Мистика Александра Блока

Глава 1. Перед штурмом

МИСТИКА АЛЕКСАНДРА БЛОКА

И Ночная Фиалка цветёт

Ал. Блок

Том I.

Глава 1. Накануне

Витовд — Верхний Град, около столетия тому назад.

Как же она меня ненавидела! За что, казалось бы? За подаренное другой девушке яблоко? Да, я обещал ей одно — но ведь и достал, и отдал. Для неё ровно одно. А второе — было уже совсем другое! Другое и для другой.

— Как ты думаешь, — подняла она на меня ледяные от своей невыразимой синевы глаза, — если тебя там прирежут, мне станет легче?

— Не дождёшься, — насколько мог равнодушно, пожал плечами я. — Я ещё на твоей свадьбе станцую.

— Кто б тебя на неё пригласил! Кто ты мне? Брат? Бывший возлюбленный? Давний собутыльник?

— Мы же сейчас в одной дружине. Может быть, друг?

— Размечтался! Соратник! И на большее не рассчитывай!

Последние слова она уже просто кричала. Почти в лицо. И я воспользовался случаем — резко сблизился и чмокнул её куда-то в область глаз. Она на мгновение оторопела, и мне его хватило, чтобы разорвать дистанцию. Её колено не достало до моего паха, а её хук пронёсся мимо челюсти. Наработанная такаядвоечка. На своей заставе натренировала?

— Герцог! — прошипела она.

— Виконтесса… — с расстояния в несколько метров раскланялся перед нею я. — Теперь же ты ненавидишь меня ещё больше? Нам же именно это требуется? Теперь ты до меня точно докричишься!

— После боя не попадайся — урою!

В её устах — мощной магини земли — фраза не звучало метафорическим ругательством. Но и не было для меня — мага-воздушника — страшным. Наоборот, это выпершие из земли скалы подвержены эрозии, а как ты закопаешь воздух? Я опять улыбнулся. Потому что счёт в наших спаррингах был в мою пользу! 16 : 12. Да, ненамного, но в мою!

— Ненавижу! — тут же всё осознав, всёпросчитав – в момент прочитав мои невысказанные мысли, прошипела она. Но в её голосе уже не было напора. — Покажи мне детонатор. Ты его уже не посеял где-нибудь?

— Только после Вас, леди, — таким нельзя давать ни малейшего шанса на преобладание.

— Одновременно! — попыталась выторговать хоть что-то она.

Я опять учтиво склонил голову и замедленно потянулся к браслету-хранилищу. Дождался, чтобы и она обозначила жест к своему хранилищу — к экстрамерному кольцу, вынул детонатор. От мелкой пакости будущая герцогиня удержалась: свой детонатор предъявила в то же самое мгновение (Ха! – в моём браслете три кубических ярда, а у неё в кольце лишь два). В обоих детонаторах чуть помаргивали зелёные огоньки — заряжены полностью, готовы к использованию.

Однако бессмысленно ругаться, ожидая сопровождение, нам надоело,и мы почти одновременно отвернулись друг от друга. И одновременно — я не глядел на неё, но был уверен! — одномоментно над тем фактом улыбнулись. Засинхронизированность! — вот, что от нас требовалось. И та опять проявилась. Может действительно, у нас всё получится?

На горизонте опять полыхнула зарница. Оттуда доносился рёв каких-то чудовищных труб, грохот гигантских барабанов — это ликовала Орда. Разведчики уже должны были им донести: нас мало. Может, на порядок, а то и на два меньше, чем их. Нас около девяти с половиной тысяч, а их — тьмы и тьмы, и тьмы, где-то за сотню тысяч особей. Но мы… За нами города и Город.

За ними пирамиды черепов, развалины, порушенная ирригация стран, в пустыни превращённые поля, в обугленные пни — леса, в дикарей и рабов обращённые люди. А за нами — цивилизация. Знания и умения, накопленные за тысячелетия, отработанная за тысячелетия система подготовки воинов, а ещё — подготовленные за эти тысячелетия открытия, новые знания. А у них из позитивного – лишь хорошая плодовитость. Каждый из нас стоил десятка этих нелюдей. А вместе мы… Мы — Град, а не Орда. Должно хватить. Должно. И точно хватит, если у нас с Ольгеттой всё получится.

Я оглянулся и смотрел теперь туда же, куда и она — на наш лагерь. Облаков на небе не было, луна ярилась своим полным ликом, и её красноватое сияние освещало всё вокруг. От лагеря не доносилось ни пьяных криков, ни заудалых песен. Лишь никак не успокаивался грай ворон. Нет, над ним не был раскинут ни полог тишины, ни туман мглы, мы не прятались, пусть смотрят, пусть видят. И они видят: среди тех ворон — есть десяток соглядатаев, шаманы не спускают с нас их глаз. Вот только и наши маги тех птичек вычислили тоже. И наши враги увидят только готовящуюся к завтрашней битве армию. К безнадежной, как они уверены.

— «Но тих был наш бивак открытый… — пробормотала Ольгетта. — Кто кивер чистил весь избитый, кто штык точил, ворча сердито, кусая длинный ус…»

— Нам их пример не подходит: за нами Москвы нет, отступать некуда. Так что пусть уж будет не «Бородино», а «На поле Куликовом» — «И, к земле склонившись головою, говорит мне друг: "Остри свой меч, чтоб недаром биться с татарвою!...»

— Нашёл, когда вспоминать предателя! — с облегчением опять нашла она повод пособачиться.

Но тут ей не повезло: как раз в эти минуты к штабу подъехали две команды. За нами. Надо же, и они тоже — предельно контрастны: ко мне — конники, к ней — в новомодном моторе. Впрочем, в отношении неё всё оправдано: моторов считанное количество, но её требуется доставить почти вплотную к лагерю Орды, а мотор бесшумен, и вещественных следов он, двигаясь слегка над землею, за собою не оставляет. Мой-то будущий пост дальше, да и последние сотни метров я пройду ножками сам своею «ветреной походкой» и следов за собою не оставлю тоже.

И тут вороны раскричались особенно громко. Наверное, маги не стали мудрствовать лукаво и просто устроили меж ними драку. Наше отбытие отмечено никем не будет. По мне — избыточная осторожность: не будут шаманы следить за такими мелкими группками, но ведь и сил, чтобы натравить одних ворон на других нужно немного. Зато чуть успокоится паранойя наших командиров.

— Отправляемся! — скомандовал нам , удовлетворённо усмехнувшийся старший сопровождения Отто фон Бреден.

— Не поцелуешь ещё раз на дорожку? — не удержался я.

— Боюсь, сдохнешь раньше времени от счастья, — не стала сдерживаться и она.

— Всё! — прервал нас барон. — Мальчики налево, девочки направо! Герцог, ваш Тревор ждёт Вас! Виконтесса, оцените: личный мотор заместителя начальника штаба армии! Герцогиня ле Гарзини свою ненаглядную лялечку от сердца, можно сказать, оторвала!

Я всё-таки хотел, было, сказать: «До свиданья», но чёртов Отто заткнул оба наших фонтана:

— Вит, Лю — ни слова больше! По коням. Молча! Это приказ!

Но не взглянуть друг на друга на прощаньице нам запрещено не было. Надеюсь, зубы у неё заныли тоже — и не менее адски, чем у меня. Вот же ведьма!

*

До места добрались в полчаса и без происшествий. Первые посты охраны Орды расположились чуть дальше — почти вплотную к их лагерю, что с дикарей взять! Хотя никто в нашу ночную атаку и не верил. Навыки ночного зрения у этих полу зверей сильнее, артефактами на всех не напасёшься, да и в бою по типу собачей схватки они завалят нас мясом. Наше главное преимущество — строй. Ещё – знания, передаваемые из поколения в поколение, знания, передаваемые учителями и книгами. А ни одно из племён, собравшихся в Орду, не имеет библиотек, зато многие практикуют обычай тем или иным способом избавляться от стариков. Например, оставлять их одних в “святых местах” — в пустыне, то есть. Без воды.

— Вон, видишь, надолбы торчат? Тебе – между третьим и четвёртым справа. О Треворе не беспокойся — он будет моим двуоконь. Прибуду — обихожу. А завтра… Завтра, как боги руны бросят, — усмехнулся Отто.

— Ты б лучше о Генриетте позаботился… — безнадежно попросил я.

— Как? — безнадежно хмыкнул он. — Старшая дочь графа фон Стормт. Сыну у него только девять лет. Место на передовой у неё по праву и по долгу. У тебя уговорить свою девушку воспользоваться женским статусом и не лезть в первую линию не получилось,думаешь, у меня получится вытащить её оттуда? Но рядом с нею наши будут. Поддержат.

Я скрипнул зубами и смолчал. Он пустую тему бросил размусоливать – тоже. Пора было прощаться.

— Вы… – он глядел мне прямо в глаза. — Все, кто вас знают, в вас верят. Оправдайте их веру – уделайте этих нелюдей, вычистите нечисть!

— Сделаем. Продержитесь.

— Продержимся.

Мы кратко обнялись. Он вскочил на своего Арлекина, и его тройка тронулась обратно. Практически бесшумно — артефакты лисьего шага у каждого имелись. Но у шаманов могут быть духи, натасканные на поиск лошадей. И это ещё одна причина, по которой Ольгетту, доставляли на моторе: шаманы про такого железного зверя не знают. Ну или не скоро ещё додумаются, как про такого объяснить тёмным, то есть тоже неграмотным, духам.

А здесь, со мной… Все духи в основе своей — воздух. Им от меня не спрятаться. Здесь и сейчас ни я, ни мой элементаль — никто из нас их не чувствует.

На “походку ветра” мана у меня практически не тратится — моему симбиоту парить над землёю в радость, и он все затраты в подобных случаях берёт на себя. Выматывать его, конечно, не стоит — поэтому не чистый полёт, а именно “походка” — с единичными касаниями твёрдой поверхности. Но по ним даже охотничьи псы меня не выследят, не обнаружат, не говоря уже о человекообразных охотниках, я ж знаю, куда ступать, а камни на этом поле выступают во множестве – след от доисторических ледников здесь травой так и не зарос.

Нет, что я прибыл сюда, никто в Орде не заметил. Я — один. Об этом говорит и мой опыт, и моя интуиция. Первая часть плана сработала. Сработает и вторая: мы разнесём детонаторы по флангам этой своры и выжжем её. Если… Если услышим друг друга. Точнее, если она докричится до меня, а я её услышу. Достаточно ли она меня ненавидит? Ну-у-у… Мы сделали всё, что могли.Конечно, я мог ещё попытаться её полапать, но… А вдруг бы ей понравилось? Нет, неудовлетворённость, пренебрежение, бессильная ревность — лучше. Наверное.

Ладно, прочь сомнения. С похотливыми мыслями подождать стоит тоже.

Я подошёл к третьему каменному выступу, протянул руку к четвёртому, активировал артефакт… Из-под земли показалось железное кольцо. Всё — на минимальных энергиях. Теоретически всплески магии отследить проще, чем стук копыт, но на этом поле век тому назад уже случилась битва, маги славно порезвились с обеих сторон, и магический фон тут далеко не лапидарен. Мелочные его флуктуации насторожить никого не должны.

Я за кольцо приподнял чугунную крышку. Как раз такую, чтобы прикрыть отнорок, позволяющий втиснуться в логово одному человеку. Влез. Зажёг светляка. Внутри — деревянное ложе. О, оно прибито к брёвнышкам! Хорошо. Не люблю спать на земле. А тут между нею и деревом будет ещё и воздух. Кстати, о нём… Довольно свеж. Вентиляция имеется и работает. Конечно, лёжкой занимались мастера, но всё, сделанное не тобой, имеет обыкновение иметь некоторые недостатки. Может, они и здесь наличествуют, но в глаза они не бросаются. Отлично. Высплюсь. «И когда, наутро, тучей чёрной… м-м-м… двинется орда…» — я буду свеж и во всеоружии.

*

Нервы меня не подвели, спал я хорошо и проснулся выспавшимся. И тут же осознал, что не подвела меня и моя чувствительность: разбудил меня надвигающийся гул почвы. Орда выходила на боевые позиции, и ко мне приближались её отряды. Это было ожидаемым: наши аналитики рассчитали, где они выстроятся,моя лёжка окажется в их тылу, и мне не придётся прорываться сквозь их ряды. Если… Если они не засекли наши перемещения или сейчас их толпы тупо не наткнутся на моё убежище. Всё-таки уж больно их много!

Вдруг какой-то шаман услышит биение сердца под землёй. Защита против поиска крови тоже выставлена, и чтобы засечь меня, рядовому шаману надо пройти буквально над моим телом, а нерядовому… Но что делать старшему шаману в толпе немытых ордынцев? Да и чего бы тем ордынцам переться на каменистый пригорок, когда его можно легко обогнуть? Ждём!

Сколько же их! Они всё шли и шли. Сначала пешцы, потом к топоту почти человеческих ног добавилась поступь четырёхногих — с копытами и без. Вот, по камням клацнули чьи-то когти — псовые? Волколаки какие-нибудь? Вот, раздался недовольный мяв — пантеры, львицы? А вот, по земле прошелестело на грани слуха — они сюда и змей притащили? Сложный противник: шкура пробивается с трудом, тело длинное — попробуй угадать, где на нём их уязвимое место, у разных даже сердце по-разному расположено! А помимо яда у некоторых — царапины хватает! — ещё и природный стан у остальных… Ненавижу пресмыкающихся!

Всё прошло по-задуманному. Меня не обнаружили. Никто не топнул ногой по тонкому перекрытию. Несколько тварей поленились-таки обходить каменистый выступ и попёрлись напрямую, но для таких было немного расчищено от булыжников и каменюк нечто вроде тропы чуть в стороне от моей лёжки. Звери меня не учуяли — для них наши алхимики накапали по периметру некоей гадости, я её не учуял, но недовольное ворчание животных при их приближении слышал. Если бы здесь сидел наблюдатель, он мог бы что-то заподозрить: с чего это все разномастные животины вблизи каменной осыпи начинают тревожиться? Но когда ты в составе движущейся орды, орды, идущей на битву, мелкие беспокойства питомца вызывают только раздражение! Я опасался змей. На установке о возможности появления холоднокровных гадин молчали, могли их особенности не учесть… Но нет, ни одна из них не поползла напрямик, все они прошелестели по краям. Что касается шаманов… Если они и были, то сберегли манну на бой.

Постепенно всё затихло. Надо переждать ещё полчаса. В штабе нам обещали, что бой начнётся не сразу – сначала затеют переговоры, ордынцы не упустят возможности пооскорблять, поиздеваться: типа, мы ваших самок не всех сразу убьём — пока трахаться будут в состоянии, будут жить. Потом вдоль всей линии соприкосновения потянут время поединками. Орда под это дело ещё раз сможет досконально оглядеть и нашу армию, и возможные места для засадного полка.

Полтысячелетия прошло, а прошлую битву они помнят. Проклинают в своих дастанах коварство рыцарей Града… Но тогда численность сторон была приблизительно равна, теперь ни на какие на засады сил не хватало. Выстоять бы при первом ударе. А мы с Лю должны будем не допустить последующих.

Да, в прошлом события двух битв двух миров – Града и Земли –отзеркалили друг друга. Что-то будет на этот раз… Внизу Санкт-Петербург пал, но мы должны, должны выстоять. Хотя у нас на этот раз больше нет неприкасаемого резерва, но мы все верим, что нет и предателя. И наш обряд ударит в нужную сторону.

Полчаса прошло. Принял зелье отвода глаз, активировал хамелеоний пояс, надел и включил три кольца скрытности, браслет осторожности. Браслет хранилища — на другой руке — почти никогда и не снимаю. Всё. Время пошло! Против праздношатающихся сработают зелья и пояс, против стражников, заточенных на борьбу с невидимками — кольца. Вот только срок действия у первых — час, а у колец имеется ограничение на количество отражённых взглядов. О них всех даёт знать браслет. А жонглировать, чей взор можно к себе пропустить, полагаясь на зелья с поясом, а чей необходимо отразить — та ещё морока! Но это одна из задач, решаемых элементалями, которые мы с Лю к себе подселили,я — воздушного, она — земляного. Сортировкой будут заниматься они. Разделение потоков сознания таким образом получается.

И это ещё одна причина, почему отобрали нас: и сами элементали у нас имелись, и операции по их внедрению прошли успешно. Техника открыта очень недавно, и, если бы не вторжение, хрен бы кто её так быстро пустил бы в ход! Я знаю о шести попытках подселения. Моя — третья. Успешных — четыре. Четвёртой и последней успешной чеверной (чеверн — это на дворцовом имперском что-то вроде двоедушца) стала Ольгетта. Неудачными оказались две последующих. Одну огненный элементаль сжёг до пепла, другого — земляной — раздавил до состояния студня. Но эксперименты прекратили не поэтому, а просто больше не осталось доноров. Добыть молодого элементаля — я вам скажу, та ещё задачка! Да ранее, к тому же — и не особенно кому-то нужная. Дьявольски рискованная — никто не любит, когда похищают детёнышей! — а ради чего собственно? Чтобы похвастать перед другими?

Мы с Лю питомцев заимели до всех этих экспериментов.Кстати, она своего добыла на пограничье первой. Говорит, что просто набрела на него. Ага, так все и поверили. Особенно я. Но когда услышал… В общем, тоже моча в голову ударила.

А потом, мой элементаль только-только на своё имя – Вэй – откликаться начал и вдруг пригодилось.

Пригодилось… Нам четверым ещё предстоит узнать, как всё это будет выглядеть, когда элементаль начнёт расти... Теоретически к тому времени она настолько срастётся с носителем, что сама ограничит себя, чтобы ему — мне, например — не повредить. А вот как оно будет происходить на практике… Вот и выясним. До этой проблемы надо ещё дожить. Для начала, пережить — победить, поражение в предстоящей битве станет могилой для всех, кого ордынцы сочтут способным носить оружие.

*

Я осторожно приподнял головную часть перекрытия, выглянул в образовавшуюся щель — никого. Выскользнул, несколько суетливо повертел головой во все стороны — аналогично. Хмыкнул, успокоил дыхание, огляделся. С ночи ничего не изменилось — степь, мой каменистый, испещрённый ледниковыми валунами покатый бугор, вот только трава вокруг была напрочь вытоптана, да в небе не немигающие звёзды, а ослепляющее солнце. И привычных багровых оттенков облака. В четверти мили от меня — куда налево ни глянь, спины бесконечных толп варваров. Направо — обрыв и река. Естественная граница. Мне, собственно говоря, надо быть там. Через два - два с половиной часа. Когда от первого удара наши ряды гарантировано выстоят, но потеряют свежесть, используют значительную часть атакующих кастов, сильно поистратятся в запасах маны на оборонительные. И тут ряды варварской пехоты расступятся, и на прорыв хлынет… м-м-м… тяжёлая кавалерия. Только она будет не конной. Самыми “лёгкими” скакунами в ней будут ржавые бизоны. Ржавые — потому что цвет у них такой специфический. Еще есть метровые рога. Ну и масса — в три средние лошади. Но и это лишь цветочки. Смертельное же их оружие — динозавры.

Жившие в другую эпоху, они практически неуязвимы почти ко всем видам магического урона. Например, их шкура полностью иммунна к электричеству. Видно, в те времена грозы были такими, что самые сильные наши для них — моросящий дождичек.

Вроде бы, кто-то где-то нашёл кладку яиц доисторических ящеров. Шаманы сумели их оживить, вывести детёнышей и приручить. И размножить. И орда понеслась по мирам, сметая армии, города и страны. И опять, как пятьсот лет назад, очередь дошла до нас.

Я ещё раз осмотрелся. Нет, никакой тревоги не поднял. Орда была увлечена своим. Их крики, вопли, свисты доносились даже досюда.

Поединки ещё идут? Значит, выбрался я вовремя. На появление одиночки в своём тылу никто не обратит внимания. Нет, по плану верховного командования мне требовалось выждать начала той самой атаки. То есть тихо-спокойно выждать два-три часа. Разве что переместиться к дальнему краю фронта, на крутой берег Стриги.Дождаться штурма, в зависимости от его хода выбрать одно место из пяти мест и потом одновременно со стервой Ольгеттой активировать детонаторы, чтобы разнести всех в клочья. Остатки орды откатятся.

Но у меня на эту пару часов были свои планы. Точнее, на первые шестьдесят минут. За следующие надо успеть вернуться. Чтобы иметь полчаса-час в резерве.

Вперёд!

Моя цель — питомник. Пока у орды есть ящеры, следующее нашествие только вопрос времени. Питомник и его шаманы — то, на чём она сейчас держится. Разумеется, ни один из цивилизованных правителей не вздумал бы потащить за собой в военный поход своё главное сокровище. Но ни один из варварских вождей никогда не решится оставить его у кого-то другого. Где он сам— там и его питомник.

Если у нас всё пойдёт по плану, и орда останется без ударного сонмища, Черизед со своей верхушкой сбегут — свои жизни они ценят, в бой сами вступают, только на последнем этапе, когда надо добить уже побеждённых. В противном случае оставят за собою заставы, подхватят динозаврий молодняк, работающих с ними шаманов и уйдут. После битвы преследовать их не получится — сил у наших не останется.

Наша воздушная разведка даже установила текущее месторасположение питомника – ровно там, где обычно. Ни дикари, ни властелины не любят импровизаций. А уж властелины дикарей… Самые простые методы — самые надёжные. Что сработало однажды — сработает всегда. Вот и тактика всех сражений у орды одна и та же, и обустройство лагеря — однотипно.

Предложение устроить рейд на него — были. Но тогда бы уйти в рейд должны были лучшие. А без них могло не получиться выстоять во время первой атаки и продержаться потом почти четверть часа под ударом ящеров. Победив конкретно этих сейчас, мы на сотню лет проблему орды решим, решение же далёких проблем — дело далёких поколений.

Я тогда промолчал. Один из непромолчавших должен был пойти вместо Ольгетты. Его и заменили. Сама Ольгетта во время обсуждения в споры стратегов не вмешивалась — всё совещание просидела с мраморным, чуть скучающим выражением заезжей императрицы: ваши, мальчики, игрушки — играйтесь! За все полтора часа лишь бросила на меня четыре взгляда. Как там у её нелюбимого Блока? —

Я гляжу на тебя. Каждый демон во мне Притаился, глядит. Каждый демон в тебе сторожит Притаясь в грозовой тишине

И вздымается жадная грудь… Этих демонов страшных вспугнуть? Нет! Глаза отвратить, и не сметь, и не сметь В эту страшную пропасть глядеть!

И всё совещание я так и делал: глаза отвращал, не смел и терпел, терпел. Но улыбнусь: вчера прощаясь с ней, напоследок сдерживать своих демонов перестал — и, расставаясь, ответил!

Мне до питомника напрямую было около мили. Десять-пятнадцать минут обычного лёгкого бега. Моего “с ветерком” — шесть-семь. Но я не должен подниматься над землёй выше пары метров, крупное перемещающееся тело на фоне неба — дополнительный сигнал мозгу. Особенно мозгу охотника. Я не должен делать резких движений — по той же причине. Охрана с питомника, разумеется, не снята. Но у них была тревожная ночь, когда наверняка готовились к возможному штурму, а теперь битва началась, и есть повод расслабиться. И не надо их расслабон взбаламучивать. Я скользил над самой землёй. Мой элементаль ворчал – ему бы хоть раз взлететь… Но я ему напомнил о предстоящем.

« – Обещщаешшшь?» – прошелестел он.

« – Да, Вэй, да!»

И он почти облизнулся.

Ярдов за триста до первой линии дозора перешёл на шаг. И как раз в этот момент с поля битвы завыли трубы, рога, забили барабаны — орда пошла в бой.

Глава 2. Битва

2. Битва

Витовд — Верхний Град, около столетия тому назад.

Моей первой целью был намечен одинокий вяз – древний, раскидистый. Заметно его было очень издалека. Я надеялся, что его не порубят на дрова. Повезло — уцелел. Одна из причин тому наверняка то, что на нём удобно устроить наблюдательный пункт: «высоко сижу — далеко гляжу».

Угадал и с этим. Трое дозорных. Двое внизу, третий на дереве. Его заметить было бы трудно — и густая листва, и охранные артефакты, но двое взахлёб пили какую-то бурду на земле, а он подтягивал себе кувшин вверх на верёвке. Дисциплинированные, пост никто не покинул. Нобитва ж началась, как не отпраздновать?! Вот, под их ликование я и сблизился на расстрельные семьдесят ярдов.

Для ордынцев держать в воздухе пять стрел — норма. Ольгетта как-то на пари выпустила семь стрел прежде, чем первая вонзилась в мишень. Остальные шесть не миновали цели тоже. Мне тут выделываться было не перед кем, но и мои три стрелы не промазали. Дикари обычно отравляют свои стрелы змеиным ядом. Мои были смочены нервнопаралитическим составом. Ни один из ордынцев ничего выкрикнуть не смог. Только с глухим шлепком рухнул с дерева последний. Когда я подошёл, и двое первых уже тоже отмучились.

А я обнаружил ещё одно послабление несения караульной службы: с дерева свисал испещрённый узлами канат. Действительно, чего его туда-сюда таскать? Всё уже — никаких рейдов-налётов не будет! Да, парни, вы вроде бы и правы: не должно бы быть, да нарвались вы на ещё одного, не понимающего слов “воинская дисциплина”.

Ещё через минуту я уже был в гнезде наверху. Ничего не скажешь — удобно. На доске можно даже сидеть, мешающие ветви вырублены, причем так, что оставшиеся наблюдателю не препятствовали смотреть на все триста шестьдесят градусов, а самого его — со всех тех градусов прикрывали. Теперь в наблюдателях – я. И осматривал другие градусы – подступы к питомнику. До него отсюда около двухсот ярдов.

Меня интересовала охрана. Причём, для начала не та, которая должна защитить его содержимое, а та, задача которой предупредить о нападении. Есть же у них такая, помимо поста на дереве?

Имеется и та, и другая.

Для защиты они и сейчас, во время битвы расщедрились на пару ящеров… О, даже не на одну, а на две пары — один отряд с первой парой завернул за угол стены питомника, а со второй — вышел другой отряд из-за противоположного угла. Вышел и так же неторопливо, подстраиваясь под неспешную походку ящера, следуя за ним на небольшом расстоянии, двинулся вдоль забора по тому же маршруту.

Да, питомник огорожен солидным забором. Про него нам тоже было известно — орда на каждой ночёвке его возводила. Если у тебя есть много сотен рабов, то что б их не занять делом? А охрана… Надо же, она от заразы расслабона устояла. Впрочем, в отряды охраны входят члены личной гвардии Черизеда, то есть подчиняются они непосредственно ему, а того меры наказания различаются только способом казни. И когда тебе рубят голову за мелочь разную, типа слабо заваренного чая в походной фляжке — это почти в милость (С чаем – не преувеличение. Заварка показывает, что воду кипятили. Не кипячёная вода летом в армии – угроза эпидемий. Хлорки у ордынцев нет, а с чаем всё сразу очень наглядно) .

Итак, и тут всё, как раньше — два отряда, в каждом которых командир, двенадцать воинов, шаман и два поводыря-наездника. Те на ящерах, остальные на лошадях.

Если меня обнаружат, мне с ними не справиться. Я всё-таки не отряд рейнджеров. Да и им… В охране все свою задачу затвердили — разбуди среди ночи, отчитаются: «Поднять тревогу и буде возможно, продержаться до прихода подкрепления. Но первое и главное — поднять тревогу!»

И чтоб поднять тревогу, у них на расстоянии в арену Колизиума разместилась линия секретов. Этого наши разведчики не увидели — их обнаружил я. Опять же, когда у тебя симбиотом – элементаль воздуха, спрятать от него затаившихся дикарей сложно. Как известно, не бывает даже бесшумных засад, а уж в их случае – не вонючих… Для элементаля посторонние запахи— это нарушение монохромности слоя воздуха. Он для меня сделал её видимой — чуть-чуть её подкрасив.

А дальше… Бинокли в Граде делают уже лет триста. Орда, та до сих пор полагается на зелья типа “орлиного взгляда”. Только видеть дальшене значит видеть больше, не говоря уж о том, что без привычки очень быстро начинает болеть голова, болеть глаза, и принимать следующую порцию себя заставить не так уж и легко.

Расстояние между постами по окружности около полуторы сотни ярдов. Да, чтоб видеть соседние посты, и чтобы можно было до них доорать. Хотя что я… У них имеется система сигнальных свистов. Засовывают несколько пальцев в рот — уроды! — и свистят. Но, чего не отнять, громко. Всего постов, очевидно шесть. Я обнаружил троих, остальные – с другой стороны. Мне надо будет тихо убрать тех, что с моей. В основном , чтоб не учинили какого-нибудь сюрприза при отходе.

Пока ещё меня никто не видел, более того: Вэй не засёк ни одного в мою сторону ищущего взгляда. Это хорошо, не хочу я использовать общественные ресурсы в личных целях. Да и оно означает, что охрана работу свою выполняет без излишнего фанатизма: положено обходить объект дозором — вот мы круги и накручиваем, а чтоб ещё и головой вертеть…

Я спустился с дерева, дождался очередного появления одного дозора из-за деревянной стены питомника слева, другой, соответственно скрылся за нею справа. Выждал ещё пару минут, чтобы оказаться за их спинами. Пусть даже мимолётное движение воздуха не потревожит бокового зрения шаманов. И скользнул к первому намеченному посту. Простой воин, не вооружённый магическими прибамбасами, меня под моими аксессуарами не увидит, а элементаль позаботится, чтобы и не услышал.

Не увидел и не услышал — ордынец дрых. И то, как от него разило перебродившим кумысом подсказывало причину. Ну да, и в гвардию он не входил, и спрятался хорошо, пока не подойдёшь, небрежения не обнаружишь. А смена… Свои ж! Сегодня ты меня чуть прикроешь, завтра — я.

Нет парень, завтра ты никого не прикроешь — мертвецы с этим не справляются. А стрела в горле — уважительная причина для смерти. Пачкать кинжал я не стал. Выпад — это резкое движение. А они для моей миссии противопоказаны.

Восемь минут ушло ещё на двоих. С дальней точки взглянул на другую сторону от питомника — та же степь и два секрета. Третий я видел из первой своей точки. Всё, как предполагал. Всё, как рассчитывал. И всё-таки… Словно червячок точит, словно что-то не совсем так, как следует.

Впрочем, если бы было всё, как должно, то мне должно было сейчас выходить на самый край фронта, а я здесь играю в казаков и разбойников.

Отмахнулся от беспокоящего предчувствия и тихо-тихо, плавно-плавно заскользил по радиусу от питомника. Сейчас я — в поле зрения шаманов сторожевого отряда, который появился в левой стороне, и не приведи все демоны, что-то выбьется из монотонного течения времени — какой-нибудь высокий стебель дёрнется не в такт с остальными, какая-нибудь птица вдруг поднимется на крыло.

Я даже рассматривал вариант обойти весь питомник следом за ними, лишь бы оставаться за их спинами, но ветер… На той стороне он стал бы мне попутным, то есть мог донести мой запах до ящера, а он — хищник,и может быть натаскан на бурную реакцию на движущихся посторонних.

Нет, я лучше поверю в себя, чем промахнусь с ордынскими тварями. И судя по тому, что отряд прошёл, не задерживаясь, не прогадал.

Далее за спинами следующего я вышел на исходную позицию: посередине моей очищенной дуги в ста ярдах от тропы обхода. Здесь меня точно не засекут оставшиеся с другой стороны питомника сторожа, и не должна — не должна! — заметить стража отряда. Небольшая ложбинка — на фут всего глубиной, но плюс к ней все мои артефакты, плюс непотревоженная кругом меня трава… У степняков эти мелочи воспринимаются на рефлекторном уровне. Всё спокойно!

Обход,полный круг они делают за двадцать четыре минуты. У меня будет двенадцать минут, чтоб выйти на боевую позицию и пять-шесть минут до того, как появится второй отряд. Три минуты мне потом потребуются на обряд. На бой остаётся самое большое — тоже три. Впрочем, если не управлюсь в минуту, дальше они меня по-всякому задавят.

Что ж, ставки сделаны. Ждём!

Я затаился и следил за уходящим отрядом: у гвардии и с дисциплиной, и с выучкой всё было в порядке, и два отряда аккуратно двигались по концам единого диаметра. Когда из поля зрения скроется один — с другой стороны появится другой. Только б не случилось чего-то неожиданного, типа ротации — не появилось бы ещё одной пары отрядов. Но не должно. И потому что во время битвы отвлекать ещё две, а то и четыре бестии на пустой обход — слишком щедро, и потому что — даже если пересменка намечена, мне повезёт – как везёт всегда! – и та случится позже!

Всё нормально. Ещё были видны последние конники из первого отряда, как на другом конце появилась ящерица второго. Следом показались и остальные. Хм… Гвардия-гвардией, а сблизи было заметно, как им обрыдло это бесконечное кружение. Шаманы ещё держались, а конники поводья опустили и наверняка, доверившись своим конягам, по-тихому дремали. Сладких вам всем снов!

Я улыбнулся, говорил же, мне повезёт: недалеко от ящера пронеслась птица, я даже узнал её — чомга. Наверняка с недалёкого затона — их Стрига во множестве расплодила в своём течении — прилетела. Ящер боднул длинной шеей в её сторону. А когда всадник дёрнул поводьями — недовольно рыкнул. Ну как “рыкнул” — для рычания в его голосе было слишком много высоких визгливых нот. Заверещал? Тоже не очень подходит: этот глагол не подразумевает мурашек, высыпавшихся при его рыке. Вон, даже остальная стража встрепенулась. Но теперь, если зверь через пару минут учуетнеподвижного меня и начнёт будоражиться — всадник сочтёт это какой-нибудь запоздалой вторичной реакцией на бедную водоплавающую, которая сейчас с недовольным кряканьем уносилась к реке.

Мне повезло даже больше, чем я надеялся.

Когда я выбрался, и ящер дёрнулся, его наезднику понадобилось несколько секунд, чтоб осознать, что чомга здесь не причём! Несколько секунд! И не только ему — я успел заметить, как сонно поморщился один из шаманов.

Когда раздался вопль капитана, я уже преодолелполовину расстояния до него, я уже раскрутил болас, а всадник, наконец, дал свободу своему ящеру, и тот рванул на меня. Всё-таки насколько эти твари стремительны! Вроде ж пять тонн веса самое меньшее, а словно законы инерции прописаны не для них. И сейчас всё решится.

Я метнул болас, когда меж нами оставалось ярдов двадцать.

Про это оружие дикарей каменного века, вспомнила во время одного из мозговых штурмов скромная библиотекарша. Если против них не действует магия. И ни шкура, ни череп не пробивается почти ничем — может, попробовать чем-то первобытным? Два камня, связанные веревкой. Оружие, предназначенное запутать ноги убегающей двуногой добыче. У ящеров тоже две ноги. Длинные! Вот только силы другие. И никто из рыцарей никогда не имел дела с подобным оружием.

На вервие пошли лучшие материалы, в камни были вделаны накопители, которые поддерживали касты на прочность и вервия, и самих камней. Ведь именно они должны не дать связи расползтись. Стоимость первобытного оружия сравнялось с ценой недавно появившихся моторов. Ну, а рыцарство взялось за тренировки.

Не знаю, как выйдет у наших, когда на них попрут под тысячу таких бестий вперемежку с пещерными носорогами и анакондами, а у меня получилось. Болас перехлестнул ноги терексу, и тот грохнулся прямо на пузо. Его наездника выкинуло из седла, он взлетели, гремя доспехами, смачно въехал в землю, но я на него не смотрел. Инерция всё-таки действует на это чудовище, и она протащила его прямо ко мне. Терекс возмущенно взревел. В трёх ярдах от меня.Я же говорил, что мне повезёт! Глотка — одно самых уязвимых его мест. Одно из немногих. Выдернуть из экстрамерного браслета альшпис и всадить его туда — даже и секунды не заняло. Мёртвая голова рухнула на землю. Ноги хвост ещё дергались, но это была уже агония. Пытаться выдернуть свой альшпис обратно я и не пытался.

Но в ту же секунду услышал пронзительный свист от охраны. На который тут же издали донёсся ответный.

Эх-х-х! Я всё-таки надеялся, что стражники либо не сочтут меня опасностью, достойной громкой тревоги, либо, наоборот, в суматохе драки схватятся за луки и о сигнале забудут. С этим не вышло. Теперь у меня на две минуты меньше. Про луки они тоже не забыли. Пока я возился с терексом, в меня летел град стрел. Вот только воздушный щит, простым лучникам не по зубам. Но увидев, что я тоже выхватил лук, они возобновили обстрел. Обычно, чтобы стрелять самому приходится щит снимать. А двенадцать против одного… Они думали, что даже, если я успею пристрелить пару из них, против остальных у меня не будет шансов. Но они не знали про элементаля. А с ним щит приобретал одностороннюю прозрачность — в одну сторону стрелам лететь дозволялось!

Когда они это поняли, пускать на меня коней в ближний бой стало поздно. Некому уже было. Но осталась пара шаманов. Которые тоже не запаниковали и глупостями заниматься не стали. Они лихо спрыгнули с лошадей, укрылись их телами и заголосили.

Да, в этом базовый недостаток шаманизма — сравнительно долгое время активации и необходимость дополнительных действий — зелий, бубнов, костров, плясок … Или вот, по минимуму — достаточно длительной вербальной составляющей.

Кто ж вам в скоротечной схватке даст время?! По стреле в каждую из лошадей — они вырываются и уносятся. Следующая пара стрел — и завывания срываются на хрипы. Но нечленораздельными всхлипами духов не вызовешь! Сменил лук на новый альшпис и кинулся к стонущим, катающимся от боли, корчащимся ордынцам. Удар коротким копьём более экономен и смертелен, чем работа с мечом. Это против рыцарей в тяжёлом вооружении меч предпочтительнее – он тяжелее, не пробьёт, так оглушит, а с кочевниками...

Но время… У меня уже не хватает времени. Вот-вот из-за поворота выскочит предупреждённый о нападении второй отряд, а мне ещё возиться с гексаграммой! Да, всё подготовлено и отрепетировано. Я её буду не вычерчивать, а выстраивать — два верёвочных треугольника у меня подготовлены — только растянуть их и вбить колья по вершинам, Но вершин — шесть, а каждое ребро — двенадцать ярдов, меньше никак! —и всё это секунды, секунды… А главное, в каждый луч надо поместить по кровоточащему фрагменту тела, и тело каждый раз — новое! Боевой топор у меня в загашнике тоже был, но время, время…

Бешеный азарт поддерживал меня едва ли ни сильнее, чем во время рывка лоб в лоб к терексу, и я успел. Я уже встал в центр гексаграммы располосовал руку, чтоб плеснуть и своей крови, а второй отряд ещё не появился.

— Вэй, давай!! — заорал я.

И мой элементаль дал. Точнее — взял. Он забрал весь воздух из условного полушария двенадцати ярдов в диаметре, лежащего в центре питомника. Просто сделал это мгновенно и полностью. У самого у него силы совершить это не хватило бы. Я поделился с ним той, которую выкачал из кровавой гексаграммы. Ну а дальше, всё сделало атмосферное давление. Природа не терпит пустоты — окружающий воздух почти мгновенно её заполнил, со скоростью… В самый сильный ураган воздух несётся со скоростью под сотню ярдов в секунду. Там — за триста. Со всех сторон к центру. Всё к центру утянет и там перемелет.

Там и начался ад. Недолгий, но кромешно-пыльный, громкий. Даже земля затряслась — я еле на ногах устоял. Помог вбитый в центре гексаграммы кол. А утянуть меня вихрю в сердце того бешенства стихий не дал мой элементаль — воздух просто обтёк вокруг, не тронув меня. Но потом… Потом вся пыль, всеветки, все взлетевшие обломки — всё и вся внутри бывших стен вдруг резко опустилось вниз и воздух очистился. Не успел я выразить изумление своему элементалю: ты и так можешь?! — как увидел, что само понятие “низ” теперь другое — там, в земле по всей площади бывшего питомника зиял рваный провал, словно земля просто взяла и раздвинулась. И дно с моего месторасположения даже не проглядывало. Видно стало другое, точнее — видна стала другая: прямо напротив меня на другом конце этой появившейся пропасти стояла женская фигурка. Было до неё ярдов двести, но разве возможно с любого расстояния не узнать виконтессу Ольгетту де Тревель?!

Мы оба несколько десятков секунд, молча, не веря глазам своим, смотрели друг на друга, а потом она резким жестом потребовала, чтобы я убирался. А когда выполнить её приказ я не поспешил, вскинула обе руки. Я успел вцепиться в свой кол и опять устоял. И увидел, как края провала, сдвинувшись, сомкнулись.

После чего виконтесса, достав платочек, обмакнула лоб. И не обращая на меня внимания, развернувшись, поплелась прочь. Впрочем, вскоре она её походка окрепла, она перешла на бег и почти тут же исчезла из поля моего зрения. Задействовала магию маскировки, очевидно.

Я только покачал головой и тоже поспешил на свою заданную мне командованием позицию.

Значит, мысль использовать элементаль для уничтожения питомника пришла не только мне. Её элементаль земли был на несколько месяцев старше, и он на несколько месяцев больше находился под её управлением — после внедрения они сроднились крепче. Да и потом я узнал, что она к тому же использовала родовые накопители.

А что мы действовали синхронно… Одновременно, хоть и с разных сторон вышли к питомнику, одновременноуничтожили по отряду охраны и бросили свои касты в одну и ту же секунду…

Когда я рассказал об этом Генриетте…

Моя почти официальная на тот момент возлюбленная, почти невеста, в прошедшей битве с передовой так и не ушла. Особых подвигов за нею не начислилось, но она стояла, выстояла и выжила в первой линии, в той самой, на которую обрушился клин тирексов. Остался в живых и свидетель – Аредт ле Сморте, мы выросли вместе, его после боя я нашёл первым, он сидел в десяти шагах от перепаханного земляного ужаса и никак не мог собрать достаточно сил, чтоб хоть отойти подальше. Поговорили. Он и описал мне, как она метнула свой болас в прущее на неё чудовище и не промахнулась. И собственноручно добила его. И осталась в строю.

Ну, а мы с Лю, в том бою, спустя почти четверть часа после первого удара орды, когда все основные её силы ввязались в бой, мы с Лю по её сигналу — до сих пор помню её бешеный вопль в моём мозгу! —активировали детонаторы, и от моей реки до холма Ольгетты — всё перепахало на два ярда в глубину и почти на три сотни – в ширину. Орды практически не осталось.

В дополнение тут же все, у кого хоть что-то осталось – последние молнии, последние водяные смечи, воздушные лезвия, земляные каверны – все запулили на ту сторону всё. И ордынцы не выдержали. Черизед поначалу со своим отрядом кинулся навстречу бегущим, но последний залп множественных техник остановил и его.

А потом он повернул своего терекса назад.

Как-то это разом увидели все. И раздался вопль.Ордынцы обезумели, заорали, завизжали, завыли. Уцелевшие с той стороны смертельной борозды кинулись вслед за своим ханом. А те, кто оказались на нашей стороне земляного разрыва, те, кто почти прорвали наш строй, начали бросать оружие. Их не щадили, но другие всё равно, воя в голос, стояли с опущенными руками или валились на землю. Вскоре всё былокончено. И ни одного пленного.

Так вот, сразу после битвы у меня достало времени даже на то, чтобы чуть поговорить с Генри. И она, услышав об одномоментном нашем использовании элементалей у питомника, устроила бешеную сцену ревности: «Никогда не пытайся мне доказывать, что вы созданы друг для друга! Слышишь: никогда!»

Мне всё моё первое пожизненное лезли в голову эти её слова: неужели оно так и было?

А тогда на полноценную истерику времени у Генри не хватило: к нам в шатёр ввалились люди в имперской форме и, не обращая внимания на не совсем одетую графиню — она успела лишь накинуть на себя скатерть со стола — заставили меня одеться и отконвоировали в штаб.

В общем, мне, можно сказать, привычно повезло: с Генри мы простились сладко. А то ведь…

Ведь тот свидетель – виконт Аредт ле Сморте, старший сын графа Тарского – рассказал ещё, что он собственными глазами видел, как её взяли в копья – сдвоенный удар двух конных ордынцев – щит в щепки, а она отлетела тряпичной куклой. Помочь он был не в состоянии – такое месилово творилось, что сумел в её сторону только поорать призывно, но она больше и голоса даже не подала, и не поднялась, и даже не шевельнулась.

Потом-то я понял, что её спасли тот самый щит и фамильные доспехи. Ну и умения. Мои бессчётные спарринги с нею и тренировки с Ольгеттой. И, может быть, ещё и то, что она потеряла сознание, и всё самое страшное месилово провалялась без движения. Пришла в себя и вступила в бой уже после учинённого нами с Лю объёмного взрыва. Прибилась к другой группе, добивавшей остатки ордынцев, тех, что прорвали рыцарский строй и перемешались с нашими.

Обломки щита, которым она отвела лобовой удар копий, отыскивать ей было не по силам, да и на что те обломки сгодились бы? А доспехи, сваленные грудой в углу её шатра, я потом, было дело, несколько минут разглядывал — на них живого места не осталось. На ней самой тоже — от лодыжек до плеч – россыпь, созвездие гематом. Одна вплотную к другой, а то и поверх третьей. И при этом ни одной царапины. И даже рёбра уцелели.

Но рассмотрел я все эти синяки и обцеловал их уже после, в шатре, а там, на поле боя после битвы, когда услышал про “тряпичную куклу”, меня перемкнуло. Как-то вдруг отчётливо стало понятно, что пока я решал стратегические задачи – уничтожал настоящее Орды, а до этого – и её будущее, моя девочка осталась без моей защиты.

«Девочка мальчику розу дарит,

Первую розу с куста.

Девочку мальчик целует в уста,

Первым лобзаньем дарит…»

Стихи ей читать я был способен, лобзанья дарить – тоже, а уберечь – не сподобился.

Но моё отчаяние никогда не было бездеятельным, оно было даже не поводом или инспирацией к деянию, оно было его первым шагом!

Значит, пока я там крался, баловался с элементалем, работал запалом к огромной мине, наши здесь дрались и умирали? Наши побеждали! И убивали врагов. И победили! Ну так не все враги ещё мертвы. Жив ещё их главный. Который их сюда и пригнал.

Великий хан Черизед самолично в битву не вступить не успел и сейчас учинял поспешную ретираду. Как и предполагалось, догонять его у нас никакой возможности не было: через засеку массу конников не переправить – не было на то никаких сил.

Я огляделся, но сколько не смотри, все наши в лучшем случае еле волочили ноги, а больше – бессильно сидели или даже валялись прямо на голой земле и равнодушно смотрели в пустоту перед собой или в чистое небо. Они своё дело сделали: сначала устояли, потом зачистили тех, кто уцелел от нашей западни, оказавшись посреди или между наших войск, потом убедились, что последние резервы Орды обратились в бегство. И всё – большего от них на ближайшие сутки требовать бессмысленно. Только отдых. И ночной пир.

Но у меня-то силы остались.

Глава 3.Соратница

4. Соратница

– Витовд, ты куда? – в спину мне крикнул Аредт. – Стой! Там же…

Он даже, пытаясь удержать меня, поднялся вслед за мной на ноги. Мы находились, где я его нашёл – на самом передке, в паре дюжин ярдов от перепаханной нами смертельной грядки. Ему… да и всем остальным! – даже отойти подальше от этого ужаса сил всё ещё не хватало. Ничего, без непосредственного соприкосновения она некоторое время почти безвредна. Оклемаются – отойдут.

– Знаю, – не оборачиваясь, бросил я. – Отдыхай. А я прогуляюсь, меня эта дрянь не заденет! – разбежался, оттолкнулся, от самого края нормальной земли и прыгнул.

Конечно, обыкновенному человеку ближайший год пройти по ней можно будет только в специальной обуви. Ведь здесь нити земляной энергии – йодла – смяты, перекручены и разодраны. Незамкнутые концы дергаются и хлещут во все стороны, пытаясь хоть как-то закольцеваться и сбросить свой потенциал, а любое живое существо – неплохой проводник любого вида энергетика. Так что, расти здесь ничего не будет лет сто.

Хотя… Если вдруг за дело возьмётся бригада, в составе которой будет мощные землянник и природник – если вдруг кто-то решится основать здесь удел… А что – степняки наверняка отсюда теперь откочуют, фронтир отодвинется, не пропадать же добру.

Мой элементаль перетащить меня через все почти две сотни с лишним ярдов изуродованного пространства не мог, перемещался я гигантскими прыжками, но при приземлении он сжимал воздух, и, мало того, что изолировал меня от взбесившегося йодла, так я ещё и отталкивался от него, как от упругого трамплина.

При первом прыжке Вэй сразу подхватил меня, и пока я взлетал – появились секунды активировать артефакты на невидимость. Армейские сдать я не успел, а израсходовал едва ли наполовину. Думаю, большинство из обернувшихся на нас при выкрике Аредта, тут-то меня из вида и потеряли. Разве что стража… Да-да, стража у нас была выставлена. Вей мне сразу подсказал, что пару взглядов мне вслед мой браслет осторожности зафиксировал. Стражники артефактами слежения были экипированы качественными, и службу, значит, бдили. Ну так мы не Орда.

Хотя той страже не позавидуешь. Сейчас остальные оклемаются, и начнётся праздник – гульба начнётся, а они… Я не верю, что стражники не участвовали в битве: всё было на пределе, и резервов уже не оставалось никаких. Таких как я, не выложившихся без остатка, были единицы. Очень может быть, что на страже сейчас – члены нашего верховного штаба… Меня, может, не припахали только потому, что найти не успели.

Теперь и не найдут. На что я рассчитывал? На привычку степняков и их хана действовать по шаблону. Я был уверен, что Черизед гонит сейчас туда же, где уже ночевал. Но, если следовать строго по его следам, то один из заслонов меня обнаружит, а вступать в бой с остатками Орды мне будет не по силам. Потому что, это победи они, у нас из всей армии уцелело бы, хорошо, если несколько десятков, а вот при нём осталось не менее нескольких тысяч.

Сюда весь его путь был отслежен, лагеря всех ночёвок установлены были тоже. Я на заседаниях нашего штаба присутствовал регулярно и этими сведениями владел. Совершить налёт на сонный лагерь – идея предлагалась постоянно, но так же постоянно отвергалась: слишком колоссально было численное преимущество Орды, и рисковать лучшими силами, которые требовалось отправить на диверсию, считалось недопустимым. Однако, генеральным штабом – на то он и штаб! – планы налётов прорабатывались, и пути подхода к становищам просчитывались. К предпоследнему – тоже. Я по нему и следовал.

Напрямую от него до лагеря последней ночёвки было чуть более десяти миль. Где мы ждали войско, Черизед знал, перед битвой давал возможность своим войскам передохнуть и дневные переходы сократил.

Что хан сразу побежит ещё дальше, в далёкие степи, я не верил. Он земляной разлом видел своими глазами и понимал, что достаточно мощный отряд через него не провести. Да и откуда взять его, мощный? Он видел врезавшийся в наши ряды клин, он понимал, что был на грани от победы, что резервов у нас не осталось никаких. И ему теперь надо прийти в себя. Для чего – сначала казнить одних, потом потрахаться и… И казнить других. Но и заставы на своём пути он выставит, никуда не денется. И они ему уверенности, что его никто не преследует, добавят. Ведь прикрыть артефактом от шаманов пешца-одиночку ещё можно, а вот даже одинокого конника – задача гораздо более сложная: духи чуют животных лучше, чем разумных, да попробуй ты на то животное найди артефакт прикрытия…

Но в любом случае я двигался не по пути его отхода, хотя стоило мне это добавочных семи миль. Мой элементаль бдительности не терял, я по сторонам тоже поглядывал и был уверен, что ордынскую стражу здесь не на основном направлении, а значит, и не самую искусную, увижу первым. И обойду её.

Солнце уже садилось, но к полуночи я своей “ветряной походкой” успеть должен. Правда, устану. Придётся пару часов уделить на отдых себе и элементалю. А куда мне спешить? Опознавать тело Генри?

Я опять сжав зубы, чтобы хоть как-то справиться с отчаянием приказал Вэю: «Выше!» и резко оттолкнулся от земли. Он, исполняя приказ, подкинул меня ярдов на десять. И тут…

– Ну, конечно… Кто бы это мог быть ещё… – послышались снизу привычно устало-ворчливые интонации.

Как удержался не запулить рефлекторно воздушный серп на зазвучавший голос, я уж и не знаю, а в следующее мгновение Ольгетта деактивировала свои маскировочные артефакты. – Витовд, что-то мне подсказывает, что нам по пути.

Она сидела в моторе. Левая рука на рукояти управления, правая – небрежно откинута всторону. Волосы прикрыты косынкой, лёгкое платье ласкается к телу, ткань на декольте под степным ветерком то, закрывая всё, прилипала к груди, то, будоража воображение, приоткрывала чуть больше.

Мотор такой один – им, на правах уникальности, владела наша уникальная заместительница начальника штаба армии, сиятельная герцогиня Натаэлла ле Гарзини. И был он красным, как алая-алая роза, зализанным, как леденец во рту, роскошным, как имперская тиара.

Крыша у машины сейчас была убрана, и Лю снизу рассматривала, как я замедленно опускался на землю. Она не шевелилась, так что мотор к той же точке подлетал словно сам по себе – беззвучно и абсолютно безынерционно. С последним у меня так управиться, надо признаться, не получилось бы. Земляная магия. Ничего не попишешь.

Через несколько секунд магический экипаж остановился одновременно со мной, рядом со мной.

– У тебя вышло договориться с ядрёной прелестницей?

– Не боишься, что она эту фразу услышит? – огладила алую поверхность металла Ольгетта.

Да уж… Какие-нибудь подслушивающие и записывающие артефакты вполне могут быть в мотор вмонтированы. И репутация у этой карги такая, что, если сейчас на соседнем сидении растворится воздух и соткётся её образ с ясно читаемым вопросом в глазах: «И правда не боишься?», если б такое случилось ни я, ни Ольгетта не удивились бы.

А хоть кличка мадам была известна всем, но озвучивать её не рекомендовалось никому. Потому что должностей эта сумасшедшая красавица за свою жизнь насобирала такую коллекцию, что ни перечислить, ни перечесть.

И ещё: сколько ей лет гадать бессмысленно. Есть люди, которые всерьёз уверены, что она ещё при прошлой нашей битве с Ордой участвовала.

Так вот, помимо всего прочего, она заместитель главы дисциплинарного комитета, под чьим управлением и контролем вся действующая пеницитарная система Града… Попадёшь и пропадёшь…

– Не боюсь, – пожав плечами, покачал головою я. – По моим впечатлениям, если красавицу назвать красавицей, то какое к этому существительному приложится прилагательное, ей не существенно. Да и чего мне бояться на пути к Черизеду? – и не дал ей отговориться: – И ты не ответила.

– Не договаривалась. Бесполезно. Украла.

– И у тебя получилось?! Как?

– Ты не застал – в самом конце битвы заявились имперцы. С требованием обеспечить им живых терексов. А когда мы наш грандиозный подрыв устроили, а потом наши добили последних уцелевших – они в штабе устроили дикую истерику. Мне и помогло.

– Не договариваешь.

Потому что нашу ядрёну вошь имперцами не смутить. А уж позволить кому-то без спроса увести от неё её ненаглядную лялечку… Нет.

И Лю усмехнулась – как льдом на солнце полыхнуло.

– Мне Генри помогла. У её семьи, оказывается, имеется артефакт, обходящий защиту свой-чужой. Временно, конечно, но мне хвати…

– Стоп! – не стал дослушивать я. – Как Генри? Она жива?!

– А что ей в их фамильных доспехах могли сделать дикие степняки? Разве что на аркане в полон уволочь. И уж там как-нибудь на досуге повыковыривать. На поле боя – никаких ковырялок не хватит.

Как ни странно, весть, что Генри жива, ошеломило меня больше, чем известие о её смерти. И на этот раз приходил я в себя несколько минут. Мне даже пришлось опереться о мотор – меня едва-едва держали ноги. Лю, поняв, что я её не слушаю, покачала головой:

– Неужели ты её и вправду любишь? Она-то, дура, понятно – втрескалась по самые гланды, но ты… – я не ответил, она опять качнула головой, что-то ещё пробормотала и замолчала.

Сумев устоять на ногах, я выдернул из экстрамерного браслета фляжку с ледяной водой, промочил в раз пересохшее горло, поднял опустившиеся, оказывается, веки – Лю с любопытством смотрела на меня. И тут на меня накатила эйфория облегчения:

– Жива! – выдохнул я.

Убедившись, что я вернулся в нашу реальность, в ответ она только хмыкнула:

– Думаю, Генри мне помогала, большей частью, чтобы я убралась за оставшимися терексами и не путалась между вами. А ты, выходит, взял и сам отправился мстить жестокую мстю.…

Ситуации она обсчитывала со скоростью роя пчёл – ты лишь цветочек понюхал, а они уже годовой запас мёда собрать успели. Вот и дальше она спросила:

– Так ты дальше куда? К любимой или на Черизеда? – помолчала и равнодушно уточнила: – Со мной или к ней?

Колебался я не больше секунды, но паузу растянул на четверть минуты:

– Подвезешь?

– И за что тебя, такую сволочь, бабы любят? – всё с тем же абсолютно академическим интересом проговорила она, и правая боковина машины, молчаливо приглашая, растворилась. – Садись. Устраивайся.

Расположился.

Роскошь внутри была абсолютно органичной, на уровне “а как же иначе”?! А ведь даже бриллиантик нигде не посвёркивал, но… Но кожа сидений, например, по краям была обрамлена мехом – и потому я его узнал – всё это шкуры омеаклов! Ведь не меньше пары ушло! А их бы в подарок императору – так тот, чем бы отдариться, не сразу б придумал.

А запах внутри салона! Чуть пахло розами. Не мёртвыми, срезанными, томящимися в вазах – настырно и сладко, а живыми, цветущими на вольном воздухе – лёгкой свежестью. Я ведь тоже, как и Натаэлла ле Гарзини, воздушник, но добиться подобного у меня никак не получалось. Резкие запахи – цветущей черёмухи или жасмина, или растревоженной полыни – пожалуйста, а вот так… Ну и ещё одна тонкость: запах ощущается только внутри салона. Ведь когда я рядом стоял, вроде бы, и крыша машины была убрана, и ветер гулял насквозь, он даже волосы у Ольгетты шевелил, а наружу, до меня, и намёка на какие-нибудь ароматы не пробивалось. Да я и голос девушки слышал, только с её позволения! Ничего не поделаешь – мастерство оно нарабатывается годами, а если из оных уже и столетия складываются, остаётся только в безнадежной зависти развести руками – что-то сомневаюсь, что я поднакоплю тех годков хотя бы на один вековой юбилей.

Скорость мотора раза в три выше рыси лошадей, и мы прибыли к лагерю степняков, когда они его только разворачивали. Впрочем, деревянные стены вокруг ханской резиденции вчера так и не были не убраны – впереди уже виднелись наши леса, и экономить древесину нужды больше у Орды не было. Нынче внутри сердцевины лагеря сумелиуместиться не только охрана штаба хана, а все остатки его армии.

Из плохих новостей: мы сумели увидеть десять сумевших выжить терексов – самого Черизеда, его сына, четвёрки их охраны и четвёрки высших шаманов. Вторую плохую уловила наша рейнджер пограничья: надолго задерживаться, то есть устраивать здесь полноценную ночёвку Черизед не собирался. Видно, здесь для него было ещё слишком близко от нашей армии.

– Как такие трусы добираются до такой власти? – покачала головой Ольгетта, обратив моё внимание, как часто великий хан оглядывался – мы следили за ним в бинокли сквозь стёкла из закрытой на все возможные покровы кабины мотора, – как непроизвольно он опять и опять задерживал свой взгляд в направлении, где его армия была разбита.

– А собственный ночной рейд его не испугает?

– Где только что прошла армия, где всё вытоптано, зверьё распугано, население уничтожено?

Я поморщился:

– Но сейчас на свету на них нападать бессмысленно, придётся менять план.

– А он у тебя был? – искренне удивилась женщина. – У тебя, что ли, не как у всех вас, героев: прийти, увидеть и победить?

И только тут я понял, какой на самом деле у меня был план: прийти, увидеть и умереть. По возможности захватив с собой Черизеда. И теперь я себе удивился: значит правда? Я вправду люблю Генри?

– Был. Ночная диверсия. Теперь наклёвывается новый…

– Ночная засада? – улыбнулась виконтесса. – Напрашивается. Но слушай добавочные вводные. Первое: раз ты опять надумал жить – мотор не должен пострадать. Ни царапины, ни пятнышка! Понял?! Иначе вернёмся и умрём.

– Согласен, – хмыкнул я.

– Второе будет проще: все терексы должны быть уничтожены.

– И Черизед.

– И Черизед, – пожал плечами она. – Его теперь свои в любом случае кончат. Но, если тебе важно, то и Черизед.

Ох уж мне эти стратегини…

Та-а-ак, оговорочка мне напомнила про ещё одну составительницу глобальных планов… А насколько в курсе… То есть, как раз наоборот – так уж чтоб совсем не в курсе использования своей лялечки наша ядрёна вошь?! А не спелись ли эти две стервы?

Да какая мне разница, какие тайные смыслы вкладывает в свои действия женщина,если выполняет мои желания?! А две женщины – это всяко лучше, чем ни одной женщины! И Черизед сегодня сдохнет! Не когда-нибудь, не где-нибудь, а сегодня! Потому что самое лучшее, что умеют все эти великие вожди – это цепляться за власть. Дай ему время – он всех перессорит, одними прикроется от других, а потом перебьёт всех уцелевших без разбора. И опять останется царём на горе.

Только я об этом подумал, как в лагере и началось убивалово. По результату численность отряда сократилась на треть и ещё на три десятка. Последние, судя по одежде – из руководящего состава. Но если прочих посекли саблями, этих посадили на кол. Целый забор получился. Вот так трусы до власти и добираются – уничтожая всех, кого боятся. И заставляя до дрожи бояться остальных.

– И Черизед, – повторил я.

– Убедил, – на этот раз сразу согласилась виконтесса.

А дальше ордынцы начали собираться в путь. Но верховный хан ждать их не стал, его группа на терексах сорвалась первыми. Он очень хотел оставить между собой и нашей армией ещё одну преграду, ещё один отряд… Хотя какой же это отряд! – полновесная тысяча. По нашим стандартам – полноценное армия.

Мы некоторое время следовали за ним. Точнее – сбоку от него. Преследовать – идти по следу, не стоило в любом случае. Охотники могут почувствовать погоню. Но вот такой простой приём сбивает чуйку. Ну и степь же… А мотору, парящему над почвой на полтора-два ярда, особая дорога не требуется. И он беззвучен. Даже моя “походка ветра” требует касания земли, ему же не требуется ничего!

«Пролетает, брызнув в ночь огнями,

Черный, тихий, как сова, мотор…»

Как же Блока поразили наши автомобили! Про свои он тоже напишет:

«Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью

Прохожих, и дома, и прочий вздор...

А мертвеца — к другому безобразью

Скрежещущий несет таксомотор».

Это он тогда обомлел, встретив меня в своём земном Питере. «Ты?! Но вы же… Вы же все мёртвые!» Попытался его разубедить. Получилось плохо:

«Он шепчет ей незначащие речи,

Пленительные для живых слова,

И смотрит он, как розовеют плечи,

Как на плечо склонилась голова...

И острый яд привычно-светской злости

С нездешней злостью расточает он...

“Как он умен! Как он в меня влюблен!”

В ее ушах — нездешний, странный звон:

То кости лязгают о кости».

Как над этими стихами - то есть на изображённого в них меня - хохотала Генри… Вернусь и посмеёмся ещё!

Глава 4. Приговор

Приговор

Для начала я вернулся к реальности здесь. Ольгетта вела чёртову лялечку предельно аккуратно: не приведи звёздное небо, ветка какого-нибудь куста покрепче проскрипит по дну, а то и того страшнее – по зализанному алому боку… С заместительницы всех начальников станется замазать царапину нашей собственной кровью. Да и посторонний скрежет может насторожить степняков.

Впрочем, вскоре мы их покинули. Напасть по дороге не выходило – мешалось тройное условие: уничтожение всех терексов, смерть Черизеда и священная неприкосновенность мотора. Степнячий параноик устроил ещё одну преграду между предполагаемыми преследователями и любимым собой – его десяток разделился. Сын с парой шаманов с парой воинов постоянно держался ярдов за двести позади его. Так что одним махом покончить со всеми не выходило.

Каждому из нас на ходу по одному уничтожить пятёрку воинов в принципе, если повезёт, было возможно. Но “возможно” – это не “гарантировано”. А с Черизедом сейчас – лучшие. Уцелеют хотя бы по паре при первом ударе – даже, если кинутся в драку, при их численном превосходстве, заимеют против нас приличные шансы, а ведь могут и просто–напросто уйти в рассыпную, и как их, степняков, в степи по одиночке вылавливать? На “лялечке”?! Да в неё стрелу кто-либо из ордынцев запустит, и мы с Лю умрём от разрыва сердца! В общем, связываться не стали – рванули к очевидной их цели движения – к месту предыдущей ночёвки.

Тут уж можно было особо не осторожничать, все поисковые чары у шаманов направлены в тыл, а путь вперед был вытоптан в пыль – ни кустов, ни коряг. Ледниковые же валуны остались с другой стороны поля битвы.

Терексы на короткой дистанции могли едва ли не перегнать мотор, но на стайерской –уступали даже лошадям. Оно и понятно: если ты весишь в десять раз больше, то этот вес тебе надо ж как-то перетаскивать.

Мы считали, что у нас будет час на подготовку. Так оно почти и вышло.

Для нас же самой большой проблемой стало определиться, где устроится Черизед. Я ставил на шаблонность мышления, соответственно – на прежнее место. На общем фоне оно отчётливо выделялось. Где бы ни останавливался, он возводил вокруг своей ставки пентаграмму покоя. Первоначально та была разработана, чтоб обеспечить магу спокойный сон – не пропускала внутрь себя посторонних. Но маг тот был уровня архи, самому заниматься установкой быстро стало лень, он её ещё подработал – теперь её мог установить чуть ли не ученик, а она перестала пропускать даже невидимок – обжигала всех. Обжигала, если в вершинах пентаграммы закреплялись железные стерженьки. А если вкопать железные столбы – сжигала любое живое тело в уголь. Вот пять ям мы быстро и обнаружили.

Но…

Весь лагерь был устроен по берегам реки. Посреди своей Орды, Черизед установил шатёр, условно говоря – на нашей стороне. Но теперь тьмы и тьмы ордынцев вокруг больше не будет, и герцогиня полагала, что великий хан не преминет отгородиться от разбивших его ещё одним препятствием, ещё одной преградой – рекой.

Где – было понятно, обсуждая, мы оба сразу повернулись в одну и ту же сторону: на высоком берегу ровного пространства имелось немного, а это – прямо у обрыва с видом на всю прилегающую степь и на всех возможных подступающих врагов.

Засаду на переправе мы и рассматривать не стали: уж если хан соберётся на другой берег – этот коряво сбитый при прошлом его прохождении мост ордынцы явно будут пересекать всё в том же порядке и на нём всей толпой не сконцентрируются.

Проспорили мы с нею минут пять, и она итоге согласилась: ночёвку хан может устроить и там, и там. Значит, диверсию подготовить тоже надо – и там, и там. Кто где ждал – тому там и делать. Я на ближнем берегу, она – на другой стороне.

– У тебя полчаса. Я за это время тоже управлюсь и тебя подберу. Не наследить сможешь? Я-то с мотора не сойду, а ты? Верховным шаманам и тени запаха хватит, не говоря уж об одном единственном отпечатке твоего сапога. С собой Черизед наверняка самых-самых оставил.

– А мы с тобой кто?

– Ты полагаешь, что я тоже – самая-самая? Не боишься, что я как-нибудь Генри про это твоё мнение обо мне расскажу? Не поругает?

– Ругаться с Генри мы любим, – и глядя в её высокомерные льдышки глаз, добавил, почти облизнувшись: – Всласть!

А она… Никогда у меня не получалось угадать её реакцию! С Генри – да! С ордынцами – да! Со стражниками Тропы – да! А с этой белобрысой змеёй… Кто б, например, мог подумать, что в ответ на шутку со вторым яблоком она не просто уйдёт от нас и нашей компании, а её понесёт на границу в рейнджеры?!

И вот теперь…

Она, мы сидели на соседних сиденьях в бесовой лялечке – она развернулась, ухватила меня за волосы, притянула моё лицо к себе и резко, кратко, почти по-мужски поцеловала.

– Как же я давно хотела это сделать, – процедила рейнджерка. – Почти сутки!

И тут же, не глядя, ударила ладонью по клавиатуре управления. Боковина справа от меня растворилась, и сиденье, дёрнувшись и опрокинувшись, вывалило меня наружу.

Ай да заместительница… У неё для вышвыривания неугодных…– или не угодивших? – и такое тоже предусмотрено?!

– Один-один, – зафиксировала нынешняя управительница элитным самосвалом счёт наших поцелуев. – Да, раз ты от счастья не сдох, – хмыкнула она на мои копошения, – у тебя полчаса.

И, «брызнув в ночь огнями, чёрный – красный! – тихий, как сова – как райская птица! – мотор» стремительно унёсся на ту сторону реки.

В полчаса я управился. Самым… затруднительным было придумать, как перемещаться по лагерю, не оставляя за собой свежих следов хорошей градской обуви. Первое, что пришло в голову, приделать к ним конские копыта. Но, во-первых, двуногая лошадь тоже может вызвать некоторые подозрения, а главное, где её за полчаса найти – лошадь эту? Благо, при этом я начал перебирать экзотичные виды обуви и вспомнил про гэта. Так что обошёлся невысокими ходулями – деревянными чурбаками по три четверти ярда каждый, которые верёвками, магией, соплями и матерыми словами приделал к подошвам. Благо, особо ходить на них мне не требовалось – перемещался я по большей части прыжками. А вот стоять – Вэю держать меня над землёй было бы тяжко, а так, он просто помогал с равновесием.

Мотор с Ольгеттой появилась аккуратно через тридцать минут. Автомобиль приблизился ко мне, женщина окинула меня, неподвижно стоящего на своих “каблуках”, усмехнулась:

– Странно, почему при всём при том ты всё равно не похож на чучело? – и почти без паузы: – Готов?

– Почти, – не стал я реагировать на подковырку.

– Что-то надо от меня? – сразу поняла она.

– А тебе от меня?

– Нет, сама управилась.

– То есть ты готова полностью?

– Да, – добавилось ледка в её голосе.

Ну, мороженое оно тоже ледяное. Вот только ещё и сладкое. Умеет же! И она передразнила меня:

– То есть, ты – нет? – уточнила она.

– Лёжку обустроить поможешь?

– Прямо здесь?

Огляделась. В эту яму в ста двадцати ярдах от ям под столбы пентаграммы покоя, охранявшей бывшую ханскую ставку, рабы сваливали мусор, ветки кустов, какую-то ветошь, пищевые отбросы. Потом другие рабы в этом мусоре копались, пытаясь выискать для себя условно полезное. В итоге всё перетоптано, перерыто, а уж ароматы…

– Да, в такой вони тебя не унюхают. Что от меня требуется сделать?

– Почти могилу. Только глубиной в ярд. При мне есть нечто вроде надувного матраса. Я буду внутри него. А ты на него сверху аккуратно положишь подрезанный верхний слой. Надо, чтоб тютелька в тютельку.

– Не задохнёшься? Их только ждать больше часа, а потом, пока успокоятся, пока усядутся-улягутся…

– Слой собственно земли будет дюйма два – остальное мусор. У ткани – кислородная проницаемость, каналы для воздуха сам сделаю. Опыт имею.

– Про каналы учту. Приступаю.

На могилу получившаяся ямка не походила. Ольгетта линейками не пользовалась. Грунт с грязью и мусором она вынула по сложному периметру – по имевшимся разломам, по границам щепок, по концам тряпок. Да, когда всё уложит, ни какому глазу будет не зацепиться ни за какую сорванную шероховатость. Рейнджер пограничья знала толк в обустройстве засад!

– Аккуратно, – вынужден был оценить я. – Снимаю шляпу.

И опять она не ответила, как я ожидал, какой-либо подколкой, типа: «Главное, штаны придержи!» Она, наоборот, чуть посерьёзнела:

– И ты… Ты тоже – будь аккуратней! Не заставляй меня потом заняться настоящей твоей могилой. Лезь! – и вдруг подобралась ещё больше: – Что с тобой?

Читала она меня всё-таки в полглаза.

– Орки, – ответил я. – Вэй запах поймал. Полторы мили. Всё. Кончили разговоры разговаривать. Делаем!

Как потом выяснилось, несколько ошиблись мы не только с оценкой во времени их подхода. С тем, где будет лагерь не угадала ни она, ни я. Хан устроил два лагеря! Он сотворил себе ещё один заслон!

Хоть с местами-то мы угадали. И тот, и другой лагерь расположились на рассчитанных позициях. Зато снова возникла проблема синхронизации: оба удара по обоим лагерям мы должны были произвести абсолютно одновременно. Иначе – тревога, и у орков появляются шансы на «честный бой» или бесчестное бегство. Средств незаметной личной связи почти на милю у нас по-прежнему не имелось.

А что имелось? Имелись её слова, что степняки должны «успокоиться–рассесться-уложиться». Дальше, она видела место моего схрона и должна понимать, сколько времени мне потребуется, чтобы после этого выйти на ударную позицию. И последнее, я знаю – она сказала, что у неё всё на мази. То есть ей давать дополнительное время на подготовку удара не надобно.

Хм… Раз так, то время старта операции зависит от меня. Я начну – она в секунду подхватит! Но… Если она не угадает и отреагирует уже на моё действие? Главная цель – наверняка у неё. И как использует Черизед эту лишнюю секунду…

Я пытался успокоить себя, что после битвы, после бегства, после резни в предыдущем лагере, после скоростного рейда сюда хан должен вымотаться и в задрыхнуть в мёртвую. Он считает, что ушёл, у него десяток терексов, среди которых наверняка должны быть самки… Да и среди шести сундуков, примотанных к упряжи, наверняка есть хоть один с заветными яйцами! Не только ж в них шмотки и брюлики?! И между ними и нашей армией уже не несколько вёрст, а полновесный дневной переход!

Он должен уже успокоиться и планировать завтрашний маршрут, который… Который для наших аналитиков стал бы непредсказуем. Ондолжен ещё раз всё пересчитать, выпить чашу или рог их поганой полынной водки и заснуть!

Так я в своём матрасе уговаривал себя успокоиться, но получалось плохо. Плохо, когда не всё зависит только от тебя, когда всё держится на доверии, на уверенности в силах другого…

Ещё непривычней было доверяться – другой. Вот только та другая – Ольгетта!

За окружающей обстановкой следил Вэй. Ему для этого даже не требовалось моих органов чувств. Сеть воздушных микроканалов он настрочил заранее, и их площадь была раз в десять больше площади моего схрона. Воздух гулял по ней и приносил информацию. И о разделённых лагерях, а потом и о том, что Черизеда в нашем нет. И о том, что шаманы запустили духов поиска, и о том, что с другой стороны реки появились ещё одни духи, посерьёзней первых.

Но визуально мою могилку не засечь, а ментально… Вэй чуть расширил свою ауру за пределы тела, я свою ужал, как мог, а на ауру элементалей шаманы настраивать своих духов ещё не научились. И мой Вэй старше их! И не только в смысле возраста.

Нас с ним не заметили. Лю с её Дредом – тоже. Следующая ещё более острая проверка будет проведена в полночь. Миг перелома суток способствует усилению духов, но и управление ими требует больше сил. Так что уже на следующий поиск им раньше, чем через пары часов не выйти. Да и… Элементали в мгновения перелома усиливаются ещё больше.

Духи подтвердят остаткам Орды – они одни. Никого кругом нет. Всё спокойно. Можно перевести дух. Я дам им на это час. И если противопоказаний по его истечению не возникнет, начну действовать. Лю, слышишь? Я стартую в час пополуночи!

У меня всё получилось.

В час ночи вокруг меня было пусто, а в лагере тихо. Вэй приподнял укрывавший меня пласт земли (Дред спёк его границы в камень, не трогая моих воздуховодных прожилок), я выбрался, элементаль показал мне затаившегося часового. Правильно, если вас только пятеро, из которых два – шамана, а третий ты сам – наследник великого хана, то больше откуда взять? А если день выдаётся настолько нервным, то, как во втором часу пополуночи сохранить концентрацию?!

Я подобрался к нему на несколько ярдов, нас никто не торопил, и Вэй, дождавшись его сонного выдоха, не дал ему вздохнуть. Умереть ему он тоже не дал. Тот только потерял сознание, не проронив ни единого звука и ни единой капли крови, ни единой пряди некровыброса. И ни одна из шаманских контролек не сработала. А я взгромоздил его тело на загривок и попёр к своей заготовленной верёвочной пентаграмме.

Поморщился: почти уверен, что Лю сейчас тоже тащит своего охранника к… Нет, у неё не пентаграмма – у неё рунная связка, которую, тем не менее, тоже требуется запитать кровью. Я не спешил. Конечно, Дред, как может, сейчас помогает ей, но… Это мой Вэй больше приспособлен для поддержки, а Дред – у того почти все навыки направлены на защиту. Так что, я сдерживал шаг. И сбросив тело, позволил себе несколько лишних вздохов.

В вот дальше требовалось всё совершить очень чётко, очень быстро, потому что первая же пролитая капля крови разбудит шаманов, но без крови не обойтись. Хотя здесь я имею не довольно обширный по площади питомник на не одну сотню монстров , а ужатую до предела стоянку полудесятка степняков. Но, возящихся неподалёку терексов – лишние тридцать ярдов! – моя мина уничтожить тоже была должна!

Пять лучей звезды и её центр. В центре буду я, а узлы… Туда полетят куски тела орка.

Ещё один вздох и…

«Лю!!..» – мысленно заорал я и начал боевым мечом исполнять мясницкую работу.

И у меня всё получилось. От ураганной волны внутреннего взрыва меня уберёг Вэй, на стоянке никто и ничто не спаслось. Всё было в меньшем масштабе, чем с Питомником, но Вэй тут же, задыхаясь, отрапортовал (что? –воздушный элементаль может задыхаться?! – кто б мог подумать!):

– «Ни одного постороннего дыхания у нас больше нет».

И тут же тряхануло почву под ногами и до нас донёсся грохот земной гармошки. Лю свою часть работы тоже исполнила.

– «А там – есть».

– Туда! – заорал я, и мы понеслись к Ольгетте.

До второго лагеря по прямой было около полутысячи ярдов, но мне ни река, ни обрыв кручи преградами не были. Вэй, конечно, был измотан, но бежать со мной ему было почти как мне дышать – добавочной энергии не требовалось. Я взлетел на крутояр через шестнадцать секунд.

Ольгетта дралась с Черизедом на мечах. Со мною в спаррингах она билась почти на равных 16 : 12 в мою пользу. Но четыре лишние победы – это повод для подколки, а не уверенности в следующей. Сейчас она держалась уже из последних сил.

Потому что вот такие у варваров и приходят к власти. Лю ростом почти не уступала мне. Но на фоне хана она казалась двенадцатилетней девочкой, пытающейся увернуться от взрослого воина. А ведь она наверняка задействовала Дреда, и тот, как мог, давил на орка, но орк махал своим двуручником, как ветряная мельница. Впрочем, Дред сам был только что после каста, и, если у меня Вэй почти задохнулся, то и он сейчас вне тела носителя почти ничего не мог. Он мог только поддержать её ноги, укрепить её руки. Но на прямые блоки она всё равно не решалась, а уклонялась, уклонялась, и ударами по самому концу волнистого лезвия фламберга отводила их всторону.

Лю меня увидела.

Я не знаю ни одну женщину, которая в её состоянии, в её положении с восторгом, с облегчением, с надеждой не заорала бы: «Вит!!» Ольгетта даже глазом не повела, даже ритм боя не сорвала! И орк ничего не заподозрил. А Вэй обеспечил, чтобы и ничего не услышал.

До них ещё было полсотни ярдов, я метнулся к ним и успел бы. Но она, отступая назад, зацепилась пяткой за какой-то толи выступ, толи сучок. И я понял, что сейчас она потеряет, если не равновесие, то баланс. И что в следующее мгновение от бешеного выпада Черизеда ей не уйти. А мне до него было ещё с двадцать ярдов, и теперь я не успевал.

Не успевал с мечом.

«Вэй!!» – молча, во все лёгкие рыкнул я и метнул в орка свой болас. Черизед же тоже двуногий!

В то же самое мгновение, синхронно со мной, девушка нелепо взмахнула руками. В следующее – Черизед продемонстрировал, как бы звучал мой вопль, если бы не был беззвучным – орк бросился добивать девчонку. В следующее – болас захлестнул обе его ноги… Вы когда-нибудь наступали нашнурки своих туфель? Среагировать невозможно. А все наши боласы были изготовлены мастерами, верёвки должны были стянуть лапы и удержать многотонных тварей. У великана Черизеда сил было всё-таки меньше.

Он даже не удержал меча. И громыхающим шкафом полетел на Лю. А вот она-то меч удержала. Из доспехов на варваре был только диковинный шлем. С вмурованной в него короной. Меч вошёл в его грудь.

Вопль осёкся. На весу его тело держалось на мече нашей рейнджерки. Как она потом рассказывала, он несколько мгновений с изумлением смотрел ей в глаза, потом опять зарычал: «Ра-а-а!..» и, нанизываясь на лезвие, дёрнулся к ней.

Но мне этих мгновений хватило тоже, благо двуручник отлетел в мою сторону. Подхватив его, им я и снёс орочью голову. Только корона блеснула в свете луны драгоценными камнями.

Ольгетта с натугой поднялась, наклонив свой меч, позволила безголовому, мёртвому телу боком съехать на землю, потом упершись в него ногой, выдернула лезвие, сделала ещё пару шагов и без сил опустилась прямо мощные ханские бёдра.

– Кажется, всё.

Я огляделся. Да, после её каста здесь всё выглядело гораздо аккуратнее, чем после моего. Девушки они такие, чтобы вокруг было красиво – приучены. Где бы присесть… Кинул взгляд на орка.

– Здесь всё занято, – сразу отказала мне молодая герцогиня.

– Как он выбрался? – спросил я и опустился, где стоял.

– Как кузнечик, прямо из пролома выскочил. Не знаю. Лишнюю секунду успел использовать. А то и несколько.Успел же корону нацепить. Придурок!

Помолчали.

– Как делить трофеи будем? – осведомилась она.

– Башка моя!

– Твой удар, – согласилась рейнджер. – С короной?

– Да!

– Меч, значит, мой. Кидай.

Я поднял голову.

– Поймаю, не настолько уж я вымоталась.

Да, брошенный мною рукояткой вперёд двуручник она перехватила и, используя инерцию броска, без единого лишнего движения упрятала клинок в своё кольцо. Чётко.

– Как же ты меня понимаешь… – покачал головой она. – Даже объяснять ничего не требуется. И с Черизедом… Ведь сразу подхватил мой финт… А то бы вдвоём мы его замучились добивать. На такого полновесный десяток рыцарей требуется.

Я промолчал.

Через пять минут она начала собираться. Когда открыла мне доступ в “лялечку”, предупредила

– Ко мне прикоснёшься – сломаю.

– Что сломаешь?

– А чем прикоснёшься. Ты уж особо важные части свои побереги. А то, – хмыкнула: – и Генри бросит.

Но как только я сел, между нами, из пола, разделив нас, поднялось стекло.

– Не веришь, – хмыкнул уже я.

– В тебя верю – полностью. Не доверяю, – пожала она плечами, – ни капельки.

– Кому? Мне или себе?

– А какая в том практическая разница? – равнодушно откомментировала она. – Хотя… В себя я тоже верила. Не поверила я себе. Это про Черизеда сейчас. Что ты начнёшь в час – просто сосчитала. Сколько займёт времени тебе добраться до пентаграммы и активировать её – знала. До секунды! Что там высчитывать – я шла как ты! То есть была уверена, что ты шёл шаг в шаг со мною. Но… В конце вдруг засомневалась. И подумала: увижу-слышу – начну. Опоздаю максимум на мгновение. Что может случиться за мгновение ока? Но и секундное опоздание – это когда дилижанс уже ушёл... – она помолчала , а потом опять удивила меня: – Это всё потому, что мы с тобой никогда не танцевали. Один раз я тебя била, три десятка раз мы спарринговали…

– Двадцать восемь.

Била она меня… Я поставил на пари с ней – ставка была: исполнение желания, – что сопру для неё яблоко из сада при усадьбе герцога де Мортри. Их за год вызревало не более десятка штук. Помимо охранной системы на стражу каждую ночь он выпускал двух псов. Говорят, суку на случку герцог таскал к Керберосу. Яблоки служили основой для молодильного зелья. С самым щадящим действием. После употребления большинства других – чуть ли ни год из жизни вычёркивать приходилось, а это – попил недельку компотик и живи дальше. Но цены у герцога на его яблоки были… не благородными!

« – Приходите сами, – смеялся он. – И срывайте! Забесплатно. Я вам слова не скажу. Моим пёсикам, впрочем, – тоже! Даже – фас! Им – хи-хи-хи! – и не требуется».

Было нам всем по семнадцать лет, а я тогда готовился к выходу на Тропу и для начала слазил в Расщелину. Не лезть далеко у меня ума хватило, но удалось подсмотреть, как Керберос гонялся за кошками Фрейи, пока та сплетничала с Персифоной. Ну и, что пара наглых кошек вытворяли с тем бешеным псом – нагляделся!

Так что у меня всё было просчитано. Я, ещё до того уговорил Генри – о, это была отдельная песня! – и она на пару часов дала “поносить” их фамильный серый ключ. Тот самый, который в любой системе свой-чужой делает тебя не чужим. Тот самый, про который упомянула Ольгетта, с помощью которого она спёрла “лялечку” ядрёной вши. Так вот, договорившись с нею, на внешнем круге Града поймал помойного кота. С серым ключом ночью в сад вошёл, и пока псы носились за котярой – тот от них сбежал на дерево и, ведь подлец! – не на верхушку вскарабкался, а чуть ли ни на самой нижней ветке устроился и кошачьим соло вовсю выражал своё кошачье негодование и презрение на собачье воспитание! Ну, а я тем временем сорвал два – два! – яблока и убрался.

Принёс. Одно отдал Лю. Второе тут же при ней – Генри. Вот тогда впервые и единожды увидел её полностью вышедшей из себя. Она заорала:

– Да! Ты выиграл! И ты сейчас отчаянно возжелаешь не защищаться! Не защищаться! Не за-щи-щаться! – лупила она меня отрытыми ладонями. Я не защищался. Я был в ужасе, я боялся, я испугался, что иначе у неё прямо тут случится разрыв сердца.

На последние удары кулаки она сжала. Фингал – глаз в щёлочку, и в кровь разнесённый нос.

– …Так вот, у нас с тобою не было даже ни одного-единственного вальса.

– Ты мне сразу отказала.

– Ты и детские утренники помнишь?

– Я подошёл к тебе, а ты презрительно посмотрела на меня и высокомерно спросила: «Это же вальс. Ты сможешь?»

– Я видела перед собою зал, где мальчишки топтались по ногам девочек и даже роняли их. На пол. А ты… «Придётся проверить», – хмыкнул ты и станцевал вальс с Генри. Она восхищалась… Остальные позже – тоже.

– Потом было ещё два раза. И это были не детские утренники.

– Ты оба раза долго решался. У меня каждый раз уже ноги почти отваливались!

Я не “решался”. Я ставил её в очередь. А она, когда её куда-то ставят, не выносила.

– Зато теперь именно я снёс голову Черизеду!

– Забрал же? – пожала плечами она и свернула воспоминания: – Возвращаемся поодиночке. В сам лагерь на моторе я вернусь без тебя.

– У? Чего?

– Генри нас вдвоём увидит – всю лялечку расцарапает. Через разорванную грань я тебя – уж так и быть! – переправляю, дальше ты своим ходом. Прибудем к трём. Сейчас – тебя нет, меня нет. Она, как вернёмся, будет пьяной и бешеной, – я кивнул. – Надо рассказывать, где её шатёр? – я хмыкнул. – И, – она на миг нахмурила брови, – …брось-ка опять на нас всю свою маскировку.

– Чего ради? Боишься последних оставшихся? С их предыдущем стойбища?

– Н-нет… – покачала она головой, вслушиваясь в себя. – Их – нет. Но смутно мне как-то. Да тебе жалко, что ли? . Мне под нею понравилось – тихо.

Верить? – не верил я ей ни на грош, но доверял полностью.

– Делаю, – и заодно поинтересовался: – Слушай, а то молодильное яблоко? Зачем оно тебе-то понадобилось? Ведь не только, чтобы меня псы порвали?

– Нам понадобилось, нам. Для светлейшей герцогини Натаэллы ле Гарзини. Они сошли за вступительный взнос на беседу с нею. На которой я попросила её личного приказа на перевод меня на ту заставу.

« – Предварительно уже всё согласовано, – сказала я. – Прошу только о лично Вашей подписи на приказе.

« – Согласовано? Кем?

« – Отцом.

« – Я тоже прошу лично Вашу подпись, – вступила в беседу Генри. – Подпись на предписании, определяющем мою аттестатную практику в Тёмной лабораторииПирамиды.

« – Оно тоже уже согласовано?

« – Да. Мамой.

« – Передавайте им обоим от меня привет. Документы подпишу.

И подписала, – закончив, улыбнулась Ольгетта.

Тёмная лаборатория по градусу своей опасности мало отличалась от пограничной заставы. Однако разрешение от родителей девушки выбили. Ведь для артефактора лучше вышеназванной разве что дворцовая в столице Империи. А для воительницы... Умаршала де Тревель зачать другого ребёнка больше не получалось – не только мальчика, но и хотя бы ещё одну девочку. И не только с женой. Когда Лю исполнилось семь лет, он от отчаяния взялся за дочь. А в семнадцать каменный маршал отправил её на границу.

У подружек всё получилось.

«Мне открыли серый допуск в их Библиотеку!» – потом чуть ли ни визжала Генри.

Выходит вот благодаря чему. А Лю… На заставе подпись на её приказе… Не полковника какого-нибудь и даже не её отца, а самой ядрёной, – ебиу мать! – вши… Наверняка об этом там сразу стало известно, и девочке в мужской армейской компашке стало несколько легче. Гнобить ставленницу известной на весь Град стервы – сумасшедших мало… Хотя победами в трёх дуэлях за первую неделю Ольгетта отметилась. Но, например, попыток группового изнасилования не было ни одной.

Хм… Так вот почему Генри решилась помочь мне с фамильным амулетом… Но… Неужели это 17-летняя Ольгетта уже тогда всё– меня в том числе! – заранее просчитав, подругу с амулетом пособить мне подговорила?

Остальной путь мы проделали молча в воздушном коконе моего элементаля. А я, к тому же, ещё и под его непрерывное ворчание. Вымотался он сегодня совсем.

В лагере Генри мне подтвердила, что по слухам всю нашу битву отслеживал посланник от Императора. И у него было задание доставить в столицу живую пару терексов. На поле боя всех тех бестий наши на куски покромсали, но он надеялся на Питомник. А потом – на десяток при Черизеде. При том хлыще имелся даже специальный отряд, с которым он должен был в какой-то момент битвы или сразу после неё, когда от боевых порядков обеих армий остались бы только воспоминания, добыть требуемое. Они и попытались. Сквозь остатки Орды пробились к Питомнику и обнаружили хорошо перепаханную площадку. И ещё нашли гексаграмму с моей кровью. Лю всегда отличалась аккуратностью, и никаких следов за собою она не оставила. За Черизедом они двинулись только после доклада тому самому посланнику. И опоздали. Нашли его безголовый труп и… и опять мою пентаграмму.

Когда уничтожение последних терексов мне поставили в вину, я взбеленился и наорал на имперского аристократа. Несколько предложений прозвучало также в адрес Империи и Императора, не ворохнувшихся, чтобы помочь нам.

Итог: меня обвинили в использовании запретной магии крови и вынесли приговор: запечатать и сослать на нижнюю Землю. Пожизненно. Но я никак не успокаивался — добавили ещё пятьдесят лет — в следующей запечатанной жизни.

Глава 5. ДИСК

5. ДИСК

Аверьян, Петроград, 1921 год

« — Эй, а ты кто?! И куда мы так бежим?» — голос в его голове прозвучал отчётливо, и очень отчётливо звучал в нём какая-то нездешняя отстраненность.

— А ведь почти не пил. Здравствуй, белочка! Только тебя тут не хватало! А твоего такого же белого, но пушистого собрата ты сама сейчас увидишь! — а в этом голосе бесшабашность уже почти не заглушала отчаянья.

« — Песцы и белки такие же собратья, как ты и заяц. Если те равно пушистые, то вы — одинаково прыткие, — это бегущий резко перескочил через груду снега. — Так, понял. Меняю вопрос: от кого бежим?»

— ВЧК. Они не из ваших? Слышали у вас про такую контору?

« — Я слышал, — но голос не повёлся на простенькую провокацию, он оставался отстранённо спокойным. – А где мы? И какой у вас год?»

– Город – Петроград. А год… , Тебе как? – от сотворения мира? От отъезда пророка Мухамеды из Мекки в Медину? От рождества Христова? Ты хоть о таком в курсе? Нет, если про ЧК слышал, то и о Христе должен знать. 1921-ый недавно пошёл от его рождения.

« – Два года… – посмурнел голос. – И, если ЧК за людьми по-прежнему гоняется, значит, большевики у власти удержались…»

– Да! – выкрикнул бегущий и перескочил через очередной снежный завал.

« – Слушай, никого ж не видно и не слышно, отстали то есть . С чего паника?»

— Снег. Следы. И больше не свернуть. А впереди — вон, решётка. Запертая. Кажется. Поздно сообразил об этом. Раньше её никогда не запирали. А они вот-вот из-за поворота сзади вывернут.

« — Поверти головой — оглядеться надо! И не снижай скорости! Силы же ещё есть».

Бегущий послушно завертел головой.

«Может, всё-таки это сон?» — с безнадежно безумной надеждой подумал он.

В их кругу сновидения были частой темой разговоров, Анну Ахматову можно было, например, уговорить зайти в твой собственный сон! И убегающий досконально знал, что во сне невозможно определить — снится ли тебе в данный момент происходящее, невозможно насильно выйти из сна и проснуться! Ущипнуть себя не помогает: боль и во сне остаётся болью, но она не пробуждает. Попытаться поймать себя на провале в логике — тоже не работает: логичным будет казаться даже утверждение, что дважды два равняется фиге с маслом! Но, с другой стороны, погоня — это же типичный кошмар! И есть не абстрактнаяфига без масла, а очень конкретный чужой голос в своей голове! Ну не бывает же! А может, ему, ради шутки, кто-то подсыпал в их шалой компании в бокал кокаина?!

« — Я не сон и не глюк. А решётка действительно заперта — вижу большой висячий замок. Замкнутый».

— Я не вижу! — выкрикнул бегущий.

« — Странно. У меня зрение лучше, чем у тебя? — опять вполне с академическим интересом задумался голос. — Как интересно… Но какие проблемы-то? Той решётки — всего ярдов четыре-пять в высоту, от её верха до камня арки имеется добрый ярд — пролезешь! Ты ж не совсем дохляк — вон как несёшься!»

— Да не гимнаст я! И не скалолаз!

Не гимнаст и не скалолаз домчался до решётки и затряс мощным, дореволюционным амбарным замком. Не помогло. Замкнут.

« — Возможно, могу помочь».

— Как?!

« — Хоть я тоже не циркач, но по скалам полазил достаточно. Отдай мне своё тело».

— Что?! — оторопел мужчина. — И даже договор кровью подписывать не попросишь?

« — Я тебе не дьявол, — буркнул голос. — Это ты мне тюрьма. Подробности потом. Да не бойся: я ненадолго, хватило бы сил на хоть на ару минут… И решайся быстрей. Оглянись».

Мужчина оглянулся, в конце занесённого снегом проулка, с глухими стенами как справа, так и слева, высыпала вооружённая толпа. До них было всего чуть более сотни метров. Правда, вот преследователи не были даже бегунами. Вывалив и увидев прыгающего около решётки преследуемого, они остановились, некоторые из них едва ли ни опустились на землю, другие согнулись, пытаясь отдышаться.

« — Ну?»

— Что от меня требуется?

« — Знать бы самому… — почти визуально почесал в голове безголовый голос. — Теоретически и в идеале — тебе б заснуть. Но, думаю, не успеешь».

— Издеваешься?

« — Если только над собой. Так, повернись к решётке и расслабься. А чтоб не упасть, обопрись, навались на неё всем телом. И ни о чём не думай! Максимально расслабься. Максимально!»

— Сделаю. Учили.

Одна из его подруг была актриса, начинала в МХТ у Станиславского. В его “системе” —существовать на сцене требовалось на расслабленных мышцах. Якобы так меньше устаёшь. Девушка тогда играла в ролях типа: «Кушать подано!» — уставать она не успевала никак, но мэтра это не волновало, и заставить двадцать раз выйти на сцену на расслабленных мышцах — «Сударыня! Вы слышите меня: на рас-слаблен-ных! А теперь, Марина Ивановна, обратите внимание на свои плечи – они у Вас сейчас как у нижнего гимнаста в цирковой пирамиде! Не верю! Повторите!» — ему ничего не стоило. Подруга тренировалась даже дома, даже при нём, и, чтобы ей было не скучно, ему приходилось участвовать в том безумии тоже.Натренировался.

« — Главное, в процесс потом не вмешайся. Свалимся, ногу подвернём — скажешь «Здравствуй!» не белочке, а и тому, кого ты полагаешь за её пушистого сородича».

Сегодня был день небывалого. Мало ему чужого в своей голове голоса, так вдруг ещё и ощутить, как его собственное тело начало действовать без его на то указания…

« — Не вмешивайся!» — прорычал голос.

И чтоб уж точно не помешать, мужчина закрыл глаза.

« — Р-р-ры!..» — глаза опять открылись. Сами.

Дальше он всё-таки сумел заставить себя остаться в расслабухе, даже когда раздались выстрелы, и засвистели пули. Стрелков он успел уже оценить, таким со ста метров трясущимися после бега руками попасть в шевелящуюся цель можно было только по большому везению.

А шевелилось тело — залюбуешься. Оно буквально взвилось вверх, перекинулось, аккуратно освободило от зацепов пальто, спустилось, утвердилось на ногах, ухватилось за решётку…

« — Подхватывай! Бы-ыстро…»

«Да без проблем!»

Мужчина, реагируя на новые выстрелы, отпрыгнул от решётки влево, развернулся и, петляя, как вышеупомянутый заяц, понёсся прочь из проулка. Благо, бежать до выхода из него было метров тридцать всего. Пуля – дура, стрелки – не умнее, никто в него не попал.

Он резко завернул из проулка за угол, огляделся. Улица.Уже несколько лет как не горящие фонари, уже несколько лет как привычное вечернее безлюдье. Хорошо хоть за день в снегу по тротуару протоптана тропинка. Хорошо, что сверху всё ещё сыпали свежие порции белой крупы. Теперь, пока чекисты обогнут квартал, здесь, глядишь, и заметёт. Мужчина перебежал на другую сторону неширокого дорожного полотна и свернул в ближайший переулок.

— Фу-у, оторвались… — глубоко выдохнул он и с некоторой надеждой поинтересовался: — Эй, сосед, ты ещё с нами?

« — И не надейся! Мы с тобой, кажется надолго», — устало проговорил голос.

— Надолго – это сколько?

« — У меня практически два пожизненных. Одно с тобой».

— Два?! Эй, ты, часом, не американец?

«— С чего бы?»

— Ну, это у них в приговорах — триста тридцать лет тюрьмы не в диковинку.

«— Нет, я не из ваших краёв вообще».

— Для тебя Россия и Америка — это один и тот же край? А тогда, где ж это ваш? Там, где все на арфах играют, или наоборот, где все с рогами и хвостами, и вилами орудуют?

« — Не ангел я, совсем не ангел. И тебе уже говорил, что к нечистой силе отношения не имею тоже. Хотя к тем котлам от нас тропка имеется… — голос звучал всё слабее и слабее. — Слушай, что-то мне… Давай позже. После прыжка через ворота силвдруг совсем не осталось. Кажется, я немного переоценил себя. Не лезь ко мне. Оклемаюсь — дам знать, поговорим».

— Два пожизненных? — всё-таки не удержался первый. — Хм, а во второе с собой не захватишь?

Ответа не последовало.

«И ладно! Так, ладно, от наряда я ушёл, за мной они кинулись, так что девушки, да и остальные тоже, должны были уйти. Но среди подозреваемых я теперь могу числиться. Надо делать алиби. Вот и ответ».

Он сегодня с утра решался: идти ли на бал в ДИСКе или побрезговать.

Новая власть вдруг решила побаловать себя и на Рождество устроила бал-маскарад в особняке “реквизированном” у Елисеевых, теперь названный ими «Домом Искусств». В нём нынче проживали, и там подкармливали – поэтов, художников, литераторов, музыкантов. Не абы уж чем-то особенным — супом из селёдки, кашей из пшёнки, мороженой картошкой с воблой, но для многих и подобное было спасением от голодной смерти. Очереди за обедами стояли всегда. К тому же давали дрова, и свою комнатку можно было отопить буржуйкой. Ну и велась «культурно-просветительная работа» — лекции, диспуты, вечера чтения стихов поэтами, выставки художников, концерты музыкантов. За что они все получали пайки. Что тоже способствовало выживанию.

К удивлению мужчины, залы заполнялись даже при чтении лекций. Может, приходили погреться? Что ещё могло привлечь плохо одетых “пролетариев” или солдат на лекции Андрея Белого «О художественном языке»? А в стихах Блока? Свои «Двенадцать»-то он не читал никогда.

Хотя… Ходят же они на спектакли по театрам. Его подруга из МХТ в недавнем письме описывала, что Немирович-Данченко лично перед началом представлений обходит зал и орёт на солдат, чтобы те не грызли семечки. И она удивлялась: «Помогает». Немирович? Культурнейший, спокойнейший Немирович, у которого выплакивались актрисы после разносов Станиславского — орёт на людей?

Так вот, новая власть задумала бал-маскарад. Ходили слухи, что для оного большевики из своих закромов достанут самое настоящее мороженое, что Главтоп обеспечит отопление всего здания, а не только само большого зала, «Ботанический сад» выделит из своих теплиц цветы, а костюмерные Мариинской оперы, по распоряжению тогдашнего директора государственных театров — сценические костюмы.

У него, члена «Звучащей раковины» – поэтической студии Гумилёва, приглашение имелось. Но смотреть, как победители будут наслаждаться плодами своей победы — танцующими перед ними,танцующими с ними, смирившимися с ними, теми, у кого они отняли их собственное жильё, теми, кому они сломали собственную жизнь — было невыносимо.

Собственно, это являлось дополнительной причиной, почему они в своей компании с девушками устроили свой личный рождественский маскарадик. Вот только ЧК, судя по всему, оценила его по-другому – совсем по другой статье. И хоть все присутствующие были в масках и, кажется, благодаря лично ему, успели разбежаться, но, к несчастью, во время суеты, вызванной их вторжением, одна дама громко выкрикнула его имя. К счастью, добавить отчество ей не дала более сообразительная подруга, но “Аверьянов” в их питерском кругу не так уж и много. Теперь совершенно необходимо было заиметь хоть какое-то подобие алиби. Значит, маскарад требовалось продолжать. Поэтому сейчас он быстрым шагом двигался к ДИСКу.

Было ещё далеко до ночи, три года назад он бы быстро поймал лихача и через четверть часа уже стоял бы у выход на Невский, но большевики разрушили всё, до чего смогли дотянуться — начиная от городской канализации, кончая городским транспортом. Трамваев осталось только несколько маршрутов, которые соединяли окраины и центр, и те ходили три четыре раза в день. У извозчиков — “мобилизовали” лошадей. Экипажи остались только во владении партийных бонз. Для остальных город словно расползся во все стороны.

Кругом него мела метель. Аверьян плотнее закутался в своё пальто. Благо оно уцелело из прошлых времён (он предпочёл чуть больше голодать, чем сильно больше мёрзнуть), и тепло собою уверенно удерживало.

Снег бил в лицо, закручивался на длинных улицах в столбы, превращал давно погасшие фонари в подобия снежных голиафов, которые, если сфокусировать взгляд на любом из них, тут же рассыпались на плети, струи, белые штрихи, точки и белые многоточия. Но напрягать зрение было сложно: острые снежинки кололи глаза, вынуждая сутулиться, прятать лицо, щурить веки.

«Вот в такой круговерти Блоку и показалось видение его “Исуса”», — хмыкнул он.

« — Ему не показалось», — опять раздался в бесплотныйголос “соседа”.

— В ваших весях слышали о Блоке? — удивился Аверьян.

« — Даже видели. Он у нас бывал».

— Как? И где это, чёрт возьми! — у вас?!

« — Нет, — словно покачал головой изнеможенный голос в его голове. — Мне уже лучше, но дай мне ещё полчасика-час».

— Да без проблем. Пешком топать ещё, самое малое минут сорок.

Ответной реплики не последовало. Аверьян достал часы, заслонив их ладонью от ветра со снегом, щёлкнул крышкой — четверть восьмого. Он ускорился.

Мойка, 59. ДИСК. Опять вынул часы — восемь.

Сразу у входа его притормозили:

— Аверьян Аристархович, помните же: без костюма не можно! Сразу зайдите в костюмерную, подберите себе что-нибудь.

— Где у нас нынче костюмерная?

— В холле, который рядом с “Голубой гостиной”. Это… Хотя что я Вам-то объясняю… Столько нового народу. Совсем зарапортовался!

Да, ему, где находится эта роскошная зала, объяснять не надо.

Впрочем, весь особняк был переполнен роскошью — из того, что побрезговали или не смогли утащить сразу после “реквизации” новые властители жизни, шелка обивок, резное красное дерево и дуб, позолота, наборный паркет, хрустальные люстры, бронзовые скульптуры, при чем не абы какие — Роден. Осталась даже мебель из прошлых времён — огромные кресла, ажурные стулья.

Сами Елисеевы, сделавшие состояние на торговле колониальными – то есть привезёнными из-за границы, товарами, на убранстве этого дома не экономили. Потомки государственных крестьян — в отличии от крепостных те считались свободными — за три поколения нажились хорошо (До 17-ого года они на своём гербе успели нарисовать пятую звезду — родились члены пятого — пятого! — поколения). Более 20% иностранных вин в России поставлялись через них. Они на корню закупали урожаи винограда в самых винных районах Франции, Испании — в Бордо, Хересе и перевозили полуфабрикат в Питер, к своим винным погребам на Васильевом острове. До революции Аверьяну довелось там походить — больше километра рядов огромных бочек — более 700 вёдер в каждой! Выдержанное в них вино ценилось не только в России, в самом Бордо продавали «Бордо» Елисеевых! Зимой 18-ого года большевики слили всё в землю. Иначе их “красная гвардия” не просыхала.

Итак, Голубая гостиная… Окрашенная голубым стены и потолок, обитая голубым уцелевшая мебель, голубой бархат штор, голубоватый мрамор колонн... В ней проходили семинары «Звучащей раковины» и «Всемирной литературы», некоторые лекции, концерты для узкого круга. Холл рядом выглядел попроще. После занятий с мэтрами — Гумилёвым, Чуковским — Гумилёв о поэзии, аЧуковский о переводах — молодёжь не торопилась разбегаться, и в этой небольшой комнате часто дым стоял коромыслом! Впрочем, и самим мэтрам ещё очень далеко было даже до сорока лет, и они тоже… особо не чинились.

Недавно Аверьян, опоздав с Ходасевичем на занятие, заглянули туда к концу, а там — форменная куча мала! Хохочущая, копошащаяся. На полтора десятка тел! Судя по всему, ракушечники уже собрались на выход — ведь все были в пальто, в шубах, в валенках, но кто-то кого-то подтолкнул, кто-то взмахнул руками и… и понеслось. Сейчас от Гумилёваотбрыкивались две девицы, но самого его можно было угадать только по шинели — голова была накрыта двумя шапками, которыми “литераторши”, визжа, пихались в его лицо!

Встретившая их Фрида Наппельбаум ткнула в свалку пальчиком:

— А эта вот — наша новенькая студистка, моя подруга.

— Кто такая? — со всегдашней своей высокомерной невозмутимостью спросил Ходасевич.

— Нина Берберова.

— Да которая же? — попробовал уточнить Аверьян. — Как их разобрать?

— А вот она, вот, в зелёной шубке. Вот, видите, нога в жёлтом ботинке? Это её нога.

Нина быстро стала любимицей Гумилёва, который так часто об этом говорил, что Чуковский предложил прикрепить ей на спину плакат: «Ученица Гумилёва». Она в ответ написала стишок:

Нет, я не буду знаменита.

Меня не увенчает слава.

Я — как на сан архимандрита

На это не имею права.

Ни Гумилев, ни злая пресса

Не назовут меня талантом.

Я — маленькая поэтесса

С огромным бантом.

После чего без такого банта на всю голову показываться на людях перестала.

Сегодня Аверьяна к Голубой гостиной даже к дверям не подпустили — она была отдана в безраздельное пользование дамам: именно в ней были сложены, развешаны женские театральные костюмы из Мариинки. «Да не собираюсь я подсматривать!» — пожал плечами взрослый начинающий поэт, но незнакомый суровый старик швейцар — они его тоже из оперы доставили? — кажется, ему не поверил. Спорить с ним, задерживаться, Аверьян, не стал.

По пути, стараясь не привлекать к себе внимания, он только краем глаза взглянул в “Зеркальный зал” — на главную арену маскарада: ему надо было увидеть хотя бы несколько одинаковых нарядов, чтобы затеряться среди них, чтобы потом кто угодно подтвердить: «Да он с самого начала танцевал здесь!»

Увидел. Оправдались его собственные ожидания: всех больше среди мужских костюмов было облачений персонажей commedia dell’arte — в поле его зрения сразу попала тройка Арлекинов, пара Пьеро, Панталонне. А помимо якобы итальянских одежд, на них всех имелись и настолько же итальянские, закрывающие почти всё лицо, маски. То, что надо.

Но вышло ещё лучше. В комнате снимал наряд палача Илья Семёнов, танцор из кордебалета той самой Мариинской оперы.

Красная маска-капюшон уже лежала на столе, а он стягивал чёрный колет.

— Уходишь? — спросил его Аверьян. — Уже надоело? Давно здесь?

— Да с самого сначала. Мороженого откушал, вина не наливают. Главный аттракцион отсмотрел. А чего ещё здесь делать? Говорили весь Петроград будет! А Блок не пришёл, Ахматова — эх, хотелось с ней станцевать — не пришла.

— Ну да… Ей только танцевать сейчас. Представляешь в библиотеку — библиотекарем не взяли. Делопроизводителем устроилась. Жильё дали… Из дворца во дворец переехала. С Шилейко в Мраморном дворце жила, ушла от него — во дворец Нарышкиной перебралась. А что там, что там — в комнатах для слуг… Мы как-то в гости зашли — лестница на третий этаж, кривая какая-то, чуть ноги не переломали, – он передёрнул плечами. – А не пришла — ребёнка оставить не с кем. И, да и голодает — не до танцев ей. А ты?

— А что я?! Танцевать — моя профессия! Но… Хватит… Да и маска… Жарко всё-таки в ней. Волосы влажные. Еле вытерпел.

— Что и не снимал?

— Да хотелось с Люси здесь увидеться, нельзя было, чтоб Ольге донесли. А она тоже не пришла.

— Кто? Ольга или Люси.

— Да ни та, ни другая! Невезуха.

— Мороженое хоть вкусное?

— Два крохотных шарика дают — пломбир и что-то жёлтое, с цитрусовым сиропом, вроде. А говорят, продуктов нет. Всё у этих большевиков есть! Только для себя. А мне пятую порцию не выдали! — возмутился тот. — Говорю ж: невезуха! Раздавальщик приметил. Говорит, больше трёх не положено! Быдло.

— Может, потому что ты не здешний?

— Да нет! Мандельштаму ещё меньше досталось, я-то хоть одну лишнюю отжал, а его здесь хорошо знают и сразу отсчёт повели. Знаешь же, какой тот сладкоежка!

Аверьян знал. Когда выдавали паёк, Мандельштам едва ли не всё сразу обменивал на пирожные здешнего приготовления. Ну почти всё — кроме сахара. Как при этом из месяца месяц дальше выживал — вообще непонятно.

— А что ты говорил про аттракцион?

— Не слышал? Раскольникова на пари забилась, что на Рождество станцует в платье из «Карнавала». Балет у нас такой был лет десять тому назад был.

– Знаю. Балет Фокина на музыку Шумана. В Париже на «Русских вечерах» в 10-ом году под шквал аплодисментов проходил.

– Художник – Бакст. Платье по его эскизам сшито. А Экзукович, наш на сегодня главный по питерским театрам, сюда, вон, хлама из массовки набросал, а про то сказал: «И думать не моги!» Теперь пусть тихо радуется, что «Только через мой труп!» — не сказал: с неё бы стало и через бездыханное его тело перешагнуть! Но тогда все ждали, чем дело кончится.

«А не это ли главная причина отсутствия Анны Андреевной? Не осталось у неё своего бального платья, а надевать театральное — чужое — она себя не заставила?»

— Ну и каков финал? — равнодушно спросил Аверьян.

— Пришла именно в нём! Пару раз даже станцевала. Какая женщина! И танцует тоже — глаз не отвесть! Я к ней в очередь встал, — и он самодовольно хмыкнул: — Она на то, как танцую я, тоже внимание обратила, меня в свою бальную книжку вписала! Представляешь, в наши времена иметь карне! И уже моя очередь подходила, но тут заявился чёртов Экзукович. Ну, согласись: невезуха отчаянная! Он своё пенсне несколько раза, на неё глядючи, протирал! Но Лариса подхватила вашего Рождественского — училась, оказывается, она с ним до революции — и сбежала. Экзукович — следом потопал, но вокруг него несколько человек затолклись, по очереди задерживали! — усмехнулся рассказчик. — Всеволод недано вернулся — всего-таки километра полтора до театра. Туда они на её машине доехали. Самое сложное, говорит, было все оборки её платья в салон авто впихнуть! У Экзуковича личный экипаж, представляешь, по нашим-то временам… Хотя Лариса, говорят, когда Блока обхаживала, лошадей для выездки с фронта снимала! Но сейчас – у у партчиновника личный экипаж, а у неё — личное авто! Да их всего на город два-три сейчас имеется! И ещё – у него лошади на набережной, а у Ларисы — у другого входа, уже на Невском! А как в театр приехали, — Всеволод успел похвастать, — он лично помогал Ларисе платье с неё сдёргивать, чтоб костюмерша успела вернуть на место. Эх, меня бы туда — такую женщину раздевать! Говорит, они среди реквизита спрятались, а Экзукович у гардеробной стойки опять очки на нос вешал и мычал: «Но я же сам видел! Я же только что своими собственными глазами видел!» Старый придурок, неужели не знает, как определить, что платье — только что с женщины, которая хорошо потанцевала?

Было заметно, что для Семёнова во всём этом главным было не платье Ларисы и не её танцы, а то, что он чуть ли не въявь представлялраздетую до белья красавицу в объятиях её старого друга, прячущихся среди рядов вешалок с театральными нарядами… А ведь задержись Экзукович ещё на чуть-чуть, и Лариса могла бы умчаться из ДИСКа, сорваться прямо с вальса не с нашим поэтом, а с ним! С ним бы она неслась через весь ДИСК, он бы помогал запихивать платье в автомобиль, и ему бы в театре она шёпотом рычала: «Помогай!» и вскидывала руки, чтобы он вздергивал вверх бессчётные кринолины уникальной драгоценной юбки! Действительно — не его сегодня был день.

Да и какого вам “старого друга”! Начинающему поэту Всеволоду Рождественскому, как и большевистскому комиссару — Ларисе Рейснер (по мужу — Раскольниковой) на тот момент было по двадцать пять лет.

— Ладно, я пошёл, — мрачно проговорил их ровесник.

— Удачи с Ольгой! — хмыкнул Аверьян

Семёнов безнадежно махнул рукой и вышел.

«Отлично!» — подумал Аверьян. Роста они были приблизительно одинакового, комплекции — тоже. Впрочем, первые послереволюционные годы изрядно комплекцию всем подравняли. Полных практически не осталось.

Он быстро переоделся, последним движением надел колпак-маску и пошёл на выход из комнаты.

Глава 6. Маски

Маски

Петроград, 1921 год. Аверьян / Витовд.

«Я какие хочешь сказки Расскажу,

И какие хочешь маски Приведу.

И пройдут любые тени При огне,

Странных очерки видений На стене.

И любой колени склонит Пред тобой...

И любой цветок уронит Голубой».—

Аверьян шёл по коридорам и залам особняка и бормотал всем известные стихи Блока.

Нелепость, гротескность происходящего зашкаливала. Коммунистам устраивать Рождественский бал после всех расстрелов священников?! Устраивать "пир, сияющий огнями” посреди голодающего, мёрзнущего города? Кормить мороженым на десерт людей, у которых на обед было… хорошо, если была пшёнка и кусок селёдки?! И танцевать, танцевать, танцевать — едва ли не падая в голодный обморок?

В “Зеркальную гостиную”, где шли танцы, Аверьян спешить не стал, походил по другим залам. Улыбнулся на развешенные по всем коридорам гирлянды горящих разноцветных лампочек, хмыкнул на занявшую всю стену в одной из гостиных холстину разрисованную карикатурами на “мировую буржуазию”, а в другой — на серию шаржей на местных завсегдатаев. В буфете раздатчик мороженного сразу прошипел, что «Товарищу палачу его порции уже выданы!»

Что ж, теперь надо было засветиться перед кем-нибудь, чтоб его узнали, и можно бы и уходить. Но не хотелось. Комиссары не обманули не только с мороженым — протопили особняк они хорошо, и во всём здании сейчас было непривычно для последних зим тепло. Выходить в мороз и холод никакого желания не имелось.

“Зеркальный зал”. Танцевать Аверьян любил не особо, но громкая музыка, всеобщее веселье, толпа людей, одетых не в привычные уже полувоенные серо-зелёные френчи или в настолько же серые платья, а в сценическое разноцветие — всё это действовал опьяняюще.

— Маска, а маска! — а я тебя знаю? — схватила его за рукав девушка в старо-русском наряде, с красным кокошником — какая-нибудь стрелецкая жена из «Хованщины»?

Лицо её было закрыто матерчатой расписной маской, но голос её Аверьян узнал сразу — Ветлугина Вера Ивановна. Впрочем, по революционной моде звать девушек по имени-отчеству стало не комильфо. Вера время от времени появлялась на семинарах у Чуковского. Она по своему воспитанию знала три языка. Чуковский бранил её переводы, почти как Гумилёв в пух и прах разносил стихи Аверьяна, но ни он, ни она особо не переживали. Свои студии они посещали не ради славы или заработка, а чтобы встречаться с людьми своего круга, чтоб убедиться, что такие ещё остались — что не все уехали, не всех оставшихся расстреляли, не все, уцелевшие при Красном терроре, когда на улице хватали людей в приличной одежде в заложники и убивали, что таки не все они умерли с голода.

— Здравствуй, Вера.

— О, Аверьян! А тебя не узнать! Но тебе идёт. Ты всегда такой мрачный и философичный — как средневековому палачу и положено! Давно здесь?

— Давно. А ты?

— Нет, я только что подошла. Слу-у-ушай! Я самое интересное пропустила! Расскажи мне, ты Раскольникову видел? Правда, что она всё-таки платье бакстовское примерила?!

— Примерила? — танцевала! — улыбнулся он: даже врать не пришлось! — И ты знаешь, как на неё шили!

— И?..

— И видела бы ты Экзуковича! Он своё пенсне чуть ли не до дор протирал!

И он повторил историю, как Лариса с Всеволодом Рождественским уносились из ДИСКа в Мариинку. Девушка выслушала взахлёб!

— И Лариса позволила ему её своими руками раздевать?! Какая она всё-таки… Правду про неё рассказывали: будто она еле знакомых в свою спальню заводила и кивала на кровать: «Кушать подано!» — девушка бровки насупила, губки поджала. Но надолго морщиться её темперамента не хватило, она схватила Аверьяна за рукав: — Слу-у-ушай, а как ты думаешь, мороженое ещё осталось?!

— Да. Только что там был. Но меня уже запомнили и больше не дали. Два сорта — белое и жёлтое. Белое — пломбир, жёлтое — с сиропом каким-то. Не может же он быть мандариновым?

— Проводи!

— Пол шарика, жёлтенького!

— Четверть!

— Пошли.

По дороге Веронька описывала, как их знакомые готовились к маскараду. Ирина Одоевцева воспользовалась бальным платьем матери… Правда, пришлось ушивать — когда его шилидля маменьки, большевики обитали больше по заграницам и тюрьмам, голода не было, и фигуры дам были поплотнее. На голове на этот раз «у маленькой поэтессы» разместили не «огромный бант», а шляпку в виде райской птицы. И никогда ещё она не появлялась ранее в перчатках до самых плеч, с веером из слоновой кости и страусовых перьев. Мандельштам оделся в костюм немецкого романтика — короткий коричневый сюртук, оранжевый атласный жилет и жабо.

— Мы вчера приходили, Ефима спросили, а где Эмиль Осипович? — «Они свою жабу гладят!» — ответил нам “товарищ услужащий”.

Гумилёв от всех костюмов отказался и, когда примерил перед всеми свой фрак — пошитый ещё в Англии — Лозинский согласился: «Ничего тебе больше и не надо, ты не дать, ни взять — чистая королевская особа!» Вот только у чистой особы не нашлось целых чёрных носков… Последняя пара хранилась в отдельной коробке, но в неё пролезли мыши, и носки рассыпались в труху прямо у него в руках… Выручила та же Одоевцева: принесла отцовские.

За разговором и дошли до буфета. Аверьяна опять узнали. Тот самый Ефим громко предупредил раздатчика:

— Палач опороционен полностью, а для красного кокошника — порция номер один!

Девушка прыснула, но взяла две ложечки. Четверть одного жёлтого ледяного шарика она честно палачу оставила. Даже особо и не вздыхала. Вторую порцию («Для красного кокошника — порция номер два!») съела тут же («Аверьян, ты, похоже, прав: кажется, это и вправду мандариновый сироп!»).

Аверьян ни комментировать, ни вздыхать не стал. Его опять поразила фантасмагоричность ситуации, где голодные люди танцуют с теми, кто обрёк их на этот ужас, танцуют во фраке, но в чужих носках, и лакомятся мороженым с мандариновым сиропом, но под присмотром бывшего дворника…

Однако Верочка по-своему истолковала его молчание, она быстро доела “порцию номер два” и потянула его на выход:

— Идём танцевать!

— Идём, — легко согласился он.

Ему очень захотелось побыстрее сбыть её с рук какому-нибудь знакомому и покинуть весь этот “яркий бал”, со всем его “диким танцем масок и обличий”. Кстати, Блок-то сюда не пришёл, хотя его приглашали особо.

Но сразу уйти не получилось.

— Смотри! — вдруг вцепилась ему рукав Вера, и почти в отчаянии добавила: — Ну как можно быть такой красавицей! Она к нам идёт!

Он взглянул. Лариса. Теперь на ней был не наряд из шумановского «Карнавала», а из лермонтовского «Маскарада» — платье тяжелого зелёного шёлка, к которому прилагались широкая шляпе со страусовым пером и зеленоватая, шёлковая же полумаска.. И действительно, надменно улыбаясь, фурия революции подходила к ним.

« — Кто это? — ожил давешний голос. — Ты её знаешь?»

«Тварь. Молодая красивая тварь. И да, мы знакомы».

— Вера, здравствуй! — равнодушно проговорила женщина. — Господин палач, ты не забыл? — она раскрыла своё висящее на серебряной цепочке карне, взглянула, убедилась и подтвердила: — Следующий танец, маска, твой! Вера, ты же уступишь мне своего кавалера? Всего на один танец?

Впрочем, ответа ждать не стала — отошла.

«Плохо… — мысленно пробормотал Аверьян. — Очень».

« — Что может быть плохого в танце с молодой красавицей?»

— Аверьян, раньше ты с нею не хотел танцевать… А теперь вписался? — надула губки Вера. — Впрочем... На один танец, я тебя ей уступлю, — что-то для себя придумала она.

« — Что-то? Ясно же! — улыбнулся голос: — Представила, как она будет хвастаться перед подругами, что она тебя ей — “уступила, на один только танец!” Или тебя этот термин, что ли, задел? Да пусть потешится!»

«Нет. Не это. Лариса — комиссар Политуправления Балтийского флота».

« — Да хоть министр всей обороны! Если это ей помогает так одеваться, так выглядеть!..»

«Это ей помогает быть постоянно на связи с ЧК».

« — И что? Меня бы не смутило», — было понятно, что обладатель голоса не смутился не только бы на танец!

«Нескольких, таких, несмутившихся, она пристрелила собственноручно».

« — О, тогда она мне ещё больше нравится!»

«Я здесь, чтобы заиметь алиби. А она уже видела, как танцует обладатель данного костюма. Я танцую не так».

« — Ты не умеешь танцевать?!»

«Илья Семёнов — профессиональный танцор. Я — интеллигентный человек, я умею танцевать, играть на нескольких инструментах, могу изобразить акварельку, и срифмовать четверостишие, но я — не художник, не музыкант, не поэт. И я не танцор. Придётся уходить. Тоже вызовет подозрение, но это будет подозрение, а не уверенность красной гадины».

« — Она — в зелёном, — хмыкнул голос, но Аверьян отвечать ему не стал. Он повернулся к девушке:

— Вера…

« — Стой! Уступи себя мне!»

— Аверьян, что с тобой? На тебе лица нет! — вспыхнула Вера.

«А ты… Ты с нею сможешь?»

« — Ну, ещё ни одна дама не жаловалась. Эта змея в зелёном не пожалуется тоже!»

«А вытянешь? Если посреди танца грохнемся…»

— Аверьян, ты такой бледный… Ты когда последний раз ел? Эх, дура я! Надо было третью порцию отдать тебе!

« — Вот! Спихнёшь всё на голодный обморок! Да и… Чтоб я выпустил из рук такую красавицу?! Выдержу!»

— Верочка, ну, что ты глупости говоришь, чтоб я объедал такую красавицу!..

— Аверьян? — недоверчиво подняла на него свои глазки Вера. А потом они у неё расширились: — А это ещё кто?

Среди маскарадного изобилия женских костюмов – по-настоящему красивых, по-настоящему дорогих платьев было считанное количество: та сама Лариса в наряде из театра, Одоевцева — в перешитом платье матери, и… Про ещё двух Вера знала, что они — жёны комиссаров из верхушки Петросовета. Надели конфискованное? То есть награбленное? С убитых семей? Но… Надеть-то мало, надо ещё и уметь носить. А одна из этих “комиссарш” пару раз — за то короткое время, когда Вера была в зале — уже два раза! — непроизвольно пыталась поддёрнуть повыше ткань декольте.

Но помимо их всех... Ныне танцевала ещё одна, которую ни Вера, ни Аверьян узнать не могли — тоже пышное, платье, тоже голые плечи, сияющее декольте — словно из 13-ого года, как у Ларисы, но тёмно-бордовое. И не шляпка — венок из живых цветов.

«— А действительно, кто? — заинтересовался и голос. — Среди вашего сборища интеллигентных людей, только у неё — нормальная осанка. Хотяещё вон у того, во фраке, приемлемая. Революционеры ещё не всю аристократию перебили?»

«Во фраке — Гумилёв. Он дворянин, но из титулов у него только один — синдик «Цеха поэтов». Его можно назвать наставником в нашей «Звучащей раковине».

« — Так вот он какой…»

«Ты и о нём слышал? Неужто он тоже бывал в ваших краях?» — чуть подчеркнул притяжательное местоимение Аверьян.

« — Слышал, но нет, до наших краёв он не добраться не сумел… — в голосе слышалось явное сожаление. — Так, этот танец заканчивается. Идёшь к Ларисе, приглашаешь и кланяешься… А то я, как у вас, по нынешним вашим временам делается, не знаю! А в самой низкой точке поклона отдаёшь контроль мне. Если при этом чуть потеряем координацию — будет дополнительный штришок к будущему голодному недомоганию».

Музыка кончилась. Вера чуть отстранилась от Аверьяна, мол, иди. На один танец ты… хи-хи-хи — уступлен! Но Аверьян не спешил. Вообще-то, если ты записан, то обычно кавалер подходил заранее, но отношения у него с “комиссаром” не задались с самого начала.

У Ларисы очень естественно получалось в любой компании оказываться среди лидеров. Вот и в ДИСКе женщина, показательно игнорируя бросившего её несколько лет назад лидера «Раковины» Гумилёва, охотно общалась с Мандельштамом, взахлёб смеялась над шутками Чуковского, по-женски сплетничала с Ахматовой, попыталась закрутить роман с Блоком.

С Блоком вышло хуже всех. Он охотно катался с нею на вызванных с фронта лошадях, читал ей свои стихи, даже побывал с нею на двух театральных представлениях, но… Но без конца переводил все разговоры на свою жену. Даже на конных маршрутах вспомнил, как он влюбленным юношей на своем “Мальчике” возвращался ночами из усадьбы Менделеевых— из Боблово в Шахматово. Терпение у Ларисы лопнуло, когда в театральном буфете он завернул пирожное: «Угощу милую — она обрадуется».

А вот остальных, ещё не прославившихся, у неё удивительным образом получалось просто не видеть. Не видеть, даже разговаривая с ними! И ощутить себя пустым местом для Аверьяна стало шокирующе незабываемым опытом!

Да и куда спешить? Сил у этого, второго, который в голове…

«Эй, тебя хоть как зовут?»

« — Витовд. Герцог Витовд ле Датнект к Вашим услугам!»

«Аверьян Аристархович Пожлаков, ваша светлость», — буркнул Аверьян.

« — Брось! Это была не спесь, а привычная фигура речи. И немножко — информация для тебя. Информация о моих ресурсах. На сегодня — о твоих добавочных возможностях. И, может, не только на сегодня. Кажется, у моих прокураторов что-то очень серьёзно пошло не так. Но об этом — потом. А теперь — вперёд! Но уж тогда… Не “светлость”, я ниже рангом что – “сиятельство”».

Аверьян, всё-таки ещё помедлил. Частью для того, чтобы убедиться — это его собственное решение?! Сумеет ли он не подчиниться? Да запросто!

— Аверьян, ты совсем ничего не можешь? — совсем всполошилась милая девушка. — Ведь это Лариса… Если она обидится…

« — Мда… Мне девушки, могу ли я хоть что-то…»

«Молчи!»

«— Молчу», — легко согласился Витовд и ехидство в его голосе почти не прозвучало.

«Сейчас посмотрим, что ты… сколько ты сможешь стерпеть, чтоб не упасть к её ногам!»

« – Уел», — легко согласился герцог.

Аверьян через весь зал направился к Ларисе. Она, оживлённо разговаривавшая со своим бывшим однокурсником, отвернулась ото всех, и тот чуть смущённо, смеялся над какой-то её, очевидно, не очень приличной репликой. Комиссарша чего-то стесняющейся не выглядела. Обсуждали недавнее приключение в Мариинке? Кажется, ожиданием кавалера она не измучалась… Да и у обоих было по бокалу в руке. С шампанским не заскучаешь!

Чтоб отвлечься от предстоящего Аверьян взглянул на уже танцующих.

«Ты говорил, что во всём зале только вон у той девушки в венке… — и скосил глаза на летящую в вальсе незнакомку в бордовом платье, — …нормальная осанка. У Ларисы что-то не так? Тебе не нравится?»

« — Слишком хищная. Как большая кошка. Слишком напряжённая. Каждое мгновение готовая на действие. Кошка бы — на бросок, на удар когтями. А она?.. Интересно бы на неё посмотреть сразу после её оргазма… Хоть тогда-то расслабится? И да, она мне нравится. Очень!»

«Сейчас подойду — она стерва, не повернётся. Мне так и стоять перед её спиной? Что говорит твой ресурс?»

« — У-у-у… – заразмышлял Витовд. – Да, она так и сделает. А ты… Стихи Блока знаешь? О “соплеменнице пантер”?»

«Знаю».

« — Подойдёшь. Остановишься. Потом шесть секунд стоишь. Это тебе от неё наказание. Принимаешь его. Шесть секунд — не меньше! А потом читаешь стихотворение. Прямо в её затылок. Говорит ли она или кто что-то ей, внимания не обращаешь. Восемь строк — недолго будет. Негромко, внятно, как бы для себя. Не декламируешь, а словно вспоминая. Чтение самого Блока слышал?»

«Да, несколько раз. Прямо в ДИСКе — тоже. Но у него вообще без всякой интонации!..»

«— Вот и ты. Так же!»

«Вот твои ресурсы и проверим».

« — И помнишь же! Я подхватываю в экстремуме твоего поклона!»

«Ну, хоть не в перигее…»

Комиссарша ожиданий не обманула — подошедшего Аверьяна она “не заметила”. Он вспомнил, как про неё говорили, что Есенин после одного своего дореволюционного концерта… Он тогда только частушки не пел и в лаптях на сцене чуть ли вприсядку не плясал! И после концерта закричал ей: «Выходите за меня замуж!» Она только что вместе со всеми неистово аплодировавшая ему, тут смерила его взглядом от лаптей до не очень расчёсанных кудрей и хмыкнула: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань!» И деревенскому поэту осталось только бить копытом…

На сей раз она ему спектакль учинила? Что ж, он — интеллигентный человек, и на сцене себя чувствовать умеет!

«Один, два, три, четыре… — счёт реально помогал терпеть всю эту несуразицу! — пять, шесть — Всё!»

И ни к кому не обращаясь, словно кругом него никого нет, нет даже Всеволода, который сейчас, переглядываясь с ним, только плечами не пожимал: «Я не причём!». Нет никого и ничего, есть только прямо тут всплывающие в памяти строки, которые… Которые словно про него… И про неё.

Хрустальный твой бокал — и буря

За чернотой глухих портьер.

И вся дрожишь, глаза сощуря,

Ты, соплеменница пантер.

Пускай за шёлковым корсажем

Две розы смятые дрожат, —

Мы из презрения не скажем

Тех слов, что вечно говорят.

Она повернулась на словах о розах. У неё в корсаже тоже была роза — одна.

— Разрешите? — склонился он.

Ноги при этом поставил поустойчивее. И глаза на этот раз самостоятельно прикрыть не пытался. Витовду и то, и другое помогло — под ноги Ларисе он не свалился, хоть пошатнулся заметно.

— Маска, что с тобою? Тебе плохо? - равнодушно поинтересовалась Лариса.

— Да! — ответил герцог, распрямился, улыбнулся… «Эй, под нашей маской твоей улыбки не видно!» — Мне вдруг стало страшно, что я упущу танец, маска, с тобою.

«Да уж, ресурс…» — Лариса ответила не на слова, а на невидимую улыбку:

— Я тебя знаю? — подала она Витовду руку. И он повёл её в круг. — Что мне от тебя ждать?

-- Я и сам не знаю.

Он вёл её… Интеллигентные люди так барышень не водят… Да и танцоры своих партнёрш — тоже. А на аристократические балы Аверьяна не приглашали.

— Это ответ на первый или на второй вопрос? — откинулась она на его руку.

— На оба? — ещё раз улыбнувшись, вошёл в танец он.

И она опять как-то рассмотрела его улыбку, потому что улыбнулась точно так же. Они закружились.

“Зеркальный зал” — главный приёмный зал особняка своими размерами танцующих не смущал. Места хватало всем, но постепенно, сначала одна пара, потом другая начали выходить из танца, и к концу его остались только две. Остальные словно не решались соперничать с ними и, не то, чтобы мешать — ограничивать их. Или… дамы в прочих парах, одетые по большей части в костюмы Мариинской массовки, признали превосходство настоящей роскоши — зелёного платья Ларисы и бордового — незнакомки. И их танца.

С незнакомкой танцевал профессионал, он был в костюме средневекового пажа, в маске, но Аверьян узнал его, тот был приятелем Ильи Семёнова, тоже из кордебалета оперного театра, но глаза отвести трудно было именно от его дамы — столько в ней было молодости, восторга, юной женственности и — упоения танцем. Словно бал у Золушки: словно девушку всю жизнь мучили тряпками, вениками, сковородками, но пришла добрая фея — дала умыться, одела в волшебное платье, подарила хрустальные туфельки и — танцуй!

И она танцевала. А чем паж отличался от принца? Драгоценностями? — так во всём зале их не было ни у кого, а прочее в памяти мужчин стирается за давностью лет.

Музыка заканчивалась.

« — Силы ещё имеются. Довести до места хватит. Тоже поклонюсь. В тот момент и перехватишь».

«Принято!»

Финальный аккорд, тишина и — аплодисменты! Весь зал аплодировал двум остановившимся парам. Ни партнёру “Золушки”, ни герцогу ле Датнект, что делать при этом, объяснять надобности не было — они выдвинули вперёд девушек. Но если незнакомка чуть ли не задохнулась от ещё одной порции восторга: «И это тоже мне?!», то Лариса просто приняла должное.

— Маски! Маски! — разнеслось по залу.

Вообще-то, снимать маски по обычаю было принято в последнем танце бала, но народ не утерпел: а если у Золушки сейчас начнут бить куранты? И, чтобы не оставить пути к отступлению, первым маску снял паж. Да, это был Сергей Сорокин.Аплодисменты! Витовд помнил, что здесь они ради алиби и, последовав примеру танцора, стянул свой палаческий колпак — аплодисменты! Но дамы…

Дамы смотрели друг на друга. Витовд улыбнулся: вот тебе и юная Золушка! Девушка явно хотела остаться последней и сорвать главные овации. Но выставляться с подобными претензиями перед военным комиссаром Балтфлота?! С другой стороны, а если она сейчас развернётся и всё-таки сбежит, как это у них, у Золушек этих, водится – сломя голову и теряя обувь!

Две секунды молчания! И они улыбнулись друг другу!

И почти синхронно, как в зеркале — малахит перед багрецом! — потянули руки к завязкам своих контрастных полумасок.

Овации!

Уж больно хороши были обе! Где-то около восемнадцати одной и двадцать пять лет – другой, утренняя заря и полдень, рассвет и расцвет, акварель и масло! Привычка побеждать у одной и уверенность в неизбежности побед у другой. Хозяйка революционных джунглей — первая, а вторая… Обе пары сблизились, Витовд мазанул взглядом по девушке напротив — отвлекаться от своей дамы – не комильфо! — и столкнулся с её взглядом, с её глазами, в левом зрачке которой темнело карее пятнышко, и он большеничего не смог разглядеть… Акварели? рассвет? — а не обитательница ли перед ними сумерек?!

Ещё через несколько секунд он нашёл себя, неспешно ведущим даму к её месту, где ту ждал её однокурсник-поэт.

— Господин палач, а кто тебе понравился больше — я или она, её танец или мой? И не советую врать!

— Врать не умею. Юными девами не увлекаюсь уже… — он хмыкнул: — Уж и не сосчитать сколько. Ты — прекрасней всех. Но танец… Вальс — это не твоё.

— Почему?! — изумилась Лариса.

— Вальс — это танец доверия. А доверие — это не про тебя.

— Хочешь сказать, та девочка полностью доверилась захожему танцору?

— Нет. Она доверилась танцу, доверилась каждому его мгновению. А ты… Ты привычно подчинила их, все эти мгновения, себе.

— “Доверие”! — фыркнула Лариса. Они как раз проходили мимо Гумилёва. — Однажды я доверилась — хватит!

— Не ты одна ему доверилась, — перехватил её взгляд Витовд. — Ещё одна так и сюда не пришла — голодает.

Ответить она не успела.

— Лариса! Ты была, как всегда, удивительна! — встретил их Всеволод.

« — Перехватывай!» — крикнул голос в голове.

Мужчина чуть поклонился, передавая даму, пошатнулся, устоял, выпрямился… И пошёл прочь.

— Танцевать у него выходит лучше, — посочувствовала женщина, глядя, как он, утратив всю свою хищную грацию, бредёт к Верочке Ветлугиной.

«Какой же из него поэт! — бормотал тем временем Аверьян. — Слова “всегда” и “удивительна” не сочетаются, потому что, если — всегда, то чему ж тут удивляться?»

Голос не отвечал.

Глава 7. Сердоликовые бухты Коктебеля

Сердоликовые бухты Коктебеля

90-ые годы. Москва. Аля и Олежек

– Раз-два-три! раз-два-три!

Скоро будет выпускной, на нем – обязательный вальс, мальчик совсем не умел танцевать, вот девочка его и учила:

– Раз-два-три! раз-два-три!

Она была хороша: лёгонькая – как утренний луг ромашек, светлая – как первый луч солнца, улыбающийся в сонную спальню, чистая – как фата юной невесты. Её мальчик был обыкновенным – а она…

– Раз-два-три! раз-два-три!

Наконец, он запыхался, свалился на диван, а она продолжила кружиться:

– Раз-два-три!

И кружилось лёгкое платьице, и кружилась тяжелая коса, и – вскинутые к небу невесомые руки.

«Даже потолки не мешают, – подумал мальчик, – ни один из всех двенадцати этажей».

– Аля, какая ты… – сказал он.

– Я? – заинтересовалась девочка. – Какая?

Она замерла: руки вскинуты, ноги в полупозиции, тело развёрнуто к нему.

– Танцовщица, – наконец, сформулировал он.

Она опустила руки, расплела ноги, подошла к нему, села рядом, вздохнула:

– Нет. Буду поступать на журфак.

– Всё-таки уговорили на МГУ?

– Да. «В худшем случае станешь учительницей литературы, а не… Кем ты станешь в худшем случае со своими танцульками?!» – передразнила она материнскую речь. – И у них, там, есть театр…

«И ведь не сомневается, что поступит в лучший ВУЗ страны. Я со своими пятёрками по математике – и то опасаюсь… И ведь не в МФТИ или МИФИ – в МАИ. А она – ну, ни капельки! – и он тихонько хмыкнул: – Да ведь и ты про неё не сомневаешься – ни капельки!»

– Всё! передохнул! – затормошила она его: – Вставай!

– Идём лучше прогуляемся! – заканючил он. – Давай в парк, а?

– Ещё полчаса! И пойдём.

– Ладно, – сдался он. – Но время пошло!

– Раз-два-три! раз-два-три! раз-два-три!

*

Аля (рассказ из начала нулевых)

Это было семь лет тому назад. Или пять? – неважно. Важно, что она была ещё жива, и уже почти живой становилась я. И что, тот, который меня вытащил – был рядом.

О, это банальная история. Я была девочкой по вызову, он меня и вызвал. Его, видите ли, заинтересовали расценки: $500 за час. Он предупредил диспетчера, что если останется недовольным, то вытрясет из конторы все свои баксы до последнего цента. Диспетчер ответила, что ему вернут всё, включая неотработанные центы, по первому требованию, но больше никогда не допустят до меня.

Он стал постоянным клиентом, потом – единственным, потом – не клиентом. Долго, почти с год, он был просто – единственным. Мы даже начали готовиться к свадьбе. Он предложил венчание. И я… Ну какая из меня православная? Но подчиниться мужчиневдруг стало сладким. Я и крестик от него в подарок приняла, и на исповедь сходила, и даже епитимью начала исполнять. Не успела.

Но всё это будет потом, а остальное казалось неважным, важным было то, что мы были в Крыму, Коктебель – чуть ли не в соседней бухте, и она – там.

– Ты уверена? – опять спросил меня он.

– Проверим? – не выдержала я. Потому что уверенной я не была.

– Проверим, – согласился он. – А как?

Была ночь. Луна ещё не взошла, и в свете звёзд даже недалекое море скорее угадывалось, чем проявлялось.

– Идем, – взяла я его за руку. – Когда будет как раз – скажешь.

– Что – «как раз»?

– Ой, не все ли равно!

– Идем, – улыбнулся он и повел меня к морю.

Он всегда так улыбался, когда у меня бывала истерика. Один раз получил за это по морде. Один – потому что в дальнейшем уже был настороже, а реакция у воинов-мужчин, всё-таки лучше, чем у девчонок. Чем у истеричной проститутки.

До прибоя мы не дошли.

– Тут, – сказал он.

Я нагнулась, набрала полные ладони гальки. И почувствовала, как опять улыбнулся он. Понял.

У машины разложил пиджак. Включил фары.

– Давай.

Я бросила камни. Сердолик узнал даже он.

– Твои уроды её не испугали? – я хотела приехать до срока, мы рано выехали и двигались по прибрежному горному серпантину очень не спеша.

– Во-первых, к ней я послал не урода. А во-вторых, её моими уродами не испугать: и не таких видывала, и не таких переживала, – он хмыкнул. – И потом, она в авторитете. Кетменя я тебе показывал? Он, когда узнал, что ей девяносто восемь лет, и из них двадцать она отсидела, начал вспоминать своих, отмотавших не менее, и чтоб старше восьмидесяти… Не вспомнил.

Машина вдруг затормозила, встала, он повернулся ко мне, взял лицо руками, повернул к себе.

– Ну, что ты трясешься? Посидим, попьем чая… с малиной, она расскажет пару баек про свою великую сестру, и мы уедем. Всё.

– Поцелуй меня.

– Рискуешь, – с фальшивой хищностью оскалился он.

– Не придуряйся!

– Так, значит, соображать – соображаешь. Тогда сообрази своей умненькой головкой: тебе от неё что надо-то?

– Я, не, знаю, что, мне, от, неё, надо! – по слогам прорычала я. – Не чая! А кто ей мы? – Бандит и проститутка?!

– Вот видишь? И если тебе от неё надо хоть что-то, значит… ну?…

– Что?

– Да представь ты, что она клиентка!

– Она не клиентка! — почти завизжала я.

– У тебя сейчас глазки вывалятся, сморгни, – у, наглая морда! – Ты же профессионал! Сработай её! В час! На все пятьсот баксов. Ну!..

– Поцелуй меня.

На этот раз он не стал придуряться.

– Поворачивай.

– ?!

– Надо купить малиновое варенье.

Анастасия Ивановна Цветаева приняла нас за чаем. Борис ухмыльнулся и потянулся к сумке, но я чуть качнула головой.

– Какая красивая пара. Приятно, что тебя не забывает молодежь.

Да, я профессионал, и чужую работу вижу. Особенно такую плохую.

– Анастасия Ивановна, Вы знаете, кто мы?

– …Догадываюсь.

– Скажите, пожалуйста. Вслух.

– А надо?

– Надо – мне. Пожалуйста.

– Проститутка и бандит.

На мне было очень скромное платье и ни грамма косметики, ну, почти, ну, капелька – у глаз. Борис промолчал. Только накрыл ладонью мою ладонь.

– У меня теперь до ста лет это будет на лбу написано? Как Вы догадались?

– Девочка, я вот, как раз и дожила почти до ста. Другие этого не увидят, – она замолчала. Она не договорила вслух равнодушное: «наверно».

– А Вы видите, когда Вам лгут? – «дожив-то почти до ста лет»…

– Вижу… чаще всего.

– Значит, когда говорят правду – тоже?

– В логике Вам не откажешь.

– Вот, – я раскрыла сумочку и вынула сердолик. – Позавчера, поздно вечером я очень колебалась проситься к Вам и в темноте, в соседней бухточке, на берегу нащупала камень, несколько – и среди них – вот.

На лежащее в моей ладони она смотрела несколько минут.

– «Очень колебалась»… – наконец, повторила она и аккуратно сняла с моей ладони сердолик. – Так не говорят.

– Да, говорят «сильно колебалась». Пусть говорят. Борис, доставай, – Борис изогнул бровь и достал банку варенья.

– Мы знали, что Вы захотите отделаться от меня чаем! Пожалуйста, не надо!

Она всё рассматривала камешек.

– А что тебе надо, девочка?

– Не знаю, – сглотнула я.

– Надо же… Прошло почти сто лет, рухнуло одно царство, рушится другое, а девочки по-прежнему находят здесь сердолики… Вот только теперь не знают, что им надо…

– Скажите, любовь есть?!

– Ты читала мою книгу?

– Какую?

– Не читала… Что же ты так… Не подготовилась… «Amor» – называется… А вам, молодой, человек, не обидно слышать эти её вопросы?

– Да чего уж, нам-то, бандитам, – блеснул зубами Борис. – Пусть балуется.

– Вы что-то заканчивали? МГУ?

– Ленинградский… – растеряно протянул Борис. – И не закончил: с четвёртого курса за фарцовку посадили. У меня – что? – университет тоже на лбу прописан?

– Почти сто лет… – напомнила и ему Анастасия Ивановна. – Не бойтесь, другие не увидят… Не сразу… Какой факультет?

– Психологии…

– Опять рушится мир… – покачала она головой и еле заметно улыбнулась: – а влюблённые девочки по-прежнему сомневаются, есть ли любовь…

– Не называйте меня девочкой, – пробурчала я. – Мне неприятно.

– А как мне тебя называть? – опять сгустила морщинки она.

– А-… – запнулась я: она же в ссоре с дочерью Марины, с Алей! – Алей, – и поспешно: – А кто почти сто лет тому назад здесь сомневалась? Про любовь?

– Марина.

– Она?! Но у неё же с Сергеем – сразу, и без сомнений, и на всю жизнь.

– Вот тебе ответ на твой вопрос – сразу и без сомнений: влюбиться, отдаться, родить. И на всю жизнь…

– Я поняла: Вы говорили не про одиннадцатый год – про четырнадцатый. Про Петра Эфрона.

– Да, – и с некоторым колебанием: – А что ты знаешь про Петра?

– Стихи. Прошло три года, и Марина пишет несколько любовных стихотворений брату мужа. У него – последняя стадия чахотки. Вскоре он умрёт. Мне заучилось:

Осыпались листья над вашей могилой И пахнет зимой. Послушайте, мертвый, послушайте, милый: Вы всё-таки мой…

Я не стала дочитывать: «…я вас целовала, я вам колдовала…» Я замолчала.

– Жизнь – она ужасно длинная… Особенно в молодости. С её замужества прошло три года… Ты помнишь, кого любила три года назад? А если бы ты тогда решилась и вышла за него замуж? Ты была бы до сих пор в него влюблена? Мы так старались остаться возлюбленными, а не… семейной парой… Марина с Сергеем даже на «ты» до конца жизни не перешли, но три года… И ещё ... Марина – поэт «ребром и промыслом», а мужьям, женам стихи не пишутся… Я не хочу сплетничать о сестре, посмотри стихи, сличи даты…

И я решилась:

– А можно верить её стихам? Можно ли верить ей? Она была… хорошая?

И Анастасия Ивановна замолчала… Какая же она старая… Морщины, морщины, абсолютно седые волосы и стрижка… Наивная стрижка студенток ВХУТЕМАСа из двадцатых годов.

Я выдержала её взгляд.

– Как это, – она тронула себя за запястье, – связано с этим? – она коснулась лба.

У меня почти зачесался тонкий, скользкий шрам на левой руке. Как он связан с печатью через весь мой лоб?

Я ведь даже Борису ничего не рассказывала.

Но и она выдержала мой взгляд: «Девочка, мне почти сто лет».

– Три года назад меня изнасиловали. В парке. Моего мальчика сильно избили – он тоже две недели в больнице пролежал, – а меня изнасиловали. Он от меня ушёл. Вот я и… – я не смотрела на Бориса. Олежика он не тронет. Не дам. А те… Я их не нашла, да и прошло уже три года… – Мама позвала отца – они в разводе. Он…

« – Ну что, поэтка, – спросил он.

« – Шлюха, – ответила я.

« – Ты боишься этого?

Он в детстве учил меня: если боишься чего, надо подойти к его источнику и пройти сквозь страх. А я боялась.

Мама, когда увидела, какую «литературку» я начала прорабатывать, впала в ужас, поехала к отцу, закатила истерику, а он… Он спросил её: «Ты сейчас оставила девочку одну? Больше не боишься?» – мама вернулась и отстала от меня. А я… квартиру, вот, купила. Я очень дорогая проститутка.

– Была, – оборвал меня Борис.

Я испугалась, что он теперь начнет что-то требовать – напрасно… Как я чувствовала клиента, так он чувствовал партнера по переговорам. Он был ассом в деловых переговорах – «в разборках». Он глядел на старую писательницу молча.

– Марина… Дело не только в ней. Вам трудно понять нас. Вы – такие другие… Видели фильм «Россия, которую мы потеряли»? Даже там нет об этом… Россия потеряла – нас. Моё поколение вычищено в ноль революциями, войнами, эмиграциями, репрессиями, а мы… В моём окружении, к примеру, почти все владели тремя-четырьмя языка. А про блоковскую незнакомку знаешь? — которой он послал чёрную розу? — переводчица с французского. Случайная ресторанная встречная. Но, нет, я не о том… Всё, что Европа прошла в шестидесятых: студенческие волнения, сексуальная революция, коммуны, дети-цветы, религиозные поиски, увлечение Востоком, эзотерика – всё это мы прошли на пол столетия раньше… Даже их музыка, их рок, как для нас - поэзия. Рок’н’ролл — havy metal — диско, очень похоже на наше: символизм — футуризм — акмеизм. Но мы к тому же жили на фоне заката Империи…

И в памяти черной, пошарив найдешь До самого локтя перчатки…

Двор задавал уровень. Декаденты задавали – тон. Честность? Ахматова честно говорила влюбленному в неё Гумилеву: «Вам эта любовница не идет – смените». Любочка Менделеева честно рассказывала юному мужу о своих свиданиях с его другом – Борей Бугаевым, Лиличка честно объявила Маяковскому: «Знаете, я выхожу замуж». И честно добавила: «Но я не хочу, чтобы вы ушли». И он остался! Я могу немного ошибиться, но по-моему в те десятые годы месяца не проходило без очередного громкого самоубийства.

Марина тоже была честной – в том, четырнадцатом году она честно объявила обоим братьям, что она «лунатик двух тёмных лун». Петр умрёт, Сергей уйдет на войну. Вот Вы прочитали «Осыпались листья…». Вы, очевидно, не понимаете, какое страшное это стихотворение. Сейчас поясню… Помните:

Я с вызовом ношу его кольцо! – Да, в Вечности жена, не на бумаге! – Его чрезмерно узкое лицо Подобно шпаге … В его лице я рыцарству верна, Всем вам, кто жил и умирал без страху! – Такие в роковые времена Слагают стансы и идут на плаху!

Помнишь?

– Да.

– А дату написания?

– Нет.

– Четырнадцатый год. А написано - здесь.

Меня не надо учить, как надо слушать, мне не нужно было это знание, чтобы слушать – её. Чтобы слушать о ней.

– …Не знаю, кто из них первый намекнул на возможность, кто ответил, у кого первого дрогнула рука, у кого – сердце… Он умирал… Поначалу Марина не решилась и сбежала – сюда. И вот стихи… Мужу? Да. Вот только стихи ему она не писала… Вот только… Братья были очень похожи…

– Я думала это было написано до замужества… Ведь странный этот «вызов» – носить кольцо мужа… «умирал без страха»…

– Повторяю: она была честной. И посвящение – искренне. Вот только…

– Только потом, в больнице ей тоже не надо будет врать.

– Потом, в больницу она ещё напишет:

Не думаю, не жалуюсь, не спорю, Не сплю. Не рвусь ни к солнцу, ни к луне, ни к морю, Ни к кораблю.

Не чувствую, как в этих стенах жарко, Как зелено в саду. Давно желанного и жданного подарка Не жду.

Не радуют ни утро, ни трамвая Звенящий бег. Живу, не видя дня, позабывая Число и век.

На, кажется надрезанном канате, Я – маленький плясун. Я – тень от чьёй-то тени. Я лунатик Двух темных лун.

Этих стихов вы, наверное, не знаете. Ну, поэтка, о чём они?

– Я… Там же не так…

– Да, там – не так. А о чём эти? Кто это – «я»?

– Она представляет Петра. Его ощущения в больнице. «…Как в этих стенах жарко, как зелено в саду…» – типичная «преувеличенность жизни в смертный час».

– Тогда «тёмные луны»?

– Марина и Сергей. И он – только их тень. Немощная. Ему даже уже «подарка давно жданного» не надо… Да уж – честно…

– «Я вас целовала, я вам колдовала»… И это тоже – честно. Вы, по времени вашему пенициллиновому, наверное, не знаете, что целоваться с умирающим чахоточным больным – примерно тоже, что есть из одной тарелки с холерным. Но, чтоб быть до конца честной, Марина, переделывает эти стихи и отдает их Сергею. Вот эту переделку ты и вспомнила.

– Не наизусть.

– Я, признаться, тоже запомнить их не сумела. Ничего, попробуем… Вон, на той полке, видишь? – синий томик «Библиотеки поэта» – «Война, война...»

Нашла я быстро:

«Война, война, кажденья у киотов И стрекот шпор. Но нету дела мне до царских счётов, Народных ссор.

На кажется-надтреснутом канате Я – маленький плясун. Я – тень от чьей-то тени. Я – лунатик Двух тёмных лун».

– Вернёмся к нашим лунам. Как это должен был восприять Сергей? Две луны?

– Он и Пётр.

– Далёкий читатель?

– Я так и понимала: «луны огромных глаз»…

– Вот так. Но забудем о далёких. Здесь опять – двойное посвящение. Одними и теми же строками, Марина обращается – выговаривает Петра, и объясняется с Сергеем. Есть ещё записка… Марина просит вмешаться их сестру… Причём, каждое слово в ней равно говорит и о Петре, и о Сергее. И вот – осень. Пётр умер, Сергей – собирается в воюющую армию. На войну. А Марина? «Жди меня, и я вернусь» в женском варианте? Нет. Перечитайте ещё раз «Осыпались листья».

Осыпались листья над вашей могилой, И пахнет зимой. Послушайте, мертвый, послушайте, милый: Вы всё-таки мой…

Опять с узелком подойду утром рано К больничным дверям. Вы просто уехали в жаркие страны, К великим морям.

Я вас целовала! Я вам колдовала! Смеюсь над загробною тьмой! Я смерти не верю. Я жду вас с вокзала – Домой!

Пусть листья осыпались, смыты и стерты На траурных лентах слова. И если для целого мира вы мертвы, Я тоже мертва.

Таких обещаний я знаю бесцельность Я знаю тщету. Письмо в бесконечность. – Письмо в беспредельность – Письмо в пустоту.

Я замолчала.

– Так к кому обращено это стихотворение? – не успокаивалась неугомонная старуха. – Уже мёртвому Петру или ещё живому "милому" - Сергею? Кого целовали? Кого будут ждать с вокзала? Кого предупреждают о тщете пустых обещаний?

Я долго не отвечала. Она молчала тоже.

– Зачем? – вместо меня спросил Борис.

Она не ответила – ему... Она подняла на меня свои подслеповатые глаза.

– Тебе эти стихи запомнились? Теперь ты знаешь, что стоит за стихами, которые запоминаются – чтобы запоминались. Это, как электричество: чтобы миллионы грелись у печек, что-то должно сгореть в топках, – она заколебалась и всё-таки спросила: – Поэтка, а ты написала стихи об изнасиловании?

– Нет!!

– Не рычи на старую женщину, – улыбнулась Анастасия Ивановна. – Марина бы написала.

– Это не тема для стихов!

– Не тем – нет. Анна Ахматова написала же о посадке сына… Получился «Реквием». Плач об умершем. Реквием – по живому-то сыну… Так была она – «хорошей»?

– Вы же верующая… А это не грех? – и опять – слабая её улыбка, и я… – Ну причём здесь я?!

– Знаешь, мой любимый эпизод в «Божественной комедии»… Это первая песнь «Чистилища»… Или, всё-таки, вторая? Не важно: Данте с Вергилием только туда высадились и столкнулись с его другом – певцом, поэтом… Таких опять зовут бардами, да? Каселла его звали. Судя по искреннему удивлению Данте, что того пропустили сюда, а не сразу столкнули вниз – он был ещё тем повесой… И Данте без долгих разговоров просит его: «Спой». Каселла запел, и души мёртвых… Души забыли о своих прошлых грехах, о грядущем тяжком труде искупления и заслушались пения едва ли не самого греховного из них… Марину тоже пустят… Несмотря на все её смертельные грехи, придумают повод и пропустят… К неудовольствию строгих ангелов, – она опять улыбнулась: – Так ты уже не пишешь стихов?

– Нет, – улыбнулась и я. — А вы?

– О, последний раз я грешила так давно, что Он уже забыл об этом… А хочешь чаю?

– Борис, открывай варенье.

Болтовню за чаем я не запомнила… Я забыла, почему она спросила, чем теперь буду заниматься и почему я предложила ей выбрать мне профессию.

– А ты послушаешься?

– Да, – ответила я и испугалась… На какое-то мгновение вдруг подумала, что она опять заговорит о стихах. Кажется, она заметила мой страх, поняла его причину и… и ещё затянула паузу…

– Займись камнями, – наконец, сказала она.

– В геологи? – изумилась я.

– Нет… Опять рушится мир… Геология не будет кормить, – и она указала на сердолик: – Займись драгоценностями.

Я прислушалась к себе… и кивнула.

– Поцелуй меня, – попросила она. – В губы.

Я помню, как искренне, как заразительно она рассмеялась в ответ на моё замешательство.

Когда мы возвращались, Борис хохотнул:

– Вот видишь, я оказался прав. Пара баек о великой сестре и чай с малиной, – он оторвал взгляд от дороги. – Ты действительно будешь учиться на ювелира?

– Да.

– Помочь? Словечко замолвить?

– Помоги.

Он помог. Замолвил. Я не только получила корочки - я выучилась.

Сначала ему случилось стать клиентом, потом он стал постоянным клиентом, потом – единственным, потом – не клиентом. Долго, почти год, он был просто – единственным. А потом его убили.

Глава 8. Житье интеллигентного человека

Житьё интеллигентного человека

Петроград, 1921 год. Аверьян /Витовд.

Аверьян жил не так, чтоб уж и далеко от ДИСКа. Двадцать минут идти — всего-то.

Впрочем, термин “жил” недавно начал стремительно заменяться на советское “проживал”. Жил — он раньше, четыре года назад, а теперьиз всей его удобной квартиры в его распоряжении осталась только спальня. Ну, и ещё он мог пользоваться кухней. В остальные три комнаты заселили ещё три семьи, с которыми он старался не пересекаться, но с общей кухней было это проблематично. Как и с остальными обитателями — не пересекаться около “общественного туалета” — все личные у всего дома (и не только этого), даром что были заколочены, так ещё и опечатаны, потому как функционировать должным образом перестали ещё в первую революционную зиму. Аверьян был уверен, что Ленин с остальным своим “Политбюро” перебрались в назначенную столицей Москву не из-за близких немцев, а из-за нежелания морозить на улице свои коммунистические задницы.

Дойдя до дома, он решил лечь спать. Есть хотелось, но последние четыре года есть хотелось всегда, так что Аверьян собирался ещё раз претворить в действие французскую пословицу: «Qui dort dîne», то есть, кто спит — тот обедает, но вмешался его светлость герцог Витовд ле Датнект. Всю дорогу он молча приходил в себя, а тут… Сначала, видно, налюбовавшись, как Аверьян в своей квартире, ключом открыл замок в свою спальню, только хмыкнул:

« — Вот, значит, как нынче живут интеллигентные люди, — а потом, с долей смущения сообщил: — Извини, но мне желательно, поесть не завтра, а сейчас. Тебе — тоже. Как врачи говорят: нам после всего сегодняшнего это показано… Очень. Иначе организм жрать начнёт себя. Слушай, мы уже завтра что-нибудь придумаем, но сегодня… Неужели никакой еды вообще нет?»

Аверьян только вздохнул:

«Тогда с тебя рассказ о себе тоже сегодня».

« — Принято».

«Не сейчас только, не на кухне. После. Среди этих…»

« — Принято, — повторил голос. — Но как же у тебя холодно!»

Топить Аверьян поначалу не собирался тоже: постель у него была из прежних времён, одеяло — гагачий пух! — тёплое! Завернулся и спи! Но раз будет разговор… Несколько вязанок дров по углам были расставлены. Он затопил буржуйку, набил её дровами. Из еды была крупа — пшёнка. И на кухне показаться всё-таки пришлось. Провонять спальню кашей? — нет! Аверьян опять предпочёл выдержать общество “соседей”. Ну хоть, с электричеством в его районе было неплохо — отключали его только с одиннадцати до семи утра, а розетки на кухне у каждого имелись свои. Да и соседи были вообще-то вполне приличными людьми — наслушался он про других! — но они были… чужими, даже не так: они были чуждыми. Они по-другому одевались, от них не так пахло, они слишком громко разговаривали, их лексика была… как из театра про простонародье! — и даже акцент их раздражал Аверьяна.

Он был уверен, что это его чувство — взаимно, и старался меньше появляться среди них, но терпеть запахи еды после еды… И даже не наевшись?!

На этот раз среди плиток присутствовала только один из соседей. Одна. Тётка. Глубоко за тридцать, в вечном платке, одном и том же халате, одних и тех же тапках. Он ей вежливо сказал: «Здравствуйте», а на дальнейшие реплики только кивал, качал головой или бормотал что-то неразборчивое. Впрочем, той это не мешало.

— Ой, Аверьян Аристархович! Помешивайте-помешивайте! Ведь пригорит — потом кастрюлю не отдерёте!

Помешивая, сварил, поставил воду на чай и, чтоб помыть посуду после…

— Приятного вам аппетиту, Аверьян Аристархович!

— Спасибо.

…поел, помыл, заварил чай…

— Аверьян Аристархович, спокойной ночи!

— И Вам так же.

… ушёл.

Комната несколько прогрелась. Уже не тянуло выдохнуть, чтоб проверить: идёт ли изо рта пар. Он устроился в своём любимом глубоком кресле, налил себе из чайника в любимую кружку чаю. Кофе бы… Э, а рябчиков с ананасами не хочешь?! Елисеевские магазины «Колониальные товары» больше не работают! Глава семьи – в Париже, а детей разметало по России.

«Я слушаю!»

« — Я не с Земли».

Голос сделал паузу, но Аверьян промолчал.Чего-то подобного он ждал. «Войну миров» Уэллса читал, что в огромном космосе среди миллионов звёзд могут быть… да что, там, “могут”?! — должны быть иные разумные он понимал. А когда в твоей голове появляется иной голос... Добро бы только голос! Но когда твоё тело лезет вверх по голой решётке и танцует, как никогда не мог танцевать ты!.. Он ждал подробностей.

« — Ваша Земля — заповедник. И как настоящий заповедник, огорожен со всех сторон. Самое простое: вам разрешено видеть приблизительно около 10% сущего. Например — тех же звёзд. Настоящего звёздного неба, на котором их — на порядок больше, никто из вас не видел. И не только звёзд… Кстати, ваш Блок видел и сначала не мог себе поверить:

«…Не сходим ли с ума мы в смене пестрой Придуманных причин, пространств, времен…»

… но упомянутые им неведомые вам “пространства” и “времена” вовсе не “придуманы”. И “причины” — тоже. Видишь ли, причинно-следственная связь вовсе не однозначна. У вас только-только начинают с этим разбираться. Немецкий физик Эйнштейн — слышал про него?

«Что скорость света — абсолютна?»

« — В числе прочих частностей. Но главное в его теории, что причина и следствие тоже относительны и зависят от наблюдателя. И могут поменяться местами.

«То есть сначала упадёт Пушкин, а потом выстрелит Дантес?»

« — Немного не так: вследствие того, что поэт умрёт от раны — на дуэли первым выстрелит его противник».

«Бр-р-р…»

« — А у тебя самого не было такого — ты просыпаешься от громкого звука хлопнувшей двери, и вспоминаешь свой долгий сон, в котором — это был гром долго преследовавшей тебя и, наконец, разразившейся грозы?»

«И что?!»

« — Ну, так как ты… или кто, там, заведует твоими снами?! — во сне заранее мог знать о предстоящем событии, которое в будущем произойдёт наяву? Согласись, что проще предположить, что именно оно, следствие — гром! — стал тем, из-за чего и возникла причина грома — настигавшая тебя весь твой сон гроза?»

«М-м-м…»

«— Ладно, не старайся особенно вникать, всё это для человека необъяснимо… Оно для нас, если следовать вашим математическим терминам — «аксиоматично», а если философским — «априорно». То есть принимается без доказательств просто по «факту своего существования».

«Тогда зачем ты мне об этом?..»

« — Сейчас поймёшь. Вы не видите ещё, что вселенная бесконечна не только вправо-влево-вверх-вниз, но ещё… скажем так: вбок. И вот там существует отражение Земли, и на ней — отражение Санкт-Петербурга. Я — оттуда. Как тебе уже говорил, я — герцог Витовд ле Датнект, моему роду более двух тысячелетий, моему Питеру — около полуторы тысяч. Град у нас —ровесник и Киеву, и Новограду».

« А сколько лет вашей Российской империи?!»

« — Нету её».

« — Как это?! Нет России?!»

« — Мы каждый раз отбивались от наших татар. В XIII веке — тоже. И их данники не захватили всю Землю Русскую. А что “нет России”… У нас, как в древней Греции: Греция, её города — есть, а Империи греческой не получилось. Зато наша Русь вошла в другую империю. А сколько лет той… Для её хозяев – Лордов времени — время, как для нас перекрёсток. Где пути, опять же — даже не только вперёд-назад…»

«Подожди! Так, может, это мы – ваше отражение?!»

« — Нет. Вот и пришли мы к тем причинам-следствиям. Лорды времени утверждают, что именно вы — тот самый хлопок, из-за которого мы видим наш сон. Вы!»

«Не понимаю, но ладно. А ты? Чей сон ты?»

« — А со мной ещё смешнее. Я — не чей-то сон. Я, кажется — заноза в чьей-то заднице! Понимаешь, наши истории ещё раз разошлись, а мы должны быть связаны. Но у вас ваши варвары — большевики — победили. А мы от очередной орды только что в очередной раз отбились. И во многом как раз благодаря мне. И может, именно из-за этого, прицепившись к сущей ерунде, меня сослали сюда».

«Два пожизненных?»

« — Практически. Если точнее — “одно или более, но не менее двадцати пяти лет плюс пятьдесят лет в другом или других телах”».

«Э-э-э…», — не уловил сходу Аверьян, и Витовд растолковал:

« — Первое – не менее двадцати пяти лет, но, сколько бы ты ни прожил более — я всё равно с тобой до конца. То есть в любом случае твою смерть я прочувствую в полной мере. Но если бы тебя подстрелили в том переулке — я бы потом “очнулся” в следующем сознании и докрутил бы срок. Второе моё заключение ограничено во времени, оно на пятьдесят лет, вне зависимости от живучести реципиентов. С ними я тоже умру с каждым, но суммарный срок мне известен. Первое — не менее одной смерти, второе — не более пятидесяти лет».

«Ладно, то, что будет у тебя потом — меня уже не коснётся, а ныне, значит, ты — моя личная шизофрения».

« —У них что-то пошло не так, — в голосе прозвучал намёк на извинение: — Видишь ли, я должен был видеть твоими глазами, слышать твоими ушами, чувствовать твоей кожей, но разговаривать с тобой, и уж тем более управлять твоим телом — быть способным не должен был никак».

«И всё-таки, почему — я?»

« — Ну, причём тут именно ты?! Повторю: у них что-то очень пошло не так… Я обречён был попасть в антагониста. И — в младенца. Это же не отпуск, с экскурсиями — а наказание! И представь сам, как бы ты — ты! — взрослый человек чувствовал бы себя в тельце дитяти, который умеет только жрать, срать и орать! И учти ещё, что субъективное время детей протяжённее времени взрослых. И чем ближе к рождению, тем эта растянутость — длиннее! — Аверьян представил себе такого себя и поморщился. — Ну, или попроще: вообрази себя в башке одного из тех, кто недавно нас недавно преследовал… Прожить его славную жизнь, не могучи даже плюнуть ему в харю!»

Аверьяна передёрнуло. Он потянулся к заварнику, долил себе чаю, потом из чайника, стоявшем на плите буржуйки, кипятку.

«Насколько тесно ты со мной связан?»

« — Насколько я понимаю — зеркально. Ровно настолько, насколько ты со мной. Я чувствую твоими органами чувств. Вот — чай. Горячий, дешёвый, плохо заваренный. Далее, я слышу твои мысли, обращённые ко мне, но и всё. Ты же тоже ничего помимо моих обращений ко мне ничего от меня не слышишь?»

«Нет».

« —Далее, я не ощущаю твоих чувств. Так я не знаю — ты этот чай просто терпишь? Он тебе, такой, нравится? Или ты им всего лишь греешься?»

«Я люблю кофе», — уклонился от темы чая Аверьян.

« — По моим ощущениям: у кофе его запах обещает больше, чем даёт его вкус. Кстати, если б зёрна кофе у тебя были бы, приготовить его ты бы смог?»

«А что в том сложного?»

« — Боюсь, это означает — нет».

«А ты, герцог, смог бы?!»

« — Моё имение с сотней слуг я с собою не таскаю. Конечно, и в моих отелях, и в привычных для меня ресторанах варить его умеют, но я, семь последних лет, регулярно оказывался в походных условиях, а там… Хочешь, чтоб, что-то было сделано хорошо — делай сам. Думаю, ваш Гумилёв тоже бы с задачей заварки кофе — справился!»

«Да, ему пришлось бы! Анна Ахматова… это его первая жена…»

« — Знаю».

«… Анна Андреевна очень любит кофе. Знаешь, она сортирует людей и по этому признаку. У неё три вопроса для новых знакомых: «кофе или чай? кошка или собака? Мандельштам или Пастернак?»

« — Про Пастернака не слышал. И что — она же любит кошек?»

«Да. Но, подожди… Откуда в ваших империях знают про Мандельштама?!»

« — Повторю: ваша Земля — заповедник. И из-за этого тоже. У нас есть магия, а у вас — искусство. Нет, магия, как таковая, у вас тоже есть, но те потуги, что у вас — на уровне единиц, у нас — достояние любого дворянина. Зато твои, интеллигентный человек, акварели у нас бы стоили, как у вас картины Репина. — и герцог улыбнулся: — Про стоимость я упомянул не случайно. Представь заповедник, в котором водятся райские птицы, чьи перья ценятся в их вес золотом…. Даже не так, не в вес, а в их объём. Охрана заповедника — очень суровая. Но как полагаешь, что стало бы главным товаром ближайшего к тем кущам городка?»

«Контрабанда из него?»

«— Там, да. У нас, впрочем, тоже не без того… Но есть и легальные возможности — если охотиться по правилам. Общий принцип: нельзя снижать уровень напряжённости поля творчества. А изъятие результатов творчества из энергетического облака Земли приводит именно к этому. Но дальше начинаются различные “но”. Главное: есть виды искусства, перенос которых не уничтожает существование источника: музыка, литература… Театр перенести невозможно, но зато сравнительно недавно появился этот ваш кинематограф…»

«Почему так пренебрежительно? У вас что-то есть другое? Неужели не чёрно-белое, в цвете? И со звуком?!»

« — Добавь ещё: и с эффектом личного присутствия! И даже возможность личного выбора варианта сюжета», — явно не удержался от хвастовства Витовд.

«Как это?»

«— Как в жизни: вышел к камню, на камне — “налево пойдёшь… направо пойдёшь…” — а куда идти, выбирать тебе».

«Как в шахматах?»

« — В разных жанрах по-разному. Но чаще, как в картах: результат твоих действий зависит не только от правильности расчёта, но ещё и от твоей собственной везучести».

«Так, с этим понятно. То есть ни картины, ни скульптуры, ни, тем более, никакие Версали вы перетащить к себе не можете?»

« — Версаль или Тадж-Махал — нет, а со скульптурами, с яйцами Фаберже и даже живописными шедеврами Микеланджело опять же имеются нюансы. Запрещено вывозить более четверти творений действующего мастера. И если ты сможешь доказать существование трёх незарегистрированных — то есть уже в этих целях задействованных, объектов — четвёртый через таможню, скажем так, пропускается. Автор же жив, он ещё напишет, сваяет, вылепит. Особенно, продав и получив деньги, золото или хотя бы миску супа за предыдущую свою работу».

«Все работы Микеланджело наперечет! Так было даже при его жизни».

« — Да. При жизни. Но через сто лет после его смерти Анна Австрийская… Знаешь такую?»

«В России её все знают. Книга «Три мушкетёра» у нас очень популярны. А в ней…»

« — Я тоже люблю эту серию Дюма. Так вот, прогуливалась как-то эта, строгих правил женщина по Лувру и увидела «Леду и лебедь». «Какое бесстыдство! — возмутилась она. — Сжечь!» Лорды Времени ни к чему придраться не сумели. И теперь итальянский шедевр Высокого Возрожденья находится в императорском дворце Эгерадга. Ну, а если не тревожить великие имена, я уже говорил, что даже твои рисунки у нас стоили бы прилично, а представь, за сколько можно продать работы хотя бы выпускников Петербургской Академии Художеств! Но это заработок, деньги, это не то, чем может похвастать аристократ, зато вписать в альбом возлюбленной новое стихотворение русского гения… Мы в курсе литературы Земли, а в нашем Граде особенно в почёте литература питерская».

«Ты уже бывал у нас?!»

« — Да, по счастью, неоднократно. Четыре раза, если быть точным».

«Почему “по счастью”?»

« — Потому что питаться этой твоей “кашей”, пить такой чай, мёрзнуть по ночам в нетопленном доме и пользоваться тем ужасом, который вы называете “общественным туалетом” во дворе я не собираюсь».

«У нас разруха».

« — У тебя есть личное оружие?»

«Нет. Причём здесь это?»

« — Да при том. Вы оказались не готовыми применить его. Ведь такая удобная отговорка: как применить то, чего у тебя нет?! Вот теперь и морозите голые задницы на холоде».

«Ты, что ли, сможешь что-то со всем этим сделать?»

« — Все и всё меня не интересует. Мне важен я и мои близкие. Тем более, здесь. Близких у меня тут нет, а нравы в тюрьме, куда меня сослали, не моя забота. Лишь бы в моей камере не гадили, а на ужин подавали моё любимое вино».

«Думаешь, сможешь обеспечить включение его в тюремное меню?»

«— Не смогу я — смогут мои деньги».

« Думаешь, у меня не было денег?!»

« — Нет, я так не полагаю. Огляделся я здесь, у тебя… Мебель, постельное бельё, посуда — не роскошное всё, конечно, но вполне приличное».

«А у тебя? Откуда деньги здесь у тебя теперь?! У тех же Елисеевых они имелись, и ничего не осталось!»

« — Я не храню все яйца в одной корзине. Завтра посмотрим. На сегодня я всё: опять выдыхаюсь. План на завтра — средства, оружие, жильё. С меня — средства, с тебя — быт. Продумай, где что взять, как всё обустроить. Только… Только не забывай: мы разные. С чем можешь смириться ты, мне будет невыносимо! Впрочем… — Витовд словно вздохнул: — Как бы ни получилось, что то, кто тебе невыносим — мне наоборот… Ладно, об этом потом…»

«Это ты о ком? Ты всё-таки читаешь мои мысли?!»

« — Да нет. Что тебе не нравится Лариса, я знаю с твоих слов, и опять с твоих слов ко мне догадываюсь, что тебя поразила незнакомка в багровом платье. Да и ты… Ты тоже совсем же не чувствуешь, как меня впечатлила та, что была в платье зелёном!»

«То есть Лариса? Эта комиссарша?!»

« — У каждого из нас есть свои недостатки».

«Она — шлюха!»

« — Я не её отец, не её муж, не её священник. Кстати… Та девушка… Если вдруг ещё столкнёмся... Уверяю тебя: она отнюдь не весталка!»

«С чего ты взял?»

« — Опыт. Просто опыт. Сладкий жизненный опыт».

«А тебе сколько было лет, герцог?»

« —Мы где-то ровесники. Я чуть старше тебя. Но совсем на немного».

«Тогда чего ты…»

« — Э, интеллигентный человек, а сколько у тебя было женщин?»

«Они у меня были! — но уточнять количество Аверьян не стал и свернул разговор: – Ладно, ложимся спать. Перина и одеяло у меня дореволюционные – тёплые».

Глава 9. Как шлюха шлюхе

Как шлюха шлюхе

Аля и Лола. Москва. Поздние 90-ые. Телефонный разговор.

– Ало?

– Ало.

– Кто это?

– Я.

– Аля?!

– Здравствуй...

– Ну, привет, подруга.

– Я тебе подругой никогда не была и нынче – тоже.

– А кто ты мне – нынче?

– Борис запрещал мне материться, я и не буду. Кем была, той и осталась.

– Аля... Я боюсь тебя понимать...

– Значит, всё поняла правильно. Для меня что-нибудь есть?

– Тебе нужны деньги? Хочешь – дам? Сколько?

– Ты – и добрая?!.. Или... Неужели в самом деле боишься? Мне смешно.

– А мне нисколько.

– Но Бориса-то больше нет!

– Ну, если про Бориса – то у него осталось много друзей. И если хоть одному из них хоть кто-нибудь намёкнет, что я на тебя надавила хоть голубиным перышком, хоть на краешек твоего левого мизинчика, хоть поверх колготок, шерстяного носка и зимнего сапога... Ты же знаешь меня, знаешь, как я люблю себя и свой покой! Аля, возьми деньги, а?

– Лола, ты меня знаешь тоже. Когда это я кому-то на кого-то жаловалась? Я свои проблемы решаю сама. И зарабатываю – сама. И развлекаюсь – сама тоже.

– Вот-вот, заработаешь, развлечёшься, а потом вдруг подумаешь, что я – твоя проблема. И решишь её. Аля, я Бориса не боялась. Я его понимала. И не боюсь Борисовых друзей. Я их тоже понимаю – всех. Я знаю, что от них ждать. Я и Игната с Боньдей понимала...

– Подонки.

– Да, подонки. Понятные – страшные, подлые, мерзкие. Чего ж их бояться – ну, руки после них потщательнее вымыть, ну, душ принять погорячее. Не боялась я их – я тебя боюсь, девочка, тебя. Потому что не понимаю. Не понимала и не понимаю.

– Лола... Я же работала с тобой. Я на тебя работала! С самого начала и всегда. И ты... Мне казалось, наоборот... Ты меня ограждала и подсказывала. И использовала! Ты очень выгодно меня использовала.

– Я и телевизор использую. Хоть ни хрена в его электронике не понимаю.

– А чего в нем понимать – три кнопки всего. Меньше только у игрального автомата – одна.

– Вот то-то и оно. Я тебе, как шлюха шлюхе, скажу: у мужиков тоже одна только! Я, когда тебя первый раз увидела, я не тебя видела, я видела такую вот кнопочку серебряную: клацнешь ею, у них внутри что-то забулькает, и из всех дырок монеты сыпаться начинают. Ты свою цену помнишь?

- $500.

– Ты хоть теперь понимаешь, теперь-то тебе объяснили, какая это несуразная цена?! Что таких цен не бывает?!

– Если платили – значит, бывает. И возврата не требовали.

– Требовали. Четверо.

– Ты не говорила...

– Чтоб ты уверенность, кураж потеряла?.. Тем более... Двое потом опять тебя просили.

– Не пустила?

– Почему, не пустила – покуражилась, штраф наложила и пустила. Так один опять возврата потребовал. Придурок...

– ...

– Что хмыкаешь?

– Ты ведь про будущий штраф не стала ему напоминать?

– Нет, только деньги мелочью разной начала отсчитывать, путаться, пересчитывать... К концу третьей сотни он одумался.

– Ещё раз был?

– Нет. Я ж говорю, придурок... …Ну, чего замолчала? Неужто переживаешь, что из семидесяти девяти мужиков нашлось трое тебя не оценивших?

– И шести женщин.

– Что?

– Семьдесят девять мужчин и шесть женщин.

– Да разве ж то женщины!..

– Почему?

– Где?

– Я этот анекдот знаю.

– Я тебе его и рассказала.

– ...

– ...

– Почему... ...Что во мне такого? Почему они платили? А потом возвращались и платили снова? И Борис платил, возвращался и снова платил, а потом заплатил, расплатился и забрал меня? Почему? Что во мне увидела ты – серебряного? И они? И он...

– Ах, вон оно что...

– Что – оно? И почему – "ах"?.. …Ну, чего замолчала?!

– Девочка испугалась...

– Не зови меня девочкой!

– Могу и не звать...

– И не куражься.

– Почему?

– Где?

– А ведь я-то Борису ничего не обещала, могу и ответить.

– А не надо отвечать Борису, ответь – мне.

– Опять словами играешь, грубишь опять... А знаешь... Я ведь пару раз почти решилась... Как-то я даже деньги отложила... Хотела заплатить тебе эти поганые пятьсот баксов, чтобы и мне досталось... Чтобы хоть час ты побыла со мной и не хамила бы... А как с клиентами... Как с людьми...

– ...

– ...

– Лола...

– Оля я! Слышишь – Оля.

– Лола!

– Слушай, а в самом деле вот – 500 баксов, и ты приезжаешь ко мне! И зовешь меня Олей. Целый час, а?

– Лола, крыша поехала?! С какими людьми?! Они же клиенты! С ними все было – лажа! Ты же меня сама этому всему научила! С кем улыбнуться, когда наклониться, где дотронуться, насколько задницу оттопырить, как реснички опустить... Ты хочешь, чтоб я и перед тобой наклонялась, опускала и оттопыривала?!

– А перед Борисом ты попочкой не виляла, талией не крутила, глазками не посверкивала?

– ...

– ...Какой странный у нас с тобой разговор... Не женский... Слишком много пауз.

– ...

– ...Эй, ты ещё здесь? Помнишь? Я спросила про Бориса. А не ответишь – повешу трубку.

– ...

– ... Сначала он был просто клиентом...

– Пожалуй, эту часть можешь опустить. И следующую. Переходи к третьей.

– ...Пожалуй, я повешу трубку.

– Девочка, ты не забыла, зачем звонила? Работа для тебя – есть. Клиент – есть. Но это... если не повешу трубку – я.

– ...

– И не матерись...

– ...

– Шёпотом тоже – Борис же не велел?

– Если у тебя есть клиент для меня, значит, тебе он вдвое нужен!

– ...

– Не зови меня девочкой.

– ...

– Я не понимаю, что ты хочешь от меня услышать!

– Я объясню. Начинать?

– Хорошо, но прежде ты ответишь мне.

– Не обещаю.

– Тогда я...

– Ну-ну, тогда ты...

– Тогда... Помнишь, я тебе говорила, что выбросила телефон Алексея Федоровича? Так вот, я тебя обманула. Можешь вешать трубку. Уж он-то меня работой обеспечит.

– Два года назад... Да, ты его давно потеряла!

– Когда это у меня терялись платежные документы?

– А тебе не противно будет возвращаться домой?

– Поэтому я и позвонила – тебе... А с ним... Ничего... Ну, руки потщательнее вымою, ну, душ приму погорячее.

– Ладно, что попусту пугать друг дружку... Сначала... Что хотела от меня услышать – ты?

– То, на что ты мне не ответила: зачем я им всем, Лола?

– А-а-а, это... Хорошо... я отвечу... если ты... если ты повторишь вопрос... если правильно повторишь.

– ...

– ...

– ... зачем я им... Оля?

– Господи... как же у тебя так получается... Мороз по коже и испарина по хребту...

– ...

– ...Когда я первый раз тебя увидела – изнасилованную, с порезанными венами... семнадцатилетнюю, такую чистенькую!... Помнишь, что я тебе сказала?

– « – И что ты умеешь?

– И было видно, как ты вспомнила, всю пересмотренную порнуху и… И удивила меня в первый раз. Ты ответила:

« – Танцевать.

– «– Что ж, станцуй, – хмыкнула ты. – Здесь, сейчас.

– « – Просто, – ответила ты,

« – Без музыки?

« – Я её слышу – Вам хватит.

Так мне и сказала: «Вам» – с заглавной «В»… И удивила меня опять: ты стала в третью позицию и станцевала… Станцевала смешливую ученицу-танцовщицу, танцующую перед подружками «Танец маленьких лебедей».

– « – Иди-ка ты к мамочке с папочкой», – оценила ты.

– И ты вернулась с папочкой. Я попыталась объяснить ему, да и ты рядом стояла, так что слышала, что тебя ожидает. А он ответил: «Она справится, – и повернулся к тебе: – Ведь так?» Ты улыбнулась ему и ответила: «Справлюсь»... Ты снова улыбнулась... ты так улыбнулась!..

– Ты спросила: «А клиенту вот так же улыбнуться сможешь?»

– И ты ответила: «Просто».

– И ты потребовала: «Улыбнись! Сейчас! Мне!»

– И ты улыбнулась... улыбнулась... Как солнышком погладила... Я ответила?

– Нет! Улыбаются все! И от клиентов я улыбками не отделывалась!

– Сколько в мире теннисистов, а турнир за турниром выигрывают три-четыре человека... Сколько в мире актёров, актрис, а кого хочешь увидеть на экране ты? – трёх-четырёх человек... Такой как ты, в Москве больше нет. Когда ты обращаешься к человеку, ему самому хочется улыбнуться... Улыбнуться и растаять.

– Но ты же знаешь, мне не только улыбались!

– Да, не только... Над тобой, бывало, измывались и в грязь втаптывали, а ты... ты не пачкалась... и... самое странное... ему стыдно не было тебе в глаза смотреть, разговаривать с тобой после этого...

– ...

– ...Знаешь, недавно была в Праге... Старые районы там... всё время диснеевская "белоснежка" в голове... нечто совсем-нереально-сказочное, почти мультяшное, бросить окурок на мостовую – страшно, плюнуть – невозможно... Недаром, даже твоя Цветаева там была счастлива... Эх, не вовремя я ездила, говорят только сейчас, вот-вот зацветут магнолии...

– ...

– ...так вот с тобой, как в Праге...

– ...

– ...

– Было.

– Что – было?

– Со мною было – как... А теперь я убила.

– Кого?

– Бондю и Игната.

– Всё-таки ты...

– ...

– И что? Ты же убивала и раньше! Троих? Четверых?

– Шестерых.

– Так что теперь?!

– Но не танцем же!!

– Ты танцевала — им?

– Они не думали, что это – тоже танец.

– Как ты вообще решилась пойти к ним? Они – садисты, а ты Борисова подруга, почти жена.

– Что они могли – избить? Боль?... Ты меня выучила её терпеть, это не страшно.

– Не избить – они должны были убить тебя.

– Смерть? – я её уже видела, это не страшно, и с нею кончается боль.

– А что страшно?

– Любимые. Они уходят... Вот тогда боль и приходит.

– ...

–... Я не понимаю, почему они не убили меня...

– Бондя с Игнатом?

– Нет... Они что – одноклеточные, ты их понимала, я их понимала тоже. Они могли бросить меня охране, и бросили бы, но потом. Они решили сначала попользоваться сами... вдвоем...

– Как всегда...

– Как всегда. Одноклеточные с тремя кнопками. Я нажала на одну – и они выгнали из комнаты своих быков, я нажала на другую – и они начали друг на друга орать, нажала на третью – они открыли пальбу....

– ...

–... кнопка – действие, кнопка – действие... Раньше я нажимала на кнопку, и мужик улыбался, нажимала на другую, и он “чувствовал себя мужчиной”, нажимала на третью – он платил сумасшедшие чаевые, а теперь чик – и друзья орут друг на друга, чик – они стреляются... чик-чик-чик... и они в крови... чик – мертвы.

– ...

– ... почему они не убили меня... охрана?

– Они услышали выстрелы и ворвались в комнату. Бондя и Игнат в крови. Ты в сторонке за столиком кофе пьешь. Двумя пальчиками чашечку держишь. Сахарок размешиваешь. Ложечкой позвякиваешь. Губки вытягиваешь. Сигаретка дымится рядом...

– Не было ложки... Ты же знаешь, я пью без сахара и молока.

– Я знаю. А они помнят – все! – ложечка звяк-звяк...

– ...

–...Хрипящий Бондя, окровавленный Игнат, тянущийся к выпавшему пистолету...

« – Гнат! Это она?!

« – Какой х-хрен она?! Дайте!

Ему подали пистолет.

«– Обойму!

Ему перезаряжают пистолет.

«Пом-могите!

Указывает он на Бондю. Его подтаскивают к Бонде, и Гнат всаживает всю обойму в ещё живое тело. И только после этого теряет сознание. И все это под твоё: звяк-звяк, звяк-звяк...

– Я встала и пошла. И ни один не остановил меня. Ни один. Молча уступали дорогу.

– « –А она допила кофе, ложечку бросила, встала, юбчонку одёрнула и пошла. По крови... С презрительной мордой суки подиумной... и... Там тащат Гната на выход, а у меня челюсть свело от похоти... у меня...

« – Да представляю я, что у тебя. Что ж выпустили-то?

« – Не знаю. Бондя мёртв, Гнат не жилец – его и точно не довезли до больницы – и... Мы же без них – никто! может, я Борисовых людей испугался, а?... Не знаю я!!

– ...

– ...

– Что же мне делать, Ло... Оля, что мне делать? Я опять неживая. Мне опять холодно, но я не хочу больше в ванну! Оля, что мне делать?! И не хочу убивать! Мне бросить пить кофе?! Почему они все бросают меня?!

– Не вешай трубку, эй, подожди, не вешай трубку!

*

Лола и кто-то из верхушки корпорации "EastWest". Москва. Поздние 90-ые. Телефонный разговор.

– Ало?

– Лола?! Чё надо?

– Аля звонила.

– Тебе? Чё?

– Работу просила.

– Чё?! И ты?!

– Не рычи на старую женщину.

– Ты её присказками не отмазывайся! Старая! Тебе это ещё лет пятьдесят не грозит. Ну, ладно, ну, прости. Ну, ошарашила ты меня.

– А ты брось придурка передо мной корчить. Для других эту образину прибереги. Нормально с ней теперь будет.

– Что? Неужто мужика нашла?

– Нет, расплакалась.

– А она умеет?

– Не очень, но я подсобила. И всё-таки... У неё уцелела визитка Губенфельда...

–… Ничего, мы намёкнем ему...

– А он послушает вас?

– Не послушает нас, послушает других, а не других, так третьих... Устроим мы ему рекламную компанию! Он подумает-подумает... Он поймёт, что надо будет сделать. Он поймёт. И всё-таки... А нельзя её...

– Думаю, она не сегодня-завтра уедет. Деньги-то у неё есть?

– Обижаешь... А куда? Не знаешь?

– Обижаешь... Думаю, в Прагу.

Глава 10. Улица, аптека

Улица, аптека

Петроград, 1921 год. Аверьян / Витовд.

Зазвенел будильник.

« — Доброе утро».

Остатки сна слетели мгновенно. Чужой голос в твоей голове — это бодрит. Не хуже холодной воды прямо в лицо! Аверьян резко поднялся с кровати. Но в остальном ничего не изменилась — выстуженная за ночь комната, общая с чужими людьми кухня, отсутствие в квартире работающего туалета. А теперь ещё и личная шизофрения.

«И тебе того же. Как? Кошмары не снились? — и он заинтересовался: — А ты спишь?»

« — Самому интересно было. Сплю. Правда, ничего не снилось».

«А раньше?»

« — Да. У нас сны —почти всегда, почти у всех. И, судя по вашей литературе, у нас они более яркие и информационные».

« — Это как?» — Аверьян занялся утренними трудами. Электричество ещё не дали — зажёг свечку, чуть ополоснул глаза из тазике принесённой вчера холодной водой, оделся, прошёл по тёмному коридору, вышел из квартиры на улицу, выбрался к туалету. Будильник он ставил на чуть пораньше. Лучше недоспать, чем толпиться вот здесь, чем слышать, как справляют другие свои “естественные надобности”, чем общаться с ними. Вернулся в свою комнату, почистил зубы, обмылся, растёрся.

« — Какие у тебя планы на сегодня? Ты где-нибудь служишь?»

«Теперь это называется — работать. В двух газетах — корректором».

« — В двух? Как успеваешь?»

«В двух. «Труд» и «Маховик». Но они обе — не ежедневные. Стараются делать выпуск хотя бы раз в неделю. Но не всегда получается. То бумаги нет, то электричества, то типографской краски. Однако, пайки, хоть крохотные, но выдают. Ещё один — побольше — в ДИСКе. Как слушателю студии Гумилёва и, значит, члену Союза поэтов Петрограда.

« — Что-что? Поэты заключили союз?»

«У нас теперь все в союзах. Союз поэтов, Союз учёных, Союз печатников, Союз ассенизаторов. Что такое “профсоюз” — слышал?»

« — Да».

«Вот».

« — Но чтоб поэты…»

«Блок поспособствовал».

« — Кто?!»

«Совершенно мистическая история. Позапрошлой весной он ездил в Москву — читал свои стихи. Встретился с молодой женщиной — Надеждой Павлович. Та — ровесница Ларисы. И с такой же нечеловеческой энергетикой. И тоже работает у большевиков, и тоже не письменошей или какой-нибудь уборщицей, а сотрудницей при жене главного большевика – Надежде Крупской. Блока девушка и раньше, конечно, читала, а увидела — влюбилась. Он вернулся в Питер, а она добилась права организовать у нас Союз, приехала, выбила себе комнату в том же доме, где квартира у Блока. Союз организовала, под это дело сумела выбить для организации этой пайки! Блока поставила за главного. И он согласился!»

« — Не ради же пайков?»

«Может, и из-за них. Но не только для себя. Весь ДИСК на них сидит, ими выживает».

За разговором Аверьян на свече вскипятил себе чаю и, грея себе руки о чашку, глотнул горячей жидкости.

«Ты вчера на что-то намекал. У тебя-то планы на сегодня есть?»

«— М-м-м… ваша канализация сдохла, а ваши аптеки?»

«Что — аптеки?»

« — Они ещё работают?»

«Ко всеобщему удивлению — да».

«— Как и раньше — круглосуточно?»

«Да».

« — То есть и сейчас — открыты? Что ж, — и голос усмехнулся: — пойдём покупать успокоительное».

«До ближайшей минут пятнадцать…»

« — Нам нужна, которая на Офицерской улице».

«Теперь это улица Декабристов. И там их несколько».

« – Номер дома не помню. Рядом с театром».

«Мандельштама? Про которую Блок написал – ”аптека, улица, фонарь”?»

« – Да, Аарона Моисеевича Мандельштама. А стихи – про другую, – хмыкнул голос. – Совсем».

«Совсем? С чего бы?!»

« – Как минимум, там далековата “ледяная рябь канала”».

«Но… Значит, всё-таки тогда которая дальше – “аптека самоубийц”? Кто-то из наших и про неё говорил, на ней настаивал…»

« – А сам Блок что-нибудь… м-м-м… говорил?»

«Нет. Он напрочь отказывается комментировать сои стихи. Говорит: как читатель понял, так и правильно».

« – Хорошую отговорку придумал… – уважительно улыбнулся голос. – Про “аптеку самоубийц” даже не слыхивал. Но в любом случае – нет, не блоковская. У него здесь не про ваш Питер вообще. Например, потому что на улицах ваших городов – фонари. Один-единственный “фонарь”, который освещает метров по сто в каждую сторону, вы ещё не придумали. А то стихо… Блок тогда всё ещё пытался опять прорваться на Тропу Миров, по которой гулял за десять лет до того, и опять у него ничего не получилось: он ради Града отказался от Служения, вот и поймал ограничение: хотел – получи. И в том стихе он опять убедился: дорога на вольную Тропу закрыта, «исхода нет». И следом заопасался худшего: раньше он мечтал, что при новом круге перерождений возродится подальше от вашего Питера – или в пространстве или хотя бы во времени, при Калите, скажем, а ещё лучше – в Италии, “потомком дожа”. А замаячила совсем другая перспектива – аптека и фонарь навсегда».

«Дико всё это звучит. Ладно ты – голос в моей голове, но Блок и такое… Я с ним три дня назад встречался. А он… Он, значит, бывал у вас? Видел всё? Жил? И ему не понравилось? Ему было мало?! А ещё что-нибудь он про ваш Град написал?»

« – Много. Книга “Город” – вся о нём. И помимо – тоже пропасть всего. Впервые, в 901 году: “Пять изгибов сокровенных…” – часом не слышал? – “…добрых линий на земле…”»

«Да, знаю. Но при чём, там, ваш Град: те “линии” – это улицы нашего Питера! “Седьмая линия”, “Десятая линия”! Чуть ли ни самые старые, самые первые. На Среднем проспекте!»

« – Конечно-конечно, – рассмеялся житель дальнего Града, – И в храм — меж десятой и девятой линиями, который с черной, выспренней загадкой, с воскуреньями богам – ты на днях заходил и малое подношение одному из тех богов оставлял, да? – Аверьян промолчал: – А он… Он что? Всё-таки опубликовал его?»

«Нет. Но мало ли чего он ещё не помещал в печати! Но Любовь Дмитриевна читала, или Борис Николаевич – Андрей Белый его псевдоним… – пояснил Аверьян на всякий случай.

« – А, который друг его? – понял».

«Или кто-нибудь из девушек с придыханием попросит: “Александр Александрович, а прочитайте, что ещё никто не слышал – никто-никто!” Попробуй откажи! – засмеялся Аверьян. – Нет, но Блок… Ему, выходит, и у вас быстро опостылило?!»

« – Видишь ли… Ему после первого прорыва на те “линии” надолго закрыли допуск во внутренние круги Града. Он застрял на четвёртом. А там… Как ваши рабочие окраины, – и голос хмыкнул: – “Электрические сны наяву” – они выше».

«А ты где обитал?»

« – В третьем».

«С четвёртым большая разница?»

« – Кардинальная. Мы – служим. Которые ниже – работают».

«Аристократия?»

Очевидно, собеседник кивнул, закрыл тему и вернулся к предыдущей, — хмыкнул Аверьян, услышав следующую настойчивую реплику:

« — Сам-то аптекарь хоть жив?»

«Да что может случиться со старым евреем, — отмахнулся Аверьян. — Страна рухнула, город переименовали, улица, на которой он аптеку держит, и та сменила название, а он всё тот же. Даже не постарел… Такие —бессмертны».

« — На это и надеялся», – с облегчением выдохнул Витовд. – Отлично».

«Виделись?»

« — Даже неплохо знакомы. Собирайся. Пошли».

Аверьян не стал спорить. Оделся, вышел из комнаты, тщательно её запер, вышел из квартиры, щёлкнул английским замком, спустился по тёмной лестнице со своего четвёртого этажа, отпер входную дверь… Ключей целая связка! Три года назад — был один-единственный, а здесь тогда сидел консьерж.

Вышел из дома, запер очередную дверь, сходил ещё раз к “туалету”. Как и ожидалось, никакой очереди по-прежнему не было — никого не было вообще. Когда выбрался со двора на заснеженную улицу, его сиятельство герцог… дай Бог память… герцог ле Датнект! — всё-таки не удержался, буркнул:

« — Какая ж мерзость!»

«Нам идти около получаса. Подробностями предстоящего поделишься?»

«— Вечером. Я тут у тебя внутри немного обжился. Чуть больше понял о своих возможностях. Мало их у меня пока. Совсем. Повторю: чудо, что хоть какие-то вообще уцелели. Тренироваться, думаю, надо. Но тренируются в гимнастических залах или на специальных аренах, а не в боевой обстановке. А на болтовню тоже силы, оказывается, уходят. Давай побережём их на всякий случай».

«Ну, так я в подобной “обстановке” три года уже живу-поживаю, — хмыкнул Аверьян. — И жив пока.Обхожусь без… — он опять чуть добавил яду: — без “твоих возможностей”».

« — Что такое карма слышал?»

«Да!»

« — Не злись, это был чисто технический запрос о знании специального термина. Так вот, на твоё тело, на тебя, теперь и моя карма, может, рухнула. И как она начнёт работать, какие фортели подкидывать — ни ты, ни я не знаем. Однако очнулся я, как ты помнишь, далеко не в мирной ситуации. Учти, что и в Граде жизнь у меня была нескучной. — Витовд хмыкнул: — Резюмирую: есть вариант, что в том, что вчера мои возможности потребовались дважды – не твоя вина и не твоя заслуга».

«Понял. Принял», — ответил Аверьян и покачал головой. О таком материалистическом толковании умозрительного древнеиндийского понятия он как-то раньше не задумывался.

А Витовд с облегчением убедился, что больше вопросов, попыток продолжить пустую болтовню и ничего похожего на глупые капризы не последует.

«Всё-таки мне с носителем более-менее повезло, — признал он. — Хотя, конечно, тело слабое. И не только из-за перманентного голода. Аверьян не ощущает его. Идёт — руками болтает. Когда через канавки в снегу перепрыгивает, точку приземления не контролирует, в любой момент поскользнуться может. И энергии в прыжке тоже нет никакой. Да чего там! — два с половиной метра решётки ворот для него стали непреодолимой преградой. И ладони гладкие, как у девушки. Наверняка ничего тяжче пишущей ручки в руках не держал! Но всё это исправимо. Неисправимо совсем другое — два пожизненных».

И он опять вспомнил отвратительную усмешку имперского посланника на свой выкрик: «Да какой же ты после этого аристократ!» — «Я — граф Штеффельдт! Через сто лет заходи, обсудим!»

«Зайду! — пообещал себе Серый герцог. — И обсудим».

Размышляя, вспоминая, он не переставал следить за окружающим. Аверьян, видно, задумался, по сторонам смотрел не особо. Предупреждение о двойном грузе кармы интеллигентный человек принял за голую абстракцию или восточный мистицизм, то есть как нечто из прочитанной в книжке про экзотичную Индию или ещё более диковинную Звёздную Империю. Вот только в той самой Империи Витовд — герцог.

Ладно, ему-то хватало периферийного зрения, которое Аверьян не использовал вообще. Но глаза смотрели, а что каждый из них видит по-своему, они уже выяснили. Пообщаться бы с Гумилёвым — который помимо того, что был синдиком «Цеха поэтов» ещё успел поохотиться на львов… И на людей — разведчик-кавалерист, несколько боевых наград. Поговорить-то, скорее всего получится: как, там её? — «Звучащая раковина»! Придумают же… Но придумать способ, чтоб побеседовать не как поэт с поэтом, а как мужчина с мужчиной, будет сложно. Хотя какого чёрта?! Его сюда сослали, а не он сам выпросился. Никаких инструкций он не получал и никаких тайн хранить не обязывался!

Хотя… Если он засветится, и какой-нибудь надзор засечёт, что он вырвался, он – вне абсолютного ограничения, ведь могут и подправить… Ладно, будет день — будет и пища. Обо всём этом потом.

Центральные районы Санкт-Петербурга Витовд помнил. Некоторые его погружения сюда были довольно длительными — до трёх месяцев, а в географическом кретинизме его обвинить никому в голову не приходило. Так что, когда Аверьян сказал о получасе, то сначала герцог в его словах засомневался. С его точки зрения идти почти час. Но... Он в Питере бывал, а Аверьян здесь жил, он здесь вырос и сейчас шёл не по улицам, а напрямик, заходя в одни арки дворов, выходя через другие, иногда попадая в унылые узкие проходы между соседними домами, похожие на тот, в котором его должны были вчера поймать чекисты, а то и ещё более сдавленные серыми стенами домов.

«И не боится же, — подумал Витовд, неоднократно замечая под ногами рухнувшие с крыш пласты снега и осколки метровых сосулек. — Впрочем, а разве ты сам боялся прыгать с высоты в незнакомые воды, которые, по всем признакам, должны быть достаточно глубокими… И в которых, вроде бы, не должно водиться ни крокодилов, ни пираний».

«Подходим», — предупредил Аверьян.

« — Вижу», — подтвердил Витовд.

Они уже несколько минут шли по набережной Пряжки, сейчас будет мост, на другой стороне дом с квартирой Блока, потом ещё квартал и — нужная им аптека.

« — Самого Мандельштама узнаешь?»

Аверьян кивнул и предупредил:

«Но он меня — вряд ли».

« — Неважно. Даже наоборот — к лучшему. Перестраиваться ему будет проще. Короче, если там столкнёмся с его помощником, новым провизором или с кем угодно ещё — потребуешь хозяина. Стоп, а он хоть своей аптекой ещё владеет?»

«Нет. В 18-ом году все аптеки были национализированы. Он теперь – лишь заведующий ею. Зато получает паёк».

« – То есть теперь работает бесплатно, за пропитание? За эту вашу пшёнку?!»

«Ну как – “работает”? Лекарств практически не осталось».

« – Если у вас канализация не работает – какие уж тут лекарства… – вздохнул голос. – А ведь всё это могло быть и у нас… Теперь не будет. Хоть это утешает. Ладно, возвращаемся к сути. Зовёшь, как ты сказал – "заведующего"? – не удержался герцог от сарказма. – Поздороваешься с ним по имени-отчеству — Арон Моисеевич. И передашь привет от Йегуды Иссахаровича. Дальше сошлёшься на меня. Не забыл ещё? Я – герцог Витовд ле Датнект. И попросишь передать заклад. Разумеется, чтоб при этом не было никого посторонних. И будь вежлив».

«О двух последних пунктах мог бы и не упоминать, — буркнул Аверьян. — А ты его, выходит, хорошо знаешь… Давно?»

« — Ещё в его бытность провизором. Я, было дело, помогал ему ту аптеку выкупить».

«То есть он тебе обязан…»

« — Он мне, я ему. И ещё — я ему с самого начала поверил. И он меня ни разу не разочаровывал, — уточнил Витовд. Затем, словно поморщившись, добавил:— Но во всём этом есть ещё один нюанс. А именно: момент передачи не совсем безопасен. Будь готов скинуть тело на меня».

«В чём криминал?»

« — Первое: появляется факт передачи артефактов из другого мира, моего — в ваш. Сие сугубо не приветствуется. Второе: само проявление меня — заключённого с абсолютным ограничением. Оное не приветствуется сугубо и трегубо. Но Земля большая, даже Питер большой, а Арон Моисеевич— такой скромненький, такой обыкновенный, а уж я и вовсе почти невидим. То есть, что нас — меня! — заметят — событие маловероятное. Но возможное. Потому и предупреждаю. Ну и последнее… — герцог поморщился: — В закладе — ценности. Особенно по вашим нынешним реалиям. Вероятность предательства я оцениваю как абсолютно ничтожную, но она таки имеется».

«А что в твоём “закладе”?»

« — Всякая полезная всячина. Проще показать — увидишь. Всё. Возобновляем режим экономии сил, то есть молчания».

«Принято».

Они уже подходили. Рядом была Театральная площадь. В Мариинском театре спектакли продолжали идти несмотря ни на что – и, когда захватывали Зимний, и даже, когда к городу готовились прорваться немцы. И людей здесь постоянно толклось много, так что на улицах откровенных сугробов не имелось. Но с утра пустынно было и здесь. Пустынно и темно. Даже знаменитый фонарь не горел. Ни один из. И не светились окна. Зато высоко-высоко стало возможным рассмотреть некоторые яркие звёзды.

Дом №27. Длинный, как большинство питерскихзданий. Четыре этажа, соседние – с одной стороны от него – в пять этажей, с другой – в шесть. Но высота всех – приблизительно одна и та же. В искомом квартиры были самыми просторными с самыми высокими потолками – под такими раньше хорошо дышалось и легко жилось. Но сейчас… Не протопить…

По середине дома, на уровне второго этажа еле виднелась блеклая вывеска: «Аптека». Раньше она была шире и ярче, но Мандельштам решил, что кричать незнакомым про то, что здесь есть спирт и опиум, не по сезону. А свои, где купить бинты, знают. Сначала и вовсе снял. Но новые власти потребовали восстановить. Про старую отговорился, что извёл на отопление, а новую нарисовал тусклой краской и едва ли не от руки.

А дверной колокольчик остался от прежних времён, он больше приветствовал гостя, чем предупреждал хозяина… то есть служащего.

– Слушаю Вас, молодой человек. Что могло случиться с Вами в вашем прекрасном возрасте? – впрочем, старый аптекарь тут же пожал плечами: – Кроме – о времена! – пули в сердце… Или тоже в сердце – но никакие времена не воспрепятствуют! – стрелы Амура. Однако, – и он развёл ладони встороны: – мои оставшиеся лекарства не лечат ни от того, ни от другого!

Вот поэтому Арона Моисеевича и знал весь старый Питер. Тот самый, который заполнял все места – от лож бенуара до галёрки – на премьерах театра, спорил на вернисажах художников в его фойе, рукоплескал на выступления поэтов там же.

– Нет, Арон Моисеевич, я немного по другому поводу, – между тем извиняюще покачал головой один абориген тех временах другому: – Меня просили передать Вам привет от Йегуды Иссахаровича.

«Старый еврей не меняется, – с некоторой завистью подумал Аверьян. – Кругом разруха, а он по-прежнему приветлив, аккуратен и в его глазах по-прежнему нет ни всеобщей растерянности, ни всеобщей загнанности. И о него по-прежнему пахнет лекарствами, и не припахивало несвежей одеждой!»

Улыбка и сейчас не покинула лица старого еврея, не дрогнули брови, не поблекла наивность во взгляде, он всплеснул руками, словно услышал благую весть о дальнем родиче, и оживлённо заинтересовался:

– Ох, спасибо! Но как же поживает мой учёный собрат?

« – Ничего не придумывай и не лги! Говори, как есть!» – резко вмешался Витовд.

«Как есть? – буркнул Аверьян. – Как будто есть хоть что-то!»

– Арон Моисеевич, я даже не знаю, существует ли вообще сей почтенный персонаж! А если и существует, то где – в Одессе, в Тьмутаракани, в на острове Святого Мартина? Просто Витовд ле Датнект предложил мне произнести данную фразу и попросить Вас вернуть мне его заклад.

– Витовд… – в голосе старого еврея слышалось почти облегчение, а следом наивная улыбка стёрлась с его лица, и он взглянул на Аверьяна с некоторой снисходительностью: – Но вернуть заклад? Молодой человек, Вы не путаетесь в формулировке?

« – Действительно…» – хмыкнул в голове интеллигентного русского чужой аристократический голос.

– Дословно было – “попросить передать”. Это существенно?

– Суть послания я понял. А существенен ли нюанс фразеологии… Чуть позже Вы это решите сами. Герцог Витовд предусматривал наследование своего… э-э-э… владения. И я его Вам сейчас передам. Только… Не извольте беспокоиться – не могу же я среди дня бросить или закрыть аптеку! Сейчас подойдёт моя жена и чуть меня подменит.Хорошо? – и правая рука замедленно опустилась под прилавок.

« – Это нормально, – тут же успокоил его Витовд. – Но на всякий случай приготовься. У него там кнопка вызова. Он через неё жену сейчас и вызвал. Вот только в моё время мы всё настроили так, что он через неё мог помимо жены ещё и жандармов вызвать. То есть сейчас имеется вариант на вызов ЧК. Повторю, с моей точки зрения вероятность того – пренебрежимо мала».

«Ну, а всё-таки если?..»

« – Это будет какой-нибудь дежурный наряд бывших крестьян, вооружённых этими вашими неуклюжими винтовками. Он же, ты говорил, кто ты такой не знает? А я вырвусь. Например, через витрину… Э, не оборачивайся!»

И Аверьян удержался, чтоб не обернуться и не взглянуть на стекло широкой витрины. Слева от двери, как он тут же вспомнил, она была укрыта деревянными ставнями, а справа предъявляла прохожим пирамиды и узоры из каких-то бутыльков, наполненных разноцветными жидкостями.

– Не тревожьтесь, молодой человек. Только чуть-чуть придётся подождать. Всё-таки сейчас ещё раннее утро, и Розе Марковне прежде, чем выйти на люди, необходимо – ах уж эти женщины! – придать себе хотя б на чуть-чуточку больше красоты, чем оделила их природа, судьба и время. Но даже те из них, кого балуют рок и естество, даже те со временем, – и он глубоко вздохнул, – со временем не в ладах. Подождём?

« – Улыбнись же!» – потребовал аристократ, и у Аверьяна хватило интеллигентности последовать его совету. И достало актёрского мастерства, чтоб его улыбка выглядела хоть как-то искренней. Правда, для этого пришлось добавить:

– Ну как не пойти навстречу Розе Марковне в минутной мелочи? – а, чтоб занять время, и не стоять, упёршись взглядом в аптекаря, он занялся словоблудием: – Минуты, часы, годы… Наверное, для Вас, Арон Моисеевич, они уже не слишком различаются по длительности – скользят мимо Вас, как, вон, снег на улице – бесконечными несчётными снежинками, едва Вас касаясь и, – он вздохнул, – не причиняя особенных неудобств.

– Что Вы, молодой человек! Неудобств как раз хватает! Конечно, я понимаю, что сейчас пишется История, но всё-таки, как оказалось, жить на страницах её учебника, – он покачал седой головой, – не удобно, – подчеркнул он отрицание, – не уютно!

– Да, когда старые умения перестали кормить.

– О, с этим-то проблем у меня почти нет. Люди остались людьми. Они по-прежнему болеют, им по-прежнему нужны лекарства – кому-то валерьянка, кому-то пустырник, кому-то кислородная подушка…

– И сколько ж валерьянки надо продать, чтоб купить на рынке хотя бы одну бутылку молока, – буркнул Аверьян, – не говоря уж о хорошей отбивной!

– Те, кто продают отбивные, тоже нуждаются в лекарствах. Знаете, я слышал, что даже на Украине тамошние бандиты договаривались с нашими… – старик сделал небольшую паузу, – с нашими красноармейцами не трогать шлюх, артистов и лекарей! Вот и аптеки в Питере тоже не тронули. А чтоб купить то, что чуть получше перловки…. Люди остаются людьми, а их жёны – капризными жёнами. И даже у комиссаров они хотят, чтоб их лицо выглядело чуть ярче, чем у соседки, а шрам на теле – наоборот, чуть бледнее, а уж пигментное пятно… Вы не представляете, как это востребовано стало при новой власти! Слышали, к слову, Владимир Маяковский недавно стишок написал, наверное, услышав про готовящийся наш питерский маскарадик. Знаете, вчера случился у Елисеева? Который ныне приказано называть Домом искусств?

– Не только слышал. Вчера даже там танцевал. Но про стихи главного поэта революции никто и словом не обмолвился.

– Не мудрено. Одно название чего стоит – «О дряни».

– Упс… Интересно, как Лариса – снесёт?

– Лариса? Это которая нынче Раскольникова? Для которой его и учинили? О, они с Лиличкой Брик и без того друг друга с трудом терпят! И пока Володя с одной – второй его и пальцем не тронуть.

– А что “другая” – комиссар, это ничего?

– Лариса – комиссар, но ведь и у Лилички тоже комиссаров… м-м-м… знакомых хватает. Вот не помню, кто из этих двоих милых женщин говаривал, что лучше всего знакомиться в постели?

– И я не помню, – рассмеялся Аверьян. – А стишок тот Вы не запамятовали?

– Нет, – улыбнулся и старик. – Но не весь, только строки про маскарад. Э-э-э… Там в начале герой хвастает жене – Наде, что ему премию подкинули – двадцать четыре тыщи, поэтому он… – аптекарь чуть сдвинул седые брови и продекламировал:

«… заведу я себе

тихоокеанские галифища,

чтоб из штанов

выглядывать как коралловый риф!»

А Надя:

“И мне с эмблемами платья.

Без серпа и молота не покажешься в свете!

В чем сегодня буду фигурять я

на балу в Реввоенсовете?!”»

Аверьян хмыкнул на “риф”, вспомнил чиновниц на маскараде и поморщился:

– Нет, ни на одной ни серпа, ни молота не было, но это им не помогло.

– Ларисе не помогло тоже?

– Ох, а то Вы Ларису не знаете! Она б голой пришла или в кожанке комиссарской – всё равно, взглянешь и умрёшь.

– Так она выиграла пари, сдержала слово?

– Арон Моисеевич! Вы и про него знаете?! Выиграла. Первую половину вечера оттанцевала в платье от Бакста.

– А вторую?

– Чуть ли ни в ещё более роскошном.

– И ни каких соперниц, конечно?..

– А вот здесь не угадали. Была девушка… Никому неизвестная. Никто ниоткуда и ушла в никуда. И платье – из дореволюционных дворянских, и сама – как принцесса из сказок.

– Как Золушка?

– Что вернулась к кастрюлям, печке и грязному белью? Скорее уж, как блоковская Незнакомка – исчезла в небо, кометой к звёздам.

– О, молодой человек, кажется, Ваше воображение задето, – улыбнулся старик, но молодой человек нахмурился, и тот поспешил сменить тему – точнее вернуться к прежней: – Вот, чтоб хоть как-то сравниться с прежними, нынешние хозяйки жизни ко мне и наведываются.

– И Вы можете им помочь?! – удивился Аверьян. – Я о подобных снадобьях не слыхивал!

– О, молодой человек, Вы ж не барышня! Зачем Вам собирать подобные слухи? А кому очень надо – те меня находят. И… – еврей-аптекарь бесхитростно улыбнулся, – я им помогаю. А они помогают мне.

– Но как?

– Но Вы же меня как-то нашли!

– Я про Вас всю жизнь знаю!

– И они знают. И знают мою Розочку, – обратился он к появившейся женщине.

«А у старого прохиндея губа-то не дура!», – подумал интеллигентный молодой человек, глядя на женщину самое малое вдвое моложе старика.

« – Они – практически ровесники, – хмыкнул голос у него в голове. – Он старше её на два года. Ей сейчас должно быть пятьдесят девять лет».

«Что?!»

– Розочка, ну как ты не милосердна! – укрыл улыбку в бороде Арон Моисеевич. – Вот и ещё один мужчина сражён твоей красотой!

Глава 11. Прага

Прага

Аля. Прага. Всё те же поздние 90-ые.

– Феерическое зрелище, не правда ли? — площадь, как по осени наши аллеи листвой, заваленная алыми, с ладонь, лепестками. Ни на что не похоже. И такая... ласковая жара...

– На степь.

– Что?!

– Сейчас, в астраханской степи цветут дикие тюльпаны – степь тоже красная. Правда, наверное, другого оттенка. И тоже... не холодно.

– "Наверное"?..

– Я сама не видела... Мне рассказывали... Читали стихи... А как Вы догадались, что я русская?

– Я... – лёгкое колебание, лёгкая улыбка... – я писательница. Вижу.

Это был повод. Аля обернулась и не спеша оглядела сидевшую рядом. Тридцать лет. Чуть больше? Пуританское платье. Пуританская косметика... Даже губы не накрашены... Но значит... значит, у неё действительно такая хорошая кожа? Нотка горечи в уголках губ, нотка жёсткости в легком прищуре... Близорука?

«Стерва, – сделала вывод Аля, – законченная стерва».

Она отвернулась и опять проследила неровный полет ещё одного падающего лепестка. Незнакомку не смутил ни осмотр, ни молчание, она рукой чуть коснулась Алиного колена:

-- И как?

«Я не буду дергать людей за ниточки, нажимать на кнопки, я не буду больше актёркой, подиумной сукой, проституткой!»

– Вам вежливо или правду?

– Кажется, я по-прежнему произвожу впечатление на девочек.

– Я не люблю, когда меня называют девочкой.

– А как мне тебя называть?

– Аля.

«Ждёт, что я спрошу её имя. Пусть ждёт».

– Ала, – она опять тронула её колено, – в тон степным тюльпанам и пражским магнолиям?

– Аля!

– Странно, почему это действо не вызывает чувства потери, – писательница не обратила внимания на резкий тон поправки, – ведь опадание цветов – это прощание с весной, прощание! Ведь такой же вот наш листопад...

– Не такой.

– Да?

– Листопад звучит по-другому. Звук падающего на асфальт листка – чуть колокольный, а лепестка на брусчатку - чуть шёлковый.

– ...Шёлковый... похоже, — согласилась она, – но колокольный... – не точное слово.

– Скажите точнее.

– В опадании листвы, да, есть что-то колокольное, но соударение... в нем больше... – нечто от разбивающегося хрусталя.

Аля вслушалась в слова, прислушалась к себе...

– А вы, наверное, и стихи пишите... Ваши книги... о чём?

– Все пишут о себе. Я тоже. Может, чуть откровеннее.

– Значит, я их не читала. Мне неинтересны откровения о других.

– Других не бывает.

Они замолчали, наблюдая за ещё одним сорвавшимся лепестком.

«А ведь она опять едва удержалась, чтобы не тронуть моё колено. Недрогнувшей рукой... почти недрогнувшей».

– Вы...

– Я не люблю безличного к себе обращения, – мягко прервала Алю незнакомка.

– И как мне Вас называть? — «Почему всё время хочется её уколоть?» — По имени-отчеству?

– Я не люблю отчеств. Люблю своё имя.

«Себя ты любишь! Себя!»

– Меня зовут Наташа.

Ветер, пробравшийся на площадь, вскинул со средневековой брусчатки алые лепестки, и они закружились в веселом смерчике... Аля поправила юбку, Наталья – шляпку, но ветер уже помчался дальше веселить туристов, а обрывки алого – с шёлковым шелестом опустились на землю и замерли в разнеживающей жаре пражской весны.

«Если эта... »

– Странные люди – чехи. Они совсем не умеют ненавидеть. Все вокруг них – поляки, украинцы, венгры, немцы ...

«...тварь… »

– ...сколь угодно и взахлеб, а чехи...

«...ещё раз...»

– ... разве что выразят неудовольствие.

«... тронет меня...»

– ... Наверное, они всю свою ненависть выхлестали в гуситских войнах. Помнишь, старушку, подложившую свою вязаночку в костер? "O, sancta simpliсitas..." – не осудил, пожалел её их главный святой...

«...я...» – и представить, как перехватишь её ладонь и вывернешь, чтобы слёзы выступили на этой самоуверенной морде!

– ... и в этом костре сгорела вся их ненависть.

«...Нет! тыльной стороной ладони – по щеке! И: "Пошла вон, сука!"»

– ...Или всё гораздо проще? – просто у них слишком хорошее пиво... Я ходила по городу и думала: а как у них с любовью?

«...если эта тварь…»

– Аля...

«...ещё только попробует... только попробует!..»

– Аля.

– Да?!

– Когда я тебя увидела... Ты... Вот, посмотри на эту пивную средневековую Прагу, на эту площадь, где из беспорядка — только лепестки магнолий… Нет, ты только вслушайся в эти слова: беспорядочно разбросанные шёлково-алые лепестки магнолий! Отчетливо не хватает пруда с лебедями!.. А ты на ней... ты... ...как подсолнух ван Гога.

«...что?..»

– ...На который глазам больно смотреть. Потому что...

«... этого...»

– ... можно задохнуться, – писательница перевела дыхание, подняла руку... Она хотела дотронуться до щеки Али, но не решилась... Вместо этого поправила шляпку и опустила руку.

«...она не решилась?!» – не поверила своим глазам Аля.

– ... Ты – словно гаснущий костерок, который хочется заслонить от ветра. Рядом с которым сразу, чисто инстинктивно ищешь глазами щепки... Всё на уровне безусловного рефлекса. Как... как увидев родник в лесу, хочется напиться. Даже если только что выпила бутылку лимонада...

«... этого ничего…»

... – Ох уж эти мне русские девчонки! Недалеко от Карлова моста есть кафушка... Ничего примечательного, пиво, как и всюду: всюду хорошее, и там – тоже, закусок, как везде, и сидит девчонка... русская... художница, наверное, вечно мольберт у ног! А на столике – чашечка кофе. Я раз пять уже заходила – девчонка, мольберт, кофе. И сквозняк в глазах. Взглянешь и ангиной горло сводит – глотать больно.

«... не может быть…»

– Аля!

Она опять потянулась рукой к щеке... и снова опустила.

«... Какая ещё девчонка?!»

– Да посмотри ж ты на меня!

« – зачем? я и так все вижу...»

« – я не вижу, а так я ничего не понимаю!»

«– я тоже».

«– но ты не отвечаешь!»

«– а ты не спрашиваешь!»

– Аля... разреши мне...

– Нет. Не разрешаю. Я Вам ничего не разрешаю.

« – ты согласна?!»

« –...этого не может быть...»

«– согласна!»

– Я хочу посмотреть на эту девочку. И, наконец, выпить этого чешского пива.

*

*

[цензурная заглушка: пи-пи-пи!

Автор стоит за традиционные семейные ценности]

*

*

Аля

Олежек ничего не знал о ней. Он был слишком занят собой — своими чувствами, своими ощущениями, всеми этими "можно-нельзя", "хочется-стыдно", всей этой путаницей между "я хочу" и "меня что-то заставляет", меж нерешительностью и решимостью. И он никак не мог поверить, что "девочка хочет тоже".

Его прикосновения были как... как — по не забытому ещё им... да и тобой ещё детству — игры со спичками: тайком от взрослых чиркнуть — вспышка! А если сразу пятью?! А если горящую — в коробок?!

И сыпались искры...

Те скоты в парке... О чём ты?! Какая там нежность! — там даже похоти было не особенно... Стадо сжевало цветы. Остались следы копыт и вонь от куч дерьма.

Клиенты... Клиенты они и есть клиенты — после них мыться надо... Даже... Помнишь Петеньку? Даже он... "оплачено". Очень дорого. Особенно для него.

Хорошо, что Борис его вытащил. Хорошо, что он его убрал, что ты его больше не видела.

Борис, даже он!.. Забота — была. Понимание — было. Ах, как он тебя понимал! Как он объяснял тебя — тебе! Тебе — твои закидоны, тебе — твои чувства, мысли, тебе — твоё тело.

Как его руки знали тебя, как знали тебя — его губы! Как он умел играть тобой, играть на тебе — каждым своим прикосновением, каждым своим взглядом!

Ах, как он любовался тобой! Закусив нижнюю губу, обнажив зубы, со зримо сдерживаемым нетерпением, со скрытой ноткой боли, с нескрываемым нарастанием возбуждения...

« ...ну, вот... опять... А его быки уверены, что ты не умеешь плакать... Ну и ладно... ну и не буду сдерживаться... да и зачем?»

...Какой плотью наливались его слова: «Я люблю тебя...» Помнишь: "Каждую твою загогулину, каждый твой завиток»! И подтверждением — касание загогулин, и подтверждением — прикосновение к тугому завитку. К каждому...

«...и не буду, и пусть текут…»

Но... но настоящую нежность не спутаешь ни с чем. И она... нежданна. Для обоих.

Закутать невесомой песцовой шубой плечи, с продуманной неаккуратностью тронув грудь. Длинно провести по облитому шёлком бедру. Задержать губы, целуя пальцы... Каждый...

«...пусть...»

Целовать, целовать всё... Не особенно разбирая, не выбирая, не примериваясь, ничего не высчитывая, под твой смех, когда ты сама не знаешь — уворачиваешься или поворачиваешься, подставляешься — целовать, целовать...

«... и всё…»

А нежность... — потянуться и не дотронуться... Но ведь не спутаешь...

И всё??

Всего лишь нежность?!...

Староместская площадь. Они сидели на аскетической скамье у памятника Яну Гусу. Рядом шумели толпы туристов, слышались незнакомые акценты, диковинные наречия. За ними средневековой готикой красовался Тынский храм, перед ними чудила астрологическими изысками непонятных циферблатов башня Ратуши. И баловался первой жарой май, баловался лёгкими юбками ветер, а в их высоких пластмассовых пивных бокалах баловались сами с собой пенные пузырьки.

— Я ничего не знаю о тебе, — с некоторым удивлением проговорила Аля. — Ведь совсем...

— Спрашивай, — улыбнулась Наташа. — Я отвечу.

Аля знала толк в откровенностях. Ей и самой доводилось произносить эту фразу: "Спрашивайте, отвечу", — и получать в ответ безнадежное молчание. Потому что спрашивающий понимал: она ответит правду... После которой — всё.

Но тут... Как открыть новую книгу любимого автора!

— Любимый цвет?

— Багровый.

— Что?!

— Ну, назови его — вишнёвым. Тёмно-красный, темнее венозной крови, но не сумеречный, не тусклый... Не обесцвеченный тьмою, а насыщенный ею.

— Ты любишь темноту?

— Нет, — она чуть покачала головой, — сумерки. Раньше любила поздними вечерами бродить по парку.

— Раньше?

— Теперь не погуляешь.

У Али словно зачесался шрамик на левом запястьи, но она смолчала: очередная группка туристов оказалась совсем рядом, и громкий итальянский щебет девушки-экскурсовода заглушил бы любую её реплику. Итальянского она не знала и разбирала только отдельные слова: inquisizione, pontefice...

«Кто ж тогда был — понтификом? Не буду вспоминать».

Она покачала головой, и какой-то знойный старикашка огорчённо вздохнул. Он смотрел на неё? Оказывается, и она тоже? Стало смешно. И Наталью тоже развеселила вся эта кутерьма, она подняла со скамейки свой бокал и отхлебнула пива. Хороший повод. Аля сделала свой глоток и опять улыбнулась: у старика дёрнулся кадык — ему очень хотелось пить. Ему хотелось посидеть с пивом на скамейке, хотелось, чтоб рядом бойко чирикали славянские девушки. А он, вот, должен мотаться по солнцепёку и слушать про каких-то чешских еретиков.

Наконец, туристы отошли.

— Твоё любимоё вино?

— Токай. А у тебя?

— Крымский мускат. Белый мускат Красного Камня.

— Слишком сладкий.

«Мускат?!»

— Твой любимый поэт?

— Я.

— Почему?!

— Поэзия — это поиск созвучия. А кто созвучнее мне меня самой?

— Но они — умели!

— Я умею тоже, — в реплике Натальи не звучало хвастовство - только спокойная констатация факта. — И я слишком про них всех всего знаю. Мне это мешает.

— Пушкин?

— Ой, не надо! Ты знаешь, что после смерти он оставил долгов на три своих годовых дохода? Из которых чуть ли не половина — продул в карты? Что поэтому в их доме деньгами заведовала Натали? А он у неё, беременной в поздних сроках, требовал деньги на проституток? Да и его последняя дуэль — это в чистом виде кармическое эхо за... за "полумилорда" Ведь Воронцов вытащил его из захолустной Бессарабии во вполне цивилизованную Одессу. А он "в благодарность" совратил его жену. И через полтора десятка лет получил зеркальное отражение ситуации: молодая жена, "старый муж, грозный муж" и дьявольски обаятельный проходимец.

— Лермонтов?

— Абсолютно мерзкий характер. Из-за него и погиб. Бабушкин сынок! Вырастила... Он привык, он сжился — сросся! — с абсолютной безнаказанностью... Кем надо быть, чтобы, стоя против влюблённого в тебя, доведённого тобой до истерики мальчишки, у которого в руке наведённый на тебя пистолет, процедить: «Я в этого болвана стрелять не буду». Мальчишка от отчаяния и выстрелил.

— Мальчишка?

— Мартынов чуть младше Лермонтова. А нашему гению тем летом и двадцать семь ещё не исполнилось. Комсомольски

– Блок!

Наталья замолчала.

«Я попала на личное? – изумилась Аля, – с Блоком?!»

– Видишь ли...

– Говори!

– Я боюсь его.

– Что?!

Подошла очередная экскурсия. Русские. Но точно такие, как итальянцы – тоже ухоженные, тоже разновозрастные... Но... У наших не фигурировало никого из категории – "за шестьдесят". И гидесса, в чьей речи забавно уживались выражения: "у нас, в Праге..." и "у нас, у русских" – тоже была ухоженной, спокойной, уверенной, уверенной в своём статусе, в своём профессионализме, своей безопасности... И... Она выполняла свою работу, а не искала своего шанса. У них, в Праге, это было привычно, даже среди наших – русских.

Она говорила:

– ...Прага переполнена мистикой. Во многом потому, что инквизиции не везло в этом городе: и приговорённых ею спасали у самого костра, и самих инквизиторов больно и обидно побивали... Но именно смерть Яна Гуса особенно всколыхнула Чехию. Именно тогда доминиканцев, из числа которых набирали этих изуверов, изгнали из страны, уничтожили их монастырь и, отобрав их двор у Староместских мельниц, передали его в аренду пражанину Влашеку за издевательские 22 коп чешских крон... – девушка улыбнулась: знай "наших"! – и продолжила: - А теперь перейдём непосредственно к мистическим местам... Рабби Лёва, голем, призраки прекрасных евреек... Сейчас мы выйдем к границе еврейского квартала. Во времена средневековья его защищала стена...

Экскурсовод повела свою ватагу к монастырю Святого Микулаша. А Аля повернулась к Наташе.

– Блок! Почему?!

– У тебя есть любимые кошмары?

«При чём здесь это-то?..» – удивилась Аля, но спросила о другом:

– Любимые? Кошмары? Я и девочек люблю не особо, а уж садо-мазо…

– И правильно: не люби девочек, люби меня! – улыбнулась Наталья. – А кошмары... Я про которые не разовые, а снятся и снятся.

– Такие... Есть такие: что я падаю, что меня кусает змея, что за мной гонятся.

– А у меня был: что сон, который мне снится – не сон.

– Как это?

– Чаще всего он начинался с того, что я просыпалась. Вроде бы, просыпалась... Или, вроде бы, никак не могла заснуть. Я уже знала: дальше - сон. И в очередной раз не верила в это, пыталась доказать себе... Пыталась определиться...

Она замолчала. Аля молчала тоже: она что-то вспомнила, что-то подобное... Вспомнила!

– Солярис! Книга, а не фильм – Крис Кельвин!

– Да, – усмехнулась Наташа. – Он там какую-то математическую константу сам сосчитал и проверил по справочнику. Так как сошлось – убедился, что не сон, не бред вокруг, а явь... Я тоже... У меня же в школе по алгебре пятёрка была, так что я раз тоже во сне села за стол, разложила в ряд функцию синусов и сосчитала синус ноль-пяти. Получилось тридцать градусов... По таблице Брадиса проверила - сошлось. Не сон!

– Постой! – Аля в школе тоже была почти отличницей. - Наоборот: это синус тридцати градусов равен одной второй!

– Вот-вот, – опять улыбнулась Наташа, и ещё раз повторила: – А у меня со справочником сошлось. С тем который, оказывается, тоже был во сне.

- И при чём здесь Блок?

- Ещё подобное есть у Достоевского. Помнишь, Иван Карамазов всё пытался доказать себе, что его поганый ему лишь чудится?

– Да-а... Но Блок?!

– Ты первый его том внимательно читала?

– Нет, – покачала головой Аля, – слишком много стихов. Непонятных стихов. Наивно зашифрованных... Как там? "Пять тёмных изгибов" – пять переулков, по которым он прошёл, следуя за своей Любочкой...

– Не "тёмных" – "сокровенных".

Пять изгибов сокровенных

Добрых линий на земле.

К ним причастные во мгле

Пять стенаний вдохновенных.

– И?

– Уже после... Когда мои кошмары благополучно усохли, я случайно открыла его «Стихи о прекрасной даме» и... И узнала...

Она замолчала. Аля не стала ей помогать – она молчала тоже.

– Он тоже никак не мог определиться, он тоже не мог доказать себе, поверить себе... Один из лейтмотивов начала книги: "но страшно мне: изменишь облик ты».

– И что? Что здесь страшно – тебе?

– Ты, раз отличница, со школы должна помнить: три тома его лирики – это "трилогия вочеловеченья". Понимаешь, его книги – это как он стал человеком. Превратился в человека.

Аля поморщилась, не понимая, и Наташа подсказала:

– Из кого?

Замолчала.

Подошла ещё одна туристическая группа, опять: "Ян Гус", "папа", "мистика". Ушли.

– Блок в юности своему сну поверил – и кем-то стал. А потом всю жизнь опять возвращался к человеческому существованию. И ведь вернулся. Вернулся – и умер. А я – не поверила.

Ещё одна группа. Опять – "инквизиция"... Опять молчание.

– А те "изгибы сокровенные" – вовсе не шифрация. Это переулки с трамваями – морок. Действительность же:

Пять изгибов вдохновенных,

Семь и десять по краям,

Восемь, девять, средний храм -

Пять стенаний сокровенных,

Но ужасней - средний храм -

Меж десяткой и девяткой,

С чёрной , выспренней загадкой,

С воскуреньями богам.

- Кстати, на Среднем проспекте в Питере, меж девятой и десятой линиями никакой церкви нет, – помолчала, улыбнулась: – И уж… Он тогда совсем ещё не умел писать – вот и здесь... Сплошная брюсовщина какая-то... Потом, в двадцатые, он пытался улучшить, переделать свой "том первый", но бросил... И вернул первоначальное. Потому что главное в "Стихах о Прекрасной Даме" – не поэзия, а свидетельство. Свидетельские показания, данные под присягой: «Меж десяткой и девяткой – средний храм!».

– А ты?

– ... Ему и потом показывали, его и потом иногда пускали... А я... – она переждала очередного экскурсовода и оборвала тему: – Я не хочу больше о нём.

- Марину ты не боишься?

— Терпеть её не могу!

— Почему?!

— Потому что так нельзя:

Заповедей не блюла, не ходила к причастью. Видно, пока надо мной не пропоют литию, Буду грешить — как грешу — как грешила: со страстью!..

…это в стихах красиво, а в реальностях... «Грешить…» Грех — это, к примеру, то, что она сделала со своими детьми... Бросила на смерть одну дочь, обрекла на лагерный ужас другую, развратила вседозволенностью сына...

— Замолчи! — закричала Аля.

По счастью, подошла ещё одна экскурсия, так что обеим девушкам, и в самом деле, пришлось помолчать.

И опять же, только с немецким акцентом, всё те же слова: Jan Hus, Pontifex, inquisition... Только вместо щуплых стариков-итальянцев — взращенные на свиных сосисках и баварском пиве солидные бюргеры и их увесистые фрау...

Отошли.

— Ну вот, сказано же уже... — проговорила Наташа. — Меня в детстве родители водили по театрам. Сами бы они не выбрались, но культурный поход с ребёнком — это святое.

Аля невольно улыбнулась: её выводили тоже. Совсем в детстве мама — в зоопарк, а позже — на спектакли — отец. Московские музеи она обошла со своим мальчиком: билеты совсем дёшевые, а служительницы в пустых залах не мешали целоваться.

Наташа с облегчением вздохнула и продолжила:

— И вот запомнилось... "Сатира", "Дон Жуан или любовь к геометрии". Представляешь — ещё с Андреем Мироновым! Уж и не помню, причём там геометрия, а дон Жуан проказничал себе с красотками, пока не нарвался на профессионалку — на двух: на содержательницу борделя и её любимую шалаву. И... И пропал дон Жуан для всего бабьего царства. Так вот, эта старуха своим девчонкам втолковывала... Удержалось же в памяти! «Поэтому я вам постоянно твержу: не говорите о литературе, когда раздеваетесь! И не носите цветного белья!»

— На мне нет цветного белья, — пробурчала Аля. — И мы сейчас не раздеваемся.

— А почему?

Аля огляделась на кишащую народом площадь, Наташа вдруг испугалась, что та начнёт сдирать с неё платье, но обошлось:

— Пошли! — поднялась девушка: — Пошли ко мне.

Но народу на вечереющей площади было столько, что им пришлось почти проталкиваться.И Аля не выдержала:

— Слушай, последний раз я писала стихи в семнадцать. А вчера вечером вдруг… Почти само…— и повторила: — Слушай:

По вензелям отточенного карандаша

Бежать по улицам средневековой Праги,

Расталкивая рясы, кружева и шпаги,

Не чувствуя, не глядя, не дыша!

Смерд проворчит, монашка плюнет вслед,

А шут, как за сердце, вдруг схватится за флейту,

И покрутив усы, мне усмехнется рейтар,

И тронет невзначай свой арбалет.

Но промахнется он в своей стрельбе,

И флейта выплачет его печальный жребий,

Когда сквозь пражский бред великолепий -

Пробьюсь к тебе, к тебе, к тебе, к тебе!

Аля на пару вздохов, на пару шагов замолчала — они были вынуждены резко сманеврировать, чтобы не воткнуться в огромного негра, а потом договорила:

— Кто-то сказал, что в стихах сбывается всё, но не так, как в стихах. Вот и сейчас — не к тебе, а — с тобой, с тобой, с тобой!

— Я тебе уже говорила: с тобой, как в Праге! — в ответ счастливо засмеялась Наташа.

Когда следующая экскурсия подошла к памятнику национального героя Чехии, на той лавочке уже устроились другие. И опять возвышались полные светлого пива бокалы — пластмассовые, конечно же. Но теперь рядом была и закуска — тлаченка... Это заливное мясо такое. Из свинины чаще всего.

Глава 12. Складик

Складик

– Вот так и живём, – улыбнулся Арон Моисеевич. – Герцог Витовд оставил после себя некоторые ингредиенты и научил, как их использовать, и я, как старый алхимик из какого-нибудь приснопамятного XVI века, готовлю снадобья… Ну хоть и не вечной молодости, но способствующих здоровью – в том числе и внешнему… Представляете, я при этом чувствую себя почти Махаралем из Праги! О, молодой человек, я вижу в Ваших глазах недоумение! Но и Вы о нашем великом Йехуде Лива бен Бецалель, конечно же вспомните: именно он во времена римского императора германской нации Рудольфа II и русского царя Ивана IV по прозвищу Ужасный сотворил каменного голема! И, возвращаясь к моей скромной персоне, самое поразительное – эти мази, в основе которых, например… уж простите за физиологизм – яичники самок багровых горгулий… Представляете, мне посчастливилось…

– Арон Моисеевич! – прервала его супруга. – Я тебя очень прошу: не в моём присутствии о таком ужасе! Ну, я тебя очень прошу! Ты же помнишь, я, когда голову этой страшной мерзости увидела, я же чуть не потеряла ощущение здешней реальности! Ты лучше спроси нашего дорого гостя, как дела у милого Витовда?

« – Не ври», – опять предупредил голос.

«Да что тут врать?! Я и сам, мало что понимаю!»

« – Вот в этом роде и отвечай».

– К сожалению, ничего конкретного рассказать не могу, – тут же развёл руками Аверьян, – Сам мало что понял. Сейчас я выполняю его конкретное задание. Пункт первый – прийти в аптеку. Пункт второй –вернуть… то есть попросить Вас, Арон Моисеевич, передать заклад герцога.

Супруги переглянулись, старик вздохнул, а цветущая еврейка прижала руки к раскрасневшимся щёчкам.

«И ей без году шестьдесят?!» – опять поразился вчерашний студент.

– Что ж, – ещё раз вздохнул счастливый муж такой цветущей женщины, – давайте Ваше задание выполним. Розочка присмотри за залом, а мы сходим на склад. Идёмте… э-э-э…

– Извините, – спохватился Аверьян. – С этой революцией я совсем утратил манеры. Разрешите представиться – Аверьян Аристархович Пожлаков, – он поклонился старику, женщине, – собственной персоной к вашим услугам.

– Очень приятно, а нас Вы уже знаете. Что ж, Аверьян Аристархович, идёмте.

И он повёл молодого человека к той дверце, через которую пару минут назад вошла Роза Марковна. Там оказался тёмный коридор, ведущий в обе стороны.

– Ох, разруха… – проворчал аптекарь, чиркнул зажигалкой, поводил ею по сторонам. – Где же эта дьяволова свечка? – но через десяток секунду раздражённо задул огонь. – Перед кем я пытаюсь конспирироваться?! А двери все прикрыты.

И коридор осветился, ярко, как вчерашние залы и рекреации ДИСКа. Аверьян ослеплённо зажмурил глаза.

– Извините, Аверьян Аристархович! Разволновали Вы меня, старика. Рука дёрнулась. Сейчас подправлю. Да и вдруг Розе Марковной заглянуть сюда понадобиться – дверь откроет, на улице увидят. Зачем людям повод к пересудам давать?

Аверьян чуть приоткрыл глаза, и увидел, как аптекарь дотронулся до стены, начертил на ней косой крестик, а потом повёл пальцем вниз. И свет, следуя его движению, начал угасать. Когда в коридоре стало почти сумеречно, хозяин удовлетворённо пробормотал: «Нам здесь не газеты читать!» – и опять перекрестил две короткие косые линии.

Но ведь никакого выключателя, даже кнопки никакой не было!

Глаза к свету привыкли, и Аверьян осмотрелся. Сияние лилось с потолка. Но и на нём не было лампочек! Никаких! Мягко светилось полностью всё полотно перекрытия.

– Впечатляет, да? – посочувствовал ему аптекарь. – Я поначалу себя рядом с Витовдом тоже эдаким индейцем, впервые лошадей, ружья и настоящие корабли увидевшим, чувствовал. Вот и здесь… Он на наши лампочки просто обсмеивался. Говорил у тех на светимость уходит только пять процентов энергии, тогда как даже у наших земных гнилушек – девяносто пять.

«Правда, что ль?»

« – Про ваши лампочки – ещё хуже, а про гнилушки… Разные методики дают разные подсчёты, но где-то около того. Но сравнение, конечно, не совсем корректно. Природа – она та ещё искусница. К примеру, соловья слышно до трёх километров – это расстояние, на котором разносится в лесу выстрел из вашего охотничьего ружья. Но у ружья – в патроне взрывается порох, а какой порох в горле у крохотной птички? И выстрел – мгновенен, соловей же может пропеть всю ночь».

– Куда мы идём? – вслух спросил Аверьян.

– На склад, молодой человек, на склад. Вы же должны помнить, как всё это звалось до революции, до разрухи – всего четыре года назад?

– «Аптекарский склад».

– Точно. Кстати, благодаря и этому тоже, удалось отстоять помещения от реквизиции. Специальные условия хранения лекарств невозможно организовать в маленькой комнатке. В «Аптекарском складе» должен быть склад, должен. Идёмте, нам вот сюда.

Аптекарский кладовщик подошёл к торцевой двери, достал ключ, открыл. Загнул внутрь ладонь, пошарил ею, и темнота впереди рассеялась.

– Проходите, а здесь свет я вообще погашу. Ах, старость не радость – таким осторожным стал!

Но Аверьян чуть притормозил и теперь хорошо рассмотрел , как палец хозяина опять сначала начертил на голой стенке невидимый косой крест, а потом прочертил настолько же невидимую линию вниз. Света в коридоре не стало. Ещё один косой крест, и палец оторвался от стены.

– Да, – подтвердил старик невысказанному предположения своего гостя, – никаких отдельных выключателей не требуется, а только в любом месте на стенке несколько движений пальцем…

– И Ваша жена тоже имеет такую возможность?

– Да кто угодно. Хоть Вы. Правда, размер креста критичен. Мы-то с Розочкой уже поднаторели, а поначалу не всегда с первого раза выходило. Идёмте, осторожней только – лестница всё-таки…

Короткая лестница вела на подвальный этаж, и там в просторном зале – стеллажи, стеллажи, стеллажи… Большейчастью пустые. И запертые на небольшие висячие замки шкафы. «Наверное, тоже, – подумал Аверьян, – давно уже далеко не полные».

Его подвели к стене, где два шкафа отстояли друг от друга на метр-полтора. Арон Моисеевич подошёл к стене и пальцем нарисовал… Нет, на этот раз палец двигался по такой замысловатой траектории, что Аверьян получившуюся фигуру представить не смог. Что-то вроде скрипичного ключа? Аптекарь обернулся, увидел недоумение спутника и довольно улыбнулся:

– Мы с женой этот вензель неделю затвердить не могли. Ведь его надо, к тому же, одним движением начертить, не отрываясь, не останавливаясь. Зато теперь вот!

Он раскрытой ладонью провёл по стене сверху вниз, и часть стены меж шкафами с уровня чуть ниже головы Аверьяна беззвучно ушла вниз.

– Проходите, – отступил старик. – Долго там планируете?..

«Планирую что?» – подумал Аверьян, но спросить не успел.

« – Час-два…» – подал голос Витовд.

– Пару часов, может быть, – озвучил его реплику парень.

– Вы уж, извините, но это помещение принято держать запертым. За Вами дверь я прикрою. Свет включить? Звонок показать? А остальное?

« – Пусть свет включит. Его регулировать потом потренируешься. С остальным сами разберёмся».

– Свет, если Вас не затруднит. С остальным – я сам.

– Вот и ладушки…

Арон Моисеевич вошёл – ему и пригибаться не пришлось, протянул руку к стене, внутренняя комната мягко осветилась. Он вышел.

– Закончите – двойной звонок дайте. Двойной – чтоб не путаться на случайное касание. Если через три часа знака не подадите, я загляну, хорошо?

– Да, отлично, – согласился Аверьян Аристархович и вошёл. – Спасибо.

А аптекарь протянул руку к тому, что осталось выше прохода, опять начертил на ней диковинную фигуру, провел ладонью вверх, и проход замкнулся.

«И что теперь?»

« – Теперь раздевайся» – хмыкнул голос.

И Аверьян осмотрелся, вчувствовался в окружающую его атмосферу и аж выдохнул:вот оно – в помещении было по-настоящему тепло. Даже не двадцать один - двадцать два градуса, как вчера было в ДИСКе, а наверняка полновесные комфортные плюс двадцать четыре, а то и подчёркнуто тёплые двадцать пять - двадцать шесть!

Он снял шапку, пальто, размотал шарф… Помедлил, но снял и сюртук.

« – Раздевайся совсем. Здесь имеется ванна с горячей водой. Вспомнишь молодость, прогреешься, отмоешься».

«То есть и горячая вода есть?!»

« – Раз свет есть, то и горячая вода – тоже».

«Но как?! Тут что, свой генератор?! Но откуда на него солярка? А ванна-то где?»

« – Здесь не электричество. У нас другая энергия в ходу. Ванна – третья дверь налево. А старики-то, верно, сюда жить перешли, вон кровать наспех заправлена. Роза Марковна явноперестилала, вот и задержалась. Да и правильно, что в вашем революционном Питере зря здоровье терять?! – и голос опять хмыкнул: – Интересно, как Блок это нашествие своих любимых варваров переживает?»

«В 18-ом ему в квартиру подселили матроса. Зинаида Гиппиус… – он хотел объяснить, кто это, но голос перебил:

« – Знаю!»

«…Зинаида Гиппиус откомментировала: “Одного? Жаль! Надо бы двенадцать!”»

Тут Аверьян открыл подсказанную ему третью дверь налево и, не выдержав, вслух выдохнул:

– О-о-о!..

Здесь было просто жарко и влажно. В центре сияла белым утопленная в полу ванна, да не ванна – маленький бассейн, непривычной треугольной форму, рассчитанная, судя по двум подушечкам под голову, на двух человек одновременно!

– А что за плёнка? – ванна была словно запечатана тонкой прозрачной плёнкой.

« – Небольшая бытовая магия. После каждого омовения, ванная очищается, обеззараживается и, в знак того, что она готова для следующего клиента, на ней образуется вот такое покрытие. Кстати, судя по воздуху, Розу Марковну мы именно отсюда сдёрнули. Но видишь, минут пять-десять, и всё снова готово».

Аверьян уже не особо прислушивался, он поспешно скидывал с себя одежду. Ощущение постоянной собственной нечистоты доставало едва ли не хуже постоянного голода. А тут…

« – Подожди, сначала одежду в стиралку сложи».

– Куда?! – от неожиданного термина перешёл на голос Аверьян.

« – В стиральную машину. Вон, светлый шкаф с серой полосой. Не беспокойся, в нашей машинке вода не используется, и одежду не выкручивают. Прокаливают – да, но после ещё и отглаживают».

Про механические машины для стирки Аверьян слышал. Слышал даже, что появились подобные и с электрическим двигателем, но всё равно вспомнил, как старый еврей жаловался, что временами тот ощущал себя краснокожим, лупающим зенками перед паровозом.

Внутри шкафчика всё было понятно: плечики для костюма и рубашки полки для белья, носков и прочей мелочи типа носового платка.Хоть тут не пришлось позориться с вопросами…

Когда он прикрыл дверцу, внутри слегка зашелестело, а слева у серой полосе появился тонкий пустой сектор.

« – Это процесс отмечается. Когда вся полоса заполнится зеленью – она сменится синевой. И можно будет вынимать. Минут на десять-пятнадцать…»

Опять, словно ребёнку… Да ещё и когда вернулся к ванне, пришлось спросить:

– Как убрать плёнку?

« – Хлопни по ней ладонью. – он сделал, и плёнка лопнула и втянулась в края ванны. – Как включить воду, догадаешься?»

– Ну, ты меня совсем уж за индейца не держи! – проворчал петербуржец. – У нас такие же стоят.

Рычажок крана был один – он приподнял его, и из множества отверстий по краям хлынули потоки воды. Аверьян понимал: отведи край его в одну сторону вода пойдёт теплей, в другую – прохладней. Если последней здесь провела время Роза Марковна, то она любила погорячее. Впрочем, среди вечной промозглости революционного бытия, Аверьян спорить с женщиной не стал. И отмыкал, прогревался, отмывался, блаженствовал почти час. Тем более, что в волшебной ванне из другого мира обнаружилось ещё и то, чего в Питере не было – гидромассаж… А открыв рядом стоящий шкафчик, Аверьян к своему изумлению помимо упаковок хорошего мыла сразу увидел и то, что появилось незадолго до октябрьского переворота – коробочку, на которой ярко выделялся чёрный мужскойпрофиль с такой же чёрной надписью под ним – «Schwarzkopf Trocken Schaunpon» – порошковый шампунь! Вот тебе и аптекарь!

« – Пользуйся, – развеял его сомнения Витовд. – То, что видишь, вряд ли, что оставил я, но с Ароном Моисеевичем договоримся. Там, у нас, шампунь обычно жидкий, но этот для волос всяко лучше мыла. Отмывайся! А то гадать уж очень непривычно: с чего это дама поморщилась – ей твоя шутка не понравилась, или, от того, что у тебя волосы засалены».

Какое же это блаженство – чувствовать себя не индейцем, раз в году купающимся в проруби, а по-настоящему белым человеком! А уж вспоминать вчерашнее высокомерие Ларисы… Даже стыдно немного стало. Аверьян с головой ушёл в воду, а потом высунул из воды только нос. А, чтоб замаскировать своё смущение, мысленно попросил:

«Ты не ответил, откуда здесь свет, тепло и прочее. Что это за “другая энергия”? Расскажи».

« – Да я не алфизик. Ты, вот, объяснить сможешь, почему раскалённый металл испускает свет? Или, откуда в замкнутой рамке, пересекающей магнитные линии, появляется электрический ток? – Аверьян только покачал головой. – Так что, и от меня особой научности не проси. А энергия… Я тебе вчера упоминал о сугубом различии наших миров: у нас магия, у вас – искусство. И вот оно…»

«Ты хочешь сказать, что здесь вот, – он шлёпнул по белой пене в ванне, – теплая вода, потому что где-то в стену вмонтирована картина Айвазовского?»

« – Нет, – засмеялся Витовд. – Наша энергия позволяет… позволяла мне магичить, ваша – писать Айвазовскому его марины. Не только, конечно. Недаром же вся ваша Земля – заповедник. Вы не сознаёте, где живёте. У вас, например, простуда проходит за неделю, у нас – за три недели! Я, когда, сюда раньше наведывался, себя почти бессмертным ощущал. Да тот же Айвазовский… Повесь картину художника его уровня в помещении с больным, и срок излечения уменьшается почти на 15%! И не только простуды. Конечно, и на пару дней быстрее вылечиться тоже приятно, но представь тяжёлые раны, когда лежат чуть ли не год. Месяц-другой отыграть у болезни для полноценной жизни – это тебе как?Или как тебе такой фактик: вероятность зачатия ребёнка в такой спальне тоже увеличивается – даже чуть больше, процентов до двадцати. А проблема деторождения у нас… Она у нас существенна».

«Ладно, для меня родовспоможение пока не актуально. Что со светом и теплом?»

« – Да с ними всё просто. Как знаешь, энергия ниоткуда не появляется и в никуда не уходит. Вы потихоньку начали все виды энергии преобразовывать в электричество и использовать уже его. У нас в роли подобного костыля работает универс. Видишь ли, есть артефакты, работающие прямо на магии воды, но как ими пользоваться магу воздуха или неодарённому? Поэтому и мы все виды магической энергии давно уже преобразовываем в один, универсальный. В этой комнате всё тоже работает на нём. Стоят аккумуляторы. Вот от них энергия и идёт – и на свет, и на воду, и на тепло, и на защиту».

«Ага, но, чтоб из шкафчика что-то взять, мысленно буркнул Аверьян, – сначала в шкафчик нужно что-то, не обязательно именно это, но положить!»

« – Так здесь рядом место силы. Вот аккумулятора и подзаряжаются».

– Подзаряжаются от чего?! – опять перешёл на голос землянин.

« – Слушай, я тебя уже почти час тебе об этом талдычу! Ты же знаешь, что здесь через дорогу стоит постоянно работающий театр! Театр, в котором, как выяснилось, по-прежнему ставятся, репетируются новые оперы-балеты, то есть режиссеры, дирижеры, артисты, вкладываются в образ, в музыку, то есть, вырабатывают ваш арсизм, как ваши динамо-машины электричество, а уж когда театр даёт представления, то присутствие публики-землян, в зрительном зале создаёт такой эффект резонанса, что грех чуть-чуть не попользоваться. Вот так мои преобразователи, которые – арсизм-универс, аккумуляторы и заряжают».

– И хватает? – недоверчиво спросил землянин.

« – За глаза. Я ж тебе и это говорил: вы – заповедник! В целом Земля обеспечивает своей энергией огромный объём пространств и времён, а уж на мою комнатку от императорского театра… Это как на Волге рыбу удочкой ловить – никто не заметит, ничего не убудет, – Витовд вздохнул и закончил: – Даже, если большевики разгонят артистов и учинят в театре лекторий своего марксизма, накопленной в нём энергии на годы, если не на десятилетия, хватит».

К исходу часа Аверьян отогрелся, отмылся, отскоблился – можно сказать, почувствовав себя человеком, наконец, пришёл в себя.

Под полотенца в убежище имелся отдельный шкафчик. С двумя отделениями. Запертыми.

« – Моё левое. Начерти на дверце пятиконечную звезду. Одним движением сможешь? И ручку на себя».

Аверьян молча исполнил и полюбопытствовал:

– А правое чьё?

« – Когда-то резервировал на гостей, но росчерк допуска Арону Моисеевичу показал, так что, кто сейчас им пользуется, несложно догадаться. Проверять не будем. Не будем смущать Розу Марковну разглядыванием её очень личных вещей. Тем более, что мылом с шампунем не четырёхлетней давности мы со вкусом попользовались…»

Помимо полотенца – длинного, мохнатого, пахнущего смутно-знакомыми травами, на вешалке висел и банный халат – такой же мягкий и ароматно-свежий. А на нижней полке нашлись уютные тапочки.

Соседний шкаф в глубину уходил метра на три и в нём хранилась земная одежда. Вот только большую часть её Витовд забраковал. И не потому, что нынче такое уже не носят. В разрухумода ушла на покой, а уцелевшие дореволюционные вещи ценились особо. Аверьян даже полагал, что на недавнем маскараде обязательность костюмов, которая большей частью обеспечивалась костюмерной из Мариинки, была затеяна, чтоб хоть как-то прикрыть всеобщую нищету. Нет, не в моде было дело. Просто предыдущее тело Витовда – или его исконное? – оказалась несколько больших размеров, чем нынешнее. И если про нижнее бельё Аверьян и слушать ничего не стал – разодрал фабричную упаковку и надел, то уже рубашки своими висящими рукавами и поникшими плечиками вызвали у герцога ехидные реплики:

« – Представь, встретишь ты свою сероглазку, пригласишь к себе, снимешь пиджак, а она попросит: “Следующий раз старайтесь грабить кого-нибудь помельче…”, романтизм встречи сменится комизмом, и до эротизма дело не дойдёт… Не расстраивайся: ушить – это не нарастить. Арон Моисеевич портниху подскажет – та в лёгкую справится».

– Если заплатим. Хотя… Если половину этого ей продадим, на вторую подшить – хватит.

« – Кстати, об аптекаре. Предварительно: согласен, что он нас никому не сдал?»

– Да. Больше часа прошло. Уже б ломились. Хотя… Могут ждать на выходе. Чтоб присмотреться, с чем выходим. Слушай, а если б кто ломиться всё-таки начал?

« – Во-первых, никто не прошёл бы, а во-вторых, здесь есть отнорок, о котором кроме меня не знает никто, включая почтенного еврея. Привыкай не задерживаться в помещениях с единственным выходом. В общем, в-третьих, мы бы ушли, а вот ни аптекарский склад, ни сама аптека, боюсь, не уцелели бы. И аптекарь о том догадывается. Ну и думаю, что аптекарская жена при угрозе лишиться привычной ванны и обрести туалет на улице… Думаю, Арон Моисеевич на ужас объясняться по такому поводу с Розой Марковной, решиться не в состоянии. Ты же знаешь этих бедных беззащитных еврейских женщин?»

– Все мои знания о еврейских женщин ограничиваются рассказом о Ревекке из романа Вальтера Скотта.

« – Читал. И помню финальную сцену, когда бедная еврейка подарила жене благородного рыцаря ожерелье… Которому позавидовала бы и английская королева… – и тут голос явно хмыкнул: – Кстати, ты в курсе, откуда у евреев тех лет такие денежки?»

– Еврейским семьям был отдан контроль на сбор налогов в Испании и Турции?

« – Это позже. XV век. А Ричард Львиное Сердце и, значит, Айвенго жили в XII. А в те времена евреи контролировали Великий Шёлковый путь. Вот на нём свои богатства они и сделали. Ладно, к чему я это всё, – сделал паузу Витовд и перешёл к главному: – В этой комнате у меня имеется сейф с нашим теперь стартовым капиталом. Раз абсолютной уверенности в Ароне Моисеевиче у нас всё-таки нет, то побережёмся – мои силы поэкономим. Сейф открыть ты не сможешь: вензель сложный, его так сразу не выучить, так что его выпишу я, но ты подхватываешься сразу после».

– Принято.

Аверьяну приятно было осознать, что “сосед” не просто выслушал его опасения, но и принял их к исполнению. Явно же, тот хотел предложить, чтобы всё с сейфом сделать самому.

« – Так, сначала иди к стиралке. Видишь, весь сектор – зелёный. Открывай, одевайся и подойди к левой от неё стене. Опираешься о неё руками, передаёшь контроль. Я рисую вензель – ты перехватываешь тело».

– Делаем.

После одежды из герцогского гардероба Аверьян от своей ждал привычной зимней затхлости – нет, теперь от неё тоже веяло той, уже запавшей в память свежестью. А уж её отглаженность…Ни единой морщинки или складки ни на рубашке, ни на брюках! Аверьян оделся, не удержался посмотрел на себя в зеркале – что ж, вполне приличный молодой человек! А то ведь даже на недавнем маскараде… Пожалуй, из всей толпы всего лишь несколько человек были безукоризнены. Даже фрак Гумилёва идеальностью не отличался. Впрочем, возможно это маячило на заднем плане знание, что на нём чужие носки.

Эх, ещё бы, наконец, сытно поесть… Но даже вечно подсасывающее чувство в желудке, не мешало ему улыбнуться себе.

« – Так, потом на себя налюбуешься, деньги возьмём, экипируемся и поедим. А то я, признаться к твоей домашней диете непривычен».

С сейфом всё получилось с первого раза. А внутри… Аверьян не считал себя жадным до денег, но вид золотых монет…

«Червонцы Николая II» – прошептали его губы.

Аккуратные столбики монет, стоящие квадратом вплотную друг к другу. Десять в длину, десять в ширину и в каждом столбике – раз, два, три… Глаза сбились на шестой монете. Выше было больше…. Он потянулся к ним руками и не решился дотронуться.

– Сколько здесь?

« – Монет? Две тысячи.

Значит по двадцать монет в высоту. И десять рублей каждая. Месячное довольствие полковника царской армии составляло сто рублей. Две тысячи – это более, чем его полуторагодичное жалование.

Но помимо монет ещё лежали высокие стопки бумажных денег.

« – По три тысячи – российских рублей, немецких марок, английских фунтов, американских долларов. С чем нас примут в ресторане?»

– С чем угодно.

«– Даже с валютой прошлой империи?»

– Да. Николаевские деньги не так обесценились, как нынешние керенки… А уж золото – оно, наоборот, только поднялось в цене, – Аверьян ещё раз окинул взглядом содержимое сейфа и покачал головой: –Да уж… Неплохо смотрится заначка на чёрный день скромного контрабандиста.

«– Я не только скромный контрабандист, я ещё и герцог. Точнее, прежде всего я – герцог. А поиск произведений искусства – это моё маленькое увлечение, а не способ заработать себе на пропитание. И это не на чёрный день. Это, чтобы в очередной раз появиться здесь и начать спокойно жить. Снять хорошее жильё, питаться вкусной едой, иметь возможность сделать подарок красивой женщине. Ладно, бери деньги и переходим к последнему…»

– Ещё что-то?

« – Да уж… Интеллигентный человек. Не аристократ. Оружие. Без оружия ты больше на улице не покажешься! Всё, сначала – деньги».

Аверьян задумался. Всё содержимое не унести, да и куда? В его комнату? Дверь, в которую может вынести любой дворник, не говоря уже о любом залётном “красноармейце”? Витовд понял его колебания:

« – Бери на неделю. Арону Моисеевичу мы так быстро не надоедим. Увидишь, он не преминет закинуть удочку на тему “ингредиентов”… Кстати, напрочь не отказывай. Вдруг у меня с тобой получится…»

Аверьян достал своё портмоне. За революционные годы пообтрепалось и оно, но зато, на людях достав его, он лишнего внимания к возможному его содержимому не привлечёт… Золото брать не стал – большевики до благородного металла чрезвычайно жадные, интерес к нему проявляют через свою Чрезвычайную Комиссию. Пока побережёмся. Зато сотня долларов, фунтов и две сотни марок в само дальнем отделении уместилось аккуратно.

Оружие…

Когда раскрылась очередная часть стены, Аверьян опять едва не ахнул… Нет, он, конечно, не аристократ и даже не охотник, но какой мужчина может смотреть на оружие равнодушно? Это почти как на женщину… Даже одетую.

Западные мечи, кинжалы, ножи, восточная экзотика – нагинаты, кусаригамы, саи и… винтовки, револьверы… Эти все – в смазке.

– Огнестрел? Он у вас тоже есть?

« – Нет. Здесь разобрался, подучился.

– Почему?

« – Почему нет? Главным образом по двум причинам. Первая: у нас химия отличается от вашей, и порох горит медленнее. Но главная – другая… Первое, чему учится любой дворянин, лет с трёх-пяти – личный щит. Это личная сила, которая вплотную к телу не пропускает механические удары.Преодолеть её можно, главным образом, тоже личной силой, уровень которой тоже резко падает с разрывом и отдалением от тела. Поэтому у нас практически не используются даже копья. Луки, арбалеты – для охоты на простую дичь. Против экзотики – такой, которая требуется для алхимии, которой понемногу приторговывает наш аптекарь – подобное оружие уже тоже бессильно… Но здесь… – в его голосе явственно зазвучали ноты сладострастия.

Есть мужчины, которые любят блондинок, другим подавай плотненьких рыжих… Герцогу нравились все! То есть всё. Немецкие маузеры и парабеллумы, бельгийские наганы, американские кольты и смитвессоны – Аверьян увидел даже дамскую версию их револьвера – Ladysmith!

Говорят, производитель Дэниел Вессон, когда узнал, что Ladysmith стал любимым оружием проституток впал в ужас и приказал завершить их производство. Однако тут же некстати умер, и выпуск продолжился.

« – Странный у тебя вкус…» – заметил его интерес Витовд.

– Ладонь у меня не ковбойская и не рабоче-крестьянская. Рукоятка будет как раз под неё. И есть ещё одно. Оружие носить разрешено только членам РКП(б). У меня членского билета нет. Так что – только скрытое ношение.

« – Тогда взгляни налево, третий сверху ряд… Бельгийский “Bayard” Mle.1908. Патроны под ваш русский стандарт – 7.65».

Аверьян взглянул и… и влюбился.

Но девочку надо раздеть… Тьфу! – снять смазку… Пришлось переодеваться самому – не в чистом же со смазкой возиться! Но через двадцать минут он был готов к выходу. И вспомнил:

– А ты что-то говорил про “артефакты из другого мира”…

« – Вспомнил… Ладно. Просто учти, что мне за них ещё одно пожизненное могут кинуть. Каждое их использование будем обсуждать особо. Но слух о них пойти не должен. Поэтому ими не хвастаем. Даже перед дамами».

– Ну ты меня уж совсем за мальчишку-то не держи…

Ещё одна пустая стенка, ещё один сложно-воспроизводимый узор, ещё один сейф. И в нём пять предметов.

– Оружия нет, – резюмировал землянин.

« – За применение здесь нашего оружия – уже не пожизненное, а развоплощение. Причём, суд по упрощённой процедуре. Как ваш военный трибунал. Все, сюда навевающиеся, следуют простой технике безопасности – чтоб не было и намёка на соблазн».

– А применение заметят? Есть кому?

« – При любом заповеднике имеются смотрители, а уж за Россией… Глаз не спускают.

– За что такое внимание?

« – Долгий рассказ. Потом как-нибудь. Умывайся, переодевайся и, вон, та кнопка – звонок. Помнишь же – два раза».

Аверьян исполнил.

Глава 13. Бокал из богемского стекла

Бокал из богемского стекла

Прага. Аля, Наташа.

– Всё, всё, всё! Одевайся, пойдём.

– Куда, зачем?

– Смотреть.

– Опять Прагу?

– И опять, как опадают магнолии.

Наталья чуть поморщилась: романтика хороша в книгах. Чтобы её читать. Или писать. Аля поняла писательницу и засмеялась:

– Смотри, – и указала на пол.

И женщина на кровати засмеялась тоже: её одежда и алина, алино бельё и её, разбросанное по полу, образовывали странный узор, составляли странную гармонию... Нет, всё это не было похоже на разроненные по траве или брусчатке лепестки магнолий... Но всё-таки похоже было.

– Говори.

– О чём?

– О неожиданном... – явила каприз девчонка. – И чтоб про это... – обвела она вокруг себя рукой.

Небольшой сад – всего на несколько деревьев, на которых почти не было листвы, а только – цветы, цветы, цветы. Иногда ветер шевелил ветви, обрывал лепестки и долго игрался с ними. А они игрались с ним – взлетая, кружась, ниспадая...

– Говори! – повторила Аля.

– Как жаль, что проза наша забыла: литература – это танец слов.

«Да, неожиданно, – признала заказчица, – и про это».

– Но проза же не стихи – длинная она. Не натанцуешь...

– Помнишь Мандельштама - "Я список кораблей прочёл до середины"... Первые эпосы, длинные-предлинные, писаны стихами. Даже такие вот прозаические подробности в них. В том списке – под две с половиной сотни строк... Гекзаметром!

– Я в строчках плохо представляю...

– На странице – их около тридцати, значит, почти девять страниц текста.

– Девять страниц названий кораблей?!

– Да нет... Подожди... Учила ж… В универе... "Царь Одиссей..." Вот:

Царь Одиссей предводил кефалленян, возвышенных духом,

Живших в Итаке мужей и при Нерите трепетолистном;

Чад Крокилеи, пахавших поля Эгилипы суровой,

В власти имевших Закинф и кругом обитавших в Самосе,

Живших в Эпире мужей, и на бреге противолежащем,

Сих предводил Одиссей, советами равный Зевесу;

И двенадцать за ним принеслось кораблей красноносых...

– Вы учили весь список? — и Аля ужаснулась: — Или всю Илиаду?!

– Да нет, каждый выбирал себе отрывок из списка, про какого-нибудь своего царя. Хватило на всех.

– Ты – про Одиссея. Почему?

– Потому что он не повёлся на "богоравную" стерву Елену, на богоравное бессмертие от Калипсо, но с богами был на равных... "советами равный Зевесу"! За то, что спускался в Аид – и вернулся. Что захотел услышать сирен – и услышал.

- "...пахавших поля Эги... Эгилипы суровой"... Запомнить же... Хорошо вас учили.

– Хорошо. Но учат – прошлому опыту, а творчество, оно – "езда в незнаемое". И оно не бесконечный марафон на усидчивость, а всё-таки танец... – и писательница чуть поморщилась: – Ежедневный.

– Как любовь?

– Любовь – танец больше еженощный, — улыбнулась Наташа.

Аля воровато огляделась – никого, а скамейку укрывали ветви, покрытые цветами, цветами...

– Станцуем?

«Вот и ещё – романтика... И надо было уходить из удобного номера, с удобной кровати?!», – успела мысленно поворчать Натали.

А дальше — только шелест ветвей, ниспадание розовых лепестков, горячее жёлтое солнце да горячие женские вздохи.

«Как же с тобой не обыкновенно!» — подумала потом кто-то из них. Или обе? Неужели разом?

Вечерело. Они неспешно брели по пустынным улицам старой Праги, так непривычно для них, москвичек, не переполненным сотнями куда-то гонящих автомобилей. И особняки из XV-ого века сменялись особняками из века XVII-ого, храмы — костёлами, но ощущение спокойного счастья переполняло и брусчатку улиц, и своды церквей. И вневременной казалась нежность идущей рядом.

— А мой стишок тебе понравился? — вдруг жалобно спросила Аля.

— Да. Но мне его мало.

— Не поняла? Ты хочешь, что бы я ещё…

— Да. Только, наверное, не в стихах. В стихах, века уже, только мгновение, только выдох, всего лишь один аккорд. А мне вдруг захотелось увидеть, — и Наташа улыбнулась: — увидеть весь список кораблей.

— У Чехии нет выхода в море!

— Ей, чтоб стать процветающей, он и не понадобился. Нет, я о другом. Захотелось узнать к кому бежит та девчонка, услышать всю тираду той плюющейся монашенки, узнать: а как они познакомились те двое? Да самое простое: как они одеты?

— Это ты писательница! Ты и придумай!

— Одежду писатели не придумывают. И её можно посмотреть в музеях, на картинах… Или теперь - в интернете. Но… Это всё не моё. Меня слишком хорошо учили. Я ещё со школы впечатлилась Чеховым — помнишь в «Ионыче», дама, которая писала о том, чего никогда не бывает в жизни?

— Если я захочу увидеть, что в жизни бывает — я просто выйду на улицу! Или спрошу у подруги: «Как жизнь?» — и наслушаюсь такого жизненного… Да вон, смотри…

Они шли по подземному переходу и подходили к автомату, продающему билеты.

В Праге проездные билеты действовали на все виды транспорта, но на ограниченное количество поездок или времени, и автоматы были универсальные, то есть со многими кнопочками.

Возле такого стоял благообразный мужчина, в светлом костюме, в галстуке, с роскошным фотоаппаратом через плечо, в очках с дорогой оправой и, с некоторой недоверчивостью к себе, пытался с кнопочками справиться. Но сосредоточиться ему мешал местный нищий. На таких девушки уже нагляделись на Карловом мосту. Там Аля с Наташей даже поспорили между собой, Наталья полагала, что это сплошь студенты местных театральных училищ на подработке. Вот и этот пытался заработать:

— Pan podejte pár korun!

Про “пару крон” девушки расслышали отчётливо, но:

— Нихт ферштейн! — отмахнулся важный турист и сосредоточенно нажал на следующую клавишу. Автомат одобрительно мигнул и выдал очередной запрос.

— Geben Sie etwas Geld ein! — студент невозмутимо перешёл на немецкий.

Весь день гулявший по пражским пивным иностранец сконцентрировался и попал пальцем на нужную кнопку. Автомат заурчал, а мужчина, с торжеством чеканя слова, ответил парню:

— Ай доунт спик инглиш!

Лицо студента изобразило академический интерес и…

И Аля, хихикая, не очень понижая голос, проговорила подруге всем русским известную фразу:

— Мсье, же не манж па сис жур.

Но парень, высокомерно окинув взглядом веселящихся девиц, обратился к туристу, судя по прозвучавшим “сольди”, по-итальянски! —

— Dammi un po' di soldi!

Мужчина сначала с торжеством принял из автомата вытребованные билеты, потом взглянул на парня, потом с тоской — на девушек и горестно всем пожаловался:

— Вот же б..дь, ведь ни х.я ж не понимаю!

— Вы русский! — в восторге закричала Аля.

И в голос захохотали все четверо.

Станции пражского метро похожи на такие же московские — которые не в центре, чисто, функционально, экономично. Да и электрички — такие же. Разве что, чуть другого цвета.

Девушки расставались — возвращались по своим гостиницам. Наталья в недорогую, на окраине, Аля обитала почти в центре.

— Завтра с утра у меня конгресс, — объяснялась Наталья. — А сегодня вечером мне надо поговорить с коллегами. Многих я только здесь увидела и, может, больше не увижу никогда. Извини. Встретимся завтра после трёх. Дождёшься? Я приду.

Аля только вздохнула.

Подошла электричка, раскрылись двери… И двери закрылись. «К тебе, к тебе, к тебе!..» Вот и побегала. Да и как бегать в средневековых платьях? — и, вспомнив разговор с подругой, вдруг задумалась: так кто эта девушка? И ответила себе: «Русская! И зовут её тоже Аля! И она… И пусть она будет княжной».

В роскошном фойе своего отеля, она попросила у портье бумагу. Тот, даже не удивившись, вынул из-за стойки пачку для принтера:

— Такая подойдёт? Достаточно?

— Спасибо! — и купюра в двести крон исчезла в широкой ладони мужчины.

Аля неспешно поднялась к себе. Внутри ещё пахло духами Наташи.

«А кто будет она? "Конгрессы, конгрессы" — шпионка! В средние века? Чья?! Инквизиции! Против кого? Э, как раз когда Прага стала императорской столицей, начались… Или уже шли? …религиозные войны! Вот, значит, она против гугенотов. И раз Аля — княжна, то она — герцогиня. А где встретятся? На приёме? Нет. Рудольф II редко устраивал светские приёмы. В храме! В те времена все встречались в храмах».

Мысли бежали, бежали, бежали… А тело само озаботилась привычным — душ, переодеться в домашнее… И вдруг Аля обнаружила себя сидящей за столиком, перед чистым листом бумаги с ручкой в руках. Внутренне ахнула: последний раз она себя такой вспомнила три года тому назад, когда готовилась к выпускным экзаменам, к выпускному балу… И отогнала мысль про обязательный на том балу вальс. Вместо этого чуть закусила губу и написала: «Сумерки храма необоримы…»

/*/

— Сумерки храма необоримы. Тщетно солнце, бьющее в витражные окна — оно лишь расцвечивает окна, и тщетны огни сотен свечей – они только подчёркивают границы света. Может быть, поэтому так не спокойно их пламя?

— Не дано пламени быть спокойным. Когда это было умиротворенным — пляшущее пламя Ваших взглядов?

— Ах, оставьте, барон! Нет ничего проще, чем утишить самые огненные взоры – достаточно опустить ресницы.

— И кто ж способен заставить вас потупить ресницы? Или что? Полуденное солнце?

— Тихий поцелуй.

— Даже Вас?!

— Тише, барон! Тише, Вы заглушаете проповедь... И... если Вы пододвинетесь хотя бы ещё на пядь – это будет неприлично.

— Вас так волнуют приличия?

— Признаться, больше — мои юбки... Видимо, тот, кто устанавливал нормы морали, знал толк в дамских туалетах.

— Скорее, ваши чёртовы портные в этикете!

— Барон, какие слова! Вы в божьем храме... К тому же портные не мои. Всё на мне из мастерских Маргариты.

— Сколько насмешки в Вашем ужасе! Вы, французы, давно не сталкивались с инквизицией.

— У нас все проще: одна ночь и никаких еретиков.

— И одного из них спасла Маргарита Наварская... Вы про неё? Ваши наряды... Неужели?

— Мы подруги.

— Даже не верится! Но я слышал...

— Да... Обыкновенно, она отказывает всем. Её мастера шьют только ей. Но даже у французских королев бывают проблемы с еврейскими ростовщиками. Мне мои наряды дорого стоили... Очень дорого.

— Вот она — женская дружба!

— А у Вас есть друг — мужчина?

— Да!

— И вы бы для него ничего не пожалели?

— Из вещей – нет!

— Даже эту шпагу?

— Но шпага... Это же не просто вещь!.. — и он уточнил: — Для мужчины.

— Наверное, как любимое платье... Для женщины.

— С Вами просто опасно спорить.

— Со мною — просто опасно.

— Как с Марго?

— Что вы знаете о Марго?

— Что все, кого она любила — погибли.

— Кого ненавидела — тоже.

— А Марго... Она...

— Ах, хватит о Марго! — рассеяно отказалась герцогиня говорить о своей подруге. — Скажите мне, кто это? – вон та девочка в соболином манто? Я же не ошибаюсь — это, в самом деле, соболя?

— Русская княжна, Алла. Но больше любит своё уменьшительно-ласкательное... – и барон поласкал имя устами: – Аля. Выросла здесь, в Праге. Отец бежал из дикой Московии и в год умер. Лекаря уверяли — от тоски по родине. Но разве можно умереть от тоски? Я думаю, от яду. А она прижилась. Возвращаться не думает. Раз в год, по весне, когда устанавливаются дороги, к ней от родичей приходит караван... В этом году ещё не был... Когда её пригласили ко двору, она подарила подруге императора мантию, оббитую горностаями... Или наоборот... Она подарила мантию, и её пригласили ко двору.

— Не смейтесь над государем!

— Как можно! Да и горностаи ведь тоже — так просто не пошутишь.

— Она католичка?

— Нет. И, хоть проповедь посещает регулярно, не подходит к причастию... Ах, если нищий Париж стоит мессы, то имперская Прага уж, всяко, стоит проповеди.

— Наконец-то... Кажется, кончается.... Представьте меня княжне.

— Княжна, разрешите Вам представить герцогиню де Мофриньез.

— Я не люблю титулы... — поморщилась высокородная дама.

— Герцогиня может себе это позволить, — улыбнулся её кавалер.

— Барон, а Вы... с Вами бывает интересно, и всё-таки, — герцогиня опять перевела взгляд на княжну: — «Какая милая... совсем ещё девочка... но у неё... женская, определенно женская, улыбка», — дорогая, зовите меня Ирэн.

Дрожащие сумерки храма скрыли торжество, промелькнувшее в улыбке русской княжны.

— Ты так и не описала их платья, — улыбнулась вечером Наталья.

— Они их всё равно сбросят, — отговорилась Аля.

— А вот с этим можно поподробней?

— Вот, протянула Аля ещё парочку исписанных листов.

«

— Ах, эти ваши магнолии! Нечто раблезианское. Преизбыток количества, размеров, цвета... В них есть некий диссонанс с замком — им место в джунглях, рядом с бабочками величиной с птиц, птицами величиной с бабочку...

— Рабле — он очень порочен?

— Нет... он только неиспорченно нестыдлив. Порочна... Скажем, Маргарита Наварская. Слишком умная, слишком яркая, слишком...

— Как магнолия?

— Как... орхидея! Есть орхидеи, питающиеся живностью. С Марго нельзя терять осторожность... Слишком искусна, опытна, безжалостна.

— Сколько ей лет?

— Это неважно... Пока при её приближении у половины из присутствующих кружится голова от похоти, а у оставшихся — от ненависти, это неважно.

— Ох, лопнул бокал.

— Богемское стекло! Здесь никогда не научатся лить настоящий хрусталь! Но, девочка, у тебя всё платье залило. Тебе надо немедленно переодеться!

— Помогите...

— Девочка...

— Не называйте меня девочкой!

— Какие яркие у тебя губы — под цвет ваших магнолий...

— Это всего лишь помада.

— Почему же не притушили её поцелуи?

— Может, их было слишком мало?

— Какая белая у тебя кожа... даже при рассветном небе...

— Это всего лишь пудра...

— Почему же не стёрли её объятия?

— Может, были онине слишком крепкими?

— Как ароматны твои прохладные руки...

— Это всего лишь духи...

— Почему же не истощила их ночь?

— Может, она была слишком короткой, мадам?

— Да не называй меня "мадам"!

»

— Тоже мне подробности! — недовольно поморщилась писательница. — На всю ночь — всего тринадцать строчек! — и хмыкнула: — Но и тут ты так и не описала, как они были одеты. Не говоря уж о том, что ни слова о том, как раздевались.

— Что, мне их средневековое бельё надо было расписать?!

— Вот-вот. Ещё и это. Маргарита Наварская, Варфоломеевская ночь — это XVI век, а средневековье закончилось, как официально считается, с падением Константинополя. Его турки завоевали в 1453 году, на сто лет раньше. То есть получается, что твоя история — не из средневековой Праги. А бельё… Женские панталоны появились только в XIX веке, — улыбнулась обученная в университете Наталья. — Вот поэтому… «Огненный ангел» Брюсова — читала?

— Слышала. Он под сюжет своей книги с Андреем Белым магический поединок устроил.

— И проиграл его. Как в книге. Но прочитать советую. Незамутнённая готика. Кстати, время действия у вас абсолютно совпадают! Слушай, а познакомь свою Алю с Мефистофелем! Ведь настоящий доктор Фауст жил как раз в Праге! Тебя его дом показывали?

— Да. На Карловой площади.

— Так я о чём: Брюсов этот роман писал три года! Он читал, читал, читал о том времени и из того времени. И именно для этого — чтобы не ошибиться в одеждах героев, в винах, которые они пили, в блюдах, которые они ели. К нему даже из Германии профессора потом обращались с просьбой поделиться источниками.

— Но ты сама говорила о танце слов! А, описывая кринолины особо не потанцуешь…

— И тут тебе придётся выбирать: ты для кого пишешь? — для себя или для меня? Ты — про все их шелка и так знаешь — «из мастерской Маргариты», видишь ли. Но мне-то как представлять их прикажешь? Да и лень мне. Я книжку покупаю, деньги расходую, чтоб автор мне расписал всё-всё-всё! А сама помечтать я и без всяких лишних трат могу.

Аля нахмурилась забрала из рук Натальи свои листочки, уложила их в свою сумочку, повесила ту на спинку стула, откинулась, застыла. Наташа потянулась к ней, накрыла её ладони своими.

— Не расстраивайся… – и подсластила: – Жаль, не узнаю, что было у них дальше. Кстати, когда первую книжку Брюсова обсмеяли — «Русские символисты», в ней были в основном его стихи, но он хотел создать иллюзию массовости — он в своём дневнике написал: «Значит, напишу ещё лучше!» И назвал то, что собрался издавать только под своим именем…

— Я знаю – «Шедевры».

Они сидели на открытой веранде одного из миллиона пражских кафе. Это находилось на склоне Петршина, и вся остальная Прага мерцала, клубилась, покоилась под ними.

Наталья вздохнула и решилась:

— Завтра заканчивается конгресс...

Аля словно не услышала: от губ — не оторвала бокала вина, от Наташиных рук — ласкающихся пальцев, от её лица — невидящего взгляда.

— ...оставаться в Праге — у меня нет денег...

И по-прежнему: бокал — у губ, пальцы — в ладонях, взгляд — в нигде.

— ...я уезжаю.

Молчание.

— Ты меня слышишь?

— Да.

— Но ты остаешься?

— Да, у меня деньги ещё есть.

«Сейчас она скажет: а как же я?.. — вдруг поняла Аля. — И что ей ответишь ты? Что-то пробормочешь? Расплачешься? Бросишься ей на шею?.. Да всё сразу — бросишься на шею, расплачешься и начнешь ей чего-то бормотать... Ну, почему я здесь всё время плачу? Вот сейчас...»

— Эй, ты меня видишь? Ты слышишь меня? Завтра мы расстаёмся! Хочешь по слогам: рас-ста-ём-ся!

— По слогам — оно бессмысленно.

— Не цитируй Марину! Я её не люблю. Ты готова расстаться?

— Да. Я подготовилась. Вот.

Она, наконец, допила и отставила вино, она высвободила пальцы — как пусто сразу стало в ладонях, как холодно и опять потянулась к своей сумочке.

«Опять стихи?!» — поморщилась писательница.

Нет. Удлиненный покрытый резьбой ларец. Миниатюрный висячий замочек. В таком бумагу не держат. В таком хранят… И неужели он?..

— Да— кипарисовый. Я проверяла у специалистов. Открой.

Девушка раскрыла ладонь. Крохотный вычурный ключик. Наталья не удержалась и, снимая его, царапнула ногтем ладошку. Аля чуть поёжилась.

«Чего я пыталась добиться этой провокацией? Она и так — моя. До завтра».

«Ну, ты спровоцировала её, и что? Ты и так — её. До завтра».

Еле слышно щёлкнул замок. Чёрный бархат и на нём... Как алое — алые паруса бригантин Грина, как алое — алый запад морского заката, как алое — алые лепестки магнолий, вот такое голубое — голубые камни тяжёлого ожерелья...

— Что это?

— Персидская бирюза. Тебе.

— Персидская бирюза... — повторила, вслушиваясь в звучание слов, Наталья. — Мне. Подарок? — и осознала: — На прощанье?!

— Подарок.

— На прощанье? — резко переспросила женщина.

Аля, словно задумавшись, задержала паузу, а потом переплавила её в молчание.

Понемногу темнело. Внизу кое-где в средневековых домиках благословенного города начали зажигаться огни, но первое тепло подступающего лета ещё нежило женщин. Младшая опять засунула одну свою правую ладошку в ладонь старшей, опустила голову на левую и прикрыла глаза.

«Как у неё это получается?! Почему с ней не получается ссориться, не получается быть сильной и жёсткой? Почему рядом с ней как... как в Праге... А завтра... Мне завтра в Москву... Завтра, — Наталья тоже прикрыла глаза, вчувствуясь в чуть-чутошные шевеления Алиных пальцев. — А это... Как это-то у неё выходит?!... Ведь она же практически неподвижна, ведь она ничего практически не делает, почему же я... Почему же я вся расползаюсь в одну влажную лужу?..»

«Ты же не хотела быть актёркой, ты же не хотела этих профессиональных трюков элитных проституток, ты же... Но я... Но она... Да провались всё пропадом!»

Аля осторожно высвободила руку. Наталья открыла глаза. Девочка снизу, исподлобья глядела на неё. С такой хитрой наивностью – или наоборот: это хитрость у неё такая наивная? – с такой детской смесью актерства и непосредственности, она так ждала её улыбки... Как прощения... Хоть на прощанье... Наталья улыбнулась. И девочка засмеялась – хорошо в ладони не захлопала! Закрыла ларец, щёлкнув замочком, и бросила его в Наташин пакет.

— Можно ещё вина? — позвала она официанта. — Того же.

— One moment! — почему-то по-английски ответил тот.

— И лист бумаги, пожалуйста! — вслед ему крикнула Наташа.

— Well?

— Лист писчей бумаги. Белой бумаги, — и она изобразила рукой , как что-то пишет. — Yes?

— Yes...

Наталья спокойно смотрела на насторожившуюся девочку.

«Она боится, что я попрошу адрес, телефон... Пусть немного побоится», – подумала она, но, не выдержав, опять улыбнулась.

Аля расслабилась, Аля заинтересовалась, Аля задумалась, Аля заподозрила... И даже взрослой женщине стало не по себе от такого предвкушения чуда...

Пока официант показывал Але этикетку: «Yes?», открывал бутылку, разливал вино по бокалам, Наталья быстро, резко, не особенно приглядываясь, написала на листе семь коротких двустиший. Аля не вытерпела — перегнулась через стол, но Наталья перевернула лист:

— Прочитаешь без меня. Дай слово, что прочитаешь, только когда я уеду.

— Но...

— Порву и по ветру пущу!

— Так нечестно!

— Обещай!

Аля несчастно вздохнула. Она успела разобрать только первую строку: "Мы не трахались, мы..."

— Обещаю.

— Ты запомнила мой телефон?

— Да.

— Повтори!

— 465-36-39... Это Измайлово?

— Да. И давай выпьем, а то официант совсем изведётся, бедный...

— You are crazy, — хмыкнул тот. — I'm very patient with the crazy.

— Раз терпеливый — жди! — Аля подняла бокал. — За Прагу! Эй, стой! — остановила она собравшегося отойти официанта и одним духом выпила всё. — Наливай ещё!

— Pl.. – пожалуйста, – с запинкой перешел тот на русский.

— За счастье!

Бокал из богемского стекла лопнул у неё в руках с почти неслышным звоном. Аля вскочила и начала стряхивать капли вина с платья. А Наталья осталась на своём стульчике. Она смотрела на спинку стула Али, на сумочку, висящую на нём, на листы бумаги, выглядывающие из неё… И покачала головой:

– Богемское стекло…

Глава 14. Оказаться в долгу

Оказаться в долгу

Аптекарь появился не сразу. Даже доверяющий ему Витовд задумчиво так пробормотал: «Задерживаемся, однако…» Аверьян промолчал: зачем нагнетать тревогу, когда и без того всё понятно. Но вошедший, наконец, Арон Моисеевич лучился такой радостной безмятежностью, что подозрения мгновенно увяли.

– Сегодня у меня день старых знакомых! – войдя воскликнул он. – Ядвигу Андревну я не видел больше десяти лет! А мы так плотно с нею тогда сотрудничали, почти как с благородным сэром Витовдом ! Извините, что сразу отозваться не получилось – такая женщина, такая женщина! Но здесь же… – он внимательно оглядел Аверьяна и резюмировал: – Здесь ждать не тяжко, и, Аверьян Аристархович, на мой взгляд с Вас словно тяжкий груз спал. В Вашем возрасте такое не говорят, но Вы словно годы сбросили! Идёмте, я Вас выведу. Через мою домашнюю дверь. Она выходит во двор, но Вы ж – питерец, не заблудитесь!

« – Аверьян, – вмешался Витовд, – не соглашайся. Что-то мне глянуть на его старую знакомую захотелось, а я таким души порывам привык доверять. Тем более, что, – задумчиво добавил он: – что с "такой женщиной, такой женщиной!" – он сотрудничал почти, как со мной…»

Аверьян быстро нашёл предлог:

– Извините, Арон Моисеевич ,но мне ещё от Вас, по прямой Вашей специализации помощь требуется – снотворное. Засыпать последнее время очень трудно стало.

– Ах, – заулыбался старик, – в Вашем возрасте лучшее снотворное – ласковая женщина под боком, но в эти ужасные времена… Можно было бы ещё предложить выпить перед сном стакан молока с мёдом, но опять же в эти ужасные времена, какое молоко? какой мёд?!… Идёмте, бром нынче у меня через одного требуют…

В зале помимо Розы Марковной находились ещё две женщины. Все трое оживлённо беседовали. Роза Марковна стояла спиной к проходу из-за прилавка и на вошедших не отвлеклась, вторая, взглянув на Аверьяна, вдруг улыбнулась, непонятно так – как вдруг встреченному знакомому. Да и у Аверьяна дёрнулась бровь – он словно её тоже уже видел! Но где? Чего-чего, а на память на лица он никогда не жаловался. Но тут обернулась вторая…

Сёстры? Уж больно похожи, только первая несколько старше, в ней женщина уже сияла своим цветением, а вторая была ещё отчаянно юной. Семнадцать лет, восемнадцать? И её Аверьян помнил. Вчерашняя незнакомка на маскараде. Сероглазка!

– Мама, ты просила, я сделала. Я хорошая? – негромко проговорила она и опять отвернулась. – Роза Марковна, спасибо Вам за консультацию.

– Да, – перевела взгляд на прекрасную еврейку прекрасная русская. – Мы подумаем над вашими рекомендациями. Вдруг что-нибудь получится… До свиданья.

Она подхватила дочку – так она её мать?! Но ей-то тогда сколько?! Она ж не могла родить в восемь лет?! – женщина подхватила дочь под руку, и они двинулись на выход.

« – Аверьян, ты что застыл! Ты ж о ней мечтал! Останови их! У тебя, вон, оказывается, даже шанс ненулевой имеется!»

«Шанс? Какой?! Она же только на секунду взглянула и сразу отвернулась!»

« –“Мама”! Она сразу обозначила возраст матери! Чтоб исключить ту из списка!»

«Из какого ещё списка?!» – никак не мог прийти в себя интеллигентный юноша.

« – Из твоего!»

– Удивительная пара, не правда ли? – заворковал рядом Арон Моисеевич. – Как похожи. Я, как гляну на них – у меня аж в глазах двоится! Ведь я Ядвигу Андреевну помню ещё по её юности, младшая – совершенная копия! И теперь видеть её сразу в двух возрастах… Невероятно! И, молодой человек, вот ваш бром и выкиньте его! Поверьте мне, старому – бегите за графинюшкой! Девушка на Вас та-ак посмотрела! Это же в чистом виде, без малейших примесей – поэзия!

Ошарашенный Аверьян полез, было, за своим портмоне, но аптекарь сунул ему склянку прямо в руки и замахал руками:

– Ох, да не теряйте времени на эти копейки – бегите!

И молодой студиец, обучающийся таинствам поэзии в «Звучащей раковине» под руководством синдика Гумилева, рванул на выход.

– Удачной охоты! – вслед услышал он напутственный смешок от прекрасной Розы Марковной.

Аверьян, настроившись догонять удаляющуюся пару, вылетел из дверей с неподобающей поспешностью и чуть ли не уткнулся в них. Они и пары шагов не сделали от аптеки. И теперь стояли, явно раздумывая, куда идти. У старшей поднялись брови:

– Молодой человек, что с Вами? Неужто Вы решились сбежать от Арона Моисеевича, не расплатившись за свой бром?!

« – Не оправдывайся! – захохотал герцог. – Соглашайся! Я ж говорил! Тебе сразу дают шанс на разговор!»

Оправдываться? Когда юная девушка смотрит на тебя с весёлым изумлением?! Её серые глаза широко раскрылись, резные губы чуть раздвинулись, на щеках появились потешные ямочки – было видно, что ещё мгновение, ещё малейший повод, и она взорвётся неудержимым смехом. И ещё… Она стояла лицом к ветру, пурга не унималась, и снежинки одна за другой падали ей на лицо и таяли. Шляпа с узкими полями не помогала – падали и таяли. Нет, не будет никакого комизма – только романтика!

– Кажется, мне придётся выпить его прямо сейчас! Вы же сейчас, словно в блоковской метели! И я почти поверил, что способны улететь и исчезнуть с нею.

Во взоре младшей прибавилось интереса, а старшая пожала плечами:

– Вы невнимательно читали Александра. Его метели – это пурга из звёзд, где непонятно – это снежинки, как звёзды или звёзды получили свободу снежинок. И путается звёздное небо и заснеженная земля.

О, это действительно повод к дальнейшим встречам!

– Так я могу спросить у него!

– Он не ответит, – покачала головой женщина. – Уж как я спрашивала… Он никому не никогда объясняет свои стихи.

– Однажды ответил, – не согласился Аверьян. – Веригиной. Про стихотворение «В голубой далёкой спаленке…»

– Валечка? О, конечно! Если кто и мог от Блока чего-то добиться, так это она! Такая непосредственная, такая настойчивая! И актриса прекрасная. Я её в «Балаганчике» успела увидеть и ещё в… Нет название той пьесы уже в памяти не осталось. а Валентина Павловна в нём… Даже имя персонажа помню! – безумная Элька. Представляете, на сцене она маленький вихрь устраивала из ленточек своего костюма! Рядом с Волоховой, при взгляде на которую все врубельского ангела вспоминали – такой был контраст!

« – Прекращай театрально-литературные штудии! Сероглазке скучно, когда речь идёт не о ней! И представься, наконец!»

– Вы… – и Аверьян показательно запнулся. – Извините мне эти революционные манеры. Разрешите представиться: – Пожлаков Аверьян Аристархович, – он чётко изобразил почти офицерский кивок и выжидательно перевёл взгляд с одной женщины на другую.

Они переглянулись тоже. Помедлили…

«Молчи! Замри, закаменей! И жди».

Что ж, чего-чего, а молчать и выражать безучастность революционные годы научили всех. Его тоже.

– Вы правы, – наконец, оборвала молчание старшая: – разговаривать с незнакомками – романтично, но неудобно. Ядвига Андреевна, – наметила она реверанс. – Моя дочь, Бутурлина Анна Александровна, – реверанс той был более отчётлив.

– Очень приятно… – вежливость помогла Аверьяну подхватить разговор.

«Значит, точно графиня! Поэтому и не хотела называться: не те времена, чтобы хвастать графским достоинством перед случайным встречным».

– Известная фамилия… –пробормотал он.

– К сожалению, да. Но это чуть ли единственное, что большевикам не удалось у нас отнять, – поморщилась старшая.

– Представляете, Аверьян Аристархович, – вздохнула и младшая: – Приезжаем в город отца, а в его дом – в наш дом! – нас не пускают. Пришлось устраиваться в гостинице.

– Вы нашли работающую?!

– «Англетер», – улыбнулась Ядвига Андреевна.

– Но там же… Там же нынче английское посольство!

– Посольство – в Москве, – уточнила графиня. – А в Питере… Консульство, что ли... Но англичане – не большевики, приличные люди, джентльмены, одним словом, нам комнатку выделили, – она огляделась. Хотя видно было немного: снег, утренняя сумеречность – и чуть подальше что-нибудь разглядеть было невозможно. И она повернулась к нему. У неё на лице заблуждала улыбка: – Мы здесь дела завершили, будем возвращаться. Аверьян Аристархович, не проводите? А то извозчики все тоже попропадали. Идти одним по темным улицам…

– Мама! У Аверьяна Аристарховича тоже могут быть дела!

Как вкусно они обе произносили его имя-отчество! Особенно отчество. Он почти привык, что его именование постоянно превращалось в смазанную скороговорку, а графини – и старшая, и младшая, отчётливо проговаривали каждую буковку. И обе сейчас разулыбались, словно совершенно не верили, что эти самые дела в воскресное утро у кого-нибудь могут быть.

– Нет! Нет сегодня у меня никаких дел, – замотал головой он.

А мысленно закричал:

«Витовд! Я никогда не имел никаких дел с аристократками! Помогай!.. Как быть с ними обеими сразу?»

« – Куда их вести знаешь?»

«Да и ты должен знать, если жил в Питере! "Англетер" – он практически напротив Исакия».

« – Много говоришь. Делай! Чуть поклонись и заговорщицки, словно приглашаешь на приключение, улыбнись!»

«Мариночка, спасибо!» – опять почти выкрикнул он. Марина – так звали ту актрису из МХТ, с которой он, было время пересёкся, и которая на свиданиях регулярно заставляла его подыгрывать ей в романтических сценах, не достававшихся той в МХТ.

« – Отлично исполнено! Теперь развернись в направление предстоящего движения, сделай шаг вперёд и чуть откинь локти! С тем же самым выражением. И не только лица – а даже пяток!»

«Но…»

« – Делай!»

«Это же аристократки, графини – Бутурлины! Их род известен с XII века! – ужаснулся про себя он. – И мы практически незнакомы, – и последний, сокрушающий довод: – Они же красавицы!»

Но система Станиславского сработала! С точностью до наоборот, но сработала! Знаменитый режиссёр наставлял, что надо войти во внутреннее состояние персонажа, тогда и внешние его отображение будет адекватным, а он, мгновение назад победно – обольстительно! – улыбнувшись, тем самым подхватил это внутреннее состояние, и почувствовал себя неким авантюристом – почти новичком-парижанином Эженом де Растиньяком из романов Бальзака, когда тот в новеньком костюме, купленном на деньги оставшейся в провинции сестры, назначает своё первое свидание одной из самых красивых женщин Парижа – Дельфине де Нусенген!

Всё исполнив, он даже без подсказки, тем же, почти капризным тоном, не оборачиваясь, добавил:

– Дамы!

Три бесконечные секунды ожидания и... И обе дамы подхватили его под руки!

– Если сейчас ещё и солнце выглянет… – проговорила старшая.

– Мама! Это же Питер! Восход здесь – хорошо, если в десять…

– Но Анечка, ты не можешь не замечать, метель-то утихает…

« – Сколько вам идти?» – тут же подал свой голос герцог.

«Минут пятнадцать-двадцать».

« – Так как раз то на то и выходит! Аккуратно к рассвету. Пообещай им солнце!»

«Но…»

« – Не занудничай!»

Весёлому сумасшествию помогало всё! – походка женщин, сразу, как в танце, попавших в такт его шагов, их безмятежные улыбки, их две ладошки, лежащие на сгибах его локтей … Иногда ноги то одной из них, то другой поскальзывались на заснеженном тротуаре, и тогда их ладони сжимали его руки. Иногда после этого они косили на него глазом – одна левым, другая – правым… И, словно после первой рюмки коньяка в ранней юности, ему слегка повело голову… С другой стороны, и снег с неба уже не валил хлопьями… А ведь в самом деле, вдруг получится?! Лёгкое безумие не покидало его. А Блок подсказал требуемое. Стихи, для дам не бывают неуместными! И он прочитал:

Эллины, боги бессонные,

Встаньте в морозной пыли!

Солнцем своим опьяненные,

Солнце разлейте вдали!

– К чему это? – чуть повернула к нему головку Анна. – И что это значит?

– Я тоже – обещаю вам солнце!

– Спасибо, – тут же откликнулась Ядвига. – За эти одиннадцать дней питерская хмарь уже порядком осточертела!

– Мама!

– Доченька, графиня у нас – ты. Тебя граф Александр успел признать, дать фамилию. А я… Я всего лишь полесская ведьма, и у меня другое воспитание, – и назвавшаяся лесной колдуньей мать графини хмыкнула: – Для меня подобная лексика допустима.

«Полесская ведьма? Как Олеся?!» – вспомнил известную повесть Куприна Аверьян.

– Да, мамочка, – младшая со смешком взглянула на старшую, перегнувшись через Аверьяна. У того сердце дало перебой: её грудь ощутимо вжалась в его плечо. – Конечно, мамочка.

А Витовда в его лишенном всякой добавочной физиологичности состоянии внезапно окатило холодом. Он вспомнил схожую интонацию согласия. Таким тоном отвечала на требования своего отца – Каменного маршала, его послушная дочь – Ольгетта.

«Они – из одного теста! – вдруг стало понятно ему. – Но тогда… Тогда ими всё заранее просчитано! Им от Аверьяна что-то надо. И здесь имеем не прогулку от театра к дому – здесь театр прямо на дому! Так тогда… Пусть юноша бледный горит взором смущённым, а нам надо понять, что дамам от него нужно!»

И если Аверьян старался вести беседу, заполняя неловкие паузы стихами, причём больше Гумилёва, чем прочих, то Витовд пытался вычленить, о чём говорят дамы… И как ни странно, если смыть не повторяющееся, то есть случайное, то в лотке золотом заблестят две темы: Лариса и дом Бутурлиных.

Про дом они рассказали, что в нём обитали пленные австрияки, назвав себя «Советом австро-венгерских солдатских депутатов». Но при чём здесь Лариса?! Конечно, дамы маскировали свой интерес к ней женскими штучками: «А чьё платье Вам понравилось больше? А почему Вы сначала танцевали и танцевали, а потом почти перестали?»

– Неужели устали? – озаботилась младшая.

– А с комиссаршей… То, как Вы держали её в руках, мне понравилось! – улыбнулась старшая.

Тем временем они уже подходили к Исаакиевскому собору. Витовд уже хотел вмешаться и потребовать от Аверьяна, чтоб он задал вопрос о связи дома и Ларисы напрямую.

– Да, мама. Мне – тоже, – улыбнулась и Анна: – Только шаг наш так сильно ты уж не удерживай…

«А ведь и это так! – осознал Витовд. – Если сначала темп движения задавал Аверьян, который уж слишком буквально воспринял просьбу доставить дам к «Англетеру» и сразу набрал крейсерскую скорость, то позже, как-то незаметно ведьма из Полесья перехватила ведущую роль, и двигались они теперь со скоростью не крейсера, а прогулочной лодки… – и герцог хмыкнул: – С дамами на вёслах!» Но вмешаться опять не успел.

– … всё равно «Англетер» уже – вон за тем поворотом! Идти, даже если ставить ступни в ступне друг от дружки – минуты три-четыре. И хоть снег действительно идти перестал, но солнце взойти не успеет. И молодой человек своё обещание не сдержит.

– Но… – начал интеллигентный молодой человек.

« – Какое ещё “но”?!» – вынужден был сказать совсем не то, что собирался герцог.

«Точный срок сделки указан не был!»

« – А ты так желаешь выиграть у своей Сероглазки? Уверен, что оказаться у неё в долгу тебе – хуже?»

–"Но"? – удивилась и юная Анна.

– Но, хоть мы ещё до конечной точки маршрута ещё не дошли, кажется, я сейчас проиграю вам желание, – мгновенно сориентировался Аверьян.

« – Нет, но и здесь опять то же самое!», – поразился Витовд.

«То же? Что?»

« – Можно сказать первым шагом к моему заключению был спор с девушкой на желание. Я тогда выиграл и теперь – здесь!»

«И что ты от неё пожелал?»

« – Она заявила, что я пожелал не защищаться, и в кровь разбила мне лицо».

– И мне уже можно начинать придумывать… – задалась вопросом Анна, но замолчала.

Сзади, заглушая её, на всю улицу тарахтя своим бензиновым мотором, их догонял автомобиль. Аверьян оглянулся, и его ослепил свет фар. Он поморщился:

«Надо же в городе всего несколько десятков легковушек, и умудриться столкнуться с одной из них утром, до рассвета… Вот тебе и солнце!»

Он поморщился: руки были заняты, и проморгаться, дабы смахнуть выступившую слезу никак не получалось! – чёртовы бритты, горазды англичане гадить! – это ж наверняка их посольское авто».

А машина, уже обогнув их, внезапно резко затормозила. На заснеженном уличном она полотне пошла юзом, но водитель справился с управлением – и та как-то боком встала. Задние двери тут же распахнулись, оттуда выскочили двое военных во флотской форме. И они почти бегом бросились к путникам.

« – Мой контроль!» – тут же потребовал Витовд.

И Аверьян подчинился. Вот только теперь у него не было времени подготовиться, должным образом сосредоточиться и совершить действие почти противоположное сосредоточению – расслабиться. И первая попытка смены "водителя" провалилась, а во второй чуть запоздал уже Витовд . В результате на секунду контроль над телом был потерян обоими, и тело едва не рухнуло на землю. Но неожиданно на помощь пришли дамы – они за локти удержали своего провожатого. А дальше Витовд и сам утвердился на ногах.

– Дамы, за спину! – скомандовал он, стряхивая их руки со своих локтей, и делая шаг вперёд. – Не бойтесь, их только двое.

– Постарайтесь не убивать, – в спину ему негромко проговорила старшая.

– И хоть на ногах-то удержитесь, – добавила младшая.

– Слушаю и повинуюсь, – фразой из «Тысячи и одной ночи» успел ответить Витовд.

За эти секунды по движениям моряков он уяснил: цель нападения – не женщины, а он. То есть Аверьян. То есть, пропустив противников мимо себя, он в особую опасность своих спутниц не поставит. Да и… Какие ж это противники?! Бегут, а ноги разъезжаются, бегут, а руки болтаются. Не скоординированы, не тренированы. Здоровые, конечно, но это довод разве что в кабацких драках.

И он ускорился им навстречу.

Плохо только то, что и интеллигентный Аверьян не тренирован, голоден и особой физической силой не отличался. Но тело – это только инструмент, это сейчас всего лишь оружие, а Витовд мог сражаться не только фамильными мечами. Что особенно обострилось за последние полгода в постоянных схватках с Лю, которая даже с помощью людских спичек умудрялась заливать ему глаза его собственной кровью!То-то её сослуживцы по заставе напрочь отказывались спарринговать с нею, а командование запретило ей их все в отсутствии лекарей высокого уровня.

И ещё одному он выучился у неё: всё решает мозг! И не только в тактике, не только кастуя. Даже проводимость нервных волокон зависит только о него! Тренировки помогают и упрощают процесс, но мозг всегда может заставить организм подчиняется. И тело Аверьяна подчинится Витовду тоже!

Финт влево, уход вправо – и первый амбал пролетел мимо него. Поднырнуть под размашистый удар второго – и влепить ему в печень.

– У-у… – осел на землю тот.

Развернуться! Первый моряк как раз совладал с инерцией, со скользким тротуаром, развернулся, увидел валяющегося "товарища" и заорал:

– Ты! Контра!.. Убью!

– Смотри, сам не убейся!

Они ринулись навстречу друг другу. Но тут воздух разорвал выстрел из револьвера.

Глава 15. Несколько строк из «Поэмы конца»

Несколько строк из «Поэмы конца»

Прага, самолет из Праги, Аля, Наташа

«Куда же это я вляпалась?»

Аля машинально посмотрела вниз. Вляпалась? Выложенный цветной плиткой пражский тротуар опровергал саму допустимость подобного термина.

Залитая весенним солнцем площадь, аккуратные домики... А вон в том – в старой почте на втором этаже был ресторан, недалеко от входа в который торчал "ржавее жести перст столба", из окна его виден крест мальтийского храма. Помнишь "Серебряной зазубриной / В окне – звезда мальтийская!", и здесь же когда-то сдавались номера, где "часочек и по домам, как те господа и дамы"...

Чехи аккуратно сохранили всё, относящееся к ирландцу Джойсу, а про Марину даже в путеводителях найти трудно. И уже нет ни ресторации, ни номеров – пражских декораций к «Поэме конца» – одной из самых горьких русских поэм XX века.

«Куда же это я вляпалась?»

Наташа машинально посмотрела вниз. Облака, облака. Крыло самолета несколько перекрывало обзор, но это было несущественно. Что могут добавить два лишних облака? Туман – он и над Чехией туман. Или уже над Словакией? Да причем тут география?!

«Она – законченная стерва.

Расшифруем: стерва – это женщина, привычно пользующаяся всеми правами женщины, но даже не подозревающая, что есть ещё и обязанности. Расшифруем: стерва – это женщина, не знающая чувства жалости, благодарности, благородства. Расшифруем: стерва – это женщина, которой доставляет удовольствие мучить любимых. Расшифруем: она говорит, что любимая – это я».

Аля повернулась и пошла вдоль улочки. Чуть цокающие каблучки должны были задавать ритм, аромат непривычных духов – мелодию, скользящие по коленям взгляды встречных мужчин - настроение.

Нет. Ничего нет. Вниз, к набережной, к мосту – в последний раз.

«Она же еще совсем девчонка! Дитё. Девчушка, чуть ли не в первый раз осознавшая, что любовь – это не только вздохи на скамейке и красивые слова, а нескромные касания – это не только секс. Что прикосновение может сказать больше слов, что прикосновение – лучше слов, особенно, если оно – губами, особенно, если оно – в губы... Хотя.... – Наталья мечтательно улыбнулась, – есть еще пара-тройка памятных мест...»

Наташа вспомнила – и не удержала вздоха – Алины губы, их резной рисунок, их цвет, когда исцелованные до прозрачности, они в рассветном солнце просвечивали сквозь её распущенное волосьё... "Ваш нежный рот – сплошное целованье. И это всё". И это всё.

Всё, всё! Хватит. Я терпеть не могу Цветаеву!»

Мимо прошла стюардесса. Улыбнулась. Это приятно, когда тебе улыбаются хорошенькие девочки. Даже когда на девочке – форма. Даже когда улыбаться – её работа. А вот что тебе плевать на улыбку хорошенькой девочки, хоть та и форме – это внове».

«А тебе-то что? Пусть измывается над кем угодно! Пусть изводит мужа – а она замужем, хоть и глухо промолчала об этом, пусть "воспитывает" ребенка – без него ей не удержать бы мужа, пусть доводит до истерик любовниц – о паре "любвей" она уже пыталась живописать – писательница! – а сколько у неё ещё их было?! Сколько их – сбежавших от неё, брошенных ею, преданных ею или не выдержавших ожидания предательства, не вытерпевших отношения к себе, как к любимой кошечке, которой можно похвастаться перед новыми знакомыми, которую можно пригреть на коленях, а можно – сбросить, отряхнуть халат от постороннего запаха и заняться домашними делами?!

Ну, а тебе-то какое дело до её домашних дел и домашних животных?!»

Набережная. Аля подошла к парапету.

"465-36-39."

«"Пара-тройка мест"...Не будем себе врать – с этой географией после Чехии у тебя будет лучше. Кто б мог подумать, что уши так эрогенны... Кто б мог подумать, что ты вся можешь стать сплошной эрогенной зоной – от пяток до подушечек пальцев рук!»

Наташа вспомнила, как она лежала голая, откинув за голову руки, а девчонка только глядела, только изредка только кончиками пальцев касалась то тут, то там... и...

«Нет! Хватит... Что попусту вздыхать – только кислород зря переводить. Не о том я. Я о том, что это было не сексом... что это и для девчонки было не сексом!.. – Наталья с некоторой опаской проверила себя, проверила память и с облегчением опять повторила: – Не сексом!.. И для меня было... что это стало даже не нежностью.

Интересно, кто-нибудь ей, такой молоденькой, говорил в постели: "Я люблю тебя"? Со слезами в голосе? А со слезами, текущими по лицу?

Ах, тебе интересно...Тогда вспомни, когда ты сама плакала в постели от любви. А когда плакали с тобой? До Праги, до! Давай-давай, вспоминай... Может, вспомнишь...»

Наташа не стала мучить память. Она посмотрела налево: сосед разгадывал кроссворд, посмотрела направо - пустое небо и кусок крыла.

Она долго смотрела в небо. Долго.

«465-36-39....

Тебе хочется в её зоопарк? Тебе хочется к ней? На пару-тройку месяцев? А потом? Потом она будет кому-нибудь рассказывать: "Была у меня безобразная мерзкая девка. Сумасшедшая абсолютно! Представляешь, как-то всю задницу расцарапала!" И очередная бедная дурочка будет послушно хихикать или испуганно вздыхать.

Я не задницу ей процарапала.

Она скажет задницу.

Почему?

"Внутренняя поверхность бедра" – это долго выговаривать, это трудно представить... да и как такой не соврать – она ведь такая дурочка.

А ты? Ты же не такая? Нет?»

Аля смотрела на воду. Как отличимы реки европейских городов от русских – напором, неостановимой мощью. Нева, Москва-река - они... они ленивые, как мужчины на диване, а Влтава... как теннисистка на корте за мгновение до подачи, как модель на подиуме.

«Почему я никогда не занималась теннисом? Борис предлагал...»

Влтава, напитанная половодьем, кружила голову.

«Мне хочется к ней».

«Девочка? Первый раз?

Помнишь, когда в первый раз с девочкой была – ты? Помнишь ощущение нечистоты, постыдности, преодоления себя, преодоление её?... Помнишь свои мысли – "извращенка"! Помнишь свои стихи – "дурная кровь"! Помнишь, сколько тебе потребовалось времени понять самое простое – это не ты сошла с ума, это жизнь. Нормальная. Хорошая.

А теперь вспомни ее. "Ниже! Глубже!..." Девочка...»

Мужчина в соседнем кресле заснул, и у него неприятно приоткрылся рот. Его посапывания путали мысли, сбивали с настроения. Наталья достала плеер, наушники и отвернулась к окну.

«Ну почему, почему, почему?! Почему она? – Аля покачала головой. - Опять? Ну сколько можно об одном и том же. Всё же выяснено: ты обожглась на нежности.

В твоих книжках о сексе подробно изложены разнообразные ласки и их воздействие, в твоих книжках о психологии подробно объяснены скрытые мотивации и их проявление, но ни там, ни там ни разу не встретилось это слово. В основе нежности – бескорыстие, поэтому ты с нею и не сталкивалась. А в поучениях Лолы быть нежной значило быть предупредительно-уступчивой (как антоним к слову "капризная") и/или ласковой (как антоним – к "грубая"). Обыкновенная неразбериха в терминах у гуманитариев. Да это слово вообще – не из наук! Оттуда – "половое влечение", "эрогенная зона", а нежность...

Какое отношение частота колебания световой волны имеет к цвету дикого тюльпана под закатным солнцем?»

"Глубже!..." – Наталья опять вспомнила Алин выкрик, Алин выгиб, длинное движения ее ногтя, расцарапывающего, продирающего кожу на бедре, ослепляющую боль, ослепляющее желание, обоюдную судорогу одновременного оргазма...

А потом Аленок начала зализывать царапину, вылизывать кровь. Кровь шла слабо, со свертываемостью у женщины был полный порядок, но девчонка сдавливала кожу, выдавливая новые и новые капельки и, далеко высовывая язык, опять и опять слизывала их.

Попервоначалу это было даже приятно. Как от слабого ночного крема. Несколько холодило кожу. Попервоначалу она даже начала успокаиваться...

Нет, успокаиваться Наташа начала раньше, когда, высоко подбив подушку, подложив к спине еще и одеяло, она села, притулившись к стене, а Алёнок гладила губами кожу около пореза. (Отель устроители симпозиума Натальи заказали совсем дешёвый, и с самого начала, еще до заката, после первого же скрипа кровати, Аля сбросила матрас на пол – на полу всё и происходило) Девочка лежала у её колен на боку, свернувшись, как... нет.... для котенка Алёнок великовата, но все-таки что-то уютно-кошачье в ней тогда было. Было!.. А потом она облизнула губы...

Нет, не так – ещё раньше она чуть-чуть, совсем чуть-чуть надавила на колено, и вот, когда Наташа расслаблено открыла глаза, вот тогда губы Али раздвинулись, и по верхней прошёлся её язык ... От одного края к другому... И потом вдоль царапины – от одного края к другому. И было еще приятно. А вот от взгляда на шалую, на какую-то бессмысленную улыбку девчонки мысли об успокоении как-то начали выцветать.

Алька, убедившись, что её видят, перевернулась на живот и больше в лицо Наташе не смотрела. Она смотрела на ранку. Она словно выбирала, где коснуться кожи, словно высматривала, где накопилась кровь, где кровь хотя бы проявилась...

Потом выбирать перестала. Длинное движение языка поддерживалось длинным движением головы, скольжением по голым ногам путаницы Алиных волос, скольжением по голым ногам тугой мягкости Алиной груди, тугим выгибом спины – она подтянула одну свою ногу, во время другого движения – другую, потом выгнула спину, выгнула ягодицы, а потом... На аэробике Наташа тоже проделывала это упражнение: "И – волнообразно! Представьте, что ваше тело – волна. И – плечи-талия-таз, плечи-талия-таз".

Таз! Это у той выдры был - таз! А у Али... Если рисовать – то единой линией без единого излома, нигде не прерываясь, на едином – нигде не прерываясь! – на выдохе... Или вздохе... Да не все ли равно. Все равно задохнешься.

И она тогда тоже – скоро начала задыхаться.

Длинно высунутый язык, вылизывающий ее кровь, становился все жестче, все грубее. Это попервоначалу он только невесомо убирал красные капельки, почти не касаясь ее кожи, это попервоначалу он больше дразнил зрение, чем осязание. А потом он случайно, совсем случайно задел краешек, самый краешек ранки. Попервоначалу было даже не больно.

Про второе касание сказать, что оно случайно, было бы уже трудно. И что не больно – тоже. Нет, по-настоящему чувствительно ещё не было, но по хребту холодом уже скребануло. Хотя тогда ещё – больше, пожалуй, предчувствием, чем реальной болью.

Да что я все - "больно", "больно"?! Реальная боль – это когда рожаешь, а с Алей....

Алин язык, вольно гуляющий по внутренней поверхности моего бедра, Алина задница, вольно гуляющая перед моими глазами, уколы мгновенной боли... Мало?- пожалуйста! – Аля дотянулась до моей груди... Мало? - пожалуйста! – рука ее, на которую она опиралась, застрявшая когда-то у меня меж колен, и замершая там, чуть шевельнулась...

"Ниже! Глубже!"? – Нет, наоборот: "Все выше, и выше, и выше!"

Она так до конца и не кончила обмызгивать мою царапину. Улыбнёмся – "не кончила". Улыбнемся – "до конца". То есть, когда – сразу отдохновение удовлетворения. То есть когда сразу отдохновение прекращения боли. Когда я заснула. Сразу».

Наташа сдернула наушники. Не вовремя - сосед сладострастно всхрапнул.

«Поубивала бы!»

Аля перестала сдерживаться. Она разрешила себе вспоминать и вспомнила.

Наташа, запрокинув руки, лежала перед ней вся. За окном сиял ранний день, в комнате было тепло, форточка закрыта, но под её взглядом, но от её взгляда Наташу знобило, как от сквозняка – то мурашками покрывались бёдра, то чуть поёживались плечи.

Аля не приглядывалась, она молчала, и сидела почти неподвижно, но когда чувство нежности становилось непереносимым, сопротивляясь себе до последнего, кончиками пальцев, подушечками касалась её тела. Аля ничего не рассчитывала, ничего не выбирала – трогала, где придётся, как придётся. Становилось легче, и она убирала руку. И с новым приступом опять: где придётся, как придётся... И опять... опять...

– Я люблю тебя, – вырвалось у Наташи.

Аля промолчала, она не могла тратить нежность на слова, вместо этого снова тронула её – где-то около пупка. Потом хватило сил дотянуться почти до колена. Потом сил не хватило, и палец коснулся груди.

– Я люблю тебя, – в голосе Натальи явственно прозвучала боль.

Теперь Алиной выдержки хватило почти на минуту, а потом она дотронулась до Наташиных губ.

Глубокое, тяжёлое дыхание почти запекло их. Наташа дрогнула в слабой попытке перехватить ими пальцы, но не смогла. Она смогла только снова выговорить:

– Я люблю тебя.

Аля молчала, Аля почти закрыла глаза – она ждала... Лоб морщило, губы... губы изогнуло в гримасу почти страдания. И она потянулась к ее плечу...

Под конец Наташа не выдержала – она рывком села на кровать. Всё лицо её было в слезах:

– Я люблю тебя! – она почти закричала.

И осеклась. Лицо Али тоже было мокрым.

Аля отдернулась. Нашла взглядом своё платье и, натягивая его на голое тело, выбежала из номера.

За три с половиной оставшихся дня ни одна из них ни разу больше не упомянула об этом.

(Я знаю больше: за все последующие годы ни в одной из их бешенных ссор ни одна из них не припомнит другой эти слёзы.)

Я не пойду через Кампу, я не пойду к Мосту Легионеров, не пойду на Гору – я не хочу конца, никакого конца. И никаких поэм! Я хочу к Наташе.

«Мы не трахались

Мы занимались любовью»

Мы не трахались!

"Ну, мы что? думать-то когда-нибудь начнем? Как-никак уже почти четыре часа трезвости. Четыре часа – без дурмана, без Али. Так вот пока я уже трезва, пока я уже с ясной головой, но пока ещё нет похмелья, пока еще не началась ломка, сообразим, что имеем-то? Что было-то?

1. Была несчастная девочка.

Нет, это не первое, первое –

1. Была яркая девочка.

То, что она была (сразу до нас) очень несчастной девочкой – это второе.

3. Вены порезаны. (задолго до нас).

4. Курит.

5. В спиртном знает свою норму на уровне рефлекса.

6. К наркоте равнодушна: не курит, не нюхает, не колется. Но, кажется, не страшится ни того, ни другого, ни третьего.

7. Девочка не глядит в ресторане на цены, не думая – расплачивается, легко дарит дорогие камни, номер сняла в дорогущем отеле в центре города..

8. Девочка... что нынче называется - "без комплексов".

9. Не лесби и при этом... и в этом тоже – без комплексов.

10. В свои 20 (ну, где-то около) умеет в постели... ну, не обязательно в постели... умеет делать с телом такое, о чём ты, в свои 30 (ну, где-то около) и не представляла.

11. Цветаеву любит. Ахматову любит. Вон, про кипарисовый ларец знает.

12. Молчать умеет, слушать умеет, запоминать умеет. И вспоминать... И не напоминать – умеет тоже!

13. Умеет, не ссорясь, не скандаля, без угроз, даже ничего не обещая – без ничего, то есть совсем, только улыбкой, только грустной плутоватой рожицей – настоять на своем.

Отложим пункты 11, 12, 13 и что отложится? – профессионалка.

Добавим последние пункты и что добавится? – уровень...

Итак, что в итоге? - Очень дорогая проститутка.

Приехали.

Как же я во все это вляпалась?»

По самолету предложили пристегнуть ремни. Москва.

«Ты же не собиралась длить знакомство, ты же не думала больше встречаться с нею, ты даже подарила ей прощальный подарок! Дорогой, кстати! Но четырёх часов не прошло, а ты...

Так вот, для неё из этих четырех часов, три – это автобусы, аэропорт, посадка в самолет, взлёт... Сейчас она подлетает к Москве, надеюсь, всё ещё вспоминая о тебе, всё ещё о тебе мечтая. Потом ей час до квартиры, потом полчаса переодеться и заварить кофе. А потом ещё 5 мин. (пять минут!), чтобы сопоставить твой возраст, которым ты перед ней бравировала, твой сексуальный опыт, которым ты перед ней бравировала, твою привычку не считать деньги, которой ты перед ней бравировала. И у неё будет две гипотезы:

1. Ты – девочка (шлюха) нового русского.

2. Ты – просто дорогая проститутка ( т.е. тоже шлюха).

И что этой стерве из этих двух пунктов выбирать?

Ну, подруга, так как же ты во все это вляпалась?!»

Але очень захотелось расплакаться, но… Но без Наташи слёзы проливаться из глаз отказывались. Рядом мигала поворотником жёлтая машина. Такси? Аля вскинула руку – та подъехала, остановилась.

– Отель «Эспланада»?

– Пожалуйста! – подтвердил по-русски водитель.

По счастью его русский, верно, этим и ограничивался. Хотя нет: стоимость проезда в конце пути он озвучил тоже – с акцентом, но вполне отчётливо.

Говорить ни с кем не хотелось, даже видеть кого-то не хотелось тоже – она пошла к себе в номер. И увидела на столе листы бумаги, авторучку…

«Ах, ты хотела узнать, что было дальше? Дальше будет мужчина!»

И она на чистом листе вывела: «”Господи Боже мой, что я здесь делаю?" - барон поднял кубок и отпил пива».

*/*

«Господи Боже мой, что я здесь делаю?» – барон поднял кубок и отпил пива.

– Барон, я поняла, почему вы отказались от французского вина ради этого мужицкого напитка: под пиво не приняты тосты... Вы не хотите выпить за нас...

«Девка! Ни происхождение, ни возраст не может изменить натуры – девка! Ах, о чем я! Какое происхождение! Марго, ее подруженька, ясно сказала: "Чем отличается принцесса от скотницы? – она трахается на шелковых простынях". Всё!»

– Барон, Вы неучтивы. Я дала Вам шанс, сказать комплимент, а Вы молчите.

«"За нас..."" – даже не скрывается".

– Прошу прощения: ваша красота замкнула мои уста.

–"Ваша..." – это чья? – герцогиня взглянула на княжну...

«Никаких сомнений... Так не смотрят на новую знакомую, это взгляд на любовницу... В начале, в самом начале медового месяца..." – он, как бы оценивая, перевел взгляд с француженки на русскую.

– Не смейте меня с кем-то сравнивать! – возмутившись, вскинула голову княжна.

– Только посмейте...– вполголоса проговорила герцогиня. – ...промолчать.

«Как хороши... Как опасны... Как по-разному... Одна – как рысь, изготовившаяся к броску, другая – вроде бы безразличная ко всему, свернувшаяся в кольца на камнях чёрная мамба...»

– Только посмейте, – наклонилась вперёд девочка, – отделаться пустословием!

– Не смейте обидеть её! – обнажила зубки женщина. – А уж меня...

«Вызов! Эти бабы думают, что поставили меня в безвыходное положение. Они думают, что получат предлог выгнать меня и заняться своим мерзким блудом! Они думают, что могут запутать мужчину в кружевах своих слов. Но меч рубит любые узлы».

– Я в растерянности... – он дождался победной улыбки девушки, снисходительной – женщины и продолжил: – Обыкновенно, женщины понимают меня, – он опять сделал паузу, он лихорадочно анализировал свои ощущения: неужели в их усмешках не было ни капли горечи, ни грана сожаления?! – особенно, когда я точен. Когда я – не молчу и не отделываюсь пустословием. Обыкновенно, женщины понимают меня, когда я... Ваша красота сейчас... Женская красота – это повод к действию для мужчины. К сожалению, воспитание принуждает меня предварить... претворить действие в слова. Мой сasus belli – двойной... – чуть приподнялась бровь у одной, чуть приоткрылись губки у другой... «Неужели это азарт?!» – ...и не только потому, что мне невыносима мысль выбирать, то есть отказаться от кого-то из вас двоих. – «Неужели у меня есть шанс?!» – Ибо я люблю вас... обеих. Боже мой, как я хочу вас... обеих... – он перевел взгляд с одной на другую и закончил: – ...одновременно, сразу.

Женщины поднялись в одну и ту же секунду. До него им было всего несколько шагов, но он успел заметить обнажившуюся чуть более принятого ножку герцогини, успел улыбкой подтвердить увиденное, успел увидеть её взбешенное лицо – ах, как хороша! – когда они размахнулись и дали ему по пощечине. Хотели дать.

«Девки!»

Он перехватил их руки, и, в еще детских драках заученным приёмом, вывернул их. Герцогиня оказалась левшой – и их развернуло зеркально, спиной к нему, он сделал ещё полшага вперед, и их спины коснулись его груди. Герцогиня справа первой повернула голову к нему, и он потянулся к ней губами.

Он перенес центр тяжести на правую ногу, и эта русская девка, бесстыдно задрав подол, ногой подсекла её. Они разом все рухнули на пол.

И тут же раздался звон – на них посыпались осколки зеркала.

– Что Вы себе позволяете, барон?! – зашипела герцогиня.

Её сложная прическа рассыпалась. Она со стоном схватилась за плечо. По нему из пореза текла кровь.

– Ирушка... – остановила её княжна.

– Что, Али?

Княжна, молча указывая, подняла руку. Там, где раньше висело зеркало, рядом с вычурным, кованным крючком под него – нелепо, страшно торчал арбалетный болт.

Глава 16. Комиссар

Комиссар

1921 год. Петроград. Лариса Рейснер, Анна, Ядвига, Витовд/Аверьян

Воздух разорвал выстрел из “Маузера”. И тут же пронзительный крик:

– Всем – стоять!

Как после выстрелов свистят пули, Витовд вчера уже слышал. Слышал и ранее в прошлый свой сюда заезд, тогда больше – в тире. Первое, что осознал: он живой, а пуля и рядом не просвистела. Второе: голос женский. Третье: матрос затормозил с таким усердием, что едва не сел на задницу и, кажется, даже попытался исполнить команду «смирно». По крайней мере руки прижать к своим бокам у него получилось. Впрочем, остановить свой удар получилось и у герцога.

Дисциплинированно выполнять прочее он не собирался – отскочил в сторону и развернулся на голос. Из-за всё ещё тарахтящего чуда местного автопрома выходила Лариса.

Теперь на ней были не шелка. Кожаное пальто почти по лодыжки, из-под которого выглядывало плотная неширокая юбка и ботинки. И в откинутой руке – "Маузер". Да уж, это тебе не велодог, не дамский пистолетик. Отдача у него должна быть серьёзная, однако, вон, держитнастолько привычно, как при её красоте, при её происхождении держала бы веер. Или… Как Ольгетта своими хрустальными держала боевой лук троллей.

Но для Аверьяна Витовд озвучил другое:

« – Высокая, а каблучки всё равно не маленькие! – усмехнулся он. – Аверьян, будь готов подхватить, но я пока держусь. Надо понять, что хочет эта валькирия. Валькирия – это не по картинкам. Видеть в живую доводилось».

Лариса шла к нему. И не она одна. Графини, как только последний противник, подчиняясь приказу своего комиссара, застыл, двинулись к тому, кого они знали, как Аверьян, тоже и им до него было ближе. Матроса они обогнули с двух сторон, как неживую тумбу. Подошли к парню первыми, и каждая опять просунула свою ладошку ему под предусмотрительно чуть отогнутый локоть.

Ларису встретили втроём.

Витовд откровенно любовался ею. Ведь зима, заснеженный скользкий тротуар, её обувь была явно не предназначенная для подобных пеших прогулок, а она шла – как… Как профи каллиграфы писали прописи – вроде бы небрежно, но безупречно.

– О, господин палач, оказывается, – она чуть скосила глаза на пытавшего подняться с земли, пытавшегося вдохнуть воздух матроса, – оказывается, что ты не только танцевать мастер, – и безмятежно продолжила: – А самую прекрасную незнакомку маскарада так и вовсе хорошо знаешь!

«Отлично, а то я гадал, как к ней обращаться… Лариса? Лариса Михайловна? Товарищ комиссар?»

– О, маска со снятой маской, – ответил Витовд. – В утро после ночи Рождества всё не так, как оно на первый взгляд кажется! Да и… Найдётся ли человек, чтоб не сказать мужчина, который бы даже при твоём отсутствии посмел бы сказать, что он хорошо знает – тебя? А в твоём присутствии ты бы на это рассмеялась. И смотри: мои спутницы улыбаются тоже. Нет, наше знакомство совсем недолгое. Полчаса назад мы случайно столкнулись.

– Случайно?

– Ты будешь смеяться, – усмехнулся мужчина, достал из кармана лекарственную упаковку: – в аптеке. Ночью не смог заснуть: сначала очень взбодрил ДИСК, а потом – достали соседи. Вот прошёлся до аптеки Арона Моисеевича, купил брома. Там и встретились. А познакомились прямо на улице: лишённые своего дома дамы, попросили меня проводить до их временного убежища.

– Убежище? В Исаакиевском?! – не поверила ему Лариса.

– Нет, чуть дальше, в «Англетере». Английские джентльмены приютили нас, – не скрывая иронии по поводу особого джентльменства англичан ответила Ядвига.

– Но… – Лариса даже чуть потрясла головой. – Как это возможно: ни свет, ни заря случайно столкнуться на улице, ладно не на улице – в аптеке – огромного города?!

– У некоторых получается, – пожал плечами Витовд. – Любовь Дмитриевна рассказывала, что в юности у них с Блоком это проходило запросто. Например, однажды он, смертельно тогда в неё влюблённый, оказался на соседнем с нею месте в партере какого-то театра… Представляете: даже не столкнулись в фойе, а на соседних местах!

– Не-ет, слушайте, – Лариса даже головой покачала: – для подобных казусов необходимо обязательное условие. У поэта – как ты сказал? – была «смертельная любовь»!

– О! – рассмеялся Витовд, – Вы на что намекаете? Что кто-то из нас троих вчера смертельно влюбился? – и, не переставая смеяться, продолжил: – А вот это, наша с тобой такое раннее, такое случайное столкновение – тоже про то же? Только – из нас двоих?

«Витовд, остановись! Эта гадина…»

« – Нет, она из другой породы – кошка. Большая кошка. «Соплеменница пантер». Давай просто не будем – дичью!»

«Но Анна…»

И Витовд понял его: Аверьяну важна была другая девушка, которую может сейчас оттолкнуть его вольные речи с Ларисой.

Но Аверьян не договорил и замолчал: женщины весело смеялись: всех троих рассмешило допущение, что кто-то из них могла… Как, там говорят в стране джентльменов? – "to fall in love" – сорваться с ним в любовь.

Но тут, сбоку выматерился, наконец-то сумевший кое-как подняться с тротуара и набрать в грудь воздуха, матрос. И комиссар… Лариса даже слова не произнесла – два взгляда и кивок: на стоявшего почти по стойке смирно, на поднявшегося и в направлении машины. Стоявший сорвался с места, подбежал ко вставшему, обхватил его, и они заковыляли к своему транспорту.

Смешки со стороны графинь прекратились. Лариса, искоса проследив за своей охраной, тоже исполнилась серьёзности и объяснилась:

– Я так рано, потому что… Вчера уточнила про Анну Андреевну. Действительно с едой у них плохо. В основном её подкармливает подруга из Царского Села, у той муж в комиссариате города работает. Вот везу ей мешок круп, картошку, немного яблок, мёда… Пока она дома и никуда не сорвалась. Пока к ней не заявился кто-нибудь ещё. Очень хочется с ней поговорить без лишних глаз, без лишних ушей.

«Вот тебе и валькирия: ей хочется просто посплетничать с о знаменитой современницей!»

– Проезжаю здесь и вдруг вижу: господин поэт со вчерашней незнакомкой…

– Ну, какой из меня поэт, – покачал головой Витовд. – Тем более в одном контексте с Ахматовой…

– Аверьян! Неужели мне впрямую надо просить тебя познакомить меня с дамами?!

– Аверьян, пожалуйста, представь нас! – поддержала её просьбу старшая. – Быть в числе знакомых самой Ларисы Раскольниковой – это большая честь для нас.

И Витовд вспомнил свои недавние наблюдения.

«Они постоянно сбивались на тему "Лариса и дом Бутурлиных"! Лариса – вот. Значит, от меня теперь требуется при ней упомянуть про тот дворец!»

Он высвободился из рук дам, и… И получился танец! – он шагнул чуть вперёд-влево, развернулся, а Анна, мгновенно подхватив его движение, тут же шагнула к матери, вправо! И Витовда опять кольнуло: так его чувствовала – в спарринге! – только Ольгетта. А здесь с нею путаются сразу два образа…

– Незнакомки? Нет – бездомные.

Он раскрыл ладонь в сторону младшей:

– Анна Александровна Бутурлина, – и отклонил ладонь влево: – Её мать – Ядвига Андреевна.

– Мать?! – не сумела сдержаться Лариса.

– Да, я настолько старая, что вашу "Ахматову" – отчётливо закавычила псевдоним Ядвига, – называла Анечкой.

– Вы знакомы?

– Шапочно. Я вышвырнула её из своего сна. Пришлось передать, чтоб больше она себе со мной такого не позволяла. Извинилась она лично. И попросила погадать. Я погадала, – и Ядвига замолчала, явно показывая, что о результатах гадания говорить не будет.

– По-до-жите… – вдруг , очевидно, что-то начала понимать Лариса,– это же тогда… Вы – бутурлинская… – и не договорила.

– Да, так меня и звали – "бутурлинская ведьма", – равнодушно закончила вместо неё Ядвига.

– Вы обижались?

– Чему? Факту? Меня и граф Александр так постоянно называл: «моя ведьма». Да вы не поверите, – улыбнулась она и Ларисе, и Аверьяну: – у меня и у моей Аннушки в паспортах в графе «профессия» именно это сейчас и пропечатано: "полесская ведьма"!

– Надо же, – покачала головой комиссар: – не только в Чухне грамотеи такие…

– А при чём здесь финны?

– Да я видела паспорт Вадима Андреева – мы с ним по университету знакомы. А он говорил, что не только у него, но у его брата очень похожая нелепица в той же графе: профессия – "сын Леонида Андреева"… – медленно проговорил она, явно что-то пытаясь вспомнить или понять.

– Аптека… – пробормотала она: – Вечная молодость Ксешинской – её же с.. Выходит, именно с Вами связывают…

И Аверьян вспомнил знаменитую балерину, говорят, любовницу сразу нескольких членов царской фамилии. Когда у той в 902 году родился сын, в отцовстве подозревали трех из них! По её моложавость он знал тоже – она ещё в русских сезонах Дягилева срывала овации! Причём, в Лондоне. Париж Матильда Феликсовна изволили не любить. А ведь в 911-омей было уже 39 (тридцать девять!) лет.

– Преувеличение, – снисходительно улыбнулась ещё одна, почти сорокалетняя, женщина, мало в чём уступавшая своей, рядом стоящей, семнадцатилетней дочери. – Порода есть порода. Её брат ещё на четыре года старше, а я слышала, публика до сих пор восхищается его мазуркой в разных спектаклях. Он же в Мариинке продолжает выступать? А наши кремы из трав Полесья только чуть сглаживают морщинки у глаз. Арон Моисеевич настолько любезен, что опять согласился заниматься их сбытом, – она вздохнула: – Моей дочери, как мне двадцать лет назад, тоже приходится начинать с зарабатывания денег и проживания в чужом доме. В свой нас не пустили какие-то австрияки!

– Все особняки свергнутых аристократов реквизированы для нужд Революции! – зазвучал сталью голос прекрасной комиссарши.

– Да зачем нам весь особняк – хватило бы и пары комнат, – не впечатлилась прекрасная ведьма. – Говорят, Блоку в его квартире одну комнату всё-таки оставили.

– Мне тоже, – пожал плечами тот, кто дамы знали как Аверьян.

– Ничем не могу помочь, – поумерила свою революционность Лариса. – Эти австрийцы с венграми назвали себя «Советом австро-венгерских солдатских депутатов», и сделать с ними хоть что-то перестало быть возможным, – она нахмурилась: – Хотя им бы, по-хорошему, давно пора возвратиться к себе в Вену или в Будапешт и заняться революционной работой прямо там, а не из столь дальнего зарубежья.

– Я правильно понимаю, – улыбнулся Витовд, – что вы предлагали им так поступить, но они не вняли?

– Не я лично. Но предлагали. Они отказались. Отказались и переселиться.

– Лариса, – подняла на женщину в кожанке юная девушка. – А если они уйдут, – и улыбнулась: – сами уйдут. Чтоб не сказать: сбегут сломя голову! Что будет с домом?

Лариса пожала плечами на досужие мечтания, но ответила:

– Дом перепрофилируют в жилой. И заселят.

«Ну, ещё бы! –в своём невидимом уголке хмыкнул Аверьян: – Дворец в центре города с работающим туалетом и прочими благами цивилизации! Знаем мы, кем он тогда будет тут же заселён».

« – Вот чего этим ведьмам от тебя было надо: чтобы ты свёл их с Ларисой и дал возможность поговорить с нею о доме. У них есть план, как "солдатских депутатов" оттуда выжить. И прижиться во дворце, пока его будут "перепрофилировать". У всех империй – у этой, народной и солдатской тоже! – главный движитель – это жадность до благ, которых нет у прочих, а единственный двигатель – бюрократия. И пока бумажки пишутся и из кабинета в кабинет передаются, в доме (в бумажках он будет называться просто "домом"), то есть во дворце, можно будет безвозбранно жить».

«А нам-то с того что?..»

«– Хочешь пожить во дворце? Вписываемся?»

«Но как?»

« – Значит, вписываемся!»

Всё это время молчал не только мужчина. Три женщины тоже – смотрели друг на друга и молчали, не давая друг другу ничего!

– Милые женщины, – словно приглашая всех на ещё одно весёлое, захватывающее и несколько фривольное приключение, оглядел их Витовд: – Вам помочь?

– С чем?! – с долей снисходительного недоумения: «А ты-то здесь причём?!» произнесла имеющая какую-то ответственность за революционную собственность военным комиссар Балтфлота.

– Сначала оставить договор. Я же юридический как-никак заканчивал.

Лариса подняла брови, но сказать ничего не успела.

– Сначала договор, – заинтересованно сделала ударение на первом слове Ядвига. – А потом?

– Сначала – составить договор, – уточнил бывалый, как выяснилось, крючкотвор. – А потом – помочь выполнить его. За тот же малый процент.

– О, как интересно…

– Слушайте, – отмерла Лариса: – Какой договор? Какой ещё процент?! Я училась на факультете психоневрологии и, кажется, начинаю наблюдать некоторые изученные там симптомы!

– О, никаких психов, и никакой неврологии! Мы сейчас просто составляем договор. Или даже нет! Раз, вон там – особняк, заселённый английскими нерабочими депутатами, никаких подписей, мы просто заключим джентльменское соглашение между сторонами: в том, что мы, с одной стороны, освобождаем особняк Бутурлиных от захвативших его депутатов солдатских, а с другой стороны, Вы выделяете в нём нам жильё.

– Это невозможно! – покачала головой Лариса.

– С какой стороны? – откровенно забавлялся Витовд: – С нашей, с Вашей?

– С любой. Даже если у вас получится, слишком много будет желающих, которые слишком серьёзны. Но у вас и без того ничего не выйдет.

– Да мы не претендуем на бывшие графские спальни! Но во дворце есть же комнаты попроще? В которых "серьёзным" людям обитать будет несерьёзно?

– Есть, – тут же подтвердила Ядвига. – Во внутренних дворах по периметру построены здания без излишних украшательств… – она подумала и вспомнила: – Наличники только на окнах красивые, но со всем необходимое там есть. По крайней мере – было. Если "депутаты" не растащили, не переломали… Но в моё время австрийцы были весьма аккуратными. Вряд ли уж так сильно изменились… – покачала она головой и вернулась к насущному: – А три квартирки никто и не заметит.

– Очень даже заметят!

– Без нас и в Вену, и в Будапешт солдатские депутаты будут собираться ещё несколько лет. А если… Если после освобождения дома нас в нём не окажется, то, смею, Ларочка, тебя уверить: наше отсутствие проживающие заметят тоже. Боюсь, тоже разбегутся, только их ни Вена, ни Будапешт не примут, – и вроде ж, говорила полесская ведьма тихо и спокойно, но холодом по позвоночнику дохнуло всем. – А так… Всего три квартирки, – повторила она.

– …которые при первичном осмотре можно просто невключить в общий реестр: служебное! – чуть передёрнув плечами, дабы выгнать хлад с тела, добавил Витовд.

– Это называется делить шкуру ещё рычащего медведя! – поморщилась Лариса.

Видно, её тоже несколько подморозило.

– О, а давайте переформатируем наше соглашение в пари? Еще одно пари на исполнение желания! Наше, Лариса, ты знаешь, а проиграем… Ну, про меня у меня фантазии не хватает, а что ты можешь попросить у полесской ведьмы… Тут моя фантазия, наоборот находит, столько вариантов, что уж и не знаю!

– Пари? Ещё одно? – опять изумилась Лариса. – Когда это я заключила предыдущее?!

– О нет! – потешно замахал руками Витовд. – Предыдущее было заключено не с тобой! Я среди пурги у аптеки пообещал дамам немыслимое тогда солнце. А прекрасная Анна переформатировала моё восклицание в пари – появится ли оно до того, как я сдам дам в «Англетер». И ведь смотрите, – указал он на длинную панораму улицы, – горизонт чист и вот-вот… Анна, мне кажется, что, если мы ещё чуть-чуть поторгуемся с военно-морским комиссаром, Вы проиграете. Светило уже взошло над землёй и вот-вот покажется над дальними домами. Но тем не менее, Лариса! – он перевёл смеющиеся глаза на женщину в кожанке. – Как тебе лучше? – чисто английское соглашение или такое же, но французское, пари?!

– А просто сказать "нет" в твоём перечне есть? – взметнулись ресницы у той.

– О, ты за меня! – обрадовался мужчина. – Правильно: давай переберём все возможные варианты, уточним все параграфы… А ещё лучше – поищем бумагу, чернила и запечатлеем всё со всей скрупулёзностью: «Мы, нижеподписавшиеся…»

– Поздно, – улыбнулась молодая мама взрослой дочери.

Да, из-за далёких крыш на заснеженную Малую Морскую брызнуло солнце.

Глава 17. Торт на три уровня

Торт на три уровня

Москва. Поздние 90-ые, Аля и Лола

– Кто там?

– Я.

– Аля?!

Шум ключа, лязганье задвижки, звон цепочки - Лола разбирала баррикады, снимала капканы, ставила на предохранители гранатомёты... Наконец, дверь раскрылась.

– Ну, привет, подруга, - опять подругой назвала меня она.

– Здравствуй... – она сама этого хотела, она сама мечтала об этом, у неё даже где-то отложены доллары. Вот и получай эту паузу на пол удара сердца, чтобы сердце твоё успело сделать перебой – на пол удара... – Здравствуй... Оля.

– П*здец, – сказала она.

Очнулись мы на кухне – уже после первой, когда хрустели её огурчиками... Ну, не её, конечно. Солениями, варениями и этим самогоном она снабжалась родственницей... Из Голутвина, кажется... Пару лет назад отравившись каким-то самопалом из импортной бутылки, Лола теперь верила только домашней алхимии. Настоянное на травах, это народное творчество по крепости мало уступало спирту, по вкусу - коньяку, и в переносимых дозах почти не давало похмелья. Правда, с дозами надо быть очень аккуратными. Очень. "Огонь поднесёшь – горит, уздечку опустишь – плавится" – вот. Я ж говорю, народное творчество.

Я не буду вспоминать пьяную бабскую болтовню. Свой час Лола вычерпала до последней секундочки. Потом поставила кофе, достала мороженное и почти трезвым голосом спросила.

– А теперь рассказывай, зачем пришла?

И я ответила:

– Я влюбилась.

– Это понятно. Дальше?

И я ответила:

– Я отдалась.

- А как же иначе? Дальше!

И я ответила:

– Ее зовут Наташа.

– П*здец, ­– опять сказала Оля, а я запустила свою чашечку в стенку.

– Ты же знаешь, я не переношу матерящихся! Женщин особенно! – потом орала я.

– Ты же знаешь, - сказала она, – я тоже. И тоже больше склонна прощать мужчин.

Она смотрела на осколки, на ошметки кофейной гущи.

– Это был настоящий фарфор, – сказала она.

– Интересно, а по этому можно гадать? – сказала она.

– Так, веник и швабра вон в том стенном шкафчике, – сказала она.

Встала и вышла. В ванную, я думаю.

Я не ошиблась: вернулась она через полчаса в халате и замотанной головой.

Я начала готовить кофе.

– Поцелуй меня, – потребовала она.

Я поцеловала её в губы:

– Теперь веришь?

Она не лесби. Совсем. Конечно, если надо, она всё сможет, и никто не уйдет обиженной, но потом... Потом душ она примет погорячее.... Просто губам она верит на вкус, а на слух не верит. Почти у никого.

(И ты знаешь, меня научила тому же.)

– Не могу, – закрыла она глаза. – Я была уверена, что ты пришла расплачиваться за Прагу.

– А я не расплатилась?

– Какой же ты можешь быть стервой! – закусила губу она. – …когда не притворяешься ангелом.

– Ангелам не можно в проститутки.

Она смотрела на меня минуты две. Но перемолчать меня трудно. Тогда она сделала проще. Она отняла у мня кофе, достала из закромов граненые стаканы и опять вынула свое зелье. Не глядя набулькала. Оказалось, почти поровну. Где-то по полстакана. Ну... больше.

– Хватит заграниц. Или ты пьешь - всё пьешь! – не макаешь губы, а до дна, или я достаю доллары.

Я тоже промолчала минуты две. Я не держала паузу – я б смогла, но там, на кухне я опять думала, я опять перебирала, к кому я еще могу пойти. Кроме папы опять вспомнилась только Ася – девочка, художница из Праги... Но Ася уже нарисовала мой портрет, а папа...

Папа, я давно выросла...

Я выпила свою порцию.

Ольга... Теперь Ольга только обмакнула губы.

Она дождалась, когда цунами от её взрывчатки выплеснется у меня из ушей, и взяла меня за руку:

– Ну?

– Эта стерва считает, что я шлюха, – ответила я и позорно разревелась.

И опять около часа пьяной женской истерики.

– А любовь – это сладко? – спрашивала она.

– А что было раньше – любовь или секс? – спрашивала она.

– А как – это проснуться с любимы... с любимой? – спрашивала она.

– Сходится, сходится, сходится! – сквозь слёзы улыбалась она.

Господи, неужели и Лола когда-то была способна... кого-то... из-за кого-то?..

Господи, неужели – сейчас? Не веря ему, не веря себе... И вот, по мне – себя проверяя, выверяя?..

Я так и не спросила её об этом... Я была слишком занята собой. А она тоже профи: качнуть в резонанс – пожалуйста, а позволить отвлечься – фигушки...

– А разве её умолчание – это не ложь?

– А почему ты думаешь, что из вас двоих стерва – только она?

– Что ты ей рассказала про себя?

– А насколько опытна она?

– Да пойми ты: нет признания – нет факта!

– Раскрыться, раздеться, отдаться – конечно-конечно... Всё раскрыть, всё отдать... помечтай-помечтай... А потом подумай: кому оно нужно – всё? В сортир с любимым не ходят.

– Да книжки бесстыжие читала! У тебя – полшкафа ими забито. Порнухи по видику нагляделась. Мамина подруженька застукала и совратила! Ведь есть у твоей мамочки подходящие подружки?! Сможешь при случае предъявить? Ну, ты уж такую найди, чтоб проверять не захотелось... А хочешь я ей подставлю? Есть у меня... одна... на примете... И поверит, и не захочет...

– Ткни ей в морду её фактики. Сходи к ней домой. Познакомься с её мужем!

– Да... Чистую работу тебе найти надо, обязательно надо ... Слушай... а корочки на ювелира у тебя же уже есть?

– Не твоя забота. Найдут и устроят.

– Я понимаю, что не хочешь. Они, я так думаю, тоже. Будете квиты и разбежитесь. Навсегда.

На следующий день Лола сообщила мне адрес владельца телефона "465-36-39". Ещё через два дня – телефон хозяина "Карата". На третий я уже работала. На четвертый – моя мамочка зашла ко мне поздравить "с началом трудовой деятельности".. Не одна – с новой подружкой... Там такое... А еще через день наступила суббота. И вечером я была на Измайловском проспекте. Стандартная многоэтажка. Позвонила. Открыл мужчина. В квартире раздавались ребячьи крики. "Господи, сколько их у нее?!"

– А Наталью Николаевну можно?

– Ната! Тебя.

Прошла неделя. Наташа

– Алло?

– Ир, это я.

«Интересно, сколько она будет приходить в себя? Минуту? Полторы? А потом скажет: у нас землетрясение?»

– У нас объявили о конце света?

«Минута. А теперь не врать, только б не соврать! Она вмиг почует и бросит трубку. А больше мне звонить с этим некому».

– Конец света. Но не у вас – у меня.

– Что же у тебя могло случиться?..

– Я...

– Подожди, я сама подумаю... Бросил муж?..

«Типун тебе на язык!»

– Нет... С этим не ко мне - это к адвокату…

– Ты!..

– Еще раз прервешь – брошу трубку. Ты меня знаешь – брошу.

«Бросит».

– Молчишь? Вот и правильно... Неприятности на работе? Ради этого ты б сейчас не смолчала... Выгнали? – опять не ко мне. Это – к психиатру. И не тебе, а твоему начальству – сдаваться... Значит, не семья и не работа... И не литература – ты мне и в лучшие времена ни строчки не написала. Ни мне, ни обо мне... Что ж остается?..

«Стерва! Она все поняла сразу!»

– Остается так называемая личная жизнь...

«Сейчас скажет: "Влюбилась, - сделает паузу и продолжит: – И ты, стерва, посмела с этим звонить мне?!" - и бросит трубку. Я не успела подготовить ее, уболтать ее, ублажить ее».

- Влюбилась...

«Молчать! Она не разрешала себя прерывать!»

– И ты, стерва, посмела с этим звонить мне?!

Она бросила трубку.

«Все.

Да кто она мне такая?! Брошенная любовница! Меньше, чем никто!

Может, закурить? Говорят, помогает... Да откуда в этом доме сигареты?! А может, рюмочку? Точно. Из Димкиной заначки. Сейчас. Только отдышусь...»

Наташа позволила себе пять минут бессмысленной злобы.

На исходе шестой раздался звонок.

– Алло?

– Ты там еще не нализалась? Приезжай. Кофе у меня есть...

«Она и это сосчитала... До минуты...»

– ...но, знаешь, купи торт.

– Мне нельзя!!

– Со мной – можно. Со мной тебе все можно.

– Э-э-э... ты это... и не надейся...

– Вот тортом и будешь ублажать.

И опять повесила трубку.

«Какая ты умница, что бросила её, – бормотала про себя Наташа, поспешно собираясь. – Ну, какая ты, Наташенька, была умница...»

Ирэн

Сколько ж мы не виделись? Два года... Два года и два месяца. Позапрошлым февралем она вот здесь орала:

«Эту весну ты не у меня не украдешь! Ты больше не украдешь у меня и одного дня! А я буду счастлива, буду! У меня будут молоденькие девочки! Да и от мужчин я не отказываюсь! И меня муж любит! Я, может, еще и доченьку рожу. А ты, старуха, сдохни здесь!»

«Ты вернешься», – сказала я.

«Скорее наступит конец света».

«Он наступает всегда неожиданно, – сказала я. – И тогда требуются отправленные когда-то на пенсию старухи-факельщицы».

Я очень старалась остаться спокойной и снисходительно-ироничной. Вон даже каламбур нашла. Но она, по-моему, не поняла. И, по-моему, всё забыла. А я все помню. Всё.

Я помню всё мое последнее счастье.

И последнее... Сейчас мы ей прошлое якобы простили, мы всё якобы забыли. Но вспомни! Этой стерве ничего прощать нельзя! Ни-че-го! Запомнила?! Ну, тогда прощайся с соседями по ложе прессы – и вперед, опять на арену со львами. Со львами? Хуже, страшнее – с пантерами, у которых течка.

Натали и Ирэн

– Вот.

– Боже, на три уровня! Натали, где ты это чудовище раскопала? Он же килограмм на пять! Как мы его съедим?

Она приготовилась привычно соврать, опомнилась, выдохнула и сказала правду. Значит, хоть чему-то я ее выучила.

– Я спешила, а других не было. И этот – последний. Предпоследний какая-то мадамка прямо передо мной выхватила.

– Ну, за торт спасибо. Но ты хоть поцелуй меня после такой разлуки.

«И не надейся...» – с этим тоже еще посмотрим, а вот губы ее достанутся мне уже сегодня. Сейчас. Она потратилась на такси, на сумасшедший торт и не пустит деньги на ветер. А отделается чмоком – выгоню!

«Выгоню? – проверила себя Ирина. – Выгоню».

– Не выгонишь… – сказала Наташа.

Она отставила торт, неторопливо подошла к Ирине, неторопливо ее обняла…

«И чего я не дала ей сначала раздеться?!» – задохнулась Ирина.

…неторопливо приблизила свое лицо к ее лицу и шепнула: «Ну, здравствуй!»

Ирина только успела сбить с нее дурацкую шляпу, только успела обнять, но Натали накрыла её губы своими, раздвинула и резко вогнала в их глубь язык. Тут же оторвалась. Тут же высвободилась.

«Ну, а теперь у тебя есть повод меня прогнать?»

«Ты...»

«Ты... Ты хочешь соврать?!»

«Нет».

Натали улыбнулась:

– Вот так из-за вас, лесбиянок, и пропадают честные девушки.

Вынула платок и тщательно вытерла губы.

«Ирушка, два года назад ты все сделала, чтобы эта стерва бросила тебя! Ирушка, еще не поздно же...Она же еще даже не разулась!»

– Ирушка, я совсем запуталась. У меня больше никого нет. Мне нужна твоя помощь. Поможешь?

«Не врет... - "никого нет", "запуталась"... - ни в одном слове не врет - "Ирушка"... – ни в одной интонации..."

– Кто она?

– А тапочки мне дадут?...

Ирина хотела показать колебание...Но это бы означало врать... Она указала на тапочки и пошла в свой будуар. Там горели свечи и пахло сандалом.

– Я совсем забыла этот запах. Забыла, как я его люблю.

– Я помню, Натали.

– Даже так?

– Конечно. Я хорошо помню, как приучала тебя к нему. Раз за разом. Помнишь?

«Молчать! Только не врать! Молчать – можно, нельзя – врать.... А я помню. Я не о чем не жалею. Но помню. И значит вот он – правдивый ответ»:

– Я не хочу вспоминать.

– Хорошо, давай вернемся к нашим баранам... точнее к твоей ов... К твоей овечке.

– Ирэн, ты обещала кофе. И пусть он будет по-турецки.

– Ты запомнила мой кофе? Я им сейчас займусь... А ты рассказывай...

Кофе – восточный напиток, и он не любит суеты, спешки... И он хорош под сигарету... Жаль, она так и не приучила эту девчонку к хорошему табаку. Единственная её с ней неудача. Наверное, из-за ее мелочной бережливости. А может, закурить самой? Нет. Натали будет коситься, морщиться, хмуриться, с наслаждением изобретать еще какие-нибудь ужимки и прыжки... Иногда условие – "не врать" – все-таки обременительно. Ничего, можно и перетерпеть.

А девочка и в самом деле влюбилась. Такого бестолкового рассказа она от нее не ожидала. Она себя-то слышит? Или ей надо просто выговориться? И только ради этого – ко мне? Ну почему "только"?! Скорее – "заодно".

Ну вот, кофе готов. А теперь начнем наводить порядок... Ох, как не хватает сигареты!

– Стоп.

Натали послушно остановилась. Поймала себя на этом. Обозлилась на себя. И чтоб хоть как-то скрыть все это и оправдаться – перед собой? перед Ирэн? – потянулась к кофе. Ирэн не отказала себе удовольствие усмешкой подчеркнуть, что ситуацию она поняла.

– Наталонька, я ничего не понимаю. Что я тебя в любовницы хочу – ты еще помнишь, что ко мне в любовницы ты не хочешь – это уже ясно. Так зачем ты ко мне пришла?

«Как она не любит говорить правду!... А кто любит?.. Ты? И как интересно каждый раз выбивать истину из этой лживой девки! А кто в этой стране не лжив? А тебе самой не хотелось бы – в девки?»

– Мне нужен твой анализ ситуации. Что – со мной? Кто она? Как с этим жить?

– Ты влюблена. Она – проститутка. Живи, как жила.

– Проститутки такими не бывают! Я не знаю, какими бывают проститутки, но она так искренна! Она не играет! Аля никогда не врет! Понимаешь, я вспоминала, час за часом потом вспоминала её, я не вспомнила ни одной наигранной интонации, ни одной самой маленькой, самой привычной лжи! Я поэтому и позвонила тебе! Она такая же!

– Аристократка?

– А ты знаешь, кого ты постоянно напоминала мне при первых встречах?

– Ты мне не говорила.

– Эмигрантку – княгиню? – из "Темных аллей" Бунина, из Парижа...

– Ты мне не говорила...

– Вот сказала.

Кофе совсем остыл. И... Нет пусть это она перетерпит!

– Натал, можно я закурю?

– Можно.

– Ты не будешь кривляться?

– Нет.

Вот и появился повод выйти.

Что вытворяет эта девка?!

Так, аккуратно. У тебя хорошая косметика, но все-таки аккуратно, самым кончиком платка....

Ирушка, может ее все-таки выгнать? Прямо сейчас, не придумывая предлогов, и поводов? И не давая объяснений.

Да она и так поймет.

Пусть.

Ирушка, а ты не хочешь подругу?

Её – в подругу?! Нет!

Ирушка, а будь честной... Да, с ней будет немного больно. Много раз больно. Но будет – с ней...

Я не буду ничего решать!

Что ж, по крайней мере, честно.

– Ты выбирала сигареты?

– Нет.

– Я так и думала: ты решалась выгнать меня.

– Не решилась.

– Опять.

– Что?

– Может поэтому? Опять твоя интонация очень похожа на ее. А значит, когда-то она сказала вот так же, так похоже на тебя.

– Ладно, давай опять вернемся к ней.

– А мы и не отвлекались.

– Прости, мне показалось, что мы отвлеклись на меня.

– Прости.

– Прощаю. На этот раз.

– Я буду осторожнее.

– Лучше – бережнее.

– Я постараюсь.

– Правда?

– Ирушка, я буду стараться.

– А если перестанешь – предупредишь?

– Да.

– Стоп! – Натали послушно замерла. Ирэн бросила пачку сигарет на столик и отложила зажигалку. – Натал, это очень серьезно. Я опять спрашиваю, ты будешь стараться быть со не только правдивой, но и бережной? Ты заметила, я тебе этого не обещаю. Ещё раз повтори, слово в слово.

– Ирушка, я буду стараться. Буду. Если тебе покажется... Переспроси меня, поправь меня, предупреди меня! Ирушка я хочу тебя в подругу, старшую. Но... но не больше.

– Сейчас, я только покурю. Я подумаю. Я прислушаюсь к себе.

– Давай я тебе раскурю сигарету?

«Господи…»

– Да.

Она в самом деле, бестолково и неумело раскурила ей сигарету.

«Неужели эта стерва в самом деле так испугалась, что я ее выгоню? Неужели не испугалась, а просто поняла, действительно поняла, что я ей нужна... хотя бы в подруги...Что со мной – хорошо... Или хотя бы, что без меня – плохо».

– Пока принято. Итак, опять к ней. Что она делает, когда не хочет говорить правду?

– Отказывается отвечать. Или молчит.

– Подробнее.

– Чаще просто говорит: "Не скажу". А один раз промолчала... Но как она это сделала! Затянула паузу! Она несколько минут тянула паузу! А потом про...

– Стоп!!!

– Что?

– Натали, еще раз. Отчетливо. Можно даже по слогам. Как зовут твою любовь?

– Ты что-нибудь знаешь? Ты её знаешь?!

– Имя!

– Аля...

– Ну, любовь моя, ты и вляпалась...

– Ирэн, ты меня пугаешь!

– И у тебя на то есть причины. Приготовься. Тебе сейчас будет больно.

Наташе уже было страшно. Причину, по которой Ирэн могла бы закричать - -сама бы она придумать не смогла.

А Ирэн несколько раз, глубоко затянулась.

– Два года назад, в мае месяце мне было все ещё больно. И я пошла на показ... Ну, судя по твоему балахону, фамилия модельера тебе по-прежнему ничего не скажет. Там встретилась с Феликсом.

– Мужчина?!

– При первой нашей встрече, лет... -надцать назад, я была в плохом настроении и потому – неприлично на людях правдива. Я его сразу предупредила, что, если он меня коснется, меня вырвет. Он не стал проверять, он просто начал соблюдать дистанцию. Он умеет держать дистанцию.

« – Ты тоже прослышала про... про Алю? – спросил он.

« – А кто это?

« – Не знаешь? Тогда не буду портить сюрприза.

Алю он мне показал. Для подиума девочка все-таки низковата, вряд ли более метра семидесяти пяти. Настаивали, что ей уже исполнилось всемнадцать. У нее были длинные – ниже задницы, длинные тёмно-каштановые волосы, продолговатое лицо, светлые глаза, большой рот, нижняя губа чуть – я не имею в виду излишне! – вкусно полновата, линия рта вообще очень интересна, небольшие груди, достаточно широкие плечи и бедра, прямые ноги. В целом, я б не сказала, что у нее модельная внешность. Правда, Натал?

– Да.

– Впрочем, энергетика её была неоспорима. На фоне прочих длинноногих красоток она отнюдь не терялась. Но что происходило в зале я понимать перестала.

Все... Ну, не все – посвящённые, завсегдатае – элита, короче говоря, чего-то ждали, и ждали именно от неё. И... Я вдруг сообразила, что в зале было многолюднее, чем должно было бы быть, и... Фотографы совсем переставали работать, когда выходила она. С каждым ее выходом Феликс тоже заметно напрягался, и чем ближе к концу, тем ощутимее. Однажды у него даже вырвалось: "Неужели не повезёт?". Однако, повезло.

Ты представляешь себе показ? Девочка идет до края подиума, останавливается, акцентирует паузу, разворачивается и уходит. Вот и Аля, делая акцент, замерла.

« – Есть! – с восторгом шепнул Феликс.

Аля уходить не собиралась. Музыку сразу выключили. И в полной тишине она держала паузу. Она была почти абсолютно неподвижна. Только волосы её, которые последним движением она перекинула вперед, ползли у неё по груди. Кто-то не выдержал и засвистел. Она стояла. Вспыхнули аплодисменты. Аплодисменты погасли. Она стояла. Зал молчал. Она стояла. Опять зааплодировали. На это раз не выдержала даже я – она стояла...

«Неужели мне не станет скучно?» – подумала я.

Мне не было скучно! Она держала паузу, она держала зал. И меня в том зале.

Я б на нее еще смотрела и смотрела, когда она сорвала неподвижность, повернулась и пошла назад. Тут же включили музыку.

«– Шесть минут! - зашептал Феликс. – Второй раз вижу и все равно не верю, что такое возможно. А рекорд у нее – девять минут молчания!»

Я тоже уже не верила, что такое возможно.

« – Идем! – предложил Феликс, - Передохнём, поговорим.

« –Я хочу ещё раз на нее взглянуть.

«– Бесполезно. Она больше не выйдет. Тот раз, когда на девять минут – она просто за кулисами сознание потеряла, но и сейчас без нашатыря дело не обойдётся, и в лимузин её на руках отнесут. Выйдем, я не люблю шептаться.

Мы вышли.

« – Кто она, - спросила я.

« – Никогда не поверишь, - ухмыльнулся он. – Из девичника Лолы.

Салон Лолы – эскорт, подиум, интим.

« – Проститутка?! – не поверила я.

« – Да. Кошмарно дорогая только. Представляешь, пятьсот долларов час.

Ирэн замолчала

– Мне больно, – сказала Наташа и заплакала.

Глава 18. Особняк

Особняк

Петроград, 1921 год. "«Англетер». Анна и Ядвига

– Зачем он нам, мама?! – с раздражением не первый раз спрашивала Ядвигу Андреевну Анна. С раздражением позвякивая спицами. Ядвига тоже вязала, но управлялась бесшумно.

Они уже были в «Англетере», то есть в посольстве. В той комнатке, которую им выделили дипломаты. В гостинице это было одноместным номером для не особо богатых клиентов, но англичане от щедрот своих поставили вторую кровать – живите! Щедрость гордым бриттам вообще не в обычае – но здесь услуга была не подарена, а куплена.

Когда дамы пришли в «Англетер» – именно как в гостиницу, Ядвига столкнулась со своим старым знакомым, который знал её в качестве… Перед сослуживцами он называл Ядвигу Андреевну психотерапевтом своей несравненной Элизабет, а в «свете» хвастал, что «бутурлинская ведьма» к ним «захаживает», но главное было не в мистике или психологии, а в её косметике. То, что его благоверная в свои «сорок с лишним» выглядела «чуть за тридцать», та напрямую увязывала с чудодейственными кремами польской ведьмачки. Она их, как могла, экономила, но прошло уже более полутора десятка лет…

Сэр Джон не смог отказать себе в удовольствии преподнести ей ещё одну баночку… Та сначала проворчала, что в этом «Петрограде» всё превратилось в помойку, что, почему тебя не переведут в Москву?! Вот Гамильтона же перевели! Но крышечку открыла и… И узнала знакомый аромат. Ну и праздник случился не только у неё. Она вспомнила, как это можно устроить – праздник для него, – улыбнулся сэр Джон. – Тем более, этот тонкий запах… Мужчина жену тоже порадовал.

Ядвиге про эти мелочи ни он, ни она не рассказали, но зачем ей были пересказывать давно известные симптомы? Вот только та баночка была из последних и у неё, и купила им месяц проживания. Две недели уже прошли.

Она взглянула на дочь… Эти симптомы ей тоже были известны. Но сказать о них ей напрямую будет бесполезно: девочка считает себя взрослой и умной. Да и Ядвига сама ей постоянно, всё её детство твердила: «Исполнится семнадцать – будешь всё решать сама, а сейчас…» И от: «Марш чистить зубы!», до: «Чтоб с этим пацаном больше не якшалась! Узнаю – а я узнаю! – не обижайся!» А теперь… Итак, зачем им Аверьян?

– Тебе какую причину – мистическую или бытовую?

– Их так много?

– А только так и бывает. Вся мистика всегда прочно срастается с бытом.

– Обе! По очереди.

– Мистическая. Столкнуться нам с ним устроила ты.

– Без него комиссарша проехала бы мимо и не остановилась! Нас бы она не заметила ни из окошка машины, ни в толпе прохожих. А если б даже и заметила – всё равно не притормозила бы! А он… У него при виде её даже осанка изменилась! Даже походка! Да что походка! То он идёт, как учёный мальчик, впервые провожающий красивую соседку, то дерётся, как атлет на ринге!

«Заметила. Хоть это заметила. А что и интонация речи изменилась – нет?»

– Я тебя об этом ещё вчера предупреждала: он и танцевал по-разному. И дело даже в пластике. В начале вечера он вёл танец, как на сцене, выставляясь перед публикой, как тот твой партнёр, что последним танцевал с тобой. А в свой вальс с Ларисой – публика его не интересовала!

– Так зачем нам этот присохший к красной фурии первый ученик гимназии?! Да, он явно хотел свой выигрыш пари обернуть нашим согласием принять его к нам в команду. Чтоб тоже урвать приличное жильё – без соседей и с туалетом!

– Пари. Наше пари! Изначально выиграть его ему было невозможно. А он выиграл – что это?

– Сумасшедшая случайность!

– Анна… Еще раз скажу: хоть на минуту выкинь конкретно этого молодого человека из головы и сердца…

– Какого ещё сердца?!

– ... и из сердца и подумай, как называется, когда случаются несколько невероятностей подряд.

– Но пару из них устроила я сама!

– Пару ты, пару он… Ещё раз напомнить тебе его уверенность, что солнце – будет? Даже в двух шагах от «Англетера»? А ты обратила внимание на его ухмылку, когда подошла Лариса? Его мимолётный взгляд в сторону гостиницы? Словно подумал: «вот и началось!», – она улыбнулась: – И опять, если бы это были не мы, а совсем другие люди, которые пришли бы и рассказали тебе эту историю, что бы ты им сказала? Впрочем, нет, конечно – сказать можно что угодно, но что бы ты поняла?

Анна два раза порывалась что-то почти выкрикнуть, но сдержалась. И через несколько минут признала:

– Классическое плетение судьбы.

– Да, как у Блока. С его «Любой».

– Ты их хорошо знала?

Ядвига вздохнула:

– Лучше б совсем не знала. На меня – на "бутурлинскую ведьму", в 904 вышла Люба. Блок отказывал своей законной жене консумировать брак. Оправдывал всё высокой мистикой. А секс для него – это лишь грязь! Впрочем, тогда без всяких "лишь", а просто постыдная грязь! – она помолчала немного и объяснила: – Видишь ли, ему и шестнадцати не было, когда они с матерью переехали в апартаменты её мужа – генерала, которые находились в офицерской казарме… Ну, генеральская квартира на втором этаже это одно, а офицерские на первом… Представляешь, что там творилось?

– Вечная гульба?

– Есть оперетка, где офицер поёт:

Пусть в мире всё изменится,

Гусары пить не ленятся.

Пусть в мир весь переменится,

Но вечно пьян гусар…

…Ну, и вечные проститутки. А тут миленький, чистенький мальчик. Чтоб тебе понять: он, когда первый раз из первого класса пришёл, его мать спросила: «Как тебе к в школе?» Мальчик с ужасом ответил: «Там люди…» Вот таким он к тому времени и оставался – ни одного школьного друга! А в казарме… «Сейчас мы из тебя мужчину будем делать! Катька снимай платье! А теперь раздвинь ноги! Смотри!» Мальчик в обморок при всём при этом не упал только потому, что кругом хохотали взрослые – офицеры! То есть, чтоб не стать среди них посмешищем. А потом, в семнадцать – встреча на курорте с его К.М.С. Высокопоставленная дама, муж – «товарищ министра», заместитель министра по-нынешнему. Ей хорошо за тридцать, Блок благородной даме стихи писал, цветы дарил, красиво ухаживал… Но это же курорт! Месяц уже прошёл – домой уж пора! И дама отдалась. Хотя точнее будет сказать соблазнила, совратила, изнасиловала. А для мальчика – второй шок: да у неё, у приличной женщины, всё точно такое же как у проституток! И ведёт она себя точно так же! – опять помолчала. – Но ничего этого я в 904-ом не знала, не знала ни его самого, ни его стихов и помогла бедной девушке.

– Как?

– Люба стала добавлять немного моего зелья в вечерний, чай. А главное – я дождалась полнолунья и потребовала, чтобы она уговорила мужа полюбоваться на луну из окна.

– А под окном стояла ты.

– Да. Она, прижавшаяся спиной… и всем, что ниже, к нему, невидимая я внизу, луна во всё окно, чай с ночной фиалкой…

– Он и сам не понял, как всё случилось…

– Можно сказать, что получилось ещё забавнее: я увлеклась, вышла на полотно улицы, и на меня чуть не наехал чуть ли ни единственный по тем временам в городе автомобиль! Водитель заорал и нажал на свой сигнальный рожок, тот заверещал на всю улицу, я отскочила, машина промчалась, Блок опомнился и… Прекрасная Дама с задранной юбкой… – и вздохнула: – Для Блока всё это стало крушением.

– Заниматься любовью с женой?!

– Это был его обет, его служение, его судьба. Сломав свой, добровольно взятый обет, он потерял служение и изменил свою судьбу. Впрочем, ей секс с ним тоже много счастья не принёс.

– А потом? Как у вас с ним было дальше?

– Потом? Потом он на Изнанке вышел к моей хатёнке…

– Он сильный странник?

– Был очень. Я, вон, тебя к себе туда вытащить не могу, а он Любочку на свои камышовые заводи – запросто. Представляешь, в Град прямой ключ имел.

– Подожди, почему "был"? Он же – жив!

– Ему закрыли Тропу. Любовь Дмитриевна – никакая! – до сих пор заходит, чтоб от питерского ужаса в мире, где "ни тоски, ни любви, ни обиды", передохнуть, он – всё.

– Откуда знаешь?

– Про него в Таверне говорили, а её – в тех заводях не так давно видела. Саша, было дело, меня тоже к себе, «где у берега рябь и камыш», сводил, я якорь и бросила… Бываю. Хорошо там. Покой абсолютный, доисторический какой-то…

– "Саша"?!

– А ты ещё не поняла? –

В густой траве пропадешь с головой.

В тихий дом войдешь, не стучась…

Обнимет рукой, оплетет косой

И, статная, скажет: «Здравствуй, князь…»

Мой тихий насквозь белый домик. Ему я своего имени не сказала и его по имени почти не звала. Очень редко, только чтоб побаловать.

« – А меня зови графиней!

« – Не похожа!

« – Чем?!

« – У графини была бы не хатка, а дворец!

« – Что мне одной в целом дворце делать?!

« – Вот видишь, – засмеялся он: – И три карты ты тоже не назовёшь.

« – Они уже названы и потому больше не играют.

« – Думаешь?

« – Знаю.

« – Откуда?

« – Из дневника одной из прабабок… Она с Калиостро шашни крутила немного. А карты… Хочешь погадаю?

« – Ты – гадалка?! – словно испугался он. – Нет! Не гадай и не танцуй!» – так впервые услышала про Танцовщиц, – и она продолжила стихотворение:

Вот здесь у меня – куст белых роз.

Вот здесь вчера – повилика вилась.

Где был, пропадал? что за весть принес?

Кто любит, не любит, кто гонит нас?

Он никак не мог поверить, что мне интересно не только, что нынче носят в Питере, но и что происходит в мире. Ведь я… Чтоб журналы начали доставлять в наши Большие Блюнивичи, я ж добилась только к шестнадцатому году, а в своё время граф Александр привык, что я – его тень, меня из "мужских разговоров", посиделок их он сызначала не исключал – карты, водка, политика. Кто-то должен наливать, раздавать карты, заботиться о закуске. Ну и украшать застолье, смеяться над шутками, краснеть над анекдотами. Задавать глупые вопросы, восхищаться умными ответами на то, как англичанка - гадит, Вильгельм глупит, японцы пытаются стать европейцами… Пристрастилась. А в Больших Блюнивичах… Разговоры с Блоком были отдушиной.

Ядвига задумалась, потом усмехнулась:

– А как мы оба изумились друг на друга , когда на бдении столкнулись в Таверне… Но и там, кто я на Земле, никто не знает. Да это – в обычае. Инквизиция уже не зверствует, но работает. До сих пор – работает! И свою анонимность большинство наших хранит трепетно.

– Вы и в Питере не сталкивались? Он же с 905-ого уже был очень известен!

– Мы вращались в разных кругах. Он со своими актрисами – это полусвет. Высший – общество графа Александра. Оно их к себе принимало только как… как скоморохов. Вот, первый раз я его поближе и увидела, когда их пригласили к князю … Как же его… Грузин, масон, с роскошными усами! И фамилия у него двойная и на русский слух забавная… О, вспомнила – князь Сидамон-Эристов! Тот был любителем богемы. Например «Бродячую собаку» поддерживал, – и рассмеялась: – Но какие усы у человека были, какие усы! – и вернулась к рассказу: – Приглашали девушек якобы, чтобы послушать стихи в их исполнении, но пригласили всех – посмотреть на “живых декадентов”!

Про всю ту компанию – молодых актрис театра Комиссаржевской, молодого Мейерхольда, молодых поэтов – тогда начали ходить какие-то совсем дикие слухи… Не совсем и беспочвенные. Это был период его «Балаганчика», «Незнакомки», «Снежной маски». Кончилось для него всё – как раз Танцовщицей. На его счастье, большинство в реальность его рассказов, его стихов не верило, меньшинство активно их в том неверии поддерживало.

А тот вечер… Стихи они прочитали. Их уговаривали ещё и на ужин остаться, но девушки поняли подоплёку и вежливо отказались; мужчины ничего не поняли, однако своих дам с сожалениями, но не поддержать не могли. Князю пришлось их отпустить, и они ушли.

Блок меня на тех слушаньях видел, но, по уши влюблённый в Волохову, внимния особого не обратил. Да и на Изнанке мы все немного другие… Когда там встретились – не признал, – Ядвига помолчала, явно перебирая воспоминания и, усмехнувшись, добавила: – Волохова всем всегда говорила, что у неё с Блоком ничего кроме стихов вообще не было! Не верю. Кажется, он её всё-таки уломал, и, как у него водится, после этого чуть ли не с отвращением сразу бросил.

– У него со всеми женщинами так не поэтично?

– Нет. Про Дельмас упоминал без гадливости.

– Он с тобой обсуждал других женщин?! – ужаснулась Анна.

– Поэт. Выставляя свои чувства перед толпой напоказ, теряешь всякую стеснительность. Пробиваясь к правде в стихах, забываешь о вежливых умолчаниях в реальности. Даже в постельных делах.

– А ты? – дрогнул голос у девушки. – А с тобой?

– Пришлось себя жёстко контролировать. Со мной ему было и интересно, и сладко, но «Твоя!» – он от меня ни разу не услышал. Общение с ним я ценила тогда очень и очень, но, когда вышла в Таверну, нехватка общества остроту потеряла, и потихоньку встречи наши наедине я оборвала.

– Но в Граде? В Граде вы с ним не встречались?

– Я не пробилась в Град. Два раза пробовала пройти. Не вышло. А умирать – больно. И не только физически. Да и Град… Начинать ещё и там? Опять с нуля? Того же Блока несколько лет дальше внешнего круга не пропускали! – она покачала головой: – В третий раз не пошла.

– Почему не спросила совета, как пройти? В той же Таверне? У того же Блока?

– Нельзя. Это как с Тропой – только сам. Всё – сам. Чужую подсказку услышишь, и подсказанный путь закрыт.

– Шлагбаум?

– Смерть. Постоянные, бесконечные смерти.

– Когда ты меня пустишь на Тропу?

– Иди.

– Как?!

– Хочешь, чтобы я подсказала? – усмехнулась любящая заботливая мама.

– Ну и ладно! Тогда я скажу, как любила говорить Любовь Дмитриевна: довольно мистики! – она раздражённо клацнула спицами и вернулась к первоначальной теме: – Зачем нам Аверьян в деле с особняком? Чего ради потом надо будет впускать его в наш дом?!

– А не заслужил? Лариса очень не хотела расплачиваться, как нынче начали выражаться – жилплощадью. Очень.

– Мы бы её, – Анна неприятно улыбнулась: – Мы бы убедили.

– Да. Вдвоём справились бы. Вот только она – сильная женщина и про "убеждение" могла бы потом вспомнить. Сначала удивилась бы на себя, потом задумалась, а потом пробормотала бы: «Бутурлинские ведьмы?» Что было бы дальше рассказывать надо? – старшая ведьма вздохнула и добавила: – Вот почему я не отпускаю тебя от себя. Ты все наши вековые наставления заучила, все правила вызубрила, но у тебя ещё в кровь не въелось быть осторожной. Моя кличка была мне защитой: да гадалка она просто, почти из книжки Куприна! И деревенская травница. Всего лишь! Аверьян нас от соблазна "поуговаривать" комиссара Балтийского флота избавил.

Женщина показательно опустила глаза и вернулась к вязанию. Девушка чуть нахмурила бровки, но спицы в её руках замелькали снова.

– Я ответила на твой второй вопрос, – не глядя на свои, продолжила Ядвига. – А теперь про первый – зачем он нам. Ведь мы всё распланировали, и у нас всё получится и без него. Так?

– Да! – чуть резче, чем требовалось ответила Анна.

– Да, должно получиться. А если что-то пойдёт не так?

– Что? Как?

– Знала бы – включила в план.

– Мы всё обсудили.

– Мне твой отец, уходя на войну, которая планировалась быть "маленькой и победоносной" – с Японией – процитировал Мольтке… Это…

– Знаю!

… процитировал фельдмаршала Мольтке: «Ни один план не переживает встречи с противником». Поэтому привыкай во всех своих планах оставлять путь к отступлению. Лазейку к бегству.

– Почему ты тогда не остановила отца? – словно не заметила последнее материнское указание выросшая дочка.

– Не смогла. Дворянин, офицер, гвардеец! Страна вступила в войну. Как же иначе? На фронте опасно? А на улице умереть от сорвавшейся сосульки – безопасно? Мы с тобой здесь неделю искали его друзей… Да что там, друзей – знакомых хотя бы! – никого. Вся гвардия полегла на фронтах. В живых остались матросы, так за всю войну и не покинувшие родную питерскую гавань! Не совершивших на своих "крейсерах", ни единого боевого рейса. Сумевшие только сделать выстрел по собственной столице! Сумевшие перебить своих офицеров. И обитающие теперь в гвардейских дворцах.

Девушка промолчала. На матросов во дворцах она уже нагляделась.

– Аверьян, – вернулась она к прежней теме. – Это твой путь к отступлению? Наша лазейка к бегству?

– Что он сделал, когда появились нападавшие?

– Да чуть на землю ни грохнулся! – поморщилась Анна. – Мы в четыре руки его еле удержали.

– Да, тут странно… Но спустя мгновение собрался и не стал пробовать выяснять: «Товарищи матросы, в чём дело? Мы просто гуляем…» – нет, он стряхнул наши руки и ринулся в драку. Без раздумий и колебаний – защищая нас. Даже странно… – женщина вздохнула: – Учёный мальчик, а повёл себя один в один, как воин, как дворянин… Как аристократ.

«Как граф Александр», – не прозвучало.

– Я поняла! – вскинулась девушка, и у неё замерли в руках спицы. – Если что-то пойдёт не так… Если всё пойдёт не так, он опять рванётся нас защищать!

– И даст нам несколько мгновений. Которые нас спасут.

– А мы спасём его.

– Если, – улыбнулась, напоминая, старшая.

– Да, если он сумеет достать манок.

– Ты, кажется, и не сомневаешься в этом.

– Ты, кажется, тоже.

И две пары спиц заработали снова.

*

Петроград, 1921 год. Аверьян / Витовд.

– Я всё-таки не понимаю: зачем мы им? Ту шкатулку они и сами могут забрать. Им, я думаю, что по английскому посольству бродить, что заглянуть в австро-венгерское…

« – "Мы" – это интересный термин. Я вот тоже в раздумьях: их интересует тот, кто им всю дорогу от аптеки до гостиницы стихи читал или тот, кто дрался с матросами?»

– Слушай, ты, часом, не ревнуешь?

« – Успокойся, нет. Ведьмы – твои, – и Витовд хмыкнул: – Старшая тоже... Меня больше комиссар зацепила. Что вчера, что сегодня».

– Сегодня-то чем? Тем, что натравила на тебя свою охрану?

« – Тем, как охрана с полувзгляда ей подчиняется. Кстати, очень может быть, что именно из-за Ларисы они согласились на тебя».

– С чего бы?

« – Младшей очень не понравилось, что я договорился с Ларисой о свиданиях».

– Отчёты о ходе нашего предприятия ты называешь "свиданиями"?

« – Как я их называю – это моё дело. Главное, как их назовёт она, – и голос опять хмыкнул: – И Анна, вон, вроде бы, засомневалась. А их поручение – это обыкновенная проверка на компетентность. Попадёмся – и придумывать, как тебя отцепить, не надо будет – солдатские депутаты сами о том позаботятся. Что у вас по нынешним временам за кражу со взломом светит?»

– У нас длинной шкалы наказаний ни по каким делам сейчас не имеется. Кого не расстреливают – отпускают.

« – Вот-вот. Ларисе так скажут: погиб при исполнении».

При прощании… Лариса уехала первой. Сразу после того, как хлопнула дверца её автомобиля, Витовд прошипел: «Подхватывай!», и отключился. О кончающейся своей выносливости он Аверьяна уже предупредил, тот был наготове и подхватить тело успел – только пошатнулся неловко. И тут оставшиеся дамы взяли его в оборот: «Договор, говоришь? Ну, давай договариваться!» Старшая начала выставлять условия, младшая только смотрела. Больше всторону. Отчуждённо и свысока. Но, если Аверьян пытался возражать – кривила губки…

Главное, что они от него стребовали: принести им из особняка запрятанную в тайнике шкатулку. Без содержимого которой очистить дворец от солдатских депутатов для них было якобы невозможно.

На все аверьяновы «но…», Ядвига сдержанно улыбалась: «Ты отказываешься?» Витовд хоть чуть оклемался только минут через несколько, однако хватило его лишь на короткую фразу: «Соглашайся на всё!»

Аверьян согласился. Дамы ушли. И начался день сумасшедшей беготни.

Сначала к этому графскому особняку. Как было с ДИСКом, то есть с особняком Елисеева, так и его несколько раз переделывали, подстраивали, надстраивали и достраивали. Неудивительно, что в нём теперь вольготно разместились едва ли не все пленные австро-венгерской империи… Хотя нет, тех кого большевики называли белочехами – тоже пленные той же империи, но те – вернулись, а эти… Этим и здесь было неплохо. Дома им дворцы в качестве места проживания не светили, пайками бы их не обеспечивали.

Здание со смежными постройками, с захваченными соседними домами занимало почти квартал.

« – Отлично, – прокомментировал Витовд. – На парадном входе у них посты и часовые, а контролировать всю территорию – ни сил, ни желания нет. Пройти внутрь – пройдём».

Ну да, Аверьян с ним в этом был согласен, но обходить этот квартал – несколько раз! – ножками…

« – Не бурчи, я тело ощущаю тоже. И его усталость. Но вот тебе для стимула: можешь по пути приглядывать себе хатёнку!»

Потом вернулись к Арону Моисеевичу. Уходили – спешили, толком с ним не обговорив те реалии, от которых начинающий поэт и зрелый газетный корректор был далёк: где перешить одежду, где сытно пообедать, где в удобстве провести несколько ночей. Всё это вдруг стало стоить такие деньги, какие Аверьян помнил только по прежней, дореволюционной жизни, но теперича вам не давеча.

Тем более, что всё это стало почти подпольным. Большевики утверждали, что "товарно-денежные отношения исчерпали себя", под это дело даже билеты на транспорт отменили (что при этом и транспорт практически отменился тоже – их не волновало). Да что там говорить: а их война с "мешочниками"?! То есть с теми, кто сам ездил по деревням и менял свои городские вещи на продукты? Ведь до расстрелов дело доходило.

И главное. Аверьян опять зашёл в схрон и помимо тюка с одеждой взял из самого тайного тайника "браслет охотника" и "свечной кнут".

« – Браслет – амулет неприметности. Вообще-то – как и названо – охотничий. Чтоб незаметно подобраться к добыче. Но ведь и на человеков тоже можно охотиться».

– Меня под ним никто не увидит? Это невидимость?

« – Ну, что ты! Это же ваш мир, на энергию он беден. Здесь работают только слабые, простенькие чары. Как ни странно, больше ориентированные не на вещный мир, а на восприятие мира живыми. Тебя с браслетом увидят. Но не обратят внимания. Если… Если ты сам это самое внимание к себе не привлечёшь. То есть не начнёшь орать, прыгать, тыкать в прохожих пальцами. А также – появляться, где "посторонним проход запрещён", идти, воровато оглядываясь, быть не в той одежде, что остальные, говорить не на том языке…»

– Я понял.

« – Это хорошо. Но есть ещё один приятный нюанс: даже если тебя заметят, то потом им будет трудно тебя вспомнить: мужчина, выше среднего роста и… И даже блондин ты или брюнет – у вспоминающих будут определённые сомнения».

– И это понял тоже.

« – И последнее: я ещё, как выяснилось, слаб. Действовать будешь в основном ты. Не раздумал?»

Показать Анне, что струсил?!

– Нет!

В тайнике не было никакого оружия. А хлыст...

« – Поймают с любым из нашего в вашем заповеднике – так не тюрьма светит, как у меня сейчас, а окончательное развоплощение. Поэтому, дабы не соблазниться, я и брать не стал, – и Витовд ухмыльнулся: – Но… У вас приблизительно так же было в Японии с Китаем: крестьянам оружие не положено, поймают – смерть. Но палочки для молотьбы риса – разве это оружие? А дорожный посох? – и опять хмыкнул: – А хлыст?»

– Ты им хорошо владеешь? И почему такое название?

« – У себя я им свечки гасил. А ещё могу перебить ноги бегущим псовым или сбить летящую птицу».

– Но это ж и без всякой магии можно!

«– Можно. Можно и без моего браслета подкрасться к антилопе. Я – подберусь. Ты без него – нет. Повторю: слабая магия. Но за этот кнут я заплатил подруге шкурой смеакла… – он поморщился и разъяснил: – Представь уссурийского тигра, но не рыже-белого, а чёрно-фиолетового. Ей на манто».

– Хороша оплата… Подруге.

Герцог вздохнул:

« – Точнее, я сначала ей подарил, она сшила манто, показалась в нём на людях, а потом, чтоб меня побаловать, сработала кнут, о котором я предварительно вслух перед нею помечтал».

– С аристократками всегда так всё сложно?

« – С женщинами, друг мой, с женщинами, – и опять вздохнул: – Которой ты как-то обмолвился, что её любишь. Которая не раз говорила, что любит тебя. Ладно, это всё лирика. Из сущего: без него ты больше из дома не выходишь».

– И как я буду его всем объяснять? Что пошёл в извозчики? Так оных у нас больше и не осталось почти: нет овса – нет и их. Это ж вам не Блока на лошадках выгуливать!

« – Дама, изготовившая кнут, из той же семьи, у которой я приобрёл браслет. Браслет делает неприметным носителя. Хлыст – самого себя. Так что перед всеми подряд объясняться не придётся, – но после недолгого раздумья добавил: – Правда, твои ведьмы его, скорее всего, увидят. Для них придумай какое-нибудь объяснение сам. А можешь и не придумывать, можешь в ответ спросить про их ларец. Они отшутятся, отмолчатся, отделаются общими словами, а ты им тогда многозначительно так скажешь: "Вот видите…"».

Аверьян покачал головой и согласился.

Дамы на доставку ларца дали ему трое суток. Правда: «получится раньше – будет лучше», – добавила старшая. Младшая промолчала, только резко взглянула: «Он?! Ничего у него не выйдет!»

« – Молодая, а глазками играть уже обучена. Объясняю: тебя берут на слабо. Но, думаю, мы за вторую ночь уже управимся».

И Аверьян выдержал морозящий взгляд. Он не опустил глаз. Он, глядя ей в лицо, улыбнулся.

Глава 19 Давай мириться

Давай мириться

Москва. Нулевые. Ирэн

В тот вечер Ирэн продержала свою Натали у себя до глубокой ночи, а когда метро закрыли, вызвала такси, и предупредила таксиста, чтоб он не смел отклоняться от маршрута, чтоб пассажирка была доставлена на Измайловский проспект. А не... не куда-либо еще. Вне зависимости от капризов дамочки. И сдана с рук на руки мужу. Она умела быть убедительной с мужчинами. Да и доллары – тоже...

Сама она не спала почти до утра. Её Натали несколько раз за вечер порывалась отдаться, и убедить девчонку, убедить себя, что – "не надо...", стоило нервов, стоило сердца. Она справилась и с собой – безобразной старой бабой, и с бывшей своей любовницей тоже. И не потеряла Наташу. Наверное бы, уже навсегда.

Да она все понимала. Потому и хватило сил.

И ещё... Она сумела удержаться, сумела не рассказать ещё об одном... Что для неё самой история с Алей показом не кончилась.

В ту весну ей было плохо. Настолько, что её боль заметил посторонний – Феликс.

Что в ней привлекала его – Ирэн тогда не задумывалась: мужчины как таковые редко были предметом её размышлений. А для неё он был одним из немногих мужчин, кто не вызывал рвотную реакцию. Больше не вызывал. Ну, почти... Вот и тогда её даже не передёрнуло, когда он взял её за руку.

– Прости, – сказал он и... и не выпустил её. – Плохо?

Она хотело несильно ударить его по щеке, а вместо этого сказала:

– Плохо.

– Барышня?

– Барышня.

Он по-прежнему держал её за руку.

– Тогда есть... - он чуть улыбнулся, – есть таблетка... болеутоляющая. Понимаешь, есть! – и ещё раз повторил, сжав ей ладонь: – Есть.

– Феликс...

Он отпустил её. Он точно почувствовал границу. В благодарность, она удержалась и не стала при нём вытирать ладонь.

– Аля? – спросила она.

– Аля, – подтвердил он.

– На себе, что ли, проверил?

– Не без этого.

– Подожди, я подумаю... – она прокрутила в памяти свои встречи с ним. – Ноябрьские праздники?

– Будь на твоем месте другая – поцеловал бы руку, будь мужчина – хлопнул бы по плечу... Как мне выразить восхищение тебе?

– Подари бриллианты.

– Ты неподражаема. Завидую той барышне.

– Не завидуй. Она сейчас тоже шкуру зализывает. Но у нее нет лишних пятисот долларов на час с проституткой.

– Как будто они у меня совсем лишними, - улыбнулся Феликс.

Тогда, уже вечером, из дома она позвонила в салон Лолы. К её изумлению, начались сложности. На Алю была очередь! За такие деньги ещё и в очереди стоять?! Так в ту очередь уже не пускали почти никого с улицы... Это она - с улицы?! Она бы бросила всё, но к её дорогому дантисту тоже записывали за неделю, и у него тоже давно был свой постоянный круг пациентов, да и к её гинекологу – тоже!

Говорят, зубной боли больней только боль сердечная. Ирэн нашла каналы, правда, заплатить пришлось сверху, Лолу убедили, и мужчин в очереди подвинули.

Когда Аля вошла, Ирэн тайком запустила таймер. На Але не было часов, она не смотрела по сторонам, не спрашивала "который час", но, когда она произносила: "До свиданья" – таймер выдал сигнал. Из всего часа на торопливый секс ушли первые 7 (да-да, только – прописью! – с е м ь ) минут. Ну, минуты две до того она раздевалась, минут пять в самом конце уйдёт на одевание, остальные сорок шесть валялась рядышком в постели и/или дурачилась. Но "оплачено же"! – Ирэн чуть подыгрывала девчонке. Аля, узнав, что у её нанимательницы имеется "музыкальное образование", даже спела романс на свои – представляете! - стихи:

"Но не нашла я на нежность управы –

Простынь окрасила кровь...

Так нанесла мне первую рану

Лживая девка любовь..."

Чистенькое такое, милое домашнее сопрано, не более.

А потом она начала одеваться. А потом она сказала: "До свидания". И звякнул таймер. И Аля... Потянулась к щеке Ирэн ... Чуть провела пальцами... Домашняя ласка, не более...

И улыбнулась:

– А деньги назад сегодня не требуйте. Все равно уже всё закрыто. Приходите завтра... Или... Вам бы ещё бы раз, через месяц...

В дверь требовательно зазвонили. Аля открыла – за ней.

Девочка всё-таки утомила Ирину. Она быстро заснула. Проснулась поздно... Что-то было не так... Она раскрыла шторы. Хлынуло солнце. Улыбнулась. Вот оно что: впервые за эти недели, да уже месяцы, заснула без снотворного и... сумела выспаться. И утром... сумела улыбнуться солнцу.

Теперь она точно знала, что выдержит без Натали. Что не надо будет придумывать, как вернуть её, смирять свою гордыню – даже не перед ней, тут она бы что-нибудь сконструировала – перед собой.

Это чувство осталось даже через месяц – когда она опять позвонила в салон, но ей безапелляционно отказали.

Дошла до самой Лолы, хозяйка объяснила: «Это сокровище перешло в частное владение. Боюсь, навсегда. Нет, не боюсь – я рада за девочку. А знали бы Вы сколько я на ней теряю!»

Через полгода позвонил Феликс: «Ты пропустила два её летних представления! В одном – восемь минут! Она держала зал восемь минут. Не пропусти завтра».

Ну, вы же знаете Иванихина – его озорные дефиле! Аля вписалась... Счастье прыгало по ней солнечным котенком. А в конце её бесконечной – на пять минут – паузы губы до ушей были растянуты у всех.

А видели бы вы лицо Феликса, когда Ирэн, прощаясь, протянула ему для поцелуя руку!

«Бедная Натали, – почти до утра думала думки про неё Ирэн, – Бедная? Если эта профессионалка её любит – сколько она ей даст счастья... Но как же она ее будет бить. Наотмашь.

Вот это Натали и почуяла, вот поэтому она и с тобой. Пока она будет с ней, без тебя ей не обойтись. Пока она будет с ней».

Таксист не поддался на уговоры дамочки и сдал Наташу с рук на руки – мужу. Вместе с тортом. В тот вечер она была в полной прострации и про существование телефона забыла. А потом… Потом… Держала паузу? Пробовала перемолчать Алю? Ну-ну...

«Ну-ну» – улыбалась про себя Ирэн. Ей было хорошо. Натали без споров приняла сначала в подарок приличное платье, потом костюм. Туфельки купила сама, но выбирали вместе. Она позволяла заниматься её гримом. С ней опять стало не стыдно появляться на людях... Они с Натали были в Большом... Они с Натали были на модном вернисаже... Знакомые её уже спрашивали, можно сказать поздравляли: «Вы будете не одна?»

С ней Натали держала свой норов в узде, и только по этому Ирэн понимала, что та знает: с Алей у нее все еще впереди... Ах, как это звучит, когда тебе за сорок: "все еще впереди".

А знала бы она на сколько... Сколько ей еще насыплется этого счастья... За благословенные четыре года...

«Нет! – орала Аля на Лолу. – Я не буду ей звонить! Я тебе говорила, что она все поймет?! Говорила?! А если я ей не нужна такая, то другой меня нет!»

Дома хоть как-то продержаться ей помогала придуманная ею Прага времён Ивана Грозного и Рудольфа II и приключения шальной компании молоденькой русской княжны, лютеранского барона и ставшей психованной убийцей французской герцогини… А так ей и надо!!

...Княжна, молча указывая, подняла руку. Там, где раньше висело зеркало, рядом с вычурным, кованным крючком под него – нелепо, страшно торчал арбалетный болт.

…

Директор ювелирного магазина "Карат" с самого начала подозревал худшее. Отказать принять девочку он, конечно, мог. На каждую чужую мафию есть своя мафия. А своя - она гораздо ближе к телу. Но всегда спокойнее и другую мафию держать в своих друзьях... Ну, пусть не друзьях, ну, пусть только иметь с неё самый небольшой должок... Тем более, девочка в камнях разбиралась и как с ними обращаться – знала тоже. Да и корочки какие-никакие, но у неё они имелись.

Но Алька чуть не покалечила охранника! Чего тот бугай хотел – только урвать поцелуйчик или просто под общую ржачку немножечко пощупать задницу у новенькой – осталось неизвестным. Но новенькая, резко присев – практически сев на пол! – вырвалась из его объятия и провела апперкот... Как вы понимаете, не в подбородок... Некоторые всерьез утверждали, что, когда она отпрыгнула к стене и встала в стойку, с неё сыпались искры. Парни озверели тоже. Хорошо, что все это было на глазах Олега – начальника охраны, он выхватил пистолет и предупредил, что прострелит ногу первому, кто шевельнётся... Помогло... Не шевельнулась даже эта сумасшедшая.

Скорая увезла парня в больницу.

Но одного урока оказалось мало. Через два дня, когда она проходила мимо их толпы, другой придурок решил её попугать и просто "в шутку" резко бросил руку в её направлении... Она не поняла, что это было шуткой. перехватила и сломала ему палец. Понимаю, звучит несолидно. Особенно когда средний палец выламывают не у вас.

И опять та же мизансцена: она с созвездием искр у стены – в стойке, вокруг озверелая охрана, и орущий Олег с пистолетом...

И опять - скорая, больница...

А кто больничные оплачивает, вы догадываетесь?

А вы догадываетесь, что сейчас неспешно планирует бравая моя охрана? Включая Олега. И под его руководством. В моем пионерском детстве это называлось – "тёмная". А если жертвой намечается – молоденькая девушка, и "темнить" будут – здоровые мужики? А если некоторые из них прошли "зону"? А ответные меры, и совсем уж не детские, той, "другой", мафии вы просчитать можете? Я не могу. Я и не хочу их считать! Никакой ювелирный магазин не потянет самую маленькую мафиозную войну.

Я попробовал поговорить с Олегом, но он «не понимает, о чем речь». А напрямую он подчиняется не мне, как вы тоже, конечно, догадываетесь. Выходить на то начальство из-за девчонки-оценщицы? Чтобы там улыбнулись? Так там у них ведь с чувством юмора не просто плохо – его у них нет! У них там смех – это смерть. Как минимум - деловая. А улыбка – это уже позыв к смеху. Ведь так?

Я попробовал поговорить с Алькой. Но ее молчание – это не вата, это даже не железобетон, это нечто мистическое. Хотел бы я так же вот промолчать, когда жена в следующий раз обнаружит следы губной помады у меня на майке…

Наташа пришла к Але только в субботу вечером. Без звонка и предупреждения. Аля молча пропустила её в комнату. Наташа не поздоровалась. Напряжённая и отрешённая, она тихо и отчетливо произнесла:

– Я только на минуту. Я только спросить. Почему ты с меня никогда не брала деньги? Или сколько я тебе должна?

Аля наотмашь ударила её по лицу, выбросила за порог, хлопнула дверью, опустилась на коврик и заревела.

С другой стороны двери на коврике ревела Наташа.

Через некоторое время, не выдержав шума, вышел сосед.

– Девушка, – начал он... Он не кончил.

К счастью для него, у Натальи не было Алиного боевого арсенала, который два года нарабатывали на неё инструкторы, оплачиваемые сначала Лолой, а потом Борисом, Наташа просто заорала, как орут все женщины в русских селеньях, увидев, что на них скачет жеребец:

– Пошел на х…, козел!!!

Аля, сквозь свой рёв услышав, что на её Наташу напали, распахнула дверь. Рядом с "козлом" уже стояла, подбоченившись, его коза-жена. Соседи – это страшнее мафии, участкового и свекрови. Это в крови, это в генах советских граждан. Даже теперь, когда Советского Союза уже нет. Соседи-то никуда не делись...

Аля втащила Наташу в квартиру и хлопнула дверью.

Они опять стояли друг против друга. Но Натали уже высказалась, выплакалась, выкричалась. Аля уже съездила ей по роже и тоже изрыдалась, да и неделя кое-какие стрессы снять ей помогла. Обе стали способны на элементарные мыслительные процессы.

Наташе вспомнились всю неделю вдалбливаемые в нее слова Ирэн:

«Никогда не состязайся с Алей в молчании! Никогда! И как со мной – будь с ней честной, если уж не можешь быть, как со мной, бережной».

Але вспомнились всю неделю вдалбливаемые в нее слова Лолы:

«Почему ты хочешь обделить любимую, тем, что давала последнему засранцу, который платил нашей конторе? Сработай ее! На все пятьсот долларов! Ну, хотя как со мной – на четыреста...»

И девочкам хотелось быть вместе. Они же, черт возьми, любили друг друга... И, видишь, она – вот...

Более опытная, наконец, разглядела новые туфельки у Наташи, дорогое платье на Наташе, отметила остатки вечернего макияжа... «Все – новое... Неужели все ради меня? – и решилась первой: – Пусть будет как с Лолой – на четыреста долларов».

Она беззащитно, тыльной стороной ладони оттерла слезы. Она сгустила молчание. Она потупила глазки. Она чуть двинула ножкой. Она прикусила губку. И жалобно поглядела на Наташу.

Более умная, наконец, услышала за дверью блеянье жены соседа и решилась тоже: «Пусть будет как с Ирэн – честно» :

– Я люблю тебя, – сказала она. И тоже оттёрла слёзы.

Тут не выдержала и Аля:

– Я люблю тебя.

Наташа охнула.

В "Карат", бросив все свои дела, в понедельник с утра явилась Лола. В кабинет Димыча опять вызвали Олега.

Это с Димычем он мог корчить невинность – Лола проехалась по нему, как паровой каток по свеже-вываленному навозу. Она объяснила не ему – Димычу, на него она и не смотрела – сколько проверок, инспекций и ревизий обрушится на магазин ( «У вас проверяли диаметр отверстий под канализацию на соответствие СНИПам? Которые под вашими голубыми унитазами?! Ещё раз уточню: под ними!»). А ведь ей стоит только намекнуть кое о чем кое-каким своим клиентам! А сколько у вас может быть дополнительных элитных продаж – если о совсем другом она намекнет другим, вы представить можете? Она почти десять минут говорила, не прерываясь и не повторяясь, как любит свою девочку. Она спросила Димыча, а что бы он, Казимир Дмитриевич, сделал, если бы какая деваха прилюдно начала хватать его за неприличные места? Она – "кстати" – поинтересовалась его мнением, а скольких зараз его доблестных охранников могла бы завалить ее воспитанница? Потом она кинула на стол пачку фотографий.

– Вот эту узнаете? – Алечка, а вон тот – Борис Драгалов. Такого знаете? Еще помните? Ваш инвалид из больницы выходит? А если бы им занялись вот эти, остальные, которые вокруг них, его бы там отремонтировать смогли? А как вы думаете, им бы занялись, если бы узнали, что он, придурок, на подругу Бориса свои ручонки поднял?»

И тут Олег не выдержал. Он спросил:

– Она, что ли – та самая?

Лола не стала вникать, что он имел в виду. Она просто ответила:

– Да.

И стала собираться.

– А фото?

«Алечке передадите. Это из моего архива. У неё этих нет.

Она уже поднялась, но на последок не выдержала:

– Конечно, я понимаю, что моя девочка вдруг захотела побыть скромной и незаметной. Конечно, я понимаю, что и алмазы можно использовать в... бурильном деле, но... Не элитные же бриллианты?! Когда мои клиенты на ваш эксклюзив смотреть придут, очень советую её привлечь. Очень.

Димыч среагировал сразу:

– Если... То 2% от дополнительных продаж пойдут вашей девочке.

Лола хмыкнула:

– Только не вздумайте в лицо назвать её "девочкой", будут еще пострадавшие – ненавидит.

Олег проверил фотографии, и ему подтвердили: это – Борис Драгалов, эти – нынешняя верхушка бывшей его "фирмы", а девчонка действительно "та самая".

Когда "инвалид" вышел из больницы, охрана в полном составе ввалилась в отдел оценки, где проводила рабочие часы Аля, Олег предъявил ей охапку роз и попросил:

– Давай мириться.

Глава 20. Незнакомец

Незнакомец

Петроград, 1921 год. Аверьян / Витовд

Обедал Аверьян сегодня уже после пяти вечера. Солнце село, фонари не горели, прохожие пропали, и привлекать к себе внимание у охраны австрийского посольства смысла не осталось. Витовд, наконец, скомандовал "отбой", и Аверьян отправился по адресу, указанному аптекарем. Благо, недалеко. Летом бы, не натощак бы, да ещё бы в хорошей компании… Что там идти-то? Эх…

А на извозчике бы всё равно лучше!

Ещё один особняк, приютившийся в заснеженном переулке – тёмный и словно заброшенный. Хотя тропка в сугробе на тротуаре протоптана хорошо, и вывеска над единственным светящимся окном имелась – «Столовая».

Аверьян хмыкнул: «Её не тот же художник делал, что писал «Аптека» у Арона Моисеевича?»

Но главное, что свет в оке был голубоватым, а не красноватым. Свободные места есть. Заведение гостей принимает.

«– Браслет сними!» – напомнил внутренний голос.

Да, вовремя. А то бы могло получиться неловко.

« – И встряхнись. В подобных заведениях, особенно на пирах среди чумы, часто собираются хищники. Не стоит казаться добычей».

Аверьян опять добрым словом помянул свою актрису. Держать спину она его выучила.

Дверной звонок. Три коротких нажатия. Пауза на десять секунд. Ещё три. За дверью послышалось шевеление.

– Поздно уже, – раздался усталый голос. – Всю кашу съели. Приходите завтра. И пораньше, лучше до полудня.

– Каша у меня и дома есть, – озвучил кодовую фразу Аверьян. Чуть звякнул глазок. – Арон Моисеевич не даст соврать, – ссылка на рекомендателя прозвучала тоже. Ну?

Изнутри зазвучал отодвигаемый засов, дверь открылась.

– Проходите, господин. Ох уж эти большевики! Сами выбрались из подполья, но свято место пусто не бывает. Теперь в подполье все остальные.

Коридор в три шага вывел их в пустой зал, в котором стояли пустые длинные столы, лавки, у окна горела одинокая керосинка в три свечи.

– Столовая, – пожал плечами встречавший. – Три сотни порций каши ежедневно. Чай. Крупа нам выделяется решением Петросовета, чай рекомендовали найти самим, – он хмыкнул: – Приходится находить, – и перешёл на деловой тон: – Извольте следовать за мной.

Дверь. Ещё один коротки коридор. Дверь. И…

Аверьян сглотнул: «Как вчера в ДИСКе, как четыре года назад в нормальном ресторане…»

Полукруглый зал. На дальней плоской стороне – сцена, где сейчас играл одинокий пианист, но на стульях рядом с ним лежали инструменты. Частые колонны отделяли пустой центр от устроившихся за ними полутора десятка столов – с креслами! со скатертями! со столовыми приборами, как бы ни серебряными! Занято было где-то чуть меньше половины столиков. Почти все – не одиночками. Пара была только одна – офицер с дамой… Нет, на нём была форма красного командира, но такой выправки у красных не бывает!

« – Офицеры, дворяне служат у большевиков?!»

«Лариса как-то похвасталась, что три четверти бывшего императорского генерального штаба теперь “военспецы”!»

« – Давай подальше от него».

– Где бы Вы хотели устроится? На особую приватность не надейтесь: через час -полтора все столики будут заняты.

– Тогда там, – Аверьян указал взглядом на столик с противоположной от "спеца" стороны, рядом с которым слева было ещё пусто, а справа – раскуривал трубку одинокий… очень захотелось сказать – джентльмен. Может случиться, что он – знакомый по Англетеру бутурлинских ведьм?

– Проходите. Там можно будет и раздеться – вешалки на стене увидите. Вам меню с ценами в какой валюте?

– Фунты стерлингов.

– Отлично. Сейчас к Вам подойдут. Пока будут готовить, Вам пиво, вина, водочки? Салат овощной, рыбный, мясной?

– А давайте по Гиляровскому…

Расшифровать он не успел. Мэтр улыбнулся:

– О, чувствую ценителя. Как там… «Попервоначалу под селедочку. Потом под икру ачуевскую, потом под зернистую с крошечным расстегаем из налимьих печёнок, по рюмке сперва белой холодной смирновки со льдом, а потом выпили английской под мозги и зубровки под салат оливье…» – и опять улыбнулся: – Так?

– Так! Только спиртное мешать не будем. Пусть будет одна Смирновская. И… Я пришёл поесть, а не напиться – триста грамм мне хватит.

– Понятно.

– Но ещё… – остановил собравшегося отойти метрдотеля Аверьян. – Мне бы комнату на пару-тройку ночей…

– Решаемо.

– Спасибо, – с облегчением выдохнул он.

– Вы платите, мы делаем.

– Как свежо это звучит, – улыбнулся корректор двух дышащих на ладан издательств: – Когда ты делаешь, а тебе за это платят. И не пшёнкой.

Метр только хмыкнул.

Через пять минут подошёл официант. Ожидание для Аверьяна не было томительным: пока разделся, пока пристроил поудобнее, чтобы не мешался, чёртов хлыст, пока огляделся, пока, наконец, пригладил ладонями ослепительно белую, с вышивкой – полевые цветы – по центру стола, скатерть…

Заказ растянулся ещё минут на десять. Витовд сразу сказал: «На цены просто не смотри! Что непонятно спрашивай, не стесняйся – он здесь, чтоб тебе было удобно и хорошо. Пользуйся».

И Аверьян попользовался – перешерстил всю книжку.

Когда служивый от их столика отошёл, Аверьян уже был словно пьян. А потом поднял запотевший хрустальный графинчик, налил стопку на пятьдесят грамм и снял крышки с блюд, про которые было сказано: «Ваши салаты».

В одном обнаружилась жирная селёдка и вокруг неё узорами чёрная и красная икра, в другом…

«Я сейчас заплачу… – мысленно выдохнул он: – Настоящий “Оливье”».

Да, мясо птиц – неужели и впрямь рябчики?! – рассыпчатый вареный картофель, оливки, грибы – трюфеля?! – раковые шейки, кубики ланспика, полоски свежего огурца – всё это было выстроено в эдакую иллюстрацию кубического дециметра, в котором слои продуктов переплетались друг с другом, и всё словно было скреплено провансальским соусом.

Говорят легендарный московский повар Оливье поначалу бывал очень недоволен, когда русские начинали есть его произведение с того, что всё ломали и перемешивали…

«Нет, мы ломать не будем, – пообещал Витовду Аверьян, – Но сначала… Пусть будет всё по Гиляровскому!»

« – И правильно. Кстати, тот брит, сосед наш, как-то не так в нашу сторону глаз косит. Так что подсказывать ничего не буду. Будь собой. Но ты же интеллигентный человек, да? И если он и вправду захож к англичанам и знаком с семейством Бутурлиных, пусть ему будет не над чем про тебя потом с ними смеяться».

«Что британцы вечно гадят, все русские в курсе, – и Аверьян поднял стопку: – Господи не сочти за пьянство, сочти за лекарство! – чистая, холодная, да ещё и под икру… – Хорошо жить начинаем!»

– Кофе! По-турецки! – под конец затребовал он.

Он просидел здесь уже более трёх часов. В зале уже были заполнены все столики. Пустовавший соседний – тоже. Уж верно – дипломаты: говорили они в основном по-французски, но проскакивали немецкие фразы, английские, а однажды, прозвучала и латынь. У Аверьяна в школе по латыни было «Очень хорошо» да и в университете на юридическом без латыни никак. Фразу он понял, а потом и узнал – был процитирован Овидий.

За другими столиками были и женщины. Одна пара поразила даже Витовда.

Оркестр к тому времени заполнился и был он не под классику – со скрипками и виолончелями, а… Американским, что ли! Нет, скрипки в нём остались, но вместо виолончели появился контрабас, а на первый план вышли разные духовые инструменты. И вот зазвучавшая мелодия тоже была американской. «Second Hand Rose» – «подержанная роза»? Певица, вроде бы, жаловалась, что она с детства ходит в обносках, вот и розу ей подарили, уже ранее кем-то подаренную и выброшенную Но мелодия контрастировала с текстом – она была задорной и без грана печали. И ещё – главным в ней был не мелодизм, а ритм.

Так вот та пара под такую музыку танцевала…

– «Что это?! – поразился Витовд. – Слушай, а у вас это теперь прилично? Так прижиматься друг к другу?»

«”Фокстрот” – новомодный танец из-за океана, – просветил его Аверьян, – и в нём объятию принято быть теснее, чем в вальсе».

– «А её платье?! Ведь совсем другой стиль, чем на вашем маскараде! Ноги, лодыжки почти до колен голые! А не поэтому ли и был у вас – маскарад? У Ларисы просто не было подобного! Или она не могла на такое решиться. Или ей не дозволялось! А выглядеть провинциальной дивой ей гордость не позволила! – он с восторгом следил за танцующей парой: – Смотри – это ж действительно вальс! Только его упростили донельзя! Вот мужчина – шаг вперёд левой, затем правой, левая – шаг всторону, правая её прикрывает, потом назад – левая, правая, левая всторону, правая прикрывает. И опять вперёд, и снова назад! Но как под эту музыку интересно получается! Смотри, смотри! Эх, попробовать бы… Да не с кем, свободных дам не имеется! А если…»

Но Аверьян больше смотрел на стол.

«Давай в первый же вечер не устраивать скандала…» – попенял Витовду он.

« – Нет, а ты бы смог?»

«Могу. У нас в «Раковине» много молодёжи, и после занятий девушки, бывает, устраивают танцульки – фортепьяно же есть. Вынужден был научиться. Движения, ты прав, простые, но… Чтоб не опозориться, пришлось в своей комнатёнке со стулом тренироваться. Слушай, дай поесть по-человечески! Впервые за три года!»

Он отведал пять блюд и три салата. Благо, с официантом сумел договориться, и порции ему стали подавать на треть урезанными («Цены можете оставлять прежними! – просто хочется побольше перепробовать»). Но всё равно, после пятого – бигос из медвежатины – живот дальше еду принимать отказывался. Однако, официант вместе с кофе принёс ещё одно блюдо:

– Комплемент от повара! Вы порадовали его своим аппетитом и отменным выбором!

И он снял крышку – там в небольшую пирамидку были сложены шесть шариков.

– И что это?

– Для сладкоежек. Бунюэлос, – улыбнулся: — Маленькие кусочки счастья, – и пояснил: – Испанские пончики, хрустящие снаружи и мягкие внутри, в соусе из ананаса, фейхоа, лайма, коричневого сахара… Порадуйте повара – выразите восторг!

– Но я не съем уже столько!

– О, мы Вам дадим картонную коробочку – заберёте с собою. Под утренний кофе!

Восторг был выражен. Аверьян съел два шарика. Хотя казалось, что и на один места внутри не оставалось.

Расплатился. Подошёл метрдотель:

– О комнате на пару несколько ночей…

– Слушаю?

– Ваш сосед, – лёгкий поклон влево, – господин Эдгард фон Стерх, – теперь сосед склонил голову, – согласился Вас проводить и представить хозяину отеля. Вы ж помните: все мы теперь в подполье, – он вздохнул: – И без явок и паролей больше никак.

« – Поприветствуй провожатого. Представься. Лучше с фамилией. Его же нам так представили».

«Сам знаю», – мысленно буркнул Аверьян, встал, поклонился:

– Аверьян Аристархович Пожлаков.

– Очень приятно, – равнодушно ответил тот.

В его русском чуть прослушивался прибалтийский акцент. Остзейский немец? Небось, барон…

Барон тоже поднялся:

– Собираемся?

Триста грамм водки позволяли не прислушиваться к чужим интонациям, и Аверьян скопировал его равнодушие:

– Да.

Одежда соседа особой дороговизной не блистала, но она была не заношенной, её вовремя чистили, её правильно хранили, и в ней не таскали дрова через полгорода или пайки. И хоть всё не новое, но ни пятнышка, ни складочки!

«Впрочем , – улыбнулся Аверьян, – наша после волшебной стиралки Витовда теперь такая же!»

На улице немец назвал адрес.

– По улицам полчаса ходьбы,– кивнул петербуржец.

– Напрямую через дворы короче, чуть ли не вдвое.

– По этому маршруту тогда будет место… Тот особняк когда-то реквизировали анархисты. Теперь они Кропоткиным не хвастают, но законопослушностью по-прежнему не отличаются.

– Если опасаетесь – идёмте по улицам.

« – Аверьян!» – взвыл Витовд.

– Я не опасаюсь – предупреждаю. Вдруг Вы не в курсе новых реалий.

– Не в курсе. Сюда шёл – без проблем.

– Днём?

– Вечером. Здесь был за полчаса до Вас.

Сытость убаюкивала, водка играла, Витовд бурчал… Аверьян отмахнулся от всего и всех и опять предупредил:

– Сейчас уже не вечер. В одиночку я бы не пошёл. Но вдвоём…

Барон молчал.

– Идём? – решился он.

– Идёмте.

И они пошли.

Лёгкий морозец холодил щёки, чуть поскрипывал под ногами снег. Полное безветрие закутало пространство в ватное молчание, а ночное небо, теперь, когда погасли фонари, и не светились окна, видимое в тёмном Питере, добавляло потусторонности. Как и звёзды непривычно яркие, как луна, заполнившая своим призрачным свечением улицы и дворы. Сияние холодного светила плескалось в неубранных сугробах, отражалось в свисающих с крыш длинных толстых сосульках, возвращалась обратно и опять вздымалось вверх.

«Свет же должен прояснять, почему этот – туманит?» – подумал Аверьян и вдруг на память пришли строки из Достоевского: «А что, как разлетится этот туман и уйдет кверху, не уйдет ли с ним вместе и весь этот гнилой, склизлый город, подымется с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй, для красы, бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне?». И тут же, перебивая прозаика почти зазвучали читаемые самим Блоком – как обычно без выражения, глуховато и монотонно:

«Дома растут, как желанья,

Но взгляни внезапно назад:

Там, где было белое зданье,

Увидишь ты черный смрад.

Так все вещи меняют место,

Неприметно уходят ввысь.

Ты, Орфей, потерял невесту,­

Кто шепнул тебе: "Оглянись"?..»

Аверьян даже головой тряханул, освобождаясь от наваждения: «Нет у меня никакой невесты!», но непроизвольно оглянулся – однако всё было нормально: питерские здания по-прежнему демонстрировали свой приземлемый монументализм.

– Нет, за нами никто не идёт, – заметил его жест немецкий барон. – А мы уже подходим к вашим анархистам. Там будет узкий проход, достаточно длинный. лучшее место перехвата случайных путников.

– Помню.

– Если начнутся какие-то непонятки, не разбираемся – сразу прорываемся. На всякий случай, я – левша.

« – Принято».

– Принято. Я правша.

– Я бы предпочёл не убивать. Но выжившие будут нас искать. Меня-то запомнить трудно…

– Аналогично! – прервал его Аверьян.

Что надо бы надеть Охотничий браслет, Витовд напомнил ему ещё перед выходом из зала ресторана.

– Тогда трое, начиная с крайне правого – мои. Рост и вес при отсутствии огнестрела значения не имеют, – и пожал плечами: – Впрочем при его наличии – тем более.

И он покосился на Аверьяна.

« – Это запрос от него на тактическую вводную, – улыбнулся в своём нигде Витовд. – А он мне нравится! Ответь. Но не суесловь».

– Значит, левая оппозиция моя, – постарался тот поддержать равнодушную интонацию спутника. – Их рост и вес… – вспомнил он бугаев-охранников Ларисы, – мне тоже, кажется, безразличен.

А про себя буркнул: «Нежданно-негаданно угодить на манеж… К борцам без правил!»

« – Ты раньше часто дрался?»

«Три раза в детстве – это часто?!»

–«Мда…»

«А ты?»

– «Без счёту. Лет с семи. Сначала с соседями, потом с ними против соседнего квартала. Потом с ними совместные вылазки в нижний город. Потом уже не драки, а бои в Изнанке. Да и спарринги, которые от тех драк отличались только присутствием лекарей не дома, а рядом с рингом, никто не отменял».

«Взрослые не вмешивались?»

– «Вытирали слёзы. Лечили разбитые носы. Ну и… Любой в любой момент мог им пожаловаться – и тогда к нему больше никто не прикоснётся, – тут голос усмехнулся: – Девчонки не прикоснутся тоже. Они ж… Они же лечили нас тоже – и тоже лет с семи. Прикладывали к лицу травы, пытались сделать заживляющий массаж… От боли и особенно от обидных слёз помогало изрядно».

Аверьян вслушался в себя. Атмосфера лёгкого сумасшествия мутила голову, странным образом оставляя ясным… самый центр? самую верхушку?.. сознания. Которое с некоторым изумлением наблюдало за творящимся вокруг, но ни во что не вмешивалось.

«… с постоянством геометра Я числю каждый раз без слов Мосты, часовню, резкость ветра…» –

привычно нашёл он цитату из Блока.

«У него было так же? С ленивым постоянством геометра перечислять детали, заносить их в память, потом извлекать оттуда, чтобы и другие, чтобы читатели тоже запомнили их навсегда?»

Особняк, занятый анархистами, сиял всеми окнами, оттуда, из открытых форточек, доносились резкие голоса, визжала гармошка, визжала певичка…

– Вы оказались правы, – подал голос спутник. – Нас заметили.

– Ускоримся?

– Не стоит. Забеспокоятся – могут высыпать скопом. А здесь плохое место для боя – слишком просторно, толпой задавят. Продолжаем идти. Думаю, в этом случае тузы отправят за нами шестёрок.

« – Здраво рассуждает барон. Когда кто-то появится, сразу будь готов передать контроль. Придется отступать – бежать будешь сам. Я длинные дистанции не потяну».

«Принято».

« – А чужое внимание, чужие взгляды чувствуешь?»

«Так вот это что такое!» – понял Аверьян.

Лёгкое, на грани осознание давление. И не на плечи или спину – на затылок. Он-то, грешным делом, подумал, что это страх. Нет, организм не запаниковал – предупредил.

« – Попробуй определиться с направлением».

«Да чего, там, определяться – из окон!»

« – Какого этажа? Только откровенно не пялься! Можешь с опаской и с облегчением оглянуться».

Аверьян воровато оглянулся и с откровенным облегчение выдохнул: они уже почти обогнули здание, а за ними никто не выскочил. Ещё чуть-чуть и покажется их цель – выход со двора в проулок.

« – За актёрское мастерство – отлично. А за наблюдательность?»

И Аверьян с удивлением понял, что интуиция совпала со здравым смыслом:

«Тёмное окно на третьем этаже! Слева от центрального входа».

Справа тёмные окна тоже имелись. Но от них не разило тьмой.

«Повезло мне с телом, – удовлетворённо подумал Витовд. – Нетренированное совсем. Но изначальный потенциал есть! – А Аверьяну добавил: – За наблюдательность тоже!»

Но тут дверь в торце здания открылась и оттуда вышли…

– Четверо, – предупредил барона Аверьян.

– В рамках плана, – не особо забеспокоился тот. – Не реагируем. Наш проход чист.

И они не ускорили своего прогулочного шага.

– Эй! – заорал один из вышедших. – Поготьте!

Но они как раз свернули в проулок. Тёмные стены домов, тёмный вытоптанный снег и только впереди, метрах в шестидесяти светлый прогал выхода на улицу, который на мгновение оказался затемнён мелькнувшими силуэтами.

– Ещё четверо, – резюмировал фон Стерх. – Ускоряемся. Резко! Быстро, но тихо! – и он сорвался с места.

« – Контроль!»

«Сдал!»

На этот раз оба были готовы, и смена обошлась без потерь ориентации, равновесия или устойчивости – только секундная заминка. Витовд предупреждал, что длинные дистанции пока не для него, но полсотни метров… Аверьян с удивлением следил, с какой скоростью передвигаются его ноги.

«То есть и я так могу?»

В две секунды Витовд догнал Эдгарда и пристроился опять чуть справа.

– Эй, барьё! Куда это вы намылились?! – захохотал один из четвёрки: – Да не бойсь так! Мы вас не до смерти прибьём!

Они раздвинулись, перекрывая бегущим проход. Один, слева по центру, даже встал в боксёрскую стойку. Она ему не помогла – удар бича по основанию шеи ожёг его такой болью, что он потерял сознание и рухнул на затоптанную землю. Второй отреагировать тоже не успел – основание рукоятки кнута врезалось ему в лоб, и он вырубился рядом.

Взгляд вправо – там тоже два скрючившихся на земле полутрупа. А фон Стерх нагнулся и поднял метательный нож.

– В лоб рукояткой? – предположил герцог, глянув на распростёртое тело.

– В лоб рукояткой, – подтвердил барон, отряхиваясь. – Не люблю драки, – сообщил он: – Сейчас, вроде, обошлось, но одежда в них портится на раз!

– Обошлось? – переспросил Витовд и взглянул на оставшийся позади вход в проулок.

И как угадал:

– Флюс, Карат! Что, там у вас?! – раздался оттуда крик.

Витовд поморщился:

– Будут гнаться… Засекут направление нашего отхода...

Они переглянулись.

– Быстро и тихо? – предложил один.

– "Тихо" – больше не актуально, – хмыкнул другой и голосом, неожиданно ставшим похожим на тот, которым их убеждали не бояться, запричитал:

– Карата замочили!! Кончаюсь! Кровь, тут всюду кровь!

– Флюс!..

Послышался топот сапог по промёрзшей земле.

– Нас на фоне выхода видно, – предупредил фон Стерх.

– Для того и кричал. Значит так, теперь я – Флюс, а ты меня тащишь. Силуэты они увидят, но одежду рассмотреть не смогут, – хмыкнул Витовд и закинул руку на плечо барону.

Тот поморщился на тактильный контакт. Ещё поморщился:

– Не переиграй!

– Откуда взяться Станиславскому среди пьяной матросни?! – он ногой отодвинул край бушлата, приоткрывая тельняшку. И другим тоном, другим голосом, в котором теперь всё перебивал истошной ужас завопил: – Перевяжи хоть! Истеку я кровушкой, истеку!

И они двинулись навстречу бегущим.

Шестьдесят метров для не очень трезвого мужчины – это десять-пятнадцать секунд бега. Для спокойно идущего – пять вздохов. Три крика.

И ещё – разница между десятью и пятнадцатью секундами – это метры и метры. Подбегавшие подбегали по одиночке, и никто из них ни в темноте ничего увидеть не смог, ни в суете сообразить не успел. Только-только они видели два еле двигающихся силуэта, и вдруг те расплелись и…

Потом ни один из семи не смог вспомнить ни единой черты этой парочки. Все лишь в один голос твердили: «Быстрые они. Очень».

Восьмой ничего сказать не мог. Он был из первой партии и, когда эти двое возвращались после избиения второй партии, очнулся и потянулся за «Маузером». Он даже успел его вскинуть, не успел нажать на курок – свинчатка на конце бича пробила ему череп.

Глава 21. Оргия

Оргия

Москва. Нулевые. Аля

В этот вечер Аля просто бездумно просмотрела телевизор, так не прикоснувшись ни к ручке, ни к листам бумаги, где…

Прага. XVI век. Алла, Ирэн, Виктор

...Княжна, молча указывая, подняла руку. Там, где раньше висело зеркало, рядом с вычурным, кованным крючком под него – нелепо, страшно торчал арбалетный болт.

– Не вставать! – вполголоса приказал барон, осторожно высвободился из переплетения тел, перекатился к двери, задвинул засов и скользнул к раскрытому окну.

«Всё-таки он – воин. Воин, а не паркетный хлыщ, которым выставлял себя, – подумала русская княжна, и сама удивилась удовольствию от этого открытия. – Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова».

Барон дернул за шнур, и упали тяжелые шторы, отсоединив комнату от залитого солнечными лучами полдня. Осторожно отогнув край ткани, он выглянул – окна через внутренний дворик напротив были темны и пусты.

– Никого? – без всяких сомнений в ответе, спросила Ирэн.

- Никого, - подтвердил барон, отпустил штору и выпрямился.

– Герцогиня... – повернулся он к женщинам.

– Отвернитесь, невежа! – оборвала его она. – Дайте дамам привести себя в порядок.

Зрелище рассыпавшихся причесок и особенно - сбившихся юбок было восхитительным, но требование дамы до обидного законным. Барон неспешно, с отчетливой неохотой подчинился. Женщины обменялись взглядами.

«Наглец», – молча сказала одна.

«Наглец», – молча согласилась другая.

И обе едва не улыбнулись. Но арбалетный болт снова притянул их взгляды, и улыбки истаяли.

Виктор тоже отогнал вольные мысли.

Что происходит?Он только что чудом уцелел. Охота. За кем? Неужели за ним? Но почему только сейчас? Почему именно сейчас? Он уже месяц в Праге – никаких признаков опасности не было! Что изменилось? Ничего! Значит... Значит – не он. Княжна Алла... Али? На родине у нее остались опасные враги, но она здесь уже двенадцать лет, и за эти годы ничего подобного, вроде бы, не случалось... Вроде бы?.. А нож?.. На обнажившейся ножке девочки, чуть ниже колена, он увидел ножны и рукоятку... стилета? кинжала? Она постоянно готова к опасности... Значит?.. Да нет, слухи бы просочились... Значит, не девочка причина, не девочка мишень... тогда... герцогиня?

Он услышал шум отодвигаемых стульев.

– Барон. Вы можете присоединиться к нам.

Он повернулся.

Женщины привели в порядок одежду, но с волосами управиться без квалифицированной прислуги оказались не в силах, и они обе просто распустили их. Вообще-то это было несколько неприлично. Особенно, когда волосы такие, когда волос – столько...

«Как же звали ту святую? – начал вспоминать барон, - Агнесса Римская! Интересно, она была блондинкой, как герцогиня или брюнеткой, как княжна? В княжне определенно течёт толика татарской крови – такая чернота без азиатчинки не прорвется, а святая... Ох, в те века в Империи тоже было трудно сохранить чистоту крови... И барон вспомнил, наконец, картину знаменитого итальянца, на которой голую святую кое-где кое как прикрывали роскошные волосы... Чёрт, рыжие! А эти...

– Барон, очнитесь. Нам всем совершенно необходимо выпить вина, – барон не сумел удержать вздоха. – А если вы потянетесь за своим пивом, Али выльет его вам на голову!

– Да, – немедленно подтвердила девчонка.

Виктор раздумал дразнить женщин – уж больно быстра оказалась девушка... И нож... Чёрт их знает, этих русских, как у них воспитывают девочек. Или у татар. По слухам нрав одной из жен Ивана Ужасного – татарки, пугал даже того выродка.

Он почти до ободка бокалов наполнил бокалы.

«Не пролив ни капли», – оценила одна.

«Едва-то уцелев», – качнула головой другая.

– И, Виктор, мы так и не услышали от вас тоста.

– Но, по-моему...

– Ваше желание, которое абсолютно непри... – Ирэн сделала еле заметную паузу, и барон успел договорить вместо неё: "непри-...емлемо" , когда она продолжила: – абсолютно непри-лично, мы поняли.

– Обе, – невозмутимо подтвердила Аля.

– Но это же не было тостом! А мы требуем тост!

– Обе, – опять согласилась с ней Аля.

«У этих баб совсем нет нервов? Или... Или, как и у меня сейчас выше пояса – у них выше талии, тоже ничего уже не работает?! Не работает? – Ха!» – барон помимо воли мазнул глазами "выше талии". Слои тончайших тканей платьев совершенно не скрывала напряжение сосков у обеих.

– Мои объяснения, - поднял бокал барон, – мои признания, мои желания только что спасли наши жизни. Так выпьем, чтоб любовь всегда побеждала смерть!

– Спасли не "жизни" – жизнь, – пробормотала герцогиня. – Да какая, в сущности, разница! – и выпила, не пролив ни капли, весь бокал.

– Спасли не его "объяснения" – моя подсечка, да какая, в сущности, разница! – вполголоса согласилась с нею княжна и выпила, не пролив ни капли, весь бокал.

«Какие всё-таки достались мне стервы! -- подумал барон. – Да какая, в сущности, разница! – он тоже на мгновение задержал на весу бокал, чуть проследил за опасно дрогнувшем венчиком жидкости и выпил всё, не пролив ни капли. – Но, дьявол! Неужели, неужели эти стервы мне – достались?!»

– Виктор, Вы наливайте, наливайте! У нас считается, что первая чаша не должна задерживать вторую.

Барон слышал о страсти к возлияниям у русских... Впрочем, сейчас это было кстати. Боевая концентрация уходила, вот-вот должна была прийти реакция. Не хватало ещё опозориться перед женщинами дрожью рук! Он не замедлил наполнить бокалы.

– Подождите, Виктор! За эти несколько дней мне уже несколько раз хвалили вашу рассудительность. Марго на прощальном ужине смеялась в Париже, что здесь, в Праге – болото, сонное царство! А меня чуть не убивают на четвёртый день моего приезда! Или это Вас чуть не убили на моих глазах? Или эту девочку? Барон, что за аллигаторы начали возиться в здешних топях?

«Вот... – подумал барон. – У неё не дрожат руки. Дрожит у неё – голос. Всё-таки она – нормальная баба. И она на грани. Ей срочно надо выпить ещё бокал. Срочно. Но я тоже – нормальный мужчина. Тоже на грани. Ещё один бокал, и я тоже сорвусь – начну задирать юбки».

Он едва сдержал ухмылку и ответил:

– Здесь и было – болото. До вашего приезда. Аллигаторы спали. Арбалетами в замковых покоях никто не развлекался. Ирэн, Вы говорили, что с Вами – опасно. Ирэн, когда на Вас покушались последний раз?

– Барон, Вы издеваетесь?!..

«Опоздал! Надо было сначала влить в нее вино, а потом уж болтать».

– …За несколько секунд до выстрела на меня покусились Вы! – голос женщины уже не дрожал, он звенел. – Два покушения в минуту. Вот Марго обзавидуется. И оба – неудачны. Вот Марго обсмеётся, – она уставилась прямо в глаза Виктору и закончила: – Боюсь, без новеллы не обойдется...

Барон читал бесстыдные новеллы "Гептамерона". Он с ужасом понял, что может оказаться литературным героем. Посмешищем для всей Европы. На века.

– Вы!! -- треснув кулаком по столу, заревел он на женщину.

– Я?? – перегнувшись через стол, зашипела женщина ему в лицо.

– Стоп!! – девчонка всадила нож в пальце от сжатого кулака барона, в пальце от сжатого кулачка герцогини. Но и этого оказалось мало. Они уже привставали со стульев.

– Стоп, я сказала! – оставив нож дрожать в столешнице, княжна схватила в руки по бокалу и выплеснула вино в искаженные лица.

Барон опомнился. Сел. Некоторое время неподвижно смотрел на нож, потом рукавом оттёр лицо, потом попробовал вытащить нож – сразу не получилось, но оно и к лучшему. За делом он почти пришел в себя. И поднял глаза. На фоне белокурых волос, на светлом платье пятна красного вина выглядели особенно безобразно. Княжна, полуобняв Ирэн, что-то нашептывала ей. Но женщина не слушала её.

«Бесполезно. Это истерика. Многим было бы достаточно надавать пощечин. А этой.... Впрочем, я знаю, что надо этой. Мне надо того же! - вдруг понял про себя мужчина. – Но у неё может быть припрятан стилет. Например, в волосах. Даже не стилет – длинная стальная игла с рукояточкой на три пальца. Учтём.. Но Алла. Как же Алла...»

Он встал.

Аля тоже поняла, что всё бесполезно. Не отпуская женщину, она обратилась к мужчине:

– Покушение – это не приказ императора?

– Нет, - сразу отмёл Виктор.

– Инквизиции?

– Н-нет...

-То есть сейчас нас не придёт захватывать ни имперская стража, ни стража доминиканцев?

– Нет, – он подошел уже почти вплотную.

- Сажать в в клетку, убивать слуг, грабить имущество?

- Нет. Убийцы могут ждать нас или кого-то из нас сейчас – за дверью, а когда-нибудь потом может быть яд.

– Всё?

- Всё.

– Значит, время у нас есть. Ирэн, - опять обернулась она к женщине: – Помоги мне со шнуровкой.

«Что?!»

– Что?

«Точно, – понял барон, услышав ее непонимающий голос, увидев ее невидящие глаза: – Она ждала только одного: когда я подойду. И стилет у неё – есть».

– Он же хотел нас – обеих. Сразу. Я тоже. Я тоже хочу и тебя и его. Сразу. Здесь. Сейчас, – княжна говорила негромко, медленно, чуть ли не по слогам. – Ирушка, помоги мне. Расшнуруй мне платье.

«Она действительно хочет этого?!» – не поверил Виктор.

– Я? – никак ничего не хотела понять Ирэн.

– Ты.

Аля притянула руками её лицо и накрыла губы губами:

– Да? – отклонила она голову.

Ирэн опять потянулась к губам девочки, но та, сделав шаг всторону, увернулась.

– Да?

Герцогиня скосила, было, глаза на замершего мужчину, но губы снова скользнули по её щеке. Аля успела бросить взгляд Виктору:

«Да!»

– Да? – опять спросила она Ирэн.

– Да, – ответила герцогиня и отвернулась от Виктора искать Алины губы.

Барон услышал смешок девчонки. И узнал его. Счастливый смех играющейся женщины. Он всегда думал, что его нельзя подделать, что его невозможно сыграть.

«Или она и не играет?»

Смех оборвался. Барон, когда доводилось, именно так и обрывал его. Женщины целовались. Ирэн уже стояла спиной к нему. Он сделал шаг вперед, но Аля покачала рукой:

«Рано».

– Ну? – сказала она, отстранилась от женщины и подняла вверх руки.

Теперь засмеялась Ирэн.

«Да, было рано, - услышав этот смех, понял он. - Но сейчас она займет её руки».

И она заняла.

Руки Ирэн закопошились у Али на груди, и Алин грудной смешок, почти помимо воли, толкнул барона вперёд.

Его руки сомкнулись на талии герцогини, и он притянул её тело к себе, тут же Алины руки сомкнулись на спине герцогини, и Аля, целуя её, всем телом прижалась к ней – подалась вслед за ней. Виктор едва устоял. Его руки, как и руки герцогини, оказались замкнуты меж двух тел.

«Как сжатые пружины, - подумал он, – у обеих ни одной расслабленной мышцы».

«Он всё никак не может поверить, – целуясь с Ирэн, глядя ему в глаза, поняла Аля. – Он не может поверить, что девочка не просто спасает его, спасает её, что девочке хочется тоже».

Ирэн не думала ни о чём. Играясь с языком Али, чувствуя на бедре, на талии жёсткие руки мужчины, она ждала мгновения, когда её руки обретут свободу, и она одним движением, одним жестом, одним ударом освободится от мутящей, мучающей её темноты. И хорошо, что рядом есть этот мужчина, что девочка не пострадает, а он... А что он? Он же был предупреждён? Был. Он только что признал это. И его всё равно убьют. А тут... Тут арбалетной стрелой можно будет уничтожить тонкую уличающую ранку.

Она почти не заметила слабого света, незнамо как и когда затеплившегося в ней где-то у солнечного сплетения – она ждала.

Барон ждать не стал – он сдвинул руку. Бёдра Али отзывчиво отодвинулись, освобождая, пропуская её.

Губы, занятые нетерпеливыми женскими губами, и мужская рука, неспешно следующая по изгибу начала ноги вниз, вглубь...

«Кипящий кофе с ледяным мороженым», – подумала она.

«Капкан... - остановилась мысль у Виктора. Под одной его ладонью под невесомой тканью цвело женское бедро, а его собственную другую ладонь, сминая невесомую ткань, гладило девичье. – Что ж, значит, по самые локти!»

И его губы зарылись в душную путаницу светлых волос.

«Не- до-ко-пать-ся!» – растеряно понял он.

«А мне?!» – жалобно подумала Аля, одним движением рук раскрыла от волос шею Ирэн, и снова, не давая ей освободиться, сцепила их у неё на спине.

«Я ведь ждала этого мгновения, почему же я не успела?» – тихо удивилась себе герцогиня. Вместо ответа она длинно потянула за шёлковый шнур. Аля чуть ослабила хватку, и платье у неё на груди разошлось.

Барон, будто издевался – его усы, борода щекотали, дразнили кожу герцогини, но губы отстранялись, уходили от касания шеи, от прикосновения, от поцелуя. Она отклоняла и отклоняла голову назад, но барон отклонялся тоже! Зато губы княжны не уставали. Они следовали за напряженным языком Ирины, не отпуская, не выпуская его из сладостного плена – то глубоко вбирая его, то чуть выталкивая, подчиняя и отдаваясь в ласковую власть языка Ирэн, трогающего, играющего, дразнящего. И дразнила неспешность руки Виктора, опускающейся, пробирающейся в капкане из двух пар женских бёдер, раздвигающего, растапливающего его. И тлело тихое марево вокруг солнечного сплетения старшей женщины.

«Между!»

Рука Виктора касалась сразу обеих ног женщины, и обе ноги девушки прижались к тыльной стороне его ладони. Он не выдержал своей же нежной пытки – он прижался губами к шее Ирэн. Беззащитно выгнутая шея целующейся Али была рядом. Барон не стал противиться искушению.

«У них такая тонкая кожа... ведь останутся следы... – подумал барон. – И чёрт с ними!»

«У меня такая тонкая кожа... ведь останутся следы... – подумала Аля – И дьявол с ними!»

«У меня такая тонкая кожа... ведь останутся следы...– подумала Ирэн. – И сатана с ними!»

Её руки раздвинули ткань и легли на груди Али.

– Та-ак... – чуть слышно простонала та.

Ирэн бедрами почувствовала, как Аля раздвинула свои ноги. Она бёдрами почувствовала, как рука Виктора дрогнула и, словно преодолевая волю хозяина, двинулась следом. Его губы оторвались от её шеи.

«Он смотрит на Али, – поняла она. – А она?»

Зубы девчонки, теребившие губу Ирушки непроизвольно сжались. Боль ужалила женщину.

– Та-а-ак, – опять простонала девчонка, отпустив Ирэн. Алино тело выгнулось, руки, сжимавшие спину Ирэн, ослабли, груди в требовании сладострастия вжались в ладони Ирэн.

Своя боль, чужое наслаждение, такое желанное, такое памятное, и губы Виктора, опять целующие её шею, и эти груди такие жадные, такие – она уже знала это! – ненасытные... Она не смогла отказать им. Она уже не могла не замечать, не могла не чувствовать пульсации облачка звезд в центре груди, в центре её, в центре всего.

Она тоже раздвинула ноги.

Аля бёдрами почувствовала, как у Ирушки раздвинулись ноги.

– Та-а-ак... – опять вырвалось у неё.

Она обхватила затылок любовницы и вжала её рот в свой. Девчонка на мгновение открыла глаза. Виктор глядел ей в лицо. Она сжала бёдрами его руку, нехотя освободила её, качнула головой и опять закрыла глаза.

Виктор подчинился ей – она почувствовала, как его ладонь развернулась и ушла от неё.

«Никакое белье не поможет. На платье, наверняка будет мокрое пятно».

Ирушка подчинилась ей тоже – её язык резко, с выдохом вошел в неплотно сжатые губы Али, медленно вышел, повторил движение... ещё... ещё... с выдохом, с голосом, со стоном... А её ладони, гладили, гладили набухшие, налившиеся страстью груди.

«Вот... - чуть ли не вслух, чуть ли не выкрикнула Аля, – ...сука!» - за все эти долгие секунды ни ладони, ни пальцы герцогини ни разу не коснулись соска.

Но ладони вдруг сжались.

«Так, – поняла Аля, – теперь и у Ирки на платье мокрое пятно будет тоже».

Она за волосы оттянула от себя её голову, дождалась, когда та откроет глаза, влажно, коротко поцеловала её рот и опустила взгляд себе на грудь:

– Я прошу, – сказала она, - прошу тебя. Ирушка, ну же...

Голос против воли сорвался. Когда она подняла глаза, Ирушка хохотнула. Аля узнала этот смех, его не подделаешь – смех уверенной в своей способности дать наслаждение женщины. Уверенной в своём праве дать его. Или не дать. В своём согласии – дать. За её спиной, в пяди от неё стоял Виктор. Он тоже знал всё это.

– Да? – спросила она сама не зная кого.

– Да, – ответили они оба.

– Да, – подтвердила кому-то она. И закрыла глаза.

Больше ласк не было.

Зато у Ирэн звёздное сияние вокруг солнечного сплетения, которое то разгоралось, то затухало, теперь словно взорвалось, затопив её всю.

И не осталось тьмы.

Глава 22. Совет австро-венгерских солдатских депутатов

Совет австро-венгерских солдатских депутатов

Петроград, 1921 год. Аверьян / Витовд

Комната, в которую поселили Аверьяна была, пожалуй, меньше его родной спальни, но при ней имелся туалет с душевой кабиной, в ней не царила уже ставшая привычной промозглая сырость, и в неё не пробивались запахи дешёвой безвкусной еды с кухни, да и голосов вселённых большевиками соседей – не слышно было тоже.

«На одного взрослого вполне хватит одной комнаты». В его квартире было четыре комнаты. И теперь в них проживали четыре семьи. Три – с окраин Питера. Из бараков, разобранных на дрова. Да, им стало негде жить, но Аверьян их ненавидел. Особенно ту, которая захватила родительскую спальню.

И ещё, Аверьяну очень понравилось, что с внутренней стороны имелась задвижка – и не шпингалет какой-нибудь, а стальная полоса десяти сантиметров в ширину и на пядь длиной. Такую выбивать – скорее дверь с петель слетит

И самая простая мелочь – выглаженное постельное бельё…

Не говоря уж о возможности сидеть в кресле в одной рубашке. И не мёрзнуть при этом.

« – Поговорим?» – подал голос ещё один подселенец.

Странно: этого пристроили не в другую комнату, а прямо в голову, а, вот, неприязни он не вызывал.

После драки с анархистами… Или это следует называть "боем"? Ведь на них напали с оружием, в конце кто-то из них едва не попал под револьверный выстрел, да и… Аверьян ещё раз вслушался в себя… Нет. Витовд, пользуясь его телом, убил человека, но этот факт не доставлял никакого душевного беспокойства. Пытаешься убить другого – разрешаешь убивать себя!

Витовд сдал контроль и отключился сразу после своего удара кнутом. Который прошёл без его разматывания или им размахиваний. С дистанции в нескольких метров. Немецкий барон явно не успевал сделать хоть что-то, «Маузер» анархиста был направлен на него. И опять же – с нескольких метров – промахнуться, даже если лицо у тебя залито кровью, а руки трясутся – сложно. А Витовд успел. Хлестнул и выкрикнул: «Лови!». И отключился.

Но подхватить контроль Аверьян успел. Тело даже не споткнулось.

– Некоторые не понимают хорошего к себе отношения, – буркнул тогда фон Стерх и вбил носок ботинка в висок зашевелившегося соседнего тела.

А следом нагнулся и начал его деловито обыскивать.

– Что стоишь? Тот, – мотнул он головой. – Твой. Денег у него тоже, верно, нет, но «Маузер» ему больше не понадобится. "Моему", – вытянул он из-под полы кожанки портупею с кобурой, – тоже.

Разогнулся, огляделся…

– Нет, к тем возвращаться не будем, а вот эти…

Парочка, лежавшая дальше тоже начала шевелиться, и барон с ними тоже не церемонился – ещё один удар в висок, а потом… Тут Аверьяна приморозило – барон ботинком раздавил гортань последнему.

– У этой публики иногда встречаются занятные вещи… – равнодушно пояснил он Аверьяну и тут же голосом , полным удовлетворения выговорил: : – Вот, я же говорил, смотри, складной нож-автомат. Как он к нему из Северо-Американских Штатов добрался-то?

И барон показательно щёлкнул выбросившимся лезвием.

Аверьян внял примеру и «Маузер» с кобурой забрал. Благо, триста грамм водки своё дело ещё делали, подавляя излишнюю брезгливость.

Через десять минут после того они уже были у ещё одного особнячка, у которого окна, глядящие на улицу, не горели, но внутри было светло, тихо и тепло. А ещё через двадцать минут Аверьян уже после душа сидел в кресле со свежим номером Supplément illustré в руках. Ещё ему предлагали The Observer, но он и французский знал гораздо лучше английского, и не хотелось никакой политики! Не говоря уж о радующих глаза цветных иллюстрациях французского издания.

Тут к нему Витовд и обратился:

« – Поговорим?»

«Отошёл? После танцев ты в себя приходил быстрее».

« – Да, выясняется, что бой для меня более энергозатратен. Помнишь, с решёткой? Всего несколько секунд действий, и полтора часа отката. Думал, что это из-за того, что без привычки. Оказывается, так на меня здесь действует боевая обстановка. Тренировка, конечно, поможет, но вряд ли её нивелирует, – Витовд, там, у себя словно поморщился. – Ладно, об этом потом, а сейчас… Как тебе наш новый знакомый?»

Аверьян отложил газету. В голосе герцога отчётливо слышалась тревога.

«Тебе он не нравится? Странно… Вроде бы, вы похожи… Тоже аристократ и воин. Убивает без малейшего сомнения. Как и ты».

« – Напомню: именно он до того предлагал обойтись без излишних смертей. Но там иначе никак. Либо бандита, либо бандит. Выстрел в упор. Тебя моя кольчужка спасла бы. Отделался бы нокаутом и синячищем во всю грудь, но «Маузер» был направлен на него… – и Витовд хмыкнул: – Говоришь, мы похожи? Как думаешь, может, и на нём похожий доспех имелся?»

«Под-дожди… – аж заикнулся Аверьян. – Хочешь сказать, что он… Ты что-то заметил?!»

« – Значит, ты – нет. Плохо. Привыкай после боя бой анализировать».

«Да не привычен я к боям!»

« – Привыкай. О своей карме я тебе уже говорил? Вот ты и получил настоящий смертный бой. Ещё сомнения остались?»

«Но один бы я через анархию не попёрся бы! Это он меня уговорил!»

« – А раньше, до меня он уговорить смог бы?»

Аверьян помолчал и… И отвечать не стал. Вместо того спросил:

«Что тебя в нём настораживает?»

« – Первое: он заметил чужой взгляд».

«Я тоже его почувствовал!»

« – После того, как он подсказал».

«Когда он подсказал, я осознал, обратил внимание. А почувствовал раньше».

« – А не мои ли ощущения ты перехватил?»

«Нет. Я этим чуть ли не с детства страдаю. Поэтому не люблю большие сборища. В чём дело, понял благодаря Блоку».

« – Да ну?!»

Вместо всяких пояснений Аверьян прочёл стихотворение:

«Есть игра: осторожно войти, Чтоб вниманье людей усыпить; И глазами добычу найти; И за ней незаметно следить.

Как бы ни был нечуток и груб Человек, за которым следят, – Он почувствует пристальный взгляд Хоть в углах еле дрогнувших губ. … Есть дурной и хороший есть глаз, Только лучше б ничей не следил: Слишком много есть в каждом из нас Неизвестных, играющих сил… …

А пока – в неизвестном живем И не ведаем сил мы своих, И, как дети, играя с огнем, Обжигаем себя и других…»

« – Странно, – вздохнул голос. – Как же я стишок этот пропустил?

«” Стишок” был опубликован в «Ежедневном журнале» в 14-ом году».

« – Журнал, говоришь? Нет, я не настолько в вашу жизнь погружался, чтоб ещё и журналы листать».

« – Ещё он есть в его собрании, изданном в 16-ом…»

« – Тоже нет, меня тогда уже здесь не было… У нас к тому времени уже от вас тоже засквозило. Но мы в итоге свою Калку, своё Куликово поле выиграли, – и отмахнулся от воспоминаний: – А ты… Ты сам в эти гляделки не игрался?»

«Было дело, – смутился Аверьян. – Изредка баловался. Особенно когда понял, что получается».

« – Отлично!»

«Почему?!»

«– Потому что, мил человек, воздействие на человека не голосом, не касанием, не запахом, наконец! – а взглядом, это вне вашей научной системы знаний. Это воздействие посредством оперирования арсизмом! Которое ты предпочитаешь называть магией».

– Подожди! – закричал Аверьян. – Какая, к чёрту, магия?! Я просто глядел!

« – Нет. Ты передавал сигнал. И твой сигнал – принимался. Это – не из вашей науки. Это и есть арсизм».

– А Блок? Он тоже?!

« – Ты ещё сомневаешься?! Он со своей силой такого наворотил… Но…»

– Какое ещё "но”?!

« – Давай этот разговор… как минимум, отложим… Потому что передача подобной информации… Это очень близко к развоплощению. Обоюдному! – и голос окончательно погрустнел: –Тем более, когда рядом нарисовался наш замечательный сосед.

– Только из-за того, что он, как я, почувствовал чужой взгляд?!

« – Этого ты тоже не заметил… Он не просто его почувствовал – он определил, откуда. Даже у Блока с этим, судя по стиху, были бы проблемы, а он – я-то засёк – мельком так, глянул на крайне-левое окно третьего этажа. Где наблюдателя определил и я».

– Всё равно, сомнительно.

« – Согласен, – неожиданно подтвердил Витовд. – Но самое главное: он не задал ни одного вопроса про кнут».

– А если он просто так воспитан? И в его правила вежливости входит не задавать лишних вопросов малознакомым!

«– Ну да… Раздавить горло сапогом – это входит. А спросить, откуда у тебя взялась полуметровая бандура – это как же можно?! Кстати, про "малознакомых" – на "ты" он перешёл ещё в том проулке. Совместный бой он здорово сближает. Знакомит, можно сказать. Лучше, чем с женщиной, постель».

– А если он его уже к тому времени давно заметил?

« – Тоже плохо. Уверяю тебя, простому человеку его заметить почти нереально».

– Почти?

« – Почти – это десятитысячные доли процента. То есть два-три человека из миллиона».

– До большевиков в Питере обитала полтора миллиона. Сейчас, наверное, полмиллиона осталось. Как раз на одного накапливается. А дальше, как ты говоришь, сработала твоя карма.

« – Что ж, как у вас говорят: дай-то Бог… Но…»

– Да понял я! Буду с ним осторожным.

« – Будь с ним собой. Только собой. Не больше, не меньше. А там – посмотрим».

– Давай спать? Ведь завтра опять целый день шляться?

– Да, – и вздохнул: – Давай. Мне тоже требуется. Вот же, сатана! Не привык я быть таким слабым.

И наверное, улыбнулся, наблюдая, с каким удовольствием Аверьян разделся до нижнего белья и лёг в тёплую, в чистую постель.

Спал Аверьян до 10-ти часов. Давно так не высыпался. Давно не просыпался с таким хорошим настроением, с такой лёгкой душой. Утренние процедуры, которые перестали походить на издевательство над организмом и личностью тому способствовали тоже. И завтрак, предложенный в фойе – бекон с яичницей, чай. Там же нашёлся и магазинчик с едой и всякой всячиной. Аверьян купил термос, кольцо копчёной колбасы и батон… Нет, вы не понимаете! – БАТОН! Белый, румяный, свежий… Которые просто двумя рядами лежали на полке… Термос тут же заполнил чаем.

Сначала опять пришлось сходить к Арону Моисеевичу. С нелегальным «Маузером» бродить по улицам ещё можно, но, когда ты идёшь "на дело"… Оставлять его в номере – тоже не годится, тем более с кобурой… Оружие – оно ещё более-менее безлично, а кобура… Хозяин её уже не узнает, но у него могли быть приятели.

«Как приятели анархиста пролезут в номер такой гостиницы?»

« – А фон Стерх? Ты можешь исключить, что предложение забрать оружие с трупа – это не подстава?»

Аверьян только вздохнул. Надоедать аптекарю было неловко.

Но тот фразу: «Здравствуйте. Я на минутку…», встретил спокойно, только кивнул на знакомую уже дверцу.

А потом полдня у особняка. Аверьяну всё обрыдло уже к полудню, но Витовд был неумолим: «Ходим, смотрим, наблюдаем». Чего тут ещё смотреть Аверьян не понимал. Всё, как везде – суетливо и бестолково. Как в том же ДИСКе на маскараде с мороженым. Вроде бы была установлена очередь и норма отпуска, но Илья Семёнов умудрился отжать лишнюю порцию… А в комнате, где переодевалась Лариса, небось, целый ящик с ним целый стоял.

« – Ты можешь объяснить, почему им отдали особняк?» – по ходу дела поинтересовался Витовд.

«Могу. Разных пленных на момент большевистского переворота с стране были сотни тысяч. Из тех, кто воевал с царской Россией. И первые крупные отряды Красной Армии большевики формировали из них. А из Австро-Венгрии ещё были чехи. Из них незадолго до того был организован Чехословацкий корпус, который должен был быть отправлен воевать за Антанту против угнетателей. Но революция, Брестский мир… Большевики попробовали его разоружить и получили отпор. По всей железной дороге от Тамбова до Владивостока чехи с боями прорывались из России. Урок пошёл впрок. С остальными большевики начали сотрудничать… Ну как "сотрудничать" – нанимать практически. Где только за еду, где ещё и приплачивали. Говорят, у Ленина – главного в их партии – охрана тоже из бывших пленных – китайцев.

Часам к четырём всё стало понятно и Витовду.

« – Вот же бардак! – у себя, там, покачал он головой. – Вроде ж, военные, а порядок – чисто для галочки. Хоть часовых меняют, но те часовые… Только к заходящим барышням цепляются. А с остальными… Вот кто же так пропуска проверяет?! У англичан, помнишь? – наших знакомых явно знали, но пропуска взяли в руки, внимательно осмотрели, а здесь… И ведь война ещё не кончилась. Вдруг мятеж какой-нибудь! Их же всех перебьют в первую очередь».

«Ты так говоришь, как будто разбираешься. У вас же Империя. То есть что-то вроде "Pax Romana" – мира Рима. Враги, если есть, то они далеко-далеко!»

« – Ну да… Внешние враги у Империи далеко. Только я к вам попал прямо из битвы. Что-то вроде вашей Куликовской. И во многом из-за того, что наорал на посланника самого императора. Который прибыл не с легионом в нашу поддержку, а как на экскурсию… Мы пытались указать, что если рухнем, то орки, как ваши татары хлынут во внутренние регионы Империи и, где они остановятся, никому неизвестно. У вас же Европу спасло, главным образом, известие о смерти Чингисхана. После чего его наследники со своими туменами рванули назад – делить власть, – голос хмыкнул: – Ну и ты забываешь об ещё одном славном обычае аристократии. Воля одного, свобода его ограничивается свободой другого. Отсюда – постоянные внутренние столкновения. Родовые войны – слышал о таком понятии? Про между прочим – у меня нет родственников первой очереди именно поэтому: родители и старший брат погибли в результате на дом покушения. Я выжил больше по недосмотру».

«Извини».

«– Пустое. Давно пережито. И отомщено, – и опять заворчал о настоящем: – И в моём доме охрана – охраняет, а не отбывает наряд».

«Эти -- потому что они не из аристократии? И их командиры?»

« – Нет… Ну и это, конечно, тоже. Но главное,потому что они – революционеры».

«Причём здесь Карл Макс с его "Капиталом"»?!

« – Я не сказал "большевики". Любая революция – это резкий слом реальности. Теряется преемственность. Приходят новые люди. Может, и не глупые – власть-то они как-то взяли, но неграмотные».

«У Ленина университетский диплом».

« – Может, у его комиссара по науке – тоже. Но у всей остальной пирамиды – хорошо, если хоть школа-то закончена. Как, к примеру, они просрали, извини за точное слово, городскую канализацию? Да очень просто: они понятия не имели, что за ней надо было следить».

Ответить Аверьяну было нечего. Да и не хотелось.Он допил последний горячий чай и доел последний бутерброд. И чего они тут делают – больше не понимал.

« – Ладно, я всё подозревал, что здесь устроили ловушку на кого-то. Но, кажется, перестарался с бдительностью. Пошли внутрь дома. Взглянем на нужную комнату, а там… Как говорят у вас: чем чёрт не шутит, пока Господь спит!»

«Что? Прямо средь бела дня через ворота, в наглую?!»

« – Особо наглеть не будем, а про остальное – да. Ну, а пока неспеша, невидимо идём к воротам, и фланируем неподалёку от них туда-сюда. Ждём удобного случая».

Ходить "невидимо" Аверьян за эти часы выучился – ничего сложного, идёшь себе спокойно, да и всё. Не нервничая, не спотыкаясь, не вертя по сторонам головой. Дальше работает артефакт. Видеть-то его видят, но вниманияне обращают.

«Если туда-сюда несколько раз… Не опасно?»

« – С такими охранниками? Артефакт потянет, – не обеспокоился герцог и начал инструктаж: – Проходить буду я».

«Как?»

« – Пока не знаю. Мне – нам! – немного повезёт. И я пройду».

Аверьян только покачал головой:

«Уверен?»

« – Увидишь. Раз моя карма с нами, то и леди Удачи – тоже! На многое не рассчитывай, но… Про закон бутерброда у вас же знают?»

«Что всегда маслом вниз?»

« – Со мной привыкай к твёрдым пятидесяти процентам. Может, даже к пятидесяти одному, – и дождавшись улыбки Аверьяна продолжил: – Но уточню: сорок девять остаются в силе. Так что, если организм наш посчитает, что это будет не танец, а бой, и меня вырубит, берёшь всё в свои руки. Расположение нужной комнаты знаешь, идёшь туда – опять же не спеша и невидимо. Если остановят – брешешь что-нибудь про какую-нибудь Матрёшку, будут выгонять – подчиняешься, будут… м-м-м… применять меры физического воздействия – не сопротивляешься, пару оплеух стерпишь и выматываешься».

«Не Матрёшку. Мне в такой одежде не по статусу будет – Екатерину Павловну, делопроизводительницу при штабе».

« – Годится», – улыбнулся Витовд.

Он немного опасался, что при упоминании об оплеухах, Аверьян, в своей трезвой ипостаси, заменжуется, а тут вполне здравое замечание!

«Всё-таки повезло мне с носителем, – ещё раз уверился он. – Ещё б силы ему, нам – телу нашему! – немного прокачать… Сделаем. Было бы время и место… – и улыбнулся: – Поселимся здесь – будет и то, и другое. Пока большевики особняк "перепланируют", пока распределят…»

Как дела делаются во всех Империях, он знал – хорошо, если в год уложатся, и будет весь этот год особняк только их… Конечно, если уважаемые полесские ведьмы, выполнят свою часть договора. То есть смогут его выполнить. Но в них Витовд почему-то не сомневался.

« – Вот, я же говорил: нам немного повезло».

«В чём?» – не понял Аверьян.

« – Так, вон, грузовик… Больше шаблаться не придётся».

«Не понял?..»

« – Смотри и учись. Продолжай идти, только теперь проходную пройди почти вплотную. Как пройдём – передаёшь контроль мне».

«Выполню», – пожал плечами по-прежнему ничего не понимающий Аверьян.

Грузовик, подъехавший к посольству, был оборудован для перевозки людей. Доски, перекинутые от одно бока кузова до другого, выполняли роль сидений, и на них сидели, точнее сейчас неспешно с них поднимались, потягивались, кто-то начинал закуривать, кто-то продолжал переговариваться… – эти самые австрийские солдатские депутаты. Слов было не разобрать, но общая интонация – явно немецкий язык. Акцент Аверьян узнал – то есть не венгры это. Да и плевать. Уже и габсбургской империи, как таковой, нет, все Чехии и прочие Моравии – отдельные государства, а здесь всё по-старому…

Он миновал проходную. Из кабины грузовика выбрался военный с кожаной папкой в руках, недовольно оглядел кузов и прикрикнул на сидящих в ней. Эти слова Аверьян разобрал и перевёл: «Поторапливайтесь!..» – и что-то ещё, но последние его слова заглушил внутренний голос Витовда:

« – Ловлю!»

«Передаю!» – тут же отозвался он.

Управление передавалось, чем далее, тем безукоризненней. Тело даже не пошатнулось

Первое, что сделал Витовд – снял кольцо.

Нет, оно – не про невидимость. Никто не закричал: «Эй, а ты откуда взялся?!» Просто, если раньше на них никто внимания не обращал и: «Шляются тут разные!..» – не орал, то теперь взгляды на себе Аверьян почувствовал. Но не вмешиваться он уже научился. А Витовд…

У Витовда изменилась походка – теперь она была не прогулочной штатского “сюртука”, он почти печатал шаг по направлению именно к этой машине. Подошёл. Выделил взглядом вышедшего с папкой.

– Вы задержались! – изъявил он тому своё неудовольствие. По-русски.

– Водител, – с заметным акцентом ответил австриец, – плохо знат эту част города.

– Вас предупреждали.

– Доехали же.

– Ладно. Приготовьте документы.

– Держите, товарищ, – австриец протянул папку.

– Не мне, – Витовд чуть качнул головой в сторону проходной. – Охране.

– Что? Нас пересчитыват будут?

– Теперь договаривайтесь сами.

Аверьян тихо млел… Какое опоздание? Какие документы? С кем договариваться?! Почему его слушают? Почему с него самого никакого документа не потребовали?..

Но всё получилось. Австрийцы меж собой договорились. Охране читать списки и пересчитывать людей было в лом. Один из них раскрыл папку, бегло пролистал её, вернул, махнул им рукой – проходите. И те прошли. Витовд – с ними. Охрана посчитала, что он – среди приехавших, а те – что он от охраны.

За входной дверью, Витовд брюзгливо сквозь зубы процедил:

– Дальше сами!

И не слушая никаких вопросов, отвернулся, намереваясь, идти в другую сторону.

– Камрад Майер, – запричитал один из солдат.

– Туалет! – в отчаянье вскричал их старший.

План дома девушки им нарисовали, оба его выучили, где находились на этажах туалеты, мужчины знали, и Витовд смилостивился:

– Налево, в конце коридора ещё раз налево.

Судя по тому, как дружно ломанулись туда австрияки – русский, хоть немного, знали все. А Витовд повернулся к лестнице.

« – Я ещё в порядке, но это дает нам возможность подстраховаться на будущую драку. Подхватывай!»

И опять процесс передачи управления прошёл без заминки.

Аверьян решил отказаться от первоначальной установки, он не будет изображать лопуха, наоборот, он постарался сохранить чуть брезгливое выражение лица Витовда и его, чуть военную, походку. И сразу надел браслет.

Не оглядываясь и не присматриваясь, он поднялся на второй этаж. По фасаду здание особыми размерами не впечатляло – в Питере легко вспомнить те, что помасштабнее, но вглубь оно уходило почти на весь квартал, и им было именно туда.

Внутри дворец роскошью не поражал. В ДИСКе так даже мебель господская сохранилась, а здесь… Ну, хоть не откровенно грязно… Но уныло. А та мебель… Да перевели её всю на дрова и пожгли.

Встречные на Аверьяна внимания не обращали. И браслет работал, и…. «Я военспец. Офицер! А кругом – солдатня!» – настраивал себя он. И встречные, действительно бывшие почти сплошь солдатами, предпочитали не пересекаться с ним взглядами и почти уступали ему дорогу.

« – Глядишь ты… А в Австрии-то понятие о субординации осталось, – прокомментировал Витовд.

«Почему? У нас к офицерам почти ненависть, откуда почтение к ним у них?»

« – Может, потому что у вас вырождение аристократии слишком наглядно? Лучшие погибли в начале войны. Ваш император своими приказами, практически своими руками, уничтожил собственную гвардию, а которые остались…»

«Не только император. Ты Брусиловский прорыв застал?»

« – Нет. Что это?»

«В 16-ом году генерал Брусилов прорвал фронт австрийцев и учинил погром их армии. Основная масса этих пленных была взята именно им. Но захватить Вену так и не удалось. Ходят упорные слухи, что командование соседних фронтов просаботировало "выскочку".

« – Где он сейчас?»

«С красными».

« – Сатана! Насколько ж прогнила вся ваша Россия!»

Аверьян промолчал. Только так ожёг взглядом проходившего мимо австрияка, что тот шарахнулся всторону.

Витовд хмыкнул, но смолчал, а голос подал только уже почти у самой цели:

« – Хорошо идём! – и добавил: – Слушай… А ты не слышишь её шёпот?»

«Какой ещё шёпот? Чей?»

« – Госпожи Удачи. Ты в рулетку играешь?»

«Нет! У меня по математике – "очень хорошо". По теории вероятности – в том числе. Рулетку обыграть невозможно».

« – Зануда! Да, постоянно – не обыграешь, но иногда… Иногда можно сорвать банк! У игроков в неё есть термин – "полка". Это когда один цвет начинает выпадать подряд много раз. Одна из стратегий – врезаться в неё. Так вот, моя госпожа сейчас даже не шепчет, а в голос кричит: «Полка!». У нас светлая полоса прёт! – и он почти зримо облизнулся: – Давай попробуем забрать шкатулку прямо сейчас?»

И опять Витовду понравилась реакция корректора двух издательств.

«Перехватывай», – согласился он.

И в его голосе был не страх собственной неудачи, не попытка спрятаться или просто переложить ответственность на другого, а любопытство: «Что ж, покажи, как это делается!»

« – Нет! Ты!»

«Почему?» – и опять это был не ужас: «Почему это я? Сам предложил – сам и делай!», а выяснение мотивов, аргументов: «Почему я по сравнению с тобой, я лучший вариант?»

«Точно, – про себя на это хмыкнул Витовд. – Зануда-зубрила! – а вслух для этого отличника пояснил: – Ты сейчас шёл и с каждым шагом напитывался спесью. В тебе её нынче столько, что летом рядом с тобой бы мухи дохли! Вот и выплесни её из нутра! Утопи в ней всех в той комнате!»

Он взглянул на двери. Как и все в этом коридоре, они были двустворчатыми, из красивой тёмно-красной древесины с отчётливо видимым из-под лака древесным узором. В тон которому ладно смотрелись кованные ручки замков, направленными в разные стороны.

«И ведь не сожгли…» – подумалось Аверьяну.

Но прикрыты они были неплотно, и изнутри невнятно доносились голоса нескольких человек.

«О чём говорят, слышишь? Ты ж намекал, что для тебя мои органы чувств работают лучше».

« – Сенсоры они есть сенсоры – работают одинаково. Но я – охотник, у меня восприимчивость выше. Всё равно, ничего не разбираю… – он помолчал. – О! Кто-то чего-то хочет от какого-то Баумгатнера.

«И на том спасибо. Что мне им предъявлять?»

« – А я знаю? За местные реалии у нас отвечаешь ты. Пять минут назад я, с моим немецким, от Майера перехватил только, что они, вроде бы, опоздали. И сработало. Увидишь, кто там, на их морды глянешь – придумаешь. Давай!»

«Минуту! Пусть они забудут, что звали этого самого Баумгатнера!»

« – Засекаю!.. – молчание, молчание, молчание. – 5! 4! 3! 2! 1! Ноль!!»

И не задерживаясь больше ни на секунду, чтобы не расплескалось то, что за эти минуты накопилось, Аверьян едва ли не ногой распахнул обе створки двери.

Глава 23. Караты примирения

Караты примирения

Москва. Нулевые. Аля.

В тот день охрана в полном составе ввалилась в отдел приема, Олег предъявил охапку роз и попросил:

– Давай мириться.

Аля выбралась из-за конторки. Она осмотрела мужиков. Посмотрела на розы. И вдруг проказливо улыбнулась:

– Вам всем откуп. Согласны?

– Да, – за всех ответил командир. – Назначай.

– Поцелуй. Каждый целует меня.

– Как это?! – Олег хорошо помнил обе стычки и теперь не мог поверить её шаловливому виду.

– По-настоящему.

– Как "по-настоящему"?

– Так. Повторяю для особо закомплексованных. Вы на меня охоту устраивали?! Я немного погорячилась?! Теперь каждый из вас целует меня – как хочет или как сумеет, но главное, чтоб по-настоящему – и мы квиты! Командир, приступай.

Она почти вплотную подошла к Олегу. Олег на всякий случай чмокнул её в щёчку.

– По-настоящему? – деловито спросила его Аля.

– По-настоящему, – в тон ей ответил Олег.

– Хорошо. Теперь ты, – повернулась она к следующему.

Девчонка явно развлекалась - и поцелуи становились откровеннее. Третий, под общий гуд, поцеловал в губы. А последний – из-за которого все и началось - после её вопроса: «А тебе можно?!», в отместку затянул лобызание на почти на минуту. Аля не сопротивлялась Он прижался к ней – она не сопротивлялась, его рука рефлекторно потянулась к её груди, она не сопротивлялась. Но кто-то свистнул, он опомнился и оторвался.

– Извини меня, – тогда сказала она ему: – Не в себе была.

– Я заметил.

– Ни черта ты не заметил! Я успела опомниться. В последнюю секундочку, но успела. Иначе не стоял бы ты сейчас здесь, – она чуть подержала паузу, потом скосила глаза вниз и хихикнула: – Или у тебя, – и тут же отвернулась к Олегу. – Представляешь, когда Лола об этом узнала, она мне таку-у-ую истерику закатила! Говорит, я ей клиентов порчу, говорит, я её бизнеса лишаю! А какую она на меня санкцию наложила!.. Она меня на такой субботник вам всем выставила!.. Это меня-то – чистую, влюблённую девушку!

– Какой субботник? При чем здесь все мы? – осторожно поинтересовался Олег.

– Да, говорит, или ты позволяешь каждому из них поцеловать себя по-настоящему, или ты мне больше не подруга! "Э, подруга, – я её спрашиваю, а я ж Лолу знаю, мне сразу за моего любимого человека очень тревожно стало, – что значит: "по-настоящему"? – Аля посмотрела на свою охрану, многие ничего не понимали, и она опять повернулась к Олегу. – Вот тебе стало бы тревожно, если бы Лола заставляла бы тебя разрешить поцеловать себя "по-настоящему" отделению её девиц?

Командир против воли вспомнил Лолу и пробормотал:

– Какая хорошая пытка...

– Вот-вот... Мне Лола так и сказала: «А как "по-настоящему" – это уж пусть каждый из них са-а-ам решает... Но ты им предложишь и разрешишь всё!» – девушка осмотрела задумавшихся о чём-то мужиков. - Хорошо, что у нас всё так по-простому прошло, по-братски...

– Э! - вдруг сказал командир, - Но...

– Никаких "но"! Только попробуйте ей сказать, что я кому-то в чем-то отказала!

– Мужики! – сказал Олег. – Почему меня не покидает чувство, что нас облапошили?!

Первый покупатель от Лолы появился через четыре дня. Ему хотелось дорогое изумрудное колье. Сопроводить их в хранилище Димыч попросил Алю.

Аля сопроводила. Аля выложила четыре изделия. Аля была в фирменной юбочке, фирменном жакетике, фирменной беретке, Аля была в очках. У неё были чуть-чуть, чуть-чуть поджаты губы. Аля была скромной и незаметной.

Клиент был достаточно молод, но брюзглив, привередлив и нерешителен. Аля – молчалива. Димыч – спокоен: он сразу понял, что покупка не состоится. Да это не страшно: клиент увидит настоящий товар, запомнит, что здесь есть не только то, что на витрине и, когда ему действительно понадобится подарок, вернётся. А если он расскажет о коллекции своим друзьям – так это вообще, паче чаянья.

– Нет, мне кажется, что все это не то, что мне нужно, – наконец, сказал тот.

– Но Вы ещё ни разу не сказали, что вам нужно... – робко заметила Аля.

– Девочка! Мне нужен подарок. И чтобы он был на "ах"!

– А "ах!" должны сказать Вы или Вам? – так же ненастойчиво спросила Аля.

«Вот сейчас и посмотрим... – понял Димыч, – можно ли использовать бриллианты в бурильном деле, и бывают ли жертвы после того как Алю назовут девочкой».

– Я, – отрезал клиент.

– "Ах", когда колье – вот здесь, на прилавке, в коробке или.... на ней? – и, дав ему секунду на осознание, тут же с оттенком деловитости поинтересовалась: – А какая она у Вас?

Кажется, вот только после этой фразы клиент более-менее внимательно взглянул на Алю. И осле недолгого колебания чуть брюзгливо ответил

– Можно сказать, любимая. Красивая, умная, молодая и капризная. Появились нынче такие... Стервозы, знаешь ли...

– Знаю, – тихо подтвердила Аля. – И судя по камням – тоже брюнетка?

Интереса в его взгляде прибавилось: по камням определить такой нюанс? Или просто угадала?

– Да.

– У Вас найдётся ещёминут десять?

– Зачем?

– Проверим, скажите ли Вы – "ах!"

Он демонстративно посмотрел на часы –

«Швейцарские, Omega, – автоматически определил Димыч: – От пятидесяти тысяч баксов.

– Всё равно день пропал. Десять минут.

– Ермолай Дмитриевич, – неспешно повернулась девушка к шефу, – позвоните своей Алёнке – у нее должна быть щётка для волос... – и в раздумье, чуть помедлив: – и зеркало... почему у вас здесь нет зеркал? Пусть захватит самое большое... И... – она улыбнулась, – и всё бегом.

Она выгнулась, потянулась и почти зевнула.

– Ох, простите, здесь было так скучно... – она сняла свои очёчки, сложила их на столик и пальчиком отодвинула. – Знаете, мне почему-то тоже мне совсем не нравятся блондинки, – она обращалась не к клиенту, а куда-то в воздух. – Потому что им не идут изумруды? Да и рубины по-настоящему хороши только на фоне тёмного вороха, а уж что говорить о персидской бирюзе – на блондинках она почти безвкусна...

– … и бегом! – зазвучала непривычная сталь Димыча.

– ... да и жемчуг лишь на брюнетке наполняется лунным сиянием... – она прервала себя: – Знали бы вы, как я ненавижу все эти губные помады! – порывисто достала из кармашка платок и резкими, грубыми движениями вытерла, оттерла губы, отбросила платок в угол. Языком на вкус тщательно проверила – нет ли остатков. Улыбнулась. Покусала нижнюю губу, потом верхнюю и возмутилась:

– Ну, почему до сих пор нет зеркала?!

«Как ей хочется... – понял мужчина, – собой полюбоваться».

Аля больше не поджимала губы, и их вырез стал завершённым, а цвет... Подкрашивать драгоценные камни – нелепо, их можно только подсвечивать.

«Что сейчас подсвечивает её губы? – подумал Димыч и вдруг понял: – Она же наверняка ночь напролёт целовалась!»

Кажется, та же мысль пришла в голову и второму мужчине, но Аля словно забыла о них. Она откинулась на кресле, закрыла глаза, пальцами невесомо-нежно помассировала – потрогала веки, обеими руками ласкающе, словно раздвигая упавшие волосы, разладила кожу на лбу....

– Извините меня... – не было в её голосе и намёка на извинения: – Я – здесь, и лишь на десять минут, а не в косметическом салоне – на пару часов... Ермолай Дмитриевич. Когда у нас зарплата? – хочу в салон...

Её руки ласкались у щёк, игрались вдоль шеи и вдруг скользнули по губам. Она поморщилась, и на мгновение чуть прикусила их:

– Щёкотно, – с капризным недоумением пояснила мужчинам...

«Ещё бы...» – улыбнулся про себя Димыч.

«Ещё бы!" – хмыкнул про себя клиент.

Аля вскочила и сбросила беретку. Обнаружился тяжелый узел свернутой косы. Аля нащупала ее конец – дёрнула. На пол посыпались шпильки.

«Как она - с поклонниками-то... - провел по рту рукой Димыч, пряча усмешку. – Предупреждает?» – вдруг пришла ему в голову здравая мысль.

Аля неспешно расплетала косу.

«Кажется, он будет готов сказать "ах", – взглянув на клиента, понял директор ювелирного магазина. – А я так хоть сейчас»,

Открылась дверь: Олег с секретаршей – все как у людей: "длиннэсенькая, худэсенькая, белэсенькая" – и двое охранников. Парни несли двухметровое зеркало.

«Из фойе взяли», – одобрил Олега Димыч.

– Сюда! – пальчиком перед собой указала Аля.

– Олег, придержи. Остальные свободны!

Парни подчинились.

Аля посмотрела на щётку в руках Алёнки, поморщилась...

– Расчеши, – откинула назад она голову.

Алёнка беспомощно взглянула на Димыча.

«Да!» – без голоса, одними губами рыкнул он.

Она недовольно обошла Алю и хотела резко, грубо, больно зацепить своей жёсткой щёткой волосы Али, но та почти не встретила сопротивления. Послышался лишь сухой треск статики...

– Ещё! – удовлетворенно потребовала Аля.

– Ещё! – повторила она...

– Е...-щё!

– И... е...щё...

– ...хорошо...

Она несколько секунд в зеркало любовалась собой...Она взлохматила волосы... Помотала головой... Наэлектризованное волосьё взвихрилось.

Аля резко отвернулась от зеркала и в несколько шагов подошла к столику. Её волосы, едва успевая за ней, посыпались ей на плечи. А она уже выбирала... Она, не касаясь, только взглядом выбирала то, что охватит её шею, что устроится у нее на груди, что будет купаться в сиянии её кожи....

Выбрала.

С лёгким недоумением посмотрела на свой фирменный жакет... Повернулась, перевела взгляд на открытую блузку Алёны…

– Нет! – испуганно прикрылась Аленка.

– Нет, – согласилась с ней Аля: – Дешёвая....- и улыбнулась, найдя решение. И... и заколебалась... – Но... Ах, да что я! – и вдруг, что-то вспомнив, смутилась. – Но... Да пропади всё пропадом!

Она опять отвернулась и, скрестив руки, одним длинным движением через голову стянула жакет. Мелькнули ослепительно-белые полоски бретелек лифчика, и их опять укрыл ворох тёмных с рыжей искрой волос.

Ещё несколько секунд её руки бродили по драгоценностям, её руки что-то укладывали, её руки над чем ворошились под волосами... А потом локти раздвинулись... А потом, потом она повернулась.

– Ох! – охнула Алёнка

Дорогое белье не портила декорума... Его не портил даже синячок поцелуя чуть выше груди у левого плеча.

– Чёрт! – чертыхнулся Олег.

Ах, какое это чувство – быть ослепительной!..

– Ах, – сдался клиент.

А Аля все нежилась в неге драгоценностей, в неге мужского восхищения, в неге женской зависти...

– Аля... – напомнил о себе Димыч.

– У меня было ещё секунд сорок! – капризно буркнула Аля и отвернулась.

"Клиент" посмотрел на часы.

– Да, – кивнул он, а потом покачал головой: – Так она и за временем следила?!

Он не отводил глаз от Али. А она... Как в обратной съемке: снимала колье, надевала фирменный жакет, заплетала косу...

– А можно и Вам сделать подарок? – всё-таки решился он, почему-то перейдя на «вы».

– Спасибо. Вы уже его сделали. Два процента от двадцати пяти тысяч – это же пятьсот? Ведь вы покупаете колье? Для честной девушки пятьсот долларов – большие деньги.

– А хотите камни? – спросил он.

– Я люблю только дорогие.

– Но Вы же... – он все-таки решился. – А если я куплю два колье? – Аля замолчала. Она не хотела понимать намёков. – Эти колье все на "ах"?!

– Да.

– Вы примите вот это?! – не глядя ткнул он.

– Нет, – не глядя отказала она.

– Почему?! – растерялся мужчина.

Она подошла к нему. Близко-близко. Последним штришком повесила на кончик носа очёчки. И поверх них посмотрела на него.

– Оно будет мне не в ансамбль. Мои – дороже. Гораздо.

– Этого не может быть!

– Пари!

– На что?

– На это колье. Если я проигрываю, Вы его дарите, выигрываю – забираю так.

– Зачем тогда оно Вам? Если оно "не в ансамбль"?! – начал он подготавливать отступление.

– Я его тоже подарю, – она, обозначив намек на презрение, сделала паузу - Тоже любимой. Своей.

Дождавшись отсвета ошарашенного понимания, Аля обогнула его и пошла к выходу. У дверей обернулась:

– А Вы хоть одно-то колье купите? Вы ж не обездолите бедную честную девушку? – Аля хмыкнула и вышла.

– Бывают же такие стервозы... – снимая напряжение улыбнулся Димыч.

В субботу на эти пятьсот долларов Аля сводила всю охрану в кабак. Алёнку взяли тоже. Чтобы мир был крепким.

Но это будет в субботу, а тем вечером… Колье, которое она могла бы предъявить тому “клиенту”, было от Бориса. Она достала его и опять проплакала почти час. А потом, включила компьютер, вызвала Word, и, не обращая внимания на всё ещё выступающие слёзы, вспомнила:

«Итак, Прага – Аля, Ирэн и Виктор. Они только что проснулись после покушения… И после совместного секса, во время которого у француженки не достало сил убить протестантского барона».

Прага. XVI век. Алла, Ирэн, Виктор

– Я всё равно убью тебя.

Наконец-то на Ирэн ничего не было – ни измятого, испачканного платья, ни дурацкого белья, только ворох волос... Два вороха... Аля спала, положив голову ей на колени, и её иссиня-чёрные волосы исполняли сложный орнамент с рассветно-светлыми прядями Ирэн...

На широкой кровати уместилось всё. И все.

Герцогиня заставила-таки их перебраться в спальню. После того, как первый пожар страсти был притушен – раскладываться на столе она отказалась. Шёлковые простыни на мягкой перине были её категорическим императивом на дальнейшие изыски.

– А если в коридоре убийцы? – спросил барон.

– Я опасней, – невозмутимо ответила она, а потом спросила Виктора. – Ты сомневаешься?

– А если в коридоре слуги? – спросила княжна.

– Они ослепнут, - невозмутимо ответила она, а тут же спросила Алю: – Ты сомневаешься?

И тогда Али подтянула свои куцые штанишки. "Ирушка" тут же начала опускать свои многослойные юбки.

А потом подруги посмотрели друг на друга, обе – на Виктора, и девчонка прыснула:

– Кажется, я знаю, о чём расскажет Маргарита Наварская в третьей новелле.

Наиболее постыдным эпизодом в этом повествовании будет то, как барону тогда показалось, что, когда он, проводя рекогносцировку, выглядывал в коридор, какая-то из баб ущипнула его за голую задницу.

Никто не погиб и не ослеп – тёмный коридор пустовал.

Зато потом... На широкой кровати было всё и много... Женщины оказались ненасытными и многоопытными: и дать мужчине паузу, и поддержать бесстыдной лаской его напор или напротив – простыми прикосновениями умерить и тем продлить возбуждение, и... И уж совсем нежданное: не оставить его – и тёплым объятием, тихими словами смягчить первые мгновения отчаянья опустошения... Чтобы минуты и минуты спустя, опять притянуть его туда, где не хватало рук или губ одной из них, чтобы минуты и минуты спустя было к кому повернуться другой... Или в одновременном, вдруг неооборимом капризе – обеим сразу... или для обоих...

А потом Аля заснула.

Казалось, она ещё только что губами отмечала своё продвижение от колен женщины к её бедрам, дразня кожу касанием волос, дразня кожу горячим дыханием, дразня срывающимся своим дыханием слух, дразня зрение крутым изгибом, выгибом стана... Казалось, она только задержала поцелуй, только задержала взгляд на последней родинке, которую так любили все любовники Ирэн, только вдохнула поглубже аромат излюбленного тела.... А выдох стал уже ровным, ресницы смежились, руки разжались – Аля спала.

Ирэн расслабила и вывела язык изо рта Виктора, высвободила губы и, чуть отвернувшись от него, улыбнулась.... К никому, в никуда....

Нежность.... Как странно... Она почти уже забыла, что это такое.

Желание, страсть, жажда обладания, жажда отдаться...

Из чистой похоти позволить мужлану понежить её. Из чистого эгоизма вырвать свою долю наслаждения у эгоиста-любовника. Из чистого тщеславия за ночь довести до полусмерти тщеславного хлыща, проследить под утро, как он шатаясь, держась за стенку, стуча зубами, выбирается из её спальни, и через пару дней встретить его исполненный слепого ужаса взгляд.... Как сладко... И пусто...

А вот замереть, чтобы не разбудить девочку...

Виктор убрал руки с её груди, отодвинул бёдра от её бедра... Она почти с облегчением вздохнула.... Он... нет... на обидеться у него уже не хватит сил... Уж она-то прочувствовала это. Сейчас он просто отползёт, откатится, отвалится и тоже заснёт. И заснёт она. И может быть, даже раньше него.

Ирэн не стала открывать глаза.

– Не засыпай, – услышала она негромкий голос барона. – Пожалуйста.

Она почувствовала, как шёлк покрывала укрыл её голые плечи, руки, грудь, бёдра. Ирэн поняла: ещё чуть-чуть, и она начала бы мёрзнуть.

Она почувствовала, как другая ткань укрыла её голые ноги. Ирэн поняла, что ещё бы чуть-чуть, и начала мёрзнуть Али.

Но она не открыла глаза.

Раздался легкий скрип петель, слегка повеяло сквозняком ... Уходит? Лёгкие удаляющиеся шаги босых ног... Даже не обулся – так заспешил. Нет, вот ей – спешить некуда, она не шевельнулась и не шевельнула веками. Она заснёт, она сейчас заснёт, её сейчас совсем расслабит легкая тяжесть у неё на коленях, убаюкает лёгкое посапывание её милой девочки... Её милой...

Лёгкие шаги босых ног... слегка повеяло сквозняком... раздался лёгкий скрип петель...

Она не раскрыла глаз, даже когда услышала осторожное позвякыванье бутылки, бульканье жидкости, перезвон посуды и негромкие мужские чертыханья: кажется, теперь-то у него всё-таки затряслись руки, – не выдержав, она улыбнулась. В никуда, к никому...

– Иръшка, – позвал он.

Акцент был невообразим – Ирэн с изумлением взглянула на мужчину.

Виктор стоял на коленях перед постелью, с полными бокалами в руках. Он, в спешке, натянул только штаны, торс не прикрывало ничего, ничего не прикрывало плечи, руки – рельефно вылепленный волосатый торс воина, рельефно вылепленные мощные плечи воина, рельефно вылепленные тяжелые руки воина.

«Он весь в гусиной коже, – почему-то остро заметилось ей. – Как холодно по весне в наших замках».

Она приподнялась на локте, и покрывало соскользнуло с неё, обнажая руки, плечи, груди.

Его зрачки даже не дрогнули. Он и так увидел всё.

«Сейчас всё у меня тоже будет в мурашках».

– Виктор, – тоже на Алин, московитский манер сместила ударение она. – Я всё равно убью тебя.

«И всё. Больше про них ничего писать не буду. Дальше будет утро»,

– Она говорит, – пожаловался барон, – что убьет меня.

– И убью, – подтвердила герцогиня.

– Не дам, – отказала ей княжна.

– Значит, убьют другие. А мне, – пожаловалась Ирэн, – самой хочется.

– Убьют, – подтвердил Виктор.

– Не дам, – отказала и ему Аля.

(Мужчина проснулся первым. Он совершил ещё одну вылазку в порушенную гостиную – собрал всё оставшееся там съестное и принес прямо в скатерти. Кое-что пришлось поднять с пола, но в бесконечных разъездах Виктор отвык от привередливости, Ирэн в своих путешествиях, вроде бы тоже, а Аля... В свои семнадцать лет ещё не должна бы привыкнуть.

Женщины, заслышав звяканье посуды, пробудились сразу. Они набросили на себя покрывала, которыми он ночью укрыл их, и римскими матронами, хотя и с нехарактерной для оных резвостью, ринулись к будуарному столику.

Он честно предупредил всех о возможной нечистоте некоторых продуктов, но получил ожидаемые ответы, что это он, мол, хочет лучшие куски приберечь для себя. Ну, не без этого... – не стал отрицать он, – когда в животе настолько пусто, что немного позванивает, некоторая доля простодушной хитрости... понятна.

Женщины поначалу одной рукой придерживали на себе свою немудреную одёжку, но, заметив, что барон обеими руками успевает больше, бросили приличия. Наверное тоже, не без некоторой доли наивной хитрости. Да они и не стали отрицать очевидное;)

– Тогда убьют тебя, – предупредил её барон.

– И никакая случайность, никакое ое чудо не спасёт, – предупредила герцогиня.

– Спасёт, – отмахнулась Аля. – Мне при рождении нагадали, что в семнадцать лет меня "спасёт только чудо, одно чудо". Ясно?

– Не понял... – сказал барон.

– Аналогично... – сказала герцогиня.

– Да что тут непонятного! Будет чудо. Одно, но будет. И оно меня спасёт. А семнадцать мне ещё осенью исполнилось... Я всё жду, жду, а опасностей нет и нет... Никаких! Измучалась вся. Ну, наконец-то!

– Девочка... – начал барон.

– Девочка... – начала герцогиня.

– Ещё кто-нибудь назовёт меня девочкой... – начала княжна.

– И ты?.. – тихо, по-взрослому улыбнулся барон.

– И ты?.. – тихо, по-взрослому улыбнулась герцогиня.

– Сладкого лишу, – тихо, по-взрослому улыбнулась княжна.

Зависла пауза. Девочка посмотрела на женщину, потом на мужчину. Они молчали. Когда каждый из них наводил о ней справки, то слышали, что с русской княжной интересно иметь дело – она, отличии от большинства женщин, умеет торговаться; что с нею можно иметь дело – она, отличии от большинства соплеменников, умеет держать слово; что с нею трудно иметь дело – она, отличии от большинства мужчин, не умеет прощать.

– Ну? – запахнула она на себе простыню.

Виктор знал толк в тактических отступлениях и переговорных компромиссах.

– Извини, Ала, - сказал он.

У Ирэн с этим было сложнее. .

– Ирушка... – улыбнулась ей Аля и напомнила ночь, ночные слова: – Да?

– Да, Али, – с облегчением улыбнулась в ответ та.

– Как я вас люблю! - рассмеялась княжна и потянулась за дальним куском торта. Простыня у неё на груди сразу разошлась.

«Сладкое зрелище», – признал мужчина.

«Аналогично», – согласилась женщина.

«Вот видите», – занялась тортом девчонка.

«Видим, видим!» – переглянулись они.

Она доела торт. Потянулась облизать пальцы. Одумалась. Задумалась. Посмотрела на любовника, посмотрела на любовницу. Раздумала. Нашла взглядом платочек и вытерла руки. Не спеша, пальчик за пальчиком. Ни любовница, ни любовник не удержали вздоха.

– Так, а теперь объясни мне, – обратилась она к Ирэн, – почему Виктора надо убить?

– Он есть подлый германский шпион, – ответила она и почти выплюнула. – Лютеранин.

– А разве император не германец? – удивилась Аля.

– Германец. Но... совсем другой.

– А причём здесь Ирэн? – повернулась она к Виктору.

– Она ... есть...-- улыбнулся он, – подлая шпионка Габсбургов. Папистка.

– А разве император не Габсбург?

– Габсбург... Но совсем другой.

– Чужая политика... – с облегчением произнесла Аля.

– Семейное дело, – не согласилась с нею Ирэн

– Габсбургов, – согласился с нею Виктор.

Глава 24. Ларец

Ларец

Петроград, 1921 год. Аверьян / Витовд

Аверьян распахнул дверь. И с ненавистью ко всем этим "депутатам", которую наконец-таки можно было не скрывать, обозрел, что внутри.

Комната, три стола, за каждым из которых сидело по мужчине. Что они четыре года назад были солдатами, угадать было трудно – три бюргера. Плотненькие, чистенькие, гладенькие… Таких уже было невозможно представить во вшивых окопах, в грязных шинелях, зато очень легко в клетчатых шортах с подтяжками и в тирольской шляпе с голубиным пёрышком - за барной стойкой с пузатой кружкой пива и тарелкой сосисок, .

« – И таких Лариса собирается отправить делать мировую революцию?» – усмехнулся Витовд.

Аверьян не ответил. Он, добавляя себе градуса, прибавил несколько секунд молчания, вспоминая, как вчера ещё давился перловкой. Теперь все трое глядели на него. И, кажется, еле удерживали свои задницы на стульях от солдатского рефлекса – встать перед офицером.

– Камрад Баумгатнер? – процедил он, оглядев их всех.

– Что вам укотно? – подал голос, сидевший дальше всех.

– Вы подготовили?

Тот оглядел стопки бумаг у себя на столе.

– Что именно?

– Ларец Ларисы Михайловной.

– Ларэц? Ларисы? Какой ешо такой Ларисы?!

– Ларисы Михайловны, – придавил отчество Аверьян. – У нас, в России, не принято называть малознакомых людей только по имени. Вам же с утра звонили. Я лично присутствовал при звонке!

– У нас здесь нет телефона! Только в приёмной!

– Действительно… – оглядывая комнату, хмыкнул Аверьян. – Тогда "камрад Кох", – опять поморщил губы Аверьян, – он у вас кто?

– Альберт? Что он делал в приёмной?!

– Думаете, мне есть до этого дело? Итак, комиссар Политуправления Балтийского флота Лариса Михайловна Раскольникова обратилась к вам с маленькой просьбой, а у вас…

Он не стал доканчивать фразу. Только углы его губ опустились едва ли не до подбородка.

– Комыссар?! Раскольныкова?! – ахнули все трое. – Полытуправлэние?!

– Да! – припечатал бывший интеллигентный человек.

Больше ничего говорить не стал. Стоял и молчал.

– Э-э-э… Товариш…

– Ржевский, – не стал заморачиваться Аверьян.

– Товариш Ржевский, а о каком ларце речь? Вы уверены, что это к нам? – осторожно поинтересовался товариш, то есть камрад Баумгатнер.

– Третий этаж, левый проход, самая дальняя комната налево – это вы? Лариса Михайловна здесь ещё до Революции с подругой играла в прятки. Та спрятала свой ларец. Лариса тогда его не нашла. И они о нём забыли, но теперь вспомнили. И хотят вернуть! Но, если вы эту просьбу игнорируете…

– Ыгнарыруем? Просбу Ларысы Михайловной?! Не-ет!

– А давайте вместе поишем и вернём женшине… то есть комиссару Политуправления… её вешь!

– Мы Вас не задержим! Вы же присутствовали! Где искать – знаете?

– Присутствовал, – после паузы смилостивился посланник. – Даже больше: передавал данные с её записки. А она – вот.

Аверьян достал свой несессер, вынул оттуда ослепительно белый лист бумаги, на котором лёгкими штрихами был изображён план комнаты, стрелка указывала на стенку, и ажурным женским почерком выписаны указания: «Два метра от угла, метр от пола. Плашка сдвигается на себя и вниз, – и дальше крупно и жирно: – ЛАРЕЦ НЕ ОТКРЫВАТЬ!!!»

– Это вон там! – ткнул пальцем Баумгатнер, прочитавший из-за плеча русского. – За шкафом.

– Старый графский дом, – пробормотал Аверьян. – Графских сокровищ и следа не осталось, а детские тайники – пожалуйста…

Около стены в указанном месте действительно стоял мощный шкаф. Австрийцы подхватились и сдвинули его почти в центр комнаты.

« – Аверьян… – подал голос Витовд. – Иди сам пошарь … Мало ли чего твои ведьмы ещё там оставили! Хотя… – он хмыкнул: – Если они что-то напутали, и там даже тайника нет, сваливать станет сложнее…»

«Такие женщины, как Анна, – и поспешно добавил: – и Ядвига – ничего не путают!»

Витовд уже хотел съязвить, что женщины, бывает, путают даже свою спальню с чужой, но опять при упоминании Ядвиги перед его внутренним взором просквозил образ Ольгетты. Чтоб такая что-то где-то напутала?! Тем более спальню? Ни разу не слышал! И он подтолкнул "соседа":

« – Давай!»

– Всем спасибо! – процедил Аверьян и двинулся к освобождённой стенке. – Дальше я попробую сам.

Австрийцы дисциплинировано расступились. А Баумгатнер посетовал:

– Эх, лынейки у нас нет…

– Справлюсь…

Ладонь у него была небольшая, и он знал, что меж раздвинутыми большим и средним пальцем у него ровно двадцать сантиметров. Подошёл к углу, снял правую перчатку, нагнулся и начал вдоль пола отмерять расстояние:

– Двадцать, сорок, шестьдесят… – бормотал он,австрийцы, как заворожённые, втроём следовали за ним, – сто шестьдесят, сто восемьдесят. Два метра! Теперь метр вверх…

Низ стены был облицован деревянными плашками… В десять рядов, по десять сантиметров шириной каждая.

«Да, – улыбнулся Аверьян, – ровно на метр от пола».

Провёл пальцами по границе трёх соседних плашек. Точно! У той, на которую он вышел, был внутренний зазор, который удобно подцепить ногтями. И потянуть на себя…

Плашка поддалась, выдвинулась, опустилась, обнаруживая металлические шарниры, обнажая полость. Аверьян сунул туда руку. Внутренние стенки у неё были металлические… И не стальные, а… Свинцовые? Но свинец так не блестит…

« – Всё интереснее и интереснее – это сплав серебра со свинцом – аргелум. У нас в такой коробке хранили бы некоторые алхимические компоненты и… И артефакты, фонящие Изнанкой… Ай да ведьмы…»

Но Аверьян не особо прислушивался к бормотанию своего инопланетянина. Он нащупал ларец и вынул его. Тот же самый металл – словно серебро, но жёстче, с лёгким свинцовым отливом – но гораздо легче свинцового. И чеканка по всему корпусу… Странная чеканка – вязь рун похожих на скандинавские… Но ни одну из них Аверьян не узнал.

Он пригляделся к ним…

« – Защёлка элементарная, – Витовд разглядывал другое: – Открыть и сами сможем».

«Нет. Обещали же».

« – Значит, нет, – тут же согласился герцог. – А теперь прощайся и быстро пошли отсюда. Моя госпожа – дама капризная и ехидная. Того и гляди улыбнётся и заявит: “Дальше, мальчики, сами!” ».

– Камрады, благодарю за содействие. Закрыть же тайник сами сможете?

– Ja! Ja!.. – тут же раздалось от них.

Они все смотрели на поблескивающую серебряными отсветами внутреннюю коробку.

«И хрен с ней! – интеллигентно согласился с ними Аверьян. – Про неё никаких уговоров обозначено не было!»

Он направился к выходу.

Но тут обе створки двери широко распахнулись, и в комнату ввалился ещё один персонаж.

«Да они все на одно лицо! – промелькнула мысль у Аверьяна. – На один типаж, по крайней мере… Ещё один, попавший на фронт – а с фронта в плен – прямиком из венской пивной!» – невысокий, плотный, улыбчивый, лысоватый…

– Hallo an alle und hier bin ich! – провозгласил вошедший.

«А вот и я, привет всем!» – перевёл знаток местных реалий.

Прочие бывшие обитатели той венской пивной отвлеклись от тайника.

– Albert, du kommst zu spät! – крикнул приятелю камрад Баумгатнер.

«Ему говорят, что он опоздал…» – хотел перевести невольный толмач, но…

« – Аверьян! “Альберт”! – обошёлся без всякого перевода Витовд, интонацией выделив в реплике главное. – Быстро! Наверняка это тот самый Кох! Про которого ты им лапшу вешал!»

Впрочем, конец фразы своего соседа Аверьян уже не дослушивал. Всё тем же, почти строевым шагом, только переставляя ноги чуть пошире, он двинулся на выход. В пару секунд добрался до сияющего любителя "венского тёмного", столкнулся с ним взглядами – тот отшатнулся, хрюкнул и рефлекторно потянулся поправить ремень.

– Вольно… – процедил он ему.

Тыльной стороной ладони сдвинул того со своего пути. Особых трудов это не составило – австрияк послушно отскочил сам. Тогда Аверьян так же, как и этот Альберт, несколько секунд до того, распахнул обе створки, вышел. Заколебался:

«Витовд? Дальше ты?»

« – Сам! Хорошо идёшь! Сам! – но через секунду помечтал: – Эх, двери бы чем-нибудь заклинить. Ведь сейчас разберутся, шум поднимут…»

«Хрен им!»

Мысль, мелькнувшая, когда бравый солдат Кох потянулся к своему ремню, оформилась. Он развернулся, расстегнул пальто и в пару движений выдернул из штанов ремень.

«Только бы штаны на ходу потом не свалились…» – мысленно пробормотал он.

« – Моим кнутом перевяжись», – предложил Витовд.

«Точно!»

А ремнём Аверьян плотно стянул обе ручки распашных дверей. Попробовал нажать на них – не шелохнулись.

«Ремень дореволюционный – не порвут, – заобъяснялся он, продевая кнутовище в ременные петли. – Ручки и петли дверей – графские, не сорвут».

« – Отлично придумано!» – выразил одобрение Витовд. – Только перестань копаться – пошли уже!»

Тут в двери с той стороны толкнулись. Те опять даже не шелохнулись. Раздался неразборчивый крик. Но графская древесина почти не пропускала звука.

« – В окно могут позвать», – предупредил Витовд.

«Окна от мороза заклеены. Пока решатся сорвать – им же здесь на сквозняке потом работать, пока докричатся, пока объяснятся – успеем!»

Яростная ухмылка не сходила с лица Аверьяна весь недолгий путь по зданию. На входе уже началась некоторая суета, но тревогу не объявили, охрану не усилили, на него внимания не обратили… Документа на выход здесь ни с кого вообще не требовали, и Аверьян не обращая ни на что и ни на кого никакого внимания, просто вышел.

А, когда завернул в ближайший переулок, и дворец скрылся из его поля зрения, задрал голову к темному небу и заорал во всю глотку:

– А-а-а! Я сделал это! Сам! Я всё сделал сам!

« – Да, – подтвердил Витовд, но потом запечалился: – Эх, даже морду набить никому не получилось…»

Но Аверьян его не слушал. Он и в себя-то по-настоящему пришёл только через полчаса-час пешкодрала, когда уже подходил к "гостинице".

Витовд, как ведут себя новобранцы после первого боя, прекрасно знал и не вмешивался. Только с улыбкой вспомнил, как они с Ольгеттой при подходе Орды таскали Генриетту в "разведку", чтобы она убила первого орка под приглядом и страховкой. Нет, алхимику-артефактору доводилось самостоятельно сцеживать кровь из животных… И кто знает этих потомственных чернокнижников! – может, и не только с животных! Но одно дело, когда тело обездвижено и распято на лабораторном столе, другое – когда оно отбивается двуручным топором. Рейды понемногу усложнялись – в последнем Генри пришлось противостоять двоим, в то время, как остальные разбирались с тремя-четырьмя каждый… Разумеется, настоящей опасности не было, всё-таки её фамильный доспех был простым ордынцам не по зубам, да и сам бой был подстроен, и в любой момент он или Лю были готовы ринуться ей на помощь, но она-то этого не знала и потом весь путь домой выговаривала им и сарказничала по поводу их бдительности. Правда, Лю тут же спихнула всё на него, он не стерпел, дело чуть не кончилось дракой всех троих, каждого против каждого. По счастью лагерь был уже рядом, и там, избавившись от Ольгетты, они выплеснулись в более приятном поединке.

Да, так о чём он… О том что после первого боя Генри настолько не сумела сдержаться, что им пришлось прорываться сквозь змеиное кубло, которое она рефлекторно собрала со всего леса.

А Аверьян… После первой боевой операции он ведёт себя вполне достойно. Но, разумеется, себя не помнит, и о том, что делать дальше, у него наверняка ни одной мысли сейчас нет.

Так что, едва тот перекинулся словами с "портье", Витовд потребовал:

« – Звони ведьмам…»

«У нас ещё почти двое суток!» – не дослушал его парень.

« – …и назначай Анне свидание на семь вечера! В том кабаке. Повод железный! – включил тяжёлую артиллерию герцог.

«Но ведь уже… – Аверьян взглянул на часы, – пять же уже! А идти – минут сорок. Ты им предлагаешь за час собраться в ресторан?! Они тебе что? – солдаты?! Которые, пока горит спичка старшины, должны подъём отыграть?!»

« – Вот и проверим, – ухмыльнулся мужчина, – насколько дамам кушать хочется, – и опять добавил соблазну: – А станцевать с Анной тот танец… Как ты его называл – "лисий шаг", что ли? – хочешь?

«Да, только название на английском – "фокстрот"», – уточнил Аверьян, но больше не колебался:

– Мне бы позвонить в английское посольство, – по приходу обратился он портье. – Это возможно?

– Разумеется, господин, – тот даже не показал удивления. – Следуйте за мной.

Связь по телефону между сторонами джентльменского соглашения была обговорена. Нет, своего аппарата – в комнатушке, женщинам выделенной, – у них не было. Но телефонограмму из приёмной передать были должны. За особую плату, то есть чаевые, как не преминула намекнуть Анна. Так что, только самое важное! Но кто может сказать, что поход в дорогой ресторан – это пустяк?!

Он только на полчаса сместил время – «Мы – к семи, а там всё равно ж à la carte! Пока наши блюда приготовят – вот дамы и подойдут».

Телефонограмму дамам дежурный из приёмной посольства принял без вопросов.

«Готов отчитаться за пари. Арон Моисеевич подсказал интересное место на [адрес]. Я там буду в полвосьмого. Жду».

« – Жду ответа, как соловей лета! – хмыкнул Витовд. – Телефонограмма – это удобно. Никаких куртуазных излишеств. Ещё удобнее была бы просто телеграмма. Но стиль ты подхватил».

Мужчине собраться за час… Сходить в душ, побриться переодеться… Да! Как до всего этого безумия, у него появилась возможность переодеться! Надеть свежую рубашку, надеть другие – за ночь выглаженные прислугой! – штаны и сюртук. Завязать галстук, оглядеть себя, решить, что узел галстука получился широковатым – перевязать его.

Аверьян уже потянулся к пальто…

« – Нет, другое!» – опротестовал его выбор герцог.

« – Это твоё – оно удобное, хоть и великовато. А моё… Надоело смертельно, и оно… Оно у рукавов потёртое. Пять лет уже ему, как-никак».

« – Не в этом дело. В том мы были в особняке. Как ты думаешь, что там после нас всё это время происходило?»

«Ну, как небольшой пожар во время наводнения в большом публичном доме», – проявил Аверьян знание мужского фольклора.

« – А если конкретно, то вряд ли обошлось без звонка товарищу комиссару политуправления Балтфлота. Лариса сразу вспомнит вчерашнее пари. Сначала отмахнётся, но потом… В конце концов ей может просто захотеться увидеться со мной! А тут такой повод. Тебя задержат и предъявят свидетелям».

«Твой браслет! Ты говорил, что он меня защитит, и меня не запомнят».

« – Тебя – нет. А с твоей одеждой уже возможны варианты. И в твоём пальто Лариса тебя раз уже видела».

«Видела не раз. И не два…» – пробурчал Аверьян.

« – Тем более. С чего тебе его менять? Деньгами разжился? Откуда? – давай пока не распалять её любопытства. Тебя самого бургеры точно не распознают. А вот пальтишко… Вдруг среди них кто-то владелец одёжной лавки? И ему вспомнить моё пальто, как тебе – стихотворение Блока?»

«Убедил», – вздохнул молодой человек.

« – Так, тогда ещё. В присутствии Ларисы и / или австрийцев ты сразу уступаешь себя мне».

«Странное объединение…»

« – С Ларисой… Я не вмешиваюсь с Анной, ты отдашь нелюбимую тобой Ларису мне, – Аверьян кивнул. – А венцы… У нас с тобой разная походка и, кажется, осанка, не говоря уж об интонациях речи… Давай лучше подуем на молоко, чтоб вдруг не хлебнуть кипятка!»

«Понял. Согласен».

Ещё одна пауза возникла, когда Аврелий хотел положить узкий плоский ларец в карман брюк.

« – Э-э-э… – запротестовал Витовд. – Я бы не советовал. Я не уверен, но помещать это столь близко от столь деликатного органа… Давай остережёмся?»

Аверьян только пожал плечами, но… Когда дело касается этой деликатности, мужчины сразу становятся сугубо осторожными. А тут ещё и профессия бывшей владелицы загадочной шкатулки – «полесская ведьма»… Да ну его! Аверьян вознамерился переложить его в нагрудный карман сюртука…

« – Напротив сердца?» – поинтересовался голос в голове.

Пришлось для чёртова ларца находить другой, крепящийся на поясном ремне несессер, и пристегивать его за спиной. И игнорировать очередную реплику:

« – Бедная задница! Никогда-то её никому не жалко!»

Прочитав телефонограмму, Анна взвилась:

– Он уже командовать нами начал?!

Ядвига только пожала плечами:

– А ты б хотела, чтобы он секретарше три страницы извинений диктовал? Впрочем, когда в ресторане отчитается он, тебе никто не запретит отчитать его. Собирайся! – улыбнулась: – Впрочем, не хочешь не ходи. А я… Хороший повод, хорошее место, чтобы надеть, наконец, новое платье.

Поглядев, в чём ходят посольские дамы, женщины чуть ли ни на второй день поспешили к портным. То, что носили в столице в 906 году, и даже то, что им предложили в Минске, отличалось от нынешней европейской моды категорически! На маскараде в том ещё можно было появиться, а вот в приличном ресторане…

Но мастерские, которые помнила Ядвига, все попропадали, благо, Арон Моисеевич подсказал другие адреса, и ещё один бутылёк с "волшебным кремом" ушёл из заветного чемоданчика.

– Мама, ты хоть знаешь, что это за "место"? Мы там, в этих новомодных платьях, не окажемся среди мундиров и спецовок – как райские птички среди воробьев? И где оно? До него не через полгорода нам добираться? Или придётся сначала в аптеку нестись?!

– Само место не знаю, но по адресу – не сильно от нас далеко. И Арон Моисеевич мне про него уже рассказывал. Как, добравшись, войти в него – тоже. По его словам, это хороший ресторан. Который прикрывают из Петросовета – вкусно кушать и там любят. Так что и красноармейских мундиров в нём будет достаточно. Но основная публика – всё-таки те, кто имеет связь с Европой. Не удивлюсь, если встретимся с кем-нибудь из наших нынешних соседей. В общем, сильно не выделимся. Разве что по дороге…

– Что со мной может случится "по дороге"? – удивилась Анна.

– Лариса нас увидела по пути сюда – в дороге.

– Она увидела Аверьяна! И мы тогда не шли, а стояли! Уже напротив Англетера. – поморщилась, но согласилась: – Хорошо, пойдём с твоими амулетами. Но в самом ресторане их снимем!

– Договорились, – улыбнулась Ядвига. Что делать: не любила доченька её артефакторику, считая её слишком по-деревенски выглядящей. И чтоб в отместку чуть её позлить, покачала головой: – По нынешним временам ресторан – очень дорогой. Что твоему Аверьяну такое по карману – удивительно.

– С каких это пор Аверьян стал моим? – ожидаемо изумилась Анна.

– Смотри, девушка… Не будет твоим, станет – комиссарши. Одеваешься?

– Да! Я в душ – первая! Но, если всё это не для передачи ларца, то больше он меня не увидит. Пусть к своей Ларисе и валит!

– Доченька, – захохотала Ядвига, – графинюшка, ну, что за выражения?

Глава 25. Музей прелюдий

Музей прелюдий

Москва. Нулевые. Дом-музей Марины Цветаевой. Аля и Наташа.

– А в Праге от Марины не осталось ничего, – тихо проговорила Аля.

Они уже почти час бродили по этим небольшим немногочисленным комнатам, но уходить девушка ещё не собиралась. Служительница махнула на них рукой и больше не маячила поблизости. Или она всё поняла и перестала мешать. Не они первые тут такие... Не они первые такие в доме, где век тому назад Сонечка задыхалась от любви к Марине...

Наталья посмотрела в зеркало – Аля вроде бы рассматривала картины, но... Но ведь она была без очков. Минус полтора – невесть уж какая близорукость, но... Аля не смотрела – всматривалась. Она вживалась в этот дом, сживалась, сплеталась, срасталась с ним.

– Ты уже бывала здесь?

– Да. Давно. С одноклассником.

– И как ты его затаскивала?

– Просто. Он тоже любил стихи. И ещё он любил целоваться. А здесь нам не мешали, – Аля помолчала... – Здесь почти ничего не изменилось.

Она обернулась, отвернулась от картин, от стен, от дома – она повернулась к ней. Всем телом, и пустоты меж ними не осталось. Иногда Наталье казалось, что её подруга целоваться любила больше, чем трахаться...

Впрочем, целоваться с ней... Увлекательным это было занятием.

Мгновения влеклись, длились, обращались минутами…

– Всё-всё-всё! – выпуталась из её рук девчонка, оторвалась, тихонько засмеялась, сделала шаг назад и, отгораживаясь, выставила вперёд ладони... – А ты... Ты здесь бывала?

«Нет, ну как она так может? Ведь даже не повторяется! Как джазовая импровизация, как что-то музыкальное – прелюдия... Нет, целоваться надо дома! – с неожиданным неудовольствием подумала женщина. – Чтобы прелюдия и была только предшествованием. Перед настоящим».

– С кем? – опять улыбнулась Аля, вроде бы не дождавшись ответа, но ответ узнав.

«Ну, раз ты так...»

– Была у меня своя София Парнок. Кстати, именно она когда-то впервые дала мне полный список цикла «Подруга». И сюда пару раз приводила тоже... Правда, тогда здесь было не так чистенько...

"Чистенько"... Тогда, к тому же, была поздняя осень, на улице дождь мешался со снежной крупой, а внутри... Тёмная лестница грозила обвалиться, промозглые сквозняки шевелили болтающиеся двери, с потолка капало... Наталье припомнился даже запах... Запах брошенной, загаженной, коммуналки. Правда, капли падали – в ржавые вёдра. Ведь кто-то подставлял, кто-то же сливал с них воду.

– Здание было предназначено под слом, но одна жиличка – Надежда Ивановна Катаева-Лыткина – ей, задолго до того, да сразу после войны, дали в здесь комнату. Так вот, она оказалась искусствоведом и спасла дом: в советские времена с человеком можно было сделать, что угодно, но нельзя было без его согласия – уволить или выселить, а она просто отказалась переселяться. От дома отключили всё, даже электричество, но она выдержала. Рухнул Советский Союз, Надежда Ивановна связалась с Дмитрием Лихачёвым, он уговорил Лужкова... И вот… Теперь здесь целуемся мы.

Аля молчала. Эту историю она знала, но в голосе Наташи звучало раздражение, и она понимала настоящую его причину. И неудовлетворённость подруги отзывалось – предвкушением...

Они подошли к фото Марины с маленькой Ариадной на руках... Широко распахнутые глазёнки маленького ангела доверчиво смотрели в будущее... Внизу подпись: «Ариадна Эфрон с матерью, 1916 год».

– Из всего их семейства мне всех жальчее – она.

– Почему?

– Просто. Без всяких причин и доводов – просто жалко.

– И всё-таки? – попросила Аля. – Для меня.

«Умеет же, – Наталья опять провела пальцами по лбу. – Вот с чего бы вдруг закружилась голова?! Попросила, как пообещала, как пообещалась».

Аля тоже потянулась к её лицу и лёгким касанием разгладила лоб.

«Словно... Не буду искать никаких метафор. Все они врут. А тут...»

Просто сами по себе закрылись глаза, само по себе успокоилось дыхание, и – Наталья улыбнулась: расслабились члены.

– Хорошо, – она улыбнулась и своей девочке: – О них всех. Младшенькая Ирина: война, всеобщая разруха, всеобщий голод, и для меня она - как одна из тысяч... Да и три года только – ещё не человечек даже... Всего лишь ещё одна умершая во младенчестве в гражданскую... Но, думаю, если бы Сонечка осталась с Мариной, она бы и Ирину вытащила.

Аля кивнула.

– Дальше. Муж. Сергей сам виноват: не надо было по указке НКВД убивать друзей. Это, кстати, урок всей эсэсэрии с её чекистами, с их горячими сердцами, холодными мозгами и ослепительно грязными руками! – меж преданностью государству и близким надо выбирать близких! И не верить никому – только близким! И защищать в первую очередь – близких! – она покачала головой: – А у Сергея вообще не было ни одного шанса: всех таких, как он, на родине расстреляли, всех!

– Таких как он?

– Ну тех, бывших белогвардейцев, которые "искупили вину" и вернулись. Да что этому государству было до беляков! Про Рихарда Зорге слышала?

– Разведчик.

– Помимо прочего он предупреждал о немецком нападении в июне 41-ого. Не поверили. Но потом он доказательно сообщил, что японцы в войну с СССР вступать не будут. Теперь поверили и перекинули сибирские дивизии под Москву. Спасли столицу. Однако, когда его японцы арестовали, их контрразведка год, что ли, ждала, чтоб НКВД с ними связался, чтоб обменять. Но народный комиссариат тут же арестовал его жену.

– И что с ней?.. – ужаснулась Аля.

– Ссылка в Красноярский край, нищета, голод – в несколько месяцев сгорела.

– Ты занималась этим? Искала? Читала?

– Нет, рассказывали.

Наташа не стала добавлять: тут же, едва ли, не в этой же комнате.

– Марина?..

– Марина наверняка знала о намерениях Сергея участвовать в покушении на их хорошего знакомого. И она тоже сама выбрала – вернуться. К ней незадолго до того приезжал Эренбург, уговаривал, обещал сытную жизнь, издания, многотысячные тиражи... Уговорил. Говорят, так же Бунина уговаривал вернуться Симонов, но с Симоновым была его... на тот момент жена – Серова, та самая, про которую «Жди меня...», и она на кухне – даже не шёпотом, а одними губами прокричала жене Бунина: «Нет!!»

– Анастасия?

– Сестра Марины тоже долго жила за границей, возвращение было её сознательным выбором. И ещё... Она при внешней нескладности – монументальна, как из гранита... Как те, из девятнадцатого века – декабристки. Жалость – это не про неё.

– Мур?

Наталья замолчала.

– Мур? – требовательно повторила Аля.

– Давай я сразу про Ариадну?

– Говори! – опять потребовала Аля. – Про сына Марины – про Георгия Эфрона.

– Слабый мальчишка, донельзя испорченный слепой любовью матери. Чего его особо жалеть?

– И всё? – только забалованный мальчик?

«Ну, ты сама попросила».

– Залюбленный.

– Говори.

– Помнишь, «Федра». Её стон о пасынке:

…Это слепень в раскрытый плач

Раны плещущей... Слепень злится...

Это – красною раной вскачь

Запаленная кобылица!

– Это стихи.

– Незадолго до её самоубийства он выкрикнул: «Кто-то из нас должен умереть!»

– Читала.

– Вот и подумай: что это? – капризный лепет забалованного подростка или...

– Говори...

– Или выкрик одного из сошедшихся в смертельном клинче любовников.

– Нет!

Молчание.

Молчание.

Молчание.

– Каким он вырос – вина её. Она была ужасной матерью. Но он таким – стал. И такого мне не жалко.

Молчание. Молчание. Молчание.

– Ариадна?

– Ты в курсе, что её арестовали, прямо со свидания? Двадцать восемь лет, красавица... Глазищи – на лице не умещались! И восемь лет лагерей. Представляешь, какой она вернулась? Да что представлять - идем покажу фото... - стремительный рейд по комнатам. - Вот!

Две фотографии из "дела", обе - анфас, профиль. Контраст страшный: девочка-мотылек и матерая зэчка.

- Тот, с кем у неё были те свидания, писал ей все годы её заключения, как мог, заботился о ней – кажется, именно он вырвал её из смертного штрафного лагеря. Но когда она вернулась... В Москву не пустили, приютилась в Рязани. Он к ней раз приехал – и уехал. И больше не возвращался. Нет, он продолжал писать письма – вплоть до своего ареста, до своего расстрела, он продолжал помогать ей... Но больше не приезжал, – Наталья неспешно перешла к другой фотографии, с которой тоже улыбалась цветаевская Аля. – Нет, у неё тоже не было ни единого шанса.

– Это ты о чём?

– У Ахматовой взяли сына, у Пастернака – любимую... Когда Сталин не мог кого-то арестовать, он брал близких. И не только у поэтов. У Калинина – жену и у Молотова – его Жемчужину... Если бы Маяковский не застрелился – Лиличка бы не избежала тоже. Алю взяли по личному распоряжению Берии. Представляешь, кто она? – корреспондентка мелкой газетки, и он – второй-третий человек в Союзе Советских Социалистических Республик, а – "личное указание".

- И Аля...

– В их семье она была... Там все – даже Мур! – они словно из древнегреческих трагедий, а она – земная. И ещё: они – из позапрошлой нашей страны, из царственной России, она успела стать советской. Нашей. Вот и не катарсис про неё, а жалость. Недаром, ей, взрослой, Марина стихов не писала.

Аля что-то забормотала, Наталья прислушалась:

«… Вкрадчивее и тише:

– Но книгу тебе? – Как всем?

Нет, вовсе их не пишите,

Книг...»

А потом девушка подняла на неё глаза и спросила:

– А ты мне стихи напишешь?

– Нет, – покачала головой писательница на резкую смену темы. – Я не хочу, чтобы у нас всё кончилось стихами. И ещё...

– Ещё?

– Я не хочу делиться тобой. С никакими читателями!

– Пусть будет только листочек. У меня. Про который ты и сама скоро забудешь, не то, чтоб – "читатели"!

– Я не про тех, кто ест котлеты... И вот они... У меня в голове мутнеет, когда я представляю, что они будут лакомиться – тобой.

«...”а она – наша". А сама-то ты – чья?»

– Идём! – резко повернулась к выходу Аля: – Домой.

– Чего? – не поняла подругу Наташа. – Я что-то не то сказала?

– Довольно прелюдий!

*

И опять они, спустя полгода.

До весны оставалось не более пары недель, но февральский полдень радовал бодростью, морозцем, ясным небом, безветрием. Детская площадка Измайловского парка была переполнена солнцем, снегом, криками, смехом, писками...

– За одной не гонка – я не пятитонка!

Хитренькая Настенька зажмурилась и замерла. Соседский пацан только махнул на неё рукой и помчался за другой девчонкой, ринувшейся на высокую деревянную горку. Когда он поднялся до половины лестницы, вся гурьба, собравшаяся наверху, покатилась вниз – одни на ногах, другие на пластмассовых ледянках, третьи – просто так. Но на спуске кто-то в кого-то врезался, и под общий визг домчались они одной общей кучей.

Аля поморщилась:

– Вот суматошные.

Аля забеспокоилась:

– Кажется, я не люблю детей.

– Брось, – не озаботилась Наташа: – Родишь – поймёшь: все дети делятся на избалованных и... – она сделала ехидную паузу: – И своих. Своих – любишь.

– Сразу?

– Сразу?.. – завспоминала женщина. – Нет, сразу возникает готовность к любви, знание: полюбишь. И, – она опять улыбнулась: – полюбляешь.

– Рожать – больно?

– Да. Но природа ж не полная сволочь. Всё происходит, как на сбившемся фокусе – наверное, естественная анестезия какая-то... Да и последние недели, они и без того... Тяжёлые они, и знание, что... что ещё немного и всё – отмучилась... Нет, не то слово.... Вот: и всё – дело сделано, работа выполнена. Помогает. А у меня ещё и беременность поначалу тяжело протекала, два раза на сохранении лежала, – Наташа поморщилась: – Нагляделась, наслушалась... Однажды... Роженицы там лежали на втором этаже, родильный зал – на третьем, одну повезли на лифте, а лифт застрял... Так завотделения на всю больницу матом орал санитарке в шахту: «Дура! Пятнадцать лет в больнице проработала – а простенькие роды принять не можешь!..."

– И как?! – ужаснулась Аля.

– Да родила. Роженица услышав, что роды у неё – простенькие, чуть успокоилась и… Рожала она от какого-то местного бандита и напомнила о том санитарке. Санитарка поняла, что случись что – ей не жить, а если наоборот, то совсем наоборот. И под руководством сверху от своего большого начальника справилась. Да и роды - процесс естественный.

– Поэтому рожать теперь начали у себя по квартирам?

– Ну, уж нет! А если что пойдёт не так? Запасы крови у тебя в квартире есть? Или предпочитаешь очень естественно умереть от кровопотери? Рожать и без всяких патологических ужасов страшно, и присутствие специалистов... да и просто взрослых, уже рожавших тёток – оно помогает. Мне ведь даже не врач – соседка по палате посоветовала: «Найди печень трески!» Какой-то микроэлемент в ней имеется... При беременности по угрозе выкидыша есть три критических периода – два я провела в больнице, третий потом даже не заметила. А разыскать ту печёнку было в советских магазинах... Мужу из Мурманска бывший однокурсник прислал.

Туча закрыла солнце. Полетели снежинки... Не слипшиеся комья снега, не крупа, а узорчатые звёздочки. Дети на горках даже не заметили – всё гонялись друг за другом, сбивали друг друга, хохотали, кричали друг на друга... Наивно кокетничали...

– Не мёрзнешь? Нам ещё двадцать минут надо продержаться.

У них при многоэтажке образовалось что-то вроде детского лагеря выходного дня, в котором родители один за другим выводили весь молодняк на свежий воздух. Сегодня пришла очередь Наташиного дежурства.

Снег усилился, но Аля сняла варежку и забралась рукой в Наташин карман... Откинулась... Заговорила:

Ты придёшь и обнимешь.

И в спокойной мгле

Мне лицо опрокинешь

Встречу новой земле.

В новом небе забудем,

Что прошло, – навсегда.

Тихо молвят люди:

"Вот ещё звезда".

Замолчала. Повернулась:

– Нравится?

Наташе не хотелось отвечать, не хотелось говорить: алины пальцы в её кармашке перебирали пальцы ей, и всё прочее казалось лишним.

– Блок не любил свой второй том и не любил тех, кому он нравился.

– Расскажи мне про первый.

– Читаешь его?

– У меня – двухтомник. В первом стихи не по книгам – по хронологии. Так что не его – из него.

– Почему?

– Он такой... ликующий... Такой, что хочется лета. Мне уже очень хочется лета!

И опять... Она сказала и... Словно запахло травой, словно замельтешили бабочки, словно по голым коленкам прошёлся тёплый ветер, а по голым плечам – жаркое солнце. Наталья сжала её тёплую ладошку.

– Говори, – приказала она.

– Это моя реплика, – улыбнулась девушка.

– Жалко?

– Нет.

– Говори... Хоть про своего Блока.

– Я поискала – у нас практически ничего нет про его первый том.

– Неудивительно, – смыслы слов расползались, зрение расфокусирововалось... Только порхали бабочки да пахло сеном. Она бросила думать, но, чтобы говорить о Блоке – думать было не обязательно: передумано и переговорено было всё уже давным-давно: - Его "Стихи о Прекрасной Даме" – это чистая мистика. А мистика в Советском Союзе – не статья из литературного журнала, это статья уголовного кодекса. Из особо-тяжких. Почти как про валютные операции: вплоть до расстрела.

Слова капали и разбивались – словно тёплые дождинки об асфальт ещё сухого тротуара.

– А ты?..

– А сама?

– Что?

– Ты же хотела на литфак? Представь, у тебя курсовая: "Александр Блок. Том I". И пиши.

– Я?!

– Начни с простого... Ты же как-то спрашивала: о чём они – «Стихи о прекрасной даме» . Выясни.

– Я? – опять ужаснулась Аля. – Как?!

– Прочитай мне любое оттуда, – перевела взгляд на подругу и улыбнулась: почти явственен стал виден ворох стихов, и Аля никак не могла решиться что-то из него вытащить. – Совсем любое.

– Ладно, – безнадежно махнула она свободной рукой. – Вот:

Одинокий, к тебе прихожу,

Околдован огнями любви.

Ты гадаешь.– Меня не зови.–

Я и сам уж давно ворожу.

От тяжёлого бремени лет

Я спасался одной ворожбой

И опять ворожу над тобой,

Но не ясен и смутен ответ.

Ворожбой полоненные дни

Я лелею года,– не зови...

Только скоро ль погаснут огни

Заколдованной тёмной любви?

– Почему это?

– Ты же сама сказала – любое!

– В нём как раз нет – восторга. Так почему – оно?

– В школе выучила. Наверное, потому что понятное: гадание, мальчик приходит к девочке.

– Не к девочке.

– То есть?!

–- "К тебе прихожу", "ворожу над тобой"... "ты" – с маленькой буквы. Свою "Любовь" он щедро одаривал заглавными. Это стихи к "К.М.С." - к Ксении Садовской, взрослой – сорокалетней, что ли, даме, первой его любовнице... Помнишь его цикл "Через двенадцать лет"? –

...Иль первой страсти юный гений

С тобой ещё не разлучен

И ты навеки обручён

Той давней незабвенной тени.

Чувствуешь, как он на автомате перешёл на тот же лексикон: "околдован огнями любви" – "страсти юный гений", "тяжёлого бремени лет", "навеки обручён"... Но через двенадцать лет он уже настоящий Блок, уже мастер, и штампы теперь выдаёт на фоне сугубой реальности: "каплет соль с градирен", "профиль важный", "протяжный голос", так что вся эта патетика слышится доброй, чуть усталой иронией по себе юному и гениальному. Кстати, о старческой иронии: восемнадцать плюс двенадцать – это тридцать. Он и через двенадцать лет был всё ещё моложе её – той, которая из его юности. И которая в те годы, судя по отзывам, была очень даже ничего... От нее, взрослой, осталось две фотки – двадцатилетней и пятидесяти пяти годов... Думаю, в девяносто восьмом она ощутила себя совсем молоденькой... А вот он... Он уже в тридцать представил себя стариком, а в её сорок – умрёт.

Наталья замолчала: ей вдруг припомнилась другая сорокалетняя дама, вспомнилось, как сама почувствовала себя старухой, когда первый раз порвала с ней...

И опять про К.М.С.: после "двенадцати лет" пройдёт ещё пятнадцать, и нищая старуха скончается в одесской психиатричке. Потеряет всё – состояние, мужа, свою страну – себя, наконец! Но в тряпках её одежды врач найдёт письма юного Блока. Перевязанные когда-то алой ленточкой. А ведь она даже не знала, что мальчик стал знаменитым поэтом.

– Дальше, – попросила Аля, – про девяносто восьмой год.

– Нет, твоё стихо уже из нулевых, они уже расстались, но "ворожбою пленённые дни" он всё-таки "лелеет года", "тёмная любовь" всё не гаснет, – она покачала головой: всё не гаснет... – Ладно, вся эта фактография не важна. В рамках сюжета Первого тома важна тема: юный рыцарь и колдунья, и он не понимает: кто она – ответ "неясен и смутен".

– И ты предлагаешь мне...

– Да, ты же и так его сейчас читаешь.

– Но я не за этим его читаю!

– Правильно: тебе важен эмоциональный фон стихов – их созвучность с тобой, но соедини приятное с полезным: прочитай их не вразброд, а подряд и выстрой, выяви сюжет. Посмотри, чем дело кончится, что победит: "лучезарность" или "огненность"? "Лазурь" или "сумрак алый"? И финально: "Ты" или "ты"? Колдунья или "Дева, Заря, Купина"?

– Подожди, ты говоришь о стихах его, как о книжке фэнтези!

Наташа не ответила. Отвечать не хотелось. Но спорить с Алей бесполезно. Не мытьём, так катаньем, настоять на своём – девчонка умела виртуозно. А впрочем, почему – "бес-полезно"?

– Не хочу о нём больше, не хочу об этом.

- Об этом?

– Да.

– Говори.

Вот теперь замолчать, отвернуться, поймать на перчатку белую звёздочку...

– Буду должна.

Её рука в кармашке сжала Натальины пальцы, и у чувств словно сбился фокус и словно сбился фокус у зрения... Предчувствие, предвкушение, пред-...

«Сколько же она со мной, а всё, как... Как там, в Праге».

– Говори, – повторила девочка.

– А чем фэнтези отличается от мистики? Автор фэнтези понимает, что написанное – его фантазии, а мистик знает – это истина. Я тебе уже как-то говорила: Блок – знал. Ведь он встречался с Ней. Сам. Как минимум, два раза. В его дневниках чуть-чуть есть об этом. Ещё больше осталось, наверное, в сожжённых…

– И ты веришь ему?!..

– А ты – нет? Понимаешь, если там, – Наталья насмешливо взмахнула рукой вверх, – что-то и есть, то оно настолько вне нас, что нам недоступно – ни для нашего разума, ни для наших органов чувств. И если уж оно хочет как-то связаться с нами, то должно к ним – к нам! – приспосабливаться. Визуализироваться как-то... Например, как Блоку... Или как Иакову, или как Моисею, Павлу – каждый видит, что может увидеть, что увидеть хочет... "Розу мира" не читала?

– Откладываю всё.

– Прочитай главу о Блоке. «Падший вестник». А остальное... Может, наша история и вправду – лишь отражение некоей "метаистории", но не может – МЕТАИСТОРИЯ! – быть длинным перечнем драк, которые от наших дворовых отличаются только тем, что тех мальчишек кличут не хулиганами, а "уицраорами".

– А про Блока?

– Абсолютное попадание. Иногда даже… Иногда мне кажется, что вся "Роза" была написана по его стихам. Андреев сначала задумался над его тремя томами, а потом вокруг них выстроил свою Вселенную.

– Но...

Но Наташа взглянула на часы:

– Стоп. Пора, – и обернулась к горкам: – Дети! Собираемся!

– Ну, тёть Наташ! Ещё чуть-чуть!..

Аля только покачала головой: ей хотелось выкрикнуть те же самые слова.

– Нет! Домой! – приказала строгая тётя, и дети начали спускаться с горок.

Аля встала... Снег прекратился, снова выглянуло солнце... На скамейке, где они сидели успел накопиться сугроб. Аля улыбнулась: «Сугроб – на палец».

Глава 26. Вечер в дорогом ресторане

Вечер в дорогом ресторане

Петроград, 1921 год. Аверьян / Витовд

Метрдотель Аверьяна узнал:

– Здравствуйте. Вам у нас понравилось? Рад.

– Ко мне могут подойти две женщины, – поздоровавшись предупредил он. – Спросят – Аверьяна Аристарховича.

– С ними ещё один мужчина не ожидается?

– Нет.

– Тогда… Аверьян Аристархович, сегодня Вы пришли позже, свободных столиков уже не так много, разрешите предложить Вам… Пройдёмте…

Столик, к которому подвёл распорядитель, стоял в неглубокой нише, вплотную к стене. Если его от неё отодвинуть, то стул напротив был бы уже почти в неудобной близости к проходу, а так… Всё приемлемо. Уютный закуток. Три места. Кстати, и три вешалки для верхней одежды.

– Ещё…– заколебался Аверьян. – Намечалось, что они подойдут где-то через полчаса. Хотелось бы, чтоб заказ к тому времени и подали, но… Я и их самих почти не знаю. Их вкусов соответственно не знаю совсем. И, пожалуй, в отношении их доверюсь Вашему. Про себя уже уверен – ваш повар меня не разочарует, а дам? Только… Позже они смогут выбрать и сами, но начальные блюда… Пусть они будут более вкусными, чем сытными.

– Интересный заказ, – одобрил метр. – Но, хоть что-то о них вам известно? Они… Пожалуйста, уточните: дамы - местные, питерские?

– Нет, из Полесья.

– Извините, но для повара будет совершенно необходимо знать их примерный социальный статус. Вы поймите, у девушек из народа, из купечества и из аристократии – совсем разные предпочтения! Кулинарные в том числе.

– Понимаю. Они ближе к аристократии. И не к полесской. Именно к питерской.

– Хм… Пожалуй этого будет достаточно. Я передам заказ Аркадию Львовичу.

– Кстати, передайте ещё ему и мои благодарности. Особенно за комплемент в прошлый раз. Его “бунюэлос” – это действительно маленькие кусочки счастья!

– Рад, что Вам у нас нравится, – повторился он. – Водочку для Вас и закуску сейчас принесут. Хорошего отдыха!

Он отошёл. А Аверьян разделся, огляделся по сторонам… Ниш, подобным, где разместили его, было несколько, и сидевших в них было почти не видно, но имелись и другие столики. Почти все уже заняты. Мужчины… Пары…

Мужчины, в основном, в военной форме. Некоторые даже с оружием – маузеры, по большей части. То есть здесь проводили время не подпольные миллионщики, а вполне себе официальные лица. Как-то Лариса обмолвилась, что большевики реквизируют «буржуазные ценности», чтобы закупать продукты и бороться с голодом. Вот так они с ним и борются.

« – Успокойся… – прошелестело в голове. – Власть берут не для того, чтобы, взяв её, в чём-то себе отказывать. Первые аристо делали ровно то же самое. Просто потом, за столетия они наработали какие-то правила и научились стричь шерсть, не причиняя особого вреда овцам, а у твоих большевиков на это ещё не было времени. Глядишь, через поколение обучатся».

«Ты научился читать мои мысли?»

« – Пульс за сто ударов минуту, мокрая спина – это твоя злоба. А причина её вполне однозначно вычисляется из того, куда… то есть, на кого ты смотришь. Успокойся. Например, просто полюбуйся на женщин. Кста-а-ати… – вдруг озаботился Витовд. – Обрати внимание на их туалеты! Как бы твои ведьмы не засмущались, попав сюда. Если у них с собой платья из 905-ого – 906-ого годов, и они придут сюда в них – это будет катастрофа!»

«В чём?»

« – Выглядеть провинциальными дурочками – они тебе этого не простят! И, если молоденькая просто может войти и, оглядевшись, развернутся и уйти, то старшая… Я этот тип женщин знаю – виноватым назначат тебя обе, но Ядвига сдёрнет виру. И тебе, то есть нам обоим, она, то есть вира, говорю тебе точно! – не понравится…»

«А мне старая мода больше по душе. Смотри, эта заниженная талия, эти декоративные пояса почти на… О! а у этой, – остановил он взгляд на девушке, только что вышедшей под руку с красным командиром на площадку для танцев, – у этой прямо на уровне… м-м-м… промежности!»

« – Ты, буде наши дамы одеты в нечто подобное, им такого не брякни!» – хмыкнул Витовд.

Он был доволен. Молодого правдолюбца удалось вернуть в чувство… А платья… Оригинальные… У них в Граде, мода, можно сказать, ещё прежнего века, а здесь… «Эх! Не вернуться! Вот бы показать эскизы подобного Генри – она б в благодарность могла изобрести что-нибудь сладенькое… Лёгкие ткани, лёгкие силуэты… Ещё больше ему нравилось то, что под ними явно не имелось никаких корсетов, фижм и прочих – таких неудобных к сниманию! – технологических женских деталей. Да и то, что дамы теперь осмеливаются являть взорам мужчин не только пятки, тоже радовало глаз.

Тут поднесли водку с икоркой, и полчаса пролетели незаметно.

« – А вот и они».

Аверьян смотрел на танцующих, но Витовд, пользуясь своим восприятием, как обычно, увидел больше его. Ему не помешала и лёгкая расслабленность организма после ста пятидесяти грамм водки – в периферийной области зрения он сразу выделил две появившиеся женские фигуры, сопровождаемые метрдотелем.

Улыбнулся. Он вспомнил ту Ларису, что остановила их на улице – в полувоенном приталенном тренчкоте с двумя рядами крупных пуговиц, вся перетянутая ремнями и портупеей… И даже на голове у неё было что-то полувоенное – ну, ещё бы! На службе, чай,девушка, «комиссар Политуправления Балтийского флота», как-никак.

И вот эти две…

В чём-то, что, вроде на несколько размеров больше им потребного, зауженном только в самом низу, а в талии – наоборот, без всякого на неё, на талию, намёка. И на голове, – улыбнулся Витовд, – очень хочется сказать: нечто нахлобученное. С узкими полями, почти прикрывающими глаза. Если им смотреть на мужчин – придётся откидывать голову. Или эти шляпки для того так и пошили, чтоб помочь противостоять искушению поднимать на глаза на посторонних?

Но… Витовд с Аверьяном здесь были уже второй раз и нагляделись. Так одевались женщины, приходившие с иностранцами. А советские… Военные коммунистки… Или не могли себе позволить по финансам, или не осмеливались из-за партийной дисциплины.

Да и ведьмы… Прошлый раз в аптеке они были одеты по-другому, почти по-советски.

« – Аверьян!» – поторопил Витовд партнёра.

Того новый образ женщин поразил ещё больше, но мысленный окрик помог опомниться. Он встал и направился к дамам.

– Здравствуйте! – поклонился он им. – Вы удивительны, – и обратился к метру: – Спасибо. Дальше я сам. Только прикажите уже подавать!

Тот отступил, и как-то, почти мистическим образом, буквально растворился в воздухе. А дамы…

Ядвига, не обращая внимания на свою заледеневшую дочь, разулыбалась, сдёрнула перчатки и протянула ладонь для поцелуя. Анне ничего не оставалось делать, как последовать её примеру.

Прикосновение кожи к коже, ладони к ладони, губ к ладони, которая в контраст с ладонью старшей женщины, была такой же, как и весь вид её – заледеневшей.

Правила поведения требовали, чтоб он освободил ладошку, но Витовд прошипел:

« – Не выпускай! И вспомни себя у австрияков! Моя госпожа улыбается тебе!»

«Госпожа Удача?»

И Аверьян впустил в себя тот заряд авантюрной уверенности в себе, который вёл его по коридорам особняка Бутурлиных! А тут ещё и старшая немного помогла ему: она, улыбаясь, убрала свои ладони в муфту. То есть зримо показав ему, что подхватывать ещё и её не требуется!

– Аверьян Аристархович, – сказала она тут же. – Спасибо Вам! Я уже почти забыла, что такие места бывают! Да и столик Вы подобрали очень уютный!

И она, обогнув его, сама двинулась к его месту. А он… Он, так и не выпустив из своих рук ладошку Анны, повёл её следом. Анна, привычно сохраняя высокомерную сдержанность, на него не смотрела – по крайней мере голову в его сторону не поворачивала, но холодную свою ладонь из его рук не убрать не пыталась.

Так они и шли: рука к руке, кожа к коже. Холодная и горячая. Путь был короток. И согреть одна другую не успела.

Когда подошли, заведение опять продемонстрировало свой уровень: рядом с Ядвигой уже стоял официант и помогал даме раздеться, принимая её верхнюю одежду, по краям оббитую светлым мехом, длинный шарф, шапку… А вот причёска Ядвиги от оной уже пришедших несколько отличалась.Большинство из них имели прилизанную короткую стрижку, подруга графа длинные волосы сохранила, но и те вокруг головы были увязаны предельно плотно.

« – Действительно, графини, – подал голос герцог. – Помнишь ты пару дней назад говорил о песце? Мех на наших дамах – он самый, белый песец. Через ваш революционный город пешком, в таком? Смелые женщины... – и тут же перешел к сиюминутно реальности: – Смотри на полового. Он всё делает правильно. Если что, можешь скопировать».

«Я – интеллигентный человек, – отмахнулся Аверьян, – И , чтоб раздеть девушку, постороннего примера мне не требуется!»

« – Ну-ну, – хмыкнул герцог. – Кстати, руку "девушки" уже можно отпустить. А то одной рукой разматываться ей будет неловко. И опять же кстати – что "отпустить" не значит "бросить", у интеллигентных людей знают?»

«Слушай, ты обещал в наши дела с Анной не вмешиваться!»

« – Справедливо. Исчезаю».

И надо отдать ему должное – за весь вечер в ресторане он больше не проронил ни слова.

Но одевали-раздевали девушек в «Звучащей раковине» – многократно, все замечания от поэтесс уже выслушали все "кавалеры", и должному исполнению процесса обучились даже бывшие красноармейцы.

Аверьян справился. По крайней мере ни одна из ведьм ни словом, ни взглядом, ни жестом неудовольствия или хотя бы иронии не выразила. А стоило ему помочь Анне сесть, как появились ведомые метрдотелем официанты.

– Дамы с мороза, – чуть поклонился он и предъявил высокую бутылку. – Очень согревает красное вино. Разрешите предложить итальянское «Lacryma Christi» – «Слезы Христовы», – и улыбнулся: – Если верить Александру Дюма-старшему – его очень ценил сам граф Монте Кристо!

– Да, согласна, – тут же отозвалась Ядвига. – После прогулки по морозу очень неплохо.

Официанты тем временем ставили перед каждым по клошу – тарелке с крышкой.

– Значит, открываю?

– Да, Леонид Валерьевич, – подтвердила Ядвига, она смотрела на клоши и, кажется, принюхивалась… – У нас сегодня будет итальянская кухня? А то «Lacryma Christi» так хороша под лаза… – и она втянула в себя воздух! – Ох, неужели?! – и не выдержав, сдёрнула крышку: – Какая прелесть! Лазанья! Ведь настоящая, да?! – потребовала подтверждения она, глядя на почти художественную композицию блюда.

– Самая, что ни на есть! – улыбнулся её непосредственности метр. – Настоящая паста, подлинное оливковое масло, фенхель, два сорта крабьего мяса. Ну и истинное мастерство шеф-повара!

– Аверьян Аристархович! – перевела на него сияющий взор старшая из полесских ведьм. – Кажется, я начинаю в Вас влюбляться!

Её весёлое сумасшествие срезанировало с его таким же авантюризмом, и он поднял глаза на младшую:

– А Вы?

– Я ещё нет, – сухо ответила та.

– О, Аверьян Аристархович, – улыбнулся почтенный Леонид Валерьевич. – Поздравляю: у Вас не отняли надежду! – и тут же деловито вернулся к своим обязанностям: – Вот наше меню. Минут через пятнадцать-двадцать я подойду, и мы обсудим дальнейший вечер, так?

– И передайте мои благодарности шеф-повару! – не удержался Аверьян.

– Вы его избалуете!

Вечер задался. Женщин так поразила “настоящая лазанья”, что, пока они с нею не расправились, о делах речь не заходила. А когда он предъявил ларец, оттаяла даже Анна. Ядвига ларец тут же подхватила и унеслась в туалет. Вернулась быстро, кивнула дочери: «Всё отлично!» и… И к скрытому удовольствию Аверьяна начала одеваться:

– Спасибо Вам, Аверьян Аристархович, вспомнила молодость, но у меня, – кивнула она на ларчик, –образовались очень срочные дела. Вы своё дело сделали – теперь наша очередь. Очень хочется побыстрее со всем этим покончить, а то хозяева наших нынешних апартаментов, вот-вот и начнут задавать вопросы, – и она повернулась к дочери: – Анна, я жду тебя к одиннадцати. Ты же помнишь, что такое полночь полнолуния?

– Да, мама! – ответила послушная дочь.

А Аверьяну ни с того, ни сего, может, от неуловимо прозвучавшей интонации старшей ведьмы вспомнились вдруг вурдалачьи рассказы Алексея Толстого… Не их современника, не Николаевича, а того, что жил во времена Тургенева – Константиновича.И словно привиделась ночь, дорога в чащобе, яростная луна в пустом небе, и послышался отдалённый волчий вой…

Да нет же! – тряхнул он головой. – Это родительница просто ставит перед ним срок возвращения дочери.

– Не провожайте меня. И не оставляйте Анечку одну. И не давайте ей скучать, сделайте ей праздник. Это мне всё, – она повела головой, – не в диковинку. А ей после нашего Полесья…

– Мама!

– Всё-всё-всё… Убегаю.

И ушла. Своей лёгкой стремительной походкой.

Аверьян же разлил по бокалам вино… Странное оно всё-таки – словно минеральные оттенки после него во рту оставались… Оно из виноградников со склонов Везувия – может, это отдаёт вулканическим пеплом?

– За госпожу Удачу! – поднял он бокал. – Она мне сегодня здорово помогла!

– Расскажите?

– Сначала благодарность – ей, – показал он глазами на бокал девушки.

– Она оценит?

– Вот и выясним! – рассмеялся он.

И Анна, чуть ли не впервые за вечер улыбнулась.

Ещё она улыбалась, когда он представлял ей бравых австрийских революционеров, и всплёскивала руками, когда Леонид Валерьевич открывал крышку очередного клоша с ещё одним изыском итальянской кухни…

А потом начала поглядывать в сторону танцевальной площадки. Та переполненной не была, всё-таки сильную часть аудитории ресторана составляли мужчины глубоко за тридцать… Те же, что помоложе – в кителях красных командиров, с шагами фокстрота часто не ладили. Но их девушки нашли выход и танцевали между с собой. Та, что в их танце вела, сейчас передразнивала напыщенного кавалера, но лукавый фокстрот не способствует чопорности, и его (её) реакции на лёгкие фривольности партнёрши веселили весь зал ресторана.

– Танцуете? – решился он.

– Приглашаете? – опять улыбнулась она.

И опять это преображение: по ледяной принцессе словно разбежались блики полуденного солнца. Он протянул руку, она вложила свою. И опять – кожа к коже. Его собственная к её – так за вечер и не отогревшаяся.

Когда они подошли к танцплощадке, уже знакомая ему по прошлому сюда посещению песенка “Second Hand Roses” закончилась.

– Подождём? – предложил Аверьян.

– Вы же мне скучать не дадите? – исподлобья бросила на него взор Анна. Шляпки, по новой моде почти прикрывающей глаза, на ней не было, но сейчас – словно была! – Хочу стихи, – скапризничала она. – Блока.

– Не в стиль, – отказался он. – В фокстроте не бывает внутреннего трагизма, вселенской обречённости или горечи избранничества – а только порхание – как у колибри! – мгновений, – Слушайте! – и вполголоса начал: – «В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом…», но в тишине только что закончившейся музыки его голос прозвучал неожиданно громко. Пришлось убавить звук: – «…по аллее олуненной Вы проходите морево…»

– Молодой чьеловек! – вдруг послышался из-за спины голос с акцентом. Французским?

Аверьян остановился, обернулся. Пара. Он и она. Обоим около тридцати. Ему чуть больше, ей на такую же капельку меньше. Он… – репортёр? В своих издательствах Аверьян на таких нагляделся. Но свои-то были, как и он, нищими, а этот… Этот нет. И его дама… Его дама была ему под стать. И… И, кажется, не была "его". Равенство, её независимость высвечивались в ней не просто ярко, а яростно! На таких он тоже нагляделся – та же Лариса рядом со своим Раскольниковым… Или Лиличка Маяковского. Или Зинаида Гиппиус.

И… Вот уж на ком эта новая мода в одежде смотрелась, как влитая!

– Молодой чьеловек, – повторилась она: – Простите, но можно тшуть-тшуть погромчье?

Она была отнюдь не красавица, но голос… Голос оплетал сознание, как опиумный дым. И французский акцент делал его ещё более мягким, ещё более… еще более проникновенным.

Аверьян изобразил лёгкое недоумение, оглядел зал… Послышались хлопки. Кажется, его Северянина услышали многие. Он обернулся к Анне. Она с интересом смотрела на него.

«Госпожа Удача по-прежнему улыбается мне! – решил он и отдался волне: – Ставлю на "полку"!»

Он вывел Анну в центр площадки и , не обращая внимания на отсутствие музыки, сделал приглашающий поклон, обнял и начал танец:

В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом

По аллее олуненной Вы проходите морево,

Ваша платье изысканно, Ваша тальма лазорева…

Читал, подчёркнуто артикулируя звуки, усиливая декадентскую прелесть звучания "поэзы", но это не требовало его внимания, не отвлекало его от девушки, которая подчиняясь ему, двигалась в его объятиях.

А дорожка песочная от листвы разузорена,

Словно лапы паучие, словно мех ягуаровый…

И объятие становилось, всё крепче и всё теснее. И вот первое касание его груди её грудью. Он едва не сбился с шага. Она тут же отстранилась, а её лицо начало заливать краска.

– Больше так не делайте! – прошептала она, совершенно не обращая внимания на его декламацию. – Уйду.

Но танец она не прервала. Ко второй строфе, подхватив ритм их движений, руки появившегося пианиста изобразили на фортепьяно несложную мелодию, её тут же поддержал контрабас, а перед заключительными строками Аверьяну даже пришлось сделать длинную паузу на сольные изыски саксофона!

…И закройте глаза ему Вашим платьем муаровым –

Шумным платьем муаровым, шумным платьем муаровым!

Все аплодисменты он отдал Анне!

Потом они танцевали ещё, и ещё, и ещё… Потом к ним подошла француженка. По-русски она знала только на уровне самых бытовых фраз, но Аверьян знал французский гораздо лучше, лучше даже своего немецкого! Не говоря уж об английском. К его удовольствию, Анна – французским владела так же. Графиня! Да какой русский аристократ не знает языка Мольера! Не верите – начните читать величайший русский роман – «Война и мир».

Они поболтали. Габриэлла, как и Рене, представляли в советской России «Фигаро». Но если Рено больше уделял внимания политике большевиков, то она – "женскому вопросу". Она и с Ларисой, оказывается, была знакома, и у Надежды Крупской интервью брала.

– И что Крупская? – не выдержал Аверьян. – Она тоже за полную свободу женщин – от мужа, от детей, или за полное женщин обобществление?

– Аверьян Аристархович! А вы – рет-ро-град? – по слогам еле выговорила трудное русское слово француженка, и прозвучало оно так забавно, что Анна засмеялась. И спора не случилось Габриэлла даже напоследок пригласила их заходить.

И блюда сменяли друг друга, и пустела бутылка «Слёз Христовых». В общем, вечер удался. И когда полдесятого девушка предложила заканчивать, он удивился:

– Что-то не так? Отсюда до «Англетера» не более получаса ходьбы. У нас есть ещё час. А здесь очень хороший кофе! И наверняка изумительное мороженое!

– Извините, Аверьян Аристархович, не принимайте на свой счёт. Мне здесь всё внове и всё хорошо. Спасибо Вам. Но… Вдруг как сквозняком по позвоночнику прокатило. Боюсь, что меня о чём-то предостерегает интуиция, – и повторилась: – Давайте собираться.

Аверьян огляделся и подозвал метрдотеля.

– А кофе?! – удивился Леонид Валерьевич. – И вы не попробовали ещё нашего мороженого!

– Значит, будет повод зайти ещё раз, – не стал мужчина перекладывать ответственность на девушку и достал своё портмоне. – Рассчитайте.

– Плохо, – сообщила девушка, когда они вышли. – Предчувствие не умолкло. То есть оно не связано с рестораном.

– Значит, с дорогой? – попытался быть логичным Аверьян.

– В дороге со мной ничего случиться не может, – отказалась Анна.

– Уверены.

– Практически, да, – и объяснилась: – Вы говорили, что работаете корректором. После Вашей правки могут остаться ошибки?

– Ну-у-у…

– Со мной, когда я в дороге, ошибки не может случиться тоже, – она задумалась: – Или это что-то с мамой? Давайте поспешим.

Поспешить, когда она ботиночках на каблуках по заснеженному, неровному, скользкому тротуару? Но девушка, послушно обвив своей рукой его руку, шла той же летящей походкой, которую он запомнил у её матери, когда та уходила из ресторана. Это ему приходилось приноравливаться к её скорости!

– Не запыхаетесь?

– Мне быть на дороге, как Вам дышать. Вас когда-нибудь утомляло Ваше дыхание?

Дыхание её только стало более глубоким, и она на своих каблучках ни разу не поскользнулась. Аверьян даже заопасался, что это у него собьётся дыхание! Но нет, ладошка девушки, чуть сжимавшая его локоть, словно придавала сил. Словно переводила их забег в некое подобие танца. И чуть-чуточное толи головокружение, толи возбуждение переводило всё из состояния теста на выносливость, в нечто совсем иное.

Аверьян вдруг понял, что опять улыбается. Но теперь в его улыбке не было ярости – а только восторг.

И да, в дороге с ними ничего не случилось.

Случилось, когда пришли. Практически на том же месте, где и прошлый раз. Как в прошлый раз – опять из-за поворота вылетела машина. Но на этот раз грузовая, очень похожая на ту, в которой днём к особняку подъехали австрийские "депутаты". Она юзом затормозила и остановилась почти вплотную к ним. Из её кузова как горох посыпались матросы, беря их в окружение.

Глава 27. Они, целующиеся под дождём

Они, целующиеся под дождём

Москва. Нулевые. Кафе напротив "Карата". Совсем старая и совсем посторонняя

Чтобы чувствовать себя человеком, женщина должна получать подарки. Что-нибудь совершенно бесполезное, к примеру, цветы. Или мягкую игрушку, квакающую: "я люблю тебя", или серебряную цепочку, с которой всё равно некуда пойти. Подарки... ну, хотя бы изредка, хотя бы от себя самой. А потом зайти в кафе напротив и выпить чашечку кофе ценою в три банки привычного тебе. Тоже неплохого, кстати.

Люблю серебро. В нём нет голого блеска золота, его мягкое свечение не рождает алчности, оно не отвлекает, а подчеркивает. Оно – как длинная узкая юбка, а не бесстыдное мини. Оно – как это дневное кафе, которое прекрасно обходится без обилия посетителей, ночного надрыва, ночных страстей. Оно – как вон та парочка у окна, спокойное и чистое.

Две девушки, одна постарше, другая помоложе. Младшая – в фирменном костюме твоего ювелирного магазина. "Твоего"... хм... скажешь же... Да ладно.... Старшая тоже – без излишней косметики на лице, без излишней роскоши в наряде, разве что туфельки намекают на благосостояние. И перед девушками, как передо мной, лишь по чашечке кофе.

Жаль, не решилась сесть ближе: люблю слушать лёгкий безостановочный вздор в два голоса вот таких вот подружек: об обманувшем/обманутом кавалере, об этой чёртовой диете – «а как пирожного хочется!», о погоде – "вот же жара, чего обещали "осадки"?»

Впрочем... Говорила больше старшая, вторая молчала. И... я ошиблась насчёт лёгкости... Господи, я ошиблась насчёт всего: девочка протянула руку к руке подруги, расстегнула пуговку белой блузки и забралась под рукав. Теперь молчали обе... И стыл кофе.

И у меня.

Пророкотал недалёкий гром... Потом ближе... Потом на улице потемнело, и заладил дождь... Совсем остыл, наверное, кофе. На улице грохотало и лило. Они всё молчали, и никак не могла решиться уйти я.

Встала девочка. И не разрывая – рукопожатия? объятия? связи? – повела подругу на выход. Ушли.

К их столику подошёл официант, покачал головой, забрал чашки. Когда он проходил мимо, я не выдержала:

– Не расплатилась?

– Не страшно, не последний раз здесь. Да и... За такое это мы ей должны приплачивать. Вот ведь зараза эта Алька! Всего-то: взяла подругу за руку! Иззавидуешься... Самому что ли в лесбиянки податься? Но ведь не возьмут,- хмыкнул он, и пошел дальше.

Больше здесь делать было нечего. Зонт у меня был, и я люблю бродить под дождём. Ну, промокнут ноги – будет повод выпить дома вино.

Девочки так и не перешли не сильно широкую улицу. До тротуара оставалась ещё пара шагов, а они стояли на асфальте дороги и целовались... Под ливнем пузырились лужи, и ручьями, прямо по их голым ступням, стекали к обочине.... Туфельки младшей вразброд валялись на тротуаре, а у старшей висели на ладони, и ладонь её то расслаблялась, то судорожно сжималась, не позволяя им упасть... Мне сразу стало и мокро, и зябко, а влюблённые всё никак не могли оторваться от губ друг друга. Промокли, наверное, насквозь... Ну, что ж... Будет повод раздеться. Хотя... Ввидно было, что им уже давно не надо никаких поводов. Ох... Податься, что ли, в лесбиянки? Так ведь не возьмут.

Я отвернулась и неспешно пошла к метро. Зарабатывая причины на пару бокалов вина. У меня в холодильнике есть белый мускат. Дорогой, правда... Да пропадай все мои бюджеты.

*

Аля и Наташа. В алиной спальне. через пару часов.

– Почему ты бросила свою средневековую Прагу?

Наталья обожала припереться в «Карат» и вытаскивать Алю в кафе напротив. И сидеть в нём гораздо больше обеденного перерыва. А иногда после ещё и утаскивать её домой.

« – Может, тебя всё-таки выгонят с работы, и мы больше будем вместе, – хмыкала она.

Что выполнение обязанностей оценщицы – не главная её ценность для директора «Карата», Наталья знала. Вот и сегодня после кофе, вымокнув на улице, Аля "отпросилась домой".

– Что молчишь? – опять спросила она, не дождавшись ответа.

– Зачем?

Пояснять вопрос она не стала: им этого уже не требовалось. Недавно в их разговоре Наталья никак не могла вспомнить название старого фильма. И она просто представила кадр из него. Аля улыбнулась и назвала.

– Страшный вопрос, вообще-то, – вздохнула она. – Если обо мне. А тебе… Для меня! Годится?

– А тебе зачем?

– Зацепила француженка. Кто она? И что с ней? С чего это ей стало важным убить барона?

– Смеяться не будешь?

– Постараюсь, – засмеялась профессионалка.

– Она настоящая герцогиня. В юности, лет в четырнадцать из Марселя отправилась в Рим на приём к папе. Но их корабль был захвачен пиратами. Пираты продали её ассасинам… Я же просила не смеяться!..

– Не буду, не буду, – задавила смешку Наталья. – Продолжай.

Аля помолчала, но продолжила:

– Те продали её ассасинам, которые воспитали из неё убийцу. Научили владеть кинжалами и ядами, и мало того… Старец горы владел оккультными знаниями, одно из которых – заклятие на смерть. «Летящее копьё». После его активации ей необходимо убить указанную цель. Оно действует на том же уровне, что голод, жажда крови у вампиров. Внерассудочно. Необоримо. После чего её опять продали – в Рим. И она стала тайным оружием папского престола в высшем свете Европы. При королевских и имперских дворах. И не только убийств ради. Именно она подтолкнула Людовика XIII на Варфоломеевскую ночь.

– Но этого в тексте нет.

– Было бы дальше. Упоминаниями, репликами, картинками воспоминаний.

– Так почему бросила-то?

– Ненавижу я все эти ваши "он подошёл", "она сказала", "за окнами медленно просыпался город"! Просто руки отказываются писать, – Аля поморщилась и потребовала: – А теперь говори, что тебя рассмешило?

– Да ничего особенного – ну, нет у тебя университетского образования, не успела ты поступить в МГУ.

– А причём здесь образование? – взвилась девушка.

– Университетского курса истории у тебя тоже не было. Что-то слышала, о чём-то читала – но всё перемешалось… Что-то из школьного учебника, немножко из Карамзина, а больше из Дюма.

– Конкретней!

– Легко. У тебя же «средневековая Прага», да? Но Иван Грозный, Елизавета I, Рудольф II – это 16-ый век. Видишь ли, дату окончания «средневековья» приурочивают к захвату Константинополя турками. Это на век раньше. А в твоей легенде про… – и Наталья почти облизнулась: – …про Ирэн… Видишь ли, никак не могли исмаилиты продать её папе, даже самому развратному из них, который свою собственную дочь – Лукрецию Борджиа, делил со своим сыном, потому что всех их – исмаилитов-ассасинов перебили ещё татары в XIII веке.

– Правда? – ужаснулась Аля.

– Правда-правда! – откровенно засмеялась Наталья.

– Вот видишь! И не уговаривай!

– Ничего не вижу. Зачем тебе вообще дались эти мусульмане? Совершенно лишнее звено. Пусть пираты продадут Ирэн прямо в папский приют, тому самому Борджиа, – Наталья наморщила лоб: – Нет, кажется, он жил чуть раньше. Да не всё ли равно! Там в период Реформации все они были… Один другого святее. И ритуалами типа твоего "летящего копья" скорее всего не брезговали. Ведь с чего-то она – Реформация – началась! И насколько помню, тезис о "непогрешимости папы" был одним из тех, против которых они "протестовали" особо и особо! Да и именно эти времена были расцветом алхимии, оккультизма. Джордано Бруно помнишь?

– Где-то читала, – съязвила Аля.

– Ты читала, что он был первым, кто в Европе заявил о гелиоцентрической системе. А это – мелочь. Ещё он был эзотериком, герметиком, оккультистом, философом, поэтом… И сожгли его за то, что он не признавал Святую Троицу – Христа считал не Богом, а магом, как и Моисея, кстати, и , следовательно, магию считал дозволенным действием. И таких, как Бруно, было не один, и не два… Кстати, ты в Праге ту золотую монету, которая отчеканена из «трансмутированного золота» видела? Она из тех же времён… – Натша улыбнулась и вернулась к прежней теме: – Теперь на счёт "он подошёл" и прочего описательства…. Вот мы в твоей квартире, в твоей спальне, в твоей кровати. Почему у тебя постельное бельё такого нежного оттенка?

– Нравится! – отрезала Аля.

– А вон в той вазе всегда стоит роза.

– Нравится!

– Я немного не об этом. Ты не просто купила квартиру и поставила в советскую спальню средне-советскую кровать. Ты обустраивать и квартиру, и спальню, и кровать. Вот просто представь, что ты так же обустраиваешь свою средневековую Прагу.

– Всё равно не уговоришь, – буркнула Аля.

– А если я очень постараюсь? – замурлыкала Наталья. – Очень-очень? Вот скажи, они хоть доели свой завтрак?

*

Прага. XVI век. Алла, Ирэн, Виктор.

Стук в дверь раздался, когда они доели почти всё.

– Ваше сиятельство! – глухо раздалось оттуда. – Ваш завтрак.

– Как кстати, – улыбнулась княжна. – Обычно, они с этим не торопятся.

– Значит, нас ждёт необычный завтрак, - спокойно, вполголоса проговорил барон, и у княжны опять на мгновение сбился пульс: так стремительно было преображения мужчины из расслабленно любующегося двумя полуголыми самочками сибарита в готового к бою воина.

– Не нас, а вас, барон, вас, - лениво улыбнулась герцогиня. – Она даже не отложила дольку марокканского апельсина. Она даже не запахнула совсем разошедшееся покрывало.

– Ирэн, разве мы не перешли на "ты"? – барон исследовал взглядом всю глубину прорехи, и у герцогини рефлекторно сдвинулись колени. – После всего того, что ты мне с собой позволила – говорят, уже можно бы.

– Можно бы, конечно... – тут же пришла в себя она: – Но с покойниками я такая вежливая... Наверное, это мое католическое воспитание.

Но барон уже не слушал женщину. Он резко развернулся, поднял прислоненную рядом шпагу и медленно, приглушая металлический звук, высвободил её из ножен. Поднял кинжал...

– Ну, Али, ну, можно я убью его? – опять взмолилась герцогиня. – Я! Ну, пожалуйста! – она докушала экзотический фрукт и теперь с некоторым недоумением смотрела на свои липкие сладкие пальцы.

– Нет! – отрезала Аля. – Так вы думаете, что это ... Это началось?

– Дитя моё, это убийцы, - улыбнулась Ирэн. – И... совсем не началось...

– И теперь – мною не кончится, – подтвердил Виктор. – Я подставил тебя, дитя моё.

– Если еще кто-нибудь....

– Эдак, это дитятко нас напоследок без единого сладкого слова оставит, – оборвав её, проворчала женщина. – Ты опять хочешь её послушаться?

– А что б это дитятко не побаловать сладким? Напоследок? – не понял Ирэн мужчина.

– А меня?... Побалуй сладким – меня! – женщина вытянула пальцы и направилась к нему. – Напоследок.

Аля напряженно вглядывалась в притворно, нескрываемо-притворно расслабленное лицо Ирушки.

– Ваша светлость... – опять раздалось из-за двери. – Ваш завтрак!

– Оставьте за дверью. Я поем позже, – выкрикнула она. – Виктор! – не выдержала она.

Ирэн вальяжно, неспешно, неостановимо приближалась к Виктору.

– Ты снова послушаешься девчонку?

Шпага и кинжал были направлены ей в грудь.

– Ваша светлость, я – капитан Веласкес, дворцовая стража. В замке – убийцы, немедленно откройте!

– Капитан, я не одета. Ирушка!

Виктор опустил шпагу, отложил кинжал, Виктор обеими руками принял ладонь Ирэн, поднял её ко рту, его губы приняли один её палец, другой... Виктор закрыл глаза.

В дверь ударило что-то тяжелое. Щеколда дрогнула, но выдержала.

Ирэн с легким торжеством повернула голову к хозяйке апартаментов:

– Вот видишь.... А ты от такого же отказалась, глупенькая.

В дверь било, не переставая, но стальная задвижка держалась.

– Ну, можно, а? – левая рука Ирэн потянулась к волосам. – Еще не поздно... Если мы предъявим его труп, они уйдут. А... – она облизнулась: – А мне хочется... Ну, так хочется...

Виктор не прислушивался ни к оглушительным ударам в дверь, ни к негромким словам женщины – он обцеловывал ее пальцы.

– Нет! – Аля решилась. – С вами, обоими я еще поговорю, я вас еще научу сладким словам. А сейчас – уходим. Барон! Да прекрати ты её облизывать!

– Ревнуешь? – улыбнулась Ирэн.

– Я?!

Барон оторвался от её пальцев и блаженно улыбнулся:

– Как же давно уже из-за меня не дрались женщины...

– Мы?!

Пощечина была стремительной, но еще более стремительным был уход от неё, уворот, разворот, вращение... И шпага и кинжал опять смотрели в голую грудь герцогини.... И, словно обломившись, опустились.

– Мы, что ли, куда-то уходим? – улыбнулся он.

На очередном ударе щеколда ощутимо поддалась.

– Ну, связалась... Мальчишка! – звонким шёпотом мстительно выговорила девчонка. – Да убери ты свои железки! Вон в том шкапчике – одежда, набери нам обеим! Ирин, помоги ему, а то он про подвязки к чулкам не вспомнит.

Сама она подошла к подсвечнику, вмурованному в стену рядом с зеркалом, рядом с другим пузатым комодом, взялась за него, с натугой сдвинула его влево, потянула вниз... В комоде что-то щёлкнуло.

Девушка не удержалась и оглядела в зеркале себя...

О, как она была хороша... Отмытые в недавней бане волосы пушились и ласкались, исцелованные за долгую ночь губы разве что не светились, голые груди опять звали жадные руки, точеный изгиб бедер требовал – уст. Но она почему-то никак не могла отвести взгляда от синячка поцелуя чуть выше груди у левого плеча.

Сзади подошел Виктор, он посмотрел на нее... О, как он любил это зрелище – женщина, любующаяся собой!

Его руки были заняты ворохом женских нарядов. Только его плащ нарушал гармонию шелков, батистов и кринолинов. Алечка взглянула в зеркале на него и насмешливо, и томно улыбнулась. Он скрипнул зубами, отбросил тряпки и придвинулся к ней.

И груди дождались...

Она чуть поморщилась. Пряжка его перевязи, понял Виктор – и отодвинулся, перенес руку на выгиб от поясницы к ягодицам, повел ладонь вниз, по ложбинке между...

Раздался скрежет выдираемых из дерева шурупов.

– Барон, совсем с ума сошел! Да прекрати ты ее общупывать!

– Ревнуешь?

– Ты лучше посмотри, куда он твое платье бросил!

– Дьявол, я его сейчас сама убью... Осторожнее, Виктор, это же из китайского шёлка... Оно стоит в сто твоих плащей...

Аля потрясла головой сбрасывая наваждение желания и открыла невысокую дверь комода.

– За мной!

– Секунду! – отступила Ирэн.

Ала нагнулась и шагнула в глубь комода...

– Чёрт... – сказал барон.

Тогда Аля не выдержала и выгнула задницу вверх...

– Черт... – опять задохнулся барон...

Впрочем, темнота тут же прикрыло срамное зрелище.

С другой стороны комода, оказалась тесная комнатка, на стене – что-то вроде окна в покинутую спальню.

– Там – это зеркало, – шёпотом объяснила девчонка.

Обзор был великолепным. Видно было, как у двери с расшатанной, на последних оборотах шурупов держащейся щеколдой, стояла голая Ирэн.

– Эй, Веласкес! – негромко позвала она.

Удары прекратились.

– Тебе же ясно было сказано: Виктор – мой! И я его забираю. А за дверь, придурок, сам объясняться будешь!

Удары возобновились. Ирэн бросилась к комоду. И барон опять поразился насколько стремительной она может быть. Ничего кокетливого, ничего бабского не было в этом мощном спурте... Лишь кружило голову тяжелое движение грудей...

Когда она влетела к ним, Аля нажала на ничем с этой стороны не замаскированный рычаг, и в ничем не замаскированной с этой стороны двери что-то щёлкнуло.

В комнате сорвало щеколду.

Внутрь ввалилось с полудюжину рейтар – в касках, в легких доспехах, с пиками и арбалетами.

«Я не продержался бы и десятка секунд», – понял Виктор.

– Где они? – в полной растерянности проговорил один из солдат.

– Ведьма! – выругался офицер. – Ну, как она каждый раз это проделывает?! Ведьма!

– Ведьма, ведьма, – зашелестело по комнате...

– А за ведьму – ответит, – презрительно прошептала Ирэн. – Придурок.

В потёмках ни она, ни барон не увидели загадочной улыбки княжны.

– Вот грязи-то. Какая пылища, – опять зашептала герцогиня. Она перевела взгляд на загруженного до подбородка мужчину. – Виктор, если ты уронишь здесь хотя бы носочек, Али разрешит мне, я её по-женски понимаю, она разрешит мне выломать твои неуклюжие пальцы, выцарапать твои бесполезные глаза и вырезать твоё жестокое сердце...

– Но... – несколько оторопел барон.

–Ты прав, про это я забыла: и вырвать поганый твой язык тоже. Али...

Аля сдержала смешок, у неё только дрогнули прикрытые простынёй плечи.

– Нет, – на всякий случай шепнула она. А барон на всякий случай промолчал.

– Я не о том, – хмыкнула бешеная француженка. – Я хотела узнать, чего мы ждём?

– Свечи есть, но однажды, выходя, я сильно здесь нагремела. Темно... Хоть зеркало, верно, и глушит звуки, я не хочу попусту рисковать. Пусть они уйдут... Или хотя бы выйдут.

– Пусть.

Она поправила опять накинутое на плечи покрывало и чуть пригладила волосы. Аля заметила, как напрягло Виктора это простое движение. Она заметила, как сама на мгновение задержала дыхание. Она заметила, как ничего не заметила обычно все замечающая Ирина. И решилась.

– Ирушка... – позвала она. – Я разрешу.

– Что? – опять не поняла Ирэн.

– Всё, – она перегнулась через кипу одежд. – Если он уронит в эту пыль хоть что-то из моего, я тебе разрешаю всё. Я разрешаю тебе выломать его неуклюжие пальцы, выцарапать его бесполезные глаза и вырезать его жестокое сердце. А если попробует что-то сказать, то и вырвать его поганый язык.

– Э-э-э... – раскрыл барон рот.

– Кажется, с языком уже можно начинать.

Барон с лязганьем рот захлопнул.

– Какая хорошая пытка, – одобрила младшую подругу старшая и плотоядно осмотрела мужчину. Плечи его затряслись:

– Я сейчас заплачу, – сказал он.

– Сейчас-сейчас... – она сняла с верха кипы его плащ. – Ничего купит себе ещё девяносто девять.

Ирэн не накинула его на девочку, как хотелось бы ему, не накинула на плечи себе – как ему подумалось, она, как скатерть бросила его на пол.

– Встань сюда, - показала она на середину плаща.

– Да? – улыбнулся он.

– Да! – не улыбнулась она и вынула из вороха волос заколку. Простую, на первый взгляд. Ничем от других не отличавшуюся. Освободила остриё. – Умирать ты будешь недолго. Яд очень сильный. Очень. Паралич сердца – раз и всё.

– Ирушка...

– Али, не волнуйся! Ещё и паралич лёгких. Всё будет абсолютно беззвучно. Ну, разве что негромко звякнут его железки.

– Да, а моя одежда?

– Виктор, Вы – напоследок! – бросите одежду на плащ. Аккуратно на плащ. Вы же не обездолите нашу девочку?

– А ты опять вспомнила про свое католическое воспитание?

– Нет, я вспомнила, что задолжала тебе сладкое... – она медленно приближала остриё к руке Виктора. – Вам, барон... Но вы, баварцы, больше любите горькое пиво, чем десертные вина... А к пиву так идет что-нибудь остренькое... Брось кокетничать, сделай три шага вправо и закрой глаза...

Аля молчала. Барон понимал, что время, когда она могла бы вмешаться было уже упущено. Остриё коснулось его рубашки.

- …Неужели ты не веришь мне?.. А ночью, вроде бы, мне показалось...

– Не верю, – ответил барон. – Но хочу. Я очень хочу поверить тебе.

Он сделал три шага вправо, встал на середину плаща и закрыл глаза.

– Никогда! И ни за что! Ты никогда не будешь верить мне. Я запрещаю! И не допущу, – она искривила губы. – Вот... Да открой ты глаза! – шёпотом прикрикнула она. И когда барон с гримасой недоумения открыл их, уколола себе руку. Проявилась капелька крови. – Теперь веришь?

Виктор покачал головой.

– И правильно... У меня воспитанный иммунитет к очень многим ядам.

– "Не будем пить из одного бокала ни пиво мы, ни сладкое вино..." - пробормотал он.

А герцогиня повернулась к девчонке.

– Алъетшка... – Алечка поморщилась, она несколько раз пыталась научить француженку русскому звуку, но так и не преуспела. – Теперь у меня есть твое разрешение. Я не принуждала тебя к нему... Ну, почти... Я не буду калечить его... Я его только уколю... Вот этой булавкой, если он уронит что-нибудь, если он только опустит руки.

Они несколько секунд смотрели в глаза друг другу.

«А я-то думал, что ненормальная здесь только одна!» – столько равного азарта он увидел в обеих парах глаз. – А я? Я – нормальный? Вот, кстати и выясним...»

– ...И... и ты тоже задолжала мне... Помнишь, я помогла тебе с твоей шнуровкой?... Помоги мне – с его.

Она сделала два шага вправо и опустилась на колени к ногам барона.

– И можно руки, чуть повыше? Я не помещаюсь.

За тряпками он не видел её лица, он только почувствовал, как она щекой потёрлась об его штаны, как она задела рукоять шпаги, потом рукоять кинжала, как отозвался на этот призыв его собственный клинок.

– Али... – проворчала она.

Аля была уже тут. Виктор почувствовал, как её груди вжались в его спину, как она потерлась ими... А потом её руки занялись поясом его перевязи, и привычная тяжесть стали покинула его.

«Без оружия - как голый...»

«Ха!»

«Сейчас-сейчас...»

Женщина не помогала юной подруге. Руки её были сцеплены у него на ногах, а головой – щеками, то одной, то другой она гладилась, ласкалась по ткани его штанов... то ли мурлыкая, то ли постанывая.

«Где там булавка?»

«Не видно...»

«А оно вам надо?»

«Да-а-а...»

«Нет».

«Вот и правильно».

Аля вернулась. Её руки ручейками протекли по его пояснице, её груди солнечными лучиками пригрелись у него на спине, а щека котёнком пристроилась выше – прямо напротив сердца.

«Да даже если бы у пяток – всё равно напротив».

«Какое глубокое сердцебиение... Какое ровное дыхание...»

«Сейчас-сейчас... Сейчас у него и пятки задышат прерывисто. Алъетшка!».

Пальцы Али холодными капельками пробрались под ткань и коснулись горячей кожи. Барон не стал сдерживать дрожи.

– Ну, ледяные... – прошептал он.

– Значит, сердце горячее, – улыбнулась она.

– Какая-то у вас, у русских... или у женщин... логика не такая...

– У нас, у женщин, не только русских, не такое – всё.

И её руки акцентировано объяснили ему, что у них, женщин, не такое. Или что для них, женщин – всё.

– У него ещё не опускаются руки? – заинтересовалась Ирэн. – Мне не видно.

– Нет. У него ещё ничего не опускается. Сейчас сама увидишь.

Она отпустила барона и, взявшись за верх его штанов, опустилась с ними на колени. Сквознячок прошелся по его голым ногам

«Сладкое зрелище», – признала герцогиня.

«Аналогично», – согласилась княжна.

«Моё», – предупредила герцогиня.

«Здесь и сейчас», – согласилась княжна и попросила:

– Раздвинь колени.

Барон послушно расставил ноги на ширину плеч.

Обе женщины хихикнули.

– Ничего, это тоже не помешает, – пробормотала старшая и тоже раздвинула ноги. – Мы "здесь и сейчас" все свои коленки в кровь посбиваем... Да и сатана с ними! Скажу: молилась много. Перед вечным образом.

– Католичка!...

– Ну, держись, лютеранин... Держись или упадешь... в мои объятия... – и холодный ободок заколки на жуткое мгновение коснулся его ноги.

Православная промолчала.

«В левой руке. Между пальцев», – только отметила она.

«Какое у тебя скучное "между"».

«Да, у тебя есть безделка и поинтересней».

«Эй, дамы! Лучше займитесь – делом».

«Ты думаешь, что твое "дело" лучше моей "безделки"?!»

«Вот и проверим».

Аля положила руку на натянутую кожу женщины, обволокла её колено и двинула вглубь – между.

«Давно пора».

Ирэн положила руку на натянутую кожу мужчины, обволокла его колено и двинула ввысь – между.

«Наконец-то...»

Мягкое, тёплое, влажное, податливо уступающее проникновению, притягивающее, затягивающее, обволакивающее... Такое нежное, так жадно требующее – грубого...

«Всё может оказаться сложнее... – поняла герцогиня и тоже коснулась нежного – А может... Нет... Это без третьих... А то не приведи Господь, безотчетно сожмутся пальцы...».

И она только слегка, чуть-чуть, намёком на касание, ноготком провела по натянутой коже рубчика...

«Всё может оказаться сложнее, – понял барон, когда судорога наслаждения едва не согнула его. Он всё ж удержался, он лишь с шумом втянул воздух сквозь сжатые зубы. – Как в самых стыдных снах.... Но откуда она знает, что снится мужчинам?»

«Снилась часто – вот и знаю».

«Ты ещё способна соображать?»

«У неё это на рефлексах».

«А как с рефлексами у тебя?»

«Безусловно. Неужели не видно?».

«Почти нет... Ты всё закрываешь».

«Смотри...»

«Ох...»

– Ох... – не выдержал мужчина.

Глубины губ женщины покинули его, но язык трогал... Трогал и уходил, трогал и уходил. И опять тронул... И опять ушел. Виктор бы силой вжал её губы до упора в себя, но руки его были заняты, и только бёдра потянулись следом.

– Ох... – не выдержала женщина.

Пальцы девчонки покинули её глубины и теперь только трогали... Трогали и уходили, трогали и уходили. И опять тронули... И опять ушли. Ирэн силой притянула бы их, но руки её были заняты, и только бёдра ещё шире раздвинулись.

– Не упади, – не выдержала девчонка, сама не понимая кому.

– Вернись, – взмолилась женщина.

– Вернись, – взмолился мужчина.

И они вернулись.

Девчонка была внимательна. Её пальцы точно следовали ритму губ женщины – они ускорялись и замедлялись, они задерживались и ласкались, они касались и уходили вглубь, и женщина скоро уже перестала разбирать, что ей приносит наслаждение, кто... здесь ли.... там...

И, когда Алина рука тронула её грудь, её рука сама по себе потянулась вверх – к соску мужчины... И прикосновение к нему и стало последним толчком к оргазму... Её...

У неё сжались обтянутые губами зубы, и, ломаемая сладкими судорогами, она с наслаждением последними толчками довела до конца его. И не выпустила и после. И удержала его, когда он тяжело, обеими руками опёрся на неё.

«Точно посбивала колени...» – медленно приходила в себя она. – И сатана с ними... А наши платья?»

«У меня».

Аля вовремя перехватила их.

– Поднимайся, – протянул Виктор руку герцогине.

Она рефлекторно подала ему свою. Привычно левую.

был готов и оказался быстрее. И вырвал у неё булавку.

– Вот и проверим, – пробормотал он и всадил остриё себе в литой бицепс.

– Мальчишка! – прошипела Ирэн и залепила-таки ему пощёчину.

Звяканье доспехов уходящих из комнаты рейтар заглушил её звук. Никто из них ничего не услышал. Веласкес – тоже. Он только, сам не понимая почему, бросил взгляд в зеркало. Но в нём не отразилось ничего кроме залитой весенним солнцем пустой женской спальни.

Глава 28. Комиссариат БалтФлота

Комиссариат БалтФлота

Петроград, 1921 год. Аверьян, Анна

Грузовик резко затормозил, пошёл юзом и остановилась почти вплотную к отшатнувшимся от дорожного полотна Аверьяна с Анной. Из его кузова, как горох, посыпались матросы, беря их в плотное окружение.

А из кабины неспешно выбрался ещё один.

– Ну, гражданин Пожлаков, дай мне повод! Ну, хоть самый маленький повод!..

Интеллигентно ему ответить господин начинающий поэт не успел. Первым среагировал Витовд:

« – Аверьян, не рыпайся! Этому я вот здесь же прошлый раз дал в морду. Он наверняка от Ларисы».

– Лариса Михайловна приглашает? Идём, – и не удержавшись, Аверьян со все возможным неискренним равнодушие поинтересовался: – А этот кордебалет что здесь делает?

– Ты-ы!.. – в их сторону двинулся один из матросов.

– Отставить! Пожлаков, не нарывайся! Лезьте в кузов!

– Подожди, – занедоумевал господин поэт: – и Анну Александровну ты тоже в кузов хочешь посадить?! Лариса Михайловна точно об этом говорила?

Комиссар Балтфлота отказалась доверить порученцу Прохорову свою легковушку, но о вежливости в отношении дам напомнить не преминула. Особенно со старшей. Место в кабине предназначалось именно ей. Но той в наличии не оказалось. О том, как они будут “помогать барышне” забираться в кузов, матросы травили всю дорогу сюда. Прохоров этих разговоров не слышал, но своих-то он знал и, о чём ржёт его команда в кузове, понимал без всяких разборчивых слов.

Он уже собирался вернуть интеллигенту его ехидное равнодушие, ответив: «Других мест нет», уже ухмыльнулся и лениво перевёл взгляд на девушку.

Между ними было несколько метров, но получилось – глаза в глаза! Исумерки зимней ночи не помешали, он словно каждую ресничку увидел! Высветленные глаза, и в левом – вплотную к зрачку – круглое тёмное пятнышко. Вдруг очень захотелось перекреститься. Еле удержался от этого мракобесия! Но усмешку его, как тряпкой, стёрло. И не веря себе, он выговорил:

– Барышне можно в кабину.

– Как Вас зовут? – спросила она.

Голос её был тих и спокоен, звонок и чист. Словно не окружала её толпа непонятных мужиков, словно не собирались они увезти её, незнамо почему, незнамо куда.

– Пётр! – ответил он.

Но она продолжала вопросительно смотреть на него.

– Пётр Иванович Метлов.

– Петр Иванович, Вы же поможете? – и перевела взгляд на своего спутника: – Вдвоём. Да, Аверьян Аристархович? А то я такая тяжёлая.

– Разумеется, Анна Александровна, – сухо ответил тот.

Первая ступенька к высокой кабине на длинные женские платьям рассчитана не была. Но, подойдя, Анна оглянулась налево, на Аверьяна, направо, где пристроился Пётр, улыбнулась, согнула в локтях обе руки и зримо напрягла их.

– На счёт три? – прошелестел её голосок. – Раз, два, три!

И мужчины, подхватив её под локти, подняли на первую ступеньку. Со следующими девушка справилась сама. Правда, ей пришлось для этого поддёрнуть край платья. Мелькнули ботинки, чулочки…

Аверьян чуть зубами не скрипнул от ухмылки этого Метлова! Помог Витовд:

« – Он в морду раз получил. Не задержится и со вторым!»

Чтобы самому забраться в кузов, Аверьян помощь не понадобилась. Матросы глядели на него, готовясь похохотать, но он споро управился. Попрактиковаться с этим доводилось и раньше. У большевиков грузовики остались чуть ли не единственным видом транспорта. До их “революции” в России начали появляться автобусы. На электромоторах поначалу. Впрочем, “потом” началась война и… И в Европе уже сотни автобусных маршрутов. В Лондоне, в газетах пишут, по всему городу ездят двухэтажные Routemaster’ы, а в Питере даже конки пропали.

Аверьян ярился весь недолгий маршрут. Что, впрочем, помогало ему не реагировать на подколки матросов. Зато, когда Анна спускалась, он не подпустил к кабине Петра, и Анна спрыгнула со ступенек практически ему в объятия.

Пётр проводил их до самого кабинета. Там на часах стояли двое. Один, увидев пподходивших, сразу двинул внутрь, второй перегородил дорогу:

– Вас уже ждут. Но доложить треба. Ждите.

Долго ждать не пришлось. Матрос из кабинета вышел – и минуты не прошло. Приглашающе, махнул рукой:

– Гражданочка вперёд, да?

Анна привычно не отреагировала никак. Она и до этого стояла снежной принцессой, вот и в ответ на ухмылку даже глаз не скосила – просто вошла. Аверьян шёл следом в полушаге от неё. Но, когда проходил между матросами, они его резко перехватили, заученно вывернули руки.

– Тише-тише-тише… – подошёл Пётр. – К Ларисе Михайловной идёшь. Обыск обязателен. Протокол у нас такой.

Аверьян смолчал. Не кричать же на весь этот комиссариат, что он лопухнулся!

« – Если только обыск – терпи, – прозвучал в голове голос Витовда. – Помнишь же, меня в бою только минут на пять хватает. А к Ларисе будем входить – меняемся по-любому».

Аверьян опять смолчал.

Матросы нашли и изъяли и велодог, и кнут, и портмоне.

– Все вопросы к товарищу комиссару, через минуту, – буркнул Пётр и вошёл в кабинет.

Как только за ним закрылась дверь, матросы его руки из захватов выпустили.

– Слышал же? Минуту жди. Потом войдёшь.

Карманные часы с секундной стрелкой – подарок матери ему после окончания школы – не тронули, он передёрнул плечами, отряхнулся, вынул их, молча щёлкнул крышечкой, молча прождал, пока стрелка обойдёт полный круг, защелкнул, опустил часы в их специальный кармашек, взглянул на матросов…

Они расступились. В дверях Аверьян чуть задержался, словно неловко споткнувшись, и в кабинет вошёл уже Витовд.

Аверьян был напряжён и зол, а для Витовда все эти грузовики, матросы, обыски были лишь экзотической платой за возможность встретиться с Ларисой, войдя, он еле сдерживал улыбку.

Длинный стол, вдоль стен монументальные шкафы, люстра со многими лампочками – электричество здесь не экономили. Во главе стола, на начальственном месте – она, перед ней на столе лежали аверьяновы портмоне, хлыст, револьвер. а по боковым сторонам стола, с одной стороны сидела Анна, а напротив – недавние знакомцы из Совета австро-венгерских солдатских депутатов, за спинами которых стоял Пётр. Но Витовд, вроде бы даже не взглянул ни на кого из них, он смотрел только на Ларису. А для Аверьяна хмыкнул:

« – Нет, ну почему все империи такие одинаковы?! Что рабоче-крестьянские, что наших повелителей времени! Вот мода ваша, вон Анна твоя, наши дамы увидели бы – в обмороки от зависти попадали бы, а министерства… Я тебе как-нибудь про нашу заместительницу всех начальников расскажу. Раз побывал у неё в кабинете. Ну, один в один!»

Вслух же рассыпался в недоумениях перед Раскольниковой:

– Лариса Михайловна, здравствуйте! Я всё понимаю, но, скажите, а зачем Вам мой кошелёк понадобился? Я же совсем недавно в ваших газетах читал, что деньги для вас – нелепый пережиток прошлого, и что же?

– Аверьян Аристархович, что это с Вами? Вы начали читать наши газеты?!

– С горя, Ларисонька, с горя! Жить с Вами в одном городе и не видеть Вас – тут не только советские газеты начнёшь читать – света белого не взвидишь!

При его вольном именовании комиссара Балтфлота Петр вскинулся, но она на его слова никак не отреагировала, и он смолчал.

– Не Вы ли, Аверьян Аристархович, недавно ворчали, что для нынешних денег не кошельки, а хозяйственные сумки носить скоро понадобится, а теперь перешли на валюту Антанты?

– Что Вы, что Вы! – почти замахал руками тот, – Никаких политических предпочтений! Кроме фунтов там были и марки! Или, – он запечалился: – Или теперь их там уже не осталось?!

– Остались, – и словно спохватилась: – Мне сказали, что и они там есть. Не удовлетворите женского любопытства: откуда?

– О, в Питере вдруг появился родственник матушки – то есть мой дядя. Двоюродный вроде бы… Привёз старые сбережения.

– А это что такое? Тоже от дяди? – она двумя пальчиками чуть приподняла рукоятку хлыста.

– Истинно так, Лариса Михайловна. Он с меня слово взял, что я с деньгами, но без оружия выходить из дому не буду. Пришлось револьвер покупать. Но не люблю я людей убивать, не люблю! А кнут… В детстве я когда у него бывал, он такие чудеса с ним показывал, ну и меня немного подучил. Случись что – отобьюсь.

– Чудеса? Удиви девушку!

Она тыльной стороной ладонью чуть сдвинула кнут в его направлении.

– О, Ларисонька! Да запросто! У вас же здесь свечки есть? Три штуки хотя бы.

– Есть, – вздохнула она. – С электричеством не всегда стабильно даже в комиссариате.

Встала, подошла к одному из шкафов, приоткрыла дверцу… Мелькнули экзотически выглядящие бутылки, но она быстро подхватила три толстые свечи и прикрыла дверцу.

– Что дальше?

– Зажечь надо. Ну и поставь их где-нибудь – да хоть на столе этом, вон там! – указал он на дальний край стола.

– Пётр, сделай.

Пётр сделал.

– Ты мне пожара не устроишь?

– О, – вздохнул Витовд, улыбнулся, словно извиняясь за банальную метафору, но закончил: – Пожар устроил не я, а мне… И внутри моего сердца, а не в этом партийном кабинете.

– Флотском! – резко поправила его комиссар. – Не партийном – флотском!

Он чуть склонил голову, признавая уточнение, подошёл к изголовью стола, поднял кнут. Одним движением размотал плетиво. Лариса теперь стояла совсем близко от него. И не отодвигалась. Зато забеспокоились депутаты. Анна всё это время изображала айсберг, а они… Встать им никто не предложил, и они отодвигались, пятились назад прямо на своих стульях.

– Не беспокойтесь, господа, – покачал головой Витовд. – То есть товарищи… В общем, камрады! Я никого не задену.

А дальше он что-то сделал рукой. Кнутовище взлетело, щёлкнуло, и все три свечки, оставшись стоять, погасли. А полотно плети неподвижно замерло почти точно вдоль середины стола.

– Вот и всё, – сказал он. И неспешно, подтягивая, начал сматывать свою снасть. – И никого пожара.

Первой отмерла Лариса.

– Камрады, – обратилась она к ошарашенным австриякам, – У нас тут будут свои разговоры, давайте я вас провожу.

Она направилась к двери, по пути проскользив плечом по плечу Витовда. Бывшие жители славного города Вены поспешно вскочили и двинулись за ней.

– Итак, это он? – спросила она, едва закрывшаяся дверь отсекла их от кабинета.

– М-м-м…. – начал камрад Баумгатнер.

– У нас нет времени на мычание! – резко оборвала его Лариса и, чтобы ускорить общение, перешла на немецкий: – Это он?

– Вряд ли, – послушно кратко ответил тот.

– Как это?! Никто из вас троих не запомнил человека, с которым общались всего несколько часов назад?

Австрийцы переглянулись и развели руками.

– Да, звучит как сущая мистика, но лицо… Словно расплывается… Да и сами посмотрите на этого вашего А-веръ-яна А–рыстар-хо-выча, едва ли ни по слогам выговорил длинное именование Баумгатнер. – Обыкновенное славянское лицо. Ни родинок, ни бородавок, ни усов. И если бы Вы поставили перед нами троих-пятерых таких с тем, чтобы мы определили, кто более похож на того типа, мы бы указали каждый на своего. Но…

– Договаривайте!

– Одежда – другая, обувь – другая. Осанка, походка – другая. Тот был напряжён, как струна, ходил, как офицер на параде, едва не печатая шаг, этот расслаблен и стелется, как кот на охоте за воробьями. Тот смотрел на всех нас, как герцог на безродных, этот – почти подмигнул мне. Того легко представить с винтовкой в штыковом бою, а этот… Ну, Вы сами видели, что он вытворил со своим кнутом, – покачал головой Баумгатнер. – И ещё одно, камрад Лариса, – австриец чуть забежал вперёд и обернувшись, посмотрел ей в лицо. – Тот, упоминая Вас, говорил о Вас с высоким пиететом, как о своём суровом командире, этот… Вы же женщина, Вы не могли не почувствовать – он еле удерживается, чтобы здесь же при свидетелях – прямо при его девушке! – не попросить Вас о свидании.

– Почему это девушка – его?! – почти возмутилась Лариса.

– Они пахнут одинаково, – попытался объясниться Баумгатнер, но увидев её реакцию, замахал руками: – Нет-нет! – вот здесь никакой мистики нет! От них пахнет хорошей едой и одним и тем же – хорошим! – вином. Будь я дома, я бы сказал, что они только что вернулись из дорогого ресторана. Тем более, только поглядите, как она одета! Её и в Вене бы за провинциалку не приняли! Но в этом городе… Я уж и не знаю… Но они…

– Я поняла, – оборвала его Лариса. Слышать восхищение Анной в голосе “камрада”, понимать, что Аверьяна с этой бутурлинской ведьмой выдернули к ней практически с их свидания, было почему-то неприятно. Хотя именно она, узнав, что Аверьяна не было в его квартире уже почти двое суток, сразу послала Петра на перехват к английскому посольству. – Благодарю вас за содействие.

Когда Лариса вернулась в кабинет, какого-нибудь разговора она не прервала. Аверьян уже сел, но теперь расстояние между ним и Анной увеличилось. И все молчали. Анна в своей обычной ледяной манере, Аверьян – явно ожидая хозяйку кабинета, а Пётр так же явно – отслеживал каждое их движение.

– Ты хорошо держишься, – остановилась она за спиной Анны. – Совсем не страшно?

– Нет, – ответила та.

Она даже голову не наклонила, не повернула - всё так же равнодушно смотрел перед собой.

– Девушка ушла с молодым человеком и пропала, – размеренно проговорила Лариса, не спеша двигаясь к своему месту, на Анну она не смотрела. – Мама не забеспокоится?

– Мама отпустила нас до одиннадцати. Сейчас… – она подняла глаза на внушительных размеров настенные часы, –двадцать семь минут одиннадцатого. Так что, ещё нет.

Лариса села, замедленно повернула голову в сторону девушки:

– Ты не ответила на первый вопрос.

Девушка тоже повернула голову:

– Мы же уже говорили тебе: у нас даже в паспорте прописано, что мы – ведьмы.

– И?

– Вашему роду – Рейснер – три столетия, нашему в три раза больше. Ваш род больше был связан с медициной, у нашего более рискованное занятие. Выживать мы научились, – и, наконец, она чуть улыбнулась: – Страховаться научились тоже.

– Откуда такие познания о нас? – удивилась Лариса.

– Мама в Университете вчера столкнулась с твоим папенькой. Поговорили. Михаил Андреевич и рассказал, – голос её опять стал равнодушным, почти скучающим.

– Ты это называешь страховкой? – заледенела Лариса.

– Нет, конечно, – отмахнулась Анна. – Зачем так сложно? Это ЧК любит брать в заложники родственников, у нас всё проще.

– Не поделишься?

Анна задумалась… Мысли её легко просчитывались: делиться информацией не хотелось, но очень хотелось припугнуть.

– О, ты же знакома с Анной Голенко.

– С Ахматовой?

– Мама её Анечкой кличет. Рассказывала, что это Анна Андреевна первой к ней интерес проявила – полюбопытствовала, что может сниться бутурлинской ведьме. Так потом так извинялась за это, так извинялась! Я к тому, что, если пропаду, мама к тебе зайдёт и спросит.

– А если я сумею проснуться?

– А если совсем обратный вариант?

– Совсем не проснусь?!

– Не эффективно. Чтобы решить какой-то вопрос наяву, реципиент проснуться должен. И потом пытаться не уснуть. Тебе не доводилось когда-нибудь не спать более трёх суток? Меня мама тренировала… – она поёжилась: – Бр-р-р… Неприятно. Не советую.

– Анна Александровна! – вмешался Витовд: – А мои сны Вы не глядели?

– Чего я там не видела? – отмахнулась девушка.

Но Витовд не отставал и, сбивая напряжённость, задавал и задавал пустые вопросики, на которые Анна отвечала всё с большим и большим раздражением. Но зато у Ларисы появилось время подумать и появился повод тему сменить. Она и сменила – рассказала о происшествии в здании Австро-венгерских депутатов.

– Вы же понимаете, как это выглядит после нашего с вами недавнего разговора? Но австрийцы того пришлеца в тебе, Аверьян Аристархович, не признали. В общем, извините за беспокойство. И… Чтоб Ядвига Андреевна не волновалась – тебя, Анна, до «Англетера» доставят. Откуда взяли, туда и вернём. К одиннадцати успеешь. И не обижайся, пожалуйста – работа у меня такая, – и повернулась к Метлову. – Пётр, доставь.

– Сделаю, Лариса Михайловна, – поднялся он и кивнул сидевшим напротив. Витовд тут же встал: – Пошли.

И они все пошли.

Едва двери в кабинет за ними зарылись, герцог громко выдохнул и беззвучно, только для Аверьяна добавил:

« – Надо же, сколько я продержался. И до сих пор не полумёртвый… Перехватывай!»

Вышли они без четверти одиннадцать. Пётр указание своей начальницы о сроке принял очень серьёзно и двигался, не пытаясь принимать во внимание женскую юбку, ботинки на каблуках и общую женскую непривычность к поспешности – он сразу резко двинулся вперёд. Обмен ведущей личности всё ещё требовал некоторой паузы, и Аверьян чуть отстал. Анна ждать его не стала – она ухватилась за локоть матроса, но при этом было видно, что его она не тормозила.

Эту её летящую походку Аверьян уже видел, видел совсем недавно – когда сам шёл с нею. И помнил, что он при этом ощущал. А теперь она вот так же с другим?!

И другой помогал ей подняться по высоким ступенькам кабины грузовика! А он… Она только искоса взглянула на него:

– Аверьян Аристархович, не провожайте меня. Я доберусь. Пётр Иванович, трогайте, – и захлопнула тяжёлую дверцу.

Пётр закрутил рукоятку стартёра, мотор затарахтел, а Аверьян стоял и не понимал, что же теперь ему делать.

« – Эй! Очнись! Ты собираешься отпустить её?!»

Машина уже тронулась, но Аверьян очнулся. Он рванул следом, ухватился за задний борт кузова, подтянулся, перекинулся… Получилось!

« – Вот, а говорил, не гимнаст», – хмыкнул в голове голос урождённого герцога и потомственного охотника.

Перед бывшим «Англетером» привёзший их грузовик затормозил не менее резко, чем, час назад, когда изготавливался на захват. Распахнулась дверь кабины, оттуда выскочила Анна и, не обращая внимания на ступеньки, спрыгнула прямо на землю. Гася инерцию прыжка, чуть присела, но даже рукой не коснувшись земли, упруго выпрямилась.

« – Она и так умеет? – изумился герцог. – И платье ей в том не помеха?!»

Аверьян его не слушал. Мотор машины взревел, и та с пробуксовкой на обледенелой трассе рванула прочь. Аверьян еле успел вылететь из кузова. Но ему сноровки не хватило, и рукой опереться на промёрзший тротуар пришлось. Только после этого он поднялся.

Грузовик, ревя газами и хлопая незакрытой дверцей, умчался, а они стояли друг напротив друга и молчали. Она – с еле сдерживаемым ледяным бешенством в очах, и он, растерявший все заготовленные слова.

– Подойдите! – чуть повысила она голос. – Я не собираюсь кричать, чтоб Вы меня услышали.

Он двинулся к ней, а она, не ожидая его, продолжила дальше вполголоса, словно он был уже в полуметре от неё. Он сквозь скрип снега под ногами едва разбирал её слова:

– Не звоните нам больше и не ищите встреч. Комиссар, – она почти выплюнула это слово, – комиссар комнату в особняке Вам выделит – уговор есть уговор. Но, надеюсь – в другом конце особняка. Чем меньше мы будем там сталкиваться, тем лучше. Лучше для Вас. Впрочем, уверена: Лариса Михайловна Вас своей заботой не оставит. Прощайте!

Анна, не обращая внимания на приближающегося мужчина, уже выкинула его из головы, собираясь отвернуться, вернуться в свой номер и смыть с себя все запахи – и чекистского комиссариата, и дорогого ресторана. И сдёрнуть с себя это платье. Сможет ли она его ещё когда-нибудь надеть? Или оно так и останется связанным со стихами – «…шумным платьем муаровым, шумным платьем муаровым…» Она вспомнила тот их танец, а потом словно наяву опять увидела взгляд этого «господина поэта» на затянутую в ремни комиссаршу. И её взгляд на него.

«Как это они не нашли предлога, выпроводив всех, остаться вдвоём?!»

Аверьян, что она сейчас уйдёт, и больше никогда ничего не вернётся, понял тоже. Слов у него не было. Было отчаяние и ярость. На этого герцога, на эту "Ларисоньку", на её Петра – понятно же, чего Анна так выскочила из кабины! – и на свою беспомощность. Да и на саму Анну тоже.

И он, сделав последний шаг, обеими руками, обхватил её голову, привлёк к себе и поцеловал.

Её холодные губы…

Её холодные губы поддались. На нескольких долгих секунд.

Через шесть секунд она вырвалась. Ему хватило ума, благоразумия, воспитанности – (не хватило того самого, враз угасшего бешенства) – выпустить её.

– Ещё раз так сделаешь – убью! Хоть раз напомнишь об этом – убью! И не приближайся больше ко мне! Увижу – убью! – заорала она на него, отвернулась и почти бегом скрылась в «Англетере».

Глава 29. Потаённый ход

Потаённый ход

Где-то в вечности

– Тсс... молчи...

Темнота и молчание равны друг другу, как равны друг другу ночь и небо – как полное звёзд небо и исполненная прикосновениями ночь.

– Тсс... молчи....

Темнота и молчание стоят друг друга, как распахнутая тишина летнего неба с его бессловесными звёздами, с молчаливо пробирающимися по нему спутниками, с ослепительными полосами беззвучия болидов, и ночь, в которой прикосновения – как отчаянные звёзды, в которой прикосновения – как ползущие искорки спутников, в которой прикосновения – как беззвучные взрывы болидов.

– Тсс... молчи...

И под небом и звёздами, в прикосновениях и касаниях – в молчании, молчании, молчании... Вы думаете, вечный праздник – вечная глухота неба? Вечная глухота страсти?

Нет. Это шёпот:

«Тсс... молчи...»

« – Не плачь…»

« – Как ты поняла? У тебя же закрыты глаза».

« – Я услышала, как текут слёзы».

« – Невозможно».

« – А разве неслышно падает снег? Разве в его бесконечности не звучит нескончаемый блюз забывшего обо всём на свете саксофониста?

А разве не давит на уши молчание во время безмолвного разговора глухонемых подруг?

А утро... Неужели только глаза отмечают рассвет?

А чем ощущаем мы влюблённый взгляд?

А что заставляет нас поднять голову в то сгорающее мгновение, когда падает звезда?»

Они так и не произнесли ни слова...

А за окном снег перестал идти, тучи рассеялись,но всё равно незамеченной осталасьпоследняя сорвавшаяся звезда – рассвет обесцветил небо и скрыл Леониды...

А одна из девушек всё смотрела на подругу, вторая – так и не открыла утомлённых глаз.

« – Не плачь...»

*

Прага

За той стороной странного зеркала осталась залитая весенним солнцем пустая спальня, а с этой... С этой мужчина целовал отбивающуюся всеми конечностями женщину, а девчонка смотрела на них и улыбалась... в никуда... никому...

Но наконец, княжна не выдержала:

– Эй!

Первой сдалась герцогиня - она перестала биться, вертеть головой, шипеть, и барон всё-таки утолил уста. Когда он ослабил объятие, женщина, с некоторой задержкой, расслабила обхватывающие его колени, и он опустил её на пол.

– Вам всё мало?

Княжна дала время любовнице поискать взглядом чёртово покрывало, любовнику – поискать чёртовы слова, а когда барон собрался ответить, а герцогиня – нагнулась, она взглядом заткнула ему рот, а ногой наступила на ткань.

– Али? – снизу посмотрела на неё Ирэн.

– Сколько у нас времени, Ирин? – сверху посмотрела на неё Аля.

Женщина хотела разогнуться, но девчонка, уцепившись за её волосы, удержала её.

Она смолчала, она опустила голову, она только чуть сдвинула ногу, она словно заколебалась, отвечать ли... И барон так и не понял, как и когда её униженная поза преобразовалась в... в боевую стойку... Мужчина не знал её название, не мог даже предположить её предназначение, но воин не мог ошибиться в оружии.

– Ирэн, – поспешил вмешаться он. – Ты же не хочешь причинить боль нашей девочке?

– Отпусти... – тогда проворчала она.

Аля отдёрнула руки и сделала шаг назад. Ирэн подняла с пола ткань, поглядела на пропылившееся полотно, поморщилась и всё-таки накинула на плечи. Подошла к девчонке, поправила покрывало на её плечах и сказала:

– Больше так не делай, – она помолчала. – Никогда. Голову оторву... – и взглянула на барона. Тот, вроде бы, не глядя на них, застегивал перевязь. – Ладно, голову не трону – задницу исполосую. И Виктор мне поможет: он наломает розг, - она ещё чуть помолчала и ответила на вопрос: – Около шести часов. Ну, может, на час больше... если всё будет спокойно... Или на час меньше, если... если...

– Если рядом кто-то вдруг уронит поднос, – закончила за неё Аля. И ломая себя, всё-таки добавила: – Извини... пожалуйста.

– Кто б мог подумать, что мне так сладко будет – извинять... Поцелуй меня.

– Это, чтоб в следующий раз и мне было сладко – просить у тебя прощенье?

Ирэн не стала тратиться на пустые слова... А барон улыбнулся... В никуда... никому...

Он и сам не знал сколько времени дал им, почему-то его чувства в их присутствии постоянно давали сбои.

Чёртовы покрывала опять валялись в пыли... Впрочем, волосы у обеих прикрывали им спины, да и не только – ниже, много ниже, едва не доставая до колен.... И только, когда одна из них вдруг изгибалась, из-под их груды неспешно проступало бедро или просвечивала кожа, но через мгновение иссиня-чёрные пряди или рассветно-светлые локоны опять укрывали хозяйку...

«Вот, – подумал он, – чем ещё отличается аристократия: у простолюдинок такой роскоши не встретишь».

– Эй... – наконец, позвал он. – Не холодно?

Они не поспешили с ответом... Да он и не торопил их. Там за зеркалом, в комнату опять вошел Веласкес. Он стремительно подошёл к шкафу, открыл одну дверцу, другую... Осмотрел вещи, покопался в белье, чертыхнулся, отошел... остановился... постоял.... И не выдержал – вернулся, схватил тончайшего батиста ночную рубашку, жадно прижал её к лицу, глубоко вздохнул... На лице его отразилось некоторое разочарование, но он всё-таки засунул её себе за пазуху, воровато осмотрелся и вышел.

Женщины, занятые сластями друг друга, пропустили это зрелище.

– Виктор, ты слышал? – потихоньку опамятовала Аля. – Тебе придется доказывать свою мужскую необходимость каждые пять часов.

– Четыре, – не согласился Виктор: – Не хочется рисковать попусту.

– Ты будешь готов?

– Да хоть сейчас, – ответил он, и все трое зашлись счастливым смехом.

Через четверть часа чувство ориентации окончательно покинуло воина. Повороты на все шесть сторон света... Да-да, и вниз-вверх тоже, и направо, и налево, и ступеньки, и лесенки... Было ясно: княжна путала спутников, ведь никакие проходы в замке – даже потайные! - не тянутся на несколько сотен шагов! Он не сомневался, что некоторые коридорчики они прошли не по одному разу, но... Но он не сомневался и в ещё одном: тут действительно было опасно. Вот та к примеру, извилистая достаточно пологая, достаточно широкая лесенка, по которой они сначала спускались где-то на пол-этажа, а спустившись и повернув направо, протиснулись в узкую щель, и на которую потом после некоторых блужданий вышли опять: барон узнал запах: сквозь аромат их горящей стеариновой свечи, пробился запах свечи сгоревшей – вроде бы сальной... вроде бы... но что-то в нём было не то. Барон, так оба раза и не понял – что, но на второй раз запах он узнал тотчас. Так вот, почему, спускаясь по ней, Али заставила их прижиматься к правой стенке, а поднимаясь – к левой? Только ли баловства ради, только ли ради дурацкой конспирации? Потом в очередной раз в стене что-то щёлкнуло, и им опять пришлось протискиваться...

А если весь это обход был нужен не Але – чтобы запутать их, а им – чтобы они уцелели, чтобы они обошли несколько футов открытого пространства, чтобы не идти напрямик... Ведь барон не только по запаху запомнил то место, ещё у него там дважды – оба раза! – всё тело покрывалось мурашками.

И... И он услышал, – расслышал! – старательно удерживаемый Алей, но всё-таки прорвавшийся вздох облегчения.

И... И герцогиня весь путь негромко, но беспрерывно ворчавшая, там замолкала тоже.

Да, он не сомневался, что девчонка запутывала их, и должен был признать, что ей удалось это. Впрочем у неё было хорошее подспорье: сами пройдите по винтовые лестнице с закрытыми глазами, а потом попытайтесь определить, где тут теперь запад, а где восток... А лестниц было две: перила были выкрашены или разными красками, или в разное время, или разными людьми: на ощупь они отличались, но вот в какой части замка находилась каждая из этих невысоких – на этаж, крутых лестниц, барон определить теперь затруднился бы.

Проход был высок – даже ему нагибаться не приходилось, но с вентиляцией дело обстояло хуже, и ещё... проклятая паутина! Она то и дело тёплой мягкой маской облепляла лицо.

Впрочем, герцогине приходилось ещё сложнее: если у Виктора только глаза прикрывала повязка, то у Ирэн была покрыта вся голова.

Там в комнате за зеркалом девчонка преподнесла им ещё один сюрприз – она потребовала, чтобы они шли вслепую.

– Это не моя тайна, - объясняла она.

– Но мы же уже знаем её! – попыталась настоять герцогиня.

– Вы без меня не проделаете и десятка шагов, – отмахнулась девчонка. – А когда ваши трупы завоняют, вас уберут. И похоронят, как безымянных бродяг.

– Но сюда-то нас ты ввела! – попытался запутать её барон.

– У меня не было другого выхода. Я должна была спасать себя и любимых.

– А теперь?

– А теперь нам известны силы нападающих – семь человек. Теперь мы готовы и с ними справимся.

– Вы?! – попробовал съязвить барон.

– Я, – улыбнулась княжна, – ...и Ирушка.

– Де... Дитятко, ты хоть понимаешь, о чём говоришь?! Ты способна убить?!

– Если буду должна, – без тени сомнений ответила девчонка, - то смогу. Но после этого, после того, как мы оставим за собой семь трупов, ты, барон, сможешь ли ты оставаться в Праге? То есть сможешь ли выполнить то, зачем ты тут? И как, и с чем ты вернёшься? А с чем вернёшься ты, Ирина? После того, как Веласкес будет мертв, а Виктор – жив?

Пришлось согласиться, но герцогиня опять встала на дыбы, когда вместо мешка на голову ей предложили натянуть кружевные панталончики...

– А Виктор?!

– Но мы же ему верим.

– А мне?! – возмутилась француженка.

– А тебе – запретила ты.

– Нет!

– Хорошо. До комнаты моих слуг всего-то – коридор и лестница. Может, обойдётся... Но если... Тогда Виктор берёт на себя Веласкеса, а мы рейтар.

– Хорошо!

– Мы быстро покончим с ними – правда?

– Да.

– И вот, когда мы с ними покончим, а Виктор ещё будет драться с Веласкесом... Ты кому в спину всадишь последнюю отравленную иглу? Веласкесу? Виктору?

Она впервые назвала барона на западный манер...

– О сатана! – чуть ли не взвыла женщина и натянула на голову трусы.

– Виктор, – вернулась Аля к привычному для себя произношению. – Дай слово, что не будешь подсматривать.

– Тогда, зачем повязка?

– А вдруг ты поскользнёшься и рефлекторно... А мы же знаем теперь: с рефлексами у тебя – безусловно, – улыбнулась девчонка.

– Слово! – помимо воли улыбнулся и он.

– Ты держишься за меня и держишь, и – придерживаешь! и удерживаешь! – Ирушку, – она вложила женскую руку ему в ладонь. – Пошли?

В стене, что-то щёлкнуло, пахнуло затхлостью, и они пошли... И на четверть часа – путаница переходов и лестниц, каменных полов и деревянных половиц, железных ступенек и железных перил, незнакомой отвратительности запахов и знакомой отвратительности паутины... И крысы... Однажды они услышали писк одной такой.

– Если она коснётся моей ноги, я убью – тебя, – прошептала ему герцогиня.

– Не бойся, её никто не коснется, – успокоила его Аля.

– Почему? – не поверила ей Ирэн.

– Я убью её раньше.

– Уж, пожалуйста, – попросила герцогиня.

– Уж, пожалуйста! – присоединился к ней барон.

– Боишься?

– Не крыс.

«Ох, неужели меня угораздит полюбить его…», – впервые, как холодом, окатило женщину... О, она знала, она совсем недавно вспомнила, как от такого холода тает сердце.

Маргарита рассказывала ей, что это возможно – любить двух. Она не верила. Её и на одного-то хватало редко... И мало. Хорошо, если на пару недель. Неделя – до, и неделя после, а после... Да и "до", если уж быть честной, немногим отличалось от "после". Сначала хмелящее удовольствие желания, потом влажное удовольствие удовлетворения, потом... Потом остаётся презрительное удовольствие зависимости самца от неё, каменное удовольствие от его мук... Она умела мучить. И она представила барона...

Она иголкой отравит у него на глазах кошку, нет, лучше собаку – какого-нибудь здоровенного пса, а потом, зажав, укрыв иглу меж пальцев, прикоснётся к Виктору... И она будет прикасаться к нему, гладить его, целовать его, целовать везде и гладить-гладить... Интересно он кончит только от этого? А она? Ну, об этом можно спрашивать, лишь кокетничая с собой.

Прерывая её грезы, дёрнулся барон, раздался стук входящего в дерево ножа и резко оборвавшийся истошный крысиный визг.

– Потому что ненавижу, – а девочка-то крыс боится смертельно! – Интересно, куда они деваются? Коты лакомятся? Да не встречала я здесь котов.

«Ножом в бегущую крысу?! Выходит, она, возможно, и не хвастала? Интересно, а если бы не вмешался Виктор, и мы сцепились в той комнате... Поаккуратней надо бы с девочкой, поаккуратней, а то... С задницей... Ещё кто кому...»

Она не додумала. В очередной раз, раздался уже привычный звук отпертого замка, и пахнуло не очередным смрадом, а жилой комнатой, а потом эти дурацкие трусы пропустили свет, а потом она услышала:

– У-у-у, каких львиных статей у тебя самец, и какая змея – самочка...

(«А что Ирэн – змея, я никогда и не сомневалась!» – улыбнулась в этом месте Натали).

Москва. Ювелирный магазин «Карат».

– Аля, – обратился к ней директор. – Не очень занята?

Аля оторвалась от микроскопа. Поступила новая партия товара, и она проводила внешний осмотр – чтоб цена соответствовала качеству.

– Ермолай Дмитриевич, Вы же видите.

Все в магазине знали, что он очень не любит своё имя, сменить его не может, потому что так его назвал ныне покойный отец, и маменька, во время Отечественной - юная героическая парашютистка-радистка й его до сих пор очень любит, и при неуважении его воли сильно расстроится. "Господин директор", и "Димыч" – вот два вида обращения к нему. Но Але с недавних пор дозволялось больше.

Потому что у неё образовались свои клиенты. И не только те, кто делал ей заказы на авторскую работу – ожерелья, серьги, браслеты, но и те, которые приходили покупать фирменные и по-настоящему дорогие изделия, однако при этом требовали, чтобы им в выборе помогала именно она. Под это дело Аля выбила себе ещё полставки.

Димыч тогда только плечами пожал: те два процента с продаж, которые в этом случае шли ей, перекрывали полставки уже в разы , а чаевые, которыми наделял её чуть ли не каждый из таких клиентов так, были уже на порядок больше полной месячной ставки продавца-консультанта, но предпочёл не спорить: благодаря ей магазин из обычного потихоньку становился элитным. И теперь он решил делать следующий шаг.

– Вижу, но надо поговорить. Идём за мной.

И отвёл её в подвал. Здание строилось ещё в сталинские времена, с обязательным бомбоубежищем, в котором должны были уместиться все его жители. То есть зал был достаточно большим. Раньше его масштаб как-то скрывался разной рухлядью, ящиками, шкафами, сейфами, теперь он впечатлял.

– Вы переместили свой склад? – оглядываясь удивилась Аля. – И что здесь будет?

– Пока только навожу порядок. А что здесь будет – зависит от тебя.

– Не поняла?

– Я хочу начать устраивать вечера презентаций. С тобою, в качестве… Не знаю даже, как назвать… Манекенщицы? Модели? Актрисы? В общем, помнишь рыжего парнишку, который присутствовал при твоём последнем представлении. Ты тогда трёх маленьких олигархов уболтала на семьдесят четыре тысячи долларов.

– Вещи того стоили!

– Кому ты это говоришь? Мне? Конечно, стоили. Могу счёт-фактуру от поставщика показать! Впрочем, зачем тебе-то, нашему оценщику бумажки какие-то. Вот только пришли они, вообще-то, на тебя посмотреть, а ушли с нашим товаром, – улыбнулся Димыч. – Так вот, тот рыжий – он тоже специалист. По рекламе. Настоящий. И он придумал вот что. Идём!

Он взял Алю за руку и отвёл её в центр зала.

– Видишь круг? Внутри его будет арена, сцена, подиум – называй, как хочешь. Стойки с одеждой, кресло и столик, на котором будут лежать футляры с товаром – с драгоценностями то есть. И ты их будешь мерить. А по ту сторону линии будут зеркала, за которыми разместятся зрители… Юрик предлагал, чтоб это были ложи. Типа древнеримских. У зеркал будет односторонняя прозрачность. То есть для тебя оно – зеркало, для зрителей – обыкновенное стекло. Ты перед этими зеркалами меряешь камни и любуешься собой. Зрители любуются тоже – теми же камнями и тобой.

– Если это представление… – зарассуждала Аля, – то оно должно идти не менее часа. – Берём на одну примерку пять-шесть минут, значит, не менее десяти комплектов.

– Будут.

– Чтобы поддержать интерес, они должны быть контрастными.

– Подберём.

– И под каждый набор – своё платье.

– Я же сказал, стойки с нарядами стоять будут тут же.

– Стойки – стоять, лежаки – лежать, – пробормотала Аля и уставилась в глаза Димычу: – А где я буду переодеваться?

– Здесь же! – не опустил глаз он.

– То есть десяток стриптизов за вечер… Ничего себе работёнку Вы предлагаете скромному ювелиру! – хмыкнула Аля. – А на репетиции… Кто будет в режиссёрах, а кто в зрителях?

Димыч выдохнул.

– Юрик настаивал, чтобы никаких репетиций. Ты выходишь на арену, не зная ничего ни о камнях, ни о тряпках. Выходишь – и у тебя разбегаются глаза. Ты ахаешь и начинаешь порхать от стойки к стойке. "Порхать" – это его слова. А потом мерять. Он даже предлагал, когда устанешь, чтоб взять паузу, прямо здесь сменить макияж.

– А кто будет платья подбирать?

– Не твоя забота. Найдём.

Аля замолчала, огляделась, она словно представила себя окружённой зеркалами, зеркалами, зеркалами… Из-за которых на неё будут глядеть, глядеть, глядеть…

– Димыч, зеркала, мебель, тряпки – не боишься,что на вторую презентацию никто не придёт?

– Хоть посмотрю на тебя голую, – хмыкнул он.

– Что ж, тогда скажи, а что мне со всего этого голого безобразия будет?

Глава 30. Прорыв

Прорыв

Петроград, 1921 год. В двух шагах от "Англетера"Аверьян / Витовд.

– Это всё из-за тебя, – пробормотал Аверьян, пытаясь выбраться из прострации, в которую его погрузила интонация её слов, когда за Анной закрылась тяжёлая парадная дверь "Англетера".

« – Да, – согласился с ним Витовд. – Контраст между твоими для неё стихами в ресторане и моей прозой в адрес Ларисоньки в Балтфлоте оказался для девушки шокирующим».

– Значит, всё. Конец.

Аверьян развернулся и побрёл в сторону своей "гостиницы".

« – Не думаю».

– Ты не слышал её?!

« – Поцеловать себя она позволила. А её слова… Мало ли что в сердцах не наговорит молоденькая девчонка, сходя с ума от ревности?! Да сам подумай: она заявила, что убьёт, если увидит тебя или если ты ещё раз попытаешься поцеловать её. Но это означает, что, когда увидит – сразу не убьёт».

– Но, что она сейчас из-за меня – из-за тебя! – сходит с ума, ты согласен?!

В ответ он почти услышал долгий вздох.

« – Ты б мне спасибо сказал».

– Я? Тебе?!

« – Не ори. Прохожих испугаешь».

– Да нет тут никаких прохожих!

« – Значит уже распугал, – хмыкнул герцог. – А благодарить ты меня должен, потому что я удержался… Подумал о тебе и удержался. Не дал Ларисе повода, предлога – времени, просто-напросто! – чтобы она потребовала от меня остаться. Мне всего-то надо было не вскакивать одновременно с Петром со стула. А ты ж понимаешь, что отказать ей было бы невозможно?»

Аверьян вспомнил, как Лариса смотрела на него, то есть на Витовда, в последние минуты их разговора и скрипнул зубами. Да, что она, что Лилли Брик – это вам не Татьяны Ларины и даже не Анны Каренины. У таких постель – лучший способ знакомства!

А если бы… "Нет" она бы не приняла. У такой бы хватило ума посадить его в камеру или прострелить ему ноги – и в госпиталь. Исход бы был в любом случае один… И об Анне уж тогда точно можно было бы забыть.

– И что же мне теперь делать?! – возмутился он.

« – Об этом ты подумаешь завтра. Кстати, о завтрашнем дне. Какие планы?»

– Отовсюду уволиться. Ты ж пайковую пшёнку есть отказываешься.

« – А ты?» – засмеялся Витовд.

«Ну да, у него-то настроение высший класс: ему его возлюбленная глазки строила, намёки делала, будущее рисовала…», – Аверьян понял,что срывает раздражение на невиновном и поморщился.

« – Вот, сам ту кашу без содрогания вспомнить не можешь! Кстати, а зачем ехать куда-то "увольняться"? Просто перестать ходить нельзя?»

– Пока можно. Но ходят слухи, что большевики намереваются ввести обязательную трудовую повинность, и тогда прогул будет уголовной статьёй. Это сейчас работы на всех не хватает… Но мне… Подводить людей? Они же на меня надеются… Да и на освободившееся место смогут взять другого, которому та пшёнка чуть ли не во спасение от голодной смерти будет. Как мне, неделю назад.

« – Понял».

Дальше, до самого своего отеля, они дошли в молчании. Поднявшись в номер, сразу лечь Аверьян и не пробовал - попытался отвлечься французской газетой. Теперь он взял «Фигаро». Начал просматривать, нет ли в номере материала, подписанного именами новых знакомых. На первых трёх полосах их не нашёл. А потом в дверь истошно застучали.

Петроград, 1921 год. Номер "Англетера". Анна, Ядвига

– Мама, я ничего не понимаю! – вполголоса в номере гостиницы кричала Анна. – Он так смотрел на меня! Так читал стихи, так танцевал со мной! Та французская журналистка иззавидывалась на нас глядючи! А как он касался меня! У него же от ощущения моей кожи голова кругом шла! А увидел эту стерву, и меня, как гильотиной, от него отсекло! Ни взгляда мне, ни жеста – только она. И едва не облизываясь! И она… Она же еле удержалась, чтобы не оставить его с собой! Еле-еле! Может, только то, что я ей напомнила про тебя, вот она и не позволила себе… Почти двадцать лет прошло, а тебя до сих пор забыть не могут!

– Подожди, Анечка. А те австрийцы его точно не узнали?

– Нет. Переглянулись между собой и… Один дёрнул головой, другой развёл руками: «Не он».

– Он же с ними минут пять должен был провести… Никак не меньше. Вот же театр… Сначала они не узнали его, потом перестала его узнавать ты… А напоследок у «Англетера»…

– Опять изменился! Он словно весь свой лоск потерял… И он же… Он же – ты ж заметила? – пять раз подумает, три раза соберётся, два раза решится, прежде чем что-то сделать, а тут, как в штыковую атаку, – она сглотнула: – Завораживает…

– Как на тех матросов прошлый раз?

– Нет! Там была боевая грация, а здесь… С невидящими глазами, почти неуклюже – словно двигаться по-человечески разучился… – и повторилась: – Завораживает… Ни одной мысли, ни одного чувства и никаких сил не остаётся – только смотришь… – и она голой ладонью шлёпнула по столику! – И у него всё - точно так же! И никакой комиссарши!

Ядвига поднялась подошла к дочери, обняла её… Лёгкими губами несколько раз погладила виски.

– Что-то мне это всё напоминает, но не могу ухватить, что… Наверное, всё это надо просто переспать. Давай-ка ложиться. Дождёмся, – улыбнулась она. – И баиньки.

Дочь, наконец, тоже обняла матушку:

– А я даже не спросила, получилось ли у тебя?

– Да, – равнодушно ответила ведьма. – Завтра у комиссарши будут первые новости, – она покопалась в своей сумочке и достала из неё пирамидку… Знатоки сразу бы признали в ней крохотную копию пирамид ацтеков, такая же ступенчатая и словно бы с широкой лестницей посередине одной из сторон. – До полуночи пятнадцать минуток только осталось. Как раз тебе душ принять. А там и я.

Но Ядвиге душ принять этой ночью было не суждено. Ровно в полночь "лестницу" пирамидки до половины её высоты залило зелёное сияние.

– Мама?! – не поверила своим глазам Анна.

– Одевайся! В боевое.

Анна одним движением сдёрнула с себя ночнушку и кинулась к одёжным шкафам.

– «Каждый охотник желает знать…» – пробормотала она всем известную фразу, на каждом слове загибая пальцы. – Четвёртый уровень?Даже четвёртый с половиной? Но как?!

– Не отвлекайся! Быстро!

Петроград, 1921 год. Номер "подпольной гостиницы. Аверьян, Эдгард.

Когда Аверьян услышал стук… Нервы с этой революцией, гражданской войной, ЧК, бандитами, не отличающихся от них красногвардейцами были расшатаны – он вздрогнул. Отложил газету. Досчитал до десяти. Застучали опять. Резко, требовательно. Он поднялся. Подошёл. Убедился, что задвижка полностью закрыта.

– Кто там?

– Аверьян Аристархович? Это я, Эдгард фон Стерх, помнишь ещё меня? – в голосе с лёгким прибалтским акцентом слышалось странное разочарование. Но интонация тут же сменилось: – Витовд, нет времени, открывай!

« – Нежданчик!.. – изумился Витовд. – Пускай меня!»

Растерявшийся Аверьян послушно расслабился, и через секунду Витовд отдёрнул задвижку и распахнул дверь:

– Ты кто такой?! – потребовал ответа он. Рукоятка кнута уже была в его руке.

– Дозорный Империи по северной Евразии, – поморщился тот. – Запрашиваю о помощи.

– Чего? – потряс головой Витовд. – Официально?!

– Витовд, – опять поморщился дозорный. – Начинай уж соображать! Совсем нет времени! Какая официальность, к чертям собачьим, может быть в адрес тебя - запечатанного?! Официально по своим каналам я могу только сообщить ввысь, что твоя печать, не прошло и трёх лет, как слетела на хрен! Но у меня кризисная ситуация – прорыв Изнанки, четвёртый уровень! А я один. Поможешь?

– Четвёртый? – переспросил Витовд, – и, ни секунды не колеблясь, ответил: – Да! – и бросился в глубь комнаты: – Заходи. Оденусь.

– Время!

– Не босиком же мне, и не в одной рубашке…

А по внутренней связи обратился к Аверьяну:

« – Перехватывай! Моё время теперь критично! – и тут же скомандовал: – Свитер, ботинки, пальто! Велодог с собой. Приладишь по пути».

«Что такое “Изнанка”? Четвёртый уровень – это много? Кто такой “дозорный”?» – начал задавать вопросы Аверьян, но при этом он действовал. Шесть секунд на свитер, по пятнадцать на каждый из ботинок, ещё десять – на верхнюю одежду. И пистолет вместе с наручной кобурой в карман. Потом, будет время, приладит.

« – Вот дозорного и расспросишь. По дороге. А сейчас спроси о месте прорыва».

И зашнуровывая правый ботинок, Аверьян проговорил.

– Я – Аверьян, Витовд в пассиве. У него, когда он в бою, весьма ограничен ресурс времени. Экономим. Куда мы двинемся и как?

Колебание Эдгарда перед ответной репликой было почти незаметно.

– Ты же местный? Я имею в виду – питерский?

Аверьян кивнул.

Дозорный подошёл к столику, на котором лежали газеты, одним махом скинул их на пол и расстелил карту. Аверьян, занимаясь сборами, косил глазом на его действия и только головой покачал: карта поначалу была не больше тетрадной страницы, но потом, сама по себе расширившись, заняла всё свободное пространство.

– У меня есть компас. Он указывает точное направление на прорыв и приблизительное расстояние.

Уже одетый Аверьян подошёл к столику.

– Вот здесь – мы, – ткнул пальцем Эдгард. – Вот направление, – на карте неярко высветилась тонкая прямая. – От двух до двух с половиной километров. Это где-то здесь. Какие-нибудь соображения есть?

« – Ни хрена себе!..» – поразился Витовд.

И Аверьян с ним полностью согласился. Уж если только пару дней проживший в Питере чужеземный герцог сразу разобрался, то ему увидеть в очерченном кусочке карты особняк Бутурлиных и лишней секунды не потребовалось.

– Говори! – потребовал дозорный, который влёт прочитал его мимику.

– Очень может быть, что, если что-то непонятное, то здесь, – ткнул пальцем Аверьян. – Нынче там бывшие пленные австрийцы обитают.

– Австрийцы? – поднял брови дозорный. – Они-то тут при чём?

– Не скажу.

– Э! Не время игрушек!

– Для меня это не игрушки. Почти уверен, что - там. Витовд тоже, – и Аверьян очень ко времени вспомнил про второй вопрос своего соседа: – Как добираться будем? Два километра – это двадцать минут, если почти бегом! А вы оба твердите, что всё срочно.

Эдгард помолчал, но теперь Аверьян прочитал его мыслим: «С чего-то всё равно начинать надо. Австрийцы ничуть не хуже прочего».

– При нашем отеле имеется дежурный экипаж. Я уже заказал. Пошли!

«Ну, да, – мысленно проворчал Аверьян. – Это для нас у извозчиков сена нет!»

« – Так не едите вы сена!» – так же неслышно захохотал Витовд.

Шли по коридорам дольше, чем обычно, и вышли они не туда, откуда сюда заходили – на другую улицу. Но экипаж уже ждал их.

Питерская зимняя ночь. Сверху ярилась луна, и темноту рассеивал не убранный с улиц снег. И ещё…

К торцу дышла была прикреплена электрическая лампочка. И она горела. К полуночи изрядно похолодало, дыхание, вырывавшееся из ноздрей пары лошадей, сразу обращалось в пар, который лампой подсвечивался. Получался почти ровный световой круг.

«Боже мой! – поразился Аверьян. – Настоящий "лихач". Как до революции, как до разрухи. Наверное, такого описал Блок в своих «Двенадцати»:

Снег крутит, лихач кричит,

Ванька с Катькою летит –

Елекстрический фонарик

На оглобельках…

“Дозорного” не удивило ничего, он невозмутимо подошёл к саням.

– Барин? – обратился нему извозчик. – Куда едем?

– Особняк Бутурлиных знаешь?

– Это где неруси засели? Мигом домчу!

– Контрольный срок – десять минут. За каждую сэкономленную минуту – пять долларов. Сейчас – он достал часы. – Сейчас 12-22.

– Так садитесь!

И только успели они плюхнуться на сиденье, как щёлкнул кнут:

– Н-но, залётные!..

И они понеслись. Дерюгой прикрывались пассажиры уже на ходу. Надежды Аверьяна по дороге спокойно расспросить "дозорного" не оправдались. «Снег крутит, лихач кричит». И они, вцепившись в борта, «летели»! Не до вдумчивых разговоров. Да и… Такая ностальгия, такой восторг! Он пару часов назад ехал на грузовике. Скорость автомобиля всяко больше конной пары, но разве ж сравнишь…

– Тпр-р-р!.. – заорал ямщик, натягивая вожжи. – Прибыли! Барин, время!

– 12-28, – улыбнулся Эдгард. – Держи двадцатку! В расчёте? Тебе же за сам вызов уже заплатили?

– Благодарствую! Ещё надо будет – зовите! – расплылся в улыбке мужик и схватил зеленоватую бумажку. Соскочил с козел и помог размотаться из прикрывавшей их от встречного ветра дерюги. – Вам точно сюда? А то тут им, вон, вроде, как не до вас…

– Раз не до нас, значит, сюда. Свободен! – хмыкнул Эдгард. – Езжай-ка ты, братец, отсюда, а то и вправду…

Договаривать не пришлось. Увидев, как очередная толпа мужчин с выпученными глазами вырвалась из здания, кучер дёрнул вожжами:

– Но!..

Сани унеслись, а дозорный повернулся к Аверьяну:

– Судя по всему, ты оказался прав.

« – Да уж, – поддержал имперца герцог. – Как ты намедни выразился? – с нами у них был маленький пожар в большом публичном доме? Видно, на этот раз полыхнуло не слабо».

Из арки входа продолжали выскакивать люди. Многие – кое-как одетые. Большинство, не останавливаясь, бежали дальше. Внутри раздавались выстрелы. Один из выбравшихся, в шинели, под которой была лишь майка да кальсоны, а на ботинках – не завязанные шнурки, нёсся прямо на них. Глаза его были выпучены, рот раззявлен в немом крике.

Эдгард рукой чуть притормозил его:

– Was ist los, Kamerad?

(«Что случилось?» – уже привычно перевёл для Витовда на русский Аверьян.)

Но австриец сбросил с плеча чужую руку и завопил:

– Da ist ein Biest! Flieht!!

(«Там чудовища! Спасайтесь!»)

Его ноги заскользили на зимнем тротуаре, он замахал руками, поймал равновесие и понёсся дальше.

– Мы на месте, – сделал вывод дозорный. – Витовд?

– Ему ещё рано. Не беспокойся. Взаимодействовать мы уже натренировались. Скажи, что нам ждать? К чему готовиться?

– Идём!

Он резко двинулся навстречу потоку людей. Внешне казалось, что пёр, как ледокол, разбрасывая встречных, но Аверьян видел, что те сами отпрыгивали по сторонам. И он просто следуя в его кильватере, слушал. А тот говорил. Негромко, но, странное дело, Аверьян со спины отчётливо разбирал каждое слово.

– Имеем прорыв Изнанки. Для простоты, Изнанка – это другой мир. Из него прут его твари. Поначалу не очень серьёзные. Но не успеем закрыть, пойдут монстры из глубины. В данном случае – до 4-ого уровня. Тогда будут жертвы. Против твари 5-ого уровня мы не выстоим. Я уйду на перерождение. Твой Витовд – на второе пожизненное. Ты умрёшь. После моего ухода включится механизм блокировки прорыва. Накроет весь этот квартал. Полная зачистка органики. Живых не останется вообще.

– Взрыв?

– Может быть. А может – море же рядом – прокатится цунами. Может – землетрясение и провал. Помпеи накрыло пеплом. Гоморру сожгло без всяких изысков. Там и тогда всё свалили на злых богов, здесь – придумают испытание сверхбомбы. Или вспомнят пророчество: «Месту сему быть пусту!» – и раздумчиво добавил: – Большевики похоронят "колыбель революции" с удовольствием. Почему-то они Питер не любят.

Они уже добрались до входного холла. Будка проходной была уже пустой, а из коридора им навстречу высыпала очередная толпа. Эти были с оружием, и у них имелось какое-то подобие строя. Но сильнее пороха от них разило ужасом.

– Nein nein nein nein, wartet! – закричал в их сторону один, чуть менее других трясущийся, и чуть более других злой. Офицер? – Diese Kreaturen nehmen keine Kugeln!

«Стойте, их не берут пули!» – перевёл Аверьян.

– Das ist doch Blödsinn! – («Чушь!») – Gewehr!– требовательно протянул руку к ним Эдгард. –Zwei!

«Требует две винтовки».

– Schnell!

«Быстро!»

И опять сработала немецкая дисциплина. Один офицер почуял перед собой старшего по званию, который в общей панике бегства пытается навести порядок. Или хотя бы прикрыть отступающих. Он вырвал из рук двоих своих солдат по винтовке и передал их Эдгарду. Мало того, он приказал, те отдали и свои подсумки с патронами.

« – Меняемся!» – тут же потребовал Витовд.

«Да, мой командир!» – буркнул Аверьян.

И, когда один аристократ бросил другому винтовку, Витовд уверено перехватил её, передёрнул затвор, снарядил полную обойму. И ухмыльнулся:

– Винтовка Манлихера… Вот, теперь повоюем!

– Viel Glück! – послышалась им в спину.

– О, моя госпожа любит развлечения! – без всякого перевода понял, что ему пожелали, серый герцог.

Но потребовался перевод другой фразы, из которой Аверьян расслышал только "Mädchen".

«Что? Витовд, какие ещё "женщины"?»

– У? – обратился Витовд к Эдгарду. – Я – Витовд. Не понял: что он про баб?

– Говорит, что там две безумицы. Чтоб мы их не подстрелили ненароком, – ответил дозорный. Он на ходу взглянул на свой "компас". – Так, налево и поднимаемся. Судя по всему – второй этаж. Цель в пределах двухсот метров, – и уточнил: – Двадцать метров – это тоже в пределах. Объяснять, куда по тварям стрелять, а куда – бесполезно, надо будет?

– Обойдусь.

– Что ты два стада терексов покрошил – правда? Не навет же?

– Да. Но здесь у меня с собой нет ни моей магии, ни моего элементаля.

Про Ольгетту Витовд, услышав слово "навет", на всякий случай умолчал.

– Но на Тропе ты ж не новичок?

– Нет, – хмыкнул Витовд.

– Вот и я о том.

– У меня – кроме винтовки ещё кнут. Что есть у тебя?

– Меч, лук.

По длинному коридору они не бежали, но их ходьба по скорости от лёгкого бега отличалась слабо.

«А ведь Анна за ними удержалась бы в лёгкую», – с непонятным удовлетворением подумал Аверьян. Ему было спокойно, оговорка про "Mädchen" только добавляла предвкушения. Да и он нашёл себе развлечение: взгляд Витовда был прикован к дальней двери в конце коридора, а Аверьян, используя его боковое зрение, разглядывал обстановку. Прошлый раз любопытство своё он не баловал: нервы были на пределе, и в памяти не осталось ничего, но теперь… Он же в этом – уверен теперь! – будет жить. И оглядывался сейчас почти по-хозяйски.

Да, дворец он и есть дворец. Что у Елисеевых, что у Бутурлиных. Разве что здесь в глаза не била нарочитая роскошь. Цвета стен имели более сдержанные оттенки. Зато узоры паркета вились более затейливо. Но и тут тоже – давно его не натирали, давно. Наверняка всё те же чёртовы четыре года.

– Быстро! – вдруг подорвался Витовд. – За дверью перекрёсток. И там бой!

Прошлый раз Аверьян шёл по третьему этажу, но этажи, судя по наброску плана, врученного ему ведьмами, были однотипными, только на уровне второго имелось по два перехода над внутренними двориками. Они подходили к первому из них.

Надо отдать должное имперцу: рывок Витовда врасплох его не застал, дверь – каждый свою половину – они распахнули одновременно. И одновременно замерли, оглядываясь и оценивая ситуацию.

Да, впереди был перекрёсток – главный путь очевидно продолжался вперёд, упираясь в точно такую же дверь, что они уже пробежали, направо уходил переход, а слева поднималась узкая межэтажная лестница. И с неё с верещанием пёрли твари.

«Вот же бл…!» – глядя на них непроизвольно выматерился бывший интеллигентный человек.

« – Это ты про кого?» – хмыкнул Витовд.

Путь монстрам преграждали две женщины, две ведьмы – Анна и Ядвига. Ядвига была вооружена коротким – чуть выше её – копьём («– Протазан», – уточнил Витовд), у Анны в обеих руках мелькало по кинжалу («– Даги»). И женщины работали на пару.

Твари – адская помесь кабанов и псов. Морды и лапы – собачьи, хрюкающее верещание, клыки и тело – кабанов. Массивные, мощные, стремительные, страшные. Но женщины…

– Слушай, а на Земле такая скорость тела разве доступна? – изумился Витовд, поднимая винтовку.

У Аверьяна, будь он в их тандеме сейчас за ведущего, просто отпала бы челюсть. Нет, женщины двигались не со скоростью вентилятора, но со швейной машинкой, строчащей в руках профессионала конкурировали бы уже на равных.

– Подожди, – с безнадежной усталостью Эдгард чуть задрал ствол винтовки Витовда вверх. – Может, их кто-нибудь всё-таки цапнет… Да нет, – безнадежно вздохнул он. – Шлейтеры – второй уровень всего. А эти, – барон поискал приличное слово, нашёл, но произнёс его с явной неохотой: – эти дамы и с третьим должны управляться почти на равных.

– Ты их знаешь?

Кажется, женщины появления мужчин не заметили. Или заметили, но сочли их за вернувшихся австрияков – толку от которых всё равно ни на грош (то есть ни на пфенниг). И не стали сбивать ритм лишним жестом, лишней эмоцией, даже лишним криком. В основном дралась Ядвига, прямыми ударами она сбивала шлейтеров с рывка, за счёт сумасшедшей резкости пробивала их шкуры, ломала ноги, но, когда, те валились к их ногам, доползали до них, докатывались – в дело вступала Анна. Её кинжалы пробивали глазницы, вскрывали горла, прокалывали – до сердца – грудины. И твари дохли.

– Знаю. Давно. Очень, — в три длинных предложения произнёс три слова дозорный. – Не виделись тоже – давно. И ещё б сто лет их не видеть…

Но тут заверещало хрюканье в другом – в дальнем конце уходящего вправо перехода. Перед дамами были видны последние четыре скачущие бестии. И было заметно, как сбилась с ритма младшая.

– Анна! – рявкнула Ядвига.

– Те наши! – тут же выкрикнул Витовд и рванул к проходу.

– А-ве-рьян! – тремя слогами подчеркнула три удара кинжалами Анна.

Она вернулась в ритм боя. Витовд не стал её поправлять. Заместо того он уточнил для партнёра по своему бою:

– У тебя меч!

– Потом – да, – кивнул тот. – Но сначала…

Они оба вскинули винтовки и открыли огонь.

Витовд знал, что хоть как-то уязвимы – суставы ног, брюхо. глаза. Остальной череп непробиваем. Но глаза – мелкие, и на бегу зверь их рефлекторно прикрывает нависшими надбровными дугами, мельтешение ног делает прицеливание почти невозможным, а брюхо… Попробуй до него ещё добраться!

Витовд бил по ногам. Да, попасть в их определённую точку движущейся твари – можно только по большой случайности, но твари не петляли, неслись по прямой прямо на них, силуэт каждой лапы оставался в одной и той же плоскости. Винтовка Манлихера, благодаря своему затвору, в первой мировой войне считалась чуть ли не самой скорострельной. Твари преодолели недлинный навесной коридор за десять секунд. Витовд за это время успел расстрелять все пять патронов обоймы. Эдгард выстрелил два раза. Две твари с пробитыми мозгами осели на пол. У ещё одной Витовд пробил обе передние лапы, и она, визжа, кувыркалась в середине пролёта. Ещё одна ковыляла на трёх ногах. С последней – тоже лилась кровь, но скорость ей сбить почти не удалось.

Её встретил Эдгард. Первый удар – мечом, сбоку – опрокинул тварь, второй – пробил брюхо и пришпилил её к полу. Ещё одно резкое движение клинка, и она умолкла. Тут до них доковыляла трёхногая. Витовд отбросил винтовку, взмахнул кнутом, и кнутовище обкрутило обе передние лапы. Рывок – тварь опрокинулась на пол. Под удар лезвия Эдгарда. Он, не останавливаясь рванул к визжащей, обезноженной. Визжала она недолго.

Витовд в это время развернувшись, бросился, было, к ведьмам. И остановился… У них противников не осталось тоже.

Глава 31. Старая ведьма

Старая ведьма

Где-то в вечности

…в предчувствии...

успеть бы...

скомканное в руках одеяльце раскрыло спину –

успеть бы налюбоваться.

"...ты... ну, рано же..." – сквозь сон недовольное бормотание –

успеть бы наслушаться.

отдёрнула ногу, спрятала руки, уклонила губы,

отвернулась, увернулась, вывернулась –

успеть бы набаловаться.

на впадине у пупка накопилась солоноватая капля пота –

успеть бы налакомиться.

изогнулась, изругалась, излилась –

насмотреться! наслушаться! налакомиться!

успеть, успеть, успеть бы!.. –

в предчувствии нелюбви.

*

Москва. Нулевые. Алина спальня. Аля и Натали.

– Слушай, а ведь твоя Прага – это как раз времена Шекспира! – вдруг вспомнила пражские сцены подруги женщина.

Наталье было лень вставать, лень одеваться, лень начинать новый день. То есть возвращаться домой – к мужу, к сыну… К тому же вечером её ждала ещё и Ирэн. И никто не отменял работы… Писательница ужезадолжала себе двенадцать страниц текста. Хорошо Але – она никому ничего не должна. Ни издателям, ни даже сетевым читателям, которых у неё и не было.

– И что? – удивила девушку неожиданная смена темы.

Предчувствия, ни с того, ни с сего вдруг нахлынувшие на Алю на рассвете, в свете дня растаяли – Наташа была такой искренней, такой привычной, такой домашней.

«Одомашненной, – улыбнулась она. – Приручённой. Впрочем, ещё вопрос, кто из нас кого приручал».

– А введи его в свой сюжет!

– Шекспира?! Он, небогатый актёр – в Праге? Чего ему там делать?! С театром? Но разве«Глобус» гастролировал? Да и не знал никто из актеров немецкого! А уж в Праге… Кто в те времена знал английский?!

– Ну, не такой уж он и бедный… Оставил наследство, если пересчитать на нынешние – двести тысяч фунтов стерлингов. Да, совсем не олигарх, но и не только что с паперти… Но, я не про актёра. Пьесы писал не человек из Страфорда. К примеру, их словарь обширней словаря Пушкина, зато от актёра сохранились три расписки, так на каждой он свою фамилию по-новому писал. Правописание собственной фамилии запомнить не смог! Какой при всём при этом «Гамлет»?! И ещё, из его завещания. В нём расписано, кому отойдёт каждая ложка! Кстати, жене отдал «вторую лучшую кровать» – «my second best bed» , что бы оно ни значило – про «первую лучшую» умолчал… И ни слова про пьесы, сонеты, поэмы.

– Пьесы наверняка принадлежали театру.

– А стихи?

– А они вообще тогда печатались?

– Его друг, тоже актёр – Бен Джонсон, в эти годы занимался подготовкой издания своих произведений, среди которых тоже былипьесы – и стихи! Шекспир должен был знать об этом.

– Слишком маленький от них доход?

– Последние годы жизни он жил ростовщичеством, и должников судом сажал в долговые ямы. Так он из-за нескольких фунтов судился! А те ложки – могли они дорого стоить? Тем более, что первое издание его собственных пьес, подготовленное тем же самым Джонсоном, вышло всего через несколько лет после его смерти.

– Ничего не слышала об этом… А тогда кто автор трагедий?

– Версий несколько. Мне из них больше других … Не из версий – из претендентов – всех больше нравится Эдуард де Вер, 17-й граф Оксфорд. Аристократ, путешественник, образованный человек… Доподлинно известно, что писал стихи, пьесы. Ничего, правда, до нас не дошло. А он… И в английской тюрьме успел посидеть, и с испанской Непобедимой Армадой посражаться…

– Нет, тогда слишком известный. Сразу начнут кричать: «Афтор! Учи историю! Не был Эдуард в Чехии, никогда не был!»

– А не он? Слушай… А помнишь…

«На радость и печаль, по воле рока,

Два друга, две любви владеют мной:

Мужчина светлокудрый, светлоокий

И женщина, в чьих взорах мрак ночной…»

– На соперника смуглой леди сонетов намекаешь?.. А интересно…

*

Прага. XVI век. Старуха. Аля, Ирэн, Виктор.

– У-у, какой самец... Да и самочка тоже... с перчиком...

– Они не говорят по-русски.

– Да я могу и по-немецки, – перешла на немецкий старуха. – У тебя вкус твоей матери: тигриных статей самец, и змеиных – самочка.

Виктор одним движением сорвал с глаз повязку. Небольшая комнатка, горящий камин, кресло, а в кресле, откинув голову на высокую спинку сидела старуха.

– О, сатана!

Ирэн тоже пыталась освободиться, но пальцы её запутались в рюшечках, в оборках, подвязках... Аля прыснула, Виктор тоже не смог сдержать улыбки, а старуха, наблюдая, как герцогиня пытается стянуть с головы панталончики, обидно, громко расхохоталась.

– Вы! – зашипела на них герцогиня.

– Ох, как же хороша!

– Ты!..

Ирэн двинулась к креслу, но Аля повисла на ней:

– Нет! – нечто в голосе Али остановило герцогиню. – Нет, – девочка перевела дыхание. – она убьет тебя. – Нет, не убьёт - меня пожалеет... Она... Она исполосует тебе задницу. Заставит меня наломать розг и...

– Дев... Дитятко! ­– она хотела отодрать руки Али, но взглянув на рассматривавшую ее старуху, раздумала. Ей вдруг отчаянно захотелось прикрыться.

Барон без слов понял ее, он поднял опять оказавшееся на полу покрывало и укрыл им Ирэн.

– У мужчин это называется меряться членами. Интересно, как это называется у баб? – вроде бы в полголоса пробормотал он.

– Выяснить, кто на кухне хозяйка, – хмыкнула в ответ старуха. – И чьё же ты, – опять перевела она взгляд на кутающуюся в ткань женщину, – "летящее копье"? Ты уже знаешь свою цель? Знаешь... И еще не убила?! – она бесстыдно разглядывала остолбеневшую женщину, разыскивая одной ей известные признаки, приметы, улики. – Не убила... Аленушка, она опасна... Она сейчас, как вампир – ей надо крови. Она может убить, кого угодно – хоть свою мать, хоть своё дитя... Хоть свою любимою кралечку...

Герцогиня молчала.

– Не убьёт, – вместо неё ответил барон.

– Потому что ты – рядом, и ты её защита?

- Потому что я – рядом. И я – её цель.-

– Ты?!

– Уже, как минимум, двенадцать часов.

– И ты ещё жив?!

– Как мне это доказать? ­

Барон глядел на старуху и улыбался. Это Ала могла по привычке бояться свою старую... няньку? наставницу? Это Ирушку мог смутить взгляд старой суки, заморозить голос старшей по клану... Даже если это клан – чужой, да хоть даже – враждебный... Враждебный? Чужой?

Барону на это было плевать, ведь перед ним-то сидела женщина – давно состарившаяся красавица. Барон не мог ошибиться – красавица! А он умел обращаться с ними... «Уже лет двадцать..» – прикинул он, вспомнив свою первую – служанку, которая была старше его, пятнадцатилетнего пацана, чуть ли не вдвое... Любовницу главы их рода – родного дяди, будь проклято его имя!

Недавно он снова видел её, старую, вздорную... И по мнению окружающих – страшную, как смертный грех... Но они поцеловались, его губы всё вспомнили, и он перестал верить глазам.

И старуха улыбнулась тоже:

– Да я вижу, ты уже надоказывался... Как на ногах-то стоишь...

Вот напоминать, как он устоял на ногах не надо было... И Виктор, и Аля захохотали одновременно. Хихикнула даже Ирэн.

– Я что-то пропустила? – не поняла общего веселья старуха.

– Бабушка – потом, потом. Умыться, одеться, поесть! Потом – поговорить, потом – выбраться отсюда, а потом... – она взглянула на Ирэн, на барона, на бабку, – или в промежутках...

– И кто меня на этот раз будет насиловать? Предупреждаю, старухе я не отдамся.

– Это?! Неужели вы сумели подобрать ключ? Как?!

– В отчаянных положениях в замок суешь всё, что попало, иногда внутри что-то щёлкает, завеса поднимается, а ворота раздвигаются, – ответил барон.

– "Щёлкает", говоришь... Поднимается, говоришь, и раздвигаются... Как интересно... – старуха окинула заинтересованным взглядом герцогиню, у той под покрывалом заледенели ноги. – И как – щёлкало?

– Вы бесподобны! – хохотнул барон. – Разрешите мне выразить свое восхищение! – он подошел к креслу и опустился на одно колено.

– Разрешаю, – она протянула ему руку.

Барон не стал проявлять торопливость...

– Виктор, тебе все мало? – заворчала герцогиня.

– Ревнуешь? – искренне обрадовалась старуха. – Чёрт меня побери, Виктор, – старуха подхватила имя, но, подобно Али , на манер московитов сместила ударение.-- Виктор, как я понимаю свою внучку... Ко мне уже несколько десятилетий никто не ревновал... Как же приятно-то, оказывается! Я уж и позабыла... Так, ладно, – встала она. – Значит, умываться, одеваться, завтракать-обедать, а потом... или в промежутках... – она не отказала себе в удовольствии чуть протянуть паузу, – в промежутках вы мне все рассказываете. "Убийцы в замке" – это же по ваши души?

– "Все рассказываем"? – ну, это уж как получится, – улыбнулся барон.

– Не получится! – наотрез отказалась непослушная внучка.

– "В промежутках"!.. размечталась!.. – ввернула герцогиня.

– Посмотрим-посмотрим, – только не облизнулась старая ведьма. – Так, вам, – кивнула она женской части вошедших, и указала на дальнюю дверь: Вам туда.

И женщины тут же упорхнули в соседнюю комнату.

А она поднялась с кресла:

– Прикрой шторы, – бросила она.

Барон подошел к окну – сбоку, не появляясь в его проёме, и опустил легкую гардину. Солнечные лучи перестали слепить по стенам, а старуха подошла к столику, открыла шкатулку, поколебалась...

– Нет, сандал сейчас не в тон... Хорошо бы ладан... Нет, ненавижу! А может, опиум?.. Но, Виктор, ты же не любишь сладкое?.. Ладно, пусть это будет можжевельник... – достала она ароматическую палочку.

«Горностаи, шелка, изумруды с фалангу пальца, а теперь ещё и индийские благовония... В одном ряду с ладаном и можжевельником... Ох, уж эти русские! А сами вечно жалуются, что их столетиями грабили татары. Мол, последние соки выжимали».

– Будь добр, достань уголёк.

Барон подошел к камину, кочергой откатил полыхающую головёшку. Отъединённая от общего пламени, она сбила огонь, и от неё потянула струйка белого дыма.

– Давайте, – протянул он руку за палочкой.

– Спасибо. Я сама.

Старуха нагнулась, взяла – в голую ладонь взяла! – наполненный почти чёрным огнём уголь, прижала его к концу палочки, дождалась пока тот не вспыхнул, задула его и только после этого отбросила головёшку в камин. Барон напряженно принюхался... Он знал, хорошо знал тошнотворный запах горящей человеческой плоти, но к чистому запаху можжевельникового полдня не примешивалось ничего.

Она заметила его потуги:

– Не обращай внимания – это так, фокусы. Сядь, поговорим... В моё кресло садись, барон, а я приготовлю тебе мой гоголь-моголь. В твоём положении, – хмыкнула она, – самое первое средство.

Он сел. Рядом гудел камин.

«Придёт ли время, когда его гуд мне будет казаться уютным, а не пустым? Когда дым костра покажется надоедливым, а земля – жёсткой? Когда мне захочется, чтобы рядом была жена, а не возлюбленная? – он улыбнулся, вспомнив Ирэн и представив ее, подающей ему тёплые тапочки.

Из соседней комнатёнки раздавался плеск воды, женское повизгивание, хихиканье... Всё-таки мания русских чуть что лезть в воду – это ненормально... Ну, обтёрли бы пыль друг другу, и делу конец, так нет... Бедная Ирэн... Ещё простудится!

Виктор смотрел на прихотливо извивающуюся струйку дыма. Она как... Как танцовщица – тоненькая девочка, чьи изгибы настолько грациозны, что почти лишены сексуальности, как пробирающийся мимо камней, сквозь неровности почвы первый ручеёк только что начавшегося неспешного, первого тёплого весеннего дождя, не грозы, нет, дождика, который не льёт, а капает и капли... капли...

– Барон.

Виктор очнулся. Он задремал? Утром? Кажется, жена и тапочки понадобятся скорее, чем он надеялся.

– Барон, девицы сейчас появятся и умнут то, что надобно съесть – тебе.

– Боже мой, что Вы туда намешали?

– Какая тебе разница! Всё равно это здесь не растёт, а по-немецки так и вовсе не произносимо... Ешь.

– Оно, которое это, хоть не квакало? Или у этого было не больше четырех ног? – он осторожно попробовал то, что русская назвала своим гоголем-моголем... – У-у-у, вкусно!

– Тогда не буду портить аппетита, – хмыкнула старуха.

– Не получится!

«Нет, к такому аппетиту жена еще не положена», – с облегчением понял мужчина, ложку за ложкой опустошая странного цвета месиво.

– Я давно установил, что всё, что может само шевельнуться – съедобно. Однажды, даже съел почти живую змею.

– "Почти”? Это как?

– Голову я ей камнем раздробил, но хвост у неё ещё дёргался.

Он доел последнюю ложку, не утерпел и хлебом подобрал остатки. А рядом уже исходил паром бокал. Он заглянул... Втянул воздух...

– Неужели?

– Да. Чай. Пока ты спал – заварила. С майским медом. Со здешних горных лугов. Пей, барон, пей.

«Конечно-конечно, если не растворенная жемчужина – значит, китайский чай. А в дорогих я здесь гостях! Хотя… У этих русских с недавних пор с Китаем – сухопутная граница. И наверняка ещё с татар налаженное сообщение».

– Откуда Вы знаете мой титул? Ала же меня не представила.

– Девчонка... Сколько не учи, всё без толку!

– Вы не ответили.

– "Титул"... Если б ты знал, что я про тебя знаю, аппетит у тебя пропал бы.

– Почему?

– Потому что Аля, – старухе не пришлось уточнять вопрос. – Должна я же знать, кем заинтересовалась моя внучка. Вот... Поспрашивала... кое-кого... Вспомнила... кое о чем... У старости плохая память только на вчерашний день, а не про то, что было лет десять тому назад. Или двенадцать... – старуха хмыкнула и уточнила: – Двенадцать с с половиной...

Барон быстро пересчитал. Да, двенадцать лет назад, осенью, он бежал из их родового замка. Убив дядю, женившегося на его матери. При этом, защищая его, своего пасынка, погибла и она, и его друзья, и ещё, и ещё, и ещё…

– …А если ещё и поразмышлять... В старости же ничего не отвлекает, и можно долго думать... Долго... Это молодёжь вечно кидается то на шёлковые лепестки цветов, то на лучи шёлковых взглядов, то в ласки шёлковых рук... Умолчим уж об объятиях шёлковых простыней. А у меня... У меня так даже "мужчина светлокудрый светлоокий" вызывает разве что беспокойство за внучку.

– Вы!..

«А я думал, что меня уже невозможно застать врасплох...»

– Всё-таки – это ты, – утвердилась старая ведьма.

– О чем это вы? – раздалось от дверей .

Барон не повернулся. Он смотрел на свою визави. И старуха не повернулась – она тоже не отводила взгляда.

– Вот, – пожаловалась Аля. – Учусь, учусь, а всё без толку! Вот бабушка!.. Две минуты, и Ирка её уже боится, двадцать минут – и Виктор её боится тоже!

– Ты? Чего же ты можешь бояться, барон? – удивилась Ирэн.

«Она не расскажет, – понял барон. – Теперь это – моя связь с мужчиной – её оружие против меня, и она будет молчать до последнего».

Он опустил глаза, взглянул на своих женщин и усмехнулся: одетые служанками они выглядели так забавно, так... аппетитно...

– Барон... – поняла его старуха, – тебе всё мало?

Женщины переглянулись.

– Нет! – поняла старуха их тоже. – Не здесь и не сейчас! Сейчас барон переодевается, и мы уходим из замка. Придём к нам – тогда делайте, что хотите. И сколько хотите. А сейчас... – она отвернулась от них. – Барон, теперь Вам туда, – кивнула она на двери, откуда вышли женщины, наш Степан почти Ваших габаритов, так что ы его одежду влезете... Тише! – внезапно перебила она самою себя.

– Быстро! – указала она на лежащий на столике поднос.

Барон не стал раздумывать – он умел подчиняться старшим... Или более готовым... Или женщинам... Он почти отпрыгнул от кресла, взял в руки поднос с использованной посудой и замер.

– Немедленно откройте! – раздалось от дверей.

– Машка, открой, – по-русски, достаточно громко ответила старуха, жестом отправив к дверям Алю, и опустилась в кресло.

Аля открыла двери. Рейтары, Веласкес...

Аля опустила глаза и спрятала руки под передником, руки барона были заняты, и он застыл столбом, герцогиня, передразнивая девушку, тоже сделала книксен.

– Где княжна? – не обращая на них внимания, потребовал ответа Веласкес.

– Опять... ­-- брюзгливо проворчала старуха. – Капитан, если с моей внучкой в этом замке что-то случилось... Император вам голову свернёт. И ты знаешь это. Впрочем, не бойся... Я догадываюсь, где она. Нет, не где... С кем...У неё сейчас надёжная охрана. Уверяю тебя... Степан, проводи гостей!

Веласкес даже не взглянул на рядом застывшего барона, он смотрел, как один из рейтар заглянул во вторую комнатку и, прикрыв дверь, покачал головой. Было видно, что всем им уже осточертели метания по замку. Веласкес скрипнув зубам, направился к выходу, рейтары неспешно последовали за ним. Один попытался ущипнуть Алю, она послушно взвизгнула. Дверь закрылась, послышались удаляющиеся шаги. Теперь они не таились.

– Княгиня, что это было?

К герцогине вернулся дар речи. К барону вернулась подвижность членов – он снова поставил поднос на стол, оттёр лоб.

– Мне тоже интересно, княгиня, очень.

– Ну, какая из меня княгиня? – хмыкнула старуха. – Это у нас Алёнушка – княжна. Её мать в княгинях побывала. А я... Я из простых, – нарочито перешла на просторечный выговор старуха.

– Значит, правда...

Барон не очень доверял слухам, ходившим по Праге, но не верить своим глазам не мог. Его приняли за какого-то “Степана”, женщин, которых прекрасно знали в лицо – за служанок…

– Что? О чём я не знаю?! – женщине было сложнее поверить невозможному очевидному. Но, впрочем, и для неё это было лишь вопросом десятка секунд, а потом дня распросов.

– Они бежали из Москвы, потому что... – начал он.

– …Потому что мою мать обвинили в колдовстве. Они с отцом погибли при попытке её освобождения.

– Ты – ведьма?! – ужаснулась Ирэн, глядя на старуху.

Та только улыбнулась.

– Мой отец – Рюрикович, он ведет свою родословную от Игоря Старого, – вместо неё отозвалась Аля, – это IX век от рождества Христова. А бабушка свою – от VIII века. За нами – семь веков русского чернокнижия.

Алёнушка уже обустроилась на оббитом мехом подлокотнике кресла, полуобнимая старуху.

– Значит, ты – тоже?!

– Да.

Глава 32. Манок

Манок

Петроград, 1921 год. Особняк Бутурлиных. Анна, Ядвига, Витовд, Эдгард.

Витовд остановился. Живых тварей не осталось, а живые ведьмы…

« – Меняемся, – подал он голос Аверьяну. – Ведьмы – твоя забота».

От неожиданности тот едва успел подхватиться, но трепыхнулся всё равно заметно.

– Витовд! – послышалось сзади. – Что дёргаешься? Тебя не задели? А то у шлейтеров на когтях неприятный яд.

Пришлось обернуться и поправить:

– Аверьян. И со мной всё нормально.

– Дочь, – послышалось с другой стороны, – ты обратила внимание, как у твоего Аверьяна опять в момент изменилась осанка? И с ним… Кто это с ним? С таким грозным окровавленным клинком? – кажется, Анна хотела возмутиться насчёт притяжательного местоимения, но Ядвига не дала возможности ей вклиниться: – Давеча мы с тобой о Блоке говорили… Так вот, словно из его стихов:

«Снится маске, снится рыцарь ...

–Тёмный рыцарь, улыбнись ...

Он рассказывает сказки,

Опершись на меч.

И за ними – тихий танец

Отдаленных встреч…»

Эдгард неспешно обошёл Аверьяна, смерил взглядом обеих женщин и неприязненно произнёс:

– И вам здрасьте… Неужели снился? Польщён. Больно уж "встречи" наши были – "отдалёнными".

– И насколько? – обратил на себя внимание Аверьян.

– Последние – два поколения тому назад, – пожал плечами бессмертный имперец.

– Сто лет прошло! А ты не обознался?! Через два-то поколения? И, Эдгард, что значит твоё "последние"?!

– Ответ номер раз: посмотри на мамочку с дочкой и реши: много ли различий в них находишь. Ответ номер два: за всю полутысячу лет все они такие… . От прабабушки ни одну из них ты бы не отличил тоже. Только цвет глаз изредка меняется. И, Витовд, учти: кареглазые ещё хоть как-то вменяемы. Сероглазых лучше сразу обходить десятой дорогой.

– "Эдгард"… – ошеломлено выдохнула кареглазая Анна, которая до этого никак не могла оторваться от зрелища трупов чудовищ.

– "Витовд"? – повторилась её интонация у сероглазой Ядвиги. – Вот оно что – двоедушец! Какая пара – двоедушец и смотритель…

– Дозорный! – с какой-то привычной безнадежностью поправил её барон. – Дозорный! И я желаю знать, что вы здесь такое учинили?! И быстро! Потому как волну четвёртого уровня вам не пережить!

– Вам тоже, – буркнула, наконец, повернувшаяся к ним Анна.

– Не факт. Будем на равных. Да и умирать мне не привыкать, – отмахнулся он. – Из-за вас – в том числе.

– Аня… – интонацией попеняла дочери Ядвига и тут же переключившись на мужчину, ответила ему: – Мы здесь поставили манок на тварей Изнанки. Манок первого уровня. Первого!

– В жилом доме?!

– В нашем доме! Первоуровневые твари Изнанки не смертоносны и вне её долго не живут. Манок должен работать где-то около часа. К утру всё бы рассеялось и успокоилось. Пару таких ночей, и австрийцы вспомнили бы, что в Вене – отличное пиво. Хотя, – поморщилась она: – чтоб его выпить, пришлось бы вспомнить ещё и какого это – опять работать.

– Хватит про австрийцев! С уровнем манка не ошибаетесь?

– Прабабушка добыла. Ты её знал, – дозорный поморщился. («…И ещё б сто лет их не видеть!» – вспомнил Аверьян.) Четыре с ним ингредиенты для зелий добывали. И никаких проблем.

– А ты? Когда ты, лично, пользовалась им в последний раз?

– Давно. Уходила отсюда впопыхах – пришлось оставить.

– Самопроизвольных срабатываний за то время не было?

– Ну, так здесь люди живут. Что здание проклято – жалоб нет. Выгнать приблудившихся пленных даже у комиссаров не получается.

« – Спроси, в чём его хранили!» – потребовал Витовд.

Окончательно провести между ними для женщин разделительную черту Аверьян возможности не упустил:

– Витовд просит уточнить о контейнере. Когда я его забирал, тот его очень насторожил.

– Ларец из арениума, – не поняла беспокойства Ядвига. – Манок же постоянно чуть фонит, вот, чтобы заблокировать излучение Изнанки...

– Ясно… – покивился Эдгард.

Он больше ничего не сказал, но фразу, про длинный волосы, которые гарантия настолько же короткому уму, прописалась на его лице отчётливо.

– Что тебе ясно?! Ларец бабушка сработала. Что не так?! Раньше ничего подобного не происходило!

– Ясно, что заблокировали и давно. Раньше вы его хотя бы раз в год, а не запирали на… На сколько? С 17-ого?

Ведьма покачала головой:

– С 906-ого.

– Сколько?! Почти пару десятилетий замкнутым держали? – и опять та же самая народная мудрость про ум и волосы пропечаталась на его лице. – Сейчас, видно, открыли дистанционно?

– Да.

– Ваше счастье. Там столько всего накопилось… Вот и рвануло, – и он повернулся к Аверьяну: – Витовд, надо идти.

– Мы с вами?.. – опять вмешалась старшая ведьма.

– Возможен четвёртый уровень. Нет.

– Спасибо.

– Отработаешь.

– Как просить будешь… – усмехнулась женщина и отступила всторону.

– Я с вами, – теперь дорогу им заступила Анна, но, напоровшись на бешеный взгляд имперца, объяснилась: – С вами я недалеко. Сразу сверну на Тропу.

– Аня!..

– Я! На! Тропу!

Мать вздохнула. И ведь даже удачи не пожелаешь – плохая примета:

– Утром жду.

– Займись хабаром, – посоветовал ей Эдгард. – Час же у тебя ещё есть. У шлейтеров особенно ценна желчь.

– У меня нет рецептов на неё!

« – У меня есть!» – раздалось в голове Аверьяна.

– Витовд обещает … – вслух начал он.

« – Э!.. Не задаром же! И всю остальную требуху тоже пусть соберёт. И языки! И когти! Ядовитые когти!»

– У Витовда что-то из рецептов имеется. Сторгуетесь. Просит собрать, как можно больше всего. Включая языки и когти.

– Соберу, но…

– Пошли! – оборвал зачинающуюся торговлю дозорный.

И двинулся вперёд к заваленной тушами лестнице.

Аверьян оборвал свою реплику и поспешил за ним. Ядвига, пропуская их по неширокой лестнице, отодвинулась ещё дальше. Анна только повернулась боком. Эдгард, равнодушно отклонившись, прошёл мимо и споро перебрался через первый завал тел экзотов. Аверьяну скопировать его не получилось: он тоже повернулся боком, но слишком близко грудь девушки, прикрытая замшевой курткой, оказалась от его груди. Нет, он не попытался изобразить нечаянное их соприкосновение, но зубы сжать – пришлось.

Три туши перекрывали неширокий проход полностью. Оттащить? – да каждая наверняка больше центнера весит!

«– Некогда! – понял его колебания Витовд. – Совсем!»

И Аверьян , предлагая помощь, просто протянул девушке руку.

Анна колебалась не больше секунды. Цепко взялась за ладонь и бестрепетно наступила на тушу. Перешли. Потом были следующие туши, потом следующие. Когда их не осталось, ладонь девушки всё равно осталась в его ладони.

На середине нижнего пролёта, Аверьян увидел: на лестничной площадке меж лестничными пролётами словно грязная клякса расплылась. Но не на полу – прямо в воздухе, вертикально, в полуметре над полом. Пространство, ограниченное рваными краями, дрожало мусорной мутью, по нему пробегали волны мглы и мельтешили грязные радуги, исполненные сотней оттенков пыли. Он непроизвольно сжал ладонь.

– Мама рассказывала, должно было быть не так – почти точный круг меньше метра в диаметре. А тут – он ещё и раза в полтора больше, – и без паузы: – В комиссариате это Витовд был?

– Да. Комиссарша его сразу – ещё на карнавале – впечатлила. Танцевал с ней тоже он. Я её терпеть не могу. Впрочем, раньше она мне отвечала взаимностью. А с ним у нас сразу сложился договор: с нею – только он, с вами он – не вмешивается. Никак!

« – Э, не тормози! Потом наболтаетесь. Когда вернёмся, – и добавил: – Если она вернётся. Тропа – всегда на пределе сил. Даже у нас жертвы постоянны. Здесь наверняка того хуже».

Но Аверьян и не задерживался. Когда Витовд свою реплику закончил, они уже стояли на площадке.

– Так, объясняю: границ перидрома касаться нельзя, может отрезать касаемое. Придётся прыгать. Аверьян, не уступишь место Витовду?

– Справлюсь.

– Ну-ну, – хмыкнул дозорный. – Тебя ждёт сюрприз. Девушка?

– Анна. Исполню. Что с той стороны?

– Изнанка же. Будь готова сразу вступить в бой. Особенно ты. Про своих зверей помнишь?

– Да.

– Мы пойдём первыми. Тебя примем. И уж не дёргайся.

Было видно, как девушке хотелось отказаться от помощи, но она сдержалась:

– Не буду.

Первым прыгнул Эдгард. Спокойно, почти с места. Как через невысокую загородку перешагнул. Только голову к груди сильно прижал.

Аверьян пригляделся к проходу – к перидрому,как его окрестил Эдгард. Вообще-то, данный термин обозначает проход меж стеной здания и колоннами, вот только на проход то, что маячило перед ним, походило слабо. Его рваные края внезапно напомнили огромную раскрытую пасть акулы…

«Так считаем это не сужением внешних границ, а расширением внутреннего контура, и не обращаем на него внимания. Оставшейся дыры – метр на почти два – нам хватит!»

Он отошёл к краю площадки, короткий разбег и прыжок, согнувшись и поджавшись!

Главным сюрпризом оказалось то, что на той стороне приземлился уже Витовд. Ну, а остальное… Поляна в лесу, вечер и… И это была не Земля. Непонятно, что вызывало такое ощущение – чуть не такой запах? Незнакомые деревья? – но чувство это было непреодолимо. А, может, всё дело в не совпадающем с солнечным спектром лучей местного светила? Чуть-чуть , на грани восприятия?

Но об этом потом , сначала:

«Витовд! Как так?!»

« – Изнанка. Здесь преобладать буду я. Не волнуйся: вернёмся – вернётся и твоё главенство».

– Витовд, приготовься. Сейчас эта девица выскочит… Поддержать, чтоб не сломала себе что-нибудь, не вывихнула, может потребоваться. В четыре руки работать будем.

Но девица удивила: в перидром она прыгнула, словно в воду рыбкой нырнула. Приземлилась сначала на руки, тут же ушла в кувырок, поднялась. Победно взглянула на мужчин, улыбнулась:

– Я же говорила, что справлюсь! Я… – она замолчала, разглядывая рукава. – Зеркала ни у кого нет?

Эдгард хмыкнул:

– Какие же вы все одинаковые! – зеркало тут же оказалось у него в руках, он протянул его Анне.

«Откуда? Откуда он его взял? Да и меч раньше…» – изумился Аверьян. – А она? В чём она?»

« – У него – экстрамерное хранилище, наверняка. А она… Ты лучше на себя посмотри».

Он опустил голову, полюбовался. И Аверьян его глазами увидел свою одежду… Тут же взглянул на Эдгарда, на Анну, сравнил… Нет, каждый был одет по-своему, но всё их нынешнее одеяние словно вышло из одной мастерской. Как бы ни из средневековой. Не брюки, а плотные штаны, не пиджаки, а колеты, не пальто, а кожаные с металлическими набивками куртки чуть выше колен. И чуть ниже колен – сапоги.

На Анне всё было почти таким же, но на спине куртки – вышивка. Да и сама куртка – чуть более плотно облегала тело, не пряча фигуру. И когда она вскинула руку, из-под рукава показался массивный браслет. И в ушах горели золотом серьги. С той стороны их не было.

– Не люблю штаны, – пробормотала она. – Не люблю наряжаться мужиком!

– Эдгард у тебя для Привратника ничего, часом, нет? – не стал к ней прислушиваться Витовд.

– Ничего – это что?

– Мешочка кофе, бутылки бренди… Ну хоть шоколадки!

– Точно! Хорошо, что напомнил! Вот… – достал он полотняный мешочек. Сантиметров двадцать на пятнадцать, красный с чёрной безыскусно простой вышивкой – что-то вроде непритязательного орнамента. – Пойдёт, он оценит. Китайский чай. Из императорского Сада. Там всего восемнадцать кустов. Здесь годовой сбор. Анна, передашь от нас привет… – кинул он ей мешочек. – И, Анна, время! А у тебя до сих пор нет оружия!

– Знаю! Передам, – перехватив мешочек и опустив его в карман куртки, она тут же кинула ему его зеркало. – Возвращаю!

Да, парные даги, которые были при ней на той стороне, здесь исчезли. Эдгард перехватил стекло, и оно пропало, а вместо в ладони показался тот компас, что привёл их к особняку Бутурлиных.

– Пошли? – повернулся он к Витовду.

– Тридцать секунд. Хочу посмотреть на её зверя.

– У них чаще всего змеи или кошки.

«Кошки?» – изумился Аверьян.

« – Пумы с пантерами – тоже кошки. Только большие. А тигры и львы – коты», – хмыкнул Витовд. – И тоже немаленькие», – а вслух продолжил расспрос:

– А оружие какое?

– Копья. Самые разные. От европейских протазанов, до японских яри… О, вон, смотри, и десяти секунд не прошло…

– Как же я их ненавижу! – прошипел Витовд.

И Аверьян его глазами увидел тварь тоже. Но именно – его глазами. Сам бы он мог эту тварь и не заметить. Ведь, не говоря уж о том, что её извивы были совершенно бесшумны, ничто в её движении не сопровождалось ни колыханием травы, ни, тем более, дёрганьем веток. Здоровенная, но она буквально протекала сквозь поляну, как словно только зачинающийся ручей.

Аверьян читал, что в Амазонии есть гигантские змеи – анаконды. До полутора десятков метров длиной. Скользившая меж трав гадина, по шкуре которой, как по металлу, бегали солнечные всполохи, была всего метра на три. Всего?!

«Помоги ей!» – мысленно выкрикнул Аверьян.

« – Бесполезно. Тварь для нас бестелесна. Кстати, обратное неверно. В общем, здесь для начала каждый должен сам одолеть своего зверя. И хорошо, если одного… Ну и эта, – он оценивающе оглядел на скользящее в траве тело, – ещё ничего… Девочка никакого чудовища вырастить пока не сподобилась. Кстати, в этом одна из причин, почему с выходом на Тропу стараются особо не затягивать. Да и ей мы уже чуть помогли: Эдгард напомнил, что именно нужно искать…»

– А-а-а! – тут закричала Анна и рванулась с места. И в этом визге не было страха, а звенело торжество.

– Всторону, всторону! – выкрикнул и Эдгард. – Мы сейчас окажемся на пути гадины! А нам некогда!

Он явно понял, куда кинулась девушка – к диковинному кусту, смахивающем на орешник, но усыпанным цветами… Шиповник? У шиповника лепестки в один ряд. Розы?! Таких размеров?

Витовд не заморачивался размышлениями Аверьяна – он поспешил, вслед за Эдгардом, который, кинув взгляд на компас, определился с направлением и перешёл на бег. Они добежали уже до первых огромных деревьев, когда сзади опять раздалось торжествующее:

– А-а-а!..

Почти синхронно оглянулись. Анна кричала, вздев над головой найденное оружие.

– Вот же счастье привалило, – откомментировал Эдгард.

– Счастье? Двухклинковая глефа? Она себя ею не зарежет?

– Утром узнаем. Некогда! – он отвернулся и побежал дальше. – И знал бы ты, какие они все живучие! А глефа… – он перевёл дыхание, но бега не притормозил. – Сколько лет тем наставлениям, по которым тебя учили клинковому бою?

– Да не помню! Может, шестьсот, может – девятьсот.

– Здешняя Русь моложе… Так что её наставлениям лет пятьсот-шестьсот, – и поморщился: – Пару глав туда вписать и с меня стребовали. Больше по восточному оружию. Но в домонгольской Руси, чтоб ты знал, сакральными были не мечи, а как раз копья.

– Она – девочка!

– У них все – девочки… Вот ни разу не слышал про второго ребёнка. Посмотреть бы… Может, мальчик, наконец, появился бы… – он с разбега перемахнул через торчащую из-под земли корягу, дождался, когда Витовд подравняется и продолжил: – Аверьян, не волнуйся особо, управится! Цель одиночная, второго уровня… Если с такой не сладит, чего вообще лезла?! Да и старшая не пустила б. Другое интересно: снять со змеи шкуру и прихватить с собой у неё ума хватит?

– С Изнанки на Лицо ничего ей всё равно ничего не вытащить! – на бегу пожал плечами Витовд.

– Про Таверну мать ей должна была уже рассказать. Тропу пройдёт – её не минует. Чем расплачиваться будет? Уникальным браслетом? Личными серьгами? Тавернье примет, конечно, – ты ж Людовико помнишь? – примет с удовольствием, но сама ж потом изведётся… – замолчал. И сменил тон: – И всё. Хватит болтать. Ты охотник знаменитый, так что, как там у тебя – не знаю, а у меня разговоры концентрацию сбивают, – он помолчал, но всё-таки для порядка уточил дальнейшее: – Сейчас ожидаем волну третьего уровня. И стараемся успеть разобраться с нею до появления четвёртой. Очень постараемся до её появления заткнуть промоину! – и напоследок, опять взглянув на компас, поделился: – До той метров двести всего осталось. Я пошёл! – и ещё более увеличил темп. – Догоняй…

Особо гнаться за ним Витовд не стал. Не в этом теле. Да, это Изнанка, и в его нынешнем облике более его собственных черт, чем Аверьяновых, но физиологическая основа в нём всё-таки того интеллигентного юноши. И вырваться на бой запыхавшимся – чего ради? Хорошо хоть тип оружия Изнанка ему не изменила. Меч и кинжал жёстко зафиксированы на поясе. Кнут у бедра. Метательные ножи в локтевых ножнах.

Но не стоит увлекаться. Хотя твари даже четвёртого уровня раньше для него проблемой бы не были, но теперь… Теперь он просто не знал, что от себя ожидать. Вроде бы, всё по-прежнему, но в прошлом теле забега на четыреста-пятьсот метров он бы просто не заметил. Может, только углубилось бы дыхание, а теперь беречься приходится. Да и оружие… Рукоять меча была незнакома, ножны кинжала – непривычны. Разве что кнут – очень похож на его прежний…

Ну и ладно! Бой всё прояснит и по своим местам расставит.

Впереди пронзительно заверещало. Что-то, несомненно, живое, но как ножом по стеклу – аж зубы заныли.

«Это ещё кто?!» – еле сдержался Аверьян.

« – Обезьяны какие-то, – ответил ему Витовд. – Плохо: они почти разумны, действуют сообща, помогая друг другу».

Аверьян ждал, что его партнёр ускорится – ошибся. Движения Витовда, наоборот замедлились, стали ещё более расчётливыми, бесшумными – ни сучок под ногами не хрустнет, ни ветку куста не заденет. Он двигался сквозь деревья, как та, давешняя змея. Разве что его одежда не давала сполохов на свету.

И вдруг резкий взмах руки. Кнутовище хлестнуло вперёд-вверх и обкрутилось вокруг шеи… Он это назвал обезьяной?! Ни у одного вида обезьян нет пятисантиметровых когтей, да и таких же клыков – тоже. Обезьяны, чай, всё-таки не хищники… Витов дёрнул кнутом, и та, пытавшаяся верхними лапами сорвать удавку, рухнула с толстой ветви вниз. Бросок к ней, удар мечом – кончено. Чуть более полутора метров ростом, четверорукая. Нижние конечностиот верхних почти не отличались. Разве что чуть покороче. Как осьминоги или морские звёзды. Или пауки. Бр-р-р…

« – Вот, я ж говорил, даже стражника выставили…»

И Витовд, больше не осторожничая, рванул вперёд, где визжало уже на несколько голосов. И только у самого выхода тропы на поляну, опять тормознул.

Верещали уже совсем рядом. Он медленно раздвинул мелкие ответвления развесистой ветки, отделявшей его от свободного пространства.

«Ну, да. Это мы такие высокие. Та, что осталась позади, разве чуть пригнулась бы…»

А на поляне шёл бой. На Эдгарда наседало около десятка тварей.

« – Девять».

Четыре туши уже не двигались. В трёх из них – торчали стрелы. Остальные… Обезьяны? Да это кузнечики какие-то! Такие прыжки… А верхние лапы… Их размашистые движения были стремительны, как … Как клинки казачьих сабель. Но Эдгард… Недавно Витовд изумлялся скорости ведьм. Эдгард был быстрее и женщин, и этих саблезубых макак. Те пытались взять его в кольцо, но он раз за разом вырывался из него, а обезьяны очередным воплем оповещали ещё одну свою рану от его полуторника.

«Ты в бой вступишь?» – с некоторым трепетом спросил Аверьян.

« – Да. Эдгард такого темпа долго не выдержит. И обрати внимание: он ведёт их сюда. К нам. Подставит. Четыре твари ранены. Когда вступим, надо непременно кончить сразу двух-трёх из ещё не задетых. И чтобы при этом он мог кончить вожака».

Да, клубок визжащих, прыгающих, размахивающих лапами "макак" катился к ним. И через несколько секунд Аверьян сумел выделить среди них вожака. Тот не был сильно выше остальных, он был – шире. И ещё через несколько мгновений Аверьян рассмотрел: у него были куда как длиннее лапы. Особенно верхние. Нижние – тоже, но все здешние бандерлоги двигались словно полуприсяду, он – тоже, и это манера скрывала их размеры.

«Зато прыжок будет дальше».

« – И резче! – подхватил Витовд. – Ещё чуть-чуть ближе, ближе… И разверни их…»

Эдгард, будто услышав его, отпрыгнул назад и тут же, изогнувшись до невозможности, сменил траекторию движения, ушёл всторону.

Две обезьяны с разных боков не успели остановить свои удары, влепили оплеухи друг другу, и, хотя когти убрать они успеть умудрились, возникла некая сумятица. Вожаку пришлось рыкнуть, чтобы напомнить, кто здесь цель, и все дёрнулись к человеку, повернувшись к укрытому Витовду спинами.

– Ес-с-сть! – прошипел он и прыгнул.

И Аверьян опять изумился: его тело и так умеет?! Фехтованием он до революции немного занимался, но из достижений его было – понятие об основных стойках да знание базовой терминологии. И отчётливое понимание, что в реальном бою он труп. Но Витовд…

– Р-ра-а-а! – ревел Витовд.

Разумения Аверьяна хватало, чтобы понять: тому не хватало силы – он компенсировал её резкостью, отточенной техникой. Ни одного лишнего движения! Выпад меча, а левая рука с кинжалом тем временем отходит назад, чтобы одновременно с изъятием меча из спины первой макаки, противоходом вбить кинжал в шею другой.

Поначалу Аверьян не понял: а чего орать-то было?! Ещё бы одно лишнее мгновение на почти безопасный удар, рык же Витовда разом обратил на него внимание всей стаи! Но Эдгард тут же воспользовался заминкой – он обратным сальто разорвал дистанцию, и у него образовались несколько мгновений свободы. В его руках возник лук, и тетива успела три раза тренькнуть, прежде чем ему опять пришлось взяться за меч. Но теперь перед ним было только две твари. С ними он управился даже раньше, чем прошёл финальный удар меча Витовда по последней своей обезьяне.

Но он ни ждать этого не стал, ни помогать. Оружие исчезло из его рук в экстрамерный карман, а в ладони возник компас. Один взгляд на него, и дозорный помчался к одинокому деревцу, проросшем почти в центре полянки.

Но эти двое иномирцев стоили друг друга. Обезьяна ещё бешено верещала, запутавшись в своих кишках, а Витовд уже понёсся к другому краю поляны, где… Аверьян только сейчас рассмотрел это – там в воздухе маячилознакомое грязное пятно… Как же его обозвал дозорный?.. И вспомнил: перидром.

Здесь он был больше и… аккуратней, что ли. Края его тоже были не ровны, но перидром не казался уже распахнутой, полной зубов, пастью – теперь он выглядел не совсем ровным овалом. Но края его и здесь ярились искрами.

– Эдгард! – на бегу выкрикнул Витовд и глянул в его сторону.

Эдгард стоял под изнаночной осинкой и что-то рассматривал у себе в руках.

– Эдгард! Сейчас скакнёт уровень!

Кажется, эта новость того не впечатлила. Ну, хоть потрусил в их сторону.

– Пижон! – буркнул на бегу Витовд.

«Особого негодования, впрочем не прослушивается, – заметил Аверьян. – Сам, наверное, такой же».

« – Смотри! Будет занятное зрелище…» – пообещал Витовд.

«А что твари четвёртого уровня ему уже равны, он помнит? А равны, это когда половина схваток заканчивается в их пользу! Или он думает, что его госпожа, госпожа Удачи, и тут подсобит с первым бутербродом?! А потом? Как он вчера говорил, не улыбнётся ли она: «А дальше, мальчики, сами!» Но… ох-х-х!..»

Зрелище действительно впечатлило: игольно-тонкие края перидрома налились синевой, и она хлынула к центру. Какое-то мгновение весь овал стал синим. Синим, как июньское южное небо, как июньское южное море, как лазурь в стихах молодого Блока. Которая навсегда останется для поэта синонимом счастья.

И длилось всё это одно мгновенное мгновенье, как то самое счастье. И не только у него.

А следом, не успела синева окончательно выцвесть в блеклую серость, перидром прорвала когтистая лапа.

Глава 33. Скука

Скука

Нулевые, Москва, Аля. Спустя три года

Я никак не могла признать очевидного: Наталье со мной скучно. Ей в рутину не ежемесячное посещение Пушкинского -- не ожог жолтого солнца над красными виноградниками Арле, не раскаленный пляж ревности в Таити, не двусмысленная улыбочка боттичеллиевской Марии, ей в тягомотину всё это – со мной... Ей скучна не бессмысленность праздника цирка – ей в мороку хохотать над этим – со мной. И ей со мной холодно было на лыжах, и ей со мной душно было в парилке, и... И я запрещала себе даже задумываться про то, как ей со мной было... как ей со мной стало в постели. Да и не до анализов мне было с нею в постели.

Вот, чтоб не сравнивать, как было и как стало, я потащила её туда, где с нею мы никогда ещё не были – на турнир по художественной гимнастике.

Обилие хорошеньких девушек, и это ведь были не перекаченные малолетки спортивной гимнастики, а юные экзотические красавицы – 20-летние Янина Батырщена, Амина Зарипова, Липковская Наташа – то, что они вытворяли с предметами, или наоборот – мелкие катастрофы девчонок, когда лента спутывалась, булавы падали; их отчаяние, прикрытое приклеенной улыбкой – скука на личике моей Наташи не проявлялась. Она даже посетовала, что мы далеко сидим...

– Зато видны все ковры, – попробовала возразить я.

– Никогда не интересовалась – всем, – заупрямилась она. – Да и... Посмотреть бы на них вне ковра, какие они... Чем, скажем, заняты у них руки, когда в них нет ни мячей, ни скакалок.

– Да ничего хорошего – запах пота и голых нервов. Я же рассказывала тебе, каково это за подиумом – у спортсменок ещё острее, ещё злее. И потому, что соревнования реже, и потому, что не работа у них, как у нас, а в чистую дарвинизм.

– Посмотреть бы... – капризно повторила она. – Даже обидно: ведь не кино же – вон они, живые – а как по ту сторону экрана.

– Ты же знаешь, как бывает по обе стороны зеркала!

(Несколько раз я уговаривала Димыча, и он пускал Наталью на мои представления – когда вдруг находилось местечко за каким-нибудь зеркалом моей "примерочной". Но бывало то редко. Несмотря на сумасшедшую цену билетов – три тысячи долларов! – они раскупались. И раскупались драгоценности, которые я на них представляла, раскупались даже платья, которые я при этом примеряла, раскупалось даже бельё.)

– Может, именно поэтому... Больно это интересно, когда по обе... Возникает диковинный стереоскопический эффект, – и она забралась ладошкой мне под рукав платья.

Непроизвольная ласка, нежность по нечаянности... Так неожиданно, что... до мурашек.

– Идём, – тогда сказала я.

– Куда?

– Вниз, – кивнула на ковры я.

– Скандалов не будет? – состорожничала она.

– Обойдёмся.

Красовскую я рассмотрела уже давно. Поможет.

Это случилось после первого моего убийства.

Тогда Борис в спортзале подвёл меня к прикованному к батарее ботану и дал альбомчик с фотографиями четырёх истерзанных девчушек.

« – Это он.

« – А если нет?!

« – Убедишься.

И добавил:

« – А убедишься – убей. Ты теперь можешь. Смоги!

А потом обернулся к нему и перелистал альбомчик прямо перед блеклым, перед выцветшим каким-то лицом парня:

« – Узнаёшь? Тебя сегодня убьют. Либо мы – больно, либо она – уж как у неё получится. Видишь линию? – в полуторе метра от стен, по всему залу была прочерчена толстая чёрная линия. – Пока Аля дышит, мы за неё входить не будем. Веришь мне?

« – Д-да.

« – Там она – твоя. Тебе напоследок. Но ты – её тоже. Понял?

« – Д-да, – опять заикнулся ботан.

Борис отстегнул наручник.

Борису все, кто его знал, про него слышал, верили. Он всегда держал слово. (На этом его Бондя потом и возьмёт). И, вот то, что этот твёрдый хорошист про Бориса знает... Не то, чтобы я думала, будто Борис лукавит со мной... Но он мог ошибиться. Ошибаться он – мог. О нескольких его просчетах я знала. А потом узнаю – об ещё одном... О последнем.

« – Пошёл!.. – мой мужчина брезгливо, ногой пнул белесого, и тот влетел в круг. Упал на четвереньки. Поднялся. Бестолково огляделся...

А Борис подошёл к своему быку, равнодушно ковырявшемуся финкой у себя в ногтях.

« – Дай беду.

Тот протянул нож.

« – Жалко не будет?

« – Да не особо.

« – Эй! – повысил голос Борис, ботан вскинул голову. – Пользуйся! – и швырнул финку в круг.

Тот опять суетно оглянулся, повернулся к ножу, сглотнул, отвернулся, поглядел на меня...

« – Аля! – потребовал Борис, и мне пришлось войти в круг.

« – Но...

Я была в лёгком спортивном костюме.

« – Сними свитер.

Чего-чего, а раздеваться мне не в диковинку. Я исполнила. Пацаны вдоль стенок одобрительно загудели. Но я смотрела на белесого – как у него твердела линия губ.

« – Лифчик! – потребовал Борис.

«Кстати», – одобрила я его разрешение.

Но охрана, друзья его, его команда – все смолкли. Что я – не очередная шлюшка при нём, все уже понимали, и... Что ж, я просто выключила их. Старое портфолио Лолы, в котором сохранились мои фото, у многих имелось – вот сейчас для них будет ещё одна безжизненная фотокарточка. Или десять фотокарточек. Но "ботан"...

Из его глаз растворялась близорукость, из его покатой линии плеч – бестолковость...

« – Подвигайся.

Реплика Бориса застала меня уже в движении. Особо танцевать перед уродом я не собиралась. Так, шевельнулась чуть-чуть... Чтобы качнулись свободные груди.

Он бросился не на меня, он прыгнул , как футбольный вратарь за мячом – влёт с падением – он прыгнул к ножу. Схватил, перекатился, вскочил на ноги. И я почти вживую увидела, как этот урод ножом, нет, не бандитской финкой, а каким-нибудь кухонным тесаком, бил живых девчонок.

А той финкой я вскрыла ему горло.

Что у нас с Борисом было ночью, описывать не буду – не опишешь. А через день он привёл ко мне Красовскую:

« – Тренер по художественной гимнастике. Пусть поучит тебя абстрактным танцам, а не... А то... – и он... смущённо?! он умеет смущаться?.. – он ухмыльнулся: – А то больно большой хабар вчера поимела с моих парней Лола.

Для полной абстракции Красовская поначалу попыталась приучить меня к мячу, но я уговорила её побольше времени уделить ленте.

Тренеру чемпионок заниматься со мной понравилось: и Борис платил в те нищие времена весьма щедро, и, хоть особенных высот от меня ей добиться не получилось даже с лентой, так, чуть выше первого разряда, зато взамен я ей время от времени показывала что-нибудь не из "абстрактного"... А ещё чаще она использовала меня, чтоб сбить спесь с "чемпионок". Чтоб увидели они, чем женственность отличается спортивности. «Стриптиз!» – бурчали девчонки, но "конкретики" у некоторых в их композициях добавилось. У чемпионок.

Оказывается, и Красовская увидела меня уже давно. Она махнула рукой – нас пропустили.

– Мы с краешка постоим. Можно?

– Очень тихо! – поставила условие она.

– Да.

Тихонько мы простояли до позднего вечера. Наташе понравилось. А я... Воспоминания растревожили сердце, воспоминания растревожили память, и память не абстрактную – телесную, память о теле Бориса и о теле собственном, память о собственных руках, о ноже в ладони, о крови на ладонях!

Очень хотелось домой. В спальню. Очень хотелось Наташу.

А среди спортсменок мне было... Мне было скучно.

*

Через неделю у Натальи организовался очередной "симпозиум", очередная писательская конференция – да гульбище очередное! – в Питере. Меня она с собой не взяла. О, оправдания были не подкопаешься! И тогда я без неё улетела в Индию.

По случаю отвратного настроения таскаться мне приспичило там, где толп туристов не было, вот и очутилась в Гоа у храма Кали Шри Каликадеви. Поразил контраст: такая кровожадная богиня и такая умиротворённая аура вокруг...

Может, из-за древности? Восемьсот лет всё-таки? Но это же восемь веков убийств... Кажется, даже в книге Гиннесса рекорд зафиксирован: за одно столетие более миллиона жертв секты душителей-тугов... Их только англичане приструнили.

Уходить от храма не хотелось, так что я вышла из его территории, нашла тихое место, откуда он был хорошо виден, и села на траву...

Ушла только, когда совсем рассвело... Хорошо-то как... Решила повторить. А потом и ещё...

Но на этот раз, ближе к полуночи, подошли трое. Чего хотели ушлёпки, я по их "английскому" не поняла – изнасиловать, ограбить, просто покуражиться? Но самый длинный из них едва доставал мне до подбородка, а самый толстый вряд ли весил более сорока пяти килограммов – я просто уложила их на землю рядком...

Настроение они сбили, я собралась уйти – не успела. Появилась женщина. Увидев её, аборигены захрюкали, попытались подняться, уползти хоть... Не смогли: она выпростала длинную шаль и деловито так, без лишней беготни или суеты какой, по одному передушила их всех.

« – Их предупреждали, – объяснила она мне. – Они знали.

« – А полиция?!

« – Они знают тоже, – отмахнулась от меня она. – Идём...

Сопротивляться мне в голову не пришло. А тому, что под храмом нашлись обширные подземелья, не удивилась. И провела в них двадцать четыре дня.

« – Ты послана, – сказали мне.

« – Кем?

« – Не всё ли нам равно?

« – За чем?

« – Не всё ли нам равно?

А потом спросили:

« – Ты примешь?

« – Не всё ли вам равно? – ответила я.

Кажется, мой ответ они приняли тоже.

Кажется, ту, что занималась со мной, не удивило, что я не побежала, что я справилась с тремя какими-никакими, но мужчинами. Кажется, её больше удивило, что в первые ночи у храма, просидев несколько часов в позе лотоса, я легко вставала. И ещё то, как я управлялась с их длинной шалью.

Но не объяснять же ей было, что в детстве мы с отцом больше проводили время – играли, строили башни из кубиков, рисовали – на тёплом ковре, а не за столом на неудобных стульях, поэтому поза лотоса для меня не экзотика, а по-домашнему привычна. Не рассказывать же, с чего заставил меня заниматься элементами художественной гимнастики мой мужчина, и как лента в ней стала любимым предметом.

Но после того индийского подземелья моток шёлковой ленты у меня в сумочке был всегда.

*

Прага. Аля, Ирэн, Виктор

Её колени я целую. Тени

Склоняются, целуя нас двоих.

Весь мир вокруг застенчиво затих.

Мы – вымысел безвестных вдохновений,

Мы – старого рондо певучий стих...

В. Брюсов

«Куда, куда же нас несёт?!» – опять подумала Аля, вслушалась в свои мысли и улыбнулась.

Бабка давно научила её внимательно относится к оговоркам. «Наши оговорки – от наших Богинь, – говорила она, – это Они, желая подсказать нам, сбивают слова».

«Куда нас несёт? Да, именно это слово: "несёт"».

Они шли вдоль Влтавы. Напитанная половодьем, река почти до предела заполнила своё ложе. В городе боялись наводнения, но Але плевать было на тревоги простолюдинов и их властителей. Она давно полюбила по весне подходить к реке и с берега, а лучше – с моста, смотреть на неостановимый, неудержимый, неуправляемый поток, на внезапно возникающие водовороты, на щепки, ветки, стволы деревьев, кружащиеся в них, влекомые ими, тонущие в них.

Она не уследила, когда за эти сутки в ней самой возникло это чувство, чувство захваченности вот таким же потоком. Она не думала сопротивляться ему – бесполезно. Да и не хотела.

Год назад старуха, ничего по своём у обыкновению не объясняя, увезла её в горы, выложила плотогонам серебро – те только головами покрутили. И мужики сплавились с девчонкой до равнин...

Потом бабка спросила:

« – Страшно было?

« – Да, бабушка, – с замиранием сердца ответила Аля.

« – Сладко было?

« – Да, бабушка, – снова с замиранием сердца ответила Аля.

« – Вот, как было, так и будет...

И у девочки опять замерло сердце.

Вот и сейчас пробираясь, по задним дворам к дому, который снимал барон, она тихонько рассмеялась: «Так и есть». Только... Всё-таки... «Дьявол, куда же нас несёт?!»

Когда они через чёрный ход, через выход для слуг выбрались из замка, когда они добрались до её дома и через чёрный ход, вход для слуг – до её покоев, откровенного разговора не получилось.

Виктор отказался отвечать, зачем он в Праге. Ирэн отказалась отвечать, кто подослал её. Даже старая Анастасия – её любимая баба Ася! – отказалась делиться с нею своими подозрениями, своими предположениями! Она рассеяно наблюдала за их переговорами, смотрела на них взглядом старой суки на копошащихся щенков, и только улыбалась, снисходительно улыбалась каким-то своим мыслям.

Было ясно, впрочем, что сигнал к началу охоты застал врасплох всех.

А потом Виктор вдруг то ли что-то вспомнил, то ли что-то понял – он резко встал.

– К себе? – не сомневаясь в ответе, спросила Анастасия.

– Да.

– Там засада! – возмутилась несуразностью Ирэн.

– Да.

– Это почти верная смерть, – попыталась образумить его Аля.

– Да.

– После – возвращайся сюда. Тебе уже готовят комнату, – не слушая их, предложила Анастасия.

Виктор машинально кивнул.

– Да он погибнет там один, бабушка!

– Один – погибнет, – согласилась бабушка с ней.

Виктор замер, взглянув на тут же разом на поднявшихся женщин.

– Я не возьму их с собой!

– Да кто тебя будет спрашивать, – отмахнулась от него Ирэн. – Собираемся!

– Да-да... Собирайтесь... В полчаса управитесь? – хмыкнула старуха. – Я бы тем временем ещё травку приготовила.... Кстати, в Алиной спальне "собираться" сподручнее будет.

И все трое разом мысленно пересчитали время... Четыре с половиной часа назад они были в комнате за зеркалом...

– Я боюсь, что... Я думаю, у меня времени на это – нет.

– Если "думать", то – нет, – согласилась и с ним Анастасия. – А ты не думай. Ты – вчувствуйся. Умеешь же? Вот внученька моя умеет... Ириш, а ты?

Если бы Ирэн не умела, она бы давным-давно была мёртвой... Уточним, давным-давно – это в шестнадцать с половиной лет, когда тонущий в буре корабль бросили все, и все погибли. А она – осталась. И спаслась... Правда, жизнь её изменилась именно тогда.

Не менее важно, чем чувствовать опасность – умение чувствовать, что опасности нет. Как сегодня утром, в гостевых покоях Али, когда барона "застала врасплох" совершенно очевидная группа зачистки.

– Ему страшно... – герцогиня улыбнулась... Впрочем, точнее было бы сказать: она оскалила зубы! – Вот оставлять меня за спиной "неподготовленной" – ему совсем не страшно.

– И вправду, время есть... – вчувствовавшись в себя, подтвердила Аля. – "Ещё бы знать: на что?.. К дьяволу!» – И мы управимся, – взглянув на Виктора, погладила язычком верхнюю губку она.

– Они, Алёнушка, они. Они управятся... А ты... Ты – со мной, на мою кухню.

– Но... – возмутилась Аля.

– Они без тебя в полчаса, – она улыбнулась: – уложатся, а я – нет... Так ведь? – и Аля не нашла, что ответить. – Пошли.

– Но... – попытался что-то сформулировать барон.

– Не экономь силы, Виктор... подсобим, – и, не удержавшись, старая ведьма съехидничала: – Вот, Алёнушка сейчас лягушечек наловит... – и барон не нашёл, что ответить тоже.

– Но... – герцогиню вдруг тоже ввела в замешательство перспектива остаться с мужчиной tête-à-tête.

– А ты попытайся быть с ним – доброй. Всего-то на полчаса.... У тебя, конечно, не получится, но ты – попытайся.

И теперь герцогиня, в свою очередь, не нашла, что ведьме ответить. А старуха подошла к Але и почти силком выволокла девчонку из комнаты.

Что происходило в спальне, Аля узнать не успела. Но было видно: если дикая француженка и пыталась хоть полчаса побыть "доброй", то ни черта у неё из этого не получилось!

Тропинка вилась вдоль берега Влтавы.

«Они ещё не спали, когда ночью заснула я, утром Виктор облизывал Ирке руки, потом в комнате за зеркалом Ирка облизывала ему... хм... мда... Потом они ещё и целовались, а теперь меня вообще выгнали!»

Тропинка вдоль ложа реки прихотливо играла поворотами, подъёмами, спусками, а река рядом неумолимо, страстно влекла куда-то свои воды. Аля проследила глазами за тремя ветвями, которые, сцепясь сучьями, проплыли рядом с берегом. То одно из них, то другое иногда отсоединялось от связки, но поток снова и снова соединял их. Водоворотики пытались утопить их, но, поддерживаемые друг другом, они упрямо оставались на поверхности, даже тогда, когда длинное бревно рядом утянуло вглубь.

«Они слишком далеко основного потока, – подумала Аля, – их, как и прочий мусор, выбросит на берег».

Но река изогнулась в другую сторону, и Аля успела увидеть, как ветви потянуло в самую стремнину.

– Нам далеко вдоль берега не пройти, – обратилась она к барону. – Там, дальше – промоина.

– Да. И нам как раз к ней.

– Лодка? – осведомилась герцогиня.

– Лодка, – подтвердил барон.

Сумасшедшие цены на жильё, вздутые императорским двором, в Градчанах были барону не по карману, он жил на Малой стороне.

Лодка. Укрытая невысоким обрывчиком и полузатопленной ивой, она была почти незаметна.

– Нам туда, – показал барон на другой берег. – Может, вам подождать здесь?

Мимо них течение пронесло то нырявшее, то всплывавшее тележное колесо.

– Ненавижу ждать! – фыркнула Ирэн.

– Но ты же не вернёшься – сюда?! – хмыкнула Аля.

Герцогиня приподняла подол, собираясь вступить на нос лодки, но заметив скользнувший вниз взгляд барона, не сделала шага... А юбка поползла к её колену, всё выше, выше.

– Нашла время! – попыталась образумить стерву Аля.

«Ревнуешь?» – уже привычно хотела пошутить Ирэн и поперхнулась: Аля ревновала.

«Сладко-то как!» – просквозило по краю сознания.

Но она прекратила забавиться с юбкой, опёрлась о руку Виктора и взошла на борт.

– На корму, – подсказал ей барон.

Сам он поднялся следом и помог устроиться на носу Але.

Он уже сел за весла, но взглянув на нахмуренный лобик Али, отбросил их, опустился перед девочкой, одним движением обнажил ей колени и припал к ним губами. Тени едва распустившихся листьев ивы мельтешили по девичей коже, но шума листвы не слышал ни один из любовников.

– Нашёл время... – спустя минуту проворчала герцогиня.

«Почему стихи пишут только о высоких чувствах, а об сладостных ощущениях – лишь матерные куплеты? Будь я поэтом, я бы написал о её коленях. Высокое рондо».

– Эй, там!.. – спустя ещё минуту донеслось с кормы.

«Я ревную?!» – не поверила себе Ирэн.

«Сладко-то как...» – просквозило по краю сознания Али.

«Ох-ох-ох...» – подумалось Виктору. Ирэн ревновала.

Он оторвался от сладкой плоти, прикрыл колени юбкой. Он сел на свою скамью.

– Вот, возьмите. Будете отталкивать брёвна. Аля, ты слева, Ирэн, Вы – справа.

Ирэн с недоумением посмотрела на тонкие шесты, развернулась и посмотрела на несущиеся то там, то здесь в стремнине стволы.

– Этим?! Барон, Вы не утопите нас?

– Всё не так страшно, Ирэн, – ответил он. – Надо только отдаться течению.

– Да, – поддержала его Аля, – тогда относительные скорости лодки и всего этого мусора будут близки к нулю.

– Чего-чего?!

– Дитя моё, откуда такие познания?!

– Ириш... Ну, это как конная охота... Если встать у неё на пути – затопчут, а если скакать вместе с ними, то почти безопасно. Виктор, я своя на Золотой улице.

На Золотой улице проживали собранные императором со всей Европы алхимики, астрологи, чернокнижники. (Доминиканцы выражали своё неудовольствие, но Рудольф II изволил плевать на оное.) Виктор знал, какой прорвы расчётов взаимного расположения светил требует простейший гороскоп, и он покачал головой.

– Приготовились! – потребовал он.

Аля дисциплинировано приподняла ближний конец своего шеста. Ирэн – смерила его взглядом: «Раскомандовался!», но глядя на девушку, взялась за свой шест тоже. Барон дождался более-менее широкого просвета в мусоре, несомым рекой, и оттолкнул лодку.

Им надо было на ту сторону, но половодье с каждым днём все сильней вздувало воду, русло сильно расширилось, и там, где вроде бысовсем недавно он свободно управлялся в одиночку, теперь – барон быстро понял это, теперь он здесь бы и утонул. Конечно, от многоярдовых брёвен он бы, пользуясь вёслами, увернулся, но помимо них чего только поток воды не нёс! То Аля, то Ирэн вскрикивали и упирались своими шестами то в кусок чьего-то забора., то во вдруг вынырнувший из-под воды пень, то «Помогай!» – завизжала Аля, и они обе еле оттолкнули всторону от лодки нацелившийся в неё рогами, раскрученный водоворотом труп коровы.

– Ну и где твои относительные скорости?! – через секунду после того прошипела герцогиня.

Легче стало только, когда пересекли стремнину. Вдоль берега мусора несло не то, чтобы меньше, но здесь меньше крутилось водяных воронок – всё стало более предсказуемым. И относительные их скорости действительно устремились к нулю.

Выбрались.

Дом, где барон снимал комнату стоял на берегу, окна смотрели на реку, а все двери расположились с другой стороны. Плющ, покрывавший стену, был ещё лишён листвы, но и бурые заросли хорошо маскировали серую, специально выпачканную верёвку, тянувшуюся к окну на втором этаже.

– Ждите. Я быстро.

Он сноровисто вскарабкался на ставшуюневысокой кручу, дёрнул за веёвку. Сверху упала плетёная лестница. По ней барон поднялся с лёгкостью циркового акробата.

– Веласкес опять останется ни с чем, – хмыкнула Ирэн. – И окончательно уверится насчёт нечистой силы.

– Ага, – усмехнулась Аля.

– Может доложить доминиканцам.

– Ирэн, это Прага. Здесь инквизиторов еле терпят. Времена, когда они жгли здесь костры, давно прошли. И им так и никто не простил Яна Гуса.

– Будем надеяться, – недовольно пробормотала Ирэн.

«Чего это она?» – не поняла её княжна. – Сердится? На кого? На меня?»

Барон давно уже скрылся в комнате, а герцогиня всё ещё смотрела на раскрытое окно.

– Ненавижу немецкий! – по-немецки вдруг выругалась француженка. – Альетшка! – Аля настороженно повернулась к ней. – Как по-русски: "поцелуй меня?"

Аля сказала.

– Потселуй мьенья... – жалобно, смешно попросила Ирэн.

– Ирушка... – наконец, всё поняла молоденькая русская девушка.

Когда сверху посыпалась земля, они ещё целовались.

– Нашли время... – успел улыбнуться им барон, прыгнув в лодку. – Скорей! Я несколько нагремел, и там сейчас выбивают ещё одни двери.

Аля выбралась из сплетения женских рук, невидяще нащупала рукой шест, оттолкнулась, и поток подхватил их. Когда окно распахнулось, река уже прятала их за ближний поворот...

Глава 34. Три развилки

Три развилки

Сначала в перидром пробилась лапа. Когтистая, без всякого мяса на костях, зато с несколькими лишними для нормальной лапы сочленениями. Паучья? Но если каждый из четырёх сегментов – в метр, а коготь на конце – сантиметров в двадцать, то что там за паук?

Лапа дёргалась из стороны в сторону, сгибаясь с помощью всех своих суставов по всем направлениям.

« – Это не лапа. Не ходильная то есть. Это одна из пары педипальп. Из той пара конечностей, которая у пауков после хелицер, но перед ходильными. У них они отвечают за обоняние, вкус, осязание, – и голос хмыкнул: – А ещё за передачу семенной жидкости самкам.Понимаешь, в каких рецептах незаменимы?»

У Аверьяна от отвращения во рту бы пересохло, но сейчас за его собственное тело отвечал не он. А Витовд удручённо продолжил:

« – Эх, всё равно вынести не выйдет! У тех макак тоже есть несколько вкусностей… Но у меня больше нет экстрамерного кармана… А может, с дозорным получится договориться? – и вернулся к реальности: – Пауки Изнанки соперники неприятные. В теле несколько уязвимо только брюхо. Панцирь почти непробиваем. Чтобы обездвижить и опрокинуть, надо вывести из строя, как минимум, три ноги, а хелицеры и педипальпы, только чуть короче тех лап… – он чуть помолчал. – Смотри, как дёргается, это он вынюхивает… Сейчас обнаружит нас, определится с нашим месторасположением, утянет педипальпу и выбросится… Может, одновременно с плевком паутины. А если там эта тварь не одна, и будет волна…»

И в голос выкрикнул:

– Эдгард!

– Есть контроль! – тут же отозвался тот.

Судя по голосу – был уже неподалёку – метрах в десяти. Но тут педипальпа, сложившись в нескольких сегментах, исчезла за мутью.

– Эд… –

Витовд одновременно крикнул и резко отскочил всторону. И замолчал, не успев договорить. У дозорного всё действительно было под контролем: в момент броска паука перидром погас, перестав существовать. И с этой стороны осталась только треть паука – хелицеры, педипальпы голова и самое начало тела. Которое, впрочем, дёргалось ещё почти минуту.

– Железные у тебя нервы… – пробормотал Витовд.

– У меня на тебя досье имеется. Я положился на твою удачу. Не прогадал.

– Когда успел? Я про досье.

– За три-то года? Давно.

– А зачем? Я же должен был быть наглухо запечатанным!

– Должен. Был. Бы.

– Не понял?

– Граф Штеффельдт… Ты его ещё помнишь?

– Посланник Императора. Мой обвинитель.

– И был Голосом Императора. И до сих пор является любовник его сестры. Старшей. Говорят, любит она его – не брата - очень. Большинство остальных – говорят, и Император тоже – настолько же его не любят. Умеет он показать себя. У вас успел тоже. Это с одной стороны. А с другой – ты. В общем, было смутное подозрение, что жрица, которая тебя запечатывала, старалась не слишком. Правда, за процессом граф следил лично. Качество печати его удовлетворило. Но… – имперский дозорный чуть скривил губы, – граф мог не знать в тот момент, что у тебя имелся симбиот-элементаль…

– И Артрига со всем тщанием запечатала именно его! – понял Витовд.

Зла на старшую жрицу Храма он не держал с самого начала. Когда Голос Императора что-то требует, ты просто исполняешь требуемое, но раньше карябало душу воспоминание о её во время ритуала проскользнувшей ехидной улыбке. «Что, доплясался Серый герцог?!» – прочитал тогда её он. А, выходит, смеялась старуха не над ним.

– Доказать что-либо появится возможность, только найдя тебя, – продолжил дозорный, но я от Службы такого задания не получал.

– Но меня ты нашёл.

– Печать – это метка Империи. Три года назад реально искал. Свой детектор активировал. Но тебя не было. Активацию снимать не стал. Помеченные – редкость, и кроме тебя эти годы никого высылали. Перенастраивать – нужды не видел. Ты появился – метка сработала, нас свело.

– Что будешь делать?

– А что делает дозорный? Наблюдает.

– И докладывает.

– Есть мнение, что для Императора лично ты – ноль. А вот граф Штеффельдт три года назад, мало того, что не справился со своим заданием: мог бы лично поучаствовать в той самой битве и захватить своим отрядом хотя бы пару терексов, а не дожидаться конца побоища, так ещё и… В общем, во Граде Голос Императора не прибавил уважения Императору… Что для Его Величества неприятно. Но для меня главное, что для Его Величества неинтересен ты. И значит, для служб Его Величества – тоже. А кто я такой, чтобы засорять эфир никому не интересными новостями?

– Что ты за это потребуешь?

– Требовать что-то у Серого герцога? Твоё досье очень от этого предостерегает. Вот, разве я от тебя потребовал участвовать в зачистке прорыва? Я пришёл и спросил: «Поможешь?»И ты сразу кинулся собираться. Хотя для тебя, теперешнего, пара-тройка вот этих пауков стала бы проблемой.

– А для тебя нет?

– С парой-тройкой, скорее всего, управился бы, – и дозорный покачал головой: – Но дальше…

– Хорошо, – попробовал всё же настоять Витовд: – Что ты у меня – попросишь?

– Слушай, давай потом, а? У нас с тобой только тридцать шесть минут до закрытия прорыва. Было две минуты назад. Минус восемь минут на возвращение. Минус пять минут в резерв на возможную схватку при возвращении. А ты вот всё это, – он указал он на полутушу паука, а потом ткнул большим пальцем себе через плечо в сторону валяющихся обезьян, – хочешь здесь бросить?!

– У меня нет экстрамерного хранилища!

– В моём я имею около шести кубических метров, зато не имею лишней пары рук, – он ухмыльнулся: – Чем займёшься?

Витовд скользнул взглядом по своему оружию:

– Сталь тоже слабенькая. Обезьянами.

– Про их желудочные камни говорить надо?

– А тебе – про педипальпы?

– Один-один. Приступаем!

И дозорный двинулся к только что окончательно замершей туше паука. В его руке тут же появилось, что-то вроде ножовки, но металл её давал странные синеватые отблески…

– Ну да, конечно… За несколько столетий я б тоже прибарахлился… – проворчал Витовд и лёгким бегом отправился к вожаку.

Будь Аверьян в своём теле он от дальнейшего три раза бы выблевал весть желудок и пару раз грохнулся в обморок…

« – Учись отвлекаться, уходить в себя, не воспринимать не своё восприятие. А то, придёт время, ты мне с Ларисой всё удовольствие от постели испортишь!» – посоветовал Витовд.

Аверьян как представил своё восприятие комиссарши в постели, так сразу начал учиться. Пока безуспешно.

Но когда дозорный подошёл к ним, после того как под его ладонью вся разложенная кучами требуха исчезла, то уважительно покачал головой:

– Профессионал. Собирайся, – и бросил Витовду флягу на пару литров. – Вода. Особо ее экономь – я в неё хорошую бочку залил. Она и запахи поглощает тоже.

Витовд в это время оттирал травой руки. На нём самом не было ни тряпочки, ведь белья – под средневековым костюмом не имелось. А остальное… Пачкать одежду обезьяним дерьмом и кровью Витовд не собирался. Но, благо, дамы отсутствовали, а дозорному было всё равно. У самого-то у него для подобных работ имелся специальный балахон и очищающий контейнер под него.

Когда Витовд закончил с обтиркой и оделся, Эдгард спросил его:

– Куда направимся?

– А какие варианты? – удивился он.

– Таверна.

– С Анной не столкнёмся? После Тропы она измызганной будет и в раздрае – потом Аверьяну, что он её в таком виде застал, припомнит. А вообще – какие у неё шансы?

– Нулевые, – хмыкнул дозорный. – Что не пройдёт, нулевые. Но ей ещё рано. Пару часов ещё, как минимум. А скорее всего – к утру только появится.

– Ты в ней так уверен?

– Как-то я за бутылкой «Хереса» посидел с Привратником…

– Что за «Херес»? – с интересом уточнил герцог.

– Де-ля-Фронтер из Массандры.

«Массандра? – встрял Аверьян. – Это наш Крым».

– Какого года не помнишь?

– 1775-ого. Тогда это было Крымским ханством какого-то из Гиреев. Но херес мы пили почти через столетие, а тогда от Гиреев, может, только какие-то боковые ветви остались. Да вот то вино… – на сухом лице Эдгарда проявилась блаженная улыбка: – С тех пор, где могу тот годкупаю!.. Так вот, зашёл у нас разговор о… Как бы это назвать?.. О местных старожилах Тропы. Выяснилось, что семейство данных ведьм едва ли не во главе российского списка. С IX-ого века он их запомнил. Как ты думаешь, есть у Тропы шанс сожрать теперь хоть одну из них?

– Они могли потерять школу прохождения. Например, у них могла сгореть библиотека.

– Было. В XIII-ом веке. Сгорела в Успенском соборе Владимира вместе с семьёй князя – татары. Их самих – ведьму и её подругу – тогда сумели вытащить их разлюбезные витязи, а библиотека сгорела. С тех пор дети у них всё учат наизусть.

– Всё?

– Всё.

– Как можно выучить наизусть технику боя двухклинковой алебардой?!

– Схемы, рисунки тоже заучиваются – до состояния автоматического письма, – он вздохнул и повторил вопрос: – Идём?

– Меня узнают. И всей конспирации – кранты.

– Из Града здесь последнее время никого. Местные о твоих тамошних сложностях знать не знают. Да и революция эта пролетарская несколько проредила ряды завсегдатаев. А уж заполночь – толпы не будет точно. Тавернье увидит тебя, буркнет: «Давненько не виделись. Вам как обычно? – и уж не знаю, как у вас с ним, но у меня скорее всего поинтересуется: – Из добычи что-нибудь интересное есть?»

– Точно! – сразу забыл о своём подполье Витовд: – А у меня зелёная педипальпа! Хоть самым необходимым закупиться смогу!

– Две педипальпы.

– А ты?

– Тебе здесь нужнее. А свою долю обезьяньей требухой возьму. Поиздержался я России в тамошнем бардаке. Прекращать его надо. Деньги нужны. Сдам аптекарям. Правда, в Москву ехать придётся… Опять в поезд садиться, – он поморщился: – Хоть Дзержинский элементарный порядок на железной дороге навёл, но… Вагоны первого класса теперь только для членов правительства, а остальные… Нет, пора с этой анархией безденежной заканчивать!

Витовд не стал вдумываться в последнюю фразу, по сути повторённую дважды. Он заговорил о более насущном:

– Могу её в Питере помочь сбыть.

– О!.. Хотя, что ещё ожидать было… А с жёлтыми ингредиентами-то твои управятся? – Витовд молча кивнул. – Впрочем, кто б сомневался! Ну, что – в Таверну?

– Двинули!

И они неспешно побежали к лесу. Высокая трава – выше пояса – устилала всю поляну, но обезьяны пробили в ней свои проходы, по одному из них они и перемещались. Аверьян поначалу пытался приглядеться к иномирью, но взгляд Витовда быстро скользил с одного предмета на другой, голова вертелась чуть ли ни на все триста шестьдесят градусов. У Аверьяна не получалось осознать, что он видит, и землянин снова стал тренировать рассредоточенье. Он только спросил:

«Что так головой вертишь? Сейчас сильно опасно?»

« – Травы пытаюсь найти».

«Какие?»

« – Любые. Для лекарств, для заговоров, для ядов. Раз уж выбрались. Поискать , как следует – времени нет. Слышал же, здесь всё через десяток минут схлопнется. А Моисей Аронович ждёт… И нет , – ответил он и на другой вопрос: – опасно не особенно».

Они подошли к краю леса. С этой стороны вдоль его края рос колючий кустарник. Но обезьяны себе проход пробили, путники нырнули в него. Теперь лучи местного солнца не слепили глаз, но и тени были мягкими, лёгкими. У высоченных деревьев листва было там в дальней выси, а здесь было просторно и тихо.

Витовд поморщился, и взгляд его перестал мельтешить по окружению:

« – Это аталисы. Всё активное они забирают себе, на траву почти ничего не остаётся, только чистый свет. Ягоды, соответственно здесь – сплошь съедобны, грибы не ядовиты, даже колючки – в редкость… Но и нужных нам растений с активной составляющей – мизер… А насчёт опасности… На Изнанке нет безопасных троп. Особенно жуткая, конечно, – первая. Тот самый первый выход на Тропу. Который сейчас у твоей Анны. А дальше Тропа чаще всего слушается путника. Например, идёшь на охоту – выводит к дичи, мы идём к Таверне – она предоставляет тропинку к ней. И чем ты опытнее – тем она послушнее. Взбрыкнуть, конечно, тоже может в любой момент, но для нас с дозорным идти здесь, почти как тебе по твоему нынешнему Питеру. Да и до Таверны недалеко».

«Повезло, что по пути?»

« – Нет. До неё с любого бездорожья – три поворота или три развилки. Нам всё ближе, чем до прохода к Бутурлиным бежать. Быстро выйдем».

Быстро? Что ж, Аверьян поспешил с вопросом:

«А почему педипальпы – зелёные, а обезьянья, – он поморщился, вспомнив её, – требуха – жёлтая? Я же видел та – красная, а у паука всё серое».

« – У нас оценки почти всего – опасности в том числе! – обозначаются по семизначной шкале – от единицы до семёрки. Но мы называем не цифры, а цвета радуги. Красный – слабейший, фиолетовый – самый сильный. Обезьяны – с третьего уровня, значит, у них всё жёлтое, пауки – с четвёртого, зелёные. О, смотри… – они шли по еле заметной звериной тропе, и он показал, что она огибала мощный древесный ствол с двух сторон, – вот тебе первая развилка.

Они обошли дерево слева, и Витовд хмыкнул:

« – А вот и вторая».

«Где?» – не понял Аверьян

Тропа не раздваивалась и не пересекалась с другой. Но Эдгард просто свернул с неё и, прыгая по корягам, перешёл на другую, которая змеилась, слева, метрах в десяти от первой. У Витовда прыжки такими лёгкими не получились, он даже чертыхнулся раз, когда один сучок лопнул под его ногами, и ему пришлось опереться о землю руками, чтобы не плюхнуться на неё всем телом.

На него недовольно оглянулся дозорный… Хотя нет: скорее ворчливо, чем осуждающе. Но Витовду хватило:

« – Переедем – манеж сварганим, и ты у меня побегаешь… Я понимаю – стихи, театр, живопись, но за собственным телом тоже следить надо!»

«Я следил. Но с голодухи всё безразлично стало».

« – Следил бы – рефлексы остались. Чувство равновесие пропадает последним, – и не дав Аверьяну ответить, перешёл на другое: – Я ж говорил: пять минут не прошло, а мы практически на месте».

«Что значит – "практически"? – подумал Аверьян и тут же себе ответил: – Третья развилка!»

Это они обошли ещё несколько сросшихся кустов, похожих на малину, и впереди, пересекая их путь, засквозила уже не звериная тропа, а настоящая человеческая дорожка. Хоть без какого-либо покрытия, зато утоптанная, широкая, не загромождённая вверху сучьями – на лошади, не пригибаясь, можно спокойно проехать. И ездили – Витовд, видимо специально, задержал взгляд на отпечатках подков.

«А там куда? Налево? Направо?»

Но стоило выйти на неё, и вопрос отпал: чуть вдалеке направо светились огни. Да и следы подков вели туда же. Через несколько минут они подошли.

Глава 35.Сдохни, мразь

Сдохни, мразь

Нулевые . Москва. Наташа зашла к Але

– Господи, какой кошмар! Что здесь происходит?!

На полу – книги, засохшие цветы, пара вазочек, шкатулка, восемь игрушек, исписанный листок бумаги и фотографии, фотографии...

– Ты...

Солнечные зайчики мельтешат по этому развалу, сквозняки шевелят страницы, а листочек с твоим почерком перепархивает от одного фото к другому и никак не может найти нужное.

– ...ты...

Ирэн и Наталья

«Из любви, как из жизни, надо уходить самой. Даже, если любовь и стала – жизнью, если в этой жизни не осталось ничего, кроме того, что ты теперь называешь "любовью”.

Ах, если бы...

Если бы тебе, той, пятнадцатилетней сумасшедшей гордячке рассказали, чем для тебя станет, что для тебя останется... Что останется от тебя.

Помнишь своё первое прикосновение? Помнишь ту полуобморочную смесь решимости и отчаянья, безнадежности и счастья? – ты сама вошла в любовь и взяла её.

И хоть растравила тогда ты лишь недетское любопытство, а не детскую нежность, утолила не первую страсть, а впервые насытила чужую похоть, но у тебя-то была и страсть, и нежность – у тебя горела любовь.

Ах, каким жаром разнеживали горевшие мосты! А какие виды открывались из увитых хмелем узорчатых бойниц их личного замка, какие в нём были тёмные, запутанные коридоры, а какие шёлковые простыни устилали альковы спален!

...их замка, построенного из песка её пустынь.

А как легко обрушились изящные башенки... От одного неловкого движения, одного пристального взгляда из-под полуприкрытых ресницами глаз. Да и что из того: на горизонте туманились миражи, оазисы одаряли водой, а костры караванщиков – теплом в холодные ночи.

Только вот беда – пустыни не имеют обыкновения кончаться, миражи – воплощаться, а костры... Где же она заблудилась, куда же её забросило, как же так оказалось, что уже несколько лет она пытается согреться, пристроившись с краешку у чужого огонька?

Который гаснет.

Гаснет? Да в нём давно уже и гореть-то нечему. В нём сейчас даже не тлеют головёшки, а истлевает пепел.

Нет, из любви надо уходить самой.

Из любви... А что твм было про "жизнь"?»

– ...нет, я у Альки не осталась: она сожгла всё постельное бельё. Говорит, захотелось нового – шёлкового. Верно, измечталась про свою средневековую Прагу. Про герцогинь этих.Представляешь, шёлковые простыни?! – скользкие, холодные, бр-р-р...

– Но она же не будет покупать ацетатный шёлк. А натуральный он... Он не холодный – прохладный и... и ласкающийся, он принимает касание тела, как... – Ирэн опять вспомнила свою первую любовницу, первую любовь – как бёдра юных женщин принимают прикосновения рук.

– Оставь литературу мне, – хмыкнула Натали.

– Подожди, - прервала её Ирэн, – как сожгла? На газовой горелке, что ли?

– Да нет. Когда я пришла, она только-только вернулась: набила свой рюкзак бельём... Знаешь, какой у неё рюкзачишко? – с меня ростом! ...уехала загород и там устроила языческое действо. Зиму, говорит, проводила.

– В июне?!

– Вот и я ж ей об этом.

– А она?

– Промолчала. Она ж у нас такая молчальница! Всю весну меня своими молчанками изводила. Как из Индии вернулась, так… Всё, как не своя. Лето пришло, а она... Да уж лучше б опять смолчала!

– Что ещё?

– Я её просто попросила: «Дай мне мороженого».

Ирэн не удивилась: у неё в холодильнике тоже всегда лежала парочка пачек эскимо для её Натали.

« – Там твоего не осталось, – отвечает.

« – Моего? А что – чьё-то осталось?

« – Моё.

« – А моё?!

« – Я его утром съела, – и закуривает свои сигареты! Я от неё ещё табачной вони не терпела!

– На кухне – она в своём праве.

– Без меня! Я ей так и сказала: воняй без меня! И ушла.

– Дверью опять хлопнула?

– Со смаком, – улыбнулась Наташа.

– Всё-таки однажды петли не выдержат. И уже скоро.

– Ой, да там такая сталь – ни износа им, ни ржавчинки. Соседи скорее взбесятся. Может, меня пускать не будут? – почти с надеждой проговорила Натали.

– То есть словам-то её ты не особенно удивилась?

– Нет.

– Рассказывай-рассказывай, – улыбнувшись, подтолкнула её Ирэн.

Улыбаться получалось, чем дальше, тем натужнее, но Наталья давно уже не присматривается к ней, к её жестам, её улыбкам.

– Да нечего и рассказывать. Ну, люблю я мороженое! Как будто она этого не знает! Неделю назад пришла, её не было, в холодильнике лежало четыре порции. Я сначала съела свою половину. Потом подумала, что, так как я люблю мороженое гораздо сильнее её, то будет честно, если разделить немножечко в мою пользу. Потом представила, как придёт Алька и у меня на глазах начнёт схарчивать последнее, а я буду исходить слюной. И доела его сама. А потом Алька пришла и устроила скандал. Что ей денег уже жалко? Не могла купить больше?!

« "...я люблю мороженое гораздо сильнее её" – какая фрейдова оговорка».

– А что – порции были маленькими?

– Да маленькие я её давно уже отучила покупать.

– Как и меня. То есть грамм по двести?

– И что?

– Нат, и ты в один присест умяла почти килограмм жирных сливок?

– Так что же, мне уже теперь...

«Ей же теперь глубоко за тридцать, а она по-прежнему любит корчить из себя маленькую капризу. И не только со мной».

– Поцелуй меня, – не в такт, не в лад перебила её Ирэн.

– Нет, – рефлекторно отказала Натали.

«Как от лягушки руку отдёрнула».

Но та тут же придумала оправдание:

– Ты же мне всю косметику слижешь. А ещё раз намазываться у меня ни сил, ни терпения не хватит. Да и времени.

«Она соврала. А ты стерпела. Опять стерпела. Из любви надо уходить самой, – наконец, решилась Ирэн. – А потом можно и сдохнуть».

– Да макияж у тебя сегодня удался, – грустно подтвердила она. – И костюм смотрится. И ожерелье... Когда оно на тебе, у тебя синеют глаза.

– Ты уже говорила.

– Да.

– Мне сегодня надо хорошо выглядеть.

– Да. На этих сборищах надо выглядеть абсолютно, – «я же уже решилась, решила, что же всё ещё тяну?" – Натал?..

– Да? – рассеяно ответила она. – Мне пора уже собираться.

Она смотрелась в недалёкое зеркало. Наташа кокетничала с ним, с собой. Она всё-таки научилась, Ала всё-таки выучила её делать из себя, видеть в себе красавицу... Заставляя других верить в это.

– Можно тебе сделать подарок?

– По какому поводу? А что за подарок? – заинтересовалась капризуля. – Его едят, носят или им играются?

Её глаза, подсвеченные персидской бирюзой ожерелья синели и сияли, кожа голых рук, чуть затенённая, чуть украшенная загаром, сияла, а губы... Ала запретила Наташе самой покупать губную помаду и безжалостно выбрасывала, не разбираясь, если таковая всё-таки обнаруживалась. Губы... целовать и облизывать, и слизывать, слизывать...

И больше – нет? И никогда? Никогда?!..

– Давно хотела, давно приготовила. А повод... сегодня купавина ночь. Ала проводила зиму, мы – отпразднуем лето. Сейчас принесу.

Ирэн ушла в кабинет, сняла картину, открыла сейф. На отдельной полке он - подарок. Чёрный футляр подчёркнуто безлик. Кнопка. Щелчок. Чёрный бархат. Браслет. "Браслет на прощанье".

Выложила на столик.

Жёлтое золото и голубые... голубые-голубые камни. Наивные и беззащитные. Как улыбка семилетней егозы, веснушчатой и синеглазой – на все восемь с половиной зубов. Как улыбка тринадцатилетней нескладной угловатой дурнушки, ещё не осознавшей, что теперь она – не уродина, что она уже – красавица, и она смотрится в зеркало и никак, всё никак не может поверить себе. И в улыбке её – и давняя девчоночья бесшабашность, и ставшее почти привычным отроческое отчаяние, и женские, впервые женские предчувствия, женское предвкушение.

Жадное жёлтое золото и отчаянно-голубые камни.

Одинокие русские старухи загодя копят на книжке "гробовые". Чтоб соседей смертью не обременить, чтоб дальних родственников в расходы не ввести непредусмотренные. Вот и Ирэн четыре лет назад сходила к ювелиру, заказала подарочек. Она не оговаривала род камней, условие было только одно: браслет на прощание, и совпадение с драгоценностями Натальиного ожерелья было бы случайным, если бы...

Но ожерелье это было сработано давным-давно, в тогдашние же "четыре года назад". И ювелиры Ирэн выбрала Алю. Такое вот у девчонки оказалось не девичье ремесло. И, как оказалось потом, это был едва ли не первый для неё профессиональный заказ.

«Ты же уже решила, – понукнула себя Ирэн. – Ты уже даже сказала про подарок. Хватит откладывать! Ну!»

Потянулась к браслету. Остановилась. Захлопнула сейф. Повесила на место картину. Заставила себя взять в руки футляр, защёлкнула его и... Опять положила на столик.

«И больше никогда».

Опять взяла футляр, другой рукой – пачку сигарет, коробку спичек и пошла к своей Натали.

– Вот.

– Значит, носят, – улыбнулась та.

Опять щёлкнуло.

– Тебе будет в ансамбль, – проговорила Ирэн. – Извини, я закурю.

У неё ломались и гасли спички, не хотела разгораться сигарета, а Наташа всё никак не могла управиться с замочком браслета.

– Надо нажать с обеих сторон, – подсказала ей управившаяся первой Ирэн. Сигарета помогала слабо. – Выпьешь со мной? «Камю»?

– Нет, – опять отказала ей Натали. Она вытянула руку и любовалась теперь браслетом. – На этих сборищах надо быть абсолютной. А то... – у неё чуть раскрылся рот и язычок, выглянув, коснулся и погладил верхнюю губу. – А то... – она опустила руку, браслет послушно скользнул к ладони, женщина вслушалась в касания камней по коже, удовлетворённо улыбнулась, вспомнила про Ирэн, вспомнила свою фразу, хмыкнула и закончила: – А то ещё изнасилуют невзначай, а я и не запомню.

Она подошла к Ирэн.

– Спасибо.

– И всё?

– Но ты же куришь!

– И всё же...

Наталья наклонилась и чуть коснулась губами лба.

– Я пойду, ладно? Мне ещё к Альке зайти надо. Приставать начнёт... Как бы мне от неё отбиться...

Ирэн не позволила пробиться бешенству. Голос её остался спокойным:

– Ну, она же не муж тебе и не жена, чтоб требовать обязательного секса по субботам.

– Да мне уже с мужем приятнее. По крайней мере, с ним – быстрее, – рассмеялась Натали. – Не провожай меня!

– Эй, а браслет?

– Что, браслет? – обернулась в дверях Наташа.

– Так и пойдёшь по улице, в метро – сверкая золотом?

– А что? – Ирэн промолчала. – Хотя, пожалуй, ты права.

С замочком на этот раз она управилась быстро.

– До свиданья!

– До следующего... А пока прощай.

Наталья не стала утруждать себя вниманием, анализом. Она закрыла двери.

«Браслет она наденет у Али – похвастаться. Аля его вспомнит, вспомнит меня, мой заказ -"браслет на прощанье", и поймёт, что все эти годы у её любимой был не только муж, но ещё и любовница. Будет скандал, большой скандал, Наталья пустится орать, не выбирая слов, и про мужа приплетёт, теперь обязательно приплетёт тоже. И Аля замолчит. Наталья с восторгом хлопнет дверью и пойдёт на своё сборище, мечтая, чтоб её там кто-нибудь изнасиловал, кто угодно, – Ирэн глотнула коньяк, – кто угодно, только, чтоб не я, только б не Аля... – ещё глоток коньяка, – а Аля... Аля пойдёт и изнасилует её мужа. И оставит след... Духи? Скорее всего... И... И, например, свой почти метровый "волосок" – на простыне под подушкой. А потом... – ещё глоток. – Потом пойдёт ко мне. Но она же не знает, куда! Она была у меня только раз. Её привезли и увезли. И это было четыре года назад! Больше – шесть! – Ирэн допила рюмку, прокусила дольку лимона, в рот брызнул сок – И лимон-то нынче какой-то не кислый! – налила ещё. – Потом придёт ко мне».

Когда, ближе к полуночи, раздался звонок, Ирэн не стала спрашивать «кто там?». Она накинула на дверь цепочку и приоткрыла её.

Дверь резко дёрнули. Цепочка выдержала.

– Открой!

Цепочка опять выдержала.

– Открой! Открой!

«Сигареты не помогли. Коньяк не помог. Господи...»

Дверь больше не дёргали. Ирэн прислонилась к стене. Она ждала.

– Зачем? Скажи мне только – зачем?!

Ирэн молчала. Она четыре года учила, она четыре года вдалбливала в их Натали: никогда не пробуй перемолчать Алю. Что ж, пусть теперь Аля попробует перемолчать её. Аля не стала:

– Сдохни, мразь, – прошептала она в узкий проём, повернулась и пошла прочь.

Ирэн не выдержала. Прикрыла дверь, откинула цепочку, открыла и в спину крикнула:

– Я над этим и думаю!

Аля не обернулась.

Когда внизу на лестнице замолк цокот каблучков, старуха закрыла дверь.

P.S. Запах знакомых духов в своей квартире Наташа почувствовала сразу, а когда увидела на простыне своей постели длинный тёмный волос, её вырвало.

P.P.S. Когда пьяная Ирэн на следующий звонок открыла свою дверь, Натали с размаху залепила ей по скуле футляром с браслетом:

– Возвращаю.

И последний постскриптум.

Алино ожерелье в тот вечер Наталья в сердцах зашвырнула под кровать. Когда спустя неделю немного опамятовала – то не нашла его там, не нашла его нигде. Пропал и кипарисовый ларец, в котором оно обычно хранилось.

Конец первой книги

Глава 36. Таверна

Книга II

1. Таверна

Изнанка, Витовд и Эдгард, 1921 г.

Здоровое двухэтажное здание, возведённое из брёвен . Метровые в диаметре, метров по десять в длину – они впечатляли. Дерево давно потемнело, кое-где по нему вверх тянулся плющ. Прорубленные окна больше напоминали бойницы. Сразу за таверной выпирала из земли огромная скала зачинающегося горного хребта, и она выглядела, как первая цитадель неприступного бастиона титанов.

«Они здесь с кем-то воюют?»

« – Давно уже нет. Но Таверне – глубоко за тысячу.И вот в те достопамятные времена… Пока степняков выбивали, пока варягов выучили вести себя прилично… Ведь Таверна, помимо всего прочего – это ещё и место убежища. Прорвался сюда – и ты в безопасности. Но дикарям словами объяснить что-либо было трудно. Их шаманам или друидам морских бандитов – тем более. Видишь светлую полосу? – указал он словно на луч прожектора на земле. Но луч – он по определению прямой, а здесь святящаяся полоса плавно огибала всё строение. – Это граница. Внутри её пределов активная магия запрещена. Используешь – лови ответку. Усиленную чаще всего. Так шаг за шагом и приучили».

«Но выйти-то всё равно спрятавшемуся всё равно пришлось бы!»

« – Из неё выход на все восемь сторон света. Правда, при некоторых условиях, - тут же хмыкнул он. - Мы, кстати, тоже будем возвращаться не в бутурлинский особняк, а куда-нибудь вплотную к нашему отелю. Нашим "условием" будет дозорный».

«А вон те фонари? Что это? Неужели электричество?»

« – Нет, как в моей подсобке – всё на универсуме. Ведь Земля рядом, наш мир – тоже. Энергии – на любой вкус. Поэтому и разных вкусностей на Изнанке так много».

Они уже подходили к крыльцу. Шесть ступенек возвышали его над дорожкой почти на полтора метра.

Тяжёлая дверь. Но раскрылась неожиданно легко. Недлинный широкий коридор. Стены, с двумя строгими рядами гравюр. Витовд не задерживал на них взгляда, а Аверьяна словно обожгло:

«Это же Дюрер!»…

« – Не тормози меня сейчас. Не последний раз здесь. Придём одни, проведу экскурсию – осмотришься».

Ещё одна дверь – теперь двойная, изукрашенная резьбой.

Вошли.

Просторный зал. Монументальная мебель. Длинные массивные столы со скамьями – занят сейчас шумной компанией только один , а вдоль стен, в нишах – столики со стульчиками. Из тех заняты двое – пара и одиночка. Вроде бы, всё как у людей… Но

Одиночка-то тот словно из дореволюционного благополучного Питера – заштатный бюргер, зато остальные… Особенно поражала пара: он – еле умещавшийся на капризном стульчике здоровенный бугай в степном малахае, в степном стёганном халате явно на голое тело, с ожерельем массивных зеленоватых камней на шее и с притуленными к столу луком да колчаном стрел, и она – невесомо-трепетная, в чём-то струящимся, облегающем, почти светящемся от собственной белизны…

С компании за другим столом можно было хоть сейчас писать иллюстрацию к какой-нибудь сказке братьев Гримм – “пирующие охотники”, а в какой жанр вписалась бы это светловолосое диво?

Хоть какое-то внимание на вошедших обратил только “бюргер”. Компании было не до них – один, судя по вскинутому бокалу, озвучивал тост, остальные с предвкушающими смешками ждали явно скабрезной концовки. Пара никак не могла наглядеться друг на друга. А бюргер, увидев их, приветственно вскинул руку.

– Это мне, – улыбнулся ему Эдгард и махнул в ответ. – Он из Финляндии. А вот и тавернье…

К ним подходил… Тоже словно из времён сказок братьев Гримм… Хотя нет, не немец – француз. И определённо не корчмарь и, тем более, не наш трактирщик. И на метрдотеля, который совсем недавно встречал Аверьяна в подпольном ресторане, похож он тоже не был. Тот был хозяином, почти дирижёром, управляющим оркестром официантов, он заботился, чтобы его гостям было спокойно и уютно, а этот… Этот словно приглашал поучаствовать в захватывающей авантюре! И по нему было видно, что толк в оных он знает.

– О, Эдгард! Балуешь ты меня, старика, рад тебя у нас видеть!

«Старика? – хмыкнул Аверьян. – Если к сорока – так сразу уже и старик?»

« – Минимум – за двести, – отозвался Витовд. – Было дело, он мне описывал, как узнавал настроение Марии-Антуанетты по мушкам, которые она наносила на своё тело, – и, передразнивая питерца, тоже хмыкнул: – И в перечне том фигурировали не только лицо или плечи».

А вслух произнёс:

– Здравствуй, Людовико.

– Витовд?.. – изумился тот. – Я тебя сразу и не признал… Что с тобою стряслось?!

– Казнь, – тихо ответил герцог. – И хватит об этом. И не только со мной.

– Понял, – тут же согнал улыбку с лица тавернье. – Так ты что? – опять с изначальной Тропы?

– Тропа меня не забыла, – покачал головой Витовд, – пропустила погулять по Изнанке без повторного экзамена.

– О! – сразу заинтересовался тот. – Что-нибудь интересное попалось?

– Зелёные педипальпы тебе достаточно интересны? – задумчиво улыбнулся Витовд.

– Ты совсем не изменился, чёртов счастливчик! Только вышел, и на тебе, пожалуйста! А другие месяцами, чтоб выйти на за зелёных тварей по Изнанке ползают!

– Я соглашусь про счастливчика, если у тебя есть что-нибудь с экстрамерным контейнером.

– Не поверишь – вчера только у одной дамы сторговал!

– Часом не у той эльфийки, что с орком, вон, – глазами повёл он в сторону экзотической парочки, – сидит? Она из М7? из М8?

– Из Т10.

– Ничего ж себе! Каким самумом её сюда занесло? Да ещё и с орком?!

– Знать не знаю и знать не хочу, и тебе того же советую. И учти, то, что контейнер сдала она – я тебе о том не говорил, – покачал головою тавернье. – Идёмте в подсобку. Рассказывай, что елаешь ещё? У тебя же тех педипальп – как минимум, пара? Познакомить с эльфийкой не попросишь?

– Педипальп – как раз минимум. Слаб я нынче с толпой зелени сталкиваться. – вздохнул серый герцог. – И нет, просить не буду. Орк мог обо мне слышать. А у меня с их расой некоторые… м-м-м… плохо преодолимые разногласия имеются. Не стану портить девушке свидание.

– Учту, – кивнул тавернье. – Так, – он вскинул руку, и один из официантов сразу оказался рядом. – Сначала: вам обоим как обычно? Или кому-то что новенькое хочется? Ко мне надолго или перекусить только?

– Второе? – глянул на герцога дозорный.

– Да, на час. Вряд ли сможем дольше. Есть одно… м-м-м… обстоятельство. Но о нём потом.

– Слышал? – сделал жест в сторону официанта тавернье. –Действуй! – и тот унёсся. – Идёмте.

Подсобка находилась в цоколе, но имелись и более нижние этажи – лестница, по которой они спускались, на цоколе не обрывалась.

Длинный широкий стол, оббитый уже знакомым Аверьяну аргелумом…

– Выгружайте.

… мгновение, и он весь заполнен неаппетитными кусками плоти. С краю стола примостилась даже чудовищная башка паука – с выпученными глазками и метровыми жвалами.

– Ты говорил, – обратился к тавернье Эдвард. – К тебе коллекционеры захаживают. Не стал разбирать экземпляр.

– Отлично! – потёр руки тот. – Что желаете взамен?

– Я, я желаю, – поправил его Витовд. – Это всё моё. И мне нужно всё! Во-первых, экстрамер, а дальше – всё! Оружие, зелья, амуниция – всё! Мне сегодня для разделки догола раздеться пришлось, чтоб вот это, – обвёл он руками свою одежду! – потрохами не обделать. Я помню о твоих ценах, сквалыга! Но хотя бы на то, что необходимо на первый случай здесь хватит! И… – и он замолк, натолкнувшись на хитрую усмешку Людовико.– Что? Что ещё?

– Твоя казнь. Ты ж теперь не имперец? Ты теперь до смерти наш?

– Даже больше – два пожизненных.

– Хм… Вот у вас затейники… – покачал он головой. – Но тем более. Я с той эльфийки сторговал зерно. Т10

– зерно синее. Не буду вдаваться в её проблемы, но сейчас оно – в открытом залоге.

– Синь за одного паука? Да их десятка три надо! Не меньше! Я чего-то не понимаю?

– Не хочешь ко мне в должники? Одну-две зелёнки в месяц. Сорок штук – года за три управишься.

– Это что получается? С казни сразу на галеры, что ли?!

– Думай! Только недолго. Сам понимаешь, если эльфийка с орком за ум возьмутся, то управятся быстро – они же не зеленью расплачиваться будут, хотя им я рассрочку не дам. Но… Это ей сейчас, конечно, и в орочьем шалаше рай. Но ты же женщин знаешь: с тобою мне рай всюду, где ты рядом, но ванна чтоб была! А уж эльфийка – что это за чай, если он не в фарфоровых чашечках подаётся?! И что это за фарфор, если его не для императрицы изготовляли? И что это за постель, если бельё на нём не из катаевского шёлка? И разве это шалаш, если он не на три этажа, и в нём нет ни холла с камином, чтоб носорога запечь можно? И как же так? – нет ни оранжереи, ни библиотеки, нет даже её личного будуара с мифриловой щеколдой изнутри?! – мужчины переглянулись и почти синхронно поёжились. – В общем, полагаю, у тебя не больше двух-трёх дней на все раздумья. А стартовый набор… – он тронул рукой рукоятку меча у Витовда и поморщился: – Да, с этим тебе за синьку не расплатиться… Идёмте на склад.

Склад нашёлся этажом ниже. Аверьян рефлекторно ждал влажной промозглости подвала, но воздух в этом не так, чтоб уж и высоком помещении, был сух и свеж, полы, замощенные камнем – чисты, а несокрушимые стеллажи заполнены средневековой атрибутикой – доспехи, мечи, копья,луки, колчаны стрел… Да тут роту экипировать можно!

– Иногда я думаю, что эта выставка у тебя для какого-нибудь местного налогового инспектора, – буркнул Витовд. – Мол, смотрите, Ваша честь, ну какой доход может быть с этого барахла!

– Это вы из вашей Империи привередливы и избалованы, – равнодушно ответил Людовико. – Очутился бы ты на здесь прямо из рыбацкой деревни, только что пройдя свою первую Тропу… А из активов у тебя – хорошо если серебряный браслет новичка уцелел, да, может, какую гадюку догадался в свой холщовый сумарь закинуть…– Витовд хмыкнул. – Для вас же, ваши светлейшие высочества …

Тавернье подвёл их очередной монументальной двери, приложил к ней ладонь, выждал с десяток секунд, толкнул, та неожиданно послушно распахнулась.

Здесь помещение было сильно меньше, но хранящееся здесь отличалось от выставленного в предыдущем, как английская винтовка Lee-Enfield от самопальной охотничьей берданки. Просто другой век. Впрочем, касательно выставленного – и не один.

– Так выбирать особо не предлагаю. Тебе надо много, но про цены ты знаешь. Поэтому предлагаю самое необходимое… Сначала…

Он выдвинул из шкафа небольшой ящичек, достал оттуда шкатулку, изукрашенную резными узорами…

– Ох-х-х, – поморщился от предчувствий Витовд.

– А ты думал! – хмыкнул ехидный француз и раскрыл её.

Браслет. Тонкий, ажурный, с серебряным плетением. И явно женский.

– Платина?

– Угу. В основе она. Андрериума – всего четыре карата.

– Объём?

– В ваших единицах – три кубических метра. Чуть более. По весу – два центнера, двести одиннадцать килограмм, если точнее. С граммами. К внешним размерам поклажи – некритичен. Управление ментальное. Кодовое слово допуска – о́sanwe. Под размер руки носители подстраивается, архитектура внутреннего объёма настраивается, процент заполненности экспонирует, о перегрузе предупреждает, к внешним нагрузкам устойчив.

– Насколько?

– Намного. Уцелеешь – он уцелеет тоже. Что ты хочешь от эльфийки из Т10?

Витовд вздохнул, вынул браслет, приладил его к левому запястью, мысленно вдавил в его металл: о́sanwe! – крохотная пауза и тот удобно охватил его и почти перестал ощущаться. Но выглядеть двусмысленно на мужской руке от этого ажурные завиточки не перестали.

– Лариса увидит – обхохочется, – буркнул Витовд.

– А если увидит Анна – обзавидуется, – тонко улыбнулся Эдгард. – И у твоего Аверьяна – выдурит. Не показывай.

– То есть визу на перенос артефакта на Землю я имею? – тут же вцепился в оговорку герцог.

– Имеешь. Я вижу перед собой браслет. Земляне ни древнеэльфийского не знают, ни мыслеречью не владеют. Узнают, овладеют – будет отдельный разговор.

А тавернье хмыкнул:

– Появится что-нибудь мужское, могу обменять, – утешил тавернье. – Но вряд ли оно будет из Т10. Сам понимаешь, что им у нас делать?

«Что такое это “Т10”? – не выдержал Аверьян».

« – Классификация миров. Т/М – технологический / магический. Цифра – уровень. Ваша Земля сейчас – Т5. Наш Град – М6. Римляне были Т3. Скорость развития миров – нелинейна. Чем дальше, тем стремительней. Но на уровень Т10 земляне выйдут лет через восемьсот. Если выживут. Т6-Т7 имеют несколько ловушек для цивилизаций. Потом об этом».

Он коснулся шкатулки, и та исчезла.

– Так, дальше. Разделочный комплект, – на столе очутился рюкзак. – Инструменты, одежда тара. Всякая походная мелочь, типа огнива или иголки с ниткой, прилагается. Потом разберёшь.

– Принято, – рюкзак исчез.

– Складской шатёр. Жёлтый. Ты ж, всё это на Землю не поволочёшь? – и ухмыльнулся, кивнув на Эдгарда: – Прямо на глазах у дозорного? Вместимость – пять кубометров, переночевать сможешь. Хоть сам, хоть с неизвестной мне Ларисой, хоть с неизвестной мне Анной, хоть с ними обеими сразу. Ещё – жёлтая скрытность плюс привязанные к тебе координаты.

– Беру. Но про тех девушек больше так шутить не надо. Напророчишь ещё, – поёжился Витовд.

– Боишься, что они могут оказаться здесь с тобою и обе разом?

– Что красота – страшная сила, слышал? Вот, тот самый случай.

Тавернье разулыбался, покачал головой:

– Серый герцог…

И, не ожидая ответной реплики, выставил на стол ещё один мешок. Тот громыхнул сталью.

– Оранжевый набор охотника.

– Оранжевый? – поморщился Витовд.

– Зарабатывай. Подходи. Покупай. А за твоего паука – всё. Хочешь жёлтый? – возвращай шатёр.

Витовд поморщился и потянулся к предложенному рукой с браслетом.

– И смотреть не будешь?

– Да чего я там не видел… – мешок исчез. – Как был сквалыгой, так за последние четыре года и не изменился, – буркнул он.

– За последние три сотни лет… – ухмыльнулся теперь Эдгард: – ситуация аналогична.

И они пошли на выход.

«А откуда на браслете камни взялись?» – не понял Аверьян.

Витовд по тому только взглядом мазнул, но не заметитьобновления было сложно: на несомом ободке теперь сияли три бриллиантика. Хотя нет, сияли – два. Третий брызгался лучиками заметно тусклее.

« – Сам не догадаешься?»

«Индикация заполненности?»

« – Да. Треть забили».

«А как он покажет половину?»

« – Посмотрим. Может, останется два камня. Может, их станет четыре. Может, ещё что. Эльфийки – они ещё те затейницы».

«Ты говорил, что «Т» – это технология. А такое хранилище – не магия?»

« – Да подумай сам: электрический фонарь для римлянина времён Нерона – Т3, помнишь же? – это похоже на то, что сделано руками? А тут Т10…– и неожиданно развил тему: – Зерно берём?»

«Для чего оно? Продукт какой-то? Что из него вырастит?»

« – Нет, не продукт. Эмбрион, можно сказать. Вырастит жилище. Зерно из Т10, да ещё – синее. Выше только фиолетовое.Дворец, в общем, – помолчал и добавил: – На Земле бесполезен. Его тот же Эдгард, как увидит, не сочти за каламбур, тут же с землёй сравняет. Он и про мою нычку у Аарона Моисеевича узнает – прикроет. Но здесь, на Изнанке… Знатная вышла бы норка… Только… Зелёная тварь в месяц – тяжко. Сорок штук…»

«Ты полчаса назад и с одной связываться желанием не горел!»

« – Не с этим оружием, – Витовд коснулся рукоятки меча, – не в этом обмундировании, – провёл рукой по колету, – а уж чтоб совсем без алхимии… – покачал головой. – Чтоб без единой склянки, даже самого простого зелья – оранжевого – от отравы!.. – Нет, конечно. Слишком опасно».

«Разве самое простое не красное?»

« – Красное против зелёной паучьей слюны вообще не потянуло бы. Да и полчаса назад главным было то, что неизвестно, сколько тех пауков на нас полезло бы. В оранжевом наборе – шесть склянок, по две – стимулирующие, восстанавливающие, лечебные, – и чуть помолчав, закончил тему: – Тяжко не прикончить одну тварь, тяжко столько их находить два года подряд. Здесь зелень – вышка, вершина, а вершины они даже в горном рельефе наперечёт. Слышал же, как тавернье на нашего завидовал».

Глава 37. Довольно разврату

*2. Довольно разврату

Крым. Лисья бухта. Аля и прочие

*

Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж.

Королева играла...

Игорь Северянин

*

– Тимур, не трогай их. Оставь её её пацанам.

– Да разве это пацаны – ребятня. А вот пацанка...

Тот, который был повыше и поплотнее, поморщился, он подумал: «Я бы на его месте сейчас улыбнулся мечтательно, а этот... этот... этот оскалил клыки. Вот и вспомнили юность – съездили в Крым дикарями. С палаткой и без охраны».

– Ты мне обещал.

– Да на хрена мне твоя ребятня?! Я поставлю им ведро муската. И если назавтра она проснётся в моей палатке, то они поймут, как были неправы. Дураков учить надо. И бедных дурочек – тоже. И лучше пораньше. После двадцати уже не переучишь.

– Она не бедная.

– Посмотри на её палатку.

– Палатка не её – подруги. А она... Я мельком увидел её мобильник. Твой – дороже. Естественно, – он хохотнул: – Ты б ещё бриллиантами корпус инкрустировал. А у неё.... Я ту модель пока только в каталогах встречал.

– Так... Так это значит, девочка поиграться приехала?!

– Она не девочка.

Тот, который был пониже и посуше, отбросил сигарету в полосу прибоя, расплескавшего ажуры пены у самых ног, и скосил глаза на горизонт, где, как нарисованный, как в детском мультике, полз-полз силуэт корабля, и оттуда неразборчиво доносилась праздничная музыка.

– Ну, девочки без мамы-папы с палаткой по Крыму не шлындрают. Да и в двадцать лет...– он посмотрел на поморщившегося друга и поправился, – девятнадцать?..

– Ей не двадцать и не девятнадцать.

– Ну, не семнадцать же?!

– Двадцать четыре, может, двадцать три... В крайнем случае – двадцать два года.

– Думаешь?

– Сосчитал.

– Как? – посерьёзнел Тимур. – Ты её знаешь?

– Вроде бы, да, – угрюмо ответил Фёдор. – И если это она, то пять или шесть лет назад очень настаивали, что ей уже исполнилось восемнадцать.

– Кажется, я знаю профессию, где юристов интересует именно этот возраст...

– Угадал.

– Так тогда в чём вообще проблема?!

– Именно в том. Она – профессионалка. Дико дорогая профессионалка. Дико.

– И почём у вас это "дико"?

- Пятьсот баксов за час.

– Ни хрена себе!.. Сколько же тогда за ночь?..

– Она не соглашалась на ночь. Никогда. Ни с кем. А хозяйка улыбалась на первых клиентов: «Вы сначала час с ней переживите». Денег у тебя хватит. Хватит ли сил?

– Ты меня заводишь?

– Я тебя предупреждаю. Напомни, кем я у тебя числюсь?

– Советник по... Да не помню я уже, что ты мне должен был советовать!

– Я тоже. Но эту я тебе не советую.

*

Я не знала об их разговоре. О том, что Фёдор предупредил Тимура, он расскажет позже, много позже. А тогда мне было плевать.

Про заросшую коноплёй Лисью бухту вечность назад я услышала от Петеньки. Там, говорил он, пена плещется на берег прямо из стихов Игоря Северянина, а луна – из картин Куинжи. Там голые девочки спят на пустом пляже, голые растаманы дни и ночи лупят в барабаны, а голый физик, которого почему-то все зовут Чёрным Полковником, придумывает и не задорого продает заезжим учёные фокусы. И никто никому не мешает писать постмодернистские притчи или заваривать чай коноплёй. И никто ни к кому не лезет ни со своими рецептами, ни со своей... ни со своей темой.

...две вечности назад...

А в то проклятое лето главным было: «никто ни к кому». Отстаньте от меня! Все! Не лезьте ко мне со своими словами, слёзами, жалобами, со своими насмешками, снисходительными ласками, вымученными поцелуями, зачумленными прикосновениями!

...со своей любовью...

Я проживу.

...чахоточной и злой петербуржанкой на малярийном юге... убогим богомазом... уж как-нибудь…

Курский вокзал. Билетов на юг не оказалось. Села в первое попавшееся такси.

– В Крым, – заказала я.

– У меня бензина не хватит, – отказал водитель.

– У меня есть деньги, – попробовала настоять я.

– А у меня – жена, – опять отказал водитель. – И она ждёт меня к ужину. Пересаживайся-ка во-о-он к тому. Он довезёт. У него жены нет. И с деньгами, кстати, тоже проблемы...

Я взглянула. Сил выходить не было. Сил перетерпеть "того, неженатого, безденежного и с проблемами" не было тем более.

– А до кольцевой, до Симферопольской трассы бензина хватит?!

Он повернул ключ зажигания.

*

Где-то через неделю, где-то за Симферополем владетель бумера указал на голосовавшую девчонку, а потом со смешком опустил руку мне на коленку. Я со смешком крутанула ему руль. Он ударил по тормозам, вцепился в рулевое колесо, выровнял машину, остановился, выровнял дыхание. Хотел ударить меня, но взглянул и остановился опять. Вместо этого вышел и выбросил из багажника на обочину мой рюкзак.

Пришлось выйти.

– Сука припадочная! – на прощание выкрикнул он.

Я кинулась к нему, но придурок успел ударить по газам.

– Чего это он? – подошла ко мне голосовавшая девчонка.

– Подвести, наверное, тебя хотел.

– И чего?

– Да раздумал, – я взглянула на неё: высоконькая, со светленькими коротенькими волосиками и выражением Барби... нет, с вечно удивлённым выражением русской матрешки на детском личике. И такое взрослое тело... А она будет мне в контраст. – Тебе куда?

– К морю.

– Куда?

– Да всё равно.

Это была Ольга.

*

Когда мы с нею спустились к Лисьей бухте, вышли на пляж, сорвался ливень – еле успели укрыть рюкзаки плёнкой. Разом промокшая Ольга раскрыла зонт, закрылась им от брызг дождя, брызг ветра и, несчастная, как промокшая ворона, как мальчишечка, которому мама только что не купила четвёртое на дню мороженое, села на камень, а промокшая я сдёрнула с себя мокрое всё и полезла в брызги прибоя.

На море я не была уже два года, хуже – два лета, соскучилась. Соскучилась по шири, по отсутствию дорожек, отсутствию близкого бортика или берега, по воде, ласкающейся к коже и бьющей по лицу, по воде, играющейся с тобой и равнодушной к тебе, соскучилась по солёному вкусу воды на губах... По воде на губах вкуса слёз.

Небольшая волна не превращала плаванье в зачёт по выживанию, но и не давала расслабиться. И плаванье не бег – работают все мышцы, а не только ног, да и глаза не застилает горячий липкий грязный пот.

И ведь ещё был дождь!

В общем, заплыла я немного дальше, чем надо бы, и на берег едва выползла.

Ольга, по-прежнему, сидела на своём валунчике, закутанная в куртку, дождевик, платок и – под зонтиком, и – с выраженьем на лице, и – с мокрыми волосиками на мокром лбу, и – с прямой спиной, а я, свалившись рядом, даже улыбалась.

Такой меня Тимур в свою оптику в первый раз и увидел.

*

Палатку мы поставили в начинающейся зелёнке, под огромным деревом, в просвете между толстыми нижними ветвями, на концах которых белели толи странные цветы, толи странные листья.

Наверное, у птиц здесь был проходной двор, мы его перекрыли, и то одна из них, то другая, время от времени на лету врезалась в нашу палатку, падала, кричала...

У Ольги нашлась засунутая в три целлофановых мешка крохотная печка, а в бутылке, завернутой в три целлофановых мешка, оставалось немного бензина. У меня был кофе.

– Ну, а кончится бензин? – спросила я.

– Да кто-нибудь даст, – похлопала ресничками она. – А как же ты? С кофе и без ничего?

– Да кто-нибудь сварит, – ответила я и похлопала ресницами тоже. Понравилось.

На запах потянулись аборигены.

Первым нарисовался Игорь... Как и обещалось: лысый, длинный, голый, с барабаном узким, как лампа Алладина – африканским что ли? – через плечо. Он неверяще смотрел на рыжую пену в котелке и дёргал носом.

Ольга неверяще пару минут смотрела на него и осторожно не то предложила, не то спросила:

– Угощайся?

– Джо-он! – не отводя глаз от котелка, истошно заорал он. – При сюда! Здесь кофе дают!

Женька отличался от Гари только наличием очков с заляпанными толстыми стёклами. Под Леннона, должно быть. И почерневшими чашками в руках.

Потом, неразлучной троицей, подошли Мигель со своими девушками. У них было из инструментов – одна гитара на троих, из одежды – два ожерелья дешёвых камней на троих, ворох песен, и единая на всех какая-то цирковая, подчеркнутая грация, точёная гибкость.

Лысый Гари пошептался с Олей, и та попросила их станцевать. За кофе все были согласны на всё.

Нет, в испанских танцах мужчина не должен быть голым: страсть без эрекции – фальшива, а с нею бы... Ну, попробуй станцуй...

Потом появились Тимур с Фёдором. Танцы оборвались, кофе кончился. Но у прибывших оказалась с собою пара баклажек вина. Я посмотрела на Тимура и пить отказалась.

– Это же сухое, почти лимонад, – попробовал настоять он.

– Я не люблю лимонад. И дешёвые поделки. А из вин предпочитаю десертные.

– По твоему кофе не скажешь. Ты же совсем не клала сахара.

– Нет.

– Дай посмотрю чашку. Хочу взглянуть на твою судьбу.

– Нет.

– Почему?

– Потому что и так видно: не судьба.

– Да судьба мне вечерами носочки тёплые вяжет, – улыбнулся Тимур.

– Вот и я о том, – улыбнулась я.

И улыбнулся Фёдор, он понял.

– Не понял...

– Объясни ему, – я вытряхнула гущу в костерок и пошла в палатку.

– Она не умеет вязать, – пояснил Фёдор. Я недоумённо оглянулась. – Или не хочет. Не будет, в общем.

– Да зачем мне от неё какие-то носки? – хмыкнул Тимур.

*

Палатка стояла совсем рядом, но я не прислушивалась ни к их разговорам, ни к их молчанию. Я не прислушивалась даже к себе – как только улеглась, услышала, первый раз услышала, как в тент нашего убежища что-то стукнулось, и раздался растерянный птичий крик. Потом проявились, бывшие ранее только неразличимым фоном, долгие протяжные, замедленные всхлипы прибоя.

«Кажется, Фёдор знает меня... Или про меня?.. И я, вроде бы, тоже видела его... Где?.. Когда?.. Плевать».

Когда проснулась ни того, ни другого уже не было.

*

– Чёрт возьми, как Вы аппетитно зеваете... Хотите, приготовлю ещё кофе?

– Ещё остался? – немного удивилась я.

– Как раз на две порции. Вам и мне.

– А мне? – закапризничала Ольга.

– Готовьте Вы, – сразу уступил заросший седой старик.

Заросший... седой... не старик...

– Вы – Чёрный полковник! – захлопала в ладоши я. – Ой, покажите фокус!

– А кофе?

– Да, сначала кофе. Нет, сначала я окунусь.

– Так кто будет готовить? – посмотрел он на мою подругу. – Вы или я?

Оленька лениво шевельнула рукой... Её ломало вставать.

– Но потом фокусы, да? – сдалась она.

– Да.

Да, не старик. И не добренький Санта Клаус, и... Боженьки ж ты мой, да он мою Ольгу клеит! Ну, погоди, старый хрыч. Я лениво распутала узелок пояска, неспешно скинула халатик и побежала вниз, на пляж, к воде.

– Ни хрена себе, – пробормотал сзади лысый Гари. – Джон, закрой рот, протри очки и прикройся, бо так уже неудобно перед дамами.

Мигель воровато взглянул на своих девочек. Они безмолвствовали. А вредный старикан откомментировал:

– В следующий раз успеть бы музыку включить, – он пожевал губами. – Кстати, Мигель, а в вашем репертуаре не водятся... м-м-м... да, ну, есть хотя бы один блюз?

– Мигель, дай, а? – протянул руки к гитаре враз вспотевший Джон.

Мигель паузу подержал, но гитару отдал.

– Ва-а-а-а-у-у-у... – завизжал Гари и зажал меж колен свой барабан, а Джон дёрнул струну, заставив дрожать звук. Девочки пару тактов недоверчиво прислушивались – да, это и в самом деле был блюз. Потом переглянулись, огляделись и почти синхронно потянулись к пустым чашкам, сыпанули туда камешков, прикрыли горлышки ладонями, встали.

*

Плавала я недолго, и когда вернулась, они ещё танцевали, поддерживая ритм блюза движением бёдер, перкушинками чашек. Гари тянул что-то вроде бы даже по-английски, Джон, склонившись, почти прижавшись к грифу, пытался из акустической гитары выдавить электрические звуки, а Мигель постукивал по перевёрнутому блюдцу палочками – было видно, как ему не хватало синтезатора или хотя бы губной гармошки. А девочкам очень не хватало шеста.

Эй! А мой кофе? О! какой запах! О! какие движения! Ай да полковник, ай да физик! А он барменом не подрабатывает? Чтоб заработать себе на общую теорию поля? И... И Ольга... О, как Ольга-то принюхивается, как присматривается!

Так. Довольно разврату. Я неуклюже подошла к девчонкам, встала рядом и начала не в такт, не в лад расплетать слипшиеся волосы.

Первым сбился Гари. Потом замолчала гитара. Потом девочки отошли и подсели к Мигелю. И он, заслоняясь, обнял обеих.

– Эй, а если я кофе пролью? – наконец, не выдержал седой полковник.

Вовремя. У меня уже кончалась коса. Впрочем, можно было бы потом её ещё и заплести. А так, я, отсекая игрульки, просто перекинула волосы за плечи. Они намокли, пропитались солью – тяжёлые... Накинула и запахнула халат.

– Где ж ты этому научилась, девонька? – протянул он мне мою чашечку.

– Там, – сев на камень, подтвердила я ему его подозрения, чуть резче, чем надо бы: мне не давало покоя ощущение подиума – что на тебя смотрят. В бинокли и объективы. Издалека. Но нигде не блеснула ни единая блеклая вспышка.

- Да "там" только раздвигать ноги учат.

– Так? – я резко, широко раздвинула ноги и захлопнула их, когда у него дёрнулись зрачки.

Поправила халатик.

– Или так? – и начала их разводить медленно-медленно.

Он смотрел мне в лицо, но я знала, что он видит.

– Тьфу ты, – наконец, тряханул головой мужик. – Это, что ли, гипноз какой женский?

– Нет, – я свела ноги вместе, опять прикрыла их халатом. – Рефлексы. Мужские. Безусловные.

– Если мужские... – напомнила полковнику про себя Оленька. Она положила голову себе на согнутые колени. Длинненькие ножки такие, ладные, ничего не скажешь... – то почему я-то...

– Меньше по сторонам зыркай, – буркнула я и блудливо постреляла глазками.

– Чёрт возьми, засмущали Вы старика, – хмыкнул мужчина. – Прикрыться, что ли...

– Да не надо... – под общий хохот выдала Ольга.

– Ты сколько выпила, подруга? – не выдержала я.

– Не помню, – сладко зевнула она.

– Ты же говорила, что не любишь кислятины!

– А она её сгущенкой заедала, – наябедничал лысый Гари.

– Чем-чем?! - изумилась я.

– О то ж, – со сдержанным, с нескрываемым восхищением пробормотал бородатый физик, а потом тронул мою коленку. – Я хотел предупредить тебя насчет тех... угощавших... Но, кажется, не надо?

– Не надо.

– Они будут домогаться. По крайней мере один. У тебя – перешёл он на “ты”, – могут возникнуть проблемы.

Плевать.

– У меня не бывает проблем с мужчинами. Бывают у них. Самые простые: я очень дорого беру... За домогания.

– А из сложных?

Мне, по-прежнему, не давало покоя ощущение взгляда, ощущение, что я на сцене. Я взглянула вверх, где гужевались дорогие иномарки, но разве что увидишь? Я взглянула на море – после дождя оно казалось смурым и грязным – и ответила:

– Из не простых: трёх мужчин, которые меня... домогались... убили. Ещё одного... Я думаю, и его убьют тоже.

Как же всё давно было! У меня уже повернулся язык поставить в один ряд Бориса и подонков Боньдю с Гнатом... И старшего Димочку засунуть туда же.

Полковник услышал только мой сарказм, он всё ещё думал, что я шучу, что я не понимаю.

– Ты, видимо, всё же не понимаешь: эти двое – бандиты. И они убивали. Сами убивали. И готовы убивать опять и всегда. По крайней мере, один из них.

– Фёдор? – шепнула Оленька.

– Тимур, – ответила ей я. – Я всё понимаю. Но из тех четверых – трое были такими же. Или хуже. По крайней мере двое из них точно. А четвёртый... Может, всё-таки – это он убьёт?! – "убьёт эту... эту..", – не договорила, не додумала я. – Я не боюсь мужчин. Совсем, – и тряхнула головой: – И Вы обещали фокусы.

– Фокусы! – блаженно прошептала хитрая Олька. – Хочу фокусы.

– Идёмте ко мне, – сразу согласился хитрый физик и перешел на одесский акцент: – Инвентарь нужен, да?

*

– Чёрный полковник повёл девочек показывать фокусы, – наверху Тимур опустил тяжёлый офицерский бинокль.

– Да, это она, – опустил свой бинокль и Фёдор. – Та самая.

– Теперь уверен? Почему?

– Потому что других таких нет.

Глава 38. Договор

4. Договор

1921 год. Таверна. Витовд, Эдгард, Людовико.

– Проведи мимо эльфийки, – вдруг попросил Витовд, когда они вышли из подсобки.

Тавернье несколько напряжённо взглянул на него, но тут же, вспомнив его фразу, что портить свидание девушке он не хочет, успокоено кивнул. А когда проходили мимо, эльфийка неожиданно обратилась к Людовико:

– Можно музыку? Хочу танцевать.

«Как серебряные колокольчики…» – оценил её голос господин поэт.

– Со мной?!.. – тут же почти прорычал голос её визави.

– Да. Но сначала – для тебя.

И у всех мужчин перехватило дыхание: так предлагать, так безоглядно отдавать себя и такой испытывать от этого восторг!

– Какого плана музыку предпочитаете? – выдал запрос тавернье.

– Что предпочитаю, сейчас не хочу. А хочу… Негромкую для начала. «Зелёные листья мэллорна», например. Проблемой не будет?

– Нет, конечно. Особенно теперь. Полторы минуты подождёте?

– Да! – не стал ждать её ответа орк, взял игрушечную в его лапе тёмную бутыль, пододвинул бокал своей “девушки” и, улыбаясь всем своим клыкастым оскалом, начал тонкой-тонкой струйкой наполнять его.

Людовико чуть прибавил шагу, так что Аверьян только краем глаза заметил, как жидкость, словно змейка, принялась извиваться и баловаться своими изгибами. Серебряные колокольчики зазвенели снова – теперь это волшебный смех.

– Везёт же некоторым, – пробормотал герцог, когда они чуть отошли от столика. – А что ты имел в виду, когда говорил: «Особенно теперь?»

– Она не только зерно продала. Ещё и музыкальный инструмент. Из Т10. И вот его я не отдам никому, ни за какие шкуры никаких монстров.

– Интересно. А на что похоже? На рояль? Или, как они, эльфы, любят – что-то струнное? – но заметив покачивание головой собеседника, начал дальше перебирать варианты: – Неужели духовое? И твоя феечка с ним управилась?!

– Vi справилась. У них же всё музыкальное – в их природе. Да и больше всего тот инструмент похож на привычный ей клавесин – потому что и с клавишами, и размером небольшое. Но он одновременно всё! – и духовой, и струнный, и даже ударный.

– Как это может быть?!

– Т10. Увидишь. Вот ваш столик.

Столик, сервированный на два места, был почти на другом конце зала от того, что с эльфийкой. Но Аверьян вспомнил фразу Витовда про его непростые отношения с племенем степных головорезов, и уточнил про себя: от столика с орком.

На их столе уже были два клоша, от которых почти зримо расходилось тепло. На каждом по крохотной бирке, на одном – золотая, на другом – фиолетовая полоса на чёрном фоне. Композицию завершала пара странного вида бутылок в центре стола.

– Видите, вам готово. И прошу меня извинить, у меня только тридцать секунд осталось…

– До танца эльфийки?

– Да. Чтоб его обеспечить.

И он поспешно удалился. Где кому садиться, подошедшие не сомневались. Золото – цвет Империи, фиолет с чёрным – цвета дома Датнект. Имперский служащий расслаблено устроился на своём месте. Открыл крышку своего клоша, с удовольствием втянул запах:

– О-о-о… – почти простонал Эдгард. – Шатобриан…

Но Витовд не отвлёкся, он смотрел на небольшую эстраду, куда выкатился… Инструмент? Да это ж только клавиши на подпорках! Никакого корпуса – то есть никакого резонатора вообще! Как оно играть будет?! На чём?

Аверьяна же больше поразила музыкантша. Фея! И в этом слове не было ни капли метафористики – настоящая фея из древних кельтских легенд. Такая же прозрачно-трепетная, пухленькие щёчки, в пол лица глаза и крылья! Самые настоящие крылья за спиной. Но не покрытые перьями, а словно стрекозиные, лёгкие, просвечивающие…

«Она и летать может?»

« – Да».

«И эти хрустальные крылья её выдержат? Она хоть и дитё, но два пуда в ней же есть?»

« – Не вздумай вслух мерять вес женщин в пудах. Заплюют. А феи – волшебные существа, их полёт – не физика. И… Этому дитю лет… Ну, я не знаю точно, сколько, но, что она старше нас с тобою вместе взятых – без сомнения. И… Про их любимое развлечение в курсе?»

«У?»

« – Подстерегают путников. Поют, поют… Когда человек от них вырывается, выясняется – прошло несколько недель… Они поют – он ощущает эмоции, которые те, как ягодки вкусные, кушают. И не только эмоции – кровь в их рацион входит тоже».

«Так выпускают же из своего круга!»

« – Те, кто сумел вырваться, так и говорят», – хмыкнул Витовд.

Тут фея села на стульчик, тронула клавиши, и музыка зазвучала. Прямо в воздухе. Из ничего. И это было звучание не одного инструмента, а целого оркестра!

« – Правда, так и хочется спросить: разве это не магия? Но вот здесь всё – чистая физика. Какая не спрашивай – её будут учить в ваших школах, может, лет через четыреста».

Аверьян мысленно отнял от XX-ого века четыре сотни лет и угодил эпоху стрельцов и Ивана Грозного… И Ньютона. Который только-только открыл ту самую физику, сформулировав три своих закона. А заодно и современную математику – разработав дифференциальное счисление. А что б сказал сэр Исаак, увидев самолёт? Или проще – электрическую лампочку? Что бы ты ему сказал? – что в принципе это те же искры, которые проскальзывают, когда мы гладят кошку?

И хмыкнул про себя:

«Конечно-конечно! А он бы спросил: а где столько кошека набрать-то где?! И как они бегают по таким тонким проводкам?»

Пожал плечами и отвлёкся. И в боковом зрении Витовда пригляделся к имперскому соглядатаю – тот ни на феечку, ни на её музыку внимания почти не обращал – он лакомился мясом.

Про Шатобриан интеллигентный человек слышал: оно было названо в честь Франсуа-Рене Шатобриана, французского писателя, который помимо всего прочего был аристократом, чей повар и придумал это блюдо для своего господина. Оно готовится из специальной говяжьей вырезки, в которой очень мало жира и почти совсем нет сухожилий. Тонкостей готовки Аверьян не знал, но от одного вида ломтиков мяса с ореховой, карамелизированной корочкой и насыщенно яркой сочностью внутренней части – в слюне захлебнуться можно!

«А что у нас? Не оно же?!»

« – Нет. «”Шатобриан” можно заказать в любом приличном ресторане французской кухни. Наверное, даже в том, что нам присоветовал Арон Моисеевич, а здесь стоит себя по-настоящему побаловать. Ну и… Будет очень в стиль. У нас – “турнедо Россини”!

«Про “турнедо Россини” не слыхивал даже, слышал про Джоаккино Россини… Его оперу “Севильский цирюльник” слышал тоже. Лично. В Мариинке. В 18-ом году. Успел».

« – Сняли с репертуара быстро?»

«Нет. Тут другое. В Питере есть ещё оперные театры – один из них раньше назывался Императорским Михайловским».

« – Знаю. Двор ходил именно туда. Пару раз посетил и я».

«А служили в нём больше иноземные исполнители – немцы и французы».

« – Следующий раз называй таких “иностранными”. Для меня “иноземные” – это земли, которые несколько далее Берлина и Парижа».

«Учту. Возвращаюсь к теме. Немцы уехали сразу после начала Войны, французы – после революции. Театр простаивал. Но его главным дирижёром стал Самуил Абрамович Самосуд. Он нашёл общий язык с Петросоветом. И всему составу «Севильского цирюльника» предложили перенести спектакль на сцену Михайловского театра, где им пообещали ведущие роли. Не только в той постановке. От таких предложений не отказываются. Они и не отказались, – почти пожал плечами Аверьян. – Так что с “турнедо”?»

« – Шатобриан и Россини были приятелями. Вот, чтоб его поддеть, Россини попросил своего повара превзойти блюдо «Шатобриан». Повар постарался. Его «Турнедо» готовится несколько дней. Сначала “соус Мадейра”. Выпаривается телячий бульон, потом добавляется в него сливочное масло, лук-шалот и вино “Мадейр”, и ожидается, пока всё это не загустеет. И только после этого берутся за мясо. Оно такое же, как для «Шатобриан», но к нему ещё прилагается и фуа-гра, и трюфеля, и самое главное – этот самый соус! И…

И он снял крышку.

И cглотнул.

Аверьян поймал себя на том же рефлекторном движении.

– Оценил, – сбоку послышалось от Эдгарда. – И ведь ни я, ни Людовико не называли, что я заказал. И настолько в пику! Любит тебя баловать твоя госпожа, – и кивнул на бутылки: – Чьё будем пить? Рассиживаться же мы здесь не будем?

– Две бутылки под такую закуску – это рассиживаться?

– Значит, начнём с моей.

Эдгард поднял бутылку, в другой его руке тут же оказался штопор, и он споро вскрыл её. Ещё через пару мгновений рубиново-красная жидкость полилась в бокалы.

– Что это?

– “Бордо” – “Шато Лафит Ротшильд”. Людовико рассказывал, что его обожал Наполеон. Правда, тогда виноградники тому семейству ещё не принадлежали, но банкиры его не испортили, – и поднял бокал: – Возблагодарим твою госпожу!

Витовд молча улыбнулся и тоже поднял бокал. Что ж, следует признать, что французский император толк в винах знал! Как и французский композитор – в мясе!

Некоторое время мужчины молчали, только чуть позвякивали столовые приборы, только посверкивало разливаемое вино.

Их не отвлекал от блюд даже танец в центре зала орка с эльфийкой… Впрочем, возможно, правильным был бы чуть другой акцент: не привлекал, а помогал от него отвлечься. Уж больно ревнивым выглядел орк…

Витовду было бы плевать на ревности степняка, но эльфийка… Он уже сталкивался с этой расой, и его всегда поражали их почти ритуальное самообладание, сдержанность, их жёстко регламентированная вежливость, которую так легко принять за высокомерие. А эта девушка…

Что она может быть старше его самого на столетие, он прекрасно понимал. Но, если так – то тем более! Так растворяться в другом и такое при этом испытывать наслаждение! Так не обращать внимания ни на кого! Нет, он не будет портить ей свидание.

Он искоса взглянул на Эдгарда: ясно, что тому эльфийка была не так уж интересна, да и доставлять хлопоты Людовико? Чего ради…

Имперец перехватил его взгляд.

– Поговорим?

– Тебе что-то ещё нужно от меня?

– Да.

– Начинай.

– Начну с самой мелочи – надо, чтобы мы с тобой успели уйти до прихода сюда Анны.

– Почему? Ты вроде… м-м-м… весьма критично настроен в отношение всего их семейства.

– У нас сложные взаимоотношения. Но не в этих ведьмах дело. Людовико. Не хочется подставлять его.

– Орк и я? – понял Витовд

– Да.

– Тогда, где здесь Анна?

– Ты сам Тропу проходил?

– Да.

– У себя?

– Да.

– Там у вас тоже таверна?

– Нет. Мы называем это целлой. Во многом она похожа на всё это, – он чуть повёл рукой,– но, пожалуй, менее, чем здесь, место отдыха, и более – храм. Например, посторонние не допускаются. Совсем.

– Хм… Ладно. Продолжу. Когда прошёл Тропу, тебя в ней твоя госпожа встретила?

– Да, – отрезал Витовд, показывая, что дальнейшие расспросы на эту тему он не примет.

– Вот и Анну, здесь почти наверняка встретит её госпожа. И кто из двух, я не знаю. Возможно обе.

– Кто они?

– С этим – к Анне. Или к Ядвиге. Скажу только, что присутствие тебя, орка и любой из них в одном зале очень настораживает… Таверна уцелеет, но ты же не хотел портить девочке праздник?

«Витовд, мы уходим!»

« – Под девочкой он имел в виду эльфийку».

«Правда?»

Витовд ответил не ему.

– Уговорил. Открывать мою бутылку не будем.

– Второе. Несколько дней в нынешней России ты провёл. Нравится?

– Неожиданно… – пробормотал Витовд. – Есть варианты что-то изменить? Уехать?

– С “уехать” – не ко мне. В зоне моей ответственности именно эта страна.

– Тогда что? Вернуть всё как было?

– Тоже нет. Решение в отношении неё принято не мной, но мной исполняется и будет доведено до конца. Сэкономлю тебе вопрос: в чём оно заключается, не скажу ни сейчас, ни потом. Но кое-что сгладить – можно. Чтоб можно было бы в ней жить с хотя бы минимальными удобствами, – и почти оскалился: – Хоть с работающими сортирами!

– Мне Ядвига пообещала переселиться в дом Бутурлиных. Как только они выживут оттуда австрийцев. Река рядом – туалеты дома работают.

– Не в их власти во дворец вам вселиться!

– Ларису Раскольникову знаешь?

– Ты за несколько дней и на эту комиссаршу вышел?!

– Она обещала то же самое.

– Мда… Тогда так… Дворец эльфийки купить у Людовико хочешь?

– В долги к тебе я не полезу.

– Жаль. Но есть другой вариант, баш на баш. Ты мне – я тебе.

– Что ты – мне?

– Манок. Нет, не кустарщину местных ведьм. Подскажу, где взять зелёный. Здесь, на Изнанке. Настраиваемый. К нему ты должен суметь пробиться – три пелены пройти всего потребуется. Их приметы дам. С условием: десять процентов добычи – мои.

– Десять процентов – принимается. Но есть же что-то ещё?

– Ещё ты выполняешь три мои задания.

– Если откажусь?

– Во-первых, не откажешься – с чего бы? Повторюсь: твоё досье я изучил. Принуждать тебя ни к чему не собираюсь. Задания будут приемлемы и для тебя, и для Аверьяна, – и пожал плечами: – Убивать старух-процентщиц я вас посылать не буду.А во-вторых, если все же откажешься от очередного – возвращаешь манок.

– И всё?

– И всё.

– Почему я? Ты за все эти годы не собрал свой отряд?

– Ключевое слово – «эти годы». За них я потерял свой отряд. Это тебе не встать ратью на пути орочьего клина! От удара в спину устоять трудно.

– Даже тем, кто сам вечно бьёт в спину?

– Даже им. Даже мне. Эгрегор страны рухнул. Третий раз сталкиваюсь, третий раз только руками развожу. Опереться вообще ни на кого невозможно… Ни на кого. Но ты-то – не отсюда!

– Назови задания.

– Третьего ещё не придумал. Второе скажу после выполнения первого. А первое – выкрасть из библиотеки Александра Блока гримуар.

– Опять он!

– Всё ещё он.

– Что за гримуар?

– «Якорь Хаоса».

– Он ещё и хаосит?!

– Прежде всего. Остальное – только вдогонку. Как и у большинства из них. И как почти все из них – весьма странный.

– Из них? Из кого?

– Местных поэтов, художников, музыкантов… Ведь казалось бы, что такое «произведение искусства»? Прежде всего то, что произведено. Хаос не производит – разрушает. Максимум – освобождает. А они… Здешний поэт хорошо сформулировал: «Беру кусок жизни, грубой и бедной, и творю из него сладостную легенду». Из ничего они создают нечто. Но это значит – упорядочить хаос. Побороть, победить хаос, однако сами при этом… Превратить в хаос собственную жизнь, а то и собственную смерть – как ни что есть, почти как нам с тобой – хорошим вином полакомиться… Блок же… Представляешь, разговаривал я с его нынешней любовью… Уточню, чтоб не было разночтений – не с Любовью Дмитриевной или Любовью Александровной, а с любовью – то есть с возлюбленной! Так ту девушку он ошарашил, когда сообщил, что у него есть специальная папка, в которой певец Прекрасной Дамы хранит все свои ресторанные счета!

– И где же здесь Его Могущество Хаос?

– «Двенадцать» и «Скифы» прочитать успел? Их суть успел понять?

– У нас для всех это было очевидно – его предательство.

– Да. Вот уж от кого и ждать не надеялся... – он поморщился: – Не буду говорить, что без меня всё обошлось. Но тогда всё очень на тоненького висело. Большинство этих “большевиков” и сами не верили, что у них получится зацепиться за власть. Немцы от Питера были в ста тридцати километрах, войска на фронте разбегались, только представь: Двинск, где тогда квартировал штаб армии Северного фронта взял отряд немцев в сто штыков. Взял штаб Армии! Там штабных офицеров должно было быть больше. А в большевистском Политбюро – раскол. Половина мир подписывать не желает ни в какую! Я не знал, за что хвататься… Тогда весь свой отряд и потерял. Да что они – сам пулю поймал… Как же больно умирать! Ну, да это-то ты знаешь… И вот тут «Двенадцать», его магия. Там, в верхах, – он возвёл очи горе, – что-то сдвинулось, и, как результат, один из Политбюро – Троцкий – может, слышал? Нет? Ну, захочешь тебе Аверьян про него расскажет. Так вот Троцкий резко изменил свою позицию, поддержав выступавшего за немедленный мир Ленина. А, учитывая, что Троцкий командовал ещё несколькими… Так и продавили. И во многом благодаря этому удержались.

Эдгард поднял бутылку, не приглядываясь, опрокинул её свой бокал, в несколько глотков выпил налитое.

– До сих пор как вспомню… Третий раз вижу рушащийся эгрегор страны, третий раз умираю при этом!

– Третий?

– Первым его обрушили татары, вторым был Иван, которого здесь кличут «Грозным»… Но я не о том начал. О чём «Двенадцать»? О том, как Хаос рухнул на город. О чём «Скифы» – призыв к Европе сдаться перед Хаосом. Он – его проводник. Ему гримуар и подставился. Но побаловались и хватит! Пора наводить порядок. Для этого надо выдернуть из-под ног хаоситов их опору – тот самый «Якорь».

– Лезть в квартиру Блока?

– Всё проще – гримуар в его шахматовской библиотеке. Ну, и сложнее: в том доме сейчас расположился местный Совет…

– Опять! – чуть не выругался Витовд. – Опять солдатские депутаты?! Чьи на этот раз? Финские?!

– Нет, – хмыкнул Эдгард. – Местные, крестьянские. И вполне себе русские. И при них какой-то отряд охраны. Тоже в том доме размещается.

– Места на всех хватило?

– «Господский дом» – два этажа, девять комнат. Гримуар спрятан либо в библиотеке на втором этаже, либо – и это более вероятно – в пристройке. Башенка в два этажа – увидишь. Блок её возвёл в 910-ом. По времени совпадает. Как бы ни специально под него строить и начал.

– С 10-ого до 17-ого – семь лет… Что-то долго всё раскачивалось…

– Инерция огромного государства… И не до 17-ого – до 14-ого, до Войны. В два раза меньше. Я тебя уверяю: её никто не хотел. А уж Николай… Они с Вильгельмом звали друг друга «кузенами», и на следующий день после начала военных действий – австрийцы напали на Сербию – Николай отослал телеграмму «другу Вильгельму», чтоб тот «во имя нашей дружбы» остановил австрийцев! И получил ответ, что: «В виду нашей сердечной и нежной дружбы» тот сделает всё, что может… Не смог ничего. В общем, для начала надо выдернуть тот костыль!

«А сам?» – удивился Аверьян.

– Как понимаешь, сам не могу, – словно ответил Эдгард. – Я – дозорный, а не оператор. Своими руками, разве что бандита на меня напавшего, прикончить могу. Или, вот, в крайнем случае, прорыв Изнанки заблокировать.

– А не свои руки тебе в 18-ом обломали…

– Да. Итак? Зелёный манок за гримуар? Дворец эльфийки, и тебе будет место, где можно будет хоть передохнуть по-человечески, не стоя в очереди в общий гальюн.

– Я не против. Договаривайся с Аверьяном.

« – Ты как?»

«Да я и без дворца бы согласился!»

« – Без дворца? А здесь с Анной к её маменьке бы в гости набивался?»

«Э-э-э…»

« – Вот именно. Да и зелёный манок – это вещь! Мы ж не всю добычу будем за дворец отдавать! Но подумай: тебе от самого Эдгарда ничего не надо? Совсем ничего? Сейчас имеешь шанс выторговать».

«Тогда…»

« – Вот видишь! Подхватывай. Пару минут для начала выдержишь. Всего две минуты, вряд ли больше. Не тяни время!»

«Ловлю».

– Аверьян? – упёрся в него взглядом имперец.

Всё-таки реальность – это вещь! Ведь вроде ж через Витовда он всё видел, слышал, ощущал, но в реальности… От избытка красок, звуков, запахов начала кружиться голова. А тут ещё с недалёкой эстрады хрустально засмеялась эльфийка, он перевёл на неё танцующую вокруг орка, и позабыл, как дышать – столько в её движениях было нечеловеческой грации, столько в его фигуре несокрушимой мощи!

– Аверьян! Перестань на них пялиться. Оркам сорваться в бешенство рядом со своей самкой – так и мёда не надо! Впрочем, зачем им мёд, если есть кровь хомо.

Аверьян заставил перевести взгляд на Эдгарда.

– Отдай манок ведьм, и я не буду бросать вето.

– Зачем он тебе?

– Без него им придётся придумывать, каким ещё образом выгонять австрийцев из особняка.

– Да придумают. Хотя… – дозорный хмыкнул и выложил на столик футляр. – Бери. Всю лишнюю энергию он уже выхлестнул, а красные твари вне Изнанки действительно живут не больше трёх минут и для организма человека смертельно не опасны. Да и ведьмы его у меня всё равно выдурили бы.

– И ты бы согласился быть "выдуриваемым"?!

– Есть у их рода на меня пара якорьков. Кстати, раз речь о них зашла… Молодой человек, примите предостережение: вслушайтесь в само слово "ведьмы". Всё что оно обещает, умножьте в несколько раз – не ошибётесь. Старшую граф Бутурлин несколько выцивилизовывал, но Вас-то зацепила младшая!

Севастьян не особо внимал в смысл его слов, даже то, что с ним опять перешли на “Вы” не задел его сознание – он понял только то, что и в этот раз у него всё получилось: манок он Анне вернёт, и у него обморочно закружилась голова.

«Перехватывай!» – только и успел он прошептать Витовду.

Глава 39. Пепел розы

4. Пепел розы

Крым. Лисья бухта. Аля и прочие

*

Если бы он и в самом деле пришёл с ведром, я бы вылила вино ему на голову, бандит меня пристрелил бы, тем бы дело и кончилось.

Но они приволокли нечто-то вроде амфоры – напольную вазу под поздне-советскую династию Цин. И в ней в свете нашего костерка отблескивал мой любимый мускат – белый Красного камня.

Она.... которая "эта"... не любила десертных вин, устраивала занудливые истерики, а я плохо переношу присутствие шампанского – и она это усвоила! – так что несколько лет на моём столике стояло лишь кислое да крепкое. И по сладкому я соскучилась тоже.

У Тимура за спиной был пристегнут скрипичный футляр.

«Вот варвар: музыкальный инструмент, как меч», – подумала я.

Не как меч... Поставив вазу, он перехватил футляр движением, которым сдергивают с плеча АКМ. Раскрыл. Нет, варваров в детстве не гоняют в музыкальные школы по классу скрипки. На бордовом бархате покоилась алая роза. Он пристроил её на амфоре. Захлопнул, застегнул ненужную коробку.

– Прекраснейшей, – сказал он, задумчиво оглядывая небеса.

Вокруг нас, как всегда, как потом выяснится, вокруг Ольги, уже клубилась толпа – какие-то "мальчики", их девочки... и не их, кстати, тоже. И тоже те, обоего пола, которые не кстати никогда. Но все почему-то посмотрели на меня. Может, потому что я успела отмыть от соли волосы? Приятно-то как.

– Это мне? – спросила его я.

– Ужасная безвкусица, – сообщила ему я.

– Обожаю розы, – понежилась в его взгляде я.

По некрутой дуге, чуть искоса присматриваясь, подошла. Взяла на руки. От неё ещё шёл живой запах. Полюбовалась.

И у самого бутона переломила черенок.

Судя по тому, как опять отчётливо услышилось море, тишина вокруг упала – мертвая. Я уронила ненужную ветку в костёр. И задержала, на несколько секунд задержала дыхание.

«Всё-таки хорошо, что у него нет автомата».

Выделила прядочку волос, скрутила в нитку и перехватила узлом короткий пенёк черенка.

«Что я делаю, как распутывать-то буду?!»

Отпустила. Цветок скользнул по шее, остановился и закачался. Я шевельнула головой – лепестки с лёгким плеском коснулись груди... самого нежного, самого начала... нежного – нежно... Ещё нежнее... нежнее, чем... серебряный смех, чем лунный просверк по колену – как солнечный зайчик на щеке, как мокрыми ресницами – влажные губы... как... как лепестками розы – грудь.

Посмотрела на Тимура.

– Качественная сцена, – раздвинул губы он. – Теперь я понимаю, с чего накручивались такие цены.

Предпоследний раз моими расценками интересовалась она лет шесть назад. Последний – тоже. Назад тому одиннадцать дней. Поблёскивая моим ожерельем из персидской бирюзы, подаренным ей... шесть лет тому как... как я думала, на прощание, подаренными мною. Поигрывая моим браслетом из персидской бирюзы, подаренным только что, подаренным, как я знала, на прощание. Подаренным не мной. Мною придуманным, сделанным.

Врут, что бирюза меркнет, при разлуке. Камни сияли.

Я посмотрела на Фёдора. Теперь я его вспомнила. Я видела его на какой-то из моих "примерок". Одно из блеклых лиц в темноте. А может, и не на одной. В темноте разобрать сложно.

За три года лет накопилось десятка полтора представлений. На каждом – три-четыре десятка человек. Из, как говорил Димыч, "элиты".

И вот, столкнуться с ним, элитным, на диком пляже в Крыму! Это не теория вероятностей бросила кости, это судьба показала зубы.

– Хорошо, что Вы в курсе, – сказала я. Захотелось смять розу, но она так ласкалась... как котёнок... да и через час завянет сама. – Значит, не будет дурного сюрприза. Хорошо, что всё-таки пришли, значит, есть дурные деньги.

– Да, – подтвердил Тимур. – А "Вы" – это повод на брудершафт?

Я прислушалась к нему. Зверь. Я прислушалась к себе. Сука.

– Да.

Опустила к костру глаза. Стебель уже сгорел. В пепел.

Тимур спал. Полог сверху был застегнут, и я на четвереньках выбралась из его палатки. Костерок уютно потрескивал. Пригляделась: горели дощечки паркета.

– Не, это – заготовка. Называется фреза. Она дешевле и не пропитана ещё разной химией, – Фёдор заметил моё удивление. – Дуб. Даёт качественные угли. И удобно: плотно лежит в багажнике, – он поднял крышку кастрюли, принюхался: – Хоть сырым ешь! – но достал не шматок шашлыка, а колечко лука. – Будешь? Правильно: не траву надо есть, а мясо, – бросил в рот и прищёлкнул языком. - Вах! Нет, это не трава! Тащи Тимку, нанизывать пора.

Я не собиралась играть в его балагане. У меня шла своя антреприза. Не поднимаясь с колен, я развернулась к нему.

– Он спит.

– Врёшь. Он никогда не засыпает после... после девочек. Вывих у него такой, – и негромко позвал: – Тим!

Фёдор выглядел таким большим. Волосатые ноги, волосатый торс... А из кастрюли на его коленях доносился запах уксуса, специй и мяса – даже слюнки выделились.

– Он спит, – повторила я. – А у тебя - есть какой вывих? – я передвинула правую руку, подтянула левую ногу.

Он попытался не обращать на меня внимания. Он потянулся за шампурами.

Я подняла левую руку и перекинула волосы. В них ещё жил запах Тимура. Освободила лицо. Передвинула руку вперёд. Пригнула к земле голову и выгнула спину. Роза Тимура ударилась о камешки.

– Изыди, – коротко сказал он.

Я левой рукой сломала черенок, отбросила совсем завядший бутон в костёр, опустила, передвинула левую ногу и подтянула правую. Теперь я была на шаг к нему ближе.

Фёдор не дотянулся до шампуров. Убрал с колен кастрюлю, встал. Снизу он смотрелся ещё больше. Я двинула правой рукой.

– Ещё шаг, и я убегу.

Кажется, он это серьёзно... Я подтянула ноги в низкий старт.

– Догоню.

– Нет. У меня ещё осталась былая скорость, а у тебя уже не осталось никаких сил.

Я подумала. Нет. Насчёт сил он прав. И хотелось мяса.

Села.

– Ты серьёзно? – улыбнулась и подзудила: – И стыдно не будет – от девки бегать?

Фёдор посмотрел на меня. Что-то, наверное, увидел – опустился на землю. Опять потянулся за шампуром.

– Не-а, ни капли. Меня никто не возьмёт "на слабо" – я не сяду перекинуться в картишки с Акопяном, я сразу передерну затвор автомата, если увижу, что на меня идут братья Кличко, я не буду пытаться переострить Задорнова. Я не связываюсь с профессионалами там, где не профессионал сам. Тем более с лигой чемпионов.

– Какой же ты зануда.

– Зато я живой. И Тимка.

– Ладно. Живи, – разрешила ему я. – Деньги за профессиональную деятельность по расценкам лиги я у него в джинсах нашла. Взяла, – зевнула. – Сколько сейчас? Точно! - он взглянул на часы, ответил. – А за три минуты, которые я на тебя извела... чёрт с ними, пользуйся добротой бедной глупой девушки... А впрочем... Дай-ка мяса.

– Сейчас. Минут пятнадцать, – оживился он. – И будет готово.

– Кто б сомневался, – я подошла к нему, запустила руку в кастрюлю, вытащила кусок. – Ну, пошла.

Он опять отложил кастрюлю, поднялся.

– Э-э? А ты куда? У вас больше не плачено!

Он взял меня за плечи, чуть тряхнул. Я послушно мотнула головой, мазнула волосами по его груди, по красноватой пологой округлой пирамидке его соска. Его как током дёрнуло. Он отшатнулся. Отпрянул.

– Ведьма, – констатировал он.

– Ага, – легко согласилась я.

– Но одной-то идти по такой темени не будет жутко? – опять отступил он, теперь он аккуратно держался на шаг от меня. – А вдруг встретится кто.

– Я люблю темноту. И жуть люблю – как ужастики. Да и луна минут через шесть-семь взойдёт. А если... если всё-таки встречу, – я чуть пожала плечами. – Если вдруг встретится кто живой... Что он может мне сделать? Изнасиловать? Да лишь бы мясо не отнял, – замаринованное в вине, оно так пахло... – А-а, не успеет, – и отодрала зубами кусочек. – Вот, – пережевала, сглотнула, и вполголоса торжественно, торжествующе проголосила:

We are the champions my friend

We are the champions...

Почему-то не получилось торжествующе, получилось жалобно... Может, потому что вполголоса не торжествуют? Повернулась и, насвистывая, пошла вниз, к пляжу, к невидимому и чёрному морю – хотелось обмыться. Прислушалась, что же я это такое свищу и только хмыкнула.

*

– Значит ты мне по старой дружбе...

– Нет, я тебе не как друг, советую, а как советник настоятельно рекомендую: сжарить шашлык, съесть мясо, собрать палатку и – на Кипр, Гавайи, Испанию, Португалию! Подальше отсюда! Конкретно: от неё.

– На Гавайях со своей палаткой не принято.

– Если тебе так дорога палатка - поехали на Столбы. Но лучше – прямо на Эверест. Туда её не пустят. Визу долго оформлять.

– Чего ты её боишься?! Девка как девка! Ты слышал, что я с ней делал?!

– Наслушался.

– Значит, как она визжала-стонала – слышал?!

– Да.

– А вот это – видишь?

На литом предплечье Тимура наливались синевой следы зубов.

– Да.

– Моя она теперь, моя!

– Всё сказал? А теперь слушай. Помнишь, сразу перед тем, как ты начал затаскивать её в палатку...

Тимур хмыкнул: в палатку Алю он затаскивал за ноги, она хохотала, цеплялась за машину, за камни, за землю, грозилась, опять хохотала… Фёдор дал Тимуру потешится воспоминаниями и он продолжил:

– Помнишь она заставила меня отметить время?

– Отметить? Не помню.

– Про луну помнишь? Она хотела посмотреть на восход луны, помнишь, она сообщила, когда та должна была взойти, и я взглянул на часы?

– И что?

– А то, что ты возил её задницей по земле, ты трахал её, она визжала от удовольствия, кусалась, царапалась и сходила с ума, но ровно через час, – ровно через час! – ни минутой позже, ни минутой раньше, она надела бельишко, забрала свои честно отработанные пятьсот баксов и выползла из палатки полностью удовлетворённого, заснувшего клиента. Ты – заснул! Она стонала, она визжала, а заснул – ты! Сладко так... Как в одиннадцать лет в постельке мамочки! А она даже не забыла отметить у меня ещё и время выхода.

Фёдор замолчал, молчал и Тимур. Когда им было по семнадцать, вот такие его молчанки кидали их в самые страшные драки, главные драки. Драки, одна из которых вытолкнет наверх, к деньгам. Когда им перевалит за двадцать, Фёдор научится хватать своего бешеного друга в свои медвежьи объятия и говорить, говорить, говорить. Изредка будет удаваться успокоить, чаще – отложить, сработать план, иногда даже по этому плану всё и сделать.

Однажды он переоценит себя, Тимка вырвется, а Фед очнётся в больнице с сотрясением мозга и сломанной рукой. Потом Тим признает, что был неправ, что даже для дела было бы лучше, если бы... Федька всё выслушает и уедет. Из Питера в первопрестольную.

– Убью гадину.

Фёдор перевёл дыхание и расслабился. Всё-таки его друг изменился. Изменился? – и вдруг лёгким ужасом по хребту прошёлся холодок – или... или постарел? Но повёл крутыми плечами и рассмеялся.

– Ты чего?

– Ты б раньше не говорил. Ты б уже понёсся сломя голову... За автоматом или монтировкой...

– Да на неё мне и монтировки не надо. Голыми бы руками! А раньше рядом был ты. И меня бы притормозил. А без тебя пришлось, вот, самому тормоза к заднице приделывать. Чтоб скальп уцелел. Но эту суку...

– А со свидетелями что бы делал? С целой бухтой свидетелей? И её-то – за что?

– Да кому она нужна, искать её?! Пропала бы девка и пропала. За театр!

– Ты слышишь меня или нет?! Не вокзальная шлюха она! Театр... С холдингом «Иствест» не сталкивался?

– Дело имел. Сталкиваться? Бог миловал.

– С Драгаловым?

– Уже не застал.

– Была его... подругой: расписаться они толи не подумали, толи не успели, толи храм, где венчаться, слишком долго выбирали...

– Погоди... С его подругой была какая-то тёмная история... Это она?!

– Она.

– И она жива?

– Вовремя соскочила. Сейчас работает оценщицей в ювелирном магазине. Оклад – шестьсот долларов. Не смейся – в месяц. Берётся за работу с камнями. Как-то под пиво подсчитали – ещё пару тысяч набегает. И ещё. Хм, театр! Раз в квартал – иногда чаще – в магазине у них якобы новые поступления из "элитных коллекций". Вот их перед нею на столик и выкладывают.

Она украшения перебирает, сама с собой вслух их обсуждает, примеряет, приценивается. Всё это – в зале около хранилища, в нём по всем стенам – зеркала. Нет, вспомнил, не по всем: на одной – вешалки с нарядами. Аля несколько раз в те полтора часа переодевается. Прямо в зале. Меняя всё – от шляпки до трусов. Не стесняясь. Стесняться надо бы потому, что знает: зеркала – особые, за ними вдоль стенки, – кресла. И зеркала они – только с одной стороны, с обратной – прозрачное стекло.

Билеты на этот спектакль – от пары тысяч баксов за штуку. Из них после представления десять тыщ – ей. За представление. Сколько директор лупит с производителей, уж и не знаю. То из коллекции, что ей понравится – раскупают сразу же, там же. Я был два раза. Мистика. Полтора часа девчонка меряет драгоценности, а взрослые дяди не могут глаз отвести или перевести дыхание. А взрослые тётки потом вырывают друг у друга её камешки.

– Значит, всё-таки просто одна из подиумных сук.

– Да не одна из! Пойми ж ты! И не актёрствовала она с тобой. Не врала. Не играла... Она...

– Я не уеду.

– Ещё бы... Она тебя ещё не отпустила.

– Я её тоже.

– Да и ладно... Советы советами, а мне тоже посмотреть на неё... сблизя... без подиума и сцены... Проклятье! – выругался он. – Или это она не отпустила и меня тоже? – Фёдор опять взялся за шампур. – Мы сегодня попробуем шашлыки, или мне слюной изойти?!

Тимур тоже подобрал шампур. И Федор не выдержал и, нанизывая мясо, всё-таки продолжил:

– Успокоился? Тогда слушай ещё. Она, когда вниз пошла, песенку начала насвистывать. Долго слышно было. Ночь потому что... – он ехидно посмотрел на друга. – Слова там, конечно, ужасно-непоэтические: что не нравятся, мол, ей газеты и музыка из радиоприёмника да и машина её – говно.

– И что?

– Да припев запоминающийся...

– Ну, давай-давай, сыпь мне соль на рану.

– Знаешь, сгрызла кусок мяса и засвистела... Сам не вспомнишь? А ведь твой любимый Микки Джагер сочинил...

– Погоди, она что ли нежареный шашлык умяла?

– В три укуса.

И тут до Тимура дошло.

– В доску следующий раз... В доску! – прошипел он и вцепил зубы в сырое мясо.

А Фёдор, давясь от смеха, фальшиво проскрипел: I can't get no satisfaction.

*

У нашей палатки светился огонёк: горела таблетка сухого спирта. Когда я вышла на свет, Ольга чуть отодвинулась, и Чёрный полковник снял с её плеча руку.

– Опять плавала?

Обернулась, взглянула вниз – по морю змеилась лунная дорожка. Да, какая из неё "дорожка", если она никуда не ведёт?!

– Не буду больше волосы мыть, вот не буду! – поклялась себе я и полезла в палатку за полотенцем. И йодом. Когда выбралась, Ольга сообщила:

– Мы очень волновались за тебя.

– Очень? Это сколько раз? – фыркнула я и сунула ей в руки пузырёк, вату. – Прижги.

Она не поняла. Я перекинула влажные волосы вперёд, обнажила спину.

– Ой... Это тот гад?

– Нет. Это эта гадина.

– Да не шути ты шутки свои страшные! Что случилось?!

– Случилась случка, – я чуть поёжилась, когда она коснулась первой царапинки. – Случка у сучки. И множественные травмы на вредном производстве. Боевые шрамы. Милые улики. Любви прелестные следы. В общем ничего страшного. Просто мною всё это как-то давно уже подзабылось.

– Он что? – царапался?!

– Он? - нет. Я, кажется, да, – я недоумённо припомнила: – Кажется, да. Он – нет.

– Тогда вот это вот – что?!

– Это? Это я сидела. Это он пытался схватить меня за плечи. Это я, откинувшись, упала на землю. Тогда он, видимо, изображая питекантропа или неандертальца... Полковник, а какая между ними разница?

– Неандертальцы крупнее. И у них были зачатки разума.

– Зачатки? Это от слова "зачатье"? Подходит. Так вот он, изображая, значит, неандертальца на зачатье, поволок меня, изображавшую падшую первобытную обезьяну, за ноги в свою пещеру. Вот и всё.

– А ты?

– А что я? Я, как и положено падшей самке, всем телом извивалась и громко хохотала. Ему запомнится.

– Хохотала?! Сумасшедшая!

– Брось. Самой такого же вспомнить нечего?

– Мне?! – возмутилась Ольга.

– Ну-ну, вспоминай! Я вот время от времени вспоминаю, как мой первый мальчик первый раз раздел меня на лесной поляне среди вот таких, – показала я обеими ладонями, – колокольчиков... Очень романтично. Ему тоже запомнилось, наверное. Об остром корешке под лопатками я ему, правда, не рассказывала. И о муравье тоже. Наверное, это был всё-таки какой-то проклятый Богом муравей... или он же, но благословенный лично дьяволом.

Чёрный полковник утопил смущённую усмешку в усах и отвёл в сторону взгляд. Наверное, он тоже как-то раз прочувствовал себя романтиком. Или не раз.

– Хорошо хоть пещера у нового русского троглодита укомплектована качественным надувным матрасом, – закончила я свою мысль.

И тут же в голову мне пришла другая: или не как-то...

Я резко развернулась. Ольга нервно хихикала, йод в её руках трясся.

– Эй, подруга, – сказала я ей. – А покажи-ка мне свою спину...

– П-пожалуйста, – повернулась она.

Спина была чистой. Полковник уже хохотал. Виновато, но не могучи сдерживаться. И я поняла. Точно. У Ольки были сбиты коленки.

*

Когда мы отсмеялись, Ольга домазала мне спину, я ей – ноги, и полковник успокоено спросил:

– Значит, у тебя всё хорошо?

– Плохо. Плохо у меня всё, – ответила я.

– О-о, кажется, я понял, – тогда понял и погрустнел он. – Ты совсем недавно рассталась с мальчиком? Тебя бросила твоя любовь?

– Почти так, полковник, почти так. Меня кинула любовь. Только не мальчик – девочка.

– Это как?

– А вот так мне не повезло, – ответила я и ушла в палатку.

*

Хотелось спать. Но в палатку ударилась какая-то ночная птица. И жалобно вскрикнула. Я поджала коленки к подбородку и попыталась расслабиться, заснуть, застыть...

...и в этой стыни...

Утром, пока Оля ещё спала, я долго плавала, далеко уплыла, перевернулась на спину, лежала-лежала на тёмной и тёплой воде, опять плавала... опять лежала... штиль...

Только выбралась, только распустила подсушить солёные косы, на пляж спустились Мигель с девочками. Дина с Даной сбросили на жёлтый песок соломенные шляпки, Мигель включил кассетник, зазвучало что-то, словно колокольчики, что-то, словно китайское. Девушки встали в рядок с пареньком, они на секунду замерли и... и ката тайдзы-чуань закружились, переливаясь одна в другую... Может, мне сейчас надо именно этого? Может, поможет? Я пристроилась к девчонкам, поймала паузу, поймала ритм и... Всё-таки странно, как внутренне-органичны, гармонично-естественны, удобны при всей своей внешней вычурности эти позы и связки. Впрочем, чему тут удивляться? - всего лишь несколько тысячелетий шлифовки. А вычурны они, может, лишь на мой корявый европейский вкус.

Подошли двое с верхнего уровня. Один начал расчехлять цифровую камеру. Туристы! Я чуть отвлеклась и показала ему кулак - сбилась! Его друг в ответ начал расстегивать кошелёк. Тут до меня дошло назначение шляпок на песке, я не стала портить ребятам бизнес – отошла. Отошёл и Мигель. Подошёл к туристам. Пара фраз, пара бумажек. Один кивнул на меня. Мигель отрицательно качнул головой. Появилась ещё одна бумажка. Мигель улыбнулся и что-то сказал. Бумажка исчезла, а на меня посмотрели с уважением.

– Сколько он предложил? – спросила я его, когда он подошёл.

– Сто местных.

– А сколько ты запросил?

– Столько же, но американских.

– А они?

– Они пошутили, что до Америки отсюда далеко.

– А ты?

– Я пошутил, что ты б согласилась и на те, которые поближе – на европейские. Ты б согласилась? – деловито уточнил он.

Я б согласилась? Взглянула на туристов.

– Для них - нет. Согласилась бы для тебя, для вас.

– Спасибо. Буду знать. Нам и десяти процентов с таких сумм хватит.

– Каждому?

– Тридцать, то есть? Спасибо... – понял он и поблагодарил. – У тебя были хорошие учителя, но ты ужасно напряжена. Ужасно. Тебе даже море не помогло. Тайдзы не поможет тоже: ты не азиатка, по нутру – не азиатка, – он изобразил лёгкое смущение: – Может помочь секс. Жёсткий секс. Я, конечно, не себя имею в...

– Не помог, – я смотрела на девочек: они понемногу начали убыстряться.

– Может, тогда массаж? Хочешь? – и на этот раз улыбнулся: - А здесь – себя. У меня японская методика школы...

– Хочу, - оборвала его я. – Хоть не поможет.

– А-а, это любовь... – сделал вывод он. И чтоб сбить патетику, поинтересовался. – В восточных искусствах пояс есть?

– Нет. Меня тренировали не для ринга. У меня – другие рефлексы.

– Пугаешь... – недоверчиво-оценивающе посмотрел он на меня.

– Нет, – чуть поморщила губы. – я не убийца, – а девочки всё наращивали и наращивали скорость. – Я просто больше не буду жертвой. Больше не буду.

– Больше... – он кончиком пальца, ноготком раздвинул ниточки фенек и тронул узкий шрамик.

– Не буду, - подтвердила я. – У меня хорошие учителя. Дорогие.

– "Хорошие" и "дорогие" не всегда одно и то же.

– Мне с ними везёт.

Девочки крутили ката уже в ураганном темпе. Это выглядело почти мультиком. Они повторялись, но туристы не замечали, им было всё равно – только щёлкала камера. Наконец, танцовщицы замерли – китайскими статуэтками на фоне огромного моря. Мужчины вежливо похлопали. А девчонки бесполо-китайскую позу вдруг перелили в эротично-индийскую и – разом прыснули, разом сорвали весь эстетизм, всю эротику, взялись за руки, отвернулись, пошли... Туристы опять захлопали, теперь громче, но Дина с Даной не оглянулись.

– Идём? – позвал Мигель.

– А?

– Массаж... – напомнил он. – Впрочем, можно прямо здесь.

– Нет. Сегодня, наверное, не получится... Я забылась. У меня... Только не пугайся. Вот.

Я повернулась спиной и убрала волосы.

– У-у, каким жёстким был секс.

– Не жёстче любви, – пробормотала я. – Не жёстче.

– Могу я что-то для тебя?..

– Открой форточку.

– Что?! Где? Зачем?

– Я в неё повою.

Он не понял. Мне б себя понять.

Глава 40. В ресторане

5. В ресторане

1921 год. Петроград. Аверьян.

Проснулся Аверьян поздно. В кровати гостиничного номера.Как Витовд добирался досюда из Таверны, вспомнить не смог. Как ложился – тоже.

«Витовд?»

« – Проснулся? Теперь понимаешь, что я прочувствовал, когда через решётку тогда перескочил? Но я уже немного натренировался здесь, и ты со временем пообвыкнешь там на Изнанке».

«Слушай, а как же Анна? Она уже “обвыкла”? Когда? Она же тоже – в первый раз! Нет?»

« – Она вышла на Тропу. Помимо начального обмундирования Тропа даёт и начальный иммунитет. А ты – вторженец».

«Что, вообще, такое – эта ваша Изнанка, ваша Тропа?!»

« – Тропа – путь к Изнанке. Выход на неё. Вступительный тест. А Изнанка… Устоявшееся мнение, что изначально это было Полем Вечной Битвы. Где та или иная цивилизация время от времени проверяется на состоятельность. «Куликово Поле» Блока как раз об этом.

«Не понял!»

« – Последнее стихотворение цикла:

…За тишиною непробудной, За разливающейся мглой Не слышно грома битвы чудной, Не видно молньи боевой.

Но узнаю тебя, начало Высоких и мятежных дней! Над вражьим станом, как бывало, И плеск и трубы лебедей.

Не может сердце жить покоем, Недаром тучи собрались. Доспех тяжел, как перед боем. Теперь твой час настал. — Молись!

Он свой бой проиграл. Хуже – он свой бой сдал. Практически ударил в спину. Результат ты наблюдаешь воочью. Но такие битвы достаточно редки. А между ними…. Изнанка стала… Капризом бога капризов? Любимой игрушкой архимага из М20? Или лабораторной работой третьего курса студентов из Т30? Нам не известно. Мы же – ваше эхо. То есть тоже, по сути, как и вы – заповедник. Разве что границы наши чуть пошире ваших. Нас же даже в центральные миры Империи не пускают. Даже покупать недвижимость вне Града не дозволяется. Только по здешним окрестностям бродить остаётся. Хотя и их – ходить - не переходить. Нам хватает. Ладно, хватит теорий. Сэр, вставайте! Нас ждут великие дела!»

Вставать было легко. Когда в комнате тепло, в душе есть горячая вода, в шифоньере висит отглаженная одежда, а в шкафчике имеется уже помолотый кофе – чего валяться в постели?!

К тому же на тумбочке он увидел знакомый ларец. Эдгард своё обещание сдержал. А значит, есть неубиваемый повод увидеться с Анной!

Через час Аверьян уже набирал номер английского посольства. Ни малейшего неудовольствия поднявшая трубку говорившая по-русски с небольшим акцентом секретарша не выразила, передать телефонограмму «мисс или миссис Бутурлиной» пообещала. Жаль не сказала, вернулись ли они:

– Служебная информация вне доступа для общения по телефону. Если никто из них на стук не отзовётся, телефонограмма будет прикреплена кнопкой к двери их номера.

Что ж, осталось только вежливо поблагодарить и извиниться за беспокойство.

– Ах что вы, что вы! – приняла его извинения она. – Это моя работа.

Телефонограмма была короткой: «У меня хорошие новости. Предлагаю их обсудить. Там же, в 17-00».

До пяти вечера времени было много, но и дел достаточно. Аверьян побывал в обеих редакциях, где сообщил, что он увольняется. И там, и там новость приняли без восторга, но уговаривать остаться или как-то препятствовать не стали. Аверьян нынче фланировал по городу в новой одежде, от которой не пахло нуждой. От которой просто не пахло. «В новую жизнь переезжаешь? – спросил его, с кем он приятельствовал более остальных, видимо выразив общие чувства. И поглядев на улыбку, которую “поэт” не сумел сдержать, добавил: – Попутчики понадобятся – не забывай!»

Расползшийся вширь после исчезновения трамваев и извозчиков город пожирал время с неутомимостью снегопада – вроде бы, что в той снежинке, а чуть-чуть – и уже сугробы. К четырём часам к аптеке Аарона Моисеевича Аверьян успел впритык. Здесь его ждал Эдгард. Представить их друг другу. Сдать алхимику-аптекарю добычу, выпустить Витовда, чтобы тот продиктовал, как управиться с обезьяньими компонентами… Аптекарь, как увидел свежую добычу с Изнанки, так аж помолодел лет на десяток. А когда услышал, что желчные камни – главный компонент в зелье против почечных колик, полез за сердечными каплями.

– Витовд, как же Вы вовремя вернулись! Как вовремя…

В общем, вырвались они от благодарного еврея только без двадцати пять. И к ресторану пришлось нестись почти бегом.

Успели. Когда они вошли, дам ещё не было.

Женщины появились, когда Аверьян начал уже серьёзно волноваться – четырнадцать минут шестого. На самой грани допустимого для слабого пола опоздания в четверть часа. Далее – уже проявление пренебрежения. Или обстоятельств непреодолимой силы. А учитывая Тропу…

Им уже успели принести напитки – водку русскому, какой-то диковинный сорт виски – с акцентом здесь говорившему Эдгарду, красное вино женщинам. Была и закуска – мясной салат мужчинам, рыбный – дамам. Тут-то дамы и появились.

Аверьян поднялся помочь Анне раздеться. Эдгард обслужил Ядвигу. Только они сели Витовд подал голос:

« – Грамм двести водки Анне – быстро! Себе можешь тоже».

«В чём дело?!»

« – А ты не видишь?»

Аверьян взглянул на бледноватую девушку… Он и бледность-то эту заметил только теперь на фоне разрумянившейся на морозце лица матери. Замерзла?

Руки его тем временем уже разливали водку. Но двести грамм? Стакан?! Однако тон Витовда не оставлял места сомнениям. Да и когда он пододвинул к ней бокал, из которого обычно дамы пьют шампанское, доверху налитый сорокоградусным напитком, его успокоил одобрительный кивок Ядвиги.

– Самое то, – сказала она, – для ознаменования начала взрослой жизни. Пей, дорогая, пей!

И обхватив своей рукой ладонь девушки, практически влила в неё его весь. Девушка закашлялась, но половинка яичного белка, с горкой заполненного чёрной икрой, притушила пожар ядрёного зелья.

– Дошла хоть? – равнодушно осведомился у старшей Эдгард.

– Да. Переломами обеих ног отделалась. Хорошо, что совсем рядом уже была – доползла, сил хватило. Хорошо, что в Таверне орк-целитель нашёлся. Там подлатал – здесь без фантомных болей обошлось. А то бы неделю ходить не смогла, понимаете ж, самое малое…

« – Бедная девушка! Сглазил-таки».

«Эдгард? Когда он сказал, что Анна пройдёт в лёгкую?»

« – При чём здесь твоя Анна?! Эльфийка! Всё-таки испортили ей свидание…»

«Анна?! Чем?»

« – Не понимаешь? Какого было ей смотреть, как ноги твоей ведьмочки лапает её орк? А если к тому же переломы были выше колен… И как прав оказался Людовико! Представь, как взвился бы ты, увидев то же самое».

Но Аверьян не особо вникал в сожаления герцога – он смотрел на Анну, вспомнив теперь несколько угловатую походку девушки, когда она шла к их толику.

После доброй порции водки краски на лицо у неё понемногу начали возвращаться, но в разговор других о ней она не вмешивалась, словно её здесь не было. Она только опять и опять переносила с блюда на свою тарелку очередную порцию салата – кусочки какого-то рыбного филе, обвяленные в кунжуте. (В своё время Аверьян запомнил его только потому, что это было другим названием легендарного “сезама” – того самого, что: «Сезам, откройся!» По краю сознания протекла мысль: «Так попробовать и не придётся…»)

– Ты говорил, что её должны были встретить, свои встретить! – обвиняюще обратился он к Эдгарду.

– Ты плохо слушал, – снисходительно отвёл обвинение имперец. – Я говорил, что Витовда после первой Тропы встретила его… Кто?

– Я думал, что “хозяйка” – это… Ну, что-то вроде метафоры.

– Для нас с тобой – да. Почти в чистую – форма словесности. А вот для него – почти физиологическая сущность. Полагаю, что те, кто встречал Анну – тоже не что-то из общей теории литературы, – и поднял глаза на Ядвигу: – Встречали обе?

– Да, – кивнула Ядвига. – Прямо на пороге. Анна на тот момент – в целостности и сохранности. Вся из себя такая гордая, что прошла Тропу без единой царапины, и повела себя без надлежащей почтительности. Я ей сто раз говорила, а заучивала об этом она в ста двадцати восьми текстах, что поодиночке с ними повыкаблучиваться немного можно, а когда они на пару… Окоротить их даже у Верхних не вышло! Ну, хоть теперь запомнит!

– Вашей дочери переломали ноги, и Вы о том, о тех так спокойно об этом говорите?! – не выдержал Аверьян.

Покачали головами Ядвига и Эдгард вполне синхронно.

– Молодой человек, представьте, что Вы в грозу выперлись в чистое поле с высоким металлическим штырем в голых руках. Будет кто-нибудь винить молнию, что Вас обратит в уголь?

– Но то – молния!

– А наши хозяйки – ещё страшнее. Молнии подчиняются законам физики, а когда само слово “подчинение” – не про них… Ну, вот что моей доченьке стоило сначала опуститься на колени, да хоть преклонить одно из них! – понимаешь, сначала! – и только после этого пытаться демонстрировать свою независимость или своё остроумие! Всё! – женщина резким жестом прекратила обсуждение. – Зачем звал? Что-то новенькое? Анечке хорошие новости сейчас очень показаны. И не вылупляй ты глаза. Граф Александр мне лекции по медицине прямо на дому обеспечивал. Лучшие профессора читали. А практику я в больницах проходила, так что о профессиональной лексике осведомлена. Итак?!

От некоторой театральности Аверьян не удержался и провёл рукой в сторону пустого места стола. С экстрамерным браслетом он уже попрактиковался и выложить на стол знакомую женщинам шкатулку сумел простым мысленным усилием. «Т10! – восхищался Витовд. – Даже касаться не обязательно!»

Старался он втуне – младшая ведьма только слабо улыбнулась. Зато старшая…

– Ах, бедная я, бедная! – увидев ларец, запричитала в полголоса Ядвига. – Опять без самых вкусностей останусь!

И одним движением смела деревянный ящичек в тут же появившуюся в её руках сумочку.

– Почему “опять”?! – изумился на её реакцию, на её слова Аверьян.

– Да вот, опять дела некстати образовались… – она уже стояла около вешалки и, не дожидаясь посторонней помощи, споро надевала зимнюю одежду. – Аверьян, отвечаешь за Анну. В одиннадцать чтоб была дома! Завтра постарайся нас не тревожить – ей отоспаться потребуется. Я после первой Тропы трое суток только, чтоб перекусить, вставала. А здесь и сейчас – растанцуй её. Можешь до упаду. Ей остро требуется ноги свои ощутить. Что они целые, опять поверить, – оглядела себя, одетую, в зеркале: –Всё, мужчины – меня с вами нет.

И стремительно покинула ресторан.

« – А мне она нравится», – уважительно пробормотал в голове голос Витовда.

– И они такие – все, – словно согласился с ним Эдгард. – Тысячелетняя история рода, а, вон, как у этой порох в груди горит – только искры во все стороны сыплются.

Подошёл метрдотель:

– Вы готовы сделать заказ?

« – Музыку заказывай! С блюдами пусть сами разбираются. Слышал же, что Ядвига у тебя потребовала!»

– Леонид Валерьевич! – вспомнил его имя-отчество Аверьян. – У нас… М-м-м… Некоторое событие, и мы хотим, – он улыбнулся Анне: – хотим танцевать, танцевать… Я понимаю, для оркестра ещё рановато, но, может, можно что-либо сделать? Музыкантов мы бы отблагодарили… А с нашим заказом бы Вы и сами разобрались – прошлый раз у Вас получилось отменно! Хотя… Ещё один нюанс: Ядвига Андреевна только что вынуждена была опять покинуть нас. Когда мы будем уходить, нельзя ли её порцию как-нибудь запаковать, что ли… Я, право, не знаю, как выразиться…

– О, – тонко улыбнулся мэтр, – не будем выражаться при дамах! Я Вас понял. Мы не разочаруем уважаемую Ядвигу Андреевну. А с чего начнём танцевальную программу?

– Медленный вальс, – наконец, подала голос Анна.

Она поднялась. Для этого ей потребовалось опереться о столик. И нет, понял Аверьян, дело не в двухстах граммах водки – она действительно подсознательно попыталась оберечь ноги.

– Дайте мне пару минут, – откликнулся Леонид Валерьевич и заспешил прочь.

« – Не вздумай улыбнуться! – чуть ли не в голос прокричал Витовд. – Анна поймёт неправильно!»

И Аверьян стёр готовую появиться улыбку. Действительно, откуда бы девушке знать, что хозяин потусторонней таверны на схожий заказ запросил на полминуты меньше?! Недавно вылеченная, неизбежно приняла бы усмешку на свой счёт.

Вместо того он поспешил встать, подошёл и учтиво предложил руку. Дама приняла её, и они, не спеша, вышли на танцпол. За руку девушка держалась крепко.

Музыки ещё не было, и Аверьян, чтоб заполнить паузу, сыронизировал:

– Представляешь, Павел Первый запретил вальс как непотребный танец.

– Знаю, – кивнула Анна: – Именно исполнение этого танца послужило поводом изгнать со двора мою прабабку. Его величество изъявило неудовольствие.

– Постой… Но вы же из Полесья?!

– Да, там у нас, скажем так, наше родовое гнездо, но… Я же, к примеру, не только полесская ведьма, но ещё и графиня Бутурлина. Мои предки-мужчины и другими титулами владели. Просто среди наших предков-женщин не принято было венчаться, а то бы…

Но она не договорила – замолчала. К роялю подошёл мужчина, чуть поклонился им, улыбнулся Аверьяну, сел, открыл крышку…

– С ума сойти! – шепнул Аверьян. – Это же Дмитрий Тёмкин.

– Кто он?

– Пианист, композитор, дирижёр. Начинал ещё в «Бродячей собаке». Прошлой весной на Первое мая большевики учинили «Мистерию освобождённого труда» – там и рабы Рима рвали оковы и Зимний дворец брали. Шесть тысяч артистов, четыреста музыкантов. Он управлял всеми. Художником уговорил поработать Юрия Анненкова, слышала о таком?

– Нет.

– Иллюстратор «Двенадцати», между прочим. Зрители забили всю площадь перед биржей. Я не был, но говорят не менее пятидесяти тысяч зрителей собралось…

– Он узнал тебя. Вы знакомы?

– Узнал? Не думаю. Нас представляли – он как-то в ДИСК заходил. Но вряд ли меня запомнил. Наверное подумал: «Знакомое лицо… Где-то я его видел».

А пианист откинул фалды фрака, сел, поправил уголок ослепительно-белого платочка выглядывавшего из нагрудного кармашка и… Рисуясь, встряхнул пальцами, и те запорхали по клавишам. Поначалу это были просто вариации – переборы звуков, капель нот, но вскоре музыкант набрёл на мелодию, она окрепла, обрела неспешный ритм… И… Раз-два-три, раз-два-три… И он с капризной улыбкой привыкшего к аплодисментам гения перевёл взгляд на пару.

Анна поджала губы и требовательно взглянула на Аверьяна, он сделал шаг назад, улыбнулся:

– Позвольте мне иметь удовольствие пригласить Вас?

Девушка в ответ наконец улыбнулась тоже. Два шага. Она позволила себя обнять… Но её левая рука… Она опять сжала его ладонь так, как женщины на скользкой дороге держатся за локоть мужчины. Что ж… Ритм вальса не был быстрым, но Аверьян повёл танец ещё медленнее – через такт. Анна на рефлексах сразу поймала его движение, его темп. Её глаза поначалу вскинулись к нему, но тут же она опустила ресницы, и из её тела минуту за минутой потихоньку начала уходить напряжённость.

Музыкант не только упивался своим мастерством, но ещё и следил за ними, и уловив их настроение, замедлял и замедлял музыку. Анна взглядом, улыбкой, кивком даже успела поблагодарить его за это, и тогда он словно присоединился к их танцу, балуясь нотами, балуясь узнаваемыми мелодиями, балуясь ритмом.

Они практически без остановки протанцевали поболее четверти часа, прежде чем Анна попросила:

– Передохнём?

Остановились. Анна опять повернулась к Дмитрию Тёмкину и склонилась перед ним в лёгком поклоне… Но Аверьян опять почувствовал, как её ладонь при этом сжала ладонь его: она никак не могла поверить, что ноги не подведут её.

Только они устроились за столом, подошли официанты.

– Я заказал всем дары моря, – обронил Эдгард. – Даме нужен кальций, а мы мясом только вчера насладились сполна.

Первой крышку с клоша сняли перед Анной.

– Ой, какая прелесть, – восхитилась она художественно выложенной красной рыбой. Но тут же удивилась: – Но разве форель – рыба морская?

– Это кумжа, – тут отозвался официант. – Она нагуливает вес в море, а уж потом идёт на нерест в реки.

– К рыбе я заказал белое… – полувопросительно сообщил Эдгард.

– Вы как пожелаете, но я больше не пью, – покачала головой Анна.

– Даже сока? – вмешался официант. – Яблочного, скажем.

– А можно брусничного?

– Принято.

– И что-нибудь на Ваш вкус – вашему замечательному маэстро, – добавила девушка, поведя рукой в сторону эстрады.

– Тогда вино и открывать не будем, – усмехнулся дозорный. – Ядвига Андреевна оценит.

Мужчины себе в водке отказывать не стали. А разговоры за столом свелись к восторгам по поводу блюд.

Ресторан потихоньку заполнялся. Аверьян не особенно следил за вошедшими, всё его внимание было обращено к Анне. Вербально в разговоре она практически не участвовала. Хотя и сказать, чтоигнорировала его – было нельзя: на шутки улыбалась, на вопросы отвечала. Правда, чаще жестом, чем словами – кивая или покачивая головой. Но, чем дальше, тем больше каменела.

Витовд молчал. Аверьян уже хотел обратиться к нему за советом, но вовремя вспомнил их уговор: со своими женщинами каждый из них должен разбираться сам. Эдгард, натолкнувшись на нежелание девушки активно участвовать в разговоре, равнодушно хмыкнул про себя: «Было бы предложено!» – и завёл разговор о том, как Аверьян думает добираться до Шахматово.

При упоминании имения Блока, Анна вскинула ресницы, но вопросов не последовало.

Особо таиться от ведьм дозорный не собирался: во-первых, по старой памяти он понимал, что, если те захотят, они выпотрошат молодого человека, тот и сам не поймёт как, а главное… Если их спустя два поколения опять столкнуло, то может…

Для него главным талантом, из принадлежащих им, была их способность… даже не так… и не умение – у каждой из них было своё собственное… Их свойство! – притягивать к себе тех, кто в прошлых рождениях уже сталкивался с ними. И узнавать их.

И он всё наделся, что однажды рядом с ними окажется и женщина из XIII-ого века, которая в их записях, в их заученной памяти фигурирует под именем “княгинюшка”. Пытаясь её спасти, он тогда погиб в первый раз за время своего служения в этом “заповеднике”. Второй раз он погиб, спасая ведьм от опричников. Благодаря ему они сумели сбежать в Чехию.

Когда замаячила вероятность третьего обрушения эгрегора, он заблаговременно оборвал с этой семейкой все связи. Не помогло. Всё-таки, видно, дело не в них, а в самом эгрегоре. Привыкает служитель верхних сил бессознательно полагаться на их поддержку и, когда механизм ломается, не успевает перестраиваться.

«Как же это больно – умирать!» – чуть поморщился смотритель. И вернулся к прежней теме размышлений.

Потеряв в веке нынешнем всю свою команду, ему настоятельно требовались люди, которым он мог, если не доверять, так хоть иметь возможность договариваться. И свой разговор завёл он при младшей ведьмочке он неспроста: Аверьян/Эдгард надёжной уверенности в выполнении ими несложного задания не вызывали.

Из господина начинающего поэта плохой вор, а его светлость Витовд ле Датнект совсем не ориентируется в нынешних реалиях России. А их взаимодействие … Для начала – с ума-то Аверьян не сойдёт?!

Подобные наказания – ссылки сюда из Империи, не часты, но регулярны. И если печати были наложены неаккуратно, и сознание сосланного всплывало, то шизофрения у носителя – это ещё мягкий вариант.

Ну и если обойдётся, то, кто обещал, что Витовд поделится своей авантюрной удачливостью, а Аверьян вложится знаниями местных обыкновений? А если наоборот?

А если Витовд наберёт силы и начнёт борьбу за главенство?

В общем, Эдгард по-тихому начал втягивать ведьм в своё окружение. Чтоб не сказать – в свиту. Но об этом – тсс!.. Он не только из-за предчувствий краха страны девяносто лет обходил их десятой стороной. Последний опыт уж был совсем неприятным. Осознать себя у одной из них на побегушках – это был шок. Ладно, что имеем, с тем и будем работать, – решил он.

Как раз к этому моменту и Аверьян отвлёкся от созерцания свой девушки и, признаться, удивив, ответил на вопрос о маршруте до усадьбы знаменитого поэта:

– Из Питера московским поездом до станции Подсолнечная, а оттуда до Шахматово где-то двадцать вёрст. Раньше можно было нанять какие-нибудь сани, а теперь… Если уж никак не повезёт, то дорога-то уж пробита, можно и пешком.

– Откуда такие познания?

– Андрей Белый читал у нас лекцию, а потом девушки упросили его рассказать про Блока.Он поломался, но те были настойчивы – попробуй таким откажи! Он рассказал, как первый раз был у него. С ним тогда ещё кто-то совсем посторонний напросился, так Борису Николаевичу до сих пор было из-за того неловко!

« – О, смотри, кто пришёл!» – вдруг подал голос Витовд.

«Кто?»

Аверьян только боковым зрением отметил проскользивший по другой стороне зала светлый силуэт.

« – Французы. Журналисты. Габриэлла с Рене. Приглашай танцевать Анну. Немедленно!»

Этот тон Аверьян уже слышал несколько раз и ни разу, послушавшись, не жалел о том. Он поднялся:

– Анна Александровна, мне кажется, что я зазря теряю время на разговоры в то время, как могу ещё раз осмелиться пригласить Вас на танец!

– Как я могу отказать настоящему поэту,– чуть съязвила девушка в ответ на его сложные периоды и тоже поднялась.

На эстраду тут же вышел пианист.

Странно, но теперь в танце у девушки теперь появилось больше энтузиазма, чем старательности, и… И Аверьян вскоре заметил, что она позволяет… ему? себе?.. позволяет более тесное объятие, чем раньше.

И ещё… Теперь она стала позволять себе чуть направлять его. Нет, вёл танец по-прежнему он, но тем не менее… Она несколько раз провела его так, чтоб они попали в поле зрения французов. Вскоре те заметили их, и Габриэлла поприветствовала, вскинув руку. Аверьян чуть поклонился ей, Анна – улыбнулась. Рене привстал и поклонился в свою очередь.

« – Предупреди Анну, чтоГабриэлла может вынудить тебя пригласить её. Оправдайся, что танцевать с нею буду я».

«Э!.. – хмыкнул Аверьян. – А Лариса?»

« – А мы ей не расскажем!» – хмыкнул в ответ серый герцог.

«Но Анна… Она же…»

« – Заревнует? От тебя что потребовали? – чтоб ты растанцевал ей ноги. Вот пусть о ногах и забудет. Пусть у неё появятся более насущные заботы!»

Так всё и вышло. Ближе к десяти часам Аверьян уже танцевал чуть ли не через раз: с Анной – с Габриэллой, с Анной – с Габриэллой. Когда Анна попыталась спихнуть француженку на Эдгарда, тот, бесстыдно ухмыляясь, заявил:

– Я так не умею, и всё настроение вам испорчу.

– Но послушайте…

Но пока она придумывала продолжение фразы француженка вне очереди увела Витовда!

Им играл уже весь оркестр, да и танцевали они уже не одни. И были это уже не вальсы, а те танцы, в которых,как когда-то объяснял Витовду Аверьян не только допустимы, а приняты «объятие теснее, чем в вальсе». И француженка подала на то пример, и после в танце с Анной… Когда в самом начале танца неё проявились желваки, стало понятным, что это у неё сжались зубы, но противодействовать, не подчиниться Аверьяну она даже не попыталась.

И…

Хмель спиртного, хмель музыки, опьянение игрой пианиста, которому ритмы новомодных мелодий были явно ближе классических, хмель танца, хмель касаний женского тела… И хмель от её сбивающегося дыхания! Вечер сталпрекрасным!

А завершился совсем удивительно: Габриэлла – она уже пересела за их столик – тоже расчувствовалась:

– Как же давно в этой стране мне не было так хорошо, так спокойно, так радостно… Как же жаль, что мне завтра надо уезжать.

– Уже на родину? В Париж?

– Нет, в Москву. Рене же отслеживает вашу, – она скривила губки, – вашу политику. А там готовится очередной, девятый, что ли? – съезд большевистской партии…

– Десятый, – поправил её Эдгард.

– Да какая разница! Ему надо быть на месте события, то есть в первопрестольной столице, – и грустно закончила: – А значит, и мне.

– И мне… – с некоторым удивлением произнёс Аверьян.

– Нам, – твёрдо поправила его Анна. – Нам.

– О! – восхитилась Габби (она уже попросила звать её именно так!) – А давайте поедем вместе! Нам с Рене обещали купе в вагоне 1-ого класса. Назовём вас переводчиками. Будет два купе!

– Первого класса? – опять удивился Аверьян. – А такие ещё остались?

– О! Себе большевики оставили! Не сомневайтесь!

Она упорхнула к мсье Маршану. К удивлению Аверьяна, тот воспринял предложение своей коллеги с энтузиазмом.

Так и договорились.

Глава 41. Поэма экстаза

* 6. Поэма экстаза

Крым. Лисья бухта. Аля и прочие

– Уже час сидит. И позы не меняет. Обгорит.

– Под таким волосьём?

– И у неё хороший крем от загара – дорогой.

– Мигель, а твои девочки так же, как она, сесть смогут?

– Так? – Мигель встал на колени, широко раздвинул их, попружинил и, как Аля, легко просел до земли. – Смогут, конечно.

– А высидеть час?

– В качестве наказания? Вместо трёх сотен отжиманий?

– Не согласна, – отказалась Дана.

– И я, – подтвердила Дина.

– А одной рукой?

– А на солнце? А с расцарапанной спиной? А после моря? – добавил пыток Чёрный полковник.

– Я наверху сейчас был. Мне Тимур свою спину демонстрировал. Ругался матерно. Они за мазями поехали. О враче и слышать не захотели. Тот, говорят, с прививок от бешенства начнёт. А они, как настоящие мужчины, уколов боятся.

– Они? Оба?

– Фёдор рассказывал, что, на четвереньках выбравшись из палатки, она глазом зелёным на него зыркала и слюной в кастрюлю с шашлыком капала. Говорил, он чуть не убежал, но она пообещала его не трогать, и, умяв полкастрюли сырого мяса, злым Микки Джагером ушла в ночь. Что бы оно ни значило. А бешенство, мол, через слюну передаётся.

Ольга хихикнула.

– Плохо ей. Тоскует просто, – не поддержал её смеха мужчина.

– Красиво тоскует. Слишком, – сказала Дана.

– Профессионалка, – подтвердила Дина.

– Вот только, что это за профессия? – чуть вздохнул Чёрный полковник.

– Древнейшая, – хмыкнула Дина.

– Проституция, – поставила точку Дана. – Где из умений – всего лишь ноги уметь широко раздвинуть.

– Ревнуют, – по секрету сообщил седой мужчина молодому парню.

– Пусть, – по секрету ответил тот.

– Ну-у... – протянула одна.

–... если с нами та-а-ак... – продолжила вторая.

Девчонки переглянулись за его спиной, встали.

– Сесть, – не оборачиваясь, скомандовал он.

Они опять переглянулись... сели.

– Оль, двух халатиков не найдётся?

Ольга похлопала ресничками...

– Я, кажется, поняла. Ой, как интересно, – загорелись глаза у неё, и она поспешила к палатке, вернулась – Вот, Алин и мой. Ну, надевайте!

– Да, – подтвердил Мигель.

Он перешёл на другую сторону кострища и устроился рядом с Ольгой, прислонившейся к полковнику. – А теперь "всего лишь" раздвиньте ноги. Как она тогда – первый раз: резко. Приготовились? И – раз!

Девочки исполнили.

Мужчина поморщился, девчонка хихикнула, а Мигель взъярился:

– Они ревнуют! Любительницы! В шлюхи им, видите ли, захотелось... Про руки забыли совсем! А спину держать кто будет?! Ещё раз! Резче! И... мне каждый раз самому всё придумывать, разжёвывать и в рот вам вкладывать?! Неужели хоть раз самим не хочется оторвать зубами кусок сырого мяса?! И – раз!

– И два, и три... – пробурчала одна.

– Через раз на два? – придумала другая.

– А руки если домиком?

– Рук не хватит.

– Тогда – лапшой.

– Из пай-девочки? Клиент спинку хочет – клиент спинку получит.

Девушки поправили халатики, выпрямили спины, сложили ладошки на сдвинутых, сжатых, с силой сжатых, коленках.

Оля рассказывала, что это походило на стрельбу дуплетом:

И раз! И коленки одной распахиваются, полы халата разлетаются.

И два! И распахиваются коленки другой, и разлетается другой халатик.

Раз! Первая, словно сломавшись, падает локтями на колени, кисти безвольно провисают до земли, но спина выгибается, а глаза загораются ненавистью.

Два! И вторая в той же позе, с той же ненавистью смотрит на Мигеля.

Раз! Захлопывает колени одна.

Два! И вторая.

Раз! Первая вальяжно выпрямляется, поправляет...

Два! Вторая вальяжно поправляет свой халатик...

– Ох... – комментирует Оленька.

– Да-а... – подтверждает полковник.

– Вот, – Мигель поднялся и перешёл к своим девочкам. – Реквизитик сдайте.

– А насчет "оторвать кусок мяса" – это надо продумать, – вникуда сообщила Дана, выбираясь из "реквизита".

– Ага... – тоже осталась только в ожерелье Дина, – а то всё "убери зубы" да "убери зубы"...

– Вот, – Мигель помотал головой, отделываясь от их грязных намёков, – услышали слово "реквизит" и сразу забыли о сцене. На вас зрители ещё смотрят, а вы раздеваетесь, словно... пот вытираете! А Аля...

– А мы не на сцене! – в один голос окрысились девицы.

– Вот, – в третий раз сказал Мигель. – Я как раз об этом.

– Мигель, а можно поподробнее? – заинтересовался Чёрный полковник. – Я тоже что-то смутно чувствую, но Вы же – профессионал, может, у Вас получится и сформулировать?

– Просто.

Он смотрел на своих девочек и молчал. Они не выдержали и скользнули к нему. Все трое опустились и устроились на голой крымской земле, как втроем – на русской печке.

«Ох, дрессировщик», – подумала Ольга.

– И? – улыбнувшись на их возню, напомнил полковник.

– Мэрилин Монро. Какая из неё актриса? – да никакая. Какая из неё певица? - ещё меньше. А вся Америка, и весь мир почти уже полвека после её смерти помнит, как она однажды спела:

Happy birthday to you

Happy birthday to you

Happy birthday

Mr. president

Happy birthday to you...

Говорят, однажды она гуляла на пляже. Не отрабатывала на подиуме – гуляла по пляжу. В одиночку на пустом побережье, думая, что её никто не видит... Но кто-то видел, кто-то посмотрел на следы... И на песке, согласно закону подиума, линия пяток совпала с линией носков. И вон – Аля... тоскует. Так красиво... Наверное, мужики со всего нашего пляжа на неё пялятся. Профессионалка. Только я не знаю название у этой профессии. Только... Мэрилин в конце концов покончила с собой. А Аля однажды уже тоже... Пыталась.

– Ты о шраме? – шепнула Оля.

– Да. И... Вам понравилось, как сейчас станцевали Дина с Даной?

– Да. Красиво.

– А вспомните Алю... Красиво было?

– Н-нет...

– Правильно. Потому что у неё был не танец.... У неё... – он ухмыльнулся. – Я вижу, профессор, Вы и вправду вспомнили.

– Не надо меня звать профессором, – профессор рассмеялся. - Нет, о ней совершено невозможно говорить голым!

– Невозможно, – согласился Мигель. – Но я-то могу всё свалить на моих девочек. Да и Вы...

– А не надо на меня ничего сваливать! – своим тонким, вечно обиженным голоском возмутилась Оля.

– Красивая статуэтка, – опять взглянув на далёкую неподвижную фигурку Али, сказал Мигель.

– Только, глядя на неё, почему-то хочется... – начала Дана.

– ...очень хочется плакать, – закончила Дина.

*

Вот вам сказка, совсем без слов –

Как посреди алебастровых лбов,

Нахлебавшись бесплатных хлебов,

Воет брошенная любовь.

*

Ближе к вечеру я всё-таки не выдержала, взяла шампунь и потащила Олю к тамошней речке отмывать голову от соли. В речонке, как раз, после позавчерашнего ливня ещё ручейком бежала вода. Быстро покончив со своими волосиками, Ольга принялась за мои. Странно: это мне помогло больше, чем часовые уплывы в море, чем случившаяся китайская гимнастика, чем не случившийся японский массаж, чем сладкое крымское вино или горький арабский кофе. Чем жёсткий русский секс.

Моя мамочка не любила возиться с моими волосами и время от времени меня подговаривала отрезать их. Папа запретил. Любил мыть их. А я любила чувствовать себя в его руках. До почти пятнадцати лет. До – когда они развелись, когда он ушёл от неё, от нас. От меня! Я его полтора года не могла простить. Отказывалась разговаривать с ним, видеть его. Ну, да это совсем другая история. А когда поумнела... Он зашел к нам, мы как взрослые, выпили муската, а потом... я потащила его в ванную... Мамочка присутствовала тоже, ругалась, что мы изведём весь шампунь в доме, делала большие глаза на моё просвечивающее бельё, называла нас извращенцами... На полном серьёзе!

С нею мы тоже часто возились в ванной, и с ней-то, конечно, без белья и купальников, но за все четыре года я ни разу не предложила ей промыть мне волосы, ни разу не попросила, а она ни разу не вызвалась... Может потому, что однажды я отказала ей, моей Натали расчесать их? Но имела же я право хоть раз за четыре года на плохое настроение?!

А у Оли – мягкие руки, и мыла она меня уверенными, немного капризными движениями. Она обращалась со мной, как с любимой куклой, которую можно посадить в креслице и погладить по головке, а можно, не догладив, в любую секунду отбросить в коробку. Это забавляло и... и, как ни странно, расслабляло.

Расчесанная, расслабленная я сидела на песке, волосы сохли и становились всё легче, легче...

...становилось...

Я опять откинулась, подставив лицо солнцу. Подставила лицо – морю, которое у берега было мелким и зелёным, а у горизонта – от сини почти чёрным. Впрочем, солнце широко рябило черноту веселыми прозрачными бликами. И чуть пахло йодом – то ли от грязной полосы гниющих водорослей, то ли от моей расцарапанной спины.

– А с Тимуром тебе было хорошо?

– Нет.

– Потому что он мужчина?

– Потому что он не был любимым.

– Но ты говорила, что визжала и царапалась.

– Да.

– Ты притворялась?!

– Нет. Он бы заметил. А заметив бы – убил, – подумала и уточнила: – Если б сумел. Всё-таки голый, пистолета под рукой у него не было бы. Я могла бы вывернуться.

– Но как же так?! – про пистолет ей было неинтересно.

– Ты "Сбежавшую невесту" видела?

– С Джулией Робертс?

– Да.

– Не досмотрела. Она же ужасно фальшивая всюду... Кроме "Красотки".

– А "Душечку", с которой они всё содрали, читала?

– Конечно. В школе. У меня «пять» по литературе.

– В фильме Джулия никак не разберется, какие яйца ей нравятся – не хихикай! – всмятку, вкрутую, в виде омлета или шалтай-болтая – ну, брось же хихикать! – хихикнула я, – по вкусу очередного жениха... А Душечка... Скажи мне, с кем из своих мужей притворялась чеховская Оленька – когда с одним говорила своим знакомым, что «самое замечательное, самое важное и нужное на свете – это театр» или когда с другим от театра открещивалась: «Нам с Васечкой некогда по театрам ходить. В театрах этих что хорошего...»?

– Ну, у неё же... С мужчины копирует. Да почти все женщины... Я и в себе это ненавижу!

– Вот и у меня – то же, что у почти всех. Только резче. Острее. Мне тоже не надо притворяться. Я просто становлюсь зеркалом... Абсолютным зеркалом. Кто, что он хочет, тот то и и видит – получает. А самой бы мне... По природе я очень молчалива. Чтобы сосредоточиться на сексе, мне нельзя отвлекаться – мне надо молчать. И чтобы долго молчали рядом. Но для мужчины от 50 до 70% удовольствия от секса – это отчётливо проявленная реакция женщины. Ещё от 10 до 25% – это наслаждение от преодоления, подчинения женщины, унижения её. Ну, с его, мужской точки зрения. Особенно попервоначалу. Вот и попробуй, помолчи. Сразу все комплексы у "насильника" на морде: тебе не нравится? я что-то не так делаю? я всё не так делаю? я импотент?! И реакция: у-у, мразь! А с женщиной... с любимой... – резко встала. Села. – Знала бы ты, как я устала за эти четыре года от лекций в постели! – отвернулась, повернулась опять.

Олька смотрела на море и загадочно улыбалась.

– Ты чего?

– Да и я не люблю на коленках, – хитро и застенчиво сообщила она. – Но это же... попервоначалу... для него... А потом же наступит моя очередь. Ведь правда?

Она простодушно смотрела на меня и даже ресничками не хлопала.

К чёрту всё! Я отдалась зеркалу. Прыснула вместе с ней, бросилась на неё, и мы покатились вниз.

– Твои волосы! – взвизгнула она.

Мы рассыпались и, не докатившись до воды, остановились.

– Твои волосы, – тихо, настойчиво повторила она.

– Что? – не поняла я.

– Если тебе было не приятно, не сладко с ним, то зачем ты сейчас мыла волосы? Разве не для него?

Я не ответила. Я не знала. Я полдня искала на то хоть какую-нибудь причину, хоть какой-нибудь повод. И не находила, не находила, не находила! А потом не выдержала и полезла в палатку за шампунем.

*

– Ты куда?

– В скалы.

– Зачем?

– Смотреть на закат.

– Да ещё немного, и они подъедут. Вот увидишь! И наверняка с цветами! С розами!

– Пусть.

– А кто будет ужин готовить?!

– Ты.

– Не дождёшься!

– Значит, перекусим лепестками тех роз.

*

Сдуру я забралась довольно далеко. Прыгая с камня на камень, всё искала, чтоб было и красиво, и хоть чуть-чуть удобно.

Нашла ж...

Раздражение, горечь, тоска – всё от этих бестолковых поисков только усилилось. Но, когда устроилась на прогретой скале, стало легче: помогало ощущение легкой прохлады шёлка коротюсенького моего платья, легкой чистоты тяжёлых моих волос, и сразу проснувшихся воспоминаний о лёгких прикосновений Олиных рук, а потом и прикосновений рук папиных. Да и заря, заря... Такое непривычное по нашим северным меркам – поспешное ниспадание южного солнца в южное море...

А потом стало темно. Очень темно. Знаете же вы украинскую ночь? Крымские – ещё ночнее.

Я подумала о том, как буду скакать обратно. Ага, для полного счастья мне только поломанных ног не хватает! И соскользнула в воду. Платье меня не смущало – я им обвязала голову, но вот кроссовки... Да куда мне спешить – доплыву. А кроссовки днём высохнут.

Доплыла.

У нашей палатки горел костёр. Хорошо горел. Не экономя дров. Значит, паркет. Я не ошиблась.

*

– Нет, ну, вы мне скажите, как у неё это получается?! Ведь вот подошла она тихо и незаметно. Просто подошла и сзади обняла Ольгу. И всё! Но почему я её заметил даже спиной?

Мигель взглянул на Фёдора. Ему не нравилось присутствие клиента за кулисами. Но взбудораженный очередным Алиным представлением, он тоже хотел выговориться, тоже хотел разобраться. И он ответил Чёрному полковнику. Он предположил:

– У Вас перед глазами был Тимур – увидели его реакцию.

– Да ароматы Вы её почувствовали, – девочки тоже были взбудоражены, и голос у Дины прозвучал резче, чем ей хотелось бы, чем она намеревалась. – У неё даже море запах не убивает.

– Даже духи её резкие – не глушат, – добавила Дана.

– Не скажите, – улыбнулся Фёдор. – Духами она его не глушит – оттеняет, если не подчёркивает.

– И вам нравится её вонь?!

Мужчины переглянулись. Ответа не потребовалось.

– Этот запах достаточно редок... – нейтральным голосом проговорил старший из них. – Пожалуй, так же, как вот такие волосы, как у неё.

– Да что уж Вы... – опять не согласился Фёдор. – Такие волосы... чтоб укрывали задницу... Это ж вообще – одна тысяч на десять, а то и на пятьдесят.

– Только потому, что редок? – со своей игрушечной настойчивостью не дала мужчинам уклониться от темы Оля. – Нравится только этим?

– Нет, – улыбнулся ей учёный. – Как объяснить... На улице, в городе не часто встретишь глубокое декольте... И каждый раз... очень обидно, что воспитание, чёрт его побери, потаращиться подольше не позволяет. Но в театре или на приёме оно у каждой первой, а ведь всё равно...

– А... Вы... бываете на приёмах? – заинтересованно перебила его Ольга.

– Доводилось, – поморщился на свою обмолвку голый заросший мужик, помотал седой головой и вернулся к прежней теме: – ...В театре всё равно взгляд задерживается. Это как заведомо лживое бабье обещание, как вызов, как улыбка ваша женская, загадочная. Это как соприкосновение колен в маршрутке или бёдер в танце, вроде бы никого ни к чему не обязывающее, хотя почти никогда не бывающее случайным... Я вот люблю бродить по городу в самом начале июня, когда девочки уже надели мини-юбки, но у них ещё не загорели ноги...

– Но незагорелые ноги – некрасивые! Как белые селёдки.

– Загорелые смотрятся аккуратнее и, да, может быть красивее. Но белые – притягательнее. Вот так и этот запах притягательнее диетической чистоты. Да и любой французской химии тоже.

– Как обещание... хм, похоже, – согласился Фёдор. – Про которое обоим заранее известно, что его не собираются сдерживать...

– Мужчинам так нравятся заведомо лживые обещания?

– Мужчинам нравятся любые обещания от женщин. И женщины это знают. Как женщинам - любые комплименты от мужчин. Даже те, которые тоже заведомо лживы.

– Но почему?! – признала и тоненько возмутилась Олька.

– Потому что комплимент – это оценка не внешности женщины, женщины про свою внешность и сами знают всё. Это оценка её сию-минутной привлекательности, обаяния, некоторой над мужчиной власти. А подтекст у абсурдного или двусмысленного комплимента прозрачен: мне и это в тебе нравится! Вот, Ольга, у тебя, например, такие умные глаза...

– Врёте! – заулыбалась девчонка.

– Но ведь как раз такие глаза должны быть у пятого курса университета кафедры прикладной математики, собирающейся поступать в аспирантуру.

– Это... Это вам Алька разболтала?! – детский голосок у пятикурсницы стал обиженным. – Предательница. Да что б она понимала?! Да я... Я... Я таблицу умножения не всю помню! Вот!

А костёр всё горел, а кофе не кончался, и пахли, пахли утром умершие розы. Мужчины никак не могли прекратить разговор об Але, а девушки – выкинуть её из головы. И одна из них опять вспомнила про древнейшую профессию.

– Да что вы заладили: профессионалка-профессионалка! – проворчал Мигель. – Чем отличается профессионал от дилетанта?

Девочки смолкли. Им было не до раздумий.

– Профессионал владеет инструментарием, – вступил профессор, – набором правил, штампов, приёмов, уловок, – он скосил взгляд на Ольгу. – И он знает все уже доказанные леммы и теоремы.

– Так? – Мигель дожидался кивков Даны и Дины, но они являли собою строптивость.

– Не сильна я в теоремах, – сказала одна.

– А что такое "лемма" – так я даже и не догадываюсь, – сказала вторая.

– Зато вы обе хорошо знаете: что сделал один профессионал – может повторить другой. А если, кто придумывает новые приёмы, которые сразу и не повторишь, то это уже называется талантом.

– А что же тогда, по-твоему – "гений"? – опять поддержал тему проф.

– Гении делают то, что неповторимо в принципе, – а это встрял Джон. – Может, потому что предпочитают обходиться вообще без всяких инструментов, штампов и теорем?

Эта парочка местных присутствовала здесь же, но до этого они сидели тихо. Лишь молча поглощали халявные шашлыки и наливались, как пивом, по уши, впрок наливались кофиём.

– Ага, как таможенник Руссо, – согласился Гарри.

– И плюют на все правила. Как Рублёв.

– Это за Северянином можно повторить, а за Блоком сумеете?!

– Стоп-стоп-стоп, – попытался остановить их неожиданное вторжение Чёрный полковник. – А причём в такой компании Аля?

– А попробуйте повторить за Алей. Мигель, ты же это хотел сказать?

– Да, – только и вымолвил Мигель.

– Вот косу она позавчера расплетала. Вот напрашивалось же, подхватить ритм девчонок и... пастернака перепастерначить! А она – скособочилась, как колхозница с прополки кормовой свеклы и... И просто выключила, сожрала Денечек! А нам... нам осталось только заоблизываться! Вот и сейчас...

– Но ты, Мигель и сам – монстр... Удержать её паузу...

– А эрекция! Квинтэссенцию плотского начала переплавить высокий дух... Точно – монстр.

– А вот этого не надо. Не надо его квинтэссенцию во что-то переплавлять, – опомнившись, возмутилась Дина.

– Ага. А если бы его эрекция переплавилась в овуляцию – это тоже было бы "высоким духом"? – возмутилась Дана.

– Мигель, да объясни ты им!

– Нет, – Мигель раздумчиво покачал головой в сторону Даны. – То, что ты называешь "овуляцией", мне, кажется, не грозило.

– Кажется? А...

– Да сколько вам говорить, эрекция и сексуальное возбуждение для мужчины жёстко между собой не связаны! Да мало ли чего! Ну, трясёт в машине, а ты в тесных джинсах, и что?! Кроме лёгкого неудобства от нехватки места в штанах – ничего! И бывает, говорят, наоборот: мужчину трясёт от желания, а эрекции – нет!

– Но ты сказал "кажется"... – продолжала настаивать она.

– Да кто ж её знает, чему её научила её дорогая учительница из Японии, и чему она научилась у дорогих учительниц в Индии! Может, шевельнула бы левой ноздрёй, и я взорвался!

– А она училась в Индии? – заинтересовался Фёдор.

– Раз упомянула, что в Индию ездила – бывала в храме Кали. А если оставалась там на ночь? Просто садилась на пол, устраивалась в позу лотоса – и до утра, не засыпая и не шевелясь? Вон, как здесь на пляже. Одну ночь, другую... Кто знает, какая змея к ней могла выползти на третью?

– Да подожди ты со своими змеями! – опять вмешалась изревновавшаяся девчонка. – То есть ты говоришь, что она тебя не возбуждала, как женщина?!

– Нет. Эрекция была чисто физиологической реакцией нижней половины тела. На что – не знаю. "Мужские безусловные рефлексы" – помните она говорила? Что-то такое и случилось. Было другое...

– Что? – опять две пары ненавидящих глаз упёрлись в Мигеля.

– Помните наше выступление в Кишиневе? А ту репетицию?.. Да-да, в Днепропетровске... Когда у нас опять всё получилось? Вот то ощущение резонанса... единства, свободы, победы... Помните же?! Но там же мы танцевали, мы двигались... А здесь пару минут неподвижности и молчания! Только неподвижности, только молчания... Но всё – то же самое! Вы же говорили, что тогда, как и я чувствовали это? Там, в Кишинёве и Днепропетровске? Вы же не врали?! Вы же чувствовали?!

Сначала поднялась одна девушка, потом другая. Перешли освещённое пятно костра и синхронным движением опустились к его ногам.

– Да, – сказала одна.

– Да, – успокаивающе и твёрдо повторила вторая.

– Тогда скажите, что это было?

– Экстаз, – вспомнилось Дане.

– Экстаз, – замечталось Дине.

Глава 42. Прибытие поезда

7. Прибытие поезда

1921 год. Петроград. Аверьян.

Поездка в Москву с иностранцами подняла свои проблемы. «Женские какие-то», – проворчал Аверьян: что надеть? Ведь в том вагоне будут не только и не столько – журналисты. Тех-то самих туда взяли, можно сказать, по звонку, а остальные – это новая власть. Партийцы, военные, чекисты… И выделяться на их фоне приличной, то есть дорогой, одеждой – не особо осторожное занятие.

А с другой стороны… Анна при обсуждении данного нюанса в ресторане – просто отмахнулась, выглядеть бедной золушкой рядом с Габриэллой она не собиралась. И тогда вид Аверьяна в одежде пятилетней давности рядом с ними мог вызвать определённые вопросы, ответы на которые били по мужской гордости.

« – Что там мы Ларисе говорили? Родственник появился? Дядюшка двоюродный? “А не тётушка ли? – может подумать она. – Любимая”».

Аверьян только зубами скрипнул. Но Эдгард при обсуждении данного вопроса был категоричен:

– «Не играйте с огнём. И так по грани идёте».

А он с этой публикой был знаком лучше. Судя по его оговоркам, не без его помощи они теперь поездами… да и всем прочим, заведуют. Так что ничего нового, ничего от Витовда – что уцелело из прежних времён Аверьяна, то он и надел. А всё витовдовское благополучно уместилось в экстрамерном контейнере. В браслете, то есть. Нет, обыкновенный дорожный чемоданчик тоже пришлось взять – как же это в дороге и без вещей? Но теперь он был лёгким.

В ресторане обговорили и версию своего знакомства. Габриэлла в ДИСКе пару раз уже побывала. Вот на то и решили ссылаться.

Из дореволюционного С.-Петербурга до Москвы поезд шёл четырнадцать часов. Из нынешнего Петрограда до Москвы точного расписания больше не существовало. Журналистам пообещали: «Не более двадцати». Соответственно, чтоб по прибытию успеть какие-то дела можно было успеть сделать,отправление было назначено на два часа пополудни.

В час дня Аверьян был на площади Восстания перед Николаевским вокзалом недалеко от входа в дебаркадер – один-единственный, не перекрытый вратами, где договорились все встретиться. Проход и по нему был ещё перекрыт шлагбаумом с постовыми.

Недалеко от Аверьяна неспешно начала накапливаться другая группа с чемоданами – больше в шинелях, но у многих, одетых в пальто с каракулевыми воротниками, на голове были форменные фуражки. Встречалось и наоборот: двое в шинелях носили папахи. Совслужащие. Очевидно, их нынешниепопутчики. Впрочем, как “попутчик” теперь здесь он. Так теперь называли работающих на партию беспартийных.

Неожиданно среди этой мужской компании он увидел знакомое женское лицо. Павлович! Та самая – сотрудница Крупской, главная от Москвы по питерским поэтам. И возлюбленная Блока заодно. Она тоже знала его – по «Звучащей раковине». Подошла.

– В Москву? – и недоверчиво осведомилась: – С нами?!

Аверьян повернулся к ней.

– Можно и так сказать. Но немного в другой компании. Недавно познакомились с журналистами из“Фигаро” – пригласили в переводчики. Так что с ними. Они должны сейчас подъехать.

– Аверьян Аристархович, а что рядом с Вами… – раздалось с другой стороны, – оказываются все окрестные красавицы, моей доченьке к этому уже стоит начинать привыкать?

Обернуться сразу у Аверьяна не получилось – уж больно полыхнули глаза у юной поэтессы-партийки. Она и без того была без удержу хороша, но тут он аж загляделся… Неудивительно, что Блок…

Да, это появились Бутурлины. Откуда? Как? Он же ждал их, присматривался к прохожим, а уж не заметить таких!.. Они обе были в новомодном облике, смотревшимся почти гротескно на фоне обшарпанного вокзала, рядом с одетой в волоховатую полувоенную одежду советской номенклатурой, на фоне старомодной шубки самой Павлович. «Мы наш, мы новый мир построим»? Из нового мира казались эти двое, а все “партийцы” выглядели безнадежно устаревшими… Казалось, подошедшие вот-вот переглянутся:«Настоящий музей! Этнографический. И здесь всё это до сих пор носят?» Так вот что взбесило Павлович!

« – Немедленно отбрешись! Встречный комплимент! Уравняй их! Всех троих!»

«”Отбрешись”… А ещё герцог», – улыбнулся представитель русской интеллигенции и нарочито медленно огляделся по сторонам.

– И вправду! – показал он удивление: – Вы трое со мной. А больше никого и рядом не стояло! Но Ядвига Андреевна, мне кажется, в том исключительно ваша заслуга! Надежда Александровна подтвердит, что раньше, до знакомства с вами, красавицы вокруг меня не собирались! А теперь, – он чуть развёл руки, словно включая трёх женщин в единый круг, – теперь – вот.

И тут он увидел, как на “площадь Восстания” выехал редкий по тем временам экипаж.

«А наш вчерашний был эффектнее!» – подумал он.

Да, тот был запряжён конной парой, а этот – только одним, и фонарик «елекстрический» у него отсутствовал. И их “пара гнедых” была как из песни – как сама песня! – а эта… “Лошадка мохноногая торопится, бежит”– так, что-то провинциально-деревенское…

– Вы будете смеяться, – улыбнулся Аверьян. – но сейчас вот здесь, – повторил он движение рук, – появится ещё одна красавица.

Экипаж подъехал, и ещё одна красавица явилась. Да, это были французские журналисты.

И Габриэлла, одетая в тот же самый стиль, окончательно примирила с ними Павлович. Для журналистов знакомство с человеком из окружения Крупской тоже было профессиональной удачей, Габриэлла при знакомстве распахнула глазки, всплеснула руками, и женщины, чуть отодвинувшись от мужчин, застрекотали о своём, благо Анна помогала остальным понимать друг друга, на лету подхватывая разноязыкие реплики. Всё-таки русский у француженки был ещё очень далёк от совершенства, а Павлович знала польский и немецкий, но по-французски говорить стеснялась – кто-то когда-то сказал ей, что у неё смешной акцент.

Аверьян общался с Рене. С русским у того было, как у Павлович с французским, но Аверьяну знания языка хватало с избытком.

– Мне очень хотелось бы поговорить с ними, – чуть повёл он головой в сторону “группы товарищей”. – Поможете?

– Да. Но…

– О, три бутылки рома я из вашего кабачка захватил.

– Тогда какие проблемы? – улыбнулся русский человек. – С кем конкретно?

– Думаю, – улыбнулся француз, взглянув на оживлённо болтающих дам, – в поезде Габби мне с этим определиться поможет.

« – Сработанная пара! – уважительно откомментировал Витовд. – Интересно, они только на свою газету работают?»

«А что – ещё и на другую какую-нибудь?»

« – Ну, да. И ещё на какую-нибудь разведку, – хмыкнул герцог. – Ты б поаккуратней с ним. Нам только местной контрразведки по нашу голову не хватало. Ведь, так как все эти революционеры ломают своё государство, то есть начинают с предательства, то паранойей страдают поголовно».

«Ты предлагаешь отказаться? Еще могу. Мы ни о чём не просили – просто приняли их предложение. Долгов у нас перед ними нет».

« – Пожалуй, пока отказываться не стоит, – задумался Витовд. – Не сейчас. Нам и самим подобные знакомства пригодятся. Но повторю: будь аккуратнее. Особенно со словами по пьяной лавочке. Те мужики, должно быть, пить горазды. И с памятью после пьянки у них проблем не будет».

Тем временем часы на башне вокзала показали половину третьего. Изнутри прохода появилась стража. Аверьян ещё раз огляделся. Попутчиков не прибавилось – как было семеро, так столько же и осталось. Впрочем, рядом с ними теперь стоял ещё строй солдат – этих было где-то более двух десятков. Охрана? Ценят себя коммунисты – на каждого по три штыка…

«Интересно, – подумал Аверьян: – вместимость вагона первого класса двадцать четыре человека. С охраной все не поместятся. Неужели будет аж два спальника?

Толп людей прибавилось. Они клубились неподалёку, но подойти к проходу не решались. Вроде ж говорили, что это будет поезд вне расписания. Как же о нём узнало столько народа? Кто-то из той публики заметил подходящую к шлагбауму охрану, толпа заволновалась, и некоторые начали пододвигаться к ним поближе. Но раздалась команда, и люди с ружьями скинули винтовки с плеч и чуть друг от друга разошлись. Те, что были с другой стороны, и у которых винтовок не было – отпрянули.

– Аверьян! – сбоку услышал он негромкий голос старшей ведьмы. Нет, ну как это у них выходит?! – он опять не услышал, не заметил, не обратил внимания как та отошла от женской группки и сблизилась с ним! – Аверьян, сама я поделать ничего не смогла, но повторю тебе настоятельную просьбу: Анне необходим сон. Делай, что хочешь, но заставь её в поезде выспаться!

– Постараюсь, – ответил тот. И воспользовавшись случаем, не сдержал любопытства: – А как там дела у ваших "жильцов"?

– Да понятия не имею, – отмахнулась она. – Не до них. Сработать – сработало. Чуть позже наведаюсь и узнаю подробности. Послезавтра передам.

– Как?! Телеграммой? На какой адрес?!

– Через дочь. Ночью во сне. И если обнаружу, что в эту она не спала – загляну и к тебе. Тебе не понравится.

– Мне уже страшно, – улыбнулся он.

– Ещё нет, – не улыбнулась она.

– Мама! – возмутилась вовремя подошедшая дочь, перехватившая взгляд Ядвиги.– Не трогай Аверьяна!

– Ну, если себя ты тронуть мне больше не даёшь, должна же у меня быть на тебя управа, – и не дала что-то возразить младшей старшая: – Всё. Вон уже шлагбаум сейчас поднимать начнут. Удачи вам! – и перешла на французский: – Габриэлла, Рене, рада была с вами познакомиться. Ещё увидимся. До свиданья.

Она сделала несколько шагов всторону, меж нею и ними оказалась пара человек, Аверьян на мгновение отвёл на них глаза и… Больше взглядом найти тот, необычный в окружающем их суровости военного коммунизма капризный силуэт он не смог. Женщина будто растворилась.

«Словно крошка сахара в кипятке растаяла…»

– Послушайте, но как же так это?! – удивился по-французски Рене, с тем же недоумением переглядываясь с Габриэллой и вертя головой. – Что это было?!

– Это была моя мама, – ответила ему по-русски Анна.

Что характерно, понял он её без всякого перевода.

А к ним подошёл отделившийся от группы партийцев человек в форме. Был он невысоким, чернявым, ни его фуражка, ни его волосы не прятали ушей, и они на морозе уже выглядели опасно красными.

– Мсье Маршан, мадам Делоне?

– Мадмуазель, – тут же выступила вперёд Анна.

– Что?! – не понял тот.

– Мсье Маршан и мадмуазель Делоне, если позволите, – улыбнулась из-под своей шапочки она. – Я её переводчица.

– Переводчица? Ты? – ухмыльнулся он и потянулся к ней рукой.

– Дотронетесь, выломаю палец, – тем же отстранённым тоном предупредила она.

– А силёнок хватит? – сузил глаза он.

– Прежде хватало, – пожала плечиками девушка и всё с той же безмятежностью в голосе предложила: – Проверим?

– Товарищ Крегер! – вмешалась Павлович. – Вы не в своей допросной камере! Не создавайте проблем в работе французской прессы. Лев Давыдович не оценит.

Аверьян ничего и брякнуть не успел, а чекист уже опустил руку.

« – Хорошо, что сдержался. – одобрил Витовд. – А эта красна-девица и так может?»

«Если ты о Павлович, то – может, – выдохнул Аверьян. – Я ж тебе, вроде, описывал таких уже: что она, что твоя Лариса – из одной купели, из тех, кто «раз цель вижу, то препятствий нет!» Блок, к примеру, раньше к себе поэтесс близко не подпускал».

« – А кто такой Лев Давыдович – идеи есть?»

«Троцкий. Говорят, это он иностранцами в их ЦК заведует».

– Пройдёмте, – поморщившись, сменил тон товарищ Крегер. – Я проведу вас к вашим местам в поезде, – и не оглядываясь, пошёл к арке прохода.

Анна тут же прощебетала ту же фразу по-французски, подхватила одной рукой Аверьяна, другой – свой кофр, и двинулась следом за чекистом. Остальные похватали свои чемоданы тоже. Как и совпартдеятели. Аверьян запнулся взглядом об одного: у того вместо раздутого бала был аккуратный саквояж. Легкий, видимо, совсем. Аверьян вспомнил, что он его даже на землю не ставил, так всё время в руках и держал. В такой и лишний костюм не войдёт… Впрочем, может, у него как раз в Москве и дом, и семья, и все костюмы?

У солдат вещей с собой не было – только оружие. Для них раздалась команда, и они, образовав строй, двинулись следом .

Анна не спешила, чуть придержала Аверьяна и дистанцию в несколько метров с провожатым из ЧК сохранила. Снег под ногами скрипел, Крегер не оглядывался, и она, решив, что тот не услышит, негромко, но настоятельно попеняла молодому человеку:

– Я понимаю, что тебе непривычно, но постарайся и в следующий раз выдержать паузу и позволить мне самой справиться с моими проблемами. На всякий случай напоминаю: я не Прекрасная Дама, я – ведьма.

– Но…

– Хотя бы попытайся! – не стала его слушать девушка: – Хотя бы перед тем, как вмешаться – досчитай до десяти!

– Умеешь считать до десяти – остановись на семи, – буркнул Аверьян.

– Договорились! – рассмеялась Анна и сжала его локоть.

И тёплая волна в голову… Это её ведьмовство или его естество? Или эти два понятия для неё неразличимы? Он разбирался с этим почти весь путь к их вагону, почти не обращая внимания на французов, ни на Павлович, ни на других членов партийной делегации, которые у шлагбаума при сверке списков догнали их и потом двигались общей группой.

Когда все они вышли на перрон, поезд уже стоял.Состав длинным не был. Вагон первого класса обычно размещался в голове поезда, и они сначала прошли череду зеленоватых – третьего класса, потом увидели выцветший жёлтый – второго класса, а дальше…

«Это же "пульманы"!» – обомлел Аверьян.

Два вагона. Оббитые деревом, с широкими окнами – не привычно прямоугольными, а закруглёнными сверху, которые сейчас были прикрыты бархатными занавесками, с блестящими начищенной медью оконными угольниками… На крышах виднелись горбики – кондиционеры. Вначале крыш выступали и слегка дымились трубы, и даже те были украшены накладными элементами и выглядели чуть ли не элементами декора. В этих вагонах не было холодно зимой или жарко летом. И общей статью два первых вагона отличались от остальных, как… Аверьян даже сглотнул – как две женщины из их компании, Анна и Габриэлла, от остальной толпы. Ведь даже Павлович, не взирая на всю её энергетику, на их фоне выглядела потрёпанной.

Подвели их к первому из них. Перед тем был ещё один, судя по тому, что его загружали небольшими ящичками и мешочками – почтовый.

Внутрь журналисты со своими переводчиками вошли последними. Аверьян даже успел увидеть, что как взвод сопровождения с восторженными криками садился в жёлтый вагон. Да и сам он… До революции он несколько раз ездил из Питера в Москву, но вагон первого класса для него был дороговат – в три раза дороже билета в третий класс, в два – во второй. Студентом он, как и все его знакомые, ездил вот в таких жёлтых вагонах – второго класса. Третьим невместно – толпы людей не из его круга , неудобно, тесно.

О "пульманах" – раньше только слышал. Теперь увидел. Роскошь внутри лезла в глаза. Медь ручек сияла, отделка красным деревом своими узорами ласкала глаз, ковровая дорожка в коридоре невольно взывала к чистоте обуви вошедших, а купе… Это был словно ряд гостиных с витражными дверьми.

– Ваши два первых, – буркнул их провожатый. – Может, ещё увидимся! – повернулся и, не заходя в коридор, вышел.

– Моё третье, соседями будем! – пожала на чекиста плечами Павлович и, не задерживаясь, пошла к себе.

– Первое купе определим мужским, второе женским? – предложил Маршан и пояснил: – Из дверей вагона тянуть будет. Мы-то, – он глянул на Аверьяна, – спать пока не собираемся, а для мадмуазель Анны сон, я слышал, настоятелен?

Русский он знал на слух. Многое понимал, но сам говорить решался только в крайних случаях: не любил выглядеть не совершенным.

– Ах, Рене, ты всегда так предупредителен! – хмыкнула Габриэлла и сдвинула дверь второго купе.

– Женщина! – ухмыльнулся мужчина. – Даже поблагодарить умудряется так, что кажется, будто получил выговор.

Они вошли внутрь своего.

Двуместное купе. Отделка – то же красное полированное дерево, начищенные медные винты, стены обтянуты зелёным бархатом, на столике – тяжёлая пепельница, толстый хрустальный графин с водой, настольная лампа с медным абажуром, зеркало…

– Ведь могут же, – пробормотал француз.

– Что?

– Сохранить. Не превратить всё в свинарник. Эта пара вагонов – штабные какого-то полка. Наш – спальный, а предыдущий – м-м-м… – зона работы… И отдыха наверняка. Получится – мы туда сходим. Неужели и там всё, как у людей…

Аверьяна царапнуло: он, "как у людей" – не знал. Ведь для него поезда имели чисто функциональное значение: сел–проехал-сошёл. А для француза "как у людей" – это не как в пресловутом «Титанике»? Внезапно на ум всплыли раздражённые строчки Маяковского: «Ешь ананасы, рябчики жуй…»

– Вы не ожидали, что подобное осталось? – поинтересовался "буржуй", глянув на лицо Аверьяна.

– Нет. Что кое-что сохранилось – знал. Что большевики уцелевшим с удовольствием пользуются – тоже. В ДИСКе регулярно бывала Раскольникова. Она рассказывала, что когда была комиссаром Волжской флотилии, то под свой штаб "реквизировала" себе бывшую яхту императрицы.

Что реквизировали у семьи Анны, он решил не упоминать. А на том фоне три комнаты из четырех в его квартире – и вообще ничто.

– "Кто был ничем, тот стал всем" – почти процитировал большевистский гимн журналист.

– И кто ничего не имел, забрал себе всё.

– Видите ли, всё на всех не делится. Интересно будет понаблюдать, каким словом противники частной собственности назовут собственность – свою… И как они её примутся делить между собой.

«Ну да… Для него это как на спектакль из ложи любоваться. Причём, наконец-то, в чужом театре. У самих у них сколько революций за прошлый век прогремело? Три? Четыре? Неужели и Россию ждёт столетие подобных кошмаров?»

Глава 43. И молитва пажа

8. И молитва пажа

Крым. Лисья бухта. Аля и прочие

Достали меня эти девки своей ревностью! Я только хотела, чтобы Мигель немного подзаработал. Да и... Уж больно барским жестом Тимур протянул им деньги после их у костра танца. Ещё бы потрепал за щёчки! В общем, я восторга не выказала. Он заметил.

Попробовал бы не заметить...

– Не понравилось, как они с Мигелем танцуют? Ты, можешь лучше? А ведь наверняка!

Тут я поняла, что за давешним моим баловством с волосами подсматривал он. И завелась совсем.

– Они с Мигелем... Я с Мигелем... Лучше-хуже... Если это конкурс, то где жюри? И не приучённая я к конкурсам – к бесплатным выступлениям перед толпами.

– Понял. Заплачу, – он старательно сдерживался. – Расценки уже знаю.

– А твой час ещё не начался!

– Опять понял. Сколько отдельно за танец?

– Ты хочешь, чтобы я танцевала или торговалась?!

– Сколько?!

А вот этот тон я знала. Пора было включать тормоза. А может... Я почти почувствовала, как кожу позвоночника словно тронул шприц – ледяная игла адреналина!

Нет.

Нет, мне уже самой хотелось станцевать. И я уже знала – как, знала – что.

– Мигель, а ещё и в агенты ко мне пойдёшь?

– 10%, – тут же включился в балаган Мигель. – И 20% – за подтанцовку.

– Ну, все, все хотят попользоваться бедненькой, глупенькой девушкой! – возмутилась я. – Но тогда ты его должен ободрать, как... как гаишник!

– Джип я видел! Сто баксов! – перевёл Мигель.

Фёдор расслабился и полез за бумажником, зато девицы... Словно под их голыми задницами брёвнышки в льдины превратились: пока сначала один парень отсчитывал доллары, а потом другой, отделял свою долю – девицы скукоживались и замерзали прямо на глазах.

Но понравились мне – растаманы. Сволочи слишком многое понимали, следили за происходящим, раскрыв рты, от предвкушений пускали слюни, и Джон зелёным листком уже старательно протирал очки. Вот оно где – настоящее жюри-то, оказывается!

– Ну, тогда включай своё болеро, фламенко или, может, хота Высокого Арагона?... Что у тебя есть на кассетнике?

Оказалось, что есть фламенко. Длительность? Шесть с половиной минут.

И мы танцевали – четыре с четвертью минуты. Четыре минуты и ещё пятнадцать секунд я баловалась с ним, игралась с ним, подбиралась к нему. Он быстро понял, что танцевали мы с ним танец, который подревнее древнего фламенко. И был прав. Потому что этот танец, уже две тысячи известен как "танец с вуалями" Саломеи. А сколько тысяч ему было до нашей эры, я не представляю! Но я и не копировала – покровы сдирала, к примеру, не с себя голой, а с не отягчённого одеждами Мигеля. Все семь покрывал. И не с тела, разумеется.

Мигель не сопротивлялся, не ломался, не кокетничал – до чего же легче иметь дело с мужчинами! И последние секунды из первых четырёх минут, когда он был уже голее голого, когда его девицы являли собой все миллионы лет ледникового периода, растаманы перестали, наконец, коситься на подгоравший шашлык, Олька, не понимая себя, схватилась за волосатую коленку Чёрного полковника, а Тимур сжал челюсти так, что скоро должны были начаться крошиться зубы, вот тогда, за две минуты до конца танца, я показала Мигелю паузу и замерла. И замер он. Бедный. Я-то знала, что паузу буду длить более двух минут, он – нет.

Его поза – на цыпочках, со вздетыми руками – не располагала к длительности. Но он устоял. А защит у него от меня уже не было никаких, и мне было достаточно шевельнуть левой ресничкой...

Он опять устоял: не опустился на ступни, не опустил рук, не попытался прикрыться, не оборвал контакта, не сорвал молчания... Это было, как секундная начальная пауза любовников, уже прижавшихся друг к другу, уже чувствующих друг друга каждой мышцей, уже согласившихся на всё, уже отдавшихся друг другу, но ещё ничего в себе – даже подушечки пальцев своих! – не утоливших, первыми откровенными прикосновениями.

...секундная – и на две минуты...

Трещал паркет в костре, орали сверчки, воняло горящим мясом, а он стоял прекрасный, молодой, почти сияющий, и он – прекрасный, ровный и тоже – почти сияющий.

А потом кончилась музыка.

*

Когда кончилась музыка, я отвернулась, повернулась к Тимуру, взглянула на него и... И пробормотала:

– Кажется, мне опять не достанется готового шашлыка, – он шёл на меня. – Эй, твой час ещё не начался!

Пошла от него в сторону и, нагнувшись, подхватила своё шёлковое платьице.

Он прибавил напора. Я тоже ускорила шаг. Он побежал. Я тоже. Попервоначалу мне это было проще. А потом... А потом меньше пива надо пить по вечерам! А по утрам чаще делать гимнастику – догнать себя я ему позволила только наверху, когда до его палатки оставалось всего ничего, когда он устал ругаться да и просто – устал, когда он понял, наконец, что на "романтику" я больше не согласная. Добрели мы до обиталища его надувного матраса рука в руке. По дороге умудрилась споткнуться, он поддержал, удержал... Я уже и забыла, как это приятно.

– Что теперь? – спросил он, когда у палатки мы отдышались и опорожнили по банке пива.

– Расценки ты знаешь.

– Знаю, – он приподнял булыжник. Под ним при свете подфарников джипа были видны зеленоватые бумажки. – Выйдешь – сможешь взять

Не удержался и добавил:

– Если захочешь.

– Там больше. Намного.

– Я снимаю тебя на ночь.

– Ты сначала...

– Я переживу, – оборвал он меня.

– И всё-то ты знаешь... И всё-то подготовил...

– Не я – Федька. Он говорил, что ты очень предсказуема.

– Даже так?

– Например, он сказал, что ты уйдешь отсюда через час.

– А ты?

– А я сказал, что мы, может, вообще здесь не окажемся.

– А он?

– А он сказал: "ну-ну", – хмыкнул он.

– А ты?

– А я сказал: а если её поразить?

– А он?

– Он сказал: не получится... Он сказал, что в Москве можно бы завалиться в общежитие ВГИКа и на факультете режиссуры устроить конкурс с пивом и призами. Какой-нибудь гений во хмелю что-нибудь придумал бы, а так получится только какая-нибудь новорусская хохма...

– А ты?

– А я...

– Нет, - оборвала я его. – Нет, что он в конце концов сказал про тебя?

– Что я убью тебя.

– Какой ты предсказуемый, – хмыкнула я.

– Что и это правда?!

– Что?

– Что ты хочешь умереть?!

Я подумала.

– Нет, – честно ответила ему.

Подумала ещё:

– Просто я жить не очень хочу.

Подумала ещё:

– Или не очень могу.

Подумала ещё:

– Или совсем разучилась. Забыла всё... как это жить без... – потрясла головой. И начала потихоньку расплетать косу. – Вот только иногда...

– Дай я? – попросил он.

– Нет, – отказала ему я. И объяснила: – Кто-то отказывается от анала, кто-то запрещает целовать себя в губы, кто-то, целуясь, не закрывает глаза. У меня – всего лишь это. Правда, мелочь?

– Я тебя перебил. Ты говорила...

– А-а... глупости... тебе неинтересно.

– Ничего. Заканчивай!

Как это просто – быть послушной девочкой.

– Да я уже закончила.

Встала. Помотала головой. Тяжёлые волосы упали, почти скрыв лёгкий подол платья, и я закончила:

– Вот только иногда... Вот как сейчас, хочется повторить за Блоком.

– Чего-чего?!

Я потянула через голову платье. Сквозь тёмный шёлк волос, сквозь салатный шёлк ткани, под её звон, под их плеск под стрекот статического электричества слова мои прозвучали, наверное, неразборчиво:

– Строчка у него есть подходящая: «Теперь твой час... – волосы поднялись и упали, – настал. Молись».

И добавила, не давая ему времени сказать глупость:

– Ну, предъявляй сюрприз свой.

– Ты... как?!

– Запах, – коротко объяснила ему я, распахнула полог палатки и шёпотом поразилась: – Но их же здесь по щиколотку!

Наломанных бутонов роз в ней было – по щиколотку.

Новорусская хохма...

– Ага, - сказал он. – Четыре мешка. Ломать задолбались.

*

Я не могу без неё жить.

"Я без тебя не могу жить..."

В принципе, верно, просто не точно,

Просто синтаксис чуть блажит:

Я без тебя

– запятая! –

не могу жить

– точка.

*

– Вот и луна всходит. Если Алька в море не свернёт, то минут через десять – явится, – за пятнадцать минут до её появления сказал Фёдор. – Явится и примется исходить сарказмами. А ещё через полчаса-час прибежит Федька и начнёт размахивать монтировкой.

– Вы постараетесь уберечь Алю? Да? – у Ольги, наконец, появился повод проявить свои страхи.

– Я постараюсь уберечь Тимку. Дрался в последний раз он – давненько, да и тренировки подзапустил... Босс, видите ли, потому что... Хотя... а-а... – он устало махнул рукой.

– Хотя? – Оле от его слов стало только страшнее.

– Милые бранятся – только тешатся. Изуродовать – рука не поднимется, а так... Ну, потом йодом замажут ссадины... или... – Чёрный полковник хмыкнул: – ...или залижут раны.

– ...друг другу... – хмыкнул и Фёдор.

– А они – милые?

– Н-нет... – покачал головой Фёдор, – ещё нет.

– Именно поэтому, – покачал головой полковник, – именно поэтому. "Ещё"... Так невыносимо предчувствовать, осознавать появившуюся, свою усиливающуюся зависимость от другого, от чужого... грубого, дикого... не своего... И все её капризы, вся её строптивость, весь её норов...

– Именно поэтому... – эхом отозвался Фёдор. – Так невыносимо прочувствовать или вдруг осознать, что вся "любовь"... – ну, пусть вся похоть, вся покорность, вся нежность... – ну, пусть вся ласковость – это театр... За деньги...

– Нет, изуродовать – ни за что...

– ...а вот убить...

– ...запросто.

А луна, наконец, выбралась, полностью выбралась из-за горизонта и на несколько минут всё море осияло прозрачностью... Всего на несколько минут... А потом – тьма взяла своё, луна – своё... И лунная дорожка из разлива красок стала карандашным наброском.

– Что-то не любитель я людоедских плясок, – поднялся Гари.

– Мотаем отсюда, – согласился с ним Джон. – Аля – профессионалка: не заденет, а вот если тот мафиозо начнёт бить длинными очередями! Да и... – у него дёрнулись губы. – Экстаз не ждёт.

– А нас – ждёт, – сказала, тоже поднимаясь, Дана.

– А до чего же я не люблю – ждать! – согласилась с ней Дина. – Вставай-вставай.

А после недавнего Мигель не решился ослушаться.

Восход луны я встретила у входа в зелёнку – пропустила, опять опоздала то есть! – и когда выбежала на пляж, лунная дорожка была уже не на полморя от края и до края, а узкой и чёткой.

Плавала я недолго: вдруг заметила, что берегу от соли свои косы, хотела нырнуть и... и не получилось. Обозлилась, вылезла, чуть не расплакалась и... и не получилось. А когда надевала свои лёгонькие тапочки – расползлись и они. Не приспособлены, они, мои дорогие тапочки, бегать по каменюгам.

И я – тоже. Неприспособленная я, дорогая я, оказывается! Не приучена. Позабыла я: как это жить неприрученной. Как – не кормиться с руки, как терпеть руки, не могущие быть мягкими, а – сильными и жесткими, бросающие нежность, как подаяние, отдающие нежность, как море – вкус соли, как оправдание – ненужное, смешное, требуемое.

...Ещё бы разобраться – о чём я... о ком.

А на берегу, на склоне, чуть повыше горел костёр, догорал паркет. Ну, не съели же они всё мясо?!

Нет, не съели – Фёдор предусмотрительно заготовил его много, а вот с Тимуром он промахнулся. Тимур явился не через час и не через полчаса, а когда Аля только-только откусила первый кусочек.

Тимур вышел на свет костра и сразу пошел на неё. Она поспешно кусанула ещё, шагнула всторону, и Фёдор громко засмеялся:

– Ну, не везёт девке с шашлыками! Эй, лови! – и метнул другу набитый шампур.

Тот перехватил его, одним движением – как кот летящую муху, и швырнул обратно. Аля отшвырнула Фёдору свой. Она больше не отступала, она сделала шаг навстречу, а Тимур залепил ей пощёчину. У неё мотнулась голова. Её чуть развернуло влево.

«И ведь не уворачивалась...» – подумал Чёрный полковник и сжал плечи Ольги, не давая ей вскочить.

Пощёчина Али слева была не менее звучной.

«И он – тоже...» – подумал Федор и, не спеша, начал подниматься.

А рука Тимура сомкнулась на её горле, а рука Али сомкнулась на его плавках.

«Ну!...» – искренне восхитился Фёдор.

«... ну, боевик голливудский: одновременно по пистолету в морду!» – искренне восхитился профессор.

А Оленька пискнула.

– Не делай больше так – убью, – прохрипел Тимур.

– Не делай больше так, – промурлыкала Аля, – покалечу.

А Тимур сжал руку.

…А Аля – расслабила и ноготком среднего пальца провела снизу по напряжённо-оттянутой ткани. А сознание её мутилось то ли от боли, то ли от гулких ударов пульса в сонной артерии, то ли...

«Что он вытворяет, ведь останутся пятна», – подумала она.

– Эй, тебя освободить? – предложил кому-то подошедший Фёдор.

– Нет, – не раскрывая глаз прошипела Аля.

– Пошёл на х... – не раскрывая глаз пробормотал Тимур.

– Доступно, – согласился Фёдор и начал протискиваться между ними, отдирая пальцы от горла, оттирая пальцы от плавок. – Но не при де-... тях же!

Они отсоединились, наконец, друг от друга. Раскрыли глаза.

«Опять! – ну, сумасшедшие!» – иззавидовался Чёрный полковник: столько "Дай!" было в одних глазах, столько "Нет!" – в других.

– Вон палатка! – давно затверженным приёмом поймал руку Али Тимур.

– Нет! – давно затверженным приёмом Аля высвободила руку. – Ещё я буду по квартирам подруг мотаться!

Оля попыталась что-то сказать, но полковник предупреждающе сжал ей коленку.

– Тогда ко мне!

– Нет! Кроссовки – хлюпают, а тапочки ещё прошлого похода не выдержали! – кивнула Аля на расползшиеся тапки, валявшиеся у костра.

Оля опять хотела что-то предложить, но ей опять не дал это сделать профессор.

– Не вопрос! – Тимур давно заучившимся движением подхватил Алю на руки.

– А донесёшь?! – Аля вспомнила когда-то заучившееся движение и... И обняла его за шею.

«Такая безделица, что ж так... сладко?»

«Такая мелочь, что же вдруг так... в кайф?»

Тимур поглядел в сторону круто поднимающегося берега, хотел сказать глупость, но его опередил Фёдор:

– Не вопрос! Дотащим.

– И ты ему доверишь? – попробовала подзудить Аля.

– Я ему не доверяю – верю.

Тимур повернулся прикидывая, где поудобнее пройти, чтобы – и быстрее. Аля задумалась над его словами: а в чём разница? – но отбросила всё на потом: «Я об этом подумаю завтра».

– Тогда пусть он... – жалобно начала она и... и не договорила: Фёдор и так уже выбирал шампуры.

– Тимур... – обратила на себя внимание Ольга. – Да оставьте в покое вы мою коленку! Следы же останутся! – и она пять повернулась к Тимуру. – Тимур, не давайте ей кричать, вот не давайте и всё!

– Предательница... – потрясённо произнесла Аля.

– Замётано, – рассмеялся Тимур. – Эй, завхоз, скоро?

– Пошли, босс, пошли.

И они покинули круг костра.

– А Вы всегда такой послушный? - повернулась хитрая Оленька к отстранившемуся Черному полковнику. – Ты... – попробовала она слово на вкус. - ... ты такой... и почему мне так нравятся твои руки?.. И в твоих руках...

В последних словах она ничего не выделила, не подчеркнула, и будничность, именно будничность этого "ты" вдруг шибануло ему в голову... и ниже... много ниже.

«Даже так?! – изумился он на себя и отмахнулся: – Я тоже об этом подумаю завтра».

*

Семьдесят четыре минуты секса.

*

Нет, эротики не будет.

Аля мне про те семьдесят четыре минуты так и не рассказала, только буркнула: «ничего особенного».

Тимура расспрашивать об этом я, в своё время, не решилась: автомата при нём, конечно, не было, но если бы он размахнулся стулом...

Оля про свои полчаса тоже говорить отказалась: «Да не помню я!» – сказала она. И, Вы знаете, я ей верю.

А Чёрный полковник... При нашей встрече на нём был костюм от Прадо, а в эскорте – блондинка шести футов с дюймами, так что разговор о сексе в дешёвой палатке с провинциальной студенткой, не отчётливо помнившей сколько будет семью восемь, как-то не сложился... (Да, спросить у его тогдашней беляночки, сколько будет семью восемь, я не решилась тоже: ведь мало того, что там было почти на два метра костей, так ещё и ногтей – сантиметров десять... не считая тех, что на нижних... оконечностях...)

Звиняйте...

И ещё... Фёдор, оказывается, готовит тако-о-й кофе!

*

«Палатку мы поставили в начинающейся зелёнке, под огромным деревом, в просвете между толстыми нижними ветвями, на концах которых белели толи странные цветы, толи странные листья.

Наверное, у птиц здесь был проходной двор, мы его перекрыли, и то одна из них, то другая, время от времени на лету врезалась в нашу палатку, падала, кричала...»

*

Аля проснулась первой.

«Это не сон, – успокоила она себя. – Это просто минутная потеря концентрации.

«Не минутная.

«Хорошо – десятиминутная.

«Больше.

«Одиннадцати!

«Одиннадцатиминутная расслабленность с потерей ощущений внешнего мира – это сон.

«Ну и заткнись! Нажалуйся Лоле на сон с клиентом – может, на штраф нарвёмся!

«С клиентом?

«Заткнись.

«Ему будет больно...

«Заткнись!

«А тебе?

«ЗАТ-КНИСЬ!!

Полы палатки были запахнуты, и зачинавшийся рассвет в неё не пробивался, но движения Али были легки и уверены. Она подняла голову с плеча Тимура, аккуратно собрала волосы, села, нащупала платье, выбралась наружу.

Выпрямилась.

Глубоко вздохнула. Дыхание сорвалось-сорвалось-сорвалось – кажется, это называется "рыданием"?

«Ванна шампанского у меня уже была. Теперь буду ненавидеть ещё и запах дохлых роз».

Натянула платье.

Взглянула на море. Восток прятался за скалами, и заря ощущалась только по неспешной потере контраста между лунной дорожкой и чёрной водой. Да ещё звёзды – их с каждым мгновением становилось всё меньше, меньше.

«Натали тоже вечно всё просыпала...

«Причём здесь твоя Натали?!

«Действительно: причём ?

Аля помедлила...

«Хороший обзор – почему бы не встретить зарю здесь?

«Заткнись!

Аля скользнула к камню, отклонила его, достала пачечку банкнот, начала отсчитывать, но, наверное, было мало света – она дважды сбилась. Пришлось пересчитывать опять. Опять.

– Бери всё, – негромко сказал ей Тимур.

Он стоял у палатки, где минуту назад стояла она.

«Разве минуту?

«Ты опять потеряла чувство времени?!

«Заткнись!

Аля скрутила бумажки в тугую трубку и сунула её во внутренний кармашек платья. Один жгутик там уже был. Второй еле поместился.

Выпрямилась.

– Обуй мои вьетнамки, – бросил он ей немудрёную резиновую обувку.

Аля аккуратно обошла азиатские лапоточки.

– Ну почему?! - не выдержал Тимур. – Я не понимаю!

На мгновение та, вторая, взяла вверх. Она остановилась, обернулась:

– Я тоже.

«Заткнись!» – бросила первая.

Она отвернулась, пошла... всё быстрее, быстрее... побежала... легко, не обращая внимания на боль в ступнях от острых камешков.

Если бы было светлее, если бы она ещё раз она обернулась, Тимур бы поразился: Аля подурнела...

Но ещё не рассвело.

*

Впрочем, тому, второму, долго удерживать Тимура тоже сил не достало. Всего минут на десять. Ну, на одиннадцать. Как раз на то, чтобы матерясь и чертыхаясь, вытрясти из палатки все до одной, измятые, грязные уже какие-то розы, потом найти в этой куче плавки и надеть их, разыскать и обуть кроссовки, снять их, надеть джинсы, снова обуть кроссовки. Залезть в машину... И всё.

Хлопал дверью снаружи джипа уже другой.

*

Но Фёдору этого времени хватило. Да ещё им немного и повезло.

Алю они – он, Ольга, Чёрный полковник, собранные рюкзаки, сумка, свёрнутая палатка – встретили на развилке. Аля попыталась побрыкаться, но с Ольгой не очень-то побалуешь.

– С пьянки подруги уходят вместе! – точка! По первому требованию самой трезвой из них! – точка! Я ухожу! – точка! Ты – подруга, значит уходишь тоже. Восклицательный знак!

– Эй, подруга... Да ты – пьяная!

– Там муската ещё на пол в-ведра оставалось... А ты б хотела, чтобы это добро зря пр- пропадало?!

– Зря – это без тебя?

– З-завидуешь? Ничего, в дороге нагонишь! Вот б-баклажка, можешь уже начинать.

*

Водитель раннего грузовичка долго смеялся, умещая в своей в кабине двух, в дупель пьяных, девок.

И – ещё пару минут, и Лисья бухта осталась в прошлом... Та самая бухта, где «пена плещется на берег прямо из стихов Игоря Северянина, а луна – из картин Куинжи, где голые девочки спят на пустом пляже, голые растаманы дни и ночи лупят в барабаны, а голый физик, которого почему-то все зовут Чёрным Полковником, придумывает и не задорого продает заезжим учёные фокусы. И никто никому не мешает писать постмодернистские притчи или заваривать чай коноплёй. И никто ни к кому не лезет ни со своими рецептами, ни со своей... ни со своей темой.

...две вечности назад...

...три.

*

« ...королева просила разрезать гранат

И дала половину и пажа истомила,

и пажа полюбила, вся в мотивах сонат.

А потом отдавалась, отдавалась грозово,

До рассвета рабыней провела госпожа...»

Я вот всё думаю, что станет с пажом утром? Что королева велит ему выброситься из окна – это однозначно, а вот куда? На камни внутреннего дворика – надёжности ради, или в бушующее море – эстетности для?

« ...где вода бирюзова,

Где ажурная пена и соната пажа».

Бедный мальчик.