Миссия

Глава 1

– Когда этот мир сгорит, всюду будет сплошное Нью-Мексико, – цедил толстяк-шериф, обходя кругом дешёвый автомобиль, покрытый белёсой пылью. – И твой Массачусетс тоже станет пустыней, янки. Верь мне. Однажды, когда я собирался порыбачить, умники взорвали ту чёртову бомбу в Аламогордо. Вон там. Это был адский зелёный восход. Такая же заря взойдёт в день Страшного Суда.

С точки зрения шерифа Тим принадлежал сразу к двум опасным категориям – умников и чужаков. Судите сами – явился из Янкиленда, на английской праворульной тачке, говорит с акцентом. Дескать, прибыл по делам науки. Вот эти понаехавшие и затеяли весь ядерный кошмар. Им только дай волю. Разметят место, потом вырастут столбы с колючей проволокой – «Полигон, федеральная собственность, вход запрещён!» – а дальше бабах! Ещё одна стеклянная плешь, и пепел с радиацией на наши головы. Скот под нож, в могильник. Молоко слить, урожай зарыть… От иммигрантов одна беда и морока.

Пока шериф брюзжал, изливая свою неприязнь, Тим отмалчивался и осматривался.

Городишко, в который он въехал, возник как станция Тихоокеанской железной дороги, а теперь играл и роль мотеля на пути из Луизианы в Калифорнию. Вроде оазиса в пустыне. За городской чертой царила выжженная солнцем сушь. Там-сям виднелись косматые юкки, низкие заросли креозотовых кустов, тянулись ленты шоссе и сверкающие полированные рельсы – больше ничего. Лишь изредка зеленели поля маиса возле артезианских скважин и цистерн-накопителей. К югу – согласно карте, – тощая бесплодная земля сменялась пастбищами в межгорных долинах, но сколько-нибудь приличных трасс туда не вело, а жилых мест раз-два, и обчёлся. Там кончалось всё – пересохшие реки, сельские грунтовки, даже Соединённые Штаты. Дальше на юг была только Мексика.

В ту сторону Тиму и предстояло ехать.

Уточнить маршрут можно лишь у местных жителей. Этих тоже имелось не густо – они не слонялись по улицам, а таились от жгучего солнца в чёрной тени навесов. Могли продать бутылочку холодной колы, гамбургер, тортильяс с перечным соусом. На вопрос о миссии отвечали одинаково, как сговорились – «Нет, сеньор. Нет, сэр. Такое место не знаю. Наверное, к северу, возле Санта-Фе, у реки. Там есть какие-то развалины, ещё испанских времён».

Так, от аптеки к магазинчику, от продавца газет к торговцу пончиками, Тим добрался до шерифа.

Жаль, не дошёл до почтового офиса. Уж почтальоны-то, чья сеть пронизывает Штаты, знают все адреса в своём районе. И вряд ли дадут приезжему понять, что тут ему не рады. Могла помочь окружная библиотека – но есть ли она здесь?..

– Кто ж тебя, парень, командировал в наши края? – продолжал нудить шериф, лениво постукивая носком ботинка по покрышке колеса.

В ответ Тим предъявил рекомендательное письмо профессора Корсина, запечатанное в целлофан. Печать, герб университета, как положено.

«Таки не федерал» – На душе у шерифа слегка улеглось. Он внимательно изучил текст и споткнулся на словах «Misión de Las Ánimas Benditas».

– Учёный, значит?

– Историк.

– Это хорошо, – вернул шериф бумагу. – Мы тут любим научных ребят, если они не затевают что-нибудь плохое. Но ты, вижу, правильный малый. Шотландец?

– Вроде того, – благоразумно слукавил Тим. Трудно будет объяснить жителю глубинки, что фамилия Дункан раньше звучала как Данканич, а русины – совсем не скотты и тем более не янки. Мимикрия, сэр. Только так можно пробиться на чужбине. Но в университете знают, кто есть кто. Пошлют исследовать такое захолустье – дальше не придумаешь. А чистокровных англосаксов отправляют на Гавайи, к смуглым красоткам, к белопенному прибою.

– Скажу больше. – Теперь шериф стал куда радушнее, само южное гостеприимство. – Как учёному, можем помочь с горючим. За счёт округа. Кстати, подскажу лучший мотель. Хозяин – мой приятель, сдаст номер-люкс со скидкой. Не все мотели одинаково хорошие, смекаешь? Место проезжее, большой авто-трафик. С болот Миссисипи едет тьма чёрных – приходится их принимать на ночлег. Все катят в Лос-Анджелес как полоумные… Мы на полпути от Хьюстона, здесь главная стоянка для транзитных. И еда наша вкуснее и дешевле, чем в Эль-Пасо. Ты не пожалеешь, что остановился тут.

– Благодарю. – Тим был удивлён переменой в настроении шерифа. – Но я бы хотел добраться до миссии прямо сегодня. Даже по разбитому просёлку – часа полтора-два езды. Если вы точно укажете, где находится эта Лас Анимас Бендитас…

– Бывал на юге? – Шериф вновь отправился в обход машины.

– В Нью-Орлеане, во Флориде.

– Ну, сравнил!.. Там трассы что надо, а наших, просёлочных, ты не видал. Парень, это ж пограничье! Почти преисподняя. Недалеко, к северу, даже есть трасса шестьсот шестьдесят шесть… а тут и номеров нет. Чуть не туда свернёшь – пиши, пропало. Шина лопнет или мотор перегреется, кругом ни души, одни грифы да койоты. Мало ли мы высохших ребят нашли на пустошах?.. Поэтому, – завершив обход, шериф вновь оказался лицом к лицу с Тимом, – есть два железных правила. Первое – выезжать затемно, по холодку, как на рыбалку. Второе – иметь надёжного проводника. Согласен?

– Вам виднее, вы здешний.

– То-то, – смягчился шериф. – Отдохни, расслабься с дороги, а завтра пораньше я пришлю тебе помощника.

* * *

Лордсберг, 1950-ые

Походив по городку ещё с час, Тим мысленно согласился с шерифом. Жара царила адова – палящее безветрие при ясном синем небе, словно поблекшем от накала. Шляпы и сомбреро тут не для красы, они защита от неминуемого солнечного удара. Как ящерицы прячутся под камни в час полуденного пекла, аборигены забились куда попрохладнее. Лишь у мотелей толкались и галдели чернокожие с жёнами и детками – должно быть, воображали себя в знойной Африке. Тут им разрешалось снимать номера, словно белым джентльменам – почти никакой сегрегации!

Собственно, городок годился быть лишь перевалочным пунктом. Ни истории, ни достопримечательностей в нём не имелось. Самым известным местным уроженцем был апач Джеронимо, с именем которого на устах военные парашютисты бросались в бездну, но памятника он не удостоился.

Оставалось скрыться в номере-люксе, опустить жалюзи и заказать лимонада со льдом, побольше.

Снизу, из бара, доносилось пение Элвиса Пресли – даже на пограничье с Мексикой и преисподней, у трассы 666, от новомодного певца спасенья не было. Вдалеке глухо рокотал дизелем очередной грузовой поезд Тихоокеанской дороги.

Под шелест вентилятора Тим разложил на столе карты и бумаги – надо разметить последний этап путешествия. Тем более что до цели всего пятьдесят миль, а ясности по-прежнему нет.

Мискатоникский университет, славный своими исследованиями древности, лёгких заданий не давал. Парням, что отбыли на Бермуды и Гавайи, тоже предстояла сложная работа. Но для Тимоти Дункана профессор припас настоящую шараду.

Если верить летописям, иезуитская миссия Лас Анимас Бендитас появилась в конце XVII века для приобщения воинственных апачей к истинной вере. На гравюрах, сделанных уже после изгнания иезуитов, она походила на форт – кроме индейцев и монахов, тут жили мексиканские солдаты, потому что война с апачами была нескончаема. Уже и монахи ушли, и земли отдали мирным индейцам, а стычки и набеги продолжались. Наконец, в 1824-ом всё развалилось, миссия стала притоном разбойников, бродяг и дезертиров. Сведения о ней исчезли из газет и хроник.

Когда в 1853-ем Штаты купили эту территорию для железнодорожного проекта, никакой миссии у гор Анимас на картах не значилось. Изредка – ранчо, загоны-корали для скота. В западном предгорье – значок с меткой «руины старых казарм». А вот надпись безо всякого значка – Casa del Canoso. Дом Седого – что это? Приметная скала?.. родник? Или могила бандита, давным-давно сложившего шальную голову?..

И так уже сто лет. Южнее Тихоокеанской проложили ещё одну рельсовую линию – «Эль-Пасо & Юго-Запад». Возникли и иссякли серебряные рудники, отвоевал своё и сдался Джеронимо. Мелкие городки обезлюдели, карты стали подробнее, но миссия исчезла начисто.

«Может, стоило арендовать самолётик, облететь горы, – раздумывал Тим. – Тут есть аэродром… Но – за свой счёт? Нет уж. На что университет расщедрился, тем и пользуйся. Спасибо округу за газолин и скидку. Однако на разведку с воздуха сэкономленных денег мало».

Попытался представить, как теперь выглядит Лас Анимас Бендитас. Развалины, поросшие чахлым кустарником. От проезжих дорог далеко – немудрено, что здесь о миссии никто не знает.

«Почему хозяева ранчо не устроили там кораль?.. Или сеновал. Видимо, стены саманные были, рассыпались… Где ночевать, если я задержусь? Разве что на станциях «Эль-Пасо & Юго-Запад». Надеюсь, дорога ещё работает…»

– Ваш лимонад и лёд, сеньор, – тихо вошла горничная. Смуглая и темноглазая, с оливковой кожей – из «испанских индейцев», как добрая половина народа Нью-Мексико. В глазах Тима они различались лишь по возрасту, все на одно лицо – «чиканос», «мексы», «перцееды», как звали их местные белые.

Он с заинтересованным видом обернулся к горничной:

– Один вопрос…

Её лицо сделалось строгим, губы поджались.

О, эти белые сеньоры! От них всё зло. Они грубияны, всегда с подначкой, с нахрапом. Если ты не чисто белая, для них ты не леди.

– Я занимаюсь напитками, уборкой и бельём. Могу принести вам обед, сигареты. И больше ничего, сеньор.

– Ты здешняя?

– Да. Из Хачиты.

– Поезда там ходят?

Горничная немного оттаяла.

– Мало. Один пассажирский в день. Шахты закрылись, люди уехали. Тяжело найти работу.

И прибавила с гордостью:

– Я выучилась в школе, получила аттестат.

«Образованная, не хуже ваших бледных мисс! Понял, почему меня взяли в хороший мотель?»

– Знаешь те края? Озеро Плаяс, горы Анимас?..

– Это не озеро, – чуть улыбнулась она. – Сухая котловина. Вода бывает редко, после больших дождей. А горы… – Горничная вздохнула, устремляя взгляд куда-то вдаль. – Очень красивые.

– Хочу сфотографировать их. И руины.

– Руины в другом месте. Есть город-призрак ближе к Тихоокеанской. Ещё за горами, у границы. А рудник на восточных склонах – просто дыра в камне, входить опасно – может рухнуть свод.

– Речь не о них. Старая миссия, Лас Анимас Бендитас.

При этих словах горничная чуть переменилась в лице и машинально сотворила крестное знамение.

– Там… ничего интересного, сеньор.

– Где – там? – поднявшись из-за стола, Тим мягко перешёл в наступление. – Я – учёный, изучаю старину. Представь, ехал через полстраны, чтобы увидеть миссию иезуитов. Она была, верно? От неё что-то осталось? Чтобы узнать, я готов дать тебе… пять долларов. Вряд ли ты получаешь полсотни в неделю. Пять баксов – хорошая прибавка к жалованию. Ну, милая, расскажи мне про миссию.

– Вам не надо туда ездить, – выдавила она, отступая к двери и даже не глядя на банкноту с портретом Линкольна. – Это… запретное место. Только падре может войти в миссию… но вы не священник. Вы… баптист или католик?

– Униат, – в очередной раз соврал Тим. Вряд ли сеньорита из Хачиты знает слово «ортодокс». Или поймёт по-своему, навыворот. Это важно там, где живёшь – соседи зорко следят, куда ты отправляешься по выходным, какие праздники справляешь. Иной раз услышишь мнение, какого и не ждёшь. Так, вручая рекомендательное письмо, Корсин заметил: «Я знаю, кому поручить сложное дело. Только люди, тысячу лет верные своим взглядам, достойны особого доверия. Древность в крови поколений – лучшая гарантия». Подсластил пилюлю, называется.

И спросил: «Вы исповедались и причастились?»

Мог и не задавать лишних вопросов. Когда отправляешься по заданию Мискатоникского университета, сперва зайди в церковь и очистись от грехов. Это обязательно. Неизвестно ещё, каких репьёв на душу нахватаешь вскоре.

Но дело, действительно, чем дальше, тем путаней. Шериф знает о миссии, даже готов дать провожатого. Жительница приграничья тоже знает, но повторяет страшилки, затверженные с детства. Так матушки запугивают дочек: «В рудник не ходи – свод обвалится. Бойся сухого озера – там бродит чупакабра. Кривое дерево у перекрёстка опасно – на нём конокрадов вешали. Хуже всего пустая миссия, где мёртвый иезуит мессу служит. Кто его молитву услышит, домой не вернётся».

– Десять долларов, – набавил Тим. – Половину вперёд, если договоримся. Наверняка, старые люди в Хачите что-то рассказывали?.. После работы можем посидеть где-нибудь, я выслушаю тебя. Ничего противозаконного, просто научная работа.

Любые мамины сказки – пыль и прах перед волшебством зелёных бумажек. Два Линкольна – и призрак иезуита собирает чемоданы.

Горничная замялась. Президенты улыбались ей, едва не подмигивали.

– Сеньор, нас везде заметят. Тут все знают друг друга. Зачем мне дурная слава?

– Сделаем проще. Ты лишний раз приберёшь в номере, сменишь постельное бельё, сервируешь мне стол. За это время можно поговорить о многом.

* * *

Рассказ горничной

Давно это было, сеньор – тогда в Мексике правили вице-короли.

С юга явился падре-иезуит, крестил народ апачей. Из гор Сьерра-Мадре он шёл сюда с двумя индейцами, у него было три мула под сёдлами и три под вьюками. От реки Бернардино они отправились к востоку по сухому руслу. Все мулы пали, слуги сбежали ночью, забрав воду и еду. Тогда падре двинулся в путь один, как по долине смертной тени, уповая на Всевышнего и ожидая мученической кончины. Грифы кружили над ним, едва живым, когда он увидел впереди тёмные горы, высившиеся над долиной.

Там, под горами, встретил он женщин-скиталиц, живших у норы. Они накормили и напоили его, и сказали, что пришли издалека, после тяжких страданий, чтобы обрести покой и мир. И падре, сам претерпевший муки, решил на месте своего спасения поставить миссию во имя благих душ чистилища – Misión de Las Ánimas Benditas del Purgatorio. Даже горы те прозвали Анимас – Души.

А ещё скиталицы открыли падре свою тайну, да такую мрачную, что иезуит поседел за одну ночь.

Тайну он сохранил до конца дней, но был всегда в душевном сокрушении и повторял: «О, если б вы, подобно мне, грешному, знали, как близок огонь, сколь тонкая грань отделяет нас от него! Зыбки тропы земные, каждый шаг грозит паденьем в бездну. Мы ходим по трещиноватой, хрупкой скорлупе, под которой – пламень всесожжения. Чиста, праведна ли душа, дотла выжженная? В ней пепел скорбей и грехов, словно горькая примесь к блаженству; даже на небесах она рыдает, вспоминая времена огня». Так он проповедовал, и паства плакала от его слов.

Говорят, ему велели в Мехико явиться, в инквизицию, чтобы испытать на ересь, но падре оправдался перед трибуналом.

Прозванье ему было – Канозо, Седой.

Апачи очень воинственные, они сражались со всеми пришельцами. Но были те, что хотели мирной жизни, они сходились в миссию. Кто не уживался в Лас Анимас Бендитас, рассказывали – там творится странное, а падре Канозо – глава всем затеям. И когда он умер, это продолжалось, и потом. И посейчас длится.

Трижды апачи вырезали подчистую всех, кто жил в каменных стенах, и над каждым убиенным загорался поминальный светоч. Но всякий раз миссия снова заселялась, будто сама собой – как трава встаёт после степного пожара. И рушили её, и жгли, а она вновь отстраивалась.

Всей округе о том известно, и наши люди туда ни ногой. Разве что кто-нибудь заблудится и забредёт ненароком, без умысла. Такого принимают, дают пищу и ночлег – так падре Канозо заповедал, – а наутро просят их покинуть. Но со стороны, из Аризоны, из Техаса, даже из Соноры и Чиуауа, иногда едут в миссию. Бывают и важные люди, на дорогих машинах, с телохранителями. Кто, зачем – мы не спрашиваем. Меньше знаешь – крепче спишь, сеньор. Одни – вроде, паломники. Другие – по обету, могиле Седого поклониться. Третьи – сдать преступницу на воспитание.

Теперь это не миссия, а исправительный центр для несовершеннолетних. Его купила частная компания, работает по договору со штатом. У них и охранники есть. Оттуда предлагают девушек в наём на ранчо; так по юстиции положено. Взамен Дом Седого получает от ранчерос молоко и мясо. Говорят, девчонки из Дома молчаливые и работящие, но… диковатые. Смышлёные, а самых простых вещей не знают. И отчудить могут такое, что порядочной девушке в ум не придёт.

Раньше в миссии было бандитское логово – угонщики скота её облюбовали и те разбойники, которые охотились за дилижансами. Однажды их прямо там повесили, на арках галереи. Мол, вот вам чистилище, души пропащие. А после волонтёрский капитан, который их приговорил, одного висельника встретил на рынке в Альбукерке – живёхонек, торгует шкурами и салом. Разговорились, то да сё – парень с разбоем завязал, остепенился и женился, уже двое детей в доме. «Вот, – показывает на свою сеньору, – сирота из миссии, меня с петли сняла, а старый падре обвенчал». «Откуда сирота? Кроме вас и нас, там ни дьявола не было!» Парень усмехнулся: «Зато ангелы были». На том и распрощались.

Так что судите сами, сеньор Дункан, ехать ли вам в миссию.

Я б и за тысячу долларов не согласилась. Опасное то место, где невесты из стен выходят, а женихи в петле висят.

* * *

Ложился спать Тим с чувством исполненного долга.

Секрет миссии не продержался и полдня. Если взяться с умом за шараду, она поддаётся легко.

Вся тайна в мимикрии. Место сменило название и принадлежность. Значит, Дом Седого и есть бывшая миссия…

Уже сейчас он имел, что доложить Корсину. Легенда об основании миссии – раз. Странная репутация её и обитателей – два. Образчик здешнего фольклора – настоящая находка! Лишний довод в пользу того, что мифы рано хоронить; они живут и здравствуют рядом с атомной бомбой и цветным телевизором.

Не зря говаривал профессор: «Объекты, которых нет, требуют особо тщательного изучения. Иной раз в чём-то отсутствующем заключён огромный смысл. Кто видел ковчег Завета? святой Грааль? библиотеку Ивана Грозного?.. Их нельзя потрогать, они незримы, но влияние их велико как проникающее излучение – соприкоснувшись с ними, вы становитесь иным».

Затемно Тима разбудил малый с рецепции – такой же смуглый, как и горничная:

– Сеньор, вас хочет видеть помощник шерифа. Он ждёт внизу.

Спешно одеваясь, Тим прикидывал, сколько времени займёт поездка. Туда, сюда, осмотр строений, беседы с обитателями бывшей миссии. Позволит ли начальство Дома заночевать? Могут и на дверь показать. Вдруг падре Канозо заповедал принимать лишь заблудившихся и бесприютных?

– Оставьте комнату за мной до завтра. Я еду в Лас Анимас Бендитас и не знаю точно, когда вернусь.

– Никто этого не знает, когда едет к душам чистилища.

– Выпей кофе, парень, ты бледно выглядишь и видишь сны на ходу.

– Я должен взять с вас плату за два дня вперёд.

* * *

Было время между кромешной ночью и предрассветной порой. В стороне Аламогордо, на родине ядерной эры, едва занималась розоватая заря, а на куполе небес, над головой, ещё мерцали крупные южные звёзды. Городок казался вымершим, ровно горели уличные фонари. За домами слышался утробный дизельный гул с железной дороги. Шерифский «форд» и «моррис минор» Тима были единственными машинами, которые двигались – все прочие, пустые и холодные, покоились на стоянках.

На удивление, в столь ранний час офис шерифа был освещён и оживлён – кроме хозяина с его пивным брюшком, тут околачивалось трое его подручных, глядевших на приезжего мистера Дункана с плохо скрываемым любопытством.

– Всё готово. Провожатый ждёт. Идём, я познакомлю вас.

Следуя за идущим вперевалочку шерифом, Тим постепенно осознавал, что кофе нужно ему самому. Много кофе. С полведра. Мертвенно застывший городишко, ровные ряды окоченевших авто, голое безлюдье улиц, ледяной свет ламп в оболочке ночи, неживой механический рокот вдали – всё это выглядело сном, который надо скорее покинуть, проснуться, очутится в жарком полдне. Но ноги сами шли за человеком в форме – туда, где в камерах-клетках сидят задержанные правонарушители.

Почти все клетки пустовали. В одной спал молодой негр, в соседней сидел, раскачиваясь и мыча, старый бродяга – типичная «белая рвань» с клокастой бородой. А в крайней, на отшибе от других сидельцев, находилась довольно миленькая девушка-подросток с растрёпанной светлой причёской а ля Мэрилин Монро. В каком-то нищенском серо-голубом платьице, босоногая и заметно грязная. Она приветливо улыбнулась подошедшим и встала, оправляя подол.

– Вот, – жестом представил шериф, пока помощник отмыкал дверной замок. – Её зовут Ливия. Привет, детка. Это Тимоти Дункан, бакалавр, учёный из универа, он отвезёт тебя в миссию, а ты покажешь ему, куда ехать.

– Правда? – мяукающим голоском пропела босая милашка, строя Тиму глазки и принимая позу фотомодели из глянцевого журнала. – Я хочу пожрать. Ты принёс мяса, пузо ходячее?

– Это – проводник? – уточнил Тим, не веря глазам и ушам.

– Другого нет.

– Я не могу ехать с ней.

Шериф искренне изумился:

– Почему?

– Она слишком молода.

– Но ты – истинный шотландский джентльмен, верно? Я полагаюсь на тебя, ты не обидишь крошку. Всё будет законно, дам сопроводительный лист.

– …и потом – у неё нелады с поведением. Слишком развязные манеры.

– Это всё киношки и журнальчики, чёрт их дери. Они делают из наших барышень реальных шлюх. А рок-н-ролл – вообще зараза, его комуняки подкинули. Видел, какие субчики там распевают? Ряженые и начёсанные, прямо петухи индейские. Тьфу! И через них мы имеем вот это, – перстом проповедника указал шериф на клетку. Там юная блондинка Ливия, услышав о рок-н-ролле, стала пританцовывать и напевать без слов.

– Какой закон она нарушила? – зашёл Тим на проблему с другой стороны. В конце концов, конвоировать преступниц – не его обязанность.

– Без спроса покинула центр. Где-то разжилась деньгами – где, а? Ты меня слышишь? Отвечай!

– Тра-ля-ля!

– …на эти деньги сделала себе причёску. Была в кино. Хотела без билета сесть на поезд. Много всякого, но всё по мелочи. Ничего такого, что заслуживало бы тюрьмы. Хватит с неё и центра.

– Вызовите охранников оттуда, пусть заберут её.

– Там нет телефона. Придётся тебе! Харчи в дорожку обеспечу вам обоим. Мигелито, тащи сэндвичи!

– …или ваши помощники, это их работа.

– Сынок, – шериф отечески взял Тима за плечо, – если ты действительно научный, умный и так далее, то уже разузнал, что к чему. И должен был понять. Никто. Никогда. В миссию. Не поедет. А тебе это зачем-то нужно. Вот и кати. Когда вернёшься, получишь газолина хоть до Массачусетса. И еды в багажник, сколько влезет. Но этой свистушки тут быть не должно. Она сидит не в клетке, а у нас в кишках. Уже пятые сутки.

– Ага! – каркнул бродяга, встав у решётки и высунув бороду между прутьями. – Она одержимая, ей-богу, сэр. Несёт такое, у меня чуть мозги не лопаются. И по потолку лазит, я видел. Бакалавр, угостите сигареткой, помираю без курева…

– Замолчите все, пожалуйста! – взмолился негр, подняв голову. – Дайте же выспаться!.. Кто этот янки? Зачем вы здесь? О-о-о!..

Чернявый Мигель принёс пакет с сэндвичами и – Тим едва успел моргнуть, – Ливия лаской метнулась из клетки. Мигом выхватила пакет из рук шерифского помощника, разодрала и быстро занялась едой. Никто и не пытался помешать ей – напротив, мужчины старались держаться на расстоянии.

– Если буянить начнёт, сладить с ней будет проблемно, – краем рта заметил Тим для шерифа. – Как насчёт наручников?

– Взбесится и покусает, – так же тихо бросил тот. – Проверено.

– Вы что, пять дней держали её впроголодь?..

– Просто она удержу не знает. Ни в чём. Её ещё учить и учить.

– Ну да, центр для малолетних преступниц…

– Там спросишь – для кого. И… будь с ней поласковее, что ли.

– В каком смысле?

– Как с кошкой. Тогда не сбежит. Они… привязчивые. В общем, если возьмёшь её – до миссии доедешь. Нет – добирайся сам.

Кажется, юная Мэрилин Монро нью-мексиканского розлива таки заморила червячка – сыто вздохнула и отдала последний сэндвич бродяге. Тот взял не без опаски, поклонился:

– Благодарю вас, мисс!

– Я беру её, – решился Тим.

«Не в моих привычках – с полдороги поворачивать назад. Отец учил «Делаешь – делай», а профессор потребует полный отчёт. Надо ж узнать, что за место, куда за тысячу баксов никто ехать не согласен».

* * *

Глава 2

Всякий, кто прикасается к древностям, однажды испытывает чувство нереальности происходящего.

Неизвестно, где это впервые случится. В библиотеке, над средневековым трактатом. У гробницы в склепе, при свете лампы-переноски, когда глазам предстанут мощи в истлевшей парче. На злом арктическом ветру, когда твоя рука освободит ото льда валун с языческими письменами, и они заговорят с тобой шипящим языком змей.

Для Тима этот миг настал за рулём. Чёрно-синим пустынным утром он вёз юную преступницу на юг, к горам Душ, к границе между мирами.

Руль был справа. Она сидела слева. А с левой стороны добра не жди.

До того, как сели в машину, он переложил свой курносый кольт «дитектив спешл» из перчаточного ящика за пояс, под рубашку. Так спокойнее.

«Моррис минор» не в чем было упрекнуть, он своё дело знал. Дешёвая практичная тачка, «друг всей семьи», на трассе выжимавшая семьдесят миль в час, здесь поневоле делала максимум тридцать. Укатанной твёрдой грунтовке, пусть и ровной, далеко до гладкости хайвея; чуть прибавишь газа, как начнёт ощутимо трясти.

Фары далеко выхватывали путь, дорога была почти прямой, но встречных машин ни одной. Хотя Тим втайне ждал, что впереди замаячит пыльный фермерский пикап, везущий молоко первой дойки.

Или какие-нибудь огоньки жилья в сторонке, как знак – «Привет, парень! Ты не одинок!»

Напрасные надежды. Ближайший населённый пункт – на железке «Эль-Пасо & Юго-Запад», и он тоже носит имя Анимас. Горы и миссия заклеймили всё вокруг себя. Дальше, до самой границы – ни-че-го. Лишь мычат коровы в коралях, ожидая скорого выпаса. Впереди пустота безлюдья. Где-то вдали – брошенный магазин и деревянная площадка, куда по субботам с ранчо съезжается молодняк на танцульки. А был ведь город Кловердейл – двести душ, школа, кузнец и судья.

Среди десятков пустынных миль Тим ехал с босой девчонкой, чтобы увидеть миссию, которой нет на карте.

Против ожидания, непредсказуемая Ливия не бесновалась, а сидела смирно, сжав коленки и накрыв их ладонями.

– Мы едем правильно, – наконец, нарушила она молчание. Её сдержанный негромкий голос успокоил Тима.

– Похоже, здесь трудно свернуть не туда, – отозвался он, радуясь, что девушка ведёт себя нормально. – Дорога только одна. Долго ты добиралась до города?

– Я?.. Просто шла. Тут есть вода – там и там, – показала она в синюю тьму за ветровым стеклом. – Большие бочки. А собак я не боюсь. Вы… правда учёный?

– Да, занимаюсь историей. Тем, что было раньше, давным-давно. Извини, что приходится везти тебя обратно – мне по пути, а ты должна вернуться… Надеюсь, вам хорошо живётся в центре?

– Вы не подумайте, что я на вас в обиде, – заговорила она осторожно. – Погуляла, пора домой. Ну, подержат в карцере, подумаешь. Потом я опять сбегу, подальше. Среди людей так интересно…

– Смотрю, у вас весьма свободные порядки. Обычно исправительные центры строго держат своих подопечных.

– Наши тоже могут запереть ой-ой, если ты совсем дикая. А я честно всем сказала, что уйду недалеко.

– Да? Как же вышло с поездом?

Ливия надулась и забурчала себе под нос:

– Это случайно. Он приходит и уходит… Захотела посмотреть – куда. Про билет я не знала… Все садились, и я тоже.

«Всё же дикарка. Не знать про билет!.. Из какой глуши её взяли?»

– Опасно ездить без понятия о карте. Можно уехать неизвестно куда, а там полиция. Какой ты адрес назовёшь, чтобы вернуться?

– Адрес?.. – переспросила она растерянно.

– Название центра. Где он находится, – мягко пояснил Тим, понемногу осознавая, что светлокудрая Ливия имеет о географии понятия столько же, сколько человек, выброшенный бурей на чужой берег. – Штат, округ… Всё имеет своё точное название. Например, у тебя есть фамилия?

– Э-э… наверно. Она в бумажке. В канцелярии у мажордома.

«Хм, а тогда что же записал в листе шериф?.. Ему легко ловить беглянок. Главное, вовремя снять с поезда и задать два-три наводящих вопроса. Пока это босое чудо не усвоило, как ездят автостопом, всё будет в порядке. Потому что посадит её только тип с дурными намерениями. Кто ещё возьмёт такое чучелко? Детка совсем неразвита, лишь формы налицо… Может, в центре держат умственно отсталых правонарушительниц?»

– Значит, ты должна сказать: «Офицер, я заблудилась. Пожалуйста, помогите мне вернуться в Каса дель Канозо, это в Нью-Мексико, округ Идальго».

– И-даль-го, Нью-Мек-си-ко… А какие ещё есть места?

Коварный вопрос! То-то она задала его таким сладким голоском. И – Тим заметил краем глаза, – эдак изогнула стан, картинно охорашивая волосы. Старается изобразить томную «девушку с обложки».

– Об этом тебе расскажет учитель в центре. Вас там учат?

– Ага, в два голоса. – Поняв, что чары напрасны, она приняла обычный вид немытой деревенщины и совсем простецки почесала икру пяткой. – Грамоту внушают и манеры.

«С манерами сплошные нелады, – отметил Тим. – А ведь она схватывает на лету… Сообразила же, где сделать причёску, как пройти в кинотеатр. И деньги утащила незаметно, иначе б до вокзала не дошла – сразу бы задержали».

– Что, я вам не нр… авлюсь? – вдруг выпалила Ливия с такой обидой, что прямо горло ей перехватило.

– Мало кому нравится притворное кокетство, – ответил Тим дипломатично, смущённый искренней горечью её тона. Вот уж точно не приём из арсенала гулящих девиц. – Вообще, воздержись заигрывать. Мы случайные попутчики, и слишком разные. То, что ты делаешь, это…

«Это обряд, – пришёл разумный и единственный ответ, – она копирует обряд жеманного знакомства из кино или журналов. Позы, интонации, ужимки – то, что должно быть безотказным. Как заученное заклинание, молитва телом».

– …это не к лицу приличной девушке.

* * *

Понемногу светало, тёмная пустота вокруг становилась прозрачной. На востоке, над пологими горами Пирамид, занималась заря – её бледное сияние выхватило из тьмы бурую равнину. По сторонам от дороги пушился ковыль, местами торчали креозотовые кусты. Где каменистая земля облысела от сухости, высились одинокие кактусы, будто чёрные канделябры.

– А как мне быть? – почти шёпотом спросила Ливия, опустив лицо.

– Странный вопрос к незнакомцу. Едва час, как мы встретились, и ты ждёшь, что я научу тебя жить правильно?

– Но вы человек. Вы здесь выросли. А я…

– Скоро мы расстанемся и вряд ли увидимся вновь. У тебя своя жизнь, как я могу в неё вмешиваться? К тому же ты под опекой исправительного центра… Если ты в беде, в опасности, или тебе нужна юридическая помощь – скажи, на обратном пути я сообщу властям. Хотя могла бы и сама сказать шерифу, он важная фигура в округе.

Ливия фыркнула:

– Кто, мистер Пузо? Он бадья для пива. Я там всем говорила – ему, помощникам, молодому чёрному и старому бородатому. Толку никакого. У всех одно – «Ты какой кактус ела?» И в городе просила: «Спрячьте меня, я вам отработаю». Я ж умею за скотом ходить и в доме убираться, я жила на ранчо.

– По-моему, тебе надо определиться с тем, чего ты хочешь. Исправительный срок кончится. Перевод во взрослую тюрьму тебе не грозит?

– Не-а. За что мне? Я ни в чём не виновата.

«Все заключённые так говорят, даже рецидивисты и маньяки, – напомнил себе Тим. – Правда, судья может засадить и за простую своенравность. Был же в Нью-Йорке суд «Девичий срок», приговаривал за «умышленное непослушание разумным и законным приказам родителей». Хотя, эти младшие чего только не вытворяют… Путаются с кем попало и не по годам, из дома убегают. Опять же, рок-н-ролл».

– Значит, выйдешь на волю, устроишься.

– Угу, – уныло отозвалась Ливия. – Заморят и замуж отдадут. А я хочу сама. Как девчонки с ранчо, что с парнями убегают. Аризона – это далеко?..

Тим чуть не брякнул: «Рядом, на западе».

Ишь, как она места выведывает. Наверняка где-то подслушала, что двое сговорились и махнули в Аризону, жить своим умом.

Тут края просторные, от усадьбы до усадьбы полдня верхом. Да не напрямик, а через гиблые «каньоны скелетов», где до сих пор белеют черепа коров, контрабандистов и налётчиков. И фамилию спрашивают лишь на избирательном участке, в школе и церкви, а в остальное время зовись хоть Джо Охламон, хоть Мэри Гремучая.

Милое дело – жить на краю света. Ядерный полигон и лаборатория военных физиков здесь запросто соседствуют с красношеими фермерами и ковбоями, для которых мир кончается на скотном рынке. Не говоря уж о мексиканцах и индейцах, живущих вне времени – им злые духи пустынь, мёртвый седой падре и нынешняя чупакабра одинаково соседи, и притом живые.

– Выдавать замуж силой – незаконно, – отметил Тим, впитавший дух законности с американским воздухом.

Посреди безлюдных равнин и немых гор Нью-Мексико его уверенность в юстиции звучала как-то вяло и неубедительно. Всё вокруг безмолвно намекало, что тут до сих пор старые порядки – честь важнее жизни, слово крепче подписи, а точку ставит кольт.

Девушка вздохнула, пригорюнившись:

– После замора на всё согласишься.

В том, что она говорила, таилось неуловимое, едва заметное безумие, скрытое в оболочке слов. Тим старался угадать, что кроется под маской мимики – то полудетской, то подражающей журнальным дивам.

Про себя он уже отметил несколько моментов, которые мешали ему верить в заурядную историю беглянки.

Своей фамилии она не знает. Более того – ей неизвестно, где она находится, словно на свете есть только Дом Седого в кругу долин и гор. У неё нет понятия о плате за проезд. Куда идут поезда, что находится за горизонтом – для неё тайна. Зато она уверена, что её выдадут замуж «после замора». И это ей совсем не нравится.

* * *

Из-за гор Пирамид выглянуло солнце, ярко осветив ширь слабо всхолмлённых полей с выцветшими на солнце кустиками. Стали сочными цвета – иззелена-рыжая мелкая листва ларреи, корнями уходящей на триста футов вглубь, жёлто-серая щетина ковыля. Тёмные красно-коричневые выходы базальта походили на панцири окаменевших и утонувших в земле черепах-гигантов.

Под солнечными лучами ночная прохлада быстро сменялась нарастающей жарой. Тим пониже опустил стекло дверцы. Хотел было показать Ливии, как это сделать, но она наглядно поняла и повторила сама. Смекалистая.

За придорожными камнями проснулась и побежала обочиной земляная кукушка – гербовая птица штата. Голенастая, с куцыми крыльями, она шутя делала миль двадцать пять в час и лишь немного отставала от машины. Иногда бегунья задерживалась, чтобы склевать ящерку, вспугнутую шумом мотора. Ливия, высунувшись, помахала ей рукой.

Пустыня Чиуауа с её всепроникающей пылью осталась позади. Теперь «моррис минор» въехал на вулканическое поле Бутхил, где миллионы лет назад извергались кратеры, текли ручьи раскалённой лавы. От буйства жидкого камня остались только сглаженные временем кальдеры, горбы изверженных пород и лавовые трубки – тоннели, ведущие в довременную бездну. Готовясь к поездке, Тим среди прочего прочёл, что одна трубка хранит ископаемый лёд и зимний снег. Местные индейцы пользовались ей как ледником.

«Подобные места, – сказал Корсин, ознакомившись с его записками, – в мифах всегда связаны с иным миром. Этна и Флегрейские поля в Италии, Чистилище святого Патрика в Ирландии, бездна Йон Элез в Бретани – все они врата андеграунда. Дыра в земле – это дверь. Ищите ответы в легендах Нью-Мексико, Тимоти, и они приведут вас к истоку мифа».

– Ваше начальство так вольно распоряжается вами? – спросил он, когда машина миновала поржавевшие рельсы «Эль-Пасо & Юго-Запад» и посёлок Анимас, насчитывавший едва дюжину домов. – В смысле замужества.

– У них есть бумажка из Санта-Фе. Там сказано – преподавать сиротам со-ци-аль-ны-е нормы и ценности. Это воля правительства, – прибавила Ливия с важностью, словно речь шла о воле Божией. – Нас учат навыкам, потом в другую школу посылают… а дальше замуж.

– Так ты сирота… Сочувствую.

– Ничего, такая родилась.

– Здешняя?

Вопрос озадачил девушку. Пока соображала, как ответить, она в задумчивости стёрла подолом остатки жира со щёк, без всякого умысла показав Тиму ножки.

– Мажордом говорил – была женщина, она сбилась с пути и оказалась в Мексике с обманщиком. Я их ребёнок. Меня залили маслом, обложили сухим льдом и провезли через границу. Зимой, чтоб лёд не слишком испарялся. Погранцы-федералы тоже продажные, любят серебряные песо. И я лазила в погреб смотреть, какая я красивая. Но одной красоты мало, да?

Перед Тимом на обе стороны простёрлась долина Душ – широта от гор Анимас до гор Пелонсильо, стоящих у горизонта тёмными застывшими волнами. Но в нём, как после отъезда из города, опять что-то сместилось. Вместо пыльного духа дороги из открытого окна повеяло знобящим ветром запределья, а голосок Ливии доносился как сквозь вату.

«Держись, Тимоша, – велел он себе. – Ты уже рядом. Сам выбрал эту дорогу».

Сделать глубокий вдох, и всё пройдёт.

Перекреститься. Прочесть молитву.

У всех свои приёмы, чтобы прогнать страх. Одни берут с собой святыни. Другие полагаются на силу слов. Профессор предпочитал и всем ученикам советовал сорокадневный пост и воздержание. Де, только тем и спасся.

Стряхнув паническую одурь и минутное смятение, Тим твёрдо ответил:

– Внешность – пустое. Душа – вот что важно.

С этими словами он свернул к обочине и остановил машину.

– Что случилось? – испуганно спросила Ливия. – Мы почти у Дома, уже рядом…

– Я должен решить, ехать ли дальше.

– А… почему? – В недоумении она робко потеребила его за рукав. – Давайте поедем. Пожалуйста. Что я такого сказала?! Вы… Знаете, я врунья. Болтаю как коровье ботало, несу всякую околесицу. Правда-правда! Я сочиняю с полпинка, как в голову взбредёт. На самом деле я… из Кловердейла, что на юге. По фамилии Флорес Дельгадо.

Фамилия в сопроводительном листе уже позабавила Тима раньше, а теперь он понял, как она появилась – для красоты. Звучит благозвучно.

– Белокурая. Глаза зелёные. Флорес Дельгадо. Верю. А Кловердейл уже полвека город-призрак. Там только танцы по субботам.

– Ну, правда же!.. – выкрикнула она, сжав кулаки.

– …зато теперь ясно, почему все считают, что ты ешь кактусы. – Тим развернул карту, сверился с одометром на приборной панели и с окружающим пейзажем.

«Вроде, мы на месте. Те высоты справа были Баковые горы, теперь поворот налево, по ручью Освобождения… Да, уже совсем рядом».

– Ты ведь была там впервые?

– Где? – сбитая с толку, заморгала Ливия.

– В Лордсберге.

– Где-где?..

– Так называется городок, в котором тебя поймал шериф.

– Ничего не поймал! Я есть хотела, он сказал – накормит мясом. Жадоба, давал какие-то паршивые котлеты, а я люблю стейк из длиннорогой техаски, с луком.

– Значит, кто-то из ваших ходил в Лордсберг раньше. Протоптал дорожку.

«…и рассказал тебе, где что находится – парикмахерская, кино и прочие соблазны большого города. И пока вы упиваетесь там несусветной роскошью, шерифу звонят друзья по рыбалке: «Старик, тут какая-то босячка доедает пятую порцию клубничного айс-крима. Наворачивает, аж урчит. Так и до ангины недалеко. Не иначе, сиротка из миссии. Пришли Мигеля, пусть отведёт её в твой офис отдохнуть от жрачки. Нельзя же столько трескать. Да, перед этим она в забегаловке Риверы схомячила пару стейков величиной с лопату». Тут Мигелито поднимается со стула и катит на вызов – вместо «неотложки». А кто прошёл весь квест, получает призовую супер-игру – сесть на поезд без билета».

– Онората, – призналась Ливия упавшим голосом. – Она первая.

– Много вас там, в миссии?

– Десять… Двадцать… Я не всех видела. Мы поедем, а?..

– Может, там ничего для меня нет, – проговорил Тим, как бы размышляя вслух. – Я ищу старину, всякие древности. А на вид как-то голо – ни колодцев, ни следа построек.

– Надо подняться по ручью на взгорок, чуть повыше, – почуяв, что мольбы и нытьё напрасны, Ливия взялась за убеждение. – Просто отсюда стен не видно. Они жутко старые и низкие, вроде сарая. А на камне написано, как велел падре Канозо.

* * *

По пути Тим замечал вдали первые утренние стада и верховых пастухов. Местами земля у дороги была истоптана коровьими копытами, заляпана высохшими навозными лепёхами. Не людно, но край обжитой. А по сухой ложбине, гордо звавшейся ручьём Освобождения, тянулись следы шин – слабо наезженная колея на ржаво-сером грунте.

– Сможешь дойти одна? Близко же.

– Лучше с вами. Я… – Ливия натянула подол много ниже колен, опустила лицо, даже поджала пальцы ног. – Ну, я понимаю, что выгляжу дурочкой. Не всегда умею сдерживаться. Силюсь, а не выходит. Честно, я хочу быть правильной. Добропорядочной. И срываюсь то и дело. Но я человеческая, не подумайте, что слеплена. Вот, потрогайте, – вытянула она руку, – у меня и сердце бьётся, и кровь есть… и душа. Ведь если я плачу, смеюсь, вижу сны и мечтаю, душа есть? Я вам не противна?

– Нисколько. – Взяв её за запястье, он нашёл под тёплой кожей часто бьющуюся жилку. Ливия прикусила нижнюю губу и чуть пошевелилась, словно собралась отдёрнуть руку.

– А заступиться… сумеете?

– Чтобы не ругали за побег?

– Пусть не кладут в крипту под часовней, – горячо, едва не со слезами в голосе выпалила Ливия, крепко обхватив руку Тима. – Там старый падре, я боюсь. Мне страшно мучиться в гробу!

– Это что, вид наказания?..

– Нет, замор. Чтоб я стала хорошая. А я разве плохая?

– Ты странная. Но в крипту… – Тим деликатно высвободился из её цепких пальцев. – Ладно, обещаю поговорить с мажордомом.

Но она всё держалась за рукав и неотрывно смотрела ему в глаза. Тогда он, поцеловав нательный крест, прибавил по-русински, как мать делала в самых серьёзных случаях:

– Клянусь живым Богом.

Лишь после этого Ливия, успокоено вздохнув, отпустила его:

– Я вам верю. А то трушу одна возвращаться. Вдруг сразу в гроб?..

– Так прямо и вдруг?

– Если дозрела, то сразу. Это один мажордом знает. Нам ехать вон туда, где грузовик ходит, и сразу миссию увидим.

– О, у вас свой транспорт.

– Конечно, он возит еду с ранчо. Сейчас за молоком укатил. Шофёр – нормальный парень, только чужак, говорит плохо.

Тим направил машину по отлогой ложбине, ориентируясь на след грузовика.

За время поездки из ночи в утро он узнал больше, чем во все дни, проведённые в библиотеке. Справочники, пожелтевшие карты и газеты давали только крупицы знания, как части разобранной мозаики. Цельной картины из них не сложить. Всегда надо увидеть самому, даже если это рискованно. Случай дал ему ключи к разгадке – сначала горничную, потом эту светловолосую девчонку, которая…

Пока он не брался гадать – кто или чтоона. Слишком многое оставалось неизвестным. Неясно даже, можно ли доверять её путаным, сбивчивым речам. С малых лет она оказалась в диком углу страны, на отшибе от цивилизации. Ливия могла создать в воображении свой личный мир понятий – вымышленный, искажённый, замешанный на местных легендах, девичьих страхах и любовной тоске, которая рано или поздно посещает каждого подростка.

Осталось убедиться в том, что замор в крипте и её россказни о странном рождении, когда она лазила в погреб смотреть на саму себя, такую красивую, обложенную твёрдой углекислотой – всего лишь вымыслы.

Или…

Тут машина поднялась на взгорье настолько, что Тиму открылась миссия.

Увидев её, он понял – да, та самая, которой нет.

* * *

Глава 3

В первый миг миссия казалась давно покинутой людьми. На потемневших стенах её отразились все стихии нью-мексиканской природы – летний зной, зимние холода, пылевые бури, редкие дожди. Некогда ровная, кирпичная кладка стала выщербленной, изъеденной. Штукатурка растрескалась и частью осыпалась, отчего вся постройка выглядела сильно обветшавшей.

Но второй взгляд отмечал, что в черепичной крыше нет ни одного изъяна. Редкие наружные окошки застеклены и зарешёчены, а двери сделаны заново и аккуратно покрашены тёмно-зелёным. На колокольне вместо креста красовалась вполне современная радиоантенна.

«Нет телефона?.. А что мешало шерифу связаться с миссией по рации?»

На подъезде к Дому Седого Тим смог оценить его общий вид и расположение. Странно, что не удалось заметить колокольню с дороги. Правда, отроги и неровные предгорья массива Анимас ухудшали обзор. Однако двухэтажная церковь и два яруса башни над ней имели порядочную высоту.

Умело вписанная архитектором в складки местности, миссия выглядела единым, без разрывов, комплексом низких одноэтажных корпусов. Вдоль подъездной стороны тянулась затенённая арочная галерея. Выделялось лишь здание храма по правую сторону, но и оно было слито с остальными, напоминая угловую цитадель в крепости. Ложбина ручья, поросшая кустами, огибала миссию слева – похоже, раньше с этой стороны был загон для скота с водопоем, а теперь осталась только ровная площадка.

Изучив не один план старых испанских миссий, Тим точно представлял себе, как устроен Дом Седого. Замкнутое каре с глухими наружными стенами, отлично приспособленное к обороне. Перед въездом – традиционная плаза, площадь, вдоль неё слева – длинное строение с караульней и гостевыми комнатами. На храмовой стороне, за церковью, должны быть обнесённые оградой кладбище и сад священника. Прочее – спальни, трапезная, службы, – находится в корпусах, квадратом окруживших патио, центральный двор с галереями по периметру. При нападении разбойников или индейцев здесь под защитой солдат могли укрыться сотни мирных жителей.

И ни души, ни малейшего движения.

«Что-то гаража не видно. Где они держат грузовик?.. Не хочется мне оставлять машину на открытом месте. Под таким солнцем она за полчаса раскалится как в духовке».

– Стоит дать гудок? – спросил он у Ливии.

– Они нас видят, – буркнула та. – Сейчас кто-нибудь покажется.

Верно – из фронтального корпуса к машине, остановившейся на плазе, неторопливо вышел человек. Тим направился навстречу, а Ливия следом, осторожно держась позади.

Встречал их мужчина лет тридцати с небольшим. Поджарый, смуглый, плосколицый и слегка раскосый, в полувоенной форме оливкового цвета, в шляпе армейского фасона и без оружия. С непроницаемым индейским выражением лица – ну прямо Джеронимо на старинном фото. Он кивнул Тиму: «Хао, мой бледнолицый враг».

– Буэнос диас, сеньор. Спасибо, что нашу мучачу вернули.

– Тимоти Дункан. Рад встрече. Я хотел бы встретиться с вашим начальником. Это возможно?

– Конечно, сеньор. Я провожу вас. Ливия, а ты даже не похудела, – впервые обратившись к ней, мужчина улыбнулся, и лицо его стало дружелюбным. – Сходи к поварихе, поешь на кухне – наверняка что-то осталось от завтрака.

– Ага, – запросто ответила она, будто не отсутствовала дней десять. – Чем сегодня кормили?

– Бобы с мясной подливой и лепёшки.

– О, здорово. Благодарю вас, мистер Дункан, – махнув рукой, девушка поспешила к двери, скрытой тенью галереи.

«Не похоже на исправительный центр. Девчонка была в бегах, а её встречают, словно отходила на часок. Ни выругать, ни пригрозить – и оба ведут себя, как ни в чём не бывало».

– Удивляетесь, какой я снисходительный? – чуть прищурившись, спросил оливковый. – Вам же объяснили, что к чему. Как пить дать.

Тим покосился на антенну, а оливковый прибавил:

– Мы, конечно, беспокоились. Всё-таки первый побег. Но из-за шалой кошки рацию врубать… Где б ни бегала, к миске вернётся.

– Что-то она про стейки толковала. А тут бобы.

– Стейки!.. – Оливковый присвистнул. – Отбивные по воскресным дням, а в будни лопай что дают… Издалека вы, судя по говору.

– Массачусетс.

– Ого. Эк вас занесло, сеньор янки. Если насчёт земли купить, то от родника до запруды и на милю вниз всё наше, непродажное. Меня звать Грегорио, можно Гойо, – протянул он крепкую жилистую руку. – Мажордом у себя в кабинете, пойдёмте.

Прежде, чем шагнуть под арку, Тим прочитал выложенное над ней название миссии, а ниже его строку –

Yo ruego por las almas más abandonadas y olvidadas y a las cuales nadie recuerda

что означало –

Я молюсь за души самых заброшенных и забытых, которых никто не помнит

– Со старых времён сохранилось, потом подновили, – заметил Гойо сзади. – Много было ремонта, когда въезжали сюда.

– Давно?

– В войну. Вскоре после того, как в Аламогордо рвануло. Все эти адовы бомбы, сеньор – они от дьявола. Должно быть, в пекле свод проломило, когда учёные нажали кнопку… Меня клюнул японский осколок, из армии пришлось уйти. А тут такая вакансия – кто ж откажется?..

Приезжий не спешил войти, всё изучал глазами выпуклую надпись. Гойо, почесав шрам от ранения под рубашкой, для красоты прибавил:

– Однажды здесь повесили трёх пистолерос. Прямо на арке, под священными словами, – наскоро осенившись крестом, Гойо достал кисет, бумажку, и принялся по-ковбойски ловко ладить сигарету. – Они были грешники, все трое – грабили и даже убивали. Но один раскаялся и взмолился пресвятой Деве Гваделупской, поклялся бросить разбойное дело и заказать сорок месс за всех убитых им. И заступница наша совершила чудо, сжалилась над грешным… Всё это истинная правда, сеньор Дункан, потому что парень, который висел тут и остался жив – мой прадед по отцу, а могила его в Альбукерке. До казни прозвище его было Матон – Головорез, Задира, – а после того, как его осияло, он сменил фамилию на Луминосо, Лучезарный. С тех пор и мы, его потомки, так зовёмся.

– Невероятная история, – согласился Тим, не подав виду, что слышал её раньше. Служить там, где твой прадедушка болтался в петле – своего рода удаль и почёт. Даже фамильная гордость – из рода в род все смельчаки.

«Хм, а ведь Грегорио прямая родня ангелам, выходящим из стен. Наверно, это чистая случайность, что он сюда нанялся».

– Сохранилось ли убранство храма?

Как раз Гойо раскурил самокрутку; вопрос немного озадачил его. Прежде, чем ответить, он пару раз затянулся:

– Интересуетесь фресками?

– Вообще, интерьерами церквей.

– Весь Дом – частная собственность. Если мажордом позволит, вам откроют храм.

Под сводами галереи царила прохлада. Колонизируя страну, жаркую как сковородка, испанцы не без успеха насаждали свою архитектуру тени.

* * *

Миновав сквозной проход с дверями-решётками, Тим с Гойо попали на внутреннюю галерею. Как и ожидал Тим, за ней открылось мощёное плитняком патио с высохшим бассейном посредине, возле которого неторопливо прохаживалась индюшка, иногда склёвывая что-то из щелей между плитами. Слева у аркады беседовали три девицы – Ливия и две постарше, с мётлами, тоже в простеньких серо-голубых платьях, обутые в кожаные сандалии-гуарачи. Едва девушки заметили его, как тотчас отступили в тень и растворились в ней. Индюшка лишь на миг подняла голову, присмотрелась к пришельцу и вернулась к изучению щелей.

Краем глаза Тим уловил в стороне движение – по галерее к повороту мягко, бесшумно уходила быстрым шагом пума.

Натуральная пума, с хвостом и ушами. Без цепочки и ошейника. Прежде, чем исчезнуть за каменным столбом, пума оглянулась и с интересом поглядела на Тима.

– У вас тут… – начал он.

– Не обращайте внимания, Мелита совсем ручная, – успокоил Гойо. – Горные львы людей не трогают, а если вам на них напраслины наговорили – это сказки. Они даже умеют мурлыкать. Вот, здесь жильё персонала, – показал он вдоль ряда дверей, – а дальше трапезная и церковный садик. Куда Мелита пошла, там часовня Седого, она заперта.

Прошли галереей вперёд. Удивлённый свободно гуляющей пумой, Тим пару раз оглянулся. Гойо постучал в дверь с надписью «Свечная лавка» на притолоке.

– Сеньор мажордом, к вам гость!

В просторной выбеленной комнате обстановка была как в музее «Мебель колониальных времён». Денежный ящик, окованный железом, тяжёлый стол тёмного дерева, резной стул с высокой спинкой, узкий шкаф с фигурками херувимов наверху. За столом склонился над бумагами бритоголовый загорелый тип средних лет с фигурой рестлера, одетый, словно мексиканский крестьянин, в белую рубаху без ворота. На вошедших он посмотрел неприязненно:

– Добрый день. Гойо, только что ко мне заглянула Мелита. Разберись, напомни ей, как вести себя в доме.

– Сделаю, сеньор. Этот человек привёз Ливию…

– А!.. – просияв, бритоголовый чуть не вдвое вырос, поднявшись из-за стола, и двинулся к Тиму. – Мажордом Дон Клэнси, весьма вам признателен. Надеюсь, она хорошо себя вела.

– Тимоти Дункан, бакалавр, Мискатоникский университет. Да, хорошо, замечаний нет. Пожалуйста… – пожав руку здоровяка, Тим передал ему бумагу от шерифа и письмо профессора.

– …просто Ливия – довольно своенравная особа, от неё всего можно ожидать, – пояснил Клэнси, бегло знакомясь с документами. – Ба, мы удостоились внимания столь знаменитого, исстари славного университета… Что ж, мистер Дункан, мы чтим учёность, а лично вам обязаны за возвращение воспитанницы. Долг платежом красен – я сделаю для вас всё, что в моих силах.

– Поверьте, мистер Клэнси, я отнюдь не стремился добиться вашего расположения – так сложились обстоятельства, что Ливия…

– Оставьте, – отмахнулся мажордом со снисходительной улыбкой. – Важно не то, как сложилась, а то, что получилось. Вы – здесь, я – к вашим услугам, и я весь внимание.

– Если я поручу Гойо убрать мою машину с солнцепёка…

– Просто вручите ему ключи.

– …и захватить мой фотоаппарат.

Мажордом с охранником переглянулись, после чего рослый шеф Дома благосклонно кивнул:

– Я разрешу вам съёмку. С кое-какими ограничениями.

* * *

– Должен признаться, я читал некоторые труды вашего научного руководителя. – Зычный голос Клэнси разносился по простору нефа. – Он глубокий и тонкий знаток сокровенных учений. Если Корсин вас сюда отправил, значит, уверен в ваших способностях. Но вряд ли эта руина будет вам полезна…

Действительно, храм с необычайным названием Iglesia del Descenso de Cristo a los infiernos – Церковь Сошествия Христа во ад, – выглядел заброшенным. Скамей и следа не осталось – должно быть, их давно пустили на дрова безбожные пистолерос и те волонтёры, что охотились за ними. Хоры, алтарная преграда, сам алтарь, исповедальня, чаша для святой воды, статуи – всё сметено подчистую. В пустом храме искать было нечего, зато фрески…

Тем, кто в старину устроил в миссии притон, мешало всё, напоминавшее о святости. Но до фресок они дотянуться не могли и только стреляли в них. Хорошо, что патроны тогда были дороги, а мэшин-ганы ещё не изобрели.

Фресок уцелело две – собственно, «Сошествие Христа в ад», и «Христос выводит праведников из ада». По манере письма обе напоминали о мексиканском мурализме, искусстве настенной монументальной живописи, хотя явно были старше любых новомодных муралей. Или об эксвото – картинках в стиле примитива, которые приносят в храм как благодарность за чудесное спасение.

Оба сюжета – вернее, два эпизода одной новозаветной истории, – Тим отлично знал. Изображений на эту тему встречалось немало. Но картины храма Сошествия заметно отличались от виденного им раньше.

Например, Христос был в чёрном одеянии, странно напоминавшем монашеское. Его лик – напряжённый, сосредоточенный, – был далёк от торжества победы. Казалось, Иисус полон раздумий и решимости, как вождь, ведущий войско в битву, исход которой не определён.

«И не факт, что именно Христос изображён на фресках… Ох, не зря падре Канозо вызывали в инквизицию, – думал Тим, торопливо щёлкая «кодаком пони» со вспышкой. – Тут, на краю колонии, он много себя позволял, и ученикам заповедал».

Кроме неоднозначной фигуры Спасителя на фресках было ещё нечто, сильно отличавшееся от канона. Из пасти ада, похожей на пещеру, Христос выводил не людей.

Да, среди спасённых были и Адам с Евой, и Авель с агнцем на руках, и ветхозаветные бородачи-патриархи, но…

В основном ликующая толпа состояла из более чем странных созданий, похожих на химер Босха. Над их головами реяли пламенные клубки с хвостами, наподобие шаровых молний. При этом истые бесы – рогатые, крылатые уродцы, – вполне канонически кидались прочь от шествия. Ослеплённые божественным сиянием, они с отчаянием разбегались в ужасе, прыгали в пылающую бездну.

По низу фрески шла полустёртая надпись: «Создам церковь Мою, и врата ада не одолеют её».

– Приятно, мистер Клэнси, что вы увлекаетесь историей. Редкий глава исправительного центра выберет такой досуг… Тем более приятно, что в вашем лице я нашёл понимающего человека – здесь, вдали от цивилизации…

– Тут волей-неволей займёшься историей, – ответил мажордом, позвякивая связкой ключей. – Мне предложили эту службу сразу после магистратуры. Пришлось повозиться – собрать документацию, организовать хозяйство, войти в курс дела… Статья «Культы заброшенных гробниц» показалась мне занятной, потом отыскал и другие труды Корсина.

– Есть что-то общее между находками профессора и местной жизнью?

– Стойкие традиции. Сюда приезжают те, кто помнят о падре Канозо.

– До сих пор? Но ведь… триста лет прошло!

– Так что же? Мы всей страной едим индейку на День Благодарения, в память о каком-то обеде с обжорством у квакеров, хотя от них даже костей не осталось… У культа Канозо меньше пиара, для масс-медиа он никто – вот и вся разница.

– Да, в Лордсберге мне рассказывали о часовне в миссии. Её можно осмотреть?

– Если вы принадлежите к почитателям Канозо. Они хорошо платят центру за то, чтобы часовня была заперта. А я привык жить в мире со спонсорами.

– М-м-м… Эти люди влиятельны?

– Весьма.

– Что ж, мне хватит того, что дозволено. Это само по себе уникально. Вы согласитесь, чтобы вас с благодарностью упомянули в статье?

– Пожалуйста, но под инициалами Д.К.

Пришло время застегнуть чехол фотокамеры. Снимать корявые богохульные граффити, оставленные на стенах головорезами прошлого века, у Тима не было никакого желания. Все вандалы, попав в беззащитный храм, считают своим долгом наследить как можно гаже, независимо от века применяя одинаковые грязные слова и гнусные рисунки. Пожалуй, согласишься с капитаном волонтёров, который вздёрнул бандитов на арке – «Вот вам чистилище, души пропащие».

– Как видите, – с ленцой говорил мажордом, пока они шли от средокрестия к притвору, – здесь мало что уцелело. Законсервировать храм – всё, что нам под силу. Недостаёт средств, чтобы застеклить второй ярус окон. Снаружи я покажу вам малую звонницу и место, где был гарнизонный колокол – в него били набат, когда подступали апачи…

* * *

С момента выезда из Лордсберга и до сих пор Тима не покидало слабое, но стойкое чувство, что из мотеля он отправился не в офис шерифа, а куда-то. Одна из дверей на его пути или придорожный указатель, обозначавший границу города… Трудно сказать, где именно он перешагнул рубеж, но сейчас словно находился не в Соединённых Штатах и не в Мексике, а в промежуточном пространстве. Здесь по центру для несовершеннолетних могла свободно разгуливать мурлычущая пума, здесь беглая девчонка шастала в одиночку по безлюдному вулканическому полю и боялась только гроба в склепе. Здесь люди триста лет поклонялись мёртвому иезуиту, изображённому на фресках вместо Христа. А за ним, нарисованным, летели пламенные клубки с хвостами – вылитые японские хитодама, души вне тел.

И всё вокруг было материальным, вещным, настоящим – просто жило своей особой жизнью. Дом и его обитатели спокойно ожидали, когда приезжий янки насытит своё научное любопытство и уберётся восвояси. Здесь чужих не боялись, а терпели как временное явление.

Искренне говоря, Тим увидел и узнал уже достаточно, чтобы написать исследование «Церковь Сошествия в округе Идальго, Нью-Мексико, и связанные с ней легенды». Этого хватит, чтобы превзойти англосаксонских бакалавров из свиты профессора и удостоиться похвалы мэтра. А на карте загадок появится ещё одна пометка – «Объект посещён Тимоти Дунканом», год, дата.

Но хотелось узнать больше.

И оставалась клятва, которую надо исполнить.

– Должно быть, я отвлекаю вас от дел, мистер Клэнси. Кажется, Гойо хорошо знаком со здешними порядками и может быть моим гидом.

– Вполне. Он работает со дня основания центра, знает каждый уголок.

– …но участвует ли он в обрядах?

Клэнси остановился. Внимательно и холодно всмотрелся в Тима. Рост и атлетическая фигура делали взгляд мажордома особенно внушительным.

– Что вы имеете в виду?

– Жители округа поговаривают – имя падре Канозо связано с особым ритуалом, который издавна совершался в миссии. У католиков это вызывало всякие сомнения, а протестанты так прямо подозревали недоброе. Знаете, на западе и юге Штатов сильны масонские ложи. В Мексике после свержения испанцев они расцвели пышным цветом – похоже, клумба была заранее удобрена…

– Продолжайте, я слушаю, – сухо молвил мажордом, держа связку старых массивных ключей как кастет. – Но для историка странно не знать, что масоны появились куда позже падре Канозо.

– Зато розенкрейцеры появились раньше и были объявлены зловредным орденом магов, – легко парировал Тим. – Галеры и петля им полагались, когда падре ещё не родился. А в колониях вольнодумцам проще скрыться…

– Разумно. – Довод понравился Клэнси, хмурое выражение на его лице смягчилось. – Что дальше?

– Гроб. Каменный гроб. Саркофаг, – импровизировал Тим, опираясь на знание тёмной истории и пристально наблюдая за реакцией Клэнси. – Обряд ложного погребения, похожий на масонский ритуал. Человек ложится в гроб и как бы переживает смерть, чтобы родиться вновь, чистым, освобождённым от грехов.

Вопреки его опасениям Клэнси сдержанно улыбнулся и согласно кивнул:

– А вы профессионал, Тимоти. Знаете толк в культах. Да, у адептов падре было такое заблуждение. Вроде индейского обычая распинать себя на Пасху. Это пройденный этап, дело далёкого прошлого.

– Да?.. Хотелось бы надеяться.

Вновь лицо мажордома словно тенью подёрнулось, но он выжидал – что ещё скажет гость. Тим продолжал:

– Конечно, в исправительных центрах свои правила, не мне их менять. Есть судебная власть штата, она и решает, чем лечить своенравность и преступные наклонности – карцер, кандалы или электрошок. Но морить несовершеннолетних в каменном гробу – по-моему, чересчур. Отдаёт средневековым изуверством. Если федералы этим заинтересуются, у вас будут большие проблемы.

И опять он не угадал ответ мажордома. Потерев подбородок, бритоголовый верзила едва усмехнулся:

– Фольклор закрытых учреждений. Собрать все байки частных школ и девичьих пансионатов, особенно тех, что размещены в старых зданиях – получится большой том! Кстати, дарю идею – студентам вашего универа это пойдёт для разминки перед настоящим делом. Уймитесь, Тимоти. Бредни девчонок к делу не пришьёшь. С возрастом всех одолевает готическая муть – черепа, вампиры, склепы… Выйдут замуж – и всё пройдёт.

– Моё дело – предостеречь. А к слову – где тот знаменитый гроб стоит? Вряд ли его расколотили после разорения Лас Анимас Бендитас – вещь капитальная, не скамьи в храме. Такое делается на века.

– Помните, я говорил об ограничениях? Вот это оно самое и есть.

– Секта Канозо запрещает?

– Зовите их как хотите. Сад, кладбище, мастерские, мыловарня, кузница – для вас открыто всё. Но кое-что – не для вас, примите это как данность.

– И пуму можно погладить? – решил пошутить Тим, чтобы сгладить возникшую неловкость.

– Если погулять не убежит. Гойо знает, как её выкликать. Мелита очень ласковая. Даже подлиза. Ради лакомого куска и брюхо почесать даст. Воздержитесь кормить её с рук, иначе разъестся как свинья.

Клятва исполнена, больше пригрозить мажордому нечем, да и сам Клэнси держал себя скорее дружелюбно, чем враждебно.

* * *

От дверей храма, ведущих в солнечное пекло дня, их отделяло шагов двадцать, когда через пустые оконные проёмы второго яруса донеслись отрывистые тревожные гудки. Затем заговорил громкий женский голос, похоже, записанный на кольцевую магнитную ленту:

– Сейсмическая тревога. Дом закрыт. Сейсмическая тревога. Дом закрыт. Сейсмическая тревога. Дом закрыт.

Тим внутренне напрягся, ожидая подземных толчков. В голове закружились обрывки правил «Как вести себя во время землетрясения». Встать в ближайшем дверном проёме, подальше от незакреплённых тяжёлых предметов…

– О, Господи… – вырвалось у Клэнси, а потом он взревел: – Лив, тварь паршивая, что ты тут делаешь?!

Вскинув голову, вместе с ним Тим увидел, как с площадки хоров сорвалась фигура в серо-голубом и прыгнула на отвесную стену. Быстро побежала по ней, распластавшись словно ящерица, оттопырив локти и колени в стороны. Секунда – и она исчезла в прямоугольнике окна. Похоже, продолжила путь по стене снаружи.

– Что это было? – переведя дыхание, Тим воззрился на Клэнси.

– Не что, а кто. Слушайте, хотите меняться? Мою должность на вашу. Триста долларов в неделю, надбавка за вредность, прочие бонусы… По-моему, вы справитесь.

– Кажется, объявили землетрясение?..

– Ядерный взрыв в Неваде. Чёрт бы драл атомщиков с их испытаниями!.. Короче, мистер Дункан, Дом закрыт, и вы останетесь здесь, пока всё не кончится. Ванну, еду и ночлег обеспечим. В миссию вернётесь через ризницу и сад. Извините, но я должен вас покинуть.

Выпалив это скороговоркой, мажордом понёсся бегом через неф к алтарной части, оставив Тима в полной растерянности посреди храма.

Пока он собирал вместе разбежавшиеся мысли, на ум явилась книга, прочитанная в студенческие годы, в русском оригинале – «Вий». Профессор всем её советовал, но осилил только студент Дункан, которому были близки и язык, и кириллица.

Всё по книге – храм в запустении, грозные таинственные фрески и нечто, бегущее по стене.

Нечто или некто?

Мажордом назвал это «Лив».

Точно ли оно было светловолосым?..

Когда он шагал в сторону ризницы, взгляд его вновь коснулся фрески с креатурами, идущими за Христом. Они важно выступали на птичьих ногах, выпятив медные животы, волоча железные хвосты. Ему вспомнилась индюшка в патио.

«С ума сойти. Пума! Это же кошка, всего-навсего большая кошка – и ноль внимания на птицу! Другая б в два прыжка настигла… Приручена? дрессирована? «Напомни ей, как вести себя в доме…»

* * *

Глава 4

Когда объявят взрыв, не только по стене – по потолку поскачешь!

Со стены храма Ливия прыгнула на гребень малой звонницы, оттуда на крышу аппаратной, дальше на корпус прислуги. Там замерла, плашмя прижавшись к черепице на скате галереи.

Хотя, что толку пластаться, всё равно тебя с патио видно.

Если там есть, кому смотреть.

Один Гойо, на бегу натягивая длинные, по локоть, синие перчатки, спешил к бассейну. Зря спешит – сухая и плоская квадратная чаша спокойна. Каменные плиты сомкнуты, между ними и иголку не просунешь.

При мысли о том, что под плитами, внутри у Ливии что-то сжалось, как от голода. В дороге к городу нечто похожее случалось, когда пришлось жевать листочки креозотовых кустов, чтоб желудок не слипся. А есть хотелось, впору выть! Но земляных кукушек не догонишь, кролики прячутся в норы, оставалось жрать кузнечиков и листики.

«Надо Онорату попросить, пусть посмотрит на меня, когда я сплю, – подумала она. – Может, я получшала после города, ночью не замаячу».

Гойо, встав на четвереньки, прикладывал ухо к стыкам плит на дне бассейна.

Хотя, какой это бассейн? В нём сроду воды не было, даже трубы не подведены. Одно название. Обманка.

«Вот бы что случилось, – мечтала Ливия, почти молилась, лёжа животом на крыше. – Не все же взрывы вхолостую, иной раз и пробьёт. Ух, тогда начнётся свистопляска!.. Глядишь, и про меня забудут. А мистер Тимоти останется».

Она с наслаждением вспомнила, каким тоном бакалавр грозил мажордому: «Морить несовершеннолетних в каменном гробу – по-моему, чересчур … У вас будут большие проблемы». Так вежливо, но жёстко. Джентльмен и учёный, вау!

Всем, кого можно встретить в миссии за первые пять минут, она уже похвасталась, какое у неё почётное знакомство. Конче и Лоле, что подметали патио, индюшке Пепите и пуме Мелите. Пусть завидуют. Правда, Пепите фиг чего втолкуешь, она только «Кру-кру-кру». И Мелита – «Мурррр», но тотчас понеслась на галерею, чтоб изучить приезжего поближе.

Зато Лола с Кончей дали волю язычкам, змеи гремучие.

«Ещё скажи, что целовалась с ним».

«А то!»

«В первом побеге?.. Сочиняешь».

«Как там Пузо поживает? Чем кормил в клетке?» – Лола бегала той же дорогой. Опытная, сэндвичей и бифштексов за счёт шерифа слопала как бы не вдвое больше, пока не нашёлся попутчик. Спалилась на ерунде – унюхала фруктовый сладкий дух, кинулась хватать лакомства прямо с прилавка. Прозвали её Плодожоркой, но кличка не прижилась. Гораздо лучше ей шло – сеньорита Авокадо. Лолита клялась обломать ручку метлы об голову той, кто выдаст чужим её историю.

«Зато я в кино была и причёску сделала».

«Осталось ноги вымыть – и готова».

«Тебя первую уложат!» – зловеще предрекла Ливия без всякой, впрочем, уверенности. Кто их знает, старших, как они там спят, маячат ли. Сами не расскажут, а свои не выдадут.

Про себя Лив знала точно и с отчаяньем – «Маячу». Это может казаться сном, но есть приметы того, что ночью ты живёшь неправильно. Или соседки по спальне скажут. Могут и соврать из вредности. Поэтому спрашивать надо тех, кому особо доверяешь. Онорату, например, которая уже всё прошла. Лишь бы та согласилась.

«А если… мистера Тимоти?» – У Лив сердце захолонуло от такой мысли.

Только представить, как ложишься в кровать, а рядом стоит бакалавр. Наблюдает.

«Не уснёшь же. Изведёшься и извертишься».

* * *

К Гойо, ходящему вокруг бассейна наподобие Пепиты, присоединились мажордом и кастелян Тоньо. Оба уже были в синих перчатках до локтей, резиновых фартуках; на головах обручи с прозрачными щитками, закрывающими лица. Кастелян держал подмышкой свёрнутую сеть. Изготовились, как атомщики, что колеблют взрывами горнило.

Даже без слов такая мысль опасна.

Память о горниле накрыла сильнее страха перед криптой. Виски сдавил слепящий гул. От звона в ушах, казалось, вот-вот треснет голова, а тело начало ломать и выворачивать в суставах. Едва не теряя рассудок, Ливия поняла – ещё мгновение, и она забьётся в судорогах, колотясь о черепицу. Трое в патио тотчас оглянутся на звук. Мажордом укажет рукой – «Гойо, снять её оттуда. В карцер. Готовь гроб на завтра. Дольше откладывать нельзя».

Всё-таки ей удалось сдержаться, отдышаться. Проморгалась – в глаза вернулся бело-жёлтый режущий свет дня. Слух очистился, на душе улеглось. Усилием воли и тех мышц, которые у человеков почти отмерли, она по-кошачьи навела ушные раковины на троицу у бассейна. Сосредоточилась на звуке, отрешилась от всего постороннего, даже от стука собственного сердца.

Слабо доносились куски фраз:

– …рано. Четверти часа не прошло…

– …ложная тревога. Может, мощность взрыва мала…

– …которые ездят в Лас-Вегас, чтобы посмотреть на ядерный гриб, как на шоу…

– …дам свои пятьсот долларов, чтобы они посмотрели шоу здесь…

– Да, кто развлекается в Лас-Вегасе, ни на что другое не годны…

Голоса троих были нервные. На последней фразе Гойо раздался общий смешок, короткий и злой.

Потом мажордом оглянулся.

И увидел её.

Но промолчал.

Ясно, что не по доброте душевной. Этого за ним не числилось. Он служил за триста баксов в неделю плюс бонусы, от него требовалось только чётко выполнять служебные обязанности. Отвлекаться сейчас на воспитанницу, плашмя лежащую на крыше – неуместно, некогда. Дон Клэнси лишь укоризненно покачал головой и сделал синей рукой властный жест, означавший: «Спускайся. Сейчас. Сюда, ко мне».

В тоске она поднялась, скользнула босыми ногами по черепице и мягко спрыгнула с крыши в патио. Выпрямившись после приземления, виновато потупилась и пошла к нему нерешительным шагом, чуть косолапя носками внутрь.

Напрасно всё это – хоть косолапь, хоть заплети косы торчком с бантиками, хоть грызи ноготь. За малолетку в глазах Клэнси не сойдёшь, поблажки не дождёшься. Он всех знает как своих дочек, кому сколько, кто на что горазд.

– Подслушивала в храме? – спросил мажордом негромко. За прозрачным щитком голос его звучал глухо. – Приезжему нажаловалась?.. Ну, он своё слово сдержал, парень честный. А что ты ему обещала?

– Ничего, – еле слышно выдавила Ливия, глядя на пальцы своих ног. – Он… потому что я девушка.

– Бедняжка и сиротка, – сплюнул в сторону Гойо, отыскивая кисет в кармане. – Матерь Божия, притон святых невест, прости мне Господи!.. Где ты этого оленя отловила?

– Полегче, Гойо, – одёрнул мажордом. – Он спец, может и мне фору дать. Его профессор, Корсин – из сильнейших. Лив, это я для тебя говорю. Кого другого можешь взять на жалость, но не этого. Если малый ходил по делам универа, он чётко отличает, кто есть кто. В конце концов, я покажу ему тебя спящую, и всё станет ясно. Детка, брось свои хитрые штучки. Порядок один для всех.

У неё слёзы к глазам подступили, и зубы сжались.

Заранее известно, как он скажет. «Бредни девчонок. Это вы сами в спальнях напридумали по вечерам, что близкая любовь соединяет душу с телом. Всё иначе».

Чтобы не сорваться, Ливия медленно перевела дыхание. Сосчитала про себя до десяти – так учила Онората, – подняла лицо и смело молвила:

– Покажите. Пусть увидит.

В некотором удивлении мажордом помедлил с ответом. Недавно в храме он смог дважды обмануть ожидания гостя, а теперь обманули его самого. И кто! Ливия, младшая, ходящая по потолку!..

«Ей-богу, она быстро развивается. Я что-то упустил».

– Как скажешь. Гойо, помести её куда надо.

– Может, мне сейчас не стоит отлучаться?.. И, по-моему, она не завтракала.

– Я ела до рассвета, у шерифа.

– Тогда всё в порядке. Веди. На обратном пути надень фартук и щиток.

– Да тихо всё. Похоже, обошлось с тревогой.

Мажордом огляделся. В паре мест за столбы галереи тотчас спрятались те, кто подглядывал. Ну, тревога же, так интересно! Аж до дрожи в подколенках. Вдруг что-нибудь случится?.. А вон там хвост Мелиты виден, о пол постукивает. Одна индюшка расхаживает, будто ничего не происходит.

– Пока рано говорить, что обошл…

Его прервала сирена. После воя включились динамики:

– Тревога красного уровня. Общая готовность. Тревога красного уровня. Общая готовность.

– Началось. С нами Бог и святые угодники!.. – Гойо с сожалением отбросил только что склеенную самокрутку. – Лив, брысь отсюда! В карцер, бегом!

Она попятилась от бассейна, в котором начали раздвигаться плиты. Их скрежет сотрясал камни патио под ногами. Из становящейся всё шире чёрной щели дул вверх фонтан горячего, мутно-сизого газа с запахом гари. Пригибаясь, мажордом с кастеляном разворачивали сеть – невесомую фату, сверкающую чёрным металлом, переливающуюся как шкура ящера.

Дух открытого горнила был невыносим. У Ливии сдавило горло, она захрипела. Закрыв рот ладонями, упала на колени. Не глазами – в глазах померкло, – а прямо душой она видела, как столбом льётся вверх жаркий поток.

«Падре… падре Канозо, заступник, молись за нас!»

Над бассейном поднялся и завис, трепеща, бьющийся как сердце пламенный клубок величиной с кулак. Вниз с него свисал язык огня, как хвост.

– Тоньо, сеть!

– Раз, два… три!

В воздухе свистнули ячеи сети, захватили клубок и выдернули его из газовой струи. Извержение сразу начало слабеть, а плиты в бассейне стали медленно смыкаться.

– Лив… – доносилось до её сознания сквозь стихающий нездешний гул. – Ливия!.. Ты меня слышишь?..

Гойо тряс лежащую за плечо. Она похлопала глазами – воздух светел, солнышко сияет, только тает над бассейном мутное облачко. А в стороне Тоньо с мажордомом, тяжело дыша, вместе обматывают сетью что-то, брызжущее искрами. На их перчатках и фартуках дымились чёрные пятна.

– Мало… – выдохнула Ливия, приподнимаясь на руках.

– Что?

– Триста баксов… за такую работу…

Сперва Гойо вытаращился, потом расхохотался от души:

– Эй, сеньор Клэнси, Лив требует для вас прибавки жалования!

– А?.. – подняв щиток как забрало, вспотевший мажордом вытер лоб рукой в перчатке – на лбу остались полосы сажи. – Спасибо, Лив. Искренне. Не ожидал. Гойо, распорядись – мой обед ей в карцер. И стейк с луком. За чувство юмора.

* * *

Все страшные места миссии – часовня Седого, бывшие винные погреба и карцер, – находятся в запретном южном корпусе. Причём карцер расположен через стену от алтаря часовни, только стенка отделяет его от крипты. А с другой стороны погреба́, тоже жуть. Хорошенькое соседство!.. Сюда никто не любит попадать.

Умница Онората звала эти три идущие один за другим помещения Via Dolorosa – Скорбный Путь, как дорогу Христа на Голгофу. Сначала попадаешь в погреба, потом маешься в карцере за свои проступки, и, наконец, ложишься в замор. «Порядок один для всех», как скажет мажордом. Без исключений. Всё остальное – девчоночьи выдумки в спальнях.

Топая за Гойо к южной галерее, Ливия буквально спиной чуяла биенье огненного шара, опутанного неразрывной сетью. Наверное, потом его завернут в фартук, чтоб не трепыхался и утих в мирной темноте. И понесут в погреб. Винный кувшин с сухим льдом – отличное хранилище.

«Я не знаю, кто ты и как тебя звали, – мысленно обратилась она к шару пламени. – Здравствуй, теперь ты здесь! Забудь всё прежнее, забудь совсем. Может, мы встретимся как человеки, тогда я расскажу тебе то, что узнала от других и сама по себе. Хорошо бы я чуяла тебя через стену, мне не будет так одиноко… Понимаешь, мы здесь как слепые, а будущее неизвестно. Мы – из молитвы, те души, самых заброшенные и забытые, которых никто не помнит».

Ступени в карцер – чем ниже, тем они холоднее, даже пальцы поджимаются. А свет туда проходит через вентиляционный ход, забранный сеткой, так что еле различаешь стены. Да и смотреть там не на что – вделанная в камень койка, ведро, кувшин с водой. Цепь, свисающая со стены, свернулась на тюфяке, как спящая змея. Тут не попрыгаешь. И сетка в световоде – та же, что была в руках у мажордома.

Она приподняла свои волосы, чтобы Гойо свинтил железный обруч на шее. Обидно. Даже Мелита ходит без ошейника, пока не начудит по-крупному.

– Про обед не забудь. Лука к стейку побольше.

– Сделаем. Где ты шутить навострилась?

– Бородатый научил, он сидел у шерифа. Я с ним делилась едой.

В тишине много думается. Чувства становятся острее, различаешь каждый шорох и любое дуновение. Впереди – погреб. За спиной – крипта.

«Если сегодня накормят, то и завтра я останусь прежняя. Перед замором – голодные сутки, чтоб ложиться на пустой живот… Брр! Нет-нет-нет, я ещё не готова. Вот бы мистер Тимоти пришёл… Я ж его ещё не поблагодарила. Я имею право на свидание! Так чёрный в клетке говорил. И право на адвоката… А что такое адвокат? Вроде авокадо, на котором Лолу сцапали?..»

* * *

Осмотреть храм Сошествия одному? Грех упускать такой шанс. И второй этаж, чтобы взглянуть на миссию с высоты.

С этими мыслями, сменив кассету в «кодаке», Тим быстро направился к дверям, ведущим наверх.

У-пс! Заперты наглухо.

«А на колокольню?»

То же самое.

Он вернулся к алтарю, сел на ступени и задумался.

«Ладно, миссию содержит секта, утвердившаяся ещё при испанцах. Мало ли в новых землях возникало полуязыческих туземных культов?.. Та же Санта Муэрте, существующая явочным порядком. Поклонники Канозо в складчину поддерживают Дом, берегут его от разрушения. Плюс Дом наверняка субсидируется властями Нью-Мексико. Достаточно набрать десятка два малахольных беспризорниц, кормить и учить их, чтобы считаться «исправительным центром». Но…»

Мелкие странности и неувязки – не в счёт. Одно-единственное мимолётное видение перекрывало их с запасом. Тим не мог разубедить себя в том, что видел бегущее по стене существо. Всё остальное косо-криво объяснялось, а это – никак. Оно существовало реально.

Обряд с гробом. Клэнси признал, что раньше такой был. Без сомнений, ритуал запомнился и вошёл в местные предания.

Быть может, его практикует не начальство Дома, а сами воспитанницы? Есть же обряды посвящения в закрытых школах, университетах… Проведёшь ночь в гробу – и ты своя, испытанная.

«Но существо!»

Путаясь в догадках, Тим через ризницу вышел в сад, засаженный молодыми деревцами. От прошлого тенистого великолепия – если оно было, – не осталось даже пней. Зато здесь разбили вполне приличные клумбы и заботливо их содержали.

За корпусом, скрывавшем в себе недоступную часовню, объявили тревогу красного уровня. Потом донёсся словно бы шум ветра, и над крышей поднялось зыбкое облачко сизо-серого дыма. Похоже на проверку дизель-генератора, хотя звук слабоват. А если это самогонный аппарат, то с такой мощностью можно залить нелицензированным алкоголем всё Нью-Мексико.

«Чем они там занимаются?»

«Холодная война» с комми и тут наложила свой отпечаток – первым делом Тим исключил возможность того, что Клэнси является русским шпионом. За ядерными испытаниями в Неваде проще наблюдать из Лас-Вегаса, где вспышки ярче солнца. Клубящиеся грибовидные облака стали частью развлекательной программы наравне с игорными домами. Там ближе к полигону, там выпивка, комфорт и развесёлые девицы. Да и легче затеряться среди тысяч прожигателей жизни. Никакого сравнения с той глушью, где ты кукуешь в обществе отставных фронтовиков и сирот с тараканами в головах.

К досаде Тима, проход через корпус в патио оказался закрыт – не иначе, Клэнси постарался скрыть свои затеи. У сект много секретов. Однако коридор, ведущий из сада на кладбище, был свободен – и на том спасибо.

* * *

Как и ожидал Тим, могильник миссии окружала сплошная и достаточно высокая стена – продолжение садовой. На кладбище многие надгробия были повалены, занесены землёй, скрыты травой, разбиты. Только в дальнем восточном углу новые могилы выглядели ухоженными. Там между памятниками неспешно ходила женщина, временами наклоняясь и, похоже, раскладывая на холмиках цветы.

Она тоже его заметила и спокойно ожидала, когда Тим подойдёт.

Вблизи это оказалась молодая, лет двадцати с небольшим, высокая и стройная брюнетка, с опрятно убранными волосами. В длинной сборчатой тёмно-синей юбке и белой блузе, с накинутым на плечи цветным платком, как принято у мексиканок. Светлая, матово-смуглая кожа, тонкие черты лица и тёмно-карие миндалевидные глаза выдавали её креольские корни. Держалась она прямо и уверенно, с достоинством.

– Добрый день, сеньор. Вы тот человек, что привёз Ливию?

– Верно. Рад приветствовать, сеньорита. Я – Тим Дункан.

– Меня зовут Онората. Будем знакомы.

– Ливия говорила мне о вас.

– Интересно, что же? – улыбнулась девушка.

– Вы проложили путь в Лордсберг.

– О, это было давно. Старая история. Вряд ли стоит вспоминать. Я была просто вздорной девчонкой.

– Что-то изменило вас? – Тим мельком взглянул на могилу возле Онораты. Вот тебе раз. Ни имени, ни фамилии, только дата – 15.VII.1949.

– Годы. А что вы хотели услышать?

– Может быть, местную легенду.

– Да, Лола успела шепнуть мне, что вы учёный историк. И что целовались с Ливией. Видите, как здесь быстро легенды рождаются?

«Хм. И в каком виде это дойдёт до Лордсберга? Как бы не пришлось ехать быстрее, чем летают сплетни. А то мистер Пузо за мной погонится, включив мигалку и сирену».

– Разве я похож на плейбоя?

– Не очень, – искренне ответила креолка. – У вас умные глаза и слишком строгое лицо. Скорее вы выглядите как учитель, проповедник или бухгалтер.

«То-то я холост».

– …Кроме того, – после краткой паузы добавила девушка, – Ливия очень робкая, ничего такого себе не позволит.

– Робкая!.. Если правда то, что говорят, она укусила кого-то из помощников шерифа.

– Даже мышь кусает, когда её схватишь. Тем более, в Лордсберге все чужие. Ливия не знала, чего от них ждать. А вы чем-то заслужили её доверие…

– Надеюсь, тем, что держал дистанцию.

– …иначе б она не стала фантазировать.

– Странные тут могилы. – Тим сменил тему. – Будто кладбище мертворожденных. Ни крестов, ни имён, ни прощальных слов.

– Те, кто лежат здесь, потеряли всё. И нет таких букв, чтобы написать о них. Они могли быть счастливы в этом мире. Могли бы радоваться свету, любить и быть любимыми, но… – Онората вздохнула, – не прижились. Не суждено. Я могу только дарить им цветы – мне становится легче от этого.

– Не удивлюсь, если раньше Дом решал проблемы обманутых девушек. Кажется, он и сейчас их решает… по-своему.

У Онораты глаза потемнели, блеснув скрытым гневом, а губы поджались.

– И ещё вы похожи на полицейского… или судейского. Они во всём подозревают преступление. Скажите, вы… зачем вы сюда приехали?

– Чтобы узнать истину.

– А может, искать золото апачей? До сих пор здесь вьются всякие типы – дай им карту, покажи пещеру…

– Пещера не здесь. Она западнее, в Аризоне – там, где горы Суеверий.

– О, вы и об этом осведомлены?

– Я собираю легенды.

– Для чего?

Словно очнувшись, Тим осознал, что они с кареглазой девушкой мелкими шагами идут против солнца по кругу, центр которого – безымянная могила.

– Стоп, – заставил он себя остановиться. – Так нельзя.

– Что?.. – вздрогнула она, замерев.

– Мы танцуем для тьмы. Надо вести ход по часовой стрелке, к свету. Тогда злость покинет нас, и мы станем говорить правду.

– Ну… – Онората посмотрела на путь, которым они шли. – Вы правы. Кто вас научил?..

– Отец и мать. Их – деды и бабушки. На моей родине коло ведут не по солнцу лишь на похоронах, а здесь… всё уже кончено.

– Тогда… идёмте, как положено?

Не сговариваясь, они тихо двинулись верным путём. Тим с радостью заметил, что лицо Онораты посветлело.

– Обещайте больше не упоминать девичье горе. В этом вы ошиблись. Дом – не приют для обманутых. Обещаете?

– Клянусь живым Богом.

– Какой странный у вас амулет рядом с крестом. Икона?.. образок?

– Мольфа. Это семейное, из рода в род.

– Вот, вы хотите истины… Что вы будете делать с ней? Разгласите в печати? Понесёте на радио? на телевидение?

– Отвезу учителю. Тот положит её… в замор, чтобы время и покой изгнали из неё все примеси и вздор. Как золото, истина должна быть чистой.

Произнося эти слова, Тим утвердился в том, что сведения о Лас Анимас Бендитас – не для публикации. Есть вещи, которые следует знать только посвящённым. Как многое из того, что стекается в архив профессора.

– Надеюсь, мы будем друзьями, – поколебавшись, сказала Онората.

– Я был бы горд вашей дружбой. В отличие от вас, я не прошёл очищение в крипте и заранее прошу извинить меня, если невольно допущу бестактность.

Она непринуждённо рассмеялась, и Тим ощутил, как натянутость между ними заметно ослабла.

– Вы истый кабальеро, сеньор Дункан. Сейчас я верю, что вы не целовались с Ливией. Идёмте, я покажу вам Дом.

* * *

Глава 5

Вскоре Тим увидел всё, что ему было дозволено.

Может быть, секта Седого и влиятельна, но средств отпускает на миссию мало. Денег хватало на текущие расходы, содержание пансионерок, персонал – и всё. За десяток лет они смогли не столько подновить, сколько законсервировать Дом, чтобы остановить его упадок.

Впрочем, это судьба почти всех частных школ в глухомани. Так же чахло «Лос-Аламосское ранчо», пока его не выкупили федералы, создавшие на базе школы ядерный научный центр.

Выглядел Дом бедно, но чисто и ухоженно. От миссии, прекратившей существование почти полтора века назад, он отличался наличием электропроводки, гаража и антенны на колокольне. Прочее, включая мебель, казалось уцелевшим со времён падре Канозо.

Шагая по каменным плитам галерей, Тим мысленно примерял к себе широкополую шляпу и серапе, а вместо револьвера, оттягивавшего брючный ремень – толедский клинок.

Да, ещё усики, эспаньолку, сапоги со шпорами и чёрную бархатную полумаску.

«Меня зовут Зорро, я защитник невинных и бич злодеев».

Но даже на пристальный взгляд миссия в героях не нуждалась.

Солнце, поднимаясь всё выше, палило патио прозрачным давящим светом. Невольно хотелось держаться в спасительной тени.

Сейсмическая тревога? где она?.. Голос записи смолк, и угроза растаяла, если она вообще была. На дворе тишь и пустота, лишь в сумраке меж арочных опор нет-нет да мелькнёт девичий силуэт. Здешние жительницы явно следили за гостем и где-то в тени за колоннами шушукались и хихикали.

– Если я правильно понял Ливию, побег в Лордсберг – нечто важное в вашей жизни. Вроде ступени взросления или посвящения в студенты.

– Вы догадливы. А как иначе узнать мир?.. Все мы ждём, когда же младшая созреет и решится… и сеньор Клэнси, и донья Филис – все, все.

– …ещё ей шёпотом рассказывают о пути прежних беглянок…

– Само собой, – лукаво улыбнулась Онората. – Если дурёху не направить – уйдёт в горы, в гиблые ущелья. Далеко ли до беды!

– А в городке ждёт мистер Пузо с помощниками.

– На самом деле он хороший человек. Он не очень нам рад, но твёрдо знает свой долг.

– Кто-нибудь избежал его каталажки?.. То есть – все ли вернулись?

Прежде, чем ответить, Онората помолчала.

– Нет. Две ушли совсем.

– Хотел бы верить, что с ними всё благополучно.

– Я тоже. Их трудно обидеть, но разозлить – легко.

– Были весточки от них?

– От одной. Пару лет назад. Почту получает мажордом, поэтому…

– Приятно, что он решил вас порадовать.

– Скорее, предостеречь. Её путь был тяжёлым…

– А вы сами? Как это было у вас? Разумеется, если я вправе об этом спросить…

– Да, можно. Я шла неделю. То пела, то плакала. Меня встретили словами – «Гляньте, индианка полоумная». Был сорок шестой год, все бредили войной и атомными бомбами. Шериф отвёл меня на автомойку и велел поливать из шлангов, настолько я была грязная. Он дал парикмахеру полдоллара, чтобы меня причесали. «Запомни, детка, – сказал он, – волосы говорят о тебе – леди ты или лахудра. Умей выглядеть достойно». С тех пор после побега все мы делаем красивую причёску – это знак.

– Сорок шестой… Уже десять лет прошло.

– Я так решила – остаться, – чуть резковато отозвалась Онората. – Моё право! Убегала, жила на ранчо, узнала грамоту, петь выучилась – прошла всё, и кому как не мне смотреть за младшими. Они мне верят.

Выпалив это, она с вызовом поглядела на Тима – «Ну-ка, попробуй, возрази!»

Тут железно заскрежетали въездные ворота, и в их проём, ворча, вполз запылённый грузовик «форд» G8T, с кузовом под брезентовым тентом. Не иначе, из армейского старья, купленный на распродаже.

«Дом закрыт?.. Только для выхода, а для входа – пожалуйста?»

Онората обрадовалась возможности сменить тему и переключить внимание гостя:

– О, вот и молоко! Я познакомлю вас с шофёром.

Из помятой кабины, там-сям тронутой ржавчиной, выбрался худой, костистый малый в ковбойской шляпе и выцветшем фермерском комбинезоне. Настолько типичный реднек, что казалось – вот, сейчас возьмёт в руки банджо и бойко забренчит Cotton-Eyed Joe. Однако, подходя к машине, Тим отметил, что молодчик держится скованно, без южной лёгкости, а на него – чужака, незнакомца, – смотрит выжидающе… Он даже ссутулился, сжался, готовясь к отпору.

– Макс, он не из полиции, не федерал, – зачем-то сказала Онората. – Мистер Дункан – учёный, историк, изучает церкви, всякие старинные строения.

–Да?.. – с жёстким акцентом выдавил шофёр, застенчиво улыбнувшись. – Отчень приятно. Я – Максим… Макс Хубер, рад видеть вас.

Этого Тиму хватило, чтобы мгновенно насторожиться.

Подобный выговор он слышал. Евреи, спасшиеся от Гитлера в тридцатых, уже притёрлись, их по языку не отличишь, а послевоенные иммигранты заметны – хоть переучились на английский, речь урождённых янки им освоить нелегко.

На больших трассах водилы зарабатывают много, а этот шоферит в чёртовой глуши на ржавой таратайке. Максимилиан Хубер, боится федералов. С чего бы?

Медленный выдох – и вопрос «индейским голосом», на вдохе. Гортанный и притом как бы задушенный голос звучит пугающе, сбивает с толку.

– Австриец?

Протянутой руки Тим как бы не заметил.

Шофёр смешался, ответил отрывисто:

– Да.

– Нацист?

Макс отступил, будто боялся получить пощёчину.

– Найн…нет!

–Для знакомства достаточно, – сухо сказал Тим Онорате.

* * *

Пока сгружали молоко и другую провизию, Тим держался далеко в стороне. Делал вид, что рассматривает остатки каменной резьбы на арках. Краткое свидание у грузовика оставило в душе неприятный осадок.

Похоже, Макс не был слишком удивлён тем, как с ним обошёлся приезжий янки. Не потребовала объяснений и Онората – возможно, слово «нацист» и для неё что-то значило.

Но в таком маленьком, давно притёртом коллективе, каким были жители миссии, никакое событие не остаётся незамеченным. Совершить здесь неординарный поступок – это как бросить камень в стоячую воду. Очень скоро Тим в этом убедился.

Так или иначе, но Дом закрыт, а спрятаться чужаку здесь негде.

Выследить его мажордому было – раз плюнуть.

– Можно отвлечь вас на два слова?

– Да, я к вашим услугам, мистер Клэнси.

– Видите ли, мистер Дункан, – с растяжкой начал мажордом, несколько зловеще перебирая ключи в ручище, – мы здесь очень ценим мир и покой. Нам совсем не нравится, когда кто-нибудь вносит в нашу размеренную жизнь разлад и ссоры. Я хотел бы знать, по какой причине вы так обошлись с нашим шофёром. За него я готов поручиться – он человек порядочный. В его прошлом нет никаких порочащих поступков. Дружить с Максом или нет – ваше личное дело, но демонстрировать неприязнь – не для Дома. Было бы очень славно, если бы вы уладили свои отношения с ним миром. При всех. А теперь я готов выслушать вас.

– Вы действительно хотите знать, почему я отказался с ним знакомиться?

– Да.

– Хорошо. В Первую Мировую австрийцы повесили моего деда и бабушку на глазах друг у друга. Сначала её, затем его. Мой отец чудом избежал расправы. Когда я вошёл в разум, он взял с меня клятву – никогда не пожимать руку австрийцу и не принимать его дружбы. Мы верны своим клятвам. Этого достаточно?

Бритоголовый гигант Клэнси, при всём его внушительном виде, казался немного смущённым словами Тима.

– Извините, но я обязан был спросить. По должности. И всё-таки… У нас общие трапезы; ни у кого нет личных лакеев, чтобы прислуживали за едой – таков устав Седого. Из правила есть исключение лишь для меня – опять-таки, по должности. Вы будете за одним столом с Максом, на глазах у всех. Уже к обеду каждый в Доме будет знать о происшествии. Очень плохо, если над тарелками все молчат о том, что у нас неладно – и так будет всё время, пока вы не уедете.

«Могу уехать прямо сейчас», – едва не вырвалось у Тима, но он вовремя вспомнил про Ливию. Нельзя бросить девушку, наверняка не убедившись, что она в безопасности.

– …а вам придётся быть здесь минимум до завтра.

– Я ответил откровенно, теперь мой черёд спрашивать. Что означает «Дом закрыт»?

– Как ученику Корсина, могу сказать – вокруг Дома неспокойно. В Доме вы под защитой стен, а снаружи… Это пройдёт. Но я должен удостовериться, что оно прошло.

Тем временем Тим суммировал в уме всё им замеченное. «Сейсмическая тревога. Дом закрыт». Затем «Тревога красного уровня. Общая готовность». Шум в патио и восходящий дым.

«А сирена для кого? для соседних ранчо? Должно быть, её далеко слышно в долине Анимас… Почему здешние избегают миссии? Горничная же говорила: «Наши люди туда ни ногой».

– Велик ли радиус угрозы?

– Около мили. Дальше будет спокойнее, однако и там…

– Но Макс въехал без проблем.

– Он местный.

– То есть чем-то защищённый?

– Только тем, что к нему привыкли.

– Проскочить милю, на хорошей скорости… – Тим прищурился вверх, на карниз, изучая резные кресты.

– Риск слишком велик. Не советую.

– Слушайте, а почему миссию не видно с дороги?

– А, вы заметили…

– Сначала подумал, что дело в рельефе местности, но потом… Это странное предупреждение шерифа: «Если возьмёшь её – до миссии доедешь». Какие-то намёки насчёт высохших трупов на пустошах…

– Здесь его территория. Ему и отвечать за дуралеев, что пренебрегают своей жизнью.

– Значит, публично помириться с Максом.

– Если возможно. Это просьба.

– Я попытаюсь. Знаю, как. Но в обмен на свидание с Ливией. Наедине.

– Слушайте, Дункан!.. – Клэнси едва не вскипел. – Какое вам дело? Вы даже не представляете, во что ввязываетесь!..

– Такая у меня профессия.

– Она принадлежит Дому.

– …и находится под защитой законов – федеральных и штата Нью-Мексико. Или в миссии не считаются с законами?

– Ладно, – смирился мажордом, впрочем, не утратив твёрдости голоса. – Тем более, я обещал ей устроить встречу с вами. Ночью. Когда она спит. Это будет полезно… и познавательно. Надеюсь, вам расхочется опекать её.

– Может, в сиесту?

– Нет, после обеда сон некрепкий и короткий. Во мраке всё гораздо интереснее. – Клэнси ухмыльнулся. – Вам ли не знать. Да, заранее предупреждаю – наедине не получится, только при мне. Поверьте, ради вашего же блага.

* * *

Представьте – они ели вместе, в общей трапезной, устроенной на монастырский лад. Низкая длинная зала, мягко освещённая из окон со стороны патио, вдоль неё один за другим два стола. Там, где должен сидеть глава миссии – пустое кресло. Для падре Канозо, который не придёт, но незримо присутствует.

Первый стол занимал персонал, здесь же разместили Тима. За вторым уселись пансионерки, девять душ – от старшей, Онораты, до светлой круглолицей девчонки лет десяти. Двое девушек-подростков вместе с поварихой занялись подачей блюд.

Здешнее меню разнообразием не блистало – бобы с подливой и тортильяс, как утром.Впрочем, сервировка была почти под стать ресторанной, а стряпать здесь умели мастерски, по-домашнему вкусно. Даже лучший фастфуд Лордсберга местной еде в подмётки не годился.

«Явно один из мотивов побега – постный корм. В городе отбивные каждый день. Айс-крим на жирных сливках, пончики…»

Против ожидания, персонал Дома не был чисто мужским. Кроме проворной мексиканки средних лет – келарисы, ведавший кухней и припасами, – присутствовала статная, спокойная учительница, а рыжая девушка оказалась здешней связисткой. Загар удивительно шёл её веснушчатому лицу. Она выглядела выросшей, но не повзрослевшей пацанкой, даже подчёркивала это небрежной стрижкой и синим брючным комбинезоном в духе плаката «We CanDoIt!» и ему подобных.

Словно их нарочно сюда собрали, как образцы для подражания – домохозяйка-хлопотунья, госпожа-матрона и озорная, резковатая гамин вроде героинь Одри Хепбёрн. Смотря кто из воспитанниц какой стиль выберет.

То, что тут кормилась пума Мелита, а по полу бродила индюшка Пепита, выглядело совершенно естественным – иначе и быть не могло в Доме на границе мира. За столом – невидимый Канозо, под столом – Пепита, на милю вокруг – неизвестно что, готовое внести тебя в список высохших.

Разумеется, все искоса глядели на Тима. Этим моментом он и воспользовался. Надо же исполнить просьбу мажордома.

– Дамы и господа, – встав, начал Тим, – я должен представиться вам. Меня зовут Тимоти Дункан, я сотрудник Мискатоникского университета, нахожусь здесь с научной миссией.

Последнее слово как-то само выскочило и заставило его на миг умолкнуть, чтобы осмыслить сказанное.

– Я очень признателен вам за гостеприимство.

«Кстати, а где Ливия? Почему я её не вижу?»

Он сдержался от того, чтобы посмотреть вверх – вдруг она там притаилась, как геккон.

– По воле случая я встретил среди вас Макса Хубера. Не имея против него совершенно ничего личного, я прошу понять меня, связанного семейной клятвой. Если мистер Хубер пожелает объясниться, он может сделать это лично, в любое удобное для него время. Пусть между нами не останется никаких недомолвок. Благодарю за внимание.

Кивком обозначив поклон и конец спича, Тим опустился на скамью.

Отчётливо была слышна одинокая муха.

«Надеюсь, я вас здорово озадачил и на неделю обеспечил пересудами. Главное, теперь вы заняты не тем, какой я нарушитель этикета, а моей фамильной тайной. Ну-с, австрияк, жду на свидание. Я кое-что сообщу тебе тет-а-тет. Но расскажешь ли ты это остальным, а? Скорее зашьёшь себе рот… А в Клэнси я уверен – из этого не просочится».

На нём сошлись пристальные взгляды. Даже пума не осталась равнодушной. Подошла, потёрлась тёплой мягкой мордой, приглушенно урча – мол, я на твоей стороне, Тим, держись, и не забудь, что я люблю мясо.

«Кто из вас выступит с ответной речью? – без вызова, но твёрдо обвёл он глазами сидящих. – Вообще, кто тут главный?..»

Макс, сидевший через стол, по правую руку, выглядел напряжённо и растерянно – он не понимал, в чём виноват перед гостем. Он поворачивал голову в поисках поддержки, но не находил её.

Выручила античная матрона, негромко сказав ласковым голосом:

– Правда – на губах ребёнка. Нанда, сердечко моё, скажи от души.

После её слов вскочила самая младшая, белянка, которая до этого вертелась и ёрзала, всем видом показывая нетерпение. Глазёнки её сияли, руки она сжимала у груди.

– Сеньор, пожалуйста, не сердитесь! Макс не сам пошёл в солдаты, его заставили. А потом судили и отпустили. Макс совсем очищенный, только он очень запуган…

Краем глаза Тим заметил, что шофёр смотрит вниз, в темноту под столом.

«Сколько ему? Чуть меньше тридцати, похоже. Попал в тотальную мобилизацию. В какие войска?.. Научили крутить руль. Или таки воевал?» – с неприязнью думал он, представляя, как этот парень стреляет фаустпатроном по «шерману».

– …и тоже перешёл сюда, чтобы начать жить заново.

– Обещаю не сердиться, – ответил Тим сдержанно, умиляясь искренностью её чувств. Ради девчушки он готов был относиться к Максу безразлично.

– Тогда давайте помолимся перед едой!

Пока за столами бормотали молитву, потупив взоры и сцепив ладони, Тим старался угадать, насколько разрядилась обстановка. Он пересёкся мимолётным взглядом с Оноратой – та явно была довольна.

– Аминь!

Бегло перекрестившись, Тим вдохнул аромат мясной подливы и понял, что живот совсем подвело. На первой ложке бобов его поймал голос веснушчатой:

– Ты так странно это делаешь, Тимоти.

– Что?..

– Ну, вот это. – Она провела тремя сложенными пальцами по воздуху от плеча к плечу. – Я только не поняла, в чём фокус.

– Так положено, – отозвался он безразлично, поняв, что и это будет доложено Клэнси. Чтобы тому было о чём поразмыслить в сиесту. Например, о том, что приезжий – явно не католик, крестится справа налево, вопреки предписанию папы-инквизитора Пия V.

«Штрих к тому, как секта подбирает кадры. Рыженькая – похоже, ирландка, дама – как бы не бретонка, да и с австрийцем ясно – там семь десятых католики. Похоже, и Клэнси ирландец. Но персонал – причём задёшево! – можно в избытке найти, не заезжая дальше Аризоны. Почему в Дом брали именно этих, с корнями, уходящими в Европу? Даже из вермахта, лишь бы соответствовал… чему? Что может их объединять?»

* * *

На десерт подали апельсиновый шейк со льдом. Его наливали в толстостенные высокие стаканы, мигом запотевшие. Холод и освежающий вкус немного утешили Тима. Пока он разгадывал Дом, жители миссии распознавали его самого.

Убрали посуду. Ушли, назвавшись для знакомства, слесарь и кастелян, два охранника, но первым трапезную торопливо покинул шофёр. Зато остальные!.. Обступили, взяв в кольцо, и тут посыпалось:

– Милости просим, я Долорес!

– …или сеньорита Авокадо!

– Метлы захотела?

– Будем знакомы – Кончита.

– Ага, она же Консепсьон, что значит – Зачатие.

На благо, между ними мурлычущей тушей влезла Мелита, иначе б Конча с Лолой поссорились. Кроме того, их развела руками дама, назвавшаяся доньей Филис:

– Тимоти, вы поступили весьма педагогично. Уж я-то в этом разбираюсь.

– Я вас не раскусила, – призналась рыжая, по-мужски крепко пожав ему руку. – Дана Галлахер. Мои тут – проводка, генератор, рация и всякие приборы. Но вы не шотландец, верно? Они там – проклятые пресвитерианцы, вообще не крестятся.

– А мы историй знаем много-много! Я – Сандра. Хотите послушать сказки? Приходите к нам после ужина…

– Алехандра, фу, как можно быть такой навязчивой?

– Но, донья Филис, гости у нас такая редкость!..

– Здесь просторно, и если сеньорита Дана вечером даст нам свет… – не договорив, Онората поглядела на ирландку.

– Запросто. Переноску протяну. Но если вы затеваете вечеринку с танцами, без меня не обойдётесь.

– Я принесу гитару, – обещала Онората, а донья Филис пригрозила:

– Лично прослежу, чтобы ничего крепкого. Только лимонад…

– Танцы! Нора, Норита, пожааалуйста!..

– А я выпрошу дынь у келарисы. Их так здорово лопать!

– …и позову Гойо – он-то сумеет следить за порядком.

– Где Гойо, там текила…

– Он взрослый и женатый.

– …и курево.

– Сеньор Дункан, а вы женаты?

– Алехандра, бесстыжая!..

– Иуу! Уауу! Мя! Мяк! – пыталась привлечь к себе внимание Мелита, путаясь у всех в ногах. Всё же у домашних кошек это получалось мелодичнее, а у пумы напоминало карканье мелкой вороны. Тим наклонился, чтобы погладить громадную кису – должна же и она получить свою долю.

Пока пума прогибалась и нежно урчала под его ладонью, на уме у Тима царило неясное смятение.

Миссия в пустынном пограничье. Почти руина. Международный персонал, навербованный адептами иезуита, ходившего в мир иной и обратно. Приборы. Какие приборы Дана обслуживает?

«Девчонки истосковались по общению, по новизне, слегка одичали на отшибе. Для них любой гость – подарок, даже свихнувшийся искатель золота апачей. А жалкий Лордсберг – полный соблазнов и роскошный, как Париж. Куда уходят рельсы – им неизвестно. Их привозят из Мексики, обложив сухим льдом. Всё это – словно нити, спутанные кошкой. Я не вижу ответа. Должно же быть что-то ясное и верное во всей этой истории. Некий объединяющий момент. Думай, Тимоша. Ищи. Вспоминай каждую мелочь. Не затем ты здесь, чтобы слушать песни под гитару».

Глажение пумы умиротворяло, успокаивало. Вокруг галдел и спорил девчатник, обсуждая будущую вечеринку, а Тим, прикрыв глаза, выстраивал цепочку мыслей.

«Он встретил женщин-скиталиц, живших у норы».

«Как близок огонь, сколь тонкая грань отделяет нас от него!»

«Мы ходим по трещиноватой, хрупкой скорлупе».

«Чистилище святого Патрика в Ирландии, бездна Йон Элез в Бретани – все они врата андеграунда. Дыра в земле – это дверь».

«Вскоре после того, как в Аламогордо рвануло. Все эти адовы бомбы, сеньор – они от дьявола. Должно быть, в пекле свод проломило, когда учёные нажали кнопку».

«Ядерный взрыв в Неваде. Чёрт бы драл атомщиков с их испытаниями!»

Всюду пещеры, ведущие вниз, вниз, вниз. Пещера апачей в горах Суеверий, лавовые трубки с ископаемым льдом…

Онората была первой. В сорок шестом. Через год после опытной бомбы…

И эти причудливые креатуры, которых Христос на фреске выводит из ада.

«Но во времена вице-королей Мексики не было ядерных бомб. Только пушечные ядра».

«А женщины у норы уже были, – возразил дух противоречия в душе. – Что они открыли иезуиту, отчего он поседел? Почему посвятил место душам чистилища, а не святому, в чей день основал её?»

Поднявшись, Тим запросто спросил Дану:

– Ваши предки родом из Донегола?

– А, каков здешний воздух? Мозги прочищает на раз, – усмехнулись ирландка. – Всё так – оттуда, с севера, с самого озера Лох-Дерг. Но Чистилище уже лет триста как камнями завалили. Нет больше нашей заветной пещерки…

Донья Филис уловила их беседу и подплыла, присоединяясь к ней:

– И наша запечатана. В Плуаре – слышали, да? – что в Бретани, в Кот-д’Арморе.

– Часовня Семи Спящих?

– Она самая. – Учительница расцвела, поняв, что гость сведущий. – Очень древняя! Говорят, от создания мира… Семь кукол стерегут её, чтоб не открылась.

Тим с почтеньем склонил голову:

– Приятно оказаться среди знающих людей.

Не вдаваясь в расспросы – ведь ответов можно и не получить! – он перешёл от женщин персонала к Онорате и тихо отманил её в сторонку.

– Я тоже владею гитарой.

– Правда? – обрадовалась она. – Сыграете для нас?

– Обязательно. Только скажите мне – где Ливия?

– Она заперта. Так полагается.

– Норита, вы идёте против солнца.

– Отпустите меня, – прошипела девушка.

– Говорите правду. Глядите мне в глаза, – последнее он произнёс «индейским голосом».

– Ну… Она больше не придёт.

– Почему?

– Она – прежняя. Её день настал. Сегодня я… и Хосема пойдём её причёсывать.

– Замор?

– Поглядите на меня, – почти сердито заговорила Онората. – Я всё прошла, разве я чем-то плоха?

– Стала хорошая… – задумчиво повторил он слова Ливии, отпуская её руку.

– Да, да, да. Ночью сплю правильно. Я – это я, а не…

– После музыки и танцев вы пойдёте к ней…

– Послушайте… она вернётся, обязательно. Все возвращаются. Такова наша жизнь. Я… вы же всё равно уедете, а я могу передать ей письмо от вас, хорошо? Вы напишете, что захотите. Даже краешком глаза в ваше письмо не загляну, это святое. Только вы – и она. А потом вместе сожжём его, чтобы никто даже случайно не увидел. Согласны?

– Я подумаю.

* * *

Глава 6

– Как там, наверху? – спросила Ливия, покончив с мясом.

Для неё Гойо нарезал стейк полосками, чтоб не рвала кусок зубами по-звериному. Порция получилась о-го-го, лука и соуса вволю, а рядом рагу из кабачков с зелёным перцем, ням-ням. Плюс печенюшки с корицей и большая кружка кофе со сливками. Ливия от сытости чуток примлела. Жирная еда хоть ненадолго, но отводит горестные думы.

– Всё о’к. – Гойо сидел в изножье её пристенной койки, от тоски по куреву порою сплёвывая в угол. Дымить в карцере он себе не позволял, и так вытяжка хилая. – Жарища несусветная. У тебя тут благодать, прохладца…

– Поменяемся? Сиди здесь вместо меня, а я туда…

– Хе, хитрая какая… Смотрю, бега пошли тебе на пользу – острить приохотилась, стала бойчей на язычок.

– У, я столько повидала, чего только не наслушалась!.. Дядька с бородой, что сидел в клетке – он весь Диксиленд объездил и ногами обошёл, все Хлопковые штаты. Где только не батрачил. Батрачить – это как?

– На асьенде или ранчо за еду работать, как пеон. Упаси Бог от этого.

– О-о, вон что… Только он звал себя не пеон, а хобо. Он хоббит давно, с «до войны». Когда была депрессия и какой-то ещё Пыльный котёл. Теперь стал старый и подался в Кали-фор-ни-ю, где апельсины; но быки его с гнезда сняли, а Пузо в калабузу посадил…

От жаргона бродяг-работяг Гойо поморщился. Нашёл же старый хрен, чему учить девчонку!..

– Говори уже slammer – кутузка, а нашу calabozo не трожь. Вечно гринго всё перекорёжат, у них язык с левой резьбой… И не гнездо, а поезд. И не быки – линейная полиция.

– Я-асно…

– Рядом спали – он с ума-то не срехнулся?

Когда речь заходит про маяченье, смущается любая. Тема слишком девичья и очень личная. Иная в ответ огрызнётся, даже когти выпустит. Но после первой ходки Ливия ощущала себя взрослой, почти всё познавшей, потому отозвалась небрежно, как бывалая:

– Так, немножко. Просил: «Ты, огонёк, не трожь меня». А чёрный песню пел: «Марш в Египет, Моисей, скажи фараону, что евреев он гнобит – ох, не по закону!»

– Чёрные – они такие. Чуть чего – спиричуэлс поют, пляшут и в ладоши бьют.

– Как там новенькая? – Раз уж разговор стал доверительным, Ливия таки решилась заговорить о гостье из горнила. Хотя обычай Дома велит раньше времени не расспрашивать. Вдруг сглазишь и – у-пс! новый камень с датой на кладбище.

Но Гойо был расположен к открытости.

– На льду стынет, отдыхает. Мажордом при ней бессменно, от обеда отказался. Дана в погреб заходила – вроде, она светится уже не чисто красным, больше золотым.

– Значит, приживётся, – обнадёжилась Ливия, а потом вздохнула: – У нас и живульки нет ей для подсадки…

– На первый раз сойдёт и черепаха. Схожу в долину, отловлю… Удобная скотина – корма мало требует, живёт в вольере, бегает – ползком догонишь.

– Вот бы тебя в вольеру посадили!

– Дело обычное, фильтрационный лагерь, – пожал плечами Гойо. – Всех иммигрантов через это пропускают, наших брасерос тоже. Вы-то чем лучше?

– Но мне ты нашёл самку ядозуба.

– Разве плохо? Полосатая как зебра, сразу видно под ногами, ест раз в месяц. Правда, лопала ты ненасытно, аж хвост в нору не влезал. По-моему, отлично! Куда лучше, чем досталось Онорате. Та до сих пор за гремучку дуется.

– Будут праздновать приход?.. – помолчав, тихо спросила Ливия.

– Наверно, позже, когда вернёшься. Чтобы уж все вместе. – Гойо ответил лёгким, нарочито беспечным тоном.

«Всё, больше еды не будет», – поняла девчонка. Приятная сытость сразу сменилась на тяжесть в желудке. Привычка, нажитая в теле ядозубки, подстрекала всё вытошнить.

– Завтра? – только и прошептала она.

– Похоже на то. Ты… не унывай, обойдётся. – Гойо ободряюще похлопал её по коленке. – Не приход же, который невесть чем кончится. Тут результат известный.

– А… – вскинулась вдруг Ливия, – сеньор Дункан, он здесь? не уехал?

– На что тебе залётный янки? Был – и нету. Зря на него заглядываешься! Городской, учёный – он тебе не пара. Эти, с Янкиленда – гордые сверх меры, остальных всех презирают. – Гойо плюнул звучно, с чувством. – Они пол-Мексики оттяпали и Юг захапали, только чтоб золото и серебро тут вырыть. А теперь ещё бомбы взрывают!.. Тебя, как из часовни выйдешь, можно сразу в частный колледж отправлять – так вышколят, что замуж хоть за принца.

– Сеньор Дункан, он… он кабальеро.

– Ну да, чистый, как вылизан. Всё это глянец, лакировка и одна пустая вежливость. Гринго сызмала учат расшаркиваться и говорить, как по радио. Были у них джентльмены, южане, да огнём всех выкосило, когда Север дрался с Югом. Теперь одни деляги… саквояжники! – последнее слово Гойо произнёс с крайним презрением. – Или клерки, счетоводы. Даже ганфайтеры – их пистолерос, – начисто вывелись. Осталось настоящих смельчаков – на пальцах перечтёшь; я служил с гринго, знаю. Дункан этот – книжный червь, древоточец. С таким в тоске зачахнешь. Да и что за птица – бакалавришка какой-то… Меть выше!

– Это ты мне зубы заговариваешь, – со слезой в голосе выдавила Ливия. – А вот уйдёшь, и я совсем одна останусь…

– Да что такое ваш замор? И не заметишь, как пройдёт, снова будешь с нами.

Во всём, что происходило, Ливии чудилась теперь тоскливая, глухая неизбежность. Посуду унесли – навсегда, дверь затворилась – навеки, тишина настала – до конца всего. Через трубу световода в подземный карцер едва просачивалось слабое свечение. Со всех сторон камень. Дверь, как и решётка вытяжки, покрыта вороным блеском, огнеупорным веществом горнила – ни лазеечки на случай, если вырвешься из тела и станешь биться, стремясь на волю.

Но это уж крайний случай. Чёрный блеск и цепь с ошейником – самим падре завещаны. Он, заступник, много маялся с пришедшими, всё познал своими обожжёнными руками.

– Явись мне, падре, – шёпотом позвала Ливия, уставившись в стену, за которой крипта. – Утешь, пожалей меня. Скажи, что это будет не страшно…

Молчание. То, которое зовётся гробовым.

– Я боюсь тишины, – вслух начала думать Ливия, ободрившись звуком собственного голоса. – Буду говорить, пока не устану. А потом засну.

О чём говорить? На уме одни ужасы.

Значит, петь. Есть множество песен – о любви, о разлуке, о храбрых парнях с карабинами «тридцать-тридцать», что сражались в Мексике за справедливость.

Выбирая песню, Ливия поняла, что на язык просится та, сложенная Оноратой. Называется «¿Quién soy yo?», «Кто я?» – о девушке, меняющей обличья, а поётся в духе бродячих певцов-марьячи.

Кто я? Забыла за годы скитаний!

Где я бывала? Нет в памяти вех!

Малое зёрнышко колосом станет

Искрой была я – теперь человек

Только порой я под луной

Вновь обретаю мой облик былой

Передо мной

Снова проходят

Лики мои чередой…

– Поёшь? – прервал её голос, искажённый трубой световода. Она сразу опознала Лолу.

– Ты? – Ливия даже на изголовье вскочила, подалась к самой стене, поближе к отдушине, насколько позволяла натянувшаяся цепь. – Почему не спишь, сиеста же!..

Что рада, она старалась не показывать. Её не забыли, не бросили!

– Ага, мы по спальням. О тебе толкуем. Передают тебе привет, чтобы крепилась.

– Ладно, я буду! Поцелуй всех за меня!

– И сеньора Тимоти? – кошкой пропела Лолита.

– Он ещё здесь? в Доме? – Ливия аж на носки встала, а ошейник в горло врезался.

– Куда ж он от нас денется?.. – торжествовала наверху Лола. – Уже вечеринка с танцами назначена, музыка будет. Жаль, что ты это пропустишь… Ну ничего, после наверстаешь. Чао! – и злоязычная сеньорита Авокадо упорхнула. Зашуршали её гуарачи, удаляясь быстрым шагом.

Ливии показалось, что солнце погасло. Такая тоска напала!..

Но если повзрослела, не смей плакать, как девчонка из младшей спальни.

А зубы сжались, чуть кончик языка не прикусили.

«Пой дальше. Пой, кому сказано! Она разуется, босая подойдёт назад на цыпочках, я а я пою…»

Всё равно так стало жалко себя, что вместо песни вышло какое-то хлюпанье под прижатыми к лицу ладонями.

Доносилось ли это наверх? Там своих шорохов много, они глушат звуки из узкой отдушины. Но манёвр подружки Лив угадала – та вернулась, опустилась на колени, вслушалась и в утешение прибавила:

– Петь будем на удачу для тебя. И новенькой на счастье, чтобы прижилась. За вас обеих… так и знай.

Лишь тогда Ливию отпустило, и она улыбнулась сквозь слёзы.

* * *

В сиесту полагается вздремнуть. Для дрёмы и дальнейшего ночлега Тиму выделили отдельную комнату с койкой – прохладный и чистый покой с выбеленными стенами и окном в патио. Над изголовьем кровати, как полагается – распятие, чуть ниже на гвоздиках вышивка с крестами, цветами и цитатой из Писания.

Сон не шёл. Напротив, у Тима появилось напряжение от нахлынувших сведений. Сперва он ходил из угла в угол, не находя себе места, потом прилёг.

«Здесь – врата, – пылало в уме. – Действующий портал. Вот удача!.. Притом врата, охраняемые людьми с фамильным опытом. Не укрытие для ушедших от мира – именно портал, ход».

На карте Штатов у профессора таких почти не было. Единственный объект – Китайская шахта в убогом городишке Безнадёга, в Неваде, – был перечёркнут красным, с подписью «Не приближаться!» Корсин знает, где запретно.

Но миссия!.. Настоящая награда для исследователя тайн. Подобные открытия бывают в жизни раз, редко два.

От горячих дум его отвлёк робкий стук в дверь.

– Войдите! – поднялся Тим с койки.

Внутрь заглянул Макс Хубер.

– Могу ли я… – начал он с опаской.

– Да. – В другое время Тим принял бы его без радости, но сейчас австриец был весьма кстати.

Шофёр предпочёл мяться у порога.

– Если я не ошибся понять вас…

– Вы всё верно восприняли.

Тут Макса прорвало; он заговорил торопливо, сбивчиво и жарко:

– Вам не следует думать, что я преступник. Да, я служил в войсках СС, но в небоевой части. Военно-геологический батальон. Не фронтовик, не каратель. Они искали тех, кто есть потомственный горняк, а мы, Хуберы, из рода в род заняты рудничным делом. Такова фамильная традиция. Больше я не могу сказать, прошу поверить мне. Мисс Онората передала, что вы человек понимающий.

«У меня уже есть репутация! Важно её поддерживать».

– Я не интересуюсь вашим прошлым…

«Ещё как интересуюсь! Что искали люди Гиммлера в подгорных безднах? Уж наверняка не клад Нибелунгов. Ход? Крысиную нору, где переждать разгром?.. И кого ты боишься, спрятавшись тут? ЦРУ? парней из Аненербе? Кому-то любопытно знать, куда пропали видные нацисты… Без следа. Как сквозь землю провалились…»

– …просто однажды, лет сорок назад, ваши сородичи сделали моего отца сиротой. Даже больше – хотели истребить мой народ. Знаете слово «геноцид»?.. Мы не евреи, но память у нас превосходная. Из-за австрийцев я отчуждён от родины, которую вряд ли увижу. И должен сохранять себя, чтобы не раствориться в «плавильном котле», не стать янки. Нужны подробности тех старых дел?..

Макс был подавлен его признанием, но теперь, по крайности, ему стало понятно отношение приезжего.

– Нет… Но… Тогда я ещё не родился. Я не могу принять вину за других. В целом я против войны, против насилия. Поверьте, я очень искренне сожалею, что ваша семья так пострадала от Австрии.

– Верю. Но память моя со мной. Наши соседи, поляки, говорят: «Если я забуду об этом, пусть Бог забудет про меня».

– Всё-таки спасибо, что вы были со мной откровенны.

– Я обещал; у нас принято держать слово.

Макс выпрямился; между ними лежала черта, но не пелена злобы.

– Если вам что-нибудь понадобится от меня, я буду рад помочь.

Тим ответил кивком. Чутьё подсказывало, что австриец может быть полезен – если не ему, то науке.

На душе улеглось; мысли обретали упорядоченный вид.

«Возможно, есть целая сеть стражей врат, гейткиперов. Их так же мало, как нас – искателей истины. Иначе бы не собирали персонал с миру по нитке».

Ему приоткрылся лишь уголок, малая часть системы, веками раскинутой по земному шару. От такого впечатления сердце захолонуло. Словно в поисках опоры, он взглянул на распятие – и, наконец, прочёл вышитую латынью надпись по материи, висевшей ниже креста:

«Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам».

* * *

Ради вечеринки в честь гостя, или по какой другой причине, но ужин был куда роскошнее обеда. Проворная кухарка и её бойкие помощницы славно потрудились – манящий дух щекотал ноздри. В ароматы тушёного мяса, овощей и перца вплетался запах спелой дыни, а с ним прежде незнакомый Тиму кисловатый душок забродившего сока агавы. Млечное пульке разливали в зеленоватого стекла «шурупы» на одну восьмую литра, а младшим полагался лимонад. Получалось, ужин насыщал поочерёдно обоняние, зрение и вкус.

Потягивая хмельной напиток, Тим пытался вспомнить, как его делают. Вроде, это процедура хитрая, отчасти магическая, полная хитростей и суеверий. Даже перевозка портит пульке, поэтому вне ареала агавы его не отведаешь. Но здесь, похоже, агава растёт, и ранчерос квасят пульке для себя.

– У соседей есть бродильный чан, – охотно подтвердил Гойо, сам хорошо угостившийся вприкуску с дыней. – Пока сами ковбои не нажрутся в хлам, можно прикупить у них ведро-другое. Наших там полно, порядок знают досконально – баб кровящих к чану сроду не подпустят, и ни богохульства, ни матерной брани. Так что продукт выходит первый сорт, какой архиепископу налить не стыдно. Главное, чтоб Макс успел с канистрой и деньгами!..

Сегодня Макс успел, и теперь блаженствовал за общим столом; на лице его блуждала улыбка.

Порозовевшие лица, смех, звонкие голоса. Лампа с проводом, протянутым мисс Галлахер. Тренькала струнами Онората, подворачивая колки – всё предвещало музыку и танцы.

Купол небес над Домом Седого стал густо-синим. На востоке, в лилово-чёрном бархате, уже робко мерцали первые звёздочки, а запад ещё догорал оранжевым заревом – чуть выглянешь в патио, тотчас представится, что Дом стоит посередине между тьмой и огнём.

Снаружи, из-за стен каре, доносился нескончаемый стрёкот цикад, а издали, со стороны гор, временами слышалось визгливое тявканье и вой койотов. Должно быть, чуткие луговые волки улавливали дух свежеразрезанных дынь, до которых они большие охотники.

Против ожидания, кисловатое вязкое пульке Тиму понравилось. Попросил себе второй «шуруп», ему наливала Дана. Ради вечеринки она сменила суровый комбинезон на более лёгкий наряд – в её гардеробе нашлась и юбка «солнце клёш», и белая блузка. И вела себя мисс Галлахер заметно женственнее, что не ускользнуло от внимания мужчин. Макс то и дело на неё поглядывал. Хотя в пару ему подходила скорей Онората – высокая, стройная, темноволосая.

* * *

Достаточно дать хмелю власть над собой, расслабиться и влиться в атмосферу пирушки, раствориться в ней, но Тим не мог себе этого позволить. За силуэтами снующих девушек ему порою виделось лицо Ливии – пепельное, печальное, с немым вопросом в глазах: «А как же я?» Среди сидящих за столами словно зияло пустое место – для той, которую заперли, приговорили к обряду времён испанской инквизиции.

Ощущение её отсутствия тихо и постоянно терзало Тима, а избавления не было.

Ради праздника мог бы придти и Дон Клэнси, однако он не явился.

– Сегодня, – ударив по струнам и прервав общее многоголосье, заговорила Онората, – у нас удивительный день. Гости в Доме – редкость, и вдруг нам выпало столько счастья…

– Да! Да! – согласно зашумели, захлопали в ладоши девушки, а младшая Нанда прямо запрыгала.

– Как завещал падре, заступник наш, мы держим дверь открытой и рады входящим. Гость в дом – Бог в дом! Странник или беглец – каждый получит приют. А мистеру Дункану мы рады вдвойне, с ним вошла удача. Это надо достойно отметить.

– Нора, спой для него!

– Твою любимую!

– Как скажете, сестрицы. Я – со всем удовольствием…

У неё оказался сильный голос, как нарочно созданный для душевного пения.

Даже для особенного пения, в котором Тим кое-что смыслил.

Уже первый припев невольно заострил его внимание, а дальше – больше:

Я была ветром пустыни,

Светом кровавой луны

Я была рыжим койотом,

Видела хищные сны

Зноем согрета, ползла я

В теле гремучей змеи,

И из норы под камнями

Очи сверкали мои

Пумой проворной бежала

Возле людского жилья,

В двери девицей входила –

Всё это я, это я!

Кто я такая – сама я не знаю

Где я живу – приходи, погляди

В тайной надежде тебя я встречаю –

Может быть, счастье нас ждёт впереди?

Ей сразу стали подпевать пансионерки. Ко второму куплету Норите вторил целый девичий хор, но негромко, чтобы дать простор голосу солистки. Последнюю строфу «Ранней порой…» она повторила, и тут хор почти заглушил её, в некоем самозабвении выпевая «Стану навеки милому верной женой!» Словно сок агавы с его мягко пьянящим действием побуждал их оглашать мечты в полный голос.

Раздались рукоплескания и крики «Браво!», Нанда бросилась Норе на шею. Сама певица сияла, счастливая и чуть смущённая. Поднявшись, она величаво подошла к Тиму и вручила гитару ему со словами:

– Как обещали, сеньор…

– Сказано – сделано, – принял он звонкий инструмент. Пока приноравливался к струнам, нашёл глазами Макса и, постучав по верхней деке пальцами, со значением наклонил голову: «Слушай, помогай». В первый миг австриец, занятый приятным разговором с Даной, чуть растерялся, но затем уловил суть просьбы и ответил кивком.

Что ни говори, помянутая профессором «древность в крови поколений» многое значит. Потомственный горняк, вдобавок гейткипер, просто обязан понять с полу-взгляда.

Но что им спеть? И как?

Ответ подсказали цикады, без умолку стрекочущие вокруг миссии.

«Да. То, что надо».

Перебирая струны, нащупывая нужное звучание и резонанс с душами присутствующих, Тим заговорил глубоким, монотонным, низким голосом, устремив взгляд куда-то сквозь стены:

– Далеко-далеко, за великой водой, лежит зелёная земля Аотеароа, Страна Длинного белого облака. Её смуглые люди отважны, даже их дети – с воинским духом. Чтобы они росли сильными и смелыми, мудрецы сложили для них песню о цикаде… о цикаде… о цикаде… Вы слышите их? Они поют сквозь ночь, а я только подыгрываю им… Вот как поют в Аотеароа. Когда звенят струны, ноги сами идут в пляс… в пляс… в пляс…

Последние слова шли уже вместе с музыкой, с частым ритмом, зовущим раскачиваться в такт, а смекалистый Макс подхватил мелодию, отбивая её руками по столешнице –

Эй, в ладоши хлопните

Эй, погромче хлопните

Эй, все пускайтесь в пляс

Кроха-цикада сейчас

Поёт для вас

Пой, цикада, пой

Пусть звенит под луной

Голос твой –

Та-ра-ра-та ки-та ки-та

Та-ра-ра-та ки-та ки-та1

Спев один раз, Тим завёл песню по новой, не прерываясь, опустив лицо к гитаре и порою встряхивая волосами. Ему и смотреть не надо было – и так знал, что девушки вскочили, с ликованием закружились в танце, хлопая в такт, часто притоптывая гуарачами и припевая:

– Та-ра-ра-та ки-та ки-та! Та-ра-ра-та ки-та ки-та!

Когда он вскинул лицо, то увидел пляшущими и Онорату, и Дану. Даже донью Филис захватило – качаясь, она прищёлкивала пальцами. А уж как упоённо барабанил Макс!..

Тим повторил песню трижды, после чего накрыл струны ладонью – всё, кончено!

– Ой, здорово! – подскочила Сандра, казалось, готовая расцеловать певца, но чудом удержалась. Столпились вкруг него и остальные, благодаря наперебой.

– Ещё, ещё! – просила Нанда, скачущая будто козочка. – Ещё разочек!.. Та-ра-ра-та ки-та ки-та…

– Больше нельзя.

– Ну, пожаааалуйста!..

–Сердечко моё, угомонись, – увещевала её донья Филис. – Сеньор Дункан учёный, он знает, сколько раз петь…

– Попрыгунья, я сейчас джигу на гитаре смастерю, – посулила Дана.

Что удивительно – ведь смастерила!

Веселье в трапезной плескало через край, поднялся в пляс и Гойо, пошёл по кругу, поводя руками, подворачивая стопы. Тим обратил внимание, что Онората и другая девушка, Хосема, как-то незаметно исчезли, а вернулись полчаса спустя, серьёзные, даже сумрачные.

* * *

– Пф!.. тьфу!.. Надо было мне все страхи на бумажке записать и в Санта-Фе отправить. Старику-Депресняку в живот. Пусть бы они там с ним сгорели, – запоздало сожалела Ливия, пока Нора намыливала ей голову над тазом. – Ой, в глаз попало!..

– А не моргай, зажмурь глаза. Ну-ка, нагнись. Будешь вертеться да брызгаться – так мы всю комнату пеной забрызгаем.

По совести сказать, Лив была безумно рада, что в её грустный чёрный вечер, в её тягостное одиночество вошли две старшие – с шумом, с топотом, с бряцаньем вёдер и звоном таза. Они натащили едва не пятнадцать галлонов горячей воды, протянули провод и установили жестяной рефлектор со спиралью. В мокрой суматохе мытья как-то забылось, что впереди ночь и замор. С неё стянули платье, как с сардельки шкурку, велели стоять в тазу ногами и обливали из кувшина, а сама чтоб тёрлась, оставляя прежней жизни грязь и пот побега.

– Вылезай и встань на тряпку. О, сколько с тебя сошло, грязнуля… Надо б ещё ламповым керосином оттереть, только здесь дышать станет невозможно. Нора, макни ей голову в ведро, а я пока помои вынесу.

Когда Хосема ушла, Нора шепнула:

– Сеньор Дункан о тебе спрашивал.

– Правда?! – вскинулась Лив, звякнув цепью и густо разметав брызги. – А что сказал? А как он говорил?

– Интересовался, где ты. Он знает про… про всё, но не думал, что случится так скоро.

– И я тоже, – сдавленно, стараясь не всхлипнуть, ответила Ливия. – Он… хотел мне что-нибудь передать?..

– Я намекнула, что он может написать тебе письмо. Чтоб ты потом прочла. Всё-таки ему придётся покинуть Дом… Лив, он славный малый, но посторонний.

– А он Богом клялся и крест целовал, что за меня заступится.

– Лив, клятвы клятвами, а жизнь сильнее.

– Неужели он вот просто так и уедет?..

– У него своя судьба.

– Тогда… скажи ему, что я… что я его…

– Нет, детка, этих слов не говори. Ты к нему от страха потянулась, а минует страх – пройдёт и чувство. Вот увидишь.

– А ты? Ты сама?.. Ведь он нравится тебе, верно? Только не ври! Я угадала?

– Не знаю… Он умный, владеет собой, знает свой интерес. Других людей понимает и отзывчив к ним. Но внутри у него твёрдо, как железо. Кажется, эту его сердцевину руками не взять. Которая смягчит его, та будет счастлива. Не я. Мне он мог бы стать братом – на такого можно положиться.

На лестнице послышались шаги Хосемы.

– Всё, хватит болтать, пора твоей причёской заниматься. Сейчас намочим твою гриву сахарной водой, сделаем укладку и подсушим рефлектором…

– Зачем мне причёска?.. Глупо это.

– Таков обычай, детка. Без правил и обычаев вся жизнь – как прерия с диким зверьём.

Молча, терпеливо ждала Ливия, пока сохли волосы. Она становилась очень красивой, какой, может быть, никогда раньше не бывала. Но её красоту ждал саркофаг, и ни один парень ею не залюбуется. Только потом… потом… после страха.

Старик-Депресняк – громадное чучело; его строят на фиесту в Санта-Фе, а потом жгут огнём, – не дождался её письма. Страх остался с ней и давил в груди, сжимал обручем голову.

Издалека, из-за каменной толщи, доносилось пение луговых волков.

Индейцы говорят, что когда мир кончится, и всё исчезнет, останется лишь ночь и в ней – койоты. Так им судил индейский бог – воем оплакивать ушедший мир, в котором всё было прекрасно – мужчины, женщины, песни, птицы в небесах и кони в прерии.

* * *

1«Tarakihi» («Цикада»), т.н. «детская» хака – боевая песня и танец народа маори. Перевод авторов.

Глава 7

С наступлением тьмы на углах галерей, квадратом опоясавших патио, зажгли по старой висячей лампе-керосинке. Похоже, они служили ещё во времена Джеронимо, а пистолерос под ними резались в карты и пили текилу. Разглядеть что-либо эти жалкие светильники не позволяли – только идти по прямой, без опаски врезаться в колонну или упереться в стену.

Патио между слабых четырёх огней заполнял зыбкий полумрак. Нагревшиеся за день каменные плиты остывали. Струящееся ввысь тепло рисовало в темноте шевелящиеся фигуры – то ли деревья, то ли неясные силуэты.

По-прежнему, хоть и потише, стрекотали цикады, но рыжие волки смолкли. Тим было подумал, что койоты пошли на охоту, однако ночь дала понять – не всё так просто.

Покинув трапезную и пожелав весёлым девушкам добрых снов, он решил освежиться прогулкой и направился вдоль западной галереи, а потом вышел в патио. Под открытым небом всё-таки просторнее и легче дышится. Девичья стайка шла через двор к северной галерее – фигуры пансионерок терялись в синей мгле, путались с тепловыми фантомами. Только удаляющийся живой смех обозначал, что идут люди, а не призраки.

Подходить к их спальням было невежливо. Неторопливо описав полукруг по двору, Тим оказался у ограждения бассейна. Здесь как-то особенно парило, словно сухая чаша накалилась втрое сильнее плит и излучала жар, будто печь.

На стороне запретной часовни Седого отворилась дверь. Слабый отсвет из помещения позволил Тиму разглядеть высокую, плечистую фигуру мажордома и нечто живое с ним рядом – ростом с крупную собаку, шириной как свинья, на быстро движущихся сухих ногах.

Это зрелище длилось мгновение, потом дверь захлопнулась. В руке Дона Клэнси вспыхнул ручной фонарик. Его луч на миг выхватил из темноты согнутое тело, щетинный гребень на загривке, длинную морду с лимонно светящимися глазами. В луче махнул большой голый хвост, тень прыгнула – и Тим, машинально скользнув ладонью по поясу, пожалел, что оставил револьвер в комнате. Нелепо же ходить с оружием на вечеринку. Следующим скачком существо взлетело на крышу, мелькнуло над ней и пропало.

Стало тихо. Фонарик мажордома водил лучом по патио, словно Клэсни чуял присутствие чужого.

Надеясь остаться незамеченным, Тим одними губами заговорил: «Сквозь меня, врозь меня…»

И осёкся, когда снаружи, из-за стен, раздался одинокий вой.

О, лучше слышать пушистых койотов!..

Угроза и сила звучали в этом вое, готовность напасть и хищный поиск твари, бегущей по свежему, пахнущему страхом следу.

«То-то рыженькие разбежались, – выдохнув, Тим стряхнул мгновенную оторопь и собрался с силами. – Им с этим не сладить».

Его раздражало, что он не может угадать вид креатуры. Мешало впечатление, что она сшита из частей разных животных.

– Мистер Дункан? – Мажордом таки разглядел его. – Я как раз думал о вас… Удалась ли вечеринка?

– Вполне. – Уже не таясь, Тим двинулся ему навстречу. – Было весело. Вас не хватало.

– Сожалею, но неотложные дела мешали мне присутствовать. Обед я пропустил, а ужин придётся есть остывший… но не раньше, чем выполню данное вам обещание.

Он отвёл фонарик в сторону, чтобы свет не резал гостю глаза. Даже в рассеянном слабом свечении было видно, что Клэнси слегка осунулся и побледнел. От него едва заметно пахло зверем и тем рагу, которое подавали на пирушке.

«Если он не ел – значит, кормил кого-то? С рук. Потом вытер их тряпкой, но не вымыл».

– Странный звук. – Тим поднял голову, словно хотел уловить в звёздной черноте нить улетающего воя. – Кажется, как будто что-то другое воет; это не волк.

– Местные говорят – так поёт чупакабра, когда сытая, – охотно отозвался Клэнси.

– Боже правый!.. А когда голодная?

– Голодная, она молча нападает.

– Удивительно, что ковбои её до сих пор не пристрелили.

– Здесь не разводят коз, её главную пищу. Овец стерегут волкодавы. А с длиннорогой техаской ей не справиться – подденет и швырнёт подальше. Не говоря уж о быке.

– Значит, сегодня чупакабре повезло.

– Похоже. Эти края бедны живностью, да и та… Разве что добывать кроликов. Дикобраз колючий, вилорога ещё догнать надо – он даёт сорок миль в час, а с перепуга и полсотни. – Клэнси жестом пригласил Тима идти по галерее. В левой его руке Тим заметил нечто вроде указки длиной с фут.

– Это рядом, в двух шагах. Прежде, чем войдём в карцер, должен вас предупредить. Во-первых, никаких криков, возгласов и резких движений. Вообще старайтесь молчать, а если заговорите, то не повышайте голос. Во-вторых, держитесь рядом со мной и при первом слове «Назад» отступайте на лестницу. Поверьте, это не причуды и не стремление вас заморочить. Вы оказали нам важную услугу. Я не прощу себе, если вы пострадаете из-за того, что я не предостерёг.

– Кажется, мы идём смотреть на спящую девицу. Не в клетку ко льву или гризли.

Клэнси остановился у двери под табличкой «Здесь покой» и, зажав фонарик подмышкой, полез за связкой ключей. Без них он выглядел, как кардинал без перстня.

– Уж как сложится. Иной раз к гризли заходить спокойнее. Я иду первым. Осторожно, здесь ступеньки.

Место покоя запиралось на два замка – и верхняя дверь, и дверь внизу лестницы. Последняя – чёрная, как лакированная, – была снабжена глазком с заслонкой. Заглянув в него, Клэнси довольно хмыкнул:

– Ага. Маячит. Входим тихо. Имейте в виду – то, что светится, и есть Ливия.

Свой фонарик он погасил.

Сначала Тим увидел квадратную комнатку с каменными стенами и вделанной в стену кроватью, на которой спит знакомая ему девушка. Затем он понял, что Ливия красиво причёсана и как-то слишком расслаблена – лежит навзничь, бессильно вытянувшись. Хотя дыхание её заметно – редкое, неглубокое. Со стены к изголовью свисала цепь.

А потом он осознал, что освещает комнатку не лампа.

Над Ливией, над её головой, без опоры и подвески бесшумно парил золотой шар величиной с грейпфрут. Он казался горящим – от шара вверх исходил как бы прозрачный язык пламени.

«Подобен клубкам огня на той фреске. Или как хитодама, обнажённая душа».

– Теперь вы видели, – прошептал в стороне Клэнси.

– Ливия, – позвал Тим негромко. – Я здесь.

– Что вы делаете? – зло зашипел мажордом.

Шар вздрогнул, качнул языком и поплыл к Тиму.

– Назад. Назад. Вы оглохли?..

Но Тим сам шагнул навстречу шару, протянул правую руку ладонью вверх и начал вещать нараспев по-русински:

– По белым облакам и чёрным скалам на полонину зелёную, вот моя заветная дорога. Там зажгу я с Господцем огнище-ватру, пусть полыхает и гонит всё темное прочь. Я пастырь, знаю каждую овцу по имени и шерсти, дам каждой колоколец, чтобы нашлась в тумане, чтоб волк и чёрный дух её не тронули. Гори, мой пламень золотой, освети, освяти моё место. Если пойду я и долиной смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…

Пока он выговаривал эти слова, шар приблизился к его руке, поколебался в воздухе и опустился на ладонь. Тёплый и щекотный, словно свернувшийся клубком котёнок. Пламенный язык его втянулся, исчез.

Дав шару время угнездиться и успокоиться, Тим бережно накрыл его другой ладонью и прошептал:

– А теперь спи. Спи. Спииии…

От его голоса шар померк, сжался между ладонями. Тим выждал, подошёл к кровати и осторожно опустил его на лоб спящей – тот погрузился, словно в дым. Едва он скрылся, над челом Ливии возникло янтарное свечение и ореолом осияло голову. Длилось это лишь пару секунд; затем сияние угасло, и в карцере стало темно.

– Идёмте, – сквозь зубы молвил Клэнси, зажигая фонарик. – Нам надо побеседовать.

* * *

В кабинете под названием «Свечная лавка» мажордом долго не находил себе места. Бросил на стол указку, оказавшуюся палочкой шоколадного цвета – то ли пластиковой, то ли эбонитовой, с виду мятой или заточенной под хват пальцами. Поскольку уставший, даже взмокший Тим сел, мажордом возвышался над ним, как скала.

– Мне доводилось слышать, что профессор Корсин подобрал себе команду из особенных людей. Теперь я убедился в этом. Какова именно ваша изюминка?

– Погода. Я разбираюсь в погоде.

– И только?.. А заклинание? Что вы читали, на каком языке?

– На карпато-русском. Это молитва чабанов.

– Так вы русин… Ну, да, и креститесь по-своему… Но перестаньте скромничать. Мне уже сообщили, каквы пели на гулянке. Дай вам флейту – вы всех за собой уведёте…

– Этим не владею. Радость, веселье – да. Защитить себя сумею. Но зло мне запретно.

– Что так? – наконец, сел и Клэнси, не сводя с Тима сердитых глаз.

– Родовой завет.

– Вы из потомственных?

– Дед мой, о котором я упоминал, был мольфаром. Так зовут в Карпатах заклинателей погоды. За это его и убили австрийцы… Дар передаётся через поколение, вместе с запретом. Вот, досталось мне. Я утолил ваше любопытство?

– Почти.

– Пока вы новые вопросы не придумали, позвольте мне спросить.

– Извольте.

– Кто она?

Прежде, чем ответить, Клэнси в раздумье покатал по столу свою палочку.

– Вы… ваш отец уехал из Карпат в поисках лучшей доли? С надеждой на успех?

– Примерно так.

– Значит, поймёте. Наш Макс покинул Австрию по той же причине. А теперь представьте, что есть… некое место. И те, кто ищут новой жизни, уходят оттуда, оставив в прошлом всё… даже тело и память. Обгорая, выгорая по дороге. По-другому пройти сквозь горнило страданий нельзя. Дальше – кому как повезёт. Обычная судьба эмигрантов. Один так слаб, что не дошёл. Другого тяготы пути добили, уже здесь. Третий, четвёртый, пятый – прижились… Вы их видели. Даже в истинном облике. И песню их слышали. Быть не может, чтобы Онората её вам не спела.

– Спела.

– Стоит ли мне продолжать? Умному достаточно. Просто надо раз и навсегда усвоить – наша юдоль скорбей вовсе не так плоха, как кажется. Здесь просто рай в сравнении с горнилом.

– Там действительно насколько плохо?

– Хотите заглянуть туда?.. Волосы ваши жаль – такой красивый цвет, а станет седым.

– Что, это неизбежно?

– Почему, по-вашему, я бреюсь налысо? Угадайте.

– Вам-то зачем было ходить путём Канозо? Вы менеджер, наёмный управляющий…

– По должности. Устав велит – мажордом должен знать, с чем имеет дело.

– И каковы ваши впечатления? – В Тиме проснулся учёный, а наука жалости не знает.

– Их не передашь. Если грубо – оглушительный слепящий гул и… – Клэнси запнулся, будто ему к горлу подступило, но преодолел себя, – и они. Легко понять, почему их влечёт сюда, через любую лазейку.

– Тех, что на фреске?

– Падре, мир праху его, слишком мягко описал художнику их вид в горниле. Жалостливый был. Другой бежал бы отсюда до Мехико без передышки, а он остался и взвалил всё на себя.

– Да и вы не из робких. Должно быть, вас предупреждали…

– Было дело. Но триста долларов в неделю… Где ещё с моим дипломом столько заработаешь?

Вздохнув, Клэнси убрал мятую палочку в ящик стола.

– Если нервы позволяют – ложитесь спать, мистер Дункан. Поверьте, здесь вам больше делать нечего. За то, что вы привезли Ливию, я рассчитался сполна – вы же не денег искали, а знания, верно? Значит, своё получили. Завтра утром вас накормят, Макс нальёт бак вашей машины доверху – и в добрый путь. Надеюсь, вы уразумели, что обратного пути не будет. Даже если приведёте в Анимас сапёрный полк с экскаваторами и бульдозерами, и он сроет горы до подошвы, миссию вы не найдёте. Она – для своих.

– Пусть так. А что будет с Ливией?

– Забудьте о ней. Она только миг в вашей жизни. Ваша судьба – познавать, а её – выйти замуж и продолжить род.

– Может быть. – Тим поднялся, про себя твёрдо сказав: «Если я забуду об этом, пусть Бог забудет про меня».

Правую ладонь до сих пор пощипывало – кожа помнила золотой шар.

– Да, последнее – как вы вернули её в тело? – раздался вдогонку вопрос Клэнси, когда Тим уже взялся за дверную ручку.

– Как?.. Инзорцизм. Водворение духа на его место. С ней было просто – она добрая.

– Просто?.. Кажется, вас пот прошиб.

– Попробуйте сами – поймёте, каково оно.

– Нет уж. Не моя профессия.

Задержался на пороге и Тим:

– А дальше… за горнилом – что там?

– Так далеко не заходил даже Канозо, хотя в ту пору люди были куда крепче.

* * *

Пока Тим шёл к своей комнате, ему не давало покоя ощущение, что он упустил нечто важное. Какую-то деталь или смысл увиденного. На ум лезло всякое разное. Стоило немалого труда упорядочить и осмыслить впечатления.

Ответ пришёл перед тем, как он – режим прежде всего, полуночничать вредно, – собирался ко сну и взглянул на цитату под крестом:

«Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам».

Ангелам.

«Какие «врата ада»?.. Они молятся, крестятся за столом… Не для меня же! Это ежедневное, привычное… А раньше? Могли точно выбрать из висельников того, кто искренне раскаялся, вернуть ему жизнь, направить на верный путь. Кто способен на такое?»

И её ореол…

«Ты никогда не видел его наяву, лишь на иконах. Поэтому глазам не веришь. Гало, коронный разряд, люминесценцию видел – но не это. Оно старше эры – фарр, древнеперсидское хварно, у нас – нимб. Божественный, царский огонь силы, мудрости и власти. Над головой простушки из нью-мексиканской глуши!.. И Клэнси готов погасить его, запереть в теле – чтобы Ливия стала хорошая и спала ночью правильно».

Поймал себя на том, что беспокойно меряет комнату шагами.

«Куда разъезжались девицы отсюда, куда унесли свой огонь? С кем продолжили род, поделились силой?.. Кто их потомки?.. Внешне это люди. Мимикрия, сэр. Это наши политики? аристократы? Учёные и проповедники? С фарром можно всё. Руководить народами, затевать революции или создавать империи… Почему Клэнси сказал «через любую лазейку»? Есть другие? Эта – не единственная? Где ещё врата, откуда лучезарные приходят к нам? И зачем?.. Что им нужно? Кто посылает их в новую жизнь, разрешает им придти сюда?»

Замерев лицом к распятию, Тим ответил себе:

«В конечном счёте – Тот, кто посылает ангелов. Само их имя – посланники».

Не сразу удалось ему заснуть. Перед глазами, в темноте закрытых век, сполохами мелькали образы минувшего дня – манерная босячка в офисе шерифа, робкая пассажирка в машине, ящерицей бегущее по стене существо. Потом креатура под лучом фонарика, золотой шар в горсти… Тёплая нежность последнего словно ещё согревала ладонь.

«Кем их считают здесь?.. Если это обман – кто обманулся, я или Канозо?.. Он судил о них как католик своего времени – и его поняли, с ним согласились. Не сочли еретиком, позволили сохранить миссию. Чтобы принять лучезарных в свои ряды? усилить церковь и колонию? изменить мир?.. Как пить дать, бумаги с оправданием Канозо скрыты или уничтожены – в них слишком много соблазна, ведущего к смятению умов и потрясению основ. К тому смятению, в котором я сейчас. Ну-ка, Тимоша, баю-бай. Утро умнее вечера. Очерти кровать кругом, так надёжней – рядом ходит чупакабра… эта-то как затесалась в миссию?»

* * *

Разгоралась кайма гор. Здесь солнце всегда приходит из Техаса, с нефтяных полей. Пока оно не перевалило через массив Анимас, миссия зябла в тени. Лишь дрожащий столбик воздуха над кухонной трубой показывал, что это место – населённое.

Из норы на горном склоне высунула морду чупакабра. Принюхалась и чуть не заскулила – совсем постный завтрак готовят, невкусный. Бобы и овощи, разве этим наешься? День такой. Значит, точно сегодня Ливию в ящик кладут.

Пока дверь крипты не закроется за Лив, никто куска в рот не возьмёт. Потому что некрасиво сытым провожать голодную.

Соответственно, и келариса наружу миску не вынесет.

Она поводила наморщенным носом. Ещё пахло вчерашним выбросом из горнила – жгучим, царапающим ноздри. Скорей бы ветер унёс. От этого запаха внутри шевелилось злое раздражение, хотелось кусаться, аж зубы чесались.

Солнце залило долину и её ранчо. Со стороны коралей слышалось мычание, хлопки бичей, а от миссии слабо доносились голоса.

Там прощались.

От карцера до крипты рукой подать, но подземелья напрямик между собой не связаны, лишь через галерею. Отсюда традиция проводов, когда назначенная на замор следует мимо своих подруг, а те утешают её и желают скорее вернуться.

Даже Мелита пришла, чтоб дружески лизнуть ладонь Лив и помурлыкать.

– Словно родишься вновь, – обняв Ливию, шепнула ей Хосема. – Сама удивишься, насколько легче станет. Ты красивая, как невеста…

– Ага, – в тоске чмокнула её Лив. Нашла старшая, чем польстить. Тут света белого напоследок досыта не наглядишься, а она про свадебный венец поёт. Молчала б лучше, парикмахерша.

Каждая шептала что-нибудь хорошее, для воодушевления – а оно никак не приходило. И могло ли?

В сторонке молча стоял Гойо, постукивая себе по бедру палочкой цвета шоколада. Цепь снята, но от конвоира не уйти – если рванёшься, вмиг жезлом успокоит.

Дошёл черёд и до объятий с Оноратой.

– Вчера Чупа приходила, вся в волнении, – сказала та на ухо. – Новенькую посмотреть, ну, и покушать тоже. Дон ей скормил остатки от пирушки. О тебе спросила, удачи пожелала.

– Чупка? – Ливия встрепенулась, стряхнув с понурых плеч уныние. – Как она там? Давно не бывала…

– Отощала. Сушь долго держится, еды на воле мало… Жалко мне её, нескладную. Когда ж ей повезёт?.. Сказала – пусть тебе только хорошее снится.

– А мне снился вчера мистер Тимоти. – Лив порывисто схватила Онорату за руку. – Будто держал меня за самое сердце, вот тут, – положила она ладонь себе на грудь. – Почему его прощаться не позвали? Я хочу его видеть. Позовите, пусть придёт!

– Лив, нельзя.

– Почему нельзя? – с каждым словом повышала она голос. – Почему он не пришёл? Он же слово дал!.. Мистер Тимоти! – закричала Ливия на срыв, уже со слезами. – Где вы?! Помогите мне!

* * *

Так и не донёс Тим ложку до рта. Поняв, зачем завтрак ему подали в комнату, он вскочил из-за стола. Быстро достал из-под матраса «дитектив спешл», сунул его за пояс и выбежал на галерею. Скопление девиц в тени на южной стороне заметил сразу, поспешил туда. Краем глаза увидел, что Дон Клэнси вышел из свечной лавки, даже вроде окликнул его, но отвлекаться было некогда.

Когда он подошёл, девушки все разом отступили, оставив Тима с Ливией и Гойо. «Испанский индеец» держал палочку на плече девицы, она уже молчала и выглядела какой-то пришибленной. Только глаза глядели умоляюще.

– Гойо, пожалуйста, повремените с вашим делом, – вежливо и настойчиво попросил Тим. – Я поговорю с мажордомом, и уже тогда…

– Без проблем. Вон он топает к нам, так что заминки не будет.

Дон Клэнси выбрал длинный путь – с западной галереи на южную, держась под сводами.

– Идёмте и вы со мной, – пригласил Тим. – Если она может ходить.

– Пока может. Лив, шагай.

– В чём проблема, мистер Дункан? – величаво спросил мажордом, сблизившись с ними. Он тоже поигрывал палочкой в правой руке.

– Просьба. Избавьте девушку от бесчеловечного обряда.

– Увы, таков старый обычай. Я не в силах изменить предписанного порядка. Вам лучше уехать прямо сейчас, чтобы в миссии сохранился мир. Машина заправлена, ворота открыты. Прощайте, мистер Дункан.

Какое-то мгновение Тим колебался.

Или – или.

Бросить всё, увезти только научные находки…

…или сделать по велению души.

– Я уеду, – отодвинувшись, чтобы держать Дона и Гойо на дистанции, он быстрым движением достал кольт. – И уеду не один. Быстро, оба – положили палочки на пол. Считаю до трёх.

Давно, ещё с армии, Гойо не слышал настолько приказного тона. Даже у мажордома получалось мягче.

И ведь рука у янки не дрожала! Серьёзный малый.

– Раз. Если думаете, что я не стрелял в людей – ошибаетесь. Два…

– Ну, ты орёл… – процедил Гойо, подчёркнуто медленно склоняясь и кладя палочку.

– Одумайтесь, Тимоти, – мягко, вкрадчиво заговорил Клэнси. – Вы сами не понимаете, что делаете. Здесь нельзя применять оружие…

– Мой запрет касается лишь заклинаний.

– Я не о том. Им нельзя показывать насилие.

– А ваши палочки?

– Это не оружие. Средство мира. На вас они не подействуют.

– Обойдёмся без проверок. Итак, я запру вас обоих в свечной лавке. Потом беру Ливию и уезжаю. Догнать не пытайтесь. Мой путь – на ближайшее ранчо, где есть телефон. Вам не нужен скандал, верно? Поэтому сидите тихо и надейтесь на свою невидимость. Тем более, пока Ливия со мной, вы здесь доступны.

– Предлагаю переговоры, – поспешно заявил Дон. – Мы отходим. Вы забираете палочки, которых так боитесь. Затем я с вами иду в кабинет, а Гойо и Ливия ждут снаружи, у окна, чтобы вы видели их. Дело слишком важное, чтобы решать его с налёта, по-ковбойски.

– Согласен. Начали.

* * *

В помещении Дон заговорил напористей:

– Чего вы хотите? Чего? Вы можете ответить самому себе?

– Избавить её от мучений.

– Она должна через это пройти. Иначе останется такой, какой вы видели её в карцере.

– Если я верно понял, вы собираетесь морить её в каменном гробу – без еды, воды, почти без воздуха, пока не лишится сознания. До истощения сил, почти до смерти.

– Иного выхода нет. Люди порой должны решаться на тяжёлые, опасные операции, даже без гарантии, что выживут – только это даёт шанс.

– Вот и дайте ей шанс – стать собой без ваших истязаний.

– Как раз без этого она собой не станет. Но – положим, я пойду вам навстречу и отменю процедуру. Что дальше? Она продолжит маячить и бегать по стенам. Годами. Всю жизнь. К чему это приведёт, предсказать невозможно. Всё это время другие будут смотреть на неё как на ущербную. Будут приходить, обретать тело, соединять его с душой и уходить в жизнь, а она… станет парией, отверженной среди своих. Может быть, потом, отчаявшись,выйдет из себя. Вот тут самое страшное и начнётся. В гневе это шаровая молния.

– Значит, надо дать ей свободу. Пусть живёт своей жизнью.

– Отлично сказано!.. Знаете, почему египетские мамлюки считались рабами до совершеннолетия? Потому что нельзя, понимаете – нельзя предоставлять самому себе юнца без средств и навыков! Он станет вором, грабителем, его втянут в разврат – готово! Там, на Востоке, за это рубили сначала руку, потом голову. И отпустить её – я не могу.

– Отпустите со мной.

– В какой роли? – язвительно спросил Дон. – Как подружку?.. Удочерение вам не разрешат – вы холосты. Всё остальное подпадает под статью закона, который вы так любите упоминать.

Такой взгляд на проблему ещё не приходил Тиму в голову.

Но раз пришёл, надо отвечать достойно.

– Я женюсь на ней.

От изумления Клэнси замер и онемел, а Тим продолжил:

– Девушка-подросток может вступать в брак с согласия законного опекуна – раз уж у Ливии формально нет родителей. А опекун – вы. Дадите мне нужную бумагу?

– Вы… вы с ней едва сутки знакомы!

– Бывало, приговорённых к виселице спасали от петли тем, что вели к алтарю. Кажется, в миссии это уже случалось. Предок Гойо так нашёл супругу, верно? Так чей потомок Гойо?.. Правнук сироты из миссии и повешенного пистолеро – или правнук шаровой молнии?

– Тим… – выдохнув, мажордом сменил тон и заговорил так, будто отговаривал его от самоубийства. – Тим, вы же знаете – она не человек. Она из иного мира. Её тело – заёмное, её суть – сгусток огня.

– У неё бьётся сердце, есть кровь, душа и разум. Если она плачет, смеётся, видит сны и мечтает – то кто она? Вы можете ответить самому себе?

– Прабабка Гойо прошла обряд.

– Где здесь ближайшая ортодоксальная церковь? Как видите, я вполне серьёзно отношусь к своим словам.

– Наверняка вы не в первой своей экспедиции. Видели всякие креатуры. У вас ведь не возникало желание связать их с нашим миром и обезвредить через брак?

– То креатуры. Их можно уничтожить, вернуть во тьму, заклясть или упокоить. А Ливия – человек. Даже больше, чем человек. И вы здесь занимаетесь тем, чтобы дать воспитанницам счастье земной жизни. Думаю, падре Канозо заповедал вам именно это. Ну, так занимайтесь, как следует, делом, за которое вам платят триста баксов в неделю. Подходите к делу гибко. Не все замшелые рецепты одинаково годятся во всех случаях. Вроде бы, минимум одна пансионерка покинула вас без обряда – и выжила. Это правда?..

С минуту Клэнси молча взирал на Тима, словно впервые его видел, потом вздохнул и начал отпирать окованный железом ящик. Доставая оттуда папки с бумагами и автоматическую печать, он проронил через плечо:

– Такому, как вы, иная жена не суждена. Раз уж она вас выбрала… Да, по документам её зовут Ливия де Пальмира. Внушите ей это, а то она много фантазирует насчёт своей фамилии.

Заполнив бланк и поставив печать, Дон протянул бумагу Тиму:

– Наверно, лишне будет говорить, что за Ливию вы отвечаете головой. Не передо мной. Не перед обществом Канозо. Она сама накажет – за измену, жестокость, обиду, или что ещё между людьми бывает.

– Я умею себя вести. Считайте это врождённым.

– В последнем не сомневаюсь. Церковь – в Альбукерке. Храм святого Георгия. Греки построили его после войны. Удачи.

–Прощаться не буду, – предупредил Тим. – Мы ещё наведаемся в гости – вместе. Примите мои извинения за то, что угрожал вам. Чтобы искупить вину, я могу поработать для миссии. Даже без оплаты.

– Как? – У Клэнси брови поднялись.

– От вас сбежало двое, а нашлась только одна. Искать я умею. Адрес первой беглянки был бы очень кстати…

Поразмыслив, мажордом кивнул и написал пару строк на листке блокнота.

– Что ж, дерзните. Но имейте в виду – чем шире станете искать, тем больше открытий вас ждёт. Не факт, что приятных для вас. Людям всегда больно, когда ломается привычная картина мира. Да и те, кого вы найдёте, могут быть недовольны. Даже рассержены. А возможности у них очень большие.

Из кабинета они вышли вместе. Навстречу им рванулась Ливия – рванулась и осеклась, замерла, не решаясь приблизиться:

– Что?.. Скажите мне – что?

– Гойо, принеси ей обувь поприличнее. В люди нельзя выходить в гуарачах – всё-таки не на ранчо едет.

– Едет? Куда?

– Мы отправляемся в Лордсберг, – сказал Тим тоном скорее отеческим, чем ласковым. – Немедленно, – и добавил для Дона: – Сейчас ей здесь нельзя находиться, она слишком взволнована…

– Да уж, – сплюнул Гойо, – есть маленько.

– …и остальных будут раздражать мои с ней отношения.

– Мы? Вдвоём? Вы и я? – Ливия не верила в такую перемену участи.

– Если ты согласна.

– А… – Она запнулась на слове. Но в следующий миг шагнула к нему и крепко взяла Тима за руку, словно боялась, что их разлучат. – Да, да. Я хочу быть с вами.

– Позавтракаем в городе, потом поедем дальше.

– В Аризону?

«Кой там жениться – её учить надо. С год, не меньше. Всё, Тимоша, режим твоей жизни сменился. Теперь ты не только за себя в ответе. И если хочешь, чтобы рядом была лучезарная царица, помоги ей стать такой».

– Надо было и Чупу в довесок ему навязать, – мечтал Гойо вслед, глядя, как пыль стелется за «моррис минором» вдоль по ручью. – Надоела страшила, сил нет. Они б её за деньги показывали… Не тварь, а золото апачей – тысячи долларов с гарантией.

– Что ж вы несчастную зверину ненавидите? – укорил Клэнси в ответ. – Она ведь с душой…

– Пахнет и скалится.

– Мы тоже не подарки. Но как-то терпим друг друга.

* * *

– Удачно съездил? – склонился шериф к открытому окну дверцы. – Э, да ты опять с ней!.. Что такое?

– Познакомьтесь – Ливия де Пальмира, моя невеста.

– Мы едем венчаться к святому Георгию, в Альбукерке, – просунувшись поближе, поделилась счастьем Лив. От радости её причёска чуточку светилась, и шерифу стало не по себе. – На меня есть открепительный талон, всё по-честному.

Пока она хвалилась, мистер Пузо и мистер Дункан смотрели глаза в глаза.

– Рисковый ты парень, бакалавр. Словно и не янки вовсе. Да, про горючку и еду – на северном выезде заправка, я туда звякну. Канистры поставишь в багажник, а будет много – и на заднее сиденье. Только не кури в салоне.

– Вообще не курю.

– Консервы и другое, что захочешь, бери в магазине Риверы – вон, за углом. Он мой должник. Счастливого пути.

Поворачивая ключ в замке зажигания, Тим промолвил:

– Завтра будет буря с ливнем, освежит ваши края. Готовьтесь всерьёз.

Рядом со счастливой девушкой он чувствовал себя сильнее, чем обычно.

– Откуда?.. – удивился шериф. – Сухота, безветрие, и небо лысое.

– Просто поверьте. Буря идёт сюда, я точно знаю.

«Надо же и мне чем-то отблагодарить округ Идальго».

С заправки, пока мексиканец таскал канистры, Тим позвонил профессору:

– Я побывал там, куда вы меня направили. Много узнал и увидел.

– Отлично. Возвращайтесь в Массачусетс, жду подробного рассказа.

– Его не будет. Тайна – моя. Остальное прочитаете в отчёте.

– Всё правильно, Тимоти. Иного ответа не должно быть. Теперь вы поняли, в чём ваша миссия?

– Да.

В машине – наверное, сотый раз, – Ливия спросила:

– Ты не бросишь меня? Не оставишь?

– Никогда.

Он вырулил на трассу, ведущую через серо-жёлтую равнину, украшенную взъерошенными юкками.

«Я не знаю, как встретят меня родители. Я не знаю, что со мной будет. Я не знаю, что ждёт нас всех, пока открыты врата. Но я пойду своим путём. Вместе с тобой, Лив. И да поможет нам Бог».

* * *