Мистории. Том 1. Все начнется не здесь.

Долгая февральская ночь.

Сигнал пришёл в четверг второго. Телефон завибрировал на стопке книг в каморке при храме святого Ильи, и этот звук — сухое, настойчивое жужжание — прошил тишину насквозь, отозвавшись в висках тупой, предсказуемой болью.

Я открыл глаза. Сон, чуткий и рваный, соскользнул мгновенно, даже не пытаясь удержаться. Я не помнил, что мне снилось. Только холод. Оставался холод.

Я сел на узкой кровати, спустил ноги на ледяной пол. Пальцы нащупали телефон. Экран резанул по глазам белым, безжалостным светом.

«Объект: Строителей, 14, кв. 16. Фомин С.А. Контакт с Пентагоном подтверждён. Вероятное одержание. Ждут».

Я закрыл требник и поднялся. Выругался сквозь зубы, не сдерживаясь. Фомин. Мой подмастерье. Мальчишка, которому я лично вручил жезл три месяца назад. Приказ был чёткий: только наблюдение. Но Семён решил, что уже готов играть в героя. Полез сам.

Тело отозвалось привычным набором жалоб: правое плечо, заработанное месяц назад на вызове в порту, заныло тупо и предсказуемо; поясница, которую я застудил прошлой зимой, напомнила о себе коротким спазмом. Я не обращал внимания. Я слушал, как в голове, поверх боли и усталости, выстраивается цепочка: подрясник, пальто, жезл, крест, вода. Весь мой арсенал. Весь мой ритуал.

На сборы ушло меньше минуты. Рабочий подрясник с усиленными швами на плечах — ткань пахла ладаном, старым потом и чем-то ещё, чему я не давал названия. Тяжёлое чёрное пальто с серебряной нитью в подкладке. В левый рукав — короткий жезл с серебряными накладками, в правый — крест. Металл холодил кожу даже через ткань. Епитрахиль в портфель, фляжку с водой в карман. Выходя, я перекрестился на купол и зашагал через спящий город.

Улица Строителей встретила меня мёртвой лампочкой на втором этаже и мигающей на третьем — раз в три секунды, как метроном, как пульс, как предупреждение. Где-то далеко, за кварталами новостроек, темнел пятиугольный силуэт Пентагона. Я не смотрел в ту сторону. Я знал, что там. Знал, что оттуда дует. И знал, что сегодня ветер принесёт кого-то ещё.

Дверь шестнадцатой квартиры была приоткрыта. Из щели тянуло холодом — не сквозняком, не февральским воздухом, а тем, другим, от которого свёртывается воздух и гаснут лампочки. Я узнал этот холод. Я чувствовал его десятки раз — и каждый раз моё тело реагировало одинаково: мышцы живота сводило короткой судорогой, дыхание становилось мельче, а в груди, под рёбрами, просыпалось что-то, чему я не давал имени. Не страх. Страх прошёл ещё на пятом изгнании. Скорее — предчувствие. Знание того, что сейчас начнётся, и знание того, чем это может кончиться.

Я перекрестился и вошёл.

В прихожей — зеркало вдребезги, осколки на полу. Они хрустели под подошвами, и каждый хруст отдавался в зубах. Стены в глубоких параллельных царапинах, влажных и маслянистых на ощупь. Я провёл по одной пальцем — подушечка тут же онемела от холода. В гостиной, под голой лампочкой без абажура, спиной ко мне покачивался Семён. Руки вывернуты, с пальцев капало чёрное. Падало на линолеум и шипело.

— Семён, — сказал я. Голос сел, но прозвучал ровно.

— Семён Фомин. Я твой наставник. Я здесь, чтобы вытащить тебя, дурака.

Голова повернулась на сто восемьдесят градусов. Кожа на шее натянулась до предела, до хруста позвонков, до той грани, за которой человеческое тело уже не возвращается. По серому лицу Семёна расползлась медленная, чужая улыбка — мышцы забыли, зачем нужны, но кто-то другой помнил. Два голоса. Сверху — хрип Семёна, снизу — бас из живота, вибрирующий на частоте, от которой у меня завибрировало в груди, словно рядом ударили в огромный колокол.

— Священник.

Одержимый шагнул вбок, потом ещё. Движения дёрганые и плавные одновременно. Так не ходит человек. Так ходит кукла, которую дёргают за нити.

— Я чую тебя, поп. Ты пахнешь кровью. Кровью, которую пролил. Сколько их было? Десять? Двадцать? И бабой пахнешь — той, которую хочешь и не можешь взять.

Слова вошли под кожу. Не как откровение — как подтверждение. Я знал за собой всё, что бес сейчас перечислит. Знал каждый грех поимённо. Я не дрогнул. Но где-то глубоко, под слоями усталости и молитв, что-то сжалось — туго, как кулак. Я молча расстегнул пальто, повесил на стул. Достал епитрахиль, поцеловал крест, накинул. Вынул жезл. Серебро легло в ладонь привычной, почти родной тяжестью.

— Ты пахнешь вином. Пьёшь по ночам. Прячешь бутылку. Хороший кагор или дешёвый портвейн? Ты уже не различаешь.

Я провёл жезлом по воздуху — не атака, проверяя дистанцию. Бес проводил серебро взглядом. В мутных глазах мелькнуло узнавание. Зрачки — чужие, жёлтые — сузились.

— Серебро. Греческое серебро. Серебро не берёт высших.

— Ты не высший, — сказал я.

Одержимый прыгнул.

Удар я встретил уходом вправо — тело сработало раньше мысли, мышцы помнили то, чему я их научил за годы службы. Жезл без замаха вошёл в позвоночник — туда, где гнездился враг. Серебро коснулось плоти. Разряд — короткий, ослепляющий — прошёл через руку в плечо, и плечо отозвалось резкой, знакомой болью. Бес взвыл — звук ударил не по ушам, по костям, по зубам, по корням волос. Я почувствовал, как вибрирует череп.

Одержимый развернулся. Когти — длинные, жёлтые, не семёновские — вспороли воздух и моё плечо. Ткань разошлась беззвучно, кожа лопнула с тихим, влажным треском. Боль пришла не сразу — сначала холод, потом жар, потом темнота на периферии зрения. Я перехватил жезл левой рукой и не отступил.

— Ты назвал три греха, — сказал я. Голос звучал ровно, но внутри всё горело. — Кровь, вино и женщина. Грехи, в которых человек исповедался, теряют власть. Ты опоздал.

Бес зашипел. Изо рта, из глаз, из ушей одержимого хлынул чёрный дым — маслянистый, тяжёлый. Стлался по полу, но ног не касался. Я почувствовал запах: сера, палёное мясо, что-то сладковатое, тошнотворное. И ещё — едва уловимо — жасмин. Я приставил жезл ко лбу Семёна. Металл коснулся холодной, липкой кожи.

— Именем Господа нашего Иисуса Христа, повелеваю тебе, дух нечистый: назови имя своё.

Тело выгнулось дугой. Лампочка взорвалась, осыпав комнату стеклянным дождём. В темноте грудная клетка Семёна разошлась багровым светом — не слова, образы: пустыня, горы, небо цвета запёкшейся крови, имя на песке. Азазель.

— Нет. — Мой голос упал до шёпота, но в нём звенел металл. — Мелкие бесы любят громкие имена. Ты падальщик, который забрался в чужой дом, когда хозяева уехали. Настоящее имя.

Три удара сердца. Тишина. Рот открылся. Слова вышли с кровью и слизью, но они были настоящими.

— Малх.

Я перекрестился и зашептал. Не кричал, но каждое слово падало как молот по наковальне. Мой голос, обычно низкий и глуховатый, набрал ту особую, резонирующую частоту, от которой воздух в комнате начал дрожать. Чёрный дым хлынул потоком, свился в спираль и исчез, затянутый в невидимую воронку. Запахло серой, палёным мясом и — жасмином. Всегда жасмином.

Семён рухнул.

Я опустился на колено. Голова кружилась, в висках стучало. Проверил пульс — нитевидный, но ровный. Жить будет. Промыл рану на плече парня, замотал, затянул зубами — ткань сразу потемнела от крови. Выбил локтем стекло — впустить холодный воздух, выветрить смрад. Набрал скорую — «Эпилептический припадок, дверь открыта». Потом второй номер, по памяти.

— Полковник Правдорубин. Михаил. Строителей, четырнадцать. Нужна зачистка. Мой подмастерье облажался. Бес изгнан, носитель жив. И ещё: это не одержание в чистом виде. Бес пришёл сам, привлечённый остаточным проклятием. Пентагон начал фонить гораздо сильнее. Возможно появление аномалии высокого ранга. Он усилил фон и подпитывается местом.

Сухой, прокуренный голос на том конце — голос, который помнил ещё афганскую пыль, — ответил коротко:

— Принято. Группа через двадцать минут.

Я убрал телефон. Плечо горело. Прислонился спиной к стене, закрыл глаза. На мгновение — на краткий, ворованный миг — позволил себе не думать. Не помнить. Не ждать.

Телефон завибрировал вновь.

«В Пентагоне несанкционированный ритуал. Время — час назад. Участники — двое. Требуется проверка».

Я прочитал сообщение дважды. Выругался. Семён ещё в отключке, скорая в пути, а я уже должен бежать на другой конец города. Я убрал телефон, накинул пальто и вышел из квартиры.

Холодный февральский воздух ударил в лицо, немного отрезвляя. Я не стал ждать группу — с Семёном останутся люди Правдорубина. Улица Строителей была пуста. Я шёл быстрым, размашистым шагом, превозмогая боль в плече и ноющую поясницу. Город спал, только где-то далеко брехала собака. Пентагон чернел впереди, как вырванный зуб в челюсти недостроенного района.

Я проник внутрь через дыру в заборе. Заброшенный актовый зал встретил меня эхом и запахом мокрой земли. Навстречу вылетела перепуганная девчонка. Она даже не заметила меня в темноте, пронеслась мимо, только каблуки простучали по гравию.

Я вошёл в зал. На полу сидела девушка. Розовые волосы, дешёвая чёрная толстовка, бледное лицо. А за её спиной, вцепившись когтями в ткань, висел мелкий бес. Жёлтые глаза, уши как у летучей мыши, тонкий хвост. Существо замерло, когда я вошёл, и с любопытством склонило голову набок.

— Ну приплыли, — сказала девушка. Голос прозвучал ровно, но я видел, как внутри у неё всё сжалось в ледяной ком. — Угрожать будете? Классно. Только я ничего не понимаю. Может, люди в чёрном?

Я шагнул внутрь. Осмотрел круг, свечи, меловые узоры. Потом перевёл взгляд на неё. Я смотрел сквозь неё — не оценивая, не осуждая, просто фиксируя. Так смотрят на вещь. На проблему. На цель.

— Имя.

— Вера Черт... — она заставила себя усмехнуться. — Восемнадцать. А у вас самого имя есть или только корочка?

— Михаил. — Я подошёл ближе. Прищурился, глядя ей за спину. — Ты понимаешь, что ты сделала? Ритуал призыва на проклятой земле. Привязала к себе беса. По законам Ассамблеи Сокрытия это карается изгнанием вместе с носителем.

Я видел, как она бледнеет. Видел, как бес за её спиной затравленно вжимается в лопатки, словно ища защиты у своей «хозяйки». Внутри меня поднималась глухая, тоскливая злость. Сначала Семён. Теперь эта. Дети, играющие с огнём.

— Невежество не освобождает от ответственности, — сказал я. — И я изначально прибыл сюда для кары.

Я замолчал. Взгляд скользнул по её лицу — по дешёвой краске на волосах, по синякам под глазами, по дрожащим пальцам. Я что-то высчитывал. Принимал решение. Рёбра ныли после Семёна. Плечо горело. У меня просто не было сил на ещё один полноценный обряд.

— Но ты лишь дитя, — сказал я наконец. — Ни смыслов, ни помыслов. Рисковать наивной душой не в моих интересах. Даже если это протокол.

Я с трудом, одной правой рукой, расстегнул пальто. Из-под него выглянула епитрахиль. Я достал жезл, и бес за спиной Веры издал звук, похожий на кипение чайника. Высокий, испуганный, жалобный.

— Обряд не понадобится, — сказал я. — Пока. Бес останется при тебе под наблюдением. Используешь во вред — закончу. Будешь держать себя в руках — найду способ разорвать привязку.

Я развернулся и пошёл к выходу, чувствуя спиной её растерянный взгляд.

Выбравшись из Пентагона через ту же дыру в заборе, я направился обратно в сторону храма. Машины у меня не было — она осталась на Строителей. Но идти пешком по ночному городу было даже лучше. Холодный ветер немного сбивал градус раздражения и усталости. Я шёл вдоль набережной, вдыхая запах реки и мокрого асфальта. Рёбра отзывались тупой болью на каждом шагу. Я думал только о том, чтобы поскорее добраться до храма, упасть на колени перед иконой и просто помолчать.

Но не успел я пройти и пары кварталов, как телефон завибрировал снова. Звонок от Правдорубина.

— Михаил, ты ещё недалеко от Пентагона? — голос полковника был сухим и резким. — Там на трассе, километр от храма святого Ильи, авария. Джип в кювете. Трупы и фон. Очень сильный фон. Съезди, посмотри, что там.

Я выругался про себя. Ночь только начиналась.

— Принято, — бросил я и свернул на трассу.

Ночная трасса пахла бензином, железом и смертью. Я шёл пешком, не торопясь. Спешить было некуда. Впереди темнел искореженный джип, мигали синие и белые огни «Скорой». И запах. Сладкий, тяжёлый, не с дороги, не с полей. Жасмин. В феврале. Я почувствовал его ещё до того, как подошёл к машине, — он просочился сквозь щели в дверях, густой и неестественный, как духи, которые кто-то разлил по всей округе.

Я вышел из темноты. Чёрное пальто, подрясник, лицо бледное, под глазами тени, будто не спал неделю. В одной руке — портфель, в другой — трость с серебряным набалдашником. Правое плечо тёмное от крови, левая рука примотана к груди и висит плетью.

Женщина-врач обернулась. Усталые глаза, уверенные движения. Рядом с ней топтался молодой фельдшер с испуганными глазами. Она смотрела на меня с подозрением.

— Вы врач? — спросила она.

— Священник, — ответил я. — А вы?

— Старшая бригады. Отойдите, нам нужно работать.

Я не отошёл. Взялся за погнутую дверь заднего сиденья одной рукой — правой, здоровой — и рванул. Металл заскрежетал, дверь вылетела из пазов, упала в грязь. Я даже не замахнулся. Я заметил, как она посмотрела на моё плечо, на нечеловеческое усилие.

— Доставайте.

Фельдшер охнул, но полез в салон. Мария замерла на секунду, глядя на меня. Я стоял, не шевелясь, и смотрел на мёртвую женщину на пассажирском сиденье. Ни жалости, ни ужаса. Только усталость, глубокая, как старый колодец.

— Вы кто? — спросила Мария, помогая фельдшеру вытаскивать мальчика.

— Михаил. Я же сказал — священник.

— Священники в два часа ночи не шастают по трассам. И не вырывают двери голыми руками.

— Случайно проходил.

— В феврале? На трассе?

— Бывает.

Я повернул голову, и в свете фар она увидела мои глаза — серые, выцветшие, как небо перед снегом. И что-то в них было такое, от чего у неё перехватило дыхание. Не угроза. Не боль. Одиночество. Такое огромное, что под него не хватило бы всей трассы.

А потом я увидел её. Высокую, худую, в белом платье до щиколоток. Светлые волосы рассыпаны по плечам, лицо спокойное, пустое. Свет фар проходил сквозь неё. Женщина не шелохнулась. Только губы разошлись — не в улыбке, в узнавании. Запах жасмина стал невыносимым.

— Кто это? — спросила Мария.

Я смотрел туда же, куда только что стояла женщина. В моих глазах не было удивления. Привычка. Я видел таких раньше.

— Вам лучше не знать.

— Я врач. Я обязана знать, с чем имею дело.

Я посмотрел на неё. И вдруг уголок моих губ дрогнул. Не улыбка, так, намёк. Я смотрел на её руки — сильные, уверенные. На лицо — усталое, но живое. Пытался запомнить. На всякий случай. Если не вернусь — пусть хоть кто-то запомнит меня живым, а не только с жезлом в руке.

— Ваше дело лечить, — сказал я. — Храни вас Господь. И да, руки у вас хорошие. Сильные.

— Это вы мне как священник или как мужчина?

— А вы как хотите?

Мария не нашлась с ответом. А я уже повернулся и пошёл в степь. Чёрное пальто сливалось с ночью, только серебряный набалдашник ещё секунду светился в лунном свете — и погас.

— Идиот, — сказала она мне в спину. Но в голосе не было злости.

Я не стал ждать. С трудом перебрался через кювет — рёбра отозвались резкой болью, — и пошёл в степь. Сухая трава хрустела под ногами, ветер дул в спину, запах жасмина становился всё резче. Я шёл по следу, не прячась. Она и не пряталась.

Я нашёл её у старой водокачки — бетонный остов, ржавая арматура, луна в полнеба. Белое платье до щиколоток, белые волосы до пояса. Босая. Пар не шёл от губ — она не дышала. Или дышала чем-то другим, чему не нужен пар.

Я остановился в двадцати шагах. Снял пальто, бросил на траву. Левая рука висела плетью — примотанная к груди, бесполезная. Правой достал жезл. В другой руке — крест. Епитрахиль уже была на мне. Я чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле, как кровь стучит в висках, — но лицо оставалось спокойным. Тело знало, что делать. Тело проходило этот ритуал десятки раз.

— Именем Господа Бога Саваофа, заклинаю тебя, дух нечистый...

Она повернулась. Медленно, беззвучно. Лицо красивое, неправильной красотой — глаза пустые, как два колодца. Она посмотрела на меня — без гнева, без любопытства. Как на пыль.

И шагнула.

Не ко мне. Сквозь пространство. Только что была у водокачки — и уже в пяти шагах. Я выбросил жезл вперёд. Серебро коснулось её руки. Зашипело. От кисти до локтя пошёл багровый дымящийся ожог. Она опустила взгляд на рану — ни звука, ни гримасы. Ожог начал затягиваться прямо на глазах. Кожа срасталась, как вода за кормой лодки, — бесшумно, неотвратимо.

Она ударила. Не рукой — волной холода и чужой воли. Меня швырнуло назад, я ударился спиной о бетонный обломок, встал, сплюнул кровь. Рёбра хрустнули — те, что были целыми, сломались. Боль пришла не сразу — сначала темнота в глазах, потом звон в ушах, потом уже боль, тупая и всепоглощающая.

Я поднял жезл.

— Именем Господа Иисуса Христа, Сына Божия, повелеваю тебе...

Она шагнула снова. Трава под её босой ступнёй почернела и скрутилась. Я бил жезлом — серебряная дуга рассекла воздух, задела плечо. Ткань платья разошлась, из раны потекла не кровь — тьма, густая как смола. Тьма испарилась, впиталась в воздух. Ожог на руке уже затянулся совсем.

Я чертил в воздухе крест, звезду, печать Соломона. Молитва не прерывалась — греческий, церковнославянский, русский, всё, что знал. Вода из фляжки замёрзла в воздухе и упала к её ногам стеклянными шариками.

— Кто ты?

Она не ответила. Прошла сквозь мою молитву, как сквозь пустой звук. Её ладонь коснулась моего плеча — и боль оказалась не телесной, глубже. Она взялась не за плоть, а за душу, и потянула. Я почувствовал, как что-то внутри меня сдвигается, — не сердце, не лёгкие, а то, что держало всё это вместе. Я рванулся, разорвал контакт, отскочил. Левая рука повисла ещё тяжелее. Жезл выпал, я подобрал его правой, перехватил мокрыми от крови пальцами.

Она появилась слева — я не заметил как. Удар в корпус, лёгкий, почти нежный. Рёбра хрустнули снова. Я упал на колено.

Она стояла надо мной. Белые пряди коснулись моего лица. Запах жасмина стал невыносимым. Холод вытягивал тепло, силы, молитву — всё, что я копил годами.

Я прошептал:

— Господи, в руке Твои предаю дух мой...

Она остановилась.

Посмотрела на меня. И в этом взгляде я наконец понял. Не было в нём ни презрения, ни ненависти, ни даже торжества. Не было ничего. Потому что она не считала меня врагом. Враг — это тот, кто может угрожать. Тот, кто может победить или проиграть. А я для неё был... помехой. Комаров, который жужжит на исходе долгой ночи. Она даже не сердилась. Просто устала от этого звука.

Она выпрямилась. И ушла. Не в темноту — в никуда. Просто перестала быть.

Я остался на коленях. Рёбра сломаны, левая рука отнялась, из правого плеча сочилась кровь. Я выжил не потому, что победил. И не потому, что она была милосердна. Я выжил потому, что она не заметила меня — а если и заметила, то забыла через секунду.

«Господи, — подумал я. — Я для неё — как трава под ногами. Как тот джип. Как те двое мёртвых. Я ничто».

Я поднялся. Долго, цепляясь за бетонные обломки здоровой рукой. Подобрал жезл, крест, пальто. Взял фляжку — пустую, вода кончилась. Сделал шаг, второй. Рёбра горели огнём.

Я вышел к дороге. «Скорой» уже не было. Только следы от шин на мокром асфальте и запах жасмина, который теперь казался мне запахом моей собственной ничтожности.

Я посмотрел в сторону города. Там, за кварталами, ждал храм. И Семён, которого нужно было отчитать за самоуправство. И исповедь. И та женщина — врач, Мария, с сильными руками, которая спросила: «Это вы как священник или как мужчина?»

Я усмехнулся. Сквозь сломанные рёбра, сквозь боль, сквозь стыд.

— Как старый, усталый дурак, — сказал я в темноту.

И пошёл. Потому что больше некому. И потому что где-то там, в городе, был мой глупый подмастерье, была девушка с бесом за спиной, были люди, которые не спали, глядя в потолок, была женщина в белом, которой я не нужен, — и всё это нужно было как-то пережить.

Жасмин выветривался. Осталась только полынь, соль и железо. Февраль, два часа ночи, никого вокруг. И священник, бредущий к храму, у которого нет ничего, кроме вопросов, на которые Бог не отвечает.

В храме святого Ильи стало тихо, когда я вернулся. За окнами брезжил рассвет — серый, неохотный, словно солнце сомневалось, стоит ли вставать над этим городом. Я заковылял в алтарь, судорожно зажёг лампаду перед иконой Спаса, опустился на колени и замер. Только лёгкая дрожь в ослабевшем теле не могла быть успокоена мозгом. Левая рука висела плетью, онемевшая, чужая. Под рясой ныли сломанные рёбра — каждое дыхание отдавалось тупой болью. Повязка на правом плече набухла и потемнела, горячая и липкая на ощупь.

Я молчал долго. Смотрел на огонь лампады — маленький, дрожащий язычок в море темноты. Потом заговорил.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного.

Тишина. Лампада потрескивала.

— Знаю, Господи, что недостоин. Проливал кровь — сегодня и много раз прежде. Ты видел, как я упал на колено перед ней. Ты видел, как она прошла сквозь мою молитву, как сквозь пустой звук. Я не знаю её имени. Ты знаешь. Ты не пришёл. Это Твой промысел — я принимаю.

Лампада мигнула. Я перевёл дыхание. Рёбра хрустнули, и я на секунду замер, переживая боль.

— Знаю, что вино пью. Не для веселья — чтобы забыться. Чтобы не видеть лица погубленных. И сегодня — особенно сегодня — буду пить. Это моя слабость. Я в ней не каюсь.

Я поднял голову к иконе. Спас смотрел на меня — строго, без утешения.

— И ещё исповедую Тебе, Господи, желание моего сердца. Смотрел на женщину — не с похотью, а с желанием быть рядом. Держать за руку. Слышать её дыхание во сне. Знать, что когда вернусь, она будет здесь. Знаю, что священник не должен этого хотеть. Но хочу. Исповедовал это желание и не раскаялся. Потому что не считаю его грехом. Считаю его последним, что осталось во мне человеческого.

Я перекрестился здоровой рукой. Движение вышло кривым, смазанным — пальцы не слушались.

— Не о прощении прошу. Знаю, что не заслужил. Об одном прошу: когда придёт мой час — дай мне уйти не в бою. Не с жезлом. Не с именем беса на устах. Дай мне провести последнюю ночь с чашей доброго кагора и с женщиной, которая посмотрит на меня без страха. И пусть утром, когда я закрою глаза, Ты скажешь: «Ты сделал, что мог. Теперь отдохни».

За окном светало. Солнце поднималось над старыми крышами, золотя крест. Я остался на коленях. Я не ждал ответа. И ответа не было.

Но где-то глубоко, под сломанными рёбрами, под усталостью и болью, под слоем льда, который я наращивал годами, — что-то дрогнуло. Не надежда. Не вера. Просто — тепло. Слабое, почти неосязаемое. Как будто кто-то, кого я не видел, прошёл мимо и едва коснулся моего плеча. Здорового.