Митяй-2

Глава 1

За ночь дом успел выстыть. Она как-то очень быстро привыкла, что печку и все, что с ней связанно взял на себя Димка. Он, по сути, как-то незаметно и естественно перетянул на себя многие проблемы и заботы, которые она не могла или не хотела решать, откладывая на потом.

За каких-то пару месяцев поправил крышу и забор, сарайку, проконопатил окна, договорился в совхозе насчет нового туалета… Тринадцатилетний мальчишка… Дима он, вообще, кажется старше, чем есть на самом деле. Спокойный, основательный, рукастый маленький мужичок.

Хотя не такой уж и маленький. Вымахал уже почти с нее ростом и в плечах раздался после больницы на свежем молочке и сметанке-то. И в школе на него не нахвалятся. С ребятами подружился, учится хорошо. Он упорный. Она-то видела, как ему тяжело даются некоторые предметы. Но сидит – учит до последнего, пока не поймет.

А вот история и литература не идут. Слишком много думает. И не всегда правильно. Иногда складывается такое ощущение, что он не верит ничему и никому. Ни учебникам, ни русским классикам. На первых порах даже пытался спорить с учителями. Но потом успокоился.

Только она-то видела, что это не так. Что он всего лишь не обостряет, а мнение у него так и осталось свое – особое. И даже не понятно – хорошо это или плохо. Наверное, все-таки хорошо! Советский человек должен уметь думать и решать сложные задачи.

А как с Борисом разобрался! А ведь она готова была, если не простить, то принять… А он не дал! Вспомнился испуганно-растерянный вид бывшего, как она когда-то считала жениха, и замершая перед ним упрямая маленькая фигурка, закрывшая ее собой от глупости и боли.

Зинаида поёжилась и поплотнее закуталась от утренней прохлады в тёплую пуховую шаль. Прошлёпав босыми ногами по ледяному полу, она присела у печки. Сунула в топку старую газету. Топориком, который лежал тут же, на кучке дров, заранее натасканных Димкой, отколола от сухого берёзового полешка несколько длинных тонких щепочек.

Щепки легли на газету, туда же пошло оструганное полено. Наклонившись к топке, Зинаида подула на вчерашние угли, заигравшими от воздуха тусклыми багровыми огоньками. Через несколько секунд от газеты пошел дымок, листы стали закручиваться от жара и тут же вспыхнули веселым оранжевым пламенем. Вслед за ними занялись щепки. Через пару минут в печке весело трещали дрова, а сверху на чугунной плите шипел чайник.

Зина вернулась к разобранной кровати. Не включая в спальне свет пошарила по полу рукой, нашла заменяющие ей комнатные тапочки шерстяные вязаные носочки с нашитой на подошву двуслойной тряпочкой. Натянула их на ноги и так и осталась сидеть, глядя на гуляющие за окном тени от качающегося на ветру фонаря. А перед глазами снова стояли ввалившиеся в дом Володя Панкратов и Дмитрий Ярыгин. И окровавленный Димка у него на руках.

А дальше все как в тумане. Ярыгин командовал, она делала. Подавала бинты, йод, вату, воду. Крепкие, огромные, заскорузлые пальцы с обломанными ногтями умело накладывали бинты, а Димка в это время стонал и что-то бормотал, она так и не могла вспомнить что. А Ярыгин успокаивающе шептал:

– Тихо-тихо-тихо, не суетись, пацан. Щас мы тебя перевяжем и в госпиталь. Там тебя быстренько подлатают. Знаешь, сколько раз меня латали?

Точно! Ярыгин же воевал. Где-то в разведке, как она слышала. Понятно, почему он так ловко умеет управляться с ранами. Дмитрия в деревне уважали и даже немного побаивались. Она так точно его боялась. Огромного, сурового, молчаливого, с острым пронзительным взглядом. Почему-то в голову толкнулась странная, ничем не обоснованная мысль: «А ведь они с моим Димкой похожи». Не тогда. Сейчас. Тогда она не думала ни о чем, кроме племянника. И молилась, чтобы он выжил.

Вот такая она комсомолка. Не настоящая. И учительница, как оказалось, тоже так себе. Как?! Как она могла упустить?! И ладно Копылов. На него даже родная мать махнула рукой. Хотя, какая там мать?! Для нее водка важнее. Но Андрейка! Такой же был хороший мальчик. И ведь она видела, что что-то не так. Разговаривала. И с ним разговаривала. И с отцом. Только после этого мальчишка еще сильней закрылся. Стал угрюмым, колючим. Учебу забросил. Связался с этим Витькой, будь он неладен!

А теперь что? Копылов сядет! Надолго! Туда ему и дорога! А Шелухина теперь, скорее всего, в спецшколу заберут в Барнаул. А это навсегда сломанная судьба. Знает она эти «школы». Ирина Михайловна рассказывала в институте. А уж она там с тридцать третьего года. Даже у товарища Макаренко успела поработать.

И Димка в больнице. Дай Бог, чтобы все обошлось! Врачи говорят, что раны легкие, что повезло. А сознание потерял от удара по голове. Да еще и недавняя контузия сказалась. Но ведь, еще чуть-чуть и могло случиться непоправимое. И как ей было бы жить после этого? А как сейчас жить?

Сердце сдавило стужей, захотелось уткнуться лицом в подушку и выть. Пронзительно, навзрыд, по-бабьи! Нельзя! Не сейчас! Потом! Сейчас она нужна Димке!

Зинаида заставила себя встать с кровати. Чайник уже вовсю шипел и плевался из носика паром с капельками кипятка. Налила себе чаю, накинув на плечи душегрейку выскочила в сенцы за кастрюлькой с вчерашней кашей. Пшенка прихватилась ледком, ночь подморзило. Это хорошо, значит, снега быть не должно. Им сегодня в район ехать, в больницу. Володя Панкратов обещал заехать в восемь. Сейчас полседьмого. Времени не так уж и много осталось. Просидела, в себе копаясь – кулёма!

Быстро согрела кашу, на ходу позавтракала. Параллельно собрала сумку для Димки. Смену белья, отстиранные от крови и аккуратно зашитые (не совсем-то она и безрукая) теплые вещи, баночка меда и домашняя тушенка от Лукича, пирожки, земляничное варенье и яблочки из погреба от стариков Макаровых, печенье и сгущенка от участкового.

На глаза сами по себе навернулись слезы. Дима меньше чем за полгода стал для всех этих людей своим. Ей это не удалось за два года. Нет, ее в селе любили и уважали. Помогали, жалели… Но как учительницу. А Димка очень быстро стал одним из них. Старики обсуждали с ним свои хвори и заметки в «Правде», взрослые советовались о каких-то мужских механических и электрических делах, в которых Димка разбирался на удивление отлично.

Вроде как у себя в Колодне помогал какому-то мастеру в депо. Возможно и так. С сестрой Зинаида общалась мало. Поругались давно. Из-за Борьки – козла. А потом редкие письма раз в полгода и открытки по праздникам. Да и то, без подробностей. Ну, есть у Людки сын с дочерью и есть. И хорошо. А у нее нет и не будет… Да! Дура она! Завидовала сестре! Всё! Всё у неё не так! Всё не правильно! Даже единственного племянника не уберегла!

Скотина этот Копылов! Хоть ему побольше дали! Всю кровь выпил, пока учился! А вот Андрея жалко. Хотя, нет! И его не жалко. Это же он Димку поленом по голове. Хорошо шапка спасла. Но тут она виновата, как педагог. Упустила мальчишку. Видела ведь всё! Поговорила с отцом и успокоилась. А надо было… Что? Что в таких случаях надо? В учебниках все было так просто, так понятно. А в жизни…

С улицы раздался басовитый гудок автомобильного сигнала. Зинаида кинулась к окну. Так и есть! Панкратов уже подъехал. Быстро одевшись, подхватила сумку и выскочила на мороз. Лицо обожгло стужей, глаза заслезились.

– Здравствуйте, Володя, – она забралась в теплую кабину.

– Здравствуйте, Зинаида Михайловна, – Панкратов кинул на нее виноватый взгляд и быстро отвернулся. Переживает! Правильно переживает! А нечего языком трепать! Это от базовских Копылов узнал, что Митяй Валину сумку нашел и видел, кто ее спрятал. Правда, если бы не Володя с Ярыгиным, убили бы Димку. Но всё равно!

Два часа до райцентра прошли в молчании. Старенький «газон» дребезжал, как погремушка. Печка жарила, а в щели по полу задувал ледяной воздух, отчего телу было жарко, а ноги беспощадно мерзли. Даже в валенках. Но даже так измучившаяся от переживаний и связанной с ними бессонной ночи Зинаида умудрилась задремать. Проснулась от голоса Панкратова:

– Приехали, Зинаида Михайловна…

– А, что?! – Зина спросонья не сразу поняла, где она. – Ах, да. Приехали. Спасибо, Володя. Вы подождете?

– С Вами пойду, – куда-то в сторону буркнул Панкратов.

Новое, кирпичное здание райбольницы встретило их теплом и запахом хлорки с готовящейся пищей. Просторный светлый холл со стойкой регистрации яростно елозя шваброй по линолеуму намывала бабуля – божий одуванчик.

– Ноги вытярайтя, ироды! Ноги! – тут же запричитала она. Пришлось долго и тщательно тереть и так чистые валенки о грязную мокрую тряпку.

– Нам бы в хирургию, – Зина подошла к стойке, из-за которой в амбразуру окошечка выглядывала дородная брылястая тетка в круглой медицинской шапочке нахлобученной на навернутую на макушку конструкцию из крашенных в ослепительно рыжий цвет волос.

– К кому? – недовольно отозвалась тетка.

– К Дмитрию Жукову. Четыре дня назад поступил.

– А-а-а, так вы к Щорсу?! – взгляд медработницы тут же потеплел. – Проходите. Второй этаж направо. Шестая палата. Там девочки дежурные подскажут.

– Спасибо, – растеряно кивнула Зина. – Только мне к Жукову.

– Ну, да, – распахнула глаза тетка, – я ж говорю, второй этаж, шестая палата, – и потеряла всякий интерес к посетителям, уткнувшись в раскрытый перед ней журнал с какой-то выкройкой.

Зинаида пожала плечами и обернулась к Владимиру.

– Пойдемте, там все выясним, – взял на себя инициативу мужчина.

Смех и знакомый голос они услышали еще на лестнице: «…Вторая палата: – Диагноз?– Геморрой. – Чем лечат? – Йодом мажут. – Жалобы?– Нет. Третья палата:– Диагноз? – Ангина. – Чем лечат? – Йодом мажут. – Жалобы? – Пусть мне первому мажут».

В коридоре раздался гогот. Позади Зинаиды хрюкнул Потапов.

– А вот еще, – снова послышался бодрый голос Димки, – На операционном столе лежит тесть, оперирует зять. Больной перед тем, как получить наркоз испуганно так говорит доктору: «Сынок, ты, главное, когда начнешь, не забудь о том, что если моя супруга станет вдовой, она непременно захочет переехать жить к вам с Машей».

И снова хохот.

Зинаида с Потаповым поднялись в небольшой холл, служивший пациентам местом сбора. Здесь, напротив друг-друга, стояли две медицинские кушетки, несколько стульев, низенький, крашенный белой масляной краской столик с раскиданными на нем старыми газетами и потрепанными книгами. Отсюда можно было выйти покурить на балкон, здесь в углу под потолком висела тарелка старого радио.

Но сейчас оно было выключено. А огромная толпа народа в белых и полосатых больничных халатах и пижамах столпилась вокруг правого диванчика, на котором с перемотанными бинтами головой и рукой восседал Дима и травил анекдоты. Заметив вошедших, он тут же поднялся:

– Прошу простить, товарищи, но ко мне пришли, – и с радостной улыбкой шагнул к тетке. – Тетя! Дядька Вовка! Как же я рад вас видеть! И без пауз, не давая Зинаиде опомниться, заявил: – Теть Зин, забери меня отсюда! Я тут со скуки с ума сойду! Перевязки я и сам могу делать! А швы снимать приедем потом. А?

***

Покружив вокруг меня и осыпав реально материнской заботой, Зинаида рванула искать дежурного врача. Ага, найдет она его сейчас. Отсыпается где-нибудь в ординаторской. И нет, я не осуждаю. Я же в хирургии, а ночью здесь самая веселуха только начинается.

То какие-нибудь ханыги поллитера не поделил и головы друг другу проломили, то замерз кто-то. Вчера, вон, бабку привезли. Пошла ночью в туалет, поскользнулась, упала, очнулась гипс. Все как у Гайдая. И чего, спрашивается, поперлась по темнякам? Ну, поставь ты ведерко с вечера в сенцы! Или деда своего стесняешься? Так чего он у тебя там не видал-то за столько лет?

Так что врачи здесь спят, точно не по режиму и графику, а как получится. Меня вон тоже ночью привезли. И сразу на стол. Залатали, заштопали – теперь как новенький. Хорошо, Копыто оказался криворуким идиотом. А вот от Шила не ожидал, если честно! Это же он меня едва на тот свет не отправил, а не Витек. Дебилы малолетние!

Теперь сядут оба. Вчера дядя Яша заезжал с Петром Карпенко, оказавшимся обычным компанейским парнем. Со своими заморочками, конечно, но у кого их нет, а милиция – работа специфическая. Вот они и рассказали про моих «одноклассничков». Взяли-то их в тот же вечер. Сами деревенские и скрутили, не дожидаясь милиции.

Кстати, с седой майор в соседней реанимационной палате лежит. Жертвы, блин, криминальной династии Копыловых. Только Никита Захарович тяжелый. Не встает. Сильное его подранило. Ну, так с обреза почти в упор заполучить заряд картечи. Тут выжил – уже чудо. Поспешил Копылов. Испугался. Дрогнула рука бандита. Это не девчонку беззащитную да безоружного старого водилу убивать. Тут в ответ можно было и пулю словить. Что, впрочем, и случилось.

– Дмитрий, – как-то нервно дернулся дядька Вовка, едва Зина ушла. И что это с ним? В жизнь он меня полным именем не называл, все больше Митяем, как, впрочем, полдеревни. – Ты это самое, – он нервно оглаживал черными от въевшейся смазки руками заправленные в валенки брюки, – в общем, эт самое, ты зла не держи на меня. Дурак я. Так кто же знал, эт самое. Никогда ж такого не было, эт самое.

– Дядь Вов, ты о чем?

– Ну, так, эт самое, – вот же заладил со своим «эт самое», никогда же так не разговаривал! – Из-за меня же тебя подрезали-то. Ну не знал я, что Васька, сука с Копыловскими спутался! Все же свои в дежурке были! – на одном дыхании выпалил он, виновато глядя на меня.

– Ты чё, дядь Вов?! Вы же спасли меня! Ну, сказал и сказал. Сам же знаешь – от людей на деревне не спрятаться. Всё равно узнали бы. Не раньше так позже. А позже, может и вас рядом не оказалось бы. Кстати, а кто второй-то был? И как вы вообще там оказались?

– Да Дмитрий Ярыгин, – в голосе Панкратова послышалось явное облегчение. Грыз все эти дни мужик себя. Ничего, с одной стороны – ему полезно. С языком своим длинным он действительно накосячил. А с другой – я ни капли не лукавил. Всё одно всплыло бы, кто бандитов сдал. – На счет циркулярки нашей договориться заходил. Ну, мы с ним в сарайке-то за встречу, – дядя Вова щелкнул по кадыку. – Видели, как ты мимо прошел. А потом суета да крики. Мы и рванули на шум. А там тебя молотят. Димка-то их быстро пораскидал, в нем дури, как в том тракторе. Эти хулиганы малолетние разбежались сразу. Мы к тебе, а ты лежишь. И кровища кругом. Ярыга-то тебя в дом потащил. Ну, я с ним поначалу, а потом к агроному. Не на «газоне» же моем тебя везти. Растрясет. Да и холодно. Лукич тебя и отвез в больницу с Зинаидой и Ярыгой. А я вот только сейчас подъехать смог. Работал же. Ты уж не держи зла, Димка.

Сумбурно, конечно, но в целом понятно. А остальное я знаю уже. Тут медсестры рассказали, да милиционеры.

– Нормально все, дядь Вов, – махнул я рукой. – Ярыгина увидите, спасибо мое ему передайте. Выпишусь, сам зайду.

– Так ты сейчас же выписываться собрался?

– Что-то мне подсказывает, дядя Вова, что не судьба мне увидеть сегодня родной дом, – я покачал головой, глядя как к нам направляется Зинаида с хмурым доктором, который уже издалека начал:

– Ну и куда Вы собрались, молодой человек? Вас четыре дня назад с операционного стола сняли?

– Да нормально все со мной, Яков Иосифович, – преувеличенно бодро заявил я.

– Вы считаете, что лучше меня знаете медицину, молодой человек? – доктор посмотрел на меня красными от недосыпа глазами сквозь очки.

– Нет, но…

– Вот и не спорьте со мной! – Ройзман задрал вверх небритый подбородок. – Минимум, Вы слышите, минимум неделя. А дальше я еще посмотрю. Сотрясение после тяжелейшей контузии это Вам не шутки! То что Вы бодро бегаете в туалет и разлагаете мне трудовую дисциплину своими анекдотами еще ничего не значит! Голова, молодой человек, к Вашему сведению не только, чтобы в нее есть. Там еще и мозг присутствует – предмет сложный и малоизученный. И если бы Вы им пользовались, то поняли бы всю несусветную глупость Ваших требований.

Яков Иосифович у нас зануда и брюзга. Но руки и сердце золотые. Их семью эвакуировали сюда в сорок втором из Ленинграда. Сюда майор медицинской службы Ройзман вернулся после победы над Германией и как-то неожиданно прижился, остался.

– Да понял я. Понял, – буркнул я.

– Вот и чудненько, – тут же подобрел доктор. – У вас полчаса, – он посмотрел на тетку. – Потом у нас обход.

– Спасибо, Яков Иосифович, – благодарно кивнула Зинаида. – Сейчас уже поедем.

– Не торопитесь. Полчаса – это не так уж мало, – улыбнулся он, а спустя минуту уже из отделения доносился его голос, распекающий за что-то медсестричек.

Тетка опять начала вокруг меня свой заботливый танец. Приятно, что уж там. Меня так после ранения жена с дочкой обхаживали… Эх, житие мое… Не буду о грустном. Тем более Зина и так с беспокойством поглядывает.

– Что? Нехорошо? Голова болит? Кружится?

– Да, не, теть Зин, – улыбаюсь я через силу, – нормально все. Расстроился просто, что не выписали. Домой охота. Скучно тут.

– Скучно ему! – заворчала тетка. – Я там тебе учебники привезла. Учись. Читай. Аккуратно только. Доктор сказал тебе нельзя перенапрягаться.

– Перенапряжешься тут. Я от безделья скоро на стены полезу.

– Димка, – вмешался дядя Вова, – а почему Щорс-то?

Судя по взгляду Зинаиды, ее тоже заинтересовал этот вопрос. Я удивленно посмотрел на Потапова, на тетку:

– Потому что голова обвязана, кровь на рукаве. Что ж непонятного-то.

***

Зинаида с Потаповым уехали. А я вернулся в палату. Вовремя. Буквально через пяток минут туда же зашел Ройзман со свитой серьезных до отвращения медсестер. И пошло поехало: температура, болит, не болит, где болит, аппетит, стул, какого цвета… Можно подумать я его разглядываю. Да у нас в сортире запах… Я вам так скажу, дорогие товарищи, пока народ у нас срать не научится, коммунизм мы не постром!

Фух! Ушли, слава КПСС и Марксу с Энгельсом!

– Степаныч, партейку? – обратился я к деду-пенсионеру с переломанной ногой, лежащему на соседней койке. Мы с ним нет-нет гоняем шахматы от нечего делать. Шахматисты из нас так себе, как кто ходит знаем и хватит. Но время убить помогает.

– Не, Митьша. Что-то устал я. В сон клонит.

– Тогда анекдот: «31 декабря грустный мужик заходит в магазин. - У Вас елочные игрушки есть? - Есть. - Блестят? - Блестят. Мужик покупает ящик игрушек и уходит. 1 января опять заходит в магазин с ящиком игрушек. - Ваши игрушки бракованные! - Что, не блестят? - Нет, не радуют!»

Не зашло. Степаныч тяжело вздохнул.

– Не было у меня игрушек, когда им радоваться можно было. Ни блестящих, ни не блестящих. Никаких. В бараках одна забота – пожрать бы, да выспаться. А сейчас… Внуки вон радуются и мне хорошо, спасибо Советской власти. Ладно, давай, доставай свои шахматы.

Но сыграть партейку нам не удалось. В палату целеустремленно вломился зализанный строгий мужчина в темно-синей прокурорской форме с тремя звездами на петлицах:

– Следователь по особо важным делам, юрист второго класса Бубнов, – представился он, приятным бархатным баритоном, – кто здесь Дмитрий Жуков, – и уставился на меня водянистыми серыми глазами.

Если знаешь, что спрашиваешь?

– Я, – я приподнялся с койки.

– Мы можем поговорить?

Можем, отчего не смочь-то. Но нее нравится мне все это. Почему без опекунши? Темнит что-то Бубнов этот.

– Можем, – кивнул я. – Недолго. Доктор не разрешает.

– С доктором я вопрос решу, – самоуверенно заявил следователь. Ну-ну. Сомневаюсь я что-то. Он взглянул на неходячего Степаныча и скривился. – Есть здесь, где можно спокойно побеседовать?

– Не знаю, – пожал я плечами, включив пионера, – наверное, в ординаторской. Надо у Якова Иосифовича спросить.

Прокурорский опять сморщился.

– Не надо. Это ненадолго. Дмитрий, – он беспардонно уселся на мою кровать, – расскажи, как ты нашел сумку с деньгами?

Ну, я и рассказал, мне что, сложно, что ли? Хотя старшина Пахоменко внутри недовольно ворочался. Надо было его послушаться. Не хотелось сразу в бутылку лезть. Напрасно! Бубнов покивал, пошлепал губами, заглядывая в бумаги, вытащенными из кожаной темно-красной папки, а потом уставился на меня своими буркалами:

– А как ты можешь объяснить тот факт, что в сумке кассира Уховой при изъятии не хватало две тысячи восемьсот пятьдесят четыре рубля?

Вот, сука, это он мне что, кражу шьет?! Зря я его сразу не послал. Надо слушать свой внутренний голос, даже если его зовут старшина Пахоменко.

Глава 2

Я старый солдат и не знаю слов любви… Но почему тогда так щиплет глаза? Да потому что хрен там, а не солдат. Я простой советский пионер Димка Жуков – Митяй, вынужденный жить с воспоминаниями старшины Сергея Пахоменко из далекого две тысячи двадцать шестого. И сейчас я готов был разреветься, потому что внизу, под больничными окнами стоял почти весь наш седьмой класс и азартно горланил:

– Митяй! Митяй!

Прижавшись лбом к запотевшему стеклу, я радостно махал рукой, то и дело оттирая ладошкой подмерзающий конденсат.

– Жуков! – в палату влетел Яков Иосифович. – Тут больница или стадион?!

– Не виноват! Не состоял! Не привлекался! – спрыгнул я с подоконника. – Что я сделаю-то, Яков Иосифович. Окно закрыто, а на улицу меня Лиза не пускает.

– Не Лиза, а Елизавета Алексеевна! – построжился доктор. – Дуй на пост, выдадут тебе пальто. Я распорядился…

– Спасибо, доктор! – я рванул к выходу из палаты.

– Жуков! Шагом!

– Есть! – пришлось притормозить.

– И недолго там. У тебя режим.

– Ну, Яков Иосифович…

– Я кому сказал?! Сейчас в палате останешься!

– Понял-понял, – я поднял руки, – недолго, так недолго. И на том спасибо. Не лишили ребенка глотка свежего воздуха…

– Жуков… – сердито протянул Ройзман.

– Молчу. Спасибо, Яков Иосифович. Родина в моем лице вас не забудет!

– Шут гороховый! – добродушно бросил он мне вслед. Говорю же – золотое сердце, несмотря на жесткий и требовательный характер.

Пять минут, чтобы натянуть пальто, шапку и запрыгнуть в валенки. И вот уже вокруг меня радостно галдят одноклассники.

– Да тише вы, – мне тоже пришлось кричать, – доктор ругается. Загонит меня в палату!

– Ага, – согласился Вятка и тут же звонко завопил о школе, уроках, каникулах, Копылове, Шелухине и сотне других мелочей, из которых состоит насыщенная маленькими приключениями подростковая жизнь. И плевать было Федьке, что сбоку ко мне прижимается Наташа. Правда, с другого бока еще плотнее жалась Светка Климова. Да и другие девочки поглядывали плотоядно – по-хозяйски, я бы сказал. Мне даже как-то сразу захотелось вернуться в палату. Весь опыт, вся память старшины Пахоменко просто выли корабельной сиреной, что взгляды эти не к добру. Измерен, взвешен, признан годным к употреблению. Нафиг, нафиг нам такое счастье.

Наконец, первый ажиотаж стал спадать, и разговоры стали больше похожи на разговоры, а не на птичий базар.

– Слышь, Жук, – ткнул меня тихонько в бок Санин. – В Зимиху следак приезжал. С Тачкой беседовал, с теткой твоей, с нами.

Ребята сразу примолкли.

– И что хотел? – делано спокойно поинтересовался я.

– Про деньги все выспрашивал какие-то.

– И что?

– Да ничего. Только сам знаешь. Слухи уже пошли по селу.

Вот же сука этот Бубнов! Со мной не получилось, так он решил там нагадить. Неймется ему! Все выслужиться хочет. Знаю я про него. В район из Барнаула попал. За какие-то грехи. И очень хочет вернуться обратно. Вот и ищет, на чем бы выслужиться. А тут такое дело.

Приходил ко мне Карпенко, тоже выспрашивал про деньги. Только по-человечески, без наездов. Да и видно было – не по себе парню. Только куда ему деваться-то? Он простой опер. Следователь поставил задачу – он отрабатывает. Был бы здоров майор Бойко, ну тот, который Никита Захарович, еще можно было что-то сделать. Мне так Петр объяснил. А сейчас остается только ждать, когда майор на поправку пойдет. Так-то он в себя уже пришел. Слабый только очень.

– Пусть, – махнул я рукой. – Служба у него такая.

А у самого сердце ёкнуло. Нет, не потому что Бубнов под меня роет. Пусть роет, хрен он что найдет и докажет. Если только свои деньги мне подбросит. Но это вряд ли. И сумма крупная, и опять же доказать надо, что это именно те деньги. За тетку переживаю. Ей сейчас и так не сладко, а тут еще этот ухарь кровь пьет. Да и как бы позор на все село. Зинаида к этому очень серьезно относится. Репутация. Учительница как-никак!

– Уверен?

– А то ж, – улыбнулся я. – Был он у меня уже. Пусть роет. Не найдет ничего. Нечего искать.

А будет сильно борзеть, есть у меня крайнее средство – звонок другу. Товарищ Георгиев собственной рукой телефон написал на тетрадном листе и велел звонить, если что. Вот и позвоню. Партия здесь – сила! Даже против прокурорских. Но не хотелось бы, конечно, ради мелкого карьериста серьезного человека беспокоить.

А может даже и не карьериста вовсе. Ну, делает не совсем мне приятный человек свое дело, как ни крути нужное. Это я знаю, что денег не брал. А он не знает и проверить обязан. Поживем – увидим. Пока, действительно, не вижу смысла дергаться. По большому счету, я еще там – в камышах что-то такое предполагал. Хочешь спокойной жизни – сиди на жопе ровно. А раз решил влезть – терпи.

– Сам смотри, – пожал плечами Степка.

– Слышь, Санин, ты что, Диме не веришь? – влезла в разговор Светка.

– С хера ль, Климова? – огрызнулся Степан на мою защитницу, так и не отлипающую от рукава.

– Тогда каво всякую ерунду городишь? Ну и спрашивал следователь, ну и что? Никто на Димку ничего не думает! Так ведь, Наташа?

– Не, не думает, – согласилась с подругой Егорова. – Папка сказал, если что, сам к прокурору пойдет.

– Кто-то не думает, а кто-то думает, – не стал сразу сдаваться Санин.

– А ты не бабка старая, чтобы сплетни разносить, а пионер, – Светка показала язык и презрительно отвернулась от Степки.

– Всё, не спорьте, – урезонил их я. – Разберутся.

– Тебя когда выписывают-то? – поинтересовался Вятка.

– Не знаю, – настроение начало стремительно портиться. Ребята сейчас пойдут в кино – до автобуса еще больше трех часов. Потом по домам. А мне опять в душную вонючую палату. – Доктор сказал неделю еще.

– У-у-у, – сочувственно посмотрела на меня Светка, – это что, Новый год в больнице встречать будешь?

– Получается так, – я пожал плечами.

– Тогда послезавтра не пойду на танцы! – решительно заявила Светка и покраснела.

– Я тоже не пойду, – спокойно пожала плечами Наташа, – мы в Барышниково поедем Новый год встречать. К дяде Жене с тетей Юлей.

– А я и не собирался даже, – вильнул полным разочарования взглядом Вятка.

– Что за танцы?

– В школе будут. Для старших классов. Только Тачка и нам разрешила прийти. Сказала за седьмое ноября.

– Из-за спектакля что ли? – удивился я.

– Ой! Ты же ничего не знаешь! – тут же завелась Светка, и ее поддержали возбужденным гомоном ребята. – К нам же в пятницу первый секретарь райкома приезжал товарищ Хомченко! И какая-то важная тетка из крайоно! Тачке почетную грамоту вручили, а нашему классу вымпел лучшему пионерскому отряду района.

– Угу, – мрачно кивнул я и пропел, – и вам седло большое, ковер и телевизор, в крайкоме, сразу врУчат, а может и вручАт…

– Митяй, ты чё? – обиженно посмотрели на меня одноклассники. Ну да, для них это круто. Для меня, так-то, тоже. Просто настроение такое – мрачное. Не хочу обратно в больницу! Подорвать что ли со своими обратно в Зимиху?! Там самая веселуха сейчас – каникулы, танцы, вон, почетные грамоты вручают, а я тут лежу, пердеж Степаныча слушаю. И ладно бы только слушал!

– Да не, нормально все, – через силу улыбнулся я. – Больницы осточертели! Второй раз за полгода!

– Ну, ты это, лечись! – хлопнул меня по плечу Вятка, а девчонки опять заелозили по бокам. И если Наташка вошкалась так, от подростковой непоседливости, то вот Светка слишком настойчиво, блин, трется. Как бы невзначай, но вполне целеустремленно! Климова, ты мне это дело брось! У меня же молодой растущий и стремительно созревающий организм!

В окне мелькнуло лицо Лизочки. Ой, ладно, Елизаветы Алексеевны. Потеряли меня уже.

– Ладно, ребята, пора мне. Вон главврач в окне маячит… – я кивнул на окна.

– Какой главврач? – озвучил общее удивление Гусь. Ну да, откуда им знать Владимира Семеновича-то. Он сейчас, вроде, в школе-студии МХАТ только учится. Вот тоже задачка – спасти с детства любимого барда. Только как спасти того, кто не хотел спасаться? Его все и так устраивало – раз травился до последнего. Или травили, хрен его разберешь теперь. Хотя, как раз теперь и можно разобрать. Да не будет он слушать деревенского пацана.

– Самый главный, Андрюха, – усмехнулся я. – С вами, блин, хочу, – поделился я с одноклассниками своими мыслями.

– Не вздумай, – тут же взбрыкнула Светка. – В бинтах весь и на башке заплатка, а все туда же, – протянула она, подражая взрослым.

– Это точно, – я аккуратно стряхнул девчонок с рук. – Пойду. Пора.

– Давай, Митяй, выздоравливай!

Прощание затянулось еще минут на пятнадцать. А потом ребята, весело гомоня, пошли в кино, а я поплелся в больничку. А может все-таки надо было рвануть с ними? Нет. Лизу жалко. Попадет ей тогда от Ройзмана. И кому какое дело, что он сам меня отпустил. Когда это начальство волновало?

***

Это был самый унылый Новый год в обеих моих жизнях. Нет, не самый хреновый. Самый хреновый был с девяносто четвертого на девяносто пятый в Грозном. А этот самый унылый. Медики заперлись в ординаторской, закрыв глаза на вполне себе понятное шушуканье и перемигивание пациентов. К моему неходячему Степанычу часов в одиннадцать приковыляли его условно ходячие приятели. Не с пустыми руками, ясно дело.

Ну а меня попросили в коридор. Вежливо и ненавязчиво. Я понятливый, я пошел. Походил, погулял. Сверстников моих тут нет. Была одна девчонка, но меня она принципиально не хотела замечать, да и отпустили ее на праздники.

Это мне до дома два часа в один конец, и два часа обратно. Мне Ройзман так и сказал, жил бы я поближе, выписал бы. А так, случись что, пока довезут, может и поздно быть. Чему тут только случаться? Сотряс почти прошел, иногда ведет слегка голову, но это еще последствия контузии. А швы… Ну не буду же я дома в хоккей играть! Ай, ладно! Что зря ума воздух сотрясать?!

Так и прослонялся до часу ночи по коридору, потом плюнул на дедов и пошел спать. Они, правда, тоже не наглели, как у пенсионеров принято. Еще минут десять-пятнадцать пошептались, на посошок жахнули за всё хорошее, и разошлись.

Проснулся уже с новым соседом, наполняющим палату храпом и застарелым, разъедающим глаза и носоглотку перегаром.

– Степаныч, это кто?

– А хрен его знает, Митьша, – пенсионер остервенело пытался просунуть деревянную ученическую в пятнах чернил линейку под гипс, чтобы почесать ногу. – Ночью привезли. Обмороженный. Уснул на улице пьяный.

– А башка каво перемотана?

– Так он ей и примерз, – хохотнул дед.

– В смысле примерз?

– В прямом. Петька, доктор молоденький который, рассказал. Милиционеры его привезли. На дороге, прям, уснул. Ну и примерз головой. Они его поднять хотели и ухо оторвали.

– Охренеть! – такого я еще не слышал. – Полностью оторвали?

– Да откуда ж мне знать, – Степаныч аж зажмурился, нащупав линейкой эпицентр чесотки. – Очухается – узнаем.

– А он очухается? – что-то сомнительно мне, что человек, напившийся до такого состояния, что не заметил, как ему оторвали ухо, может без последствий прийти в себя.

– А куда он денется? – беззаботно отозвался Степаныч. Сосед, словно подтверждая его слова, вдруг замычал, задергался и изверг из себя фонтаном отвратительную бурую вонючую жижу. Приоткрыв один мутный красный глаз, он непонимающе посмотрел на меня, выдал невнятный матерный загиб, еще что-то промычал и, перевернувшись на спину, захрапел с новой силой.

…! – иного определения случившегося у нас со Степанычем не было.

– Иди, Митьша, зови нянек. А то мы тут задохнемся.

Нехотя я сполз с кровати на пол, сунув ноги в тапки. Но уйти не успел. Новый сосед опять заревел и неожиданно задергался, забулькав. Сука! Он же сейчас захлебнется! Подскочив к алкашу, перевернул его на бок, из глотки ханыги ливануло, как из брандспойта, окатив мне ноги и рукав.

– Наээээх! – заревел это му… жчина. И попытался отмахнуться рукой, едва не попав мне по лицу. Не выдержав, засадил детским кулачком куда-то под ребра. Сиварюга крякнул, с грохотом артиллерийского орудия выпустил газы и сладко зачмокал губами, по-детски положив ладони под обмотанную ватой и бинтами щеку.

Да уж. Чувствую, дни до выписки будут у меня особенно прекрасными и насыщенными событиями.

***

Я не ошибся. С появлением нового соседа наша со Степанычем жизнь заиграла новыми красками. Колян, как он сам представился, сначала долго отходил с перепоя, трясясь и с матюгами требуя у врачей опохмел. Все порывался уйти. Только вот ходить не мог. Ноги же тоже поморозил. И да, ухо ему все-таки отрезали, как и пальцы на ногах, а на левой, так еще и часть ступни. Так ему и надо! Достал, пьянь подзаборная!

Зато подселение Коляна в чем-то было мне на руку. Мест в больнице не было, а держать ребенка в одной палате с алкоголиком нельзя и просто по-человечески неправильно. Вот и пришлось выписывать меня доктору Ройзману, не долечив, с целым списком того, что мне можно и что нельзя. Ну и постельный режим, конечно. Только ну его нафиг! Я и так залежался. Короче, после продолжительных и тяжелых переговоров с теткой, сразу после каникул я пошел в школу.

А двенадцатого января нас Зиной, прямо с урока литературы, вызвала к себе Таисия Васильевна. В кабинете нас уже ждали. Сама Бутенко, недовольный, я бы даже сказал злой, участковый Ювашев, оперуполномоченный лейтенант Карпенко и прилизанный следователь Бубнов. А я же про него почти забыл! Думал – всё, нашлись деньги, раз не трогает меня никто. Оказывается – хрен там чё!

Таисия Васильевна сидела за рабочим столом, по левую руку от нее, не поднимая на нас взгляда, перебирал бумажки следователь. Участковый стоял у дверей, опершись спиной на стену. Карпенко застыл у окна. Милиционеры приветственно кивнули, но вот взгляды их мне не понравились. Обреченные какие-то. Затравленные.

– Зинаида Михайловна, Дима, садитесь, – Тачка кивнула нам на стулья напротив следователя. – Товарищ следователь хочет задать вам несколько вопросов.

Я сел. Тётка опустилась рядом. По бледному лицу и нервно подрагивающим пальцам было видно, насколько она взволнована. Ювашев переместился к стене так, чтобы видеть меня, и слегка покачал головой, предупреждая, чтобы я был предельно внимателен и корректен. По крайней мере, я понял его пантомиму именно так. Карпенко вообще отвернулся к окну, барабаня пальцами по подоконнику. Эта дробь да шуршание бумаг следователя было единственным, что нарушало вязкую, почти физически ощутимую тишину кабинета директора школы.

Наконец Бубнов поднял на нас свои водянистые рыбьи глаза.

– Дмитрий Иванович Жуков, тысяча девятьсот сорок шестого года рождения, проживающий по адресу: посёлок Зимиха, улица Казахстанская, дом двадцать три, опекаемый гражданкой Марьясовой Зинаидой Михайловной. Верно? – его красивый голос был лишен всяческих интонаций.

– Верно.

– Вы предупреждены, что даёте показания в качестве свидетеля по уголовному делу об убийстве Усовой Валентины Петровны и водителя Степанова Петра Ивановича, а также о хищении в особо крупном размере денежных средств, принадлежащих совхозу имени XII съезда ВЛКСМ. Об ответственности за дачу заведомо ложных показаний вам разъяснять надо?

– Нет.

– Тем не менее, мой долг сообщить вам, что согласно статье 95 УКа РСФСР заведомо ложный донос органу судебно-следственной власти или иным, имеющим право возбуждать уголовное преследование должностным лицам, а равно заведомо ложное показание, данное свидетелем, экспертом или переводчиком при производстве дознания, следствия или судебного разбирательства по делу, наказывается лишением свободы или исправительно-трудовыми работами на срок до трех месяцев. Заведомо ложный донос или показание, соединенные с обвинением в тяжком преступлении, с корыстными мотивами и с искусственным созданием доказательств обвинения, – лишением свободы на срок до двух лет, – механической скороговоркой протарахтел он, ни разу не заглянув в бумажку. – Дмитрий Анатольевич, Вам все понятно?

– Да.

– Зинаида Михайловна?

– Да, – голос тетки дрожал.

Он кивнул и достал из папки несколько листков, уже исписанных ровным почерком.

– Расскажите ещё раз, как Вы обнаружили сумку, – следователь вперил в меня свои буркалы.

Вежливый какой! Аж тошнит! Довел тетку, гнида! Но пришлось взять себя в руки и рассказывать. Спокойно, по порядку, во всех подробностях. Как охотился, где, на кого, сколько раз стрелял, как оказался в тех камышах, как услышал голоса, откуда узнал имена, как нашел место, где лежала сумка.

Бубнов слушал, не перебивая. Только иногда опускал глаза и делал короткие пометки. Дослушав до конца, он покивал и давай опять расспрашивать одно да потому, только другими словами. Тетка кусала губы, Таисия Васильевна строго поглядывала то на меня, то на Бубнова, участковый кривился, а Карпенко так и разглядывал ворон за окном, барабаня по подоконнику.

– Вы утверждаете, что сумку не открывали?

– Не открывал, – я старался говорить коротко и по существу, не желая давать следователю повод прицепиться к словам. Сейчас, пожалуй, в большей степени я был Сергеем Пахоменко, нежели Митяем. Хотя разделение это давно чисто условное.

– Вообще не трогали содержимое?

– Вообще.

– Тогда объясните, пожалуйста, почему при изъятии и последующем пересчёте в присутствии понятых в сумке оказалось на две тысячи восемьсот пятьдесят четыре рубля меньше, чем должно было быть по сопроводительным документам Госбанка и ведомости совхоза?

Ювашев дёрнулся, будто его укололи. Карпенко резко развернулся:

– Товарищ следователь, мальчишка уже всё…

– Я задаю вопросы свидетелю, товарищ лейтенант, – Бубнов даже голоса не повысил, – Вы можете присутствовать, но вмешиваться в ход допроса не имеете права, пока я вас об этом не попрошу.

Ювашев стиснул челюсти так, что желваки заходили. Карпенко беззвучно зашлепал губами, но промолчал.

Я пожал плечами:

– Не знаю. Может, бандиты часть спрятали отдельно. Может, потратили. Я сумку не открывал.

– Вы были один?

– Один.

– Ружьё при вас было?

– Было. Дедово.

– Заряженное?

– Заряженное.

Бубнов снова сделал пометку. Перо чуть скрипнуло.

– Скажите, Дмитрий, почему вы решили сообщить о находке именно участковому, а не, скажем, Зинаиде Михайловне или директору школы?

– Потому что это дело милиции, – я удивленно посмотрел на следователя.

– Логично, – он кивнул, соглашаясь, – А почему не сразу? По Вашим словам, Вы нашли сумку, когда еще было светло, а к лейтенанту Ювашеву пришли уже поздним вечером.

– Потому что сначала зайца домой отнёс. Потом ружьё вернул. А потом уже пошёл.

– Заяц был важнее?

Тётка рядом напряглась, я увидел, как её пальцы сжали край стола.

– Не идти же мне через всю деревню с ружьем и зайцем. Мимо дома причем, – пожал я плечами. – А сумка никуда не денется. Я место запомнил.

Бубнов кивнул, принимая объяснение к сведению, и снова полистал бумаги.

– Вы слышали, как спрятавшие сумку люди называли друг друга?

– Копыто и Кукрыникс.

– Копыто – это Виктор Копылов?

– Нет. Его брат.

– Почему Вы так решили?

А, правда, почему? Это сейчас я знаю, что не ошибся. А тогда?

– Не знаю, – я снова пожал плечами. – В школе говорили, что у Витьки брат из зоны вернулся. Вот и подумал, наверное.

– То есть Вы не уверены, что это был именно Копылов?

– Не уверен, – пришлось согласиться мне. Я буквально услышал, как дядя Яша заскрипел зубами.

Следователь удовлетворенно покивал головой.

– А Кукрыникс?

– Не знаю. Голос незнакомый.

– Вы уверены, что не видели их лиц?

– Уверен. Сидел в камышах. Только голоса.

Он снова опустил глаза в папку. Некоторое время молчал, перебирая бумаги.

– Дмитрий, у вас после контузии остались провалы памяти?

– Нет.

– Зинаида Михайловна, Вы подтверждаете?

– Да, – снова кивнула тетка.

– Таисия Васильевна, как педагог Дмитрия, можете что-то сказать?

Бутенко кивнула:

– Мальчик способный, упорный. По большинству предметов успевает хорошо, особенно по точным и по труду. Литература и история идут чуть слабее. Слишком самостоятельный и упрямый, я бы даже сказала, принципиальный. Иногда не по делу. Бывает, спорит с учителями, но без грубости. С одноклассниками отношения нормальные. Лидер. Награжден Министром внутренних дел за помощь в задержании особо опасного преступника, – плечи следователя дрогнули, но больше никаких проявлений эмоций не последовало. – Имеет благодарность второго секретаря крайкома товарища Георгиева за подготовку и участие в праздничных мероприятиях, посвященных сорок второй годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, – Бутенко будто забивала гвозди. Только следователя пронять ей, похоже, не удалось. Он все так же равнодушно кивал и, дождавшись, когда Таисия Васильевна закончит, поднял на меня холодный взгляд.

– Хорошо. Тогда ещё один вопрос. Откуда у тринадцатилетнего мальчика такие познания в том, как правильно сохранять место происшествия? Вы ведь ничего не трогали, следы не затоптали, сразу поняли, что это важно?

Ювашев не выдержал, в голосе прорезался акцент, который раньше я у него не слышал:

– Что ты его топишь? Пацан сам пришел. Если б не он…

– Товарищ лейтенант, – жестко одернул его Бубнов, – ещё раз, если вам не понятно. Я веду опрос свидетеля. Если у вас есть дополнения или возражения, выскажете их отдельно в рапорте. А сейчас молчите, или я буду вынужден выгнать вас из кабинета.

Дядя Яша снова заскрежетал зубами. Карпенко перестал молотить по подоконнику. Бутенко откинулась на спинку кресла и с интересом энтомолога посмотрела на прокурорского. Зинаида едва слышно всхлипнула. Достается ей со мной. Но и мимо пройти – не вариант. Если бы на сумке крови не было, я бы еще подумал. А так…

Бубнов снова посмотрел на меня.

– Итак?

– Книжки читаю, кино смотрел, – только бы не спросил какие книжки и какое кино. Не буду же я ему рассказывать про «Тайны следствия» и «Улицы разбитых фонарей».

Но Бубнов не спросил. Он откинулся на спинку стула, некоторое время молча пристально смотрел на меня, потом медленно закрыл папку, слегка хлопнув по ней ладонью.

– Пока достаточно. Сейчас зафиксируем показания. Зинаида Михайловна, вы должны ознакомиться с протоколом и расписаться как опекун Дмитрия.

Тётка кивнула. Голос у неё был глухой, чуть хрипловатый:

– Конечно.

Еще минут двадцать, если не больше, заняла всякая писанина. Наконец Бубнов встал. Одёрнул китель, поправил галстук.

– Дмитрий, я прошу Вас пока никуда не отлучаться из посёлка без уведомления товарища Ювашева. Возможны дополнительные вопросы. Вам все ясно, лейтенант?

– Предельно, – сквозь зубы выдавил участковый.

– Хорошо, – на пределе сил сохраняя спокойствие, кивнул я.

Бубнов кивнул Карпенко, потом Ювашеву:

– Товарищи, материалы опроса будут приобщены к делу. Если появятся новые данные – сообщите немедленно. Товарищ Бутенко, – он коротко кивнул Тачке, – Зинаида Михайловна, – такой же кивок тетке. И вышел. Спокойно, безмятежно, будто закончил обычный рабочий день.

Дверь закрылась. В кабинете повисла тяжёлая, густая тишина.

Ювашев выдохнул сквозь зубы:

– Мудак…

– Яшар! – нахмурилась директриса.

– Простите, Таисия Васильевна, – смутился участковый.

Карпенко качнул головой:

– Карьерист. Но в своём праве. К сожалению.

Тётка молча сжимала мою руку. Пальцы у неё были холодные. А я смотрел в окно, на скачущих по снегу ворон, и думал, что этот Бубнов так просто не отстанет. И хрен бы с ним, но Зину жалко!