — Хотелось бы осмотретьжертву.

— Прошу вас! — Вадим проводил колдуна в покои, где в бессознательныхмуках бредил Антон Морозов. — Вам эта болезнь хорошо известна, потому мы именнок вам и обратились!

— Мантине! — произнес Морцо странное слово, даже не приблизившись к больному.— Обильное питье! Крепкий овощной бульон! Очень крепкий! И только из тех овощей,которые растут на вашей земле. Из пяти овощей. На пол литра бульона чайная ложечкаспирта. Давать по пять столовых ложек каждые три часа. И днем, и ночью! Наберитесьтерпения. Я вижу, что перед этим использовали магное[1]...Это хорошо. Оно борется. Если будете поить, как я сказал, то через несколькодней он поднимется. Яд выйдет. И первое, что ему можно будет съесть — это сыроекуриное яйцо. Дальше давайте все, что попросит. Но предупреждаю — он станетдругим.

— А что такое мантине... — попыталась выговорить Ника.

— Мантине?— На этот раз Морцо посмотрел на нее сквозь очки ещевнимательней. — Те, из чьей плоти сварен этот яд. Они слуги Читри.

— А кто это?

— А это те, кому и Савелий служит. Но вы же знаете их. Зачемспрашиваете? Тот, кого вы носите во чреве уже держит в своем клюве птенца, вяйце которого хранится смерть Читри. Но для этого должно пройти много-многолет! И лишь тогда, когда круг замкнется, сбудется пророчество.

Морцо наконец-то соизволил подойти к Антону и коснулся рукой егоголовы. Потом закрыл глаза и долго, совершенно неслышно что-то шептал. Накакое-то мгновение Ника почувствовала, как растет внутри нее ребенок. Оназабеспокоилась, но снова поймала на себе бесцеремонный взгляд Вадима.

Антон Морозов застонал и его веки дрогнули. Морцо протянул руку всторону выхода и вслушался. Странный звук пронесся по комнате. Словно шипениегигантской змеи. Лицо Ники стало каменным, Татьяна бегло перекрестилась,Савелий напряженно сглотнул, а Вадимобеспокоенно вышел из пропахшей травяными настоями спальни.

В дверь настойчиво постучали. Вадим схватил со стола пушку и щелкнулпереключателем.

— Похоже, Морцо, ты все же прихватил с собой хвост, — тихо произнес он.

— Никитич, открой! Дело есть! — раздался голос Генки Типунова, иочередная череда кулачных ударов в дверь прокатилась по дому.

— Да какой там хвост! — шепнул Никитич, махнув рукой. — Это ж Генка.

— Хвост-хвост... — мрачно кивнул Вадим, поднимая пушку прицелом к двери.— Это именно он.

Никитич изумленно посмотрел на Морцо. Тот утвердительно кивнул.

— Не надо, Вадим! — Савелий грозно глянул на приготовившегося гонятьшпиона Вадима. — Прошу тебя. Давай выясним.

Желваки на щеках Вадима шевельнулись, но он опустил пушку и скрылся вспальне.

Никитич хрипло кашлянул и демонстративно громко прошаркал к двери.

— Что ты, Генка, в такой час? — недовольно пробурчал он. — Полночь надворе.

— Открой, поговорить надо! Меня Энтони прислал.

С трудом скрывая волнение, Савелий отпер дверь и приоткрыл ее лишьвполовину.

— Что надо? — сипло спросил он, оценивая взгляд водянистых,бледно-голубых глаз Генки, выпуклость которых сразу вытащил из темнотыэлектрический свет.

Но не дослушав старика, тот распахнул дверь ногой и ворвался в дом.

— Где Морозов?! — прорычал Генка, удивительно напоминающий сейчассвоего покойного отца Петьку, который закончил дни в далекой уральской дурке.Бродяжничал... Да там и сгинул. Иногда он вел себя так, словно вселился в негокто. Взгляд отсутствовал, речь напоминала бессвязное комментирование каких-тоему одному видимых и слышимых событий. Мог кинуться на кого и покалечитьнешуточно.

— Ты с цепи сорвался, что ли? Энтони-то что хотел? Пришел бы сам комне... Или дорогу забыл?

— Ты из меня шестерку не выставляй! — Генка приблизился к Савелию ижестко, до боли ухватил его пятерней за худое, щетинистое лицо. — Где Морозов?!

— Ты, Генка, прямо как не свой говоришь! Убили Морозова! Вечером ипорешили.

— Не-е-ет, не убили! В том-то и дело! Тело почему мертвое?! Я тебя спрашиваю!Евген-то его тока отравил.

Геннадий прижал Савелия к стене и приставил под сердце нож.

— Да ты с ума никак свихнулся! Ну, почем я-то знаю?! Кто стрелял, тогои спрашивай! Ко мне-то чего пришел?! Ко мне-то какие подозрения?!

— Так он меня и прислал! Мне сказано обыскать твою хату тщательнымобразом, Савелий! — Генка убрал нож и отпустил лицо старика. — И хана тебе,коли я здесь кого постороннего обнаружу!

— А ну нож убрал, сволочь безродная! — раздался гневный голос, и Генкаиспуганно обернулся.

— Это что за пассажир? — по-блатному выругался он и направился кВадиму. Тот поднял пушку и прицелился.

— Энтони, говоришь, прислал?! А я ведь утром его еще в утиль отправил!Киборг он...

— Это по-каковски? — растерянно спросил Генка, не сводя глаз с мерцающейто голубым, то зеленым светом, трубке. — Я такой фени не знаю.

— Да и не надо тебе знать, шавка! Твое дело — команды выполнять. Весьрод твой восьмой век уже транспортом для тварей служит. Предок твой чистыхбританских кровей был муж. Лекарем служил при дворе. Меньше бы гримуарамиувлекался — не слышал бы ты сейчас в своей голове посторонние голоса. Или я неправ, а, Геннадий?!

Вадим выкрикнул последнюю фразу так, что у Генки дрогнули ноги. И двавечных голоса в его голове заговорили наперебой. Один толкал его убить пижона,второй опасаться светящейся штуки в его руках!

— Ты дуру-то эту от меня отверни! — Генка головой указал на пушку иотточенным движением сунул нож в рукав. Первый голос в голове выругался матом.

— Вот и отлично! Говори, любезный — кто тебя прислал! Меня слушай! Ясейчас главный в твоем сознании. Потому что то, что у меня в руках, отправиттебя в одно мгновение в родную обитель того, кто час назад направил тебя сюда,но о существовании кого ты и сам еще не догадываешься!

— Кто это еще такой? О ком ты?

— Если говорить на понятном мне языке, то я об открытой и доступной длявсех системе персональных данных. Ну а чтобы было понятно тебе — такая тварь затвоей спиной сейчас стоит, Геннадий, что те двое, с кем ты привык пороки своиобсасывать в тишине шизонутой своей головы, рядом с ним — две крысы подвальные.

Геннадий в страхе обернулся и снова посмотрел на Вадима.

— Где-то я тебя, пассажир, видел!

— Не знаю... Во сне, наверное. Так ты чего хотел? Зачем пришел?

— Морозова нам надо, пассажир! — глаза Геннадия снова сталипотусторонними, прозрачными и совершеннопустыми в обрамлении покрасневших воспаленных век.

— Так ведь нет больше Морозова, Геннадий! Нет...

— Я же чувствую — он здесь... В этом доме...

— Ну Генка-то ничего подобного не чувствует, а ты себя выдал. — Вадимпереключил что-то на пушке, и Генкатревожно вздрогнул. — Морцо, выходи, полюбуйся, какого гостя ты привел с собой!

Из темноты соседней комнаты вышел темнокожий шаман, и Геннадий хотелбыло выругаться, но в голове его ярким пламенем вспыхнули знания, доселеневедомые. Он четко вспомнил не только имя, но и всех родственников и важныедаты из жизни этого человека. Словно знал его с рождения.

Тот же несколько секунд внимательно изучал Геннадия, потом, словноневзначай, поправил на груди ожерелье из зловещих амулетов и произнес:

— Чово ма?

Геннадий неизвестно почему сразу понял эту незнакомую на первый взглядфразу, смысл которой тут же прозвучал в новой, открывшейся невзначай, памяти."Сама знает?" — перевело его сознание и он гневно сплюнул на пол.

Зачем он это сделал, Геннадий не знал, а вот от заданного колдуномвопроса ему стало зверски холодно и захотелось клубком свернуться внутрь себя.Он сильно задрожал и Вадим посветил ему в спину пушкой.

Типунов понимал, что сейчас он в полной их власти, потому что голоса вголове упорно молчали уже несколько секунд. А это происходило довольно редко.Но что-то иное, незнакомое до сих пор, толкало его на бунт, и лишь слово"ма", то есть "сама", как магическое заклинание,парализовало психику.

— Интермилья... — протяжно и с нажимом произнес Вадим, нервноулыбнувшись.

Улыбка его показалась Геннадию зловещей, произнесенное имяправительницы — желанием убить. Его сознание, как и сознание всего его племени,сильно отличалось от человеческого. Существовали слова, которые легко моглиуничтожить любого представителя его вида. Потому что они — это поколениепоследышей, программировавшихся на безусловное выполнение команд. И любой,знающий жизненно важные для них слова, мог делать с ними, все что угодно.Таковыми были и Морцо, и Вадим. Его ли вина в том, что эти особи с гладкойкожей, волосами и невыносимой речью были ему отвратительны, потому что недавали жить так, как он хотел? Потому что были иными, противными его совершенной,как ему казалось, природе! Он не чувствовал себя виновным, он чувствовал себянесчастным, пытающимся выжить среди врагов, чужаком! Геннадий поймал себя наэтих странных размышлениях и на секунду ужаснулся. Это были не его мысли. Идаже не мысли тех двоих, неприкаянных, которые с детства уживались с ним уодного тела.

Морцо продолжал бормотать что-то невнятное, отчего Геннадия все большеи больше скручивало от невероятной боли в животе.

— Ох и неплохо же он к тебе присосался! — крикнул Вадим, обойдяГеннадия справа и, встав за его спиной, прицелился. — Не шевелись, пожалуйста,я постараюсь тебе помочь!

Шаман бросил в лицо Геннадию ярко-красный порошок, от которого егосознание тут же затуманилось, как у мертвецки пьяного, и понимать дальнейшиесобытия он уже не мог.

— Обернись! — услышал он в своей голове чужой пресный голос. —Обернись! Он выстрелит!

Геннадий поднял руки к лицу и попытался стряхнуть порошок с глаз. Но,кажется, тщетно, потому что, не смотря на усилия, он все время видел свои рукивнизу.

— Не оборачивайся! — скомандовал Вадим. — Сейчас я избавлю тебя отнего!

— Обернись! — снова услышал Генка. — Он хочет убить тебя. Не позволяйему...

Геннадий попытался повернуться, но что-то намертво сковало его, и онлишь неловко покачнулся именно в тот момент, когда прицел портальной пушкивычислил привязавшегося к его темени паразита. Вадим нажал пусковую кнопку.Голубой луч моментально проделал над свалившимся Типуновым отверстие в какую-тодремучую, шелестящую темноту, но привычного толчка Вадим почему-то не ощутил.

— Как же он успел?! — с досадой воскликнул он и тут же послал вотверстие второй луч — оранжевый. Портал со свистом закрылся.

Вадим склонился над Геннадием и пощупал у него на шее пульс.

— Упустил? — мрачно обратился к нему Морцо и торопливо вынул изкоричневой тряпичной сумки жестяную квадратную коробочку. Он достал из неенебольшой черный шарик и силой засунул в рот валяющемуся без сознания Генке. —Это начнет изгонять из него духов. Не надо было сегодня это делать. Не тот деньсегодня, не тот.

— А я предупреждал. — Вадим поднял взгляд на старика. — Упустил… Дайпить, Савелий! Не знаю, как вы, а из меня этот паразит все силы высосал. Что-тоя не пойму, кто это... Он так быстро отвязался. Кто-то очень сильный.

— Татьяна! — позвал Савелий жену. — Выйди уже. Хватит там прятаться.Дай пить людям!

— Божешь ты мой! — запричитала та, вкатившись в комнату своимитемно-синими, в мелкий горошек, юбками. — Я думала, вы мне весь дом разнесете!Что ж это такое было?!

Следом за Татьяной из комнаты показалась перепуганная Вероника. Увидевлежащего на полу Геннадия, она покачнулась, провела по лицу руками и,ухватившись за стену, стала медленно опускаться на стоявший рядом стул.

— Да что ж такое... — пробормотал Вадим и, бросив пушку наторжественную, в кружевных подушках кровать, подхватил Веронику под руки.

— Не могу больше! — она расстегнула верхнюю, крошечную пуговкуворотничка и уронила голову на руки. — Сил нет моих! Хватит! Отпустите менядомой! Отдайте мне мужа, какой есть, но только отпустите нас домой. Делайтездесь, что хотите! Гоняйте ваших духов, колдуйте, стреляйте, хороните завтрапустой гроб сами, только нас оставьте в покое! Прошу вас! У-мо-ляю! Я от этогосбежала! И я этого больше не хочу!

— Зачем же пустой гроб? — Вадим мягко заглянул ей в лицо. — У насдвойник имеется. Мы его им и подбросили.

В ответ она лишь полными слез и тоски глазами посмотрела на Вадима, апотом на Савелия.

— Она устала и хочет спать! — мягко обратился к Вадиму Морцо. — Все,что нужно для ее мужа, я сделал. — Он успокаивающе поднял руку ладонью вперед.— Можете быть спокойны. Заклинание мое подействует. Кто-то же влил ему магное…Так что… он поднимется! — Шаман пристально смотрел на Нику, словно прося ее обответном внимании. — Но у меня для вас есть еще несколько слов. — Скоро вашавнучка придет к вам за помощью. Не отталкивайте ее! Помогите! Она в таком жеположении, как и вы... Она великий и несчастный человек. Ее жизнь —олицетворение всего светлого и мрачного, что может выпасть на долю человека.

— Моя внучка? — Вероника удивленно сморщила лоб. — Скоро? Как скоро? Уменя еще детей даже нет. Зачем?

— Вы внучку увидите раньше, чем сына... — Морцо так посмотрел на неесквозь отсвечивающие золотыми пятнамиочки, что Веронику от этих слов бросило в дрожь. — И круг замкнется. Неотталкивайте ее! И слушайте Вадима...

— Держи, ангел мой! — обратилась к Вадиму Татьяна и протянула емуалюминиевую кружку с водой.

— А мне бы с Интермильей повидаться, раз уж она не далеко! — Морцопосмотрел на Савелия. — Воспользуюсь вашим проходом, если позволите!

— Само собой, Морцо! Об чем речь? — охотно откликнулся Савелий. —Провожу со всеми почестями. Тока как нам с Генкой-то быть? Заложит ведь всех!

— Не заложит! — улыбнулся Морцо. — Я таких повидал! Мое снадобье уже действоватьначало. Смотрите, как изменился цвет его лица! А для дальнейшей процедуры вашисредства будут надежнее любых заклинаний и обрядов. — Морцо мудро и спокойнорассмеялся. — Оно одно и тоже! Даже вернее. Он все забудет — поверьте мне!

Вадим жадно отпил воды и присел на кровать.

— Савелий, — обратился он к старику. — Я думаю, нужно отвести Вероникуко мне домой и оставить там на какое-то время. Попробую переправить туда иМорозова. По тоннелю. У вас не безопасно.

— Мне воды дайте, пожалуйста! — попросила Вероника и сердито посмотрелана Вадима. — Это почему это я должна жить у вас дома?! У нас с Антоном естьсвой дом!

— Может быть опасно, — спокойно пояснил Вадим. — Вас мигом вычислят иуберут обоих. А у меня безопасней некуда. Поверьте! Оставите мужа, а потом япровожу вас домой. Вам нужно отдохнуть со спокойным сердцем. О похоронах дажене вспоминайте. Я завтра сам все устрою. Вам останется там толькопоприсутствовать и хорошо сыграть свою роль. Все это уже не проблема. Это дляменя мелочи. И я рад помочь вам. — Вадим накрыл ладонью руку Вероники, ипосмотрел ей в глаза так, чтобы никто не заметил. Но, о, боже — она не понималавсех этих его взглядов! Ах, как не понимала и боялась! Потому что взгляды этипробирали ее до глубины души. И ей становилось страшно от одной только мысли,что возможно любя, полюбить еще раз. Вот это вероломно! Любовь к Антону быладля нее венцом ее судьбы! Самой судьбой. И другой она не мыслила. И тут — этиего глаза, родинка на щеке, улыбка... Самым отвратительным и гнетущим еесознание стало то, что она обращала на эти детали внимание. И не простоевнимание, а женское. — Плохо сейчас другое, — продолжил он. — Я упустил нечтострашное! И оно среди нас...

— Не надо! — Морцо жестом остановил Вадима. — Не продолжайте! — Он встревоженнонаправился в спальню. Измотанная Вероника последовала за ним. Морцо с закрытымиглазами обошел кровать Антона, водя руками в воздухе. Он как-то резко и шумновздохнул, потом обернулся и открыл глаза.

— Что-то не так?! — обеспокоенно спросила Вероника.

— Он здесь! — напрямую заявил шаман и она вздрогнула. — Ты не выгналего.

— Кто?

— Я чувствую запах. Вадим, это кто-то гигантский! — громко произнесМорцо. — Это начальник, Вадим! И если кроме Геннадия, медиумов больше нет, тоон будет его искать.

— Но он же за Морозовым пришел! — ляпнул, не подумав, Савелий.

Лицо Вероники стало бледным и трагичным.

— Вы же обещали, что он ничего не вспомнит! — обратилась она к Вадиму ион растерянно улыбнулся. Ника, к счастью, так и не поняла, что Геннадий толькососуд, выпустивший смертельно-опасного джинна. — Или… это кто-то другой?

— Не вспомнит, — спокойно ответил тот и утвердительно кивнул, —конечно, не вспомнит. Я уж постараюсь.

В это время где-то во дворе громко пропел петух.

Шаман снял очки и аккуратно положил их на тумбочку рядом с кроватьюАнтона. Затем из висевшего на поясе кожаного чехла вытащил нож и решительнозашагал к выходу.

— Что с тобой, Морцо?! — засуетился Савелий. — Что ты собрался делать?!

— Мне нужна курица! — крикнул тот и хлопнул дверью.

— Ну вот этого еще не хватало! — недовольно отреагировала напроисходящее Вероника, выбежав следом.

Судя по шумной возне и кудахтанью, дальнейшие события разворачивалисьза домом. И как не спешила Вероника, но все же опоздала.

Руки шамана блестели в слабом свете месяца, перепачканные темнойжидкостью, а над головой он тряс слабо различимым обмякшим трупом курицы. Изгорла его вылетали неразборчивые звуки, глаза были закрыты.

Савелий тихо стоял поодаль и молча наблюдал за происходящим.

— Когда же он успел?

Старик услышал голос Вероники и приложил палец к губам.

— А много ума не надо, — шепотом ответил он. — Морцо тренированный вэтом деле. А что, Вероника Романовна, курицу никак пожалели?

— Животное-то тут при чем? — словно оправдываясь, пояснила Вероникасвое поведение и сердито развела руками.

— На кровь он его приманивает, на кровь... А потому молчи, Вероника!Молчи и смотри...

И Вероника смотрела. Сказать, что было страшно, она не могла. Во всемпроисходящем ее сильно коробила зря убитая птица и незнакомый язык заклинаний.А из всего произносимого шаманом каламбура сознание цепляло повторяющеесянесколько раз слово "дамбала". Но задать Никитичу вопрос опасаласьиз-за нарушения тишины.

И тут начались странности. Месяц стал ярче и засиял, как полная луна.Даже цвет курицы стал различим — красный, а цвет темной жидкости — кровь...Вероника несколько раз закрыла и открыла глаза, надеясь, что все это ей толькокажется. Но явление не исчезло. Кроме того, она теперь очень четко видела всевокруг: морщинки на лице Морцо, каждое перо убитой курицы над его головой, волоскина ушах стоящего рядом Савелия и кошку с другой стороны огорода. Она видела еетак отчетливо, как на расстоянии вытянутой руки, а ведь до нее метровтридцать... И ночь... А кошка была пятнистой, черно-белой, с пушистым хвостом ишироко посаженными глазами. Она смотрела прямо на них и старательно вытягивалавперед мордочку, словно принюхивалась. Наверное запах куриной крови учуяла.Вероника усмехнулась. "Вот только кошек это и приманит", — подумалаона и снова посмотрела на растущую луну. Что же это она так разгорелась? Нунельзя же, в самом деле, так ярко!

Периферическое зрение ли сработало или лунный свет, но внизу, в траве,что-то отчетливо блеснуло и она опустила взгляд. Длинный, матово мерцающийпредмет лежал у самой ее ноги. Вероника наклонилась и взялась за него рукой.Потянув это что-то из травы, тут же почувствовала, как в месте соприкосновенияс предметом моментально разошлась кожа на большом пальце. Она не сразу поняла,что порезалась, как и не сразу узнала нож Морцо, который тот в спешке обронил.Все это дошло до нее в последующие несколько секунд, когда кровь тонкойструйкой потекла по руке. Вероника тихо вскрикнула и выпустила нож в траву.

В следующее же мгновение она ощутила такой толчок в голову, что, прямолицом вниз, плашмя полетела к ногам шамана. Что-то тяжелое навалилось сверху ипошевелиться Ника уже не смогла. Она попыталась повернуть голову и подняться наруках, но это ей не удалось. Тело ее не слушалось, оно стало ватным, нервы впанике натянулись, и она почувствовала чьи-то твердые, почти острые пальцы усебя на талии, потом на животе, потом чье-то дыхание у самого уха, и низкиймужской голос произнес:

— Спи... Спи дальше...

Произношение слов показалось ей странным. Словно говорящему этодавалось с большим трудом. Отчего слова слышались чуть приглушенными иискусственными. Так, если бы кто-то говорил их, не понимая смысла, а простоимитируя чью-то речь.

Несмотря на паралич не только тела, но и мышления, Ника сознавала, чтоголос не принадлежит ни шаману, ни Савелию, но пошевельнуться по-прежнему немогла. И кто знает — то ли ее старания, то ли заклинания сделали свое дело, нооцепенение слетело с нее так же неожиданно, как и началось.

Она почувствовала, как ей помогают подняться и испуганно огляделась.Это был Вадим. Морцо и Савелий прибывали в растерянности, но чьи до этого онаощущала руки — так и не поняла.

— С вами бывало такое раньше, миссис?— вежливо обратился к Нике шаман.

— Что вы имеете в виду? — не поняла та, чувствуя себя послеслучившегося совершенно неловко.

— Тот паралич, который только что случился с вами, — пояснил Морцо.

— Конечно же нет! — возмутилась Ника, отряхивая с платья пыль и мелкуюсолому. — Как могло быть со мной нечто подобное?! Это что — чья-то шутка иличасть вашего странного ритуала?!

— Возможно, ритуал и подействовал, — виновато попытался оправдатьсяшаман, — но решающей, я думаю, стала ваша кровь, которую вы так неудачно инеожиданно пролили. Я был уверен, что он отреагирует на кровь и явит себя.

— И именно на человеческую, — с сарказмом в голосе подытожил Вадим, —не на куриную. — Он явился на человеческую.

И только теперь Ника обратила внимание на пушку в его руках.

— Вы что — опять стреляли? — поинтересовалась она.

— Я убрал его! — утвердительно кивнув, ответил Вадим. — Он напал на васпрямо при всех!

— Кто он?! Что это было?!

— Оранжевый змей, — устало ответил за Вадима Морцо и отбросил мертвуюкурицу в сторону. — Кровь всегда предпочитает человеческую. Аристократ средисвоих.

— Вы его видели?!

— Они видели, Вероника Романовна! — пояснил Савелий, кивнув на Вадима иМорцо. — Они могут. Я нет. Я только видел, как вы упали и застонали.

— Ну... меня тоже кое-чему успели обучить, но я его не видела... Аголос?! — оживилась Ника, обратившись к Вадиму. — Вы слышали голос?! Онстранный!

— Нет, голос слышали только вы, — Вадим с сожалением посмотрел на Нику.— Он общался с вами телепатически. А странный голос, потому что он всего лишьимитировал человеческие мысли. Так, как мы, мыслить он не способен. Егосознание иное, так же как и речь. Носовое и горловое строение у них другое, апотому производить человеческие звуки им сложно. А мыслительный процесс нелинейный, моментальный. Но это сложно объяснить, так же как и им сложноимитировать нас.

— Так он хотел моей крови?

— О, да! — Морцо достал из маленького мешочка горсть белого порошка ипосыпал им место, где лежала Ника. — Крови он хотел очень! Но ничего небойтесь! Вадим отправил его домой! И не думаю, что он станет вас искать...

— Он никого уже искать не будет! — сердито заявил Вадим, буравя шаманаглазами. — Не пугайте женщину! Обычная особь из другой частоты. Я его сюдаслучайно выдернул. Не думаю, что он этому обрадовался. Защищался по своему.

— Но параличи с ней могут отныне случаться, — упрямо заявил шаманправду. — Он показал к ней дорогу другим!

— Да что же это такое! — снова возмутился Вадим. — Вы что — полагаете,что мы с вами позволим этому произойти?!

— Нет-нет, конечно же не позволим! — Морцо замахал руками и направилсяк дому. — Мне нужны мои очки, вода и госпожа Интермилья!

— Само собой, Морцо! Само собой! — поспевая за шаманом, во всемсоглашался с ним Савелий.

Как только Ника вернулась в дом, Татьяна бросилась к ней, как наседка кцыплёнку, всплеснув руками и причитая.

— Что ж это ты, милая, туда пошла?! Зачем?! В твоем-то положении! Там исмотреть-то нечего! Обычная приманка голодного. Мы такое все умеем.

— Да за курицу она переживала! — ответил за Веронику Савелий и тронулногой глубоко спящего на полу Геннадия. — Вот и все дела... Что с Генкой-тоделать будем?

— Он еще сутки может находиться в таком состоянии, — объяснил Морцо и соблегчением надел свои очки. — Но я бы вам советовал отнести его домой. Чтобылишних вопросов не возникло. Уверяю вас — он больше не опасен.

— Курицу-то сварить надо будет! — деловито подбоченилась Татьяна,исподтишка наблюдая за Вадимом и Никой. — А чего переживала-то Ника? Птица онаи есть птица. На то и создана, чтобы есть ее. Страху только натерпелась!

— Да какой там страх?! — сердито бросила ей Вероника, уходя в спальню кмужу. — Смешно же все это, ей богу! Я попросила бы помочь мне перенести Антонадомой! Больше мне от вас ничего не нужно!

Присутствующие напряженно переглянулись.

— Мы не можем выносить его отсюда! — ответил за всех Вадим. — Этоопасно!

— А этого можете? — Ника брезгливо кивнула на дергающего во сне глазамиГеннадия.

— Ну... мало ли, — задумчиво рассуждал Савелий. — Напился пьяный,разбуянился, вырубился... Его же никто не заказывал.

— Только в одном месте можем выгрузить! — уловив ход мыслей старика,предложил Вадим. — По-другому никак. Никак... Нет! — Он щелкнул пальцами правойруки и положил пушку на стол. — Только пушка! Иного пути я не вижу! Но егонужно положить на пол! — Вадим скинул куртку и быстрым шагом направился вспальню. — Потому что с обратной стороны он может оказаться где угодно... — Егоглаза встретились с глазами Вероники. — Простите! Мы должны его потревожить.Савелий! — Не дожидаясь от нее ответа, позвал Вадим старика. — Иди, помоги мне!

— Что вы хотите сделать? — настороженно спросила Вероника.

— Выполняю вашу просьбу — переправляю его ближе к дому. Ведь мы с вамисоседи, если вы не в курсе. Погасите, пожалуйста, свет!

Вероника послушно щелкнула выключателем и бело-голубой плафон медленнопогас. Она желала лишь поскорее покончить с ужасной этой историей и вытащитьАнтона из надоевшего ей до смерти кошмара. Ей не хотелось даже думать озавтрашних похоронах. Это вызывало у нее смятение и страх, а атмосфера всегопроисходящего прилично опротивела. К тому же нестерпимо клонило в сон. Никеказалось, что она не высыпалась всю свою жизнь, и если не уснет сейчас, топросто возненавидит этих людей, от которых морально устала так, как никогдапрежде. И ей плевать, что будет завтра с миром и всем человечеством в нем.Что-нибудь да будет. Хоть потоп, хоть война... Главное, забрать поскорее мужа илечь спать.

Вадим взял Антона под мышки, Савелий за ноги и, поднатужившись, онипопытались оторвать его от постели. Антон застонал, и правая его рукаухватилась за простынь. Вероника вскрикнула, умоляюще посмотрев на Вадима. Онопустил Антона обратно. Но ничего не изменилось. Морозов по-прежнему был безсознания.

— Тяжел, богатырь! — Вадим усмехнулся и легонько похлопал Антона пощекам. — Он сделал это неосознанно! Не волнуйтесь, Вероника! Это не долго.Через несколько минут он будет на месте.

— Он будет там один? — несмело спросила она.

— Он будет там один. Но я могу отправить вас вместе. Рискнете?

— А потом?

— Обещаю подойти без задержки. Вы готовы?

— Как-то страшновато...

— Это почти как портал. Вы ничего не почувствуете! Не успеете просто.Савелий, взяли?!

И они предприняли вторую попытку переноса Морозова на пол.

— Спасите людей... — без интонации произнес Антон, но глаза не открыл.— Пропали люди...

— Вам нужно присесть рядом, — обратился к Веронике Вадим.

Не зная уж, что и делать, но почувствовав неожиданный прилив бодрости,Вероника опустилась на корточки рядом с Антоном и с чувством неловкостиприхватила под коленями подол платья. Вадим присел напротив и прицелился в нихс Антоном, словно собирался сфотографировать. Такое сравнение показалось Вероникенастолько нелепым, что она едва сдержала улыбку.

Вадим, тем временем, нажал что-то на своей стрелялке, и из ееоранжевого нутра, прямо вдоль корпуса выдвинулся длинный экран с изображениемгеографической карты. Карта была сенсорной и увеличивалась при каждомприкосновении. Он выбрал улицу, дом, нопотом он повернул пушку к себе и видимость происходящего на экране стала недоступнадля внимания Вероники.

— Отойди, Савелий! — приказал Вадим старику и направил на Антона иВеронику голубой луч.

Вероника взволнованно взяла мужа за руку. Во дворе снова пропел петух.Из соседней комнаты доносилась возня и недовольный голос Татьяны. Это они сшаманом пытались поднять и усадить возле стены долговязого, похожего теперь науснувшего богомола, Генку. Савелию бы отправиться к ним на помощь, но егозаворожило происходящее в этой комнате таинство. В первый раз все произошло безпредупреждения и он упустил детали. В этот же раз досмотрит до конца.

Вадим установил на шкале прибора режим отправки и утопил черную, блестящуюкнопку. Веронику и Антона озарило ярким, похожим на лунный, светом, и вследующее мгновение они исчезли, оставив вместо себя большое, двухметровое вдиаметре, отверстие с утолщенным световым краем и прорвавшимся из разрезамужским голосом:

— Мы не мешаем...

Вадим спешно переключил усилитель и тронул кнопку под ручкой. Оранжевыйлуч выхватил часть мебели из отверстия, и ловушка сузилась до крошечнойсветящейся точки, быстро растаявшей в воздухе.

— Я должен идти, к сожалению... — Вадим поднялся и растерянно огляделпустую, смятую постель. По глазам его было видно, что он взволнован.

— Что-то пошло не так? — словно очнувшись ото сна, спросил Савелий.

— Нет! — сразу ответил Вадим. — Но они там одни. Я обещал быть сразу.

— А что за голос? — решился спросить Савелий. — Я не понял. "Мы немешаем" — это что?

— Из какого-то другого измерения донеслось, — нервно ответил Вадим ипоспешил к выходу. — Ну... Геннадия уже без меня, — устало бросил он Морцо инадел куртку.

— Само собой! — ответил вместо шамана Савелий. — Даже не беспокойся!Поторопись лучше!

— А Ника? — растерянно взирая на Вадима, спросила Татьяна. — Ника-тогде?

— Отправили, мать! — отчаянно махнул рукой Савелий. — Обоих отправили!Тока что! Ух и зрелище, я тебе скажу! Вот тока голос мне не понравился.

— Как отправили?! — Татьяна разочарованно всплеснула руками и тяжелоподнялась с колен. — Когда же вы успели? Мы даже и не поняли ничего!

— Что за голос? — обеспокоенно спросил шаман, но Вадим словно и неслышал его, упаковывая пушку в черный, матерчатый чехол.

— Мужской! — ответил за Вадима Савелий.

— Да все нормально! — Вадим попытался улыбнуться и спешно вышел издома.

— Куда же он?! — ничего не понимая, разволновалась Татьяна. — Чтослучилось?!

— Что-то все же случилось... — задумчиво протянул Савелий и они с Морцопереглянулись так, что Татьяна мелко, несколько раз, перекрестилась.

[1] Магное — кровь арсов.

Глава 32. Лилька и шпионы

В голове у Катерины что только не роилось за последние несколько часов.И что война началась, и что Генкины нехорошие дружки их похитили за то, что ониоткрыли тайное их убежище. И что это всего лишь сон кошмарный, и что розыгрышчей-то. А потом появилась мысль о секте... Но когда они очутились на базе, гдевсе почему-то упорно напоминало больницу, Катька решила, что сошла с ума итеперь ее будут принудительно лечить. А еще вспомнила былое. Как давно этобыло... Что-то похожее. Неужели опять? На какое-то время она даже поверила вбога, объясняя все происходящее не чем иным, как красотами рая или ада, кудаони с Лилькой попали после смерти. Только где — в каком месте эта смерть с нимислучилась — вспомнить она не могла. Первый раз мысль о том свете появилась унее, когда они увидели Эмилию. Вся система представлений о мире и жизни рухнулав воображении Катерины моментально и очень болезненно. Ей уже тогда показалось,что она не вынесет такой ломки в своей голове и, наверное, свихнется. Потому иразобраться долго не могла — что же произошло. По собственным умозаключениям иощущениям — помешательство после увиденного. Потому как таких, как Эмилия, существоватьне должно. А если тот свет... то почему она тогда все время думает, что сошла сума?

Все это вертелось волчком в ее уставшей, обедненной истиной голове дотех самых пор, пока не увидела она Бизона... Вот тут-то и зацепился разум, какза спасительную соломинку, за один-единственный вопрос: где она могла раньшевидеть этого человека? А видела она его определенно. Его глаза с веселымприщуром, улыбку, нездешнюю прическу... Все это она уже наблюдала. Причемименно с Лилькой связывались воспоминания о Бизоне. Воспоминания, которыхпрактически не было. И лишь когда Лея сунула ей в карман пузырек с этимфиолетовым Ме и шепнула: «Там телефон. Окажешься наверху — позвони по нему». —Лишь тогда Катя увидела Лильку и Бизона отдельно от себя.

А иначе почему Лея помогаетименно ей? После этого она стала смотреть на них иначе. Ей хватило несколькихминут, чтобы прозреть и хорошенько рассмотреть то, чего раньше она не замечала.Как они смотрели друг на друга. Как время от времени Лилька привычно хваталаСергея за руку, а он тут же незаметно отталкивал ее, выдавая взглядом сложностьпроисходящего. И уже в лифте она вспомнила... Фотокарточка у Лильки в шкатулке!Где-то месяца четыре назад она сидела у нее в комнате и смотрела их семейныйальбом, пока Лиля примеряла на Дину новенький школьный фартук, который сшила,как всегда, собственными руками. Кажется, она доставала из большой, похожей насказочный сундучок, шкатулки красивую, редкого вида пуговку для фартука, да таки оставила шкатулку на тумбочке. Катька не удержалась и невольно сунула нос вяркие, сверкающие побрякушки подруги. Там-то, на дне, под завернутым вбархатную ткань серебряным гарнитуром и показалась физиономия смазливого,голубоглазого мужчины.

Катька не вынесла пытки любопытством, прислушалась к разговорам всоседней комнате и, убедившись, что примерка в самом разгаре, вытащила карточкусо дна. Цветная, блестящая, тонкая... Таких фотографий она и не видела никогда.Как из журнала. Катька перевернула карточку и прочла надпись. Брови ее поползливверх, в сердце что-то неприятно шевельнулось... Они с Лилькой всегда все другдругу доверяли, а тут... такая тайна осталась нераскрытой. Обида захлестнулаКатькино самолюбие. Значит, не доверяет ей Лилька, значит не такие они подруги,как ей казалось.

И вот, когда она вспомнила наконец, что видела Бизона в Лилькинойантикварной шкатулке, тут-то настоящий ужас и объял ее и без того готовоеостановиться от страха сердце. И именно в тот момент снова двинуло ее взашейпрошлое. Ее собственное ужасное прошлое.Жизнь, которую она старательно забывала, зачеркивала, покрывала новой, почтисчастливой, но такой чужой судьбой. Так страшно Катерине не было даже, когдаЭмилия оказалась у самого ее лица. Словно пелена спала с глаз, словнораздвинулся занавес, скрывающий от нее правду. Перед ней стояли враги! А иначебыть не могло. Неужели Лея все знала с самого их появления?! Но почему же…?Подбородок Катьки дрогнул от неизмеримой обиды и потерянности. Значит, онаснова лишняя... Если бы не была лишней, они не стали бы скрывать от нее своиотношения и то, что знакомы давно. А может еще не время? Может именно сейчас,без свидетелей они и поведают ей обо всем?

Ну да, как же... Поведают... как-то странно все получается... Значит,они попали в ситуацию, где прям случайно, прям как в сказке, встретили Бизона.Что-то тут не сходится. Нет! Они встретились не случайно! Но как не случайно?Ведь это именно она — Катька — надумала открывать ту потайную дверь... А еслибы не надумала?

Бизон очень странно посмотрел на нее, и Катька сильно струхнула. Онивышли из лифта, Катя шла сзади и снова лицезрела все ту же сцену: Лилькасхватила Бизона за руку, а он... А он не стал ее больше отталкивать. Они шли покоридору, утыканному с двух сторон темными проходами. Инстинкт самосохранениямоментально сообразил, что делать дальше и, вопреки желающему разъясненийразуму, толкнул Катерину в один из таких проходов.

— Где она? — растерянно шаря взглядом по коридору, дрожащим голосомпроизнесла Лиля.

Бизон смотрел на нее так, словно только что наблюдал конец света.

— Этого не должно было случиться... — едва слышно пролепетал он ибросился обшаривать проходы.

— Ты с этой стороны осматривай, а я с этой осмотрю! — крикнула емуЛилька и направилась к ближайшему от себя темнеющему проему.

— Стой, дура! — закричал Сергей, едва успев ухватить Лильку за руку. —Это же порталы!

— Что?! — не поняла Лилька. — Что это значит?

— Не важно... — потерянно пробубнил Бизон и крепко обнял Лильку. —Сейчас мы пойдем туда, куда и собирались. Другого выхода исправить оплошность унас нет. Ты готова?

— Конечно, — отстранившись, тихо и уверенно согласилась Лилька. — Стобой я готова куда угодно... Хоть на край земли...

— Ну, примерно туда мы и направляемся! — Сергей через силу подарилЛильке свою обаятельную улыбку и, крепко держа за руку, подошел к четвертому отних проходу.

— Нам сюда? — испуганно посмотрела она на него и еще раз огляделакоридор. — Катьку искать не станем?

— Видишь, — словно не слыша ее, попытался объяснить Бизон, — над входомцифры...

Лилька робко посмотрела на светящееся табло в самом верху. 2096 ХХХ707.

— И что это значит?

— Год. Это мое время.

— Как это? — не поняла Лилька и виновато тряхнула головой.

— Да, так бывает. Можно попасть в разные времена одного и того жеместа. Радиус, в котором ты живешь — он с той стороны. ХХХ708. Это и мойрадиус. Но другой год.

— Значит, Катя...

— Нам сейчас не узнать. Идем! — Бизон потянул Лильку за руку, и онивошли в портал.

Лилька ахнула от неожиданной боли в затылке и обернулась. Проход, вкоторый они попали, был все так же темен. Хоть глаз выколи. Но уже с другойстороны стало светло. Комнатка открылась крошечная, с металлической лифтовойпанелью.

— Все... — с видом человека, только что изменившего мир, произнесСергей. — Мы в моем времени.

Страшными показались Лильке его слова. Она вдруг осознала, что где-тоочень-очень далеко осталась ее сердце — ее дочь. Одна, со слезами на глазах...теперь уже... Наверняка...

— А обратно... я как? — сдерживая слезы, пролепетала Лиля.

— Тебе понравится у меня, — Сергей нажал голубую кнопку панели, и двериширокого салона с жидкими стенками разошлись в стороны. — Обратно я тебя неотпущу.

Лилька выдернула руку из цепких его пальцев и попятилась.

— Я назад! Я не хочу больше! Отпусти меня! Там Дина!

— Но там ты не выйдешь...

— Почему?

— База вневременная...

— Покажи мне! — Лиля крикнула на него так, что Сергей вздрогнул. — Какмне выйти!

— Я думал — ты любишь меня, — печально произнес он.

— Раз так — то нет! Мне не нужна такая любовь! Моя жизнь — моя дочь. Ядумала, ты понимаешь...

— Мы не можем сейчас вернуться! — сердито крикнул Сергей. — У нас нетвремени! Иначе операция будет считаться провальной!

— Какая операция?! Я домой хочу!

Лилька отбежала к проходу. Двери лифта снова закрылись. Бизон схватилее за руку и потянул к себе.

— Лиличка, прошу тебя, не делай глупости! Я обещаю, что мы сразу жевернемся в твое время!!! Я обещаю тебе! Но нам нужно завершить операцию! Иначеи тебя, и меня пустят в расход! И тогда Дина точно никогда тебя не увидит!

— Я не верю тебе!

Лилька всхлипнула и снова ринулась к проходу.

— Почему? Разве я дал тебе повод усомниться в чем-то?!

— Только что… — Лилька попыталась высвободить запястье из железныхпальцев Бизона. — Когда сказал, что я не вернусь...

— Я забыл... Прости... Забыл, что ты можешь хотеть туда!

— Если бы действительно любил меня, не забывал бы об этом ни на минуту!

— Я думал, мы забрали бы Дину с собой...

— Без меня? Ты же сказал, что я не вернусь больше?

— Лилька, ну честное слово, нет времени на выяснение отношений! Яклянусь, что все будет так, как хочешь ты. Твое время — значит твое время! Носейчас нужно закончить операцию!

Лилька сурово надулась. Лицо ее обещало дальнейший шторм и невероятноепо силе цунами.

— Заканчивай!

— Ну ты хотя бы видишь, что я не хочу тебя оставлять! Что ты нужна мне!Если бы было иначе — я оставил бы тебя уже давно. Ты со мной в деле лишьпотому, что я как дурак, люблю тебя! Ты в деле быть не должна! Головой своейкукольной подумай об этом!

— Кукольной?!

— Боже мой, Лиля, ну я не то имел в виду! Ну успокоишься ты или нетуже? Время пошло на минуты!

— Как это?

— Нам осталось жить считанные минуты...

Лилька смотрела в его глаза. Они не лгали. Они умоляли, просили и...

— Я пойду с тобой, — холодно ответила она, немного успокоившись. — Ноесли ты обманешь меня, я убью тебя собственными руками!

Лицо Бизона уже не выражало ничего. Лилькины слова, ее чувства — всеэто лишь добавило тоски в его уставшую душу. Он снова нажал голубую кнопку, илифт открылся. Они вошли в просторное помещение лифтовой кабины, стены которойи здесь словно шевелились, словно двигались во множестве переплетающихсятечений.

Лилька протянула руку к стене. Но невидимая преграда не дала ейкоснуться странной поверхности, и она тут же ее отдернула.

— Это наночастицы, — спокойно пояснил Сергей и взял Лильку за руку.

Этого слова не было в ее словаре. И вдобавок ко всему оно её пугало.Руку она не отняла, но посмотрела на Бизона отстраненно.

Он виновато потупил взгляд и поправил ей выбившуюся из прически прядь.

— Мне страшно…

— Я же с тобой! — улыбнулся Бизон. — Чего ты боишься? Том Яковлевич —он лучший из всех, кого я знаю в организации. Он все разрулит. Я уверен.

— Кто это? — отрешенно спросила Лиля, и лифт остановился. Сердце еезаколотилось.

— Мой хороший друг. Он один из руководителей. Но я тебя уверяю — он насв этой ситуации не оставит. — Сергей посмотрел на открывшийся выход, и радостьохватила его. Он так давно не был дома. Просто уйму лет. — Идем!

Сразу же по выходе из лифта они оказались на пропускном пункте, собратной стороны которого их поджидал высокий, бритый наголо, широкоплечий икрасивый мужчина. Никакой охраны, милиции или вахтера у прохода не было. Толькодва столба, к одному из которых нужно приложить ладонь. Что Бизон и сделал.Красный свет между столбами сменился на зеленый и Бизон спокойно прошел.

— Давай ты! — улыбнулся он, обернувшись на растерянную Лилю.

— Как? — не поняла она.

— Просто приложи руку. Твои данные есть в базе, — мягко ответил Сергей,здороваясь с Томом.

Лилька робко приложила руку и загорелся зеленый свет.

— Проходи! — крикнул ей Сергей и она быстро проскочила на другуюсторону.

— Рад вас приветствовать, уважаемая Лилия! — солнечно улыбаясь,обратился к Лильке высоченный против нее красавец и протянул ей свою большуюладонь с длинными, тонкими пальцами.

Лилька как-то потерянно посмотрела на эти пальцы и сунула в них своюледяную руку.

Рука Тома Яковлевича оказалась на редкость горячей и уютной. Оннаблюдал за ней внимательно, но легко и располагающе. Ей захотелосьрасслабиться и отдаться его прихотям. Какой-то надежностью и концом пути веялоот всего его образа. Если бы Лилька верила в бога, она бы подумала, что это они есть.

— Красавица! — обнадеживающе заметил мужчина и легонько тронул губамитыльную сторону Лилькиной руки. По спине ее пробежали мурашки, внизу животачто-то шевельнулось. — Как Сергей и говорил.

— Ну-ну! — шутливо одернул Сергей друга, поймав взглядом зардевшиесящеки Лили. — Поосторожней, Том! Твой шарм, конечно же, беспощаден, но этовсе-таки моя женщина.

— Я не твоя! — сурово отреагировала Лиля, и Том удивленно приподнялбровь.

— Пятьдесят пятый год двадцатого века, Том! — рассмеялся Бизон. — Неудивляйся ее реакции.

Они вышли из почти безлюдного, огромного холла, похожего на гигантскийвокзал, щедро утыканный подсветкой, и оказались на улице.

Лилька втянула носом воздух конца двадцать первого века. Он отдавалчем-то сладким. Она подумала, что от долгого нахождения под землей ей этокажется. Однако в грудь щедро потек легкий, сладковатый и словно вымытыйкислород. Проносившиеся мимо автомобили совсем не газили, двигались мягко,быстро и бесшумно. Их было не так уж и много. Но вид их крайне удивил Лильку.Нет, ну то, что это автомобили, она, конечно, догадалась, но рот закрыть немогла долго. Проходившая рядом пара с удивлением осмотрела ее одежду, и Лилькапоежилась. Даже Том Яковлевич смутил ее своим странным нарядом. Погода была нежаркой, а на нем всего лишь оранжевая рубашка в облипочку с блестящимикарманами на груди и черные, совсем тонкие брюки.

Все вокруг одеты легко, словно погода градусов в двадцать пять. Хотя насамом деле очень прохладно.

— Вы, наверное, все закаленные, в двадцать первом веке, — растеряннопробубнила Лилька, уставившись на удивительнейший автомобиль, дверцы котороготут же ушли в стороны и там исчезли.

— А, это вы о нашей одежде, прекрасная леди? — улыбнулся Том, жестомприглашая Лильку пройти в салон автомобиля. — Это не мы закаленные. Это тканьтакая. Высокотехнологичная шерсть с непромокаемыми карманами.

— Сначала вы, пожалуйста, — снова почувствовав себя неловко и глупо,отказалась садиться в машину первой Лилька.

Том Яковлевич шустро скользнул на мягкое светлое кресло, а Сергей помогЛильке пройти в салон и расположиться напротив.

— А кто же за рулем? — не понимая, как они поедут, если даже неприцеплены ни к какой другой машине, удивленно ляпнула Лиля.

— А никто! — Том Яковлевич рассмеялся. — Эта машина едет сама.

В салоне между сидящими словно из воздуха возникла полупрозрачнаяженщина в синем костюме, как у стюардессы, и едва заметные дверцы автомобилясдвинулись.

— Куда держим путь, дорогой? — приветливо и мелодично поинтересоваласькрасавица исключительно у Тома.

— В штаб, Марта! И угости нас бутербродами, пожалуйста!

— Будет сделано, дорогой! — ответила Марта и растворилась в воздухе.

Автомобиль мягко тронулся, совершенно плавно и без рывков набираяскорость.

— Кто это был?! — испуганно вжалась в кресло Лилька. — И куда онаделась?

— Это программа-голограмма!— рассмеялся Сергей. — Она вроде как и несуществует.

Лилька несколько секунд переваривала сказанное Сергеем и пришла квыводу, что, наверное, это программа партии, в штаб которой они направлялись.Но почему она была в лице женщины и почему не существует, Лилька так и непоняла.

— Так как же станет ехать эта машина, если никто не смотрит, куда онаедет?

— Ну Лилька, ну ты же видишь — она едет! — рассмеялся Бизон, но тут жесменив выражение лица на виноватое, посмотрел на Тома. — Упустили мы ее...

— Ну, я понял, как видишь... — спокойно ответил тот и хмуро сдвинулброви. — Она догадалась что ли, о чем?

— А бог ее знает! Неожиданно исчезла и все. Может и догадалась. Нотолько не могла она ни о чем догадаться! Разве что Лея ей нашептала. Больноупорно крутилась возле нее.

— Постой, это какая Лея? Не Кумрана дочь случайно? У нее еще братец былс редкой кровью. Сидх кажется.

— Сидтах… Они самые... А что?

— Так ты что — дружен с ними?

— Ну, мы коллеги как-никак.

— Сергей, Кумраны — прямые потомки нагов, что б ты знал. И интересы ихвсем известны.

Сергей побледнел и с недоверием посмотрел на Тома.

— Лейка-красавица наг?! — Сергей присвистнул и эмоционально хлопнулсебя по ногам. — Жаль не всем известно, что они Кумраны. Почему ты раньше мнеэтого не сказал?

— Ты, брат, удивляешь меня. От них же за версту змеями несет.

— Да нет! Как генетик тебе говорю. Люди, как люди... Никогда бы неподумал. Ты уверен?

— Но ты ведь вводил их в заблуждение, не так ли?

— Ну, если ты про Лили Гарден, то да — конечно... Они думают, что этоЛилька.

— Значит, не думают, если вмешались и сбили нашу даму с толку.

— А может это и не они вовсе? Может, ей самой что в голову взбрело?

— Стоило тебе только имя их произнести, как все вопросы у меня отпали.В общем так, дорогие мои друзья! — Том с улыбкой посмотрел на Лилю, пытаясьвзбодрить ее упавшее совсем настроение. Она, как мышка, закопалась по уши вворотник тонкой зеленой униформы и совсем не хотела оттуда вылезать. — Версия унас такая. Катерина серьезно заболела и ее пришлось оставить у Сергея дома.Времени нам дадут немного. Думаю, до конца дня. И завтра утром мы должны будемпредставить им ее во всей красе. Так что за этот срок нам стоит приложитьусилия и отыскать вашу пропавшую бесследно подругу.

— А что с Катей? Зачем она вам? — дрожащим голосом поинтересоваласьЛиля.

— Ну, вообще-то, — постарался быть более понятным в объяснениях Том, —Катерина обладает скрытым знанием символов, которые запускают процесс полногоуничтожения так называемых повелителей. До нее таким знанием обладал некто,кого человеческие тайные знания нарекли Христом, а среди людей он получилпрозвище сына божьего.

— Катька Христос?! — опешила Лилька, задрожав еще больше.

— Ты что так дрожишь? — тревожно посмотрел на нее Бизон. — Замерзла,что ли? В салоне же тепло.

— Н-не з-знаю... колотит ч-ч-что-то.

— Пусть колотит, — спокойно отреагировал Том. — Будет доказательствомнеожиданной болезни их обеих.

— Да чего там неожиданной? — догадался Бизон. — В них такую дозутранквилизаторов и генномодулей впрыснули, что это все из нее еще месяцвыходить будет. Плюс плохие условия, сильнейший стресс, голод, да и прохладнона улице, Том! Чего уж там... Сейчас вот в штабе возьмем тебе хорошую одежду идомой. Там и отдохнешь.

— Мне бы свою дочку успокоить... — чуть не плача, заявила Лиля, — чтожива я, что скоро вернусь...

Из глаз ее крупными стразами покатились слезы. Она не удержалась иприкрыла лицо руками.

— Ну, вот тебе... — протянул Том и пересев к Лильке, крепко ее к себеприжал. — У меня одежда непромокаемая, рыдай себе на здоровье! А с дочкойсвяжемся. И немедленно! Что ж ты Бизон так неаккуратно с людьми обращаешься? —Том с укором посмотрел на Сергея и погладил Лильку по волосам. — Привык там, набазе, потрошить всех за здрасьте...

— Здравствуйте... — обиделся Сергей. — Я еще и бесчувственный.

— А то какой же... Есть там кто из наших?

— Никого, Яковлевич... — виновато опустил глаза Бизон.

— Ну, а поблизости?

— В шестьдесят четвертом кажется... Ну да, точно. Сам чипировал ее.Степанида Алексеевна. Учительница химии.

— Вот и отлично. Щас мы с Лилей по делам, а ты давай с ней на связь ичтобы мне в течении часа девочка была в курсе происходящего. И не слезинки мне!Понятно?

— Так точно, командир, — устало протянул Бизон и тронул Лильку за руку.— Давай, не реви уже!

— А я и не реву! — Лилька подняла на Сергея спокойный, но скорбныйвзгляд. Слез больше не было.

— Том Яковлевич, балуете мне женщину! Да ей просто обниматься с тобойпонравилось.

— Не правда! — сердито ответила Лилька и тут же отодвинулась от Тома. —Просто он теплее, чем ты!

— Как это? — не понял Бизон.

— Душой, — гордо ответила Лиля и поправила давным-давно испорченную, новсе равно очаровательную свою прическу.

— Да, Бизон, это правда, — рассмеялся Том и поднял вверх большой палец.— Я теплый.

— А почему ты Бизон? Что за смешное прозвище? — решилась наконецспросить Лиля и густо покраснела.

— О-о-о, это долгая история, — рассмеялся Сергей. — Это Эмилияпридумала. У меня фамилия-то Безухов! Как у Пьера! А она, когда я только наработу к ней попал, проверяла меня чуть ли не ежечасно на вшивость. Ну ипроверки свои в электронном журнале фиксировала. И чтобы долго не писать,писала сокращенно. Сергей Без. О. № 345. О — это объект. Ну и номер объекта, накотором я у нее сегодня работал. И как-то по громкой связи сама зарапортоваласьи свои же записи неправильно прочла. Так и прозвучало в эфире: Сергей Без-о-н.Она, конечно, смутилась, извинилась, но всем понравилось... С тех самых пор я истал Бизоном.

— Интересно, — улыбнулась Лилька, — только о той ли самой Эмилии ты говоришь?

— Так она у нас одна.

Лицо Лильки помрачнело.

— Ты так о ней приветливо вспоминаешь, словно она хороший друг... Онаже чудовище! Кикимора болотная!

— Я с ней не один пуд соли съел... Она настоящая, понимаешь?

— Она враг человечества! — возмутилась Лиля и посмотрела на Тома. — КакГитлер! Скажите же, Том!

— Она несчастный человек, Лиля,— только и ответил тот.

— Человек?! Какой же она человек?

Том и Сергей заговорщицки переглянулись. Голос прозрачненькой программыснова прозвучал в салоне, оповестив всех о прибытии к пункту назначения, а кбутербродам с черной икрой так никто и не притронулся.

Лилька совершенно не понимала поведения и рассуждений этих людей изкакого-то мифического будущего. И спорить с ними готова до конца, но нужно идтив штаб, говорить там с кем-то о Катьке, а потом ее искать. Лилька усталозевнула и, опершись о руку Сергея, вышла из салона.

Представшее ее взору здание и зданием-то назвать язык не поворачивался.Какая-то большая пирамида, надетая на стеклянный, снующий лифтами стержень.

— Вот это да! — нормально отреагировала Лиля, запрокинув голову. — Чтоэто?

— Здание штаба. Центр нашей организации, — гордо ответил Сергей. —Форма здания — символ наших миссий по всему миру, в разные времена.

— Палатка какая-то...

Лиля покосилась на Бизона в недоумении и огляделась по сторонам. Всездесь казалось ей почти, как дома, за исключением архитектуры. Много деревьев, играющиедети, гуляющие пары, даже цветочные клумбы и фонтаны. И листва осыпалась также... И облака чуть розовели в лучах поднимающегося солнца. Лильке снованестерпимо, до боли в груди, захотелось домой.

— Почти угадали, — рассмеялся Том и, уловив ее повторяющееся каждуюминуту унылое состояние, похлопал по плечу. — Держись, Лиля, недолго осталось!

— Катька-Христос... — неожиданно вспомнив его объяснение, натужноулыбнулась Лиля. — Как же это?

— Она не Христос. В нее просто заложена способность, разрушающая нашихврагов. Но ее еще нужно запустить. А Христос знал, как она запускается. Потомучто пришел оттуда. — Том кивнул головой куда-то вверх и подхватил Лилю подруку. — Идемте, Лиля, хватит уже болтовни. Все это вам еще трудно понять.

— Времени мало! — обернулся на них Сергей, и в глазах его мелькнулиогоньки ревности.

— Щас все вместе к Марксу, — на ходу рассуждал Том, — и пока я буду всеулаживать — дуй в переговорную!

— О'кей... — нехотя ответил Сергей, и они поднялись на восемнадцатыйэтаж палатки.

"Марк Валерьевич Маркс. Директор главного разведывательногоуправления ОХРы". Так указывала обычная, позолоченная табличка устеклянных дверей просторного, больше похожего на номер в гостинице, кабинета.

— Охра… — удивленно протянула Лиля. — Это же цвет ткани, которую я дляюбки брала.

Но обращать внимание на глубокомысленные ее замечания никто не стал. Вкабинет вошли без приглашения. Пахло новым годом. Потому что мандаринами.Симпатичный брюнет одного примерно возраста с Томом весьма расслабленновосседал в широком, светло-коричневом кресле, сцепив на груди пальцы рук ивытянув перед собой скрещенные ноги.

Лилька глазами пыталась обнаружить в кабинете шкорки от мандаринов, нотак и не обнаружила. "Быстро спрятал", — подумала она, обративвнимание на красующийся за спиной директора экран с вращающимся во все стороныбюстом одной египетской, кажется, царицы. У Лильки сама собой возниклаотчего-то ассоциация с Эмилией.

— Ну, наконец-то, — не вставая с кресла, произнес директор, и все троерасположились в таких же удобнейших креслах напротив. Лилька просто утонула вмягком, обволакивающем ее тело сидении. И ей тоже захотелось откинуться ивытянуть ноги. Но она воздержалась.

— Вы Катя?! — с ходу заявил директор, сверля Лильку слегка насмешливымсвоим взглядом. На что та лишь растерянно поморщилась.

— Марк Валерьевич, это ее подруга! — мягко поправил босса Том. — Онапомогала довести операцию до конца. Катерина приболела.

Лилька вспомнила, что должна быть убедительной в их с Катькойзаболевании и поежилась.

— Они обе прихворнули. Много транквилизаторов. Интоксикация налицо. Нота вообще никакая. Забросил ее к себе домой, — добавил Бизон.

— Не колоть больше ни грамма! — испуганно приказал директор и поднялся,наконец, из кресла.

Он подошел к столу и тут Лилька подумала, что вот именно теперь онсобирается угостить их мандаринами. Но снова ошиблась. Тот что-то там потрогалу себя на столе и посреди комнаты появился еще один полупрозрачный стол снесколькими сидящими за ним людьми. Как стюардесса в машине. Как будто они сиделиздесь все время, но были невидимы. А вот теперь проявились.

— Уважаемый съезд, заседание откладывается до завтра. Девушка больна.

— Но она в Охре? — поинтересовался мужчина азиатской внешности.

— Да, она уже в Охре! — уверенно заявил Том и посмотрел на Бизона. — Свашего позволения я отправил бы Сергея домой. Так как она осталась там в оченьтяжелом состоянии.

— Отпускайте, конечно! — недовольно пробормотал рыжеволосый красавец всеребристой рубашке. — И врача к ней хорошего. Ее завтра сканировать целыйдень. Должна быть в отличном состоянии.

— Сами понимаете — от Эмилии по-другому ее было не увести! — оправдывающимсятоном пояснил Сергей и положил на стол директора прозрачную коробочку с пульсирующимвнутри оранжевым светом. — Вот все мои работы, отчеты, данные базы. А я побегу!И не стоит беспокоиться о враче. Профессиональней меня доктора не найти. Постороннихже привлекать будет излишне.

— А данные по субъекту, Сергей? — задержал Сергея вопрос пожилогоседовласого мужчины. — Доказательства того, что в Охру привезена именно она, ане подставное лицо?

— Подставное лицо?! — обиженно протянул Бизон. — Ну что вы, господинМаксимилиан! Я так рисковал, столько времени готовил ее изъятие и привезу сюдаподставное лицо?

При этих словах Лилька растерянно посмотрела на Бизона. "Стольковремени? Неужели со мной он познакомился специально, чтобы к Катькеподобраться? Значит все это неправда…". Лиле стало страшно и одиноко. Идаже то, что ей довелось присутствовать на заседании съезда партии, неуспокаивало больше. Самой главной причиной ее здесь появления был он — Сергей.Ни Катька же... Она вообще до конца так и не могла понять всю сутьпроисходящего. Как будто фильм смотрела и не понимала его. Но все равносмотрела. Из-за Сергея. Он был для нее важнее всего во всей этой канители. И нив какое будущее она не верила. Потому что ничего такого просто не понимала. Онавидела когда-то фильм про шпионов и считала, что таким образом — рассказами окаком-то там будущем — от нее ловко скрывают правду. И сейчас они находятся вМоскве. Просто шпионы живут хорошо. Вот такие у них машины, дома, одежда. АКатька, наверное, что-то разнюхала и теперь ее хотят пытать. Именно так Лилькапоняла слово "сканировать". И если она не станет их поддерживать, топытать, возможно, будут и ее. Конечно, спасибо им, что спасли ее от лап такойфашистки, как Эмилия, но хрен редьки не слаще... Их намерения ей тоже былинеизвестны, а лишь пугали все больше и больше. Вот и Сергей оказалсяобманщиком. А значит советским врагом. Ах, как скребли кошки у нее на душе, ах,как загребали нагаженное...

— Сергей, идите! — прервал спор директор и открыл светящуюся коробочку.— Я даю вам время до завтра. А вторую девушку я бы оставил здесь. Как залог.

— Марк Валерьевич, — с укором посмотрел на босса Том. — Она на ногахеле стоит. Ей тоже нужен отдых и лечение. Позвольте Сергею увезти ее.

— Ни в коем случае! — возмутился директор и среди сидящих за столомпробежал смешок. — У нас последний шанс, а мы будем им разбрасываться по волечувств и сантиментов. Потерпит ваша девушка.

— Я не хочу здесь оставаться! — возмутилась Лилька, и Том тут же, вцелях успокоения, положил горячую свою ладонь на ее запястье. Благо их кресластояли рядом. — Что вы хотите от меня?! — Лиля вскочила и направилась было квыходу, но Том ухватил ее за руку и рывком посадил обратно. — Катька Христос,Катьку и пытайте! От меня-то что надо?!

— Откуда она? — поморщился директор, наблюдая Лилькины неожиданныеэмоции.

— Середина двадцатого века, — натянуто улыбнулся Том. — Но вот вам илучшее доказательство неискушенной знаниями женщины.

— Я хорошо в школе училась! — обиженно отрезала Лиля и сердитоскрестила на груди руки. — Едите здесь мандарины втихаря, а у меня совчерашнего дня крошки во рту не было!

— Спрятал мандарины, Марк Валерьевич?! — затрясся от смеха Том. —Получи теперь за жадность!

— Какие мандарины? — растерянно сунув в карманы руки, поинтересовалсядиректор. — Нет у меня никаких мандаринов.

— Марк Валерьевич, мы отключаемся. У нас еще столько дел на повестке...— с улыбкой бросил директору седовласый, и стол с заседающими тут же пропал.

— Вот и пусть ваша программа съезда, — Лилька кивнула в сторонуисчезнувшего стола, — знает, какой у них директор!

— Какой же я? — испуганно посмотрел на нее Маркс и Том снова прыснул отсмеха. Но теперь уже громко.

— У вас здесь мандаринами на весь кабинет пахнет! Вы хоть бы одногозаседателя угостили! — Лилька недовольно прищурилась и сурово покосилась наТома. — Я всегда говорю правду!

— Так это Лола наверное ароматизатор цитрусовый где-то поставила! —директор втянул носом воздух. — А я и не чувствую. Она так часто по утрамделает. Я привык уже... Лола! — обратился Маркс к экрану на столе. — Будьдобра, принеси нам цитрусовых, если есть, кофейку и горячих бутербродов!

— Сейчас сделаю, Марк Валерьевич! — ответил откуда-то молодой низкийголос, и директор растерянно посмотрел на Лильку. — Вот, сейчас! Вас покормят.Я тоже, кстати, не завтракал еще...

Оправдания директора перед абсолютно несведущей Лилькой насмешили Томаеще больше. Он хохотал, как никогда, в отличие от Сергея, которому было сейчасне до смеха.

Времени для связи с агентом Охры у него оставалось мало, и он прямикомнаправился в переговорную. Благо ноги помнили еще, где она находится. Бизон небыл здесь около семи лет. Удивительно, что его вообще узнали. Он даже на связьс центром выходил редко, потому что наблюдение установлено за всеми работникамибазы. И хоть Эмилия в последние года три изменила свое отношение кпроисходящему, как казалось Сергею, и бывала на базе лишь в редких случаях,доверять ей он не решался.

В огромной, мерцающей огоньками переговорной было, как всегда,многолюдно. Бизон бегло окинул взглядом присутствующих, но не увидев никого изпрежних работников, направился к свободному старенькому монитору, коих здесьосталось немного. В зале находились в основном молодые сотрудники, которыезаняли все последние модели видеосвязи. Так что довольствоваться оставалосьразновидностью древнего скайпа, усовершенствованного голограммой. Но и это ужедревность. Новинкой на сегодняшний день являлось общение телепатическое черезискусственный интеллект. Кабинка Сергея же в силу несовершенства связиоказалась изолированной, дабы его переговоры с агентом не слышал никто.

Бизон вошел в систему под своим паролем и открыл базу личных агентов —тех, с кем контактировал непосредственно и кого чипировал в период работы вЦентре. Степаниды Алексеевны могло уже и не быть. И особого желания выходить сней на связь он не испытывал. Но он пообещал Тому, что все исправит, а это покачто единственная возможность связаться с Лилиной дочерью и, может быть,прощупать радиус на возможное появление Кати. Хотя вряд ли...

И тут, нервно ковыряясь в базе, Бизон краем глаза наткнулся на имяагента, от которого мурашки пробежали по спине. Агента, которого он собственноручночипировал перед самым переселением на базу, да так и забыл... Черт! Он тогдапрактику проходил по перепрошивке сознания через вскрытие тайных центров.Прошел и… Курс этот у них преподавал Роман Яковец. Он его и направил в этуточку этого самого радиуса, выбрав персону по каким-то ему одному ведомымпризнакам.

Это была непростительная, сурово наказуемая оплошность. Он ввел вработу человека и бросил на произвол без обучения, инструкций и последующейсвязи. Причем значился этот агент в отдельной графе... То есть данные на негоне были переданы другим связным. Ну, оно и понятно... Он же только начал с нимработать... Вернее, с ней... Девушка. На тот момент ей было двенадцать.Вероника Александровна Морозова, 1973 года рождения. Родители: Александр Антоновичи Полина Ивановна Морозовы. Место проживания... Сергей подпрыгнул на стуле ихлопнул себя по лбу. Шестьдесят пятый радиус! Сергей хлопнул себя по лбу второйраз. Поселок Чичерино!

— Твою мать! Это же Лилин поселок! Вот только время, время-то другое! Амне пятьдесят пятый нужен. Как же она живет-то без инструкций и связи снаставником?! Вот это я дал! С такой прошивкой ее в психушку могут упечь!

Сергей схватился за голову, напрочь забыв и про Степаниду Алексеевну идаже про потерявшуюся Катерину... Эта девочка волновала его теперь большевсего. Он тогда даже наблюдение за ней не установил. Сергей снова стукнул себяпо лбу.

— А что я, собственно, делаю? — он снова схватился за голову,уставившись на имя Вероники. — Ведь ни Степанида, ни тем более эта Вероника,мне никак не помогут. Чтобы обшарить все потоки радиуса, недели три, какминимум, нужно. А мы должны к утру Катерину в центр доставить. Черт! — Сергейснова хлопнул себя по лбу. — Я снова туплю! Есть же временные порталы! Да-а-а,с этой безвылазной базой я абсолютно навыки путешествий потерял! По-другому яее в любом случае не найду! — Сергей оперся лбом о руку и тяжело задумался. —Куда ж это меня занесло? Мне же Степанида нужна, чтобы от Лильки весточкупередать. Чуть не забыл.

Он нашел, наконец-то, в списке своих подшефных агентов КрутиковуСтепаниду Алексеевну и щелкнул по станции связи. Из динамиков зазвучалоавстралийское танго — сигнал вызова, который установил на свой звонок Сергей,дабы отвлечь постороннее внимание от происходящего. Приветливое, немолодое уже,лицо Степаниды Алексеевны очень быстро появилось на экране.

— Музыкальная волна! — бойко ответила женщина, сквозь улыбкупоприветствовав своего наставника.

— У вас весна? — спросил Сергей, что намекало на свободный, безсвидетелей разговор.

— Да, я одна, говорите.

— Вы через что общаетесь, напомните!

— Так через радио же, через зеленый глазок.

— Ах, ну да, вспомнил — пятьдесят пятый год… Степанида Алексеевна, вамнеобходимо сейчас же найти дочь Лилии Типуновой из шестьдесят пятого и передать,что с матерью ее все в порядке и она скоро будет дома. Информация глубокосекретная.

— Все поняла! Все сделаю!

— Благодарю, удачи!

Сергей отключил станцию, закрыл свою папку и вышел из системы. Рукидрожали, во рту пересохло... Он провалил серьезное задание! На него надеялись!

— Свэй! — скоро произнес Бизон и в голове раздался приятный короткийзвук. — Пятнадцать!

— Принял! — ответили в голове.

— Сорок восемь!

— Открыто! — произнес искусственный голос.

— Кокос!

— О, вы давно не входили! Есть обновления. Установить?

— В другой раз. И не выводи меня месяц.

— Понял! Смотрю роговицу! Все — вы в среде!

— Слава Охре! Как долго! Свэй, вызов! — произнес Бизон, назвалфизиологический номер Тома и включил перекодировку. — Я жду вас в машине.Поторопитесь! — четко произнес он в уме через йоктофон[1],увидев, что автомобиль все еще пуст. — Свэй, блок! — приказал Бизон нанофону исел в автомобиль.

Том допивал свой кофе, а Лилька аккуратно и очень интеллигентно доедалаапельсин, когда пришло сообщение от Бизона.

— Пора нам, Марк Валерьевич! — нехотя поднялся Том, сердцем чувствуя,что у Бизона что-то пошло не так. — Сергей просит иммуностимуляторы подвезти. Унего закончились.

— Зайдите на склад. Я сейчас дам распоряжение. И не забудьте — завтраутром девушка должна быть в полном порядке!

— Ну, уж Безухов, я думаю, приложит все усилия!

Том взял Лильку под локоть и мягко подтолкнул к двери.

— Что-то случилось? — растерялась она, заметив неожиданную его спешку.

— Да сдается мне, что да!

К машине они спустились лишь после того, как взяли на складе коробкустимуляторов. Сергей сидел в салоне и отрешенно о чем-то размышлял. Настолькоотрешенно, что это пугало.

— Сергей, что случилось? — взяла его за руку Лиля, и он вздрогнул.

— Ты что-то не договорил мне. Не так ли? — сурово поинтересовался Том.

— Не то, что не договорил, — упавшим голосом ответил Бизон, — просто неподумал. Нам ее не найти... До утра уж точно. — Том выжидательно смотрел наСергея. — Она нырнула в один из порталов. В какой — мы не видели. Оглянулись —ее нет.

— Это вы в разбрасывателе, что ли, были?

— В нем самом...

— Почему сразу не сказал? Соврали бы что-нибудь другое. Но найти еенадо, понимаешь?!

— Наши шансы увеличиваются лишь потому, — словно не слыша его,продолжал Бизон, — что мы можем смело откинуть ту часть порталов, которая былаперед нами. Она исчезла в другойполовине коридора. Но и там порталов восемьдесят. Представляешь объем работки?Может скажем Марксу правду?

— Марксу-то мы сказать можем, — тяжело вздохнул Том, — а остальным? Тысоображаешь вообще, сколько времени и средств было потрачено на созданиеопознавателя? Сколько мы потратил времени на то, чтобы ее найти! Как тырисковал, невольно втянув в это дело Эмилию!

— В ее же интересах! — возразил Бизон. — Тут я ничем не рисковал!

— Но все могло пойти не так, Сергей! Довести дело до конца и потерятьобъект! О чем вы думали вообще?!

— И опознаватель остался на базе... Есть ли еще в поселке —неизвестно... — Но есть же еще ...

— Без разрешения Маркса нам его не выдадут, Бизон!

Том натянул зачем-то на руки кожаные черные перчатки, отчего егодлинные пальцы только выиграли.

— Тогда остается вернуться на базу.

— Ты сошел с ума! Это ничего не даст. Там против тебя уже, наверное,всю технику выставили. — Том судорожно перевел дыхание и виновато посмотрел наизмотанную Лильку. — Нам даже в поселок соваться опасно. Но там мой браттроюродный дежурит частенько. Придется поговорить с ним. А ты отправь Лилюдомой, прошу тебя. Она нам не нужна.

— Она мне нужна! — резко возразил Сергей и нарвался на суровый взгляддруга.

— Сергей, мое терпение велико, но не безгранично! — как отрезал тот, иголос его стал сдержанно низок. — Не устраивайте здесь детский сад. Ты должендовести начатое до конца, а после живите, где хотите! Если получится, конечно.Потому что Эмилия с тебя живого не слезет! Ты слишком много знаешь. — Томпокосился на ошарашенную его словами Лилю. — Отправь ее домой и начинайобшаривать предполагаемые порталы. Кто знает — вдруг тебе повезет. А я пока сЕвгением потолкую. В порт, Марта! — отдал он приказание машине, и звонкийхитроватый голос программы хихикнул.

— Что-то ты, дорогой, то из порта, то в порт! — с неподдельнымнедовольством прокомментировала приказ стюардесса.

— А вот так, дорогая! Не везет нам сегодня!

[1] Йоктофон — внутриразведывательная связь охринцев,работающая по принципу голосового помощника, вводящего абонента в средуповышенной секретности. Патент на изобретение принадлежит арсам, переселившимсяв будущее Человечество. Имя помощника «Свэй» расшифровывается как системавысоко-эффективной йоктосвязи. Одной из важных характеристик среды являетсявживление управляемых йокто- и наночастиц в поток радиоволн. Вход в средупредусматривает правильную последовательность индивидуальных кодировок ивыбранную объектом биометрию. Сигнал подается в височную долю абонента. Связьпроисходит посредством четко разделенных мыслительных операций (поток мыслей).

Глава 33. Интермилья

Проехав насквозь пышный парк выкрашенных осенью деревьев, Сергейпопросил Марту остановить машину подальше от дома, за фонтаном и кустами роз.

— Дом! Милый дом! — с восторгом втянув осенний воздух, воскликнул он ирассмеялся. — Милости прошу в мой стареющий, заброшенный дворец!

Он набрал код для входа, и ворота ушли в стороны. Сразу за нимиоказались еще одни точно такие же створки, которые тоже разошлись — в самуютолщу высоченного, непонятно что скрывающего, каменного забора. Сергей жестомпригласил друзей войти. Взору Лили открылась прекрасная аллея с фонарями вдольдорожки и садом из цветущих еще кустарников, опутавшего все плюща, иудивительных по красоте скульптур. С некоторых деревьев листва почти опала,пруд был зелен и полон диких уток, а среди корявых деревьев и лиловой дымкиутра, на фоне редкой просини неба, пылали красные зимние яблоки.

Сергей сорвал одно такое яблочко, отер с него росу и смачно надкусил.Дверь дома оказалась не заперта. Они вошли внутрь. По-утреннему темная ещегостиная с камином, какие Лилька видела только в заграничных журналах, иковрами повсюду, встретила их неожиданным теплом. Бизон включил свет.Хрустальная люстра под потолком вспыхнула и вошедшие замерли. В кресле, спинойк камину, закинув ногу за ногу, сидела Эмилия.

Лилька инстинктивно прижалась к Тому, а Сергей растерянно развелруками.

— Здравствуй, Сет! — минуя взглядом Сергея, обратилась она к Тому, и оннапрягся. Лилька струхнула и отодвинулась от высокой его фигуры. — Прекрасновыглядишь! И как всегда, в игре.

— Вы, я смотрю, тоже... — тихо ответил Том, вызвав удивленный свистСергея.

— Ничего себе, встреча! — хмуро отреагировал Бизон. — Что значит, Сет?

— Ну, или Сутех, — спокойно и, с каким-то новым для нее достоинством,ответила Эмилия.

Лилька удивленно повела бровью. Она ведь считала ее кикиморой болотной.Неужели Сергей был прав, назвав ее просто несчастным человеком? Хотя нет... Такее назвал Том...

— Это дела не меняет! — Сергей растерянно посмотрел на друга ипопятился назад, к камину.

— Сядь, Бизон! — приказала она и, взмахнув руками, словно потерявопору, Сергей невольно брякнулся в придвинутое ею кресло. — И не мешай мне!

На этот раз обе брови на Лилькином лице взлетели вверх.

Том красиво усмехнулся, и стянул с рук перчатки.

— Может, напомните мне ваше имя? — Он пытливо обшарил глазами еевнешность, понимая, что здесь что-то не так. Она была выше его где-то наполголовы. Отвратительное лицо, среднестатистические геотские глаза, явноискусственный голос. Но говорит она с ним так, будто знает давно... — Я что-тоне припомню, чтобы меня с вами, кроме служебных вопросов, связывало еще что-то.И реально мы с вами… вроде не встречались.

— А это не имеет значения! Главное, что мне знакома ваша истиннаяличность, господин Сутех! И хочу заметить, что от вас прежнего вообще ничего неосталось!

Лилька взволнованно сглотнула и медленно опустилась на стоящий у стеныцветастый диванчик.

— Но я хорош собой, здоров и доволен жизнью! А вот вы, — Том еще раз,внимательно просканировал ее глаза. Но там стоял такой блок, что ничего, кромеискусственной радужки, он так и не увидел, — кто бы вы ни были... выглядите добезобразия плохо. Смею предположить, что вам либо больше лет, чем все мыдумаем, либо все это, — он окинул взглядом ее фигуру, — искусная маскировка.

— Ваша прекрасная внешность отчасти — моя заслуга! — загадочно, нодовольно заявила Эмилия.

Том посмотрел на нее трижды вопросительно. Что-то, отдаленнонапоминающее догадку, блеснуло в дальнем хранилище его мозга, но... то быласлишком древняя и почти забытая история, персонажи которой давно ушли внебытие...

— Я когда-то сильно болел, — откровенно предположил он, но тут жепожалел о сказанном. — Не об этом ли идет речь? Не ваши ли исследованияпоспособствовали моему исцелению?

Эмилия некрасиво улыбнулась и приблизилась к Тому.

— Учись, Бизон, — обратилась она к Сергею, не сводя с Тома глаз. — Одинединственный укольчик — и из полуживотного по природе своей, он превратился вкрасивого, статного мужчину! Третий год существования Охры! А я уже достиглатаких успехов в генетике! А ведь в школе мне с трудом давались точные науки.

— Третий год?! Охры?! — Сергей удивленно приподнялся из кресла. — Норазве ты...

Эмилия властно обернулась на Бизона, и одним взглядом заставила сестьобратно.

— Мы были основателями Охры, — тихо произнесла она, и Том резкоизменился в лице. — А ты думал, что я всю жизнь вожусь с такими балбесами какты и людей ем?!

— Но... из какого ты года? — осмелился спросить Бизон, получив в ответобжигающий взгляд нечеловечьих ее глаз.

— Я родилась в 1973! Достаточно информации для размышления?! Или ещеподкинуть?! Шевели мозгами, Бизон! Шевели! Иначе шевелиться начну я!

— Что ты хочешь, чтобы я понял?

— Хотя бы что-то... Сколько же можно в своем мирке вариться?

— Ты человек? — испуганно спросил Бизон.

— Она человек, Сергей! — ответил за Эмилию Том. — В отличие от меня.

— Вспомнил? — брезгливо поморщилась Эмилия.

— Что-то забрезжило... — Том коснулся пальцами лба. — Забрезжило... Ноя не уверен...

— С вами всеми провели отличную работу! — констатировала Эмилия. — Нопорталы являются панацеей от этой болезни. И память вернут и будущеепредскажут, но... — Она подняла вверх указательный палец и с сарказмомулыбнулась. — У вас даже не возникает мысли о подобном исцелении! Таккапитально над вами потрудились! Так мастерски перепрограммировали сознание.

— Я ничего не понимаю! Каша в голове! — Сергей схватился за голову ислабо рассмеялся. — И мне, признаюсь честно, абсолютно все равно — кто ты! Мнесейчас не дает покоя другой вопрос. Зачем ты пришла?! Если разбираться со мной— то разбирайся! Если за Лилькой, то ее ты не получишь!

— Сказки про Лили Гарден ты рассказывай Сету, — с видом разоблачителяотрезала Эмилия и обошла вокруг Тома. — Он давно уже мысли читать разучился.

— А ты читаешь мысли?! — глаза Сергея заблистали восторгом илюбопытством.

— Конечно, Бизон. Ведь это мое личное научное изобретение.

— Научное?

— Наночастицы... А ты думал, как читают мысли? Это открытие до сих пордержится в секрете.

— А как же люди с необычными способностями? Мы ведь активно иплодотворно работаем с ними! — воспротивился ее заявлению Сергей. — Ателепатическая связь?

— Думай, Бизон, думай! Я тоже когда-то думала! Иначе я тебя уволю! Плохтот ученик, который не превзошел своего учителя!

— Так ты что — собираешься продолжать со мной работать?! После всего?!

— После чего всего? — улыбнулась Эмилия. — После твоих метаний по базес двумя дамами из прошлого? После величайшего твоего заблуждения, чтосуществует какой-то там код, который уничтожает всех геотов?! Не смеши меня,Бизон! Вот за глупость я тебя уволить могу! Неужели ты глуп, как пробка?Неужели я в тебе ошиблась?

— Я вспомнила, кого ты мне напоминаешь! — Лилька поднялась с дивана и,указывая пальцем на Эмилию, медленно и бесстрашно приблизилась к ней. — Тыпохожа на Нику — жену Морозова.

— Конечно, похожа, — с теплом в голосе произнесла Эмилия, и Лильказамерла. — Она ведь моя бабушка.

— Как это — бабушка? — снова не поняла Лилька. — У них ведь и детейдаже нет еще. И может и не будет. Они чудаковатые оба. Книжками больше, чемлюдьми интересуются. Наверное и не спят вместе...

— Тебе бы язык за сплетни прижечь! — спокойно произнесла Эмилия ипальцем тронула Лилькин лоб.

Лилька брезгливо отдернулась от ее длинной, по-змеиному холодной руки.

— Какая ты внучка? — обиженно пробубнила Лилька. — Ты же кикимораболотная!

— Что ж тебе, красна девица, не понравилось? — злобно прикрикнула наЛильку Эмилия. — Цаца какая! Все вокруг в дерьме живут, только одна онахорошая! Тебе какое дело, кто как живет?! Разве они обидели тебя чем?! Это всеваши гены! Ваши! Геотские гены! — Эмилия указала пальцем на Тома! — Ну, ничего!Скоро вам всем конец придет!

С величайшим самообладанием Том демонстративно достал из карманаантикварные часы на цепочке и, открыв их крышечку, посмотрел на время.

— Вы извините, уважаемая Интермилья, но мне пора! Или вы хотелипоговорить о чем-то еще? Может, свое прекрасное прошлое хотите вспомнить? Был ятут недавно по делу в Древнем Египте. Насмотрелся. Ностальгия накрыла,конечно... Ах, как мы там зажигали!

— Ты в пустыне зажигал не меньше! Такой триумф был! А ведь еще немного— и мир стал бы твоим! Но иди, если спешишь! Ты мне не нужен! Я не по твоюдушу!

Унизила... Неожиданно и наотмашь! Это чувствовалось во всем его облике!Хоть он и старался держать себя в руках. Для закрепления образа он дружелюбноподмигнул Сергею и спешно вышел на улицу. Лилька была до слез разочарована темфактом, что Том даже не попрощался с ней. А ведь она всей душой ненавиделаЭмилию и поддерживала его — такого светлого и теплого. Сет он или кто другой...Она не понимала, какое это имеет значение. Главное — человек он хороший.

— Значит, все же по мою... — осмелился предположить Сергей, когда Томудалился.

Эмилия вернулась в свое уютное кресло. На ее огромной головепо-прежнему был темно-синий платок, а на ногах все та же, похожая на лапти,обувь. Только платье бежевое, из тонкой ткани, которую Лилька, как заправскаяшвея, оценила по достоинству. Но покрой платья повторялся — трапециевидный.Что-то она прятала под этими балахонами. Эмилия чуть наклонилась вперед,оперлась о колени и сцепила свои длиннющие пальцы в замок. Глаза ее былипечальны, уголки рта опущены вниз.

— Ты думаешь, что ты единственный сотрудник, действующий без прикрытия,единственный посланник Охры, воин, спаситель мира? — она сделал небольшую паузу,оценив реакцию Бизона. — Ошибаешься. Я настолько древний специалист, работающийпо уникальной схеме и уже ни на кого, кроме себя самой, что сама себе кажусьпризраком.

Бизон внимательно смотрел ей в глаза. В один, потом в другой. Ища тамподвох. Но не находил...

— Ты же все равно мои мысли читаешь... — предположил он, — так зачеммне отвечать?

— Никого из тех, кто работал со мной в самом начале, — словно не слышаего, увлеченно продолжала Эмилия, — уже давно нет в этом мире. Только вот Сет иостался... — она криво и по-доброму усмехнулась. — Но он теперь совершеннобезобиден. Вода времени все смыла. Хоть мы и научились нырять в эти воды. Но невсе в нашей власти...

— По-моему, он прав, — с грустью в голосе произнес Сергей, — тыдействительно хочешь поговорить.

— Это была прелюдия! — Эмилия резко встала и своей качающейся, словнона ходулях, походкой прошла к окну. Она смотрела на те самые зимние яблоки, ипечаль ярким блеском дрожала в ее глазах. У Лильки защемило в сердце. Ей вдруг,вопреки себе самой, показалось, что она чувствует боль Эмилии, ее печаль и ееслезы, которые вот-вот потоком хлынут из этих уставших, изуродованных одинокойбитвой, глаз. — Я пришла просить тебя вернуться на базу, Бизон!

— Даже если ты все простила, и я очень тебе нужен, я не вернусь никогдабольше в этот ад!

— А ты думаешь, мне там нравится? — не оборачиваясь, вопросом ответилаона. — Ты думаешь, я монстр, людоед, старая ведьма и вожак сатанистов, наговили геотов? Чей, ты думаешь, я вожак?!

Эмилия повернулась и почему-то сразу посмотрела на Лильку. Волнуясь, танервно заправила волосы за уши и виновато опустила глаза в пол.

— Говоришь, что ты агент? — в лоб спросил Сергей и поднялся. — С твоегопозволения, я подброшу дров в камин? Осень все же... Не жарко.

— Будь добр. Мне все равно...

— Но ты тут же, словно вдогонку, — продолжил Сергей, ломая вынутые изстопки ветки, — уточняешь, что из всех, кто знает это, никого уже нет вживых... А я тебе отвечу, что ты ошибаешься.

— Не поняла...

— Кое-кто все же жив.

— Ну да... Сет!

— Том! — поправил Сергей. — Но он нелестно отзывается о тебе. И я покане знаю, кому из вас можно доверять. Но есть кое-кто еще...

— Кто же? — глаза Эмилии вспыхнули неподдельным огнем любопытства. — Яне могу не знать... Я прощупывала всех.

— Я не знаю, по какой причине ты пропустила его, — Бизон бросил ветки вогонь. — Но это... Мэо...

Эмилия подалась вперед и какой-то стремительной бежево-синейзагогулиной ринулась к камину.

— Этого не может быть! — запинаясь, в два голоса прокричала она.Почему-то, когда она повышала голос, он становился у нее то двойной, то дажетройной, как казалось Лильке. Словно не живой, а механический. — Где ты виделего?!

— Я нигде не видел его, — Сергей обернулся и успокаивающе посмотрел ейв глаза. — Но я, в отличие от тебя, нашел способ определить по генноматериалу —жив человек или нет. Квантовая генетика. Так что я хороший ученик! — Сергейулыбнулся и развел руками. — Я превзошел своего учителя! И скажу больше. Но одругом... О Лили Гарден... Ты сильно ошибаешься, сомневаясь в ее существовании.Как ты можешь этого не знать?!

— Лили Гарден... — как в забытьи повторила Эмилия, — допустим, вдевичестве. По мужу мадам Лермина. Выйдя замуж, потеряла свой дар. Продолжатьдальше?

— А говоришь, бред это все...

— Ты же человек науки, Бизон. Она была отличным передаточным звеном.Выйдя замуж, лишилась концентрации внимания и была отрезана от центра. Миссиюсвою до конца не выполнила. Я ее помню. Милая такая девочка, очень смуглая дляЕвропы, слишком брюнетка, с крупной родинкой на подбородке. Дальнейшую судьбурассказывать?

— Но дальнейших сведений о ней нет... — растерялся Сергей.

— Как же? — Эмилия удивленно улыбнулась, и огромный ее рот пополз кушам. — После трех лет брака ее обвинили в колдовстве и по приказу папы, судоминквизиции сожгли на костре с двенадцатью другими ведьмами. А знаешь, чтопослужило поводом? Смерть мужа. Его нашли в семейной постели похожим на кучуорганики. От него не осталось ничего. Потому что никуда ее дар не делся. А мужее был из нагов. Предпочитал издевательства во время разделения ложа ссупругой. В итоге она не выдержала и выругалась так, как и должна выругаться вотношении подобной особи. Это в ней и было заложено. И этим она и занималась дозамужества. И за это ее и почитали тайные организации. Пока в дело потомкинагов не вмешались. Одного из которых она и прикончила в постели. За что ипоплатилась жизнью!

— Дальше, пожалуйста... — попросил Сергей, с прищуром посмотрев наЭмилию.

— Интересно? — спросила она у Лильки, и та машинально кивнула.

— Очень! Только не совсем понятно... — смущенно пролепетала Лиля. — Чтозначит наги?

— Наши соседи по Земле. Войну за территорию проиграли, а потому живутуединенно, под запретом общения с другими расами. Предпочитают подземноепроживание. Периодически скрещиваются с людьми. Поэтому отличить их от обычногочеловека очень сложно. В народе их иногда чертями величают. И не только их. Влюдской крови их генов почти половина.

— Генов? — снова не поняла Лилька.

— Информация о биологических признаках, — попыталась пояснить Эмилия иЛилька нахмурилась. С трудом поддавались ее пониманию такие речевые обороты.

— Продолжай! — с нетерпением повторил Сергей.

— Произносит она эти слова только в отношении определенной особи,совершенно не отдавая себе в этом отчет! Программа работает сама.

— И что — никто не слышал этих слов?

— Не разочаровывай меня, Бизон! Она сама, по сути — целая программа!Вырвав что-то из контекста мы никогда не получим результат. Хочешь разобратьпрограмму на составляющие?

— Я Христа почему-то вспомнил, — добавил масла в огонь Сергей и Эмилиянахмурилась.

— Не сравнивай! Он воистину велик! У него в руках было все... Он многоемечтал перестроить. Не дали...

— И где же он теперь?

— А ты как думаешь, глядя вокруг?

— Мне нравится моя Охра... Об остальном думать не хочу.

— Потому ты никогда не станешь ни программистом, ни хакером.

— Ну, так что насчет Лили Гарден? — намеренно проигнорировав еепоследние слова, но с трудом сдержав улыбку, спросил Сергей.

— Пока я не увижу результаты эксперимента по генам Мэо, о Лили Гарден тыбольше не услышишь ничего.

— Но мы ее потеряли! – выпалил, как на духу, Сергей.

— Кого, Бизон? — рассмеялась Эмилия. — Кого вы потеряли? У вас и небыло никого.

— Но... твои же собственные слова... На закрытом совещании.

Эмилия смеялась долго и тихо, наклонив вниз свою гигантскую, тяжелуюголову. От смеха тряслись ее выпяченные плечи, и длинные, корявые пальцыхлопали по острым, похожим на углы коленям. Ничего ужасней и омерзительней всвоей жизни Лилька не видела. Ей стало дурно от смеха этой кикиморы, и сновазахотелось домой.

— Ты услышал то, — с трудом остановив смех, произнесла она, — чтохотела я. Так же как и всегда!

И Эмилия снова захохотала. Ее толстые, длинные губы растянулись почтидо ушей, открыв длинные, некрасивые зубы с щербинкой посередине. Глазаприщурились, спрятавшись за пухлыми веками, а лицо стало сине-зеленым отнапряжения.

— Значит, ты и сейчас наврала? Рассказывая мне сказки про мадамЛермину?

Эмилия резко перестала смеяться. Выражение ее лица стало более чемсуровым.

— Я никогда не вру, Бизон! Ни-ког-да! — глаза ее пылали гневом. — Япросто выдаю информацию, как считаю нужным, а что с ней делаете вы — это вашапроблема.

— Но ведь если Лили Гарден не было на базе, то на закрытом совещании тысоврала.

— А как ты мог видеть закрытое совещание?

— Через твой глаз, уважаемая патронесса! — почти прокричал Сергей, иЭмилия снова рассмеялась. — В который я вживил нанокамеру!

— Это ж когда это ты успел? — давясь смехом, спросила Эмилия, и Лилькабрезгливо поморщилась.

— После того, как тебе последний раз сердце заводили, помнишь? — Сергейстал тихим и серьезным. Эмилия постаралась успокоиться. — Я еще долго находилсярядом, следя за твоим состоянием...

— Вот видишь... — с искренней тоской во взгляде произнесла она. — Аведь я тебе доверяла. Но хочу тебя огорчить... Наркоз на меня не действует. Ион мне не нужен. Так что... сомневаюсь, что ты что-то мне вживил!

— Но как же... Я же помню...

— Никакой камеры в моем глазу нет, Бизон! Успокойся уже!

— А как же то, что я видел?

— Ты видел лишь то, что транслировала тебе я... Старые записи, которыеделала сама же… А если ты про операцию, то кто там присутствовал кроме нас стобой? Никого. Я тебя вовремя остановила и подменила воспоминания.Искусственные нейронные связи. Свеженькая моя разработка. На тебепротестировала. Удачно, как видишь.

— Но зачем?

— Зачем тестировала или зачем транслировала?

— Уже не важно... — немного подумав, подавленно произнес Бизон идобавил в камин хворост.

— Сережа, я с самого начала знала, что ты из Охры. А потому всегда лишьпомогала тебе, а не вредила.

Она впервые назвала его так по-домашнему, по-свойски — Сережей. И голосее при этом стал совсем другим. А Лильке снова показался в ее взгляде космос.Как в детстве. Когда смотришь на небо между делом, а когда смотришь и видишь...Странно так... То она видела в Эмилии кикимору болотную, то космос и казалось,что нет прекрасней взгляда, чем у нее. Странно. Удивительно.

— Я не поняла, — испугавшись своего собственного голоса, спросилаЛилька. — А где же Катя?

Глаза Эмилии обратили к ней всю свою красоту.

— Есть вещи, которые уже нельзя исправить! — ответила она, и Сергейвсплеснул руками.

— Мы просто потеряли ее в разбрасывателе. Она в другое время попала,понимаешь?!

— Я догадалась, но я не знаю, где она. Боюсь, мы не в состоянии ееотыскать. Мы не боги, Бизон! Тоннель, в который вы проникли, уважаемая Лилия,был проложен там намеренно.— в рамках задуманной операции.

— Вы знали?! – Лилька неестественно округлила глаза.

— Я всегда знаю. Но это не моя операция. Вмешаться в нее мне надлежалоестественным образом.

— Я сам ничего не знал. Меня вели спонтанно созревшие намерения. —Взгляд Лильки замер на Сергее. — Или… Кто должен был выполнять эту операцию –ты или мы? Что-то я не пойму! — окончательно вспылил Безухов.

— А я не пойму, зачем они привлекли никому не известных женщин! —ответила Эмилия, на что Бизон прорычал и яростно взъерошил волосы.

— Я теряю нить твоих рассуждений. Пожалуйста, поясни!

— В той местности, откуда Лиля и Катерина, проживает один оченьнеобычный человек. Нулевой агент.

— Нулевой… Постой, это же тот, кто не знает, что он агент?

Эмилия кивнула и продолжила:

— Мне было необходимо, чтобы они плотно им занялись.

— Это опасный человек?

— Нет, это прекрасный человек.

— Тогда зачем ты… Они же враги, кажется…

— А ты все еще сомневаешься? Ну-ну… Им нужен был повод для проживания впоселке, мне нужны они. Я подкинула им идею с Лилией Садовой, и повод у нихпоявился. Но они столь многолики, что причина ковыряния их в его жизни кажетсяблагородной – спасение человечества от геотов. Да, я подсунула им одногобесценного, дабы увести от другого – еще более бесценного. Там, между прочим,проживает с недавних пор одна непростая женщина, которой ты почему-то не хотелпомогать.

Сергей насупился и задумался, не понимая, видимо, о чем речь.

— О ком ты?

— Ты ее из ОГБИЧа через стариков вывел.

— Ах, эта… Да черт ее знает, кто она такая! Это вы там агентуруразвели. Я своими делами занимаюсь. Предупреждать надо!

— Ну-ну, не сердись, помог же все-таки. Теперь будь в курсе… о ней.

Сергей недовольно скривился и задумчиво почесал голову.

— Значит, никакой Лилии Садовой? — снова вернулся он к прежней теме.

— Да в общем да. Правда, понырять во времени пришлось. Чтобы в поселокпопал отец Лилии – Алексей Садовый, а потом внушить им с супругой имя будущейдочери. А так да – никакой силы ни у кого нет. Правда вот сама Лилия чуть быловсе не испортила, когда в тоннеле ринулась не в ту дверь. Не так ли?

Сергей смущенно опустил глаза.

— Не в ту, да! Я ждал за другой дверью. Слава богу, ты их на котлеты неотправила!

— Я никогда такого не делала, Безухов! Это не моя обязанность! Я в этивопросы стараюсь не вникать!

— Потворствуя людоедам? Ненавижу тебя за это!

— Но я делаю все, что в моих силах! Если есть возможность, я всегдазаменяю жертвы мясом животных. Собственноручно. И никто не должен догадаться.Иначе нам не победить.

— Но теперь об этом знаю я. Как же быть? – Сергей смотрел на Эмилиюпотерянно, с едва угадываемым недоверием. – Не слишком ли много тайн ты мнедоверила?

— Мне больше некого поставить вместо себя…

— Вместо тебя?! Ты что – за меня все решила? Мне это не надо!

— В таком случае ты хуже, чем я думала.

— Э-э-э-э, ты на меня не дави! Свяжись-ка лучше с центром! Я знаю — тыможешь!

— Но это чревато, — печально ответила Эмилия. — Я и так едва живу...

— А на хрена тебе такая жизнь?! — не сдержался Бизон. — Сколько ты ужеколышешься по миру в таком состоянии?! У тебя своего ничего не осталось! Всеискусственное!

— Сергей! — с упреком воскликнула Лилька и приблизилась к Бизону. — Норазве так можно?!

Она была так рассержена, что хотела толкнуть его, но он успел схватитьее за руку.

— Спасибо, Лиля, — тихо поблагодарила Эмилия, — за желание понять. Ябыла в трех войнах, — обратилась она к Сергею, — с меня частями содрали кожу,подвергли ядерному облучению, мне отрубали ноги и жгли огнем, мне ломали пальцыи скрещивали с тварями. Меня меняли и ломали, гнули и унижали. И я давно уженичего не надеюсь изменить. Я держусь за жизнь лишь ради одного.

Эмилия замолчала и грациозно поправила складки платья на коленях.

— Ради чего? — цинично спросил Сергей.

— Чтобы увидеть Мэо...

— Мэо? — Сергей спросил так, словно был разочарован. — Того самого Мэо?А кто он тебе?

— Ну какая теперь разница...

— Любимый, наверное! — всхлипнула Лилька, и Сергей испуганно обернулся.По ее щекам в три ручья катились слезы.

Глава 34. Исповедь мадам

— Ты говоришь, что ты из первой Охры, — с вызовом посмотрев в лицоЭмилии, заявил Сергей. — Докажи...

Он тронул на позолоченном табло изображение дымящейся тарелки и надстолом нарисовалась еще одна полупрозрачная любезная девушка.

— Что желаете? — пропела она чистым приветливым голосом и улыбнуласьтак, словно хотела похвастать идеальными рядами сияющих зубов.

— Три двойных яичницы пожалуйста, — заказал Сергей, — помидоры с базиликом,хлеб, масло и самый лучший кофе!

— Ожидайте! — радостно ответила девушка и испарилась.

— Ох и соскучился я по натуральной пище! — Сергей потер руки ивыжидательно посмотрел на Эмилию.

В гостиную вошла Лиля, переодевшаяся в шерстяное коралловое платье. Оноочень красиво подчеркивало все достоинства ее фигуры и цветом удачно оттенялолицо.

— Больше там ничего подходящего нет! — сердито прокомментировала онасвой триумфальный выход, отметив в уме восхищенный взгляд Сергея.

— Ну, хорошо, что хоть оно нашлось! Года два назад у меня гостиласестра. Помню, что оставила какие-то вещи. Тебе очень идет, дорогая! — сделалон искренний комплимент, рассеянно оглядев Лилю. — Уж получше, чем лекарскаяспецодежда.

Лилька кокетливо взмахнула ресницами и присела за стол с видом незадумывающейся о такой ерунде женщины.

Эмилия откинулась на спинку кресла и хитро улыбнулась.

— Доказывать я ничего не стану, а лучше расскажу вам одну историю изжизни, — неожиданно начала она и Бизон удивленно приподнял брови.

— И это будет правдой? — осмелился спросить он, но Эмилия нерассердилась. — Я имел в виду — те ли мы люди, с которыми делятся откровеннымистраницами своей биографии?

Эмилия как-то вдруг совершенно изменилась в лице, но тут на столе,словно ниоткуда, появилась заказанная еда. И аромат она источала, какнастоящая. У Лильки тут же возникло голодное слюноотделение, и она пытливоизучила выражение лиц Сергея и Эмилии.

— Это как это?! — не удержавшись, протянула она руку и взяла кусочекрумяного, душистого хлеба, но тут же бросила его обратно, словно обожглась. —Это что — настоящее?!

— Ну конечно же! — искренне расстроился Сергей и придвинул к себетарелку с едой. — Это я заказал. Только что. Ешь на здоровье!

— Кому заказал? — Лилька испуганно таращилась то на еду, то наначавшего трапезу Сергея. — Чертовщина какая!

— Успокойтесь, Лиля! — попыталась сгладить Эмилия выступающие изЛилькиного воображения углы. — Хотя я на вашем месте подумала бы также. Помнитесказку про скатерть-самобранку? — Она выжидательно смотрела на Лилю, но на лицетой ничего, кроме страха, больше не читалось. — Ну так вот — гостил у насоднажды некий Наум, кажется... Вот он в отличие от вас не испугался. А описалэто, вернувшись домой, как скатерть-самобранку. Да много еще чего описал...Своими словами. Но он восхищался! И за чертовщину ничего не принимал. Те, кточитали — те да, прозвали это проделками дьявола. Не опускайтесь до них, Лиля.Вы же человек, знающий уже, что такое научный прогресс!

— Научный прогресс? — глаза Лильки округлились. Она попыталасьвспомнить таблицу умножения и недосягаемые по своей загадочности теоремы погеометрии. Поняв, что это все еще находится в ее памяти со школьных времен, онауспокоилась и с достоинством посмотрела на Эмилию. — Ну да, знаю, конечно...

Эмилия сдержала улыбку и голодным взглядом окинула простуюсоблазнительную еду. Затем тяжко вздохнула и поймала на себе нетерпеливыйвзгляд Бизона.

— Ешьте, Лиля, в свое удовольствие! И набирайтесь сил! Это всенастоящее, — с завистью в голосе обратилась она к гостье, и та осторожноковырнула вилкой яичницу.

— Я жду! — хмуро бросил Сергей, возвращая Эмилию к начатому разговору.— Вы сильно отвлеклись, босс! А обещали нам что-то поведать...

— Очень вкратце, Бизон! Ёмко, но кратко... — Нечеловеческие глазаЭмилии снова подернулись абсолютно человеческой грустью и тоской. В этомгновение она показалась Лильке похожей на старую, умирающую лошадь. — Жила вконце двадцатого века, в шестьдесят пятом радиусе одна девушка по имени Ника.Училась, мечтала, радовалась солнцу... В общем, как большинство. Что-тосбывалось, что-то нет... Благосклонная, как казалось, судьба подарила ейкороткое путешествие в Рим. И там она встретила человека, который изменил всюее дальнейшую жизнь. Странные события стали происходить вокруг них и объясненияим тогда она не находила. Все говорило о том, что их обоих пытаются убрать счьего-то пути, словно они мешали кому. Но... через три года случилось нечто, болеестрашное, чем их нечаянные стычки с неизвестным. Катастрофа, уничтожившая всеживое на планете. И только тогда стало ясно, что окружение, в которое они обапопали спонтанно, как им казалось, составляли величайшие умы планеты, которыеуже давно готовили новое поселение — искусственную жизнь для избранных,предвидя такой исход событий. Но ни Ника, ни ее друг величайшими умами не были.Спасло их все то же случайное стечение обстоятельств, и они чудом остались вживых, попав в этот новый, защищенный искусственным куполом мир.

Забыв свои страхи, Лилька с удовольствием поглощала посыпаннуюразноцветными овощами яичницу вприкуску с теплым еще, разнежившимся подпластинками тающего масла, хлебом. Но иногда она переставала жевать, потому чтоеще вкуснее, чем помидоры с базиликом, положенные на масляный ломоть хлеба, иподжаристые шампиньоны под жидковатым темно-желтым желтком, казался рассказнекрасивой, словно вынырнувшей из страшной сказки, Эмилии. Лилька в такиесекунды не просто переставала поглощать свой сытный завтрак, она словноуплывала от него в некий дурманящий туман, потому что такой терпкой и волнующей,как вино, сказки она не слышала никогда.

— Новый мир создали надежным, похожим на прежний, — тихо продолжила Эмилия,— но он требовал неустанной работы. Его и придумали-то благодаря новым технологиям,грандиозным научным открытиям и плодотворной деятельности. И на этом он идержался.

Сотрудники должны были приносить пользу, а потому старались, как могли.Пробовали себя в разных областях: от грязной и опасной работы мазов — тех, ктос риском для жизни выходил за пределы купола и искал по всему миру любоевыжившее существо, до ученых, коими никогда в прежней жизни не были. Вначалеони просто помогали своим спасителям, но набравшись опыта, втянулись в процесстак, что открыли в себе неведомые им самим способности. Ника с головойокунулась в генетические исследования. Она изучала анатомию, биологию иевгенику, как сумасшедшая. Так как понимала, что только колоссальная работа вэтой области поможет восстановить так непростительно уничтоженный генофондЗемли. А еще она сознавала, что новая ее деятельность со стороны подобнаволшебству, создающему удивительные виды животных и антропоморфных существ, меняющемуфизиологию организмов, внедряющемуся в сознание человека.

Друг не сильно разделял ее увлечения. Его больше привлекала техника ипутешествия во времени. Для нового мира они стали хлебом насущным. Открытиетоннелей, позволяющих попадать в любой временной срез, стало дьявольскимискушением для жителей новой земли. Они могли переселиться в эти времена, моглиизменить в них что-то по своему усмотрению, как им представлялось, и недопустить случившуюся уже катастрофу. Но все оказалось не так просто.Углубление в структуру мира привело к неожиданному и пугающему контакту с теми,кто эту структуру создал. Они словно стражники, стерегущие врата судьбы. Асудьба — это не миф, придуманный человеком, это сложная, многоуровневаясистема, которую никто, кроме создателей, изменить не может. Попытка награждаетсястрогим предупреждением, ослушание — тяжким наказанием вплоть до смерти, неосознание своей ошибки чревато стиранием с лица мира.

— Кем же созданного, Эмилия? — тихо спросил Сергей и только тут оназаметила, что они давно уже забыли о своей еде и во все глаза слушают ееспешное повествование. Дрова в камине потрескивали, время приближалось кодиннадцати, солнечный день за окном сменился туманным и серым. И толькокрасные яблоки по прежнему заглядывали в гостиную, окутанныесмарагдово-янтарными остатками листвы и туманной мглой. Они словно подслушивалиили подглядывали, дав забыть окружающим о том, что они всего лишь яблоки.

— Этого я не имею права говорить! — ответила она, и Лилька уронилавилку. Та звякнула о тарелку, неосторожно вернув всех в раздражающуюреальность. — Но когда правители нового мира узнали об этом, было уже поздно.Не только функциональные и рабочие базы, но и обычные жилища тысячами строилисьв разных временных точках. Они уже расчертили мир на радиусы, зоны, тоннели.Они восторженно приняли решение пользоваться ресурсами прошлого для построенияновой жизни на Земле, для ее полного воссоздания. Быть может даже лучшего, чемдо катастрофы.

— И что же? — насторожился Сергей. — Их наказали?

— Предупредили.

— А они?

— Продолжили... — Эмилия посмотрела на Бизона полными скорби глазами. —Наказания не последовало до сих пор...

Тут уже вилкой звякнул Сергей. Он бросил ее в пустую тарелку и нервнопостучал пальцами по столу.

— Ты сейчас про Охру, что ли, говоришь?

Эмилия едва заметно дернула отсутствующими бровями и продолжила:

— Мы вторгались, куда только можно! — она с вызовом вскинула острыйподбородок и улыбнулась. — Нас не остановил никто! Мы вывели новую породу людей— послушную, повинующуюся нашим командам. Потому что нам повсюду нужныпомощники! Под землей, в лабораториях, на войне...

— На войне? — Сергей отодвинул тарелку и не прикоснулся к остывающему кофе.Есть он после услышанного не мог.

— Большинство войн в истории развязаны ради наших интересов. — Сергейстукнул ладонью по столу и нервно рассмеялся. — И снова нас никто не остановил!Ни разу! — ответила Эмилия на его безмолвный жест. — Мы стали не только царямимира, мы прослыли богами, пророками, волшебниками. — Лицо Эмилии резко сменилосвое выражение с цинично-надменного, на тревожно-гневное. — Но потом появилисьдругие...

— Управляющие?!

— Если бы... Такие же, как мы, любители побороться со временем. Толькоиз более отдаленного будущего, чем наше. Они оказались потомками тех, кого мыне спасли после катастрофы.

— Кто-то выжил? — рассеяно ляпнула Лиля.

— Многие выжили! Но у них не было такой спасительной биосферы и им не посчастливилось,как нам, водить дружбу с теми, кто кропотливо создавал Охру. Они выживали, какмогли. Изуродованные катастрофой и страшнейшим облучением, они умудрилисьсоздать свой подземный мир — болезненный, холодный, мрачный. Но так казалосьнам. Для них это был единственный дом. И в области научных достижений, нужно признать,они достигли большего, чем мы! Но вот с генетикой у них отношения не заладились!Ресурсы отсутствовали. В отличие от Охры! И потому они ненавидели Охру! И онипредставляли для нас серьезную опасность! Так как в отличие от нас они ни с кемне церемонились. Их тяжелые условия проживания привели к мутациям просто несовместимым с жизнью. Однако они жили и получали в дар от жизни новыевозможности и мощный интеллект, как удивительный побочный эффект мутации.

В стеклянные, выходящие в сад двери что-то мелко застучало, и Лилькавздрогнула. Испуганный, но какой-то отсутствующий ее взгляд направился в сад.Это ветер, заигравшись с ветвями деревьев, вспыльчиво стучал по стеклам ихпостаревшей задубелой листвой. Казалось, он сердится на что-то, но стекляннаяпреграда мешает ему выплеснуть на укрывшихся в доме весь свой одинокийбезответный гнев.

— Нам пришлось заключить с ними договор, — продолжила Эмилия, возвративвнимание Лильки к своей персоне. — И пришлось помогать им, и вплотнуюсотрудничать. И власть над миром, в которой прежде мы не отдавали себе отчет,считая надуманной и не обременительной, открыла теперь свое лицо. Благодаря ихнеобузданному вмешательству везде и всюду мы смогли как бы отдалиться и узретьсобственные непростительные ошибки. Теперь эту власть мы разделили с ними.Но... изначально они объявили нам войну. Войну в настоящем, ряд войн в прошлом.И я замечу, что самые кровавые войны в мире происходят не из-за тех, ктосоздавал Охру, а из-за тех, кто нагло вошел в ее состав — из-за них, чьи лица до сих пор подмасками... Союз заключен, но власть условна. И война кланов не кончается. КланОхры и клан Геотии.

— Это сказка? — застыв с поднятой в руке чашкой спросила Лиля. — Илиистория?

— А какое имеет значение, что это на самом деле? Ведь вы все равноназовете это по-своему? Сама ты как думаешь, что это?

— Сказка, конечно... — Лиля облегченно улыбнулась и отпила вкуснейшийароматный кофе.

— Ты думаешь, что Охра на коне?! — проигнорировав слова Лили, вспылилаЭмилия в лицо Сергею и, встав из-за стола, словно обжёгшись о ее крик, оннервно подошел к камину. Протянул руки к огню, чувствуя спиной, как прожигаетвсе его нутро ее одинокий пронзительный взгляд! — Нет! Они думают, что яправительница геотов, а я уже много-много лет пытаюсь вытащить Охру из этогоада!

— Ты не должна была говорить это мне... — тихо произнес Сергей, глядяна разрыхляющее древесину в пепел пламя. — Ты подвергаешь смертельной опасностии меня, и Лилю. Ведь если ты всего лишь старый, списанный со счетов сотрудникОхры, то в Охре есть другой — настоящий правитель, и в отличие от тебя, он,скорее всего, не устал и не женщина. — Бизон повернулся, подошел к столу и,облокотившись о него руками, заглянул в самые лошадиные глаза начальницы. — Тыне навоевалась еще, а я жить хочу! Вот с ней! — Сергей кивнул на Лильку. —Обычной женщиной из прошлого, простой, недалекой в том, о чем мы с тобойговорим, но она слушает тебя сейчас не ушами, а сердцем! И это знаю только я! Иза это, может, я ее люблю! А ты нас подставляешь! Зачем?! В какую игру тытеперь играешь?!

— Ты мне не веришь? — ни на миллиметр не отстранившись и даже неморгнув, спросила Эмилия. — В ответ Сергей лишь отрицательно качнул головой. —Я потеряла его, — неожиданно продолжила она. — Не на войне, не на задании... Онпросто выбрал другую женщину. Так банально. — Сергей снова сел за стол и подперподбородок руками.

— Я его понимаю, — холодно и безучастно произнес он.

Но Эмилия не обиделась.

— Правительство сдалось, и Геотия с Охрой объединились в единоегосударство. У меня больше не было ничего — ни любви, ни родины.

Сергей жестом остановил Эмилию и произнес:

— Хочу тебя предупредить, что ты продолжаешь свой рассказ от первоголица!

Эмилия посмотрела на свои узловатые красновато-серые руки и сжала их вкулаки.

— У меня осталась только моя личная битва! — Она пронзительнопосмотрела на Бизона. Словно ждала, когда дойдут до него ее последние слова. Иони дошли.

— Ты хочешь сказать, что тебя никто не вербовал?!

— Вы первые, кому я об этом говорю! Все произошло само собой. Осталосьнемного и мы их победим! Я знаю, верю! Я делаю все для этого!

— Я не знаю, что ты делаешь... Но я знаю, что ты принимаешь участие вовсем том дерьме, которым испачканы геоты и созданные ими твари! Вы людоеды!Этого достаточно, чтобы сейчас же прострелить твою больную черепушку!

Сергей гневно прищурил глаза и стукнул по столу так, что подпрыгнулитарелки.

— Я изменила свою наследственность, чтобы уйти от них! Чтобы меня никтоникогда больше не нашел и не узнал! И, в первую очередь, он.

— Мэо? — на вздохе спросила Лиля, и в глазах ее снова блеснули слезы.

— Да... Я знаю, что он жив! — пространно бросил Сергей. — Но я сказалтебе об этом уже после того, как ты сюда заявилась! Так что тебе надо от меняна самом деле?

— Когда мне было двенадцать лет, ты чипировал меня! Я тебя помню.Яблоко мне в портфель другое подложил, напичканное активатором точек… Какиеточки активировал? Первую, четвертую и восьмую. Знаю теперь наизусть. Ох, и непросто мне пришлось.

У Сергея по коже пробежали мурашки от ее слов. Сердце остановилось намгновение. Ника...

— Ника? — вслух произнес он. — Но это абсурд! Как такое возможно? Этото, что всегда пугало меня в этих путешествиях! И за что я их не люблю!Отсутствие причинно-следственной цепочки событий... Я не верю тебе!

Эмилия стала вдруг холодной и далекой. Она встала из-за стола,приблизилась к стеклянному выходу в сад, коснулась рукой золотой перемычки настыке дверей и они бесшумно разошлись. В дом сразу потянулся резкий, прохладныйвоздух. Эмилия улыбнулась чему-то невидимому и, подойдя к яблокам, провела поним пальцами. Затем стянула с головы свой вечный синий платок, под которымоказалась высоченная прическа из толстой, скрученной в большой куль, каштановойкосы. Лильку постигло очередное изумление, и рот открылся сам собой.

— К счастью, я вовремя покинула Охру. Тем, кто там остался, пришлосьрасстаться с прежними воспоминаниями. Но об этом знают немногие. Ты… понимаешьменя?

Ответ Сергея последовал не сразу. Он, откровенно говоря, не хотелносить в себе множество тайн такого масштаба.

— И не надо… Не говори мне! Я не готов к новым откровениям!

— Ты, Бизон, в деле по уши! Так что согласие твое мне ни к чему. Но тыдолжен помнить, что…

— Я никому не скажу! Мне это даже не интересно!

Он был не просто резок, он был зол. Но Эмилия знала его слишком хорошо,чтобы сомневаться в дальнейшем повествовании.

— Ну так вот, — как ни в чем не бывало, продолжила она, — большинствоиз известных тебе охринцев не помнят своего прошлого и своей принадлежности квеликому некогда государству. Именно это ты и наблюдал в моей беседе с Сетом.

— О, признаюсь, это было увлекательное зрелище! Но поверил я ему, а нетебе!

— Напрасно! Но я не собираюсь метать бисер, я намерена продолжить.

— Ну, если тебе больше не с кем поговорить…

— Я долго готовила себе надежного помощника! – Эту фразу Эмилияпроизнесла с особой интонацией и волнением. – Мой выбор сделан, решениепринято, и я не изменю его, даже если ты попытаешься ликвидировать меня!

Брови Бизона приподнялись домиком.

— То есть, если я правильно понял тебя – этот помощник я?

— Я продолжу? – Эмилия повернулась в кресле и вытянула ноги нацветастый пуф. – Итак… Мэо был любим мной, я отвергнута им, Сет питал ко мнестрасть и ненавидел Мэо, восхищаясь им всей душой. Приемыш, круглоголовыйбычок, сын убитого геотского генерала. Он был забавным… — Эмилия мечтательноулыбнулась, — красноволосым, с маленькими костяными наростами на черепе,коренастый и горячий, как вулкан. Он любил жизнь во всех ее проявлениях. Любилвойну, кровь, страсть. Любил мясо и власть, науку и динамику во всем. Мы несчитали его противоположностью себе, скорее органичным дополнением в нашеймолодой жизнелюбивой команде. Однако Сет был не просто обласканным сыном врага,он стал первым шагом к примирению с геотами и первым сигналом падения Охры. Нотогда мы этого не понимали. И могу сказать, что, несмотря на наш энтузиазм исовместные с Геотией планы, на сближение мы шли неохотно. Тесное сотрудничествов области временных перемещений стало нашим единственным на тот момент общимпроектом. И мы недооценили этот проект. Он вмещал в себя и сотрудничество вобласти медицины и генетические исследования. У геотов по-прежнему не ладилисьотношения с наследственностью, наши же достижения их потрясали. И это одна из самыхболезненных для меня тем. Как я уже говорила, неожиданно для самой себя я сголовой погрузилась в эту магическую науку. Искусственные оплодотворения,клонирование, микропрограммирование ДНК, новые виды и измерения. Да, да – иизмерения тоже! И главное – мне давалось все легко, словно я занималась этимвсю жизнь.

— С чем, говоришь, у них не ладилось? – неожиданно перебил ЭмилиюБизон.

— Да, я, пожалуй, выражусь точнее. С человеком у них не ладилось.Сильно и безостановочно перерождался человек. И мы могли им помочь. Вернее – мыне могли не помочь. С этого и начинался наш союз, в который мы все вложилиочень много сил. Так что, сам понимаешь – геоты мне известны домикроскопического уровня. Я сделала около восьмисот открытий в области ихфизиологии, но о них до сих пор никому не известно. Так же как неизвестно ополутора тысячах новых видов живых существ, созданных мною.

— Химер создавала? – Сергей злобно усмехнулся.

— Ну отчего же химер? Хотя не один ты пришел к такому выводу. Нашлисьеще доброжелатели, приблизившие мой уход из Охры. На тот момент как раз междуСетом и Мэо произошел конфликт. Мэо был очень серьезно ранен. Даже я не моглавернуть его к жизни.

— А вот с этого места поподробней, пожалуйста.

Глаза Сергея заблестели, подернулись теплотой и мягкой глубокойсиневой. Словно именно глазами он жадно глотал ее речи.

— Сет расчленил его…

— А говоришь, ранил…

— Я остановила его биологические процессы на три часа…

— Как? Разве он уже не был мертв?

Но Эмилия не ответила на этот вопрос.

— У меня оставалось три часа, чтобы вымолить для него прощение.

— У кого же? У кого подобное можно вымолить?!

— Ты прав. Не у кого. А потому я отправилась в добскур[1].Годы поисков в других временах. Но вернуться, как ты понимаешь, я намереваласьв те самые три часа.

— Ты же нарушила закон…

— Плевать!

— Прости, но понимания не жди. Что значит, плевать? Нельзя так игратьсо временем.

— С ним играют все и давно.

Глаза Сергея наполнились пустотой.

— Нашла? – неожиданно спросил он.

— Нет. Но когда вернулась, обнаружила у его останков Анубиса. Он-то истал его спасителем.

— Никогда ему не доверял! Он же геот!

— Зря… Он вернул Мэо к жизни.

— Вот сволочь! А ты говоришь, что у них проблемы с генетикой. Они знаютбольше нас.

— Но он помог Мэо! – жестко повторила Эмилия. – Хотя…

— Мэо предпочел тебе другую? – Бизон словно злобно усмехнулся. – Низко!

— Честно! Флоретта нравилась ему больше. Мы всего лишь сотрудники.

— Это он так сказал?! Сотрудники?! Даже не друзья?! Всего лишьсотрудники?! Ай да жук твой Мэо! Противно даже!

— Это все не важно, Бизон! Перестань мыслить как барышня! Мы сохранилиочень ценного ученого, сотрудника, солдата! С Сетом же мне пришлось свестисчеты. Просто поговорить, конечно же, не вышло. Получилось лишь сцепиться. Этоже Сет.

— Он дрался с женщиной?

— Сразу видно, что ты лабораторный человек, Бизон! Я, в первую очередь,солдат! И хочу сказать, что я нанесла ему серьезное ранение, но нашеправительство, дабы угодить Геотии, встало на защиту Сета. Меня же наказали,запретив даже входить в лабораторию. А там уже был целый новый мир. По размераммоя лаборатория подобна небольшому городку. И это все оказалось в их руках. Мнеже оставалось подготовить свой уход, ибо он неумолимо приближался. Я создалапрепарат, изменивший мою ДНК. Чтобы никто, в том числе и Мэо, не смог меняотыскать.

— Ну конечно – в первую очередь он! Он же выбрал другую!

— Прекрати делать из меня жертву! Я просто не хотела иметь дело сгеотами!

— Ха! Вот это насмешила! А с кем сейчас ты имеешь дело, дорогуша?! Даты одна из их руководителей!

— Но ты же понимаешь, что это другое! Противника необходимо знатьизнутри, пролезть ему не только под кожу, но и в самое сердце, в каждую клеткуего физиологии!

— Я понимаю… Но почему я должен верить, что это про тебя?

— Дай мне закончить!

— Ну-ну, я внимательно слушаю… Ты изменила ДНК?

— Я испробовала свое изобретение на Сете.

— О, ты вывернула бедного парня наизнанку! Мне даже страшнопредставить, что он испытал!

— Бедного? Я это же самое проделала потом с собой!

— Это твой выбор! А он не знал! Ты воткнула ему в спину нож! Этопредательство!

— Ты говоришь о нем в человеческих категориях.

— Я неплохо его знаю, если ты забыла. Он человек! Не замечала? Ичеловек хороший.

— О, какое величайшее заблуждение! Не верь этому прекрасному взгляду,Сергей! Это же сам дьявол! Но, — Эмилия замялась, виновато опустив глаза, — онперенес это тяжелее, чем я. Одно слово – геот. Сет был очень плох. Мне сталоего жаль…

— Я не верю тебе!

— Твое право! Я не для того все рассказываю. Я дала ему противоядие.Перед самым своим уходом. Тайно. Не хотела, чтобы он знал, чьих рук это дело.Мне сказали, что он долго приходил в себя. У моего же ухода появился свидетель.

Брови Сергея удивленно приподнялись.

— Ты меняла себя на глазах у кого-то?!

— А как ты хотел? Мне нужен был кто-то, кто помог бы мне в случаенеудачи.

— Врач, я так понимаю.

— Лучший врач.

— А лучший врач, как мы выяснили…

— Да, Бизон, это Анубис. Можешь теперь закидать меня тухлыми яйцами.

— Ну, тебе виднее, госпожа! – Сергей наклонился вперед. – А как же Мэо?

— Он остался с Флореттой, а Охра… слилась с Геотией, как ты знаешь.Слилась и потеряла свою силу, чистоту, власть. Геоты корректируют памятьохринцев по сей день. Ты знал?

— Нет, не знал. Как же ты позволяешь?

— Я против, но я не главная. Они стерли память даже о тех, кто жил вОхре когда-то – о наших древних героях. В их числе я, Ро, Мэо.

— Мэо в прошлом?

— Но ты же знаешь, что его больше нет в Охре. Он ушел незадолго дослияния. А Сет, я подозреваю, даже имени своего настоящего не помнит. Мыостались в писаниях, но не в памяти. Он никогда не вспомнит меня. Думаю, он,как и все, знает, что были такие воины, как Анат, Мэо, Ро, но не помнит их.

Она замолчала и такая невыносимая тоска пала на ее лицо, такаянепостижимая дума о чем-то далеком, что Сергей не хотел больше шутить и язвить.Он хотел бы сейчас прочесть ее мысли. Они начали казаться ему важными,бесценными, но привычка дурачиться мешала ему быть искренним. К тому же в егоновом, технически совершенном мире ностальгия давно и безжалостно выброшена изобихода. Ведь все можно вернуть и пережить заново.

Эмилия, кажется, уловила его настроение. Отчего Бизону стало неловко.

— Я понимаю, о чем ты сейчас думаешь… Но все существующие ныневозможности не в состоянии вернуть ощущений, эмоций, первого впечатления.Момент упущен и оценить его бесценность способно только время. Все эти чувстваскульптурировали, чтоб ты знал человека особого, который теперь, к моемувеликому огорчению, просто вымирает. Ты другой жизни не знаешь, а потому беды вэтом не видишь, но поверь – придут времена, когда новые поколения начнутсудорожно пытаться воспроизвести человека моей эпохи. Его умение грустить,любить, верить, лучиться от счастья и печалиться. Но это будет запрещено. Ипутешествия во времени тоже прекратятся. Подальше от соблазна чувствовать….

— Ну – любовь и сострадание пока и моей эпохе не чужды.

— Да-да, несомненно! Это последние вздохи человека.

— Человека? Где-то я уже это слышал.

— Когда-то мы уже говорили с тобой об этом. Но даже я раньше не имелапредставления о том, каким был самый первый человек. Однако… я увлекласьрассказом, а на кону сейчас, как я поняла, твоя репутация и, возможно, жизнь.Ты потерял объект, бесценный для геотов, но на самом деле, не стоящий ничего вэтой истории.

— А еще втянул в эту операцию много других сотрудников ОГБИЧа. Но наСида ты не сердись! Он не хотел ничего плохого. Это я ввел его в заблуждение.

— На Сида?! – Эмилия рассмеялась. – Милый мой, Сид работает на Анубиса!Улавливаешь уровень его осведомленности?

— Ты уверена? – Сергей закусил нижнюю губу и побледнел. Взгляд егоиспуганно блуждал по узорам сочно-вишневого ковра. – Из ума не идет егоискренность. Ловко же вы меня уделали! А я все переживаю, что втянул его вверную погибель. То есть… Сид прикидывался?

— Я тебе больше скажу. Это именно он подтолкнул тебя к знакомству сТомом. Напряги-ка память.

— Ну было, да… Он меня кое-чем заинтриговал, не спорю! Потому что мне…

— Очень уж хотелось покончить со мной! – прервала его Эмилия.

— А что тебя удивляет?! Конечно, мне этого хотелось! Уничтожить всехгеотов и тебя вместе с ними! И Том меня поддержал. Но откуда ты знала, что онимне подыгрывают?

— Ой, Бизон, я даже знаю, какого цвета у тебя трусы и каким будет твойследующий вопрос.

Сергей улыбнулся рассеянно, ненадолго задумался и, достав из нагрудногокармана ручку, сунул ее вместе с салфеткой Эмилии.

— Пиши. Пиши мой следующий вопрос.

Эмилия усмехнулась, и быстро что-то черкнув на бежевой мягкой бумаге,перевернула ее и поставила сверху сахарницу.

— Я думал, ты шутишь! – нервно ухмыльнулся Сергей.

— Отнюдь… Давай, задавай!

— А, ну ты мне сейчас внушишь то, что надо!

— Спроси быстро, не оставляй мне шансов на копание в твоей голове.

— Я делал тебе операцию на сетчатке. Я это помню. Ты находилась поднаркозом. Это я тоже отлично помню. И я вживил тебе нанокамеру, а тыутверждаешь, что ее там нет.

— Утверждаю! Но это не вопрос! А я жду вопроса.

Эмилия властно постучала пальцем по столу.

— Ты вынула камеру?

И тут Эмилия не выдержала и рассмеялась. Бизон вытянул салфетку из-подвазочки и прочел вопрос. Мистический холодок скользнул по спине.

«Ты вынула камеру?»

Бизон задышал тяжело, сердцебиение участилось.

— Ну это… ладно. Во времени ныряла. А какого цвета у меня трусы?

— Белые шорты! – на выдохе объявила Эмилия и откинулась в кресле. –Может, хватит? Ты же знаешь, как это делается. Я не пойму, чему ты удивлен.

— Теоретически да – я знаю… Но ты с такой легкостью…

— Потому что это мои изобретения. Я придумала их давно. Еще в старойОхре.

— Их?

— Бизон… Что с тобой? Я говорю о частицах, переносящих информацию.

— Ты врешь! — Бизон нервно провел пальцами по волосам. – У меня частицнет!

— Плохой ученик! Ты совсем забросил эту тему. Неужели тебе этонастолько не интересно?

— Честно? Нет! Есть темы поинтересней.

— Ну конечно… Лилия Садовая и смерть Интермильи, например. Труды моидаже не читал. Мне жаль своих трудов. Я доверила их не тому.

— Что там такого важного – в твоих трудах?! Я даже название их непомню. Это Сид у нас академик. А я просто биолог.

— Как знаешь…

— Я обидел тебя? – Бизон вопросительно стрельнул глазами. – Подлил яду?

— Да нет, что ты! Просто разочаровал. Но твой потенциал мне известен. Иты продолжишь мое дело. Я свой выбор не отменяю.

— Ну, тогда вернемся к моему вопросу. – Взгляд Сергея стал холоден. –Ты вынула камеру?

— Ты не делал никакой операции. Это внушение.

Бизон неожиданно стукнул ладонью по столу и резко встал.

— Так нельзя, Эмилия, нельзя! К чему вообще все эти сложности,разговоры, обучения какие-то, если ты способна достичь любого результата стольненормальными методами?!

— Не способна! Меня заподозрят! А я завуалирована. Или ты не заметил,что я проживаю жизнь другого человека? Не того, кем являюсь на самом деле. Ихватит разговоров! Отправляй Лилю домой! — с улыбкой на лице приказала Эмилия.— В двадцать второе сентября отправь. А мне ты пока нужен здесь. Хочешь тыэтого или нет.

В ответ Сергей неожиданно рассмеялся.

— Мне вдруг вспомнился Наум, о котором ты говорила. Интересно, а тебяон как называл? Кикиморой болотной или бабой Ягой?

— Ошибаешься, Бизон! — гордо вскинув голову, произнесла Эмилия. —Царевной лягушкой!

Бизон резко изменился в лице и встал по стойке смирно.

— Слушаюсь, ваше величество! — послушно отчеканил он, и Лилькахихикнула.

[1] Добскур — реальность, доступная для Управляющих,Архитекторов и продвинувшихся в расширении сознания представителей первого ивосемнадцатого Человечеств. Обратная сторона видимого мира, скрывающая процессы, являющиеся результатом нашихпоступков в нем.

Глава 35. Про девочку Нику

— Сергей, теперь я должна тебе многое объяснить, — начала Эмилиядолгожданную для нее беседу, когда Лилька уснула крепким послетрапезным сном вкомнате Сергея. — О Лилии Садовой.

— Еще раз? — криво улыбнулся Сергей, явно не понимая, что хочет сказатьего патронесса. — Переиначенное на русский лад имя Лили Гарден. Ты же сама оней только что рассказывала.

Эмилия изменилась в лице, откинулась в кресле и, погрузив пальцы впрекрасные свои волосы, одним уверенным движением расправила их по плечам.Сергей все никак не мог поверить, что это ее шевелюра. По сути, он знал еегенетическую составляющую, и тут такие волосы... Не укладывалось в расчеты.

— Лилия Садовая — это изначально позывной одного нашего сотрудника,русского по происхождению, моего земляка. — Она выжидательно посмотрела наСергея. Ее слова еще не совсем до него дошли. — Всего лишь по-зыв-ной! Кто тебяубедил, что это имеет отношение к Лили Гарден? Понимаешь, о чем я?

— Нет, прости, но не совсем...

Сергей был явно не на шутку растерян.

— Ну, я так и знала. Ты одурачен. Причем крепко. Ну хорошо. Начнем с конца.Зачем тебе Лилия Садовая?

— Но я же сказал. Она знает код, уничтожающий всех геотов.

— И твой босс так считает?

— Не то слово! Там сегодня съезд по этому поводу. Ты же представляешь,какие глобальные перемены произойдут в мире с исчезновением геотов!

— Боюсь, что не перемены, а потрясения! Уничтожив одно зло, вы породитедругое!

— Я не согласен... Видна отсталость твоих умозаключений. Том был прав.

— Том?! — перебила его Эмилия. — Ты хочешь сказать, Сет?

— Пусть будет Сет, если тебе так удобней. — Сергей хмуро налил себеостывший кофе и потер вспотевшие от волнения ладони. — Он говорил мне, что твояпсихика давно и сильно нарушена. И слушать тебя — все равно, что слушатьмаразматика. Прости за искренность!

Эмилия лишь рассмеялась в ответ. Казалось, что ее ничуть не заделислова Сергея, а наоборот — даже позабавили.

— Узнаю Сета! — заключила она. — Все методы для него хороши! А ведьправ — прокатывает. И с тобой сработало — поверил. А как же так, Бизон?! Уж неты ли присутствовал лично при исследовании моих психических возможностей?

— Прости, не подумал...

— Прости? Но наветам Сета поверил все же больше... Ну да ладно! Мне непривыкать. Речь не об этом. Скажи мне, а хорошо ли вы с вашей ортодоксальнойкомпанией изучили вопрос так называемой Лилии Садовой, чтобы приступить к еепоискам?

— Ну, а сама как думаешь? Ведь мы же ее нашли! Нашли! — Сергей поднялвверх указательный палец и победно посмотрел на Эмилию. — Так что я не знаю,при чем здесь какой-то позывной. Возможно, он и был придуман вслед за легендойо Лили Гарден.

— Дело в том, что в суете и ослепленные возможной сенсацией, вы, какэто бывает часто в Охре, спутали причину и следствие. Не Лилия Садоваяпереиначена на русский язык, а наоборот — Лили Гарден — всего лишь английскийвариант Лилии Садовой.

— И кому же понадобилось переводить на английский какой-то позывной?

— Это была просто шутка. Шутка коллеги-американца. И я ведь специальнорассказала тебе эту историю. Думала, ты знаешь хоть что-то об истинном ходесобытий. Но нет... Я ошиблась. Правды ты не знаешь. Ее настоящее имя почтизабыли. Мари Лермина... Наш русский нейротехнолог работал с ней как с оченьодаренным деинсталятором того времени. Она не могла выговорить ни его имя, нипозывной, пока другой наш коллега, американец, не произнес его совершеннослучайно в английском варианте. Хоть она и была француженка, но так ейзапомнилось легче. Не стану вдаваться в подробности, но Мари на нашемспециалисте помешалась. Он позволил себе излишнее внимание, и она забыла о работенапрочь! Его пришлось убрать подальше, а она впала в депрессию. Однако мы тамбольше не появлялись. Вскоре родители выдали ее замуж за двоюродного брата —Жюля Лермина. Предка того самого писателя девятнадцатого века. Все ееспособности попали в руки ценителя магии. После потери любимого воля ее сталаслаба, а чернокнижник довел до полного помешательства. Сам же он состоял вштате инквизиции и огласить его увлечение не рискнули. Обвинить же слабоумнуюпроще всего. На суде она повторяла только одно — Лили Гарден... Это все, чтоосталось в ее помраченном черными ритуалами разуме. Лучшие воспоминания в еежизни. Светлые и солнечные беседы, совершенно мимолетные, но обещавшиенафантазированное романтичной натурой счастье. И это предыстория! Я рассказалатебе официальную версию, придуманную, кстати, Охрой. Хорошо бы спросить у них —для чего они ее придумали и подчистили! Но, да! — Мари Лермина была сильнейшийдеинсталлятор! И нет! — Лили Гарден — не ее имя или псевдоним! Но вот так оназапомнилась.

— Да вы губители! — жестко прервал рассказ Эмилии Сергей,демонстративно проигнорировав ее последние слова.

— А ты нет?! — с вызовом спросила она. — Ты влюбил в себя эту женщину,да еще втянул ее в клубок ненужных ей перипетий!

— Но я тоже люблю ее.

— А вербуя агентов женского пола, ты не думаешь, что они способнывлюбиться в тебя?!

— Уж не себя ли ты имеешь в виду...

— Слава богу, нет! Скажу тебе то, чего ты не знал! После того, как тычипировал меня и бросил, ко мне приходил другой сотрудник. И его я люблю по сейдень.

— Мэо, что ли?

— Мэо! — твердо ответила Эмилия. — И я горжусь этим! Но тогда я незнала, кто он. А когда встретила позже, долго не могла вспомнить, где виделапрежде.

— Хоть бы одним глазком взглянуть на него. — Сергей размочил в кофепеченье и надкусил его. — Судя по твоей бурной личной жизни, он не сильнорвется быть с тобой.

— Это не твоего ума дело, Бизон! Занимайся своим шестьдесят пятымрадиусом!

— Но это твоя родина! — Сергей цинично улыбнулся и закинул ногу заногу.

— Ну вот и занимайся своей работой на моей родине, а не моей личнойжизнью!

— Да ты оскорблена, как я посмотрю! Неужели великая Интермильяоскорбилась?! О, небо, не сплю ли я?!

— Ну а что ты хотел, чтобы я тебе ответила? И вообще — мы отвлеклись!Ты мне скажи другое. Кто указал тебе неверный путь?

— Какой путь?

— Поиск Лилии Садовой. Кто надоумил искать тебя то, чего нет? Постой,не отвечай! Дай угадаю! все-таки Том, не так ли?

Победное выражение медленно сползло с лица Сергея.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что ты попал под влияние первого охро-геота.

— Но при чем здесь вся эта история? И... Лилия...

— А дело, скорее всего, не в ней! — Эмилия улыбнулась так, что Бизонпочувствовал правду! Так близко... Он понял вдруг — она знает правду, но скакой-то целью пытает его, будто бы подталкивает к догадке, будто бы боитсяобмолвиться сама. — Все дело, видимо, в той, которая исчезла!

— Видимо? — Сергей заерзал в кресле, совершенно сбитый с толку. — Такты сама не знаешь?

— Зато ты знаешь, Бизон! Ведь не в твоей возлюбленной вся соль вопроса.А в ее подруге. Ее же тебе наметили, как Лили Гарден?! — Эмилия с вызовомпосмотрела на Сергея. В отвратительных ее зрачках зарождалась гроза. — Чтомолчишь?! Не хочешь мне рассказать?!

— Сдается мне, что ты и сама все знаешь. — Сергей виновато отвелвзгляд, и сердце его затрепетало, как птица в клетке.

Он попал в ловушку, и Эмилия не выпустит его из своих когтей. Томдолжен догадаться прислать подмогу. Почему же он до сих пор не сделал этого?Ведь прошло уже два часа.

— Лишь догадываюсь, — неожиданно спокойно ответила она. — Потому я и пришла.Он что-то задумал. Он навел тебя на неверный след по волшебному стечению обстоятельств.Исчезнувшая Катя дружна с женщиной с таким мифическим именем — Лилия Садовая...Почему бы не сочинить небылицу про перерождение Лили Гарден? А для пущей натуральностипроисходящего все запутать и усложнить. — Эмилия улыбнулась своим акульим ртом,и Сергею показалось, что она даже клацнула зубами.

— Отчего я должен верить тебе, а не ему?

— Я знала, что ты будешь сомневаться. — Она подняла руки куда-то заголову и напряглась. — Прости уж, больновато немного... Прошу тебя — задерништоры! — Сергей испуганно посмотрел на Эмилию, не совсем понимая, чтопроисходит. — Задерни шторы! — повторила она так, словно ей стало дурно. —Бизон вскочил и, схватив с камина пульт, нажал на кнопку. Тяжелая сплошнаяжалюзи тут же опустилась на все окно и темно-синие шторы сдвинулись сами собой.В гостиной сразу наступил вечер.

Эмилия вынула что-то из-за затылка, и с ее ушами, а затем лицом сталопроисходить нечто ужасное. Шок был первой реакцией Бизона на увиденное. Но,напрямую не раз сталкивающийся с этим по специфике своей деятельности, онпостепенно стал понимать, что происходит. То, что она сняла, являлось ее лицоми частью шеи. Созерцать это было неприятно, так как теперь это все напоминалоследствие чудовищных пыток. О, создатель! Он столько лет общался с маской, подкоторой теперь оказалась весьма миловидная женщина средних лет.

— Ха... — растерянно бросил Сергей. — Вероника... Действительно,Вероника...

По выражению его лица можно было подумать, что ему наконец-то удалосьразгадать мегакроссворд.

— Как хорошо без него! — с облегчением выдохнула Эмилия и улыбнуласьсовершенно новой, обезоруживающей улыбкой. — Ты не представляешь.

Бизон смущенно покраснел и настороженно перевел глаза на отталкивающеговида не то маску, не то содранную с кого-то кожу, так глупо лежащую теперьвозле ее тарелки с нетронутой яичницей.

— Что это за... гадость? — нерешительно полюбопытствовал Сергей,брезгливо поморщившись.

— Ну что ты, — улыбнулась Вероника. — Всего лишь краска, силикон иискусственная кожа. Первое лицо мне сделали еще в двадцать пятом году. А потомпошло-поехало. Оно абсолютно теплое на ощупь, живое и содержит мой генетическийматериал. Плюс легко снимается и не врастает при постоянном ношении. Порой ядаже забываю о нем.

— Устаревшая модель, — отрешенно подытожил Бизон и снова покраснел.Но... Вероника... Теперь я вспоминаю... Ты почти не изменилась. Как же это?

— Скажешь тоже... — улыбнулась Вероника и отпила глоток давно остывшегокофе.

— Значит, питаешься как нормальный человек, все таки?

— Почти! Но это личная тайна! Я же геот. Я обычную пищу не ем.

— И что же ты — для конспирации вместе с ними пьешь кровь?

— Нет, ну что ты... Я потому для всех и древняя, чтобы мне было ничегоуже нельзя. Ни кровь, ни мясо.

— Но ты молча наблюдаешь, как они жрут людей... — Сергей нервно стукнулкулаком по столу, и в его взгляде просквозила ненависть.

— А должна комментировать? — Вероника недовольно дернула ноздрями.

— Ты должна прекратить это, будучи там! Тебе дана такая возможность!

— И выдать себя?

— Ну, а что ты сделала за все эти годы?! — Сергей вскочил с места,поправил волосы и нервно заходил по комнате. — Ровным счетом ничего!

— Очень много, на самом деле. Но только два человека знают об этом.

— Кто же это?! Хотелось бы у них спросить!

— Вадим и Анубис.

— Анубис? Опять Анубис. Тот самый?

— Тот самый Анубис. Он рядом с того самого момента, как я изменила всюсвою физиологию.

Сергей задумчиво на нее посмотрел. Ему это все не говорило ни о чем. Емунужны были факты.

— И как же выглядит настоящий Анубис?

— Ну, примерно так же, как ты и представляешь.

Сергей снова задумался, не понимая уже — говорят с ним искренне иливодят за нос.

— Хрен с ним, с Анубисом! — нервно бросил он и, опершись руками о стол,заглянул в ее красивое, не тронутое временем лицо. — Вадим — это кто?! Покажимне его! Я хочу поговорить с ним! Я хочу говорить с теми, кто прикидываетсягероями, а сами... пьют нашу кровь и жрут наше мясо!

— Что ты разошелся, я не пойму?! Что за допрос ты мне устраиваешь?! —Вероника стукнула в ответ по столу. Да так, что подпрыгнула вилка. — Мы вообщедолжны сейчас выяснить другое! — Она со злостью отрезала кусочек холоднойяичницы и жадно сунула его в рот. — Очень есть хочется! Мы должны узнать, с какойцелью Сет направил именно тебя по ложному пути! А ты не помогаешь мне! А времяидет!

— Что-то ты сильно истеришь, уважаемая! — гневно бросил ей в лицоСергей. — Даже руки дрожат! Поглядите-ка! Ха! Что это с тобой?! Я тебя неузнаю!

Вероника горестно покачала головой.

— Как много ты не понимаешь, Бизон! Как много! Пора вводить тебя в делополностью.

— Что?! Погрузиться в мир геотов?! Жрать и пить с ними за однимстолом?! Извини, но я не смогу прикинуться, что болен и стар, как ты!

— Тебя заносит, Бизон! Успокойся! — Вероника так повысила голос, чтоСергей оцепенел. — Никто тебя не заставляет делить с ними их специфическуютрапезу! Не ценишь отношения к себе! Не ценишь! Я не каждого посвящаю вподобные тайны! А эта тайна величайшего масштаба! — У Вероники на груди замигали мелодично пропищал кулон в виде старинного круглого медальона с темно-синимкамнем. — Открой! К нам гости!

Бизон недоверчиво нахмурился и покосился на дверь. Вероника властнокивнула. Он поднялся и не спеша проследовал к резному двустворчатому входу.Нерешительно взялся за ручки и обернулся на Веронику. Она сердито наморщилапереносицу. Сергей понял лишь одно — что больше никому не верит и если что — онбудет бежать отсюда, куда глаза глядят. В лучшем случае — затеряется вовремени. А в худшем — изменит себя, как когда-то она. Если она, конечно, неврет. С замершим сердцем он сосчитал до трех и решительно распахнул створки. Увхода стоял мужчина средних лет, белокурый, в черной водолазке и куртке-косухе. С пронизывающим, как рентген,взглядом больших карих глаз.

— Вадим! — отчаянно произнес Бизон и впустил пришедшего в дом.

— Сам догадался? — кивнув в сторону Сергея, с улыбкой спросил уВероники гость.

— Сам, — кивнула та и улыбнулась в ответ. — Бизон, будь добр, сделайнам свежий кофе и подбрось дровишек в камин. Разговор предстоит длинный.

Сергей изобразил недовольную гримасу, но послушался старших и,пошевелив в камине раскаленные поленья, подбросил новых. Затем удалился накухню за свежим кофе.

— Нам со сливками, будь добр! — крикнул ему вслед Вадим и заглянулВеронике в лицо. — У меня здесь предложение созрело, — неуверенно произнес он.— Не знаю, как ты отреагируешь, но все же... Давай все бросим и вернемся домой.И гори оно все синим пламенем!

Вероника смотрела на него, словно потерявший любимую игрушку ребенок.

— Я тоже иногда думаю об этом, — тихо призналась она. — Но моя песняеще не спета.

— Если ты о наследнике, то никаких проблем. Кому какая разница?

— Это не просто наследник. Это Мэо. Это его клон.

— Телом может быть. Но душой это другой человек.

— Не в этом дело, — глаза Ники заблестели так, что Вадим удивился.Такого взгляда он не видел у нее никогда. — Бизон говорит, что Мэо жив. — Вадиммягко улыбнулся и посмотрел на нее долгим, печальным взглядом. Паузазатянулась. — Что? Ты не веришь? — спросила, наконец, она.

— Ты никогда не была ему нужна. Я теперь знаю, как он тебя бросил.

— Когда меня чипировал Бизон, ко мне через какое-то время пришел Мэо, апотом стали навещать другие. От них я получила свое первое задание. Мне уже тогдасказали, что вскоре случится катастрофа, и несколько человек уже обучены дляработы в будущем купольном государстве. И я одна из них. И они хотят меняпротестировать на способности.

— Насколько я осведомлен, всевоспоминания об обучении убираются.

— А я когда генетику свою меняла, вылезло такое в воспоминаниях…Получше обучения. И это тоже проявилось. Но я не об этом… Моим первым заданиембыл ты.

Взгляд Вадима вспыхнул удивлением, тут же сменившимся совершеннодетской растерянностью.

— Что именно? Не говори, что… кровь.

— Она самая. Я проверяла твою кровь на вирус. С помощью золотой мухи.

— Быть не может…

— Не понимаю твоего удивления. Ты же знаешь, кто ты.

— Я не об этом. Проверяют жены. Ну, или мужья. Золотую муху вНБ-комплексе[1]так и называют — «жена». Ты, что, не знала?! Это арсы так захотели. Это ихзадумка.

— Я не интересовалась в дальнейшем подобными операциями. Но… ты уверен?Я тебе точно не жена.

Вадим едва заметно улыбнулся, и настроение его как-то сразу изменилось.

— Пути господни…

— Это смешно! Я отношусь к тебе, как к настоящему другу. А без своейродины я смогу. Потому что ее у меня нет уже давно. Одни воспоминания.

— Меня, значит, быстро забудешь, если что... — Вадим грустно улыбнулсяи пронзил ее шоколадными глазами — очень похожими на глаза Мэо. — И все, что ясделал для Охры, тоже... Просто у нас интересы общие. Хотелось, как лучше.

В сердце у Ники неприятно кольнуло. Но выбор она сделала давно иметаться в ее положении было бы абсурдно..

— Вот и правильно! — скрепя сердце, улыбнулась она. — Я буду рада затебя от всей души! И, как сотрудника, я тебя ведь не оставлю! Даже несмотря нато, что ты работаешь на Загорского.

— Я всегда на твоей стороне. Ты знаешь. И, кстати, с Загорским я, чтобывсе держать под контролем. Могла бы и догадаться. Но вот эта твоя исповедьздесь, перед этими людьми… Я не поддерживаю.

— Я устала. Смертельно.

— Я понимаю. Ты невероятную работу совершаешь. Даже не знаю, кто еще наподобное способен.

— Любой правитель. Поверь мне. Я хочу уйти. Ты, кстати, все записал, очем мы здесь говорили?

— Не сомневайся. Услышал много нового. Мы только что со Стасом кое-кудазалетали и кое с кем виделись. Потом провал и… Гиза… Это не ты ли там была?После твоего рассказа о Мэо…

— Я поражена, Вадим. Ты работаешь со мной каждый день. С моими разнымиличностями и ты до сих пор не понял, кто я… Да, это была я. И там не произошлоничего ужасного. Вы виделись со своими настоящими родителями.

— Что? — Вадим казался обескураженным. — Какие родители?

— Мы сделали это не для того, чтобы я вот так сейчас, здесь, все выдалав пространство. Скоро многое изменится. И боюсь, что все мы… ну, скажем, не наконе...

Глаза Вадима погрустнели. В комнату, наконец, вернулся Сергей, тащанагруженный кофе и сладостями поднос.

— Приступим! — неожиданно сменил тон Вадим, едва тот поставил приборына стол. — Так зачем господин Сутех, — при этих словах он едва сдержал улыбку,— рассказал тебе миф о Лилии Садовой?

— А я откуда знаю! — Сергей нервно поморщился и, присев в кресло, резкооткатился к камину. — Оставьте меня в покое!

— Нет, Безухов! — Вероника налила себе кофе и подмигнула Вадиму. — Этотебе тест на профпригодность!

— Так значит, вы ответ знаете?

— Ну конечно! — она положила две ложечки сахара в бело-золотистую чашкуи добавила густых сливок. — Ты даже не представляешь, насколько ты для насценен как коллега. А потому нам чрезвычайно важен твой ответ!

— А вот я не стану проходить эти ваши тесты и не стану больше с вамисотрудничать! — обиженно ответил Сергей, стараясь казаться твердым, и небрежнотолкнул ногой стоящий у камина глиняный кувшин.

— Без моего покровительства геоты тебя из-под земли достанут, Бизон! Тыже знаешь! И Охра тебя не спасет! Охра тебя с потрохами сдаст! Потому что Охрауже не та!

Вадим снял куртку и бросил ее на второе кресло у камина.

— Давай, Серж, не ной! — обратился он к Сергею. — Ты в собственныхвыводах запутался, я понимаю, но надо действовать! Пройди этот тест, и мыоткроем тебе все карты!

— Слово даете? — Бизон прищурился и повернулся.

— Да мы вообще люди слова! — кротко улыбнулся Вадим и так посмотрел наСергея, что он ему безоговорочно поверил. Более того, он проникся к нему такойсимпатией, что готов был выполнить любой приказ. Даже страшно стало. "Неиначе внушение", — поймал себя на новых ощущениях Бизон, неплохо зная всюэту шпионскую кухню так называемых богов, ангелов, гениев. Манипуляциисознанием — вот и весь секрет.

— Ну, о чем я должен догадаться? — недовольно пробормотал Сергей. — Тысама сказала, что ему нужна вторая, то есть Катерина. Так? Ну, значит, из-занее он все это и затеял. Что еще? Она пропала... — Сергей удивленно посмотрелна Нику. — Что? Я должен знать, куда? Я не знаю!

— Думай, Бизон! — приказал Вадим, и мыслительный процесс Сергеядействительно запустился.

— Ну... Вы с ней из одной местности... — обратился Бизон к Нике и онакивнула. — Ну... это мой радиус! Но... с ней я не работал. Катя, Катя... Неработал, точно! — Бизон задумался и взгляд его просветлел. — Ты! — он указал наНику и выпрямился в кресле. — Тебе я тогда, во время одной из встреч, еще дочипирования, говорил про Катю! Точно! Я помню это имя. Про Катю я говорил. Ачто...

— Я помню, что, — добавила Ника. — Я должна была связаться с СашейВием. Он один из обучаемых, и на связь с ним я выходила легко. А Катя не изнаших. И я не могла ее обнаружить. А вот он мог. Потому он и Вий. Такая к немуприлипла кличка при обучении. Он видел все. Я с ним связалась, и он нашел ее. Ислова, которые он должен был передать ей, я тоже помню. — Ника задумалась насекунду. — Опасайся Лилю, слушай Лею.

— Точно! — радостно согласился Сергей. — Теперь и я эту дребеденьвспомнил! Опасайся Лилю, слушай Лею! Я еще долго думал, как бы не спутать Лилюи Лею.

— Не спутал! — успокоил его Вадим. — Но нам нужно знать, кто тогдапопросил тебя об этом. Кто попросил тебя связаться с Никой и передать этопослание для Кати?

— Ну так... — Сергей замялся на секунду и нахмурился. — Ну так этот же,как бишь его... Маугли, Табаки, Акела... Нет, Шерхан! Вот! Шерхан же!

— Слава богу! — Ника откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза.Слава богу, свой!

— Свой? — задумался Бизон. — Так Лейка не предатель... Ну, вот иславно. А то я уж было про них черте что подумал!

— Звони Шерхану! — обратилась Ника к Вадиму, мирно улыбнувшись.

[1] НБ-комплекс (Нес-Бит-комплекс) — Институт натерритории теневых государств, специализирующийся на исследовании, изучении иопытах в области наследственной информации. Приоритетная деятельность: чистота,объем и изменения информации дезоксирибонуклеиновой кислоты как основногоисточника видимой и недоступной форм существования материи. На конец двадцатьпервого века насчитывал сорок пять филиалов.

.

Глава 36. Встреча с внучкой

В доме Вадима, где очнулся Морозов, оказалось довольно скромно и чисто. Две просторные комнаты тесно уставлены большими коробками, накрытыми кусками мешковины и старой бархатной драпировки. Окна зашторены такими же бордовыми занавесками. По радио передавали "Вальс цветов" Чайковского, когда он открыл глаза и осмотрелся по сторонам. Обстановка незнакомая, во рту пересохло, как в пустыне, в горле стояла непонятная горечь, в груди — боль. Морозов постарался приподняться и сесть на кровати. Вспомнить, где он и что произошло, толком не получалось. Обрывки воспоминаний наслаивались друг на друга так, что он не мог разобрать, что из них реально, а что сон. Странное звериное чувство заставило Антона обернуться. На стуле, в темном углу комнаты, сидела женщина. Красивая, очень похожая... на Веронику! Он вспомнил. Его жена — Вероника. Но это все же была не она.

— Где я? — задал он свой первый, неожиданно вырвавшийся вопрос.

— У друзей, — мирно ответила незнакомка, и Антон отметил удивительную схожесть с голосом жены.

— А вы...

— Вероника! — представилась женщина, и Морозов замешкался, пытаясь всмотреться в ее затемненные черты. Она поднялась и включила маленькую настольную лампу на прикроватной тумбочке. — Не жена, нет! Я твоя внучка и мне нужна помощь.

Тут бы Морозову испугаться, всполошиться, заподозрить незнакомку во лжи, начать опасаться за свою психику, но он лишь прищурился и помрачнел.

— Даже так? — Антон иронично качнул головой. — Даже вот как... Это вы что... из другого года меня посетили?

— Ну, было все же от кого интеллект унаследовать, — улыбнулась Вероника и присела на кровать. Запахло цветами.

— И внешность, — через силу улыбнулся Антон. — Так же красива, как бабушка.

Она протянула Антону яйцо — обычное, куриное, белое, словно хотела показать, как оно прекрасно в своем совершенстве: идеальная форма, чуть восковой отлив, возможно, кажущийся в свете лампы. Оно как будто светилось. Антону даже почудилось, что свет от него падает на лицо Вероники.

— Тебе надо выпить, — заботливо произнесла она и улыбнулась.

— Выпить яйцо?

— Обязательно. Если хочешь, я разболтаю его в стакане.

— Ну, надо так надо... Я и без стакана. — Он взял яйцо и осторожно стукнул о край тумбочки, затем аккуратно обломал треснувшие края, сетуя в душе, что уничтожил целый мир такой красоты, вместилище и хранилище материи, из которой могла развиться жизнь... А теперь он отдаст весь этот космос на съедение своему изголодавшемуся желудку. — А посолить? — Антон посмотрел на Нику так, словно спрашивал разрешения.

Она лишь отрицательно кивнула.

— Только яйцо... Но через пару часов можно будет все. Это чистейший биоматериал. Первозданный. Он пополнит твою пищеварительную систему всем, что она утратила за время борьбы с чужеродным ядом. Позволь ему эту жертву.

И Вероника кивнула на яйцо. Антон одним движением опрокинул его в рот и быстро проглотил неприятно выпавшее на язык содержимое.

— Так зачем ты явилась, прекрасное создание? — он вытер губы ладонью и положил пустую скорлупу на тумбочку. — И что со мной, вообще, случилось? У меня такое странное чувство, словно сегодня первый день моей жизни.

— Ну, наверное, так и есть, — она поймала его вспыхнувший изумлением взгляд и рукой отбросила с плеча за спину непослушную, слегка вьющуюся прядь поблескивающих нездешним глянцем волос. — Ты был отравлен... Как бы мне сказать, чтобы ты понял... С тобой случилась генетическая интоксикация. Ты был отравлен чужеродными клетками. Это редкое вещество, но процентов восемьдесят отравившихся не выживают. Тебе повезло, что рядом оказались наши пилоты.

— Но что я съел или выпил? Последнее, что помню, это какой-то ядреный напиток Никитича, который он просто умолял меня продегустировать.

— Скажи ему спасибо. Он дал тебе противоядие. Яд ты получил позже — с капсулой от игриса.

— От кого?

— Тот, кого ты знаешь, как Евгений — игрис. Представитель поздних, испорченных арсов, первой человеческой цивилизации. Не лучше геотов. Можешь мне поверить.

— А геоты? — сделав лицо поумнее, спросил Антон.

— Гадостное отродье! Преследуют только интересы своего вида. Сотни тысяч пропадающих по миру людей похищены ими для личных нужд. Чтобы тебе было понятней — церковь их бесами именует. Темные силы, дьявол, Люцифер!

— Мне как раз-таки, понятней твои реальные объяснения, а не церковные метафоры.

— Любят кровь и мозг. Может проходить мимо и, обуреваемый голодом моментально раздробить кому-нибудь череп или выпустить кровь. А вы потом убийц ищите... И часто не находите.

— Или сваливаем все на одного — отпетого, — виновато согласился Антон.

— Ну, вот эта тварь и всадила в тебя свою волшебную капсулу с концентрированной вытяжкой из биоматериала мантине.

— Я почти ничего не понял, — слабо ответил он, — но это очень опасно?

— Уже нет. Зато теперь ты немного другой. Когда организм борется с чужой биоинформацией, он задействует все свои ресурсы. Даже самые скрытые! Это как сигнал "тревога!" И все сразу приводится в боеготовность, даже то, о чем ты сам не подозреваешь. Так мы устроены. Ну так вот... Некоторые из распечатанных в случае тревоги кодов запечатать обратно нет возможности. Они сразу же полностью меняют субъекта. Ты теперь не так примитивен! Ты сможешь иногда видеть вещи, невидимые другим. Все чаще и чаще. Не пугайся, но и будь осторожен. Рассказывать обо всем увиденном не надо.

— Почему я не дома? — неожиданно спросил Морозов, словно факт его нового состояния был ему неинтересен.

— Ты у одного очень хорошего друга... Дома тебе появляться нельзя. И вообще бы уехать отсюда. Но... я знаю, что ты на это не пойдешь, поэтому постараюсь все уладить. Сегодня собирались устроить твои похороны.

— Мои похороны?! — Антон ткнул себя пальцем в грудь и закашлял. Грудь болела. Он раздвинул воротник рубашки и увидел бинты. В памяти почему-то всплыли пирамиды и имя Анат.

— Небольшая рана от капсулы. До легких не дошла, слава богу, иначе сила отравления была бы иной. А похоронить тебя хотели фиктивно, ради твоего же спасения. Потому что за тебя снова будет объявлено вознаграждение, если геоты узнают, что ты жив. Но теперь я позабочусь об этом. Однако и ты мне помоги...

Ника улыбнулась и склонила голову на бок. Так же делала его жена, когда о чем-то хотела попросить.

— Все, что угодно, если уж ты действительно моя внучка, и я не сплю.

— Я прихожу только в определенные лунные фазы, чтобы меня не видели. Завтра я прийти не смогу. Но меня заменит другой сотрудник. Он тебе расскажет, когда можно выйти отсюда. До тех пор не обнаруживай себя. Вадима не опасайся — он свой. Можешь доверять ему как себе.

При упоминании Вадима, в памяти Морозова снова всплыли пирамиды. Очень смутно. Как во сне.

— Когда же я смогу выйти? У меня есть незавершенные дела. И дела важные. Проблемы у моих лучших друзей. И... люди в поселке пропали.

Ника подошла к радио и сделала музыку громче. Снова присела рядом с Антоном и тихо заговорила:

— Я должна тебе объяснить... Я должна признаться... Все эти события — они не просто так произошли. Они как бы... подстроены.

Антон помрачнел и отпрянул.

— Зачем подстроены? Кем?

— Есть такие лабиринты со множеством дверей. Нужно найти ту самую, заветную дверь, открыв которую, откроешь все остальные. Ну вот примерно это и происходит. — "Вальс цветов" сменился "Тоской" Паганини. Вероника выждала несколько секунд, словно сомневалась в дальнейшем своем откровении. — Очень многие ищут одну такую дверь, а потому очень часто действуют наугад. И не все из них тебе друзья. Скорее наоборот. Хотя вокруг очень много наших друзей. Можешь быть уверен.

— Чьих ваших? — тихо спросил Морозов.

— Мы обычные люди, ваши потомки, и желаем миру и человечеству только добра. Те, кого мы выбираем — чаще всего не знают об этом и становятся нашими коллегами и помощниками не по доброй воле, можно сказать. Говорить им об этом — печальный опыт для нас. Человеческое тщеславие затмевает всю их жизнь: гордыня, высокомерие... Мы просто не в состоянии нацелить их на работу. Приходится их менять на других. Что прискорбно, так как весь их жизненный путь до этого был полон днями и ночами, порой неведомого для них обучения, и колоссального труда для нас.

— Как же это?

— Сон, например — это самовключающийся портал, данный человеку ради собственного выживания. Умение им пользоваться — великая наука. Научившийся этому искусству становится квалифицированным представителем Охры.

— Охры? Я не ослышался?

— Нет. Это наш новый мир. Мир после гибели всего живого на планете.

— Все погибнет?

— Да, случится. — Вероника печально опустила глаза. — Ты не доживешь. Но это твой выбор.

— То есть?

— Все можно изменить. Ты можешь тоже стать нашим сотрудником.

— Меня смущает название — Охра...

Антон усмехнулся и закашлял. Интерьер комнаты словно задрожал и сменился другим. Белое помещение. И человек у стены напротив. Это длилось секунду. Антон тряхнул головой и быстро заморгал.

— Ты что-то увидел?

— Почудилось... Так что это за Охра такая?

— Когда мы заселились под купол, он еще не был окончательно готов к новой жизни. Почвы туда завозились в основном охристые, вулканические, с большим количеством перегноя. Растительности было просто катастрофически мало. Все засаживали на ходу. Благо банк биорезерва пополнялся много лет. Но по-настоящему зазеленеть новый мир смог лишь, когда мы открыли временные тоннели. Мы много чего завезли оттуда. Мы называли нашу новую землю Охрой. Так это название и осталось.

— Под купол... Биорезервы... Страшно становится от этих понятий. Но мой ответ однозначен: быть вашим агентом я не хочу.

Он устало потер лоб и попытался встать, но покачнулся. Голова закружилась, внутри словно холодный комок скатился из живота вниз. Ноги заболели, Антон растерянно на них посмотрел, но пол под ногами не увидел. Там сияло серебристое пространство. Несколько секунд — и потом снова появился пол.

— Я не принуждаю тебя. Это твое право. Но мне нужна твоя помощь.

— Я не могу тебе поверить! — не на шутку испугавшись происходящего, воскликнул Морозов.

Вероника схватила его за руку и приложила палец к губам.

— Тихо! — прошептала она. — Нас могут слышать. Я очень надеялась на твою благоразумность и доброту.

— Мне не до этого. Прости!

— Но мою просьбу ты выполнишь?

— Какую же? — Взгляд Антона изменился. Он не был больше серьезен. По всей видимости, Морозов решил, что все это плод его воображения и потому рассказ Вероники перестал воспринимать всерьез.

— Одну очень ценную вещь необходимо доставить по адресу.

— Что за вещь?

— Я буду откровенна. — Вероника взяла с тумбочки лист бумаги и карандашом быстро и крупно что-то написала. Протянула лист Морозову.

"Оружие" — прочел на листе Антон, уловив удивительное сходство со своим почерком. Он посмотрел на Нику так, словно хотел удостовериться в ее нормальности. Она лишь стиснула зубы и нетерпеливо повела бровями.

— Куда? — тихо спросил он.

"В Арктику" — написала Вероника и Антону стало не по себе.

— Почему туда? — еще тише спросил он.

"Правительство сейчас там".

— Почему я? — недовольно спросил Морозов.

— Там узнаешь, — ответила Вероника.

— Я не хочу! — честно признался Антон.

— Тебе как раз желательно исчезнуть, — словно не слыша его, продолжила Ника, — пока я здесь все улажу.

— Я тебе не верю... — Антон с грустью покачал головой. — Это чья-то бесчеловечная шутка.

— Там тебя будет ждать тот, кого ты любишь всем сердцем! — Она наклонилась к самому его лицу. Цветами запахло сильнее. Казалось, аромат исходил от самих ее шевелящихся губ. — Очень близкий тебе человек. Я клянусь своей безопасностью.

Антон рассмеялся такой странной клятве, но тут же снова закашлял.

— Близкий человек, говоришь? Но у меня нет никого кроме Ники. А если ты говоришь еще о каких-то моих потомках, то я не готов ради подобной встречи на такое.

— Меня тебе видеть тоже неприятно? — в голосе внучки проскользнула нотка легкой обиды.

— Не в этом дело... Зря это. Неправильно.

— Ты знаешь этого человека и любишь.

— В прошлое, что ли, меня отправить хочешь?

— Нет! В настоящее.

— Ну, хорошо, я согласен! Но после этого оставьте нашу семью и этот поселок в покое. И у меня к тебе тоже просьба. — Антон посмотрел на Нику выжидательно. — Сын моих друзей очень болен, и две женщины пропали. Исправь и это, если ты так сильна, как говоришь. Тогда я поверю в твою реальность и в твою просьбу.

— Обучение Саши Ребера контролировали мои наставники. С детства. Он был наш, но они его перехватили. Думаешь, я не пытаюсь отвоевать его обратно? — Последнюю фразу Ника произнесла очень тихо. — Он очень сильный. Таких мало. Один на миллион. Пока я не могу вытащить его из их щупалец. Но я делаю все, что в моих силах!

— Сильный? — Антон удивленно поморщился. — Я думал, он в гипнозе... Но Люда... — Антон рассмеялся. — Она считает его провидцем..

— Ну, примерно, — вполне серьезно ответила Ника. — Он видит то, чего даже самые опытные сталкеры не обнаруживают. Он не сдается, я думаю. Он борется с ними.

Ее серьезность шокировала Антона даже больше, чем смысл сказанного.

— А что насчет пропавшей Катерины Левко? — неожиданно вспомнил он найденную в комнате Лили записку о готовящемся Катином похищении, но дверь в доме скрипнула и послышались шаги. Антон замер, а лицо Ники просветлело.

В комнату вошел белокурый, приятной наружности мужчина, примерно одних с Антоном лет, в черной кожаной куртке и в непривычных на вид брюках.

— С выздоровлением! — обратился он к Антону и протянул ему руку. — Я Вадим!

— Добрый день! — Антон пожал Вадиму руку. — Это вам я обязан временным убежищем?

— Можно на ты! — Вадим недовольно приподнял уголок рта и как-то смущенно посмотрел на Нику. Антону даже показалось, что между ними ведется негласная беседа.

— Чувствую себя здесь какой-то беспомощной барышней! — сердито заявил Морозов.

— Но ты не можешь выйти! — как отрезал Вадим. — Подвергнешь опасности и себя и жену. Дай нам время все уладить.

— В таком случае мне лучше действительно уехать! — нервно бросил Антон. — Куда вы там хотели меня отправить?

Ника и Вадим переглянулись.

— Завтра ночью! — ответил Вадим.

— Завтра?! Только завтра?!

— Тебе нужно хоть немного окрепнуть! — попыталась успокоить Антона Ника.

— Я в порядке! Жив и слава богу! Давайте сегодня ночью!

— Ну, сегодня так сегодня! — согласился Вадим и сдернул со стоящего у стены квадратного предмета полосатую, матрасную ткань.

Взору присутствующих открылся высокий прямоугольный камень с очень яркими, глянцевыми рисунками и надписями, блистающий позолотой на темно-синем фоне. Походило на древнеегипетскую вещь. Антону ли не знать? В отцовской библиотеки масса книг по истории и искусству.

— Что это? — растерянно спросил Морозов, понимая, что представший перед ним предмет показан ему не просто так.

— А что тебе сказали, ты повезешь?

Антон посмотрел на Нику: она приложила палец к губам и улыбнулась.

— Это же... для музея только сгодится...

— Ну примерно так все и должны думать.

Вадим криво улыбнулся, достал из кармана маленький серебристый предмет и, направив на Антона, чем-то щелкнул. В глаза блеснул яркий свет, и Морозов понял, что его сфотографировали.

— А это зачем?

— Для отчета! — Вадим успокаивающе моргнул и сфотографировал камень.

По радио зазвучал полонез Огинского.

Глава 37. В будущем

Первые несколько секунд Катька ощущала эйфорию, похожую на счастье.Потому что местность, на просторах которой она нечаянно оказалась, шагнув втемный дверной проем 65/14, показалась ей до восторга знакомой. Она могла рукуна отсечение дать, что это ее поселок. И теперь, после того, как ее пыталисьпохитить, с ней наверняка снова свяжутся те, кто запрятал ее сюда много летназад, и, может быть, она сможет увидеть мужа. Ведь похитили ее из-за него.

Катя поежилась от глубокой осенней прохлады и, абсолютно угадываядорогу, поднялась по буграм к магазину. Такого магазина в поселке она непомнила. Неужто опять другое время? Ноги, однако, сами понесли ее туда, гдедолжно находиться ее последнеепристанище — ее дом. Все вокруг выглядело иначе: ярче и одновременнозапущеннее. Иные машины, иные люди; нет деревьев, нет тротуара, нет тойпраздничной красоты и ухоженности, что всегда была в поселке; нет транспарантовс советскими лозунгами.

Наугад она дошла до своей улицы и подошла к дому. Там жили совершенночужие люди. Она лишь увидела их издали, пока за двор не вышла соседка и,заметив Катерину, близоруко к ней присмотрелась. Что-то знакомое чувствовалосьв этой женщине, но Катя набросила капюшон плаща и пошла обратно, потому чтосильно струхнула и решила для начала заглянуть к Лиле. Какое-то звериноелюбопытство потянуло ее к этому дому. Однако прежнее жилище Типуновых она неузнала вообще...

Дом выглядел богато: капитально отделан, с высоким, металлическимзабором, но старой, позеленевшей уже от времени скамейкой. Кате показалось, чтоэто та самая скамейка — та, которая стояла возле Лилькиного двора в пятьдесятпятом. И сидела на ней, под низко спустившим свои раскидистые ветки, кленом,старая, укутанная в болоньевое сиреневое пальто, женщина. Ее ярко-голубые глазавсе еще светились прежней красотой. А среди борозд глубоких морщин с трудомугадывались былые черты. Катя молча подошла и сбросила с головы капюшон.Старуха долго и безнадежно смотрела на нее. Казалось, будто разум совершенноуже потух в ее глазах. На коленях лежали руки: в коричневых пятнах,почерневшие, с выступающими шишками суставов. На среднем пальце правой рукиустало красовалось серебряное колечко с маленьким бирюзовым камнем. Лилькинокольцо. Катька созерцала его на ней буквально сегодня.

— Лиля... — начала Катя, запнувшись, — здесь живет?

Старуха продолжала безучастно смотреть на нее. Со двора вышла короткостриженная женщина лет пятидесяти. Тоже в болоньевом пальто. Только лиловом.

— Здравствуйте! — обратилась к ней Катя. — Я хотела узнать, здесь лиживет Лиля...

— Лиля Алексевна? — грубовато спросила женщина, метнув на Катькунедоверчивый взгляд юрких голубых глаз. — Вот она. Собственной персоной. А выкто будете?

— Лиля? — Катька как-то робко взглянула на старушку и присела рядом. Тане сводила с нее ярких своих глаз и, казалось, хотела что-то сказать, но слованемым мычанием вырывались из ее рта.

— Какая она вам Лиля? Ей на днях девяносто шесть стукнуло.

— А вы ее родственница? — обратилась Катя к женщине.

— Я Нина, соседка. Присматриваю за ней. Три раза на день захожу. Какположено. Вы из соцобеспечения, что ли?

— А где же дочь ее?

— Ой, вспомнили! — женщина сурово поправила Лиле воротник и приселарядом. — Дина Геннадьевна уже лет пять, как умерла. А внукам, да правнукамразве до нее? Они и забыли, что поселок такой в мире существует. Правнучка вАмерике живет, другой правнук депутат в Госдуме, а остальные кто где...

— Так много внуков у нее?

— Ну, так от Дины четверо правнуков осталось и от Сергея двое.

— От Сергея? У нее еще сын есть?

При упоминании имени Сергей Лиля снова издала какой-то мычащий звук истрадальчески посмотрела на Катю.

— Да вы не обращайте внимание. Она уже и не в себе. Поначалу такоегородила... А потом как-то замолчала резко и все. Больше мы ее не слышали. Вот,наверное, как Дина померла, так она и замолчала.

— А что городила-то?

— Да она все Сергея какого-то ждала. И по сей день, наверное, ждет. Незнаю... Теперь уже не скажет. Вот и мальчика в его честь назвала.

— А когда же она его родила?

— Да не рожала она. А в пятьдесят восьмом взяла в детском доме. Годикатри ему тогда было. Голубоглазенький такой, веселенький. Это мне мама всерассказывала. Я не помню. Не знаю... Может это сын его. А может, похож наСергея какого. Но Сергея ждала всегда.

— А я вот в гости, проездом. С ней мама моя знакома. Адресок дала. Я изашла. Думаю — переночую хоть не у чужих людей.

— Да что вы девушка, в самом деле... И одеты вы как-то странно... Не посезону. Я думала, вы со скорой. Не со скорой? — Видя непонимающий взглядгостьи, Нина коротко хихикнула. — Как я вас пущу? Вы не смотрите, что онадряхлая, да бессловесная. Валерка-депутат ей помогает. Она внутри всяупакована. А вас я не знаю... Оставляйте паспорт, тогда разрешу переночевать.

— Да нет у меня паспорта с собой.

— Да у вас и сумки, я гляжу, нет.

— Много вещей, я в камере хранения все оставила. Только деньги взяла.Вот, если хотите, могу вам заплатить за ночлег. Рубля за ночь хватит?

Катька с удивлением обнаружила в кармане медицинского костюма свойпомятый рубль. Наверное Лея переложила. Она взволнованно протянула рубльженщине. Та осторожно взяла купюру в руки и брезгливо вернула.

— Вы что — издеваетесь? Это же советские деньги! Таких и нет уже давно.Вы в своем уме?

— Ой, простите, — нашлась Катька. — В темноте не те деньги взяла. Но вызнаете... Мне бы еще позвонить. Где у вас тут телефон есть?

— Ну, дам я тебе позвонить! — сделала одолжение женщина. — У менябезлимитка, к счастью. А на какого тебе оператора?

— А вот здесь номер у меня написан. Странный такой номер. Прям какзаграничный.

Женщина взяла протянутую карточку и покрутила со всех сторон. Накарточке был указан явно городской номер, только какого города, понять сложно.Сверху номера на серо-зеленом фоне серебристыми буквами красовалось слово"Arktic", а ниже "Шерхан".

— Ну и имя у твоего знакомого... Шерхан... Фамилия, что ли? Какживотное какое. Написано, что он из Арктики. Туда, наверное, деньги сдерут. А утебя что — денег на телефоне нет?

— У меня нет телефона. Да я ведь и приезжая. Надо было с вокзалапозвонить, вы правы.

— У тебя нет телефона?! В наше-то время! На бомжиху ты не похожа. Хотяодета нелепо... И где наряды-то такие взяла?

Катька виновато оглядела свой добротный яркий костюм и убогое пальтоженщины.

— У меня качественнее, чем у вас!

— Ну ладно... Качественнее у нее! Давай мне сюда карточку. И вот я тебечто скажу. Живи здесь три дня. И ухаживай за старухой, и по дому все делай.Тогда я тебе дам позвонить по этому номеру.

— Три дня?! Не могу я ждать три дня! — Катя потянула руку к карточке,но женщина отдернула ее и сунула карточку в карман.

— Визитку через три дня получишь. У меня гости как раз будут. Мне времянужно. Вот и поможешь мне.

— Мне сейчас надо! Сейчас! Я в тяжелую историю попала! Как вы непонимаете! Где у вас милиция?

— Ах, ты еще в милицию на меня пойдешь жаловаться?!

— С радостью! — заявила Катя и схватив женщину за руку, залезла к ней вкарман. — Воровка!

— Сама воровка! Не пущу в дом!

— А ты здесь не хозяйка! — закричала Катя и наклонилась к Лильке. —Лилька, скажи — ты хочешь, что бы я осталась?!

Лилька радостно замычала, улыбнулась своим беззубым ртом и ухватилаКатю за руку.

— Да кто ее вообще спрашивает когда! — возмутилась соседка. — Она изума уже выжила! Никакая милиция тебе не поверит! Самозванка!

— Не самозванка я, а старая знакомая! А вы здесь неизвестно чтоустроили! Хозяйка хочет, чтобы я осталась! Пойдем, Лиля, в дом! — Катя помогластарухе подняться и, подстроившись под ее мелкие, осторожные шажки, медленноповела во двор. — Идите домой, Нина! Я ничего не украду!

— Я это так не оставлю! — возмутилась женщина. — Сегодня внука пришлю.С вами переночует. А завтра чтобы тебя здесь не было!

— Присылайте, кого хотите! — крикнула Катька, открывая двери и заводяЛилю в дом.

Соседка еще долго что-то кричала за двором, но Катя ничего уже неслышала. Обстановка дома ввела ее в полный ступор. Красивая, на вид совсемновая мебель: кожаный диван, хрустальная люстра, яркий, толстый ковер на полу.У стены, напротив дивана, — большущийчерный квадрат, словно стеклянный, но непонятного для Катьки назначения. Здесьимелся и туалет, и ванная. И, как во дворце, все белое и сверкающее: много зеркал,тумбочек с позолотой, роскошные, будто царские, шторы повсюду и небывалая пороскоши кухня.

Лиля молча взяла Катю за руку и повела в дальнюю, за стеклянной дверью,комнату. После шокирующей обстановки нового, обставленного правнуком-депутатомдома, Катькин разум вздохнул с облегчением. Лилькин уголок был прост и уютен.Комнатные цветы, полки с альбомами и фото на стене. Лиля с Диной, Лиля скаким-то голубоглазым мальчиком, фото Сергея и фото, где они на фоне обелискапартизанам. Катька и Лилька. Это День Победы праздновали. Хороший был день,солнечный. Концерт тогда в клубе отличный давали. Запомнился. В углу, накрытаястарой кружевной скатеркой, стояла такая же старая швейная машинка.

Катька подошла к ней и благоговейно провела руками по ее желтой, когда-толакированной поверхности.

— Лилька, это же твоя машинка! Ты мне на ней платья шила, помнишь? И втот день, когда мы ушли... Не дошила... Бирюзовое.

Лиля открыла стоящий у стены большой облезлый сундук и махнула Катькерукой. В сундуке оказались старые Лилькины и Динины платья, даже школьнаяформа, мальчишеские штанишки и завернутые в пакет потертые синие ботиночки. Всепоменяло цвета, поджелтело, пахло старостью и отчужденностью от тепла. Таквсегда пахнет одежда, когда долго не касается человека. Лиля наклонилась надсундуком и, кряхтя, полезла руками под памятное для нее барахло, на самое егодно. Она вытащила оттуда большой сверток в белой оберточной бумаге, местамирваной. Сквозь эти дыры заманчиво проглядывало что-то голубое. Сердце Катькиекнуло. Лиля протянула ей сверток и улыбнулась. Катя всполошилась, спешноразвернула бумагу и, не успели ее руки коснуться заветной ткани, как платьешелковой своей тяжестью скользнуло на пол.

— Это же мое платье! — радостно воскликнула она, все еще мечтая об осеннембале. Ведь для нее не прошли эти тяжелые вереницы лет, как для Лили. Для неевсе это случилось только вчера. Катя рассмеялась и обняла подругу. Онаприкинула платье к себе и посмотрелась в старое зеркало на коричневом, знакомомей шифоньере. — Хороша я, хороша!

Она словно позабыла, что потерялась во времени, что ей надо позвонить,что давно хочет увидеть мужа. И очнулась от нахлынувших эмоций, лишь сновауслышав шелест. Это Лиля продолжала доставать что-то из сундука. Катя слюбопытством кинулась к новым, обнаруженным на его дне сверткам. Что-то оченьценное для Лили покоилось в слоях толстой коричневой бумаги, аккуратнообернутой полиэтиленовыми, цветастыми пакетами. И когда все секретные оболочкибыли сняты, Катька потерянно ахнула. В одном свертке оказалось нежное, скружевным подолом и жемчужным корсетом платье цвета топленого молока.Прекрасная белая роза из шелка украшала платье на груди. Оно выглядело каксвадебное. И чье оно — Катя терялась в догадках. Но когда Лиля развернула второйсверток, то ей все стало понятно, и слезы непроницаемой пеленой отгородили отее глаз мужскую рубашку из такой же, как платье, ткани, с белой розой поменьшеи похожими на бриллианты запонками. Катькины слезы без спросу посыпались на этурубашку, и только старые руки подруги вытерли их с ее лица. Голубые Лилькиныглаза смотрели на Катьку одиноко и пусто. Но по всему тому, что происходило,она понимала: Лилька по-прежнему его ждет. И уже не для того, чтобы надеть этисвадебные наряды, которые с любовью сшила для себя и для него, уже не для того,чтобы жить вместе и дарить друг другу тепло, — уже лишь для того, чтобыпоскорее оставить эту жизнь, потому что жить она устала. Но увидеть его хочеттак сильно, что обыграла все законы природы, оставив прекрасными свои глаза. Наверное,для него. Чтобы узнал в ней хоть что-то от той, прежней Лильки.

— Лилька, Лилька, — Катька утерла слезы и взяла подругу за руки. — Тыждешь его до сих пор? — Лилька тихо кивнула. — Но ведь он обманул тебя! —Лилька нахмурилась и отрицательно покачала головой. — Думаешь, с ним что-тослучилось? — Лилька снова кивнула отрицательно. — Думаешь, он не смог? — Онакачнула головой и прикрыла лицо руками. — А ведь вы меня предали, Лилька! А ятебя простила! И его простила. Потому что я знаю правду, а вы нет. — Лиляухватила Катю за лицо и всем своим существом попыталась дать понять, что ни вчем не виновата. — Ведь нужна им не ты, а я! Так? Но ты не знаешь наверняка,зачем... Они ищут меня давно. И моего первого мужа. Да, Лиля, у меня был другоймуж! Они охотятся за мной с самой моей прошлой жизни. Мы жили в Москве. Онисказали мужу что-то такое, чего не сказали мне. И разлучили нас, а хорошие людиспрятали меня в другом времени. — Катя заплакала, но взяла себя в руки и твердопосмотрела на Лилю. Та слушала ее так внимательно, что казалась либозавороженной, либо глухой.

"А может она и глуха уже?", — подумала Катя и произнесла ужегромче:

— Друзья разлучили нас, чтобы спасти от врагов. А мне приказалиспрятаться в другом времени. И из 1907 года меня забросили к вам — в 1938. Апотом я узнала, что он тоже здесь проживает. Но выдавать друг друга нам нельзя.А для большей безопасности мне надлежало выйти замуж. Так появилась Дуня. А мужмой второй, Егор, ты сама знаешь — погиб на фронте. И все мои мечты только об одном.Чтобы вернуться назад — в свое время и найти там своего первого мужа.

И тут в дверь постучали.

— Эй, есть кто дома?! — раздался молодой мужской голос.

Катя вздрогнула и посмотрела на подругу. Но та сделала такой жеструкой, что Катя поняла — опасаться нечего. Она быстро утерла слезы с лица ивышла к гостю. Лиля медленно, прихрамывая, поковыляла за ней.

Пришел парнишка лет шестнадцати. Внук соседки Нины. Она свое словосдержала и прислала охрану. Катя старалась ее понять. Ну, кто впустит в домчужого человека? Тем более в дом, за который поручилась головой отвечать.

— Добрый вечер! — представился гость, вынув из ушей маленькие наушники.Наверное, плохо слышал. — Я Артем! Меня бабушка прислала ночевать у вас!

— Здравствуй, Артем! Ну что ж, прислала, значит ночуй. Стереги, чтобы яничего не украла! — громко, лишь бы бедный Артем услышал, прокричала Катя.

— А что вы так кричите?! — Артем удивленно расширил глаза. — Я же безнаушников, мне слышно. Я хотел, знаете что... — Артем заговорщицки приблизилсяк Кате и от него запахло совершенно роскошным одеколоном. — Я пойду покапогуляю, а ночью приду и тихонько лягу спать. Вам мешать не буду. А вы бабушкеничего не говорите!

— Хорошо, Артем, иди! Клянусь, я тебя не выдам, — охотно пообещалаКатя.

— А чего вы в тишине сидите? Скучно же. — Артем взял с маленькогостолика длинную черную штуковину и направил на черный квадрат. Квадрат вспыхнули загромыхал. Катька замерла, закрыв уши и даже не заметила, как Артем ушел.Лилька слабо рассмеялась, взяла черный предмет в руки, что-то нажала и звукстал тише. Катя открыла уши.

— Что это, Лиля? — парализованная увиденным и услышанным, слабоспросила она. — У тебя дома кино? — Она посмотрела на стену над диваном. Тамвисел портрет женщины с виноградной гроздью. Катя забралась на диван и,приподняв портрет, заглянула за него. Лиля все это время слабо и без остановкисмеялась. Потом закашляла и присела рядом. — Откуда тебе его крутят?!

Лиля взяла черный предмет с кнопочками и, нажав на одну из них,направила на экран. Экран тут же потух. Лиля нажала кнопку еще раз и экранснова вспыхнул.

— Ты хочешь сказать, что это отсюда?! — Катя взяла в руки черныйпредмет и попробовала нажать на кнопку. Экран потух. Катя чуть не подпрыгнулаот восторга. Она нажала еще раз и экран загорелся. Тогда, осмелев, она нажаладругую кнопку. Результат последовал феерический — картинка на экране сменилась.Вместо одного кино появилось другое. Катя нажала третью кнопку. Картинкасменилась еще раз. — Это телевизор, наверное?! Я у Бобровых, в Ростове видела...Но там совсем не такой был... Совсем... С ума сойти! Вот это вы живете в вашембудущем! Это же какой у вас год? Если тебе сейчас 96... — Катя подняла глаза кпотолку и попробовала подсчитать. — Тебе было тридцать пять... Значит, прошелшестьдесят один год. А был пятьдесят пятый... Значит, сорок пять плюспятнадцать и остается... 2016?! Вот это да! Вот это ты живучая, Лилька! Я недоживу! Но я вернусь в свое время! В седьмой год. Я очень туда хочу. Если бы тызнала, как красивы были мои платья, как почитали моего свекра, какой у меня былмуж и как уютен и полон праздников наш прежний дом... А на какие балы мыходили... Я так хочу туда... Так хочу. Ну, или хотя бы в пятьдесят пятый... Аздесь, у вас, с вашими гремящими ящиками я не хочу оставаться. Ах, как страшнои как неуютно все это! Хотя лучше все же в пятьдесят пятый. Потому что там, вмоем времени нам еще революцию и еще одну войну пережить придётся. А потомопять фашистов... И Дуню увидеть хочу. Нет, лучше в пятьдесят пятый. Только какже я вернусь, Лилька? — Катька схватила подругу руками за ее старушечье,похожее на маленькую сморщенную картофелину, лицо, и слезы градом покатились изее глаз. Словно и не тарахтела она только что, как заведенная. Словно занеуемной своей болтовней железно прятала боль и ужас! Панический ужас ипотерянность, которые теперь в полной мере отразились на ее лице. — Как явернусь?! Мне дали номер телефона, по которому я должна позвонить, а вокруг ниодного телефона нет! Я схожу, наверное, в гараж, Лиля! Ведь оттуда раньше всезвонили. Или из клуба! Ты помнишь? Неужели же у вас — в вашем развитом общественет телефонов?!

Лиля вдруг как-то изменилась в лице и словно ожила. Словно вспомнилачто-то забытое. Она медленно поковыляла в свою комнату, смешно качая подоломцветастого байкового халата. Утирая слезы, Катя снова нажала кнопку. Красивая ився сверкающая женщина-негритянка пелатакую душераздирающую песню, что Катька снова зарыдала. Когда Лилька вернуласьв комнату, она рыдала навзрыд, уткнувшись лицом в кожаный диванный подлокотник.Лиля протянула ей предмет, похожий на тот, которым включается телевизор, толькопоменьше и серебристый.

— Что это? — всхлипывая, пробубнила Катька. — Что ты хочешь, чтобы явключила? — Лилька приложила предмет к уху и снова протянула его Катьке. — Тыхочешь, чтобы я послушала музыку, что ли?

Лилька молча проковыляла в прихожую, достала из кармана Катькиногоплаща визитку и дрожащими руками набрала номер. Потом протянула трубку подруге.Та в недоумении смотрела на странный, издающий гудки, предмет.

— Что это? — растерянно спросила она.

— Телефон, дура! — произнесла, наконец, Лилька, и лицо Катькипросветлело.

Она взяла трубку из рук подруги и неуверенно поднесла к уху.

— Алё! — откликнулся на том конце мужской голос.

— Отвечай! — прошептала Лилька.

— Здравствуйте! — выпалила Катька и покраснела. — Мне нужен Шерхан.

— Я вас внимательно слушаю. Шерхан — это я.

— У вас какой-то очень знакомый голос, — заметила Катерина и почему-топосмотрела на телефон. — А как ваше имя?

— А ваше? — настороженно, как показалось Кате, произнес мужчина. —Елена, это ты?

Катькино сердце сжали в кулак, а в голове возникла одна-единственнаякартина. Ее сватовство.

— Иларий? — нерешительно спросила она и осеклась. — Простите, наверное,я ошиблась... Показалось...

— Нет, Лена, не ошиблась! Это действительно я. Скажи мне, где ты, и яприеду за тобой.

— Я... Я в Чичерино... А что — уже можно? Уже можно ничего неопасаться?

— Ты в Чичерино, я понял. Но в каком году?

— А ты в каком? — испуганно спросила Катерина. — Как же это я тебемогла в другой год позвонить?

— Могла, Лена, могла! В каком ты году, скажи?

— В 2016. — Катя посмотрела на настенный отрывной календарь. —Восемнадцатое октября. Восемь часов вечера. Правильно? Я правильно все сказала?— спросила Катя, чувствуя, как слезы снова наплывают на глаза, а комок в горлемешает говорить твердо и уверенно.

— Правильно! Все правильно, дорогая! Я сейчас пришлю за тобой.

— Вот видишь, я уже чему-то научилась, путешествуя во времени...

— Ты там не одна? Не мерзнешь?

— Нет, я с Лилей! Иларий, я знаю, что ты...

— Ожидайте! — не дал ей договорить бывший супруг.

— Он сказал, ожидайте? — едва разборчиво промямлила Лиля.

— Лиля, это Иларий! — словно не слыша ее, ликовала Катерина. — Это моймуж Иларий! Он жив, Лиля! А говорили, что он умер. Мы долго жили, сторонясьдруг друга. Так было нужно. А потом он пропал. Я думала, нет уже его. Но онжив!

— Он сказал — ожидайте, — снова повторила старушка и Катя как-тостранно на нее посмотрела.

— Лиля, ты заговорила! Я так и знала, что ты просто не хочешь ни с кемговорить! Ты так устала, Лиля...

— Ожидайте. Он так сказал, — как мантру повторила Лиля, и Катя поняла.

— Ты... хочешь со мной? — неуверенно спросила она.

— Да! — твердо ответила Лиля, и в глазах ее блеснула такая мольба, чтоКатьке стало страшно.

Потому что она понимала, что никакого Сергея там, куда они попадут,скорее всего, нет. А если и есть, то зачем ему эта старуха? Хотел бы —вернулся. Но ведь и Лиля наверняка все это понимала.

— Здесь тихо и спокойно, зачем тебе опять в эту неизвестность, Лиля?

— Я ненавижу это все! — беззубым своим ртом прошамкала старушка, махнуввокруг себя рукой. — Счастья в этом нет!

— А в чем оно, Лиля?

Лиля горячо ткнула пальцами себе в грудь.

— В сердце! Сердце всегда кого-то любит! Цветы, человека, зверушку. Нетбольше людей любимых, оно собаку полюбит, дерево взрастит. Но человек долженбыть там, где его сердце! Иначе не будет ему счастья! — Лиля простонала игорестно ухватилась за сердце.

— Эй, ты мне это брось! Любимого увидеть захотела, а за сердце хватаешься!

— Увижу! Я знаю, что увижу! Он во снах со мной всю жизнь говорит. И неумираю я потому, что встречу еще его. Дети смыслом жизни были. Дети ушли, оностался. Больше сердце мое не держит никто. Только он. И она ко мне приходила!— глаза Лили стали хитрыми и радостно заблестели. Она присела на диван иоткинулась на спинку. — Эмилия! Помнишь ее?

— Я-то помню! — улыбнулась Катя. — Вчера лишь видела.

— Приходила ко мне... Тоже во сне... И так странно я ее спросила... Непро него... Спросила, что такое пустота. А она мне: "Скоро узнаешь".Как думаешь, это плохой сон? Может это она мне смерть предсказала?

— Не бойся, Лиля! — немного подумав, решительно заявила Катя. — Я неоставлю тебя. Ты обязательно должна увидеться с ним...

Лилька взяла своей старческой рукой Катькину, разительно отличающуюсятеперь от нее по возрасту, и с благодарностью посмотрела ей в глаза.

— Спасибо тебе! Я много думала, Катя... Много читала... Я хочу туда,где начало всего...

Катька испуганно посмотрела на подругу.

— Зачем тебе это?

— Интересно, какая жизнь у тех, кто правит нами... Ведь у нас нежизнь... а страдание...

— Кому-то нужно это страдание... А к богу тебя никто не допустит! Дажеесли ты уйдешь со мной.

— Но Эмилия... А почему ты не спрашиваешь, где Дуня? Тебе не интересно?

— Я была у дома. Никого там не узнала. Как-то страшно стало.

— Ты права. Там золовки твоей внуки живут. А Дуня жива. Она вНовочеркасске, у дочки.

— Не говори мне, не надо! — остановила подругу Катя. — Я обязательновернусь! И все увижу сама.

— А я бы прилегла, Катя... — Лиля облокотилась о спинку дивана иприкрыла глаза. — Что-то я устала...

— Может, ты есть хочешь, Лиля? — поинтересовалась Катя и беспокойнотронула подругу за руку. Температура нормальная, но вид Лили казался совершеннобезжизненным и потухшим. — Боже мой, что с нами старость делает... — тихопроизнесла Катя, и, выключив свет, подошла к окну. Руки вспотели, от нетерпенияхотелось бежать на улицу, но ей оставалось только ждать.

Неожиданный луч света ударил в окно, почти ослепив Катерину, и онапоморщилась. В дверь тут же постучали. Катя встрепенулась. Так быстро? Хотя,что она удивляется? Они же через портал, наверное... Она подошла к двери иприслушалась.

— Кто там? — осторожно спросила она.

— От Шерхана, — ответил женский голос.

— Так скоро? Но я же не сказала, где нахожусь. Как вы нашли меня? Язвонка ждала...

— По звонку мы тебя и обнаружили. Катя, открой, это Эмилия!

Катя немедленно распахнула дверь. Перед ней, в черном брючном костюме ис убранными вверх волосами, стояла женщина лет тридцати на вид, очень приятнойнаружности и весьма стройного телосложения. Серые ее глаза смотрели открыто икак-то надежно.

— Эмилия?! — С удивлением произнесла Катерина. — Вы, наверное, другая Эмилия?

— Отчего же другая? — улыбнулась женщина. — Нет, та самая, с которой тылично познакомилась в пятьдесят пятом году. Впустишь меня?

— Но лицо...

— Ну, мало ли, каким может показаться лицо...

Женщина игриво дернула бровью и снова улыбнулась.

— Я думала, совсем потеряюсь! — рассеянно пробормотала Катя, пропускаяЭмилию в дом. — Там Лиля...

— Я знаю! — Эмилия пощупала пульс на руке старушки и скорбно покачалаголовой. Потом что-то нажала на поясе. Это, вероятно, и вызвало двух белокурых,высоких здоровяков в одинаковой форменной одежде. Эмилия кивком указала им наЛилию. Они бегло оглядели жилище. Один из вошедших положил на розетку возлеэкрана черный, плоский предмет величиной с орешек, который тут же замигалкрасным светом. В комнате имелась еще одна розетка, но плоская. Здоровякпришлепнул на нее такой же маячок и, к мимолетному Катькиному удивлению, он снее не свалился. Второй блондин в это время легко, как ребенка, поднял Лилю наруки. Та даже не пошевелилась.

— Боюсь, она не доживет, — грустно протянула Катя. — Как вы поняли, чтоя хочу ее забрать?

Эмилия лишь молча глянула на нее в ответ, словно не находила слов,чтобы объяснить происходящее. А может, просто не хотела.

— Идем, Катя! Шерхан ждет тебя! — холодно бросила она вместо ответа.

— Сейчас! — радостно воскликнула Катерина и убежала в Лилькину комнату.— Только возьму кое-что!

Но Эмилия хмуро последовала за ней. И первое, что она сделала, войдя вкомнату Лили, — это дрожащей рукой прикрепила маячок на старую круглую розетку.

— Оставь это! — устало приказала она, когда увидела, что Катязаворачивает в бумагу разложенные на кровати платья и мужскую шелковую рубашку.

— Это мое! — Катя нежно прижала к груди бирюзовое платье.

— Здесь ничего нет твоего! И это уж тем более трогать не стоит! — онакивнула на рубашку и свадебное платье Лильки.

— Я не могу так! — Глаза Катерины наполнились скорбью. — Он должензнать!

— Оставь, Катя! — снова приказала Эмилия. — И идем! У нас мало времени!Нас могут обнаружить. Мне осталось шесть минут. Мы можем не успеть!

— Вам осталось?

Эмилия посмотрела на нее так, что Катька выронила сверток из рук.

— Будешь выходить, забери с розетки глушитель! — бросила Эмилия черезплечо и быстрым шагом направилась к выходу. — Во всех комнатах!

— Что забрать?! — растерялась Катька, пытаясь сообразить, что от неехотят. — С розетки?! Ах, это! — Она схватила маячок и внимательно егорассмотрела. Так себе вещица! Черный кубик с отверстиями и маленькой лампочкой.— А зачем поставила?! Да еще во всех комнатах!

Катя спешно сунула сверток в сундук, горестно поджав губы и, взяв себяв руки, пулей вылетела из комнаты.

Они вышли из дома в непривычном свете вечерней, красно-желтой Луны.Эмилия закрыла ворота и взволнованно взглянула на небо. Времени оставалосьмало. В окнах мерцал свет от работающего телевизора. Но, не успеет ночьподступить к краю, как все забудут о жившей здесь еще вчера вековой старушкеЛилии Алексеевне, полоумной и, к тому же, никому ненужной. В дом этот войдутдругие люди. И это будет началом пустоты…

Глава 38. Ночная дорога

Ох и ясная выдалась ночь! Вадим поднял глаза к небу и неодобрительно покачал головой.

— Геот там, что ли, дежурит сегодня?

— Чего говоришь? — подошел к нему с вопросом крупный седобородый поп в телогрейке поверх рясы, с кустистыми, как у деда мороза, бровями.

— Говорю, куда свет такой дал? — Вадим кивнул на месяц. — Намеренно, что ли?

Поп закашлялся и постучал по кузову грузовика.

— Да, не вовремя! Вон и нечисть на свет полезла! — он мягко, коротко рассмеялся и кивнул в сторону приближающегося к ним мужчины в кожаном пальто.

— Чего так поздно? — обратился подошедший к шоферу грузовика, сухо кивнув Вадиму головой и подозрительно посмотрев на попа. — За полночь уже.

— Да мне что? — лениво ответил парень, зевнув и посмотрев на часы. — Меня попросили, я везу.

Вадим подошел ближе и сурово протянул незнакомцу руку.

— Говорю, поздно как по делам собрались. На работу что ли завтра не надо? — снова задал тот свой вопрос.

— Да вот, кое-какие вещицы в церковь отдать решил. Ни к чему они мне дома. — Вадим с ухмылкой глянул на незнакомца. — Понимаешь, о чем я? Не по светлому же рисоваться.

— И много вещиц? — продолжал пытать Вадима подошедший.

— Да и не мало! — Вадим застегнул куртку и открыл дверь кабины. — Садитесь, батюшка сюда! А я в кузов полезу!

Поп, кряхтя и кашляя, с трудом взобрался на сиденье и, степенно погладив бороду, закрыл дверцу. Поймав на себе внимательный взгляд незнакомца, шустро перекрестился.

— А ты парень, кто такой будешь? — снова обратился к Вадиму подошедший.

— Да приезжий я. Вторую неделю только, как живу здесь. Ты это... — Вадим приблизился к незнакомцу. — Особо не распространяйся о вещицах-то о моих. Старый хлам там в основном. Особого добра нет.

Вадим ловко запрыгнул в крытый кузов.

— До места, что ли поедешь? — продолжал пытать его незнакомец.

— А ты сам-то кто такой любопытный будешь? — спросил Вадим в свою очередь.

— Да следователь я местный. Новый следователь. Вот хожу, место преступления осматриваю. Ночью оно, сам понимаешь, само время элементам всяким делишки свои проворачивать. Правда, вот ночь больно светлая выдалась.

Вадим напрягся и нервно сглотнул. Такого поворота он не предвидел.

— А чего новый-то? — сделав вид, что ничем не озадачен, спросил он. — Старого-то следователя куда девали? На пенсию, что ли спровадили?

— Зачем же на пенсию? Убили его. Сегодня утром тело нашли. Завтра похороны.

— Ого! — воскликнул Вадим и стукнул в кабину. — Поехали! — Грузовик тронулся. — Так ты никак расследовать убийство будешь?! — крикнул он удаляющейся фигуре следователя.

— Правильно думаешь! Уже расследую! — крикнул тот в ответ и помахал рукой. — Счастливо доехать!

— Темнит, сволочь! — пробормотал Вадим, когда они отъехали. — Неужто догадался? — Он постучал в кабину. — Слышь, поп, говорит, Морозова-то убили! Хоронить завтра будут.

В ответ последовала тишина. И только шофер крякнул с досадой в голосе и выругался.

— Вот нелюди! — возмутился он. — Такого человека хорошего убили. — Я, батюшка, признаться, сам на днях из Новочеркасского собора бабушке родной ладан вез, да и еще кой чего. Морозова подвозил как раз. На бобике, правда. Он, черт, унюхал! Простите, батюшка, что ругаюсь. Но унюхал же, черт! Так ничего, себе даже кусочек попросил. Вот человек, а?

— Да, — отозвался, наконец, поп. — Слыхали мы про Морозова вашего. Хороший был следователь. Да тока в бога-то он не верил! — Поп мелко перекрестился. — Прости господи душу его грешную!

— Слышь, поп! — снова раздался из кузова голос Вадима. — Ты главное, не переживай! Сама все уладит! Все уладит!

— Да не понравился мне что-то этот следователь! — крикнул поп Вадиму, и шофер внимательно на него посмотрел. Каким-то знакомым вдруг почудился ему голос попа.

— Хитер! — крикнул Вадим сквозь улыбку.

— Это точно! — согласился шофер. — Глаз у него как у лисы — с прищуром!

— Слышишь, парень! — обратился поп к шоферу. — Ты каким одеколоном пользуешься?

— Шипром, — ответил тот, растерянно покосившись на попа. — Не нравится, батюшка? Меня, если что, Леонидом звать.

— Да что-то как-то пахнет у тебя в кабине не понятно чем! Задохнуться можно!

— А это у меня, батюшка, ноги потеют сильно. Прям замучился уже! Я их Шипром-то и заливаю. Ну что б хоть как-то дух перебить-то.

— Понятно... — священник посмотрел на шофера так, словно черта увидел. — А другого средства не пробовал?

Поп хотел было прыснуть от смеха, но спрятал улыбку в усах.

— Какое, батюшка? Может мне в церковь сходить надо?

Поп не выдержал, и смех кашлем вырвался из его груди.

— Что у вас там? — стукнул из кузова Вадим.

— Да у батюшки кашель сильный! Простыл видно. Погода-то осенняя, переменчивая.

— Угу, угу! — продолжая давиться смехом и кашлем, поп прикрыл рот рукой и только кивал в ответ.

Дабы не привлекать лишнего внимания к странному, заколоченному досками предмету, грузовиком ехали до самого Ростовского аэропорта. Поп всю дорогу глубоко дремал, Вадим у себя в кузове, видимо, тоже. Лишь иногда там что-то ерзало, стукало и поскрипывало. Леонид, чтобы совсем не уснуть за баранкой, предпринимал несколько раз попытки задушевной беседы если уж не со святым отцом, то хотя бы с парнем через стенку. Но тот оказался не сильно охоч до разговоров, так как попытки эти в горячие, бодрящие диалоги так и не переросли, а посему довольствовался Леня маленьким черным приемником, из которого всю ночь неслась вдохновляющая музыка всех народов мира. Пару раз шофер натыкался на какую-то городскую, нудную пьесу и, мучая себя желанием самообразовываться, пытался вникнуть в ее тяжелое, безжизненное повествование. Оправдательным аргументом в пользу перехода на музыкальную волну стала боязнь уснуть от чрезмерного перенапряжения мозга. Успокоив себя напоследок фактом увеличившейся за эту ночь эрудиции, Леонид в итоге с легкой совестью заслушался масляными, как праздничные пироги, бодрящими песнями Руслановой.

Глава 39. Прерванный полет

Ночь терпеливо катилась по дороге скупой чередой фонарей да десятками прослушанных песен, поп шумно сопел в усы и изредка слабо покашливал. Всполохи дорожного света прокатывались иногда по каменному его лику, и Леониду начинало казаться, что попа он знает давно. И это было так удивительно и так неотвязно, что не давало покоя размякшему от томительной поездки уму шофера. Однако все было напрасно, и Леонид сделал вывод, что батюшка похож на какого-то киноактера. В итоге, к концу поездки, под хрипловатое пение тезки Леонида Утесова, он перешел на новый уровень копаний в памяти. На киноактера показался ему похож и приставший к ним с расспросами новый следователь, чей всплывший в сознании образ невольно подкинул разболтавшемуся в уме шоферу похоронную тему, и он вздрогнул. Затем еще раз бегло просканировал в полутьме крупное лицо попа и сам себе утвердительно кивнул. Тот действительно был похож на покойного Антона Валерьяновича, но беспорядочно кустистые брови и впалые глазницы никак не накладывались на отпечатанный в памяти образ следователя. Леонид с досадой почесал затылок и тряхнул головой. Впереди наконец-то забрезжили густые огни Ростова. Загадочно-довольный жизнью красивый мужской голос из радио оповестил о трех часах ночи, и поп зашевелился.

На четыре утра был назначен спецрейс с продуктами донской промышленности, сопровождал которые пожилой экспедитор армянин в черном пальто и хромовых сапогах.

— Ну теперь-то я могу скинуть это нелепое облачение? — обратился поп к Вадиму, когда они шли к самолету.

— Ах, да! — Вадим рассмеялся и огляделся по сторонам. Кроме двух грузчиков у самолета, поблизости не было никого. — Снимай, конечно!

Поп сорвал бороду, клобук и протянул Вадиму. Нетерпеливо расстегнул верхние пуговицы воротника и стянул рясу прямо через голову. Глядя на все это в иллюминатор, экспедитор усмехнулся и всмотрелся в лица приближающейся к самолету странной парочки.

"Интересно, что они там грузят?" — подумал он и лениво выбравшись из кресла, прошел к трапу. Но, к сожалению, все уже успели погрузить, а потому любопытство представителя "Дон-мяса" удовлетворено не было.

— Если кто будет интересоваться — что, куда и зачем, — тихо произнес Вадим, глазами указав на выглянувшего наружу остроносого мужчину, — говори, что откопали в могильнике молельный камень готов, представляющий историческую ценность. Его-то в музей и перевозишь. По документам так оно и есть. В Москве тебя встретит некто Лю Сянь. Он китаец. Узнаешь его сразу по родимому пятну в виде ромба на левой щеке. Отчего он и получил прозвище "бубновый". Дальнейшие инструкции будет давать тебе он. Если появится необходимость связаться со мной — позвони по этому номеру. — Вадим незаметно сунул в руку Антона твердую карточку. — Трубку возьмет женщина, представится Татьяной Егоровной. Она тебе меня из-под земли достанет. Если трубку возьмет кто другой, сразу говори, что ошибся номером. Но запомни — со мной на связь выходи в случае самой крайне необходимости. — Вадим снова посмотрел наверх. Экспедитор удобно разместился у иллюминатора, продолжая за ними наблюдать. — Иди! И ничего не бойся! Твоя задача — довести стелу в целости и сохранности. Я упаковал ее так, что она в полной безопасности. Главное — не потеряй. Хвост не исключен! Будь внимателен!

— Не исключен? — с опаской переспросил Антон.

— Девяносто девять процентов, что он за тобой уже идет! — Вадим улыбнулся. — Но это нормально! Просто не отклоняйся от инструкций!

— Но с ней там может все что угодно произойти! — Антон растерянно указал на грузовой отсек. — Если ты говоришь...

— Она там не одна! — Вадим загадочно нахмурился и отошел от самолета. — Иди!

Антон поднимался по трапу большого грузопассажирского лайнера, опасаясь забыть хоть что-то из сказанного Вадимом. Но пути назад не было.

Случайный попутчик Антона человеком оказался осторожным, наблюдающим. Он долго присматривался к Морозову, украдкой изучал его спокойный брутальный профиль и все не мог успокоиться от виденной им полчаса назад сцены. Зачем священнику переодеваться прямо на ходу? Мог бы вообще не переодеваться. Не смея сдерживать дольше свое любопытство, экспедитор снял пальто и подсел к Антону. А Морозов так надеялся, что этого не произойдет.

— Простите за беспокойство, — начал экспедитор, но вы от какой организации груз сопровождаете?

— Ростовский музей! — настороженно бросил Антон.

— Странно! — всплеснул руками мужчина. — А мне показалось, вы были в рясе!

— Вам показалось, — машинально ответил Морозов и тут же пожалел о сказанном. Ведь это откровенная ложь. И теперь он от него точно не отстанет.

— А вы случайно не с Кавказа? — неожиданно поинтересовался мужчина, закинув ногу на ногу. — У вас лицо...

— С кавказскими чертами? — Антон покосился на собеседника и попытался улыбнуться. — Знаю. Всем так кажется. Но нет — мои корни русские. Были турки в роду, может от них мне это и досталось.

— Меня, кстати, Арам звать! — мужчина протянул руку. — Я на Ростовском мясокомбинате работаю!

— Григорий! — представился Морозов именем, какое написали ему в подложном паспорте. Было странно называть себя чужим именем. Главное — не забыть! Не перепутать! — Старший научный сотрудник Ростовского исторического музея.

— И все же мне кажется — вы были в рясе! — Он придвинул к себе маленький серый чемоданчик и положил его на колени. — Ну раз так, то за знакомство нужно выпить!

— Я очень сильно извиняюсь, но на работе не пью! — Антон приложил руку к груди, где все еще болела рана и закашлял.

— Да вы простужены! Тем более, надо! — Арам открыл чемодан и сразу же запахло чесноком и кориандром. — Наша колбаса! По уникальному рецепту! Спецзаказ! Для Кремля везем! Вы такого больше нигде не попробуете! — Арам открыл серебряный перочинный нож и отрезав ломоть темно-бордовой, перченой колбасы, положил его на огрызок коричневой оберточной бумаги. Со дна чемодана достал завернутый в газетку серый хлеб с сыром и баночку черной икры. Из-под накрытого полосатым полотенцем сменного белья он ловко выудил объемную бутылку армянского коньяка с загадочной надписью "Двин" и лукаво улыбнулся. — Любимый напиток Черчилля!

— Нет-нет! — категорично ответил Антон. — Хоть самого бога! Даже не уговаривайте!

— Ну что же мне — одному пить? — обиделся экспедитор и любовно откупорил початую бутылку.

По всей видимости имя Черчилля всегда делало хорошую рекламу компании товарища Арама, но с Антоном такие штуки не проходили. Он не увлекался кутежами, как и застольной беседой с малознакомыми гражданами.

— Как хотите... — сурово ответил Антон и уткнулся в иллюминатор, где увидел только звезды, рваные белые облака, да яркую, как прожектор, луну.

— Ну хоть колбасы-то отведайте! — Арам наколол ножом кусочек поблескивающей жиром колбасы и, положив на рыхлый, темный брусочек хлеба, протянул Антону.

— Сыр возьму, уговорили, — кивнул тот и указал на твердый, желтоватый сыр. — А колбасу я не люблю. Уж извините!

— Как так?! — возмутился Арам, посмотрев на колбасу с какой-то личной, острой обидой. — Как можно это не любить? Это же пища богов.

— Да вы знаете, я мясо вообще не очень люблю! — честно признался Морозов, ожидая то, что получал в ответ на это признание всегда — шквал негодования и лекцию о вкусной и здоровой пищи.

Арам нахмурился, но, видимо согретый опрокинутой рюмочкой коньяка, тут же подобрел и снова протянул Морозову деликатес.

— А где здесь мясо? Колбаса — это не мясо!

— Хорошую же рекламу вы делаете своей продукции! — усмехнулся Антон. — Так прям и не мясо?

— Конечно нет! Колбаса — это колбаса! Да и что ты имеешь против мяса?

— Как-то не выходит у меня рвать и давить зубами то, что было когда-то чьим-то телом.

Арам снова нахмурился и задумался. В этот раз надолго. Потом налил себе еще рюмочку Черчилльского напитка и посмотрел Антону в глаза.

— Я понял, — радостно заявил он. — Ты все же священник! И сейчас у тебя пост!

— Пусть будет так! — охотно согласился Антон и снова уткнулся в иллюминатор.

— Очень грустно... — философски заметил Арам и одиноко отсел к своему оконцу. — Такой полет пропал... Никогда больше не полечу со священником.

С полчаса они летели молча, и лишь подвыпивший экспедитор все время ерзал в кресле, бесконечно переживая за свой оказавшийся бесполезным чемоданчик.

— Все чье-то тело! — неожиданно заявил он, раскрасневшись от коньяка. — И морковь жила, и помидор! Они тоже тело!

Антон схлестнулся с ним взглядом и молча отвернулся. Арам поежился и закрыл глаза. Да, спать хотелось безумно. И глядя на безмятежно уходящего в сон Арама, особенно. Но он не мог позволить себе такую роскошь в столь непростом, роковом для него путешествии. Антон посмотрел на часы. Половина пятого. Он зевнул и вспомнил свою теплую кровать, на которой часто валялся без сна, мучимый нераскрытыми преступлениями, ограблениями и хулиганством. Ах, как бы сейчас он с радостью оказался в своей постели, на пуховой перине, утонув головой в цветастых, пахнущих свежестью подушках. И не думал бы ни о чем... А только спал, спал, спал...

— Когда я был маленький, — неожиданно проснувшись, заговорил Арам, и Антон вздрогнул. — Я в первый раз увидел, как забивают теленка. — Антон нахмурился и сжал губы. — Маленького, глазастого, чуть подросшего. Его ударили молотом по голове. А я просто за домом гулял. И наткнулся на него. Он стоял и смотрел мне в глаза. И шатался на своих тоненьких ножках. А их было трое взрослых мужчин. Они ждали, когда он упадет. Трое против одного малыша. Взяли и убили. А он смотрел на меня и смотрел. А я на него. И мне казалось, он спросить о чем-то хочет... Понять хочет — за что? Именно у меня спросить...

Арам вытер лицо рукой и сердито посмотрел на Антона.

— Стоит перед глазами? — спросил тот.

— Стоит... И я как будто виноват перед ним. Да и ни в этом дело... — Арам всхлипнул и налил себе еще коньяка. — Я мужчина! — он гордо стукнул себя кулаком в грудь. — Я должен быть добытчиком и охотником! А я с комом в горле не могу забыть какого-то теленка.

— Никто ничего не должен... — тихо произнес Антон и Арам вдруг понял, что он прав. То ли Антон сказал столь внушительно и понятно, то ли Арам и сам это знал, но стало вдруг так очевидно, что никто ничего не должен. — Как же вы на мясокомбинат пошли работать с такими воспоминаниями?

— Потому что я мужчина! — повторил Арам и вдруг самолет тряхнуло.

Антон внимательно оглядел небо вокруг. Облака по-прежнему были редкие, никаких внешних неполадок самолета не наблюдалось.

"Случайность", — подумал Морозов, но самолет тряхнуло снова, причем с такой силой, что Антон слетел с кресла, стукнувшись о большой пенопластовый ящик. По полу звонко покатилась бутылка коньяка, расплескивая свое историческое содержимое. Арам ухватился за кресло напротив и произнес что-то резкое по-армянски. Видимо ругательное.

Антон выпрямился и направился в кабину пилота, но тут самолет снова куда-то занесло и его отбросило в сторону, прямо на падающего Арама.

"И все же, что-то произошло…", — запаниковал Морозов и, шатаясь в этом вибрирующем теперь полете, двинулся в кабину. Не иначе серьезное что.

Молодой голубоглазый пилот отреагировал очень спокойно на его появление, флегматично и даже как-то расслабленно продолжая явно опасный уже полет.

— Что произошло? — спросил Антон. — Почему нас бросает?

— Да все нормально! — пилот посмотрел на Морозова и улыбнулся. — Здесь запасной аэродромчик как раз неподалеку. Туда и приземлимся. Вынужденная посадка.

— Да, видимо придётся, — недовольно пробормотал Антон. — Так, а что все-таки случилось? И что же нам теперь делать?

— Вам там все объяснят! Не переживайте! — Пилот сонно улыбнулся, так и не сказав главного — что случилось?

— Что значит — не переживайте? — продолжал высказывать недовольство Морозов, наблюдая поднимающегося с пола Арама. — Не переживайте, говорит! — крикнул он ему и помог подняться. — Сейчас сядем!

— Хорошо бы! — дрожащим голосом ответил тот и постарался присесть в кресло. — А что случилось? Почему так трясет?

— Ну, ему виднее... Погода нормальная. Может, с двигателем что... Он очень спокоен.

Однако тряска неожиданно прекратилась и самолет тут же, плавно пошел на посадку. Антон поднял с пола оброненную матерчатую фуражку и судорожно перевел дыхание. Всмотрелся в иллюминатор. Впереди забрезжила мягко-розовая полоска рассвета, небо стало насыщенно-синим, звезды затихли в своем свете, внизу открылся странный, неземной пейзаж: пустыня и горы, больше похожие на старые, заброшенные рудники и карьеры. Ученые, наверное, назвали бы это коррозией. Какая-то естественно чистая красота в слабом утреннем свете открылась взору Антона. Он вспомнил рассказ Вероники о первозданных землях Нового мира, цвет которых охристый. Тоже самое видел сейчас он. Нежная, ровная охра различных оттенков, с мягкими, зелеными проплешинами и ветвистыми трещинами, которые когда-то наверное были реками.

— Вы только посмотрите, какая красота... — мечтательно произнес Антон и Арам сурово глянул в иллюминатор.

— Где же это? — опешил он. — Разве это есть на пути в Москву? Пустыня какая-то...

— Не знаю... — Морозов улыбнулся и пожалел, что нет у него фотоаппарата, чтобы хоть как-то остановить это мгновение, и запечатлеть тот момент рассвета, когда плато и пустыня меняет свои оттенки от темной охры до золота и мяты, когда пунцовый, еще сонный свет солнца освещает нетронутую человеком красоту. Хотя нет... все же тронутую. Он увидел множество огней внизу и огороженные толстым бетонным забором строения. Очень большая площадь плато оказалась занята каким-то производством, как показалось Антону. А вот и посадочные огни. Гигантское, видимо, производство! Что же там... — думал он и очень надеялся, что не мясокомбинат.

Арам спешно собрал свои рассыпавшиеся по полу многочисленные тормозки и направился в туалет. Сердце Антона бешено заколотилось. Он совершенно не предвидел подобной ситуации и что будет дальше, представлял с трудом. На этот счет ценных указаний от Вадима у него не имелось. И как связаться с ним в такой пустыне? Должен же быть на этом огромном предприятии телефон. Как теперь добраться к месту назначения? Ведь ему срочно надо в Москву! А потом в Арктику! От всех этих мыслей Морозова охватила нешуточная паника. Почему именно он?! Теперь вот возись по миру с этой стелой! И дай бог, чтобы она осталась цела и невредима в такой тряске. Потому что было в ней нечто неприкосновенно-опасное. Вадим носился над стелой, как над яйцом писанным. А ведь она могла и повредиться. И все никак не получалось у Морозова взять в толк, причем здесь эта, пусть и редкая, каменная плита, если Вероника просила доставить секретное оружие. Единственный ответ приходил ему на ум: что оружие спрятано именно в этой стеле. Но расспрашивать Вадима он не решался.

Посадка прошла ровно и без тряски. Арам перекрестился, благодаря бога, что не пришлось прыгать с парашютом и проглотил горсть пилюль валерьянки.

— Что, думаете, будет с нами дальше? — спросил его Антон. — Вы попадали когда-нибудь в подобную ситуацию?

— К счастью, нет! И что будет, не очень представляю. Но думаю, нас без внимания не оставят. Позвоним начальству. Пусть улаживают вопрос. От нас сейчас мало что зависит. — Сломленный, но не отчаивающийся экспедитор выразительно развел руками. — Так я думаю…

Глава 40. Секретная база

Когда они вышли из самолета, к ним почему-то подошли по отдельности. К Араму мужчина в таком же кожаном пальто, как у него и полная женщина с высокой прической, а к Антону русоволосый молодой человек с детскими чертами лица и звонким городским говорком. Не то московским, не то самарским. Он представился Вячеславом и повел Морозова в огромные, метра три высотой, бордовые ворота. Странного, чудного даже, вида автомобили стояли во дворе этого предприятия. Слышалась речь на других языках, откуда-то доносились радиосигналы, и все вокруг переговаривались по рации.

Морозов сразу обратил внимание на чистейший воздух. Когда-то он пил серебряную воду. Эдакая горьковатая, кристальнейшая сладость. Так вот сейчас он, похоже, дышал серебряным воздухом. Следующее яркое впечатление на него произвел сам городок. Повсюду освещение, слышится музыка, немало магазинов. И совсем не такие, как у них... Вернее — не как в СССР. Может он за границей?

— Простите, а мы где? — спросил он своего улыбчивого проводника. — И куда вы меня теперь?

— Сейчас вы все узнаете. Вас уже ждут, — полунамеками ответил тот, указав Антону на идеально-чистый каменный тротуар, ведущий к огромным куполообразным помещениям. На руках молодого человека были надеты ослепительно белые перчатки. Что тоже показалось странным.

— Но у меня там груз... Я не могу его оставить.

— Не беспокойтесь! — рассмеялся Вячеслав. — С вашим грузом все в порядке.

Какая-то нечеловеческая легкость чувствовалась в его манере общения и это Антону не понравилось. Выглядело неестественно.

Вокруг было светло, как днем. Народ сновал повсюду, несмотря на совсем раннее утро. Сразу же при входе в поселение им встретился мужчина с русыми усами. В его маленьких круглых очках бликовал свет прожекторов, и смотрел он на Антона так, словно встретил старого знакомого, но в силу некоторых причин решил сдержать эмоции и просто пройти мимо. При этом он не сводил с Антона глаз.

У ярко-освещенного изнутри магазина с вывеской на иностранном языке, неторопливо выгружал что-то из синей тачки невысокий, коренастый рабочий с черными, как смоль, волосами, собранными в хвостик. Внешне он напоминал азиата. Но познания Антона в области рас и этносов, благодаря домашней библиотеке, выходили за рамки кругозора среднестатистического советского милиционера, а потому внимательно отметив ширину скул и посадку головы мужчины, он пришел к удивительному выводу, что скорее всего это американский индеец.

Из магазина вышел другой мужчина – пожилой, седовласый, с крупным красным носом и суровыми бровями. Он неразборчиво и тихо сказал что-то индейцу, после чего они вместе повернулись в сторону идущих. Сопровождавший Антона Вячеслав заговорил с ними на таком-же языке и все трое чему-то добродушно рассмеялись.

Беспокоил в этой неудобной ситуации только взгляд индейца. Он словно жил своей, отличной от всего лица, жизнью и пронизывал Антона, как рентген, как шампур кусок мяса. Морозов даже почувствовал укол в области сердца и повел уголком рта. Перед его глазами, одна за другой, сменились три картинки. Так бывает, когда пытаешься уснуть и после полного событий и эмоций дня мозг избавляется от лишних впечатлений. Закрыв глаза, ты видишь секундные, но чёткие кадры, странные уже тем, что ничего подобного днем не происходило. Иногда их сопровождают голоса. Тоже незнакомые. Так случилось и теперь. Но Антон не спал, а глаза его были открыты, и длилось это несколько секунд. В первом кадре мелькнуло печальное лицо отца, в следующем он увидел себя лежащим на больничной койке, бледного и растерянного. Третья картинка вспыхнула мощно своей абсурдностью и яркостью: человек с головой собаки. Руки его сложены на груди, черная шерсть на лбу и щеках блестит, глаза же совершенно человеческие: грустные, с большими, шоколадными зрачками. И сопровождалась это изображение голосом.

— Нерон очкарик, — мелодично произнесла собака, и Антон в растерянности встряхнул головой.

Индеец и продавец из магазина складывали в синюю, блестящую новизной тачку большие серые брикеты, а со стороны дома напротив теплый ночной ветерок доносил запах горелой мандариновой корки.

Оттуда же послышались женский смех и мужская речь. Антон хотел обернуться, заинтригованный звонким, заливистым хохотом, но его отвлек встречный подросток. Высокий, худой, с большими, глубоко посаженными глазами и по-женски белоснежной кожей. Он посмотрел на часы и Антон зацепился взглядом за его удивительно густо опутанные венами руки. Зрелище неприятное. То ли кожа юноши была невероятно тонкой, то ли с кровеносной системой проблема, но от локтя и до кончиков пальцев руки выглядели старческими и полупрозрачными. Часы же, на которые он посмотрел, оказались не надетыми на его запястье, а едиными с рукой. На тыльной стороне ладони блеснуло стекло. В нем, как на экране, светилось изображение, которому юноша сказал что-то с улыбкой и прошел мимо.

— Здесь что, — растерявшись от увиденного, решился на вопрос Морозов, — никто ночью не спит?

— С наступлением темноты спят такие, как вы, — ответил Вячеслав, — у большинства другой биологический ритм.

— А большинство… чем от меня отличается?

— Они не люди.

От этих слов сердце Антона кольнуло дважды.

— А кто же они?

Многие из будущих рас, представители подземного мегаполиса, из прошлого, экспериментальные особи.

— Инопланетяне… — рассеянно предположил Антон и Вячеслав посмотрел на него с удивлением.

— Какие инопланетяне?

— Ну, с Марса там, с Венеры, — светясь от переполнявших его эмоций, предположил Морозов.

Вячеслав задорно рассмеялся и Антон понял, то сказал какую-то глупость.

— Это же районы, а не планеты.

— Районы?

— Ну да… — Вячеслав недоуменно приподнял плечи. – А вы что… этого не знаете?

По тону Вячеслава можно было подумать, что он сказал что-то лишнее и, опомнившись, запаниковал. Почувствовав его состояние, запаниковал теперь и Антон. Он боялся, что Вячеслав не скажет больше ни слова, и тайна космоса так и останется для него не раскрытой.

— Предполагал! – спешно выпалил Морозов. – Предполагал.

— Пришли! – торжественно объявил Вячеслав и указал рукой на вход в огромный, освещенный изнутри, ангар.

Глава 41. Бизон

Катька неуверенно шла по знакомым уже коридорам того самого заведения и опасливо оглядывалась по сторонам. Сзади, как стражник, широко шагал один из блондинов, впереди второй нес на руках Лилю. Возглавляла процессию Эмилия. Они ворвались в помещение, которое Катька в уме прозвала процедурным кабинетом. На самом деле это всего лишь одна из множества исследовательских лабораторий ОГБИЧа. В стороне стояла женщина и вводила что-то из шприца в маленькую зверушку. Катя вздрогнула и отвернулась. С другой стороны, у длинного, стеклянного стола, две девушки работали за большим микроскопом. Одна рассматривала изображение на экране, другая подкладывала под окуляр стекла и что-то записывала. Во второй половине этого гигантского, как актовый зал, помещения трое парней подключали датчики к сидящему в кресле полуголому мужчине с бородой, сильно измазанному кровью. Катя поморщилась и ей стало страшно. Нехорошие мысли тут же полезли в голову.

— Привет, Бизон! — выпалила Эмилия и, рассматривающий множественные графики на мониторе мужчина буквально подпрыгнул на стуле.

— Ты чего без маски?! С ума сошла?! — вместо приветствия рассеянно пробубнил он, но, увидев Катю, тут же осекся.

— Представь себе, никто ничего не поймет! Мало ли охринцев бывает на базе? Ну, как работа?

— Отлично, — как-то сник Бизон, непрерывно поглядывая на Катерину.

— Удивлен? — заметив его растерянность, спросила Эмилия.

— Цели прибытия не пойму.

— А что здесь понимать? Сколько прошло времени с тех пор, как ты Лилю отправил?

— Четыре года...

— Не срок ли, Бизон?

— Я сделал выбор.

— А тебя кто-то ставил перед выбором?

Эмилия с сарказмом улыбнулась, введя Сергея в пятисекундный ступор.

— Вот умеешь ты повернуть! — язвительно изрек он, выйдя из мозгового оцепенения.

— Я что-то сказала не так? На вот эту женщину посмотри!

Эмилия снова улыбнулась и присела рядом с Бизоном, открыв ему обзор спящей на руках у помощника старушки.

Взгляд Бизона прошел все стадии умопросветления. От геройства до страха, грусти и легкого помудрения...

— Ну, мне долго думать не надо. Я и так вижу, кто это... Если не близкая родственница, то она самая... Я же генетик все-таки!

— Щас сделаю так, что им перестанешь быть! — сердито заявила Эмилия и впилась взглядом в глаза Бизона.

— Слушай, почему ты всегда так со мной разговариваешь?! Ни с кем не говоришь в таком тоне! Только со мной! Может, ты ко мне не равнодушна?

— Я разговариваю с тобой соответственно твоему личностному развитию. А как личность ты тринадцатилетний подросток! Шкодливый, лживый, циничный и поверхностный!

— Я?!

— Вот если ты к ней не вернешься, — Эмилия кивнула на Лильку, — она прождет тебя всю жизнь в одиночестве и доживет до глубокой старости, чтобы увидеться с тобой и вот так вот попадет сюда, лишь бы хоть за руку тебя перед смертью взять.

— А она что — умирает? — испуганно спросил Сергей, избегая смотреть на состарившуюся возлюбленную. — И почему ты лезешь в мою личную жизнь?! Тебе-то какое дело?! Или ты взялась принудительно союзы заключать?!

— Принудительно?! Хоть бей тебя по рукам — хоть стегай розгами! Баловство одно! А потом обижаешься! Никогда бы я не коснулась, Бизон, твоей личной жизни, не знай я, что творится в твоем сердце!

— Ну творится, и что?! — повысил голос Бизон и махнул сотрудницам рукой, дав понять, чтобы удалились.

— Не кричи! — одернула его Эмилия. — Хочешь ее разбудить? Какой выбор ты сделал? Какой? Что ты на кон поставил?

— Зачем ей это все? — Глаза его наполнились теплотой.

— Что все?

— Эти все базы, секреты, моя работа, путешествия во времени, войны. Она обычная земная женщина. Ей муж рядом нужен, которому она блины будет по утрам печь и целовать перед сном. Я ей не могу этого дать! Мне некогда! Ты же знаешь, что некогда!

— Но ты же у нее даже не спросил... Готова ли она разделить с тобой твою жизнь. Понравился ли ей твой прекрасный дом в Охре, интересно ли ей узнавать что-то новое, и готова ли она всего лишь пару раз в месяц печь для тебя блины по утрам? А ты спроси, Бизон. Или это так сложно? Или ты чего-то боишься? Почему ты решил все за двоих, если сердце давно уже одно у вас! Одно! Одним сердцем живете! — Эмилия помрачнела и посмотрела на разинувшую рот Катьку. — Я знаю, что это такое — ждать века! И ничего нет в этом правильного — делать какой-то придуманный выбор! И если ты, Безухов, будешь продолжать вести себя не как человек, а как тварь, то ты у меня больше не работаешь! Отправляйся к геотам! Они расскажут тебе, как в свое удовольствие должен жить человек. По их мнению! Они докажут тебе, что все люди шизофреники, зашуганные параноики и страдающие комплексом жертвенности особи с рабской психологией. И ты поверишь... Они привьют тебе философию хозяина жизни. Живи в свое удовольствие, занимайся своим делом и бери от жизни все! Не отказывай себе ни в чем, не думай о проблемах других и не борись со своими недостатками, а развивай их. Хочешь так?!

— А что хорошего в жертвенности, Эмилия?!

— Да где ты понятие такое откопал?! Это геотское понятие, геотское! И их антураж вокруг этого понятия – убожески-страдальческий. Это не правда! В формулах своих покопайся! Это иначе называется! Или забыл как, а, генетик? Это любовью называется! И никакого страдания за собой не несет! Это им страдание нужно, чтобы энергию из тебя, глупца, тянуть. И ты, как послушная овца, прикидываешься, что жертвуешь. Не надо жертвовать! Забудь это слово! Есть любовь! Это отдача — желанная, щедрая, приносящая отдающему счастье! Это созидание! Ты для чего у меня работаешь, я не пойму?! Монстров растить?! И-зу-чать! Спасать! Плохо, вижу, изучил!

— Не там, я, наверное, Ника, изучал!

— Что, имя мое вспомнил? Девочку Нику вспомнил, великий учитель?!

— Да брось! — Бизон небрежно махнул рукой и нерешительно посмотрел на спящую Лильку. — Какой я нахрен учитель!

— Хорошо, Сергей! А теперь ответь мне, пока она не проснулась. Кто это, — Эмилия глазами указала на спящую старушку, — Лилия Алексеевна Садовая или...

— Или? Что ты имеешь в виду?

— Твой выбор.

— Но ты же наверняка знаешь, как будет.

— А ты? Сергей, если в течении, — Эмилия посмотрела на большое электронное табло у входа в лабораторию, — сорока пяти секунд ты не постучишь в двери ее дома, эта женщина проснется. И в этой истории будет поставлена печальная точка.

Бизон вскочил со стула и замер. Посмотрел на табло, потом на старушку, на Катю. Та умоляюще прижала руки к груди, а в глазах ее блестели слезы.

— Я ее в свой дом заберу! И дочку ее! — выпалил Сергей и рассеянно поправил волосы.

— Как хочешь, Безухов! — ответила Эмилия. — Время!

Сергей ринулся к выходу и пулей понесся к лифтам. Правду говорят, что в экстремальной ситуации у человека открываются невиданные физические и умственные способности. Оказывается, как мало нужно, чтобы многому научиться: быстро бегать, быстро соображать, быстро принимать решения и выполнять работу, менять свою жизнь кардинально в течение минуты... Нужно всего лишь одно — поднять свою задницу!

Мы годами растягиваем и убиваем колоссальные объемы времени. Просто выбрасываем все в топку нашей жизни. А потом, в один момент вдруг прозреваем и нам его, оказывается, так не хватает! Еще бы минуточку, еще бы хотя бы десять секунд лишних! Но их нет... Их больше нет... Лимит исчерпан. Твои куранты отсчитывают бой, а ты не готов... Успеешь за три секунды и случится чудо: карета подана! Счастье к вашим услугам! Не успеешь — прощелкал все... ВСЕ! Но как успеть, когда секунд всего тридцать, а лифт ползет, как черепаха?! Руки потеют, сердце сходит с ума! И пусть оно вообще выскочит, если это поможет успеть, но ты вспоминаешь, что ехать этому лифту как раз секунд тридцать... Ты сползаешь по стенке на пол и хватаешься за голову. Пока не проснулась старушка... А может она и не проснется за тридцать секунд? Но какая разница, ведь тебя там нет. Но вот он — посланный тебе, самый важный в твоей судьбе человек! Лифтер! Ты вспоминаешь про лифт для правителей, который в пять секунд покрывает любое расстояние и выплескиваешь лифтеру в лицо свою несуразную, как и твоя перекошенная, бессмысленная в этот момент физиономия, просьбу! Секунды идут! И если ты и успеешь, то в самый последний момент, когда будет уже поздно! Ведь существует закон подлости! И правила его известны всем.

Все, что для тебя сейчас важно, это слова лифтера. Слова! Заветные! Мир перед тобой сузился до слов! Но с лицом лифтера происходит нечто странное: просветление, сопровождающееся улыбкой. Он что-то говорит тебе о том, что давно хотел обратиться по поводу своей тормозящей потенции. Ты весело и бесшабашно киваешь, обещая горы свернуть ради его счастливой супружеской жизни и вот они — заветные слова! Ты услышал их. И для тебя сейчас это великое чудо, которого бы, наверное, никогда не случилось, не оторви ты свою пятую точку и не включи в план действий все посылаемые тебе возможности... И... вуаля — ты в лифте для правителей! И чего оно стоило? Пары слов, всего пять секунд... И ты на месте. Коридор... Нужный проход. Осталось секунд пятнадцать... Если не меньше. Вот он — шестьдесят пятый радиус, время девять. Это 1959 год. Ты не хочешь лишних коллапсов в событийно-временном пласте, а потому идешь туда, где она именно сейчас — четыре года спустя. А пусть будет так. Зато честно. Ты ныряешь в этот темный проем, пробиваешь лбом магнитное поле и холод пространства и оказываешься в поселке. Маленьком, советском, таком для тебя древнем! Осталось секунд семь. Ты не успеешь добежать до ее дома. Как пить дать, не успеешь! А летать ты не умеешь! Но как знать... Ты врубаешь на полную все свои физические возможности и развиваешь такую скорость, что проходящие люди не в состоянии тебя разглядеть. И ты бы очень удивился, узнай, что проделал все расстояние до ее дома за пять секунд. И, наверное, был прав, когда предположил, что останется тебе всего-навсего одна секундочка драгоценного, потерянного годами времени. И только теперь ты понимаешь, что сделал ошибку, нырнув в пятьдесят девятый год. Потому что если бы нырнул в пятьдесят пятый — времени было бы больше. Хотя, с чего ты это взял? Ведь откуда знала Ника, в какой портал ты свернешь? Эти мысли смешались в твоей голове, а рука потянулась к двери. Ты быстро и громко постучал. Сердце заколотилось.

— Лиля! — Не смея больше терять ни доли секунды, крикнул Сергей громко и тревожно. — Лиля, открой, это я!

Дверь распахнулась сразу. Словно все эти годы она простояла за ней. Испуганная Лилька, в цветастом шелковом халате смотрела на него своими большими голубыми глазами так, как будто видела призрак.

— Сергей... — вымученно обронила она. — Ты пришел... — Она осторожно взяла его за лицо и, как в последний раз в жизни, прижала к себе. А он просто глухо, чтобы она не слышала, зарыдал, как тот самый подросток, который получил наконец-то розгами по рукам! И потому что, несмотря ни на что, он успел!

Сергей одной рукой достал из кармана ксен и набрал Эмилию. Ксен переключился в режим другого измерения, показав на своем экране круглый, заполненный на восемьдесят процентов, красный значок.

— Ника! — радостно выпалил в трубку Сергей. — Ника, я успел! Ты не поверишь, но я успел!

— Поздравляю, Бизон! Теперь ты однозначно мой зам! Ведь ты сделал невозможное.

— О, да! — рассмеялся Сергей. — Эти сорок пять секунд чуть не взорвали мне мозг!

— Ох, Бизон, Бизон... Не хочу тебя расстраивать, но никаких сорока пяти секунд не было...

Сергей замолчал и удивленно посмотрел на Лилю.

— Что там? — ласково улыбнулась она. — Пойдем в дом! Прохладно на улице.

— Как не было? — растерянно бросил Сергей в трубку, немного отдышавшись от сумасшедшего бега.

— А вот так, — ответила Ника. — Но не скажи я тебе этого, ты так и продолжал бы лелеять в себе эту геотскую психологию паразита. Прости, Бизон... Заставила понервничать.

— Я тебя... — жестко проговорил Сергей в трубку.

— Знаю, ненавидишь! — продолжила его тираду Ника.

— Да нет... — Сергей покачал головой и улыбнулся. — Все-таки, наверное, обожаю.

— Ну, спасибо, успокоил! Давайте там, устраивайте свое счастье и возвращайтесь в Охру. Работа не ждет.

— А как же старушка? — настороженно задал Сергей мучивший его вопрос, проходя в дом.

— Нет больше старушки, Бизон! Одна пустота осталась.

Глава 42. С чистого листа

К вечеру Сергей и Лиля решили наконец общим мнением Бизона, что жить будут в Охре. Потом душевно поели сварганенные Лилькой разносолы, которые она, по ее словам, готовит каждый день, вот уже четыре года специально для него, потому что ждет его каждую минуту и ждала бы наверное еще столько же. И он это знал. Теперь. После того, как Эмилия врезала ему хорошего подзатыльника.

Он терпеливо уплетал холодец с хреном, бубня под нос, что мяса не ест и ей не советует, запивал чаем теплые еще, сладкие пирожки с фасолью, щедро политые медом и готовил Лильку к тому, что и она, и Дина переедут теперь в огромный его дом. А здесь в любое время смогут навещать друзей и родственников. Но ни в коем случае никому, под страхом смерти, нельзя говорить, из какого они времени.

Чемоданное настроение Лильку конечно посетило, но и страх одолевал, и родные места оставлять не хотелось. Она медленно потягивала из бокала красное домашнее вино, совершенно не догадываясь, сколько человек в мире живут именно так. Тех, чьих семейных фотографий вы не видите никогда, потому что это тайна, покрытая семью печатями. И вы ни за что не догадаетесь, что пьете кофе и ходите в театр с людьми, которым, по сути, нет до этого всего никакого дела. Но они опускаются снова и снова до ваших интересов, потому что скучают по вам и хотят поддержать вас, чем могут, в этой непростой человеческой жизни. Потому что знают обратную сторону и цену этой жизни. Но их настоящего лица вы не увидите никогда. Та же участь поджидала и Лилю с Диной — участь темных лошадок мира. Настолько темных, что даже система их не всегда просекает.

Она ни разу не спросила его, по какой же всё-таки причине он не пришел раньше. А он ни разу не поинтересовался, почему она не попыталась с ним связаться. Ведь если бы попыталась, может он давно решился бы. А так... подумал, что будет ей все это в тягость.

А если бы спросил, то узнал бы, что как только не пыталась она найти к нему дорогу. Но та заветная дверь в подвале оказалась с первого дня ее возвращения заложена кирпичной стеной. Хотя это ее не остановило. Она разломала эту стену, наткнувшись на стену бетонную. Тогда она попыталась прорыть ход под ней, обнаружив лишь землю и корни деревьев. Но она упорно продолжала копать. Втихаря ото всех — по ночам. И прорыла ход длинною метров в десять. Но земля все не кончалась и не кончалась. Лиля пыталась вспомнить, сколько длился тот коридор, приведший их с Катькой к тайной двери. И сколько ей еще рыть. Но все ее попытки не окончились ничем хорошим. Дверь она ни разу не обнаружила. Устала и опустила руки. А однажды попыталась поговорить с бабой Валей, которую видела тогда, в подземелье, и с ее мужем — Никитичем. Но они чуть ли пальцем у виска не вертели, заслышав ее вопросы. Понятно же, что лукавили. И так она к ним, и эдак... Нет — безрезультатно. Железные оказались старики.

Нальет ей, бывало, Валентина чайку, поставит на стол оладушки с вареньем, да и все. Посидят — посудачат и все мимо, все мимо Лилькиных вопросов. Никитич же их общество вообще избегал. Молча одевался и уходил, только Лилька на порог. И ведь приходила она к ним не раз с винцом, да с наливочкой. В надежде задобрить деда, да развязать язык Валентине. Но та лишь припрячет бутылочку, поблагодарив за подарочек. Пробормочет лишь одно "к празднику", и в буфет поставит. Но не дура ведь Лилька, понимала, что неспроста. Что не отказалась бы баба Валя в другой ситуации выпить с ней. Что боится она, значит и сама, что лишнего чего ляпнуть может.

И вот как-то раз не выдержала Лилька и как только Никитич за порог, она в ноги к бабе Вале и упала. Да как давай рыдать, да причитать, что той дурно сделалось от страданий таких.

— Да хоть скажи мне, как он и что с ним! Ведь знаешь же, знаешь! — умоляла Лилька, взывая к самой женской Валентининой душе.

— Да почем же я знаю, Лиля?! — запричитала та, помогая Лильке подняться. — Ну что ты на пол-то падаешь? Что ж ты маешься так-то? Кабы ж я его видела — я б сказала тебе. Но мы ж на самый верх не вхожи.

Лилька вынула из кармана халата фотографию Сергея и сунула Валентине в самое лицо.

— Вот его! Его нигде там не видела?! Ну, подумай! Ну, вспомни! Ну не могла не видеть!

— Да видела! — как на духу, не выдержала Валентина. — Вчера и видела. На кухню с самой приходил. Пробы с еды на анализ брал.

— Это он! Он! Он этим и занимается! Скажи ему обо мне! Скажи, что жду я его по-прежнему!

— Ничего я передавать, Лиля, не стану! И тебе советую — забудь это все! Они если не хотят на контакт идти, — значит, так надо! И не надо им перечить! А то хуже может быть! Им, правителям, виднее... А мы что? Мы рабы бессловесные. Радуйся, что снизошел до тебя такой! Благодать его на тебе, значит!

— Да какой такой, баба Валя?! Да он же человек обычный! Из другого времени только!

— Иди, Лиля! Иди и забудь наш с тобой разговор! Не подводи меня под плаху ихнюю. Я смерть как этих тварей боюсь! А за послушание мне жизнь спокойную, наконец, обещают. А ну стану я теперь против их воли идти... Что они сделают со мной? Я настрадалась довольно! И не сердись на меня! Если они не дают тебе чего, так на то воля их божья!

— Что же ты за бред несешь, баба Валя?! Ведь все в твоей голове чугунной перепуталось! — И Лилька пальцем ткнула Валентину в лоб. — Я не приду к тебе больше, если ты так! Я дорогу к нему сама найду!

Лилька повернулась и гневно открыла дверь.

— Вот и иди с богом! И ищи, где хочешь. А мой дом оставь, Лиля! Не подруга я тебе...

— Ты хоть не рассказывай никому, — обернувшись, напоследок бросила Лиля.

— Да господь с тобой! Что же я — полоумная совсем?!

А сегодня видела Лиля удивительный, напугавший ее сон. С самой собой во сне говорила. Та, вторая Лиля смотрела на нее грустно, была бледной и несчастной, держала на руках мальчика лет трех. Они сидели за столом и ели вишневый пирог. Но вторая Лиля словно вспомнила о чем и заторопилась уходить. И так стало тоскливо от этого. И такой казалась она одинокой. Ведь они всегда жили, как одно целое, а тут расстаться придётся. И спросила Лиля у нее:

— Куда же ты идешь?

— Теперь в пустошь, — ответила та и закрыла за собой дверь.

Рассказала этот сон Лиля соседке, которая в вещах подобных разбиралась. Та нагадала, что пирог — это печаль, пирог с ягодой — это слезы, а мальчик — маета. А вот вторая Лиля к чему — этого она объяснить никак не смогла. Сказала лишь, что что-то важное, наверное. И нужно готовиться к большим, печальным испытаниям. Переживала Лилька весь день. И так, и по-другому вспоминала и прокручивала свой сон, надеясь увидеть в нем хоть какой-то намек на надежду. Но не хватало ей знаний в этой области. А тут раз — и радость такая! И на радости сон она Сергею поведала.

Он лишь усмехнулся, хитро посмотрел ей в глаза и взял за руку.

— Может быть, могло закончиться и плохо, — произнес он и подмигнул, — но эта, вторая ты, все с собой унесла. В пустоту. Теперь, сегодня, все изменилось.

Все изменилось и у Кати. Но так, что если бы знала заранее, не позвонила бы никакому Шерхану.

Встретилась она с любимым своим супругом, настоящее имя которого знали теперь, наверное, немногие — Иларий Афанасьевич Бурмистров. Вот только не все понравилось Катерине в этой встрече. Так как не по ее желанию все произошло. Очень не молод был уже ее супруг. И по речам его и обращению к ней поняла Катя, что и в 1907 год дорога для нее закрыта. Потому что не так все просто в их судьбе, как кажется на первый взгляд.

— А когда оно просто было? — тоскливо спросила Катя. — Всего лишь хотелось тебя увидеть. Хоть глазком одним, хоть обнять. А ты почему Шерхан? Что за имя такое?

— Надо было найти псевдоним для работы. На полке книжка стояла. «Маугли». Долго придумывать не стал. Ну вот и… Шерхан. А ты, Лена, несколько лет ведь рядом жила, — неожиданно сообщил он. — Но я так скрывался, что ты и не поняла. — Иларий рассмеялся и закурил трубку. — И... Антон Морозов... следователь из вашего отделения милиции — это сын мой младший. От другой женщины сын, Лена.

Елена долго ничего не могла ни подумать, ни вымолвить после такого долгожданного признания. Она все годы отгораживала себя от правды, которая была, на самом деле, так близко… Только руку протяни. И она о ней знала. Но жизнь свою считала перечеркнутой, выброшенной, ненормальной. Только появление Дуни давало ей сил и желание жить. А потом с ней перестали связываться те, кто отправил сюда и видимо работали над ее памятью, так как забывать она многое начала. Вот тут и стала догадываться, что не свидеться ей больше никогда уже с мужем.

— Надо же... Ты тоже женился, значит?

— Пришлось, Лена. Но отчего ты не спросишь о самом главном — о нашем сыне? — На лице Елены отразилось недоумение. — Он жив, и ты сможешь встретиться с ним. Я обещаю. Ты готова к этому?

— Что значит — наш сын? Ты что имеешь в виду?

— Бедная моя девочка! Как же капитально перестроили твою память! Ты даже сына собственного не помнишь! Странно, что меня еще не забыла. Забрали его у нас тогда, когда он родился. Рос он в Калуге, в монастыре. Оттуда, из Оптиной Пустыни, со мной и связались. А у меня уже Мишка был, то есть Антон, и мать его погибла при пожаре и... все складывалось очень не просто, Лена. Им многое поменяли, моим сыновьям, но Славика, то есть, Стаса, мне не отдали. А потом нас с Мишей перебросили в тринадцатый год. Так мы и жили до сорок третьего. В этой новой жизни я и стал Валерьяном Антоновичем Морозовым, а он Антоном Валерьяновичем. В другой раз Стаса я увидел уже взрослым. Он работает с нами, он в Охре и он один из тех, кто помог мне стать тем, кто я есть сейчас. — Лицо Елены казалось глубоко сосредоточенным, но, где-то на середине повествования Илария, оно словно просветлело. — Следы мы заметали всячески. После того, как нас забросили в тринадцатый год, мы жили в полной глуши, затем переехали в Ростов. Сестра моя — Стася, помнишь ее? Она долго жила с нами, исполняя для окружающих роль моей супруги. Чтобы никто ничего не заподозрил. Растили мальчика вместе. А как померла она, схватив менингит, так купил я домик в нашем поселке, где мы и поселились. Антоше тогда уже двенадцать было.

— Постой, постой, Иларий! При чем же здесь моя память — не пойму я что-то? У меня... у нас с тобой нет и никогда не было ребенка. Когда я попала в клинику, где прожила около месяца, меня сразу свалила какая-то лихорадка. Я тяжело болела, но как только поправилась, мне все и объяснили. Не раньше. Но ни о каком ребенке мне ничего не сообщали. Я впервые слышу это от тебя. Мне твой Загорский уже здесь сказал, что ты теперь рядом. Не знаю, говорить ли? Скажу, пока вспомнила это. Что ты рядом, я знала, прости… Другое имя и другой образ твой не помогли. Неужели ты думаешь, я не узнаю родного, любимого мужа? Загорскому этому понадобился анализ твоей крови на какой-то вирус. И эту процедуру он поручил мне, назвав тебя сыном одного важного человека из прошлого. В обмен меня пообещали больше не беспокоить.

— Что ты сейчас… — в полном недоумении перебил неожиданные откровения Елены Иларий. — О чем ты говоришь? Какой анализ? При чем здесь я?

— Наверное меня теперь накажут! — Елена схватилась за виски и растерянно огляделась — Ты не выдашь меня?

— Выдать тебя? Нет, я никогда не причиню тебе вред. Ты не чужой мне человек, но… бога ради, Елена, кто заставил тебя верить в подобную чушь?

— Но я же говорю — Загорский. И это не чушь. Я брала у тебя кровь и собственноручно делала ее анализ.

— Когда?! И как?!

Тогда мне впервые поведали о путешествиях во времени и попутно проводили беседы о новой жизни, современных научных открытиях, твоей особенности и другой судьбе для меня. Я, признаюсь, мало что поняла из этого, но к новой жизни... оказалась готова. Наверное, подействовали их лекарства.

— Ты... уверена? — Иларий подошел к Елене так близко, что она увидела, насколько он в действительности старый и чужой. Ей даже дурно стало от нахлынувшего разочарования. — Ты понимаешь, что то, что ты мне сейчас поведала, может изменить и перечеркнуть всю мою жизнь?!

— Твою жизнь? А мою? О моей жизни почему никто ни разу не подумал? Ты вот, к примеру! Ты ведь муж мой, и я все эти годы мысленно продолжала общаться с тобой. Я так верила, что все наладится, и ты придешь ко мне, все расскажешь, и мы снова будем вместе… А ведь у меня тоже был муж, да и ты почему-то постарел. Теперь я понимаю, почему.

— Кто дал тебе мой номер? — неожиданно прервав Елену, спросил Иларий.

Елена нахмурилась и испуганно отстранилась от него.

— Девушка — темненькая, смуглая, как цыганка...

— Откуда девушка? Где ты была?

Елена растерянно пожала плечами.

— Я не знаю, что это за место, но девушку звали Лея. Еще там был Сергей, которого все называют Бизоном и Эмилия! Да, самое главное — страшная, похожая на кикимору, Эмилия!

— Ну да, все верно. Меня об этом и предупреждали. Как ты умудрилась сбежать от самой Эмилии?!

— Я им не поверила и в другую дверь свернула. Вот и все.

— Скажи, а как ты туда попала?

— Как мы туда попали? Случайно. Через Лилькин подвал. Добрели до помещения вроде морга, а там… — и тут глаза Катерины заблестели от возбуждения, — наш Гнилов там! Представляешь?

— Гнилов? Ах, ну да… Он уже лет восемь как отлучен от двора.

— От двора? От чьего двора?

— Твой словарный запас сильно изменился. – Иларий с треском потянул трубку и прищурился. – От двора царицы, которой служил. Он ведь в поселке не так уж и давно, я прав? О том ли Гнилове я думаю?

— В поселке он… раньше меня. Но при чем здесь царица? Царя ведь давно уже нет.

— Гнилов – давний и вполне заслуженный сотрудник нашей системы. Был бы заслуженный… Если бы не коварные обстоятельства последних лет его жизни. Он прекрасно и весьма прогрессивно поддерживал и развивал систему древнеегипетского жречества. До тех пор, пока у власти одной из поздних династий не возникла некто Нинту. Чем уж она его очаровала – не знаю, но в ее власти он оказался полностью. По всей видимости она много чего ему наобещала. А взамен она хотела заполучить моего сына. Гнилов… Позволь, я так и буду его называть, так как эта фамилия подходит ему вполне. Так вот, Гнилов не брезговал ни чем в достижении своей цели. От рук его и его пособников пострадали многие близкие мне люди. В итоге всех привилегий в Охре, всех своих должностей и титулов он был лишен. Напоследок же его отправили в люди, в мир. Уж и не знаю, какими способами он связывается теперь с Нинту, но думаю, что связь с ней он поддерживает. Скорее всего именно поэтому он вскоре оказался в одной местности с моим сыном.

— Зачем же им всем твой сын, Иларий?

— Ну верно затем же, что и остальным.

— Почему же тогда я знаю другую правду?

Иларий нахмурился. Разговор о другой правде был ему не понятен.

— Ту, в которой у нас нет сына?

— У нас нет сына! Но я не об этом. Гаврила Загорский мне когда-то повторил, что именно ты необходим человечеству из-за необычности своей генетики.

— Ты знаешь о генетике? — Иларий сказал это насмешливо, словно хотел уколоть Елену.

— Знала больше. Сейчас помню кое-что. Но тогда меня неплохо подготовили. Ведь ты не забывай — я должна была сделать анализ на вирус в твоей крови.

— Прости, но все это мистификация какая-то. Какой вирус?

— Я уже не помню. Но анализ был отрицательный.

— И что же потом?

— Меня оставили в покое. Как и обещали.

— А ты можешь подтвердить все сказанное тобой при Загорском?

— Ты не веришь мне?

— Отнюдь, я хочу уличить его в обмане. Без тебя он мне не поверит.

— Хорошо, я сделаю, как ты хочешь, но повторяю — у нас с тобой никогда не было сына.

— Это твое видение происходящего. Скорее всего, ты что-то не так поняла.

— Я отказываюсь тебя слушать! – Елена встала из-за стола и сцепила пальцы в замок. — Я попросила бы тебя теперь лишь об одном. Отправь меня, пожалуйста, домой — в мой пятьдесят пятый год. Там у меня есть дочь, и я нужна ей.

— Постой.... Мне тоже не все понятно... Хотя теперь, по прошествии стольких лет...

— Ты слышишь меня, Иларий? Отправь меня домой!

— Значит ты уверена, что у тебя не было ребенка?! — словно и не слыша ее горячих речей, отстраненно произнес тот.

— Можешь бросить им эту правду в лицо! И ты увидишь — вру я или нет!

— Кому, Елена?

— Тем, кто столько лет, с какой-то целью говорит тебе обратное! Это ж надо так намудрить! И много вы еще чего намудрили? — холодно обратилась к мужу Елена, став совершенно старой за эти несколько минут откровений. Куда делась та, молодая еще, задорная и коварная Катька с чертовщинкой в глазах? Ее больше не было... — Мне надо обо всем подумать. Ты меня пойми, пожалуйста! И отпусти домой...

— Я понимаю тебя. Но пока я не разберусь во всем, тебе лучше оставаться здесь! Весь мой дом в твоем распоряжении. Отдыхай, сколь душе угодно.

— Ах, вот как... Почему же эта ваша охота на меня продолжается, если никакого ребенка нет? Если нужен им ты? Они что-то про некую Лили Гарден говорили. Кто это?

— Блеф, — Иларий рассмеялся. — И для того, кто вывел вас из ОГБИЧа, тоже, я полагаю. Судя по составу участников этой операции, он вообще не в курсе истинного положения дел.

— Ты находишь это смешным? — Вместо ответа Иларий снова рассмеялся. — А каково же истинное положение?

— Ну, единственное, что приходит мне на ум, так это то, что они верят в существование этого ребенка.

— Так им ребенок нужен или ты?

— Мне надо разобраться... — Иларий с грустью взглянул на бывшую жену. — Не оставляй меня. Ты сейчас нужна мне здесь.

Елена приблизила к нему лицо настолько, что он почувствовал ее дыхание.

— Ну, вот сейчас все иначе. И ты здесь чуть ли не главный! Ну, так измени все! Вернись туда — в девятьсот седьмой год и все измени! Почему ты не сделаешь этого?

— Я не смогу, Лена, тебе объяснить всего... Прости...

— Нет, все же ты попробуй.

— Я здесь не главный, но уважаемый человек. Ты просто всего не знаешь. Сейчас же, после того, что ты мне сказала, боюсь, что я не смогу объясняться с тобой. Мне просто не до этого. Ты уж извини. И если ты согласна помочь мне, то идем со мной, я покажу тебе комнату, в которой ты сможешь безопасно отдохнуть.

— Спасибо, я не устала. Но навстречу тебе пойду. Только прошу тебя, Иларий, реши уж свои вопросы поскорее. Я очень хочу домой.

Иларий смотрел на нее потеряно.

— Мне не нравится твое настроение.

— Наверное, потому, что сегодня мы оба потеряли надежду.

Из дневника Екатерины Левко.13 июля 1939 года.

«Сегодняшний день оказался и волнительным и неприятным. Дом мой посетили два удивительных человека. Один из прошлой жизни. Именно он в 1907 году сыграл решающую роль в нашей дальнейшей судьбе. Любые воспоминания о нем все эти годы вызывали во мне гнев и печаль одновременно. Зачем же пришел он теперь, зная, как я ненавижу его?

И в то же время благодаря ему появилась у меня моя теперешняя семья и маленькая дочь. Да и из прошлого того помню я все меньше и меньше. Атмосферу великолепной блестящей жизни, другое время, глаза своего супруга, его руки, нашу разлуку, боль и бесконечный страх далее. Меня пугала новая календарная дата, я не понимала, почему и зачем.

Человек, который пришел с ним, сильно напоминал нашего революционного вождя. Даже голос, как в документальной кинохронике — чуть картавый.

Имя же ненавистного мне гостя я называть не стану, так как опасаюсь его гнева.

Эти двое поведали мне удивительные вещи. Сказали, что на соседней улице давно живет мой бывший муж, ныне Валериан. Я, признаюсь честно, замечала в этом человеке сходство с супругом, который был средних лет и очень красив, когда мы расстались. Этот же почти старик. Эмоции и метания мне запретили и запретили говорить с ним. А мне этого очень хотелось. Ведь в отличие от меня, он знал, кто я.

Слезы заливали мое лицо неудержимо. Мне было обидно и жаль свою загубленную жизнь.

Гости снабдили меня странными предметами из будущего. Один подробно рассказал, как ими пользоваться, второй все больше молчал, неприятно сопел и часто поправлял кудлатую прическу, похожую на парик.

В полупрозрачной коробке находилось два предмета. Крупная муха, словно засушенная, золотистого отлива. Она покоилась в маленьком углублении. Рядом, в другом углублении, размещался предмет побольше. Круглый, серебристый, с выступающей, металлической кнопкой, величиной со спичечную головку и желтой лампочкой, которая загоралась при нажатии на эту кнопку. При этом оживала и муха.

И зачем мне в доме муха? Именно так я подумала, пока мне не объяснили ее назначение. Оказалось, что она не настоящая — искусственная. Но как такое возможно? Муха как муха. Шевелит крылышками, моет свой хоботок, взлетает, если к ней подойти, крутит головой. Одна лишь странность в ее облике: стеклянная, малюсенькая бусинка на брюшке. Но самое главное и жуткое в этом насекомом, это ее настройки, как объяснил мой гость.

После их визита кареглазый блондин посещал мой дом в течение недели, как раз в тот промежуток дня, когда муж еще не вернулся с работы. Он обучал меня правильно использовать это насекомое.

Оказывается, если долго не выключать муху, она начнет искать моего бывшего супруга Илария, ныне Валериана. Максимальное расстояние, с которого она может его отыскать — тридцать четыре километра. И как только она его найдет, как сказал блондин, она сама сделает то, что надо. Такая вот в ней программа.

Через неделю, ровно в назначенный день, я ее включила. Муха покружила в доме с минуту и вылетела в форточку. Мне было интересно, и я конечно же вышла на улицу. Это происходило ночью, а потому видеть ее мне оказалось сложно. Но я слышала несколько секунд тонкое жужжание, которое удалилось как раз в направлении дома Валериана Морозова. Она должна вернуться, во что я совершенно не верила, и мне нужно ее встретить.

Лампочка датчика, как назвал предмет блондин, мигала желтым светом, потом он сменился оранжевым, а где-то минут через пятнадцать стал красным. Это означало, что муха выполняет свою главную функцию — берет у объекта кровь.

Вернулась моя муха, весело мигая ярко—зеленой точкой. Это просто чудо. Очень жаль, что об этом нельзя никому рассказать. Я отключила ее, пинцетом, под увеличивающим изображение аппаратом, сняла с брюшка ту самую бусину, наполненную теперь кровью, и пошла на кухню делать анализ.

Меня очень волновал один вопрос. Зачем это делать именно мне? В обмен на мой покой? Хотя бы в таком виде… Но я уже с ним смирилась. Я привыкаю к этому поселку, к новой жизни. Прошло совсем немного времени и то, что мне поведали теперь об Иларии, подобно удару колокола в моей голове.

Сама техника анализа весьма удивительна. О возможности забора крови я узнала уже в этом времени и в этой стране. Ранее ничего подобного со мной не происходило, если не считать кровопускания с целью оздоровления. Но эта процедура совсем не походила на уже привычную мне. Я знаю, что для анализа в лаборатории используют стекла и микроскоп. Этого у меня не было. Зато имелся белый шар из пластмассы с небольшим экраном. Я сделала все так, как меня научил блондин. Откинула крышку шара и поместила бусинку в специальное углубление. Затем закрыла, экран загорелся голубым светом и на нем появились три знака.

Латинская буква «G», как пояснил мне блондин, означает анализ на готский, не то гоэтский элемент. Второй знак напоминал волосатый огурец, а третий, как двойной серпантин. Он определял родословную до двадцатого колена. Мне был нужен второй — анализ на вирус.

Слава богу Иларий болен не был, но являлся носителем вируса. А может и не являлся. Вот это я и должна проверить, запустив значок волосатого огурца. Что я и сделала. Процесс анализа длился всего несколько секунд, после чего на экране появился другой знак — зеленая ромашка. Как я и хотела. Значит никакого вируса у Илария нет. Если бы вирус присутствовал, появился бы красный восклицательный знак.

Припрятав вещицы на вторую полку шифоньера, за стопкой с простынями, я со спокойной совестью отправилась спать.

Когда на следующий день красивый кареглазый блондин забирал их у меня, я не удержалась и спросила, что все это значит. Зачем этот анализ? Он ответил, что вирус в крови Илария стал бы пропуском к следующему действию для него, а меня он сразу бы убил.

Прошел уже месяц с той ночи, но больше ко мне никто не приходил. А я все никак не могу понять, почему они со мной поступили так безжалостно? Разве мало я страдала по их вине? Но волновало меня и еще кое что. Зачем мне все это рассказал блондин?»

Глава 43. В Арктику

Это было то самое, привлекшее его внимание, куполообразное строение. Длинное, просторное внутри помещение, ярко освещенное зеленовато-голубыми и белыми лампами. С двух сторон стальные многоярусные леса. На полу, под рядами труб, сваленные в кучу ленты из хромированного металла и обломки чего-то, похожего на рельсы. Большой синий шкаф, напоминающий сейф непонятного назначения. Валяющиеся повсюду доски и незнакомые Антону запчасти. В стороне он заметил несколько работающих людей. Тяжелый стальной мост, аркой переброшенный от одной стены ангара к другой, сразу обратил на себя его внимание, но, чуть дальше моста, метрах в тридцати от входа, над полом ангара висело то, что не поддавалось никакой логике и делало мост куда менее интересным — светящийся снизу диск. У Антона в памяти снова всплыли пирамиды и похожий объект из детства.

Из-за синего сейфа вышел мужчина и подошел к вошедшим.

— Вадим?! — Антон растерянно смотрел на недавнего своего друга и ничего не мог понять. А еще больше мучился от чувства обалваненности, беспомощности и использования. — Как же так?

Антон посмотрел по сторонам, подумав вдруг, что, может, ему все это кажется, и появившийся мужчина лишь похож на Вадима. Но нет — это был он. Вадим улыбнулся своей всегдашней улыбкой скромняги и протянул Антону руку.

— Снова здравствуй и извини! — ответил он, уловив настроения Морозова. — Мы вынуждены были замести следы и уйти от геотов. За тобой шли. Я ведь предупреждал.

— Но кто?! Арам?!

— Какой Арам?

— Попутчик. — Пояснил вместо Морозова Вячеслав. — Экспедитор из Ростова. Надо бы его по-быстрому в Москву отправить.

— Да, и не забудь сказать, что это он под Тулой. И здесь строят новый мясокомбинат.

— А на самом деле мы где? — испуганно спросил Морозов, когда Вячеслав ушел успокаивать нервы Араму.

— Мангышлак, — ответил Вадим и застегнул куртку. — Плато в Казахстане.

— И что здесь? — пытаясь переварить сказанное, старался не удивляться Морозов.

— База.

— Я это вижу... А что за база?

— Биологическая! — почему-то нехотя ответил Вадим и двинулся по направлению к диску. — Всечеловеческие исследования.

У Антона сердце подпрыгнуло и в грудь дунуло холодом.

— Как... это? — не переставал вопрошать он, спешно следуя за Вадимом. — Что значит всечеловеческие?

— А что тебя смущает? — Вадим остановился и хмуро посмотрел на Антона.

И только теперь он почувствовал, как холоден и как беспощадно далек от него этот красивый и такой понятный, на первый взгляд, человек. Каким-то глобальным всемогуществом потягивало от его взгляда, и сердце Антона теперь неуверенно заметалось. Во время войны он случайно зашел в полуразрушенную церковь, в Белоруссии. И совершенно неосознанно намертво приклеился к глазам одного святого на большой, во весь рост, иконе. как-то не по себе ему стало тогда. Со всех сторон пошло ощущение невидимой, но грандиозной силы, прекрасно осознающей и контролирующей все происходящее. И эту войну, и умирающих в страшных ранах солдат, и тысячи сожженных заживо людей, и изнасилованных женщин, и медленно умирающих в муках детей и животных. Сзади подошел старик, перекрестился и прошептал молитву. Антон удивился просветлевшему его лицу, полному благодарности и радости.

— За что же вы так ему благодарны? — сурово спросил тогда Антон.

— Ну как же? Что жив, слава богу, что вы пришли, что солнце светит и что кончились наши мучения.

— А за что же он вам такие мученья посылал-то? Не хотите его спросить об этом?

— Так ему виднее... — кротко и мягко произнес старик беззубым своим ртом, жадно прижимая к груди подаренную солдатами булку черного, как земля, хлеба и кусок старого, в промасленной насквозь газете, сала. — Он хозяин всечеловеческий, потому как создатель.

Негодование переполняло Антона, но он тогда лишь скорбно отвернулся от иконы и больше в церковь не вошел никогда. Теперь же -вспомнил слова того старика и ему показалось даже что-то общее в чертах Вадима и чертах святого на иконе. И волосы золотые, и улыбка добрая и всечеловеческими исследованиями занимается. Даже глаза большущие...

— Почему не просто человеческими? — нервно дёрнув губами, сухо спросил Морозов.

— Нам сейчас надо спешить, — только и ответил Вадим, направившись к диску.

Антон онемел от неожиданно осенившего его ощущения себя на месте того старика — беспомощной пешки в чьей-то бессердечной игре, а Вадима... на своем месте, как того, кто самоуверенно решает, что на самом деле важно, а что нет. А еще в его памяти забрезжил образ одного старого знакомого из одного дела — завлаба… Но больше ничего. Будто кто-то запечатал все, с ним связанное.

Морозов всмотрелся, наконец, в диковинную штуковину под потолком и присвистнул, теперь только заметив, что из нижней части диска спускается блестящий, отполированный трап, а размеры неведомой машины казались немногим меньше доставившего его сюда самолета. Неожиданно новым для Антона, интуитивным сознанием он понял, что перед ним летательный объект, каких он не видел никогда в жизни и вряд ли еще увидит. Те, из, детства, куда как меньше были. Может потому, что высоко... "Самолет бога" — иронично пронеслось в его голове и от такой иронии стало тоскливо. Дальше идти не хотелось. В мыслях был полный винегрет. Воображение экстремально увеличило скорость. Понять, что происходит, он уже даже не пытался. Если все это ловушка, то кто тогда Вероника?! Тоже чей-то шпион? "Паранойя", — подумал Морозов и постарался взять себя в руки. — "Черт, зачем им именно я? Чего пристали ко мне?"

— Нам сюда? — Антон сдержанно усмехнулся и твердо, теперь уже с вызовом, посмотрел в глаза Вадиму. Как в глаза врагу. Он никогда не считал себя атеистом, но он не верил в церковные сказки. Он всему находил реальное объяснение. И вот теперь, в открывшейся перед собой реальности он не видел блага для мира. Он видел использование человечества в чьих-то, весьма специфических целях. А значит этот "божок", стоящий сейчас перед ним в своей кожаной куртке и черной водолазке, его враг номер один!

— Вообще-то да, — ровно ответил Вадим, но губы его дрогнули в желании улыбнуться.

— И ты полагаешь, что мне не нужны объяснения?

Морозов стал какой-то непроницаемый и колючий. Он был напуган, и Вадиму это не давало покоя.

— Если бы ты знал, в который раз в своей жизни я слышу эту фразу. — Вадим недовольно поморщился и совершенно по-человечески шмыгнул носом. — Полетели, а? Я тебе по пути все расскажу.

— Я не могу верить тебе. Слишком все феноменально.

"Какой хороший, одинокий в своих мыслях человек", — подумал Вадим, видя Антона, как самого себя. — "Он ведь уверен, что идет на смерть и все равно готов. А в глазах тревога и чистота. Он даже не понимает, что он герой".

— А я не могу ждать. — Вадим нервно потер лоб. — Что тебя волнует больше всего? Что напрягает? Вид этой вот фиговины? — Он небрежно указал рукой на диск. — Или путешествия во времени?

— Путешествия во времени в моей голове точно не укладываются.

— И поэтому ты не полетишь?! — Вадим сердито развел руки в стороны. — Категорически нет?!

— Нет! — твердо ответил Антон.

— Значит ВИМ тебя не смущает? Только путешествия во времени? Но ты же согласился на полет! Сейчас что изменилось?!

— Я не знаю, черт побери, что это за аппарат! — крикнул Антон. — И куда он меня сейчас унесет!

— В Арктику, Морозов, в Арктику! — Вадим рассмеялся и пошел к трапу. — И причем очень быстро! А через полчаса у нас назначена встреча и ты ее сейчас валишь!

Сжав кулаки от злости, Морозов последовал за Вадимом. Ведь он солдат, в конце концов! Пусть даже это смерть, но он дал слово! И что он впрямь перед этим пижоном с иконки нюни распустил? Убьют, значит убьют! Если бы еще знать, ради чего...

Вход, к которому вел трап, располагался сбоку. Трап бесшумно и быстро спрятался внутрь, и Вадим запросто, рукой, задвинул дверь. Помещение ВИМа оказалось метров десять в диаметре, с исходящим прямо от стен белым светом.

— Мужики, ну вы чего? Мы опаздываем уже. — Недовольной репликой встретил их прямо у входа русоволосый, с проседью и чуть лысеющий уже мужчина, примерно одной с Антоном комплекции и с такой же располагающей, как у Вадима, улыбкой. — Станислав! — представился он Морозову, тут же сменив секундный гнев на полную радушность, и протянул руку.

— Антон! — ответил тот, растерянно глядя по сторонам, так как не смотреть было невозможно.

Большое количество пультов являлось отличительной чертой помещения. Причем большинство с подсветкой. Много неизвестных мерцающих знаков на стенах. Наверное, это тоже были пульты — оба пилота периодически прикасались к ним. Красные кресла, огромный экран, как в кинотеатре, по которому крутили сказочно красивых видов цветы и насекомых в замедленном полете. Тихо, едва слышно от экрана исходила музыка и инструмент, исполнявший ее, Антоном не угадывался. На столе, у одного из пультов лежал мертвый заяц и крупная птица, примерно с ворону размером, с красной грудкой. И это сильно портило впечатление.

— Садись! — присаживаясь, Вадим указал жестом на одно из кресел. — И расслабься, пожалуйста! Ты слишком напряжен.

— Антон, — с улыбкой обратился к Морозову Станислав, покручиваясь на своем кресле. — Вообще не напрягайся! Ты здесь особа особо привилегированная! Извини за тавтологию! — Стас рассмеялся. — Сам поймешь скоро. Тебя никто вообще пальцем не посмеет тронуть. Ну, кроме геотов, конечно. Но мы-то рядом! Ты не представляешь, в какой ты с нами безопасности! Просто тебе сравнить не с чем! — Вадим тронул несколько кнопок хромированного, как зеркало, пульта, и Антон сразу же почувствовал мягкий, словно на качелях, толчок. Картинка на экране сменилась неожиданно неприглядным и реалистичным изображением. Очень знакомым и сильно мелькающим. — Это мы взлетаем! — пояснил Стас и указал рукой на экран. — Видишь, потолок ангара сейчас раздвинется! Вот-вот... Вот мы туда и вылетим. Опа! Вылетели! Ну как? Страшно? — Увлеченный происходящим Антон непроизвольно приоткрыл рот. — Можешь, конечно, до бесконечности туда смотреть. Там сейчас несколько панорам сразу появятся. Так что глаза разбегутся. — И действительно, в ту же секунду экран разделился на сектора с различным изображением. Антон насупился и вполне даже оценил идею о нескольких панорамных ракурсах. — Вадику щас лучше не мешать, — заметил Стас. — У нас курс... смотри! — Он показал на некое подобие карты на стене. Очень живой на вид карты. Это даже не экран, а оживший макет, на котором несколько висящих над поверхностью и вращающихся шариков разных размеров и оттенков соединялись лучами. — Вот эти сферы — это порты. Голубые лучи — тоннели. Розовые лучи — входы в тоннели. Видишь белую светящуюся точку на розовом луче? Это мы! Видишь, куда мы движемся? К тоннелю. И особо любопытные нас могут сейчас увидеть. Но советский народ ведь получил неплохую порцию научного прогресса, не так ли? И слишком доверяет своему правительству, чтобы заподозрить что-то неладное. Так что — обойдется. Решат, что испытания новых самолётов проходят. — Стас усмехнулся и небрежно махнул на карту рукой. — Забудь. Пусть Вадик рулит пока... Здесь до тебя народу перебывало. Ух! Многим приходится вместо реально происходящего втюхивать бред в виде галлюцинаций.

— Как же это? — не понял Антон.

— Ну, то есть, вот сидим мы с тобой, болтаем, все о‘кей! Так оно и есть. А им приходится внушать вместо нас с Вадиком то ангелов, то вообще не пойми что... В зависимости от уровня развития и культуры. А то сдвинуться могут. Так хоть за чудо примут, будет что дома рассказать. — Стас снова рассмеялся.

— Вы владеете гипнозом?