MLP: Фулгрим Эквестрийский Феникс

Глава 1

Начиная любое дело, следует строго определить известные факты. Это знает любая из Учениц Селестии. Чтобы понять Фулгрима, нужно сперва точно установить время его жизни – он родился на 87-м году правления Стар Свирла Бородатого, – а потом, с особой осторожностью, его место – Кристальную Империю. Не следует обманывать себя тем, что он родился в небольшой шахтерской деревушке на окраинах страны и первые пятьдесят лет своей жизни потратил на её возвышение в город, который ныне известен как Лас-Пегас. Лишь Империя короля Сомбры навеки останется местом великого возвышения и началом трагического падения Фулгрима в истории.

Принцесса Сумеречная Искорка. «Книга о Фулгриме»

В глуши пределов крайних, где земная суша соприкасалась с бесприютною чашей неспокойных, соленых вод, и не было в том месте ни прохлады блаженной, ни утешения, но лишь великая тщета, да студеный ветер, да голый камень, на котором томились в трудах тяжелых чада плоти. Ибо страна та, отторженная от светлоносного и изобильного града Эквестрии, лежала под вечным и непроницаемым покровом хладных, туманных туч, и солнце никогда не являло кроткого лица своего над живущими в ней, но лишь угрюмый серый сумрак повисал над землей от раннего рассвета и до позднего заката. И не имела та забытая весь в пределах своих ни единого пегаса, чьи могучие крылья могли бы рассечь небесные тверди, разогнать мрак и призвать дарующее жизнь тепло с высот, одни лишь земные пони обитали на тех бесплодных отрогах, от самого рождения своего приговоренные суровым жребием вкушать хлеб свой в поте лица и с великим стоном вырывать ежедневное пропитание из скупой, окаменевшей и бесплодной груди земли.

И разделено было тяжкое бремя между ними по роду их, по силе их и по возрасту их, ибо каждый житель той деревни от мала до велика нес печать непрестанного томления и жестокого выживания. Кобылицы с первыми лучами невидимого светила исходили на скудные, каменистые нивы, где палимые пронизывающим ветром и обжигаемые морозом, вручную взрыхляли твердую почву, рассевая малое и немощное семя, которое едва давало короткий, иссушенный колос, и труд их был подобен непрерывной каторге, от которой спины их гнулись, а суставы изнывали от боли. Но жеребцы несли жребий еще более лютый и темный, ибо уходили они глубоко во чрево горы, в подземные мрачные провалы, душные штреки и сырые забои, где таились драгоценные жилы самоцветов, серебра и тяжелых руд, и там, в постоянной угрозе внезапных обвалов, удушающего газа и леденящей тьмы, проливали пот и кровь свою, пробивая тяжелыми клиньями и молотами гранитную твердь.

Ибо со всех сторон та малая деревня была стеснена и окружена преградами непреодолимыми и смертоносными, удерживавшими пони в вечном плену и не дававшими им упования на спасение. С полудня и восхода простирался перед ними Великий Океан, чей свинцовый облик, ледяные брызги и бушующие валы наводили священный трепет на всякую живущую душу, ибо всякий корабль или хлипкий плот, переплывший за невидимую черту на соленой воде, уже никогда не возвращался назад, поглощенный бездонной пучиной и скрытый в мрачных чертогах морских. С заката же высился Древний Лес, преисполненный непроглядной тьмы, хищных исчадий, гидр и нечистых духов, искавших пожрать всякого заблудшего, кто по неосторожности своей дерзал ступить под его сомкнутые, ядовитые кроны и сбивался с узкой тропы.

Единственная же нить, связывавшая ту отверженную обитель с далеким внешним миром и с иными землями пони, пролегала через великую и бесплодную пустыню, имя которой на языке кочевых народов было Арракис. Пески те были подобны исполинскому, жаждущему крови зверю, раскинувшему свои бесконечные барханы от края и до края: палящий зной, внезапные песчаные бури, засыпавшие живьем целые караваны, и гнездившиеся в каменистых ущельях жестокие разбойники уносили души тех, кто отваживался идти с товарами. И все же лишь той опасной и скорбной дорогой самые дерзновенные и крепкие мужи веси могли доставлять добытые в подземных шахтах самоцветы, серебро и тяжелую железную руду в дальние края, дабы с превеликим трудом и унижением выменять их у иноземных купцов на скудное зерно, грубую одежду и железо для орудий труда.

И стояли на самом краю селения шахты глубокие, богатые на самоцветы и руду, но плата за их сокровища была велика, страшна и непрестанна. Денно и ночно гибли молодые и сильные старатели в подземных лабиринтах, отдавая жизни свои ради того, чтобы вынести на хребтах своих сверкающие камни, которые затем безжалостные торгаши забирали за бесценок, пользуясь отчаянным положением жителей. И если бы жила та деревня одним лишь горным промыслом, то вскоре гибель неизбежная и окончательная постигла бы каждого обитателя ее. Но, по благости и строгости мироздания, всякая вещь имеет двойственную природу, и жестокий океан не был исключением из этого правила.

Те из жителей, чьи тела были слишком слабы для каторжного труда в подземных забоях – малые дети и глубокие старики, – ежедневно выходили на холодный и каменистый берег моря с грубыми сетями, сплетенными из сухих жил, и костяными крючками. Ветры обжигали их лица, а соленые брызги разъедали кожу до язв, но они непрестанно ловили мелкую хладную рыбу и собирали жесткие морские водоросли. И хотя рацион тот был скуден, горьковат и не давал настоящей крепости костям, он все же позволял общине поддерживать угасающую искру жизни в те долгие месяцы, когда горные урожаи полностью погибали от ранних заморозков, а караваны из пустыни задерживались на неопределенный срок.

Однако следует разуметь и твердо помнить, что всех этих трудов и лишений едва хватало лишь для того, чтобы сводить концы с концами и не дать племени вымереть полностью. Посему и порядки, установленные в деревне, и сами сердца жителей ее стали со временем суровыми, жесткими и откровенно беспощадными. Не всегда убеленных сединами старцев оставляли при береге обучать отроков рыболовному искусству, чаше всего, когда наступали особенно лютые дни голода, стариков заставляли покидать селение и уходить во внешнюю тьму, дабы они не вкушали хлеба, нужного подрастающему поколению. И хотя дальнейшая участь ушедших не описывалась вслух, никто из живущих не питал иллюзий о том, каков был их последний час среди холодных камней или в зубах лесных хищников.

Еще более тяжко и печально стояло дело с жеребятами. Тех сирот, чьи родители погибли в шахтах или на полях, никто не собирался кормить из общей чаши. Деревня была мала, и всякий пони знал соседа своего по имени, и все казались единой церковью и семьей, но, когда голод запускал свои костистые пальцы в жилища, родство распадалось. Ибо всякий отец и всякая мать скорее отдадут последний сухарь собственному дитяти, чем сыну погибшего соседа. И если с скудной едой пони еще могли как-то перебиваться, деля сушеную рыбу на крохи, то с животворящей водой дело обладало несравненно более страшным ликом.

Опреснение соленой океанической воды было искусством, недоступным для земных пони, не имевших ни глубоких чародейских знаний, ни специальных приспособлений, а редкие каменистые колодцы внутри веси иссякали с каждым месяцем, не способные утолить жажду даже половины жителей. И в таковых условиях нечеловеческих лишений вопрос о возникновении и процветании темных языческих культов даже не подлежал сомнению. Ибо разум пони, доведенный до отчаяния, искал заступничества у любых сил, способных даровать хотя бы каплю пощады.

В давние времена на тех каменистых землях кочевал таинственный народ зебр, обладавший древними тайными знаниями. И когда первые пони-пилигримы пришли в сии края, зебры передали им свои суеверия и обряды. Так, перед тем как ступить на раскаленные пески пустыни, носящей имя Арракис, всякому путнику надлежало исполнить строго определенный ритуал: опуститься на колени, трижды ритмично обстучать копытом сухой бархан, отряхнуть пыль с копыта попоной и со словами: «Прими дар мой, о великий владыка пустыни» сплюнуть на иссушенную землю, жертвуя свою собственную драгоценную живительную влагу песчаному богу.

Сим жертвенным действием пытались они задобрить древнее и грозное божество тех земель, нареченное Шаи-Хулудом, Повелителем Арракиса, известным также под именем Великого Пустынного Червя. И верили пони, что если задобрить его сей святотатственной жертвой, то дорога через дюны пройдет без бед и караван вернется с хлебом, а ежели кто пренебрежет обрядом или пожалеет каплю слюны своей, то навлечет на себя страшный гнев пустыни и навеки станет костяным узником песчаных морей.

Вторым же идолом, которому вопреки разуму поклонялись жители веси, была богиня морей Калипсо – темный и своенравный дух пучин, принимавший, по поверьям, множество обличий и форм. Подобно тому как морская вода никогда не остается постоянной – то являя гладкий и тихий лик, то вскипая диким, непокорным и неукротимым штормом, – так и Калипсо считалась владычицей двойственной и коварной. Ей приносили в жертву лучшие куски выловленной рыбы и перламутровые раковины, моля о том, чтобы она не потопила хлипкие лодки и растопила соленый яд в своих чертогах, даровав истомившимся пони хоть немного чистой влаги.

И сохранялось среди них из рода в род древнее легендарное сказание о гордом и прекрасном сыне земли, чье имя было Фулгрим. Повествовали старики у угасающих очагов, что в давние века, когда сушь впервые сковала сии края, увидел Фулгрим, как братья и сестры его умирают в корчах от жажды, в то время как жестокая богиня Калипсо укрывала все пресные и чистые истоки в глубочайших подземных пещерах под самым дном океана, не желая делиться ими с земными тварями. И воспылал Фулгрим великим состраданием к своему народу и неслыханной дерзостью перед лицом темного божества.

Тайком проник он в подводное святилище Калипсо, миновав сторожевых чудовищ и грозные течения, пробрался к сокровенному колодцу, где покоился древний сосуд с первейшей, чистейшей пресной водой мира, и похитил его, дабы принести спасение иссохшей земле. Разгневалась владычица пучин, подняла исполинские волны и обрушила на дерзновенного искателя ужасные проклятия, но Фулгрим, истекая кровью и преодолевая непонивеческую боль, донес священную влагу до растрескавшихся полей и губ умирающих сородичей. Он отдал свою жизнь, сгорев от гнева богов, но подарил пони надежду, и стало имя его символом великого похищения жизни из лап небытия.

Так вот, в те самые суровые дни жил в той каменистой деревне земной пони по имени Стурди Харт – муж крепкого сложения, с широкой грудью и израненными холкою и копытами, коего знала вся община как неутомимого и честного шахтера. С самых ранних лет своих спускался он в глубочайшие забои, выламывая тяжелым молотом сверкающие камни из каменного чрева горы. В тот вечер вернулся он в свой скромный дом, сложенный из дикого серого валуна и скрепленный высушенной глиной. Лицо его было покрыто густым слоем черной угольной пыли, а дыхание было тяжелым и шумным, но в глубине карих глаз горел тихий, незримый свет радости.

У самого порога встречала его супруга, мягкосердечная и кроткая кобылица по имени Поттер Клей, чьи копыта были привычны к лепке глиняной посуды и труду на скудных огородах. Без лишних слов приняла она у мужа тяжелую сумку, принесла деревянную бадью с подогретой морской водой и заботливо омыла его усталые, разбитые о камень ноги, избавив их от въевшейся грязи. Затем подала она ему на глиняном блюде скудную трапезу – небольшую вареную рыбу, сдобренную сушеными горными травами, и крохотную пайку черного, жесткого хлеба.

И когда окончил Стурди Харт трапезу свою, встал он с рогожи и вынул из глубин своей переметной сумы сверток, бережно и тщательно обернутый в несколько слоев сухой папоротниковой ткани. Когда же развернул он тот покров, увидала Поттер Клей великолепный отрез плотной, мягкой шерстяной ткани, окрашенной в глубокий сумеречно-синий цвет. Ткань та была настолько густой и теплой, что даже простое прикосновение к ней отгоняло сырой холод, исходивший от каменных стен жилища.

Затрепетало сердце Поттер Клей, и слезы подступили к ее очам, ибо мгновенно поняла она, какою ценою досталось мужу ее сие сокровище. Стурди Харт выменивал эту шерсть втайне от всех в течение многих месяцев, отдавая торговцам караванов свою личную долю найденных самоцветов, отказавшись от хмельного питья, от новой обуви и от лишней пайки хлеба. И молвил Стурди Харт с тихой улыбкой: «Вот, любимая моя, ныне приближается лютая и беспощадная зима, но отныне не прикоснется ледяной ветер к телу твоему. Сошьешь ты из сей шерсти попону и теплые покровцы, и сохраним мы тепло жизни в доме нашем до самой весны». И обнялись они посреди своего убогого жилища, и прославили небо за тот милосердный дар, ибо искренняя любовь их и взаимная забота делали их поистине счастливыми даже посреди самого страшного нищеты и постоянного страха перед голодной смертью.

И когда беседовали они в тишине о грядущих днях, придумывая, как улучшить старый очаг и починить протекающую крышу, внезапно сотряслась вся земля под их ногами, так что каменные стены дома застонали, а глиняная посуда со звоном посыпалась с полок. В то же мгновение в небесах раздался оглушительный, ни с чем не сравнимый гул и рокот, словно сама небесная твердь раскололась пополам от края и до края. Окна жилища вострепетали, и слабое серое свечение луны, пробивавшееся сквозь плотные тучи, мгновенно померкло перед исполинским, ослепительным пламенем, пронесшимся над самыми крышами деревни.

То был огненный шар неизреченной величины, пылающий переливающимися оттенками пурпура, лазури и золота. С немыслимой скоростью ниспал он с горней высоты и обрушился в самую гущу Вековечного Леса, прямо у границы селения. Удар был столь силен, что волна горячего воздуха прокатилась по улицам, выбивая двери и поднимая тучи пыли, а в месте падения взвился до самых облаков столб искр и дымящейся земли, озаривший всю округа ярче полуденного солнца.

Ужас и неизреченное изумление объяли всех жителей веси. Побросав сети, молоты и нехитрый домашний обиход, пони высыпали из своих домов и отчаянно устремились к месту падения, ибо думали они, что то сошел на землю гневающийся Шаи-Хулуд или богиня Калипсо шлет свое конечное проклятие на их головы. Впереди всех бежали Стурди Харт и Поттер Клей, влекомые не столько страхом, сколько неведомым предчувствием великого знамения.

Когда же толпа пони приблизилась к краю Вековечного Леса, перед ними предстала поразительная картина: сотни древних деревьев были сметены и испепелены, а в самой земле образовалась огромная, идеально круглая дымящаяся чаша-кратер, дно которой покрывал спекшийся, светящийся песок и раскаленные угли. Но в самом центре этого огненного провала, где жар должен был испепелить любое живое существо за долю секунды, покоилось нечто непредвиденное.

На самом дне кратера мирно и безмятежно спало маленькое дитя. То был младенец-пегас, чей чистый шелковистый мех обладал ослепительно белым цветом, подобным свежевыпавшему снегу на вершинах далеких гор, а за его маленькой спиной покоились аккуратно сложенные крошечные крылья с непорочным, безупречным оперением. Огонь не коснулся ни единого волоска на его теле, а ядовитый дым и жар огибали младенца, словно повинуясь невидимому защитному покрову.

Стурди Харт, не колеблясь ни мгновения и не боясь обжечь копыта о раскаленные камни, вступил на дно дымящегося кратера. Он бережно подхватил младенца на свои огрубевшие, мозолистые копыта и прижал к груди. И в то же мгновение дитя пробудилось от сна. Отрехнувшись от невидимой дремы, жеребенок открыл свои глазки – и вся толпа ахнула от изумления. Очи младенца обладали глубоким, благороднейшим фиолетовым цветом, напоминавшим редчайшие аметисты.

Дитя посмотрело на суровое, покрытое сажей лицо Стурди Харта и воссияло поистине ангельской, кроткой улыбкой. А затем младенец расхохотался – и его чистый, звонкий, мелодичный смех пронесся над выжженным кратером, подобно звону серебряных колокольчиков. И в тот же миг нечто невероятное совершилось в душах всех присутствующих пони: невидимая волна неизреченного благодатного тепла, покоя и духовной радости пролилась на собравшихся. Внезапно отступил давний голод, исчезла тяжелая усталость в изможденных мышцах, а страх перед хладной зимой и смертью растаял, уступив место небывалой надежде.

Кобылицы заплакали от умиления, а суровые шахтеры опустили копыта, созерцая сие чудо небес. Но среди толпы находился один старатель по имени Грим Грейв – муж с черствою душой и злым нравом, чье сердце за долгие годы подземных трудов превратилось в сухой камень. Шагнул он вперед, расталкивая сородичей, и возопил громким, исполненным желчи голосом: «Отчего умиляетесь вы, ослепленные суетным видом? Неужели вы забыли суровые законы отцов наших и предков наших? Всякий лишний рот в нашей деревне – это прямая гибель для остальных! А паче того – сей подкидыш является пегасом! Что толку нам от его крыльев? Разве сможет он копать твердую руду в шахте или тянуть сеть в океане? Мы едва сводим концы с концами, прокармливая собственных детей, так неужели станем отдавать скудный хлеб этому чужаку, упавшему из мрака? По закону веси мы должны немедленно избавиться от него – бросить в глубь леса или отдать пескам Арракиса!».

Эти жестокие слова пронзили тишину, и среди пони начался великий и шумный спор. Одни, испугавшись голода, стали неуверенно кивать Гриму Грейву, но Стурди Харт и Поттер Клей заслонили младенца своими телами. «Не допустим мы убийства невинного дитяти!» – громко молвил Стурди Харт. – «Если нужно будет, мы отдадим ему всю свою долю хлеба и не попросим ничего у общины!». Однако Грим Грейв, подстрекаемый собственной злобой и страхом, обнажил тяжелый железный пикарь, применяемый для дробления породы, и шагнул к Стурди Харту, намереваясь силой вырвать и уничтожить младенца.

Видя, что безумный старатель готов пролить кровь беспомощного пегаса, Стурди Харт исполнился небывалой, праведной силы. Он подхватил лежавший у края кратера тяжелый тяжеловесный кузнечный молот и обрушил его на Грима Грейва, прежде чем тот успел нанести удар. Сраженный наповал жестокосердный старатель пал на раскаленные камни кратера без дыхания, и пресеклась жизнь его за то, что покусился он на дитя небес.

В тот же час на шум и крики к месту происшествия прибыл староста деревни – глубокий старец по имени Элдер Оук, почитаемый всеми за мудрость, рассудительность и знание древних обычаев. Оглядев бездыханное тело Грима Грейва, дымящийся кратер и младенца в руках Стурди Харта, староста нахмурил седые брови и молвил с великой печалью: «Что за тяжкий грех совершился среди вас в этот час? Отчего пролита кровь брата нашего и прогневано небо?».

Тогда Стурди Харт, Поттер Клей и все бывшие там пони по порядку рассказали старосте об огненном шаре, о чудесном младенце-пегасе, о благодатном тепле, наполнившем их сердца от его смеха, и о жестоких намерениях погибшего Грима Грейва, искавшего убить дитя. Поттер Клей пала на колени перед Элдером Оуком и со слезами на глазах воззвала: «О мудрый староста! Позволь нам взять этого младенца в наш дом и воспитать его как родного сына! Мы берем все бремя его пропитания на себя, и ни единая кроха из общей чаши не убудет из-за него!».

Задумался Элдер Оук, долго и молча взирая на фиолетовые очи младенца, в которых поистине отражалась неземная мудрость и величие. Вся деревня замерла в ожидании его решения. Наконец, старец поднял копыто и произнес: «Великое знамение явлено нам сегодня, и грех жестокосердия уже наказан смертью. Возьмите сие дитя, Стурди Харт и Поттер Клей, и храните его как величайшее сокровище. Но скажи мне, названый отец, каким именем наречешь ты этого пегаса, пришедшего к нам из огненных небес?».

И только успел староста вымолвить сии слова, как вострепетали самые недра выжженного кратера. Земля под копытами пони разверзлась, и из самого центра спекшейся чаши с оглушительным, торжествующим ревом забил исполинский, могучий гейзер. Высокий столб кристально чистой, прозрачной и сверкающей на солнце воды устремился в серое небо на десятки локтей, окропляя горячие камни, сухую землю и радостные лица жителей.

Пони в неописуемом шоке и трепете бросились к забившему источнику. Они подставляли свои израненные копыта, пили жадными глотками прохладную влагу и с неудержимыми слезами счастья на глазах возопили сокрушенно и трепетно: «Чудо! Великое чудо! Вода эта не содержит соли, она сладка, чиста и прохладна! Пресная! Пресная вода дарована нам с небес!».

И Стурди Харт, прижимая к себе белоснежного младенца, смеющегося на его руках под брызгами животворного источника, посмотрел в его прекрасные фиолетовые очи и без единой секунды сомнения ответил громким, пророческим голосом: «Имя ему – Фулгрим…»

Глава 2

И рос Фулгрим не по дням, а по часам, и всякое мгновение земного бытия его являлось приемным родителям как чудо невиданное и знамение неизреченное. Ибо даже воздух вокруг него будто сгущался в сладчайший елей, а степной ветер, обдувавший ветхую хату на краю сурового поселения, стихал перед его младенческим дыханием. Поттер Клей и супруг её, Стурди Харт, часами простаивали над деревянной люлькой, не смея поверить своему счастью. Взяв на воспитание найденного среди раскаленных камней дымящегося кратера младенца, не ожидали они обычных забот и тягот, ибо ребенок сей от первых дней поражал их своей необычайной природой.

В тот знаменательный день, когда великое светило едва лишь приподнялось над туманными горными кручами, окрашивая тяжелые тучи в цвет спелой сливы, Поттер Клей и Стурди Харт восседали в своем крошечном жилище, сложенном из дикого серого валуна. Дым от очага привычно вился к дырявой крыше, сплетаясь с предрассветным сумраком, словно сливаясь с тихой молитвой обездоленных тружеников, вынужденных вырывать свое пропитание у скупой земли. На столе из грубых досок стояла деревянная плошка с остатками вареной рыбы и черного хлеба, а в углу шипело сушащееся веретье.

Стурди Харт, осторожно поправив на широких плечах старую попону, взглянул на жену и тихо изрек, разрывая тишину:

— Пора бы, Клей. Обычай требует. Каждому младенцу в нашей деревушке с первых лучей от рождения положена вервица, а Время ныне суровое, голод и беды всегда у порога, и пусть простая обережная нить лежит на его груди. Если нагрянет жестокая зима или дань потребуют суровые стражники, эта малость поможет спасти жизнь.

Поттер Клей тяжело вздохнула, вытирая копыта о фартук, и кивнула. Она подошла к деревянному сундуку, достала оттуда прочную пеньковую веревочку, на которую был нанизан шероховатый красный кристалл. То не был драгоценный камень из сокровищниц далеких правителей, но простой, добытый в здешних бедных шахтах минерал, каковые носили абсолютно все жители веси от мала до велика на случай резкой необходимости обменять его на горсть зерна, мешок сушеной рыбы или глоток чистой влаги живительной.

Они подошли к малютке. Фулгрим восседал на лавке, и глаза его, сияющие глубоким, благороднейшим фиолетовым цветом, следили за каждым движением приемных родителей. Крылышки его, пока еще совсем крошечные и нежные, трепетали от малейшего движения воздуха, словно лепестки первозданного цветка.

— Взгляни, Стурди, — шепотом промолвила Поттер Клей, поднося веревицу к ребенку. — Зрит на нас так, будто понимает каждое слово. Разве бывает у простых жеребят столь ясен разум в очах огромных?

— Ерунда, мать, — хоть и без уверенности ответил Стурди Харт, но в голосе его проскользнуло явное умиление. — Надевай скорее.

Мать аккуратно накинула пеньковую нить на шею Фулгрима. Кристалл опустился на его грудь, выделяясь алой каплей на белоснежной шерстке. Дитя не воспротивилось, а напротив, лик его озарился светлой, чистой, радостной улыбкою. Фулгрим протянул свое крошечное, но уже довольно сильное копытце, поддел им красный камень и стал внимательно рассматривать его, поворачивая к свету, пробивавшемуся сквозь щели ставней.

— Ох, ты мой хороший, — умилилась Поттер Клей, прижимая копыта к груди.

— Несмышленыш он еще... — промолвил с улыбкою Стурди Харт, и разгладились суровые морщины на челе его. — Смотри, вот-вот, да и надоест ему игрушка...

Но Фулгрим не отбросил камень, а заместо того преподнёс красный кристалл прямо к устам своим и без колебаний положил его в чрево.

— Ах! — в один голос возопили приемные родители, и затрепетало сердце Поттер Клей. — Извергни, извергни паки! Задохнешься!

Стурди Харт ринулся было вперед, протягивая свои огромные, огрубевшие от тяжелой работы в забоях копыта, дабы извлечь опасную вещь изо рта младенца, но Фулгрим лишь слегка забавно задвигал челюстями. Дитя пожевало кристалл совсем немного, абсолютно без боли или усилия, и затем, весело смеясь, аккуратно достало его копытцем наружу.

Копыта Стурди Харта застыли в воздухе, а Поттер Клей лишилась дара речи, вытаращив глаза.

Простой, мутный и неровный кусок красного шпата преобразился до неузнаваемости: заблистал он сверкающими, идеальными гранями, преломляя скудный свет очага тысячей багряных и пурпурных искр, и то был выточенный с непонивеческой математической точностью гранёный рубин совершеннейшей формы, каковую не смогли бы придать камню даже самые искусные ювелиры и камнерезы из великих градов.

— Сие... сие как возможно? — заикаясь, выдохнул Стурди Харт, отступая на шаг. — Он же его... просто пожевал!

— Он гранит камни устами своими, яко мягкое тесто, — прошептала Поттер Клей, глядя на сына с нескрываемым священным трепетом. — Кто же ты такой, дитя наше?

Фулгрим же, не обращая внимания на потрясение родителей, лишь издал довольный звук, спустился с лавки, представлявшей собой простой, слегка обтесанный сосновый брус, и проворно пополз по земляному полу хаты. Его интересовал совсем другой предмет. Он быстро миновал сундук, угол с шахтерской упряжью и устремился к обеденному столу, желая немедленно воссесть наравне со взрослыми.

Доползя до высокой столовой ножки, Фулгрим замер. Он взглянул вверх, где возвышался табурет, оценивая расстояние. Дитя предприняло попытку запрыгнуть на него: он натужился, расправил свои крошечные крылышки и подпрыгнул, но рост его был слишком мал, а перья еще не набрали силы, чтобы поднять плоть в воздух. С глухим стуком он шлепнулся обратно на земную твердь.

Маленькое чело Фулгрима помрачнело и проступила на нём недовольная, капризная хмурость. Было видно, что отказ среды повиноваться воле его вызывает в нем возмущение, да не принитие. Не стал он предаваться плачу, как сотворили бы сотни иных жеребят, но решительно вложил собственное копытце в уста свои и изо всех сил надул щеки, издавая смешной свистящий звук.

И произошло пред очами потрясенных Поттер Клей и Стурди Харта нечто вовсе непостижимое законами природы. Плоть младенца прямо на глазах стала растягиваться и увеличиваться в объеме, словно плотный кожаный мяч, в который нагнетают воздух. Ножки его удлинились, бока раздались, и сам он за мгновение подрос ровно настолько, чтобы табурет более не казался неприступной вершиной. Вытащив копыто изо рта и издав довольный смешок, Фулгрим легко, с грацией взрослого пегаса запрыгнул на табурет и гордо уселся за стол, уставившись на пустую плошку.

Рассматривая записи о младенческих годах Фулгрима, я не могу не задержать свое внимание на описанном эпизоде с изменением собственной формы. Раньше, когда я только находила эти исторические свидетельства то искренне полагала, что эта история лишь странная легенда, явно преувеличенная необразованными деревенскими жителями для придания своему герою полубожественного статуса. Однако теперь, зная мою дорогую подругу Пинки Пай и неоднократно наблюдая, как она способна игнорировать законы физики, сжиматься, надуваться или доставать предметы из ниоткуда, я уже не считаю эти хроники вымыслом. И всё же, несмотря на все мои изыскания, понять, как именно работает эта фундаментальная магия и каковы её истоки у пегаса, мне пока так и не удалось.

Принцесса Сумеречная Искорка. «Книга о Фулгриме»

Шли недели, словно быстрые воды горной реки, и Фулгрим продолжал стремительно расти. Из младенца он превратился в крепкого, статного отрока с шелковистой белоснежной гривой и взором столь чистым, что каждый, кто смотрел на него, невольно испытывал странное смущение. Приемные родители решили, что со дня на день его пора будет приобщать к общему суровому труду копать твердую, мерзлую землю, таскать тяжелые камни и помогать в гончарном деле. Однако пока этот час не настал, Фулгриму разрешали гулять по побережью Великого Океана и играть с единственным ребенком его возраста в поселении, внучкой местного старосты Элдера Оука, веселой и задорной кобылкой по имени Примариз.

День то был был ветреным и прохладным, свинцовые волны с грохотом разбивались о прибрежные валуны, осыпая берег солеными брызгами. Примариз, облаченная в потертую шерстяную накидку, бегала вдоль линии прибоя, собирая гладкие камушки и выброшенные штормом ракушки. Фулгрим же стоял чуть отдаль, на куче выброшенного морем мусора, топляка и высохших водорослей.

Внезапно отроку в голову пришла необычная идея. Взгляд его проницательных глаз окинул лежащий под ногами сор: вот гнутая, но крепкая ветвь мореного дуба, вот длинные, высохшие до состояния проволоки жилы крупных рыб, выброшенные ловцами, вот щепки и острые обломки ракушечника.

— Фулгрим, что ты там делаешь? — крикнула Примариз, подбегая к нему и задорно встряхивая гривой. — Перестань копаться в грязи, пойдем лучше бросать камни в воду! Кто дальше бросит, тот и капитан!

— Мы сотворим нечто лучшее, — тихо ответил Фулгрим, и голос его, несмотря на юный возраст, звучал бархатисто и властно. — Камни метать — дело тщетное и грубое. Мы сотворим нечто более совершенное…

За считанные минуты, действуя с поразительной ловкостью своих копыт, он очистил дубовую ветвь, надрезал её края острой ракушкой, натянул с невероятным усилием рыбью жилу и связал сухими волокнами. На свет родился лук, неказистый с виду, но идеально сбалансированный. Затем из прямых ровных прутьев и острых обломков сланца он смастерил три тонкие стрелы.

— Ого! — ахнула Примариз, открыв рот. — Это же... как у настоящих охотников! Дай мне попробовать!

— Держи, — улыбнулся Фулгрим, передавая ей оружие. — Направь его к морю. Натягивай жилу до самого уха и отпускай.

Девочка с радостным писком схватила лук. Они стали поочередно пускать стрелы в далёкую морскую гладь, соревнуясь в меткости. Стрелы со свистом рассекали холодный воздух, улетая гораздо дальше, чем мог бы долететь любой камень. Однако юные стрелки не учли одного: неподалеку от берега, скрытая за скалистым мысом, находилась рыбацкая лодка, на которой двое жителей деревни пытались выбрать запутавшиеся сети.

Первая стрела, выпущенная Морской Галькой, пролетела в каких-то пол узлах от головы старого рыбака.

— Эй! Что за чертовщина?! — взревел рыбак, пригибаясь и прикрывая голову веслом. Голод вам в зиму, едва глаз не выбили!

Второй рыбак, молодой пони, поднялся и потряс кулаком в сторону берега:

— Это же дети! Эй, прочь отсюда, не то за уши отдеру!

Фулгрим на берегу лишь нахмурился, беря в копыта последнюю стрелу. Он уже хотел опустить лук и извиниться, как вдруг глубоко под лодкой рыбаков вода забурлила и почернела. Из морской пучины вынырнул чудовищный Кольмар огромный, с десятком присосочных щупалец и злыми, налитыми кровью глазами монстр, обитавший в темных впадинах. Сей зверь был грозой побережья, и не один ловчий канул в его пасти за прошлые годы.

Кольмар издал оглушительный, булькающий рев, вздымая волны вокруг лодки. Рыбаки оцепенели от ужаса. Огромное щупальце обвило корму, готовое утащить суденышко на дно вместе с людьми. Чудовище уже собралось совершить решающий прыжок, чтобы накрыть своей пастью несчастных ловцов.

— Фулгрим! — вскрикнула Примариз, закрывая глаза.

Но Фулгрим не дрогнул. Время для него будто замедлило свой ход. Он вскинул гибкую ветвь, натянул рыбью жилу до предела, так что древо затрещало, и замер на мгновение.

Свист!

Тонкая стрела со сланцевым наконечником вылетела из лука. Каким-то невероятным чудом стрела вошла точно в единственное уязвимое место – зрачок, да ровно в тот момент, когда Кольмар находился в наивысшей точке своего прыжка. Смертоносное острие пробило мягкие ткани и вошло глубоко в мозг монстра.

Кольмар издал предсмертный хрип, обмяк в воздухе и тяжелой тушей рухнул в воду прямо перед лодкой, окропив рыбаков черной тушью и пеной.

Через полчаса на берегу собралась почти вся деревня. Рыбаки, до сих пор дрожащие от пережитого страха и восхищения, вытащили тушу поверженного чудовища на гальку. Однако вместо благодарности на лицах Элдера Оука и прочих старшин застыла ярость и недоверие.

— Кто дал детям оружие?! — громогласно вопрошал староста Элдер Оук, сурово глядя на Фулгрима и свою внучку. — Кто из взрослых дерзнул оставить смертоносные снасти без присмотра?!

— Дедушка, но Фулгрим сам его сделал! — попыталась заступиться Примариз. —И он спас их!

— Не глаголь суетного, дитя! — отрезал староста. — Чтобы сотворить лук, способный пробить шкуру Кольмара, нужны опыт и знания пони в этом мастеровых! Неужели ты думаешь, мы поверим, будто этот жеребенок сам додумался до такого? Признавайтесь, где взяли?

Фулгрим стоял молча, спокойно взирая на кричащих взрослых с печалью и превосходством, ибо понимал он: не способны они были вместить то, что для него являлось естественным и очевидным.

В итоге жителей деревни охватили смутные чувства. Они пожурили детей за опасные игры, вознесли громкие и трепетные благодарности богам за неожиданное спасение и счастливую удачу, но самодельный лук и стрелы безжалостно отобрали и сожгли в костре, дабы не навлекать более беды.

Вернувшись домой, Поттер Клей долго смотрела на приемного сына. Вечер спускался на землю, и после тяжелейших полевых работ под палящим солнцем и ледяным ветром приемная мать была смертельно уставшей. Её суставы ломило, а копыта гудели от боли. Но она твердо решила: отрока пора срочно чем-то занять, пока дела его лихие не привели к новой беде.

— Седай напротив, Фулгрим, — тихо сказала она, разжигая очаг и пододвигая к себе грубый, вытесанный из камня гончарный круг. — Играми время переводить мы более не будем. Наша жизнь — это труд. Если не будем лепить горшки, нам не в чем будет хранить зерно на зиму и не на что обменять соль. Я обучу тебя гончарному делу.

Она достала из деревянного ведра ком глубокой, тщательно очищенной серой глины, каковую добывали в опасных оврагах за поселением.

— Смотри внимательно, — Поттер Клей стала вращать круг копытом, размачивая глину водой и придавая ей форму грубого, но толстостенного и практичного сосуда. — Главное здесь – прочность. Горшок должен быть толстым, чтобы не треснул в печи, и широким, чтобы влезало больше. Ничего лишнего. Понял ли ты?

— Я понял тебя, мать, — ответил Фулгрим, подсаживаясь ближе.

И именно в этот вечер состоялось первейшее проявление его невероятного, божественного таланта к изяществам и искусствам.

Когда Поттер Клей отлучилась на пару минут, чтобы принести еще воды, Фулгрим взял остатки очищенной глины и заставил круг вращаться. Его копыта касались влажной массы не так, как это делали деревенские пони: грубо и силой. Он касался её словно музыкант, извлекающий из струн нежные звуки. В его разуме мгновенно возник образ не просто емкости для еды, но абсолютного воплощения гармонии, формы и движения.

Глина под его копытами словно ожила. Она поднималась вверх тончайшими, невесомыми стенками, изгибалась грациозными волнами, превращаясь не в практичный кувшин, а в шедевр невиданной красоты. Фулгрим вылепил амфору с тонкой, изящной горловиной, с ручками в виде переплетенных стеблей полевых цветов и с барельефом, изображающим бег морских волн. Сие было произведение искусства, каковое могло бы украсить дворец любого владыки мира.

Когда Поттер Клей вернулась и увидела стоящее на круге творение, лицо её не озарилось радостью. Напротив, она всплеснула копытами и запричитала в истинном ужасе:

— Ох, глупое, неразумное дитя! Что же ты сделал?! Посмотри на эти стенки! Они же тонкие, как скорлупа! Сюда же нельзя насыпать зерно — кувшин развалится от первого же прикосновения! А эти узоры? Зачем они? Они только задерживают грязь! Ты перевел ценную, очищенную глину, на добычу которой твой отец потратил целый день! И время потратил зазря!

Фулгрим замер. Он смотрел на изящную амфору, в которой отражался свет огня, а затем на искаженное досадой и усталостью лицо приемной матери.

— Прости меня, матушка, — тихо и кротко произнес Фулгрим, опустив голову. — Я не хотел причинить вреда.

Он аккуратно сжал амфору копытами, превращая шедевр обратно в бесформенный ком серой глины. Но именно этот момент, как позже описывал сам Фулгрим в своих мемуарах, стал ключевым, переломным мгновением в становлении его личности.

Лежа в ту ночь на сухой соломе и слушая, как за стенами хаты воет суровый ветер, он задался вопросом, который отныне будет жечь его душу до конца дней: «В чем собственно смысл жизни? Почему эти пони отчаянно цепляются за свое существование, преодолевая адские трудности, голод, холод и страх, но совершенно не способны оценить всю ее красоту, изящество и величие? Они заперты в тесной клетке того, что они должны делать ради выживания плоти, и навсегда слепы к тому, что они хотят делать ради возвышения духа. Неужели выживание – это единственная цель?»

С того дня Фулгрим стал делать самые обыкновенные горшки. Он больше не ваял изысканных амфор и не украшал стенки барельефами. Однако его внутренний гений и неукротимая тяга к совершенству все равно прорывались наружу. Посуда, выходившая из-под его копыт, была неизмеримо более правильной, геометрически симметричной и аккуратной, чем у его приемной матери. Каждый край был выведен с точностью до миллиметра, каждый шов был заглажен до зеркального блеска.

Спустя несколько дней Поттер Клей, осматривая готовую к обжигу посуду, радостно кивнула и погладила сына по гриве:

— Ну вот, видишь! Можешь же, когда захочешь! Посмотри, какие ровные да гладкие. У тебя явный талант к гончарному делу, сын. Я думаю, если ты будешь так же усерден и не станешь витать в облаках, то твой знак отличия, когда придет время, будет точь-в-точь как у меня!

И с гордостью показала на свой бок, где красовалась метка в виде небольшого, простого глиняного горшочка.

Фулгрим лишь вежливо улыбнулся и склонил голову, предпочитая утаить свои истинные мысли.

Надо сказать, что на самом деле Фулгрим получит свой знак гораздо позже в один судьбоносный для себя момент, но до тех пор он будет испытывать, выжигающее душу одиночество от ощущения себя вечным чужаком среди слабых местных жителей. Но это дела далекого будущего, и на них пока не стоит заострять внимания.

Принцесса Сумеречная Искорка. «Книга о Фулгриме»