Митяй

Небольшое предисловие

Дорогой читатель!

Прежде чем ты начнёшь читать эту книгу, думаю, тебе нужно знать: эту книгу я пишу в первую очередь для себя. Просто среди всего того, что сейчас творится в мире, хочется хоть ненадолго вернуться в непередаваемую атмосферу дружбы, тепла и взаимовыручки, которую я помню из далёкого детства.

К посиделкам с гитарой и баяном под черёмухой на берегу Иртыша. Где у родителей своя компания, а у нас — своя. К писку комаров и запаху запечённой в углях картошки. К сельским танцам в клубе с девчонками, вином и обязательной дракой. К тому профессиональному братству, когда после работы наши отцы, а потом и мы не спешили домой, а оставались, чтобы за бутылочкой (не без этого) посидеть спокойно и обсудить какие-то горячие рабочие моменты. К беззаботному школьному детству, запомнившемуся по историям родителей, а потом и по своему развесёлому опыту.

Эта история не только или, вернее, не столько про Советский Союз. Она в основном о людях. О тех, кто вставал затемно, чтобы в мороз и в зной поднимать целину, кто укладывал шпалы в вечную мерзлоту, кто штурмовал космос, имея за плечами лишь арифмометр и невероятную, почти безумную веру в свои силы.

К СССР сегодня можно относиться по-разному. Страна эта была огромной, сложной, противоречивой. В ней хватало и нелепостей, и трагедий, и ошибок, которые аукаются до сих пор. Но есть вещи, которые не отменить и не переписать, — те времена были временами гигантов.

И эта книга — дань памяти не государству, не идеологии. Это дань памяти миллионам безымянных работяг: геологов, трактористов, учителей, солдат, вернувшихся с войны и сразу вставших к станку или к плугу. Тем, кто сворачивал горы не ради денег и наград, а потому что за ними были их семьи, города и сёла и Великая держава, которой можно гордиться. Которая была на всех одна. Для русских, украинцев, киргизов, казахов, таджиков и ещё 123 народов, населяющих эту огромную территорию.

И ещё. Мне очень хочется рассказать о стране, какой её запомнил я. Какой её помнит моя мама. Какой её помнил отец. Их друзья.

Да. Я постараюсь здесь спасти СССР. Хотя бы просто для того, чтобы не случились 90-е. Чтобы не случилось то, что происходит с миром сегодня.

Если тебе, дорогой мой читатель, это не интересно или претит моё восприятие тех времён, просто закрой эту книжку и не начинай её читать. Не надо. Побереги себя и свои нервы. Ну а кто всё же решится — надеюсь, вы не пожалеете о своём выборе. А я приложу для этого все свои усилия.

Глава 1

— Музыкант, мы сделали его, слышишь? Сделали! — радостно зашипел Малой.

— А то ж, — удовлетворённо хмыкнул я, оскалившись кровожадной усмешкой.

Этот сраный бритиш попил нам немало крови. Последние две недели наша рота несла потери стабильно, изо дня в день, и всегда по одному сценарию. Аккуратная работа снайперской пары, бьющей из серых зон, и быстрый отход. Причём каждый раз использовалась новая лёжка.

Устраивали сафари на наших парней, как в тире. Разведка донесла: зашёл какой-то высокопоставленный хрен из ихних SAS, привёз новые игрушки, обкатывал тактику. Ну вот и дообкатывался, чудило. Я этих контрацептивов натовских ещё пацаном в чеченской зелёнке на ноль множил, когда они там инструкторами при бородачах тёрлись.

Мы пасли его трое суток. Посидели над картой, поползали по серой зоне. Прикинули, где он может появиться в следующий раз, и устроили засаду. Одну перспективную точку взял на себя Морячок с напарником, вторая досталась мне с Женьком.

Жара под тридцать пять, пот выедает глаза, слепни размером с фалангу пальца грызут, а шевелиться нельзя. Засекут — или артой накроют, или птичек наведут. Да и дичь спугнём. Зря, что ли, тут мучились столько времени?

Но дождались. Там, где и предполагали. Засекли по едва заметному блику. Ай как неаккуратно, сэр. Профи так не работают. Но этот брит был самоуверен. Слишком верил в свою модную маскировку и в то, что аборигены по ту сторону прицела тупее его.

Вот и сейчас лично видел в оптику, как разлетелась дурная головешка от тяжёлой пули из моего «Сумрака». Тело осело мешком. Но на всякий случай уточнил у наблюдателя:

— Малой, зафиксировал?

— А то ж, — зеркально отозвался напарник, растянув лыбу на всё конопатое лицо.

Он молодой у меня. Пацан совсем. Двадцати нет. Подписал контракт сразу после срочной. И ведь не за рублём пошёл, что в наше время редкость. По зову сердца. Женька сам из Донецка. У него ещё в шестнадцатом братишку младшего осколком снаряда убило прямо во дворе у дома, на детской площадке. Вот он и закусился.

В армию сам пошёл, не косил ни разу. И на «ноль» попросился осознанно — мстить. На распределении я его и приметил. Забрал себе. Жалко стало. Пропадёт в штурмах пацан. А так — при мне и при деле. Снайпер из него мог выйти толковый — терпения вагон, глаз зоркий, чуйка, как у старого волка.

— Уходим. Он точно не один был, — поторопил я молодого.

Видел, как в прицеле мелькнуло миловидное девичье лицо. Споттерша. Местная, скорее всего. У них сейчас модно девок в снайперские пары пихать — усидчивые, аккуратные. Не успел снять стерву. Затвор передёрнул, но она уже ушла в перекат, свалилась за бруствер. Сильно жить, видать, хотела.

— Сейчас прилетят птички по наши души. Давай, Женёк, сворачиваемся. Живо, живо!

Мы поползли по засыпанной мусором и сухими ветками канаве, стараясь слиться с бледно-жёлтой истрескавшейся землёй. В небе уже нарастал противный, зудящий комариный писк. FPV-дроны или разведчики — неважно. Нас срисовали.

Только вот лайм, видимо, оказался слишком важным, и хохлы не поскупились, накрыв весь квадрат тяжёлым калибром. Уйти мы категорически не успели. Сначала земля глухо дрогнула, потом ударило по ушам так, что лопнули перепонки. Сто пятьдесят пятые. И только. Они положили пакет кассетных, а потом начали ровнять посадку фугасами.

Как там у Твардовского?

Я не слышал разрыва,

Я не видел той вспышки,

Словно в пропасть с обрыва,

И ни дна, ни покрышки…

Для Малого оно так, наверное, и было. У меня же тоже всё по классике, только в ином антураже, куда более простом и грубом.

Раненый под Аустерлицем князь Болконский смотрел в бесконечно высокое, безмолвное небо и думал о плывущих по нему облаках, тишине и о том, как ничтожно всё земное перед этим вечным покоем.

Ну а я ни хрена не князь. Не посещали меня мысли о вечности и бренности бытия, и небо я не видел. Всё заволокло серой пылью и гарью. На зубах скрипел песок. Не в силах отвернуться и отвести взгляд, я смотрел на вытекающий из проломленного черепа Женьки Малого мозг, на глаз его, висящий на кровавой нити. И не думал я ни о долге, ни о Родине, ни о том бритише, которого мы только что так красиво убрали.

Было лишь дикое, звериное желание жить. Животный инстинкт, заставляющий разорванные в хлам лёгкие хватать раскалённый воздух, пропитанный тротилом. Но даже оно — это последнее, за что цепляется слабая человеческая плоть, — стремительно таяло, уходило из меня вместе с кровью, толчками выливающейся из пробитого осколками тела. Ног я уже не чувствовал. В животе пекло так, будто туда засунули раскалённый лом.

Я хорошо помню, как умер. Помню, как земля уходила из-под спины, оставляя ощущение падения в бездну, как стыла кровь, как коченело тело, как наползала вязкая обволакивающая тьма. Сердце сделало последний жалкий рывок в груди и остановилось.

И не было никакого света в тоннеле, ангелов и чертей. Никакого суда, никаких пророков. Был только липкий мрак и… голоса. Нудно бубнящие, ввинчивающиеся в разрывающийся болью на тысячи осколков мозг голоса. Бу-бу-бу-бу… В одночасье сменившиеся реалистичным, как кинофильм, бредом.

Запах свежесваренного кофе на уютной кухне. Девяносто восьмой год. Моя первая квартира в Ростове, купленная на деньги с удачного контракта. Одетая в её любимый синий в горошек халатик Ленка смеётся, откидывая со лба непослушную прядь. На плите шипит турка.

— Просыпайся, соня, мы же с Маринкой в парк собрались…

Я хочу ответить ей, хочу сказать, что люблю её, что больше никуда от них не уеду. Не будет никаких командировок, никакой Чечни, никакого бизнеса, просто будем жить. Но голос жены вдруг ломается, меняет тембр, искажается, как зажёванная магнитная лента, и вот уже пахнет не кофе, а парным молоком, мышами и хозяйственным мылом. Тёплые, шершавые от тяжёлой работы руки ласково гладят меня по голове:

— Димка, вставай, лисички, чай, сами себя в лесу не соберут. Утрешняя роса сошла, пора идти.

Какой Димка?! Я не Димка, я Сергей! Пятьдесят с лишком лет, как Сергей! Ветеран двух чеченских, бывший музыкант, лабавший в ресторанах в девяностые, бывший бизнесмен, прогоревший и снова поднявшийся в нулевые, и нынешний снайпер-разведчик с позывным «Музыкант». У меня седина на висках и две контузии.

Снова рывок. Картинка меняется, бьёт по глазам. Ярко-жёлтый велосипед, купленный в «Триале». Маринка визжит от восторга и страха, вцепившись в руль и изо всех сил крутя педали. Я бегу следом, придерживая её за седло. Яркое летнее солнышко играет золотистыми лучиками в развевающихся волосах дочери, отражается от заколки с блёстками.

— Папа, отпусти, я сама!

И этот звонкий детский смех вдруг перетекает в другой — чужой, незнакомый и в то же время до боли родной.

Лес. Воздух вокруг густой, тяжёлый от прелой хвои и грибной сырости. Взмывает вверх русая коса сестрёнки Вальки. Она резко оборачивается, хитро щурит глаза и хвастливо показывает мне крепкий боровик, срезанный под самый корешок.

— Копуша ты, Митька! Я вот уже полкорзинки набрала!

Задавака. Я злюсь, но виду не подаю. Нельзя! Я — единственный мужчина в семье!

Отец погиб. Он был офицером. Командиром. Где погиб, как? Война-то уже давно закончилась! Просто в один, отпечатавшийся в памяти чёрно-белым день к нам пришли его друзья. Они о чём-то говорили с мамой на кухне вполголоса, а она плакала. Мама потом часто плакала — почти каждый день. А через месяц мы уехали из военного городка в деревню, в старый материнский дом, доставшийся ей от родителей.

Две жизни захлёстывали друг друга, перемалывая меня в труху. Я тонул в чужих воспоминаниях, не в силах отделить свои от навязанных. А затем остался лишь один повторяющийся морок: оглушительный удар, белая вспышка и полная глухота. И в этой тишине, где-то на границе сознания, сливались воедино изувеченное Женькино тело на сухой запорожской земле и брошенная в траву тряпичная кукла с растрёпанной, на глазах окрашивающейся алым, русой косой сестрёнки Вали. Старый немецкий неразорвавшийся снаряд, пролежавший в земле пятнадцать лет, дождался своего часа.

Очнулся в пропахшей хлоркой, карболкой и дешёвыми лекарствами палате. Высокий потолок с жёлтыми пятнами потёков по углам. Из чёрной тарелки радиоприёмника на стене бубнили про успехи целинников, про товарища Первого секретаря Центрального комитета Коммунистической партии Никиту Сергеевича Хрущёва, про выполнение плана познаньскими машиностроителями и клеймили позором греческое фашистское правительство, требуя свободу для какого-то Манолиса Глезоса.

Что за хрен с горы этот Глезос, или Манолис, чёрт его забери, что о нём непрестанно трещат из матюгальника?! И почему в 1959-м в Греции фашистское правительство? Мы же фашистов в сорок пятом победили. Это потом они голову опять подняли, уже в моё время. А в пятьдесят девятом вроде не было такого? Да и с греками мы дружили, кажется? Онассис там, коммунисты, партизаны… Ещё Высоцкий что-то такое пел… или я вообще всё путаю?

Сознание насквозь прагматичного, битого жизнью человека отказывалось верить в происходящее. Какой к чертям собачьим тысяча девятьсот пятьдесят девятый год?! Как я оказался Димой Жуковым — тринадцатилетним вихрастым конопатым подростком с худыми, покрытыми ссадинами и цыпками руками и упрямыми серыми глазами?

Я пытался отгородиться от этого, старался не смотреть в мутное зеркало над умывальником, убеждая себя, что это лишь затянувшийся морок после тяжёлого ранения и я вот-вот очнусь в ростовском госпитале. Но морок не проходил. За окном шумели берёзы, по улице громыхал рессорами старый ГАЗ-51, привозящий на кухню продукты, а в палату то и дело заходили люди в старомодных белых халатах с завязками на спине. Я такие только в кино и видел.

Настоящая боль накрыла чуть позже, когда окончательно пришло осознание, что это не бред, что вот это вот всё — потрескавшийся белёный, с желтизной потолок, будящий нас гимном СССР и последующими новостями в шесть утра радиоприёмник, строгая, высушенная, как вобла, санитарка тётя Дуся и хохотушка-медсестра тётя Нина — навсегда. Какие, к лешему, тёти?! Они мне в дочки годятся! Нине этой от силы лет двадцать. А Дусе тридцати нет, хоть и выглядит она старше.

Тогда на меня и накатила жуткая, беспросветная тоска. Тяжёлая, глухая, сковывающая сердце непроходящей ноющей болью по навсегда оставшимся в недосягаемом теперь две тысячи двадцать шестом году жене и дочери. Я никогда не увижу, как Маринка закончит институт. Не принесу Ленке цветы на годовщину. И вместе с этой взрослой тоской душу выжигало неизбывное, острое детское горе от потери мамы и сестрёнки здесь, в этом времени.

Поначалу я думал, что просто поселился в чужом детском теле, как жилец в съёмной комнате. Но день за днём чужое тело становилось моим, а вместе с ним врастали в меня душа и память погибшего мальчишки. Два человека сливались в одного, образуя странный симбиоз взрослого циника и наивного советского пацана.

Я грыз подушку по ночам, захлёбываясь слезами, и до сих пор не понимаю, как не сошёл с ума. Как моя изношенная психика выдержала этот чудовищный коктейль из двух жизней. Соседи по палате — двое пацанов с переломами — испуганно молчали, когда я начинал глухо выть, уткнувшись в жёсткий казённый матрас. Врачи пытались меня колоть обезболами, думая, что у меня боли после контузии. Устроил истерику, но отбился. Ещё не хватало малолетним наркоманом стать! Хотя порой посещали слабохарактерные мысли. Но я их гнал! Хрен вам! Выкарабкаюсь! И ведь выкарабкался!

Только вот контузия и этот адский стресс оставили мне подлый подарочек — заикание. Меня, взрослого мужика, прошедшего огонь и воду, каждый раз скручивало от жгучего, совершенно детского стыда, когда я не мог вытолкнуть из горла простейшее слово, беспомощно спотыкаясь на первых буквах.

С тушкой тоже было не всё в порядке. Мозг просчитывал каждое движение, опираясь на мышечную память и реакции того, взрослого организма. А этот реагировал по-своему. То резким, спонтанным движением рук, сбрасывающих с тумбочки тарелки с обедом. То ничем не мотивированным всплеском раздражения. То непреодолимым желанием куда-то бежать и беситься, которое гасить становилось всё тяжелей и тяжелей.

Но человек ко всему привыкает. Постепенно, день за днём, границы между мной и прежним хозяином этого мальчишеского тела размывались, и уже сложно было понять, где заканчивалась его память и начиналась моя. Я смирился со своей физической слабостью, с раздражающим изъяном речи, с тем, что моя прошлая жизнь превратилась в мираж. Я перестал ждать, что проснусь.

Я заново учился жить, списывая все косяки, странные оговорки и незнание советских реалий на контузию и горе. Жадно слушал радио. Читал газеты — «Правду», «Известия», «Труд», выпрашивая их у взрослых курильщиков на больничном дворе. По мере сил и возможностей пытался погрузиться в выпавшее мне время, понять его и принять. Получалось пока не очень. Слишком много было идеологии, трескотни про кукурузу и надои и слишком мало реальной информации о том, как устроена бытовуха.

А потом в больницу за мной приехала мамина сестра — тётка Зинаида.

Опять, блин, тётка! Да ей двадцати пяти нет! Деваха — кровь с молоком. Русая коса уложена корзинкой, ситцевое платье в цветочек облегает крепкую грудь, на ногах простенькие туфли-лодочки. Серые с искоркой глаза, сочные губки, фигурка — м-м-м-м! И опять детская ипостась робела перед авторитетом взрослой родственницы, заставляя меня опускать глаза и шмыгать носом, а пятидесятилетний мужик внутри в то же время оценивающе ощупывал взглядом стройное гибкое тело с вполне себе кобелиным интересом.

Хорошо хоть ошарашенная гибелью старшей сестры и свалившейся на неё заботой о контуженном малолетнем племяннике молоденькая сельская учительница на эти мои взгляды внимания не обращала.

Зинаида сама недавно закончила педучилище, попала по распределению куда-то на Алтай, в глухомань, и только начала строить свою жизнь. И тут телеграмма. Смерть сестры, племянница погибла, пацан остался сиротой. Хорошо хоть с расспросами не лезла. Только смотрела на меня с обволакивающей бабьей жалостью и отворачивалась, смахивая слезу.

К выписке я более-менее оклемался — привёл мысли и эмоции в порядок, да и с доставшимся мне телом путём упорных тренировок умудрился поладить. Я отжимался от пола, приседал, азартно махал руками. Эти занятия вызвали одобрительное хмыканье пожилого доктора. Он лишь велел сильно себя не нагружать — рано ещё. Так я и сам с пониманием. Не первая контузия у меня. А на сердобольные причитания медсестёр внимания не обращал. Главное — моторика возвращалась. Я снова мог поймать брошенный спичечный коробок и не спотыкался на ровном месте.

Башку постепенно перестало рвать на части между Митяем и Сергеем. Нет — я не стал им, он не стал мной. Но всё же худо-бедно, но как-то ужились в одной голове. Да и сны стали не такими яркими и изматывающими. Больше не было мешанины из чеченских фугасов и ржавых немецких мин. Зато остались периодические жуткие головные боли с головокружением и заикание. Но доктор сказал, что после контузии это нормально. Пройдёт со временем, если не нервничать. А то я не знаю.

Пустой дом в Колдне не вызвал у меня почти никаких эмоций. Старая бревенчатая изба, крытая потемневшей дранкой, покосившийся забор, заросший крапивой огород. Разве что в первое мгновение, когда я переступил порог и вдохнул запах сушёной мяты и старого дерева, где-то в глубине полыхнуло Митькино горе, окатив смесью отчаяния, страха и растерянности. Здесь всё напоминало о маме. Её передник на гвозде. Галоши у печи. Валькины куклы на сундуке. Но я жёстко подавил это чувство, сжал зубы, не давая депрессии снова утащить себя на дно.

Мы начали собираться. Зинаида суетилась, паковала узлы, договаривалась с соседями о продаже коровы и кур, оформляла на меня документы в сельсовете. Окончательно вопрос с опекунством будем решать уже на месте. Дом продали соседям. У них сын жениться собрался, будет где жить. Денег много не получили, но всё подспорье.

Я собрал в старый фибровый чемодан с металлическими уголками свой нехитрый скарб — личные вещи, какие-то книжки, семейные фотографии в картонной коробке. Открыл шкатулку на комоде. Там лежали ордена Митькиного отца — Знамя, две Красных Звезды и медаль «За отвагу». Я осторожно завернул их в чистую тряпицу и положил на дно чемодана. Повинуясь внезапному детскому порыву, туда же сложил мамины и Валюшкины праздничные цветастые платки. На память.

Чем вызвал очередной поток слёз из глаз Зинаиды. Она зарыдала в голос, осев на табурет. Блин! Надо было как-то скрытно это сделать, что ли. Не подумал.

А думать уже надо потихоньку начинать. Мне теперь здесь жить. Без смартфонов, телевизоров, интернета. Зато с Хрущёвым, холодной войной и полным непониманием того, что делать со своим взрослым опытом в теле сопливого подростка. Ничего. Где наша не пропадала! Выживу!

Я подошёл, неуклюже похлопал её по вздрагивающему плечу.

— Не п-п-плачь, т-тёть Зин. П-п-прорвёмся.

Она подняла заплаканное лицо, шмыгнула носом и слабо улыбнулась.

— Прорвёмся, Димочка. Обязательно прорвёмся. Поедем в Зимиху. У нас школа, знаешь, какая хорошая! Десятилетка! — с гордостью произнесла она. — И люди добрые. Всё хорошо будет! Всё будет хорошо! — убеждала она сама себя, а слёзы всё катились и катились по красивому заплаканному лицу.

Глава 2

Одиннадцатый плацкартный вагон поезда № 142, следующего по маршруту Москва–Владивосток, больше напоминал снявшийся с места цыганский табор. Шум, гам, суета, звон стаканов, клубы дыма из тамбура. Вдыхая спёртую, густую вонь дешёвого табака, перегара и жареной курицы, я с грустью и внезапно накатившим теплом вспоминал незаслуженно осыпаемые несознательными гражданами матами и проклятьями в две тысячи двадцать шестом году такие родные Российские железные дороги. С их кондиционерами, биотуалетами, которые не закрываются на санитарные зоны, чистым бельём в герметичных пакетах и проводницами в отглаженной униформе, предлагающими кофе из кофемашины. Здесь же из комфорта был только кипяток в титане, да и тот отдавал ржавчиной и углем.

Колёса отстукивали привычный, гипнотизирующий ритм: та-та-там, та-та-там. За окном в раскалённом мареве августовского полудня проносились бесконечные перелески, мелькали убогие одинаковые как близнецы полустанки с обязательными иссохшими клумбами, окруженными крашенными деревянными заборчиками. Окно в нашем отсеке было приоткрыто ровно на ту ширину, которую позволял старый механизм, забитый многолетней грязью и краской, наложенной в пять слоёв. В щель тянуло горячим ветром пополам с угольной гарью от паровоза, оседающей на зубах мелким скрипучим песком.

Через пару отсеков от нас гуляли. Молодые парни ехали «поднимать целину». А по факту банально заработать денег, чего они в принципе и не скрывали. Будущие целинники интенсивно употребляли водочку, закусывая её колбасой, вареными яйцами и мятыми помидорами и время от времени горланили песни, путая слова, но компенсируя это энтузиазмом и громкостью. Хитом сезона у нас нынче были неубиваемые «Ландыши» и вечная, как Ленин «По тундре, по железной дороге». Других песен, судя по всему, комсомольцы не знали. Вернее, знали, но не больше двух строчек.

В двадцать первом веке их давно бы уже ссадили на ближайшей крупной станции, определив прямиком в линейный отдел полиции, а здесь народ лишь снисходительно улыбался молодому задору, да иногда мужики постарше подходили чокнуться стаканами. А чем ещё заняться в дороге, когда впереди долгий путь, а из развлечений только карты, да разговоры за жизнь.

До станции Татарской, где нам с теткой выходить, оставались ещё сутки изнуряющей тряски, а дальше предстояла пересадка на другой поезд до Славгорода. Поезд этот, как я понял из путаных рассказов Зинаиды, ходит по какому-то своему, известному лишь местным расписанию. То есть он может быть сегодня, а может и послезавтра.

Но тётка почему-то была абсолютно уверена в том, что долго на вокзале маяться не придётся. Ну, ей видней. Она здесь, считай, местная. Почти два года после распределения живёт в Зимихе – центральной усадьбе «Совхоза имени XII съезда ВЛКСМ». Это зубодробительное название она произносила с каким-то особым, непонятным мне, пиететом и гордостью.

Всю дорогу я лежал на второй полке, подложив под подбородок тонкую как блин, лезущую перьями подушку, и молча пялился в окно. Зина, едва мы тронулись с Ярославского вокзала и разложили вещи, зацепилась языками с соседями. Слово за слово, и она в подробностях растрепала мою грустную историю. И теперь мне приходилось прятаться от сочувствующих взглядов сердобольных соседок.

Особенно старалась добрая, как трехмесячный щенок и необъятная, как родные просторы, тётка Полина, возвращающаяся от поступившей в Москве дочери-студентки в свой алтайский колхоз. Не отставала от нее и Ирочка – второкурсница Новосибирского электротехнического института, невинная девочка-цветочек с огромными оленьими глазами, в которых при каждом взгляде на меня наливались слезы.

Сердобольная селянка Полина так и норовила подсунуть мне уже начинающую откровенно попахивать на жаре вареную курицу, причитая в голос: «Худенький-то какой, одни мослы торчат, ты кушай, Митенька, кушай». А Ира просто смотрела, комкая в руках мокрый платочек.

Я же предпочитал отмалчиваться. Заикание напрочь отбивало желание открывать рот. Да и изображать убитого горем тринадцатилетнего пацана перед чужими людьми у меня получалось откровенно паршиво. Всё моё нутро протестовало против этой жалости. Да, она была искренней. Человечной. Но я терпеть не мог, когда меня жалеют. Ни там, в прошлой жизни, ни здесь. Поэтому и затихарился на верхней полке, прижавшись плечом к теплой стенке вагона и стараясь лишний раз не отсвечивать.

Помимо душащих меня своей заботой женщин, нашими попутчиками оказались ехавшие на боковушках крепкий, кряжистый мужчина лет сорока и ещё один студент. Захар Игнатьевич, или дядя Захар, как он при первом знакомстве по-простецки попросил себя называть, оказался инженером из Москвы. Ехал он в долгую командировку в Рубцовск, на завод Алтайсельмаш, где должен был помочь местным кадрам запустить в серийное производство какие-то новые хитрые плуги. Об этих плугах мощный, похожий на борца дядька говорил с восторженным придыханием, чертя пальцем по столу невидимые чертежи и увлеченно объясняя углы атаки лемеха.

Юный Костик, худой, длинный, в роговых очках, перемотанных синей изолентой на дужке, как две капли воды похожий на своего тёзку из фильма «Покровские ворота», возвращался в родной Томск. Возвращался он, как сам пафосно выразился, «с полей». Полями были какие-то археологические раскопки в Крыму, в которых этот юный адепт исторической науки принимал участие в качестве бесплатной рабочей силы.

– Димка, слезай, давай, – громко окликнула меня снизу Зинаида, разворачивая на столе шуршащий газетный свёрток. В воздухе тут же густо пахнуло укропом, малосольными огурцами и кислым ржаным хлебом. – Покушаем, пока кипяток не остыл.

– Не хочу, – буркнул я и вперился в окно, за которым проходящему составу, стоя в густой придорожной пыли, радостно махала чумазая босоногая детвора.

Захар, сидевший на нижней боковушке, видя моё упрямое нежелание спускаться к общему «бабьему» столу, молча залез в свой потертый холщовый мешок, вытащил оттуда завернутое в чистую тряпицу кольцо домашней колбасы. Одуряюще запахло копчёностью, настоящим мясом и чесноком. У меня моментально свело желудок. Захар протянул колбасу мне наверх.

– Не трогайте вы пацана, – нахмурился он, перебивая очередные причитания Полины. – Хуже нет ваших охов. На-ка, брат Митрий, перекуси. Коллега на работе с собой в дорогу угостил. Сам делает. Ничего вкуснее в жизни не пробовал.

– Спасибо, – я сел на полке, свесив ноги вниз. Достал из сидора финку с потертой деревянной рукоятью. Нож остался от отца этого тела, и пацан им очень дорожил. Хорошая, отлично сбалансированная вещь. Я аккуратно отрезал себе приличный кусок от кольца, стараясь не жадничать, а оставшуюся часть молча вернул Захару. Ловко подцепил со столика внизу рукой буханку черного хлеба, которую Зинаида купила во время долгой стоянки в Свердловске. Резанул от неё толстую, неровную краюху. Хлеб вернул обратно.

Я впился зубами в жесткую ароматную корочку, щедро откусив перед этим сочной, брызнувшей на язык чесночным жирком колбаски. И чуть не заурчал от удовольствия. Невероятно вкусно!

Доев, тщательно протер лезвие финки остатками хлебного мякиша, отправил его в рот, задвинул нож в кожаные потертые ножны и по старой привычке из прошлой армейской жизни машинально сунул его под свою подушку. Ближе к руке.

А внизу тем временем разгоралась интересная беседа. Начала её тётка Полина, глядя в окно на проплывающие вдали, выжженные солнцем желтые квадраты полей.

– Какая рожь богатая стоит, – вздохнула она, подперев щеку кулаком, с лёгкой завистью качая головой. – У нас на Алтае тоже нынче хлеба уродились. Да только чем убирать-то его? Комбайны стоят, запчастей нет. И не предвидятся. Председатель заявку в Барнаул отправил еще весной. А нам прислали с горем пополам, хорошо, если треть от потребного. И то половина – не то, что нужно. Как хочешь, так и крутись.

– Вы, Полина Капитоновна, на вещи смотрите слишком узко! Местечково! — тут же вскинулся студент Костик, отрываясь от своей книжки и поправляя сползающие на нос очки. – Это же временные трудности роста! Вы вспомните пятьдесят четвертый год! Первый призыв! Голая степь была, колышки забивали прямо в ковыль, в брезентовых палатках зимовали при минус сорока! Зато сейчас посмотрите, какие совхозы отгрохали! Линии электропередач тянут, клубы строят. Люди со всей страны по зову сердца едут, партия и комсомол ставят такие грандиозные задачи, что капиталистам на Западе и не снилось. Вот и не успевает пока наша тяжелая промышленность и машинтостроение за народным энтузиазмом и темпами освоения!

Полина с Захаром посмотрели на студента одинаковым взглядом – как на блаженного. Захар только крякнул и полез за папиросами, а Полина не выдержала.

– Энтузиазм, говоришь? Ну-ну, – грустно и как-то очень зло усмехнулась женщина, смахнув со стола хлебные крошки. – Это у них-то энтузиазм? – она коротко мотнула головой в тот конец вагона, где будущие целинники как раз под громкий гогот и мат зазвенели стаканами. – Этих твоих энтузиастов после первых же настоящих трудностей ищи-свищи. Лозунги, паря, на хлеб не намажешь и на детей зимой не наденешь. Вот и едут к нам за длинным рублем всякие…, – она замялась подыскивая нужное слово, – перекати-поле. В пятьдесят четвертом – да, не спорю. Там больше за идею ехали. Пахали, себя не жалея. На износ. Вырастили хлеб. Богато вырастили. Зерна вышло – море. А ссыпать его некуда! – её голос стал жестким, с надрывом. – Нет элеваторов. Не построили! Не озаботилось высокое руководство материальной базой. Некогда им было сараи да сушилки ставить, они речи с трибун толкали о перевыполнении плана. Прямо на сырую землю буртами валили пшеницу. Оно ж там и горело внутри, зерно-то. Температура такая, что руку не сунешь. Перекидывали его лопатами из бурта в бурт, бабы спины посрывали. А толку-то? Сколько под первый снег легло. Сгнило сколько! – ее голос звенел от боли и глухой крестьянской злости за загубленный труд, – вот и побежали люди обратно. Думаешь, охота кому-то вот так, впустую, здоровье гробить? Жилы рвать ради того, чтобы результат в грязь втоптали? Энтузиазм… – буркнула она тише, отмахнулась от Костика, как от назойливой мухи, и обиженно отвернулась к окну.

Костик открыл было рот, чтобы выдать очередную цитату из передовицы, но Захар тяжело положил свою широкую ладонь ему на плечо:

– Остынь, студент. Полина правду говорит, –он обреченно махнул рукой и ушел курить в тамбур. Откуда вскоре послышался его басок и густой жизнерадостный смех.

Я отвернулся к окну, впившись зубами в остатки колбасы. Сжимал челюсти сильно, чтобы никто не услышал, как скрипят зубы у старшины запаса Сергея Николаевича Пахоменко, по непонятной прихоти вселенной поселившегося в щуплом теле пионера Митьки Жукова.

Потому что нихрена не меняется у нас в стране. Кто бы ни стоял у власти – князь, царь, император, генсек, какая бы ни была эпоха – всё одно да потому. Героизм одних всегда является прямым следствием разгильдяйства других.

А я тут лежу и мысли гоняю, как СССР спасти? А кому оно надо, это спасение? Что так, что эдак – козья трещина в результате получится. Разве только постараться ради того, чтобы девяностых годов не случилось. И того мирового бардака, с которого я сюда попал в итоге. Но то такое себе. Пустые фантазии. Мания величия.

Я никто и звать меня никак. Тринадцатилетний пацан с контузией. Что я реально сделать могу? Генсеком стать и повести страну по китайскому пути, о котором в моём времени со всех утюгов трындели политологи? Ещё бы знать в деталях, что это за путь такой.

Я не экономист, не политик, не инженер. И бизнес у меня в той жизни был самый простой, приземленный. Строили, ремонтировали — дома, дачи, склады. Технику чужую чинили. Брались за всё, что денежку малую, но стабильную принести могло. Начинали еще в начале двухтысячных, сразу после второй чеченской. Сначала сами, вдвоём со служакой моим бывшим – Васькой Буровым. А что, руки из нужного места растут, голова на месте, инструмент держать умеем. Дури тоже хватало, чтобы от всяких любителей легкой халявы отбиться. Бывало, и жёстко приходилось действовать. Не всегда понятливые рэкетиры и братки попадались. Ну да Бог им судья и земля пухом.

Потом обросли связями, разрослись маленько. Бригады сформировали, народа толкового набрали, технику в лизинг взяли. И всё хорошо шло. Даже кризисы восьмого и четырнадцатого годов нас не сильно зацепили – стройка всегда нужна. Жили, работали, детей растили. Пока под мобилизацию не попали. Сначала я повестку получил, потом Бурый сам в военкомат пришел.

Оно и правильно. Не этих же снежинок малолетних забирать, которые едва запахло жареным, заграницу сдриснули. А у нас ВУСы востребованные, боевого опыта с прошлых командировок хоть отбавляй. В общем, ценные для армии кадры. Только вот Васька в двадцать четвертом году домой вернулся. Без обеих ног. Ну а я теперь здесь.

Чем закончилась дискуссия очкарика Костика и уставшей тётки Полины, я как-то упустил, с головой уйдя в свои мрачные мысли. Вроде не подрались, матом друг друга не крыли, не поругались. Да и видно было с самого начала, что женщина не ради пустого спора завелась. Просто душа у неё за свое дело болит. Ну а Костик просто молодой городской идеалист, не видевший жизни дальше университетской аудитории и палатки в Крыму. Пройдёт с годами это у него. Жизнь обломает, набьет шишек, и станет он обычным циником. К сожалению.

За окном тем временем незаметно опустились густые сумерки. Жара спала, в приоткрытое окно потянуло ночной прохладой и сыростью. Вагон погрузился в полумрак. Тускло горели только дежурные плафоны под потолком. Веки стали наливаться тяжелым свинцом. Пришлось всё-таки слезать со своего Эвереста: перед долгим сном организм настоятельно требовал заглянуть на горшок, пока там свободно.

Целинники уже отрубились, храпели на весь вагон, благоухая тяжелым, настоявшимся перегаром, замешанном на луке. Люди тоже потихоньку укладывались спать. На обратном пути из туалета зацепился взглядом за двух мужичков, присевших на свободную нижнюю боковушку возле титана. Новые. Не видел их раньше в вагоне. Интересно, когда сели? Вроде, не было остановок.

Один был совсем молодой дёрганый, весь какой-то шарнирный пацан лет семнадцати-восемнадцати. Худой, как жердь, в широких штанах. Явно из приблатнённых. Он постоянно крутил в пальцах папиросу, ощупывая бегающими глазками вагон.

А вот второй кадр был куда более интересный и опасный. Лицо неприятное, узкое, хищное, как у хорька. На фалангах пальцев отчетливо виднелась синева наколок. И глаза такие рыбьи, пустые и в то же время невероятно цепкие, оценивающие. Серьёзный дядя. Воровской масти, судя по выбитым крестам на костяшках.

Проходя мимо, я почувствовал, как он скользнул по мне царапающим, холодным взглядом, задержался на секунду, оценивая, и тут же надвинул свою бесформенную коричневую кепку на самый лоб, сделав вид, что спит. Плохие попутчики. Очень плохие. Не нравятся мне они.

Вернувшись в свой отсек, я забрался наверх. Соседи уже спали. Зинаида с Ирочкой тихо посапывали, накрывшись тонкими простынями. Захар, раскинувшись на боковушке и свесив руку вниз, посвистывал носом, иногда смешно подхрюкивая сквозь приоткрытый рот. Долговязый Костик кое-как скукожился на верхней боковой полке в позе эмбриона, повернувшись спиной в проход. Полина храпела, но в меру – не как трактор, зато на хорошую бензопилу вполне тянула. Лишь бы сильней не завелась, она может, я это уже знал. Прошлой ночью намучались. Ничего, потерплю, если что – эта ночь у нас в поезде последняя. Скоро будем в Омске, а там уже и до нашей Татарской рукой подать – меньше двух часов.

Под монотонный перестук колёс на стыках и мерное покачивание вагона я задремал. Спал чутко, армейская привычка никуда не делась даже в новом теле. Проснулся от какого-то невнятного шебуршания внизу. Тихого, едва уловимого шороха, который выбивался из общего звукового фона спящего поезда. Открыл глаза, не меняя позы и дыхания.

В проходе, прямо напротив меня, опершись рукой с синими наколотыми перстнями на край моей полки, стоял виденный мной давеча возле титана урка в коричневой кепке. А его молодой, дерганый напарник в это время, присев на корточки, тихонько тащил из-под нижней полки Захара его новенький чемодан. В ту же секунду, повинуясь какому-то животному инстинкту, урка поднял голову, и мы встретились с нми взглядами.

Я не успел даже дернуться. Бесшумно, словно ночной призрак, бандит перетёк в наш закуток, и у меня перед глазами, в тусклом свете вагонного ночника, тускло сверкнула узкая сталь заточки.

– Тихо, пионер, тихо, – засипел он едва слышно, наклонившись ко мне и обдав густой, тошнотворной вонью гнилых зубов, немытого тела и табака. – Вякнешь – попишу!

Я инстинктивно заёрзал спиной по жесткой стене, вжимаясь в нее и пытаясь хоть на миллиметр отодвинуться от подрагивающего у моего лица лезвия.

– Не дёргайся, шкет, – опять раздалось змеиное шипение. Острие заточки слегка кольнуло меня в ключицу через ткань рубашки. – Будешь паинькой – останешься живой.

Я бы, может быть, ему и поверил. Если бы был настоящим тринадцатилетним Митяем, напуганным до икоты. И если бы не поймал его взгляд из-под козырька кепки. Холодный. Равнодушный. Проверять на своей шкуре, выполнит он своё обещание или нет, как-то совершенно не хотелось.

Мозг заработал с бешеной скоростью, просчитывая варианты. Что делать? Оттолкнуть его ногой? Так он, по сравнению с моим щуплым телом, лось здоровый. Пока буду бить, он успеет резануть по горлу. Закричать? Та же беда. Мысли метались в черепной коробке, ища выход из тупика. Ещё и правая рука, которую я во сне засунул под подушку, подзатекла от неудобной позы, заколола противными мелкими мурашками.

Пытаясь прогнать онемение, я осторожно, чтобы не привлечь внимание урки, зашевелил пальцами, сжимая и разжимая кулак. И наткнулся на гладкую рукоять. Финка! Я же её тогда, так и не убрал в сидор. Забыл, заслушался соседей, задумался о своей прошлой жизни. А сейчас моя рассеянность оказалась, ой как, кстати.

– Ну что ты там возишься? – урка недовольно, не поворачивая головы, зыркнул вниз на своего напарника.

Тот как раз вытащил чемодан Захара из-под полки и, тяжело дыша, поднимался с корточек. Внимание бандита на долю секунды переключилось. Рука с заточкой, нависшая надо мной, чуть дрогнула и отклонилась.

Сейчас или никогда. Второго шанса не будет.

Я уже потихоньку, миллиметр за миллиметром, вытянул финку из ножен. Кисть слушалась уже лучше, по крайней мере, несмотря на лёгкое покалывание в пальцах, рукоять я сжимал вполне уверенно.

Хлёстко, всем телом вложившись в удар, словно разжатая стальная пружина, я выкинул из-под подушки правую руку. Вонзил блеснувшую в полумраке вагона сталь в предплечье бандита. Идеально было бы, конечно, загнать под ключицу или в шею, чтобы наверняка, да побоялся не достать.

Лезвие вошло в мясо с влажным хрустом. Вор глухо, по-звериному взвыл. Заточка выпала из его разжавшихся пальцев и звякнула о край столика. Только вместо того, чтобы отшатнуться, он, движимый болью и яростью, рванулся вперед и вцепился здоровой рукой мне прямо в горло.

Его молодой напарник внизу, услышав сдавленный вопль и лязг металла, с перепугу рванул по коридору прочь. Но в темноте споткнулся о вытащенный им же самим в проход чемодан Захара. С грохотом и сдавленными матерками он растянулся на грязном полу. Тут же послышались сонные маты проснувшихся целинников, возня и быстро удаляющийся в сторону тамбура топот молодого вора.

Я задёргался, тщетно пытаясь вдохнуть воздух и отцепить от себя твёрдые и сильные, как клещи, пальцы. В глазах уже темнело, когда сквозь муть разглядел Захара опускающего на голову бандита свой мощный кулак.

Глава 3

Удушливый, надсадный кашель никак не хотел униматься. Горло горело так, будто я наглотался раскалённых гвоздей. Согнувшись пополам, пуская слюни, я судорожно хватал ртом спёртый, пропитанный угольной гарью вагонный воздух. Перед глазами плыли радужные круги, то сужаясь, то расплываясь мутными пятнами. Где-то внизу тихо и тоненько подвывала Ирочка, наматывая на кулак и без того расшатанные нервы. Встревоженно, наперебой галдел весь плацкартный вагон.

Сквозь выступившие на глазах слёзы проявилось обеспокоенное лицо Захара. Он, тяжело и прерывисто дыша, тряс ушибленной рукой и смотрел на меня совершенно ошалелыми глазами:

– Живой?

Хотел ответить, но из груди вырвался лишь тихий, разрывающий гланды битым стеклом хрип. Я аккуратно коснулся пальцами шеи. Урод успел прихватить крепко, умело. Ещё чуть-чуть – и амба! Закончилась бы моя целинная эпопея, толком не начавшись! Жаль, не убил гада!

– Митечка, что с тобой?! Ты в порядке?!

А вот и Зинаида очнулась! Сейчас утопит в заботе и слезах!

– Нормально всё, – собравшись с силами, выдавил я, но вырвавшийся надсадный хрип только усугубил ситуацию.

К причитаниям тётки тут же присоединилась Полина. Женщины, угомонитесь! Что же вы так разгалделись-то?! И так голова раскалывается, в висках молотит, будто там застрял отбойный молоток! Нет, определённо печально, что не наглухо ушатал гниду. Проблем и так теперь будет выше крыши. А тут хоть какое-то моральное удовлетворение получил бы.

Чёртово малолетство. Слабое, совершенно не развитое тело. Да еще, похоже, не доедал парень – мелковат для своего возраста. Ничего, это поправимо. Даст Бог, выберусь из этой передряги – налягу на тренировки с двойным энтузиазмом. А то так пришибёт ненароком какой-нибудь ухарь на ровном месте. Ещё про безопасную жизнь в Советском Союзе рассказывали! Нормальная такая безопасность. Сначала снарядом мальца едва не убило, потом отмороженный на всю голову урка чуть на тот свет не спровадил прям в поезде.

– Что он полез-то на тебя? – среди царящего в купе бедлама раздался относительно спокойный вопрос Захара.

– Ч-чемодан. Воры, – спазм немного отпустил. Потирая саднящую шею, я кивнул в коридор, под ноги Захару.

Инженер быстро обернулся, взглянул вниз и вновь посмотрел на меня, мгновенно изменившись в лице:

– Митька! Да ты… – он поднял огромную, слегка скрюченную ладонь, чтобы в порыве чувств хлопнуть меня по плечу, но вовремя остановился, видимо, соразмерив моё тщедушное тельце и свою лапищу. – Там же чертежи! Работа целого КБ за полгода!

Он поспешно наклонился над уркой, ухватив того за плечо, но тут же отдёрнул руку и изумлённо уставился на липкую тёмную кровь на пальцах. – Это что это? Это как это? Это я его, что ли?

– Я, – просипел я с верхней полки, перекладывая тяжесть тела на локоть. – Ножом. П-п-перевяжи-те. Сдохнет же.

Мне было совершенно не до реверансов типа «взрослый – ребёнок». Потихоньку подступал неизбежный адреналиновый отходняк. Для старшины Пахоменко подобная ситуация – тьфу, ничего особенного, бывало в сотни раз хуже и кровавее. А вот Митьку Жукова начало банально потряхивать. Ещё эти жалостливые, никак не желающие угомониться тётки.

– Т-т-тёть Зин, нормально всё. Отдышусь, и всё п-п-пройдёт, – каждое слово давалось с огромным трудом, проходя через травмированную гортань, но женщину надо было срочно успокоить.

Свет в вагоне вдруг мигнул и стал заметно ярче.

– Граждане, что у вас здесь происходит? – наконец явил нам свой заспанный, недовольный лик проводник в помятом кителе.

– Воры у нас здесь происходят! – зло высказался Захар, поднимая голову. – Развели тут бардак! Милицию зови! Спят, поди, пока жульё пассажиров чистит.

При этом инженер довольно сноровисто перетянул руку урки чуть выше раны простым вагонным вафельным полотенцем. Здесь они не те носовые платочки, что выдаёт своим пассажирам modern-сервис, а вполне себе полноценный, плотный кусок материи с полметра длиной. Вор глухо застонал, приоткрыв мутные, налитые дурной злобой глаза. Захар, ничтоже сумняшеся, выдернул у него из штанов кожаный ремень и, грубо развернув бандюгу лицом в грязный вагонный половичок, споро стянул ему за спиной руки.

– Сука! – выдохнул урка сквозь зубы неизвестно кому. То ли мне, то ли Захару, то ли нам обоим разом, а может, и вовсе, так ругал свою бедовую, непутёвую жизнь.

– Заткнись! – инженер легонько сунул огромным кулачищем оборзевшему вору под рёбра и тут же повернулся к чемодану.

Заскорузлыми, чёрными от впитавшегося за долгие годы машинного масла пальцами он открыл застёжки и, небрежно выкинув на полку личные вещи, с настоящей нежностью провёл ладонями по большим картонным папкам и парочке длинных тубусов. – Вот они. На месте, родные. Митька – мужик! Спёрли бы – даже не знаю, что делал бы! Меня мои же ребята прибили бы! Темную устроили!

Сквозь накопившуюся в коридоре толпу зевак с трудом протиснулись двое в милицейской форме. Молодой сержант лет двадцати, со сбитой на самый затылок фуражкой и нагловатым, хозяйским взглядом грузный, красномордый старший лейтенант с заспанным лицом. Ну точно подушку давил служивый.

– Старший лейтенант линейного отдела милиции Потапов, – небрежно вскинул руку к белой фуражке мордастый и ткнул большим пальцем в молодого напарника: – Сержант Соколов. Что тут у вас случилось?

– Да вот, вора поймали, – легонько пнул лежащего на полу урку Захар, вытирая руки о штаны.

– Не вор я! Мимо проходил, а шкет бешеный на меня с ножом кинулся! – загнусил с характерными блатными интонациями тот, даже не пытаясь подняться.

– А чемодан тоже Митяй из-под полки вытащил?! – озверел Захар, моментально наливаясь багровой кровью.

– Спокойно, гражданин, разберёмся, – тут же осадил его старлей, поднимая ладонь.

– Товарищ старший лейтенант, тут и правда кровища! – протянул сержант, склонившийся над блатным. – Ты что, пацан, – он навис надо мной, больно дыхнув прямо в лицо ядрёным луковым перегаром, – охренел?! Да ты по сто восемьдесят второй в колонию поедешь! Лет на пять!

– А ну-ка отошёл от него! – вдруг рявкнула неожиданно жёстким, стальным голосом Зинаида.

Я и не знал, что она так может. А казалась из себя таким цветочком нежным, тихой домашней женщиной. А смотри-ка, прорезался характер!

– А Вы кто будете? – насупился сержант.

– Тётя я его! – женщина мгновенно поднялась с места, оттесняя сержанта плечом и полностью закрывая меня собой.

– Вместе с ним и сядешь! – брызнул слюной Соколов, тем не менее, отступая на шаг назад. Но, споткнувшись об урку, едва не завалился спиной на своего начальника.

– Эй, осторожней, начальник! Затопчешь! – донеслось снизу, с пола.

– Заткнись! – огрызнулся сержант, едва удержав равновесие.

– Соколов! – старлею явно надоели эти бессмысленные препирательства. – Ну-ка отошёл от мальца. Иди вон, пассажиров опроси, а я тут сам разберусь.

– Есть, товарищ старший лейтенант, – нехотя протянул сержант, волком глядя на меня и на защищавшую меня тётку.

В это время Потапов, наклонившийся над лежащим уркой, удивлённо протянул с явными глумливыми интонациями: – Ну надо же, кто у нас тут. И здравствуйте, Пал Андреич. Какими судьбами у нас? Вы же в Перми, в лагере должны сейчас быть, если не ошибаюсь.

Вор лишь глухо скрипнул зубами и через силу выдавил:

– Не твоё дело, мусор.

– Моё, ещё как моё, – старлей выпрямился с таким довольным лицом, будто только что выиграл в государственную лотерею миллион рублей. – Соколов, тудыть твою в качель, – почти с нежностью, как к любимой девушке, обратился он к сержанту, – а ты у нас ориентировочки на дежурстве смотришь хоть иногда?

– А как же, товарищ старший лейтенант! – бодро отрапортовал сержант, но глазки-то у него забегали по сторонам.

– Так какого такого… – старлей запнулся на полуслове, – ты… – старлей снова запнулся, быстро обведя взглядом собравшихся вокруг людей, среди которых оказались и женщины, и маленькие дети, – разгильдяй, – наконец нашёл хоть какую-то цензурную замену тому слову, которым он реально хотел окрестить Соколова, – на пацана наезжаешь, когда он нам самого Пашу Алмаза поймал?!

– Какого Пашу Алмаза? – буквально округлил глаза молодой сержант.

– Такого, мать твою! – окончательно вызверился старлей. – Бабушкин Павел Андреевич, тысяча девятьсот двадцатого года рождения, рецидивист! Я статьи его перечислять устану! На него ориентировка у нас в линейном отделе на самом видном месте висит!

– Так кто же знал-то, Семён Игнатьич?

– Вася, – сквозь зубы процедил Потапов, – Христом-богом, иди, опрашивай свидетелей, пока я тебя не пришиб у всех на глазах. И хоть здесь не напортачь. Мы с тобой ещё отдельно поговорим. За службу. И за жизнь.

– Есть, товарищ старший лейтенант, – уныло отозвался сержант и повернулся к зевакам: – Граждане! Прошу всех разойтись по своим местам и приготовить документы! – зычно на весь вагон гаркнул он, и люди дисциплинированно потянулись к своим полкам, громко и оживлённо обсуждая произошедшее.

А Потапов подошёл ближе к моей полке:

– Дмитрий?

– Жуков Дмитрий Анатольевич, – тут же отозвалась за меня тётка.

Милиционер кинул на неё мимолётный, изучающий взгляд:

– А сам он говорить не может?

– Могу, – просипел я, с трудом проталкивая воздух.

– Что хрипишь? Простыл, что ли, в дороге? – вполне участливо спросил милиционер.

– Д-душил, – я убрал руку от шеи, где, по всей видимости, уже начали наливаться налитые темной кровью синяки. От проклятого заикания горло разболелось ещё сильней.

– Ах ты ж, мать твою! – ахнул Потапов, слегка пнув носком сапога рецидивиста. – Совсем охренел! На детей кидаешься!

– Товарищ милиционер, – укоризненно посмотрела на старлея тетка.

– Извините, гражданка, – полное красное лицо стало почти бордовым. Его же так удар хватит.

– Пёс он бешеный, а не ребёнок! – выплюнул Алмаз одновременно с теткой, пытаясь расслабить скрученные за спиной руки.

– С ним второй б-был, – скривился я. Каждое выдавленное слово отдавалось резкой болью в затылке.

– Так что же ты молчал?! Узнаешь его, если увидишь?

– Не спрашивали. Узнаю, – кивнул я.

Скользнув с полки вниз, я жадно приник к чьему-то оставленному на столике стакану в красивом узорном подстаканнике с остывшим чаем. Сделал несколько больших глотков, смывая горечь и сушь.

Урка зло клацнул зубами прямо возле моей ноги, явно решив напугать напоследок: – Освобожусь – кончу, щенок! – прошипел он с ненавистью.

Только бояться какой-то мразей мне не хотелось совершенно. Я, слегка оскалившись, склонился над ним. И в этот момент смотрел на бандита вовсе не тринадцатилетний пионер Митя Жуков, а опытный снайпер Сергей Пахоменко, у которого за спиной было солидное личное кладбище:

– Б-буду ждать, – тихо прошептал ему я на ухо. – Обязательно п-приходи.

Паша от неожиданности дернулся, судорожно пытаясь отодвинуться подальше к перегородке.

– Точно бешеный… – выдохнул он, заметно побледнев и глядя на меня неожиданно испуганными глазами.

– Парень, оставь его, – слегка потрепал меня по плечу милиционер. – Он своё теперь получит по полной программе. Пойдём. Второго по вагонам поищем, пока не смылся.

– Никуда он не пойдёт! – снова решительно вступила в разговор тётка Зина. – Он и так из больницы только-только выписан!

И тут же ей активно поддакнула молчавшая до сих пор Полина:

– Ишь чё удумали! Мальчишку с собой тащить! Ворюг по поезду ловить!

Потапов растерянно посмотрел на спорящих женщин. Я аккуратно дёрнул его за рукав форменного кителя:

– П-пойдём-те, – получилось опять с запинкой. Ну не привык я ещё выкать всем подряд, как полагается тринадцатилетнему воспитанному советскому ребёнку. – Т-тёть Зин, надо, – твердо посмотрел я на молодую женщину, в глазах которой плескалась неподдельная, почти материнская тревога за меня. Повезло мне здесь с родственницей. Интересно, почему у нее своих детей нет? Или есть? Мы ведь практически и не общались. Она занималась бумажками, а я самокопанием. Надо исправляться. Не сейчас. Не в поезде, точно. Будет еще время.

Пока она возмущенно ловила ртом воздух, двинулся по коридору в ту сторону, куда ранее завалился молодой сообщник. Вряд ли, чтобы быстро убежать, тот перепрыгивал через лежащий чемодан и толпу. Валил куда быстрее.

Вспомнив еще об одном деле, я резко остановился и показал пальцем на пол под полку:

– Т-там нож его д-должен быть.

– Так он ещё и с ножом на тебя лез?!

Я молча кивнул.

– М-да, – качнул головой старлей. – Соколов! – громко крикнул он напарнику.

– Здесь, товарищ старший лейтенант! – тут же показалось из соседнего отсека лицо сержанта.

– Тут где-то нож этого ухаря валяется. Найди быстро. Только руками не хватай, понял? Чтоб отпечатки пальцев не стереть.

– Слушаюсь, товарищ старший лейтенант! – зная, что перед этим сильно проштрафился, Соколов проявлял недюжинное служебное рвение и энтузиазм. Мы ещё не успели дойти до конца вагона, а молодой милиционер уже вовсю ползал по грязному полу, заглядывая под полки.

Дальнейший осмотр поезда производили деловито и быстро. Потапов коротко представлялся, осматривал каждое купе и плацкартные отсеки, а я пристально вглядывался в лица пассажиров, отрицательно мотая головой и искренне удивляясь, как невероятно быстро разнеслись по поезду самые дикие слухи. Причём уже через два вагона от нашего обсуждали не банальную кражу чемодана с документами, а зверское убийство. Якобы убили молоденького милиционера, которого всем было: «Ой, как жалко-то, совсем ещё мальчишка!». И что в поезде орудует огромная банда рецидивистов, поэтому никому не разрешают отходить со своих мест и даже в туалет не пускают.

Стоило мне и Потапову появиться в дверях очередного вагона, на нас тут же набрасывались с взволнованными вопросами. Вернее, набрасывались на старлея, а на меня особого внимания никто не обращал. Кому интересен обычный тринадцатилетний пацан? Только под ногами крутится у серьёзных взрослых людей!

Попутно милиционер потихоньку пытался расспросить меня про жизнь. Я отвечал скупо, максимально односложно. Вовсе не потому, что пытался что-то скрыть. Просто было реально тяжело говорить, каждый звук отдавался пульсирующей болью в распухшей гортани.

– Откуда едете-то?

– Из Смоленска.

– В гости к тётке направляешься?

– Жить.

– Во как… А родители что же?

– П-погибли.

– Извини, парняга, – по голосу старлея действительно чувствовалось, что ему стало неудобно за то, что задел больной для ребёнка вопрос. – А заикаешься отчего? Сперепугу, что ли?

– К-к-контузия.

Он резко остановился прямо посреди коридора и внимательно посмотрел на меня.

– Это где ж тебя так прижало?

– Д-дома. Т-тётка расскажет, – я невольным движением провёл рукой по шее, где до сих пор ощущалась стальная хватка твердых и сильных как клещи пальцев бандита.

– Извини. Не подумал, – смутился Потапов. – Меня вот тоже в сорок четвёртом контузило, – он грустно и как-то виновато улыбнулся, поправляя фуражку. – Под Радомом. Город такой в Польше, слыхал? Я же двадцать шестого года рождения. Весной призвали, короткая учебная рота и сразу на фронт. А там… – он досадно махнул рукой, – в первый же день шальным снарядом прикрыло. Вот и получилось: на фронте вроде как был, а толком повоевать и не повоевал. Обидно было тогда – страсть! А сейчас сижу, думаю – повезло ведь…

Старлей своим незамысловатым рассказом просто пытался меня по-человечески поддержать. Как умел. По-человечески. Судя по всему, мужик он был добрый, простой и весьма компанейский.

Вот мы и дошли до самого последнего вагона. И опять абсолютно без результата.

– Ты точно его не пропустил? – нахмурился Потапов, осматривая последних пассажиров.

– Т-точно.

Старший лейтенант открыл тяжелую дверь в последний прокуренный тамбур и сходу грязно, сочно выругался. Я выглянул у него из-за спины и сразу увидал открытую настежь, хлопающую на ходу дверь.

– Ушёл, гад! На ходу спрыгнул! – Старлей досадно посмотрел на меня. – Эх, паря. Что ж ты раньше-то про второго не сказал?

Я лишь молча пожал плечами. А правда – чего я молчал? Да, растерялся! Как самый настоящий пацан! Коим, собственно, по текущему возрасту и являюсь сейчас. Потому что прежний Сергей Пахоменко такой глупый косяк никогда бы не упорол. И не заливался бы сейчас краской перед этим добродушным старшим лейтенантом. И как научиться переключаться между двумя личностями? Или меня так и будет теперь колбасить туда-сюда всю оставшуюся жизнь?

– Ладно, проехали. Пойдём обратно, – хлопнул меня по плечу Семён Игнатьич. – Ты всё равно молодец, Димка. Самого Пашу Алмаза взял! – он весело и искренне хохотнул. – Пионер! Да ему же теперь с такой «славой» в лагере вообще житья не будет! Свои же прохода не дадут.

Глава 4

Ни одно доброе дело не должно остаться безнаказанным. Истина старая, затертая до дыр, но работающая безотказно, как автомат Калашникова. Вот и нас с тетей Зинаидой эта суровая житейская мудрость стороной не обошла. И если я сейчас расплачиваюсь за собственные рефлексы и привычки, намертво въевшиеся в подкорку за мою прошлую жизнь, то добрая женщина оказалась виноватой без вины. Пошла, так сказать, прицепом к своему непутевому малолетнему племяннику, который не сообразил, что лучше бы ему не лезть на рожон и мирно сопеть на полке, пока матерые жулики обкрадывают соседа по купе.

Это я, конечно, так, ворчу про себя – исключительно для самоуспокоения. Все равно бы вмешался. И я прежний, повидавший всякого, и нынешний Митяй. Пацан – потому что его пионерская совесть и правильное воспитание просто не позволили бы остаться в стороне, ну а я... Я просто органически не перевариваю эту публику. Всю эту дешевую блатную романтику, уркаганов, живущих по своим волчьим законам за счет нормальных людей. Есть на то веские причины, оставшиеся там, в моем прошлом-будущем.

С поезда нас ссадили в Омске. Ночь, три часа местного времени, самое глухое, стылое и неуютное время суток. Вагон качнулся, резко лязгнули буфера, тяжело вздохнули тормоза, и нас вывели на перрон, обдуваемый прохладным ночным ветром. Пашу Алмаза, меня и перепуганную, бледную как мел тетю Зину. Потапов с Соколовым, хмурые и деловитые, помогли нам донести тяжелые чемоданы до линейного отделения милиции, располагавшегося тут же, при вокзале.

Запах угольного дыма, мазута и креозота сменился специфическим ароматом казенного дома. Урку, матерого уголовника, чье появление в нашем купе и запустило всю эту сумасшедшую карусель, два суровых как нитки сержанта тут же куда-то увели. А нас с теткой определили в дежурку и стали отпаивать крепким чаем с сахаром и твердыми, как блиндажный бетон сушками, которые, прежде, чем кусать, надо было хорошенько размочить в кипятке.

Зинаиду вся эта история с ножом, задержанием и ночным визитом в милицию привела в состояние глубочайшего шока и душевного трепета. Она сидела на жестком деревянном стуле, судорожно обхватив стакан тонкими пальцами, и смотрела прямо перед собой невидящим взглядом.

Для простого советского законопослушного человека, девушки, да еще и школьной учительницы оказаться ночью в милицейском отделении на правах то ли свидетеля, то ли соучастника... Ну, даже не знаю, с чем это сравнить, чтобы в полной мере передать масштаб катастрофы в ее голове. Наверное, это сродни тому, как если бы безгрешного праведника за всю его праведность неожиданно, без объяснения причин, сослали прямиком в адское пекло. Ситуация невероятная, способная ввергнуть в жесточайший ступор кого угодно.

И все равно Зинаида держалась молодцом. Пила чай мелкими глотками, вздрагивала от резких звуков хлопающих дверей, но не плакала и не билась в истерике.

Мы просидели в компании дежурных почти полтора часа. За это время вокруг симпатичной, хоть и перепуганной насмерть училки павлинами кружили два молоденьких лейтенанта, по-детски недоумевая, почему эта красивая гражданочка не обращает на их бравый вид ни малейшего внимания. А гражданочка просто была ни жива ни мертва от страха.

Кабинет начальника отделения встретил нас табачным дымом, клубящимся в тусклом свете настольной лампы стоящей на массивном столе, заваленном папками. Хозяин кабинета внешне доверия не вызывал от слова совсем. Громкоголосый, абсолютно лысый, с красными рачьими глазами навыкате и кривым, расположенным немного по диагонали тонкогубым ртом.

Зинаида, переступив порог, сразу сжалась и посмотрела на него затравленным зверьком. Однако майор Филипенко оказался вполне нормальным, адекватным дядькой, просто уставшим и замотанным дежурством.

– Ну что, пионер-герой, – голос у майора оказался под стать внешности, хриплый и громкий. – Рассказывай, как ты Пашу Алмаза взял, за которым вся советская милиция гонялась полгода по всему Союзу.

Он попытался добродушно улыбнуться, обнажив кривые прокуренные желтые зубы. Да, дядя! Твоей улыбкой только бандитов пугать, заикаться начнут, как я.

– Д-д-да я же все подробно рассказал т-т-товарищу П-п-потапову, – просипел я, напуская на себя вид перепуганного до смерти мальчишки. – Вон в рапорте все н-написано, – я кивнул на знакомые, исписанные химическим карандашом листки сероватой бумаги, лежащие на самом краю стола майора.

– Да ты не волнуйся, парень, – расценил он мое заикание по-своему, видимо, решив, что пацан перенервничал. – Никто тебя ругать и наказывать не собирается. Тебя не ругать, а награждать впору, – майор гулко хохотнул, откинувшись на спинку стула, которая жалобно скрипнула под его грузным телом. Твою дивизию! Лучше бы ты, дядя, вообще не улыбался и не смеялся. Вон, Зинаида Михайловна аж с лица спала, побледнела еще сильней, хотя, казалось бы, куда уж больше-то.

– Контуженный он, – неожиданно резко, с надрывом вступилась за меня тетка, словно бросаясь на амбразуру. – Потому и заикается!

– Контуженный?! – и без того вытянутое лошадиное лицо Филипенко вытянулось еще сильней, густые брови поползли на лысый лоб. – В смысле... того? – с истинно ментовским тактом и грацией слона он покрутил над столом растопыренной пятерней, а его внимательный, цепкий взгляд скользнул по моему лицу, оценивая степень моей нормальности.

– Того – это вы тут все! – накопившийся за эти сумасшедшие часы стресс у молодой женщины ожидаемо нашел выход, вылившись во вспышку агрессии. Защитный материнский рефлекс сработал на все сто. – Снарядом контуженный. Немецким! С войны остался. Мальчишка мать с сестрой потерял, круглым сиротой остался, в поезде его чуть какой-то бандюга уголовный не убил, а теперь еще в милиции среди ночи допрашивают! Совесть у вас есть вообще?!

– Э-э-э, – откровенно растерялся майор под напором разъяренной советской учительницы, инстинктивно вжав голову в плечи. – Вы, это самое, успокойтесь, гражданочка...

– Я вам не гражданочка! – лицо Зинаиды пошло неровными красными пятнами, губы побелели от гнева. Она подалась вперед, и казалось, сейчас накинется на бедного.

– Извините, – майор торопливо кинул быстрый взгляд в лежащую перед ним бумажку. – Зинаида Михайловна. Поверьте, никакого допроса нет и быть не может в принципе.

– Т-т-теть Зина, нормально все. Т-т-товарищ майор п-п-просто делает свою работу, – я тихонько тронул ее за руку, стараясь погасить конфликт в зародыше.

Филипенко посмотрел на меня с бесконечной теплотой и искренней признательностью спасенного утопающего. Подскочив со своего скрипучего места с проворством, неожиданным для его комплекции, он быстренько налил из пузатого стеклянного графина, стоящего тут же рядом на тумбочке, в граненый стакан воды. Протянул Зинаиде.

– Вот, попейте, пожалуйста. Я все понимаю, ситуация из ряда вон выходящая, неприятная. Но мне по долгу службы обязательно нужно опросить Дмитрия. Поймите меня правильно. Тем более, у арестованного Бабушкина зафиксировано ножевое ранение, и он утверждает, что нанес его ему именно ваш племянник. Даже заявление, вот, написать изволил, грамотей, – майор с брезгливым выражением лица вытащил из тоненькой стопки бумаг желтоватый лист, исписанный синими чернилами, корявым, прыгающим почерком, с жирными кляксами на полях.

– Не надо мне вашу воду! Напилась уже! Вот где у меня ваши чаи и ваши допросы! – она резко провела ребром ладони по своему тонкому горлу. – Ничего он никому не наносил! И даже если так – Диме всего тринадцать лет, он ребенок, а этот ваш бандит – здоровенный взрослый мужик. Он чуть не задушил мальчика! Вы посмотрите на его шею!

– Вот именно это мы и должны с вами зафиксировать на бумаге, чтобы у прокурора вопросов не было, – снова попытался дружелюбно улыбнуться майор. Зинаида при виде этой гримасы опять сжалась в комок, вжавшись в спинку стула. Да что же ты делаешь, товарищ Филипенко! Она же только-только в себя приходить начала! От твоей же радушной улыбки даже граф Дракула поседеет и в гроб спрячется!

– Вы спрашивайте, т-т-товарищ майор. Я все расскажу, честное п-п-пионерское, – вздохнул я, понимая, что надо заканчивать этот балаган как можно скорей.

Посадят, так посадят. В конце концов, в колонии для малолетних тоже люди живут. Не пропаду. Опыт выживания в замкнутых мужских коллективах с жесткой иерархией у меня огромный. Правда, если о моем поступке узнает Алмаз и его дружки, вряд ли я оттуда выйду на своих двоих. Кинет маляву на зону, и аля-улю, гони гусей – кончился Митька Жуков, а вместе с ним и сознание старшины Пахоменко из двадцать первого века. Зарежут где-нибудь в душевой.

Но всё же вряд ли. По глазам Филипенко видно – не собираются менты меня прессовать и дело шить. Вообще, надо признать, на удивление человечно к нам здесь отнеслись. Без хамства. Я такого искреннего участия от сотрудников российской милиции, а потом и полиции отродясь не встречал.

– Т-т-тетя Зина, – я посмотрел на Зинаиду снизу вверх, состроив самую несчастную и умоляющую рожицу, на которую был способен.

Самое интересное и пугающее одновременно – мне совершенно не приходится притворяться, чтобы быть ребенком. Физиология берет свое. Режим испуганного мальчика Митяя включается сам, автоматически, когда этого требует обстановка. Я просто отпускаю контроль, и тело делает все само.

Женщина тяжело вздохнула, нахмурилась, окинув недовольным, колючим взглядом сначала съежившегося майора, потом перевела глаза на меня. Ее взгляд мгновенно потеплел, льдинки в глазах растаяли. Она ласково взъерошила ладонью мои вихры, поправила воротник рубашки и застыла, глядя на милиционера строгим учительским гипнотизирующим взглядом, каким обычно смотрят на нашкодившего хулигана с задней парты.

Ну, слава богу, успокоилась! Не люблю я женские истерики. Просто терпеть не могу. И бороться с ними не умею от слова совсем. Майор, похоже, тоже, хотя ему, вроде как, положено по долгу службы. Вон как сразу расслабился.

Филипенко с явным облегчением выдвинул тяжелый ящик стола и вытащил оттуда свернутый трубочкой газетный сверток. Развернул на столешнице. Внутри тускло блеснула лезвием моя финка с деревянной потертой, почерневшей от времени рукоятью.

– Этим ты его? – он не стал ходить вокруг да около, сразу перешел к сути дела, уперев в меня тяжелый взгляд оперативника.

Я молча кивнул, не отрывая глаз от ножа.

– Зачем? Выхватил зачем, если он тебя не бил?

А вот это действительно хороший вопрос. Правильный. И главное – по существу. Действительно, зачем я потянулся за ножом? Ведь вор, сразу предупредил – если не подниму тревогу и буду сидеть тихо, убивать он меня не будет. Да вот только верить на слово этой публике, я категорически не приучен – это раз. И сработали старые, вбитые намертво боевые рефлексы – это два.

Будь я обычным нормальным советским пионером, вряд ли бы вообще пустил в ход нож. Заорал бы, позвал на помощь, попытался убежать. Или прикинулся ветошью, как вариант. Никто бы мне слова не сказал. Ну испугался пацан – с кем не бывает?

Но у меня три жестоких войны за плечами и кровавые разборки девяностых. Я просто привык на любую смертельную угрозу отвечать максимально быстро и предельно жестко. Не раздумывая. Потому что тот, кто раздумывает, потом лежит в цинковом макинтоше. Только вот как, какими словами объяснить все это бравому советскому майору? Да никак.

– Испугался очень, – я почувствовал, как краска заливает уши, и потупил взгляд в исцараппанную столешницу. Митяю в этот момент было по-настоящему стыдно за свой животный страх, который он испытал в вагоне.

– И поэтому сразу, не раздумывая, схватился за нож?

– Он п-п-первый начал, – я громко всхлипнул, изо всех сил сдерживая непрошеные Митькины слезы.

Только бы не расплакаться в голос! А то это, вообще, ни в какие ворота не лезет! Здоровый мужик, ветеран, и реву белугой в кабинете мента. Только ничего у меня не получилось – детская нервная система не выдержала перенапряжения, соленые ручьи сами собой хлынули из глаз, оставляя мокрые дорожки на щеках.

– Он мне ножом в т-т-темноте грози-и-ил... Сказал, прирежет...

– ...! И за что мне все это на мою седую голову? – в сердцах, неразборчиво буркнул себе под нос майор, видимо, проглотив крепкое матерное слово из уважения к ребенку и даме. Он придвинул к себе чистый лист бумаги и стал что-то быстро писать, то и дело макая скрипучее стальное перо в стеклянную чернильницу-непроливайку.

Вот тоже забота мне заботливая с этими чернильницами! Я же этой доисторической канцелярской хренью абсолютно не умею пользоваться! Для меня перьевая ручка – это как пульт управления космическим кораблем. Я привык к шариковым, к гелевым ручкам, к клавиатуре компьютера в конце концов! Как новорожденный здесь, ей-богу! Всему заново учиться придется!

Да и про бога поминать, к месту и не к месту, тоже надо отвыкать поскорее. Я же теперь кто? Пионер – всем ребятам пример! Юный ленинец, красногалстучный строитель, тудыть ее в качель, мягко выражаясь (грубо-то мне нельзя по той же причине – пионерский статус не позволяет, да и Зинаида рядом сидит), светлого коммунистического будущего на строго научной, насквозь материалистической основе. А не какой-то там религиозный мракобес – пережиток прошлого.

Спустя добрых полчаса, в течение которых в кабинете стояла звенящая тишина, прерываемая лишь скрипом пера, тяжелым сопением майора и моими редкими всхлипами, он пододвинул ко мне два плотно исписанных листа бумаги.

– Читай внимательно, не размажь только.

Я склонился над столом и стал внимательно вчитываться в текст. Почерк у майора оказался на удивление округлым, убористым и почти каллиграфическим. Как я, собственно, и думал с самого начала, никто меня под суд или в колонию отдавать не собирается. Даже близко. Наоборот. Если верить написанному складному тексту, я не просто мальчишка, пырнувший бандита, а Марат Казей, Валя Котик и Леня Голиков в одном лице. Героический школьник, предотвративший дерзкую кражу, отважно и бесстрашно вставший грудью на пути особо опасного вооруженного рецидивиста. О чем я в скромности своей не преминул сообщить товарищу майору в целях восстановления исторической справедливости:

– Я же сначала его ножом ударил, а п-п-потом только он меня д-д-душить начал.

– А вот об этом, Дмитрий, – Филипенко перестал жутко улыбаться и очень строго, тяжело посмотрел на меня из-под кустистых бровей, – ты никому, никогда и ни при каких обстоятельствах не расскажешь. Понял меня? Для всех – он напал, ты защищался. И финку твою, уж извини, брат, я тебе обратно отдать никак не могу. Она теперь вещественное доказательство по уголовному делу. Кстати, откуда она у тебя? – без всякого перехода, профессионально выстрелил вопросом майор, цепко следя за моей реакцией.

– Отцовская, – угрюмо буркнул я, глядя исподлобья.

Финку было по-настоящему жалко. До щемоты в груди. Это была не просто железка, а единственная память пацана о погибшем бате. Такую вещь терять обидно.

Майор при этих словах заметно помрачнел, отвел взгляд, но промолчал. Ну, а что он, собственно, мог мне на это сказать? «На, держи, пионер, свой ножик, режь дальше уркаганов в поездах на здоровье»? Понятное дело, не положено. Оружие есть оружие.

– Теперь вы ознакомьтесь, Зинаида Михайловна. Дай родственнице почитать протокол, – уже более хмуро и официально скомандовал он мне.

Зинаида пододвинула листы к себе и принялась внимательно, вдумчиво, как школьное сочинение на проверке, читать протокол опроса. Закончив чтение первой страницы, взяла вторую, дочитала до конца, затем вернулась к началу и перечитала все еще раз. Наконец, подняла уставший взгляд на майора:

– Мне где расписаться?

– Да, вот здесь внизу. Пишите разборчиво: «Опекун несовершеннолетнего Жукова Д. А. тринадцати лет», и далее ваши полные фамилия, имя, отчество и роспись, – Филипенко пододвинул ей поближе тяжелую чернильницу с торчащим из нее деревянным пером.

Зинаида привычным, красивым учительским почерком, с идеальным наклоном и нажимом, вывела требуемые слова и пододвинула листы обратно майору.

– Теперь твоя очередь, герой, – он перевел взгляд на меня.

Вот же засада! Как чувствовал пятой точкой, что этим закончится! Я нехотя притянул к себе серые бумажки. Осторожно, двумя пальцами, словно взведенную противопехотную мину, взял непослушными, вспотевшими от волнения пальцами деревянную палочку с металлическим пером на конце.

– Что писать-то надо?

– Пиши вот здесь, под текстом: «С показаниями согласен, записано верно», дальше свою фамилию, имя, отчество, полный возраст и роспись. Расписываться-то умеешь уже?

Твою же, дядя, маму через коромысло! Я и просто писать-то этой дурацкой палкой с заостренной железкой не умею, не то что расписываться! Она же бумагу царапает!

– Нет, не умею пока.

– Тогда не выдумывай подпись, не расписывайся, просто фамилию и инициалы поставь.

Ну, спасибо тебе, дорогой товарищ начальник! Век не забуду твоей доброты! Низкий поклон тебе до самой матушки-земли! Я шумно выдохнул, прицелился пером в бумагу, а рука тем временем сама собой принялась выводить нужные слова. Корявенько – буквы разного размера прыгали по странице, но вполне уверенно для человека, который, вроде как, впервые в своей сознательной жизни взял в руки это реликтовое приспособление для письма.

Моторика тела сработала, получается! Настоящий Митяй, будучи примерным советским школьником, просто обязан уметь виртуозно пользоваться этим дьявольским девайсом. Но если сейчас именно его мышечная память выводит эти пляшущие пьяные буквы, то по рукам ему линейкой надавать надо без всякой жалости. Ибо почерк у парня оказался, как у терапевта в районной поликлинике. Но зато, надо отдать мне должное, ни одной кляксы не наляпал на казенную бумагу, не испортил документ! Уже красавчик!

Филипенко, терпеливо и молча дождавшись, пока я с высунутым от усердия языком накарябаю требуемое предложение, удовлетворенно кивнул и опять оскалился своими желтыми зубами. Интересно, чисто по-человечески, у него свои дети есть? Тоже, наверное, бедные, заикаются, как я сейчас, от такой доброй папиной улыбочки перед сном.

– Ну, вот и всё, собственно! Все формальности улажены. А вы так переживали и ругались, Зинаида Михайловна! Спасибо вам огромное! – он тяжело встал, оттолкнувшись от стола, вышел на середину кабинета и протянул широкую ладонь поднявшейся ему навстречу тете Зине. – От лица всей советской милиции, от себя лично – огромное человеческое спасибо! Замечательный, смелый у вас племянник растет. Настоящий советский человек. И тебе, герой, жму руку! Спасибо! – он повернулся ко мне и так же серьезно протянул жесткую, мозолистую ладонь. – Вырастешь, школу закончишь, в армию сходишь – давай прямо к нам в милицию приходи работать! Нам такие рисковые и решительные ребята очень нужны!

– Я п-п-подумаю над вашим п-предложением, т-т-товарищ майор, – я осторожно пожал его жесткую, как подошва ботинка, руку, решив не расстраивать хорошего, в сущности, человека категоричным отказом. Работа ментом в мои планы на эту жизнь точно не входила.

– Только вот какое дело, Зинаида Михайловна, Дмитрий, – майор снова стал серьезным, – вам по закону еще обязательно придется дать официальные показания в суде. Подтвердить все сказанное сегодня. Туда вас вызовут официальной повесткой.

– Но как же так? У нас же школа скоро начинается! Первое сентября на носу! Нам никак нельзя уезжать! – снова всплеснула руками и возмутилась полностью пришедшая в себя и обретшая голос тетя. Учительская ответственность за учебный процесс перевесила страх перед милицией.

– Об этом вы сильно не беспокойтесь. Я поговорю со следователем, мы постараемся сделать так, чтобы вы давали показания в суде не здесь, а по вашему месту жительства. Пошлем туда запрос. Должны пойти навстречу. По закону такое возможно. Правда, скорее всего, придется сходить в суд несколько раз. Бюрократия, сами понимаете. Но это все равно лучше, чем ехать за свой счет в другой город, бросая работу и учебу.

– Огромное спасибо вам за понимание, товарищ майор, – с искренней благодарностью в голосе отозвалась Зинаида, впервые за все долгое время нашего нахождения в отделении слабо, но тепло улыбнувшись.

– Не за что меня благодарить, Зинаида Михайловна. Это вам с Дмитрием спасибо надо сказать. Такой роскошный подарок нашему отделу в самом конце месяца сделали! Паша Алмаз – это ж фигура! – он поднял палец вверх, но тут же опустил руку, облокотившей ей на стол. Смутился факту, что вроде как хвалит матерого бандюгу, и даже гордится им. – Лугин! – неожиданно громко, рявкнул Филипенко, с силой шваркнув тяжелым кулаком по стене, да так неожиданно, что мы с Зинаидой синхронно вздрогнули от испуга.

Через несколько секунд в приоткрытых дверях кабинета материализовался заспанный, помятый, грузный старшина в расстегнутом на верхнюю пуговицу кителе.

– Ась, вызывали, товарищ майор? – захлопал он красными, осоловелыми со сна глазками, пытаясь сфокусировать взгляд на начальстве.

– Ась тебе, – недовольно буркнул Филипенко, но заострять внимание при нас, посторонних гражданских людях, на явном нарушении устава не стал. – Бери, вот, товарищей Марьясову и Жукова и накорми их как следует. Понял?

– Дык... это... чем кормить-то? – еще больше выкатил и без того выпученные глаза не проснувшийся до конца старшина.

– В наш буфет отведи. Валентине скажешь, чтобы на отделение записала.

– А-а-а, ну эт можно, – мудро изрек старшина Лугин, растянув рот в зевоте, и махнул нам рукой-лопатой. – Айдате за мной, что ли.

– Лугин, стоять! – остановил его властный окрик майора. – Я тебя еще не отпустил.

Старшина тут же подобрался, судорожно застегнул верхнюю пуговицу, втянул в себя необъятное, затянутое в синий милицейский китель пузо и вытянулся во фрунт, всем своим видом показывая, что готов внимать каждому слову начальства и немедленно служить Родине.

– Посадишь их потом на поезд. С комфортом. Какой у нас там ближайший пассажирский на Татарск идет по расписанию?

– Так это... Хабаровский. В полдень по Москве уходит, товарищ майор, – наконец окончательно проснулся и включился в работу старшина, блеснув знанием расписания. – Следующий скорый уже только вечером будет. В восемь ноль-ноль.

– Вот на этот хабаровский их и посадишь. И лично проследишь, чтобы места хорошие дали. Вещи поможешь донести до самого вагона.

– Есть посадить на хабаровский и донести вещи! – сделал странное движение брюхом Лугин, пытаясь его то ли втянуть то ли изобразить строевую стойку. – Разрешите исполнять?

– Действуй, – устало махнул рукой майор и проводил нас до самой двери, обитой коричневым дерматином.

Он постоял на пороге, пока мы не скрылись в коридоре. Мне даже показалось, что я услышал долгий, протяжный облегченный вздох человека, скинувшего с плеч неподъемный груз. Ладно. Вру. Не слышал я никакого вздоха. Но он точно был, я в этом абсолютно уверен. Потому что сам вздохнул точно так же.

Глава 5

Огромный и гордый, словно индейский вождь, степной орёл лениво взмахнул могучими крыльями и, описав плавную дугу, тяжело опустился на гранитный останец, одиноко торчащий из ровной, как столешница, целины. Этот камень помнил копыта скифских коней, полчища гуннов и бесчисленные тумены Потрясателя Вселенной Чингис-хана. Но птице не было никакого дела до человеческой истории – для него имели значение лишь восходящие потоки горячего воздуха, безграничный простор да звенящая тишина неба.

Встряхнув перьями, орёл важно, по-хозяйски осмотрел свои бескрайние владения. Горизонт уже начал подрагивать, собираясь в плотное марево, обещавшее немилосердный полуденный зной. Не найдя повода для беспокойства, повелитель неба издал отрывистый клёкот, потонувший в пахнущем полынью, густом воздухе, насупился, втянул голову в плечи и, прикрыв янтарные глаза, погрузился в медитацию.

Древняя, как сама Земля, степь вздохнула сухим, обжигающе горячим ветром, погнав по иссохшей земле лохматые, колючие шары перекати-поля. Они неслись, подпрыгивая на невидимых кочках, словно стайка испуганных степных духов. Закачала серебристыми ветками раскидистая джида – единственное дерево на многие версты вокруг.

Это движение вызвало настоящий переполох у стаи серых ворон, жадно обклёвывающих бурые, несозревшие, но уже сладковатые ягоды. Птицы загомонили, захлопали крыльями, устроив громкую суетливую перебранку. Вождь приоткрыл один глаз, надменно, с нескрываемым презрением взглянул на крикливых соседок и повернулся к ним спиной.

Всё здесь шло заведённым порядком, как шло сотни, тысячи лет. Все те же солнце, ветер, редкая трава да мелкий колючий кустарник, цеплявшийся за жизнь на этой прокалённой земле. Степь не знала спешки. Спешка была ей чужда, как чужд неподвижному седому камню торопливый бег весеннего ручья.

Но покой этот длился недолго. Где-то на горизонте, там, где дрожащее небо сливалось с бурой землёй, возникло чёрное облачко. Оно поднималось в пронзительно чистое, глубокое голубое небо, истончаясь и растворяясь в нем.

Потом появился звук. Далекий, глухой, нарастающий с каждой секундой. Звук наливался силой, обретал механическую, безжалостную размеренность, и вот уже воздух задрожал в такт тяжёлому металлическому перестуку.

Вороны сорвались с джиды разом и серыми рваными тряпками заметались над степью, горланя так, будто наступил конец света. Орёл нехотя расправил крылья и с оскорбленным видом снялся с останца. В несколько сильных взмахов он поднялся над степью, поймал горячий восходящий поток и принялся нарезать широкие, неторопливые круги, свысока глядя на грохочущую чёрную змею, стремительно ползущую по сверкающим металлом рельсам, рассекающим степь надвое.

Окутавшись дымом и паром, пришелец с огромной, потускневшей от пыли красной звездой впереди заскрежетал тормозами. Состав содрогнулся, лязгнул сцепками, постепенно замедляя ход, пока окончательно не остановился посреди безлюдной степи.

Дверь одного из вагонов открылась с резким металлическим лязгом. Из тёмного, пахнущего углем, махоркой и едой провала тамбура на сухую, потрескавшуюся землю ловко выпрыгнул худощавый паренек лет тринадцати. Юный пассажир тут же подал руку и помог вылезти из вагона женщине лет двадцати пяти в голубом, слегка измятом после долгого пути крепдешиновом платье и светлой косынке. Вежливо, но весьма настойчиво оттерев её от вагона плечом, юноша принял у проводника два фибровых, видавших виды чемодана со стёртыми металлическими уголками и старый, пестрящий заплатками, выгоревший на солнце солдатский вещмешок.

В дверной проём высунулся улыбающийся молодой человек с щеголеватыми усиками щёточкой. Он добродушно попрощался с вышедшими, пожелал удачи и взмахнул свёрнутым жёлтым флажком. Паровоз запыхтел, огласил степь мощным ревом, отвечая прощально машущей машинистам женщине, и, лязгнув железом, медленно покатился вперёд. Постепенно набирая ход, он продолжил путь к далёкому горизонту.

Два человека с вещами остались посреди безлюдной степи. Звенящая тишина мгновенно сомкнулась вокруг них, как только стих перестук колёс. Только стрекот кузнечиков заполнял образовавшуюся пустоту.

***

– Ну, вот, мы и дома, – счастливо глубоким певучим голосом протянула Зинаида, обводя взглядом бескрайние просторы, в которых пока не было ни намёка на жильё.

– Д-д-да? – я скептически вскинул бровь и оглядел безлюдную, выжженную солнцем степь, где глазу не за что зацепиться. – А где д-д-дом-то, т-теть Зин? Одни колючки, д-д-да вороны, вон, горланят, как п-п-потерпевшие.

– Да тут чуть-чуть осталось, – отмахнулась Зинаида, ничуть не смутившись моим скепсисом. – Сейчас на просёлок выйдем. Там обязательно кто-нибудь в Зимиху ехать будет. Подберут нас, вот увидишь.

– А если не п-п-подберут? – упрямо насупился я, оценивая вес чемоданов. Так-то ничего страшного – дотащим. Но больно уж солнышко припекает.

– А если не подберут, ножками дойдём, – усмехнулась тетка, но тут же её лицо изменилось. Она заботливо, с виноватым видом посмотрела на меня. – Ты дойдёшь? Как себя чувствуешь? Голова не болит, не кружится? А то, знаешь что, лучше посиди тут в теньке, вещи посторожи. Я быстро до поселка добегу, это недалеко, а там найду машину или подводу какую, и вернусь за тобой.

– Нормально все, т-теть Зин, – недовольно скривился я. Осточертела уже эта чрезмерная опека. – Я же говорил. Д-д-давно уже всё п-прошло.

– Прошло ему, – покачала головой женщина, с щемящей нежностью глядя на упрямца. – Заикаешься, вон. Сипишь, до сих пор, как старый дед.

– Временно же, – я нервно дернул плечом. Заикание раздражало, как ночной комар. А ведь впереди школа. Митяй уже паникует. Было бы из-за чего дергаться. Будут дразнить? И пусть себе. Дело́в-то куча. Самым активным дать по лицу, остальные сами успокоятся. Только объясни всё это мальчике внутри меня. – Д-д-доктор же ясно сказал – нервное это. П-п-пройдёт со временем. А горло так и вовсе не болит уже п-п-почти.

– Горе ты моё луковое, – взгляд женщины затуманили внезапные слёзы. Рука ласково легла на макушку парня, а затем резким, шутливым движением натянула ему кепку на самый нос, чтобы он не увидел предательскую влагу в её глазах.

Хорошая она. Славная. Возиться со мной, как мамка родная. Думал, бояться меня начнет после происшествия в поезде. А как же! Контуженный племянник кинулся с ножом на взрослого! В двадцать первом веке уже потащили бы к психологу, а то и к психиатру. Набежала бы куча бездельников из опеки, полиции, юстиции и еще бесы их знают откуда. А тут хоть бы хны. Начальник отдела реально переживал, что пришлось забрать у меня финку, потому как она об отце память. Зинаида поговорила только, пока в Омске в вокзальном ресторане сидели о том, что резать людей не хорошо и больше эта тема не поднималась. И всё! Никаких стрессов у деточки, никаких депрессий! И мне это нравится! Я уже и забыл, что так можно!

– П-пойдём что ли? Чего стоять-то, – я закинул вещмешок на плечо, в руки взял чемодан. Тот что потяжелей.

– Куда схватил тяжесть такую?! – тут же взвилась Зинаида, вытирая глаза тыльной стороной ладони, и бросилась отнимать чемодан. – Отдай сейчас же!

– П-пойдём, теть Зин, – увернулся я от ее загребущих ручек . – Устану – отдам.

И, не дожидаясь дальнейших споров, потащился, загребая растоптанными ботинками степную пыль, к виднеющейся вдали полосе каких-т жухлых фантастического вида корявости кустов.

– Куда?! – со смехом и лёгкой паникой остановила его женщина. – Нам в другую сторону! – она махнула рукой за железную дорогу.

Там, как раз, разрезая степное марево бликами отражающегося от хрома бамперов и стекол солнца, и оставляя за собой густой шлейф желтоватой пыли, подпрыгивала на невидимых отсюда ухабах песочного цвета «Победа».

– Эй! Эгэ-гей! – тут же закричала Зинаида, бросив свой чемодан, и запрыгала, размахивая обеими руками, словно потерпевший кораблекрушение матрос, увидевший на горизонте белые паруса.

Водитель, заметив людей, резко ударил по тормозам. Машина клюнула носом, пошла юзом, подняв ещё больше пыли, и замерла. Спустя мгновение, мотор натужно зарычал, и «Победа» снова тронулась. Съехав с накатанной дороги, она повернула и, переваливаясь на неровностях, прямо по жёсткой сухой траве направилась к нам.

– Это же Лукич! – забыв про недавние слёзы, широко, искренне и радостно улыбнулась Зинаида, узнав человека за рулём. Лицо её засветилось счастьем от встречи с земляком. – Агроном наш! Повезло-то как, Митька! До самого дома теперь доедем.

«Победа» замерла с той стороны путей. Открылась водительская дверца, и на белый свет выбрался кряжистый мужик за пятьдесят с обветренным, словно дублёная кожа, лицом и седыми, прокуренными до желтизны усами.

– Здравствуйте, Зинаида Михайловна! Приехали! – прогудел он густым баском и расплылся в добродушной улыбке, – а это Ваш племянник? – он с лукавой искоркой посмотрел на меня.

– Здравствуйте, Тихон Лукич, – радостно отозвалась тетка, – приехали. А это Митя. Дмитрий. Митя, это Тихон Лукич, наш агроном и просто замечательный человек! – в голосе Зинаиды было столько тепла, будто она встретила очень близкого, горячо любимого родственника.

– Ну, будь здрав, Дмитрий, – агроном протянул мне огромную заскорузлую ладонь с потрескавшимися пальцами.

– Здравствуйте, Т-т-тихон Лукич, – моя ладонь буквально утонула в огромной лапище.

– Зинаида Михайловна, – агроном галантно выхватил у тетки чемодан и подойдя к «Победе» открыл переднюю дверцу, – пр-р-рошу, – «р» у него получилась мощная, раскатистая, как канонада или майский гром. Закинув чемодан в довольно вместительный багажник, наполовину забитый какими-то железками и, мешками. К первому чемодану последовал второй и мой вещмешок. – Давай, Митька, ныряй назад. Там у меня, правда, пшеница, ну да ничего – поместишься. Ты худенький. Откармливать тебя надо, – он добродушно усмехнулся в усы и распахнул салон.

В нос ударило запахом бензина, кожи, солнца и пыли. Половину дивана занимал огромный сноп пшеницы, уложенный на расстеленную рогожку. На полу лежал такой же сноп, но немного другого цвета, и колосья были не похожи. Более рыхлые и усатые.

– Видал, – агроном гордо кивнул мне на колосья, – каков урожай уродился. От це рожь, – он указал на пол, – а це пшеничка.

– Знатный, – кивнул я, абсолютно не имея представления так это или нет. Но раз агроном так гордится, то наверняка, как минимум, неплохой

Что это он на суржик перешёл? Вроде только что нормально говорил. Потом я узнал, что здесь все так говорят, на дикой смеси хорошего русского, татарского, легкого суржика и алтайского говорка с его смешными «каво» и «бздунишей». Слишком много разного народа тут перемешалось за последние триста лет.

Здесь соседствовали немного разухабистые гостеприимные татарские деревеньки, аккуратные, чистенькие, прилизанные немецкие поселения, и дремотные, замкнутые, погруженные в себя и свой быт кержацкие[i] села. В конце сороковых появилось много ингушей и чеченцев, высланных с Кавказа. Эти всегда держались на особицу, стараясь не смешиваться с местными. Даже с единоверцами татарами. А после 1954-го, когда Хрущев объявил программу освоения целины, в здешние места хлынул поток украинцев, которых и до того в Сибири и на Алтае было не мало.

Но это я забегаю вперед. А пока мы неторопливо, переваливаясь и подпрыгивая на ухабах, пылили по голой, унылой, как лунный пейзаж степи. Агроном увлеченно расспрашивал Зинаиду о поездке, сочувственно цокал языком, когда она рассказывала, о том, как ухаживала за мной в больнице и бегала по инстанциям с бумажками. И восхищенно мотал головой после рассказа о задержании бандита. Минут через двадцать, миновав небольшой пригорок, мы увидели длинную, явно искусственно засаженную лесополосу, и бескрайние теряющиеся за горизонтом поля.

– Смотри, Митяй, какие поля! – вдруг обернулся ко мне Тихон Лукич, его глаза сверкали гордостью. – Это только одни участок. У нас совхоз один из крупнейших в крае! И лучшие урожаи тоже у нас!

Я изобразил на лице восторг. И промолчал. Ну а что мне говорить? Я тут человек новый. Причем не только в этих местах, но и в этом времени.

– У вас на Смоленщине, поди, таких нет? – не унимался Лукич.

– Нет, – согласился я. – Леса б-больше.

– У нас тоже лесов хватает. Но то на востоке. В Сорокинском, да Тальменском районах, – просветил меня Лукич.

Поселок появился, сразу, как только закончились поля. Сначала из-за колосьев показались пирамиды крыш, а потом и сами дома. Широкая грунтовая укатанная до твёрдости бетона улица, по которой ветер лениво гонял мелкую, как мука, пыль ровной стрелой вела вдоль деревянных, окрашенных чаще в синий или зеленый цвет заборов, за которыми виднелись добротные дома с украшенными ромбиками и квадратами ставнями.

Людей почти не было видно. Только на стадионе у проплывшей за окном новенькой одноэтажной деревянной школы пацаны гоняли мяч, а чуть в стороне от них прыгали в классики девочки. Сразу за школой «Победа» свернула в узкий зеленый проулок и, проехав три ограды, остановилась у выцветшего покосившегося забора, с заросшими бурьяном воротами и узенькой калиткой с прибитым к ней жестяным почтовым ящиком.

– Прибыли, Зинаида Михайловна! – прогудел он, выключая двигатель.

Я выбрался из душного, пропахшего бензином и разогретой кожей сидений салона, разминая затёкшие ноги. На меня тут же обрушился хор кузнечиков, разносящийся в прозрачном, пахнущем навозом и полынью воздухе. Придержав тяжёлую дверцу и, по привычке из прошлой далёкой жизни, подав изумлённой моей галантностью тётке руку, я повернулся к вышедшему из машины вслед за нами агроному.

– Спасибо б-б-большое, Тихон Лукич, – старательно, борясь с проклятой запинкой, выговорил я, глядя ему прямо в глаза. Митькина застенчивость боролась во мне с привычками взрослого мужика. Плюнув на робость, я протянул мужчине руку, и агроном, чуть удивившись, осторожно, но уважительно сжал мою узкую мальчишескую ладонь.

– Спасибо, Тихон Лукич, – вторила мне Зинаида, – выручили нас.

– А чего ж не довезти-то, если по пути? – крякнул Лукич, доставая наши вещи. – Люди мы свои, советские. Обживайся, парень. Выздоравливай, – в его взгляде мелькнуло и тут же пропало суровое сочувствие, – и обращайтесь, если что. Слышь, Зинаида?

– Спасибо, Тихон Лукич, – еще раз поблагодарила тетка.

Я тоже благодарно кивнул.

– Давай, помогу в дом занести? – предложил агроном, видя как я подхватываю чемоданы..

– Н-не надо, – мотнул я головой. Было неудобно напрягать такими мелочами этого хорошего и, наверняка, очень занятого человека. – Сам справлюсь.

– Ну, бывай, Митяй! – он тепло улыбнулся, хлопнул меня по плечу и сел за руль. «Победа», взревев мотором, сдала назад, и выехав на центральную улицу, исчезла из виду.

– Доехали, – с облегчением выдохнула Зинаида и, откинув ржавый крючок, распахнула калитку.

Наконец, можно спокойно оглядеться по сторонам.

В своей прошлой жизни я был городским до мозга костей. Родился в панельной девятиэтажке, вырос среди асфальта, стекла и бетона. Все мои познания о деревне ограничивались просмотром сериала «Участок», который мы как-то смотрели с Ленкой. Реальность, распахнувшаяся передо мной сейчас, не имела с этими картинками ничего общего.

Я медленно обвел взглядом переулок. Одинаковые как близнецы заборы, за которыми белели свежей побелкой дома с такими же одинаковыми голубыми ставнями. Крыши, где-то крытые по-старинке горбылём, где-то шифером, указывали закопчёнными печными трубами в безоблачное небо. Дворы добротные, обжитые поколениями, в каждом баня, сарай, аккуратные рядки грядок и цветы. У каждого сарая высились аккуратные поленницы дров.

Кое-где на улице у самого забора валялись ещё не колотые берёзовые чушки, ожидающие крепкой мужской руки. На штакетнике, будто музейные экспонаты, висели тяжелые, закопчённые до антрацитового блеска чугунки и ухваты.

Самый запущенный, заросший сорняками двор оказался у тетки. Сразу видно – мужчины у родственницы нет.

Забора не видно из-за бурьяна. Покосившийся деревянный туалет с хлопающей от ветра серой дверью. Несколько заросших сорняками грядок, на которых среди густой лебеды угадывались зонтики укропа. Сарай, судя по обвалившейся печурке и сваленным в углу мискам, старому дырявому чайнику и нескольким, помнящим ещё Ермака, котелкам, бывший некогда летней кухней.

– Митя? Ты чего замер? – окликнула меня Зинаида, – Устал? Ничего, сейчас домой зайдём, я тебя молочком холодным напою с хлебушком. Отдохнёшь. Только к тётке Лене сбегаю. У неё самое вкусное молоко. Я всегда беру.

Я перевел взгляд на её сияющее, счастливое лицо, на котором не было и тени той тоски, что раздирала сейчас меня. Для неё это был дом. Родной, любимый. А для меня... Я сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие терпким воздухом с ароматом полыни, дыма и старого куриного помёта. И, медленно выдохнув, не в силах сдержать рвущуюся наружу горькую иронию, тихо, едва слышно, одними губами, чтобы не расстраивать тётку, пробормотал сам себе под нос, охарактеризовав новую для себя реальность:

– Д-д-да уж... Это не Рио-д-д-де-Жанейро...

[i] Здесь имеются в виду села, заселенные старообрядцами.

Глава 6

Домишко у тёти Зины оказался небольшим, но на удивление уютным. Маленькая верандочка, застеклённая мелкими квадратиками, насквозь продувалась сквозняками. Внутри едва помещался узкий стол, накрытый старой клеёнкой – пыльной, выцветшей от времени, с краями, завернувшимися в трубочку.

На столе – старенькая электроплитка с открытой спиралью, пузатый алюминиевый чайник со следами жёсткой накипи у носика, тяжёлая чугунная сковорода, помнившая, наверное, ещё довоенные времена, и небольшая, белая эмалированная кастрюлька с отбитым краем крышки и трогательными голубенькими цветочками на боку. У стола – пара расшатанных деревянных табуреток.

У дальней стены приютилась металлическая койка с тускло сияющими хромом тяжёлыми шариками на окрашенных в унылый больнично-зелёный цвет железных спинках. Под потемневшим от времени деревянным потолком, высохшие до состояния прутьев пучки каких-то лечебных трав, источавших горьковатый аромат. Среди них вольготно разместился огромный мохнатый паук, раскинувший свою геометрически выверенную сеть.

Я осторожно, бочком, прошмыгнул мимо этого восьмилапого квартиранта. Ещё не хватало, чтобы эта мохнатая тварь свалилась мне за шиворот. Паук, впрочем, отнёсся к моему вторжению с полным равнодушием, лишь слегка пробежался к центру, проверяя, не претендую ли я на завернутых в коконы здоровенных мух. Я не претендовал. И хозяин паутины, успокоившись, вернулся на насиженное место.

Маленькие, тёмные, пропахшие мышами сенцы. Прибитая прямо к бревенчатой стене необструганная доска с криво наколоченными длинными гвоздями, с успехом заменявшая вешалку. На ней сиротливо висели выцветший плащ песочного цвета, тёмно-синее демисезонное пальто с торчащим из правого кармана сухим жёлтым пучком пижмы и чёрный, почти новый ватник.

Вдоль стены притулилась сколоченная из толстого горбыля низкая скамья, под которой валялась обувь: две пары калош, кирзовые сапоги, старые, потерявшие форму ботинки со стоптанными задниками. В самом конце этого строя скромно стояли подшитые серые валенки, ожидавшие зимних холодов. И только симпатичные бежевые туфельки на невысоком каблучке пылились, аккуратно поставленные чуть в стороне. Рядом с ними лежала покрытая слоем пыли мышеловка, с высохшим, обкусанным грызунами кусочком древнего, как Вселенная, сыра.

В небольшом тёмном закутке, куда почти не доставал свет из узкого оконца, притаился массивный сундук, обитый потемневшими от времени железными лентами, похоже, попавший сюда прямиком из сказок Роу. Рядом с ним едва приметная в темноте лестница на чердак. Я мысленно сделал зарубку: обязательно заглянуть наверх. В таких вот чердачных недрах порой хранятся настоящие сокровища – старые письма, фотографии, подшивки газет, а то и вовсе что-нибудь неожиданное, вроде спрятанного ещё в Гражданскую оружия или сныканных на чёрный день царских червонцев. Хотя, если честно, вряд ли. Скорее всего, там просто многолетняя пыль, мышиные гнёзда и высохшие трупики ос.

Низкая, обитая потёртым дерматином дверь из сеней вела в небольшую комнату, которую в таких домах принято с гордостью называть залом. Сразу у входа справа кирпичная печка с обвалившейся кое-где штукатуркой и закопчёнными мазками над чугунными дверцами. На крашенном коричневой краской полу длинная полосатая домотканая половица.

Посреди комнаты крепкий обеденный стол, накрытый чистой, но уже не новой скатертью. Две длинные, отполированные до блеска множеством штанов лавки по бокам. Еще одна широкая, заставленная тазиками и ковшиками у печки. Возле стены пристроился небольшой, продавленный посередине диванчик с откидными подлокотниками в виде тугих круглых валиков.

Напротив него допотопного вида, тяжеловесный, помнивший, наверное, ещё благословенно правление императора Александра Третьего, крашенный в несколько слоёв масляной краской синий буфет. За его мутноватыми стёклами тускло поблёскивали гранёные рюмочки и стаканы, выстроенные в идеальном порядке. На притулившемся к буфету комоде белоснежная накрахмаленная салфетка с вывязанными крючком рюшечками, а на ней друг за другом расставлены семь тяжёлых мраморных слоников.

Из зала ещё одна дверь, на этот раз с двумя узкими створками, вела в маленькую спальню. И опять железная койка с панцирной сеткой и неизменными никелированными шариками – сестра-близнец той, что стояла на веранде. Взбитые, уложенные пирамидкой подушки, заботливо накрытые прозрачным куском кружевного тюля. Пёстрое лоскутное одеяло. На пол брошен круглый пёстрый коврик, связанный вручную из обрезков старых тряпичных ленточек.

Похожий на круглый чемоданчик проигрыватель. Письменный стол с «ленинской» зелёной лампой и вазой, в которой торчал усохший до неузнаваемости букетик чего-то. Рядом стопка растрёпанных тетрадей. Всё остальное пространство практически полностью заставлено книжными полками.

Ну, хоть чтивом на ближайшее время я обделён не буду, и то хлеб. Хотя, если присмотреться внимательнее, какое это чтиво? Единственное, что заслуживало внимания, – пластинки и подшивки журналов «Роман-газета». Остальное – знакомые до зубной боли, читанные-перечитанные ещё в той, прошлой жизни классики. Несколько полок специализированной педагогической литературы: Макаренко, Ушинский, какие-то методички, стопки потёртых школьных учебников. Вот они как раз будут весьма кстати.

Лицо чуть не свело судорогой – мне же ещё в школу придётся идти! …..!!! В седьмой, …, класс!!! ……!!! Хорошо, хоть не в первый!

Зинаида перегнулась через стол, ловко откинула шпингалет и распахнула настежь окно. В затхлость застоявшегося без хозяев жилья мощной волной ворвался свежий, терпкий степной воздух. Сквозняк тут же заиграл белыми занавесками с аккуратной ручной вышивкой.

– Митя, – она ласково посмотрела на меня, – ты пока в зале располагайся. Отдыхай. Подушку, – она задумалась и, сорвав с пирамиды накидку, подхватила одну из подушек, – вот, бери. Потом уже придумаем что-нибудь. На диване, поди, неудобно тебе будет. С веранды кровать переставим, – тут же нашла она решение.

– Не надо, – мотнул я головой. – Д-дивана хватит. П-п-потом в-видно будет.

– Хорошо, – мягко улыбнулась она, шагнула ко мне и привычно взлохматила мои и так торчащие в разные стороны космы. – Всё. Располагайся, а я к соседке заскочу. Узнаю, как тут дела без меня шли. Насчёт молочка договорюсь. Да и в магазин сбегаю. Дома шаром покати, ни крошки хлеба нет, – она подхватила с комода какую-то авоську и решительно рванула на выход.

– П-постой. Я с т-тобой.

– Да я сама быстро обернусь. Отдыхай. Умаялся с дороги-то, – попыталась она меня остановить, уже стоя в дверях.

– Нормально, – махнул я рукой, бросив подушку на диван. – Надо с соседями п-познакомиться, д-да вообще, где тут магазин г-глянуть. Мне ж т-теперь туда ходить.

– Ну, пойдём, коль так, – и снова женская, пахнущая мылом рука оказалась у меня в волосах. Да что ж ты творишь-то?! Я же так облысею нафиг! – Мужичок ты мой...

Оточки! А что это за неожиданная глубокая грусть в голосе? Похоже, достало тебя, Зинаида, одиночество. Только вот решительно непонятно мне, почему так сложилось? Женщина видная, красивая, образованная. Хозяйка, правда... Ну так, а для кого особо стараться, если одна живёшь? Ладно, разберёмся с этим вопросом.

И мужчину тебе найдём. Обязательно найдём! Нормального, надёжного! Абы каких нам тут даром не надо. Мне в этом доме ещё целую пятилетку жить. Пока в армию не заберут или не поступлю куда-нибудь. Над этим, кстати, тоже уже сейчас крепко думать надо, время летит быстро.

– Минуту, – остановил я тётку и бросился к покосившемуся скворечнику, пробивая себе путь сквозь разросшуюся полынь и поднимая клубы пыльцы. Золотистая взвесь повисла в воздухе, защекотав ноздри.

– Будь здоров! – весело отозвалась от калитки Зинаида.

– Ага, спасиб! – будешь тут здоровым. Как бы аллергию себе не заработать в таких зарослях. Был у меня в прошлой жизни одноклассник Витька. Каждое лето, на цветение тополей и потом полыни, ходил с красной опухшей мордой, слезящимися глазами и соплями по колено. Почитай с июня и по конец сентября. И никакие уколы не помогали.

Дёрнул на себя покосившуюся дверь. Нижняя петля тут же вывалилась, вырвав вместе с загнутыми гвоздями изрядный кусок сгнившего дерева. В нос шибануло такими миазмами, что впору было давать команду: «Газы!» – и натягивать резиновый намордник. Доски под ногами угрожающе заиграли. Мамочка моя – женщина! Да тут каждый поход по естественной надобности сопряжён с риском для жизни!

Завтра же поставлю новый туалет! На пупе извернусь, а сделаю! Доски бы только найти. Вроде видел на крыше сарая что-то похожее. Если не хватит – вон, Лукич помощь предлагал. К нему обращусь. Подскажет, поди, где тут одинокой училке можно стройматериал раздобыть. Деньги от продажи дома остались. Нечего их на книжке хранить, как она собирается. На свадьбу мне, типа. Тут до свадьбы еще дожить надо, не утопнув в нужнике.

Ополоснул руки из прибитого рядышком к стойке забора оловянного рукомойника. Мыла не было. Вернее, когда-то оно было. Вон даже мыльница есть. Да только дожди и солнце превратили его в непонятную бесформенную крошащуюся массу.

Пастораль, ёшкин-матрёшкин! Суровый крестьянский быт.

– Готов!

И опять тёткина ладонь у меня в вихрах. Ох, утону я в этом нерастраченном материнстве.

Наш переулок, оказывается, имел название. Улица Казахстанская. О, как! С него мы вышли на центральную улицу, носящую гордое имя, ну кто бы мог подумать, Ленина! Школа осталась слева, а мы с Зинаидой свернули направо. Я на мгновение замедлил шаг, разглядывая школу – одноэтажное здание с высокими окнами выделялось желтизной свежего дерева.

Улица казалась вымершей. Все на работе. Только на поляне за школой все так же гоняли мяч пацаны и скакали девчонки. Зато у магазина оказалось довольно людно.

– Здравствуйте, – вежливо и чинно раскланялась тётка с местными колоритными дедами и бабками, с энтузиазмом обсуждавшими местные и мировые новости. Эта почтенная публика плотно расположилась на прогретой солнцем завалинке у длинного деревянного барака с двумя входами, к каждому из которых вело высокое крылечко. Над одной дверью висела выцветшая вывеска «Продукты», над второй красовалась более длинная надпись «Промтовары. Кулундинское райпо».

– Здравствуй, здравствуй, Зинаида Михайловна, – громко, с хрипотцой отозвался один из дедов, восседавший в центре композиции. В его беззубых дёснах гуляла замусоленная вонючая папироса, а на затылке блином сидела замызганная, потерявшая первоначальный цвет кепка-восьмиклинка. Ему тут же нестройно, но радостно вторил остальной старческий хор. – Привезла, значит, племяша-то?

– Привезла, Анатолий Палыч. Вот – Дмитрий, – она официально представила меня общественности, легонько подтолкнув в спину к старикам, которые тут же принялись разглядывать мою скромную персону с таким жадным интересом, словно я был диковинной мартышкой в зоопарке.

Зинаида быстрой, заученной скороговоркой перечислила мне по именам и отчествам всех собравшихся здесь пенсионеров и пенсионерок. Естественно, с первого раза я не запомнил ни одного лица и ни одного имени.

– Здрасьте, – хмуро буркнул я, невольно смущаясь и ёжась под этими пристальными, рентгеновскими взглядами представителей местных средств массовой информации. Потому как я был более чем уверен: стоит только нам с тёткой скрыться с глаз, как наши кости будут немедленно и тщательно препарированы, перемыты, а далеко идущие выводы разнесены по всей округе в течение ближайшего часа.

Да уж. От людей на деревне не спрятаться… Куда мы с тобой попали, Митяй?! Хотя, с другой стороны, тебе-то что переживать? Тебе к такому не привыкать. Твоя родная Колодня не намного больше этой дыры будет.

– Митяй, значица, – хитро прищурившись и выпустив облачко дыма, оглядел меня с ног до головы местный авторитет на завалинке. – Добре. А я вот Анатолий Палыч. Но ты меня запросто дед Толя зови. И в гости давай заходи, не стесняйся. Мой дом вона, гляди, – он ткнул кривым, узловатым, артритным пальцем в стоявший неподалёку добротный, крепкий дом с роскошным цветником за аккуратным, свежевыкрашенным штакетником.

И нахрена, спрашивается, я ему сдался? Может, извращенец какой старый? Но дед тут же одним махом развеял мои мрачные подозрения, вынесенные из мутного будущего, чётко и ясно обозначив ответ на мой не заданный вопрос.

– Расскажешь нам с бабкой, как на Смоленщине люди живут нонича.

Да у него же банальный информационный голод! По радио тут с утра до ночи трындят в основном одно да потому, в этом я ещё лёжа в больнице успел убедиться. Удои, надои, гектары, пуды, съезды и пленумы... Телевидения здесь ещё в помине нет. И не очень-то скоро появится. Нормальное, по крайней мере. Да оно и в моём-то родном детстве, если честно, так себе было – два с половиной канала, где смотреть нечего. «В гостях у сказки» – событие общесоюзного масштаба.

– Спасибо, д-дед Т-толь. Зайду как-нибудь.

Именно в этот самый момент тихую сельскую идиллию разорвал грохот. В недрах продуктового магазина что-то тяжело с шумом рухнуло, зазвенело стекло, и следом раздался истошный, визгливый бабий крик:

– Светка, сучка ты драная! Я тебе, тварина, сколько раз человеческим языком говорила, Лёньке моёму водку больше не продавать!

– Чё эт не продавать?! – тут же в ответ раздался густой, басовитый, насквозь прокуренный, но, несомненно, женский голос, полный возмущения. – Тут государственный магазин, не частная лавка! Буду я ещё ваших алкоголиков сортировать – кому давать, кому не давать! Сами за своими мужиками следите, чтоб не жрали, как свиньи!

– Да я тебя сейчас! – в магазине снова послышался глухой грохот, отборный женский мат и яростная, сопровождающаяся тяжёлым сопением возня.

– Ишь ты, разошлась Бурасиха-та, – сокрушённо, но с явным удовольствием покачала головой одна из бабок на завалинке – маленькая, сморщенная, как печёное яблоко, но с живыми, горящими беззаветным бабьим счастьем от происходящего на её глазах скандала глазами.

– Разойдёсся тут, – охотно подхватила сплетню её соседка-товарка, такая же сморщенная, сухонькая, с надвинутым по самые выцветшие брови голубым, в мелкий белый цветочек, ситцевым платком. – Лёнька-та её вчера опять до чертиков допился. С топором по всему двору гонялся. Чутка её не пришиб.

– Неушта?! – шамкнула ввалившимся беззубым ртом третья слушательница.

– Агась. Хорошо Митька Ярыгин как раз мимо проходил. Он же в войну-та в разведке служил. Скрутил Лёньку-та, топор отобрал. Теперь Лёнька дома лежит, стонет побитой весь. Кричит, что зарежет, мол, Митьку-та вместе с Танькой, как подымется.

– Ой, бабоньки, страсти-то какие! А что Митька-та с Танькой – того? – спросила необъятных размеров бабища и замерла в предвкушении скандального ответа.

– Да каво там! Кому она сдалась – гляста сушёна?! Ни рожи, ни кожи!

В этот момент с грохотом выстрела распахнулась дверь магазина, и на улицу выскочила высоченная и худая, как макаронина, тётка лет сорока с вытянутым лошадиным лицом и белым от бешенства правым глазом. Под левым, превратившимся в узкую, заплывшую кровью щёлочку, переливался всеми цветами радуги огроменный фингал. Не свежий. Вчерашний или позавчерашний. Из-под сбившегося набок платка торчали растрёпанные космы цвета тёмной меди. Платье спереди было порвано и демонстрировало миру солидную часть вытянутой, висящей, как спаниелье ухо, груди.

Тётка остановилась на крыльце, тяжело дыша, грязно, визгливо, с надрывом выругалась, непостижимым образом умудрившись виртуозно вставить в сложнейшую матерную заковыристую конструкцию вполне осмысленный посыл: «Да я на тебя в сельсовет жаловаться пойду!» – после чего резко развернулась и широким, мужским, размашистым шагом рванула вдоль по пыльной улице. При этом она не обращала ни малейшего внимания на болтавшуюся в вырезе порванного платья, как красный флаг на ветру, грудь.

– Да хоть в крайком! – раздался у меня над головой ехидный, переполненный абсолютной самоуверенностью басок. На высокое крылечко величественно выплыл настоящий дредноут в юбке с высоченной, сложно накрученной лакированной башней на голове. Два главных калибра угрожающего пятого размера, плотно обтянутые тканью, были грозно наведены на распростёртое под ними притихшее село.

Продавщица, наряженная в немыслимо цветастое цыганское платье, поверх которого был накинут белый, не первой свежести халат, с видом неоспоримой победительницы посмотрела вслед стремительно удалявшейся противнице. Удовлетворённо хмыкнув, она перевела властный взгляд на нас. И тут же её крупное, раскрашенное, как у индейца, вышедшего на тропу войны, лицо, словно по волшебству, осветилось сладковато-приторной улыбкой:

– Ой, Зинаида Михайловна, – её низкий, грудной голос вдруг стал таким густым и сладким, что его впору было мазать на краюху хлеба вместо мёда, – вернулись уже? Ко мне за покупочками, да? Проходите, проходите скорей. А то, небось, напугала Вас Танька-та ненормальная? Дура она и есть дура, что с неё взять!

– Ну, мы, пожалуй, пойдём, – с извиняющейся, интеллигентной улыбкой заторопилась Зинаида, обращаясь к местному бомонду на завалинке, – С дороги мы. Устали очень.

– Конечно-конечно, Зинаида Михайловна, ступайте, – дружно загалдели старики, милостиво отпуская нас по нашим мелким, никому не интересным после такого захватывающего скандала делам.

– Вы обязательно заходите ко мне, Зинаида Михайловна, – звонко пригласила нас вдогон одна из бабок или, может быть, тёток, так сразу и не разберёшь. Есть такая особая порода женщин – совершенно без возраста. Вечные, неутомимые пионерки, постоянно куда-то несущиеся, громко разговаривающие и распыляющие вокруг себя флюиды радости и легкомыслия. – На прошлой неделе дед мой мёд качал. Я Вам баночку-то уже налила.

– Спасибо большое, Матрона Ильинична, обязательно завтра вечером, после работы заскочу, – кивнула Зинаида.

Она, по-моему, и сама была рада быстрее сбежать от разыгравшегося у нас на глазах скандала и любопытствующих дедов и бабок. Потому как, закупившись хлебом, консервами и пшёнкой, отвешенной Светланой в свёрнутый из коричневой плотной бумаги кулёк, мы стремительно ретировались с местной Агоры.

А вот познакомиться с соседкой тётей Леной у меня так и не получилось. Дома её не было. Зато дома был Вовка – здоровенный лохматый цепной кобель, облаявший нас, брызжа слюной из чёрной пасти и едва не выворотивший калитку в непреодолимом желании вырвать из незваных гостей кусочек вкусного свежего нежного мясца.

Пока шастали по деревне, я частенько ловил на себе изучающие, любопытные взгляды детворы и редких прохожих постарше, неизменно вежливо здоровавшихся с Зинаидой. Чувствую, если не сегодня, то завтра потянутся к нам делегации любопытствующих. Тёткины гости меня волнуют мало. А вот мои (Митяя) ровесники…

Ёкарный бабай! И за что мне всё это?! Детские разборки, интриги, скандалы, дуэли на заднем дворе школы, надвигающийся с неотвратимостью мировой революции пубертат… Одно утешает – Серёга Пахоменко постепенно сливается с сознанием Митьки Жукова. И что из этого выйдет, как мне кажется, неизвестно даже тому, кто затеял этот дурацкий эксперимент. Ведь должен же быть кто-то виноватый? Не хочу даже допускать мысли, что я – ошибка мироздания, сбой, мать её, системы.

Наконец этот бесконечный, похожий на поездку к бабушке в деревню день закончился. Согрели с Зинаидой воды. Ополоснулись в летней кухне. Только баловство это. Баню надо строить. Обживусь – поставлю. Дело нехитрое. Главное – материал раздобыть.

Поужинали пшёнкой с тушёнкой, приготовленной на скорую руку Зинаидой, и завалились спать. Что мне нравится в этом молодом и беззаботном теле – ни тени бессонницы. Только лёг, только подумал о судьбе СССР и себя в нём – глядь, уже утро.

Бодрая и весёлая Зинаида, сбросив на кровать алюминиевые бигуди с петлёй из бельевой резинки и наскоро похватав вчерашней пшёнки, умчалась в свою любимую школу. А я, наконец, остался полностью предоставлен сам себе. Пожалуй, впервые с тех пор, как попал в это время.

Глава 7

То ли чудодейственный степной воздух так на меня повлиял, то ли тот факт, что в жизни наконец наступила хоть какая-то определённость. Но на душе с утра было легко и радостно, а тело буквально разрывало от переполнявшей его энергии.

Умылся. Почистил зубы зубным порошком «Особый». И не потому, что не было пасты. Была! Не «Колгейт», конечно, и не «Сплат», но, как по мне, вполне приличная «Московская», купленная у Трёх вокзалов, где? Правильно – в Москве! В местном сельском магазине я такой не видел. Но и не смотрел, если честно. Да и вряд ли она продаётся в продуктовом. Скорее всего, такие вещи приобретаются в промтоварном. Но это не точно. Да и не важно. А важно то, что жизнь налаживается.

Из матюгальника весело и задорно пионерский хор пел о том, как утро нас встречает прохладой. Врали! Солнышко уже начинало припекать. И с ветерком, что должен был прилететь от реки, тоже наблюдались некоторые проблемы. Да и с рекой… Она здесь вообще есть? Выясним! А сейчас зарядочка! Отжаться. Семь раз? Маловато! Но по сравнению с больницей – уже прогресс.

В виски привычно заколотила кровь. Это после контузии, это пройдёт со временем. Вместо гантелей и гирь – ведро с водой. Пока так, а дальше приспособлю что-нибудь. Скамейку бы для жима ещё смастрячить. Но это в далёких планах. Сегодня у меня другие цели.

Дорога длиной в тысячу ли начинается с первого шага. Вот и я начну спасение СССР с постройки обычного деревенского сортира. Ибо по Швейку победа логично проистекает из отхожего места. В шесть часов вечера солдат получает гуляш с картошкой, в половине девятого войско идёт в отхожее место, в девять – отбой. Перед такой армией неприятель в ужасе бежит! Не будем спорить с классиком литературы дружественной нам на сегодняшний день Чехословакии. Хотя таких друзей…

Кстати, насчёт гуляша… С удовольствием отведал вчерашнего варева. Холодного. Потому как греть было откровенно лень. Это в двадцать первом веке кинул жорево в тарелку, тарелку в микроволновку – и через пару минут у тебя на столе горячая пища. Затем сунул тарелочку под кран с тёплой водичкой, капнул на губку «Ферри» или какой другой «Аос» – и всё у тебя чистенько, всё аккуратненько.

Здесь, в суровых условиях сельского социализма, подобные блага цивилизации кажутся недостижимой мечтой – ненаучной фантастикой. Погреть еду – всё равно что приготовить. Разогреть сковороду, плеснуть водички, следить, помешивая, чтобы не пригорело. А оно ведь обязательно пригорит. Хорошо помню из пионерского детства. А потом ещё надо всю посуду перемыть. В городе-то оно чудно, даже в эти дремучие времена. Всё прямо по моему любимому Владимиру Владимировичу. Я его нетленки даже на музыку положить пытался в своё время. Да не того! Маяковского!

Вода в кране – холодная крайне.

Кран другой не тронешь рукой.

Можешь холодной мыть хохол,

горячей – пот пор.

На кране одном написано: «Хол.»,

на кране другом – «Гор.».

Здесь всё по-другому. Приметил вчера, как тётка посуду мыла. Наказание сущее. Воды погрей в тазике. Посуду помой мылком хозяйственным и тряпочкой. Грязную воду вылей. Чистой погрей. Посуду от мыла ополосни.

Ах, да! За водичкой тоже надо сбегать. Или к колодцу в конце улицы. Или к соседке тёте Лене, с охраняющим подворье злобным кобелём Вовкой. У соседки тоже колодец. Колоритный такой, почти киношный, журавль.

И, прошу заметить, это всё не на войне. Не в окопах. Не на две недели раз в году. А вполне себе повседневный незатейливый сельский быт.

Точно! Водички надо в первую очередь натаскать. Потом может на неё просто сил не остаться. Зинаида, уверен, ничего не скажет. Но сама после работы пойдёт к колодцу. А это неправильно. Все тяжёлые работы по дому надо постепенно на себя перетягивать. По мере сил, конечно. Которые я прекрасно соизмеряю и осознаю – что было, как два пальца Сереге Пахоменко, пока не под силу Митяю. Но я уже начал работать над этим.

Задумчиво посмотрел на коромысло, висящее за дверью в сенцах. На хрен! Девайс хоть, наверняка, и полезный – предки фигню не придумают, но не знакомый. Поэтому привычней так. Подхватил два ведра и чухнул к колодцу, выбивая босыми пятками жёлтую пыль и огибая густо насыпанные утренним стадом коровьи лепёхи. Буколика, блин, и душевное умиление! А дух-то какой! Посконный!

И тут мою идиллию грубейшим образом втоптали в грязь. Беспощадно убили весь дзен чудесного сельского утра. Где-то на полдороге между домом и колодцем меня нагнал рёв разъярённого носорога:

– У-у-убью, су-у-ука!

Неожиданно, а главное – за что? Я ж тут кроме агронома и нескольких пенсионеров ещё никого не знаю, да и тех шапочно. И натворить ничего не успел. Тем более так, чтобы кто-то настолько люто желал моей смерти. Оборачиваюсь назад и, ох у-у-у… дивляюсь. Или это расплата за вторую жизнь, или одно из двух! Но не может же быть такого, что всякие мутные приключения липнут ко мне, как репьи к барбоске!

Вот и сейчас они меня догоняли в виде вчерашней долговязой тётки… Как её? Марьясихи? Бурасихи? Точно! Бурасихи! Несущейся на меня со скоростью скорого курьерского и размазывающей при этом по разбитому в кровь лицу слёзы и сопли.

А следом за ней, изрыгая угрозы и маты, вращая красными, как у быка, глазами, гнался плюгавенький, но дюже ярый мужик с опухшей рожей алкоголика в синих видавших виды семейниках и топором в рабоче-крестьянской руке. Потерявшая цвет майка-алкашка была разорвана на груди мужика и болталась на бретельках. С правой стороны коряво наколота обнажённая русалка. С левой – якорь. Колени и живот грязные и ободранные. Взгляд бешеный, абсолютно невменяемый. Да он же её сейчас убьёт!

Тётка-то хоть и длинноногая, но к бегу не приспособленная. Ноги заплетаются, дыхание сиплое, загнанное. Не дай бог упадёт. Тогда всё! Кранты ей!

Не знаю, зачем я это сделал! Пытайте – не скажу! Дурь взыграла или в очередной раз Митькина пионерская совесть, которая хуже дури, потому как рано или поздно доведёт нас с ним до цугундера. Но меня словно кто-то или что-то толкнуло в спину. Пропустив мимо себя Бурасиху, я, сгруппировавшись как сумел, бросился под ноги словившему белку мужику.

Мир завертелся каруселью. Бок обожгло болью от саданувшего туда острого и тяжёлого, как лом, колена. Зазвенели разлетевшиеся в стороны вёдра. Словно в замедленной съёмке я видел, как, вращаясь, летит топор и исчезает в густом бурьяне, поросшем вдоль чего-то забора. Владелец топора тоже летит на землю, громко матерясь и размахивая в воздухе руками.

А потом у меня перед глазами появляется земля, в которую я врезаюсь своей многострадальной и так контуженой башкой. Зубы клацают, в глазах на мгновение темнеет. Но инстинкт самосохранения не даёт насладиться таким заманчивым забытьём. Перебирая руками и ногами, я, словно призовой рысак, несусь на четвереньках к забору с шикарной клумбой. Звал, дед Толь? Так вот он я! Встречай!

Успев крикнуть замершей в ступоре Бурасихе:

– Беги, дура! – я, проигнорировав калитку, перемахнул через забор и залёг в клумбе, слившись с гладиолусами и флоксами. Старый пёс в будке у калитки лениво поднял лобастую голову, посмотрел на меня равнодушным взглядом и задремал, уронив морду на лапы. Да, это тебе не Вовка!

Надеюсь, дед с бабкой не прибьют меня за испорченный цветник. Но выхода-то реально не было. Сквозь ярко-зелёные мясистые стебли, облепленные тлёй и мурашами, я наблюдал, как отмершая после моего крика тётка заскочила в продуктовый магазин, захлопнув за собой дверь и, видимо, закрыв её на крючок.

Синий воин, оглядев улицу мутным взглядом, рванул за женой. Но взять с наскока сельский лабаз не смог. Путь ему преградило тяжёлое, обитое жестью полотно. Рванув за ручку, мужик взревел:

– Ниыынкаа, убьююю, паскудина! Открывай!

Конечно же, открывать ему никто не собирался. Тогда мужичонка стал колотить в двери ногами, беспрестанно изрыгая маты. Из соседнего промтоварного выглянула средних лет женщина в халате продавщицы:

– Ленька, уймись, алкаш чёртов!

– Пшла! – мужик бросился к ней. Женщина, пискнув, закрылась у себя в отделе. А Ленька продолжил долбиться в продуктовый.

Скрипнула дверь, и на крыльцо дома, в ограде которого я залёг, вышел вчерашний дед Толя в старой выцветшей гимнастёрке и казачьих штанах с алыми лампасами, заправленными в носки. Увидев меня, нахмурился:

– Митяй, ты каво здесь? – в это время синяк выдал очередной рёв, и дед, подслеповато прищурившись, стал вглядываться в залитую солнцем улицу. – А, Ленька опять бурогозит! Так ты его не бойся. Он пацанву не трогает. Вылазь давай из клумбы, пока бабка прутом не перетянула. Она за свои цветы бешана. Дажь я боюсь, – дед хохотнул и, взяв откуда-то из-под крыши крылечка пачку «Беломора», жёлтым, круглым, с каймой грязи ногтем выбил папиросу.

Свернув мундштук хитрым образом, он прикурил и с наслаждением затянулся сизым вонючим дымом. (На всякий случай предупреждаю: курение – привычка дюже вредная! Алкоголь тоже яд! Я, Митяй и Роскомнадзор всё это категорически не одобряем и всячески порицаем. Но вот в чём закавыка. Не помню я в деревне некурящих дедов! Хоть убей – не помню!)

Я, с опаской поглядывая в сторону магазина, вылез из цветника и встал рядом с дедом, потирая ушибленный бок. А вот для лица и головы падение, как ни странно, обошлось без последствий. Лишь небольшая ссадина на лбу, которую из-под волос и не видно. По крайней мере, у деда вопросов к моей внешности не возникло.

Мне было стыдно и в то же время весело. Чёрт побери! Какие глупые рефлексии меня съедали совсем недавно! Кто я? Где я? Зачем я здесь? Какая чушь! И ересь! Я живой! Я молодой! У меня впереди целая жизнь! И память человека из будущего! Надо было раньше шандарахнуться башкой о землю, давно бы уже мозги на место встали.

Повинуясь бесшабашному мальчишескому озорству, я сунул грязные пальцы в рот и звонко, с переливами засвистел, спугнув стайку скворцов, с азартом объедающих дедовские ранетки. Птицы, возмущённо ругаясь, взмыли вверх. А я получил звонкий подзатыльник.

– Оглушил, ирод! – незлобно пожурил меня Анатолий Палыч. И вдруг сам зычно и басовито рявкнул так, что у меня зачесались уши: – Ленька, стервец! А ну прекрати безобразничать!

Алкаш притих, огляделся и, не заметив нас, продолжил битву с запертой дверью:

– Светка, … – над селом вновь разлетелся его незатейливый, лишённый красоты и парения мат. – Открывай, …! – ещё одна конструкция. – Сожгу, …, твою, …, шарашкину контору!

Дед Анатолий ухмыльнулся, затянулся и, пустив сквозь зубы густой смачный плевок струйкой, радостно вынес вердикт:

– Всё! Допрыгался, михрютка! Кабзда Леньке! Смотри, Митяй, чё щас будет! – голос Палыча переполнял восторг предвкушения.

И действительно, тяжеленная дверь магазина распахнулась, снеся запойного дебошира, как осенний лист мощным ураганом. Кувыркнувшись через перила, он растянулся на земле, заворочавшись, словно перевёрнутая на спину лягушка. А на крыльцо на полном ходу вылетел дредноут по имени Светлана:

– Как ты меня назвал, скотина?! – обведённые фиолетовыми тенями глаза её метали молнии, а суровая длань несла возмездие в виде сшорканной до состояния щётки метлы, нанизанной на толстый черенок от лопаты. Которая тут же с оглушительным треском опустилась на бедовую Ленькину голову. Алкоголик громко икнул и потерял сознание.

– Ты что творишь, стерва?! – на продавщицу из недр продуктового отдела вылетела заплаканная, но готовая биться за своего непутевого мужика не на жизнь, а на смерть Бурасиха. Только Светлана была готова к такому повороту событий. Взмах, звон – и вот уже две половинки ячейки общества лежат в пыли у магазина, а над ними, опершись на метлу, как на копьё, возвышается гордая победительница.

И только сейчас, словно специально дождавшись драматического завершения этой эпичной трагикомедии, на площадь перед магазином, тарахтя мотором, вылетела жёлто-синяя мотоциклетка с коляской, на которой белой краской под трафарет было намалёвано: «Милиция».

– А вот и Яшка нарисовался, – весело констатировал дед. – Ну всё, щас пойдёт тягомотина. Пойдём-ка, Митяй, чайку попьём, пока татарин нас в свидетели не определил.

– Да мне вёдра подобрать надо, – решил отказаться я. – Я ж за водой шёл.

– За водой пойдёшь – не воротишься, – мудро изрёк дед Анатолий, туша папиросу в заменявшей ему пепельницу консервной банке. – Пойдём, пойдём. Никуда не денутся твои вёдра.

Он настойчиво подтолкнул меня к своему крыльцу, где из-за тюля, занавешивающего вход в дом, выглядывал огромный рыжий, одноглазый и одноухий, похожий на пирата кот.

В нос дыхнуло запахом укропа, чеснока и выпечки. Вся веранда была заставлена банками с солениями. В эмалированном тазу отмокали начавшие желтеть огурцы.

– Вишь, бабка у меня банки закатывать взялась, – дед Толя мотнул головой на пол, заставленный консервами. – Куда ей стока? В погребе ещё с прошлого стоят. Но разве объяснишь? Баба, она и есть баба!

– Д-детям, внукам, – бодро посоветовал я и тут же пожалел. Лицо деда потемнело, закаменело. Он сразу постарел лет на десять.

– Нет у нас никого, – глухо выдавил он. – Всех война забрала. Сыновей, невестку, внуков...

– Простите…

– Ты-то тут при чём? – грустно улыбнулся старик. – Проходи в дом, не стесняйся. Я чайник пока поставлю. Марья ватрушек сутра напекла. Почаевничаем, – дед щёлкнул клапаном на газовом баллоне и, чиркнув спичками, зажёг газ под чайником.

Так-то сейчас ещё девяти нет. Когда у них в таком случае утро начинается, если бабка уже успела напечь булок и накрутить банок?

Осторожно зашёл в прохладу комнат, ожидая столкнуться с хозяйкой. Но дом оказался пуст. Коридор. Широкий. Огромный шкаф. Напротив вешалка. Не как у нас, доска с гвоздями, а сделанная вручную из лакированной горбылины со шлифованными сучками вместо крючков. И одежды на ней небогато. Только то, чем хозяева пользуются сейчас. Прорезиненный плащ, вчерашний пиджак, кепка, женская безрукавка.

Справа дверь в хозблок с рукомойником, ванной и титаном! В ванной замочено бельё. Кухня с печкой в углу. Слева от кухни дверь в зал. Из зала занавешенный шторкой проход в спальню. По крайней мере, в щёлку виднелись две кровати с высоченными перинами. В зале я и присел на краешек дивана, разглядывая музейный интерьер.

Стены завешаны фотографиями. Бравый военный с закрученными щегольскими усиками в форме времён Первой мировой с унтер-офицерскими погонами и Георгиевским крестом на груди. Рядом красивая серьёзная девушка с насупленными бровями. Платок на голове, расшитая узорами безрукавка-телогрейка поверх рубахи. Бабу Машу я не видел, а в военном угадывались черты Анатолия Палыча. Вот он же в компании суровых мужиков рядом с допотопного вида трактором.

Ещё фотографии. Улыбающийся открытой улыбкой парень-танкист с тремя треугольниками в петлицах. А вот семья гражданских. Мужчина, очень похожий на танкиста, только постарше, приобнимает прижавшихся к нему мальчонку лет шести и девочку года на два помладше. Рядом улыбается женщина, глядящая в камеру с теплом и гордостью.

А вот они все вместе. Военный, гражданские – мужчина, женщина и дети, и Анатолий Павлович с супругой. На заднем плане угадывается тот самый дом, в котором я сейчас нахожусь.

История одной семьи, которую безжалостно оборвала война. Вот так же, наверное, и моя фотография с чёрным уголком стоит где-нибудь на горке в зале, над телевизором. Жена вечерами, когда не видит Маринка, зажигает перед ней свечку и плачет. Зря. Ведь я-то живой. Да вот только не для них. Интересно, Ленка найдёт себе кого-нибудь? Сердце кольнуло обидой и ревностью. Кольнуло и прошло. Даже если найдёт… Хотя вряд ли. Не такая она у меня. Однолюбка. Как и я.

Молодой гулял напропалую. Музыкант в ресторане. Ветеран. Деньги были. Харизма кобелиная тоже. А потом встретил её и пропал. Ни с кем и никогда. До самой смерти.

Настроение резко испортилось. Поднялся, подошёл к столу у окна. Поднял стоящее на нём маленькое круглое зеркало. Лицо чистое. Приподнял чуб. Есть небольшая шишка и подсохшая ссадина. Ничего страшного. Лишь бы тётка не увидела. Дед Толя гремел на веранде посудой. В его неторопливую возню ворвался бодрый старушачий голос:

– Ты каво тута шабуршишься, старый? Куда полез?

– Дык, медок где-то был, – отозвался дед Толя. – От Антипки приносил.

– Зачем тебе медок-та? Ты ж не любишь его?

– Гость у нас. Митька. Зинки-учителки племяш. Я тебе вчера рассказывал. Со Смоленска.

– Со Смоленска? – голос бабки изменился. Но причину я так и не понял.

Спустя несколько минут в зал, светясь радушной улыбкой на округлом добром лице, впорхнула классическая бабушка с картинки, с тазиком румяных ватрушек в морщинистых руках. Тёплый, ласковый взгляд скользнул по мне, согревая душу.

– Здравствуй, Митяша, – и голос ласковый, обволакивающий, возвращающий в детство. – Баба Маша я, – она сразу представилась и заворковала, накрывая на стол.

Она металась с веранды в зал и обратно, расставляя на столе чашечки, вазочки, блюдца. От помощи моей категорически отказалась. Зато успела буквально на ходу расспросить меня обо всём. Как доехали, как устроился, как мне понравилась Зимиха. Посетовала на Леньку-обормота, который совсем допился. Рассказала, что огурцы нынче прям уродились – уже август, а ещё идут. Я не успел оглянуться, как мы втроём уже сидели за столом и швыркали ароматный чай по-купечески из блюдечек. Баба Маша подкладывала мне ватрушек, пододвигала вазочки с вареньем и мёдом, маслёнку с домашним маслицем. Не всякая бабушка так обхаживает родных внуков, как это делала эта замечательная бабулька.

– Ты кушай, Митяша. Кушай. У нас-то с Толиком бог детей с внучками забрал, – она швыркнула носом, смахнув рукавом рубахи слезу.

– Марья! – как-то неуверенно застрожился ни с того ни с сего деда Толя.

– Да, Толюшка, да, – закивала старушка, и дед как-то сник, виновато взглянув на меня. – Старшенького-то сыночка у нас, как тебя, Митяшей звали. Агроном был. Институт в Омске закончил сельскохозяйственный. Женился там. Внучок Егорушка родился, потом внученька Ирочка. А перед войной его на Западную Украину перевели. Уехали они. И пропали. Ну и нешто. Митенька-то он занятой. Большой человек. Некогда ему.

Вот тебе и ладушки-оладушки. Теперь понятно, что дед-то так напрягся. Крыша-то у бабы Маши плотно подтекает.

– Маш, не надо, – казавшийся мне до этого уверенным в себе и даже немного нагловатым деда Толя сейчас не был похож на себя. На скулах у него играли желваки, глаза ввалились и смотрели на жену с тоской и непередаваемой нежностью.

– Да что ж не надо-то? – удивлённо всплеснула руками баба Маша. – Вот Митяша из Смоленска приехал. Может, видел там Коленьку-то нашего.

– Погиб Николай. Под Смоленском, – отрубил дед.

– Да что ты такое говоришь, старый дурак?! – бабка перетянула деду Толю полотенцем. – Ясно же было написано – пропал. Пропал – понимаешь? Не погиб. Не было похоронки-то. Письмо вот прислал. Что в Смоленск их перевели, что не отдадут город. Не пустят к Москве супостата. А ты говоришь. Как там Смоленск-то, Митяша? Красивый город? – она снова посмотрела на меня ласковыми, блёкло-голубыми глазами.

Твою же! Как?! Как мне смотреть ей в глаза?! Что говорить?!

– Красивый, баба Маша, – хрипло выдохнул я, уткнувшись в чашку с чаем и не чувствуя обжигающего нёбо кипятка.

– А Коленьку? Коленьку нашего не встречал там?

Сука! За что мне это?! 1959-й! Четырнадцать лет прошло! Восемнадцать, если с сорок первого считать! А она всё ждёт! Надеется! И дед! Деда Толя тоже ждёт! Иначе не звал бы меня к себе. Просто держится лучше. И понимает всё. Но верит. Другой, слепой, беззаветной верой. А мне? Мне-то что делать?!

– Не встречал, баб Маша, – как можно спокойней ответил я, натягивая на лицо беззаботную маску. – Я же не из самого Смоленска. Из Колодни. Это посёлок такой – окраина почитай.

– Жалость-то какая. Ну, оно и понятно. Нешта Смоленск побольше даже Барнаулу будет. Ты кушай, Митяша, кушай. Медок вот. Вкусный. Деда моего, – она ласково провела морщинистой, с пигментными пятнами рукой по плечу деду Толе, – Антипка-сосед завсегда угощает. А у Антипки во всём районе самый лучший медок. Ему даже грамоту почётную в крайкоме давали!

На крыльце послышался грохот, и раздался звучный голос:

– Хозяева, дома есть кто?

– Яшка, ты что ль?

– Я, дядь Толь.

– Ну заходь, что под порогом стоишь…

Послышались шаги, и в зал зашёл высокий долговязый милиционер с типично татарскими чертами лица.

– Привет, дядя Толь, здрасьте тетя Маша, ну и тебе привет… Дмитрий? – он, сурово сдвинув к переносице косматые брови, смотрел на меня, а в руке у него болтались вставленные одно в другое мои ведра.

Глава 8

Тугой горячий ветер бил в лицо, выбивая из глаз слёзы. Явно большой для моей мальчишеской головы белый шлем с козырьком, кожаным назатыльником и милицейской кокардой на лбу упрямо сползал на нос. Губы сами по себе растягивались в митяевской счастливой и гордой улыбке. А мимо проносились дома, домишки и длинные бараки с покосившимися сараями в открытых всем ветрам дворах. Зимиха оказалась не такой маленькой, как мне подумалось изначально.

Огромное село со своей амбулаторией, аптекой, несколькими магазинами и автостанцией, с которой два раза в день автобусы ходили в райцентр и два раза в неделю – по субботам и понедельникам – в Барнаул. И это ещё не всё. Рядом с автостанцией строился клуб, а на выезде – кирпичный завод и пимокатка. В планах на будущее – ещё и молокозавод. Размахнулся совхоз масштабно.

Это всё поведал мне, перекрикивая рёв мотора мотоцикла, дядя Яша. Ну, или лейтенант Ювашев Яшар Фатихович – местный участковый. Единственный на три села: Зимиху и соседние Андреевку и Барышниково.

Огрёб от участкового за свой глупый героизм я знатно. Оказывается, половина улицы видела, как я, словно герой-панфиловец под танк с гранатой, бросился с ведрами под алкоголика Леонида. А вот сам сиварь меня даже не приметил и пребывал в стойкой уверенности, что он просто споткнулся. А иначе он бы – ух! Прибил Нинку-паскудницу за то, что она снюхалась с Ярыгой! И не трогали его никакие уверения, что Нинка Ярыге нафиг не нужна.

Более того, сей факт очень сильно оскорбил местного Отелло, и он с пьяной горячностью тут же начал доказывать всем вокруг, что его Нинка – ого-го и вообще… Закончилась сия драма всеобщими слезами. В приступе раскаяния плакал пьяный Леонид, плакала побитая Нинка, даже продавщица Светлана всплакнула после того, как Бурасиха долго и душевно извинялась перед ней. Старушки-зрительницы за своими заборами тоже украдкой вытирали сухие глаза, глядя на примирение семейства Бурасовых.

Не плакал только милиционер дядя Яша. Под причитания участников и свидетелей он сурово и непреклонно заполнял протокол. Чтобы спустя полчаса разогнать всех с площади и, устало вытерев пот, засунуть исписанную химическим карандашом бумажку в карман кителя:

– Как они меня достали! – в сердцах выдохнул он.

– Так забрал бы Лёньку-то, – подсказал ему дед Толя.

– Куда? В участок? И на хрена он мне там? Корми его, охраняй. Нинку гоняй. Она же всю душу вымотает, чтоб я его отпустил.

– Это да… – согласно кивнул дед, угощая служителя закона папиросой. – Любовь, она такая.

– Убьёт он её когда-нибудь, – решил вставить свои пять копеек я. И пожалел… Дядя Яша с дедом посмотрели на меня как на умалишённого.

– Кто?! Лёнька-то?! – удивился дед. – Не-е-е! Лёнька, он добрый.

– Ничё себе добрый, всё лицо расколотил жене.

– Подумаешь, – махнул рукой дед. – Поучил бабу маленько. Нинка, она же, честно сказать, сама просит. Вздорная баба. Кого хочешь выведет. – И закрыл тему: – Ты, Яшка, Митяю-то подмогни. Флягу возьмите у меня, на колымаге своей воды увези учительке. А то пацан вон и так пострадавший. – Старый хитро посмотрел на участкового.

– Я вам что? Водовоз? У меня своих дел нет?

– Да какие у тебя дела? – махнул дед. – Ханыг-целинников гонять? Так их и без тебя есть кому построить. Вон, на днях Лукич тут воевал с ними.

– У Лукича свои дела, а у меня свои, – недовольно проворчал милиционер. – Давай, где твоя фляга?

– Митьша, – глянул на меня дед, – там на веранде две фляги стоят. Одну тащи сюда, бегом.

– А баба Маша ничего не скажет?

– Скажешь, я велел. Давай мухой. Яшар Фатихович ждать не будет.

Ну, я и рванул. Это же подарок небес: вместо того чтобы с вёдрами на колодец бегать, всё разом привезти. Теперь бы ещё насчёт леса выяснить. О чём я и поинтересовался, вернувшись:

– Дед Толь, а я ж к вам и так зайти хотел. По делу.

– Вона как, по делу, – усмехнулся дед. – И какое дело у тебя?

– Да доски где-то купить надо. Не подскажете где?

– Зачем тебе? Какие доски?

– Сороковка. Можно горбыль. С полкуба. И брус. Пятёрка – точно! Можно больше, но нежелательно. Метров пятнадцать. Ну и двадцатый. Но это необязательно. Если что, и кругляк сойдёт. А, да! Ещё гвоздей сотку – пару кило. Хотя гвоздей и побольше можно.

Дед озадаченно сдвинул кепку на затылок так, что та того и гляди упадёт.

– Зачем тебе столько?

– Туалет новый поставить хочу. В тот, что у тётки, сейчас ходить боязно. Того и гляди булькнешь.

– Вона как! – покачал головой дед. – Понял, Яша? Туалет поставить хочет. А сдюжишь? – Он прищурился на меня.

– А что нет-то? Дело нехитрое.

– Ну, тогда гвозди вон у Зойки в промтоварном купишь, – он кивнул на магазин, где, прислонившись к дверному косяку, с интересом наблюдала за нами та самая продавщица, что пыталась образумить Лёньку. – А насчёт досок – это тебе в сельсовет. Но те долго мурыжить будут. Лучше в совхоз сгоняй. К председателю. Товарищу Егорову Семёну Андреевичу. Он выпишет. – В голосе Анатолия Павловича промелькнула тень сомнения, тут же сменившаяся железобетонной уверенностью: – Для учительки точно выпишет. У него дочка у Зинки в классе учится.

– Это куда? – Где находятся сельсовет и совхозное правление, я не имел ни малейшего понятия.

– Я отвезу, – неожиданно вызвался милиционер. – Всё равно туда еду.

И вот сейчас мы лихо подруливали к правлению совхоза, где рядом с двухэтажной кирпичной конторой стояла знакомая мне «Победа» Тихона Лукича.

– Дорогу запомнил? Назад сам доберёшься? – хмуро поинтересовался участковый.

– Доберусь. Спасибо, дядя Яшар.

– Пожалуйста, – голос милиционера стал добрее. – Давай, не шали. И больше на топор не кидайся. Лёнька хоть и тихий, но мало ли.

Ничего себе тихий! Если это тихий, то кто у них тогда громкий?!

– Если что случится, лучше сразу ко мне, – он посмотрел на меня серыми внимательными глазами.

Я кивнул. Оно конечно. Как только, так сразу. Хотя к дяде Яше, пожалуй, можно. Нормальный мужик. Да и по-другому тут пока еще: участковый может пацану воды привезти на служебной мототачке и до правления подбросить. Просто по-человечески. И куда всё это делось в двадцать первом веке?

Лейтенант, газанув, резко развернулся и, подпрыгивая на ухабах, укатил по своим участковым делам. Я же остался рядом с агрономовской «Победой», из распахнутого настежь окна первого этажа которой уже доносился его голос:

– Где? Где Лопатин?! В шестой бригаде?! А какого он там, извиняюсь, делает?! Как «тройка» встала?! И вы мне это только сейчас говорите?! Вы там совсем… того, что ли?! Да за такие художества вы на партсобрании отвечать будете, а не мне тут грустные истории рассказывать! Что?! Да! Да, вот так! Вы мне «тройку» верните! Хоть ночью! Да с фонарём! Хоть со спичками, но завтра комбайн должен выйти в поле! Всё, я сказал! – послышался грохот удара трубки об аппарат и рвущийся из самой глубины души заковыристый мат.

Ничего себе Лукич разоряется, а казался таким добродушным дядечкой. А вот и он сам. Агроном, как заполошный, выскочил на крыльцо правления и оглядел пустую площадь грозным взглядом. Его красное лицо пылало гневом. Подскочив к «Победе», он плюхнулся на водительское сиденье и провернул ключ. Раздалось жужжание стартера… и ничего! Машина не заводилась.

И, судя по реакции Тихона Лукича, это была не первая его безуспешная попытка запустить движок. Он зло шваркнул ладонями по баранке и выдал ещё одну тираду – что-то типа: «Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса!»

Он пустым, невидящим взглядом посмотрел на правление. Океан тоски и безнадёги готов был выплеснуться из глаз агронома и затопить Зимиху вместе с прилегающими к ней окрестностями. Сверкающая бликами на окнах контора, автостанция, строящиеся клуб, пимокатка и кирпичный завод, сама степь – вечная и бескрайняя, расчерченная золотыми квадратами полей – всё тонуло в пучине агрономовского отчаяния.

Лукич потянулся к пассажирскому сиденью, дёрнул какой-то рычажок под торпедой. Массивная крышка капота подпрыгнула, слегка приоткрывшись. Он грузно вылез из салона и, не обращая внимания ни на что вокруг, подошёл к передней части автомобиля. Долго с тихими ругательствами елозил пальцами под крышкой. Нащупав фиксатор, сдвинул его в сторону, приподнял капот… и всё! Судя по виду Лукича, на этом его познания техники закончились.

С опаской он зачем-то подёргал провода, идущие к свечам. Потеребил патрубок воздушного фильтра.

– И что же тебе надо, бесова ты колымага, – пробормотал он, разглядывая не желающий заводиться двигатель.

– Здравствуйте, Тихон Лукич. Не заводится?

Боль серых глаз пронзила меня и спряталась за проблеском узнавания.

– А, Дмитрий, – надо же, не Митяй, не Митьша, не Митька – Дмитрий! – Здравствуй. Ты чего здесь?

– К Семёну Андреевичу. Егорову.

– К Андреичу? – с безразличием в голосе переспросил агроном: все мысли его были вокруг закапризничавшей в самый неподходящий момент «Победы». – Так нет его. Уехал.

– А когда будет, не знаете?

– Сегодня точно не будет. Да и завтра тоже. Он в одиннадцатую бригаду поехал. За день не обернётся точно. А я, видишь, – он погладил баранку, – должен был в девятку ехать, и вот… А я в этой машинерии не разбираюсь. И Лопатина нет. «Тройка», понимаешь, в шестой бригаде встала. В уборочную. Да и в девятке… – он махнул рукой. – Так что, брат Дмитрий, не будет Андреича ни сегодня, ни завтра. Если что срочное – дома его лови. Да и то… – он невесело покачал головой, – лучше после уборочной.

Как не срочно! Срочно! Но и лезть в аврал к директору совхоза – это практически стопроцентная вероятность нарваться на отказ. Просто чтобы отвязаться от непонятного пионера с его вопросами. Значит, надо действовать по-ленински. То есть идти другим путём.

– Так давайте гляну машину-то? – предложил я агроному.

Взгляд Лукича прояснился, но снова погас. И всё же забрезжившая было надежда не угасла, поселившись в глубине души.

– А ты разбираешься? – Может, он и послал бы меня. Но, видимо, очень уж ему надо было в эту самую девятку.

– Немного. Хуже-то всё равно не будет.

– Да уж куда хуже, – сокрушённо буркнул агроном. – Ну, смотри. – Он отодвинулся, давая мне доступ к мотору.

Вот же! И кто придумал такую компоновку? С моим ростом тут, чтобы хотя бы взглянуть на движок, надо или прыгать, или вставать на бампер. Что я и сделал, мысленно молясь Богу и коммунистической партии (ну а как? Я же пионер!), чтобы он, то бишь бампер, не отвалился. Выдержал! Да и чтоб ему не выдержать – тут броня, как у БТРа: миллиметр лужёной оловом жести! На века сделано! Но всё же мало ли.

Почему знаю про олово? Так чинили мы с Бурым такую тарантайку на заре нашей предпринимательской деятельности. Тогда и попали с этим, будь он неладен, лужёным кузовом. Поленились краску шкурочкой обдирать. Решили обжечь паяльной лампой. Способ проверенный и действенный. На ГАЗ-52, на ЗИЛке. Краска вздувается пузырями и отлетает, как миленькая. А тут металл не тоньше.

Кто же знал, что «Победа» поплывёт от нагрева?! Выкрутиться-то выкрутились, конечно, но геморроя поимели выше крыши. Зато сейчас та история мне может сыграть на руку. Я потому и предложил помощь, что ещё что-то помнил из устройства этого раритета. А заполучить хорошие отношения с правлением совхоза ой как неплохо было бы.

– Отвёртка есть, Тихон Лукич?

– Есть, как не быть, – агроном нырнул в салон и достал из-под переднего сиденья брезентовую сумку.

Так, что тут у нас? Отвёртка, ключи, пассатижи с ручками, обмотанными чёрной матерчатой изолентой, пачкающей ладони клеем, свечной ключ, несколько свечей, кольца к ним, проволока, кусок паронита. Можно сказать, аптечка первой автомобильной помощи.

Колпачков на свечах нет. Провода крепятся гайкой на контактный вывод. Лёг пузом на панель передка, под которой прячется радиатор, и приставил жало к контакту так, чтобы между ним и массой оставался небольшой зазор. Если не изменяет память, на «Победе» ещё какая-то ерунда с плюсом-минусом. Вроде тут на массу плюс идёт. Но это сейчас не так уж и важно. Качнул пару раз рычажок бензонасоса:

– Тихон Лукич, зажигание крутните!

– Дима, ты уверен? – Агроном с опаской смотрел на отвёртку у меня в руках.

– Конечно. Нормально всё, – как можно увереннее тряхнул головой я.

Агроном уселся за руль и повернул ключ. Зажужжал стартер. Есть искра! Ещё как есть! Мать твою! Отвёртка едва не вылетела у меня из рук, а я чуток не воткнулся носом в головку блока цилиндров – так меня тряхнуло. Потому что дебил, блин! Какой дурак придумал ручку на отвёртке делать не изолированную, а щёчками?! И я хорош – не проверил инструмент. Полез сразу себя красивого и умного показывать. Показал, блин! Хорошо, агроном ничего не заметил. А то на этом и закончились бы все мои карьерные и прочие меркантильные поползновения.

Но зато исключил проблемы с зажиганием. Значит, будем смотреть дальше. Пассатижами открутил гаечку на контактном выводе, вывернул свечу. Сухая, как песок в пустыне в полдень. Значит, топливо в цилиндры не поступает. Вариантов немного: либо бензонасос не качает, либо магистраль забита, либо карбюратор не фурычит.

– Карбюратор не сосает, маховик земля бросает, – пробормотал я больше себе под нос. – Дело ясное, что дело тёмное.

– Что говоришь? – отозвался из машины Лукич.

– Ничего, Тихон Лукич. Зажигание в порядке, а вот бензин в цилиндры не идёт.

– И что? Не заведём? – обречённо выдохнул агроном.

– Почему? Попробуем завести. Просто времени может побольше занять.

– Выручай, Димка. Мне во как в девятую надо!

– Сделаем, товарищ агроном! П-партия сказала: «Надо!» – п-пионер ответил: «Есть!» – только вот уверенности в своих словах я не испытывал.

– Как-как?! – хохотнул Лукич.

– П-партия сказала: «Надо!» – п-пионер ответил: «Есть!», – повторил я. Здесь что, ещё не знают эту поговорку или лозунг, фиг его знает, как правильно его назвать?

– Хорошо сказано. Надо парторгу подкинуть. Разрешаешь?

– Да, пожалуйста, – пожал я плечами.

Кстати, а заикаться я меньше стал. Может, ещё раз башкой об землю долбануться? Так бы и сделал, если бы гарантия была, что пройдёт заикание. Но всё же лучше не буду экспериментировать. Вон искрой шибануло, легче не стало же.

– Я скажу, что ты придумал, – заверил меня агроном.

Ну, было бы неплохо. Парторг по нынешним временам – фигура мощная.

Но об этом буду думать потом. Сейчас движок бы запустить. Вот что ему надо, а? Бензонасос-то я чувствовал, когда качал, рычажок с натугой ходил. Значит, по идее, живой он! Или нет? Или всё-таки карбюратор? Пока думал, открутил хомутик и сдёрнул шланг с карбюратора. Отвёл его в сторону, чтобы не налить на мотор, и качнул бензин. Идёт. Но грязный какой-то. Или он в это время такой и есть?

Бензопровод с бензонасосом тоже исключаем. Остаётся всё-таки карбюратор. Если не он, тогда не знаю. Тогда действительно надо ждать товарища Лопатина, имея при этом бледный вид. Но борьба – наше всё, значит, будем идти до конца.

– Тихон Лукич, а насос у вас есть? Колёса качать который? И тряпка чистая?

– Насос в багажнике. Тряпицу найдём, – агроном выбрался из машины, поспешил к корме «Победы» и загремел там железом.

А я принялся за карбюратор. Аккуратно снял верхнюю крышку. Главное – прокладку не порвать. Вот она, милая. Целёхонька. Зато внутри:

– Твою ж дивизию! – невольно вырвалось у меня.

– Чего там, Димка? – Как раз подошёл Лукич с насосом и рукавом от рубахи. Он заглянул мне через плечо.

– Грязь тут. В-вся камера в какой-то фигне. В-видать, со дна бака муть п-подняло, вот и п-позабило всё.

Агроном зацокал языком, качая головой, разглядывая ржавый осадок на дне карбюратора. Я спрыгнул на землю и наклонился над сумкой с инструментами.

– Т-тихон Лукич, а отвёртки у вас другой нет?

– А эта что? – он кивнул на лежащую с краю капота недоделку. – Не подойдёт?

– П-потоньше надо бы.

– Айда за мной, – он решительно направился в правление. Я поспешил за ним. В душном коридоре пахло застоялым табачным дымом и бумажной пылью. – Люда! – гаркнул агроном так, что задрожали стёкла.

– Ась, Тихон Лукич? – из кабинета выглянула женщина лет тридцати с собранными на затылке в узел тускло-каштановыми волосами.

– Ключи от Васькиной каморки у тебя?

– Не-е, – протянула она. – На што́ они мне? На гвоздике висят рядом с дверью.

Мы прошагали в самый конец коридора, где рядом с высохшим фикусом обнаружилась дверь с табличкой «Не влезай, убьёт» и ниже – череп, пронзённый молнией.

– Детский сад, – пробурчал Лукич, увидев табличку, и, сняв с гвоздика ключ, открыл каморку.

Ха! Да это же радиорубка! Надо с этим Васькой задружиться! А вон та штука с кучей ламп мне очень знакома. Зуб даю, местный Маркони усилок паяет. Вот только для чего? Вряд ли тут в совхозе в это время нормальные инструменты есть. Да и вообще в СССР. На Западе-то да – первый Лес Пол, если не ошибаюсь, в пятьдесят втором появился.

– Смотри, что надо тебе, – агроном по-хозяйски махнул рукой на стол, заваленный лампами, конденсаторами и прочими диодами. Ой, сколько тут всего мне надо, ты даже не представляешь, товарищ агроном! Но об этом я потом лучше поговорю с хозяином этого Клондайка. В нагромождении радиодеталей я откопал нужную мне отвёртку. Не очень тонкую, не очень толстую – в аккурат под жиклёры.

Хотел взять тоненькую медную проволоку, если что внахалку почистить. Но вовремя вспомнил, что металлом колупать их всё-таки не рекомендуется. Не получится продуть – пущай Лопатина ждут. А то повесят тётке на шею этот карбюратор, вовек не рассчитаемся. Кто знает, сколько он сейчас стоит? Да сколько бы ни стоил, оно нам надо?!

Чтобы выкрутить жиклёры, пришлось помучиться. Забились, закисли. Но я справился. Продували их вдвоём. Я прижимал шланг – Лукич качал насос. Шло, прямо скажу, хреново. Пришлось опять идти в контору, брать у Людмилы бутылку керосина, отмачивать, потом снова продувать. Агроном уже, кажется, потерял надежду сегодня попасть в девятку. Кстати, что за девятка? Интересно.

– Т-т-тихон Лукич, а что за д-девятка-то? – спросил я, аккуратненько устанавливая детали на место.

– Девятая бригада, – флегматично ответил тот. – Дальняя. Девятая и одиннадцатая. Две бригады у нас самые дальние. Андреич в одиннадцатую поехал, а мне в девятую надо. У них трактор встал. В шестой – «тройка», в девятке – трактор. Загубим уборочную! Как есть загубим! – В его голосе не было страха. А вот боль за гибнущий урожай была.

– Т-так, а вы тут при чём? Вы же т-трактор не п-п-почините?

– Трактор не починю. А трактористу… – он посмотрел на меня и исправился: – А тракториста работать заставлю.

Я закрутил последние болтики. Вернул на место шланг подачи, затянул хомут.

– П-пробуйте, Т-тихон Лукич.

Не веря в успех, агроном уселся за руль. Поворот ключа. Стартер зажужжал и… ничего.

– Вы п-педальку п-покачайте, – посоветовал я. – Т-только без фанатизма. П-пару-тройку раз. А то зальём свечи.

Лукич послушался. Ещё один поворот ключа. Стартер натужно взвизгнул, провернул коленвал раз, другой. Мотор чихнул, выплюнул из выхлопной трубы сизое облачко дыма, потом ещё раз чихнул и вдруг подхватил! Заурчал ровно, басовито, как сытый кот. Агроном замер, боясь пошевелиться, словно от резкого движения двигатель мог снова заглохнуть. Потом осторожно газанул. Движок отозвался бодрым рыком, без провалов и чиханий.

– Завёлся, – со счастливой улыбкой выдохнул он. – Митька! Да ты! Ты же! Да ты же золото! Руки! Руки золотые! – Он притянул меня к себе за плечи и взлохматил мне волосы. – Да что же вы все мне причёску-то испортить норовите?! – Спасибо! От всего совхоза спасибо! – Ага, спасибо. Спасибо много, в карман не положишь. Вы мне лесом дайте, стройматериалами. Мне сортир сколотить надо, баньку поставить. – Ну, всё! Я в девятку! – Лукич со счастливой улыбкой уже сидел за рулем. Хлопнула дверца, и «Победа» рванула с места. Я снова остался один.

Вот она, человеческая благодарность! Легка и неосязаема, как утренний туман.

«Победа», проехав метров пятьдесят, резко тормознула и сдала назад, вернувшись ко мне. Открылась форточка, и я снова увидел переполненное счастьем лицо агронома:

– Слышь, Димка, а ты в тракторах разбираешься?

– Ну… – я не успел закончить, Лукич скомандовал:

– Садись! Со мной поедешь!

Признаюсь честно, я ошалел. Не, ну нормально! Зашибись, сходил за водой. Под алкаша попал. От милиции люлей получил. Машину агроному починил. А теперь, вместо того чтобы наградить сознательного пионера путёвкой в «Артек», меня тащат куда-то, куда Макар телят не гонял. А главное, мне-то оно на кой чёрт? Я-то рассчитывал по-лёгкому подсобить агроному, выбить под это дело нужные ништяки и слиться в туман. А тут…

– Т-так тёть Зину я ж не п-предупредил.

Не, Серёга Пахоменко быстро бы отбрехался от такого левого захода, но я-то не он. Я-то вообще теперь не пойми кто!

– Заскочим в школу. Сам с ней поговорю. Поехали?! С ночёвкой! Картошечки напечём вечером в углях! – с интонациями змея-искусителя продолжил меня соблазнять на детский труд коварный Лукич. – Только одеться тебе потеплей надо. Хотя найдём там фуфайку.

– Д-домой заедем. П-переоденусь, – недовольно буркнул я, садясь на переднее сиденье.

– Заедем. Конечно, заедем! Что ж не заехать, если есть на чём! – радостно огласил хитрый агроном, газуя в сторону теперь уже и моего дома.

А у меня, несмотря на хмурый вид, душа пела и плясала. Эта поездка, если получится все как надо – подарок судьбы. На пупу извернусь, а трактор запущу. Только хитро надо как-то, чтобы с местными работягами не поссориться. Зато перспективы какие! Это ведь можно будет у тетки на шее не сидеть. Договорюсь на счет подработки.

Денег много вряд ли заплатят. На идею будут упирать. Но мне кроме грошей много чего надо. Забор подновить, крышу опять же таки... Не все казначейскими билетами измеряется. Тем более на селе. Да и вообще, надо встраиваться в местное социалистическое общество. Главное, на шею не дать себе сесть. Пройти, так сказать, по краю между халявой и полезными связями.

Вот такой я мелкобуржуазный пионер. Но об этом никому знать не обязательно. Так что тссс! Мне еще по личному списку надо будет отработать по старой специальности. Чтобы не было у перестройки архитекторов. И каждому записочку оставить: «Приговорен по статье 58 к ВМСЗ. Приговор приведен в исполнение».

Союз может не спасу, но мечту миллионов исполню, а это уже что-то. Не так ли, товарищи?

Глава 9

Во, денёк выдался! А ведь еще даже не полдень! Зато село посмотрел. Себя показал. Во всей красе, так сказать. Еще и в авантюру с местной техникой ввязался. Широко шагаю для пионера, не надорваться бы. А с другой стороны, мне что терять? Я умирал два раза, теперь могу себе позволить пожить на всю катушку. Войн в ближайшее время не планируется. Афган через двадцать лет. И Даманский через десять. Вот на китайцев вполне нарваться могу, там вроде раньше шестьдесят девятого начиналось. Впрочем, и это еще не факт. Так что даже голову греть не буду.

Победа лихо подрулила к школе. Лукич повернулся ко мне:

— Подождешь или со мной пойдешь?

— Пойду, — дернул я ручку двери. Посмотрю, где мне предстоит провести ближайшие годы жизни. Да и вообще. Неудобно как-то перед теткой. Чужой человек за меня разговаривать станет, а я в это время в машине отсиживаться буду.

Лукич по-хозяйски взбежал на высокое крыльцо. Входная дверь оказалась открытой и подпертой кирпичом, чтобы сквозняком не захлопнуло. Оно и понятно. В школе резко пахло краской. Небольшой холл с бюстом Ленина и портретом Хрущева над ним. И два коридора с классами образующие с фасадной частью букву «П».

— Видал, какую школу в прошлом году отгрохали? — гордо спросил агроном. — На следующий год кирпичный завод построим, из кирпича поставим — двухэтажную.

Вот они выверты социалистической экономики. И зачем было строить эту, если через год собираются другую поднимать? Не понятно…

— А эту куда?

— Под садик. Нам садик нужен, во! — он рубанул себя по кадыку ладонью. — Но школа нужней. Как-то так.

Из класса в коридор выскочила девчушка, ровесница моего нынешнего тела, с заляпанным белой краской конопатым лицом, в рабочем синем халатике и цветастой косынке, из-под которой выбивалась прядь русых волос.

— Здрасьте, Тихон Лукич, — протараторила она скороговоркой, стрельнув в меня любопытными серыми глазищами.

— Здравствуй, Наташа. А Зинаида Михайловна в школе?

— Ага, — кивнула она, махнув рукой на дверь, из которой только что выскочила, — в классе. Простите, мне бежать пора, меня за олифой отправили, — и она рванула по коридору в сторону выхода, еще раз стрельнув в меня взглядом. Красивая девчушка. По-детски угловатая. Но то пока. Вырастет настоящей красавицей.

— Здравствуйте, Зинаида Михайловна, — Лукич постучал костяшками по дверному косяку, заглядывая в класс.

— Здравствуйте, Тихон Лукич, — радостно улыбнулась агроному Зинаида. — Дима?! — радость тут же сменилась тревогой, — что-то случилось?! — нахмурившись, она переводила взгляд с меня на Лукича и обратно. И вместе с ней, но уже с интересом, нас разглядывали два угвазданных краской похлеще Наташи паренька и еще одна девчушка в линялом стареньком платье, явно ей маленьком.

— Нет-нет! Что Вы! — поспешил успокоить ее агроном. — Просто, вот, хочу забрать у вас до завтра Дмитрия.

А дядя умеет договариваться. Сразу в лоб и главное все понятно. Вон у тети глаза под косынку поползли:

— Как забрать?! Это еще почему?!

О! Знакомые интонации. Давай, товарищ агроном, переходи к делу. А то женщина сейчас разорвет тебя за любимого племянника на тысячу маленьких агрономчиков.

— Да, понимаете, Зинаида Михайловна. У меня в девятке сейчас трактористом Лешка Волохов. Хороший парень, но молодой совсем. А тут уборочная. И послать туда некого.

Какой далекий заход. А главное до чего информативный. Зинаида, прям, прониклась сразу.

— Эээ, — протянула родственница, пытаясь переварить, что ей хотел сказать Лукич, — это понятно. Вернее, ничего не понятно. А причем тут Дима?!

— Так, трактор в девятке встал. И в шестой «тройка». Но туда Лопатин уехал.

Нет, надо брать дело в свои руки. Иначе Лукич мне тетку сломает. У нее вон глаза уже к носу съезжают. Шучу, конечно. Но не очень, чтобы очень. Как говорится: «В каждой шутке, есть доля шутки».

— Т-теть Зин, — влез в разговор я, а то с агрономом каши не сваришь, — просто Т-тихон Лукич п-попросил меня помочь ему с т-техникой. Ну, я согласился, если, конечно, ты не п-п-против.

Кажется, лучше бы Лукич договаривался. Есть мнение, что после моего выступления ситуация только усугубилась. И будущие одноклассники уже ехидненько так посмеиваются. Или это они на мое заикание среагировали?

— А ты разбираешься в технике? — она посмотрела на меня ничего непонимающим, каким-то беспомощным взглядом. Я кивнул. А Лукич радостно возвопил:

— Так в том-то и дело! Он же мне мою красавицу починил! Выручил прямо! А то ж я думал, не попаду сегодня в девятку-то! Лопатин в шестой бригаде! И Андреич уехал на дальнее поле!

— Ну, если так, — неуверенно согласилась Зинаида и, вдруг, всплеснула руками, — а покушать?! Ты хоть обедал?!

— Не надо, не надо! — мельницей замахал руками агроном. — Накормим! Борщ, каша, мясо. Все как полагается.

— Хорошо, — наконец, сдалась тетка. — Только под Вашу ответственность, Тихон Лукич.

— Конечно, — глаза агронома искрились счастьем.

— Дима, слушайся товарища Нефёдова, — она строго сдвинула брови, взглянув на меня. — И заедь домой — переоденься. Фуфайку возьми, ночью холодно уже.

— Ага, — кивнул я, нервно переминаясь с ноги на ногу. Неудобно перед ребятами. Указания, будто я несмышлёныш какой.

— Ну, мы пойдем, — расплылся в улыбке агроном, натягивая на потную шевелюру матерчатую кепку. Когда он ее снять-то успел? Он еще раскланивался с Зинаидой, а я уже выскочил на крыльцо, едва не столкнувшись с Наташей.

— Осторожней! Глаза дома забыл?! — сердито насупилась она, прижимая к груди бутылку с олифой.

— Извини, — буркнул я, бочком протискиваясь мимо неё. Не, Митяй, мы с тобой каши не сварим, если ты от девчонок будешь так шарахаться. Ничего, и этим вопросом займемся. Как там в песне? Не надо печалиться, вся жизнь впереди, вся жизнь впереди, надейся и жди.

Мы не будем надеяться и ждать! Мы будем сами ковать свое счастливое будущее! Во! А может мне в парторги пойти? Вон как завернул, аж сам вдохновился! Посмотрим. Поживем — увидим. Пока еще ничего не понятно. Но уже очень интересно!

***

Заскочили к нам. Особо с гардеробом заморачиваться не стал, в чем ходил по воду, в том и поехал. Взял только теткин фофан — тут она права — ночью уже прохладно. Носки шерстяные еще. Ботинки сменил на калоши. Да краюху хлеба зажевал на ходу. Вот собственно и все мои сборы. Надеюсь, кормить там будут, потому как жратеньки уже хочется. У меня так-то молодой растущий организм.

В общем, прыгнул я в агрономскую «Победу» и помчались мы по просторам Алтая.

Можно было бы долго расписывать красоты местной природы. Но не буду. Потому как красот было не так уж много. Поля да небо. Уже через пять минут эти пейзажи примелькались до оскомины.

— А ты чего от Андреича-то хотел? — поинтересовался вдруг Лукич. Есть люди, у которых потребность в общении заложена в гены. Наш агроном, похоже, из таких. Патологически не может молчать.

— На счет досок, — оптимистично, уверенно и звонко, как и положено пионеру, ответил я. — Доски мне нужны.

— Зачем? — удивился Лукич.

— Вы у тетки туалет видели?

— Да как-то не обратил внимания.

— Вот. А там все печально. И забор тоже обновить надо. Баню поставить хочу. Т-так что стройматериал нужен. Но сначала доски. П-пока мы с тетей Зиной в нужнике не утонули по недоразумению, — выпалил я и замер.

Длинную и сложную фразу я выдал почти без запинки, не заикаясь. Лишь в двух местах споткнулся. Это что получается? Чем больше сливаются Сергей Пахоменко и Митяй Жуков, тем меньше нарушений речи? Контузия, выходит, тут ни при чем? Ну, если логически рассуждать — так оно и есть. И только когда волнуюсь, как в школе только что, дефект усиливается.

Лукич моей заминки не заметил:

— Вон чё, — скосил он на меня изумленный взгляд. Может быть, если бы мы не ехали на той самой машине, которую я буквально только что починил, агроном меня бы и обсмеял. Но тут видно было — отнесся серьезно. Хоть и непривычно ему это. Непонятно. — И баню сам ставить будешь? Справишься?

— Да дело нехитрое. Только не в этом году уже, наверное. Школа скоро начнется. Учеба.

— А учишься как?

— Неважно, — скривился я. Учился я, действительно не очень. И то я, который Серега, и тот, который Митяй глубиной знаний и усидчивостью своих педагогов не радовали. Но сейчас я был намерен ситуацию изменить в корне. Шанс на вторую жизнь надо использовать на всю катушку. Впрочем, я это уже говорил. Но повторять время от времени надо. Чтобы не давать себе расслабляться.

— А что так? Парень ты вроде серьезный?

Это ты меня, дядя, еще не знаешь.

— Ленив и непоседлив. Усидчивости не хватает, — щеки пионера Жукова залились стыдливым румянцем. — Но я над собой работаю! — звонким, как горн, голосом возвестил я. — Этот год без трояков закончу. Честное пионерское! — я подумал и добавил, вскинув, в забытом давно жесте, руку. — С салютом!

Агроном удивленно крякнул. Я думал, он засмеётся, услышав в моих словах иронию. Нет. Принял всё за чистую монету. С такими вещами, похоже, в это время еще не шутят.

— Насчет досок не знаю, — задумчиво покачал он головой, — поговорю с Андреичем. А вот с туалетом, если с месяцок потерпите — решим вопрос. И что Зинаида сама-то не пришла? Давно бы все сделали ей.

— Женщина, — махнул я рукой, — еще и в школе вся.

— Это да, — снова крякнул Лукич, не переставая удивляться.

— А как решите-то?

— Что решим?

— Ну, Вы только что сказали — потерпи с месяцок — решим вопрос.

— А-а, — усмехнулся в усы агроном, — так бригады начнем с участков снимать, и туалеты оттуда вывозить станем. Один, какой получше, вам и закинем.

Так себе идея. Знаю я гегемонов — сам такой. Мы с теткой потом этот сортир до пришествия антихриста отмывать будем.

— А с досками никак? — решил я проявить настойчивость.

— Сложно, — мотнул головой Лукич. — Все на стройку уходит. Не даст Егоров. Весной, разве что, полегче будет. А сейчас сам понимаешь, авралят к зиме.

— П-понял. Т-тогда, пожалуй, соглашусь и на Ваше п-предложение. А стоить сколько будет?

— Сколько-сколько, — проворчал агроном. — Нисколько.

Так с этого и надо было начинать! Халяву я люблю! Халява мне душу греет. А отмыть горшок — отмою. Не велика беда.

Всю дорогу — больше двух часов — мы протрепались с Лукичом о всякой ерунде. Обсудили конструкции бань и каменок к ним, постройку теплицы на огороде — здесь, пока еще, это не принято. Полиэтилена в свободном доступе нет. Со стеклом тоже не все так просто. Да и дорогущее оно. В общем, мои завиральные идеи из двадцать первого века, о построении личного светлого будущего, постепенно разбивались о суровую советскую действительность.

Вот и закончилось наше путешествие среди бескрайних полей. В очередной раз попрыгав на ухабах, «Победа» выскочила на утоптанный, или вернее сказать укатанный пятак полевого стана девятой бригады.

Три вагончика-бытовки на колесах в ряд. На одном крашенная черной краской доска, на которой под крупно выведенным заголовком «Доска показателей» столбцы мелких циферок. Навес, с длиннющим столом и скамейками. Рядом дымит обычная армейская полевая кухня. Вокруг нее кружится худощавая не очень молодая женщина с загорелым до цвета шоколада лицом. Под навесом на скамейках разлеглись трое мужчин и женщина.

Машина резко остановилась, и Лукич, с заранее приобретшим свекольный оттенок лицом, выскочил наружу:

— Что лежим?! Почему не работаем?! — тут же рявкнул он, без предисловий.

— Люди лениво поднялись с лавок. Один из них, тот что постарше, натянув на голову кепку, спокойно, с ленцой ответил:

— А ты не кричи, Тихон Лукич. Трактор у Лешки встал. Не тянет. Нам что, самим в «Сталинец» впрягаться?

— А Валитов с Лукашиным? — сбавил тон агроном.

— Валитов на третьем поле, а Лукашин у рощи. Работают все, Тихон Лукич. Техника подвела. А так мы же с понятием. Хлеб убирать надо. Когда механик-то приедет? Еще вчера Лопатина вызывали?

— Не приедет Лопатин. «Тройка» встала, — покачал головой Нефедов.

— Опять?

— Снова, — скривился агроном. — Где встали-то с Волоховым, Николай?

— Да за оврагом, — махнул куда-то себе за спину мужик. — Сами знаете, какая там земля. Вверх-вниз — сплошные перепады. Трактор сначала греться начал, а потом вообще встал. Не тянет.

— Что скажешь, Дмитрий? — обернулся ко мне агроном. Вслед за ним в меня уперлись пять пар ничего непонимающих глаз. С какого такого перепугу Нефедова вдруг заинтересовало мнение какого-то незнакомого пионера.

— Н-н-не знаю, — пожал я плечами, смущаясь под пристальными и не очень добрыми взглядами взрослых людей. — Смотреть надо.

— Садись, — скомандовал агроном, показывая на машину, — поедем смотреть. Или сначала пообедаешь.

Жрать хотелось, но, видя нетерпение Лукича, отказался.

— Посмотрим сначала. Поесть успеем.

— Вот это по-нашему, — расплылся в улыбке агроном, ныряя за руль. — Коля, ты тоже садись. С нами поедешь.

Мужик уселся на переднее сидение, мне пришлось ехать на заднем — министерском. Благо, в этот раз, трястись пришлось недолго. Минут через двадцать извилистой и ухабистой, разбитой колесами и гусеницами дороги мы занырнули за пригорок, и нам открылось волнообразное поле, посреди которого застрял трактор с сюрреалистической конструкцией на сцепке, в которой все же угадывался комбайн. Правда, я таких еще не видал.

— Лукич, ты на поле не заезжай — сядешь, — заметил Николай.

— Знаю, — отозвался агроном и тормознул у самой кромки. — Айда, глянем, что у вас там.

Нефедов с мужиком ушли вперед, а я поплелся следом, с непривычки спотыкаясь о стерню.

— Слышь, Лукич, ты что серьезно? — услышал я тихий голос Николая. — Пионеру трактор доверишь?

— Он мне машину починил, — так же тихо ответил агроном. — Все равно других вариантов нет. Волохов не тянет пока.

— Молодой. Научится, — заступился за своего тракториста крестьянин.

— Нет времени ждать, пока научится, — зло буркнул Нефедов.

Наконец, добрались до трактора. Непонятная металлическая конструкция действительно оказалась комбайном. Тем самым «Сталинцем», о чем гласила надпись на бункере.

— Лешка! — рявкнул Николай, подходя ближе.

Ага, знаем мы эти хитрости. Предупреждает, что не один, что с начальством, чтобы если молодой отдохнуть решил, не спалился сильно.

— Дядь Коля?! — выглянуло из-за трактора чумазое, почти детское лицо. — Тихон Лукич?! — удивление сменилось испугом.

— Что у тебя тут? — взял быка за рога Нефедов.

— Не тянет, Тихон Лукич. На ровном поле еще идет, а чуть горка, и все, — развел руками паренек.

— Ну? — повернулся ко мне агроном. Он что меня за волшебника принимает?

— Смотреть н-надо, — повторил я и подошел к трактористу, протянув тому руку, — Митяй.

— Леха, — он нехотя сунул мне грязную пятерню.

— Т-товарищ агроном, — я повернулся к Нефедову, — д-давайте, мы с Алексеем все п-посмотрим и Вам расскажем. А Вы п-п-пока в машине п-посидите. Или съездите п-по делам куда. Это не б-быстро, — выдал я и втянул голову в плечи.

Что-то не то я ляпнул. Или не так. На меня смотрели недоуменно, укоризненно, непонятливо, но не как на пионера-спасителя. Первым отмер Лукич. Хохотнув, он хлопнул хмурого Николая по плечу:

— Видал, молодежь пошла! — без злобы заметил он. — Поехали, поглядим, как у Валитова дела идут. Да к Петру заскочим. Занимайтесь, — махнул он рукой и первым направился к машине. Мужик, не знаю уж кто он в этой бригаде, удивленно взглянул на меня, на агронома, на Алексея, пожал плечами и тяжело зашагал вслед за начальством.

Тракторист ошарашенно и как-то восхищенно посмотрел на меня:

— Ну, ты даешь, пионер! — покачал он головой.

— А чё они н-над д-д-душой стоят? — смущенно пожал я плечами. — Д-давай рассказывай, что у тебя тут?

— А ты разбираешься? — недоверчиво поинтересовался Алексей.

— Н-не знаю, — усмехнулся я. — Сейчас и п-пойму.

— Ну, ты даешь, пионер! — повторился тракторист. — А что заикаешься?

— Контузия, — махнул я рукой. — Д-давай п-потом расскажу? Как закончим.

— Заметано, — похоже, парня я заинтересовал. — Короч, смотри, — и он, сбиваясь, перескакивая с места на место, путаясь в терминах и агрегатах, поведал мне печальную историю потери мощности Дэтэшкой, как его ласково величал Леха. Тем не менее, выслушал я парня внимательно. Оно же мне ничего не стоит, а контакт налаживать надо. Но к пониманию проблемы нас это не приблизило.

— Ладно, давай заводи аппарат. Так все равно ничего непонятно, — скомандовал я, махнув рукой. Леха, кажется, обиделся, но все же в бутылку лезть не стал. Намотал шнур на пускач и дернул. Раз, другой, движок затарахтел. Алексей дернул какие-то рычаги и уже более басовито загудел дизель, выплюнув в синее небо Алтая сгусток вонючего черного дыма. Который не становился прозрачней. А это уже симптом. Такого быть точно не должно.

Когда спустя час или два, а может и все три, к нам приехали агроном с Николаем, мы с Лехой уже успели несколько раз поругаться, помириться, устряпаться с ног до головы в мазуте и стать не разлей вода друзьями. До следующей ссоры, я думаю, которая уже полчаса как не наступала. На тряпке рядом с трактором лежали снятые патрубки, фильтры, болты, гайки. А мы торчали под капотом так, что наружу выглядывали только задницы и ноги.

Утрирую, конечно. Разобрали мы не так уж много, но до причины, похоже, докопались. Теперь дело в том, сможем ли мы устранить ее самостоятельно в полевых условиях или придется действительно ждать механика.

В трудовом азарте я даже забыл, что хотел есть. Хорошо хоть, об этом вспомнил Лукич. Привез нам с Лехой по котелку вкуснющего гуляша и буханку хлеба. Что мы и упороли в мгновение ока, не слезая с гусеницы. И тут же, всучив грязную посуду охреневшему от такого поворота Николаю, продолжили копаться в железе.

Заканчивали уже ночью, при свете фар подогнанного к трактору грузовика. Но дэтэшка все же дрогнула под нашим пионеро-комсомольским натиском! Не выдержала энтузиазма молодежных масс! По крайней мере движок загудел басовитей и уверенней, не захлебываясь чахоточным кашлем.

И не скажу, что тут была моя заслуга или сильно пригодились знания из будущего. Все же трактор был абсолютно незнаком. Но мы хотели его сделать и сделали. Мне нужно было показать себя, а Лехе было стыдно пасовать перед пацаном. Такой мощной мотивации гусеничный покоритель целинных земель уже не выдержал и сдался. Как он поведет себя в работе, предстояло выяснить уже утром. А сейчас на стан и спать.

Вырубился я еще в машине у Лукича. Даже не знаю, кто и как донес меня до кровати. Или я сам дошел? Не помню, хоть убей. Но очнулся только на рассвете, от поднявшейся вокруг суеты. Рядом галдели и перешучивались мужики. С улицы, через открытую дверь тянуло прохладой.

— Каво подскочил? — без былой настороженной неприязни посмотрел на меня Николай. — Поспи еще.

— О! Пионер! Здорово! — хлопнул меня по плечу тяжелой шершавой рукой еще один мужчина. Худощавый, высушенный, словно свитый из одних жил. Кажется тот самый Валитов. — Горазд ты работать, парень! Айда, к нам в звено?! Нам такие шустрые нужны!

— Чё эт к вам?! — тут же возмутился Николай. — Митяй наш. У нас и будет!

— Здорово, напарник, — в дверях появился улыбающийся белобрысый крепыш. Отмытого и причесанного Леху я и не узнал сразу.

— П-привет, — буркнул я. Как бы там ни было, а детскому организму хотелось спать.

Но это сейчас пройдет. Надо только умыться и выпить чашечку кофе. Ах, да, — кофе здесь нет! Вообще! Не, может где-то в СССР он и есть, но конкретно в Зимихе, а уж тем более в девятой бригаде им и не пахло. Зато пахло тушенкой. Пузо отозвалось на запах медвежьим ревом.

— Сильно! — уважительно покачал головой сосед. Парень лет двадцати пяти. Не знаю даже, как его зовут. Вроде не было его вчера на поле. Но меня тут, похоже, знают все. — Умывайся, сейчас завтракать будем. Или поспишь еще? Мы сейчас разъедемся, тут тихо будет.

— А Лукич где? — не проснувшись до конца, довольно фамильярно поинтересовался я. Но сейчас на это уже никто не обратил внимания. Здесь я был свой.

— Он затемно в четвертую уехал. Сказал, к обеду за тобой вернется.

Я задумался. Может, и правда, еще на массу давануть? Но, нет! Все же интересно, как дизилек под нагрузкой пойдет. Да и Леха обещал в кабину взять, дать попробовать рычаги подергать. Только вряд ли что выйдет. Не по моим силенкам пока такое.

Позавтракали, дружно загрузились в кузов ЗИЛка и разъехались по полям. С замиранием сердца я ждал, когда Леха заведет трактор. Он покапризничал на холодную, но спустя минуту подхватил. Загудел. Задымил. И не было уже такой черноты из трубы, как вчера.

— Залезай! — оскалился в задорной усмешке вчерашний напарник и махнул рукой. Я привычно заскочил в кабину. Алексей выглянул, обернувшись назад: — Готовы?

— Как пионеры! — звонко отозвалась женщина на «Сталинце».

— Погнали! Держись, Митяй, — крикнул Леха, пытаясь переорать рев мотора, и взялся за рычаги. Трактор дернулся и… потянул… потащил. Рядом, в открытую дверь, было видно, как двигаются траки. Как вылетает из-под гусениц вывернутая стерня. Я оглянулся назад. Сквозь мутное от пыли стекло было видно не очень хорошо. Но все же я увидел, как сначала не смело, а потом все плотней и плотней посыпалось в бункер золотое зерно.

Я вдруг почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, гордое, настоящее. За эту землю, за труд, за зерно, за людей, что его растят. За великую страну, которая пятнадцать лет назад закончила тяжелейшую войну, два года назад запустила на орбиту первый спутник, а через полтора запустит в космос человека. И я здесь свой! В этом великом, необъятном, непостижимом теперь есть хоть и микроскопически малая, но моя часть. И в моих силах сделать её больше, ощутимей, важней!

Комбайн "Сталинец-6", если кому интересно.

А это тот самый ДТ-54. Читал, что рычаги у него были туговатые и вибрация изматывающая. Даже не знаю, как эта девушка справлялась.

Глава 10

Зинаида смотрела на племянника, и в груди под сердцем разливалось глубокое, бесконечное тепло. Она не могла иметь детей. Никогда. Приговор врачей. Одна ошибка юности, исковеркавшая всю жизнь. И вот сейчас боль уходила — таяла, уступая место заполнявшему душу нерастраченному материнству, готовому обрушиться всесокрушающим потоком на ничего не подозревающего паренька.

Как педагог она понимала: такие чувства опасны, они не помогают, а совсем наоборот — вредят и даже калечат. Особенно опасны они для подростка, который и так уже лишился всего. Если она позволит этой любви захлестнуть себя, она украдёт у него право быть собой.

Он и так её, нет – не пугал, скорее беспокоил. Тихий, молчаливый в больнице, он смотрел на мир с такой безысходной тоской и болью, что порой становилось страшно. И не только ей. Этот взгляд пробирал даже прошедшего войну доктора.

Но Митя постепенно оттаивал. Оживал. Много читал. В основном газеты. Внимательно слушал радио. С какой-то недетской одержимостью занимался физкультурой. Зинаида боялась его срыва, когда они пришли за вещами в их дом. Но, к своему стыду, сорвалась именно она, а Дмитрий с серьёзным, взрослым видом принялся её утешать.

А потом был тот случай в поезде. Тогда она по-настоящему испугалась. В первую очередь, конечно, за него. Но и его самого тоже. Преступность в стране после амнистии 1953-го года хоть и пошла на спад, но оставалась довольно высокой. И нарваться на вооружённых ножом или пистолетом бандитов можно было абсолютно в любом месте. Даже в их Зимихе хватало подобных личностей.

Но то, как повёл себя Дима… И поразило её не то, что он пырнул ножом матёрого бандита. Нет! То, как он держался сразу после произошедшего. Да и потом в милиции. Невозмутимо. Рассудительно. И никогда позже не вспоминал об этом случае. Для Мити он был рядовым, ничего не значащим эпизодом. Именно это вызывало у неё, как у педагога, беспокойство. Это ненормально! Так быть не должно! Он всего-навсего ребёнок! А ведёт себя временами как взрослый.

За каких-то пару дней умудрился подружиться со стариками Макаровыми. Заслужить уважение у главного агронома совхоза. А это, ой как, непросто. Тихон Лукич, хоть и производит обманчивое впечатление доброго дядюшки, человек довольно жёсткий и требовательный. А тут готов с племянника пылинки сдувать. Даже в баню к себе домой их пригласил в субботу. А это, как ни крути, уровень! Товарищ Нефёдов в совхозе третий человек после директора и парторга.

А Дмитрий воспринял это, будто так и надо. И молчит же, что там у них произошло. Любой другой подросток уже давно бы похвастался. Хотя бы самим фактом поездки на автомобиле вместе с агрономом. А тут тишина. Зачем они мотались в бригаду? Для чего Тихону Лукичу понадобился мальчишка? Судя по не отмывающимся от черноты рукам с каёмками под ногтями, поработать племяннику пришлось. Но не так же, чтобы вызвать восторг Нефёдова. Что он там может в свои тринадцать лет?

– Устал? – она с тёплой улыбкой посмотрела на то, как Митя уплетает жареную картошку.

С готовкой теперь тоже надо что-то решать. Готовила она плохо. Да и не надо ей было. Что-то перехватить всегда можно в школьной столовой. А дома спасали яичница или каша, да ещё жареха, иногда даже на сале. А чаще всего просто молоко, купленное у соседки.

– Нормально, – бросил племянник, с аппетитом кусая краюху хлеба. – В машине поспал. А что? Надо что-то?

– Нет. Воды ты натаскал. Где флягу-то взял?

– Дед Толя дал. Потом вернуть надо будет, – жуя, ответил он.

– Мужичок ты мой, – не удержавшись, она взлохматила парню волосы. Он принял это со стоическим спокойствием, хотя по выражению лица было видно, что ласковости эти ему не особо по нраву. – Если не устал, завтра утром со мной в школу пойдёшь. С ремонтом поможешь, с ребятами познакомишься.

Дима слегка скривился, но отказываться не стал.

– Надолго?

– До обеда, думаю, управишься, – она не могла без улыбки смотреть на серьёзного парня. Он действительно походил на маленького основательного мужичка. Если бы не эта его детская угловатость и лопоухость.

– Тогда нормально, – кивнул племянник, рубя картошку.

– А что, планы какие-то были? – она с лёгкой иронией и долей тревоги посмотрела на парня. На гулянку какую собрался, что ли. Познакомился с кем из местной шпаны?

– Ага. Покосить в ограде. Да забор поправить. Снегом придавит, весной совсем ляжет. На крышу ещё залезть, глянуть, что там. Лукич обещал, если что, пособить с материалом. Много не даст. Но нам много и не надо пока.

– Тихон Лукич? – она вскинула брови и строго нахмурилась. В Зинаиде проснулась учительница. – Не рановато ты со взрослыми фамильярничать начал?

– Нее, – равнодушно протянул Дмитрий. – Он разрешил. Не при подчинённых. Так что, нормально всё, тёть Зин. Субординацию понимаем и чтим, – хохотнул он, отодвинул пустую тарелку и встал из-за стола. – Спасибо. Я по воду.

Подхватив два ведра, рванул на улицу.

– Зачем? – удивилась Зинаида.

– Ополоснуться. В бригаде в душ нырнул. Но там с водой напряжёнка. Борзеть не стал. Тарелку оставь, сам помою. Всё равно воду греть.

И скрылся за порогом. Зинаида осталась сидеть за пустым столом. Прислушиваясь к удаляющемуся звяканью вёдер, она вдруг поймала себя на мысли, что в этом доме больше не чувствует себя одинокой.

***

Знакомство с будущими одноклассниками как-то сразу не задалось. Красавица Наталья, по совместительству оказавшаяся дочкой директора совхоза, за что-то на меня дулась. Может, из-за того, что я в прошлый раз на неё чуть не налетел. Так не налетел же. Хотя кто их, девочек, разберёт? Может, для неё и этого достаточно.

Ну а следом за принцессой класса на меня ополчился весь местный бомонд. Поэтому первый же день в школе ожидаемо закончился дракой с Федькой Вяткиным – шустрым крепышом, явно не ровно дышащим в сторону Егоровой. Ну и дышал бы себе дальше, я-то тут при чём?! Мне до их сердечных дел более чем фиолетово.

Но драться пришлось. И теперь мы сидели и краснели под укоризненным взором Зиночки. Сияя изумительными фонарями и губами вареником. А прожарка шла полным ходом и плавно заходила на второй круг.

– Зинаида Михайловна, – наконец не выдержал я, – мы с Фёдором всё осознали. Больше т-такого не повторится. Обещаю! – я толкнул коленом недавнего соперника. А то сидит сычом, гриву опустил. Раскаяние это хорошо. Раскаяние начальство любит. Но надо же его подкреплять действиями. А так мы до морковкина заговенья тут сидеть будем – нотации слушать.

– А, да! – очнулся этот олух, подняв на учительницу взгляд панды. – Больше не будем…

Ёшкин-матрёшкин! Пацан – штаны на лямках! Больше не будем! Детский сад! Но, как ни странно, родственнице зашло.

– Конечно, не будете, – уверенно заявила тётка. – Вы же пионеры!

Я бы на её месте таким уверенным в этом деле не был. Да и аргумент так себе. Сомнительный. Но кто я, а кто она? Вот то-то же! Начальству видней! Вернее, учительнице. Но в данном конкретном случае это одно и то же. Потому как Зинаида, свет, Михайловна, вот кто бы сомневался, оказалась ещё и моей классной руководительницей. Тут, к бабке не ходи, сама тетя и подсуетилась, чтобы за контуженным племянником приглядывать. Что я не замечаю, что ли, какие она на меня испытующие взгляды бросает украдкой?

Я для неё Homo incognitus – неведома зверушка. Не по возрасту веду себя порой. Но тут по-другому никак. Актёр из меня никудышный. Всё равно палиться буду. Так пусть лучше сразу примет меня, каким есть, чем будет мои проколы списывать на девиантное поведение. Мне и так слишком многое контролировать приходится.

Не замечали, сколько англицизмов и сленговых словечек в разговорной речи обычного россиянина двадцать первого века? Нет? Я тоже не замечал, пока сюда не попал! Благо, говорит за меня всё чаще и чаще Митяй. А то давно бы меня упекли или в дурку, или в кабинеты вежливых, но очень суровых людей с внимательными глазами. Не хочу. Ни туда, ни туда. Мне и здесь хорошо!

Когда выбрались с Федей из класса, в школе уже никого, кроме учителей, не осталось.

– Слышь, В-вятка, – я прищурился на чересчур яркое после полутёмного коридора солнышко, – а речка у вас тут есть? Или озеро?

– Есть, – беззлобно буркнул зимихинский Ромео. – Бурла. И Горькое. Озеро, – уточнил он, хотя я и так догадался. – Но до него идти далеко.

– С рыбалкой там как?

– Нормально.

– Сгоняем?

– Вот ещё! – фыркнул пацан и тут же оживился. – Завтра не могу.

– Завтра и я не могу. Д-дома дела есть.

– Давай в субботу? – от былых обид не осталось и следа.

– В субботу я, наверное, не смогу, – задумался я. – Т-тётка говорила, в райцентр п-поедем, за формой.

– Чё, в Москве-то не купили?

– Д-да времени не было, – скривился я, потому что только что образовавшаяся на разбитой губе корочка опять закровила. Мы спустились со школьного крыльца и вместе пошли в сторону нашего дома. – Тебе куда? – спросил я Фёдора.

– Туда же, – он мотнул головой прямо по курсу. – Соседи мы. Слышь, Контуженный? – он скосил на меня заплывшие глаза. Думает, драться кинусь. Да мне пофиг, если честно. Нормальный позывной. Может, лезть меньше будут. Мне эти пацанячьи разборки никуда не упирались. А ведь сегодняшний случай не последний – это точно. Так, лёгкая проверка. Дам заднюю или нет. Самое интересное ещё впереди.

– Чего?

– А правду говорят, что ты мента в поезде порезал?

– В-во как! Откуда инфа?

– Что? – не понял он меня.

– Говорю, узнал откуда?

– От Светки Климовой. Она слышала, как Зиночка в учительской рассказывала.

– Слышу звон… В-вот же ж! По секрету всему свету! – я огорчённо сплюнул розовую слюну в пыль. Теперь понесётся по деревне. К вечеру в Целинном посёлке будут рассказывать, что я весь поезд вырезал. – Не, неправда.

Фёдор с сомнением посмотрел на меня.

– Не мента. В-вора порезал.

– Нафига?! – если бы не фингалы, глаза бы у Вятки стали по пять копеек. А так только блеснули здоровым мальчишеским любопытством.

– Он меня хотел, а я раньше успел. Т-только ты не говори никому.

– Могила! – побожился Федя. – Оно понятно. Блатные не простят.

– Плевать на блатных, – скривился я. На самом деле, если по селу пойдут слухи, это может стать проблемой. Поживём – увидим. Раньше времени мандражировать смысла нет. А вот репутация пострадает точно. Вот же женщина! А ещё комсомолка! С ней только в плен сдаваться.

– Ну, ты бешеный! – по-своему понял меня Фёдор.

– Ага, – не стал отказываться я. – Вятка, а коса у вас есть?

– Как не быть, – пожал он плечами. – Тебе зачем?

– Видал, как заросло всё в ограде, – я кивнул на бурьян за нашим забором.

– Это да. Мужика надо нормального нашей Зиночке, – здесь он явно повторил кого-то из взрослых.

– Что, нет никого?

– Каво там, – он махнул рукой. – Ходил тут один. Целинник. Прогнала.

– Что так?

– Да кто ж их знает? – пацан пожал плечами. – Ладно, давай, – он сунул мне шершавую ладошку. – Пойду я. Мне ещё огребать седня за фингалы.

– Скажи мамке, что на грабли наступил, – хохотнул я.

– Мамке мошт и прокатит. А батя так и так ремня всыплет, – парнишка машинально потёр задницу.

– Ну, извини, сам первый начал.

– Ерунда! – он махнул рукой. – В первой что ли… Ты только это… – он замялся, боясь выдать то, что лежало камнем на душе. – К Наташке не подкатывай! Моя она.

Какие страсти!

– Она-то знает, что твоя? – по залившему щёки румянцу стало понятно – даже не догадывается. – Не суетись. Не нужна мне твоя Наташка. И я ей. Сам же видел, как она на меня смотрит.

– Она на всех так смотрит, – грустно заметил этот рыцарь печального образа.

Ой, как тут всё запущено! Но я в этом деле вам, дамы и господа, не помощник, разбирайтесь в своих сердечных делах сами.

– Так что, дашь косу-то?

Парень задумался и мотнул вихрастой головой.

– Неа. Без бати не дам. Убьёт. Вечером приходи с тёткой. Зиночке даст.

– Вечером поздно. Ладно, у деда Толи возьму.

– Макарова, что ль?

– Ага.

– Не даст он, – уверенно заявил Фёдор. – Вредный.

– Посмотрим, – не стал спорить я. Как по мне, вполне нормальный дед.

– Ладно, давай, до завтра, – махнул рукой ещё не друг, но уже хороший товарищ, и зашагал дальше по улице, по-мужицки размахивая руками и насвистывая какую-то известную ему одному мелодию.

Ну а я решил заглянуть к Макаровым. Заодно и флягу отдам, только перелью остатки воды в вёдра. А вообще, удобная штука, надо себе такую же прикупить.

***

Знакомый старый ленивый барбос на скрип калитки так же флегматично приподнял лохматую лобастую голову, изобразил тихий гавк и снова погрузился в свои собачьи сны о щенячьей резвой молодости.

– Д-дед Толя, баб Маш! – я не стал заглядывать в раскрытую настежь дверь, прикрытую от мух занавесочкой, просто постучал о косяк.

– Ой, Митенька, – баба Маша обрадовалась мне, как родному. – Заходи, на пороге не стой. Я сейчас чайку поставлю.

Она отвернулась к плите, щёлкнув лягушкой на газовом баллоне.

– Д-да не, – отказался я. – Я вот флягу п-принёс. Д-да хотел у деды Толи косу попросить, если даст, – заикание становилось меньше, но окончательно никак не хотело уходить, будь оно не ладно!

– Даст, конечно, что не дать-то? Старый! – крикнула она, повернувшись в дом, откуда раздалось кряхтение и скрип пружин дивана. – Вставай, давай! К тебе Митьша пришёл, Марьясихин.

Так-то я Жуков, Марьясова – тётка. Но не буду переубеждать стариков, им так привычней. И тут баба Маша повернулась ко мне. Прищурив подслеповатые глаза, она несколько секунд вглядывалась в моё лицо, а потом, всплеснув руками, запричитала:

– Митенька, да кто ж тебя так?! Шпана местная?! Копылов, поди?! Ух, они – ироды!

– Не, не он, – мотнул я головой. Знать не знаю, кто такой этот Копылов, но личность, судя по всему, примечательная.

– Че раскудахталась, старая?! – из комнат на веранду явил себя заспанный дед. Не вовремя я, отдыхал человек. Деда Толя, нахмурив брови, оглядел моё лицо и одобрительно хмыкнул: – Красавец! С Витькой, что ль, уже схлестнулся?

– Нет, – махнул я рукой, – в школе. Да ерунда. Обычное дело.

– Да как же обычное-то?! – продолжила причитать баба Маша. – Фулиганье распоясалось совсем!

– С кем подрался-то? – дед Толя хоть и заинтересовался моей побитой физиономией, но, в отличие от бабы Маши, отнёсся спокойно.

– С Федькой Вяткиным.

– Ааа, с Федьшей, – по-доброму усмехнулся дед, – у него так же?

– А то ж, – вернул я ему усмешку. Насколько позволили опухшие вареники.

– Всё, Марья, упокойся! – прикрикнул дед на бабу Машу. – Поговорили парни по-мужски – делов-то!

– Да как же…

– Всё, я сказал, – голос деда стал строже. И баба Маша тут же успокоилась. Притихла. – Ты по делу или просто зашёл?

– Флягу вот занёс, – я кивнул на оставленную на крыльце флягу. – Спасибо, – дед кивнул, принимая благодарность. – Да косу попросить хотел.

– Наконец-то у Зинки мужик в доме появился, – хмыкнул дед и, сунув ноги в калоши, мотнул головой на крыльцо.

Я выскочил на улицу, давая ему дорогу. Он неторопливо вышел следом. Сунул руку под крышу и выудил оттуда пачку папирос со спичками. Так же молча закурил и, отодвинув меня, подошёл к калитке. Высунув голову за забор, взглянул вдоль улицы. Откинул крючок и махнул мне рукой, чтобы я шёл за ним. Пойду. Отчего не пойти-то, если зовут.

– Косу-то у меня Вовка Панкратов брал, – пояснил дед. – На сенокос. И не отдал – паразит. Вон, – он ткнул дымящейся папиросой в прижавшийся к забору неподалёку бортовой «газон», – машина его стоит. На обед приехал. Спит, труженик беззаветный. Щас мы его и разбудим, – в голосе деда послышалось ехидное удовольствие.

Только вот обломил старого Панкратов. Не спал он. И даже не обедал. Он деловито шебуршался в сарае, так что с улицы, в приоткрытую дверь, была видна только спина в клетчатой пропотевшей рубахе. Судя по запаху и небольшой лужице рядом с машиной, водила ныкал слитый бензин.

– Вовка! – рявкнул дед так, что мужик вздрогнул. Нет, не из-за того что боялся милиции. Просто от неожиданности.

– Тьфу, дядь Толь, – обернулся к нам мужчина лет сорока с до синевы выбритым открытым лицом, – напугал!

– Значит, совесть нечиста у тебя, – ткнул жёлтым пальцем в мужика дед и добавил обличительным тоном. – Бензин казённый для личных нужд сливаешь?!

– Ага. Для личных. В субботу в Кулунду ехать надо. Думаешь, меня Любка будет в выходной свой законный заправлять? Да как бы не так!

– Ниче не знаю, – заявил дед, – попался, отвечай по всей строгости социалистической законности!

– Ты каво разошёлся-то, дядь Толь? – Панкратов вышел из сарая, вытирая тряпицей руки. – И кто это с тобой такой расписной?

– Митька это, – уже спокойно, без всякого кривляния ответил дед, – Зинаиды-училки племяш.

– Ааа. Слыхал, – кивнул дядька, открывая калитку и протягивая нам для пожатия ладонь. – А я дядя Володя. Панкратов, – представился он. – Что случилось-то, дядь Толь? А то мне ехать надо.

– За косой пришёл. Ты же не несёшь. Приходится мне старому самому.

– Да какой ты старый?! – махнул рукой Панкратов. – Принёс бы. Тебе она щас на што? У вас же скотины нет.

– Не мне. Митяю надо. У Зинки-то всё бурьяном поросло.

– Ясно, – дядя Володя посмотрел на меня. – Ну айда, – и посмотрел на деда, – ты присядь пока, дядь Толь. Я косы-то, как с сенокоса приехал, в сарайку кинул, да завалил. Думал разобрать там в эти выходные, а оно вишь чо. В Кулунду надо. За запчастями.

– Кто ж тебе их выдаст в субботу, – хмыкнул дед.

– Выдадут. Уборочная. Сам понимаешь, – уверенно заявил Панкратов.

– Ну, только что, – с сомнением покачал головой дед, опускаясь на лавку у крыльца и доставая ещё одну папиросу.

Я думал, пойдём в тот же сарай, где ковырялся дядя Володя. Но мы прошли мимо. Завернули за дом, обошли курятник, огороженный всякой ерундой – от ржавых листов металла до деревянных щитов, бывших когда-то ящиками или контейнерами. Прошли мимо пустого коровника. Запах и несколько подсохших лепёх не оставляли сомнений в предназначении строения. И, миновав огромный огород, дошли до нескольких хозпостроек в самом конце двора. По ту сторону забора оказалась ещё одна небольшая улочка.

Одна часть длинного, практически во всю длину забора сарая была забита сеном. А вторая, закрытая на замок и находящаяся под бдительной охраной злобного пса, которого Панкратов, сделав мне знак подождать, запер в будке, полностью была отдана разному инструменту и прочим ништякам.

У самого входа стоял какой-то верстак. Чуть дальше – пустая двухсотлитровая бочка.

– Помоги, – скомандовал дядя Володя, протиснувшись в сарай, и взялся за один край верстака. – На себя тяни.

Пришлось впрягаться и тащить. Тяжеловато для меня, конечно. Но ничего. Управился.

– Давай вот сюда его. К стеночке.

Мы перетащили верстак под навес. На него встала пустая бочка. Дядя Володя вернулся в сарай и загрохотал там железом.

– Митрий, – крикнул он, что-то уронив. Пришлось идти внутрь. Со света видно было плохо. – Подь сюды, – позвал шофёр, – осторожно только, не споткнись. Там движок лежит.

Поздно! Маму твою, дядя, папа знал! Я больно шваркнулся пальцем ноги о валяющийся на земле электродвигатель.

– Держи! – мужчина протянул мне косу откуда-то сбоку и сверху. – Осторожно только. Не маши ей тут.

А то я сам не знаю! Хотя у тебя тут и без косы убиться можно!

– Спасибо, – буркнул я, выбираясь на свет. Следом появился дядя Вова.

– Я её отбил, – сообщил он мне. – Тебе должно хватить. Но ты, если что, заходи. А то знаю я вас, пацанву. Машете, как Чапай шашкой.

– Спасибо, – поблагодарил я ещё раз и, даже сам не знаю зачем, спросил, – а что за движок? Рабочий?

– Рабочий должен быть, – кивнул Панкратов. – По весне на лесопилку ездил, там пилораму новую ставили. А старое оборудование вывозили. Выменял на бутылку у ханыг местных. Хотел себе циркулярку сделать. Да руки не доходят. Я в электрике-то не очень. Лёнька Бурасов помочь обещал. Да, вишь ты, некогда ему. Пьёт, зараза, – в голосе водилы послышалось неодобрение, презрение и боль за спивающегося товарища.

– А что, и диски есть?

– Есть, как не быть, – пожал плечами дядя Вова.

Золотой же ты мой человек! Да мне же тебя Бог послал! У меня же столько планов. И циркулярочка, ой как кстати, придётся, в эти тёмные времена, лишённые китайских «Макит» и «ДиВэлтов».

– Так давайте я помогу. А вы мне разрешите пользоваться, когда понадобиться? – предложил я с замиранием сердца. А ну как откажет. Кто я ему? Пацан со стороны. Хвастун и завирака.

Панкратов задумался и, нахмурившись, мотнул головой без тени сомнений.

– Нет. Пользоваться не дам. Пальцы отчекрыжишь себе, меня Зинаида прибьёт. А насчёт помощи – приходи в следующие выходные. Посмотрим, на что годишься. В эти я занят.

– В эти и я занят, – серьёзно кивнул я, ликуя в душе. – Приду. Обязательно приду. И спасибо!

Вот так! Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Курочка по зёрнышку клюёт. Там доски, здесь распиловка. Да мы с тобой, Зинаида Михайловна, так заживём – вся Зимиха нам завидовать будет! Не надорваться бы только, да балаболом не прослыть. Но тут всё в моих руках. И они у меня есть!