Митя и восьмой «Б»

Глава первая. Электроника

Квартиру на Гражданке разбирали третью неделю. Бабушка умерла в апреле, и папа долго не мог решить, продавать её или сдавать, а в конце августа решил продавать и сразу стал торопиться. Теперь по выходным они с Митей приезжали с рулоном мусорных мешков и до вечера выносили на помойку то, что бабушка хранила сорок лет.

Хранила она всё: в кладовке нашлись банки с пуговицами, стопка журналов «Работница» за 1987 год, три утюга, из которых работал один, и коробка с надписью «Андрюшины тетради». Папа заглянул в коробку, сказал «ну надо же» и сразу отнёс её к двери, к мешкам.

— Ты их не будешь читать? — спросил Митя.

— Там диктанты за пятый класс. Поверь, ничего интересного. Я и тогда писал с ошибками.

Митя разбирал нижние ящики стенки. Стенку тоже собирались выбросить, потому что покупателям, как сказал риелтор, нужна «чистая квартира под ремонт». В последнем ящике под старыми квитанциями лежала маленькая плоская игра с серым экраном и нарисованным волком в корзинке. Внизу было написано «Электроника», а сбоку «Ну, погоди!».

— Пап, смотри, что тут.

Папа подошёл, взял игру и долго вертел её в руках. Он нажал на кнопку, но экран остался пустым.

— Выкинь, — сказал он. — Батарейки давно сгнили.

Но он сказал это не сразу, и Митя заметил, что папа ещё постоял, прежде чем положить игру обратно на стенку. Потом папа ушёл на кухню, и было слышно, как он гремит кастрюлями громче, чем нужно.

* * *

Ночевать решили здесь же, потому что закончили в одиннадцатом часу, а утром надо было вывезти диван. Папа лёг в большой комнате, а Мите постелили в маленькой, на старом раскладном кресле, которое скрипело при каждом движении.

Митя долго не мог заснуть. Он полистал телефон, написал Косте, что живой, хотя и пахнет пылью, а потом вспомнил про игру. В кухонных весах, которые бабушка держала на подоконнике, нашлись две круглые батарейки. Весы показали «0,0» и согласились с ними расстаться.

Игра запищала, как только батарейки встали на место. На экране появился волк, а из четырёх курятников покатились яйца. Митя сначала ловил плохо и через минуту разбил три штуки, но потом приноровился. Он сыграл раз пять, пока глаза не начали слипаться. В последний раз ему показалось, что счёт внизу экрана как-то странно мигает, но он слишком хотел спать, чтобы разбираться.

Он положил игру на подушку рядом с телефоном и выключил свет.

Из большой комнаты доносилось, как папа ворочается на диване. Один раз он, кажется, встал и долго стоял у окна. Утром Митя хотел спросить его, о чём он думал. Папа вообще мало рассказывал про своё детство. Митя знал только, что он вырос здесь, на Гражданке, что ходил в двести какую-то школу и что дедушка умер, когда папе было пятнадцать. Дедушку Митя видел только на фотографии в бабушкиной комнате: высокий, с усами, в клетчатой рубашке. Об этом Митя думал, пока не заснул.

* * *

— Андрюша! Андрей! Ты в школу собираешься или нет?

Митя открыл глаза и уставился на ковёр. Ковёр висел на стене прямо перед ним, красный, с узорами, и был совершенно новым. Вчера вечером здесь висела только выцветшая полоса на обоях, а ковёр лежал в мешке у двери.

Митя сунул руку под подушку за телефоном, но телефона там не было. Он пошарил под одеялом, на полу и под креслом, которое почему-то оказалось кроватью, и нашёл только игру. Она лежала там, где он её положил.

— Андрей! Семь сорок!

Голос был бабушкин, только какой-то звонкий и сердитый. Бабушка в последние годы так не кричала, она говорила тихо и всё переспрашивала.

Митя встал и огляделся: комната была та же, но в ней всё было на своих местах и новое: письменный стол у окна, полка с книгами, на стене календарь с олимпийским мишкой, только мишка был старый, восьмидесятого года, а календарь девяностого. На стуле висели синие брюки со стрелками, белая рубашка и пиджак с нашивкой на рукаве. На полу стоял коричневый портфель.

В дверцу шкафа было вделано зеркало. Митя подошёл к нему и долго стоял, разглядывая мальчика в трусах и майке. Мальчик был выше Мити и худее, с торчащими ушами и короткой стрижкой. У него было папино лицо, которое Митя знал по старым фотографиям.

Дверь открылась, и в комнату заглянула женщина в халате, с бигуди под косынкой.

— Ну ты посмотри на него, — сказала она. — Стоит, любуется. Первое сентября, восьмой класс, а он любуется. Через пять минут чтобы был на кухне.

Это была бабушка, и ей было лет сорок пять, у неё были тёмные волосы и быстрые руки, и она совсем не была похожа на старушку, которую Митя навещал по воскресеньям. Но голос и то, как она поджимала губы, были те же самые.

Митя открыл рот и не нашёл, что сказать.

— Что? — спросила бабушка.

— Ничего, — сказал Митя. — Иду.

* * *

На кухне за столом сидел дедушка и читал газету. Он был в клетчатой рубашке, как на фотографии, только усы у него оказались рыжеватые, а не чёрные, и он был живой. Он перевернул страницу, посмотрел на Митю поверх газеты и сказал:

— Здорово, восьмиклассник.

— Здравствуй… те, — сказал Митя и сел.

Дедушка поднял брови, но ничего не сказал. Бабушка поставила перед Митей тарелку с бутербродами и чашку чая.

— Колбасы нет, — сказала она. — Ешь с сыром, пока сыр есть. Коля, ты в «Универсам» после работы зайдёшь? Говорят, масло давать будут.

— Кто говорит?

— Нина Петровна говорит.

— Нина Петровна в прошлый раз говорила, что будут давать сапоги, — сказал дедушка. — Я час отстоял и купил галоши. Хорошие галоши, между прочим, до сих пор ношу.

Митя ел бутерброд и слушал. Он не знал, что делать, и решил пока делать то же, что и все. Если это сон, то рано или поздно он проснётся. Если это не сон, то думать об этом за завтраком всё равно бесполезно.

Газета у дедушки называлась «Ленинградская правда». На первой странице была фотография какого-то мужчины в очках у микрофона и заголовок про Ленсовет. Митя вытянул шею, чтобы рассмотреть дату. Там стояло: «1 сентября 1990 года, суббота».

— Ты что, в газету залезть хочешь? — спросил дедушка. — Могу дать про футбол, там «Зенит» опять проиграл.

— Не надо, спасибо.

— Он сегодня какой-то вежливый, — сказал дедушка бабушке. — Ты ему ничего в чай не подсыпала?

— Это он перед школой пугается, — ответила бабушка. — Андрей, пиджак застегни. И цветы не забудь, они в ванной в ведре.

* * *

Школа стояла в соседнем квартале. Митя знал это здание: в нём в 2026 году был лицей с новыми окнами и охранником на входе. Сейчас окна были деревянные, крашенные белой краской, а на входе висел плакат «Добро пожаловать!» с нарисованными листьями. Охранника не было, зато у крыльца стояли толпы детей с букетами, и первоклассники держали за руки выпускников.

У забора Митю ждал толстый мальчик с гладиолусами.

— Соколов! — крикнул он. — Ты чего так долго? Я тебя двадцать минут жду.

Митя узнал его не сразу. Дядю Серёжу Павлова он видел каждый год на папином дне рождения. Дядя Серёжа был большой, лысый, продавал шины и всегда рассказывал один и тот же анекдот про тёщу. Этот мальчик был тоже большой, но лохматый, а уши у него горели от волнения.

— Привет, Серёга, — сказал Митя.

— Привет, привет. Слушай, ты слышал, что у нас новая классная? Тамара Ивановна ушла в декрет, а новую никто не видел. Олег из «А» говорит, она из Москвы и строгая, как Брежнев.

— Брежнев же… — начал Митя и замолчал, потому что не помнил, когда умер Брежнев и знают ли об этом здесь.

— Что Брежнев?

— Ничего. Пошли.

Линейка была длинной: директор говорил в микрофон, который всё время свистел, потом пели первоклассники, а потом высокий десятиклассник посадил на плечо девочку с огромными бантами, и она долго звонила в колокольчик. Митя стоял в шеренге восьмого «Б» и разглядывал одноклассников. Он никого из них не знал, а они все знали его. Две девочки в белых фартуках шептались и поглядывали на него, а мальчик с портфелем, похожим на чемодан, дважды наступил ему на ногу и оба раза сказал «пардон».

Новая классная оказалась невысокой женщиной в сером костюме, с короткими седыми волосами и очками на цепочке. Её звали Ирина Сергеевна, и она вела историю. Она молча выслушала все вопросы и ни на один не ответила, а когда в классе стало тихо, сказала:

— В этом году у нас будет много интересного. Учебник истории СССР для восьмого класса, как вы знаете, отменён, а новый ещё не напечатан. Поэтому учиться будем по документам, газетам и тому, что видим сами. Записывайте.

Восьмой «Б» записал, и Митя тоже открыл тетрадь, аккуратно вывел в углу «1 сентября» и, не думая, дописал «2026».

Ирина Сергеевна шла по рядам и остановилась у его парты. Она наклонилась, посмотрела в тетрадь и поправила очки.

— Соколов, — сказала она, — в каком году мы живём?

— В девяностом, — сказал Митя.

— Правильно. Фантастику будете писать на уроке литературы, если Людмила Георгиевна разрешит. А у меня, будьте добры, в девяностом.

Класс засмеялся, и Серёга, который смеялся громче всех, пихнул Митю локтем. Митя зачеркнул «2026» и почувствовал, что уши у него горят точно так же, как у Серёги.

* * *

После уроков Серёга позвал его в видеосалон в подвале соседнего дома, где за рубль показывали фильм про ниндзя. Митя сказал, что ему надо домой.

— Ты заболел, что ли? — спросил Серёга. — Ты же сам говорил, что за ниндзей душу продашь.

— Голова болит.

— Ну смотри. Я тогда один схожу и тебе всё перескажу.

Серёга ушёл, а Митя пошёл домой длинной дорогой, вдоль трамвайных путей. Он хотел подумать, но думалось плохо. У ларька стояла очередь за мороженым, мимо прогремел красно-жёлтый трамвай, на скамейке двое мужчин играли в шахматы. Всё было обыкновенное и настоящее, и от этого было ещё страннее.

Дома он первым делом достал из портфеля игру. Утром он сунул её туда, сам не зная зачем. Сейчас экран был включён, хотя Митя её не включал. Волка и яиц на нём не было, а внизу, где обычно стоял счёт, светились три цифры: «300».

Митя нажал на кнопку «Игра А», но ничего не изменилось. Он нажал «Игра Б», «Время» и даже крошечную кнопку сзади, которую можно было достать только ручкой, но цифры не пропадали.

— Это что у тебя? — спросил дедушка.

Митя не слышал, как он вошёл. Дедушка вернулся с работы и стоял в дверях, держа под мышкой пакет из коричневой бумаги.

— Игра, — сказал Митя.

— Вижу, что игра. Дай-ка.

Дедушка сел на кровать, взял игру и посмотрел на экран. Он постучал по нему пальцем, потом снял крышку с батарейками и поставил её обратно.

— Сломал? — спросил он.

— Не знаю. Она сама так показывает.

— Странная поломка. Обычно они просто гаснут. Я её у Гриши из отдела снабжения два месяца выпрашивал, чтобы тебе на день рождения подарить, а ты её за месяц угробил.

Он вернул игру и поднялся.

— В выходные посмотрю, — сказал он. — У нас в лаборатории паяльник есть. Масла, кстати, не дали, Нина Петровна опять всё перепутала. Зато я купил пряников, только бабушке не говори, что я их по дороге наполовину съел.

Он положил пакет на стол и вышел. Митя слышал, как он на кухне рассказывает бабушке про Нину Петровну, а бабушка смеётся.

* * *

Вечером бабушка гладила на завтра рубашку, хотя завтра было воскресенье, а дедушка смотрел по телевизору футбол и ругался на вратаря. Митя сидел за письменным столом и делал вид, что читает учебник географии.

В ящике стола он нашёл папин дневник за седьмой класс, три значка и пачку вкладышей от жвачки. В дневнике по русскому языку стояли тройки, а внизу последней страницы кто-то написал красной ручкой: «Андрей, хватит рисовать на полях танки». Митя смотрел на эту запись и думал о том, что в 2026 году папа, наверное, сейчас проснулся в пустой квартире и не может его найти. А может быть, там всё идёт как раньше и никто его не ищет. Он не знал, что из этого хуже.

Игра лежала на столе экраном вниз. Митя перевернул её, но на экране по-прежнему светилось «300».

Он пересчитал в уме: если сегодня первое сентября, то через триста дней будет конец июня. Это был конец учебного года, а больше Митя про конец июня девяносто первого года ничего не знал.

В дверь постучали, и заглянул дедушка.

— Отбой, восьмиклассник, — сказал он. — Завтра поедем на дачу копать картошку. Встаём в шесть.

— В шесть? — спросил Митя.

— В шесть. Картошка, она рано встаёт.

Дедушка подмигнул и закрыл дверь. Митя положил игру под подушку, выключил лампу и лёг под красный ковёр.

Глава вторая. Картошка

Дедушка не шутил: в шесть утра он постучал в дверь, в пять минут седьмого стянул с Мити одеяло, а в четверть седьмого уже стоял в прихожей в резиновых сапогах и старой куртке и держал в руках два ведра, одно в другом.

— Подъём, восьмиклассник, — сказал он. — Электричка ждать не будет. Она вообще никого не ждёт, у неё характер такой.

На кухне бабушка заворачивала в газету бутерброды и варёные яйца. Она тоже ехала и была уже совсем одета, в платке и спортивных штанах с белыми полосками, которые в 2026 году Митя видел только на фотографиях. Бигуди она сняла, и волосы у неё были уложены так аккуратно, будто она собиралась в театр, а не на огород.

— Свитер надень, — сказала она Мите. — Не тот, а синий. Тот я для школы берегу.

Митя нашёл синий свитер в шкафу. Свитер был колючий и пах нафталином. Митя натянул его, посмотрел в зеркало на папино лицо в папином свитере и решил, что лучше об этом не думать.

Вчера вечером, лёжа под ковром, он долго пытался проснуться. Он щипал себя за руку, жмурился, считал до ста, а потом до тысячи. Под конец он даже прочитал про себя стихотворение Пушкина, потому что где-то слышал, что во сне нельзя вспомнить стихи целиком. Стихи вспомнились все, а Митя так и остался в девяностом году. Потом он заснул и проснулся оттого, что дедушка тянет одеяло.

* * *

До станции Ручьи шли пешком через пустырь. Над пустырём висел туман, а впереди и позади шли такие же люди с вёдрами, лопатами и рюкзаками. Один мужчина нёс на плече целую тачку, и тачка скрипела на каждом шагу.

Электричка пришла набитая. Дедушка как-то втиснул в тамбур бабушку, вёдра и Митю, а потом втиснулся сам, и двери закрылись у него за спиной. Митю прижало к чьему-то рюкзаку, из которого торчала тяпка. Пахло мокрыми куртками, табаком и землёй.

— Валя! Валечка!

Через три человека от них, у противоположной двери, махала рукой полная женщина в берете. Бабушка улыбнулась так, как улыбаются, когда не хотят, чтобы заметили, что не хочется улыбаться.

— Нина Петровна, — сказала она. — Доброе утро.

— Валечка, ты слышала? — Нина Петровна говорила на весь вагон, и её было слышно даже сквозь грохот колёс. — С октября будут карточки на всё. На мыло, на чай, на крупу, на всё. Мне сестра сказала, а у неё муж в райисполкоме.

— Её муж в райисполкоме шофёр, — тихо сказал дедушка.

— Ну и что, что шофёр? Он возит кого надо, он всё слышит.

Митя молча смотрел в окно. В школе на уроке истории (в 2026 году, на настоящем уроке, с презентацией на экране) им рассказывали про талоны и про то, как в конце восьмидесятых в магазинах ничего не было. Тогда это было скучно, потому что учительница читала с экрана, а Костя рядом играл в телефон. Сейчас Нина Петровна рассказывала то же самое, только с подробностями, и весь тамбур её слушал.

— Карточки, — сказал дедушка, когда электричка остановилась и половина тамбура вышла. — В прошлом месяце она говорила, что Ленинград переименуют обратно в Санкт-Петербург. Представляешь, Андрюха? Будешь ты у нас жить в Санкт-Петербурге, как Пушкин.

— Переименуют, — сказал Митя, прежде чем успел подумать.

Дедушка посмотрел на него с интересом.

— Это тебе тоже Нина Петровна сказала?

— Нет. Просто так кажется.

— Ну, раз кажется, — сказал дедушка, — давай поспорим на рубль. Если переименуют, я тебе рубль отдам. Если нет, ты мне всю осень вёдра таскаешь.

— Я их и так таскаю, — сказал Митя.

— Вот именно. Видишь, какой выгодный для меня спор.

Они пожали друг другу руки, и рука у дедушки оказалась большая и тёплая, с жёсткой мозолью у большого пальца.

* * *

Дача оказалась маленьким зелёным домиком с верандой и крышей, покрытой серым шифером. Вокруг был участок, обнесённый забором из штакетника. На участке росли две яблони, кривая сосна, куст смородины и много картошки. Картошка росла рядами, длинными и ровными, и каждый ряд, как показалось Мите, уходил прямо к горизонту.

В 2026 году на этом месте, кажется, была бабушкина вторая дача, которую продали ещё до Митиного рождения. Он знал о ней только по одной фотографии: бабушка с тяпкой и папа лет пяти в панамке на ведре.

— Значит, так, — сказал дедушка, раздавая инструмент. — Я копаю, ты выбираешь, бабушка сортирует. Крупную в одно ведро, мелкую в другое, порезанную лопатой в третье, её съедим первой.

— А зачем её столько? — спросил Митя.

— В смысле?

— Ну, её же можно купить в магазине.

Бабушка выпрямилась над ведром и посмотрела на Митю. Митя понял, что сказал что-то очень глупое.

— В магазине, — повторила бабушка. — Ты когда в последний раз в магазине картошку видел? Нормальную, а не ту, что гнилая наполовину?

— Валя, он шутит, — сказал дедушка. — Он у нас вчера в школу сходил и стал шутником. Это от новой учительницы.

Он воткнул лопату в землю, налёг на неё ногой и вывернул большой комок. Из земли показались картофелины, жёлтые и круглые. Митя сел на корточки и начал собирать их в ведро.

Через полчаса у него болела спина, а через час он перестал чувствовать колени. Дедушка копал ровно, в одном ритме, и время от времени что-нибудь рассказывал: про соседа Михалыча, который каждый год сажает какой-то немецкий сорт и каждый год собирает меньше всех, про то, как в шестьдесят седьмом году эту землю давали от завода и все шесть соток были в пнях, и про то, что картошку надо копать в сухую погоду, иначе она гниёт в погребе.

Бабушка сортировала молча и только иногда говорила:

— Коля, ты её режешь.

— Это не я режу, это она под лопату лезет.

Митя подумал, что папа никогда не рассказывал ему ни про Михалыча, ни про пни, ни про то, как дедушка спорит с бабушкой о картошке. Папа вообще мало что рассказывал про дачу. Митя решил, что, когда вернётся (если вернётся), обязательно спросит.

* * *

Всё случилось перед обедом, когда дедушка дошёл до конца шестого ряда и стоял, опираясь на лопату. Митя думал, что он просто отдыхает, но дедушка стоял слишком долго. Потом он медленно положил лопату на землю, перевернул пустое ведро и сел на него.

Лицо у него было серое, и он часто, неглубоко дышал. Правой рукой он тёр грудь под курткой.

— Дед, — сказал Митя и сразу поправился: — Пап, ты что?

— Ничего, — сказал дедушка. — Это изжога от бабушкиных вчерашних пирожков с капустой, я их, кажется, четыре штуки съел.

— Шесть, — сказала бабушка.

Она подошла, отряхивая руки, и встала рядом. Она не спросила, что случилось, и только смотрела на дедушку внимательно и строго, как смотрят на ребёнка, который опять полез на крышу сарая.

— Коля, опять?

— Не начинай, — сказал дедушка. — Посижу и пройдёт.

— Ты в прошлый раз тоже посидел.

— И прошло. Валя, не начинай при сыне.

Бабушка сжала губы и ушла в дом, и было слышно, как она гремит там чайником. Дедушка сидел на ведре и смотрел на кривую сосну. Понемногу щёки у него порозовели, и он перестал тереть грудь.

Митя стоял рядом с полным ведром картошки в руках и не знал, куда его поставить. Он вспомнил фотографию в бабушкиной комнате: высокий мужчина с усами, в клетчатой рубашке. Он помнил, как бабушка однажды сказала, что сердце у Коли было больное, а он никого не слушал. Он помнил, что дедушке на той фотографии было сорок пять. Митя так и не спросил тогда, когда и как он умер, потому что бабушка заплакала, а папа увёл разговор в сторону.

— Ну, чего встал? — сказал дедушка. — Ставь ведро и садись, обедать будем.

— Тебе к врачу надо, — сказал Митя.

— Это мне мама твоя уже два года говорит.

— И ты ходил?

Дедушка посмотрел на него, и Митя увидел, что он удивлён.

— Ты, Андрюха, второй день какой-то не такой, — сказал он. — Раньше ты меня спрашивал, когда я тебе мопед куплю, а теперь про врачей. Ходил я, и мне сказали меньше нервничать и не курить, только я десять лет как не курю. А нервничать я не могу меньше, у меня работа такая.

Он встал с ведра, крякнул и потянулся.

— Пошли есть. Бабушка там яйца нам сварила, а соль, я уверен, забыла.

* * *

После обеда они докопали остальные ряды. Дедушка теперь копал медленнее и чаще останавливался, но Митя ничего ему не говорил. Бабушка ничего не говорила тоже, только два раза принесла дедушке воды в эмалированной кружке.

Когда стемнело, дедушка сгрёб в кучу сухую ботву и поджёг её. Ботва трещала и дымила, и от неё пахло так, что у Мити сразу захотелось есть, хотя он съел за день четыре бутерброда. Дедушка закопал в угли несколько картофелин и сел рядом на чурбак.

— Через двадцать минут будут готовы, — сказал он. — Самая вкусная картошка — это та, что из костра. Её никакой ресторан не сделает, потому что в ресторане нет костра.

— Бывают рестораны с костром, — сказал Митя. — Ну, с печкой, там так пиццу делают.

— Пиццу, — сказал дедушка с уважением. — Это ты в кино видел?

— Ага.

— Ну вот, а мы тут без всякой пиццы.

Они сидели молча и смотрели на огонь. Где-то за забором соседский Михалыч ругался с женой о том, кто должен закрывать теплицу. Бабушка на веранде мыла кастрюлю и что-то тихо напевала.

— Дачу эту мой отец получал, — сказал дедушка. — Ну, не получал, а записался на неё, а получил уже я. Он не дожил, а всё говорил: будет у Соколовых своя земля, корни, говорил, будут. Я тогда смеялся, а сейчас смотрю: и правда корни. Только кроме картошки ничего не растёт.

— Смородина растёт, — сказал Митя.

— Смородина растёт, — согласился дедушка. — Мне её отец ещё с фронта рассказывал, как они в Германии смородину ели. Здоровенная была, говорил, как вишня.

Он выкатил палкой из углей одну картофелину, потыкал её и закатил обратно.

— Сырая, — сказал он. — Подождём.

Митя хотел спросить про его отца, про фронт, про всё, о чём папа никогда не рассказывал. Но дедушка зевнул, потянулся и сказал, что, если они не успеют на девятичасовую электричку, бабушка их обоих оставит здесь сторожить картошку до весны. Картошка как раз поспела: она обжигала пальцы, кожура была чёрной, а внутри было жёлто и рассыпчато. Митя съел три штуки подряд, и дедушка смотрел на него довольный, как будто сам эту картошку придумал.

* * *

Обратно ехали в полупустом вагоне, и бабушка дремала, привалившись к окну. Дедушка читал в электричке ту же газету, что и вчера, только теперь, кажется, спортивную страницу, и шевелил губами. Вёдра с картошкой стояли у них в ногах, и на поворотах Митя придерживал их коленом.

Он достал из кармана игру. Утром, перед выходом, он долго думал, взять её или оставить, и в конце концов сунул в карман свитера. Ему не хотелось оставлять её дома одну, хотя он и не мог объяснить себе почему. Экран светился, и внизу, на месте счёта, теперь стояло «299».

Митя смотрел на цифры и пересчитывал: вчера было триста, значит, игра считала дни, а не часы и не очки. Утром второго сентября стало двести девяносто девять, и так будет, видимо, каждое утро, пока не дойдёт до нуля.

— Опять сломанная? — спросил дедушка, не поднимая глаз от газеты.

— Ага.

— Во вторник возьму с собой в лабораторию. У нас там Гриша, который мне её достал, он в этих штуках разбирается. А если не разберётся, я ему её обратно отдам и скажу, что он мне брак подсунул.

Он сложил газету, посмотрел на спящую бабушку и снял свою куртку и аккуратно накинул ей на плечи. Бабушка что-то пробормотала и не проснулась.

— Ты маме про сегодняшнее лучше не напоминай, — сказал дедушка тихо. — Ну, про ведро, она и так волнуется.

Митя кивнул, убрал игру в карман и подвинул коленом ведро, которое опять поехало на повороте.

Глава третья. Паяльник

В понедельник Ирина Сергеевна пришла на урок с огромной стопкой газет. Она положила её на учительский стол, и стопка тут же съехала набок, так что первая парта на минуту исчезла под «Ленинградской правдой», «Сменой» и «Огоньком».

— Разбирайте, — сказала она. — По одной на парту. Задание простое: найти в своей газете новость, которая, по-вашему, будет важна через год. Не сегодня, а именно через год. Потом объясните почему.

Восьмой «Б» зашуршал газетами, и Серёге с Митей досталась «Смена» за прошлую среду. Серёга сразу открыл последнюю страницу, где был кроссворд, и начал вписывать в него слова карандашом.

— Павлов, — сказала Ирина Сергеевна, не оборачиваясь от доски, — кроссворд через год будет неважен, я проверяла.

Класс засмеялся, а Серёга покраснел и перевернул газету на первую страницу.

Митя читал заголовки и чувствовал себя странно. Почти про всё, что там было написано, он что-то знал, но знал так, как знают про древних египтян: в общих чертах и без подробностей. Он знал, что Советского Союза скоро не будет, но не помнил, когда именно, в каком месяце, и что случится перед этим. Он помнил, что был какой-то путч и танки в Москве, но не помнил, в каком году. В заметке на второй странице депутаты Ленсовета спорили о том, кто будет отвечать за снабжение города. Митя не знал ни одного из этих депутатов.

Когда очередь дошла до их парты, отвечал Серёга. Он выбрал новость о том, что в Ленинграде открылся первый кооперативный обменный пункт, и сказал, что через год таких пунктов будет много, потому что все захотят доллары. Ирина Сергеевна подумала и кивнула.

— Неплохо, Павлов. А вы, Соколов, что-то хотите добавить?

— Нет, — сказал Митя. — То есть да. Через год их будет не много, а на каждом углу.

Он тут же пожалел, что это сказал. Ирина Сергеевна посмотрела на него поверх очков, но ничего не ответила, а девочка с первой парты обернулась и долго разглядывала его. У неё были светлые волосы, заплетённые в тугую косу, и серьёзное лицо. Митя вспомнил, что на перекличке её назвали Лебедевой. Она отвечала на все вопросы раньше, чем Ирина Сергеевна успевала их договорить, и сейчас, кажется, пыталась понять, откуда Соколов знает про углы.

— Ты чего? — шепнул Серёга, когда Лебедева отвернулась.

— Ничего.

— Ты прямо как пророк. Слушай, а может, скажешь, когда у нас контрольная по алгебре?

— Завтра, — сказал Митя наугад.

Контрольная по алгебре была в пятницу, и Серёга потом долго это вспоминал.

* * *

Во вторник после уроков Митя дождался дедушку у метро «Гражданский проспект». Дедушка утром сказал, что заберёт его в лабораторию, потому что «Гриша ждёт, а Гриша ждать не любит». Он появился ровно в половине четвёртого, в сером плаще и с портфелем, который был ещё старше Митиного.

— Пятак есть? — спросил он.

Митя похлопал себя по карманам. В карманах был носовой платок, ключ от квартиры на шнурке и игра.

— Ясно, — сказал дедушка и дал ему пятак.

У турникета Митя замешкался: он стоял и искал глазами место, куда приложить карту или телефон, пока сзади не начали ворчать. Дедушка протянул руку из-за его спины, сунул пятак в щель, и турникет мигнул зелёным.

— Ты, Андрюха, совсем заучился, — сказал дедушка, когда они встали на эскалатор. — Восемь лет в метро ездишь, а сегодня как первый раз.

Митя промолчал. Пятак был тяжёлый и жёлтый, с гербом, и Митя сжал его в кулаке. Он вспомнил, что у папы на полке в кабинете лежит такой же, в маленькой прозрачной коробочке, и что папа однажды не дал ему его в руки.

* * *

НИИ, где работал дедушка, стоял на Выборгской стороне, в двух кварталах от метро «Лесная». Это было длинное серое здание с колоннами у входа и большими часами над дверью. Часы показывали без десяти семь, хотя на самом деле было четыре.

— Стоят с семьдесят девятого, — сказал дедушка, — мы уже привыкли. Если кто-то опаздывает, говорит, что смотрел на часы.

За дверью была вахта, и за стеклом там сидела пожилая женщина в синем халате и вязала.

— Клавдия Фёдоровна, это мой, — сказал дедушка. — Сын, будущий инженер.

— Будущим инженерам пропуск нужен, — сказала Клавдия Фёдоровна, не поднимая головы.

— Клавдия Фёдоровна, он на полчаса. Мы прибор посмотрим и уйдём.

— Все на полчаса, а потом у меня в журнале одни полчаса и ни одного пропуска.

Она всё-таки взяла ручку и что-то записала в толстую тетрадь, а потом посмотрела на Митю поверх вязания.

— На отца похож, — сказала она, — только уши свои.

Лаборатория была на четвёртом этаже. Лифт не работал, и на двери у него висела табличка «Ремонт», уже пожелтевшая. Дедушка сказал, что лифт ремонтируют с весны, и пошёл по лестнице.

На втором этаже он шёл бодро и рассказывал, что в этом году им обещали новый осциллограф из Венгрии, а на третьем замолчал. Между третьим и четвёртым он остановился у окна, поставил портфель на подоконник и стал смотреть во двор, где двое рабочих курили у грузовика.

— Красиво, — сказал он. — Ты иди, я догоню. Дверь направо, с табличкой «Лаб. 412».

Митя поднялся на две ступеньки и обернулся. Дедушка стоял к нему спиной; он достал из кармана маленький стеклянный тюбик, вытряхнул из него на ладонь белую таблетку и сунул её под язык. Потом он убрал тюбик и долго стоял, держась одной рукой за подоконник.

Митя быстро поднялся на четвёртый этаж и встал у двери с табличкой. Он не хотел, чтобы дедушка понял, что он видел. Через минуту дедушка поднялся сам, и лицо у него было немного бледное, но он улыбался.

— Это у нас тренировка, — сказал он. — Четыре этажа два раза в день, и никакой физкультуры не надо.

* * *

В лаборатории пахло канифолью и горячим железом. Вдоль стен стояли столы, заставленные приборами с круглыми зелёными экранами, мотками проводов, коробками с деталями. На одном столе в банке из-под огурцов стояли паяльники. На подоконнике рос огромный столетник в горшке, а над ним висел плакат «Не уверен — не включай!».

У окна сидел худой человек в очках с толстыми стёклами. Он ел бутерброд и одновременно что-то паял, держа паяльник в правой руке, а бутерброд в левой.

— Гриша, знакомься, это мой Андрей, — сказал дедушка.

— Здорово, Андрей, — сказал Гриша и помахал бутербродом. — Ну, что вы мне принесли? Коля сказал, ты игру угробил, а это, я тебе скажу, надо уметь. Их же делают, чтобы школьники не могли сломать.

Митя положил игру на стол. Гриша доел бутерброд, вытер пальцы о халат и взял её в руки.

— Ага, — сказал он. — Ага. Экран живой, кнопки… кнопки не реагируют, а цифры какие-то, двести девяносто восемь. Это что, счёт такой?

— Это само, — сказал Митя.

— Само ничего не бывает, всё бывает из-за чего-то, — сказал Гриша. — Ладно, сейчас посмотрим.

Он взял маленькую отвёртку, открутил четыре винтика на задней крышке и снял её. Внутри оказалась зелёная плата, на которой было припаяно несколько деталей, и чёрная квадратная микросхема посередине. Гриша наклонился к ней так близко, что чуть не коснулся платы очками.

Потом он выпрямился, снял очки, протёр их, надел снова и снова наклонился.

— Коля, подойди-ка, — сказал он.

Дедушка подошёл и тоже наклонился.

— Микросхема, ну и что? — сказал дедушка.

— А то, что маркировки на ней совсем нет. На всех, что я доставал, была маркировка, наша, обыкновенная, а здесь ничего. И корпус не такой, видишь, углы скруглены, и вот эта точка серебристая в углу. Я такой точки ни на одной микросхеме не видел.

— Может, из какой-нибудь экспериментальной партии? — сказал дедушка.

— Может, — согласился Гриша без особой уверенности. — А может, ты её где-то поменял?

— Я ничего не менял, — сказал Митя.

— Ну, ладно, давай проверим.

Он взял пинцет и аккуратно вынул из игры обе батарейки, положил их рядом на стол и стал смотреть на экран.

Экран продолжал светиться, и в нижнем углу всё так же горело «298».

Гриша посмотрел на экран, потом на батарейки, потом на дедушку.

— Конденсатор держит, — сказал дедушка.

— Там нет такого конденсатора, Коля, там вообще ничего такого нет. Через пять минут всё должно погаснуть.

Они ждали пять минут, потом ещё пять. Гриша за это время съел второй бутерброд, а дедушка сходил в соседнюю комнату и вернулся с двумя стаканами чая, но экран всё светился.

— Ну и ну, — сказал Гриша наконец. — Знаешь что, Андрей, оставь-ка мне эту штуку на недельку. Я её осциллографом посмотрю, пощупаю. Может, мы с тобой вечный двигатель изобрели, тогда Нобелевскую премию пополам.

— Нет, — сказал Митя.

Он сказал это так быстро и громко, что Гриша поднял брови, а дедушка отставил стакан.

— В смысле, — сказал Митя тише, — мне её папа подарил на день рождения. Я лучше её с собой буду носить.

— Ну, как хочешь, — сказал Гриша и пожал плечами. — Только не роняй, и если она начнёт искрить, сразу неси ко мне.

Он вставил батарейки обратно, привинтил крышку и протянул игру Мите. Митя сунул её в карман и застегнул пуговицу.

* * *

Домой ехали в метро молча: дедушка читал книжку в мягкой обложке, держа её одной рукой, а другой держась за поручень. Митя стоял рядом и смотрел на своё отражение в чёрном стекле вагона: мальчишка с торчащими ушами, в школьной куртке, и рядом высокий мужчина с усами.

На станции «Площадь Мужества» вошла женщина с огромной сумкой на колёсиках, и дедушка уступил ей место, хотя сам не сидел, а просто отошёл на шаг, и женщина благодарно кивнула.

— Пап, — сказал Митя, — а что это за таблетки?

Дедушка не сразу понял, о чём он.

— Какие таблетки?

— На лестнице, ты под язык положил.

Дедушка медленно закрыл книжку, заложив страницу пальцем. Он смотрел в окно, где в темноте мелькали провода.

— Это от головы, — сказал он. — Голова иногда болит от погоды, видишь, осень начинается.

— На тюбике было написано «Нитроглицерин».

Митя не знал, что было написано на тюбике, потому что не успел разглядеть. Но слово он помнил: оно было на маленьком красном пакетике в бабушкиной аптечке, и бабушка говорила, что держит его «на всякий случай, от сердца».

Дедушка повернулся и посмотрел на него. Он смотрел долго, и Митя приготовился, что сейчас его отругают, но дедушка только вздохнул.

— Глазастый, — сказал он. — Это мне врач прописал на всякий случай, когда я в прошлом году на обследование ходил. Ничего страшного, у половины нашего отдела такие. Это как зонтик носить: носишь, чтобы дождя не было.

— А если дождь будет?

— Тогда зонтик пригодится. — Дедушка снова открыл книжку. — И маме не говори, я тебя по-мужски прошу. Она и так уже весь пузырёк валерьянки на меня извела.

Митя кивнул, но вслух ничего не обещал, и дедушка, кажется, этого не заметил.

* * *

Вечером, когда дедушка смотрел программу «Время», а бабушка на кухне шинковала капусту, Митя сел за письменный стол и достал из портфеля новую тетрадь в клеточку. На обложке он ничего не написал, а открыл её на первой странице и долго сидел над пустым листом.

Потом он начал писать всё, что знал о будущем. Он решил, что надо записать это сейчас, пока он помнит, потому что каждый день здесь становился немного больше похожим на настоящую жизнь, а 2026 год, наоборот, немного бледнел.

Список получился короткий. Митя написал, что Ленинград переименуют в Санкт-Петербург, подумал и добавил: «скоро, может быть в следующем году». Потом написал, что Советский Союз распадётся, что будет путч и танки в Москве, но год поставил со знаком вопроса. Потом написал, что Ельцин станет президентом, хотя не знал, кем Ельцин был сейчас. Потом написал, что появятся компьютеры дома, мобильные телефоны и интернет, но подумал, что для этого не нужен никакой список, это все и так узнают.

Под конец он написал: «Дед умер, когда папе было 15». Папе пятнадцать исполнится первого августа девяносто первого, значит, всё произойдёт между следующим августом и тем, что будет через год.

Он посмотрел на эту строчку, а потом на игру, которая лежала рядом экраном вверх. «298» и «папе 15» лежали рядом на столе, и Митя подумал, что двести девяносто восемь дней кончатся раньше, чем папе исполнится пятнадцать. Он не знал, хорошо это или плохо.

На кухне бабушка крикнула, что ужин на столе и что если кто-то сейчас же не придёт, капуста достанется Нине Петровне. Митя закрыл тетрадь, сунул её под матрас и пошёл на кухню.

Дедушка уже сидел за столом и намазывал хлеб маслом, тонким слоем, чтобы хватило подольше.

— Гриша звонил, — сказал он. — Спрашивал, не передумал ли ты насчёт игры, а я сказал, что ты у нас упрямый, в маму.

— В тебя, — сказала бабушка.

— Ну, в меня, — согласился дедушка, — тоже неплохо.

Глава четвёртая. Видеосалон

Всю первую неделю Серёга говорил только о ниндзя. Он рассказывал о них на переменах, на физкультуре и даже на алгебре, шёпотом, прикрываясь учебником. Фильм, который показывали в подвале соседнего дома, он видел уже два раза и пересказал его Мите так подробно, что Митя мог бы сыграть в нём сам.

— Там один ниндзя прыгает с крыши прямо на лошадь, — говорил Серёга. — С крыши на лошадь! И лошадь даже не падает.

— Лошадь, наверное, тоже ниндзя, — сказал Митя.

Серёга подумал и сказал, что это вполне возможно.

В субботу он объявил, что в салоне новый фильм, ещё лучше, и что если Соколов опять скажет, что у него болит голова, то он, Серёга, больше никогда не будет с ним дружить. Митя посмотрел на игру, которая показывала «293», и решил, что сидеть дома и считать дни бесполезно. К тому же бабушка каждое утро давала ему пятьдесят копеек на обед, а в школьной столовой Митя съедал только булочку за десять. За неделю у него набралось два рубля с мелочью.

— Ладно, пошли, — сказал он.

Серёга так обрадовался, что купил им обоим по стакану газировки с сиропом из автомата у булочной. Автомат долго урчал, потом выплюнул газировку в гранёный стакан, а сироп налил отдельно, сверху, так что половина его осталась на дне. Серёга выпил свою газировку залпом и сказал, что это лучший автомат на Гражданке, потому что в соседнем сиропа вообще не бывает.

* * *

Видеосалон был в подвале девятиэтажки на Луначарского. К нему вела лестница с железными перилами, а над дверью висела фанерная вывеска «Видео», на которой кто-то пририсовал маркером кривого человечка с мечом. У двери стоял парень лет девятнадцати в джинсах-варёнке и кожаной куртке. Он собирал деньги в коробку из-под ботинок и при этом жевал жвачку так громко, что было слышно с лестницы.

— Рубль, — сказал он.

Серёга отдал рубль за себя, а Митя отдал свой.

— А, Толстый, — сказал парень, узнав Серёгу. — Опять пришёл? Ты уже, наверное, все фильмы наизусть знаешь.

— Не все, — гордо сказал Серёга, — этот не знаю.

— Ну иди, иди, садись вперёд, а то закроешь всем экран.

Серёга не обиделся, или сделал вид, что не обиделся, и пошёл вперёд, а Митя пошёл за ним. Он заметил, как парень проводил их взглядом и что-то записал карандашом на листке бумаги, приклеенном к коробке.

— Это Вадик, — шепнул Серёга, когда они сели. — Он тут главный, у него дома два видика, и он говорит, что скоро откроет ещё один салон, на Просвещения.

Подвал был низкий и тёмный. На полу стояли ряды деревянных скамеек и несколько старых кресел, обитых красным бархатом, которые, видимо, принесли из какого-то кинотеатра. Впереди на тумбочке стоял большой телевизор с японской надписью на корпусе, а под ним видеомагнитофон, вокруг которого лежали кассеты в чёрных коробках. Пахло сыростью, сигаретами и сладкой жвачкой.

Народу набилось человек тридцать. В основном это были мальчишки, но было и несколько взрослых мужчин, которые сидели в креслах и курили. Двое парней постарше, лет шестнадцати, развалились на задней скамейке и громко разговаривали. Вадик выключил свет, нажал на кнопку, и экран засветился.

* * *

Фильм начался с драки, потом была ещё одна драка, потом погоня, потом опять драка, только уже на крыше. Переводчик говорил гнусавым голосом, как будто у него была прищепка на носу, и переводил всё одной и той же интонацией: и «я убью тебя», и «передай, пожалуйста, соль». Половину реплик он не переводил вообще, а вместо них говорил «ну, тут они ругаются».

Серёга смотрел, открыв рот. Когда ниндзя спрыгнул с крыши, он схватил Митю за руку и сжал её так, что у Мити хрустнули пальцы.

Митя сначала тоже смотрел с интересом. Ему было любопытно, как выглядят фильмы, которые папа смотрел в его возрасте. Но через двадцать минут он понял, что видел сотню точно таких же фильмов: в них хорошего героя сначала все обижают, потом у него убивают учителя, потом он долго тренируется под музыку, а потом побеждает всех плохих по очереди. Костя в 2026 году такие фильмы называл «ностальгией для бумеров» и пересылал Мите самые смешные куски.

Когда на экране старый учитель в первый раз появился рядом с героем, Митя наклонился к Серёге.

— Сейчас его убьют, — шепнул он.

— Кого?

— Учителя, а герой потом поклянётся отомстить.

Через пять минут учителя убили. Герой встал на колени, поднял к небу кулак и что-то закричал, а переводчик сказал: «Я отомщу».

Серёга медленно повернулся к Мите.

— Ты его видел, что ли?

— Нет, но так всегда бывает.

— Не всегда, — сказал Серёга, но уже не так уверенно.

Дальше Митя не удержался и угадал, что у главного злодея окажется шрам на лице, что девушка героя попадёт в плен и что в конце злодей будет драться на мосту. Сначала он шептал только Серёге, а потом увлёкся и стал говорить громче. Когда он объявил, что сейчас выяснится, что злодей — брат героя, с соседней скамейки обернулся мальчишка в кепке.

— Слышь, умник, заткнись, а? — сказал он. — Сами посмотрим.

— Извини, — сказал Митя.

Злодей оказался братом героя, и мальчишка в кепке обернулся ещё раз и посмотрел на Митю с таким выражением, будто это Митя был виноват.

— Это ж старьё, — сказал Митя Серёге, когда пошли титры. — Его, наверное, ещё в семидесятых снимали. Его на ютубе бесплатно можно… — Он замолчал на полуслове.

— Где? — спросил Серёга.

— Нигде, так говорят.

— Кто так говорит?

— Ну… один парень из «А».

Серёга посмотрел на него подозрительно, но тут в подвале зажёгся свет, и все начали подниматься. Про ютуб он, кажется, забыл, но не забыл про то, что Митя угадал все повороты, и всю дорогу до выхода говорил, что Соколов, наверное, ходил сюда тайком без него.

* * *

Двое парней с задней скамейки поджидали их на улице, за углом девятиэтажки. Митя заметил их сразу, но Серёга, который всё ещё рассказывал про прыжок с крыши, не заметил ничего, пока один из них не встал прямо у него на пути.

— Слышь, жиртрест, деньги есть? — сказал он.

Он был выше Серёги на голову и уже с усиками над губой. Второй, пониже, стоял чуть позади и держал руки в карманах.

— Нету, — сказал Серёга и покраснел.

— А если найду?

— Нету у него денег, — сказал Митя, — мы всё за кино отдали.

Высокий перевёл на него взгляд.

— А тебя кто спрашивал, умник?

Митя никогда не дрался. В 2026 году в его школе, конечно, бывали ссоры, но все они кончались тем, что кто-нибудь выкладывал видео в общий чат, и потом классная собирала родителей. Здесь чата не было, и родителей никто собирать не собирался. Митя понял это очень ясно, глядя на усики высокого парня.

— Пошли, Серёга, — сказал он и потянул друга за рукав.

Высокий толкнул его в плечо, и Митя отлетел назад и ударился спиной о стену дома. Серёга что-то крикнул и неожиданно бросился на высокого, как бросаются в футболе под мяч, всем телом. Высокий не ожидал этого и сел на асфальт.

Дальше всё было очень быстро и непонятно. Второй парень вытащил руки из карманов и ударил Митю в лицо. Митя почувствовал, что у него горит скула, и сам ударил куда-то вперёд, в куртку. Серёга и высокий катались по асфальту, кто-то кричал, и Митя не сразу понял, что кричит он сам.

— А ну, разошлись!

Голос был громкий и спокойный. Второй парень отпустил Митю и отступил, а высокий поднялся с асфальта, отряхиваясь.

У угла стоял Вадик; он всё так же жевал жвачку и держал под мышкой коробку с выручкой.

— Гена, — сказал он высокому, — ты что, у меня под дверью клиентов бьёшь? Мне надо, чтобы ко мне ходили, а не чтобы мамаши жаловались участковому.

— Да они сами… — начал Гена.

— Сами, сами. Иди отсюда, и в следующую субботу можешь не приходить.

Гена посмотрел на Вадика, на Серёгу, на Митю, плюнул на асфальт и ушёл, а второй ушёл за ним, не оглядываясь.

Вадик подошёл к Серёге и посмотрел на него сверху вниз. Серёга сидел на бордюре и вытирал рукавом нос, который был в крови.

— Нормально ты его, Толстый, не ожидал, — сказал Вадик. — Слушай, а работать хочешь?

— Чего? — спросил Серёга.

— Кассеты перематывать и за дверью следить по субботам и воскресеньям. Рубль в день и кино бесплатно.

Серёга перестал вытирать нос.

— Хочу, — сказал он.

— Ну вот и договорились, приходи в следующую субботу к двенадцати.

Вадик кивнул и спустился в свой подвал. Серёга сидел на бордюре и улыбался, хотя из носа у него всё ещё шла кровь.

— Рубль в день, — сказал он Мите. — Соколов, ты понимаешь, рубль в день? Это же восемь рублей в месяц, и кино бесплатно.

Митя хотел что-то сказать, но не знал, что именно. Вадик ему не понравился, хотя только что спас их обоих. Он не понравился ему тем, как записывал что-то на листке у коробки, и тем, как назвал Серёгу Толстым. Но Серёга был так счастлив, что Митя промолчал и дал ему свой носовой платок.

* * *

Бабушка, увидев Митю в дверях, уронила полотенце.

— Господи, — сказала она, — это кто тебя так?

Митя посмотрел в зеркало в прихожей. Скула распухла и начала синеть, губа была разбита, а рукав школьной куртки висел на трёх нитках.

— Мы с Серёгой… — начал он.

— С Серёгой! Я так и знала. Коля, иди посмотри на своего сына!

Дедушка вышел из комнаты в тапочках, с газетой в руке. Он посмотрел на Митю и снял очки.

— Хорош, — сказал он. — Ну, рассказывай.

Митя рассказал про видеосалон, про Гену с усиками и про второго, про то, как Серёга бросился на Гену, и про Вадика. Про ниндзя и про ютуб он не рассказывал. Бабушка слушала, прижав руку ко рту, а дедушка молчал.

— Кто первый начал? — спросил дедушка.

— Они. Ну, то есть он меня толкнул.

— Тогда правильно, — сказал дедушка.

— Коля! — сказала бабушка. — Что правильно? Ребёнка избили, а ты говоришь «правильно»!

— Ребёнка не избили, Валя, ребёнок подрался, а это разные вещи. — Он посмотрел на Митю. — А Серёга молодец, не бросил.

— Он сам бросился, — сказал Митя. — Я и не знал, что он так может.

— Вот и узнал.

Бабушка ушла на кухню, громко сказав, что в этом доме все сошли с ума и что куртку она зашивать не будет, пусть кое-кто сам зашивает. Через минуту она вернулась с иголкой и катушкой ниток и, ни на кого не глядя, взяла у Мити куртку.

Дедушка сходил на кухню и принёс из морозилки медный пятак.

— Приложи, — сказал он. — Холодный металл первое дело при синяке, мне так отец делал.

Митя приложил пятак к скуле, и стало холодно и немного легче.

— Я никогда в жизни не дрался, — сказал он, не подумав.

Дедушка посмотрел на него удивлённо.

— Как это никогда? А в третьем классе, с Котовым? Ты ему тогда портфелем по голове дал, меня в школу вызывали. Мать неделю со мной не разговаривала, потому что я, по её мнению, плохо тебя воспитываю.

— А, — сказал Митя. — Ну да, с Котовым.

— Вот тебе и «ну да». — Дедушка сел рядом с ним на табуретку в прихожей. — Давай-ка руку.

Он взял Митину руку и сложил её в кулак.

— Большой палец держи снаружи, а то сломаешь, — сказал он. — Бить надо от плеча, а не локтем махать. Но лучше вообще не бить, а уходить, и ты правильно хотел уйти, только уходить надо быстрее, чем ты уходил.

— Я старался.

— Я вижу, что старался. — Дедушка слегка ткнул пальцем в его распухшую скулу, и Митя ойкнул. — В следующий раз старайся ногами.

Из кухни бабушка сказала, что если кто-то сейчас начнёт учить её сына драться, то этот кто-то будет ночевать на даче. Дедушка подмигнул Мите и пошёл к ней.

Митя остался сидеть в прихожей с пятаком у щеки. Он слышал, как на кухне дедушка что-то говорит бабушке тихим голосом, а бабушка сначала отвечает сердито, потом спокойнее, а потом смеётся. Потом засвистел чайник.

Когда пятак согрелся, Митя пошёл на кухню и положил его обратно в морозилку, рядом с пачкой пельменей.

Глава пятая. Оля

К понедельнику синяк на Митиной скуле стал жёлто-фиолетовым, и восьмой «Б» встретил его с большим уважением. Мальчишки по очереди подходили посмотреть, а Серёга, у которого нос распух и стал похож на картофелину, рассказывал всем, как они вдвоём побили четверых. К третьему уроку четверо превратились в шестерых, а к большой перемене Серёга уже говорил, что один из них был в армии.

Ирина Сергеевна посмотрела на Митю, потом на Серёгу и сказала:

— Соколов, Павлов. Надеюсь, вы защищали демократию.

— Мы защищали деньги, — честно сказал Серёга.

— Ну что ж. Это тоже бывает очень важно.

Класс засмеялся, а Ирина Сергеевна, ничего больше не прибавив, начала урок.

Митя сел на своё место и почувствовал, что на него смотрят, а когда поднял глаза, увидел, что с первой парты, повернувшись вполоборота, на него смотрит Лебедева. Она смотрела так уже неделю: на истории, на алгебре, в столовой. Когда Митя ловил её взгляд, она не отворачивалась, а спокойно продолжала смотреть ещё секунду и только потом отворачивалась к доске.

— Чего она? — шепнул он Серёге.

— Кто? Лебедева? — Серёга пожал плечами. — Она всегда такая. Она в пятом классе на меня два месяца смотрела, а потом сказала Тамаре Ивановне, что я списываю.

— А ты списывал?

— Ну да. Но смотреть-то зачем было два месяца?

* * *

На русском языке Людмила Георгиевна раздавала проверенные диктанты. Она была высокая и очень прямая, носила на шее янтарные бусы и разговаривала так, будто каждое слово стоило денег. Она шла между рядами и клала тетради на парты, говоря отметку вслух.

— Павлов, три. Котов, четыре. Лебедева, пять, как обычно. Соколов…

Она остановилась у Митиной парты и не положила тетрадь, а держала её в руке и смотрела на Митю.

— Соколов, пять.

В классе стало тихо. Мальчик в очках на соседнем ряду, которого звали Котов и который в первый день дважды наступил Мите на ногу, повернулся и открыл рот.

— Соколов, — повторила Людмила Георгиевна. — За восемь лет, что я вас учу, вы не написали ни одного диктанта лучше, чем на три. В прошлом году вы написали «извени» и «агурец» в одном предложении. А сегодня у вас ни одной ошибки и все запятые на месте. Объясните мне, пожалуйста, как это произошло.

Митя молчал, потому что не мог сказать, что в 2026 году у него была пятёрка по русскому, что мама каждое лето заставляла его читать книжки и что он, в отличие от папы, никогда не писал «агурец».

— Я летом занимался, — сказал он наконец.

— Летом, — сказала Людмила Георгиевна. — Ну что ж. Будем считать, что вы летом занимались. Павлов, — она повернулась к Серёге, — вы ведь сидите рядом с Соколовым?

— Я у него не списывал! — сказал Серёга. — У меня же три!

Людмила Георгиевна подумала и признала, что это убедительный довод. Она положила тетрадь перед Митей и пошла дальше. На первой парте Лебедева медленно повернулась и посмотрела на Митю так, будто он только что ответил на вопрос, который она задавала себе всю неделю.

* * *

После уроков она ждала его у раздевалки. Митя заметил её сразу, потому что она стояла не так, как стоят люди, которые ждут друзей. Она стояла прямо, держа портфель обеими руками, и смотрела на дверь класса. Серёга, увидев её, сказал, что ему срочно надо домой, и исчез так быстро, что даже не застегнул куртку.

— Соколов, — сказала Лебедева. — Можно тебя на минуту?

— Можно, — сказал Митя.

— Не здесь. Пойдём в библиотеку.

Школьная библиотека была на третьем этаже. За столом у входа сидела библиотекарша в вязаной кофте, а над ней на стене висел портрет Пушкина и плакат «Книга — лучший подарок». В читальном зале никого не было. Лебедева села за последний стол, у окна, и показала Мите на стул напротив.

Она открыла портфель, достала из него тетрадь в синей обложке и открыла её на середине. Митя увидел, что страница исписана аккуратным почерком, а все строчки пронумерованы.

— Я записывала с первого сентября, — сказала она. — Хочешь послушать?

— Не очень, — сказал Митя.

— Всё равно послушай. — Она провела пальцем по первой строчке. — Первое. Ты написал в тетради по истории дату «две тысячи двадцать шестой». Ирина Сергеевна это видела, весь класс слышал. Второе. На следующий день ты не знал, где кабинет химии. Ты шёл за Павловым и прочитал табличку на двери, перед тем как войти. Третье. В раздевалке ты повесил куртку на крючок Котова, а свой крючок не нашёл.

— Крючки же одинаковые.

— Ты вешаешь на один и тот же крючок с первого класса, — сказала Лебедева. — У него сломан верхний край. Четвёртое. Котов тебе в среду сказал: «Привет, Соколов». А ты ему ответил «привет» и подал руку.

— А нельзя?

— Ты с ним не здороваешься с третьего класса, с тех пор как дал ему портфелем по голове. Котов, по-моему, от удивления три урока ни с кем не разговаривал. — Она перевернула страницу. — Пятое. На истории ты сказал, что обменных пунктов будет «на каждом углу», так, будто ты это знаешь, а не предполагаешь. Шестое. Ты перестал рисовать на полях танки. Ты рисовал их с пятого класса на каждом уроке. Седьмое. Ты сегодня получил пятёрку по русскому.

Она закрыла тетрадь и положила на неё обе ладони.

— Ты не Соколов, — сказала она.

Митя смотрел на неё, а в библиотеке было тихо, только библиотекарша у входа шуршала карточками в длинном деревянном ящике. За окном шёл мелкий дождь, и на стекле собирались капли.

Митя мог бы засмеяться или сказать, что она начиталась фантастики, что у него было сотрясение мозга после драки, что он просто повзрослел за лето. Он даже открыл рот, чтобы сказать что-нибудь такое. Но Лебедева сидела напротив и ждала, и Митя вдруг понял, как сильно он устал за эти десять дней от того, что никто не знает, кто он.

— Меня зовут Митя, — сказал он. — Андрей — мой папа.

* * *

Он рассказал ей всё. Он рассказал про бабушкину квартиру, про игру в ящике стенки, про то, как проснулся под красным ковром. Он рассказал про 2026 год, про телефоны, которые помещаются в кармане и в которых есть всё, про Костю, про свою школу с охранником на входе. Он говорил тихо, потому что библиотекарша иногда поднимала голову, и долго, потому что Лебедева не перебивала, а только иногда задавала короткие вопросы.

Про дедушку он не рассказал и сам не знал почему. Наверное, потому, что тогда пришлось бы сказать вслух то, что он записал в тетради под матрасом.

Когда он закончил, Лебедева долго молчала и смотрела в окно на дождь.

— Ты читал Стругацких? — спросила она.

— Нет. То есть слышал, папа их любит.

— Твой папа их не читал, — сказала Лебедева. — Я в шестом классе дала ему «Понедельник начинается в субботу», а он мне через месяц его вернул и сказал, что там нет ни одного танка. — Она снова повернулась к Мите. — Мне всё это кажется фантастикой. Очень хорошей, но фантастикой. Ты можешь это доказать?

— Как?

— Скажи что-нибудь, что случится. Что-нибудь, чего никто не знает.

Митя попробовал. Он сказал, что Ленинград переименуют в Санкт-Петербург, но Лебедева ответила, что об этом уже пишут в газетах и спорят на кухнях. Он сказал, что Советский Союз распадётся, и она спросила когда, а он не знал. Он сказал, что будет путч, и она спросила, что такое путч и где. Он помнил только, что в Москве и что были танки. Лебедева кивнула и сказала, что танки в Москве бывают каждый год на седьмое ноября.

— Я не знаю подробностей, — сказал Митя. — Я это всё в школе проходил, на истории. Там было две страницы в учебнике. Кто ж знал, что мне сюда попадать.

— Значит, доказать ты ничего не можешь.

— Могу, — сказал Митя.

Он достал из кармана игру и положил её на стол. Экран светился, и внизу горело «291».

— Вчера было двести девяносто два, — сказал он. — Первого сентября было триста. Она каждое утро считает на один меньше. Смотри.

Он открыл заднюю крышку, вынул батарейки и положил их на стол рядом с игрой, а игру повернул экраном к Лебедевой. Лебедева смотрела на экран, а цифры горели.

Она смотрела две минуты, а потом протянула руку и сама потрогала пустое гнездо для батареек. Потом достала из портфеля линейку, приложила её к экрану и, видимо, проверила, нет ли под ним чего-то, чего не видно.

— Это ничего не доказывает, — сказала она наконец. — Это доказывает только то, что игра очень странная.

— А я?

— А ты тоже странный. — Она убрала линейку. — Ладно, допустим, ты из будущего и тебя зовут Митя. Тогда у меня есть один вопрос, и он важнее всех остальных.

— Какой?

— Где сейчас Андрей?

Митя молчал, потому что за десять дней он ни разу об этом не подумал. Он думал о дедушке, о бабушке, о том, как вернуться домой, о том, что мама, наверное, ищет его по всем больницам. Он не подумал о том, что если он здесь, в папином теле, то где-то должен быть сам папа, четырнадцатилетний, с танками на полях.

— Не знаю, — сказал он.

— Вот и я не знаю, — сказала Лебедева. — Но это надо выяснить. Я буду каждый день записывать, что показывает игра, и всё, что ты будешь говорить про будущее. Тогда, если что-то сбудется, у нас будет доказательство с датой.

— Это научный метод? — спросил Митя.

— Это просто метод, — сказала Лебедева. — Научный был бы с контрольной группой, а второй такой игры у нас нет.

Библиотекарша громко кашлянула и сказала, что библиотека закрывается через пять минут, а громкие разговоры о науке лучше вести на улице. Лебедева сложила тетрадь в портфель, встала и пошла к двери. У двери она обернулась.

— Меня, кстати, зовут Оля, — сказала она. — Андрей меня никогда так не называл, только Лебедева.

* * *

Оля жила в соседнем доме, в том же квартале, и они шли вместе под дождём, обходя лужи. У Оли был складной зонтик, синий, со сломанной спицей, и она держала его так, чтобы над Митей тоже было немного зонтика.

У булочной на углу они остановились. Оля сказала, что мама просила купить батон, и зашла. Митя ждал на крыльце и через стекло видел, как Оля стоит в очереди, как продавщица в белом колпаке протягивает ей батон, а Оля пересчитывает сдачу на ладони.

Она вышла и протянула Мите горячий пирожок с повидлом в кусочке серой бумаги.

— Это за то, что ты рассказал, — сказала она. — Даже если ты всё выдумал, ты очень хорошо выдумал.

— Я не выдумал.

— Я знаю, — сказала Оля. — Просто так говорят.

Пирожок был горячий и очень сладкий. Митя ел его, пока они шли до Олиного подъезда, и думал о том, что в 2026 году такой пирожок, наверное, продавали бы в кафе с деревянными столиками за сто пятьдесят рублей и называли бы ремесленным.

У подъезда Оля сказала:

— Какой у тебя телефон? Ну, домашний.

Митя не знал, он стоял с недоеденным пирожком и не мог вспомнить ни одной цифры.

— Ясно, — сказала Оля и вздохнула. — Ну ничего, я его в журнале у Ирины Сергеевны посмотрю. Там у всех записано.

* * *

Вечером, когда дедушка смотрел футбол, а бабушка проверяла, хорошо ли Митя зашил куртку (оказалось, что плохо, и она перешивала), в прихожей зазвонил телефон. Телефон был серый, с диском и витым проводом, и стоял на тумбочке под зеркалом.

— Возьми, Андрей, — крикнула бабушка. — У меня руки заняты.

Митя снял трубку, она была тяжёлая, и в ней что-то потрескивало.

— Алло?

— Это Оля, — сказал голос в трубке. — Что показывает?

Митя достал из кармана игру.

— Двести девяносто один.

— Записала. Завтра позвоню в это же время. Спокойной ночи, Митя.

Она повесила трубку, а Митя постоял в прихожей, слушая гудки, и тоже положил трубку.

Из комнаты выглянул дедушка, на лице у него было очень серьёзное выражение, а усы подрагивали.

— Это кто звонил? — спросил он.

— Лебедева, из класса.

— Девочка, — сказал дедушка. — Валя, ты слышала? Нашему сыну звонят девочки.

— Слышала, — сказала бабушка из кухни. — И что она хотела?

— Узнать, сколько мне осталось, — сказал Митя, подумав.

— До чего?

— До каникул.

Дедушка и бабушка переглянулись, потом дедушка засмеялся и ушёл досматривать футбол, а бабушка сказала, что в её время девочки звонили мальчикам, чтобы позвать в кино, а не спросить про каникулы, и что мир, видимо, действительно меняется.

Митя вернулся в свою комнату, вынул из-под матраса тетрадь и на последней странице, отдельно от списка про будущее, написал: «Где папа?», а потом подумал и подчеркнул это двумя линиями.

Глава шестая. История нашего дома

— Учебника нет, — сказала Ирина Сергеевна в последнюю пятницу сентября, — значит, будем писать его сами. Каждый из вас живёт в доме, где живут люди. Эти люди что-то видели, что-то помнят и о чём-то молчат. Ваша задача — их расспросить.

Она прошлась вдоль доски и написала на ней крупными буквами: «ИСТОРИЯ НАШЕГО ДОМА».

— Работать будете парами, — продолжала она. — Возьмите интервью у соседей, у родителей, у бабушек и дедушек. Где родились, где были в войну, что ели, во что верили, как получили квартиру. Если у кого-то есть магнитофон, записывайте. Если нет, записывайте в тетрадь, но дословно, а не своими словами. Сдать до ноябрьских праздников.

— А если соседи не захотят рассказывать? — спросил Котов.

— Значит, вы плохо спрашивали, — сказала Ирина Сергеевна. — Разбейтесь на пары.

Восьмой «Б» загрохотал стульями. Митя повернулся к Серёге, но Серёга смотрел куда-то мимо него, и Митя обернулся. У его парты стояла Оля с портфелем в руках.

— Соколов, — сказала она громко, на весь класс. — Будешь со мной в паре?

Кто-то на задней парте присвистнул. Серёга посмотрел на Митю, потом на Олю, потом снова на Митю и с достоинством отвернулся.

— Ладно, — сказал он. — Я тогда с Котовым.

Котов, который всё ещё сидел один, услышал это и на всякий случай отодвинулся к стене.

* * *

У Оли был магнитофон. Он назывался «Весна», был серебристый, размером с кирпич и с ручкой для переноски, и принадлежал её отцу. Отец Оли был физиком в каком-то институте, где, по словам Оли, уже три месяца задерживали зарплату и поэтому все физики занимались чем угодно, кроме физики.

— Папа сейчас чинит соседям телевизоры, — сказала Оля, ставя магнитофон на стол в Митиной комнате. — За это ему платят картошкой и один раз заплатили курицей. Он сказал, что магнитофон можно брать, если мы не будем записывать на его кассету с Высоцким.

Она открыла крышку и показала Мите кассету. На наклейке ровным почерком было написано: «История. Соколов, Лебедева. 8 «Б»».

— Я её специально купила, — сказала Оля. — Девяносто минут, хватит на всех.

Митя посмотрел на кнопки, большие, железные, и над каждой была нарисована стрелка или кружок. Он не знал, на какую нажимать, и Оля, кажется, это поняла.

— Красная — запись, — сказала она. — Её надо нажимать вместе с этой, треугольной. Митя, а у вас в будущем что, магнитофонов нет?

— Есть, в телефоне.

— Всё в телефоне, — вздохнула Оля. — У вас там телефон, наверное, и в школу за вас ходит.

— Почти, — сказал Митя.

Первой они решили записать соседку. Митя сначала предложил Нину Петровну в шутку, но Оля сказала, что Нина Петровна живёт в этом доме с самого начала и знает про всех всё, а значит, это идеальный источник, если делить всё, что она говорит, на три.

* * *

Нина Петровна жила на третьем этаже, прямо под Соколовыми. Она открыла дверь в халате с огромными розами, увидела магнитофон и всплеснула руками.

— Ой, — сказала она. — Ой, как в телевизоре. Проходите, проходите, только тапки наденьте, я вчера полы мыла.

Квартира у Нины Петровны была точно такая же, как у Соколовых, только в два раза теснее, потому что везде стояли коробки, банки и стопки газет. На подоконнике сидел толстый серый кот и смотрел на магнитофон с подозрением. Нина Петровна усадила их на диван, поставила на стол вазочку с сушками и села напротив, поправив волосы.

— Ну, спрашивайте, — сказала она. — Я всё расскажу.

Оля нажала на две кнопки сразу, и магнитофон тихо зажужжал.

— Нина Петровна, — сказала Оля официальным голосом, — расскажите, пожалуйста, когда вы въехали в этот дом.

Нина Петровна рассказывала полтора часа. Она рассказала, что дом сдали в семьдесят пятом году и что она получила квартиру одной из первых, потому что работала на фабрике «Красное знамя» и у неё была грамота. Она рассказала, что Соколовы въехали через месяц после неё и что Андрюша тогда ещё не родился, а Валя была с вот таким животом. Она рассказала, что в семьдесят девятом году во дворе снимали кино и что она видела во дворе Боярского, а потом подумала и сказала, что, может быть, это был не Боярский, а просто мужчина в шляпе, но очень похожий. Она рассказала, что Гагарин в их доме не был, но мог бы быть, потому что сестра её мужа была знакома с женщиной, которая жила в одном подъезде с двоюродным братом Гагарина.

Когда Оля спрашивала про войну, Нина Петровна вздыхала и говорила, что в войну её увезли в эвакуацию, в Челябинск, что ей было шесть лет и что она ничего не помнит, кроме того, что в поезде всё время хотелось есть. А потом возвращалась к Боярскому.

Кассета кончилась на сорок пятой минуте. Оля перевернула её на другую сторону, и Нина Петровна начала рассказывать про карточки, которые с октября будут на всё. Митя ел сушки и смотрел на кота, а кот смотрел на Митю.

Когда они уходили, Нина Петровна дала им с собой ещё сушек и сказала, что если им понадобится ещё что-нибудь узнать, то она всегда дома, а если её нет дома, то она в очереди.

— Ну как? — спросил Митя на лестнице.

— Очень ценно, — серьёзно сказала Оля. — Особенно про Челябинск. Всё остальное я, наверное, вырежу.

* * *

В понедельник на перемене к ним подошёл Серёга. У него был измученный вид, а под мышкой он держал толстую тетрадь.

— Мы пять часов брали интервью у бабушки Котова, — сказал он.

— Пять часов? — удивилась Оля.

— Пять часов. Она нас кормила сначала блинами, потом супом, потом опять блинами, потому что говорит, что мы худые. Я худой, понимаешь? Котов говорит, что она всех так кормит. Она в блокаду была в Ленинграде, вот в чём дело. — Он помолчал. — Она про блокаду почти ничего не рассказывала. Сказала только, что её мама варила ремень, а потом пошла жарить ещё блинов. А мы записывали про блины, потому что она всё время про них говорила, какая мука лучше и сколько яиц класть. Котов записал рецепт. Ирина Сергеевна, наверное, нас убьёт.

— Не убьёт, — сказала Оля. — Это тоже история.

— Рецепт блинов?

— Рецепт блинов от человека, который был в блокаду, — сказала Оля. — Ты подумай об этом, Павлов.

Серёга подумал, и подумал так долго, что прозвенел звонок, и он пошёл на урок с таким лицом, будто ему задали очень трудную задачу.

* * *

Дедушку они записывали в субботу, двадцать девятого сентября. Игра в то утро показывала «272».

Дедушка сначала отказывался. Он сказал, что рассказывать ему нечего, что он родился, учился, работал и больше ничего не делал, и что если им нужна история, то пусть идут к Нине Петровне. Митя сказал, что у Нины Петровны они уже были, и дедушка засмеялся и сказал, что тогда, конечно, им нужно что-нибудь достоверное, и согласился.

Они сели на кухне. Бабушка ушла к подруге, и на кухне было тихо, только капал кран, который дедушка обещал починить с весны. Оля поставила магнитофон на стол между чайником и сахарницей и нажала на две кнопки.

— Николай Иванович, где вы родились? — спросила она.

— Здесь, в Ленинграде. Только не здесь, на Гражданке, а на Петроградской. Тут тогда было поле и деревня Ручьи. Я родился в апреле сорок четвёртого года. Блокаду сняли в январе, мама вернулась из эвакуации, а через три месяца родился я. Мама говорила, что я был самым громким ребёнком в роддоме, потому что хотел есть за всех, кто не доел.

— А ваш отец?

— Отец был на фронте. Он дошёл до Кёнигсберга, а потом их часть перебросили в Германию. Вернулся в сорок шестом, и мне было уже два года. Мама рассказывала, что я его испугался и спрятался за неё, потому что никогда раньше не видел дядю с усами. А он сел на корточки, достал из кармана кусок сахара и протянул мне, и я вышел.

Дедушка помолчал и добавил:

— Он потом всю жизнь шутил, что я его за сахар полюбил, и, может, это и правда.

Оля спрашивала дальше. Дедушка рассказывал про коммуналку на Петроградской, где в одной квартире жило семь семей и на кухне было семь плит, про школу, в которой он учился с сыном какого-то генерала, про то, как поступил в Политех и как первый раз увидел настоящую электронно-вычислительную машину, которая занимала целый зал и сломалась в тот же день. Он рассказывал смешно, и Оля несколько раз смеялась, прикрывая рот ладонью, чтобы не было слышно на кассете.

Митя слушал и чувствовал, что очень многое из этого слышит в первый раз. Папа никогда ему этого не рассказывал, и, может быть, сам не знал.

— А что стало с вашим отцом? — спросила Оля.

— Умер в шестьдесят шестом, — сказал дедушка и перестал улыбаться. — Ему было пятьдесят, сердце. Пришёл с завода, сел на диван, сказал маме, что устал, и всё. Врачи потом сказали, что у него было больное сердце давно, ещё с войны, а он никогда не жаловался. Он вообще никогда ни на что не жаловался.

На кухне стало тихо, только капал кран и жужжал на столе магнитофон.

Митя смотрел на дедушку, которому было сорок шесть. Он подумал о тетради под матрасом, о тюбике с таблетками, о ведре на даче и о том, как дедушка тёр грудь под курткой. Он подумал о том, что прадед умер в пятьдесят, а дедушка, по тому, что Митя знал, проживёт ещё меньше.

— Оля, — сказал дедушка, — выключи, пожалуйста, на минутку.

Оля нажала на кнопку, и магнитофон щёлкнул и замолчал.

Дедушка смотрел в окно, где во дворе мальчишки гоняли мяч между двумя кучами опавших листьев.

— Мы с ним поругались за неделю до этого из-за ерунды, — сказал он. Я хотел поехать с ребятами на Байкал, на всё лето, а он сказал, что нечего мотаться, надо на заводе подработать. Я ему наговорил всякого: что он ничего в жизни не видел, кроме своего завода, и что я не хочу быть таким, как он. Он ничего не ответил, потому что вообще не умел ругаться, и просто ушёл в другую комнату. А я всю неделю с ним не разговаривал, потому что ждал, когда он первый подойдёт, а он не подошёл.

Он замолчал и потёр усы.

— Я это к тому, — сказал он Мите, — что ты со мной, если что, долго не дуйся. Если я буду неправ, а я бывает, что неправ, ты подойди первым. Я-то, может, и не подойду, я в отца, упрямый.

— Ладно, — сказал Митя.

— Ну вот и хорошо, — сказал дедушка, повернулся к Оле и улыбнулся. — Включай свою шарманку. Что там у тебя дальше по списку? Про дачу будешь спрашивать?

Оля нажала на кнопки, и магнитофон снова зажужжал. Дедушка начал рассказывать про дачу, про пни и про соседа Михалыча, и рассказывал так же смешно, как раньше.

* * *

Митя проводил Олю до её подъезда. Было уже темно и холодно, и Оля несла магнитофон в обеих руках, прижимая его к груди.

— Митя, — сказала она, остановившись у подъезда, — ты мне в библиотеке не всё рассказал.

— С чего ты взяла?

— Ты, когда он про отца рассказывал, был белый, как стена. И руки под столом держал, чтобы не было видно, что они трясутся. Я видела.

Митя помолчал, а потом рассказал про фотографию в бабушкиной комнате, про то, что папе было пятнадцать, когда дедушка умер, про таблетки на лестнице в НИИ и про ведро на даче. Он рассказал про тетрадь под матрасом и про то, что игра кончит считать в конце июня, а папе исполнится пятнадцать только в августе.

Оля слушала, не перебивая. Когда он закончил, она поставила магнитофон на скамейку у подъезда и долго молчала.

— Моя мама работает в Военно-медицинской академии, — сказала она наконец. — Медсестрой в кардиологии, в отделении у профессора Демченко. Она говорит, что половина тех, кого к ним привозят, могли бы и не попасть к ним, если бы пришли раньше.

— Он не пойдёт, — сказал Митя. — Он ходил в прошлом году, ему сказали не нервничать.

— Значит, надо, чтобы он ещё раз пошёл к нормальному врачу, — сказала Оля.

Она взяла магнитофон со скамейки и открыла дверь подъезда.

— Я спрошу маму, только аккуратно, — сказала она. — А ты пока ничего не делай, а то ты сейчас наделаешь глупостей.

— Каких?

— Не знаю, каких-нибудь. Ты и так уже получил пятёрку по русскому.

Она ушла, и дверь подъезда закрылась. Митя постоял ещё немного и пошёл домой.

* * *

Ночью Митя не спал, а лежал под красным ковром и слушал, как в соседней комнате дедушка храпит, а бабушка время от времени говорит ему «Коля, повернись на бок», и он поворачивается, и храп на минуту затихает.

Оля оставила ему кассету. Она сказала, что перепишет её у папы на работе, а эту Митя может оставить себе. Магнитофона у Соколовых не было, но Митя всё равно достал кассету из кармана и держал её в руке.

Потом он вставил в одну из катушек карандаш и стал медленно крутить ленту назад, и лента шуршала. Где-то на ней, между Михалычем и Политехом, был дедушкин голос, который говорил про сахар, а потом была пустота, щелчок и снова дедушкин голос, уже про дачу.

Митя крутил карандаш, пока не заболели пальцы, а потом положил кассету под подушку, рядом с игрой, и повернулся к стене.

Глава седьмая. Карточка покупателя

Проекты сдали в последний день перед ноябрьскими праздниками, а оценки Ирина Сергеевна объявила только в двадцатых числах. Всё это время восьмой «Б» волновался, а Серёга волновался больше всех. Он был уверен, что за рецепт блинов им с Котовым поставят двойку и вызовут родителей.

Ирина Сергеевна вошла в класс с толстой папкой и положила её на стол. Она долго молчала, перебирая листы, а потом достала из папки тетрадь Котова.

— Я хочу вам кое-что прочитать, — сказала она.

И она прочитала рецепт блинов. Она читала его медленно и серьёзно, как читают стихи: сколько муки, сколько молока, сколько яиц «если есть, а если нет, то и так можно», и что сковородку надо смазывать салом на вилке, «а если сала нет, то картошкой, разрезанной пополам». В конце Котов дословно записал, что сказала его бабушка: «В сорок втором мы и такого не видели, так что ешьте и не крошите».

Когда Ирина Сергеевна закончила, в классе было очень тихо.

— Павлов, Котов, пять, — сказала она. — Это лучшее, что я прочитала за этот год. Вы записали ровно то, что вам рассказали, и ничего не придумали от себя. Так и пишется история.

Серёга сидел красный до ушей и не мог сказать ни слова. Котов снял очки, протёр их рукавом и надел обратно.

Соколову и Лебедевой Ирина Сергеевна тоже поставила пять. Кассету она вернула Оле и сказала, что слушала её два раза. Потом подумала и добавила, что Николай Иванович очень хорошо рассказывает и что если он когда-нибудь захочет прийти в школу и рассказать про Политех и про свою вычислительную машину, то она будет рада.

— Не захочет, — сказал Митя. — Он стесняется.

— Все стесняются, — сказала Ирина Сергеевна. — А потом приходят и рассказывают дольше всех.

* * *

В начале декабря в Ленинграде ввели карточки покупателя. Нина Петровна, которая обещала их с октября, ходила по подъезду с видом человека, который всегда был прав, и рассказывала, что она предупреждала. Дедушка сказал, что она предупреждала про карточки на всё, а ввели карточки, чтобы в ленинградских магазинах покупали только ленинградцы. Нина Петровна ответила, что это то же самое.

Карточка была маленькая, из плотной бумаги, с фамилией, адресом и фотографией. Без неё в магазинах ничего не продавали, а с ней продавали не всё, потому что многого не было и с карточкой. На каждого члена семьи полагалась своя, и на Андрея тоже.

— Фотография нужна, три на четыре, — сказала бабушка в воскресенье утром и сунула Мите в руку два рубля. — Сходи в фотоателье на Гражданском, там сегодня работают до двух. И причешись, ради бога.

Митя причесался, но это не помогло, потому что у папы в четырнадцать лет волосы на макушке торчали вверх, что бы с ними ни делали. Митя понял, почему на всех папиных детских фотографиях он в шапке.

В фотоателье была очередь: на стульях вдоль стены сидели люди всех возрастов, и все держали в руках бумажки с номерками. Митя тоже взял номерок и сел рядом со старушкой в пуховом платке, которая рассказывала соседке, что её внук уехал работать в Польшу и прислал оттуда джинсы, которые ей велики.

Фотограф был пожилой человек в чёрном халате, с усталым лицом. Он сидел за огромным деревянным аппаратом на треноге и говорил каждому одно и то же: «Сядьте ровно, подбородок выше, не моргайте».

Когда подошла очередь Мити, он сел на табуретку перед белой простынёй и посмотрел в аппарат. Он сделал то, что делал всегда, когда его фотографировали: чуть наклонил голову, прищурил один глаз и улыбнулся одним углом рта. Так он улыбался на всех фотографиях, которые выкладывал. Костя говорил, что это делает его похожим на человека, у которого есть тайна.

Фотограф поднял голову от аппарата.

— Молодой человек, это документ, — сказал он. — Вы не на конкурсе красоты. Сядьте ровно и сделайте нормальное лицо.

— Это нормальное.

— Это лицо человека, который съел лимон и стесняется в этом признаться. Подбородок выше и не моргайте.

Митя сделал нормальное лицо. Фотограф нажал на грушу, что-то щёлкнуло, и вспышка на секунду ослепила Митю. Потом фотограф сказал, что фотографии будут готовы в следующую среду, и выписал квитанцию.

Старушка в пуховом платке, проходя мимо Мити к табуретке, шепнула ему:

— Не переживай, сынок. Мой внук тоже раньше рожи корчил, а теперь в Польше.

* * *

В четверг Нина Петровна сказала бабушке, что в «Универсаме» в пятницу будут давать масло. Бабушка сказала дедушке, а дедушка сказал, что Нина Петровна в прошлый раз обещала масло в сентябре, а дали майонез, и тот кончился через полчаса. Бабушка сказала, что майонез тоже пригодился, и дедушка сдался.

В пятницу он разбудил Митю в половине седьмого.

— Вставай, пойдём за маслом, — сказал он. — Если Нина Петровна права, мы будем первыми. Если неправа, то хоть подышим свежим воздухом.

— А школа?

— Первым уроком у тебя что?

— Физкультура.

— Ну вот, свежий воздух, — сказал дедушка. — То же самое.

Было ещё темно и очень холодно. Снег выпал ночью и не успел растаять, и они шли по нему, оставляя первые следы на дорожке через двор. Митя был в старой зимней куртке, которая была ему коротка в рукавах, и в шапке-ушанке, завязанной под подбородком, потому что бабушка в прихожей сказала, что без завязанной шапки никто никуда не пойдёт.

У «Универсама» уже стояла очередь, которая начиналась у закрытой двери и загибалась за угол здания. Люди стояли в шубах, пальто и куртках, переминались с ноги на ногу и дышали паром.

— Ну и ну, — сказал дедушка. — Кто последний?

— Я, — сказала женщина в зелёном пальто. — Только вы номер запишите.

Она достала из кармана шариковую ручку и протянула её дедушке. Дедушка, не говоря ни слова, написал у себя на ладони «148» и протянул ручку Мите.

— Тебе тоже, — сказал он. — Сто сорок девять.

Митя смотрел на свою ладонь и на ручку.

— Зачем?

— Чтобы по два раза никто не вставал. Тут у всех номера. Чем раньше пришёл, тем меньше номер. Вон, смотри, у той бабульки номер один, она, наверное, тут с ночи.

Митя написал на ладони «149». Цифры получились кривые, потому что пальцы мёрзли.

Они стояли в очереди почти два часа. Дверь «Универсама» открылась в восемь, и очередь медленно поползла вперёд. Где-то в середине неё кто-то пытался пролезть без номера, и все дружно кричали, пока он не ушёл. Женщина в зелёном пальто рассказывала дедушке про своего сына, который учится в Москве и ни разу не позвонил. Дедушка внимательно слушал и кивал.

Минут через сорок Митя увидел в очереди знакомую лохматую голову без шапки. Серёга стоял номеров на пятнадцать впереди и, увидев Митю, замахал ему рукой.

— Соколов! — крикнул он. — Ты чего тут?

— За маслом!

— И я за маслом!

Серёга вышел из очереди, показал соседу свою ладонь с номером, чтобы его не забыли, и пробрался к ним. Он был в отцовской телогрейке, которая доходила ему почти до колен.

— Батя послал, — сказал он. — У них на заводе теперь четырёхдневка. Он говорит, что раз дома сидит, то за маслом ходить не будет, он не пенсионер. А сам дома сидит и телевизор смотрит, и мамка злая ходит.

— Четырёхдневка? — спросил дедушка.

— Ну. Заказов нет, говорят, а раз заказов нет, то и работать нечего, и денег платят меньше. Батя говорит, к весне, может, и вовсе закроют.

Дедушка нахмурился, но ничего не сказал. Серёга рассказал, что видеосалон закрывается на зиму, потому что в подвале холодно и Вадик не хочет платить за обогреватель, но зато Вадик обещал взять его на рынок помогать торговать кассетами.

— Каким ещё рынком? — спросил Митя.

— На Апрашке. Там все торгуют. Вадик говорит, что за день там можно заработать столько, сколько мой батя за неделю.

— Тебе четырнадцать лет, — сказал дедушка.

— Пятнадцать через месяц, — сказал Серёга. — И я же не каждый день, только по воскресеньям.

Его очередь подошла раньше. Серёга вернулся на своё место, помахал им ещё раз и через десять минут скрылся за дверью «Универсама».

Масло кончилось, когда до Мити с дедушкой оставалось человек двадцать. Продавщица вышла на крыльцо, вытерла руки о фартук и крикнула, что масла больше нет и сегодня не будет. Очередь загудела: кто-то ругался, кто-то стучал в дверь, кто-то сразу развернулся и ушёл. Женщина в зелёном пальто сказала, что она так и знала, и пошла домой.

— Ну что ж, — сказал дедушка, посмотрев на свою ладонь с номером. — Зато подышали.

У выхода из «Универсама» их ждал Серёга с завёрнутым в бумагу куском масла в руках.

— Вот, — сказал он и протянул его Мите. — Половина вам, мне на троих всё равно много. Батя хлеб не ест, только водку… — Он осёкся. — Ну, в общем, бери.

— Не надо, Серёга, — сказал дедушка. — Отнеси матери.

— Мамка сказала, если увижу Соколовых без масла, чтобы поделился. Она сказала, вы нам в прошлом году картошки давали. — Серёга помялся. — Я уже половину отрезал, обратно не приклеишь.

Дедушка посмотрел на Серёгу, потом на масло и взял его.

— Спасибо, — сказал он. — Передай маме, что мы картошкой отдадим, у нас её в этом году много.

* * *

В субботу Оля пришла к Соколовым вечером, как приходила теперь почти каждый день, чтобы записать в тетрадь цифры с игры. Бабушка уже перестала удивляться и даже начала её кормить. Сейчас Оля сидела на кухне, пила чай с бабушкиным вареньем и записывала: «8 декабря. 202».

Дедушка смотрел в комнате телевизор, бабушка ушла в ванную, и Оля закрыла тетрадь и наклонилась к Мите через стол.

— Я говорила с мамой, — сказала она тихо.

— И что?

— Профессор Демченко принимает по четвергам, и не всех. Нужно направление из районной поликлиники, а в районной поликлинике нужно, чтобы участковый врач это направление выписал, а участковый выписывает, только если человек сам пришёл и жалуется. — Оля вздохнула. — Мама говорит, она может договориться, чтобы его приняли без очереди, если направление будет. Но сам он должен прийти, она его за руку не притащит.

— Он не пойдёт, — сказал Митя.

— Ты пробовал?

— Я ему уже говорил на даче и потом в метро. Он говорит, что был у врача и что всё нормально. Если я начну ещё раз, он поймёт, что я что-то знаю. А что я ему скажу? Что я из будущего и знаю, что он умрёт?

— Нет, этого лучше не говорить, — согласилась Оля. — Тогда к профессору Демченко поведут тебя, только в другое отделение.

Из ванной вышла бабушка, и они замолчали. Бабушка посмотрела на них подозрительно, сказала Оле, что варенье ещё есть, и ушла в комнату смотреть телевизор с дедушкой.

— Значит, надо придумать, как его туда отправить, чтобы он не догадался, — сказала Оля.

— Как?

— Пока не знаю. — Оля встала и надела пальто. — У нас ещё двести два дня, придумаем.

* * *

В среду Митя забрал фотографии из фотоателье. На них был мальчик с торчащими волосами и ушами, который смотрел прямо в объектив, сжав губы. Он был очень похож на папу, но было в нём что-то не папино, и Митя не сразу понял, что дело в глазах. Папа на старых фотографиях всегда смотрел так, будто сейчас что-нибудь натворит. Мальчик на этих фотографиях смотрел так, будто уже натворил и теперь ждёт, что будет.

Бабушка наклеила одну фотографию на карточку покупателя, поставила под ней подпись Андрея (у неё это получалось лучше, чем у Мити) и отнесла в ЖЭК, где на фотографию поставили печать.

— Не потеряй, — сказала она вечером, отдавая карточку Мите. — Без неё тебе даже хлеба не продадут. И не показывай её никому, кто будет просить. Нина Петровна говорит, что их уже воруют.

Митя положил карточку во внутренний карман куртки, рядом с игрой.

Дедушка вернулся с работы поздно. Он вошёл в прихожую, поставил на тумбочку портфель и вынул из него что-то тяжёлое, завёрнутое в газету.

— Что это? — спросила бабушка.

— Масло, килограмм, — сказал дедушка. — Гриша достал.

— Где он его достал?

— Не спрашивай, Валя. Гриша всё достаёт. Я его однажды спросил, может ли он достать слона, так он подумал и спросил, какого цвета.

Бабушка развернула газету, и там действительно был килограмм масла, жёлтого, в большом бруске. Она смотрела на него так, как смотрят на подарок, которого не ждали.

— Половину отнесёшь Павловым, — сказала она Мите. — Завтра утром, перед школой.

— Зачем? — спросил дедушка. — Они же нам и так…

— Вот поэтому и отнесёшь, — сказала бабушка, взяла нож и разрезала брусок пополам.

Глава восьмая. Новый год

Ёлку дедушка купил двадцать девятого декабря на ёлочном базаре у кинотеатра «Гигант». Он выбирал её почти час, обошёл весь базар два раза, тряс каждую ёлку, чтобы посмотреть, не сыплются ли иголки, и в конце концов купил самую кривую.

— Зачем ты взял эту? — спросила бабушка, когда он внёс её в прихожую.

— Ей никто не радовался, все проходили мимо, — сказал дедушка. — Я подумал, что ей тоже хочется Новый год.

— Ей хочется в мусоропровод, — сказала бабушка. — Она же падает.

Ёлка действительно падала, потому что ствол у неё был изогнут, как вопросительный знак, и в крестовине она стоять не хотела. Дедушка с Митей полчаса пытались её выпрямить, подкладывали под крестовину книги и в конце концов привязали верхушку бельевой верёвкой к батарее. Ёлка стояла, наклонившись к окну, будто хотела в него выглянуть.

Игрушки хранились на антресолях, в большой коробке из-под телевизора. Митя достал её и стал разбирать, а там были стеклянные шары, сосульки, шишки, покрашенные серебрянкой, космонавт в ракете, клоун с отбитым носом и целый ворох серебряного дождика, перепутанного в один ком. Многие игрушки Митя узнавал, потому что часть из них в 2026 году висела у бабушки на маленькой искусственной ёлке, которую она ставила на телевизор. Космонавта бабушка всегда вешала на самое видное место.

— Космонавта повыше, — сказала бабушка и сейчас. — Его ещё моя мама покупала, в шестьдесят первом.

Митя повесил космонавта повыше. Дедушка тем временем распутывал гирлянду, у которой, по его словам, горели все лампочки, кроме тех, которые нужны.

* * *

Тридцать первого декабря бабушка с утра не выходила из кухни. Она варила картошку, морковку и яйца для оливье, резала селёдку для шубы, тёрла свёклу и время от времени кричала из кухни, чтобы кто-нибудь сходил в магазин за майонезом, которого всё равно нигде нет.

Майонез, горошек и шпроты принёс дедушка, потому что им на работе в НИИ к празднику выдали продуктовые заказы. В заказе были банка зелёного горошка, банка шпрот, банка майонеза, палка сырокопчёной колбасы, коробка конфет «Ассорти» и пакет мандаринов. Мандарины были маленькие и с зелёными боками, но пахли так, что запах сразу разошёлся по всей квартире.

— Двенадцать штук, — сказал дедушка, пересчитав мандарины на столе. — По четыре на каждого, можно растянуть до Старого Нового года.

— Можно, — сказала бабушка, — если кое-кто не съест свои четыре до вечера.

Дедушка сделал вид, что не понимает, о ком речь, и ушёл в комнату чинить гирлянду.

Митя с утра был занят своим делом. Неделю назад он решил, что подарит дедушке на Новый год что-то настоящее, а не открытку. Денег у него было три рубля сорок копеек, которые он откладывал с обедов, и на них нельзя было купить ничего такого, что понравилось бы дедушке. Тогда Митя вспомнил про кран на кухне, который капал с весны и который дедушка обещал починить, но каждый раз забывал.

Митя никогда в жизни не чинил кранов. В 2026 году, когда у них дома что-нибудь ломалось, папа вызывал мастера через приложение. Но однажды, когда Митя болел и ему было скучно, он посмотрел подряд штук десять роликов о том, как люди своими руками ремонтируют всё что угодно, и один из них был про кран. Митя помнил, что внутри крана есть резиновая прокладка, которая стирается, и её надо поменять.

Прокладки он купил в хозяйственном магазине на Гражданском за тридцать копеек, целый пакетик. Продавец в синем халате спросил, какого размера, и Митя не знал. Продавец посмотрел на него, вздохнул и дал набор, «там все размеры, какой-нибудь подойдёт». Ключ Митя нашёл в дедушкином ящике с инструментами.

Он дождался, когда бабушка уйдёт к Нине Петровне за солью, перекрыл воду в ванной, как было в ролике, и стал откручивать кран, но он не хотел откручиваться. Митя навалился на ключ всем телом, ключ сорвался, и Митя ударился локтем о раковину, но потом кран всё-таки поддался. Внутри действительно была прокладка, чёрная, стёртая и треснувшая посередине.

Через двадцать минут кран был собран. Митя открыл воду в ванной и вернулся на кухню, где кран не капал. Митя смотрел на него пять минут, ожидая, что он вот-вот закапает снова, но кран молчал.

Бабушка вернулась с солью, остановилась посреди кухни и прислушалась.

— Что-то тихо, — сказала она.

— Это я кран починил, — сказал Митя.

Бабушка посмотрела на кран, потом на Митю, поставила соль на стол и посмотрела ещё раз.

— Ты? — спросила она.

— Ну. Это подарок папе, только ты ему не говори, пусть сам заметит.

Бабушка ничего не ответила, а подошла к Мите, взяла его за уши и поцеловала в макушку. Потом отпустила, вытерла глаза краем фартука и сказала, что от лука все плачут и что пусть он идёт отсюда, пока лук не кончился.

Лука на столе не было, но Митя не стал об этом говорить.

* * *

Оля позвонила в половине одиннадцатого вечера, когда стол уже был накрыт, а по телевизору шёл концерт.

— Что показывает? — спросила она.

— Сто семьдесят девять.

— Записала. — Оля помолчала. — Митя, у вас там в будущем как Новый год встречают?

— Так же: салаты, ёлка, телевизор. Только телевизор плоский, и его можно на стену повесить.

— Зачем на стену?

— Не знаю, чтобы место не занимал.

— Странные вы, — сказала Оля. — Ну, с наступающим, передавай привет Николаю Ивановичу и Валентине Петровне и скажи бабушке, что её варенье лучше, чем у моей, только моей не говори.

Митя повесил трубку и вернулся к столу, где дедушка уже открывал шампанское. Он долго возился с проволокой, а потом пробка вылетела с громким хлопком и ударилась в потолок, а оттуда отскочила прямо в оливье. Бабушка сказала, что так бывает каждый год и что каждый год она просит открывать шампанское в ванной.

Мите налили лимонада «Буратино», который был сладкий и шипел в носу.

За пять минут до полуночи по телевизору выступал Горбачёв. Он стоял на фоне Кремля, говорил медленно и с особенным выговором, про трудный год и про то, что впереди ещё много трудностей, но что если все вместе, то справимся. Дедушка слушал внимательно, а бабушка поправляла на столе салфетки, а Митя смотрел на экран.

Он знал, что это последний Новый год Советского Союза. Он не знал, когда именно Союз кончится, но знал, что следующий Новый год будет уже без него. Человек в телевизоре, видимо, этого не знал, и дедушка с бабушкой не знали. Никто в этой квартире, в этом доме и во всём этом городе не знал, кроме Мити и, может быть, Оли, которая ему поверила.

Потом начали бить куранты. Дедушка встал с бокалом, бабушка тоже встала, и Митя встал вместе с ними. На двенадцатом ударе они чокнулись, и бабушка поцеловала дедушку, а потом Митю, а дедушка обнял их обоих сразу, так что Митя оказался зажат между ними, и шампанское из бабушкиного бокала плеснуло ему на рубашку.

— С Новым годом, с девяносто первым, — сказал дедушка.

— С Новым годом, — сказал Митя.

* * *

Подарки разбирали после полуночи. Бабушка подарила дедушке шарф, который вязала по вечерам весь декабрь, а дедушка подарил бабушке флакон духов «Красная Москва». Бабушка сказала, что такие у неё уже есть, и что это третий флакон за три года. Дедушка ответил, что это потому, что они ей идут.

Мите бабушка подарила варежки, тоже связанные ею, серые, с белой полоской, немного колючими и очень тёплыми.

— А это от меня, — сказал дедушка и протянул Мите маленький свёрток в газете.

В свёртке был фонарик, тёмно-зелёный, пластмассовый, размером с ладонь, с короткой ручкой сбоку. Митя повертел его, не понимая, как его включать.

— Это жучок, динамо-фонарь, — сказал дедушка. — Батарейки ему не нужны: жмёшь на ручку, он жужжит и светит. Вот так.

Он взял фонарик и несколько раз сжал ручку. Фонарик зажужжал, и лампочка в нём загорелась жёлтым светом, сначала слабо, потом ярче.

— Как твоя игра, тоже без батареек, — сказал дедушка. — Только этот, в отличие от неё, хоть объяснить можно. Мне его отец подарил, когда я был как ты. Он его с войны привёз, трофейный, а я им в походах светил, когда в Политехе учился, и работает до сих пор. Немцы, конечно, умели делать вещи.

Митя держал фонарик в руках, а на боку, под ручкой, были выдавлены какие-то буквы и цифры на немецком.

— Спасибо, — сказал он.

— Пользуйся, на дачу будешь брать, там по вечерам хоть глаз выколи.

Митя положил фонарик в карман, рядом с игрой, и они перешли к оливье.

* * *

Бабушка заснула в кресле около двух. Дедушка укрыл её пледом и выключил телевизор, а потом взял со стола два мандарина и кивнул Мите на кухню.

На кухне было темно, потому что дедушка не стал включать свет, только приоткрыл форточку, чтобы проветрить. Из форточки тянуло морозом, а снаружи, во дворе, кто-то запускал ракеты, и каждый раз кухню на секунду заливал зелёный или красный свет.

Дедушка сел за стол и положил один мандарин перед Митей, а второй начал чистить сам.

— Тихо как, — сказал дедушка, не поднимая глаз от мандарина. — Кран-то не капает.

— Не капает, — согласился Митя.

— Я ещё вечером заметил. Мать проговорилась, а то бы я и не понял, кто это. Думал, может, сам по себе перестал. — Он отломил дольку и положил её в рот. — Я его, между прочим, с апреля обещал починить и каждую неделю собирался.

— Я знаю.

— Где научился?

— Посмотрел, как люди делают, — сказал Митя.

— Посмотрел. — Дедушка хмыкнул. — Ну ты даёшь, Андрюха.

Они ели мандарины, а ракеты во дворе кончились, и стало совсем тихо.

— Ты в этом году вырос, — сказал дедушка. — Я вот смотрю на тебя и не узнаю иногда. В августе был совсем пацан, а сейчас… Не знаю, как будто тебе больше четырнадцати. Мать говорит, это переходный возраст, может, и так.

Митя чувствовал, как у него горят уши, но в темноте этого, к счастью, не было видно.

— Ты кем хочешь быть? — спросил дедушка. — Мы с тобой об этом никогда толком не говорили. Раньше ты всё про танкистов, а теперь, наверное, передумал.

Митя подумал, что мог бы ответить за папу, но не знал, что ответил бы папа. В 2026 году папа работал в банке и занимался чем-то, что сам называл «цифровыми продуктами» и никогда не мог толком объяснить.

— Программистом, ну, с компьютерами работать, — сказал Митя.

— С компьютерами, — повторил дедушка и перестал жевать мандарин. — Вот это правильно, это, Андрюха, будущее. У нас в институте одна машина на весь этаж, и та всё время ломается. А лет через десять, помяни моё слово, они у каждого будут, может, даже дома. — Он засмеялся. — Ну, это я загнул, конечно. Но на работе точно у каждого.

— Будут дома и в кармане, — сказал Митя.

— В кармане! — Дедушка засмеялся ещё громче, потом спохватился и оглянулся на дверь, за которой спала бабушка. — Ну ты фантазёр, в кармане! Тогда тебе точно в Политех, на кибернетику. Я с деканом знаком, мы с ним вместе в стройотряде были. Поступишь, будешь там у них самый умный.

Он отломил ещё дольку и вдруг посерьёзнел.

— А летом давай баню на даче строить, — сказал он. — Я давно хочу, а брёвна у Михалыча можно взять, у него с прошлого года лежат. Вдвоём за лето управимся.

— Давай, — сказал Митя, помолчал и добавил: — Пап, а ты к врачу сходишь?

— Опять ты за своё, — вздохнул дедушка.

— Ты обещал. Ну, не обещал, а… Просто сходи после праздников, пожалуйста.

Дедушка смотрел на него в темноте, а потом протянул руку через стол и потрепал Митю по торчащим волосам.

— Ладно, — сказал он. — Если тебе так спокойнее, схожу после праздников. Только матери не говори, а то она решит, что я заболел, и неделю меня манной кашей кормить будет.

— Не скажу.

— Ну вот и договорились. — Дедушка встал и закрыл форточку. — Иди спать, программист, первого января у порядочных людей выходной, а у нас с тобой ещё посуда.

* * *

Митя лёг в постель уже под утро, долго ворочался, а потом достал из-под подушки игру. Экран светился, и на нём всё ещё было «179»: новая цифра появлялась только утром, когда он просыпался.

Он положил игру обратно и нащупал в кармане рубашки, висевшей на стуле, фонарик. Когда он сжал ручку один раз, второй, третий, фонарик зажужжал в темноте и загорелся слабым жёлтым светом, освещая угол красного ковра и корешки книг на полке.

Дедушка в соседней комнате сказал сонным голосом:

— Андрюха, это ты жужжишь?

— Я.

— Спи давай, батарейки посадишь.

— Тут нет батареек.

— Ну, тогда себя посадишь, — сказал дедушка и затих.

Митя отпустил ручку, и фонарик погас, а потом положил его на стул рядом с рубашкой и закрыл глаза.

Глава девятая. Отец Серёги

После каникул Серёга не пришёл в школу ни в понедельник, ни во вторник, ни в среду. Его место рядом с Митей пустовало, и на алгебре туда пересадили Котова, потому что у Котова сломался стул. Котов сидел очень прямо и каждые пять минут спрашивал у Мити, не мешает ли он ему локтем.

В среду на истории Ирина Сергеевна посмотрела на пустую Серёгину строчку в журнале и сняла очки.

— Соколов, — сказала она. — Где Павлов?

— Не знаю.

— Вы же друзья.

— Я звонил, — сказал Митя. — Никто не берёт трубку.

Ирина Сергеевна помолчала, потом надела очки обратно и сказала, что если Павлов не появится до пятницы, ей придётся идти к нему домой самой, а она этого очень не хочет, потому что в прошлой школе после таких визитов родители переставали с ней здороваться.

После урока к Мите подошла Оля.

— Пойдём к нему сегодня, — сказала она.

— Он же сам не хочет.

— Если бы он не хотел, он бы сказал, — ответила Оля. — Он не берёт трубку. Это значит другое.

Митя не стал спорить. За четыре месяца он понял, что спорить с Олей можно, но потом всё равно приходится делать так, как она сказала.

Когда он открыл игру на перемене, она показывала «163». Оля записала это в синюю тетрадь, рядом с датой: «16 января».

* * *

Павловы жили в соседнем доме, на пятом этаже. Лифт в их подъезде работал, но ехал так медленно и так скрипел, что Оля сказала, что пешком будет быстрее, и они поднялись пешком. Дверь в квартиру была обита коричневым дерматином, и в одном месте дерматин был порван и из дыры торчала вата.

Когда Митя позвонил, за дверью что-то упало, потом раздался топот, и дверь открыла маленькая девочка лет шести в колготках и мальчиковой рубашке до колен.

— Вы к кому? — спросила она.

— К Серёже, — сказала Оля. — Мы из его класса.

Девочка посмотрела на Олю, потом на Митю, потом снова на Олю.

— Ты его жена? — спросила она Олю.

— Чья?

— Его, — девочка показала пальцем на Митю.

— Нет, — сказала Оля. — Я его одноклассница.

— Жалко, — сказала девочка. — Тогда проходите. Серёжи нет, но скоро будет. Я Маринка. Мама на работе, а папа спит.

Квартира была такая же, как у Соколовых, только меньше и темнее. В прихожей пахло щами и табаком, а из комнаты доносился звук телевизора. Маринка провела их на кухню, усадила за стол и с важным видом налила им по чашке холодного чая из чайника, половину пролив на клеёнку.

— Серёжа на рынке, — сказала она. — Он теперь там работает. Он приносит деньги и мне жвачку. Хотите жвачку?

Она достала из кармана рубашки пластинку жвачки в яркой обёртке с иностранными буквами и разломила её на три части. Митя и Оля взяли по кусочку, жвачка была твёрдая и пахла бананом.

В дверях кухни появился мужчина. Он был высокий и широкий, как Серёга, но совсем не толстый, а какой-то тяжёлый, с большими руками и небритым лицом. На нём была майка и тренировочные штаны с вытянутыми коленками. Он посмотрел на Митю и Олю без всякого выражения.

— Андрей Соколов, — сказал он. — Здорово.

— Здравствуйте, дядя Витя, — сказал Митя. Имя он вспомнил в последнюю секунду: Серёга иногда говорил «батя Витёк».

— Серёги нет, — сказал дядя Витя.

— Мы подождём, — сказала Оля.

Дядя Витя постоял ещё немного, налил себе воды из-под крана, выпил её залпом и ушёл обратно в комнату, и телевизор стал громче.

* * *

Серёга пришёл через час. Они услышали, как хлопнула входная дверь и Маринка закричала «Серёжа!» на всю квартиру. Потом Серёга появился на кухне, в отцовской телогрейке, раскрасневшийся с мороза, с большой спортивной сумкой через плечо. Увидев Митю и Олю, он остановился.

— А вы чего тут? — спросил он.

— Тебя ждём, — сказала Оля. — Ты три дня в школе не был. Ирина Сергеевна в пятницу сама к тебе придёт.

Серёга поставил сумку на пол и сел на табуретку. Он долго развязывал шнурки на ботинках, хотя развязать их можно было за секунду.

— Батю на Новый год сократили, — сказал он наконец, не поднимая головы. — Весь цех сократили, сказали, что заказов нет и не будет. Дали выходное пособие, а его хватило до десятого числа. Мамка в столовой работает, ей платят сто двадцать на четверых.

— А ты? — спросил Митя.

— А я на Апрашке у Вадика, с утра до вечера. Он мне три рубля в день платит, представляешь? Батя за день столько не получал, когда работал. — Серёга полез в карман, вытащил пачку смятых рублёвок и положил их на стол. — Вот, за три дня девять рублей. И ещё жвачки, потому что Вадик иногда жвачками платит.

Маринка, которая всё это время сидела под столом, высунулась оттуда и сказала, что жвачки самые лучшие.

— А школа? — спросила Оля.

— А что школа? — Серёга посмотрел на неё сердито. — Школа деньги платит? Мне пятнадцать лет, я могу работать.

— Тебе ещё нет пятнадцати, — сказал Митя. — У тебя день рождения двадцать третьего.

— Ты помнишь? — удивился Серёга.

Митя не помнил. Он прочитал об этом в Олиной тетради, куда она записывала всё, что могла узнать про Андрея и его друзей, но кивнул.

— Мамка не хочет брать, — сказал Серёга тише, глядя на деньги на столе. — Говорит, что я должен учиться. А сама вчера опять плакала на кухне, думала, я сплю. Батя теперь всё время молчит, сидит перед телевизором и молчит. Он вообще-то токарь шестого разряда, понимаешь? У них в цехе таких три человека было. Он деталь на глаз мог выточить, без чертежа. А теперь он никому не нужен.

Из комнаты донёсся звук телевизора, там шла какая-то передача про погоду.

Оля положила руку на Серёгину руку, совсем ненадолго, и тут же убрала. Серёга сделал вид, что не заметил.

* * *

Вечером Митя дождался, когда дедушка досмотрит программу «Время», и пошёл к нему в комнату. Дедушка сидел в кресле с газетой, но не читал её, а смотрел в окно.

— Пап, — сказал Митя. — Можно тебя спросить?

— Спрашивай.

— У вас в институте токари нужны?

— Токари? — переспросил дедушка, опустив газету. — Тебе зачем?

Митя рассказал ему про дядю Витю, про сокращённый цех, про то, что Серёга не ходит в школу и торгует на Апрашке с Вадиком, про Маринку под столом и про то, что тётя Люба плачет на кухне. Дедушка слушал не перебивая, а когда Митя закончил, снял очки и потёр переносицу.

— Виктор Павлов, — сказал он. — Я его помню. Он нам в позапрошлом году на даче забор помогал ставить. Руки у него золотые. — Он помолчал. — В опытном цехе у нас, кажется, место есть. Там Семёныч на пенсию ушёл осенью, и никого найти не могут. Платят немного, но каждый месяц, а по нынешним временам это много.

— Ты можешь поговорить?

— Могу. С Гришей поговорю, он с начальником цеха в одной лодке на рыбалку ездит. — Дедушка посмотрел на Митю внимательно. — А почему ты? Почему не Серёга пришёл попросить? Или не сам Виктор?

— Серёга не догадается, — сказал Митя. — А дядя Витя не попросит. Он, по-моему, лучше будет дома сидеть, чем кого-то просить.

— Это верно, — сказал дедушка и медленно кивнул. — Такие не просят, я и сам такой. — Он надел очки и снова поднял газету. — Ладно, поговорю. Только ты Виктору пока не говори. Если я ему скажу «иди к нам работать», он меня пошлёт. И правильно сделает.

— А как тогда?

— Придумаю, — сказал дедушка. — Иди спать.

Митя пошёл к двери, но на пороге остановился.

— Пап. А ты к врачу ходил? После праздников?

— На следующей неделе, — сказал дедушка, не опуская газету. — У нас квартальный отчёт. Сдам отчёт и пойду.

Митя постоял ещё немного. Дедушка так и не опустил газету, и Митя ушёл к себе.

* * *

В субботу дедушка позвал Митю с собой. Они пошли к Павловым вдвоём, и дедушка нёс под мышкой какой-то свёрток в промасленной бумаге.

Дядя Витя открыл дверь сам. Он был в той же майке, только побрился, видимо, недавно, потому что на подбородке у него был приклеен кусочек газеты.

— Николай Иванович, — сказал он удивлённо. — Здравствуйте.

— Здорово, Виктор, — сказал дедушка. — Извини, что без звонка. У меня к тебе дело. Ты один?

— Люба на работе. Серёга… — Дядя Витя замялся. — Серёга на рынке.

— Ну, тем лучше. Можно войти?

На кухне дедушка развернул свёрток. Внутри была металлическая деталь, похожая на маленькую шестерёнку с длинным стержнем, и один край у неё был сколот.

— Вот, — сказал дедушка. — Это из нашей установки, немецкой, шестьдесят восьмого года выпуска. Запчастей к ней нет и не будет, немцы её давно не делают. У нас в цехе три человека пробовали выточить такую же, и ни у кого не вышло. Допуски не те, а установка стоит. Мне на прошлой неделе начальство сказало, что если не починим, весь отдел без работы останется.

Дядя Витя взял деталь в руки. Он повертел её, поднёс к окну, посмотрел на скол, потом на зубья, потом провёл пальцем по стержню. Митя видел, как у него изменилось лицо: оно стало сосредоточенным и каким-то молодым.

— Модуль ноль восемь, двадцать четыре зуба, — сказал он. — Сталь хорошая. — Он снова посмотрел на скол. — Здесь, видите, термообработка была. Это ваши, наверное, без закалки делали, вот она и не держала.

— Вот и я о том же, — сказал дедушка, хотя Митя был уверен, что он ни о чём таком не думал. — Ты такую сделать сможешь?

— На чём? — Дядя Витя положил деталь на стол. — Станка у меня нет.

— У нас в опытном цехе есть, с осени стоит без дела, потому что Семёныч на пенсию ушёл. Приходи в понедельник, Гриша тебе пропуск выпишет. Выточишь, мы тебе за работу заплатим, как положено, по наряду.

Дядя Витя долго молчал. Он смотрел на деталь и барабанил пальцами по столу. Митя боялся, что он сейчас скажет что-нибудь вроде «мне подачек не надо», и дедушка, кажется, тоже этого боялся, потому что сидел очень прямо и не шевелился.

— Модуль ноль восемь, — повторил дядя Витя. — Тут, если делать как надо, дня три уйдёт. Ну, два, если без перекуров.

— Так мы тебя не торопим.

— А закалку где будете делать?

— А где скажешь, — сказал дедушка.

Дядя Витя поднял голову и посмотрел на дедушку, потом на Митю. Митя быстро отвёл глаза и стал разглядывать Маринкины рисунки, приколотые кнопками к стене. На одном из них был нарисован большой человек с огромными руками и подпись печатными буквами: «ПАПА».

— Ладно, — сказал дядя Витя. — В понедельник приду, посмотрю, что у вас за станок.

* * *

В понедельник Серёга пришёл в школу. Он вошёл в класс за минуту до звонка, сел на своё место, вытащил Котова из-за парты одним движением, как вытаскивают морковку из грядки, и положил на парту учебник алгебры.

— Батя сегодня в ваш институт пошёл, — сказал он Мите шёпотом. — Твой отец ему какую-то железку принёс. Батя всё воскресенье над ней сидел, чертил что-то на газетах. Мамка говорит, она его таким с прошлого года не видела. Он утром даже побрился два раза, потому что в первый раз порезался.

— А ты?

— А что я? — Серёга пожал плечами. — Мамка сказала: или школа, или она меня из дома выгонит. Она сказала это так, что я поверил. — Он помолчал. — На Апрашку я теперь только по воскресеньям. Вадик злится, но ничего.

Митя хотел сказать, что лучше бы Серёга вообще не ходил к Вадику, и даже открыл рот, но вошла Людмила Георгиевна, и все встали.

Через три дня дядя Витя выточил деталь, а через неделю установку запустили. Ещё через неделю, как рассказал вечером дедушка, начальник опытного цеха лично пришёл к начальнику отдела кадров и сказал, что если этого Павлова не оформят к нему в штат до конца месяца, то он, начальник цеха, сам уйдёт на пенсию вслед за Семёнычем.

— Ну и? — спросил Митя.

— Оформили с первого февраля, — сказал дедушка. — Шестой разряд, сто девяносто рублей. Он ко мне сегодня зашёл в лабораторию. Постоял в дверях, сказал «спасибо, Николай Иванович» и ушёл, больше ничего не сказал. А Гриша говорит, что он в цехе уже всех построил и новые правила повесил на стенку, что курить только во дворе.

— Кстати, деталь та, — сказал дедушка, отсмеявшись. — Немецкая которая. Её у нас Гриша три года назад в шкафу нашёл, в коробке со списанным. Установка от неё не зависела никогда и, между нами, и так работала.

— А начальство? — Митя уставился на него. — А весь отдел без работы?

— Ну, — сказал дедушка, — немного преувеличил для убедительности. Ты Виктору не говори.

* * *

Вечером Митя записал в тетрадь под матрасом, на новой странице: «Дядя Витя Павлов — опытный цех НИИ, с 1 февраля 1991». Он долго смотрел на эту строчку: он не знал, работал ли дядя Витя в НИИ в той жизни, которую Митя помнил. Он вообще ничего не знал про Серёгиного отца. В 2026 году дядя Серёжа Павлов никогда не рассказывал про своего отца, а Митя никогда не спрашивал.

Оля, когда он ей рассказал, долго думала, а потом записала в свою синюю тетрадь: «Первое изменение, 1 февраля 1991, проверить в будущем».

— Как я проверю? — спросил Митя.

— Спросишь у дяди Серёжи, когда вернёшься, — сказала Оля. — Если вернёшься.

— А если там ничего не изменилось?

— Значит, всё, что ты делаешь, ничего не меняет, — сказала Оля. — Это тоже важно знать. Но я думаю, что изменилось.

— Почему?

— Потому что ты в той жизни тут не был, — сказала Оля. — Тут был Андрей, а Андрей бы к отцу про токарей не пошёл, он бы пошёл с Серёгой на Апрашку.

Она закрыла тетрадь и ушла. Митя достал из-под матраса свою тетрадь и дописал под строчкой про дядю Витю: «Андрей пошёл бы на Апрашку».

Серёге исполнилось пятнадцать двадцать третьего января, но день рождения отмечали на кухне у Павловых только в первую субботу февраля, когда дядя Витя получил аванс. Тётя Люба испекла пирог с капустой, дядя Витя сидел во главе стола, побритый и в рубашке, и рассказывал, какой у них в опытном цехе бардак и как он там наводит порядок. Серёга получил от родителей настоящие часы «Электроника» с подсветкой и весь вечер их подсвечивал.

Маринка забралась к Оле на колени, долго её разглядывала и наконец сказала:

— Всё-таки ты его жена.

— Чья? — спросила Оля.

Маринка показала пальцем на Митю, и все засмеялись, даже дядя Витя. Оля покраснела и сказала, что, во-первых, это невозможно, а во-вторых, она пойдёт помогать тёте Любе с посудой, и действительно ушла к раковине. Митя смотрел в стол, а Серёга подсветил ему лицо часами и сказал, что Соколов красный, как помидор, и что это тоже надо записать в тетрадку.

Глава десятая. Семнадцатое марта

В начале марта весь город обклеили листовками. Они висели на остановках, на дверях подъездов и даже на заборе вокруг школы, и на всех было написано одно и то же: семнадцатого марта референдум. Одни листовки призывали голосовать «да», другие «нет», а на некоторых кто-то поверх старой листовки наклеил новую, с противоположным призывом, и получалось непонятно что.

Ирина Сергеевна принесла на урок бюллетень. Она взяла его на избирательном участке как образец и положила на учительский стол, чтобы все могли посмотреть. В бюллетене был длинный вопрос о том, считаете ли вы необходимым сохранить Союз Советских Социалистических Республик как обновлённую федерацию равноправных суверенных республик, и два слова внизу: «да» и «нет».

— Голосовать вы не можете, — сказала Ирина Сергеевна, — но думать можете. Поэтому сегодня у нас дебаты. Кто считает, что надо отвечать «да», садится к окну, кто считает, что «нет», к двери. Кто не знает, остаётся посередине.

Восьмой «Б» загрохотал стульями: к окну пересело человек десять, к двери столько же. Серёга сначала сел к окну, потом подумал и пересел к двери, потом вернулся к окну и сказал, что батя голосует «да», а мамка «нет», и что он лучше будет как батя, потому что батя теперь работает. Котов неожиданно для всех сел у двери и сказал, что у него есть аргументы. Оля и Митя остались посередине.

Дебаты шли весь урок, и Котов, который обычно молчал, говорил десять минут без остановки, о республиках и о том, что каждая имеет право сама решать, как ей жить. Девочка с задней парты по фамилии Рябова сказала в ответ, что у неё бабушка в Риге, а дедушка в Ташкенте, и она не хочет, чтобы ей нужен был паспорт, чтобы к ним ездить. Серёга сказал, что раньше всё было понятно, а теперь ничего не понятно, и что он за то, чтобы было понятно. Над этим сначала засмеялись, а потом Ирина Сергеевна сказала, что это, пожалуй, самое честное, что сегодня прозвучало.

Оля задавала вопросы обеим сторонам и записывала ответы, а Митя молчал.

— Соколов, вы весь урок ничего не сказали, — сказала Ирина Сергеевна в конце урока. — Вы что думаете?

Митя знал, чем всё кончится, пусть и не в подробностях. Он знал, что через год Союза не будет, как бы сейчас ни голосовали. И от этого ему было неловко сидеть посередине класса, будто он подсмотрел в конец задачника.

— Я не знаю, — сказал он.

— Не знаете или не хотите говорить?

— Не знаю, как правильно, — сказал Митя. Это была правда.

Ирина Сергеевна посмотрела на него долгим взглядом, но ничего не ответила и задала на дом прочитать в газетах аргументы обеих сторон и выписать по три.

* * *

В воскресенье, семнадцатого, Соколовы пошли голосовать на участок, который был в Митиной школе, в спортзале. У входа висел красный флаг и плакат, а внутри стояли столы с членами комиссии, кабинки с занавесками и большие деревянные урны с прорезью.

За завтраком бабушка и дедушка не обсуждали, как будут голосовать. Митя ждал, что они поспорят, но они не спорили. Когда он сам спросил, бабушка сказала, что голосование тайное, и пусть он ест кашу. Дедушка сказал, что раз у бабушки тайное, то у него тоже, и что он тридцать лет женат и до сих пор не знает, за кого бабушка голосовала в восемьдесят девятом.

— За того, за кого надо, — сказала бабушка.

— Вот видишь, тайна, — сказал дедушка Мите.

На участке было людно, и в коридоре у спортзала работал буфет, и около него собралась очередь длиннее, чем к урнам. Там продавали бутерброды с копчёной колбасой, пирожки, апельсины и даже чешское пиво в маленьких бутылках, которое дедушка рассматривал так, будто оно было в музее.

— Это зачем буфет? — шёпотом спросил Митя.

— Чтобы люди приходили, на выборах всегда буфет, — сказал дедушка. Раньше люди, бывало, только ради колбасы и шли. Ты что, не помнишь?

— Помню, — сказал Митя.

Нина Петровна стояла у кабинки и громко рассказывала члену комиссии, пожилой женщине с повязкой на рукаве, за что она будет голосовать и почему. Член комиссии терпеливо объясняла ей, что об этом не надо говорить вслух. Нина Петровна отвечала, что ей скрывать нечего, и продолжала рассказывать. Потом она увидела Соколовых, помахала им бюллетенем и сказала, что бабушка Котова, у которой в магазине работает знакомая, по секрету рассказала ей, что после референдума цены поднимут в три раза.

— Опять, — сказал дедушка.

— В этот раз точно, — сказала Нина Петровна.

Бабушка и дедушка по очереди зашли в кабинку, задёрнули занавеску и по очереди опустили бюллетени в урну. Митя стоял рядом, смотрел на урну и думал, что где-то там, среди сотен сложенных листочков, лежат бабушкин и дедушкин, и что они проголосовали, может быть, по-разному.

Потом дедушка купил ему три пирожка с капустой, себе бутерброд с колбасой и долго стоял у прилавка, раздумывая над пивом. Бабушка взяла его под руку и сказала, что дома есть чай.

* * *

В понедельник Митя спросил дедушку про врача.

— Отчёт сдал, — сказал дедушка, завязывая шнурки в прихожей. — На этой неделе схожу или на следующей. Тут, понимаешь, Москва звонила, у нас новый заказ, надо смету писать.

— Ты обещал после праздников.

— Обещал. — Дедушка выпрямился и надел пальто. — Андрюха, ну не начинай ты как мать. Я себя прекрасно чувствую. Вон, на четвёртый этаж каждый день хожу, лифт так и не починили, и ничего.

Когда он ушёл, Митя стоял в прихожей, пока не хлопнула дверь подъезда внизу, а потом пошёл в школу.

На большой перемене он нашёл Олю в библиотеке. Она сидела за последним столом и решала задачи по физике на два дня вперёд.

— Он опять отложил, — сказал Митя.

— Я вчера говорила с мамой, — сказала Оля и отложила ручку. — Вообще, не про него. Она говорит, что направление можно получить и по-другому. Если человек хоть раз попадает на скорой, его потом ставят на учёт, и тогда участковый обязан его направить.

— Это значит, надо ждать, пока он попадёт на скорой?

— Это значит, что я не знаю, что делать, — честно сказала Оля. — Митя, сколько там?

— Сто три, — сказал Митя, достав игру.

Оля записала, как всегда очень аккуратно, но Митя заметил, что у неё дрожит ручка.

* * *

В среду, двадцатого марта, Митя пришёл домой из школы раньше обычного, потому что заболела учительница географии. Бабушка до шести была на работе, в сберкассе, и Митя разогрел себе суп, сел есть и только поднёс ложку ко рту, как в прихожей зазвонил телефон.

— Алло?

— Андрей? — Голос был мужской, быстрый, с придыханием. — Андрей, это Гриша с папиной работы. Мама дома?

— Нет, на работе. А что?

Гриша помолчал секунду, и Митя почувствовал, как у него холодеют руки.

— Ты не волнуйся, — сказал Гриша. — Он уже в порядке, сидит, разговаривает, чай пьёт. Но он упал на лестнице, между третьим и четвёртым. Мы скорую вызвали, они приехали, кардиограмму сняли и говорят, надо в больницу, а он расписался, что отказывается, и сидит. Говорит, давление скакнуло. Я звоню маме на работу, а там занято и занято, вот я и…

— Я сейчас приеду, — сказал Митя и повесил трубку.

Он не помнил, как добежал до метро. Он помнил только, что у турникета долго не мог нащупать в кармане пятак, и что в вагоне стоял у двери и считал станции. Станций было всего четыре, а на «Площади Мужества» поезд стоял очень долго.

Клавдия Фёдоровна на вахте увидела его, отложила вязание и встала.

— Иди без пропуска, — сказала она. — Он в лаборатории, на четвёртом этаже.

Митя побежал по лестнице, и между третьим и четвёртым этажом, у окна, на ступеньке лежала дедушкина кепка, которую он подобрал и побежал дальше.

* * *

Дедушка сидел в лаборатории на стуле у окна. Он был бледный, почти серый, и держал в руках стакан с чаем, а рядом стоял Гриша и мял в руках свои очки. У двери, прислонившись к косяку, стоял дядя Витя Павлов в синем рабочем халате, с дедушкиным портфелем в руках.

— О, — сказал дедушка, увидев Митю. — А ты-то откуда? Гриша, ты что, ему звонил?

— Я маме звонил, — сказал Гриша. — А там занято.

— Ну и зачем? Я же сказал, всё в порядке.

Митя подошёл и положил на подоконник кепку. Он стоял и смотрел на дедушку и не мог ничего сказать, потому что в горле у него что-то застряло.

— Ну, чего ты, — сказал дедушка тише. — Сердце немного прихватило, бывает, голова закружилась. Я сел на ступеньку, а Гриша решил, что я помираю, и вызвал скорую. А скорая сказала, что кардиограмма не очень, но они всем так говорят, им лишь бы в больницу увезти.

— Они сказали, что надо в стационар, — сказал Гриша. — Сказали прямо, Коля, я слышал. Они сказали, что это может быть…

— Гриша, — сказал дедушка, и Гриша замолчал.

Дядя Витя отделился от косяка, подошёл к дедушке и забрал у него стакан, поставил его на стол и сказал своим тяжёлым, медленным голосом:

— Николай Иванович, вы меня в цех привели, значит, теперь я в цехе за технику безопасности отвечаю. А раз отвечаю, то вы завтра на работу не выходите. Я вас на проходной не пущу и Клавдию Фёдоровну предупрежу.

— Виктор, ты что, с ума сошёл?

— Не сошёл. — Дядя Витя взял со стола дедушкино пальто и подал ему. — Одевайтесь, я вас до метро доведу, а портфель сам понесу.

Дедушка посмотрел на него, на Гришу и на Митю, потом вздохнул, медленно встал и надел пальто.

По лестнице они спускались очень медленно: дядя Витя шёл впереди, Гриша сзади, а Митя рядом с дедушкой, держа его под руку. Дедушка сначала сказал, что он не инвалид, но руку не убрал.

* * *

Бабушка была уже дома, когда они вернулись, потому что Гриша всё-таки до неё дозвонился. Она стояла в прихожей в пальто, с сумкой в руке, видимо, только что вошла и собиралась бежать в НИИ. Увидев дедушку, она уронила сумку.

Дедушка начал что-то говорить про давление и погоду, но бабушка не дала ему договорить. Она взяла его за лацканы пальто, притянула к себе и долго держала, уткнувшись лбом ему в плечо. Дедушка гладил её по спине и молчал, а потом бабушка отпустила его и вытерла глаза.

— Завтра идёшь к врачу, — сказала она. — Я отпрошусь и пойду с тобой, и не спорь.

— Валя, это давление…

— Коля, — сказала бабушка очень тихо. — Ты мне в прошлом году говорил, что это давление, и в позапрошлом. Я больше этого слушать не буду. Ты пойдёшь к врачу, или я сама вызову скорую, и пусть они тебя увозят.

Дедушка открыл рот, закрыл его и посмотрел на Митю, ища поддержки.

— Он с прошлого года нитроглицерин носит, — сказал Митя. — Под язык кладёт, я видел.

— Ты знал? — спросила бабушка, медленно повернувшись к Мите.

— Он просил не говорить.

Бабушка долго смотрела на него, потом перевела взгляд на дедушку, а дедушка смотрел в пол.

— Оба хороши, — сказала бабушка.

Она подняла с пола сумку и ушла на кухню. Было слышно, как она с грохотом ставит чайник на плиту, потом открывает шкафчик, потом ещё один, а потом стало тихо.

Дедушка сел на табуретку в прихожей, прямо в пальто, и стал медленно развязывать шнурки.

— Ну ты, Андрюха, даёшь, — сказал он, не поднимая головы. — Я тебя по-мужски просил.

— Я знаю, — сказал Митя.

— Знаешь, — повторил дедушка. Он снял один ботинок, потом второй. — Ладно, пойду, раз вы сговорились.

Он поднялся, повесил пальто на крючок и пошёл на кухню. Митя услышал, как он что-то тихо говорит бабушке, и как бабушка сначала ничего не отвечает, а потом отвечает, и голос у неё был уже не сердитый.

* * *

— Что показывает? — спросила Оля, когда позвонила вечером.

— Сто, — сказал Митя.

— Круглое число, — сказала Оля, помолчав. — Митя, что случилось? У тебя голос какой-то не такой.

Митя рассказал ей про звонок Гриши, про кепку на лестнице, про дядю Витю, который не пустит дедушку на проходную, и про бабушку в прихожей. Он рассказал, что завтра дедушка пойдёт к врачу, и что бабушка пойдёт с ним. Оля слушала молча, только иногда он слышал, как она шуршит страницами своей тетради.

— Скорая у него теперь была, — сказала она, когда он закончил. — И кардиограмма, значит, участковый обязан дать направление. Я завтра поговорю с мамой, хватит ждать.

— А если он опять откажется?

— Не откажется, — сказала Оля. — Теперь за ним твоя бабушка смотрит, а я твою бабушку видела, от неё не откажешься.

Она попрощалась и повесила трубку. Митя положил трубку и постоял в прихожей, где на крючке висело дедушкино пальто, и из кармана торчал край стеклянного тюбика с таблетками. Митя вытащил его и посмотрел на этикетку, где мелкими синими буквами было написано «Нитроглицерин». Он положил тюбик обратно в карман и пошёл спать.

Глава одиннадцатая. Перелом

Второго апреля цены подняли в три раза. Хлеб, который стоил двадцать копеек, стал стоить шестьдесят, а колбаса, которой всё равно не было, стала стоить столько, что её перестали даже искать. Нина Петровна весь день ходила по подъезду и не говорила ни слова, а просто останавливалась у каждой двери и смотрела на соседей так, что всем становилось неловко.

Когда вечером она позвонила в дверь Соколовым, дедушка открыл ей сам, в домашней кофте и тапочках.

— Николай Иванович, — сказала Нина Петровна.

— Нина Петровна, я знаю, — сказал дедушка. — Вы были правы, признаю.

Нина Петровна кивнула с достоинством, развернулась и ушла к себе, и на лестнице было слышно, как она напевает.

Дедушка сидел дома уже вторую неделю. Участковый врач, к которому они с бабушкой сходили на следующий день после лестницы, долго слушал его трубкой, смотрел кардиограмму, которую сняли на скорой, хмурился и в конце концов выписал больничный и направление в Военно-медицинскую академию. Оля через маму договорилась, что дедушку примут у профессора Демченко двадцать пятого апреля. Раньше было нельзя, потому что очередь была на два месяца вперёд, и двадцать пятое и так было чудом.

До двадцать пятого дедушке велели лежать, не нервничать и ничего не поднимать, но лежать он не умел. Он починил бабушкин утюг, у которого не грела подошва, потом телевизор, у которого пропадал звук, потом дверной звонок, который вместо «динь-дон» стал играть что-то похожее на «Подмосковные вечера». Нина Петровна, узнав об этом, принесла свой утюг, потом соседка с четвёртого этажа принесла пылесос, а потом кто-то оставил под дверью радиоприёмник с запиской «если не трудно».

— Коля, тебе велели лежать, — сказала бабушка, глядя на радиоприёмник.

— Я лежу, — сказал дедушка. — Смотри, я лёжа паяю.

Он действительно паял лёжа, на диване, подложив под приёмник фанерку, и бабушка махнула рукой.

* * *

С Митей дедушка с того вечера говорил мало. Он не ругался и не обижался вслух, но стал другим: отвечал коротко, не шутил и не звал больше Андрюхой. Когда Митя приходил из школы, дедушка говорил «пришёл» и снова утыкался в свой приёмник.

— Пап, а брёвна у Михалыча мы когда возьмём? — однажды попробовал заговорить про баню Митя.

— Посмотрим, — сказал дедушка, не поднимая глаз. — Мне теперь, видишь, врачи ничего поднимать не велят. Ты же сам хотел.

Митя ушёл к себе и долго сидел за письменным столом, ничего не делая. Он совершенно точно знал, что поступил правильно, и всё равно долго не мог взяться за уроки.

* * *

В субботу они с Олей сидели в библиотеке. Библиотекарша их уже знала и не кашляла, когда они разговаривали, только иногда поднимала голову от карточек и качала ею.

— Двадцать пятого его посмотрит Демченко, — сказала Оля. — Мама говорит, он хороший, может быть, самый лучший в Ленинграде. Если он скажет, что надо делать, значит, это будут делать.

— А если не успеют?

— Не успеют до чего? — Оля положила ручку. — Митя, ты так и не сказал мне, когда это случится. Ты говорил: когда папе было пятнадцать. Это может быть август, а может быть следующий июль, это целый год.

— Я не знаю когда.

— Ты не помнишь или не знаешь?

Митя хотел ответить, что не знает, и замолчал, пытаясь вспомнить бабушку в 2026 году, старенькую, в своей комнате, у фотографии в рамке. Она почти никогда не говорила про дедушку. Митя знал, что ему было сорок семь, и всё.

— Давай по-другому, — сказала Оля. — Это мне мама так делает, когда я теряю что-нибудь. Ты не вспоминай, когда это было. Ты вспоминай, где ты был, когда тебе про это сказали.

— Нигде мне не сказали.

— Тогда где ты был, когда в последний раз видел эту фотографию?

Митя закрыл глаза и увидел бабушкину комнату, где пахнет лекарствами и пылью, а на подоконнике стоит герань. Ему лет десять, они с мамой приехали к бабушке на день рождения, и мама на кухне режет торт, бабушка сидит в кресле, а Митя стоит у фотографии и спрашивает: «Ба, а это кто?» Бабушка отвечает: «Это дедушка Коля».

— Это дедушка Коля, — повторил Митя вслух. — И я спросил, где он. А она сказала…

Он замолчал, потому что вспомнил. Это было как вспоминать сон: сначала ничего, а потом вдруг одна фраза, и за ней сразу всё остальное.

— Она сказала, что он умер на даче, — медленно проговорил Митя. — Восьмого августа. Она сказала, что скорая из Сосново ехала два часа, потому что дорогу размыло, а у соседей не было телефона. И что если бы скорая приехала раньше… Она не договорила, потому что мама пришла с тортом, и бабушка сказала: «Иди ешь торт». И больше я не спрашивал.

Оля посмотрела на него, потом взяла ручку и очень аккуратно написала в своей синей тетради: «8 августа 1991, дача, Сосново, скорая два часа».

— Восьмое августа, — сказал Митя, глядя на запись. — Оля, игра кончается двадцать седьмого июня.

Оля подняла голову, потому что поняла раньше, чем он договорил.

— Тебя здесь не будет, — сказала она.

— Меня здесь не будет. Здесь будет Андрей, который ничего не знает ни про Демченко, ни про таблетки, который рисует танки на полях и пойдёт с Серёгой на Апрашку, а дед поедет на дачу строить баню, и Андрей поедет с ним, потому что я сам это пообещал.

Он вдруг понял, что говорит слишком громко. Библиотекарша подняла голову от карточек и в первый раз за много недель кашлянула.

Оля закрыла тетрадь и положила на неё обе ладони, как тогда, в сентябре.

— Значит, надо успеть до двадцать седьмого, — сказала она.

* * *

Двадцать пятого апреля, когда Митя посмотрел на игру утром, она показывала «64», и он положил её в карман.

В Военно-медицинскую академию поехали втроём: дедушка, бабушка и Митя. Дедушка сказал, что он не понимает, зачем столько народу, и что он не на парад идёт. Бабушка ответила, что именно поэтому, и дедушка больше не спорил.

Академия была огромная и старая, с длинными коридорами, высокими окнами и скамейками вдоль стен, на которых сидели люди в пальто и молчали, и пахло хлоркой и чем-то кислым. На лестнице их встретила Олина мама, невысокая, в белом халате и шапочке, с усталым лицом и Олиными серыми глазами.

— Здравствуйте, я Наталья Борисовна, — представилась она. — Профессор вас ждёт, пойдёмте, я провожу.

Профессор Демченко оказался маленьким, сухим стариком с белыми усами и очень быстрыми руками. Он говорил коротко и не смотрел на собеседника, а смотрел в бумаги. Он прочитал направление, посмотрел кардиограмму со скорой, послушал дедушку трубкой и велел снять ещё одну кардиограмму, прямо в кабинете. Потом он велел дедушке десять раз присесть, и на седьмом разе дедушка остановился и схватился за спинку стула.

— Достаточно, садитесь, — сказал Демченко.

Он долго писал что-то в карточке. Митя стоял у двери, бабушка сидела на стуле рядом с дедушкой, держа его за руку, а Наталья Борисовна стояла у окна.

— Ну что, — сказал наконец Демченко, отложив ручку. — Сосуды у вас, Николай Иванович, как водопроводные трубы в старом доме, заросли. Таблетками это не вылечишь, таблетками можно только подождать. Нужна коронарография, чтобы посмотреть, где именно и насколько, а потом, скорее всего, операция, шунтирование.

— Операция, — повторила бабушка и сжала дедушкину руку.

— Это значит что? — спросил дедушка.

— Это значит, что мы вам вместо заросших сосудов поставим новые, обходные. Мы такие операции делаем, не так часто, как хотелось бы, но делаем. — Демченко полистал журнал на столе. — На коронарографию очередь до июля. На операцию, если она будет нужна, ближе к ноябрю. Раньше не могу, у меня люди лежат, которым хуже, чем вам.

— Ноябрь так ноябрь, — сказал дедушка, и Митя увидел, что он обрадовался тому, что это нескоро.

— До ноября, — продолжал Демченко, — никаких нагрузок, никаких лестниц, никаких тяжестей, никаких огородов. Нитроглицерин всегда при себе. Если боль за грудиной дольше пятнадцати минут и таблетка не помогает, сразу скорую, не ждать и не терпеть. Вам понятно?

— Понятно, — сказал дедушка.

— Вам понятно? — Демченко поднял глаза и посмотрел на бабушку.

— Понятно, — сказала бабушка.

— А тебе? — Демченко посмотрел на Митю, и Митя, не ожидавший этого, вздрогнул.

— Понятно, — сказал Митя.

* * *

В коридоре, пока бабушка помогала дедушке надеть пальто, Наталья Борисовна отвела Митю к окну.

— Оля мне рассказала, что ты за отца волнуешься, — сказала она тихо. — Ты не бойся, он под наблюдением, и это уже хорошо. Многие к нам вообще не доходят.

— А раньше ноября никак нельзя?

— Плановую нет, очередь, — сказала Наталья Борисовна, помолчав, и оглянулась на дедушку. — Есть экстренная. Если человек поступает к нам по скорой, с приступом, его оперируют без очереди, сразу, как только будет можно. Но ты же понимаешь, что этого лучше не ждать.

— Понимаю, — сказал Митя.

— Если что, — сказала Наталья Борисовна, — пусть скорая везёт сюда, к нам, а не в районную, и пусть называют фамилию Демченко. Я ему скажу, он будет знать. — Она посмотрела на Митю внимательно, и Митя увидел, что глаза у неё точно такие же, как у Оли, когда та записывает что-то в тетрадь. — Странный ты мальчик, Андрей. Оля говорит, ты в этом году совсем другой, а я сначала не верила.

— Я просто вырос, — сказал Митя.

— Ну-ну, — сказала Наталья Борисовна.

* * *

Вечером Митя сидел с Олей на скамейке у её подъезда. Было уже тепло, в первый раз за весну, и во дворе пахло мокрой землёй, а мальчишки гоняли мяч у гаражей.

— Значит, ноябрь, а надо до восьмого августа, — сказала Оля.

— Надо до двадцать седьмого июня, — сказал Митя. — Потому что потом меня не будет.

— Тебя не будет, — сказала Оля. — А я буду.

— Я буду здесь, — сказала Оля, когда Митя повернулся к ней. — Я всё знаю и записала: восьмое августа, дача, Сосново, скорая. Если ты не успеешь, я буду знать. Я могу, например, сказать маме, или поехать к вам на дачу, если надо, или позвонить в скорую заранее, я не знаю. Я что-нибудь придумаю. Я же не исчезну двадцать седьмого.

Митя молчал, потому что не подумал об этом. Он думал всё это время, что, когда он уйдёт, здесь не останется никого, кто знает. А здесь останется Оля, со своей синей тетрадью, где всё записано с датами.

— А Андрей? — спросил он.

— А Андрею ты напишешь письмо, — сказала Оля, — что делать и чего не делать. Я его ему отдам, если ты сам не сможешь. Он мне, правда, наверное, не поверит. Он меня всегда считал занудой.

— Ты и есть зануда, — сказал Митя.

— Знаю, это полезное качество, — сказала Оля.

Она встала со скамейки и подняла портфель.

— Но лучше бы ты успел, — сказала она, — потому что Андрей меня точно не послушает. А тебя, может быть, и послушает.

Когда она ушла домой, Митя посидел ещё на скамейке и достал игру, на экране которой светилось «64». Он смотрел на цифры, пока мяч от гаражей не прикатился ему под ноги и мальчишки не закричали, чтобы он его кинул. Митя убрал игру в карман и кинул мяч обратно.

Глава двенадцатая. Баня

В последнюю неделю апреля дедушка объявил за ужином, что на майские они едут на дачу сажать картошку.

— Коля, тебе профессор что сказал? — спросила бабушка и положила вилку.

— Профессор сказал никаких огородов, — согласился дедушка. — А я и не буду огород, я буду на стуле сидеть, а сажать будет вот он. — Он кивнул на Митю. — Ему четырнадцать лет, пусть привыкает. Я в его годы на заводе работал.

— Ты в его годы в пионерском лагере был, я твою маму спрашивала, — сказала бабушка.

— Ну, в лагере, там тоже грядки были.

Бабушка посмотрела на Митю, и он понял, что она ждёт, что он скажет. Он думал об этом уже несколько дней, с тех пор как вернулись из академии, потому что дача была тем самым местом. Он бы с радостью продал её, сжёг или забыл, где она находится. Но дедушка был взрослый человек, и Митя не мог запретить ему ехать на собственную дачу. Он уже попробовал однажды пойти против дедушки, и дедушка с тех пор говорил с ним как с соседом по лестничной клетке.

— Я поеду, — сказал Митя. — И Серёгу позову, мы вдвоём посадим, а ты будешь сидеть и командовать.

Дедушка посмотрел на него с удивлением, которое тут же спрятал.

— Ну вот, сын дело говорит, — сказал он бабушке.

Бабушка вздохнула и сказала, что тогда она тоже поедет, и возьмёт с собой табуретку, и привяжет к ней кое-кого, если понадобится.

* * *

Первого мая на даче оказалось неожиданно много народу: приехал Серёга, которого позвал Митя, и Оля, которую никто не звал, но которая сказала, что ей нужно для науки, и привезла с собой синюю тетрадь, кеды и бутерброды с сыром. Приехал дядя Витя Павлов с тачкой, потому что дедушка ещё в марте рассказал ему про баню, и дядя Витя хотел посмотреть на брёвна Михалыча своими глазами. Приехала даже Маринка, которую не с кем было оставить, и она всю дорогу в электричке сидела у Оли на коленях и спрашивала, правда ли, что на даче живут ежи.

Дедушку посадили на стул, который бабушка поставила на пригорке у яблони, откуда было видно весь участок, накрыла дедушке колени пледом и поставила рядом на табуретку термос с чаем. Дедушка сидел на стуле, как генерал на смотре, и командовал.

— Андрюха, глубже! Это не картошку сажать, это семечки сеять! — кричал он. — Серёга, ты куда понёс? Мелкую в другой ряд! Девочка… как тебя… Оля! Оля, ты не туда сыплешь золу, золу в лунку, а не на голову Сергею!

— Я случайно, — сказала Оля, а Серёга стоял с серой головой и чихал.

Митя копал лунки, и земля после зимы была тяжёлая и холодная, и лопата входила в неё с трудом. К обеду у Мити горели ладони и болела спина, но он не останавливался, потому что очень ясно понимал, что каждую лунку, которую выкопает он, не выкопает дедушка.

Маринка искала ежей и не нашла, зато нашла в кустах смородины старую лейку и весь день ходила с ней по участку и поливала всё подряд, включая Серёгины ботинки.

К вечеру картошка была посажена. Михалыч, который весь день смотрел на них из-за забора, подошёл, поглядел на ровные ряды и сказал, что у Соколовых, видимо, наконец-то правильный сорт.

— Сорт как сорт, а рабочая сила хорошая, — сказал дедушка.

* * *

Пока дядя Витя с Михалычем ходили вокруг брёвен, а бабушка резала салат на веранде, Митя заглянул в сарай. Он искал грабли, а нашёл велосипед, который стоял в углу за старыми досками, покрытый пылью и паутиной. Это был тяжёлый чёрный «Урал» с высоким рулём и ржавым звонком. Обе шины были спущены, а цепь висела, как верёвка.

— Это мой, — сказал дедушка, когда Митя выкатил его на свет. — Я на нём в семидесятых на станцию ездил, за хлебом. Ещё ездит, наверное, если подкачать.

Дядя Витя, услышав про велосипед, подошёл, присел на корточки и потрогал цепь.

— Звенья растянулись, — сказал он. — Одно надо выкинуть, смазать, камеры посмотреть. Полчаса работы.

Работы оказалось на час: дядя Витя снял цепь, достал из кармана какой-то инструмент, которого Митя никогда не видел, выбил одно звено, промыл цепь в банке с керосином, который нашёлся в сарае, и надел обратно. Камеры заклеили Серёгиной жвачкой и изолентой. Митя смотрел, запоминал и подавал ключи.

— Ну вот, как новый, — сказал дядя Витя, когда всё было готово. — Ну, почти.

Митя сел на велосипед и проехал по дорожке до калитки на скрипящем, но едущем велосипеде.

— Оля, поедем на станцию, — сказал он, вернувшись.

— Зачем?

— Для науки, — сказал Митя.

Оля посмотрела на него, всё поняла, взяла тетрадь, села на багажник, держась за Митины плечи, и они поехали.

* * *

Дорога от дачи до станции Сосново шла через лес. Сначала она была песчаной и широкой, между двумя рядами дач, потом начинался лес, и дорога становилась уже. Через километр она спускалась в низину, где у ручья лежали бетонные плиты, а вокруг них стояла вода, хотя дождя не было уже неделю.

— Здесь, — сказал Митя, остановившись у плит. — Наверное, здесь её и размыло.

Оля слезла с багажника, подошла к краю плит и посмотрела вниз, где была глубокая колея, заполненная коричневой водой.

— Если будет дождь, — сказала она, — машина тут не пройдёт. А велосипед?

— Велосипед можно перенести на руках.

Оля записала: «Низина у ручья, плиты, машина не пройдёт при дожде, велосипед — да».

Потом они поехали дальше, и дорога поднялась из низины, пошла через сосновый лес, потом через поле, и наконец впереди показались крыши посёлка и платформа станции. Митя остановился у платформы и посмотрел на часы, которые взял у дедушки.

— Двадцать две минуты, — сказал он.

— Это с багажником, а без багажника быстрее, — сказала Оля.

— Ночью медленнее, — сказал Митя, и Оля записала и то и другое.

На станции было маленькое деревянное здание с кассой, а рядом стоял телефон-автомат с разбитым стеклом. Митя снял трубку, но гудка не было. В кассе сидела женщина в синей форме и ела яблоко.

— Тётенька, а если надо скорую вызвать, тут есть телефон? — спросил Митя в окошко.

— А что, кому-то плохо? — Кассирша перестала жевать.

— Нет, я просто спрашиваю, на всякий случай.

— У меня есть, служебный, — сказала кассирша. — Но я до восьми вечера, потом закрываю и ухожу. А автомат не работает с прошлой осени, его хулиганы разбили. Есть ещё на почте, в посёлке, но почта до шести. А у вас в садоводстве что, нет телефона?

— Не знаю, — сказал Митя.

— У председателя есть, у Кузьмича, — сказала кассирша. — Он же у вас председатель? Только он каждый август в Крым ездит, к дочке.

Оля медленно записала: «Председатель Кузьмич, телефон, в августе в Крыму». Кассирша доела яблоко и закрыла окошко.

На обратном пути они долго молчали: Митя крутил педали, а Оля держалась за его плечи. У низины с плитами Митя слез и перевёл велосипед через воду, а Оля перешла по краю плиты, держась за ветки.

— Значит, так, — сказала Оля, когда они снова сели. — Ночью с дачи до станции двадцать пять минут, может быть, тридцать. Там телефона нет, потому что кассирша ушла. До почты ещё десять минут, но почта закрыта, а председатель в Крыму. Значит, ночью позвонить отсюда нельзя.

— Можно, — сказал Митя. — Если знать, куда ехать, где-нибудь есть телефон, надо найти.

— Значит, надо найти, — сказала Оля и записала: «Найти телефон, который работает ночью».

* * *

Когда они вернулись, солнце садилось. Бабушка на веранде накрывала на стол, Маринка спала в гамаке, укрытая дедушкиным пледом. Серёга, дядя Витя и Михалыч стояли у брёвен, которые лежали штабелем у Михалычева забора, и спорили, какой должен быть фундамент, а дедушки на стуле не было.

Митя бросил велосипед у калитки и побежал вокруг дома. Дедушка стоял за сараем, у второй кучи брёвен, тех, что поменьше, которые Михалыч уже перекатил на их участок. Он стоял, наклонившись, и держал одно бревно за край, пытаясь его приподнять.

— Не трогай! — крикнул Митя.

Дедушка выпрямился, бревно упало на землю с глухим стуком, и он обернулся и посмотрел на Митю.

— Не трогай, — повторил Митя, подбегая. — Тебе нельзя, Демченко сказал, никаких тяжестей.

На крик из-за сарая вышли Серёга и дядя Витя, Михалыч выглянул из-за забора, а с веранды прибежала бабушка, с полотенцем в руках.

Дедушка стоял посреди двора и смотрел на Митю. Лицо у него было красное, но не от бревна.

— Я хотел посмотреть, не гнилое ли, — сказал он тихо. — Только посмотреть.

— Ты его поднимал.

— Я его приподнял, чтобы посмотреть снизу.

— Это то же самое!

— Андрей, — сказала бабушка.

Дедушка смотрел на Митю очень долго, а потом сказал, и голос у него был спокойный и чужой:

— Я пока ещё сам решаю, что мне можно, а что нельзя. Ты понял? Сам, пока я жив.

Он развернулся и пошёл к веранде, а бабушка постояла, посмотрела на Митю и пошла за ним. Дядя Витя кашлянул и вернулся к брёвнам. Серёга постоял, почесал затылок и подошёл к Мите.

— Ты чего на него орёшь? — спросил он шёпотом.

— Ему нельзя.

— Ну так скажи нормально, а ты орёшь, как будто он маленький.

Митя ничего не ответил, поднял упавшее бревно, хотя оно было тяжёлое, и положил его обратно в кучу. Бревно было не гнилое.

* * *

Обратно ехали в электричке молча. Дедушка сидел у окна и смотрел на лес, а бабушка сидела рядом и держала его за руку. Маринка спала, положив голову на колени дяде Вите, а Серёга дремал, привалившись к стене вагона. Оля сидела напротив Мити и что-то тихо дописывала в тетради.

Митя достал игру, на экране было «58».

— Он прав, он взрослый, — тихо сказала Оля, наклонившись к нему через проход. — Ты не можешь за ним всё время бегать.

— А что я могу?

— Не знаю. — Оля закрыла тетрадь. — Но если ты будешь на него кричать, он будет делать назло, мой папа тоже так. Мама говорит, мужчины после сорока все как дети, только хуже, потому что их нельзя поставить в угол.

Митя посмотрел на дедушку, но тот сидел, отвернувшись к окну, и не повернулся ни разу за всю дорогу.

Дома, раздеваясь в прихожей, дедушка сказал бабушке, не глядя на Митю:

— Сын у нас теперь главный, ты слышала, Валя? Он теперь решает, что мне поднимать.

Бабушка ничего не ответила, повесила его куртку на крючок и пошла ставить чайник, а дедушка ушёл в комнату и включил телевизор. Митя постоял в прихожей, потом пошёл к себе, сел за стол и достал из-под матраса тетрадь. На странице про дачу он написал: «Велосипед — работает, станция — 22 минуты, низина у ручья, телефон ночью — найти». Потом подумал и дописал внизу: «Не кричать».

Глава тринадцатая. Ссора

Девятого мая дедушка ушёл из дома в восемь утра. Митя проснулся от того, что хлопнула входная дверь, вышел на кухню и увидел, что бабушка стоит у окна и смотрит во двор.

— Куда он? — спросил Митя.

— На Пискарёвку, — сказала бабушка, не оборачиваясь. — Как каждый год.

Митя знал, что такое Пискарёвка. Это было большое кладбище недалеко от их дома, где лежали те, кто умер в блокаду. В 2026 году их класс водили туда на экскурсию, и экскурсовод долго говорил у огромной каменной женщины с венком в руках.

— Он один пошёл?

— Вы же всегда вдвоём ходите, — сказала бабушка, повернувшись к нему. — С тех пор как тебе было шесть. Он тебя будил в семь, ты ворчал, а потом вы шли с цветами, а потом он покупал тебе мороженое на обратном пути. — Она помолчала. — А сегодня он оделся, взял гвоздики и ушёл. Я спросила: «А Андрей?» Он сказал: «Андрей спит».

— Я его не узнаю, — сказала бабушка. — И тебя не узнаю. Вы что, до самой смерти так будете?

Она сказала это просто так, как говорят в сердцах, и тут же отвернулась к окну. Но Митя вздрогнул так, что задел плечом дверной косяк.

* * *

С того дня на даче прошла неделя. За неделю дедушка сказал Мите, наверное, слов двадцать, и все они были про хлеб, про соль и про то, что пора выключать свет. Он не смотрел на Митю за столом. Когда Митя входил в комнату, где был дедушка, дедушка находил какое-нибудь дело в другой комнате.

Сначала Митя ждал, потому что думал, что дедушка остынет, как остыл в марте, после лестницы. Потом он вспомнил, что дедушка говорил тогда на кухне, когда Оля выключила магнитофон: «Ты со мной, если что, долго не дуйся. Ты подойди первым».

В понедельник вечером Митя подошёл первым. Дедушка сидел в комнате и разбирал на столе приёмник, который кто-то опять оставил под дверью. Митя постоял у двери, потом вошёл и сел на диван.

— Пап, — сказал он. — Я на даче… Я не хотел кричать.

— Хотел, — сказал дедушка, не поднимая головы от приёмника. — Раз кричал, значит, хотел.

— Я испугался.

— Чего тут пугаться? Бревно как бревно.

— Тебе нельзя поднимать.

— Андрей, — сказал дедушка и положил отвёртку. — Я тебе это уже один раз сказал и повторять не буду. Я сам знаю, что мне можно. Мне сорок семь лет. Я вас с матерью кормлю двадцать лет. Я ни разу в жизни не болел так, чтобы на больничном сидеть, а теперь сижу, как пенсионер, и мне вся улица носит утюги чинить, потому что больше я, видите ли, ничего не могу. И тут ещё родной сын мне при всех… при соседях… при Михалыче… — Он замолчал и взял отвёртку обратно. — Всё. Иди уроки делай.

Митя сидел на диване и смотрел на дедушкину спину. Внутри у него что-то поднималось, горячее и обидное, и он не стал его останавливать.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты ничего не понимаешь. Если ты будешь так дальше, ты… ты не доживёшь…

Он замолчал на полуслове, потому что понял, что сейчас скажет. Дедушка медленно повернулся на стуле.

— Не доживу до чего?

— Ни до чего.

— Нет, договори.

— Ни до чего, — повторил Митя, встал и ушёл к себе.

Он закрыл дверь и лёг на кровать лицом к ковру. Он лежал так долго, пока в квартире не стало совсем тихо. Потом он слышал, как бабушка что-то спрашивает дедушку в комнате, и как дедушка отвечает коротко и резко, и как бабушка вздыхает.

Митя достал из-под подушки игру, и на экране было «46».

* * *

Следующие две недели в квартире Соколовых говорили только бабушка и телевизор. Дедушка вышел на работу, потому что больничный закрыли, а Демченко сказал, что лёгкую работу можно. Утром он уходил раньше, чем Митя просыпался, а вечером приходил и садился к своим приёмникам. Митя уходил в школу, приходил из школы, делал уроки и сидел у себя.

В школе тоже было тяжело. Близился конец года, начались контрольные, и Людмила Георгиевна задала сочинение на тему «Мой отец». Митя сидел над пустым листом целый урок и в конце написал полстраницы про то, что его отец работает в банке и занимается цифровыми продуктами, а потом опомнился, зачеркнул всё и сдал пустой лист. Людмила Георгиевна вернула его с припиской красной ручкой: «Соколов, вы меня пугаете. Ваша прежняя «три» была стабильнее».

Оля пыталась помочь. Она пришла к Соколовым, когда дедушка был дома, и долго рассказывала ему про физику, про то, что её отец ремонтирует телевизоры и спрашивает совета, как перепаять строчный трансформатор. Дедушка оживился и полчаса объяснял ей про строчные трансформаторы. Когда Оля ушла, он снова замолчал.

— Он с тобой разговаривает, — сказал Митя Оле на следующий день. — А со мной нет.

— Потому что я ему ничего не запрещаю, — сказала Оля. — Митя, сколько?

— Тридцать шесть.

Оля записала и больше ничего не сказала, но Митя видел, как она хмурится.

* * *

Помог Серёга. Он пришёл к Мите в субботу, в двадцатых числах мая, с утра, когда дедушка ушёл в магазин. Он сел на Митин стул, развернул его спинкой вперёд, сел на него верхом и сказал:

— Ну, рассказывай, что у вас.

— Ничего у нас.

— Мне Лебедева всё рассказала, — сказал Серёга. — Что вы не разговариваете. Что он на тебя обиделся за бревно. Она говорит, что ты из-за этого как больной ходишь.

Митя не стал спорить и сел на кровать.

— Я ему сказал, что ему нельзя, — сказал он. — А он говорит, что сам решает. А если он сам будет решать, он… — Он опять остановился.

— Знаешь, как батя мой был, когда без работы сидел? — сказал Серёга, внимательно посмотрев на него. — Он на всех орал: на мамку, на меня, на Маринку даже. Маринка его боялась, под стол пряталась. А мамка ему всё время говорила: Витя, полежи, Витя, отдохни, Витя, не нервничай. А он ещё хуже орал.

— И что?

— А потом твой отец ему железку принёс, — сказал Серёга. — И батя сразу стал нормальный, потому что он что-то мог. Понимаешь? Ему не надо было, чтобы его жалели. Ему надо было, чтобы его попросили.

Митя смотрел на Серёгу. Серёга сидел верхом на стуле, лохматый, с пятном от варенья на футболке, и говорил это так спокойно, будто рассказывал, как решать задачу по алгебре.

— А твой отец сейчас как мой батя был, — продолжал Серёга. — Ему сказали, что он больной и ничего не может. Ты ему тоже сказал, что он ничего не может. Вот он и злится.

— А что тогда делать? Я же не могу его просить брёвна таскать.

— Брёвна не можешь, — согласился Серёга. — А баню нарисовать можешь. Батя говорит, твой отец лучше всех в институте чертит. Ему же не обязательно её самому строить. Пусть он чертёж сделает, а мы построим: я, ты и батя. Батя сказал, что поможет, он всё равно по выходным на дачу к нам ездить хочет, у него там Михалыч друг теперь.

— Он не станет, — сказал Митя после долгого молчания. — Если я его попрошу, он скажет, что я опять за ним слежу.

— Тогда я попрошу, — сказал Серёга и встал со стула. — Мне он не скажет.

* * *

Дедушка вернулся из магазина через час. Он принёс хлеб, две банки кильки в томате и пакет пряников, которые где-то достал. Серёга встретил его в прихожей с листом ватмана, линейкой и карандашом.

— Николай Иванович, — сказал он. — Здравствуйте. Можно вас попросить?

Дедушка удивился, поставил сумку на пол и снял кепку.

— Ну, проси.

— Мы с батей баню вам на даче будем строить. Батя сказал, что брёвна хорошие, Михалыч их отдаёт, а фундамент можно из старых шпал. Только мы не знаем, как её правильно делать: какого размера, где печку ставить, где дверь, где полок. Батя сказал, что вы лучше всех в институте чертите, и что если вы нарисуете, то мы по чертежу всё сделаем. А Андрей не умеет, у него по черчению тройка.

Митя, стоявший в дверях своей комнаты, не стал говорить, что черчения у них в восьмом классе ещё нет. Дедушка посмотрел на ватман, потом на Серёгу, потом на Митю в дверях и потом опять на ватман.

— Шпалы, — сказал он. — Шпалы для фундамента не годятся. Они пропитаны креозотом. Будете в бане сидеть, а оно пахнуть будет.

— А что тогда?

— А тогда бетонные столбики или кирпич. — Дедушка взял у Серёги ватман и развернул его. — Печку надо ставить у входа, чтобы топить из предбанника. Полок в дальнем углу, в два яруса, окно маленькое, на восток, а дверь низкая, чтобы пар не уходил. Да ты подожди, давай я лучше нарисую.

Он прошёл в комнату, сдвинул со стола приёмник, расстелил ватман и прижал его углы книгами. Серёга сел рядом. Митя постоял в дверях, а потом тоже подошёл и сел с другой стороны.

Дедушка рисовал весь вечер. Сначала он рисовал прямо, без линейки, и объяснял Серёге, где что будет. Потом взял линейку и стал рисовать начисто. Серёга подавал ему ластик и точил карандаш, а Митя молчал и смотрел.

Около девяти Серёга сказал, что ему пора домой, потому что мамка убьёт. Он ушёл, а Митя остался.

Дедушка рисовал печку. Он рисовал её в разрезе, со всеми кирпичами, и каждый кирпич закрашивал карандашом.

— Это у тебя что? — спросил Митя, показав на маленький квадратик у входа.

— Это лавка в предбаннике, чтобы посидеть, отдышаться. — Дедушка не поднял головы. — Мне ж теперь отдыхать надо, Демченко велел.

Митя посмотрел на него и увидел, что дедушка закрашивает кирпич и, кажется, улыбается в усы.

— Пап, — сказал Митя. — Прости, я не должен был кричать при всех.

— Ну, — сказал дедушка и перестал закрашивать. — Ты, значит, первый пришёл.

— Я и в прошлый раз первый приходил.

— Приходил, — согласился дедушка. — А я тебя выгнал. — Он отложил карандаш и потёр глаза. — Я ж тебе сам говорил тогда, на кухне. Подойди первым, если что. А я, видишь, не подошёл бы. Сидел бы тут со своими приёмниками до осени. Спасибо Серёге.

— Ты прав был, Андрюха, — сказал он, помолчав. — Нельзя мне брёвна. Я и сам знаю, что нельзя. Только когда сам знаешь, это одно. А когда тебе родной сын при Михалыче кричит, это совсем другое.

— Я больше не буду кричать.

— Кричи, если надо, — сказал дедушка. — Только не при Михалыче. Он потом всей улице расскажет.

Митя засмеялся, и дедушка тоже засмеялся, тихо, чтобы не разбудить бабушку, которая уже легла.

— Ну давай, — сказал дедушка и пододвинул ему ватман. — Помогай, вот здесь подпиши. Только печатными, а то у тебя почерк, как у курицы. Хотя нет, в этом году у тебя почерк стал хороший, я заметил.

Он показал Мите, где писать. В углу ватмана, в рамке для подписей, Митя аккуратно, печатными буквами, вывел: «Баня Соколовых. Главный инженер — Н. И. Соколов. Прораб — В. Павлов. Рабочие — А. Соколов, С. Павлов».

Дедушка посмотрел на подписи и сказал, что надо добавить Олю, потому что кто-то должен вести журнал работ, а у Оли для этого есть тетрадь. Митя добавил: «Технический секретарь — О. Лебедева».

Утром бабушка вошла в комнату и увидела, что на стене над столом, прикноплённый четырьмя кнопками, висит ватман с баней, а под ним спят дедушка, в кресле, и Митя, на диване, укрывшись дедушкиным пиджаком. Она постояла, посмотрела на них и пошла ставить чайник.

Глава четырнадцатая. Двенадцатое июня

Баню начали строить в первую субботу июня. К этому времени дядя Витя уже договорился с Михалычем насчёт брёвен, достал где-то бетонные столбики для фундамента и привёз их на дачу на грузовике из опытного цеха, который ему дали на один день под честное слово. Михалыч помогал ему таскать столбики и всё время спрашивал, не нужен ли им на бане ещё и второй этаж.

Дедушка сидел на лавке, которую дядя Витя сколотил в первый же час, раньше всего остального, и поставил её у будущего входа, там, где на чертеже был нарисован предбанник. Дедушка сидел на ней с чертежом на коленях и командовал.

— Виктор, этот столбик на два сантиметра ниже, видишь?

— Николай Иванович, тут на глаз не видно.

— На глаз не видно, а потом стена поведёт, и будет видно всем. Андрюха, дай уровень.

Митя подал уровень, и пузырёк в нём ушёл влево. Дядя Витя посмотрел на него, хмыкнул и подложил под столбик ещё лопату песка.

Оля сидела рядом с дедушкой на той же лавке и вела журнал работ. Дедушка сам расчертил ей страницу в тетради на графы: число, что сделано, кто делал, замечания. В графе «замечания» Оля записывала всё, что говорил дедушка, и к обеду там было уже две страницы.

Серёга таскал песок в тачке. Маринка тоже таскала песок, в ведёрке для куличей, и высыпала его то туда, куда нужно, то в Серёгины ботинки.

К вечеру стояли все шесть столбиков фундамента, и на них лежал первый венец, нижний ряд брёвен. Дедушка обошёл его, держась за Митино плечо, посмотрел вдоль каждого бревна, прищурившись, и сказал, что для первого раза неплохо.

* * *

Вечером, когда все сели ужинать на веранде, дядя Витя рассказывал про железную дорогу. Он в молодости три года работал путейцем и знал про неё всё.

— На любой станции, даже на самой маленькой, есть дежурный, — говорил он, намазывая хлеб. — Круглые сутки. Кассирша ушла, а дежурный сидит, поезда принимает и отправляет. У него в будке связь с диспетчером, селектор. Если что-то на путях случилось, или пассажиру плохо, он через диспетчера хоть скорую, хоть пожарных вызовет.

Митя положил ложку, и Оля под столом наступила ему на ногу.

— А в Сосново тоже есть? — спросил Митя.

— А как же. Там будка кирпичная с фонарём, в конце платформы, ты её видел, наверное.

После ужина Митя сказал, что они с Олей прокатятся до станции, посмотрят закат. Бабушка подняла брови, дедушка что-то шепнул ей на ухо, и бабушка сказала, чтобы к десяти были дома. Серёга сделал вид, что очень занят Маринкой.

Было светло, как днём, хотя часы показывали половину десятого. Низина у ручья высохла, и колея превратилась в твёрдую корку. Велосипед прошёл через неё, даже не подпрыгнув, и до станции они доехали за девятнадцать минут.

Будка стояла в конце платформы, маленькая, из красного кирпича, с одним окном и фонарём над дверью. В окне горел свет, и Митя постучал.

Окно открыла полная женщина в синей железнодорожной форме, с очками на кончике носа и вязанием в руках. Митя подумал, что в этом городе, наверное, все женщины на работе вяжут.

— Чего вам? — спросила она. — Поезд на Ленинград через сорок минут, а касса закрыта.

— Мы не на поезд, — сказал Митя. — Мы спросить хотели: если ночью кому-то станет плохо, на даче, в садоводстве, и телефона нет, можно к вам прийти? Вы скорую вызовете?

Дежурная посмотрела на него поверх очков, потом на Олю и потом опять на Митю.

— Можно, — сказала она. — Я тут до восьми утра, и сменщица моя, Валентина, тоже до восьми. Стучите в окно, если что. Я через диспетчера в Сосново позвоню, там у них при больнице скорая. Только они не быстро, у них машина одна на весь район.

— А если сказать, что надо в Ленинград? В академию?

— Это уж как они решат, — сказала дежурная. — Если тяжело, повезут куда ближе. А если до Ленинграда довезут, то в Ленинград. А кому плохо-то?

— Пока никому, — сказала Оля. — Мы на всякий случай.

Дежурная покачала головой.

— На всякий случай, — повторила она. — Ну, молодцы. Меня тётя Шура зовут, запомните.

Оля записала: «Дежурная по станции, будка в конце платформы, круглосуточно. Тётя Шура и Валентина, стучать в окно. Скорая из Сосново, одна машина». Потом она подумала и дописала: «Академия — сказать сразу».

На обратном пути Митя ехал медленно. Солнце садилось за лес, и всё вокруг было розовое и золотое. Оля держалась за его плечи и молчала. У поворота к садоводству она сказала:

— Теперь у тебя всё есть: велосипед, дорога, телефон и я.

— И ты, — сказал Митя.

* * *

В школе заканчивался год. Учителя выставляли годовые оценки, и восьмой «Б» ходил по коридорам с таким видом, будто все пятьдесят минут каждого урока ждали приговора.

Людмила Георгиевна выставила Мите по русскому «три».

— Соколов, — сказала она, раздавая тетради. — Я долго думала. У вас в первой и во второй четверти было «пять», в третьей «четыре», а потом вы сдали мне пустой лист вместо сочинения про отца, и за четвёртую четверть я вам не могу поставить ничего, кроме «три». А годовую выводим по итогу. — Она положила тетрадь на парту. — Я не знаю, что с вами было этой весной, но я рада, что вы, кажется, вернулись к себе. Ваша прежняя тройка мне как-то роднее.

Серёга рядом с Митей хихикнул. Митя посмотрел на свою тетрадь, на красную тройку в углу, и подумал, что у папы в его дневнике за этот год, наверное, тоже стояла тройка. Получалось, что он ничего не испортил.

Ирина Сергеевна на последнем уроке истории раздала всем по листу бумаги.

— Напишите, что, по-вашему, будет через год, — сказала она. — Летом девяносто второго, с городом, со страной, с вами. Подписывать не обязательно. Я запечатаю всё в конверт и открою его в сентябре следующего года, когда вы придёте в девятый класс. Тогда посмотрим, кто был прав.

Восьмой «Б» склонился над листами. Серёга написал, что у него будет мопед. Котов написал что-то длинное и мелким почерком. Оля писала очень быстро и не поднимала головы.

Митя долго сидел над своим листом, а потом написал: «Город будет называться Санкт-Петербург. Советского Союза не будет. Будут новые деньги, и всё будет очень дорого». Подписываться он не стал, но потом подумал и в самом низу листа, маленькими буквами, дописал: «Папа будет жив».

Он сложил лист пополам и отдал Ирине Сергеевне. Ирина Сергеевна положила его в большой коричневый конверт вместе со всеми остальными, заклеила конверт и написала на нём: «8 «Б». Открыть 1 сентября 1992 года».

* * *

Двенадцатого июня в городе снова голосовали. На этот раз выбирали сразу три вещи: президента России, мэра Ленинграда и то, как будет называться город. Нина Петровна с утра ходила по подъезду с бюллетенем-образцом и объясняла всем, какую клеточку где ставить, хотя все и так знали.

Соколовы пошли на участок втроём, как в марте. Бабушка и дедушка снова не сказали, кто за что голосует. Когда Митя спросил, дедушка ответил, что голосование тайное, а бабушка сказала, что тайное оно только для некоторых, и посмотрела на дедушку.

— Это ты на что намекаешь? — спросил дедушка.

— Ни на что, — сказала бабушка. — Просто ты, когда голосуешь, губами шевелишь, и всё видно.

Дедушка замолчал, и до самого участка он держал губы плотно сжатыми, а бабушка шла рядом и улыбалась.

У урны дедушка задержался и стоял с бюллетенем про название города в руке и смотрел на него.

— Помнишь, Андрюха, мы в электричке на рубль спорили? — сказал он.

— Помню.

— Вот я сейчас могу проголосовать так, чтобы выиграть.

— Можешь, — сказал Митя.

Дедушка подумал, потом зашёл в кабинку, задёрнул занавеску и вышел через минуту. Он опустил бюллетень в урну и не сказал, что выбрал.

* * *

Итоги объявили через два дня, и Оля пришла к Соколовым вечером с газетой «Смена» в одной руке и Митиной тетрадью в другой. Тетрадь Митя отдал ей ещё в мае, чтобы она переписала из неё всё в свою синюю.

— Смотри, — сказала она и положила газету и тетрадь на кухонный стол рядом.

В газете было написано, что президентом России избран Ельцин, а за возвращение городу исторического имени Санкт-Петербург проголосовало больше половины ленинградцев. В тетради, на первой странице, Митиным почерком было написано: «Ленинград переименуют в Санкт-Петербург. Скоро, может быть, в следующем году, а Ельцин станет президентом». И сверху, Олиным почерком, мелко: «Записано не позднее 10 сентября 1990. Проверено О. Л.».

— Я тебе верила, — сказала Оля тихо, чтобы не услышала бабушка из комнаты. — Но теперь я верю по-научному, с датой.

Из комнаты вышел дедушка в домашней кофте, в очках и с газетой «Ленинградская правда» под мышкой. Он посмотрел на Олю, потом на Митю и полез в карман.

— Ну, — сказал он. — Долг платежом красен.

Он вытащил из кармана металлический рубль, тяжёлый, с профилем Ленина, и положил его на стол перед Митей.

— Только это аванс, — сказал дедушка. — Официально город ещё не переименовали, это пока только опрос. Вот когда на табличках поменяют, тогда будет окончательный расчёт.

— А если не поменяют? — спросил Митя.

— Тогда вернёшь с процентами, — сказал дедушка. Будешь мне всё лето вёдра на даче таскать.

— Я их и так таскаю.

— Вот видишь, — сказал дедушка. — Для меня всё равно выгодно.

Он подмигнул Оле и ушёл обратно в комнату. Оля засмеялась, закрыла тетрадь и спросила, сколько показывает игра. Митя достал её из кармана, и на экране светилось «14».

Оля записала, а Митя взял со стола рубль, повертел его в руках, а потом положил в карман, туда же, где лежала игра.

Глава пятнадцатая. Дача, ночь

Двадцатого июня кончилась школа, а двадцать первого Соколовы переехали на дачу на всё лето. Переезжали, как всегда, на электричке, с узлами, сумками и раскладушкой, которую дедушка нёс на плече и которую бабушка всю дорогу просила его отдать Мите. Дедушка отдал её только на платформе в Сосново, и то потому, что Михалыч увидел их из окна вагона и закричал на весь перрон, что Соколову врачи тяжести носить запретили.

Бабушка осталась на даче на выходные, а в понедельник уехала в город, потому что в сберкассе ей дали отпуск только с июля. Перед отъездом она долго стояла у калитки, давала Мите наставления и пересчитывала таблетки в дедушкином тюбике.

— Восемь штук, — сказала она. — Если начнёт кончаться, позвонишь мне со станции, я привезу. Коля, ты слышишь, никаких брёвен.

— Валя, баня уже стоит, — сказал дедушка. — Брёвна кончились, остались доски.

— Никаких досок.

— Ну, тогда я буду сидеть на лавке и смотреть, как Андрей их таскает.

— Вот и смотри, — сказала бабушка, поцеловала обоих и ушла на станцию.

Баня действительно стояла. Дядя Витя с Серёгой и Михалычем подняли сруб за три выходных, и теперь он стоял на бетонных столбиках, жёлтый и пахнущий смолой, с дыркой для двери и дыркой для окна. Оставалось настелить пол, сложить печку и покрыть крышу. Печку дядя Витя обещал сложить в июле, когда найдёт кирпич. Пол и крышу дедушка решил доделать с Митей сам, «потихоньку, по доске в день».

Так они и делали: Митя пилил и прибивал доски, дедушка сидел на лавке, держал в руках чертёж и говорил, куда бить. Иногда он вставал, чтобы показать, но тут же садился обратно, когда Митя на него смотрел. Утром двадцать шестого игра показывала «2».

* * *

Дождь начался вечером, и сначала он шёл мелко и тихо, а к девяти часам полил так, что в домике стало темно, как в октябре. По крыше застучало, а в углу веранды, где шифер треснул ещё прошлой осенью, закапало в подставленный таз.

Дедушка весь вечер был какой-то тихий. Он не читал газету, не включал приёмник, а сидел у окна и смотрел на дождь. Митя спросил, не болит ли что-нибудь, и дедушка сказал, что нет, просто погода давит.

— У меня так всегда, — сказал он. — Перед грозой как будто кто-то на грудь садится. Мать говорила, это у Соколовых от деда, он тоже грозу за день чуял.

Митя посмотрел на тюбик с таблетками, который лежал на столе рядом с дедушкиной чашкой.

— Может, примешь?

— Да ну, это же не болит, это так, давит. — Дедушка встал и потянулся. — Пойду лягу, а ты не засиживайся.

Он ушёл в комнату, и через стенку Митя слышал, как скрипит его кровать. Митя посидел ещё немного на веранде, потом лёг на свою раскладушку и долго слушал, как дождь стучит по крыше, а вода капает в таз, и сам не заметил, как уснул.

* * *

Проснулся он от звука и сначала не понял, что это за звук, а потом понял, что это дедушка, за стенкой, дышит, громко, часто и с хрипом.

Митя вскочил и, не включая света, побежал в комнату. Дедушка сидел на кровати, согнувшись, и держался обеими руками за грудь. Митя щёлкнул выключателем, но свет не зажёгся. Он щёлкнул ещё раз, и ещё, и только тогда вспомнил, что вечером дедушка говорил, что в грозу у них на линии всегда выбивает пробки.

Он нашарил в кармане куртки, висевшей на стуле, фонарик и сжал ручку раз, второй, третий. Фонарик зажужжал, и жёлтый круг света упал на дедушкино лицо. Лицо было серое и мокрое, а губы синие.

— Пап, — сказал Митя.

— Ничего, — сказал дедушка сквозь зубы. — Таблетку дай.

Митя побежал на веранду, схватил со стола тюбик, вернулся, вытряхнул на ладонь таблетку и сунул дедушке в рот. Дедушка положил её под язык и закрыл глаза.

Митя посмотрел на часы на руке у дедушки, где светились зелёным стрелки, и увидел, что было без двадцати час.

Он сел рядом на кровать и стал ждать. Он светил фонариком на дедушкины часы и сжимал ручку каждые несколько секунд, чтобы свет не гас. В голове у него очень ясно, будто кто-то читал вслух, звучал голос Демченко: «Если боль дольше пятнадцати минут и таблетка не помогает, сразу скорую. Не ждать, не терпеть».

Прошло пять минут, а дедушка дышал всё так же, часто и тяжело. Когда прошло десять, он открыл глаза и попросил вторую таблетку, и Митя дал. Прошло пятнадцать.

— Не помогает? — спросил Митя.

— Сейчас, сейчас отпустит. — Дедушка говорил с трудом, между вдохами. — Так уже было в марте, и отпустило.

— В марте ты упал на лестнице.

— Ну, упал, а потом встал.

Митя посмотрел на часы: было без пяти час, прошло двадцать минут.

— Я поеду на станцию, — сказал Митя и встал с кровати. — Там тётя Шура, она вызовет скорую.

Дедушка открыл глаза и схватил его за руку. Рука у него была холодная и мокрая, но держала крепко.

— Куда ты поедешь ночью, в дождь? Там у ручья всё размыло, ты утонешь. Сиди, сейчас пройдёт.

— Не пройдёт, — сказал Митя.

— Андрей. — Дедушка смотрел на него снизу вверх, и Митя видел, что ему страшно. Он в первый раз видел, что дедушке страшно. — Не надо. Я не хочу, чтобы ты ночью… Ты один… Если с тобой что-нибудь…

Митя стоял и смотрел на дедушку. Он подумал, что дедушка прав и ехать одному ночью в грозу через лес опасно. Он подумал, что можно подождать ещё десять минут, и, может быть, правда отпустит, как в марте. Он подумал, что так, наверное, и было в ту, другую ночь, восьмого августа: Андрей сидел рядом с отцом на кровати и ждал, потому что отец сказал ждать, а когда стало ясно, что ждать нельзя, было уже поздно, и скорая шла два часа.

— Ты мне сам сказал кричать, если надо, — сказал Митя.

— Ляг и не вставай, — сказал он и осторожно разжал дедушкины пальцы. — Я быстро.

Он положил на тумбочку рядом с кроватью тюбик с таблетками, налил в кружку воды из ведра и поставил её туда же. Потом натянул куртку, сунул фонарик в карман и выбежал под дождь.

* * *

Велосипед стоял под навесом у сарая, и Митя выкатил его за калитку, сел на него и поехал.

Было темно так, что он не видел руля. Дождь бил в лицо, и вода текла за шиворот. Митя достал из кармана фонарик, зажал его в левой руке и стал сжимать ручку, держась за руль одной правой. Фонарик зажужжал и выхватил из темноты кусок мокрой дороги, лужу, ветку, столб. Митя сжимал ручку и крутил педали.

По песчаной дороге между дачами он проехал быстро, а потом начался лес. Здесь было ещё темнее, а дорогу развезло, и колёса вязли в мокром песке. Два раза Митя чуть не упал, а один раз упал на повороте, где колесо съехало в колею. Он ударился коленом о камень, вскочил, поднял велосипед и поехал дальше, но фонарик не выпустил.

В низине у ручья была вода. Митя увидел её издалека, в жёлтом свете фонарика: широкая, бурая, она текла через дорогу там, где днём лежала сухая корка. Плиты ушли под воду, и над водой торчали только их края.

Митя слез с велосипеда и вспомнил, как в мае Оля переходила здесь по краю плиты, держась за ветки. Он нашёл фонариком ветки, нашёл край плиты под водой, поднял велосипед и пошёл. Вода была выше колена, холодная и сильная, она тянула за ноги. Велосипед был тяжёлый, и Митя держал его над водой обеими руками, а фонарик зажал в зубах. Фонарик в зубах не светил, потому что ручку некому было сжимать, и последние несколько шагов Митя шёл в полной темноте, нащупывая плиту ногами.

Потом под ногами стало твёрдо и сухо. Митя поставил велосипед, вынул фонарик изо рта, сжал ручку, посветил назад, где за спиной шумел ручей, а потом сел на велосипед и поехал дальше.

Дальше дорога шла вверх, через сосновый лес, а потом через поле. В поле дождь был сильнее, потому что не было деревьев, и ветер дул сбоку. Митя ехал, нагнув голову, и считал, сам не зная что, наверное, обороты педалей. Он досчитал до тысячи, сбился и начал снова.

Потом впереди показался маленький жёлтый свет, который висел в темноте над платформой, и это был фонарь над будкой дежурного.

* * *

Митя бросил велосипед у платформы и застучал в окно, и окно открылось почти сразу. Тётя Шура была в той же синей форме, только без вязания. Она увидела Митю, мокрого с головы до ног, с разбитым коленом и фонариком в руке, и всё поняла раньше, чем он открыл рот.

— Кому? — спросила она.

— Отцу. — Митя хватал ртом воздух. — У него сердце, уже полчаса, и две таблетки не помогли. Садоводство «Рассвет», четвёртая линия, дом двенадцать, Соколов Николай Иванович, сорок семь лет. Ему надо в Ленинград, в Военно-медицинскую академию, к профессору Демченко, его там знают…

— Стой, стой. — Тётя Шура уже сняла трубку селектора. — Сначала до скорой дозвонимся, а там уже скажешь. Заходи, не стой под дождём.

Она открыла дверь будки, и Митя вошёл. В будке было тепло, пахло чаем и мазутом. На столе стоял пульт с лампочками, а на стене висела схема путей. Тётя Шура говорила в трубку быстро и громко, что-то про диспетчера, про Сосново, про сердечный приступ, про четвёртую линию. Потом она замолчала, послушала и положила трубку.

— Едут, — сказала она. — Машина одна, но сейчас свободна, минут двадцать до нас, а там до вас. Только они говорят, у ручья не пройдут. Там всегда по весне и в дождь стоит вода. Они в прошлый раз полтора часа в объезд ехали, через Петяярви.

— Пройдут, — сказал Митя. — Там под водой плиты, если знать, где ехать. Я покажу.

— Ты что, с ними поедешь? — спросила тётя Шура, посмотрев на него.

— Поеду, — сказал Митя.

Скорая пришла через восемнадцать минут. Это была серая «буханка» с красным крестом и синей мигалкой, которая крутилась и бросала синие пятна на мокрую платформу. Из кабины выглянул пожилой водитель в кепке, а из задней двери женщина в белом халате поверх свитера.

— Кто тут с сердцем? — крикнула женщина.

— Не тут, на даче, — сказал Митя. — Я покажу дорогу.

— У ручья не пройдём, — сказал водитель.

— Пройдём, там плиты, я знаю, где.

Водитель посмотрел на Митю, потом на фельдшера, и фельдшер махнула рукой.

— Садись, а велосипед бросай, — сказала она.

— Я его потом заберу, — крикнула тётя Шура из окна. — Езжайте!

* * *

Митя сидел в кабине рядом с водителем и смотрел вперёд. Дворники метались по стеклу, а фары освещали дорогу метров на двадцать. Водитель ехал быстро и молча, через поле, через лес и вниз, к ручью.

У ручья водитель затормозил, потому что вода стояла поперёк дороги, широкая и бурая.

— Ну, где твои плиты? — сказал он.

— Правее, вон, где ветки, — сказал Митя. — Край плиты у самых кустов, надо ехать по краю, прямо, не сворачивать. Там неглубоко, мне по колено было.

Водитель посмотрел на воду, на кусты, на Митю.

— Если утонем, я тебя первого выгоню толкать, — сказал он и включил первую передачу.

«Буханка» вошла в воду. Вода поднялась до середины колёс, потом выше, и мотор ревел. Митя смотрел в окно, на кусты справа, и говорил: «Правее. Ещё правее. Прямо». Водитель крутил руль и ругался сквозь зубы, совсем тихо, чтобы мальчик не слышал. Потом колёса нашли что-то твёрдое, машина дёрнулась, выползла из воды на другой берег и поехала вверх.

— Ну, парень, ты лоцман, — сказал водитель.

Дальше Митя только говорил «налево», «прямо», «вот здесь, за синим забором». Когда они подъехали к калитке, на часах в кабине было тридцать пять минут третьего.

* * *

Дедушка лежал на кровати так, как Митя его оставил. Он был в сознании, но лицо у него было совсем белое. Кружка с водой стояла на тумбочке нетронутая.

Фельдшер включила свой фонарь, большой, с аккумулятором, и в комнате стало светло. Она послушала дедушку, посчитала пульс, сняла кардиограмму маленьким аппаратом, который принесла в чемодане, и долго смотрела на ленту, а потом сделала укол.

— Инфаркт, — сказала она водителю. — Носилки.

— В Сосново? — спросил водитель.

— В Ленинград, в Военно-медицинскую академию, к профессору Демченко, — сказал Митя. — Он у него наблюдается, там знают. Там Наталья Борисовна Лебедева, медсестра, она сказала, чтобы везли туда, если что.

Фельдшер посмотрела на него, потом на ленту кардиограммы, потом на дедушку.

— До Ленинграда час с лишним, — сказала она. — А до Сосново пятнадцать минут.

— В Сосново его не будут оперировать, — сказал Митя. — А в академии будут, сразу и без очереди, мне сказали.

— Кто тебе сказал?

— Демченко, — сказал Митя. Это была почти правда.

— Ладно, повезём, — сказала фельдшер, помолчав. Если довезём, будет твоя правда. Если не довезём, будет моя. — Она повернулась к водителю. — Носилки, Петрович, быстро.

Дедушку положили на носилки и понесли к машине. Митя шёл рядом и держал над ним куртку, чтобы не капало. У самой машины дедушка открыл глаза и нашёл Митину руку.

— Андрюха, — сказал он едва слышно.

— Я здесь.

— Ты мокрый весь.

— Ничего.

— Матери, — сказал дедушка, — не говори, что я опять…

— Скажу, всё скажу, — сказал Митя.

Дедушка слабо улыбнулся в усы и закрыл глаза. Носилки вдвинули в машину, Митя залез следом, сел на откидное сиденье у дедушкиной головы, и фельдшер захлопнула дверь.

«Буханка» развернулась и поехала в темноту, через лес, к ручью, к Ленинграду. Митя держал дедушку за руку и смотрел, как за маленьким окном мелькают мокрые сосны. Синий свет мигалки падал на них и тут же уходил.

Глава шестнадцатая. Больничный коридор

В Ленинград они въехали, когда уже начинало светать. Город был пустой и мокрый, светофоры мигали жёлтым, и «буханка» ни разу не остановилась. Фельдшер всю дорогу сидела рядом с дедушкой, держала пальцы у него на запястье и иногда что-то говорила водителю, но Митя не слушал, что она говорит, а держал дедушку за другую руку и смотрел ему в лицо.

У ворот академии их уже ждали. Фельдшер по дороге вызывала по рации диспетчера, а диспетчер позвонил дежурному врачу. Носилки вынесли из машины и бегом покатили по длинному коридору, и Митя побежал за ними, пока какая-то женщина в белом не поймала его за плечо у двойных дверей.

— Дальше нельзя, — сказала она. — Сиди здесь, тебе скажут.

Двери закрылись, и Митя остался в коридоре один. Он сел на скамейку у стены. На нём были мокрые насквозь штаны, куртка, с которой капало на пол, и кеды, полные воды. Колено, разбитое о камень, кровило через штанину. Он посмотрел на часы на стене, и было без десяти пять.

* * *

Телефон-автомат висел в конце коридора, у лестницы. Митя подошёл к нему и полез в карман, где были фонарик, игра и дедушкин рубль, но двух копеек не было.

Он стоял у автомата и смотрел на щель для монет. Мимо прошла пожилая санитарка с ведром и шваброй. Она посмотрела на Митю, на лужу под его ногами, на колено, остановилась, порылась в кармане халата и протянула ему две копейки.

— Звони, — сказала она. — Только недолго, и потом сядь, а то упадёшь.

Номер Олиной квартиры Митя знал наизусть. Он набрал его и долго слушал длинные гудки, пока трубку не сняли.

— Алло, — сказал сонный голос, и это была Оля.

— Это я.

Оля помолчала секунду, а потом спросила совсем другим голосом, уже не сонным:

— Что показывает?

Митя вытащил игру, экран светился, и на нём горела одна цифра: «1».

— Один, — сказал он. — Оля, мы в академии, у него инфаркт, и я его привёз. Позови маму.

* * *

Наталья Борисовна приехала к семи. Она вошла в коридор быстрым шагом, в плаще поверх домашнего платья, и сразу ушла за двойные двери, а через десять минут вышла, села рядом с Митей на скамейку и взяла его за руку.

— Демченко уже здесь, — сказала она. — Он едет из дома, но он уже всё знает, ему позвонили. Сейчас будут смотреть сосуды. Если там то, что он думает, будут оперировать сегодня же. Ты всё правильно сделал.

— Он живой?

— Живой, в сознании, спрашивал про тебя. — Наталья Борисовна посмотрела на его колено и нахмурилась. — А ну, пойдём, пока тебя самого не положили.

Она отвела его в процедурную, где медсестра промыла колено чем-то щиплющим и забинтовала. Потом Наталья Борисовна сказала, что позвонила его маме в сберкассу и что та уже едет.

Бабушка приехала в восемь. Она вбежала в коридор с большой сумкой, увидела Митю на скамейке, мокрого и с забинтованным коленом, и остановилась, а потом подошла, поставила сумку на пол и обняла его. Она обнимала его долго, и Митя слышал, как у неё колотится сердце.

Потом она отпустила его, посмотрела на колено и спросила строгим голосом:

— Это что?

— С велосипеда упал.

— Ночью, в грозу, с велосипеда. — Бабушка покачала головой. — Наталья Борисовна мне всё рассказала про ручей. Ты же мог утонуть.

— Не утонул.

— Вижу, что не утонул. — Бабушка открыла сумку и достала оттуда сложенную одежду. — На, переоденься. Я схватила, что первое попалось.

Первым попалась школьная форма: синие брюки со стрелками, белая рубашка и пиджак с нашивкой на рукаве. Митя переоделся в туалете и вышел в коридор в школьной форме, хотя на дворе было двадцать седьмое июня и каникулы. Бабушка оглядела его и сказала, что зато прилично.

* * *

Утро тянулось очень долго. Дедушку увезли на исследование, потом привезли обратно, потом снова увезли. Демченко один раз прошёл по коридору быстрым шагом, кивнул бабушке и сказал на ходу:

— Оперируем сегодня во второй половине дня, будет долго. Не уходите.

Бабушка и не собиралась уходить. Она сидела на скамейке очень прямо, держа сумку на коленях, и смотрела на двойные двери.

К одиннадцати пришла Оля и принесла термос с чаем, бутерброды с сыром и синюю тетрадь. Она села рядом с Митей, и они долго молчали.

— Записала, — сказала Оля наконец. — Двадцать седьмое июня, один.

— А завтра будет ноль, — сказал Митя.

— Завтра будет ноль, — согласилась Оля.

Около часу дня в конце коридора появился Серёга. За ним шёл дядя Витя Павлов, в рабочем халате, видимо, прямо с работы. Серёга держал в руках большую кастрюлю, завёрнутую в полотенце.

— Это блины от бабушки Котова, — сказал он, подходя и ставя кастрюлю на скамейку. Котов узнал от Лебедевой, сказал бабушке, а бабушка сразу напекла. Она сказала, что в больнице все всегда голодные и что если мы не съедим, она обидится.

Бабушка посмотрела на кастрюлю и в первый раз за утро засмеялась. Блины были ещё тёплые, и их ели все: бабушка, Оля, Серёга, дядя Витя, Наталья Борисовна, которая вышла на минутку и взяла один, и даже пожилая санитарка с ведром, которой Митя отнёс два блина в благодарность за две копейки. Санитарка сказала, что блины хорошие, на сале, и что такие сейчас уже никто не печёт.

— Ты как ручей-то прошёл? — спросил дядя Витя, после того как долго молча сидел рядом с Митей. — Там же в дождь по пояс.

— По плитам, по краю, а велосипед над головой.

— Николай Иванович выкарабкается, — сказал дядя Витя и кивнул. — Он упрямый. Он мне ещё печку в бане должен показать, как класть. Я без него класть не буду.

* * *

Оперировать дедушку увезли в четыре часа. Митя видел, как его везли мимо них по коридору на каталке. Дедушка был бледный, в белой рубашке, с трубочкой в руке, но глаза у него были открыты. Когда каталка поравнялась со скамейкой, он повернул голову.

— Валя, — сказал он.

Бабушка встала и подошла к нему. Он что-то сказал ей тихо, и она кивнула, а потом он нашёл глазами Митю.

— Андрюха, ты чего в форме?

— Мама принесла.

— Ну, хорош, как на линейку, — сказал дедушка.

Его увезли за двойные двери, и двери закрылись.

* * *

Через час Митя попросил у Оли бумагу. Оля без вопросов вырвала из синей тетради несколько двойных листов и дала ему ручку. Митя сел в конце коридора, у окна, положил листы на подоконник и стал писать.

Он писал долго, несколько раз начинал заново, зачёркивал и снова начинал. Оля сидела на скамейке и не подходила.

Когда он закончил, было уже семь вечера. Он сложил листы вчетверо, потом ещё раз, и подписал сверху: «Андрею Соколову. Лично».

«Андрей, привет.

Меня зовут Митя. Я твой сын. Ты меня ещё не знаешь, ты узнаешь меня через двадцать один год. Я не знаю, где ты был весь этот год, но я был вместо тебя. Я жил в твоей комнате, ходил в твою школу и спал под твоим ковром. Извини, что получил пятёрку по русскому. Потом я её исправил на тройку.

Сейчас ты в больнице, в Военно-медицинской академии. У твоего отца, у моего деда, был инфаркт. Ему сделали операцию. Если ты читаешь это письмо, значит, он живой. Делай всё, что скажет профессор Демченко. Никаких брёвен, никаких лестниц, никаких тяжестей. Нитроглицерин всегда с собой. Если боль дольше пятнадцати минут, сразу скорую. Не жди, даже если он скажет ждать.

Баню вам достроят дядя Витя и Серёга. Чертёж висит над столом. Не давай отцу класть печку самому, пусть показывает, а кладут они.

Серёгу не пускай на Апрашку к Вадику. Вадик плохой человек, хоть и кажется хорошим. Если Серёга будет туда ходить, ходи с ним или забирай его оттуда. Он тебе друг, а ты ему.

Лебедева не зануда. Она тебе всё объяснит, если не поймёшь. Её зовут Оля, так её и называй.

Если отец на тебя обидится, подойди первым. Он сам так просил.

Восьмого августа будьте в городе, а не на даче. Это важно, но я не могу объяснить почему.

В сентябре сходите с ним за грибами, он хотел.

Митя.

P. S. Я сломал ничего не сломал. Кран на кухне я починил. Рубль, который он тебе дал, не трать, это аванс».

Митя перечитал письмо, нашёл в постскриптуме лишнее «сломал», зачеркнул его и подумал, что Людмила Георгиевна, наверное, была бы довольна, что он хотя бы заметил. Потом подошёл к Оле и отдал ей письмо.

— Отдашь ему завтра, — сказал он. — Когда он… когда я…

— Отдам, — сказала Оля и положила письмо в синюю тетрадь, между страниц. — Он мне не поверит.

— Поверит, я ему написал, чтобы поверил.

— А тебе? — спросила Оля, помолчав. — Тебе что-нибудь передать? Там, в твоём будущем?

— Мне будет четырнадцать, — сказал Митя, подумав. — А тебе пятьдесят.

— Пятьдесят, — повторила Оля и поморщилась. — Ужас какой.

— Позвони мне, — сказал Митя. — Ну, тогда, когда я вернусь, и спроси, что показывает.

— Позвоню, — сказала Оля. — Двадцать восьмого июня две тысячи двадцать седьмого года. Я запишу.

И она действительно записала это в тетрадь, на последней странице, крупными буквами, и подчеркнула два раза.

В восемь Наталья Борисовна сказала Оле, что пора домой, и Оля ушла. У лестницы она обернулась, помахала Мите синей тетрадью и побежала вниз, не дожидаясь мамы. Серёга с дядей Витей ушли ещё раньше, и Серёга на прощание стукнул Митю кулаком в плечо и сказал, что завтра придёт опять и принесёт ещё блинов, если бабушка Котова не устала.

* * *

Демченко вышел из операционной без двадцати двенадцать. Он был в зелёном халате и шапочке, с усталым серым лицом. Он подошёл к бабушке и Мите, которые сидели на скамейке, и снял шапочку.

— Всё, — сказал он. — Три шунта поставили, сердце работает. Сейчас он в реанимации и будет спать до утра. Если не будет осложнений, через три недели выпишем, а потом будет жить, если будет слушаться.

Бабушка закрыла лицо руками и не плакала вслух, только плечи у неё вздрагивали. Демченко постоял рядом, неловко похлопал её по плечу, а потом посмотрел на Митю.

— Это ты его привёз? — спросил он. — Наталья Борисовна сказала, ты ночью на велосипеде через ручей.

— Я.

— Хорошо, что привёз, — сказал Демченко. — Ещё бы час, и было бы поздно.

Он кивнул и ушёл по коридору, на ходу снимая халат.

Митю пустили посмотреть через стекло. Дедушка лежал на высокой кровати, весь в трубках и проводах, рядом пищал какой-то прибор, а на зелёном экране прыгала светящаяся линия. Лицо у дедушки было спокойное, усы торчали над маской. Митя стоял у стекла и смотрел, пока медсестра не сказала, что хватит.

* * *

Бабушка не захотела ехать домой. Она сказала, что будет здесь, пока Коля не проснётся, и Наталья Борисовна договорилась, чтобы им разрешили остаться в коридоре до утра.

Они сидели на скамейке вдвоём, в коридоре было тихо, лампы горели через одну. Где-то далеко капала вода и иногда проходила дежурная медсестра.

— Андрюша, — сказала бабушка. — Откуда ты знал про ручей, про станцию, про академию? Наталья Борисовна говорит, ты ещё в мае туда ездил и всё спрашивал.

Митя подумал, что можно сказать правду, потому что сейчас, когда всё кончилось, это, наверное, было бы уже неважно. Но бабушка бы не поверила, а если бы и поверила, ей бы стало очень страшно.

— Это Оля, — сказал он. — Она у нас всё записывает.

— Хорошая девочка, умная, — сказала бабушка. — Ты на ней женись, что ли, когда вырастешь.

Митя засмеялся так, что бабушка посмотрела на него с удивлением, а потом и сама улыбнулась.

— Чего ты смеёшься?

— Ничего, — сказал Митя. — Маринка Павлова тоже так говорит.

Бабушка обняла его за плечи и притянула к себе, и Митя положил голову ей на плечо. Она была тёплая и пахла «Красной Москвой».

Он достал из кармана игру и увидел, что на экране всё ещё горела единица. Новая цифра появлялась только утром, когда он просыпался. Митя подумал, что, когда он проснётся, здесь будет уже не он.

Он сжал игру в одной руке, а дедушкин рубль в другой. Часы в конце коридора показывали без пяти час. Бабушка гладила его по голове, медленно, как гладят маленьких, и что-то тихо напевала, Митя не мог разобрать что, и он закрыл глаза.

Глава семнадцатая. Двести девяносто

Митя проснулся от того, что у него под ухом что-то завибрировало.

Он открыл глаза и увидел над собой белый потолок с круглым светильником, а не ковёр и не больничные лампы. Рядом с подушкой лежал телефон, его собственный телефон, в синем чехле с трещиной в углу, и на экране светилось уведомление. Митя долго смотрел на него, не понимая, что это такое. Потом взял телефон в руки, и рука сама вспомнила, как его разблокировать.

На экране было написано: «28 июня 2027, понедельник, 7:12».

Он сел на кровати. Это была его комната, та самая, в их квартире на Комендантском: стол у окна, шкаф с наклейками, которые он лепил в шестом классе, рюкзак на стуле. Только на стене над столом, там, где раньше висел постер с футболистами, теперь была приколота кнопками какая-то бумажка. Митя встал и подошёл посмотреть: это был рисунок танка, большого, с подробно прорисованными гусеницами, и подпись печатными буквами: «Т-34. Рисовал А. С., 2027».

На подушке, рядом с тем местом, где лежал телефон, лежала игра. Митя взял её и увидел, что экран светится, а внизу горят три цифры: «290».

Телефон снова завибрировал, и это был Костя.

«Ну чё, троечник по русскому, в лагерь едешь в июле или как? И ты обещал дорассказать про ниндзя с моста»

Митя сел обратно на кровать и открыл электронный дневник, который у них в школе вели вместо бумажного. Годовые оценки за восьмой класс стояли ровным столбиком: русский язык — «3», литература — «4», история — «5», труды — «5». В комментарии учителя по русскому было написано: «Дмитрий, у вас золотые руки и полное отсутствие запятых. Летом читайте».

Митя отложил телефон и засмеялся. Он смеялся долго, держа игру в руке, пока в дверь не постучала мама и не спросила, всё ли у него в порядке.

* * *

Папа сидел на кухне один. Мама уже ушла на работу, а папа сегодня, видимо, никуда не спешил. Он сидел за столом в домашней футболке, перед ним стояла чашка кофе, и он смотрел в окно. Когда Митя вошёл, он медленно повернул голову.

Они смотрели друг на друга, и папа был такой же, как всегда: седой на висках, в очках, с морщинками у глаз. Митя смотрел на его уши и видел, что они торчат точно так же, как торчали у мальчика в зеркале шкафа.

— Митя? — спросил папа.

— Пап.

Папа снял очки, положил их на стол и долго ничего не говорил. Потом он встал, подошёл и обнял Митю, крепко, так, что у Мити хрустнуло в плече. Он не обнимал его так, кажется, с тех пор как Митя пошёл в школу.

— Двадцать восьмое июня, — сказал папа ему в макушку. — Я его тридцать шесть лет ждал.

Он отпустил Митю, сел обратно за стол и показал на стул напротив, и Митя сел.

— Ты помнишь? — спросил Митя. — Ты всё помнишь?

— Всё, — сказал папа. — Я год прожил в этой комнате, в твоей, с сентября прошлого года. Проснулся на бабушкиной квартире, а рядом телефон, который сам светится, и взрослый мужик за стенкой, который почему-то я. — Он усмехнулся. — Ты не представляешь, как это странно, сидеть за завтраком напротив себя самого. Я, тот, взрослый, всё время на меня смотрел и молчал, потому что он знал, а я нет. Он мне потом, весной, рассказал, что так и было, что я, то есть он, тоже это прожил, когда был мной. Я ничего не понял и, по-моему, до сих пор не до конца понимаю.

— А мама?

— Мама думала, что у тебя переходный возраст, — сказал папа. — Я весь год рисовал танки на полях, и она водила меня к школьному психологу. Психолог сказала, что это нормально и что многие мальчики через это проходят.

Митя засмеялся, и папа тоже улыбнулся, но тут же стал серьёзным.

— А потом, — сказал он, — двадцать седьмого июня, вчера, я лёг спать здесь, а проснулся в девяносто первом году, в больничном коридоре, у матери на плече, в школьной форме. Мать сказала: «Проснулся? Пойдём, отец уже очнулся, спрашивает». И я пошёл к отцу. А он лежал весь в трубках и сказал мне: «Ну, Андрюха, ты лоцман». Я не понял, что это значит, я тогда вообще ничего не понял. А вечером пришла Лебедева и отдала мне твоё письмо.

Он встал, вышел в коридор и вернулся с картонной коробкой. Коробка была старая, с потёртыми углами, и на ней фломастером было написано: «Андрюшины тетради».

— Это та самая, которую я в прошлом августе чуть не выбросил, — сказал папа. То есть не я… Ну, ты понял.

Он открыл коробку, и сверху лежало письмо «Андрею Соколову. Лично», сложенное вчетверо и ещё раз пополам, пожелтевшее на сгибах. Под письмом лежала тетрадь по истории за восьмой класс, и папа открыл её на первой странице. Там, в углу, Митиным почерком было написано «1 сентября 2026», и «2026» было зачёркнуто.

— Я его тогда, в девяносто первом, прочитал раз двадцать, — сказал папа, кивнув на письмо. — Ничего не понял, но сделал всё, как ты написал. Восьмого августа мы были в городе, потому что я сказал, что хочу в кино. Отец сначала ворчал, а потом пошёл со мной, и мы смотрели какой-то фильм про ковбоев. А в сентябре мы пошли за грибами под Сосново и набрали две корзины. Он мне всю дорогу рассказывал про своего отца, про сахар и про Кёнигсберг.

— И баню достроили, — сказал он, помолчав. — Дядя Витя печку сложил, а отец только показывал. Я её до сих пор топлю.

— Дед живой? — спросил Митя.

— Живой, восемьдесят три года. Сидит на даче на лавке и ругается на «Зенит». — Папа посмотрел на часы. — Они с матерью нас к обеду ждут, я вчера им звонил, сказал, что приедем.

— Бабушка тоже?

— А что с бабушкой? — спросил папа, внимательно посмотрев на него.

Митя хотел сказать, что бабушка умерла в апреле прошлого года, что они с папой весь август разбирали её квартиру на Гражданке и выносили мешки на помойку. Но потом он понял, что этого не было и что в этой жизни никто ничего не разбирал.

— Ничего, — сказал он. — Просто спросил.

Папа полез в коробку и достал из самого угла что-то маленькое и тяжёлое, завёрнутое в бумажку. Он развернул бумажку и положил на стол перед Митей металлический рубль с профилем Ленина.

— Аванс, — сказал папа. — Ты написал, чтобы я не тратил, и я не тратил.

Митя взял рубль и сжал его в кулаке. Потом он спросил то, о чём думал с той минуты, как увидел коробку.

— Пап, а дядя Серёжа? Он к тебе на день рождения придёт?

Папа долго молчал, потом взял со стола очки, протёр их краем футболки и надел обратно.

— Серёги нет с девяносто четвёртого, — сказал он.

— Я читал, что ты написал, — тихо сказал папа, пока Митя молча смотрел на него. — Про Апрашку, про Вадика. Я старался, правда старался. Но в девяносто втором отец после операции снова вышел на работу, и мы с ним открыли мастерскую в гараже, видики чинили, и я там всё время пропадал. А Серёга… — Он замолчал. — Серёга был гордый и ко мне не пришёл, а я к нему не пошёл, думал, успею.

Он снял очки ещё раз, но протирать не стал, а просто держал их в руке. Митя сидел и смотрел на игру, которую положил на стол рядом с рублём, где на экране светилось «290».

— Опять считает, — сказал папа, тоже посмотрев на игру.

— Опять, — сказал Митя.

Папа ничего не ответил, а встал, налил в чашку чаю из чайника, положил две ложки сахара, как Митя любил, и поставил чашку перед ним.

* * *

На дачу поехали на машине, а мама обещала приехать вечером, после работы.

Дорога до Сосново заняла час. Митя смотрел в окно и узнавал места: платформу Ручьи, которую перестроили и покрыли стеклянной крышей, лес вдоль трассы, поворот на садоводство. Низины у ручья больше не было, потому что дорогу заасфальтировали, а ручей пустили под неё в бетонную трубу. Митя смотрел на это место, пока машина не проехала мимо.

Дача стояла там же, за синим забором. Домик был тот же, только покрашенный в другой цвет и с новой крышей. Яблонь стало три, а кривая сосна стала ещё кривее. В глубине участка, у забора, стояла баня, тёмная от времени, с маленьким окошком на восток и низкой дверью. Перед дверью стояла лавка, и на лавке сидел старик.

Он был очень худой и очень старый, с белыми усами и в клетчатой рубашке. Рядом с ним на лавке лежала газета «Спорт-Экспресс», раскрытая на странице с футболом, и стоял термос. Когда машина остановилась у калитки, старик поднял голову, прищурился и медленно встал, опираясь на палку.

Из домика на крыльцо вышла маленькая седая старушка в фартуке. Она вытерла руки о фартук и крикнула в сторону бани:

— Коля, сядь! Сами подойдут!

— Сам дойду, — сказал старик и пошёл к калитке, постукивая палкой.

Митя вышел из машины и стоял у калитки и смотрел, как дедушка идёт к нему по дорожке. Дедушка шёл медленно, но прямо, и усы у него торчали точно так же, как тогда, на кухне, в новогоднюю ночь, над мандаринами.

Дедушка дошёл до калитки, остановился и долго смотрел на Митю.

— Ну, здравствуй, Митька, вырос, — сказал он наконец.

— Здравствуй, деда, — сказал Митя.

Он обнял дедушку, осторожно, потому что дедушка был совсем лёгкий. От дедушки пахло чаем и лекарствами, и он похлопал Митю по спине.

— Ну, ну, задушишь старика, — сказал он. Мне врачи до сих пор тяжести запрещают.

— Я тут вспомнил, — сказал он, отстранившись, и полез в нагрудный карман рубашки. — Я ведь твоему отцу должен. Мы с ним в девяностом году поспорили на рубль, что город переименуют, и он выиграл. Я ему аванс отдал, а окончательный расчёт так и не сделал. А твой отец говорит, что долги по наследству переходят, значит, тебе.

Он вытащил из кармана монету и положил Мите на ладонь. Монета была новая, блестящая, обыкновенный рубль две тысячи двадцать шестого года.

— С процентами за тридцать шесть лет, — сказал дедушка.

— Это тот же рубль, — сказал Митя.

— Ну, инфляция, — сказал дедушка. — Ты спасибо скажи, что не копейку. И вёдра мне сегодня таскать будешь, с картошкой. Это тоже часть договора.

Бабушка с крыльца сказала, что никаких вёдер, пока не пообедаем, и что суп стынет. Папа взял из багажника сумку с продуктами и пошёл к дому. Дедушка взял Митю под руку, хотя было непонятно, кто кого поддерживает, и они медленно пошли к крыльцу.

Митя держал в кулаке два рубля, старый и новый, когда в кармане у него зазвонил телефон. Номер был незнакомый, и Митя остановился и ответил.

— Алло?

— Митя? — Голос был женский, взрослый, немного хриплый, и Митя его сразу узнал. — Это Ольга Лебедева, ну, то есть Оля. Двадцать восьмое июня две тысячи двадцать седьмого года, как договаривались, у меня записано.

— Привет, Оля, — сказал Митя и улыбнулся так широко, что дедушка посмотрел на него с удивлением.

— Привет, — сказала Оля. — Что показывает?

— Двести девяносто, — сказал Митя, вытащив игру из кармана.

— Записала, — сказала Оля, и было слышно, как она что-то пишет.

Конец.