Мишка. Назад в СССР

Глава 1

– Миш, выручишь? Пацаны без присмотра остаются. На часок отъехать нужно.

– Что у тебя на этот раз? – Валера, мой давний приятель, звонит обычно только когда ему нужна помощь. А именно – подменить его на вечерней тренировке.

– Да мамаша одна перед входом ногу подвернула. Вроде весь лед засыпали, все равно нашла где поскользнуться.

– А ты здесь причем?

Валерка добрая душа, всем готов помочь.

– Пацан ее в истерике, сама сидит в фойе на лавке охает, еле доковыляла. Не брошу ж я их. Говорят, дома больше никого. И вообще родни нет, – он рассказывает спешно, слышно, что волнуется. – Я, может, и сам вернуться успею, но мало ли. Чисто подстраховать.

– Понял, приду, конечно. Инструкции на тренировку будут, товарищ бригадир?

Бригадир – давнее Валеркино прозвище. Когда-то в юности мы с ним занимались в одной секции единоборств. В девяностые был небольшой период, когда он пробовал применить свои способности на бандитском поприще, и даже успел сколотить свою бригаду пацанов. С трудом, но из группировки мы его вытащили, а вот кличка "Бригадир" приклеилась к нему надолго.

Валера вернулся в спорт, стал тренером, позже увлекся тхэквондо и меня за собой утянул. Я получил черный пояс и остался в любительской категории. Одно время продолжал заниматься во взрослой группе, но последние несколько лет все некогда, все собираюсь как-нибудь снова начать ходить на тренировки.

Я живу недалеко от зала, который Валерка снимает для своей группы, поэтому первый в списке на подмогу.

Да я и не отказываю никогда. Мои вопросы – больше условность. Бригадир знает, что если я в городе, то выручу. Дома меня никто не ждет, семьи нет, работа по графику, так что я только рад чем-то занять свой вечер.

Семью я пытался создать трижды… С первой женой не сложилось, вторая кормила меня сказками, что у нее не получается забеременеть. Мы начали гастролировать по врачам, причем моя благоверная так торопилась стать матерью, что как-то в спешке вместо талончика на прием вытащила из сумочки пачку таблеток. Так я и выяснил, что никаких детей она заводить не планировала, просто со мной ей было удобно жить. В тот же вечер выставил с чемоданом эту актрису.

А вот с третьей женой… Тяжело вспоминать эту трагедию. Ее во время родов откачали, а вот сына не спасли. Наш брак закончился там, в больнице. Из реанимации вернулась не любимая и любящая супруга, а посторонний человек. Как мы ни пытались восстановить наши отношения, ничего не вышло. Чужие люди.

Так и остался к полтиннику один. С развода прошло пять лет, и с каждым годом я все больше понимаю, что ни детей, ни внуков у меня, скорее всего, уже не будет…

До тренировки еще час. Успеваю заскочить домой и перекусить. Рацион у меня холостяцкий. Есть пачка пельменей или сосиски, и отлично.

– Михаил Евгеньич! Круууть! – ребята рады меня видеть. Приятно.

У нас с ними есть небольшой секрет – тренировки я провожу не совсем стандартные. Тули, с которыми они на соревнованиях выступают, с ними и Валерка отработает, а вот мы после разминки обычно самообороной занимаемся. Все в жизни пригодится.

– И себя защитите, и подружку свою, – повторяю я им.

При упоминании о девушках мальчишки тушуются, но стараться начинают усиленно.

Валера задерживается в травмпункте, так что довожу занятие до конца и освобождаюсь к девяти вечера. Да так мне даже и лучше. С каждым годом проводить вечера в одиночестве становится все тоскливее.

На нашей улице шумят снегоуборочные машины, а мне хочется побыть в тишине. Пройдусь.

Район у нас старый, но забреди сюда лет тридцать-сорок назад – ничего не узнаешь. Застроили многоэтажками каждый свободный метр. Старые дома почти все снесли, в моем дворе остался последний двухэтажный барак. Да и ему, скорее всего, недолго стоять. От соседей слышал, что народ из него уже начали расселять.

Раньше по парку можно было прогуляться – лавочки, аттракционы, даже пруд небольшой был. В детстве бывали тут с родителями, специально приезжали с другого конца города, чтобы прокатиться на "чертовом" колесе. Оно у нас в городе было единственным.

Мама, помню, жутко боялась этих скрипящих шатающихся люлек, а мы с отцом брали сразу два-три круга и хохотали, глядя на нее с высоты девятиэтажки.

Думал, что приведу сюда своего сына. В первый раз ему станет страшно, он вцепится в спинку сиденья и будет канючить, чтобы мы приехали поскорее. А я возьму его крепко за руку, сожму и скажу, что я рядом. И он успокоится. Как мой отец успокаивал в свое время меня.

Парк ликвидировали в тот же год, что я развелся последний раз. Карусели признали аварийными, землю после череды судов – ничейной, водоем закопали, а на месте моих теплых воспоминаний построили торговый центр. Ни разу в нем не был. Не могу себя заставить переступить его порог.

Заворачиваю во двор – тонкий запах гари. На зимнем морозном воздухе она ощущается особенно явно. Неужели в нашем доме что-то горит? Бросаю быстрый взгляд на окна – нет, пожар не у нас.

Дым валит с первого этажа барака. Двухэтажная развалина с единственным подъездом прилепилась к нашему жилому комплексу как уродливый аппендикс. Двор у нас общий, но "нашей" считается детская площадка, зона с лавочками, ряд яблонь, которые высадили на месте старых тополей, и парковка.

"Им" принадлежит небольшой пятачок у подъезда, на котором гниет старый продавленный диван. Днем на нем прыгает ребятня, а в теплый сезон ночует кто-то из недошедших до дома.

Подхожу, заглядываю в окно на первом этаже. Огня не вижу, а вот дым по комнате валит густой.

За стеклом испуганная детская физиономия. Стучу и знаками показываю, чтоб к выходу бежала. Девчонке лет шесть или около того, смотрит непонимающе и явно не соображает, что делать. Ясно, сама она не выберется. Где же твои родители?

Хоть бы кто еще из людей на подмогу пришел. Время же не позднее. Как они гарь не чувствуют? За секунду надо найти помощников, передать им ребенка, вытащить остальных, если кто-то остался в доме, и вызвать пожарных.

Во двор заруливает парень, вроде, с соседнего подъезда.

– Пожар! – хватаю его за шкирку и четко произношу. – Срочно звони сто двенадцать и сообщи всем.

– У меня мобила села, – растерянно тянет он.

– Значит, быстро найди того, у кого не села!

Отпускаю его и вбегаю в подъезд, благо в таких развалинах никаких домофонов и кодовых замков. Длинный коридор разбивает дом на две половины. Девочка была слева, но я кидаюсь сначала в другую сторону – надо остальных предупредить. Кричу "Пожар!" и стучу во все двери.

Какого хрена никто не откликается? Уснули они, что ли, или бухие?

– Че шумишь? Дай со смены отдохнуть. – В конце коридора появляется заспанный мужик.

– Але, гараж! Горите!

Он втягивает воздух носом и мгновенно просыпается.

– Наверх бегом! Народ вытаскивай.

– Вот жеж хрень, – мужик срывается и мчит к лестнице. – Стой! – кричит уже сверху. – Старуху из первой предупредить надо!

За ближайшей дверью какое-то шевеление. Стучу и кричу.

– Кто? – раздается кряхтение.

Дергаю ручку со всей силы и еще раз повторяю.

– Пожар! На улицу быстро!

Дым просачивается в коридор. Дойдет же до этих тугодумов, что надо спасаться. Ладно, не спят, уже хорошо. Вынесу девчонку и вернусь еще раз за бабкой.

По пути пытаюсь вспомнить, кто обитает в загоревшейся квартире. Я в соседней девятиэтажке живу уже лет двадцать, и сколько себя помню, в бараке вечно толпа детей. Многодетная неблагополучная семья – так обычно их называют. Мать есть, и хорошо. Опека может быть спокойна.

Звонок не работает, стучу в дверь и кричу, чтоб открывали.

– Нам нельзя… – доносится из квартиры.

– Задохнетесь же! – я закашливаюсь, прикрываю рот рукавом и кричу еще раз. – Быстро открыла!

– Нам мама не разрешает… – вой усиливается. – Мааа-ма-а!

Разбегаюсь и бью плечом в дверь. Выбить получается с первого раза. В коридоре тусклый свет. Рядом с девчонкой, которую я видел в окне, стоит пацан лет четырех. Оба ревут и захлебываются слезами и кашлем.

Протягиваю к детям руки, они отшатываются, но не убегают. Ладно, так дело не пойдет. Дыма становится больше, беседовать нам некогда. Вытащу этих, потом разберемся.

– Мамочка-а-а! – мальчишка заходится ревом. Разбираю сквозь истерику "Я не хотел! Аля! Алечка!"

Беру пацана под мышку, девчонку хватаю за руку, она вырывается и падает на пол.

– Вставай же, глупая! – пытаюсь поднять ее, но сделать это с ребенком на руках неудобно.

– Мамочка! – она тоже ревет. – Дяденька, не наказывай нас! Мы нечаянно! Мы не хотели. Ма-а-а-ма!

Ставлю мальчишку, поднимаю ее. Дети мои действия воспринимают по-своему, вертятся еще сильнее, вырываются, один из них больно кусает меня за руку. Ладно, раз не понимают по-хорошему…

– Замерли! – кричу со всех сил.

И они… замирают. Мне хватает этой секунды. Закидываю пацана на плечо, девчонку крепко хватаю за руку и тащу к выходу. Всю дорогу она упирается, визжит и… вырывается-таки на улице и бежит назад в дом. Здесь уже собралась кучка зрителей. Сую пацана какой-то женщине, скидываю куртку, чтобы накрыть его и бегу за девочкой.

В заднем кармане трезвонит мобильник. Так поздно мне обычно никто не звонит. Не до него сейчас, надо девчонку найти. У входа сразу беру верхнюю одежду. В дыму не разобрать, вроде, ватник ухватил. Цепляю пару сапогов.

Как ее там? Аля, кажется. Зову по имени, вместе с криком захватываю дым и закашливаюсь.

Из глубины коридора раздается ответный кашель. Девочка стоит на коленях у запертой двери. Молча подхватываю ее на руки, она крутится юлой и колотит меня маленькими кулачками.

– Тихо ты, – пытаюсь ее успокоить. – Я тебя просто вынесу на улицу. Ничего тебе не сделаю.

– Не пойду без нее! – упирается мне в грудь. Церемониться нам некогда. Я уже в подъезде. Накидываю ей ватник на плечи, сапоги прижимаю к спине.

– Там Маняша! – Аля захлебывается плачем.

– Какая Маняша? Где?

Мы уже на улице. У барака собралось человек десять. Они галдят и возмущенно ругают власть. Нашли время для дебатов.

Кидаю взгляд на окна – везде темнота. Может, его и правда начали расселять. Хорошо, если там больше никого.

Двор забит машинами. Как сюда спасатели-то проедут? А их, кстати, вызвали? Парня, которому я поручал это дело, не вижу.

– Ты зачем ребятню голышом на улицу вытащил, ирод? – рядом возникает какая-то тетка, которая сходу начинает возмущаться.

– Пожар, – припечатываю ее взглядом. – Один-один-два вызвали?

– Ээээу… – она смотрит на меня удивленно и испуганно. Нет, эта точно звонить никому не будет.

Достаю мобильник, снимаю блок, но не успеваю набрать номер – звонок от Валерки.

– Мишань, спасибо, выручил! Я тут заехал за вещами…

– Валер! – резко перебиваю его. – Вызывай пожарных, быстро. К нам во двор, барак горит.

Сбрасываю звонок. Теперь мне спокойнее. Валера не будет охать и вздыхать, а точно дозвонится и организует спасение.

В подтверждение моих слов за окном, в котором я заметил девчонку, вспыхивает огонь. Он расходится быстро, время идет на секунды.

– Маняша! – кричит она. – Там Манечка осталась! И мамочка!

Придется еще раз нырять в дым. Делаю глубокий вдох, ледяной воздух обжигает горло. Стягиваю шарф, окунаю его в снег и прижимаю ко рту.

Забегаю сначала в квартиру, из которой раздавалось кряхтение. Бабуля с котомкой мнется у дверей.

– Мать, на улицу, быстро! – тащу ее за локоть.

– Очки потеряла, как же я без них, – она трет лоб.

– На макушке очки ваши, – снимаю их и сую ей в руки. – Бегом на улицу!

Подталкиваю ее к выходу и спешу туда, где разгорается огонь. Меня встречает сплошная черная стена. Погружаюсь в пелену, стараюсь не дышать. В комнатах пока дыма меньше. Быстро осматриваю первую – никого. Надеюсь, эта Маняша не кукла. Прислушиваюсь – откуда-то раздается тихое хныканье, оно больше похоже на мяуканье котенка, но не проверить я не могу. Со стороны кухни треск. Надо спешить.

Перехожу к следующей. Заперто. Закрылись внутри одной квартиры? От кого? Выбиваю дверь плечом. У стены кровать, на ней вразвалку валяются два тела.

– Вставай! – с криком захватываю едкий дым, глаза начинают слезиться. Кидаюсь к кровати, спотыкаюсь и едва удерживаюсь – на полу разбросаны пустые бутылки.

– Кто еще в квартире? – трясу их. – Где Маняша?

Ворочаются, только… Пьяные что ли?

– К выходу пошла! – пытаюсь поднять за плечи женщину.

– Отвали! – пьяно бормочет и отталкивает меня. – Виталь, он пристает ко мне.

– Я те ща!.. – соседнее тело заходится кашлем. – Че за вонизма?

Узнаю в нем алкаша, который постоянно шатается по нашему району и стреляет то сигареты, то на опохмел. Он переворачивается на бок, смачно харкает на пол и лезет к своей со-кроватнице.

– Дочь твоя где? – трясу женщину.

– Манечка, деточка, тут была, спит, – она приподнимается, но тут же падает обратно. – Башка болит. Есть че выпить?

– Ты ох…ел? Лапы убери! – алкаш замахивается на меня, вырубаю его коротким ударом, женщина вскрикивает и разворачивается к телу.

Оглядываю комнату – у противоположной стены стоит сундук, на нем комья тряпок. Бросаюсь к куче – в тряпках лежит младенец. Я не разбираюсь в возрасте, но несколько месяцев ему уже есть. Точнее, ей, если это и есть та самая Маняша.

Хватаю ребенка, выбегаю на улицу. Публика еще увеличилась. Детей разобрали по рукам, сердобольные соседи вынесли пледы. Этим их участие ограничилось. Рваться в дом, в котором начинается пожар, желающих больше нет.

– Сколько у них детей? – трясу женщину, которая выкатывала мне претензии за раздетую ребятню на морозе.

– У Малаховых-то? Трое было. А что там? – она участливо заглядывает и явно ждет от меня подробностей.

– В доме еще живет кто? – обращаюсь к толпе. – Все выбрались? Проверьте!

Среди толпы замечаю бабулю. Стоит смирно, теребит свою котомку и за вещами, без которых "не прожить", больше не рвется.

– Что горит-то? – тетка не собирается от меня отставать. – На кухне?

– Вышли, вышли, – раздается выкрик. – Все здесь. А у них четверо. Мать пьет, с Попугаем шатается.

Что за бред? Какой попугай?

– Попугаева она бросила уже, теперь Виталька у нее в хахалях. И деток у нее трое, – тетка переключается. – Старший пацан в общежитие при техникуме же переехал.

– Так его тут и нету.

Лишние подробности. Но теперь хотя бы понятно, что кроме этих двоих в доме больше никого.

Чьи-то руки забирают у меня кулек с младенцем. Вдалеке раздается вой сирены. Спасатели мчат, но успеют ли? Эти ж задохнутся там…

– Мамочка вышла? – сквозь слезы спрашивает девчонка, которая отправляла меня за сестрой, добавляет еле слышно. – Мы просто хотели погреться… Нам холодно было, дяденька. Мамочка же там осталась…

Ладно… Будет тебе мамочка.

– Мишань! – к толпе подбегает Валерка. Хоть один здравый человек.

– Пожарных встречай! – кидаю ему и бросаюсь к бараку.

Снова захватываю воздух, черпаю шарфом снег, натягиваю его на лицо и ныряю в помещение. Едкий дым разъедает глаза, до комнаты добираюсь почти наощупь. Гребу ногами по полу, распинывая пустые бутылки. На кровати одно тело, шевелится. Живой, еще протянет.

Мать года ползет к двери.

– Деточки мои! Где? – верещит, увидев меня. – Алечка! Толик! Маняша!

– На улице! – подхватываю ее под руки, резко поднимаю. Сверху раздается треск, надо ускоряться.

В коридоре уже вовсю пылает огонь, на кухне грохот, падает балка. Вот черт! Толкаю женщину впереди себя, успеваю выпихнуть ее в подъезд.

Резкий удар по голове. Пытаюсь удержаться, но ноги как будто не слушаются меня. Медленно оседаю, проваливаясь в темноту.

***

Тишина… острая пронзительная тишина. Мрак засасывает меня. Пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается.

И вдруг… Сквозь пустоту прорываются голоса. "Па-па-па-пааа..!"

– Пап! Папка, вставай! – раздается резкий крик прямо над ухом. Зря, выходит, переживал – успел всех вытащить и сам выбежал. Только папкой меня эти дети к чему зовут, не пойму.

Голос детский, писклявый, но не такой, как был у девчонки, которую в окне первой увидел. Его обладательница теребит меня за воротник. Пап, а пап. Может, их там все же четверо было? А где толпа взрослых?

– Пап! – крик переходит в плач. – Теть Люсь, он живой?

Голова налита чугуном. Такое чувство, что по мне проехал асфальтоукладочный станок и вкатал меня в деревянные половицы.

– Сколько раз тебе повторять, что я Людмила Милославовна, а не тетьЛюся! – фыркает недовольно женский голос.

С трудом разлепляю глаза. Надо мной нависает заплаканное девчачье лицо, за ним маячит взрослое женское. Обеих вижу впервые.

Где-то над головой раздается знакомая мелодия, не могу вспомнить слова. Строгий диктор объявляет:

В эфире радио Маяк, в Москве пятнадцать часов, в Петропавловске-Камчатском полночь.

Глава 2

– Живой… – облегченно выдыхает девчонка и падает мне на грудь. Откуда она взялась в квартире? Значит, у этих Малаховых вообще пятеро было детей? И куда делся дым? Неужели я столько в отключке провалялся.

И тетка еще эта, в толпе у дома ее точно не было. На вид ей лет сорок, но могу и ошибаться. Голова повязана белой косынкой. Медсестра, может? А это дочка ее. Хотя нет, "тетя Люся" ведь. И я ей точно не отец.

Женщина скрывается из вида, раздается жуткий скрип, сквозь помехи пытается пробиться диктор с новостями, затем раздается щелчок и наступает тишина.

Взгляд упирается в голую лампочку, белый облупленный потолок, справа от окна два холодильника, слева стол и плита. Каждое свободное место на стенах увешано шкафчиками, один из них с открытыми полками. Рядом валяется опрокинутая табуретка.

По ходу, я на кухне, а не в спальне, откуда пытался эту парочку вытащить. Пытаюсь приподняться, но голова как приросла к полу.

Выцепляю взглядом настенный календарь у входа. Старого формата, отрывной. У нас такой висел у обеденного стола. Право сорвать листочек нужно было заслужить. Я для этого мыл посуду после ужина и раз в неделю полы в своей комнате. Старые листы забирал и бережно хранил в коробке из-под обуви. Как в старшие классы перешел, про свои сокровища больше не вспоминал. Мать, наверное, выбросила при очередной уборке.

К концу года календарь заметно худел. Странно, что этот еще пухлый, сейчас ведь декабрь. А на этом последняя дата – 25 августа. Повесили и забыли, видимо.

– Вставай, Мишаня! – командует женщина в платке. Нависает надо мной, теперь я могу разглядеть ее морщинки. Наверное, ей не сорок, а далеко за пятьдесят. Похожа на бухгалтера, которая раз в квартал оформляет мои налоги. Только та всегда приходила в коричневых строгих костюмах, а эта в розовом халате.

– Паа-а-п! – девочка тянет меня за воротник. Хорошо, хоть рыдать перестала.

– Тоже мне проблему устроили, – продолжает ворчать "бухгалтерша". – Подумаешь, упал. Ну, стукнулся башкой, но это же не повод общую кухню занимать. Разлегся, а нам не пройти. Мне вообще-то обед пора готовить! – она трясет белым прямоугольным пакетиком с крупными буквами "Суп", а тираду произносит тоном, будто запекает рождественского гуся для королевской семьи.

Я на таких концентратах почти всю учебу протянул. Закидываешь сухую смесь в кипяток, несколько минут, и первое блюдо готово.

Гороховый с мясом – читаю машинально. Значит, зрение не пострадало, уже хорошо. В мои пятьдесят пять у меня была все еще единичка.

Я бы ответил этой тетушке, что так-то я ей тоже никакой не Мишаня, а Михаил Евгеньевич, раз уж мы на официальный уровень переходим, но вместо отповеди у меня вырывается вялый хрип.

Она отходит в сторону и через мгновение на меня обрушивается водопад.

– Вы что делаете? – возмущенно вопит девчонка.

– Батюшки, Людмила! Вы что тут устроили? – к женскому хору присоединяется еще один персонаж, кругленькая девушка с бигуди на волосах. Она опускается рядом со мной на колени и прикладывает к моему лбу прохладную ладонь.

– И для тебя, Зинаида, я тоже Людмила Милославовна! – грозно заявляет белый платочек. Она расправляет плечи, гордо вздергивает подбородок и выпячивает свой мощный стан.

– Людмила Мимосраловна, – девчушка отпускает мой воротник и поднимает к ней голову. – Ой, то есть Мимофраловна… – она смущается и прикрывает рот рукой.

Зинаида прыскает в кулачок, кидает на меня взгляд, тут же опускает глаза, быстро-быстро моргает и слегка отворачивается. Ее и без того румяные щеки краснеют еще сильнее.

Что за..? Был бы я помоложе, решил бы, что она со мной заигрывает. Зинаиде под тридцатник, хотя я, опять же, могу ошибаться. На ней тонкое платье в цветочек. Холодновато для зимы. Девчонка, кстати, вообще в легком сарафанчике.

– Ммм… – вообще-то я хотел спросить, что здесь произошло и какого лешего я валяюсь на полу какой-то крошечной кухни, но у меня получается лишь промычать.

– Хватит трутничать, – ворчит дворянка местного разлива по имени Люся. – Разлеглись как стадо тюленей.

Она исчезает из поля моего зрения, и через мгновение на меня снова выливается ковш воды. Раздается визг, ругань и хлюпанье.

– Получше? – тетка смотрит с издевкой, но… Мне действительно становится лучше. Вода приводит меня в чувства. Я приподнимаюсь, опираюсь руками на пол и сажусь.

Пальцами ощущаю неровную поверхность – пол деревянный, местами краска облупилась. Загоняю под ноготь кусочек и морщусь от боли. Живой. Вроде бы… Но сам себе пока еще не верю.

– Пааааап, ты как? – девчушка заботливо стирает с моего лица капли. – Я так испугалась за тебя, когда ты вместе с дверцей упал…

– С чем упал? – уточняю, скорее, машинально. Я ведь точно помню, что на руках у меня была не дверца, а женщина, вот только тела рядом не наблюдается.

– Мама где твоя?

Девчонка замирает и быстро-быстро моргает. На ее глазах наворачиваются слезы. Неужели задохнулась?

– Так нет же мамы… – тихо бормочет она.

Вот черт… Не успел, значит, из дыма вытащить…

– Уехала же… – продолжает она еще тише. – Ты сам сказал не вспоминать ее больше…

Не понимаю ее реакцию. И это протяжное испуганное "Паааап"… Явно же она меня с кем-то спутала. В себя окончательно приду, разберемся.

– Ты Аля? И брат твой где? – мой голос звучит как-то странно, не сипло, но и не так, как я слышу себя обычно.

Вокруг меня разворачивается суета и вопрос мой, кажется, никто не услышал. "Бухгалтерша" Люся расправляет складки на ярком халате, Зина охает, трясет меня за руку и трясется сама, девчушка крутится вокруг и промокает воду махровым полотенцем.

– Вот тут еще, Варенька, – отдает приказание Зина. – И рубашку сухую папке принеси.

Так… значит, они все считают этого ребенка моим? С чего вдруг? Как они вообще могли подумать, что у меня может быть такой детеныш в моем возрасте. Да и с чего? Сами же видели, что я этих детей из пожара вытаскивал.

– А, может, ты пьяный? – Люся наклоняется и всматривается в мое лицо. – Глаза какие-то осоловелые.

– Уйди, – отмахиваюсь от нее как от назойливой мухи. Мне хоть кого-то из знакомых бы найти, а там уже разберемся, что со мной произошло.

– Точно пьяный! – заключает тетка.

– Людмила Милославовна! – встревает в разговор Зинаида. – Вы же прекрасно знаете, что Михаил сейчас не в том состоянии, чтобы пить.

Вот, наконец-то хоть какое-то здравое замечание. Пытаюсь встать на ноги, но голова идет кругом. Так, ладно, посижу еще немного.

– Брат твой где? – повторяю свой вопрос, на который так и не получил ответ.

– Как где? – удивляется девчонка. – В садике, конечно.

– То есть как в садике? Зачем на ночь глядя? Спать уже пора.

– Они спят, да, – согласно кивает она. – А, нет, тихий час должен уже закончиться.

Странная эта Варя. И почему пацан ее Алей называл? И… Только сейчас понимаю, что светло в комнате не от лампы, а от окна. Это дневной свет. Но была же ночь почти. Я сутки в отключке провалялся? Хоть на кровать меня можно же было перетащить…

– А Бригадир где? – цепляюсь за последнюю надежду получить здравый ответ. – Валерка то есть.

– Бригадиров с ветрянкой же слег. Как ты мог забыть? Сам же запретил с ними общаться, – девчонка укоризненно качает головой. – А Валерка в лагере еще.

Ох, елки… сложный случай. Вроде, каждое слово по отдельности понятно, а вместе не могу их в логическую связку собрать. Как на разных языках с ними говорим. И почему мне мелкая тыкает? Надо срочно искать своих.

– Пойдем, – Варя тянет меня за руку. Да, идти мне действительно пора.

Поднимаюсь, кидаю взгляд на окно и замираю.

Этого не может быть. Вот совсем никак не может… За окном колышет ветками тополь, а я точно знаю, что в нашем районе ни одного тополя больше нет. Яблони вдоль забора высаживали, было дело, сам лично лунки копал в первый год, как сюда переехали. Других деревьев и растительности в нашем дворе в принципе не было.

А тут тополь. Откуда он здесь?

Но не это меня поражает больше всего. Лето. На улице определенно было лето: жара, зелень и яркое солнце. Куда могли исчезнуть сугробы, ледяная крепость, сосульки за окном?

– Чего застыл? Пройти мешаешь, паскудник! – тетка, которой с минуту назад срочно нужно было освободить пространство, чтобы она смогла приготовить сложное блюдо из пакетика, теперь рвется к холодильнику. Она задевает меня локтем и слегка наваливается. Перехватываю руку и отвожу в сторону.

– За речью следи, тут ребенок вообще-то.

– Что? – мгновенно вспыхивает она. – Да ты знаешь, кто я вообще такая?

– Знаю. Госпожа Люся Мимо-что-то-там.

– Да как ты?..

Обхожу тело в розовом и направляюсь к… хм…

А куда мне направляться-то?

– На себя посмотри! – доносится визгливое вслед. – Тоже мне, праведник нашелся. Скажи еще, что в комсомол вступать собрался.

Неплохой, кстати, совет. На себя посмотреть.

По аромату, который невозможно спутать ни с чем, понимаю, что именно находится за ближайшей дверью. А рядом, стало быть, должна быть ванная комната. Девчушка отпускает мою ладонь и куда-то смывается, а я открываю дверь. Напротив мутное круглое зеркало. Подхожу ближе и…

– Ебические силы! – ору я, увидев свое отражение.

То есть оно чисто теоретически должно быть моим. Я вообще делаю вывод о том, что отражение мое, на одном лишь основании – перед зеркалом, да и вообще в этом крошечном помещении, кроме меня никого нет. Следовательно, там – я.

Но в то же время – не я.

– Что-то случилось? – круглолицая Зина возникает в проеме. Захлопываю дверь, не до нее сейчас, и продолжаю разглядывать себя.

Где моя залысина? Да я в жизни не мог представить, что буду скучать по этим плешивым островкам на своей голове. А сейчас мне бы очень захотелось вернуть их. Оказывается, я к ним уже привык, прикипел.

А цвет волос? Что это за солома? Пшеничная закваска, а не волосы. Где мои черные кудри? Ну, кудрей у меня, допустим, уже лет двадцать на макушке не водится, но если волосы вернулись, то почему без завитков, которые так нравились всем моим женам и просто женщинам?

Глаза – серые. Не карие, а светлые, почти прозрачные. И бороды нет. Я без растительности на лице чувствую себя практически голым.

Кожа гладкая, как утюгом прошлись. Да меня ж никто с таким апгрейдом не признает.

Опускаю взгляд ниже – из-под ворота рубахи виднеются волосы, не седые, как я привык их видеть, а темно-золотистые. Вот, значит, куда вся курчавость ушла. Мокрая рубашка плотно облегает тело. Оттягиваю кожу на плече – упругая, холодцом не трясется, мешком не мотыляется.

Живот… Где мой живот? Нет, он не был огромным, но сейчас на его месте ровный торс. Я даже вижу свои сандалии, и мне не приходится для этого слегка наклоняться вперед.

Сандалии… В каком музее мне откопали эту древность? Я такие шкребы разве что в молодости таскал у бабушки в деревне.

Стоп. В молодости… Замираю на этой мысли и даже перестаю дышать.

У меня один вопрос, бьющийся на множество деталей.

Как? Такое? Возможно?

КАК???

Включаю кран, он гулко дребезжит, а потом стреляет мощным потоком ледяной воды. Подставляю голову – охладиться, вот что мне сейчас нужно.

Снова смотрю в зеркало – та же физиономия. Новая, не моя привычная. Парень в отражении выглядит ровесником Зинаиды, но никак не мужиком в возрасте.

На двери висит жестяной таз, а вот полотенца ни одного. Вообще ванная комната слишком пустая для такой толпы жителей. Где стиральная машинка? Мыла нормального тоже нет, на раковине валяется только коричневый обмылок.

Я заглядывал одно время к соседке на вечерний огонек, барышня в возрасте, но следит за собой. Так у нее в ванной три полочки, и все уставлены баночками и пузырьками.

– Пап, ты там? – дверь приоткрывается, и в проеме возникает девчушка, что была со мной на кухне.

Как бы тебе объяснить, детка, что я вовсе не твой папа? И что я все еще не понимаю, живой я или нет.

– У тебя все хорошо? – продолжает она свой детский допрос. – Выглядишь странно.

А вот с этим замечанием я полностью согласен.

– Нормально, – надо что-то ответить, и я успокаиваю ее этим пресным ничего не определяющим словом. – Все хорошо. Все будет хорошо.

Сам своим словам не верю.

– Мама тоже постоянно повторяла, что все будет хорошо, – грустно говорит она, смотрит испуганно и в то же время серьезно. – Успокаивала нас, а потом… ушла… – девчушка печально вздыхает. – Ты же нас не бросишь как мама?

– Что? – растерянно переспрашиваю. – В смысле, бросишь как мама? Она разве не в пожаре?.. – запинаюсь на этом слове. Как ей лучше сказать-то, что ее мамы нет.

– В каком пожаре? Она же ушла… – Варя делает шаг ближе, жестом машет, чтобы я наклонился и шепчет на ухо. – Мы знаем, что она нас бросила. Уля подслушала, как теть Люся с Зинкой это обсуждали.

Только сейчас замечаю, что у нее такие же серые глаза, как и у меня, и пшеничные волосы, заплетенные в две тугие косы. А еще кончик носа чуть вздернут. Точно такой же нос, какой я только что видел в зеркале.

Она протягивает мне сухую рубашку и выходит. Машинально переодеваюсь, брюки бы тоже сменить, в джинсах мне привычнее.

Распахиваю дверь и тут же слышу протяжное "Ооооой". Девушка в бигуди потирает лоб.

– Досталось же нам с тобой, Мишенька, сегодня, – она говорит ласково и пытается улыбнуться, но невольные слезы на глазах мешают ей сделать это искренне.

– Прошу прощения, – прикладываю к ее лбу свою мокрую рубашку, она смущенно улыбается, прижимает рубашку к груди и скрывается на кухне.

Так, надо ж как-то разобраться, что здесь произошло, где мое реальное тело и как мне с этим дальше жить.

Пока у меня в союзниках малолетняя девчонка и девушка лет тридцати. Та, что годится мне в дочки, кажется, строит мне глазки, а та, что могла бы быть внучкой, называет отцом. Мда… дела…

– Вот, что я хотела вам сказать, Михаил! – в коридор выплывает розовая Люся. – На тебе лежит гигантская ответственность! Мировая, я бы сказала. А ты смеешь хамить женщине. Гражданке, я бы даже сказала! – она распаляется, ноздри ее расширяются и становятся похожи на драконьи. – Настоящий советский мужчина так бы никогда не поступил! Подумайте над этим, Михаил! Вам еще детей растить! – она скачет с тыканья на выканье. – Я, конечно, осуждаю Алевтину. Мы все здесь ее осуждаем. Бросить детей и так бессовестно укатить… Но расхлебывать-то ее поступок все равно придется тебе.

Зина активно кивает, на ее лбу медленно набухает шишка. Отвлекаюсь на это зрелище и погружаюсь в свои мысли. Пытаюсь разложить их по полочкам, но они скачут и никак не хотят формулироваться и объединяться во что-то складное.

Детей? То есть их у меня несколько? А можно всех посмотреть, как говорится.

Причем растить их придется мне, потому что Алевтина их бросила. Моя жена, получается. По мнению этих дам, конечно же.

Хлопает входная дверь. Мои собеседницы одновременно испуганно прижимают руки ко ртам и пятятся в разные стороны. Варя берет меня за руку и куда-то тянет.

– Дядь Гена вернулся, скорей в комнату! – шепчет она.

– А ну свалили все быстро! – в коридоре появляется мужик лет сорока. Отросшая щетина, растянутая майка-тельняшка, синие спортивные штаны с вытянутыми коленками.

Меня обдает волной перегара. Мужик делает шаг ко мне, машинально принимаю оборонительную стойку и задвигаю Варю за спину.

Всматривается осоловелыми глазами, потирает кулаки, смачно харкает на пол и тупо ржет. На Виталика, который валялся на кровати с хозяйкой загоревшейся квартиры, он явно не похож.

– Вытри, – твердо говорю ему. – Ты не на улице.

– Зинка! – орет он, продолжая смотреть мне в глаза. – Быстро метнулась за тряпкой и вытерла. Суслик решил голос подать.

Чего? Это я ему что ли суслик?

– Вытер сам! Быстро! – вкладываю в голос весь металл, который могу найти.

– Суслон, ты чего? Голос прорезался? Или жить надоело? – Генка ржет, делает еще один шаг. – Смотри, если я тебя прибью, щенята твои на улицу отправятся подыхать.

Он не успевает договорить. Впечатываю ему кулаком по челюсти. Генкино тело жирно трясется, он охает, заваливается назад и оседает по стене. Вот черт… Я ведь только после тренировки, а рука болит так, будто я и не бил никого никогда.

– Убил… – рядом тенью маячит Люся. – Точно убил.

Прощупываю сонную артерию. Живой. Генка шевелится, но глаз не открывает.

– Отдохнет немного и будет в порядке.

А у меня пока свои дела. Надо наконец разобраться, что здесь произошло, почему мне так перекроили внешность и какого я провалялся аж до лета.

Перешагиваю через тело и направляюсь к выходу.

– Пап, ты куда! – Варя пищит мне вслед.

Надеюсь, туда, где я получу ответы на свои вопросы.

– Ва-а-арь! – доносится из-за двери глухой стон.

– Уля проснулась, – девчушка срывается и бежит по коридору. – Пап, Уля же зовет!

Ладно, разберемся сначала, что там с этой Улей.

Рядом две двери, выкрашенные ярко-голубой краской. Варя распахивает правую. На кровати у входа лежит темноволосая девочка, на вид чуть помладше Вари. Вид у нее болезненный.

– А мамочка не вернулась? – тихо спрашивает она.

– Нет, Уля, – строго отвечает ее сестра. – Ты же знаешь, что у нас теперь только папа, – поднимает на меня взгляд, полный надежды и безграничного доверия.

– Зина! – кричу в коридор. Рядом мгновенно возникает круглолицая девушка. Она уже успела снять бигуди, и теперь ее лоб прикрывают темные кудри.

– Что, Мишань? – мельком касается моего плеча.

– За девчонками присмотри. Я по делам.

Еще секунда в этом доме, и я сойду с ума.

– А как же садик? – раздается вопрос мне вслед. Игнорирую его и спешу на улицу.

Глава 3

Мне срочно нужно найти кого-то из знакомых. Кого угодно, лишь бы это был человек, который смог бы мне объяснить, что за хрень происходит.

Распахиваю дверь подъезда, на выходе сталкиваюсь с женщиной. Она перегораживает проход своими габаритами.

– Мишань, далеко? В садик уже? А не рано? Моего заберешь? – сыплет вопросами. В руках у нее объемный сверток, завернутый в коричневую бумагу. Такую, кажется, крафтовой называют. – Хотя рано же еще. Сколько там? Четыре есть уже?

Мишаня? Это она серьезно? Делаю шаг назад, чтобы пропустить женщину, но она мой жест воспринимает по-своему. Заходит в подъезд и сваливает сверток мне в руки. Тяжеловатый и мягкий. Одеяло там, что ли.

– Уф, еле доперла, – вытирает пот со лба. – В универмаге верблюжьи выкинули. Три часа в очереди отстояла. Сбегай себе возьми. Хотя у вас наверняка шкафы забиты с такой-то женой.

– Позвольте пройти. – Пытаюсь обойти ее, но она внезапно начинает заливисто хохотать, при этом сгибается почти в половину, упирается руками в дверной косяк и тем самым перегораживает проход.

– Ой, не могу. – Очередной взрыв смеха. – Позвольте… аха-а… Ну, Мишаня, ты отчебучил. Позвольте…

Она постепенно успокаивается, достает из кармана платочек, вытирает им лицо и тоном серьезной учительницы спрашивает:

– Так что там с Алевтиной? Не объявлялась?

Опять это имя. Людмила с кухни тоже упоминала некую Алевтину, которую все осуждают. Но сейчас мне точно не до нее.

– Прошу прощения, – возвращаю ей ее ношу. – Спешу.

– Так моего заберешь? – кричит, как будто между нами стена.

Не заберу, конечно же. Меня бы кто забрал, но пока у окружающих ни намека на адекватность.

Огибаю этот назойливый айсберг, выбегаю на улицу и в шоке замираю. Передо мной – тот самый барак, в котором только что был пожар.

А я вышел из здания напротив.

То есть по всей логике получается, что я сейчас находился в своем доме. Вот только подъезд внутри был совершенно иным.

Да и барак выглядит иначе: не потрепанный, не облезлый. Ровные стены, окрашенные в бледно-розовый цвет, у подъезда, на том месте, где стоял привычный старый диван, лавочка и перед ней клумба – яркие астры, аккуратно очерченные по кругу кирпичами. Такие росли у моей бабушки. К первому сентября у меня всегда был пышный букет этих цветов.

В центре двора вместо парковки детская площадка: квадратная деревянная песочница, невысокая металлическая горка и качели. Все выкрашено разноцветными красками и выглядит относительно новым.

Все так и в то же время иначе. Оборачиваюсь – на месте моей девятиэтажки стоит такой же барак, его как будто отзеркалили. Квартиру я покупал в начале нулевых. Дому было лет пять или чуть больше. То есть…

Солнце палит нещадно, но я более чем уверен, что у меня не солнечный удар. Я в своем районе, но… меня как будто отбросило на несколько десятков лет назад.

Как такое возможно?

Срываюсь и бегу на улицу, к дороге. Асфальт, две полосы, у соседнего дома, такого же, как и "мой" барак, – хотя там должна стоять еще одна девятиэтажка! – припаркована бледно-песочная "копейка". Одна на всю улицу. Где обочины, забитые тачками? Где брошенная "газель", навечно прилипшая к аллейке? Где очередь из фур с товарами для супермаркета?

Нет, это все бред. Самый настоящий бред.

Допустим, меня просто перенесли в похожий дом, но в другое место. Отражение в зеркале – розыгрыш. Подстава. Какая-то новейшая разработка, я смотрел не на себя, а на видео. Все эти Зины-мины, Люси, дети, пьяные мужики – просто актеры.

Вопрос, зачем это все было, я пока откидываю. Логики здесь нет никакой. Только чья-то злая шутка. Глупая и жестокая.

Ощупываю макушку – волосы на месте, лысины нет. Провожу пальцами по лицу – щеки гораздо худее моих, родинка на подбородке отсутствует. Значит, в отражении все же было не видео, а реальный человек? Вот только не я.

Оглядываюсь. Район знакомый, но его как будто разобрали, вычистили от всех новостроек. Вместо шестнадцатиэтажки, в которой на первом этаже не так давно открыли супермаркет, стоит деревянная развалюха. Универа, где Валерка снимает зал для своих тренировок, тоже нет. Спешу по аллейке, вот, уже за тем домом должно быть точное доказательство, что это не розыгрыш, а я на самом деле каким-то невероятным образом оказался в другом времени.

Ускоряюсь с каждым шагом. Да, так и есть. Парк во всей красе, такой, каким я его помню в своем детстве, когда мы с родителями приезжали сюда гулять.

У входа карусель "Солнышко". В памяти вспышкой мелькает воспоминание. Мне пять, мы впервые в этом парке. Тепло, солнечно, толпы народа. Скорее всего, отмечали Первомай. На "Солнышко" длинная очередь, мы с мамой занимаем место, а папа идет за билетом. Мне не терпится поскорее прокатиться, но мама постоянно одергивает меня за руку. "Жди, – коротко поясняет она. – Без очереди лезут только бессовестные бараны". Бараны в ее системе ценностей были самым большим оскорблением.

Когда перед нами остается человек пять, карусель замирает и… больше не двигается. Народ бурлит, возмущается, но не расходится. Кто-то побежал за ремонтником, пара моих ровесников принялись рыдать, я планировал к ним присоединиться, но тут вернулся отец. Подошел к щитку механизма, несколько действий, и карусель снова заработала.

В тот день он был героем-спасателем для людей из очереди и моим личным героем. А еще нам в благодарность разрешили прокатиться столько раз, сколько мне захочется, а не два круга, как было положено.

Из "Солнышка" я вырос очень быстро, в следующий наш приход уже отправился на более взрослые карусели, но для меня этот аттракцион всегда ассоциировался с отцом.

Воспоминания о детстве помогают отвлечься от реальности, которую мне пока сложно осознать и принять. Подхожу ближе, вытягиваю руку – легко достаю до края верхней кабинки. А в пять лет мне казалось, что это невероятная высота.

Прикасаюсь пальцами к металлической цепи, и тут же одергиваю руку – от солнца сталь нагрелась. С размаху шлепаю ладонью и снова обжигаюсь. Вместе с болью приходит понимание настоящего.

Оно становится более правдивым, что ли. Не могу поверить умом – проверяю телом. Оно врать не станет. Я живой, по крайней мере, это я теперь знаю точно. Осталось выяснить, где именно я теперь обитаю.

– Вы работаете? – Раздается голос позади меня. Оборачиваюсь – женщина в возрасте, за руку держит маленькую девочку. В другой у нее плетеная сумка, такие были у моих родителей. Да и, пожалуй, в любой семье в моем детстве. Сквозь дырявые стенки виден "улов":стеклянная бутылка молока, запечатанная крышкой из фольги, румяный батон и буханка хлеба.

С такими авоськами отец ходил по воскресеньям на рынок. Я нес их туда, а папа обратно. Все по-честному, говорил он, разумное разделение обязанностей.

Девочка держит мини вариант авоськи с небольшой дынькой. А, может, это желтый мяч.

– Ба, покатай! – требовательно заявляет девочка. – Сейчас, Милочка, дядя включит карусельку и мы поедем. – Она выжидательно смотрит на меня. Приняла за сотрудника парка?

– Ничем не могу помочь, – пожимаю плечами. – Я здесь не работаю.

– Дяденька, ну пожалуйста! – канючит ее внучка.

– Милочка, бабушка сказала, что разберется, значит, разберется! – властно произносит женщина, глядя при этом мне в глаза

Милочка… От этого имени в памяти что-то шевелится, выползает из закромов. Такая же Милочка была у нас в садике, пока они не переехали. Вечно капризничала и требовала.

– А что это вы делаете здесь средь бела дня, если не работаете? – женщина упирает руки в бока и оглядывает меня строгим взглядом. – Бездельничаете? Или имущество портите? Я вот сейчас милицию вызову, быстро с вами разберутся.

По ее виду понятно, что никого она вызывать не собирается.

– Милицию? – переспрашиваю. Мысленно прокручиваю ее фразу и разбираю ее на детали. Игра зашла слишком далеко, если это, конечно, был розыгрыш.

Есть ведь фильм "Шоу Трумана", в котором герой Джима Керри вдруг обнаруживает, что живет в полностью выдуманном мире, в декорациях, созданных специально под него.

Мое преимущество – я не верю в тот мир, в котором сейчас нахожусь. Все это слишком далеко от реальности, к которой я привык.

Вызову милицию… А сама не двигается с места.

Точно! Вот что меня напрягло в этой женщине. Она не полезла в сумочку за мобильником, чтобы набрать службу спасения.

А где, кстати, мой телефон?

Сую руки в карманы, каждый ощупываю по несколько раз, хотя прекрасно понимаю, что там пусто. Смартфона нет, у меня с собой вообще ничего нет.

Женщина с внучкой как испарилась. Или на самом деле пошла вызывать доблестных защитников? Я не нарушил порядок и вообще не совершил ничего противозаконного, но при мысли, что мне сейчас придется объясняться с представителями закона, по телу пробегает нервное напряжение.

Что я им скажу? Что спасал людей из пожара и очнулся в другом времени? И чем они мне помогут? Разве что доставят с ветерком до ближайшей психбольницы.

Прохожу вглубь парка. Где все люди? Вдалеке на скамейке под раскидистым дубом замечаю двух старушек.

– Нет, ты представляешь, она мне говорит: "Мы, мама, взрослые уже, сами жить будем". Да где это видано такое, чтоб молодежь сама жила? У них же мозгов нет совсем. Их же научить надо сначала.

– Не подскажете, где ближайший газетный киоск? – подхожу ближе. В свежей прессе точно можно будет год посмотреть. На календаре, который я увидел на кухне, была дата – двадцать пятое августа. Осталось выяснить, какой сейчас год.

– А вам что именно нужно? – уточняет старушка. Вторая продолжает, не обращая внимание на наш разговор.

– Газету купить.

– А вчера кулек домой приносит и в комнату шасть. Я следом, смотрю, а она в шкаф прячет. Ну я задала ей, конечно. Купила ткань, а с матерью не посоветовалась.

– Так что с киоском? – повторяю просьбу. – Подскажете?

– А главное, на что ей эта ткань?

– И на что? – "Моя" собеседница переключается на соседку. Может, они меня просто не видят?

– Юбку, говорит, хочу, как у людей. Модную. Опять обрежет выше некуда, скоро вся задница наружу будет, тьфу на нее, сил моих больше нет, зараза такая.

Чуть дальше за лавочками в глубине парка был фонтан. Если это ТОТ самый парк, конечно. Спешу туда. Фонтан на месте, в детстве он казался мне чуть ли не бассейном, а сейчас выглядит огромной огороженной лужей.

В ребристой глади отражается та же физиономия, что я видел в зеркале. Светлые вихры, слегка вздернутый нос, лицо молодое, навскидку лет двадцать пять – тридцать максимум.

Резко трогаю себя за ухо. Живой, реальный. Ну, привет тебе, новый я.

Подставляю руки под воду и смачиваю лицо. Что дальше? Да, точно, выяснить, который сейчас год.

В конце аллеи появляется старичок. Светлый костюм, соломенная шляпа, тросточка. Под мышкой у него зажата газета. Газета!

Старичок добредает до лавочки, приземляется и разворачивает прессу. Мельком выхватываю надпись "Советская…". А что именно советское, пока не разглядеть.

– Можно? – протягиваю руку и, не дожидаясь ответа, чуть отклоняю угол.

"Советская культура", слева от названия номер выпуска – шестьдесят восьмой. Двадцать пятое августа, такая же дата, как и на календаре.

– Дело особой важности, – машинально читаю.

– О чем вы? – дедок опускает газету и смотрит на меня.

– Заголовок.

Полностью отражающий мою задачу – выяснить, кто я, где я, как тут оказался и главное – как мне вернуться назад.

– А год где посмотреть? – сажусь рядом и киваю на газету.

– Год? – удивленно переспрашивает. – Говорю же, выпуск сегодняшний.

Слегка наклоняюсь и вглядываюсь в полосу. Слева от даты в черном кружке белые цифры – тысяча девятьсот семьдесят восемь. Как я их сразу не заметил…

Выходит, я сейчас на… полвека раньше, чем должен быть. Нет, это невозможно! Нереально просто. У меня вырывается стон отчаяния.

– А вы Америкой интересуетесь? – старичок поправляет шляпу и поворачивается ко мне.

– Нет. – Мой ответ звучит резко и, возможно, грубовато, но он не обращает на тон внимания.

– А зря, руку надо держать на пульсе. Там вот сейчас, к примеру, активно культивируют атмосферу антисоветизма. Как раз статейка на эту тему где-то тут была, – старичок начинает аккуратно листать газету. – Сейчас, секундочку, найду.

– Спасибо, не нужно, – отодвигаюсь к краю лавки, опираюсь локтями на колени и запускаю ладони в волосы. Думай, Миша, думай. Что за хрень произошла и как теперь из нее выбираться?

– Им бы с нами дружить, да прислушиваться, как к старшему брату. Вот коммунизм достроим, и будут потом локти кусать со своими долларами. Рухнет у них курс ниже некуда, прибегут на поклон.

Мне не хочется расстраивать старичка. Судя по его преклонному возрасту он рискует не увидеть борьбу валют и падение рубля. Если это на самом деле тысяча девятьсот семьдесят восьмой…

– Это… точно свежая? – пытаюсь произнести вопрос как можно небрежнее, но волнение настолько сильное, что голос меня подводит.

– Сегодняшняя, – дедок поправляет шляпу и с любопытством изучает меня. – У вас что-то случилось?

– Да, – отвечаю машинально и тут же исправляюсь. – Нет, все нормально.

– Молодой человек, ну, я же вижу, что вы явно не в себе.

Как же он точно подметил! Я ведь и правда НЕ в себе.

– Могу вам чем-то помочь? – он участливо наклоняется и заглядывает мне в лицо. – Вы выглядите как скисшее молоко.

– Знали бы вы, что со мной произошло…

– И что же?

Он явно дает понять, что моя история ему гораздо интереснее, чем атмосфера антисоветизма в США и потенциальный курс доллара, но откровенничать я не планировал. Кто его знает, как он отреагирует на мою историю. Психушка – вот мой путь, если хоть кто-то узнает, что Мишка, в теле которого я теперь нахожусь, вовсе не тот Мишка, который здесь жил. Внешность прежняя, да, но человек совершенно другой.

Вот же гребаный черт…

– Молодой, здоровый. Чего мычишь-то?

– Что? – я настолько погрузился в свои мысли, что, видимо, не заметил, как начал думать вслух.

А ведь он прав. Я молодой и относительно здоровый. По крайней мере, чувствую себя физически неплохо, от быстрой ходьбы не запыхался. Мышцы бы подкачать и вспомнить боевые приемы.

Только вот что мне дальше с этой информацией делать? Где жить, на что, как вообще…

И тут меня пронзает мысль, которую я старательно вытеснял последние несколько минут. Дом-то у меня есть. И даже семья присутствует. По крайней мере, одна девчонка, которая зовет меня отцом. Вторую видел мельком, но судя по раскладу, это тоже моя дочка.

Я ведь для них не с неба свалился, а существовал, просто было это все в другом сознании. А что же со мной настоящим? Как я-то теперь там? Мы поменялись с парнем местами или меня в том, моем времени, уже не существует?

Вопросы слишком сложные для мгновенного осознания.

Возвращаюсь в сторону дома. Ну, то есть того барака, в котором меня хоть кто-то ждет. Хм, ирония. Я так много лет хотел, чтобы меня хоть кто-то ждал дома, встречал после работы, и вот теперь это стало возможным. Хотя и странным, нелогичным, необъяснимым и непостижимым для меня образом.

– Дядь Миша вернулся! – слышу звонкий голос откуда-то сбоку. Рыжая макушка маячит за окном первого этажа. – Посмотрите, что я нарисовал!

Неопределенно киваю в ответ, подхожу ко входу, позади раздается резкий грохот. Оборачиваюсь – ого, слона-то я и не приметил. За забором, который отделял наш двор от завода, вовсю шумит жизнь. Ни разу не видел его работающим, так что даже не представлял, что там могли производить.

Поднимаюсь в квартиру, подъезд чисто выбелен, стены до середины выкрашены ярко-синей краской. У лестницы кучей свалены велосипеды. Трехколесный "малыш" с голубой рамой, красной сидушкой и такими же ручками, на концах которых полосками висят "хвосты". Пара подростковых с яркими катафотами на колесах. Взглядом выцепляю черного "красавца" – новенький "Урал". Свежая краска, темно-коричневая пробковая сидушка. А если оседлать его сейчас, да и уехать в новую жизнь?

Но… нет, наверху меня ждут две девчонки, которым я пообещал, как минимум, вернуться.

На втором этаже три квартиры. Дверь, из которой я спешно выбегал, обита дерматином. Потрескавшийся, местами лопнувший или как будто изрезанный, он кардинально отличается от свеже отремонтированного подъезда. По центру прилеплен номер десять. Позолота потертая, выглядит, будто ее старательно терли и пытались соскрести полностью. Под номером почтовый ящик, когда-то он был коричневым, сейчас краска слезла, местами он покрыт ржавчиной.

Слева от входа звонок, круглая белая пипка, заляпанная синими пятнами. Рядом прямо на выбеленной стене аккуратная надпись карандашом:

Л. М. Блинович – 1

Потаповы – 2

Г. – 3

Хм… А какая же квартира "наша"? Не припомню нумерацию на внутренних дверях. То, что это коммуналка, сомнений никаких. Слишком много разнокалиберного народа на одной территории, но кто я – Блинович, Потапов или Г.? Вряд ли последний, скорее всего, это Генка. Остается два варианта.

В детстве я бывал в подобных домах. Мамина подруга жила в коммунальной квартире, но там было соседей семь или восемь. В коридоре и в общих зонах вечно носилась толпа детей, к которым присоединялся и я, у входа ряд звонков, отдельный для каждой комнаты. А вот общая дверь в подъезд никогда не запиралась.

Толкаю наугад – открыто! Отлично, а уж внутри разберусь, куда идти.

Прохожу по коридору – никого. Ни Генки, ни дамочек. Иду на кухню. Столы пустые, на некоторых ящиках и дверцах висят небольшие замки. На холодильниках запоры покрупнее. Миром тут явно не пахнет.

Открываю воду, наклоняюсь и пью прямо из-под крана. Потом черпаю полною ладонь и плещу на лицо.

Возвращаюсь в коридор. Дверь в комнату, в которую лежит больная девочка, слегка приоткрыта.

– Пап, ты? – раздается тихий голос из комнаты. – Уля заснула, – шепчет Варя и для убедительности прикладывает палец к губам.

Она сидит у окна, на столе перед ней раскрытая книга. За кроватью, на которой лежит Уля, замечаю еще одну такую же односпалку. У левой стены стоит шкаф с распахнутыми дверцами, внутри кучей навалены вещи, но полки почти пустые. На полу у стола кучей свалены игрушки: среди кукол и мишек замечаю и несколько машинок. Прогрессивные девчонки. В моем детстве было принято четкое разделение: девочкам пупсов и посудку, мальчикам автомобили.

Варя аккуратно закрывает книгу, медленно слезает со стула и на цыпочках подходит к кровати. Вглядывается в сестру, осторожно прикасается тыльной стороной ладони к ее лбу и печально вздыхает.

– Градусник есть? – Мой вопрос звучит негромко, но Варя тут же показывает знаком, чтобы я говорил тише.

– Ты в саду был уже? – произносит едва слышно. Опять мы с ней говорим на разных языках.

– Температуру меряли?

Щеки у Ули ярко розовые, у нее явно не меньше тридцати восьми. Нурофен нужно принять или какое там жаропонижающее можно детям.

Мы выходим в коридор, Варя прикрывает дверь и продолжает говорить так же тихо.

– Тридцать восемь и три. Проснется, порошка ей дадим. В садике, говорю, был?

– Нет, – отвечаю так же шепотом. – В парке был.

– Причем тут это? Тебе в детский сад же пора. Мама всегда всех забирала в пять, сразу после смены. Тошка очень не любит задерживаться, сам ведь знаешь. Хотя ты мог забыть…

Вот жеж гребаный Винни Пух, у нее ведь брат еще есть…

Глава 4

Я еще толком не успел привыкнуть к мысли, что я молодой парень, у которого две дочери и жена испарилась в неизвестном направлении, как выясняется, что есть еще один ребенок.

Тогда на кухне я как-то упустил эту мысль, а теперь, оказывается, за ним нужно в садик идти. Интересно, сколько ему лет. Девчонки выглядят сознательными, надеюсь, и тот окажется не слишком мелким.

– Варь, – говорю осторожно, – а давай вместе сходим. Прогуляемся.

А то называется – пойди туда, не знаю куда, забери домой дите, не знаю чье. Точнее, мое, но как он выглядит… У Валерки дома чуть ли не на каждой поверхности куча рамок с фотографиями: он с женой, с детьми, с внуками. Последних больше всего – фиксируют каждое изменение, и все фотки – в рамки и на стены. Зато понятно, кто как выглядит. А в этой квартире ни одного изображения.

– А как же Уля? – Варя смотрит недоверчиво.

– Так она же все равно спит.

– Вдруг проснется? – По голосу понимаю, что она почти согласна, но сомнения еще есть. – Пить захочет.

– А Зина где? Я попросил ее за вами присмотреть.

Крутилась тут, вертелась, пообещала помочь, а как только я вышел, смоталась.

– Она на смену убежала. Чай нам налила – Ульке с малиной, мне обычный – и ушла. – Варя подходит к подоконнику, опирается на него и грустно вздыхает. – Есть уже хочется…

– Ну, так давай побыстрее сходим, заодно в магазин заглянем. Купим чего-нибудь на ужин.

Варя поворачивается ко мне, удивленно смотрит.

– Да, пап… – качает головой, – давно тебя тут не было.

Хм… а где же я был?

– Дорогу до садика забыл что ли? – продолжает она допрос.

– С тобой пройтись хотел.

На ее лице мелькает сомнение. Вижу, что она и сама не против прогуляться, но чувство ответственности не отпускает.

– А Людмила как ее там? Может, ее попросим присмотреть? Или она тоже ушла?

Мне хотелось спросить и про Генку – сам поднялся и испарился, не буянил ли больше и кто он вообще такой, но не дело выяснять такие подробности у ребенка. Хотя как-то объяснять, что я не все помню, все же придется.

– Теть Люся никогда с нами не сидит. Она ж змеюка подколодная. – Варя произносит это так естественно, словно это постоянное прозвище или фамилия важной соседки. – Гадина.

– Варя?! – невольно повышаю голос. – Разве так можно говорить о взрослой женщине?

– Она же наш враг. И вредная очень. Мама всегда говорила…

На слове "мама" она запинается, вздыхает и с грустью смотрит в окно.

Пока из всех моих новых знакомых самой адекватной мне кажется Зина. Надо будет поговорить с ней, когда со смены вернется. Выяснить осторожно, что тут произошло и на какой исходной точке я нахожусь.

– Так что, идем? Быстрее выйдем, быстрей вернемся.

– Ладно, сандали надену.

Напротив ванной комнаты бледно-розовая дверь, заперта на амбарный замок такой величины, что можно подумать – там спрятан как минимум сундук с сокровищами. Дальше идут две голубые двери, "наши". Слева от них стоит стеллаж, на открытых полках кучей свалена обувь. Варя выуживает потрепанную пару.

– Сейчас, погоди, – пыхтит она. – Застежка заела опять.

Она садится на корточки и возится с сандаликами. Цвет у них пыльно-коричневый, а вид такой, будто в них отшагало несколько поколений. Мои шкребы выглядят не лучше. Тоже истоптанные и явно не раз побывали в ремонте.

А семейство-то не особо шикует. К тому же проживает в коммуналке. То есть мы теперь все вместе здесь живем. Черт, никак к этому не привыкну. В глубине вертится крошечная надежда, что это все сон. Или, может, я в коме и это просто видение?

В желудке раздается бульканье. Понимаю, что я хочу есть. Отставить кому! Видения или нет, но жрать-то хочется по-настоящему. Голод пока не сильный, еще с час-два протяну, а потом надо будет что-то решать с ужином. И детей кормить точно надо. Зайдем после садика в магазин.

Так, стоп. Продукты ведь надо на что-то покупать. Вряд ли я попал в ветку прошлого, в котором были достигнуты идеалы коммунизма, и в магазине мне выдадут продуктовую пайку только потому, что я ее попрошу. И даже если предъявлю голодную ораву.

Деньги, мне срочно нужны деньги. Машинально сую руки в карманы. Прекрасно помню, что они были пустыми, но мысль о деньгах вытесняет все остальные.

– Наконец-то! – Варя поднимается, машет в сторону двери. – Идем.

– Ты подожди меня в подъезде, я скоро.

– На улице лучше побуду, что я в этом подъезде не видела. Ульку закрыть не забудь!

Эмм… и чем же?

– Ой, а ключи-то я в кармане утащила, – Варя хихикает, прижимая ладошку ко рту. – Вот была бы умора, если б я уже ушла.

Протягивает мне тонкую цепочку, на которой висит пара ключей. Первый подходит к правой двери, но… Просто так закрыть ребенка в комнате и уйти? А вдруг что-то случится или ей понадобится выйти?

Осторожно приоткрываю дверь и проверяю замок с другой стороны. Нащупываю рукой защелку. Другое дело – если что, сможет открыться изнутри. Теперь очередь финансового вопроса.

Дома у себя я не привык особо прятать деньги. В периоды брака у нас обычно все лежало в шкатулке. Надо – бери. А последние годы так вообще просто складывал в ящик комода у входа, если появлялась наличка. Основная сумма всегда была на карточке.

Так, где бы я хранил деньги, если бы жил в этой квартире?

Захожу во вторую комнату и практически упираюсь в прямоугольный деревянный стол, придвинутый к стене. Вокруг него расставлены стулья и табуреты. Обеденная зона выглядит как стихийное сборище мебели. Как будто все соседи выделили по одному предмету из своих запасов. Сиденья на стульях местами ободраны, табуреты выкрашены разными цветами, высота у них тоже разная. Стол покрыт старой клеенкой. По центру салфетка, приоткрываю ее, под ней пустая хлебница, сахарница и заварник.

В углу тумбочка с пузатым телевизором. Выцепляю название – "Рекорд". Впереди на панели торчат белые кнопки, под ними круглый переключатель каналов. А зрение-то у меня острое!

Напротив от входа разложенный диван, за ним сервант. Слева от входа дверной проем. Еще одна комнатка оказывается настолько небольшой, что в нее с трудом втиснулся шкаф и гладильная доска.

Странные ощущения. Вроде как у себя беру, но в то же время не оставляет мысль, что это чужое. Так, Миша, мне вообще-то детей кормить, так что, как говорится, все вокруг колхозное, все вокруг мое.

Быстро проверяю полки – две верхних забиты постельным бельем, на нижней кучей впихнуты брюки и рубашки, а вот средние пустые.

Распахиваю правую дверцу – ряд голых плечиков и висит одинокий пиджак. Ныряю во внутренний карман – бинго! Достаю узкую бледно-зеленую банкноту. Трешка, хоть что-то на сегодня купить можно будет, а дальше разберемся.

На гладильной доске валяется стопка журналов и газет, полотенце, еще какие-то тряпки и авоська. Она-то мне и пригодится.

Закрываю дверь, ключи сую в брюки, купюру в наружный карман рубашки и спешу к выходу.

Напротив входной двери последняя комната. Зинаиды, стало быть. А где же тогда обитает Генка? Может, он вообще не из этой квартиры, а так, заглянул по соседству?

По ступенькам раздается стук каблучков. Открываю дверь и тут же нос к носу сталкиваюсь с Зиной. На ее раскрасневшемся лице выражение испуга.

– Я только на полчасика отбежала, отгул оформить, – тараторит она. – Мишенька, прости, пожалуйста, так вышло. Пришлось девчонок одних оставить. Ничего ведь не случилось? И Люська, как назло, ушла. Да она все равно бы отказала. А ты давно вернулся? Варя же дома? Она у вас такая самостоятельная! Всегда за старшую.

Вопросы она подкрепляет активным размахиванием рук. Прикладывает их к груди, к вискам, трет глаза, скрещивает и снова кладет на грудь. Вопросов так много, что я отвечаю только на последний.

– На улицу вышла. А ты ее там что, не встретила?

– Неееет… – тянет Зинаида. Легкий испуг меняется на ужас. Она вскрикивает и несется к окну в подъезде. – Уфф… за горкой была, – облегченно вздыхает. – Обошлось. А я уж перепугаться успела.

Впечатлительная барышня. Зинаида появляется весьма кстати, но вот времени у меня сейчас в обрез.

– Уля спит, я ключи тебе оставлю, а то мы ее закрыли.

– Да-да, конечно. Я даже лучше бы у вас посидела, ты не против? К себе идти сейчас не хотелось бы…

На последней фразе ее взгляд потухает, она сжимается и втягивает голову в плечи, но уже через мгновение берет себя в руки и снова бодро улыбается. Даже как-то слишком бодро и позитивно.

– Отгул оформила, пришлось, да, но ничего, – успокаивает сама себя. – Возьму потом пару смен, отработаю как-нибудь. Может, он и не узнает, если я у вас-то посижу.

Вкладываю связку в ее пухлую ладошку, щеки девушки вспыхивают, она отводит взгляд и быстрым жестом поправляет завитушки у шеи.

– Зин, у меня вопрос к тебе есть. Даже, это скорее просьба, а не вопрос.

– Да? – она мгновенно реагирует. – Что сделать, Миш?

– Делать особо ничего не надо. У меня тут случилось кое-что… – подбираю слова.

– Понимаю! – Зина тут же заполняет собой паузу. – У тебя не кое-что, а… вон чего случилось!

– Вот и я об этом.

– Очень тебе сочувствую… – она снова прикладывает руки к груди и печально вздыхает.

– Зин, я продолжу? – Мой тон звучит несколько строго, но времени у меня сейчас в обрез, и так с копилкой провозился. Она несколько раз быстро моргает и кивает. – Я когда упал, затылком ударился.

– Бедняжка… – вздыхает моя собеседница и тут же прикрывает руками рот.

– У меня как будто память отшибло. – решаю сказать напрямую. – Вроде, помню, кто я, откуда, и в то же время нет. Тут, как говорится, помню, а тут – совершенно нет.

Зина ахает, бледнеет и прислоняется к стене. Либо эта девушка сильно впечатлительная, либо у нее скрытые актерские таланты.

– Не все так страшно! – спешу ее успокоить. Дату сегодняшнюю вот, к примеру, помню! Да я уверен, что и все остальное вспомню достаточно быстро. Только вот сейчас надо что-то делать.

Я стараюсь говорить как можно небрежнее. Типа, подумаешь, память потерял, так себе проблема.

– Мишенька, тебе срочно надо к врачу! – Зина хватает мою руку и начинает ее энергично трясти. – Я сейчас к Елене Станиславовне сбегаю, она подскажет, к кому лучше обратиться. Я мигом, стой здесь.

Она срывается и бежит вниз по ступенькам.

– Зина! – кричу ей вслед. Она замирает и оборачивается. – Не надо никуда идти и никому ничего говорить.

– Но ты ведь… – она недоверчиво меня оглядывает, но больше никуда не спешит.

– Особенно детям и соседям. Сам разберусь.

– Но дети же… – лепечет она, но фразу не продолжает.

– Не надо их пугать зря. Я схожу к врачу. – Для убедительности медленно киваю. – Завтра с утра и схожу. А сейчас мне нужно в садик. И я был бы тебе очень признателен, если бы ты мне помогла. Буквально в двух словах поясни, что здесь произошло.

– Ага, поняла. – Зина снова поднимается по ступенькам. – Значит, так. Я была в комнате, как вдруг услышала, что на кухне загрохотало. Ну думаю, упало что-то. Выхожу – а ты молоток уронил. Я говорю, что случилось. А ты – дверца отваливается, надо прикрутить.

– Зина! – жестом останавливаю поток ее речи. – Давай к сути. Самое основное.

– Так я к сути и иду. Смотрю, ты табуретку берешь, а там ножки расшатанные были…

– Где Алевтина? – прерываю ее вопросом.

Зина замирает и вновь повторяется круговерть со вздохами, прикладыванием рук, потиранием висков.

– Ладно, спрошу у кого-нибудь еще, – делаю шаг к ступенькам. Зина тут же юрко оказывается рядом со мной.

– Она ведь… ушла… – Ее шепот так близок, что меня обдает мятным дыханием.

– В смысле, ушла? Надолго? А дети?

– Сказала, что ты справишься. Что раз ты с вахты вернулся, то теперь твоя очередь ими заниматься. Я ночью шум услышала, на кухню вышла, смотрю, а она в темноте к выходу пробирается. Чемодан ваш огромный тащит. Этот тот, с которым ты из армии возвращался. А в другой руке узел. Ну я и говорю, далеко собралась-то? А она мне – не твое дело, сиди в своей конуре и не высовывайся. Алевтинка-то никогда особо слов не выбирала. Отпихнула меня в сторону и шасть за дверь. Я на кухню бегом, в окошко смотрю – так и есть. Улепетывает, только ее и видели. И не страшно ведь по ночам ходить. Я хотела тебя разбудить, но…

Зина замолкает, прикусывает губу и опускает взгляд. Вот так номер…

– Миш, если что вдруг… – оживает она. – Ты обращайся! В любое время. Хорошо?

Машинально киваю. Дверь соседней квартиры распахивается и на пороге возникает женщина, с которой я сталкивался на выходе из подъезда. Зинаида отшатывается от меня и зачем-то поправляет юбку.

– Теть Галь, здравствуйте! – бодро здоровается она.

– А что это вы здесь делаете? – женщина пристально оглядывает нас сверху донизу, как будто хочет найти какие-то улики.

– Потом договорим, – бросаю Зине и спешу на улицу.

– Так о чем вы тут говорили? – слышу вопрос любопытной тети Гали. Зина что-то тихо отвечает, но слов разобрать не могу. Да и не интересны мне эти соседские сплетни, со своими делами надо разбираться.

Варя сидит на качелях, но не раскачивается, застыла словно статуя. Она смотрит себе под ноги и что-то тихо бормочет.

– Варя! – окликаю ее. – Идем?

Она вздрагивает и резко поднимает голову. В ее глазах мелькает глубокая печаль, неподходящее чувство для ребенка такого возраста. Уже через мгновение оно сменяется воодушевлением. Варя спрыгивает с качели, берет меня за руку и шагает к выходу со двора, в противоположную сторону от той, куда я сегодня ходил на "разведку".

Знаю, что раньше, лет двадцать назад, там были складские помещения, которые на моей памяти долгое время стояли заброшенными – считались аварийными. Вроде как там несчастный случай произошел. Крыша обвалилась или балка какая-то упала. Год назад их снесли и начали застраивать многоэтажками.

Худенькая детская ладошка держит меня крепко, уверенно. И я в ответ сжимаю ее. Как-то на даче у Валерки его внук схватил вот так же меня за руку и не отпускал меня, пока не добрались до речки. Бригадир тогда нес ведро и удочки, я хотел было перенять его ношу, но он подмигнул и отказался. Знал мои семейные проблемы и то, как сильно я в свое время хотел детей. Вот и одолжил, можно сказать, внука на время прогулки.

Держать за руку ребенка – особые ощущения. Что я испытываю? Трепет, волнение, невероятный груз ответственности и… нежность. Она доверяет мне, и я не смогу не оправдать ее доверие.

На наружной стене дома висит табличка:

пер. Тверской, 44

– Ха, забавно, – хмыкаю.

– Почему? – Варя тут же откликается на мои мысли вслух.

– Да так, название улицы интересное. Знаковое.

– Почему?

– Тезка московской. Только там она одна из известных и популярных, а здесь… – подбираю слова, оглядывая район. – Как бы это сказать… Просто улочка среди кучи похожих.

К моменту моего переезда она уже носила другое название – улица Школьная. Почему поменяли, в подробности не вдавался. Наверняка, роль сыграло новое учебное заведение. Да если честно и не знал раньше, что это был переулок, да еще и назывался иначе.

– А в Москве улицу тоже в честь нашей купчихи назвали? – после небольших раздумий спрашивает Варя.

– Какой купчихи?

– Которая у нас тут жила, давно. Говорят, в ее доме до сих пор сокровища спрятаны, – она переходит на шепот и оглядывается. – Только их никто найти не может, потому что там живет злое привидение.

– Купчихино? – У меня вырывается смешок, на что Варя неодобрительно зыркает снизу вверх.

– Ты же сам рассказывал, как в детстве в ее дом лазил! Только ничего не нашел.

– Жаль, что я привидение тогда не встретил.

– Так потому и не встретил, – уверенно заявляет. – Если б ты его увидел, сейчас был бы не живой.

Хм… А я живой? Пружиню шаг и поочередно проверяю каждую мышцу. Живой.

За домом перекресток, но светофоры еще не установили. Останавливаемся, ждем, когда мимо профырчит уазик. Машин больше нет, но с места мы не двигаемся. Я – потому что не знаю, куда идти дальше. В этой стороне я, конечно, бывал, но не так уж часто, и точно не обращал внимание на расположение детских заведений. А вот почему Варя дальше не двигается?

– Варь, а давай с тобой поиграем? Будто ты взрослая, сама меня ведешь и все вокруг показываешь.

– Пап, – осторожно тянет она и при этом слегка трясет меня за руку, – может, ты расскажешь, наконец, что с тобой случилось?

Глава 5

– Ничего не случилось, – мой голос тверд и убедителен. – Все со мной нормально.

Не хватало еще ребенка впутывать в мою ситуацию.

– Нормально? – Варя удивленно переспрашивает.

– Конечно. А как же иначе?

– Просто… – она задумывается, выпускает руку и рассматривает свои ладони. – Раньше ты всегда говорил "хорошо" или "лучше некуда". Ну, так-то… – она делает паузу. – Ты вообще какой-то странный вернулся. И тетя Люся такого про тебя наговорила…

– Каждое путешествие меняет человека, – отвечаю неопределенной фразой. – В садик топаем? – говорю как можно бодрее и мысленно делаю пометку в список того, что нужно выяснить. Я ездил на какую-то вахту, причем надолго, раз дети от меня начали отвыкать.

Варя снова берет меня за руку, пропускаем красный москвич и переходим дорогу.

– И вот еще, нечего слушать всяких теть Люсь, – стараюсь говорить уверенно. – Своим умом жить будем.

Лишняя информация о моем прошлом мне бы не помешала, но надо поискать другие источники помимо сплетен обиженных теток.

– Она сказала, что ты пьяный, – продолжает Варя. – И что как был неудачником, так им и остался. И шурин опять тебя с панталыку собьет. Но мы ей не верим! – спешно заверяет меня.

Киваю в ответ и не развиваю эту тему. Как они еще умудряются оставаться в здравом уме в этой коммуналке? Постоянно кто-то трется рядом, из личного пространства только жилые комнаты, да и те небольшие. Ладно, разберемся и с соседями, и с жильем, и с этим шурином.

Склады на месте, широкие ворота распахнуты, к ним подъезжает грузовик.

– Кто такой шурин? Все время забываю… – Варя дергает меня за руку. – И панталыка у тебя где?

– Панталыка? – я уже в своих мыслях, не сразу улавливаю, о чем она.

Водитель останавливается, пропуская нас, но как только мы оказываемся на середине дороги, раздается длинный гудок. Ускоряю шаг, гудок повторяется. Открывается дверца, на землю спрыгивает высокий худощавый парень.

– Мишань! Брат! – радостно кричит он. – Чего как не родной-то? – бросается обнимать, похлопывает по спине, сжимает плечи, а потом начинает активно трясти руку.

Брат? В смысле, мы с ним родня или это просто обращение?

– Здравствуй, – отвечаю, оглядываясь на Варю. Она мне сейчас как единственная союзница.

Так, если бы он на самом деле был мне братом, то поздоровался бы и с "племянницей", но он ее как будто не замечает.

– Ну, Мишань, ты даешь! – он снова хлопает меня по плечу, слегка приобнимая. – Как ты меня не разглядел-то?

– Задумался по дороге.

Парень внимательно смотрит на меня, явно ожидая более подробных пояснений.

– Дел много. В садик вот идем, – кивком показываю на Варю. Она отошла чуть в сторону, смотрит на нас исподлобья, руки скрестила на груди, явно недовольна встречей.

– Слушай, базар есть, отойдем на пару слов, – он делает шаг к машине и зовет меня последовать за ним.

– Давай в другой раз, – машу ему и разворачиваюсь. – Спешим.

– Да погоди ты! – нагоняет меня. – Займи сотку до получки, – шепчет на ухо.

– Сколько? – удивленно переспрашиваю. У него зарплата должна быть примерно в этом диапазоне, интересно, с чего отдавать собирается.

– Ну не до получки, – беспечно пожимает плечами. – Ты ж нормально привез. Другана теперь не выручишь? Меня Надюха моя запилила. Свадьбу хочет с размахом, а у меня, сам видишь, какой размах… – кивает в сторону грузовика, как будто я должен считать в этом жесте все тяжести его судьбы. – Позарез деньги нужны.

– Не получится, извини, – протягиваю руку для прощания, но водитель медлит, поджимает губы и укоризненно качает головой.

– Ну, хоть червонец займи, – жмет ладонь, но не отпускает. – Я Надюхе платок прикуплю или духи.

– Мне пора, бывай! – выдергиваю свою руку и ухожу.

– Думаешь, бабок заработал, так теперь все, нос кверху? – Вслед летит обидка. – Лялька слово дала, что ты мне сотку дашь. А за слова отвечать надо!

Некая Лялька ему слово дала, а я должен за нее отдуваться.

– Ну, и фиг с тобой, – бубнит под нос, его слова долетают до меня отголоском.

А вот с этим заявлением согласен. Таких дружбанов через фильтр пропускать надо.

Варя идет впереди, почти бежит. Ускоряю шаг, нагоняю и иду рядом.

– Варь, а чего такая недовольная-то была?

Пыхтит, но молчит.

– Он тебя обидел? – Если это так, вернусь и порву этого водилу на десяток тузиков.

– Нет, но… – она явно хочет сказать, но сомневается.

– Варвара, подожди, – касаюсь ее плеча, останавливаюсь и разворачиваю к себе. – Что произошло? Выкладывай. Мне ты точно можешь сказать все. Я ведь твой… – на слове "отец" запинаюсь. Непривычно его произносить по отношению к себе. – Я ведь на твоей стороне, – поправляюсь. Сажусь перед ней на корточки и мы оказываемся на одном уровне.

– Не обидел, – бурчит она. – Просто… Дядя Василий заходил к нам, пока тебя не было! – выпаливает и зажмуривается. – Много раз приходил.

– Чего заходил-то?

– Денег у мамы просил. Говорил, что знает, что ты много зарабатываешь, и что ты ему обещал дать взаймы.

– И что мама, давала?

– Нет, гнала его. Говорила, что мы сами бедные. Мы бедные?

В ее широко распахнутых глазах отчаяние и… страх.

– Мы правда бедные? – едва слышно повторяет она.

Не могу разочаровать ее, но и… обманывать тоже не могу. Судя по обстановке, которую я увидел, семейство и правда особо не шиковало. Кроме телевизора ничего особо ценного и нет. Денег, возможно, тоже больше нет.

Последний момент особенно странен, ведь, по словам Зины, я только что вернулся с заработков. Не с пустыми же руками я должен был приехать. Так что я либо пока не нашел деньги, либо их уже нет. Как и матери этих детей.

– Ладно, разберемся! – хлопаю себя по коленке и поднимаюсь. – Идем?

Варя не двигается с места, сжимает руки и жует нижнюю губу.

– Или ты еще что-то хочешь сказать? – снова опускаюсь на корточки.

– А дядя Вася будет к нам еще приходить? – осторожно спрашивает. – Ну, раз мама уехала.

– Он тебя точно не обижал?

– Нет! – заявляет слишком поспешно. – Но обещал уши отодрать, если я расскажу. – Выпаливает она и зажмуривается.

– Та-а-ак! – Злость накатывает волной. Беру Варины ладошки, сжимаю их и твердо произношу. – Выкладывай. Все, что случилось.

– Он просто… Он увидел как-то, что я в коридоре за занавеской стою, а мы с Улькой как раз в прятки играли. Я вообще не подслушивала! Я просто спрятаться хотела, чтоб она меня не нашла. А тут дядьВася пришел и снова денег просил. Мама ему сказала, что не даст ничего, пошла на кухню, а он меня увидел и отругал, что я уши развесила. А я их вовсе не развешивала… Он потом к дяде Гене ушел и они сначала громко разговаривали, а потом тихо-тихо, а потом как закричат "Вот это первак! Хорошие деньги зашибем", ну и Улька тоже начала кричать "Первак! Первак!". Она же в первый класс пойдет, вот мы и подумали, что он про школу говорил. Сначала мама нас наругала, даже в угол поставила, а потом и дядьВася… Сказал, что если разболтаем кому про то, что слышали, то он нам уши точно открутит. А потом еще на маму ругался, что настоящая сестра так бы не поступила.

В ее сумбурном потоке жалоб много полезной информации. Значит, этот водила мой родственник, а Генка все же проживает с нами в одной квартире. Но тогда кто он? Муж Зины или Людмилы Как-то-тамовны? Ладно, это мы еще выясним.

– Особенно бабушке нельзя говорить, – продолжает Варя. Она больше не выглядит испуганной. Теперь читаю в ее взгляде уверенность и надежду.

От ее признания на душе у меня становится легче. Уж с соседской пьянью я разберусь и девчонок в обиду не дам.

– Давай так договоримся. Если тебя кто-то напугает, скажет что-то, что тебе не понравится, сразу ко мне. Поняла?

Варя быстро кивает. Ее взгляд теплеет, на лице появляется улыбка.

– Папка… – она бросается мне на шею. – Я так рада, что ты вернулся!

Замираю от неожиданности. По груди расплывается приятное чувство, похожее на теплую волну.

– Вернулся. – Произношу фразу скорее для себя, а не для нее. – И теперь все будет по-другому.

– Мы так ждали тебя, – радостно продолжает она. – Теперь хоть картошку нам нормально пожаришь.

– А что, разве мама не жарила? – подмигиваю ей и поднимаюсь.

– У нее вечно то сырая, то перегорит, – ворчит Варя. – То ей вообще некогда. – На последнем предложении она грустно вздыхает. – Так что, пожаришь?

– Конечно!

В мою руку вновь ложится узкая ладошка и мы снова движемся вдоль длинного забора. За поворотом ряд хрущевок, их я прекрасно помню, хотя редко заходил в эти края. В одной из них почтовое отделение, до того, как первые этажи домов заполонили пункты выдачи, приходилось сюда топать за посылками.

На первом этаже ближайшего дома надпись крупными буквами "Булочная". Ноздри мгновенно улавливают аромат свежевыпеченного хлеба. Голод просыпается еще сильнее. Эх, сейчас бы корочку да как грызануть…

Воспоминания из детства пробиваются сквозь последние события. В семьдесят восьмом мне было семь. Как только пошел в первый класс, родители объявили, что я теперь достаточно взрослый и они могут доверить мне важное дело – покупку хлеба. После первого же похода, когда я принес наполовину обгрызанную корочку, задачу увеличили. Одну буханку я должен был доставлять домой целой, а вот со второй можно было делать, что хочется. Иногда от нее домой добирался только мякиш – делился во дворе с ребятами, подкармливал дворовых собак.

Из остатков мама сушила сухари или жарила на утро гренки. Кстати, а это идея! Можно попробовать гренки на завтрак, быстро и сытно. Яйца еще нужны и соль. Это уж раздобыть будет не сложно, если что.

Следующий дом радует вывеской "Универсам", а рядом примостился ларек "Овощи-фрукты". Отлично, сюда-то мы и зайдем пополнить запасы.

– Опоздали… – грустно сообщает Варя, кивая в сторону магазинов.

– Почему? Написано, что работает до девятнадцати часов.

Не может же столько времени уже пройти – на улице светло, солнце даже близко к закату не приближается.

– Очередь смотри какая – придется теперь стоять.

У крыльца универсама пара велосипедов, детская коляска. Ко входу со всех сторон стекаются люди. В распахнутых окнах и правда видно толпу, плавно плывущую между полками. Ладно, у нас не стоит цель затариться на неделю. Ближайший ориентир – сегодняшний вечер. Картошки вон в крайнем случае можно купить, раз детям нравится, как я ее готовлю.

– Овощной вообще работает странно. Может и раньше закрыться. – Варя рассуждает как маленькая взрослая. Сколько ей, кстати? Напрямую не спросишь же, а на вид я возраст детей определять не особо могу. Пока ясно, что она уже школьница и явно не идет в первый класс, как вторая девочка, иначе бы как-то это отметила.

– Значит, с него и начнем! – стараюсь говорить как можно бодрее.

Я не строю пока долгосрочные планы, надо вечером провести ревизию и выяснить, что в этом доме вообще есть. В нашем доме – поправляю сам себя.

Раньше у меня всегда было понимание времени. Я легко мог назвать час и хотя бы приблизительно минуты. А сейчас я как будто потерялся в прострации и не осознаю себя до конца. Сколько я пробыл в парке? А на разговоры и дорогу до садика сколько потратил? Когда я очнулся, на кухонных часах было три.

Рука привычно ныряет в карман. Нет там мобильника, нету! И не будет теперь. Живи теперь, Миша, с этим. Время определять по солнышку, расстояние по внутреннему компасу, остаток на балансе по бумажным купюрам в кошельке и заначке.

Часов пять сейчас уже, наверное. Над входом в универсам замечаю часы. Почти угадал – пять часов двадцать минут.

– До скольки, кстати, садик работает?

– До семи, но воспиталки очень не любят, если позже шести приходишь. Ругаются. Тоже домой хотят. А кто туда не хочет. Я когда в садик ходила, после сна постоянно время спрашивала, так сильно домой хотела. И у забора стояла, маму выглядывала.

– А что ты имела в виду, когда сказала, что я мог забыть? – возвращаюсь к разговору, который мы начали с Варей еще дома.

– Про что забыть?

– Не знаю. Это ведь твои были слова. Ты говорила про садик. Что Тошка не любит, когда его забирают позже, и что я об этом мог забыть.

– Так тебя ведь не было полгода. Вдруг не помнишь уже про нас, – она запинается и поправляет сама себя. – Про то, как мы живем тут и вообще. Да и раньше ж никогда в сад не ходил.

Странные взаимоотношения в этой семейке. Меня не было долгое время, вернулся – жена пропала. Не так много вариантов в Советском Союзе, куда может внезапно уехать молодая работоспособная женщина, к тому же многодетная мать.

Мы проходим мимо жилых домов и направляемся к садику. Это отдельное двухэтажное здание, территория перед ним усеяна песочницами, беседками, горками и детьми. Они с криками бегают по площадке, визжат, толкаются, кругом летает песок, игрушки, палки и листья.

Два пацана отбегают за беседку, оглядываются по сторонам, потом так же синхронно упираются руками в плечи друг друга и начинают бороться. Один из них пинает соперника и через пару тычек становится победителем. Второй приседает, но через мгновение вскакивает и теперь наступает его очередь отвешивать пинки.

На заборе гроздьями висит детвора, они подпрыгивают, пытаясь разглядеть среди подходивших родителей своих.

К забору приближается девчонка, она настолько маленькая и худая, что без труда пролезает сквозь прутья.

– Ой, смотри! Сбежала! – Варя испуганно сжимает мою ладонь.

– Светочка, куда ты! Стой! – следом за ней подбегает молоденькая худенькая девушка в длинной серой юбке и белой блузке. – Иди ко мне, детка! – она протягивает руки, но Светочка в ответ лишь хохочет и еще дальше отходит от забора.

Остальная ребятня затихает, внимательно наблюдая за сценой побега. Потом они разом принимаются просовывать головы в проемы. Повторить этот опыт ни у кого не получается.

– Да что ж такое… – у воспитательницы на глазах наворачиваются слезы.

– Мама! – озирается Светочка, но из толпы женщин никто не откликается. – Аааа!..

Мы как раз равняемся с ней. Девочка замирает, смотрит на меня изучающе, а потом произносит слово, от которого я впадаю в ступор.

– Папа?..

Одновременно останавливаемся с Варей, молча смотрим на нее.

Еще один ребенок?.. Да ну нафик! Варя бы ее точно признала, а тут стоит рядом и выглядит не менее ошарашенно, чем эта девчонка.

– Светуль, иди ко мне, пожалуйста! – воспитательница делает еще одну попытку вернуть ее наиболее быстрым способом. – Молодой человек, да, вы! Не посмотрите за девочкой? Я быстро. До калитки добегу.

Оглядываюсь – кроме меня на аллейке мужчин нет. Давненько ко мне не обращались "молодой человек". А это, черт возьми, приятно. Молодой! Вся жизнь, как говорится, впереди.

– Стойте. Не надо никуда бежать. – Подхватываю Свету и передаю ее через забор.

– Ох, спасибо! – девушка вытирает слезы – свои и своей подопечной. – Получишь у меня! – ее тон резко меняется. – Это я не вам. Вам – спасибо!

Детский ор периодически перекрывают взрослые зычные выкрики: "Маша! Мама!", "Павлик, отпусти Оксаночку!", "Потапов! Я тебе сколько раз повторяла – рядом сидеть!". Мальчишка, который до этого старательно осыпал песком всех, до кого мог дотянуться, резко разворачивается. В правой руке у него совок, полный песка, который летит прямиком на воспитательницу. Она хватается за глаза, кричит "Ириш, подмени!", и убегает в помещение.

Иришей оказывается воспитательница, чуть было не упустившая Светочку. Она оглядывает площадку, бросает на меня растерянный взгляд, прикладывает свободную руку ко лбу и на мгновение зажмуривается.

– Мне же в группу нужно возвращаться! – восклицает она, но кроме меня ее фразу, скорее всего, никто не слышит.

Интересно, который из них "мой"? Надеюсь, не песочный фанат.

Среди этого хаоса замечаю пацана, который одиноко сидит на лавочке, смотрит перед собой в одну точку. В руке у него длинная палка, которой он едва заметно ковыряет землю. Был бы выбор, с удовольствием забрал этого. От сегодняшней кутерьмы голова идет кругом.

Я слегка притормаживаю, пропуская Варю впереди себя. Мимо нас то и дело юркают женщины, девушки, бабушки, почти у всех в руках авоськи, у кого-то пустые, а кто-то уже успел забежать в магазин и затариться.

Она подходит к калитке, оборачивается, смотрит на меня многозначительным взглядом и укоризненно произносит:

– Теперь понимаешь, почему мама всегда старалась пораньше сюда приходить? Тут же не протолкнуться.

– Меньше слов, больше дела, – прерываю ее жалобу. – Дуй за братом и пойдем. Нам еще по магазинам и ужин готовить. – Отхожу в сторону от калитки.

– За братом? – Варя кидает на меня странный взгляд.

Промахнулся, но где? Сама же сказала, что Антон в садике и его надо забрать.

– Вон он! – Варя радостно восклицает и машет в сторону пацана с палкой. Надо же, прям как по заказу. Мальчишка поднимает голову от линий, которые он проводил на земле, медленно встает с лавочки и бредет к нам. Именно бредет, с обреченным видом маленького уставшего старичка.

Темперамент у него, конечно, как у вареной сосиски, или… Может, он тоже заболевший? Или просто устал. Посидел бы я в таком шуме-гаме один день, тоже бы предпочел одиночество или вообще свалить из этого вертепа как это пыталась сделать Светочка.

– Тош! Давай шустрее, – кричит Варя. Тон у нее строгий, взрослый. Вмиг из маленькой девочки, дочки, она превратилась в старшую сестру с безграничными полномочиями.

Пацан ускоряется примерно на одну сотую скорости. Внезапно ему наперерез бросается реактивный мотор с лопаткой, от которой в разные стороны летит песок. Лопатка приземляется на плечо Антона, инерционная сила валит обоих на землю, раздается рев, через который прорываются вопли "Сам дурак!" и "Я тебе дома покажу!".

– Эй! А ну стой! – в пару шагов оказываюсь рядом, подхватываю того, что напал, под руки, слегка встряхиваю и ставлю на землю. Варя помогает подняться Антону, отряхивает ему шорты. Второй пацан отряхивается сам.

Одновременно они поднимают головы и смотрят на меня. Один с довольной улыбкой, второй с унылой обреченностью.

Матерь Божья…

Одинаковые.

Глава 6

Они одинаковые!

Вот же хрень…

Светлые вихрастые макушки, карие глаза, круглые лица, слегка оттопыренные уши, носы, усеянные веснушками. Два человека, созданных под копирку. Серые растянутые футболки, коричневые трикотажные шорты, пыльные сандалии на босу ногу.

Одежда целая, ни единого заметного пятна или зашитой дыры. Хоть бы кашу за обедом размазали или супом капнули. И как назло ни одной родинки или царапины. Как их различать-то?

Уставились на меня и сопят в унисон. Оглядываю их еще раз. Ага, у того, что сидел на лавке, Антона, значит, на носу небольшое пятно. Не бог весть какое отличие, но хоть что-то. Внезапно он поднимает руку, чешет нос и… пятна как не бывало. И вот они снова становятся как двое из ларца одинаковы с лица.

Одновременно открывают рты и начинают доказывать, что именно он не виноват, а вот второго надо точно поставить в угол и "всыпать по первое число", когда мы вернемся домой.

Вот же хрень. Голоса у них тоже очень похожие и лексикон один. С девчонками разобраться было гораздо проще: та, что повыше, Варя, а которая темненькая и спит – Уля. У них и лица совсем не похожи. Если встретить их по отдельности, ни за что не скажешь, что сестры.

– Пошлите уже домой, – Варя тянет меня за руку. – Полный сундук недоделок.

– Чего полный сундук? – Мне становится смешно от ее фразы. Возможно, это нервный смех, от горы внезапно свалившихся на меня проблем. На тебе, Миша, толпу детишек, живи теперь с этим, быт налаживай.

Ладно, и не из такой хрени выбирался.

– Недоделок, – недоуменно пожимает плечами. – Пап, ты чего? Баба Феня же всегда так говорит. Ты же сам обычно добавлял "были недоделки, станут переделки".

Хорошо, раз добавлял, возьму на заметку эти переделки недоделанные. Можно и от прошлого Мишки взять себе какие-то фишки.

– Полы надо помыть, Улька же больная, микробов нам там полную комнату накашляла. – для подтверждения своих слов Варя начинает загибать пальцы. – И в коридоре наша очередь дежурить. Ужин еще сварганить, этих вон отмыть, – кивает на братьев.

"Сварганить" тоже наверняка не ее фраза, но произносит она ее так уверенно и по-взрослому, что я соглашаюсь с ней. Топать домой – правильная мысль. Освоюсь в пространстве квартиры, потом город и окружение получше изучу.

– Домой! Домой! – подключаются пацаны.

– Сначала за продуктами. Зина вернулась. Присмотрит за сестрой.

Варя одобрительно кивает на мое пояснение.

– Что там дома, кстати? Есть что из еды?

– Не особо… – Варя отвечает как-то неубедительно. Да и не детское это дело следить за запасами, так что лучше купить.

Цен восьмидесятых особо не помню, надеюсь, моей трешки хватит хотя бы сегодня накормить голодные рты.

– А Валерка скоро вернется? – спрашивает правый, Антон, стало быть.

– А погулять можно? – второй размахивает лопаткой. И откуда он ее вдруг выудил? Ты, Гоша, главное, не выпускай ее из рук, хочется мне добавить. Дайте время привыкнуть к вам и узнать получше.

Только я подумал, что между ними все же есть хоть какое-то различие, как лопатка очерчивает дугу и приземляется на край песочницы.

– Можно на велике? Я буду на велике! Нет, я на велике! Мне папка вчера еще обещал! Нет, это он мне обещал.

При этом они активно скачут, размахивают руками и… меняются местами. Тот, которого я про себя отметил как Тошку, теперь слева от меня. Или он снова справа?

– Можно? Можно? Можно!!!

Их голоса сливаются в единый гул и физиономии мелькают так быстро, что у меня голова начинает идти кругом. При этом они теребят меня за руки и явно ждут ответа.

Эх, ребят, да я сейчас даже за миллион баксов не смогу сказать, что я там кому обещал, тем более если это было вчера.

– Потапов! Гоша! – нас нагоняет женщина, которая убегала умываться после песочной атаки. – Ты опять панамку забыл, бестолочь маленькая.

Она натягивает на голову одному из пацанов зеленую панаму и отвешивает небольшой подзатыльник.

– Это что сейчас было?

От моего вопроса она дергается, но тут же пытается взять себя в руки и натягивает на лицо улыбку а-ля "ничего же страшного не случилось".

– А вы папа Потаповых? – ее елейный голос подошел бы для работы в сфере услуг, но меня таким подхалимством не проймешь. – Михаил, верно? Нам так вас не хватало!

На последней фразе она раскрывает руки ладонями вверх, видимо, показывая, высшую степень отчаяния от отсутствия мужчин. Бросаю быстрый взгляд на площадку, из оставшихся взрослых я на самом деле сейчас единственный представитель мужского пола.

– Сможете нам помочь? Когда вас ждать? Столько дел, столько дел, – прикладывает руки к вискам, прикрывает глаза и покачивает головой, при этом приторно вздыхая. – Я Елена Владимировна, если вдруг забыли, – тараторит она и фальшиво улыбается. – Давно мы вас тут не видели. Но теперь, надеюсь, все будет иначе. Сможете завтра помочь нам новую мебель расставить? Ко скольки вас ждать?

Во время ее монолога все трое ребят стоят рядом со мной. Близнецы затихли и жмутся с обеих сторон, Варя обняла того, что в панамке, за плечи. Гоша. Да, точно, Тоша – это который без панамы. Надо запомнить уже. От событий сегодняшнего дня голова все еще идет кругом, еще летняя духота душит.

Кто их назвал-то почти одинаково? Мало того, что их внешне не различить…

– Завтра ни ко скольки, – обрубаю ее поток просьб.

– Ой, точно! – хохочет и пожимает плечами. – Завтра же суббота! В понедельник подходите.

– Вот что, Елена Владимировна, никуда приходить я не буду и впредь будьте, пожалуйста, с детьми повнимательнее.

– А что такого? – возмущенно фыркает.

– Вы ударили ребенка, к тому же обозвали его, – чеканю каждое слово. – Это недопустимо.

– Ударила? – вскрикивает она. – Я? Ты что ж такое говоришь? – переводит взгляд на Гошу. – Ты зачем отцу наврал? Кто тебя бил? А? Ну-ка отвечай! Ты разве лгун?

– Прекратите, – обрываю ее. – Повторяю еще раз – к детям не прикасайтесь. И следите за языком.

– Ах, вы…! – захлебывается воспиталка. – Вы что себе позволяете?

– Позволяю не дать своих детей в обиду.

Раз уж судьба вверила мне жизни этих ребят, не позволю какой-то тетке так с ними себя вести.

– Ну знаете ли… – она пыхтит как паровая бочка. – Не знаю, где вы там были, но мы здесь вообще-то работаем и ваших детей воспитываем! Хотя это ваша задача!

– До свидания, Елена Владимировна. – У меня нет ни времени, ни желания продолжать сейчас этот разговор. Одно понимаю точно – к нему мы еще вернемся и, возможно, не раз.

Беру пацанов за руки, Варя цепляется за Гошку, и вчетвером мы направляемся к выходу.

– Вот это ты даешь… – восторженно произносит Варя. – Что теперь будет-то?

– Ты ж в садик уже не ходишь?

– Неет… – тянет с сомнением.

– Значит, тебе точно ничего не будет. А с остальным я сам разберусь.

– Ого!.. – то ли с удивлением, то ли с восторгом выдает Варя.

Ближайшая подзадача – затариться едой. В моем идеальном представлении это выглядит так: дети выстраиваются в шеренгу, можно рядком или по парам, и дружно маршируют в сторону магазина. Там они послушно ждут меня где-нибудь у стеночки, потом мы так же спокойно двигаем в сторону дома. И все, как говорится, чинно и благородно, без лишних писков и выкрутасов.

Как перемещение из точки А в точку Б выглядит у нас:

– Карусель! Карусель! Карусель! Карусель! Папа-папа-папа, покрутиииииииии нас! – близнецы орут на весь садик. Они радостно подпрыгивают, виснут у меня на руках и требуют их раскрутить.

– Как в детстве! Как раньше!

Даже спокойная Варя подключается ко всеобщему веселью и требует покружить и ее тоже.

– Ладно, будет вам карусель, – соглашаюсь. – Только потом сразу быстро мчим за продуктами и домой готовить ужин.

Хватаю одного из пацанов подмышки и кружу вокруг себя.

– Не так! – разочарованно ноет он, дрыгает ногами и пытается вырваться. – По-настоящему давай!

Если б я знал, что в их понимании означает это "по-настоящему", ни за что бы не подписался на такое развлекалово.

Один товарищ виснет на правой руке, второй на левой. Я при этом должен раскручиваться на одном месте и как можно выше поднимать "пассажиров". После нескольких кругов у меня ощущение, что плечи вылетели вместе с пылью из-под моих башмаков, руки не шевелятся, а головная боль вернулась с новой силой.

– Еще! Еще!

То ли у меня двоится в глазах, то ли к нашей шумной компании подключились и чужие отпрыски.

– А меня? – обиженно выступает Варя.

Ладно, свою грех не покрутить. Хорошо, что этой достаточно "подмышечного" варианта.

– А теперь и меня! – требовательно заявляет какой-то пацан, расталкивая остальных.

– Э, нет. Зрительный зал право голоса не имеет.

Мысленно прохожусь по телу: ощущение, что выжал штангу в сто пятьдесят кило , пальцы шевелятся с трудом, хорошо, хоть ноги держат.

– Я в очереди первый был!

– Никаких очередей мы тут не устраиваем. Расходимся по домам, веселье окончено.

Фиг там. Идти домой есть кашу или просить незнакомого дядьку покрутить их? Детвора единогласно выбирает второй вариант.

– Еще пара каруселей, и у меня вместо рук будет две растянутые тряпки.

Выхватываю из стихийно образовавшейся толпы своих, проверяю, не прицепились ли к нашей процессии чужаки, и тащу горластую компанию к выходу.

У калитки Тоша останавливается и печально произносит:

– Я тоже бестолковый…

– Почему?

Он выдает одно короткое слово "панама" и замолкает, пока мы не выходим на аллейку.

– На лавочке осталась. Моя… – он так медленно растягивает слова, что за это время можно было уже метнуться до лавки и вернуться обратно с головным убором. – Я схожу за ней?

О, нет. Тебя, дружок, разве что с холодцом зимой на балкон посылать. Пока донесешь, он как раз застыть успеет.

– Гошка пусть сбегает, – отдаю указание. Умотался уже с этой кучей детей. Садик, вроде, почти рядом, но как же утомительно и долго забирать их отсюда. Было бы замечательно, если бы они заранее готовились к выходу и при моем появлении маршировали домой. Без происшествий, разборок и сразу со всеми вещами.

Второй близнец не заставляет просить себя дважды, срывается и через мгновение появляется с аналогичным головным убором. Теперь они снова становятся одинаковыми и мне опять нужно придумать какое-то отличие.

Точно! Беру Гошкину панамку, отворачиваю поля надо лбом и чуть сдвигаю ее на затылок.

– Так, ты будешь юнгой, – хлопаю его по плечу, – а ты – первым матросом, – обращаюсь к Тоше.

– Почему я не юнга? А я тоже хочу быть матросом! Нет, я матросом!

Вопли унисон возвращаются на нашу улицу. Придем домой, заставлю одного из них переодеться. Кто вообще придумал одевать похожих людей в одинаковую одежду?

Дорога до овощного ларька, до которого от садиковской калитки метров двести, занимает минут десять. Каждое мгновение приходится решать ряд вопросов. Почему он юнга, а я матрос, а не наоборот? А можно мне тоже в школу вместе с Улей? Когда я вырасту? Во двор гулять пойдем? А собака чья? Покрути еще раз! Почему кошка серая, а хвост белый? Хочу кошку! Нет, собака лучше! Почему собака лучше? А кошку можно забрать домой?

При этом они постоянно находятся в движении. Один подпрыгивает, пытается забежать вперед, второй наоборот отстает, висит на руке и тянет меня назад.

Медлительный Тошка рядом с братом преображается и выдает не меньше фраз, чем у него, и с такой же скоростью. И чем сильнее он оттягивает мою руку, тем быстрее сыплются из него вопросы. По ходу, в дело вступает закон сохранения энергии: сэкономленные на движении силы активизируются в языковой зоне.

Варя часть вопросов берет на себя, ибо вылетают они не просто так. Близнецы на самом деле ждут ответа и если не получают его, повторяют громче и требовательнее.

Я столько слов за сутки обычно не произносил, сколько за последний час. Как-то много лет назад я попал на собеседование, которое обычно называют "стрессовым интервью". Чувак потоком заваливал меня вопросами, не дожидаясь ответа. А если я замолкал, он тут же указывал мне, что я что-то упустил, и он начнет заново. При этом он так и не планировал слушать, что я отвечаю. Я вытерпел этот цирк минут пять и просто ушел. Но сейчас у меня другая ситуация… Встрял по полной и просто так взять и уйти не получится. Совесть не позволит.

– А мама дома?

Последний вопрос ставит меня в тупик.

– Она ведь вернулась? – добивают хором.

Две пары карих глаз смотрят на меня выжидательно. Они замерли, но один из близнецов чуть подергивает коленкой.

– Гош, – обращаюсь к нему. Тот в ответ растягивает рот в улыбке. Угадал, значит. Вглядываюсь в его лицо и пытаюсь зафиксировать хоть какие-то отличия. Быстро моргает и прикусывает губу. Ага, есть. – Тош, – перевожу взгляд на второго. Так… этот чуть хмурит брови и морщит лоб. – Когда я уходил, мамы дома не было. Большего пока сказать не могу.

– Так она вернулась или нет? Утром ее не было, а вдруг сейчас уже дома… – Гошка подается чуть вперед и… на его маленьком лбу появляются такие же морщины, как у брата. Да что ж с вами делать…

– Придем домой, проверим, – съезжаю с темы и перевожу их внимание на витрину овощного ларька. – Картошку будете?

– Да! – радостно вопят в ответ.

Встаю в очередь и мысленно готовлюсь к очередной порции вопросов, оттягиванию рук и мотанию нервов. Но происходит чудо – дети забывают про меня. Рядом с прилавком крутится серый котенок, и мои троица мгновенно переключаются на него.

Пусть это длилось всего несколько минут, но черт возьми, какое же блаженство – просто побыть в тишине и в своих мыслях. Когда никто не дергает, не канючит, не дерется и не орет на всю улицу.

Хм… а сколько дети едят? В мою сковороду влезает три килограмма картошки, и этого хватает раза на три-четыре. Если еще и котлетку добавить или сосисок. Кстати, надо чего-то мясного прикупить.

– Эй, парень? Чего застыл? Брать что будешь или уснул? – в окне овощного ларька появляется продавщица.

– Картошки, три кило.

– Куда тебе?

Зависаю на ее вопросе.

– В смысле, куда? Домой.

– Ох, мать… Тяжелый случай. Сыпать тебе картоху куда? – она закатывает глаза и цокает языком.

Протягиваю ей авоську и сразу трешку.

– Тридцать пять копеек, – объявляет продавщица и сыпет мне в руку мелочь. Так-с, неплохо, два с лишним рубля на наш скромный пир.

– Дайте еще огурцов, килограмма хватит, – успеваю остановить мадам, которая щедро досыпает из ящика овощи.

– Да тут осталось-то четыре килограмма всего. Возьми, замолосолишь.

Ага, мне вот только с огурцами возиться для полного счастья. Я сам уже замаринованный по самую макушку.

После недолгих препирательств получаю свой товар, расплачиваюсь и иду собирать отпрысков.

– Детский сад, штаны на лямках, живо за мной! – командую своему мини-отряду.

На удивление, они сразу подскакивают и послушно идут за мной к следующей точке затаривания.

– А можно мы возьмем котенка с собой? – осторожно подает голос один из близнецов. Панамы у них снова надеты одинаково, и я оставляю затею различать их, пока мы не доберемся до дома.

– Ну, пааа-а-ап! Ну, пожа-а-алуйста! – канюченье и нытье возвращается в эфир.

– Он же там совсем один… – Варя всхлипывает. Ее тонкий голосок звучит настолько жалостливо, что какая-то женщина бросает укоризненно "Сердца у тебя нет!"

– Варь, давай не сегодня. Даже обсуждать это нет сил. Ты лучше вот что скажи. Что к картошке прикупить?

– Ты и огурцы взял? – удивленно спрашивает она.

– Да, а что такого? Вы их не едите?

– Нет, просто мама никогда их не покупала… – она мгновенно грустнеет и снижает шаг.

Битком набитая авоська, трое капризных детей и ни единой мысли, что им еще купить из еды.

Стою перед полкой, на которой в ряд лежат консервы. Все они – килька в томатном соусе. Без вариантов. А что, это даже удобно. Не надо тратить усилия на выбор – скумбрию в маринаде или салаку, шпроты тебе балтийские или черноморские.

Бери банку, что ближе, и на выход.

– Вы лучок еще порежьте, вкусно! – Мимо меня протягивается рука, выхватывает пару банок и скрывается.

А где, кстати, мои дети?

– Ах ты ж чертенок! Ты что творишь? – женщина, которая только что любезно советовала "добавлять к кильке лучок", держит за ухо одного из близнецов.

Тот орет и заливается слезами. При этом активно работает челюстями.

– Ты посмотри, что учудил! Чье дите? – вопрошает она в толпу покупателей. – Тебя как зовут, паразит маленький?

Ребенок орет еще сильнее. Варя со вторым близнецом испуганно жмутся у стенки. Хоть в этом мое желание о походе в магазин сбылось.

Пробираюсь к месту конфликта сквозь народ.

– Нет, это просто невозможно! Только отвернулась, как оттяпал полбатона! – Она высоко поднимает сумку и демонстрирует торчащий батон, который только что лишился своей самой вкусной "жопной" части.

– Отцепитесь от ребенка, – беру Тошу-Гошу за руку и тяну на себя. Тетка не собирается его отпускать.

– Это как же вы его воспитываете? – возмущается она. Один-в-один наша училка литературы, которая на каждом собрании читала родителям лекции о воспитании. Если ходил отец, он потом в красках пересказывал и пародировал ее. А вот если на собрание попадала мама… Ближайшую неделю я помимо мытья посуды и полов должен был "сдавать" ей по одному стихотворению наизусть.

– Сколько мы вам должны?

– Что? – она ошеломленно замолкает. И внешне на русичку, кстати, похожа.

– Сколько стоит ваш батон?

– Двадцать копеек, как всегда. Я вас спрашиваю, молодой человек! – возвращает голосу строгость. – Вы как своих детей-то воспитываете?

– Как надо, так и воспитываю.

Отсчитываю сорок копеек и сую ей в руку.

– Что за?.. – растерянно смотрит на монеты, потом на меня.

– Компенсация.

Поднимаю ребенка на руки, ко мне тут же подбегает остальная компания. Второй близнец цепляется за ручки авоськи, Варя держит его за плечо.

Вот же черт – у кассы очередь человек в пятнадцать. Первой стоит бабулька, она тяжко вздыхает и качает головой. Нет, мать, давай, пожалуйста, обойдемся без нравоучений.

– Иди, сынок, со своей консервой, – она кивает на кассу. – Пропущу тебя, а то твоя мелюзга еще что пожрет.

Господи, ну и стыдоба.

– Ты что, не мог до дома дотерпеть? – шиплю на пацана, пока мы пробираемся к выходу.

– Эта булка так вкусно пахла, я вообще не хотел кусать, это Гошка меня подговорил! – он всхлипывает и трет глаза кулаками.

Вон оно как… Значит, это тихий Антон оттяпал у тетки кусок батона. Я его знаю не дольше часа, а этот ребенок уже успел меня удивить.

– Ладно, поговорим еще, – треплю его по макушке.

В булочную и бегом домой. Мне почему-то кажется, что там будет попроще.

– Батюшки, святы мои! – Варя охает, останавливается и испуганно на меня смотрит. – Мы же Маняшу забыли…

Глава 7

Кукла. Пусть это будет обычная кукла, которую оставили где-то на лавке. Да, точно! Идеальный расклад.

Или мишка. Заяц, хомячок. С чем там еще играют дети? А, может, это они уже котенку успели кличку дать?

Да, котенок тоже сойдет. Пожалуйста! Сам не понимаю, кого я сейчас прошу, к кому обращаюсь. Я согласен на что угодно, только не на еще одного ребенка. Были бы у меня были свободные руки, скрестил бы пальцы.

Варя замирает, вся собирается в комок, обнимает себя за плечи и начинает плакать.

– Я, я во всем виновата… – сквозь рыдания произносит она. – Бабушка же попросила меня за ней следить. На кого, говорит, теперь вас оставить-то. Так… котенка из списка вычеркиваем. Некая бабушка определенно оставила свою просьбу не в последние полчаса.

– И как она там теперь одна? – продолжает всхлипывать старшая. – Она ведь там совсем одна… К маме хочу…

Да ёперный театр, что ж это за Маняша? И где мы ее могли забыть? В комнатах, кроме болеющей девочки, никого точно не было. Вторую я обшарил, и там тоже было пусто. Во дворе Варя, когда меня ждала, была одна.

Близнецы притихли, вцепились в мои брюки с двух сторон, смотрят с осторожностью и явно ждут мою реакцию. Пересекаемся взглядами, и у них тут же наворачиваются слезы на глазах.

– Мы тоже к маме хотим… – канючат вслед за сестрой.

Мы стоим возле булочной, от аромата свежеиспеченного хлеба желудок сводит с такой силой, что я поневоле завидую Тошке. Он хоть кусочек отгрыз, а мы-то голодные.

– За мной! – командую и первым переступаю порог булочной.

Ох, ептить. Очередь в три вилюшки. И все разом оборачиваются на нас. Хороша же картинка. Замученный папаша с полной авоськой картошки и трое зареванных детей, которые всхлипывают все громче.

– Уважаемые! – обращаюсь сразу ко всем. – Будьте добры, пропустите булочку купить. Детям.

Последнее слово действует на толпу как волшебное заклинание. Они молчат, но и не возмущаются. Я так же молча кладу на прилавок двадцать копеек, забираю батон и выхожу. Ревущая троица плетется следом.

– Вот же наглеж… – доносится тихое возмущение.

Оборачиваюсь, натягиваю улыбку и громко произношу:

– Спасибо от чистого сердца!

На улице ломаю батон на четыре части и раздаю каждому по куску. Смотрят на меня недоуменно.

– Что, прям вот так можно есть? – спрашивает Варя за всех.

– Конечно. Я ж не подержать вам его дал.

Близнецы не заставляют себя просить дважды, и уже вовсю работают челюстями.

– А как же руки? – Варя осматривает свои. – Грязные ведь…

– Не хочешь, давай мне! – Тош-Гоша тянется за ее долей, но Варя ловко откусывает и задирает руку с оставшимся куском.

– А ну не мародерничать! – строго зыркаю на них. – Свое жуй.

Мы располагаемся за овощным ларьком. Котенка больше не видно, так что детей ничего не отвлекает. Батон тает во рту за пару минут. Пацаны слизывают с пальцев остатки крошек, но это уже перебор даже для небрезгливого меня. Отряхиваю их ладошки, поднимаюсь и хватаю авоську.

– А я все равно хочу к маме…

Эта песня хороша, начинай сначала. Но мое терпение уже на волоске, на пол капли буквально.

– Значит, так. Встали, поели. Поели – подобрели. Нытье отставить. Идем за Маняшей. Варя, братьев за руки и спокойным шагом впереди меня.

Она послушно протягивает руки, пацаны хватаются за нее, но плетутся позади меня.

– Передо мной, я сказал! – подталкиваю их слегка в спину.

– Мы рядом хотим! Нам страшно!

Ага, а как я тогда пойму, в какую сторону нам двигаться, если вы рядом будете плестись?

– Чего вам бояться-то? – спрашиваю беспечно.

– А вдруг мы тоже потеряемся? – У близнецов синхронно трясутся подбородки и поджимаются губы. Они останавливаются, переглядываются и… вот-вот разревутся.

– Только ручей высушили, вы мне потоп хотите устроить.

Плоская шутка срабатывает, они выдавливают унылые улыбки и наша процессия наконец начинает движение.

– А почему нам нельзя рядом? – Варя оборачивается, но не сбавляет шаг.

– Потому что у меня руки заняты вас тащить, – протягиваю сумку чуть вперед. – А так вы у меня перед глазами, и я могу за вами следить.

– Аааа, – тянут хором и остаток дорогие не бухтят.

Мы снова у калитки садика. Теперь я мысленно прошу, чтобы эта Маняша была тихой спокойной девочкой из старшей группы. Вот как Варя. Она ведь не подросток, ребенок совсем, но серьезная и рассудительная. И за собой присмотрит, и за остальными. С такой и справляться не сложно.

Тошка тоже из категории валенков. Где поставил, там и забирать можно. Лишь бы в этом тихом омуте не завелся баламут с характером и энергией брата.

А вот Гошка вставит перца за всю троицу. Есть еще четвертая, Уля, про которую я пока знаю только то, что она темненькая и у нее температура тридцать восемь.

В садике народу в разы меньше, чем полчаса назад. Хотя мне кажется, что с того времени прошла уже вечность. Несколько пацанов ковыряются в песочнице, девчонки парами бродят по территории. Никто уже не бросается песком, не бегает и – персональное мерси от моих уставших ушей – не орет.

– Эх, бедолаги, – сочувственно вздыхает Варя. – Это ведь ужас, когда тебя забирают последним. Вот как мы нашу Маняшку. Хорошо, хоть она еще маленькая, не понимает ничего, а то бы обиделась. Я вот всегда обижалась, если мама опаздывала. И Тошка тоже. Да, Тош?

Мальчик слева послушно кивает.

Давай, девочка, вгоняй меня в стыд за то, чего я не совершал. Я еще десять минут назад и слыхом не слыхивал ничего об этой вашей Маняше, а сейчас вдруг переживаю, как будто не забрать ее вместе со всеми – мой личный косяк.

– Вон она! – машет в сторону беседки, возле которой ранее на лавке грустил несчастный Антуан, он же Тоша, он же Тога, он же дубль-Гоша.

Теперь на его месте сидит та худенькая и светленькая воспитательница, которая чуть было не упустила Светочку. У нее на руках кроха, та что-то лепечет, хватает за волосы и периодически хохочет.

– Манечка! Посмотри, кто пришел! – Варя бежит к сестре. Маняша поворачивается к ней, переводит взгляд на меня и настороженно замирает.

– Пойдем на ручки! – протягиваю к ней свободную руку. Сам пока, правда, не особо представляю, как тащить картошку, младенца и безумную троицу. Точнее, парочку братанов, от которых у меня скоро будет двоиться перед глазами.

А что, если..? Прикидываю в руке. Да, если из авоськи достать кулек с огурцами – его может Варя нести в руках – то поверх картошки вполне может поместиться и маленькая девочка. На сколько там эта сетка растягивается?..

Внезапно на всю площадку раздается рев такой мощности, что мы вчетвером синхронно отшатываемся назад.

Концерт без заявок устроила милая детка Маняша. Она сиренит так громко, что уши вот-вот захлопнутся без лишней помощи.

– Манечка, лапочка, ну что ты так расстроилась?.. – воспитательница вскакивает с лавки и усиленно качает девочку. Та в свою очередь выгибается и пытается вырваться.

Расстроилась? Это, оказывается, так называется? А я-то думал, что это истерика обыкновенная.

– Вы ее напугали! – заявляет воспиталка, оглядывая меня. Она больше не любезная благодарительница, сейчас она похожа на львицу, которая не готова дать своих львят в обиду.

– Чем же я ее напугал? – возмущаюсь. – Я просто посмотрел.

– Вы своих детей забрали, вот и идите домой. Нечего тут смотреть!

Маняша явно не может больше выдерживать такой темп ора, и постепенно начинает стихать.

– Так эта тоже моя.

В моем голосе явно не хватает уверенности, потому что она начинает пристально по очереди вглядываться в наши лица. Это хорошо, что Уля заболела, иначе к ней бы точно могли возникнуть вопросики. А так мы все – белобрысые и слегка курносые.

– А вы ей кто? – воспитательница делает несколько шагов назад, поудобнее перехватывает девочку и прижимает ее к себе.

– Отец.

– Вы – отец? – Она снова осматривает каждого из нашей компании. – А эти тоже ваши? – уточняет.

Отвечаю ей кивком и подхожу ближе.

– Отдайте ребенка.

– Елена Владимировна! – кричит она куда-то в сторону здания вместо ответа. – Тут папа Машеньки Потаповой пришел. Отдавать?

– У них нет отца, – отвечает голос из открытого окна. – Мать всегда приходила.

– Сегодня утром бабушка! Только меня не предупредили, что вечером папа за ними придет. То есть за ней.

– Значит, не отдавай.

– Что значит, не отдавай? Ребенок же мой. – Мне надоедает этот балаган. Если б не пришлось за ней возвращаться, уже картошку бы успели почистить.

– Погоди-ка! – в окне появляется физиономия тетки, которая назвала Гошку бестолковым и пыталась привлечь меня к общественно-политическим работам.

Так-то я не прочь помогать, только не люблю, когда просьбы звучат в приказном тоне. Нормально попроси, и я по возможности все сделаю.

– Потапова, говоришь… – кидает на меня ехидный взгляд. – Сейчас выйду.

Ставлю сумку на лавку и растягиваюсь рядом сам. Какое же блаженство просто сесть и расслабиться. Пусть даже это всего лишь на минутку.

А, нет, мне не дают посидеть и десяти секунд. Елена-вредная-тетка-Владимировна фурией вылетает из здания, нарисовывается передо мной, упирает руки в бока и постукивает правой ступней. Никак в театральном кружке по вечерам пропадает. Настолько ее поза сейчас выглядит комично.

– И что вы теперь скажете?

Уверен, если бы не зрители, среди которых ее коллеги, она бы сплясала от удовольствия. Однако я никак не пойму, в чем причина ее радости.

– Скажу вам, что я чертовски устал, хочу забрать всех своих детей, прийти домой, накормить их и завалиться спать. Больше я ничего не хочу.

– Понимаю… – тянет она. – Завалиться спать – святое дело. Можно еще вспрыснуть перед сном. Балуетесь наверняка?

– Нет, но спасибо за откровенность.

– Какую? – недоуменно хлопает глазами.

– Вы поделились тем, как проходит ваш вечер. Вспрыскиваете там себе чего-то. Буду иметь в виду.

Ее маслянисто-довольный взгляд наполняется злобой, губы превращаются в тонкую нитку, зрачки так и кидают молнии. Отбиваю их простым закатыванием глаз.

– А я думала, теперь-то мы с вами договоримся, – шипит она. – По-хорошему, так сказать. Но если не хотите, будет, как обычно. Паспорт, пожалуйста.

– Что? Это еще зачем?

Вот коза. Как чует, что у меня его с собой нет.

А мысль, кстати, годная. Надо в документах покопаться. Себя изучить, семейные статусы и прочие важные данные выяснить.

– Я же должна убедиться, что вы – это вы. Потапов как вас там?

– Михаил.

– А отчество? Напомните, пожалуйста.

Ага, так я тебе и ответил. Сам его не то, что забыл, а даже примерно не представляю, какой там может быть вариант.

– Папочки у нас на вес золота. Работы мужской в садике много, а вы не хотите помогать. Для ваших же детей стараемся.

– Обернитесь, – показываю рукой на мою троицу.

Елена Владимировна медленно оборачивается. Одного её взгляда хватает, чтобы мои птенцы вытянулись по струнке. Так-с, мне тоже срочно нужен такой взгляд. Особенно перед входом в магазины пригодится. Внушать установки на примерное поведение и запрет на откусывание чужих батонов. Эх, за хлебом придется еще раз заходить, вдруг его дома нету.

– И что я там должна увидеть? – непонимающе смотрит снова на меня.

– Пересчитайте.

– Этих троих, что ли?

– Ага, а вон четвертая, – машу на воспиталку с Маняшей. – Номер пять дома валяется с температурой.

– И что?.. – она начинает терять терпение.

– Как думаете, у меня есть хоть одна свободная секунда, чтобы с вами тут беседы разводить? Будет время, помогу. По вашему заказу нет. Или вы мне работу предлагаете?

– Работу, конечно!

– Три сотки меня устроит. На первое время. В месяц.

– Идите вы!.. – она с трудом сдерживается, чтобы не выругаться. – Ира, отдай ему ребенка и пусть уходят!

Молоденькая воспиталка протягивает мне Маняшу, и как только я беру ее на руки, рев возобновляется.

– Ну-ну, детка, давай, успокаивайся. Это же я, сейчас домой пойдем, картохи нажарим. – Я понятия не имею, как общаться с младенцами, поэтому выдаю все, что первым приходит в голову. Варя подключается и тоже лепечет что-то успокоительное. Даже близнецы тянут вверх руки и пытаются погладить сестру хоть по какой-то конечности.

– Вы совсем не умеете обращаться с детьми! – с гордостью и злорадством выдает Елена Батьковна.

Тоже мне, удивила. А то я без твоего довольного пыхтения не в курсе. Этих чертенят вообще сегодня увидел первый раз.

– Дайте мне, – Ирина берет Маняшу, прижимает к себе, гладит по спинке и та постепенно затихает.

– Как вам это удается? – спрашиваю негромко. – Поделитесь секретом?

Елена скрылась в здании, детская площадка почти опустела, близнецы убежали в песочницу, а Варя отошла к карусели. Мне нужно домой, но уходить не хочется. Ирина целует девочку, гладит ее и что-то тихо приговаривает. От нежности, которую эта молоденькая девушка проявляет к ребенку, мне самому становится теплее.

– Я с ней уже неделю с утра до вечера, вот и привыкла. Тише-тише, моя хорошая. А вот вас она почему-то не признает. Вы, наверное, времени с ней мало проводите?

– Да я вообще, как бы это сказать… Не проводил.

– Вы не живете со своими детьми? – Она разочарованно вспыхивает. Спешу исправить ситуацию.

– На вахте был, только вернулся. Девчонка ж маленькая, отвыкла от меня.

– Ааа, тогда понятно. Тогда было бы лучше, если бы мама за ней пришла. Сможет?

– Нет.

Мой ответ однозначен, но в то же время трактовать его можно по-разному. Нет – сейчас или сегодня? Или вообще никогда? Она не уточняет, и я мысленно благодарен ей за это.

– А знаете что? – Глаза Ирины задорно сверкают. – Давайте я вам помогу ее до дома донести. Со мной же она спокойно себя ведет.

Отличная идея! Аж гора с плеч свалилась. Да и вряд ли эта малышня влезла бы в авоську. И не гуманно как-то…

– Сумочку захвачу, – Ирина забегает в садик и тут же возвращается. – ЕленВладимирна, я побегу! – кричит в открытое окно. – Моих уже всех разобрали.

Владимировна как ждала новый повод для скандала.

– Ирина, у нас рабочий день до семи! – Она снова появляется в окне и кидает на меня победоносный взгляд. Съел, мол?

– Или до последнего ребенка, – спокойно отвечает Ирина. – Не бросать же мне их. Вон как малышка рыдает, когда я ее передаю.

– Завтра же у заведующей будет лежать докладная о твоем раннем уходе! – нервно выкрикивает Елена. – Точнее, в понедельник. Ну, ты меня поняла!

– Не надо докладную, – миролюбиво говорю. – Оставляйте девочку. Отведу этих домой, накормлю ужином, спать уложу, а потом за мелкой вернусь.

– В смысле? Вы бросите ребенка одного? – Ирина в ужасе распахивает глаза. – Сердца у вас нет.

– Почему же одного? С вами. Вы же сами сказали, что у вас рабочий день до последнего ребенка.

Ирина бледнеет еще сильнее.

– А я уж вас пожалела… – добавляет она тихо.

– Все будет норм, не переживайте, – шепчу на ухо, подмигиваю и добавляю громко. – Вот еще что, Елена Владимировна, я, пожалуй, этих товарищей тоже забирать не буду. Тоша, Гоша! Бегом ко мне! – поворачиваюсь к песочнице.

Воспиталка мигом возникает рядом.

– Вы не посмеете! – Она пытается казаться убедительной, но мы с ней оба понимаем, что никакой докладной меня припугнуть не получится.

Тереблю по очереди пацанячьи макушки, когда они подбегают.

– Я ведь без паспорта, – небрежно пожимаю плечами. – А вы так непредусмотрительно отдали мне детей… А сегодня, кстати, пятница. Ну, что, ребят, останетесь в садике? Одни, на всю площадку. Можно делать, что угодно.

Рот моей оппонентки беззвучно раскрывается, захлопывается и снова открывается.

Шах и мат тебе, фанатка бюрократии!

– Елена Владимирна, муха же залетит! – добивает один из Гош-Тош. – Скорее калитку запахивайте!

Детская непосредственность вгоняет строгую даму в краску. Она закрывает рот и молча надувается.

– Так мы можем идти? – миролюбиво спрашиваю.

– Валите уже, – цедит едва слышно.

– И без докладных, договорились?

Она свинчивает в здание, и мы длинным караваном тянемся в сторону выхода.

– Па-а-ап… – осторожно тянет Варя. – А ты бы их правда оставил в садике? Всех наших?..

– Конечно, нет, Варюш, – улыбаюсь. – Они же наши.

Наши…

Теперь, стало быть, и мои.

Глава 8

– А ну-ка ребята, покажите мне, какие вы уже взрослые и самостоятельные! – Ирина переключает внимание мелких на себя.

Она действует на детей магическим образом: ей хватает одной фразы, чтобы один из Тош-Гош слез с забора, а второй аккуратно опустил на землю камень, которым целился в голубя. Роль воспитателя сильна даже за пределами ее садиковского "королевства".

Ирина садится на корточки, ставит Маняшу рядом, придерживает ее одной рукой, второй одергивает пацанам футболки, поправляет панамки, между делом вытирает носы и пока поднимается обратно, успевает погладить Варю по голове.

Дети замерли и следят за каждым ее движением, чуть ли не урчат от такого внимания.

– Как мы ходим по улицам? – задает вопрос и сама же на него отвечает. – Правильно, строем! Варенька, возьми мальчиков за руки, ведите нас в сторону дома.

Они послушно сцепляют ладошки и ровным строем шагают по аллейке.

– Чудеса да и только!

В присутствии Ирины дети больше не кажутся бандой безумцев, планирующей очередные разрушения. Теперь это милые послушные адекваты, которые, оказывается, понимают все с первого слова.

– Обычное воспитание, – девушка, внешностью напоминающая Надю из "Иронии судьбы", небрежно пожимает плечами, но в ее голосе чувствуется гордость.

– У меня они устроили соревнование, кто задаст больше вопросов, громче крикнет и быстрее сведет меня с ума. Хотя я ведь их тоже как бы воспитываю.

Я, конечно, не стал признаваться, что воспитывать я их пытался в течение последнего часа. Ключевое слово – пытался.

– Как бы или воспитывали? – Ирина смотрит на меня вполоборота, улыбается, но тут же поправляет себя. – Извините. Не хотела пошатнуть ваш отцовский авторитет.

– Да ничего страшного. – Ее подколка меня бы точно задела, если бы я на самом деле был с этими детьми с их рождения. – Меня долго рядом не было. Командировка.

Не вдаюсь в подробности, хотя по ее заинтересованным взглядам понимаю, что она не против и развить эту тему.

– Вы так сильно не переживайте! Дети ведь были с матерью.

Да я, собственно, и не переживаю. Не на улице росли, и славно.

– Она вот и Маняшу всю неделю сама приводила, супруга ваша. Утром даже задерживалась у нас, если из малышей кто капризничал. У меня ведь ясельная группа, хотя совсем крох сейчас мало. Манечка у нас самая младшая, да, Манюнь? – она сюсюкает с девочкой, а потом продолжает. – Сегодня вот только не пришла. Бабушка привела всех.

Бабушка – это хорошо, даже замечательно. Бабушка – это пирожки, блинчики, посидеть вечером, присмотреть, пока я на работе, не все ж Зину просить. Опция, сохраняющая родителям нервы и время.

Мы подходим к пятачку с магазинами. Прошу Ирину присмотреть за детьми и захожу в булочную. Правильно, что мы заточили батон перед тем, как младшую забирать. Теперь от запаха этих румяных корочек не так сильно сводит живот.

Несколько минут в очереди дают мне возможность осмыслить все, что со мной происходит. Я так рьяно окунулся в роль многодетного папаши, что по умолчанию отбросил остальные варианты.

А какие, собственно, пути у меня есть? Самое простое – уйти. Отвести детей домой, передать их кому-нибудь и свалить. Куда? Да какая разница! Построить свою жизнь заново. Устроиться на работу, снять комнату или в общагу заселиться. Девушку найти. Походить на свидания, присмотреться, а потом выбрать ту, с которой будет теплее на сердце.

Что там дальше? Детей всегда хотел. Не сложилось… Сейчас я молод, можно попробовать еще раз.

А хочу ли я проходить заново этот путь?... Искать кого-то, встречаться, притираться, ругаться, жениться, расходиться, планировать ребенка, нервничать вместе с любимой всю беременность, страдать, если опять все сорвется… Мне все это нужно?

Я ведь могу проскочить сразу через несколько остановок и высадиться на станции "Батя".

Жилье у меня есть, даже супруга какая-то имеется, с этой позже разберусь. А детей так вообще полный комплект. Тут тебе и мальчики, и девочки, и постарше, и помладше. Спокойные и буйные, капризные и непослушные. Воспитывай, передавай опыт, благо, его у меня в достатке. Радуйся, так сказать, своему счастью. Лепи из этих маленьких человеков достойных людей. Будь отцом.

Какой еще есть вариант? Едрить твою налево! И как я сразу об этом не подумал?!

Если я в своем же городе, то значит, здесь должен быть и я настоящий. Тот, другой. Мелкий еще, правда, но родители-то как раз мои ровесники! Или чуть старше. С ними я наверняка найду общий язык.

Только вот что я им скажу? Я ваш сын из будущего. А… нахрена им эта информация?

А если?..

– Мужчина, вам сколько? – Строгий голос вырывает меня из мыслей.

– Что? – бормочу рассеянно.

– Хлеба, говорю, сколько? – продавщица в белом халате уже берется за буханку.

– Две, пожалуйста. – Отсчитываю мелочь. – А давайте, лучше, три.

– Вам поросятам, что ли?

– Нет, голодным ребятам.

– Если поросям, то завтра утром приходите. Остатки заберете, если их не раскупят, конечно.

– Три булки серого. – Повторяю и кладу на прилавок пятьдесят копеек.

Математика у меня простая. Мне, взрослому лбу, обычно буханки хватало на два-три дня. Это если с какой-нибудь подливкой или глазуньей, супом и бутерами. А если к свежей кабачковой икре, то тут и булка за день может улететь.

У меня пять ртов плюс один взрослый. А если эта бабушка тоже с нами живет? На сегодня-завтра должно хватить.

Буханки приходится класть поверх кулька с огурцами. Никакой тебе индивидуальной упаковки. Проще завести для него индивидуальную авоську и носить в ней только хлеб.

Сумка становится еще чуть тяжелее, но если Ирина поможет донести Маняшу прямо до квартиры, то ее вес ерунда.

Свою компанию нахожу за овощным ларьком. Опять возятся с тем же котенком.

– Пааап! – канючат в три голоса. – Ну, пожааалуйста! Можно мы его возьмем?

Да не вопрос. Грузите пассажира мне за шиворот, и останется только надеяться, что пока мы доберемся до дома, наша процессия не прирастет еще кем-нибудь.

– Папочка, ну ты же обещал! – Варя складывает ладошки и смотрит так просяще, что я абсолютно уверен – когда-то и правда обещал. Вот только не я.

– Домой.

Я произношу это слово четко и твердо. Дети со вздохом поднимаются, выстраиваются в исходную позицию, Маняша привычно тянет ручки к шее Ирины. Давайте уже, пожалуйста, дойдем.

– Мишка! Ты? Правда что ли? – Ко мне, широко улыбаясь, направляется парень в милицейской форме. – Рад тебя видеть! А я вот со смены иду, дай, думаю, хлеба куплю, а тут ты. Когда вернулся-то?

Он жмет мне руку, похлопывает по плечу и улыбается еще шире.

– Да вот на днях.

От этого нового знакомца веет теплотой и дружелюбием. Он посмеивается и еще раз не сильно толкает меня в плечо. По ходу, парень на самом деле рад встрече со мной.

– А мы ведь года два с тобой не виделись… – он задумывается. – Я уж думал, что ты после того случая…

Выражение лица милиционера становится печальным. Он вздрагивает, будто стряхивает с себя мысли, и бодро рапортует:

– Кто старое помянет…

Да я вообще как чистый лист! Было и прошло, как говорится.

– Евгений Андреич, а я к вам как раз шла! Надо же, как удачно встретились. – К нам подходит сухонькая старушка. – Коза-то моя нашлась! Пришла домой! – Она заявляет с такой гордостью, будто ее животина не дорогу домой нашла, а как минимум защитила кандидатскую.

– Я же говорил, что найдется! А вы – шашлык, шашлык.

– Заявление-то забирать теперь? – старушка взволнованно теребит кончики косынки. – А если уже главному-то передали?

– Не переживайте, ничего никуда не передавали.

– Ты что же, козу мою искать не собирался? – владелица потеряшки кардинально преображается. – Куда только твое начальство смотрит? Уж я до него донесу!

– Авдотья Пална… – милиционер устало проводит ладонью по глазам. – Вы у меня были в кабинете пятнадцать минут назад. И мы с вами договорились, что через час я к вам зайду, все осмотрю и отправлюсь на поиски козы, если к тому времени она еще не вернется сама.

Бабка быстро моргает и еще быстрее теребит платочек.

– Коза нашлась? – участливо спрашивает Евгений. – Нашлась. Значит, дело считаем закрытым. – Кто ж шашлык будет со старой козы делать, – смеется он, когда бабка с ворчанием отходит от нас. – На это дело обычно барашков воруют или поросят.

– Михаил, вы идете? – Звонкий голос молодого руководителя нашего дет.отряда прерывает наш разговор. – Или у вас важная беседа?

– Ты извини, – протягиваю руку. – Родина зовет.

– Твоя что ли? – Его шепот звучит достаточно громко, чтобы достигнуть не только моих ушей. – Я ж с ней на свадьбе только, считай, и общался… Увидел бы отдельно от тебя, не признал бы.

Поворачиваюсь к Ирине, она вздрагивает, ее щеки покрываются румянцем. Она поправляет Маняшу, поторапливает остальных детей и быстро семенит за ними.

Новый знакомец ничего от меня не требует, говорит здраво, да и в целом выглядит разумно. Я бы с удовольствием пообщался с ним еще, но надо спешить за своими.

– Пора.

– Да, конечно. – Он пожимает мне руку, но не сразу отпускает ладонь. – Так значит, мы снова, как раньше?

– В смысле? – Детвору можно догнать и потом. Что там было "как раньше"? И что за "тот случай"?

– Ну… Как обычно.

– Не томи, Жень. Я сегодня с табуретки упал, башкой стукнулся так, что мне кажется, память отшиб напрочь. Половину не помню из того, что было раньше.

– Странно как-то…

– Тут помню, тут не помню. – На Зину эта фраза подействовала волшебным образом. Женька тоже растягивается в улыбке.

– Но когда мне выдают какие-то подробности, то память возвращается.

– А, ну так напомнить мне не сложно. Мы ж друзьями с тобой были. Это-то ты помнишь?

– Естественно! – Ответ вырывается быстро, как будто сам по себе.

Ирина оборачивается. Видит, что я все еще стою, и машет мне рукой.

– Давай лучше с тобой как-нибудь встретимся, поговорим, да и забудем все к чертям собачьим.

– Согласен. – Забывать то, что не помнил, проще простого.

– Тогда бывай. – Он поправляет фуражку и скрывается в булочной.

Догоняю Ирину и детей и пытаюсь вспомнить, о чем я не успел додумать, пока стоял в очереди.

Найти своих родителей, каким-то макаром объяснить им, кто я, попросить о помощи и предложить свою.

Если бы ко мне заявился незнакомец, который будет уверять, что знает все о моей будущей жизни и сможет помочь мне прожить ее максимально счастливо и правильно, я сам как поступил бы?

Помчал бы со всех ног за парнем в милицейской форме и попросил бы помочь доставить провидца в отделение. Хотя лучше сразу в ноль-три звонить. Там с такими нео-Вангами разберутся.

– Пап, а Гошка сказал, что он плавать научился! – Тоша снова еле телепается и нацепил на физиономию вселенскую печаль.

– Как щучка! – с гордостью подтверждает Гошка. Этот наоборот взбодрился и, не удивлюсь, если замышляет новую шалость.

– Вы у меня сейчас оба как топорики на дно покатитесь! – ворчит Варя. – Гошка, хватит меня тянуть! Руку оторвешь. А ты пошустрее давай!

Мы добрались до складского забора. Ворота, из которых выезжал грузовик с грозой детей Василием, закрыты. Заглядываю сквозь проемы – во дворе ни души. Удобно тут люди живут: рабочий день до пяти или шести, и сразу свободен. Интересно, есть ли у них вакансии? Да много ли на таких складах можно заработать.

– Батюшки святы! – Варя спотыкается, но удерживает равновесие. От рывка она по инерции ослабляет хватку, близнецы выскальзывают и рассыпаются в разные стороны. Юркий Гошка через пару секунд уже раскачивается на складском заборе, унылый тюбик Тоша сидит в пыли на попе и размазывает слезы.

– Сандалик порвался… – Варины новости довершают картину. – Так и знала, что долго я в них не протяну.

– Что там у тебя? – останавливаюсь. – До дома дойти сможешь?

Варя кивает, но с места не двигается.

– Пальцы целы? Не ударилась? – Ирина, не выпуская Маняшу из рук, наклоняется и осматривает ноги старшей. – Кровь…

Она роется в сумочке, достает носовой платок и наматывает его на раненый большой палец правой ноги.

– Это были последние… – Слезы ручьем текут по Вариным щекам.

Сколько же в этих детях жидкости? Не удивительно, что еще никто из них ни разу не попросился в туалет. Всё выплакивают.

– В чем же я теперь ходить буду?.. – страдальчески вопрошает Варя.

– Что-нибудь придумаем. До дома доковыляешь?

На мой вопрос откликается Ирина. Она возмущенно пыхтит и хлопает глазами. Варя принимается за осмотр. Гошка спрыгивает с забора и изучает территорию под ним. Тошка все еще сидит на заднице, но уже не ревет – без зрителей не так увлекательно.

– Вы как с детьми разговариваете? – шепчет Ирина на ухо. – Вы хоть бы выражения подбирали.

– Доковыляю, пап! – отвечает Варя, засовывая раненую ногу в побитый сандаль. – Хотя, нет. Лучше так.

Она снимает обувь, берет ее в руку и, подпрыгивая, демонстрирует, что может передвигаться и босиком.

Мы идем дальше? Вовсе нет. Ведь внезапно выясняется, что Гоше тоже срочно хочется пойти босым. Он резво сбрасывает башмаки и активно топает.

Ради такого приключения грех не встать. Тошка поднимается уже без сандалий и присоединяется к брату. Сидение на земле сработало как заряд батарейки. Он рвется в бой как молоденький бычок перед тореадором. Каждое его движение срабатывает на брата как красная тряпка. Ему тут же нужно прыгнуть выше Тошки, крикнуть громче и залезть сразу на десять заборов одновременно.

Ирина смотрит на эту пыльную сельскую дискотеку и охреневает вместе со мной. Ну-ка, как теперь сработает твой воспитательский авторитет?

– Ребята, а как мы ходим по улице? – делает она попытку, которая тут же проваливается.

Да вот так мы и ходим. Бегаем, прыгаем, хорошо, что не ползаем. Хотя, нет. Тошка выдохся и прилег на обочине аллейки.

– Рота, подъем! – зычно выкрикиваю команду. Замерли и обратили на меня внимание, уже, считай, победа. – Мы все устали и хотим домой. Ирине тоже наверняка хочется к себе домой.

– Константиновне, – поправляет она меня. – Ирине Константиновне.

– И что дети, выговаривают?

– Куда там, они ж малыши.

– Ирина Константиновна торопится, мы ее и так уже задержали слишком долго. А у вас, кстати, сестра дома больная. Вы о ней-то подумали?

Напоминание о болеющей девочке срабатывает сильнее остальных аргументов. Дети послушно подбирают обувь, берутся за руки и до пешеходного перехода мы добираемся без приключений.

Да, это всего лишь метров десять, но я реально горд тем, что наш караван преодолел их.

– Бабушка! – радостно кричит Варя, как только мы переходим дорогу.

Со двора нашего дома выруливает женщина. Она не выглядит бабусей, скорее, женщина средних лет.

– Мишенька, наконец-то! Там Улечка вас заждалась, проснулась уже. – Она по очереди обнимает детей, расцеловывает их пыльные мордочки и продолжает вести диалог со мной. – Картошки-то зачем купил? Я за дедом быстро сбегаю, к себе ее сегодня заберем, полечим. У тебя и так дел по горло.

– Спасибо. – Не знаю, что еще сказать, да и нужны ли ей мои ответы.

Эта женщина мне кем приходится? Варианта всего два – либо мать, либо теща. И было бы неплохо знать наверняка.

– А вы чего тут? – она злобно зыркает на Ирину, та тушуется под ее строгим взглядом. – Думаете, раз мужик один остался, можно сразу подхватить и комнаты себе оттяпать? Знаю я таких ушлых!

– Ну, знаете ли… – лепечет Ирина. – Вот, держите.

Сует Маняшу в руки женщины, гордо разворачивается и убегает.

– Так я за дедом, мы быстро. – Родственница, чей статус я все еще не определил, протягивает мне малышку, та тут же начинает кукситься. – Ну тише, тише. Сейчас баба вернется, все будет хорошо.

Последние фразы не производят ровно никакого эффекта – Маня плачет. Но сейчас это хотя бы не похоже на сирену, которую мы слышали в садике.

До угла дома еще с десяток метров. Последний рывок, еще чуть-чуть, и мы у цели. Последние метры самые сложные, любой спортсмен подтвердит.

Мои отпрыски опять смешались в кучу и между шевелением и перемещением выдают по вопросу в секунду. Даже не пытаюсь вслушиваться, а поочередно подталкиваю их в сторону двора.

Кучу-малу из детворы рассекает знакомый айсберг. Мадам, которая прижала меня в подъезде одеялом, и пыталась навесить какое-то задание. Ба, да у меня уже есть здесь знакомые. Начинаю обживаться, так сказать.

– Вот значит ты как. За своими все же сходил. Мог бы и моего забрать! – соседка смотрит на меня с нескрываемой злостью.

Мне очень хочется задать ей вопрос, а как она вообще представляла сей процесс. На мне сейчас висит четыре ребенка и сумка с продуктами. Один из них младенец. Я пятого куда должен засунуть? Связать их веревкой и тащить волоком, чтоб не разбежались?

– Он же там наверняка один остался! – продолжает она. – Ты должен был и его забрать!

Она рычит так уверенно, что был бы я сопляком, она бы точно развернула нас обратно и отправила заново проходить этот адский путь от садика к дому.

– Во-первых, я вам ничего не должен, – я стараюсь отвечать спокойно, но в голос вкладываю металл. – Во-вторых, следите за своими детьми сами. В-третьих, прочь, пожалуйста, с дороги.

Женщина охает, машет на меня руками, но все же отходит.

– Ненормальный, – доносится в спину ее тихое проклятье.

Я с ней полностью согласен. Я сейчас как гребаный Марио, который никак не пройдет простейший уровень. Сходи, блин, в сад, забери детей и приведи их домой. А по дороге купи картошки с хлебом.

Звучит сложно? Да с этой задачей справится любой простак, который умеет передвигаться по земле и озвучивать свои мысли.

На деле же это квест с таким навороченным уровнем сложности, что за его выполнение как минимум должны молоко выдавать. А в идеале массаж и внеплановый выходной.

Бросаю авоську на ближайшей же лавке. Цепляю Тош-Гошу, Варя хватает второго, и спустя пять минут и три пролета мы дома.

Глава 9

Перед входом в квартиру Варя останавливается и испуганно оглядывается на меня.

– Ключи? Сейчас. – Хныкающего ребенка, который задался целью сбежать любой ценой, и двумя-то руками держать неудобно, что уж говорить об одной. Но я все же перехватываю Маняшу, покрепче прижимаю ее к себе и лезу в карман. Черт, я же Зине их отдал.

– Да тут открыто. Просто… – Варя слегка толкает дверь, та отворяется, но девочка тут же быстрым движением притягивает ее к себе.

– Пить хочу! А я в туалет. На улицу можно? Чур я первый захожу! Нет я! – Гошка дергает меня за руку, которой я держу младшую, Тошка ноет, прислонившись к стене.

– Тише вы! – цыкает на них сестра. – А если он опять бушует?

"Он" – это, по всей видимости, Генка. Других вариантов у меня пока нет.

– Заходи! – произношу уверенно. – Я рядом.

Мы вваливаемся в коридор шумно, навстречу тут же выскакивает Зина. Дверь в ее комнату приоткрыта, оттуда раздается громкий храп. Маняша испуганно дергается и замирает. Плач Ярославны прекращен, ура.

Машинально кидаю взгляд – на кровати у левой стены раскинулся Генка. Сколько меня не было после того, как я его вырубил? Часа три?

– Уля проснулась, – докладывает Зина, оставляя дверь в детскую открытой. Замечает мой взгляд, тут же кидается к своей комнате и закрывает ее.

Судя по внешности и возможному возрасту Генки, он может приходиться Зине кем угодно: муж, отец, брат, сват, дядька. А, может, он все-таки перепутал квартиры и завалился на первую же кровать, какая попалась.

При виде соседки Маняша улыбается, тянется к ней. Передаю ношу и потираю освободившиеся руки.

В коридоре у наших дверей стоит объемная сумка. Пацаны ныряют в нее, выхватывают по яблоку и разворачиваются к выходу.

– А ну, стоп! – перехватываю их. – Во-первых, руки помыть, во-вторых, далеко собрались?

– Гулять! – отвечают хором и синхронно тянут яблоки в рот.

– Руки, – указываю на ванную. – Потом гулять, но только во дворе. Варя, присмотри за братьями, пожалуйста.

Она выглядывает из детской, на глазах наворачиваются слезы.

– Ее нет, – шепчет дрожащим голосом. – Она так и не вернулась…

– Варенька, пойдем ручки помоем, – Зина увлекает ее вслед за мальчишками.

– Я там сумку с продуктами на лавке оставил. Схожу заберу.

Получаю в ответ "угу" и спешу на улицу.

Двор тот же, но сейчас у меня совсем другие ощущения, чем были в обед, когда я первый раз в нем оказался. Паника, которая накрыла меня после пробуждения, из глобальных масштабов "а что делать-то, куда бежать" сжалась до мелких проблем "хоть бы кошка не добралась до сумки с хлебом раньше меня" и "чем кормить детей".

Авоська ожидает меня там же, где я ее и оставил. В паре метров присматривается серый облезлый кошак. При виде меня обиженно мяукает и сматывается. Все равно для тебя там ничего вкусного. Вместо того, чтобы схватить сумку и быстрее домой, сажусь рядом на лавочку и задумываюсь.

А что если… просто уйти? Вот прямо сейчас. Встать и двинуть в любом направлении. Не искать себя прошлого, никому ничего не объяснять. Сесть на ближайший автобус или электричку, заявить, что потерял паспорт, что очнулся без памяти и не помню, как здесь оказался. Вести себя максимально адекватно.

Провожу рукой по затылку – шишка от удара на месте. Вот вам и доказательство того, что я нормальный. Я – свой. Просто проблемы с памятью. Даже если и отправят меня на психиатрическую экспертизу, ну что я, не пройду ее что ли. Да легко.

На одной чаше весов свобода, новая неизвестная жизнь. На другой – "а ты тоже нас бросишь?", "пап, покрути" и "пожарь нам картошечки".

– Мы руки помыли! – близнецы протягивают ладошки с огрызками. – Можно теперь гулять?

– Можно. Только с сестрой! И чтоб я вас в окно видел.

Прохожу на кухню, кладу авоську на подоконник, жду, когда дети появятся во дворе, машу им и только после этого начинаю разбирать продукты.

– Ой, ты картошку купил? – Зина удивленно выглядывает из-за плеча. И когда она успела тут появиться. – Там же кулек полный почти.

Ставит рядом со мной сумку, из которой близнецы доставали яблоки.

– И в ящике вашем есть еще. – Зина открывает дверцы на столе-тумбе, который стоит ближе к мойке. На верхней полке кастрюли, несколько тарелок, приборы стоят в эмалированной кружке. На нижней две коробки. В одной россыпью овощи, во второй полупустой пакет с рисом, гречки с килограмм и макароны.

– Это все наши запасы? Не густо…

– Алька в магазин почти не ходила. Теть Таня еду постоянно мешками тащит. Так что ты зря столько всего накупил.

– Съедят.

Открываю пакет от "теть Тани". Еще картошка, пара луковиц, огурцы – теперь понимаю, почему Варя так удивилась, когда я их купил.

Пока я занят перекладыванием продуктов, Зина крутится рядом. Маняша в свою очередь крутится на ее руках.

– Вот ведь как выходит… – начинает она разговор, но замолкает.

– Слушай, Зин, а как вы тут жили вообще? – Выуживаю одну из кастрюль и ставлю под кран набрать воды.

– Да как тебе сказать… – Зина опускает Маняшу на пол, садится рядом и переключается на агуканье. – По-разному.

– На кухне не тесно? – Я чувствую, что она не особо расположена откровенничать, поэтому решаю начать с общих тем.

– Когда теть Люся дома, сюда, конечно, вообще лучше не соваться. Загрызет. А так-то у нас график. Да и на плите аж четыре комфорки. Ваша крайняя справа.

Крайняя справа? Да неужели. А если я на чужой чайник попробую вскипятить, то что будет – исключат из профсоюза?

– А чего это она загрызет? Суровая тетка?

По очереди перебираю ножи, но все как один, тупые. Что ж ты, Миша, хозяйство так запустил. Ножи-то красавцы! Черная ручка с металлическими "каплями", полированная кость. Грех не ухаживать за такими. Точило нахожу у стенки в "нашем" шкафчике.

– Она как в администрацию работать перешла, – продолжает Зина, – так совсем зазналась. Командует тут. Решила, что она главная в нашей квартире. А с чего она главная-то? Работает бухгалтершей, костяшки по счетам гоняет, да бумажки перекладывает, тоже мне, важная птица. Курица она!

По ходу, я своим допотопным башмаком наступил Зинаиде на больную мозоль. Она распаляется все сильнее, Маняша в ответ хохочет и размахивает ручками. Насчет занятия Мимославовны я угадал – бухгалтерша.

– Алька с ней еще как-то уживалась, – продолжает соседка, чуть успокоившись. – Ну, как уживалась… Ругались, конечно, постоянно. Поорут и разойдутся по комнатам. Дети ее уж больно бесят. Своих-то нет, вот и злится на чужих. А чего на них злиться? Такие милаши. Да, Маняш? Ты у нас милашечка?

Из комнат доносится грохот. Зина подскакивает и тут же скрывается в коридоре. Маняша подползает ко мне, цепляется за брючину, поднимается, но тут же шлепается обратно на пол. Кухню сотрясает рев.

Вытираю руки, поднимаю ребенка, рев усиливается. Опускаю ребенка – громкость снова повышается. Да как же с тобой обращаться-то? Мать свинтила, а где инструкция по применению? Нет бы список написать. Держать вот так, качать эдак, три раза погладить по голове, почесать по спинке, и спокойствие гарантировано.

– Где у тебя кнопка, а? Есть выключатель? А если найду? – щекочу Маняшу по бокам, она отвлекается и чуть затихает.

– Вот она я, сейчас-сейчас! – Зина перехватывает ее на ходу и по инерции продолжает кружить по кухне и качать. – Бутылку уронил, сволочь, как же меня замучил уже.

Она тихо ворчит, но я разбираю ее слова. Сирена тоже постепенно затихает. Ага, мысленно записываем: кружить и качать, качать и кружить. Один пункт инструкции готов.

Возвращаюсь к ножам. Наточу один, на первое время хватит. Ближайшее важное дело – ужин.

– А как там Ульяна? – я вспоминаю про заболевшую девочку. – Может, ей надо чего?

– Миш… – Зина подходит так близко, что задевает мое лицо своими кудряшками. – Ты про кого?

– Эээ… Про Улю.

– Это которая Ульяна, да?

Медленно киваю. Зинино круглое личико вытягивается, глаза округляются и в них отражается такой испуг, что не удивлюсь, если за моей спиной торчит армия Хищников и Чужих. На всякий случай оборачиваюсь – никого. А вот ее физиономия становится еще страшнее.

Что не так? Гребаный Гондурас, что на этот раз я сказал не так? Дайте мне уже на всех, пожалуйста, инструкции!

И эта Зина еще со своими дурацкими реакциями. Заманала удивляться, начинаю уставать от ее скачущих эмоций.

– Я ведь еще в обед поняла, что с тобой что-то случилось! – срывающимся голосом выдает она.

Прикладывает к моему лбу ладонь, задерживается пухлыми пальцами на виске, поправляет волосы – мои! не свои, – и отходит чуть в сторону.

– Больно уж ты странный.

Она покачивает головой, будто укоряет меня. И почему-то думает, что я не замечаю, как она прикладывает пальцы, которыми трогала мой, к слову, лоб, к своему рту.

И кто из нас теперь странный?

– Я все поняла! – заявляет Зина тоном детектива, который обнаружил, что убийца – шофер. – Я знаю, что с тобой произошло. Я мигом.

Вручает мне Маняшу и исчезает из кухни. Как там правильно действовать в экстренных случаях? Кружить и качать. Пока мы куролесим по кухне, высматриваю в окно детей.

Сцена, которая разворачивается на площадке, почти один-в-один повторяет садиковскую. В песочнице кутерьма, в центре – Гоша, отжал у кого-то лопатку и сыплет во все стороны песком. Варя суетится рядом. Судя по жестам, пытается успокоить брата. Не уверен, что он ее слышит. Тошку нахожу на лавочке. Сидит рядом с бабульками, покачивает ногами.

Вся гоп-компания так и вышла босиком. Мысленно заношу в список дел пункт по поводу Вариных порванных сандаликов. Остальных заставить обуться будет попроще.

Маняша нашла себе развлечение – мои уши. Она теребит их, крутит и тянет в разные стороны. Но хотя бы на это время замолкает.

Сколько стоит минута тишины? Три прокрутки левого уха, одно мощное оттягивание правого, достать пальцами барабанную перепонку и отстучать на ней победный марш.

Продлять будете? С вас клок выдернутых волос.

Экзекуцию с прической прерывает Зинаида. Она вплывает важной птицей, следом появляется высокая дама, которая окидывает меня строгим взглядом.

– Здесь осмотрите или в комнату пройдем? – обращается к ней Зина.

– А вы кого осматривать собрались? Уля вообще-то в детской. Но у нее, вроде, температура спала.

Хотя осмотр врача не помешает, конечно. В том, что вновьприбывшая – врач, я почему-то не сомневаюсь. Уж больно цепкий и оценивающий у нее взгляд.

Обе женщины разом закатывают глаза и переглядываются.

– Что я вам и говорила, Елена Станиславовна. В стационар! Вот куда ему надо. А он тут с детьми возится…

– Зиночка, спасибо, но я сам решу, надо мне в стационар или нет. – Произношу фразу строго, но соседка от моих слов покрывается легким румянцем. Черт, на Зиночку, по ходу, среагировала.

– Мишенька, пойдем с нами, – произносит ласково. – Это ради твоего же блага.

– Пять минут, на большее я тебя не задержу. – Вторая дама мягко кивает. – Для вашего же блага, – повторяет.

Зина поглядывает на часы. Половина седьмого. Даже представлять не хочу, через сколько часов мне удастся завалиться на кровать и забыть про сегодняшний день как про страшный сон.

– Девочку забери, – Елена Станиславовна "включает" врача, и Зина тут же подчиняется. Забирает Маняшу и выходит с ней из кухни.

– Я после работы, Миш, жрать хочу жутко. Давай-ка я тебя осмотрю быстро и уйду. Зина сказала, что ты с высоты сегодня упал. Дело опасное. Если сотрясение у тебя вдруг, то лучше и правда отлежаться. Только вот детей куда… По бабкам распихивать. Но надеюсь, обойдется.

Мягкими движениями она ощупывает мою голову.

– Тут не больно? – Нажимает на точки на шее.

– Нет.

– Голова болит, не кружится? Тошнило сегодня?

– Если только от голода. Я, Елена Станиславовна, тоже не помню, когда последний раз ел. Картошку вот жарить собрался.

– Картошка – это хорошо. – Заглядывает в зрачки и снова возвращается к затылку. – Себе что ли тоже пожарить. Шишка болючая?

– Есть немного.

– Зина сказала, что у тебя потеря памяти. Что последние дни не помнишь.

– Ну так, не все, конечно, кое-что, – отвечаю уклончиво.

– Это не страшно, все вернется. А вот то, что ты имя дочери забыл, уже посложнее будет. Неврологу бы показаться, да и в целом обследование пройти.

Я забыл имя дочери? Как, блин, ее звать-то могут?

Не так уж много вариантов полного имени у Ули. Ульяна, я так и сказал. Есть другие версии? Ульянио, Ульнанэ, Улико.

– Маняшку переодевала, – Зина появляется и сразу наполняет пространство собой и заботой. – Как наш больной?

– Ерунду не неси, – одергиваю ее. Соседка тут же вспыхивает и надувается.

А, может, у меня, то есть у прошлого Мишки, с ней было что? Слишком по-свойски она себя ведет. По-собственнически. У мужика пятеро детей, а она перед ним то краснеет, то бледнеет, то принимается указывать, что ему делать.

– Жить будет. – Елена ловит мой взгляд и вглядывается долго, изучающе, как будто хочет прочитать в моих зрачках ответы на свои вопросы. – Но если повторится что-то подобное, сразу ко мне. – Для убедительности поднимает вверх указательный палец. – Проверим тебе и голову, и память.

– Елена Станиславовна, спасибо вам огромнейшее! – Зина заискивающе суетится. – Улечку можете, пожалуйста, глянуть? Ей получше уже, но мало ли, что она еще учудить могла. Перед школой и так заболеть… Как же не повезло…

– Ты такая заботливая, Зинуль, – Елена оборачивается и строго кивает. – Наблюдай за собой. И особенно за тем, как быстро все вспоминать будешь. Несколько дней, и будешь прежним. Ох… Хотя лучше таким оставайся. – она машет на меня рукой. – Ты мне сегодня больше понравился, чем…

Она не договаривает и направляется в детскую. Иду следом. Уля сидит у стола в той же позе, что и Варя, и так же листает книгу. Осмотр этого пациента и правда проходит гораздо быстрее, чем мой. Она послушно открывает рот, рассказывает, что чай пить было больно, голова болит и горло тоже.

Елена уходит, мы остаемся в комнате вчетвером.

– Улечка, может, в кроватку? – спрашивает Зина заискивающе.

Уля кривится в ее сторону, но все же ложится.

– Ой, Манечке тут лучше не находиться, я в другую комнату пойду. – Зина выходит и мы остаемся с девочкой вдвоем.

– Посидишь со мной? – спрашивает она. – Болеть так скучно.

Присаживаюсь на край кровати.

– А ты думала, мультики весь день по телеку крутить будут? Конечно, скучно. Как тебя вообще угораздило летом простудиться?

– Я случайно… – она натягивает одеяло на лицо и зыркает на меня голубыми глазами. – Я просто хотела…

– Говори, что уж. Дело-то все равно сделано.

С минуту колеблется, потом все же откровенничает.

– Когда мы сегодня утром увидели, что мамочки нет, я так испугалась… – Уля начинает хрипло всхлипывать. – Ты ругаться будешь…

Заверяю ее, что не буду, осторожно беру за руку и чуть сжимаю ладонь. Мой жест ее успокаивает. Она вытирает глаза и продолжает.

– Я просто хотела, чтобы мамочка вернулась, понимаешь?

Пока не особо, но решаю кивнуть, чисто для поддержки беседы.

– Мы вчера мороженое когда ели, ты же мне говорил, чтобы я кусками не заглатывала.

Она ждет от меня подтверждения, и я киваю еще раз.

– У меня горло потом болело. Совсем чуть-чуть! – быстро добавляет. – И вот я утром подумала, что если я заболею, то она точно вернется. Она должна вернуться!

– И что ты сделала? Еще мороженого налопалась?

Я уже примерно понял возможный вариант событий, но надежнее уточнить у первоисточника.

– Ага, как будто у нас морозилка им забита, – бурчит обиженно. – Я лед погрызла… А потом воду пила ледяную. Но лед надежнее. Мамочка ведь придет, да? Она ведь знает уже, что я заболела?

– Уль… – снова беру ее горячую ладошку, накрываю своей рукой. – Я тебе честно скажу – сам не знаю. Я маму не видел столько же, сколько и ты. Но я думаю, что как только у нее получится, она сразу к тебе вернется.

– Только ко мне? – В ее голосе столько надежды, что я сожалею, что выстроил такие предположения. Кто знает, как эта девочка отреагирует. И куда делась мамаша? А если она больше никогда не вернется, а я тут обещания за нее раздаю…

– К нам всем. Но давай пока об этом не думать. Я тебе вот что хотел сказать. Ужин минут через тридцать-сорок. Потерпишь? Или хлеба тебе отломать?

– Ты готовить будешь? – спрашивает удивленно.

– Нет, теть Люсю попросим.

Ее маленький рот открывается и оттуда вылетают хрипы, похожие на смех.

– Давай-ка ты отдыхай, а я пойду готовить.

И заодно думать, как и куда весь этот детский сад укладывать. Пока я вижу только две кровати, причем не особо широкие. Во второй комнате был диван. Но не будем же мы спать на нем вповалку.

Подушек на кроватях многовато, да и лежат они с обеих сторон. Господи, дети валетом что ли спят? Какой же тут отдых, если в любой момент тебе может прилететь пяткой по носу. Плацкарт, а не детская комната.

Оставляю Улю и возвращаюсь на кухню. Зина тут же нарисовывается с Маняшей.

– Ох, и напугал ты меня, Мишенька… – причитает она.

– И чем же? – Прохожусь ножом по точилке и перехожу к картошке. Хватит лясы точить, пора делом заняться.

– Ну, когда ты Улю Ульяной-то назвал. Думала, все, пропал наш Мишка. Сам же ей имя привез, и тут бац – и забыл.

Да какое имя-то? Мне теперь и самому интересно, только как спросить-то, чтобы еще большую бучу не поднять? И откуда привез?

– Главное, пока в армии служил, в каждом письме Альке писал – родится дочка, назови Ульрикой. Вот она и назвала.

Ульрика? Серьезно? Варя, Маня и Ульрика – хороша троица. Если судить чисто по именам, ни за что не догадаться, что они сестры.

Сейчас еще выяснится, что Гошка – какой-нибудь Горислав или Гектор, а Тоха – вовсе не Антон, а Тобиус или Тошбек.

Уложу эту компанию и найду документы. Надо поскорее проверить, какие сюрпризы меня еще ожидают в этом новом мире.

Глава 10

В квартире тишина. Непривычное ощущение, учитывая сумасшествие последних часов. Мне не терпится броситься в комнату, поскорее найти документы и выяснить, кто я, что я, где работаю, когда родился-женился, сколько же на мне теперь висит ртов, может, еще кто-то в садике остался или уехал к бабушке-дедушке.

Уехал… Точно, было дело. Варя говорила что-то про Валерку, который в лагере. Очень надеюсь, что это какой-то просто знакомый Валерка. Хотя… Если он дорос до такой полусамостоятельной поездки, а остальные товарищи остались дома, то он должен быть постарше всех. Взрослый помощник мужского пола мне не помешает.

Подхожу к комнатам. Дверь в левую приоткрыта – на разложенном диване разлеглась Зина, по ней ползает Маняша и что-то тихо мурлыкает.

– Миш, ты? – Зина настороженно поднимается и неловко поправляет одежду.

– Я, кто же еще. Слушай, ты ведь в курсе должна быть…

– Да. Что случилось? – она снова не дает мне договорить и перебивает уточнениями. Выдерживаю паузу и взглядом даю понять, что торопиться не стоит.

– Подскажи, эту мамзель куда укладывать? – киваю на Маняшу, которая усиленно молотит кулачками по Зининому животу. – А то в детской не так уж много кроватей.

– Алька в коляске обычно укачивала, в ней же и оставляла. Или с собой, если она капризничает.

Не, с собой не вариант. Она такая маленькая и хрупкая. Задавлю ненароком во сне.

– А коляска где? – оглядываю комнату, вдруг пропустил, хотя транспорт этот все же заметный.

– Так внизу же у вас обычно стоит. Алька ее на ночь только поднимает.

– Рядом с великами?

– А ты в садик что, без коляски ходил? – Зина округляет глаза и сочувственно охает. – Как же ты их всех допер?.. Там же внизу сетка есть для вещей. И крючок для продуктов.

А сразу сказать не могла про коляску? К чему мне сейчас твои нравоучения. Теперь-то я вспоминаю, что за велосипедами стояло что-то красно-коричневое.

– Давай сбегаю занесу? – Зина поспешно подскакивает и направляется к дверям. Маняшина сирена тут же откликается ревом. Девушка возвращается, берет ее на руки и замирает в растерянности.

– Успеем занести, до ночи далеко еще. Пойду ужин готовить.

– Ты? – восторженно выдыхает Зина. – Сам? Все-таки будешь?

– Эм… а кто ж еще?

Вроде, обсуждали уже этот момент на кухне.

– Я думала, ты пошутил, – поясняет соседка. – Генка к кастрюле только за добавкой подходит. И то его обслуживать надо.

– Ну так не расслабляй мужика-то своего. – Непрошенный совет вырывается сам по себе, и, судя по изменившемуся лицу Зины, попадает в больное место. Она отходит к балкону, приоткрывает дверь и облокачивается о косяк. Ее плечи мелко вздрагивают.

– Я на кухне, если что. Побудешь еще с мелкой?

Зина кивает, но ничего не отвечает.

Пять детских ртов плюс мой, да Зинаиды. Раз она сидит с моим дитем, надо хотя бы покормить в благодарность. Итого уже семеро. Маловато картошки на такую толпу. Вытряхиваю из коробки, которую показывала соседка, еще с десяток клубней. В холодильнике нахожу начатую пачку сливочного масла, початую бутылку растительного и в еще одной стеклянной бутылке то ли скисшее молоко, то ли кефир. Это пока трогать не буду.

Наделаю бутеров с килькой – одну банку "урвали", несмотря на скандал в универсаме. Не царский пир, но глядишь, животы с голоду не скрутит

Под раковиной стоит ведро, наполовину наполненное бумажками и прочим кухонным мусором. Сгодится.

Между делом проверяю своих сорванцов. Тош-Гоша оккупировали горку, Варя с кучкой девчонок осваивают скакалку. Никто никого не убивает – можно заняться своими делами.

Чистка картофеля для меня – особый ритуал. В моей семье заведовала кухней мама, но картошка всегда была прерогативой отца. Он подходил к этому делу ответственно. Тщательно мыл клубни, долго точил ножи: один основной для чистки, второй поменьше – выковыривать глазки.

Мне доверял только вымыть уже очищенный картофель. Отец стряхивал с него воду, нарезал тонкой соломкой и прежде чем жарить, выпроваживал лишних зрителей с кухни.

Я тоже не люблю готовить при посторонних. И сейчас я особо рад тишине, в которой оказался.

Для такой горы картошки и сковорода нужна промышленных размеров. Наиболее подходящую нахожу в духовке.

Здоровая, тяжелая и… без ручки. Ну да, такой чугун ни одна ручка не выдержит. Ставлю ее на самую большую конфорку.

В углу подоконника стоит банка из-под кофе, наполовину заполненная сгоревшими спичками, там же нахожу и коробок. Дома у меня всегда была электроплита, но с газовой обращаться умею. На даче у родителей была такая.

Разжигаю газ, оставляю сковороду накаляться, а пока нарезаю картошку.

Мама периодически пробовала жарить ее сама, но у нее и близко не получалось к папиному рецепту. Он не выдавал свой секрет. Ей. А вот со мной как-то поделился.

Налить на дно совсем немного растительного масла, высыпать картошку на раскаленную сковороду, дать ей "схватиться" и сверху налить еще масла. Жарить на сильном огне, постоянно помешивая.

А вот и румяная корочка! Добавляю пару луковиц и… рыскаю по шкафчикам в поисках крышки. В тумбочке напротив "нашей" нахожу здоровую эмалированную кастрюлю. Крышка от нее идеально ложится на сковороду.

Оставляю на десять минут и спешу проведать свой детский сад.

Тоша лежит посреди песочницы, брат старательно закапывает его ноги. Варя крутится рядом, размахивая руками и что-то оживленно доказывая. Остальная детвора с интересом наблюдает за представлением.

Уля, Ульрика, язык сломаешь, пока выговоришь. Даже мысленно сложно произносить это имя. Лежит в кровати и что-то тихо бормочет кукле.

Зина выскакивает из ванной.

– Я там Манечкины вещи в ваш таз кинула, постирать бы. – Она преграждает дорогу и с ходу обозначает фронт работ. Смотрит на меня ожидающе, будто правда считает, что я прямо сейчас кинусь стирать детские вещи.

– Какие еще тазики? – отмахиваюсь от нее. – Дай мне с ужином сначала разобраться.

– Вещичек чистых маловато, говорю. Я посмотрела по полочкам. А корзина с грязным бельем у вас наоборот полная, так что ты бы стирку запланировал, сегодня как раз ваша очередь по графику. Ой… – Она таращится на сковороду и хлопает ртом. – Ты что наделал?

– Картошку жарю. Будешь?

– Это ж…

Она не успевает договорить. Входная дверь громко хлопает и коридор заполняет жгучий аромат.

– Мы в комнате подождем, – Зина скрывается так быстро, что я не успеваю спросить, что со сковородкой-то не так. Вроде, чистая была. Может, крышка к ней неправильная.

Так, посолить же!

Крупную соль нахожу в небольшом деревянном бочонке на столе с ярко-голубой клеенкой. Любят жители этой квартиры синие оттенки. "Наша" тумбочка без клеенки, зато выкрашена синей краской.

– А ну немедленно поставь соль на место! – Зычный голос Людмилы раздается за ухом.

– Ваша что ли? Простите, свою не нашел, пришлось одолжить.

– Моя! – соседка смотрит вызывающе. – Поставь, где взял, вор!

– Вор? А вы не перегибаете ли? – Отворачиваюсь к плите и помешиваю картошку, чтобы соль разошлась.

– Что ты натворил? – Людмила переходит на ультразвук. Судя по ее тону, я накрошил на ужин ее бриллиантовое колье, если у нее такое имеется.

– Можете орать, пожалуйста, потише. Еще пару минут, и я смогу ответить на все ваши вопросы.

Мой спокойный тон производит эффект катапульты для Людмилиных нервов.

Она подскакивает к плите, вырубает конфорку, хватает тряпку, которой я придерживал сковороду и размахивает ею у меня перед носом.

– Это же мое! – чуть не плача заявляет она. – Как ты посмел прикоснуться к моим вещам?

– Картошечки хотите?

Моя усталость достигла такого уровня, что сил спорить, противостоять и что-то доказывать просто больше нет.

Людмила хлопает глазами и становится похожа на Зину, которая уже раз десять за день замерла и удивленно на меня вытаращилась.

– Я… Это… Полотенце… Фамильное! – пафосно пыхтит соседка. – Только по праздникам!.. А ты посмел…

– Пять минут настоится и можем садиться ужинать. Несите тарелку.

Людмила Как-то-ее-там надувается шаром, взрывается молнией, выхватывает из моих рук влажную от пара, застиранную тряпку, которую она гордо именовала фамильной ценностью, и убегает в свою комнату, чуть не выломав амбарный замок.

– Па-а-апа! – за окном раздается резкий крик. Срываюсь к окну – так и есть, один из близнецов лупит палкой какого-то пацана, тот в свою очередь тянет за руку второго брата. Варя пытается их разнять и зовет меня.

Бегу во двор. При виде меня драка тут же распадается, зрители разбредаются, а моя троица начинает в голос канючить на тему "можно, пожалуйста, погулять еще".

– Не можно! – Мой ответ звучит резковато, но я настолько подзадолбался, что на переговоры нет ни малейших сил. – Ужин на столе.

– Ой, а это у нас так вкусно пахнет! – Варя втягивает носом и улыбается. Тошка замирает. На этот раз я уверен, что правильно определил близнеца, потому что второй товарищ все еще размахивает песочными принадлежностями и никак не может угомониться.

– Твое? – киваю на его добычу.

– У Славки отобрал, как обычно, – отвечает за него брат.

– Верни и дуй домой.

– А погулять еще капельку? – Гошка подключает к переговорам просящий взгляд.

Оглядываю детей – сколько же в них песка… Это ведь они сейчас всю уличную пыль и грязь домой потащат.

– Договорились. Но только капельку! Как только крикну в окно, что домой пора, сразу же идете.

Мальчишки убегают с радостными воплями, а Варя удивленно смотрит на меня.

– Ты сразу в ванную, – поясняю ей свой план. – Как только выйдешь, этих загоним. А то вы всю квартиру затопчете.

– Прямо сейчас идти купаться? – уточняет она. – Не перед сном? А теть Люся разрешит?

А она-то тут каким боком?

– Тебе нужно ее разрешение, чтобы искупаться? – Мне явно нужно больше информации об этой странной женщине.

Есть один момент, который я не учел – а вдруг она тоже какая-нибудь родственница? Допустим, та женщина, которую дети назвали бабушкой, моя мать, а вот эта тетьЛюся-муся – Алевтины. Нет, ее тетка, раз Варя так к ней постоянно обращается. И тогда уж на правах старшей родни она, возможно, и вообразила себя главной по квартире.

Вытаскиваю из-за великов коляску, чтоб два раза не ходить. Оставляю ее в коридоре у своих дверей – надо будет позже колеса протереть. Отправляю Варю купаться. С кухни доносится грохот. Что там еще случилось? Генка все так же дрыхнет на кровати, даже позу не поменял. Остается Людмила.

Вот же зараза! Сняла крышку со сковороды, схватила ее своим драгоценным полотенцем и тащит ее к мусорному ведру.

– Вы что делаете? – возмущаюсь и пытаюсь перехватить сковородку. Она уже не раскаленная, но чугун остывает долго.

– Забираю свою вещь! – гордо заявляет соседка.

– Это же еда! Дайте переложу хотя бы. – Отвлекаю ее разговором, хватаю мокрую тряпку, которая висит на краю раковины, и вцепляюсь ею в сковороду. – Немедленно отпусти!

– Отпустите! – поправляет меня и нагло ухмыляется.

С силой дергаю посудину на себя, Людмила пошатывается, и этого мгновения мне хватает, чтобы опустить наш ужин обратно на плиту.

– Я никому не позволяю прикасаться к своим вещам. – Шипит по-змеиному. – Немедленно верни мне мою сковородку!

– Хорошо. – Отвечаю с нажимом. – Делайте с картошкой что хотите.

На этих словах она удивленно замирает и прислушивается.

– Но тогда на вас сегодня ужин. Приготовите его на всех моих детей. Да-да, на всех пятерых, – добавляю жару, чтобы ее физиономия вытянулась еще сильнее. – И на меня заодно.

– Эта сковорода денег стоит.

Судя по ее презрительному виду, мое предложение ей категорически не понравилось.

– У вас есть в запасе еще пакетики с супом? Вы тут готовить собирались. Нам семь порций. Зину считаем тоже.

Людмила кривит лицо, но медленно убирает руку и свою пафосную тряпку с края сковородки.

– Так-то лучше. Благодарю. Верну через часок.

Перехватываю удобнее и утаскиваю отвоеванный ужин в свою комнату. Мало ли что этой собственнице еще в голову взбредет.

– Пап, – Варя осторожно выглядывает из-за двери. – Мы теперь кушать не будем?

– Будем, конечно. Накрывай на стол!

– Так я еще не купалась же…

– А чего ждешь?

– Воду надо включить. Колонку. И полотенце нужно. Нам мама всегда давала.

Перепоручаю бытовуху Зинаиде, она довольно подскакивает. Маняша радуется при виде коляски. Сажаю ее – вот так сюрприз, сирены больше нет.

А девочка крупновата для такой модели. Насколько я видел чужих младенцев, в "лежачих" вариантах перевозят совсем малышей, а подросшие дети, которые уже умеют хотя бы стоять, ездят в сидячих колясках. Может, у нас и такая есть? Просто я ее тоже не заметил.

За окном наступают сумерки. Нахожу на стене выключатель, черный узкий рычажок, и в комнате загорается одинокая лампочка. Видимо, совсем хреново живут эти люди, если у них нет денег на самую обычную люстру. А, может, просто руки не доходили до украшения жилья? С такой-то толпой детей.

Маняша пытается подняться в коляске. Опасное это дело – навернуться с такой неудобной "посудины" проще простого. Беру ее на руки и иду проверять, как там дела.

Из ванной доносится шум воды. Отлично, первый номер почти готов. Можно звать остальных.

Зина стоит рядом с колонкой, мелкая сразу же тянется к ней. Передаю пассажирку и кричу в окно:

– Тоша, Гоша, быстро домой!

Тошка тут же поднимается с лавочки, на которой разлегся звездой, и ковыляет в сторону подъезда, вяло, но хотя бы движется. Гошка посылает в ответ протяжный крик "можнопожалуйстапогулятьещепятьминуточек".

– Можно, – машу рукой, – только ужинать начинаем без тебя.

Через минуту оба близнеца уже стоят под дверями ванной комнаты. Варя выходит и выносит им полотенце.

– Справитесь сами? – Не уверен, что такие мелкие пацаны смогут сами помыться, поэтому решаю уточнить.

– Я помогу, – Варя спешит на помощь и ныряет за дверь вслед за братьями.

Фуф, половина работы сделана.

Зина все так же стоит у колонки, только теперь рядом с ней оказывается Людмила. Между ними происходит странная игра. Люсьен попеременно тянет к ней руки, а Зина покачивается из стороны в сторону.

Со стороны кажется, будто одна из дам хочет обнять другую, а та уворачивается.

– Что у вас тут за хрень? – не выдерживаю я. – Странный танец.

– Мне мешает шум воды! – гордо заявляет Людмила.

– Что мешает? Вы серьезно что ли?

Колонка гудит, вода льется, но чтобы прям мешало? Чую, хлебнем мы с этой тетушкой еще и не раз.

– Да! Выключите немедленно! – истерично отвечает она. – Алевтина всегда набирала один таз и умудрялась всех искупать в этой воде.

– Вы сейчас серьезно? – От абсурдности ее претензий у меня даже пропадает желание с ней ругаться.

– А сколько вы воды тратите, вы считали? – она упирает руки в бока и пытается, видимо, ухайдокать меня своим грозным взглядом. Ну да, конечно, я прям разбежался воду выключать.

– Воду мы оплатим, не переживайте.

Люсико и не думала переживать. Она резко разворачивается и выкидывает правую руку в сторону колонки. Зинаида в своем углу не дремлет и мгновенно отбрасывает неприятеля на исходную позицию.

– Вы у меня еще взвоете! – поверженная соседка гневно выписывает мне пророчества. – С вашим расхлябанным подходом у вас вырастут хулиганы!

Пусть так, но это будут мои хулиганы. Вода выключается, в коридор вереницей выплывают чистые одинаковые мальчики и скрываются в детской.

– Спокойной ночи, Людмила Мирославовна.

Моя вежливость пробуждает в ней новый виток ярости.

– Извините, но на ужин вы больше не приглашены. Пошли, Зин.

Зинаида не заставляет себя просить дважды.

– Как ты ее..! – восторженно произносит она, когда мы оказываемся в зале. – Я бы никогда так не смогла.

Она стоит ко мне слишком близко, и на этот раз не суетится. Дамочка, у меня вообще-то жена и пятеро по лавкам. Давайте-ка отложим томные взгляды хотя бы на другой день. А сейчас мне просто хочется пожрать наконец.

Дети кучей вваливаются в комнату, Зина тут же становится собой – внимательная заботушка, которая готова заменить им мать.

Варя мигом притаскивает тарелки и вилки, подает мне лопатку, достает хлеб и доску. Под столом у нас, оказывается, есть тумбочка, в которой и хранится это богатство. Удобно.

Зина пытается отказаться от ужина, но мы толпой уговариваем ее остаться.

– Ты меня нереально сегодня выручила! – Моя благодарность искренняя, но, ёжкин дрын, с этой кудрявой соседкой надо быть настороже. Любое более-менее приятное слово она воспринимает чуть ли не как признание в любви.

– Папочка, а ты совсем не так пожарил картошку! – настороженно выдает Варя. Остальные галчата замирают с вилками и ждут моей реакции.

– Разучился, что ли? – подмигиваю ей.

– Нет. Наоборот! Как-то даже вкуснее стало.

Глава 11

Спокойный семейный вечер. Наконец-то тишина и идиллия.

Ага, разбежался. Спокойным наш ужин был в первые пару минут. Дальше началось коллективное представление.

Близнецам вкусно, но нужно обязательно одинаковое количество кусочков картофеля на тарелках. К тому же выяснилось, что считать они особо не умеют, поэтому требуют меня, сестер и заодно Зинаиду бросить свои дела и кинуться им на помощь.

Уля с презрительным видом выковыривает лук. Удивляюсь, как она вообще снизошла до нашего крестьянского ужина, с таким-то именем впору устриц требовать.

Маняша хватает картошку и пытается вмазать ее в Зинины кудряшки.

Варя гастролирует по всем тарелкам одновременно: одной помочь избавиться от лука, двум скандалистам добавить-убавить, соседке вытащить ее порцию из прически…

Я видел много послушных детей – в ресторанах, торговых центрах, кинотеатрах, в гостях. Они тихо сидят, достают по ломтику фри, аккуратно откусывают от бургера, лимонад не разливают, кетчупом не брызгаются.

Встречались, конечно, и такие, как мои сорванцы. Битва куриными ножками, салют из попкорна, конкурс на самый громкий визг. Но родители обычно этих шумных и активных товарищей быстренько куда-то уводили. Или сами в ответ орали на них так, что дети от страха замолкали.

А этих куда девать? Уводить их мне некуда. Не выставлю же в подъезд. Орать – все же у меня не такая степень отчаяния, да и не уверен, что это правильный подход.

Семейную "идиллию" прерывает громкий стук в дверь. Пока встаю и иду ко входу, краем глаза замечаю, как сжимается Зинаида.

– Бабушка! – Уля хриплым возгласом определяет посетителя.

Это та самая женщина, которую мы встретили на пути из садика и которая своими придирками заставила сбежать милую воспитательницу Ирину.

– Здрасьте, теть Тань, – подает голос Зина. Вид у нее по-прежнему сконфуженный.

– Виделись уже. – ТетьТаня сурово припечатывает ее взглядом. – Ты до сих пор здесь крутишься?

– С детьми мне очень помогла, – прихожу на помощь девушке.

– А вы чем тут вообще занимаетесь? – родственница переключает внимание на стол.

– Ужинаем, – отвечаю за всех. Правильнее было бы сказать "коллективно сходим с ума", но я выбираю более щадящий вариант.

– Ты кормишь детей этим? – Она с таким ужасом выделяет последнее слово, будто я им камней немытых наложил и смазал все мазутой.

– Я, пожалуй, пойду… – Зина протягивает мне Маняшу, но посетительница быстро перехватывает девочку.

Мать ты мне или не мать, теща, тетка, старшая сестра, просто небезразличная родственница? Сестра вряд ли, но как понять-то? Я так и не добрался до документов и хоть каких-то записей.

– Мишенька… – женщина берет меня за руку и отводит к дивану. – Я тут вот что подумала…

Она смотрит с таким теплом и заботой, что я склоняюсь к первому варианту – мать.

– Давай-ка я Маняшу тоже заберу. Уля, прекрати это есть! – переключается на детей. – Я тебя нормальной едой покормлю! – и снова понижает голос. – Без Альки тебе сложно, я все понимаю… Мы с отцом тут вот о чем подумали. Приходите к нам завтра с утра, всеми. Как встанете, так и приходите. Хорошо?

Кивком выражаю согласие. Было бы замечательно вместе с приглашением получить и адресок, но в крайнем случае еще раз поиграем в "покажите мне дорогу".

– Отец-то как обрадуется! У него столько дел, столько дел накопилось. Ждал тебя чуть ли не сильнее Альки. В бане пол подправить, забор…

– Сам дурак! – список дел прерывает резкий крик Тошки. Близнецы от словесных перепалок перешли к телесной стадии выяснения отношений. Разнимаю драку, устраняя одного из участников. Одного пацана поднимаю и пересаживаю на свое место, а второго – на место Зины. Так они оказываются по разные стороны стола. Насупились и перекинули злость на общего врага, на меня то есть.

Минута тишины нам обеспечена. Возвращаюсь на диван.

– Что там с забором-то?

– Отец завтра объяснит, – машет рукой женщина. – Часиков в восемь приходите, все как раз успеете поделать.

Быстро мы перешли от "когда выспитесь" к "часикам восьми". В субботу к родне как на работу.

В комнате снова становится слишком суматошно, хотя ужин почти завершен.

– Улечка, собирайся, детка! Куколку возьми, если хочешь. Варя, Маняшины вещи мне собери. – Отдает приказания гостья.

Подмечаю, что к девочкам она обращается с разным тоном, но в чем причина такого отношения, пока не понятно.

– Уложишь-то сам? – участливо спрашивает у меня.

– Конечно! – Я поспешно соглашаюсь, проведя в голове несложные математические исчисления.

Пять минус два равно три. Одна Маняша со своим плачем может считаться за пару. А вместе с Варей, думаю, мы справимся с близнецами. Тем более, что Тошка уже практически клюет носом и согласен признать поражение в картофельной битве.

– Знай, что мы с отцом всегда на твоей стороне, – шепчет женщина мне на ухо.

А все не так уж страшно, как казалось изначально. У Мишки в комплекте с пятерней идет еще и набор бабушек-дедушек, которые вон, оказывается, готовы помогать. Мне хочется отблагодарить эту заботливую даму. Киваю и практически машинально произношу: "Спасибо, мам".

Мои слова производят странный эффект. Глаза родственницы наполняются слезами, подбородок мелко дрожит, она всхлипывает и вот-вот разрыдается.

– Господи… – выдавливает она, одной рукой прижимая к себе Маняшу, а второй трясет меня за плечо. – Я уж думала, не дождусь. У всех зятья как зятья, сразу тещ мамами называют, а ты столько лет тянул. Надо было Альке раньше вот так уехать, чтобы у нас наконец-то отношения наладились.

Матерь Божья, так она мне все же не мать. Малость неловко за "прошлого" Мишку. Если мы вдруг обратно поменяемся телами, ему придется многое за мной расхлебывать и переделывать на свой лад.

Если поменяемся, конечно.

Нам требуется еще минут десять, чтобы собрать детей и выяснить, какую игрушку лучше взять с собой.

– Дед в машине заждался уже, – беззлобно ворчит теща, подгоняя при этом Варю.

– Может, вы сами возьмете, что нужно. Вы же наверняка знаете.

– Варька соберет, не страшно, – отмахивается она.

– Бабушка, я мигом! – Эту фразу Варя за время сборов повторила раз десять. В ответ получила сухое "спасибо". Девчонку тут особо не жалуют. Надо бы выяснить, что за странное отношение.

Процессия собрана и следует к выходу. Бабушка по очереди чмокает внуков в макушки, гладит Улю, которая вообще-то и так идет вместе с ней. Берет у Вари сумку с вещами, открывает дверь, но не выходит. Оборачивается и внимательно осматривает комнату.

– Миша, диван надо на день собирать, сколько раз об этом говорила. И телевизор из розетки опять не выдернули. А если он взорвется?

– С чего ему взрываться-то?

– Покрывало я просила Алевтину постирать. У нее руки, вижу, не дошли. Тебе придется. И ковер со стены тоже перед осенью надо выколотить.

– Я разберусь и с коврами, и с покрывалами. Когда надо будет.

На мой ответ теща округляет глаза и удивленно на меня таращится.

– Тебя там в лесу твоем не заменили? – спрашивает. – Какой-то странный с этой вахты вернулся. Не такой…

Идите уже, пожалуйста. Дайте спокойно доесть и заняться уже своими делами. Блинский… еще ведь посуда! От этой мысли настроение падает еще ниже.

С улицы раздается громкий гудок. Теща спохватывается и суетливо обувается.

– Завтра ждем! – кричит уже из коридора. – К восьми или пораньше, если проснетесь. Не провожай меня.

Да я как бы и не собирался. Варя устало выдыхает, возвращается за стол и берется за вилку. Ее порция почти не тронута. Пацаны доели и завалились на диван. Тарелка Зины тоже осталась почти полной.

Выхожу в коридор поискать ее. Она стоит на кухне у окна, обняла себя за плечи, голову опустила. В ее кудряшках все еще картофельные украшения. Осторожно достаю самый крупный кусок. Зина вздрагивает, но ничего не говорит.

– Пойдем доедать, – нарушаю тишину.

– У вас так хорошо, – отвечает едва слышно. – Душевно.

– Это у нас-то хорошо? – мне становится смешно от ее слов. – Да там же сумасшедший дом!

В подтверждение моих слов из комнаты доносится грохот. Резко оборачиваемся с Зиной – в проеме, уперев руки в стены, стоит Людмила Батьковна.

– А я давно так и говорю – сумасшедший. Вас давно пора отселять всей шоблой. Размножаетесь, как муравьи, а воспитывать – так государство? Младшую вон в ясли сослали…

– Вытащите свой нос из чужой жизни. Может, тогда и в вашей произойдет что-то интересное.

Люся-важная-птица хватает клювом воздух, машет на нас руками-крыльями, но больше ничего не говорит. Наверное, поняла, что была неправа и таким образом приносит извинения.

Я устал от толпы надоедливых теток, каждая из которых считает своим священным долгом научить меня, как правильно жить и воспитывать детей.

Себя воспитайте сначала! А со своими орлами я и сам разберусь.

Мы с Зиной молча проходим мимо.

– Я сейчас. – Она подходит к своей двери, прислушивается, кивает сама себе и возвращается.

– Все еще спит? – спрашиваю без всякой подоплеки.

– Надеюсь, до утра продрыхнет, – отвечает печально. – Или выспится и будет ночью буянить. Задрал уже.

– Мультики-мультики! – близнецы оживляются при нашем появлении.

– Какие вам мультики, вы время видели?

– Десять минут девятого, – важно сообщает Варя. – Через двадцать минут "Спокойной ночи, малыши". Мама нам всегда включала перед сном. Так они лучше заснут, – сообщает мне по секрету. Но мальчишки ее и так не слышат. Прыгают по дивану и как болельщики скандируют "Мультики! Мультики".

– Это хорошо, – выдерживаю паузу и продолжаю, когда они переводят внимание на меня. – Значит, у вас есть целых двадцать минут, чтобы почистить зубы, сходить в туалет, надеть пижамы или в чем вы там спите, и успокоиться.

– В трусах и майках спим, – отвечают Тош-Гоши.

– Задача ясна? – вкладываю во взгляд всю строгость, которая осталась у меня к окончанию этого длинного дня.

– И что прям зубы чистить? Это обязательно? А я не хочу, – Тош-Гоши продолжают переговоры.

– Без чистых зубов и остальных дел никаких мультиков.

Варя собирает грязные тарелки и вилки и уходит с ними на кухню, близнецы обреченно плетутся следом, а Зина все это время скромно подпирает стенку у входа.

– Падай, – любезно отодвигаю табуретку. – Хоть доедим спокойно. Правда, остыло все.

Зина что-то бормочет, но садится и берет вилку. Пока жую, думаю, что там у нас дальше по плану. Что-то было насчет стирки Маняшиных вещей. И зубные щетки надо где-то раздобыть. В ванной комнате почти ничего нет. Да и самому в душ сходить не мешало бы.

– Так что скажешь? – Зина выдергивает меня из рассуждений.

– Прости, ты о чем?

Она хлопает глазами, смущается, но повторяет:

– Я сказала, что могу помочь уложить детей. Если Генка не проснется еще, конечно.

– А у тебя своих дел больше нет?

Зина надувается как хомячок, что-то бухтит и порывается встать. По ходу, я опять на больную мозоль. Что ж эти барышни такие нежные.

– Зин, я это, просто ж спросил. Без задней мысли.

– Есть у меня дела, – пыхтит, глядя в тарелку. – Смену вон пропустила сегодня. Надо отрабатывать теперь.

– Ты же говорила, что отгул оформила.

– За отгулы у нас не платят.

– А сколько смена стоит? Сколько тебе платят за день? – Мне становится неловко. Все же по моей вине она потеряла в заработке. – Я компенсирую.

– Чего? – возмущенно.

– За смену твою.

– Ничего мне от тебя не надо. – Она произносит фразу с такой гордостью и обидой, что мне кажется, что имела она ввиду совсем другое.

Не хочет брать деньги, найду способ отблагодарить.

– Спасибо за ужин, – Зина поднимается, берет тарелку и обиженно шествует с ней на кухню.

У меня то самое чувство: просчитался, но не понимаю, где. Помощница-соседка – это, конечно, замечательно, но не будет же она вечно тереться у нас в комнатах. Надо мне и самому учиться справляться с детским садом.

Иду проверять детей. Варя уже… домывает посуду! Выхватывает у меня из рук грязную тарелку, сует под горячую воду и возит по ней тряпкой.

Тош-Гоши висят на подоконнике и бурно обсуждают, почему некий Косой все еще сидит в песочнице.

– Зубы почистили? – строго спрашиваю. Они тут же спрыгивают на пол, поворачиваются и замирают. – Бегом за щетками и пастой и мухой в ванную!

Заодно посмотрю, где вы храните мыльно-рыльное добро. Ага, в той же тумбочке, что скрылась под обеденным столом в комнате. Гошка шустро хватает стакан со щетками и довольный летит в ванную.

– Я хотел нести! – обиженно ревет брат и бежит следом.

Да ё-маё! Задрали ругаться из-за каждой ерунды. Догоняю и устанавливаю очередность.

– Ты тащил стакан в ванную, – тыкаю в пацана со щетками. – А ты, – говорю второму, – понесешь его обратно. Усекли?

Одновременно кивают и, толкаясь, тянутся к кранику. Мда, найти повод для спора у этих товарищей точно не проблема.

Варя протирает тарелки и складывает их в стопку.

– Умница! – провожу ладонью по ее голове.

– Правда? – восторженно переспрашивает.

– Конечно! Посуду помыла – самая большая молодец!

Я в принципе не особо мастак делать комплименты. Тем более хвалить детей, но мои слова производят на нее впечатление, будто я вручил ей золотую медаль, а не сказал ласковое слово.

– Беги умываться. Мультики сами себя не посмотрят.

– Ты так забавно говоришь, – хихикает она, пожимает плечами и убегает.

Черт, сковорода же! Люсь-муся не простит, если я не верну в чистоте и сохранности ее добро. Притаскиваю с комнаты этого чугунного кабана и… впадаю в ступор. А как его мыть-то? На кухонных столах нет ничего, похожего на привычные мне средства для мытья посуды. Варя мыла тарелки просто тряпкой. Жирную сковороду я вряд ли отмою под краном.

Со студенческих времен помню дешевый способ – налить в сковороду воду, поставить на газ и закипятить. Все.

Получилось не идеально, но жир растворился и отошел. Ополаскиваю под водой и засовываю в духовку.

Дети уже в зале, сами включили телек. Освободили на сегодня меня от этой почетной обязанности. На верхней полке шкафа нахожу полотенце. Сгоняю пока в душ.

Стакан со щетками дожидается меня на раковине. А крику-то было, кто куда его понесет.

Из пяти щеток три влажные. Сухие – желтая и коричневая. Я более чем уверен, что моя – самая невзрачная, но для верности уточняю у Вари.

– Ой… – расстроенно отвечает она. – Мама свою красную забрала… А я и не заметила.

Ну вот, опять настроение на нуле. Терпеливо жду, когда она успокоится и пояснит по остаткам.

– Желтая Улькина.

– Коричневая, значит, моя.

Слегка кивает и возвращается к телевизору. Пацаны притихли и следят за резиновым поросенком.

– Хрюша, Степашка, Филя, Каркуша, кто там еще есть? – решаю блеснуть знаниями малышовой передачи.

– Что за Каркуша? – близнецы отрываются от экрана и ждут ответа. Память, давай, помогай. Когда там эта ворона появилась? Неужели позже семьдесят восьмого?

– Это я с другой передачей спутал. Не важно.

Мой отмаз прокатывает. На экране начинается серия "Ну, погоди!". У меня есть минимум пять минут сбегать помыться.

Душевая лейка не работает. Хреново. Как же дети-то мылись? Хотя… они мелкие, могли и под краном.

Колонка еще горит. Открываю воду, чуть сливаю, залезаю в ванну и становлюсь на коленки под краник. Этому заведению я и трех звезд не поставлю.

Ваха-муха, что за хрень?! Вода резко становится холодной, а затем ледяной. Вырубаю кран.

– Я предупреждала, что мне мешает ваш шум! – довольно вопит Людмила Хренославовна. Вот ведь противная коза.

Я наполовину в мыле, не буду же в таком виде бегать колонку включать. Тем более, просить Зину караулить ее для меня.

Открываю кран, делаю небольшой напор и смываю остатки мыла. Выхожу – на кухне, естественно, никого.

Ладно, бухгалтер, милый мой бухгалтер, хочешь войну, будет тебе война.

Возвращаюсь в комнату, а там – телек трещит помехами, на диване три разморенных тела, делающие вид, что заснули. Трясу Варю за плечо, бормочет в ответ что-то неразборчивое.

– Вы что, правда, уснули что ли? И как мне вас перетаскивать?

Или… оставить тут? Дети завалились поперек дивана. Варя слева, пацаны по центру. Если я справа пристроюсь и подожму ноги… Неудобно, конечно, но что делать.

А как же документы? Нет, надо этих товарищей по их койкам растаскивать.

Открываю обе двери, поправляю кровати: взбиваю подушки, откидываю одеяла. Первой переношу Варю. Она чуть ворочается на руках, но не просыпается.

Первый близнец тоже в храпака, а вот второй чуть приоткрывает глаз, когда я беру его на руки.

– Интересно, кто из вас с братом заснет быстрее, – задумчиво говорю сам себе. Глаз тут же захлопывается, нос принимается усиленно сопеть и до кровати доходим без попыток саботажа.

Мне несколько странно укладывать детей валетом, но сегодня реально другого выхода не вижу. Им бы двухъярусные койки, было бы проще и место экономится.

– Пап… – раздается сонное. – Я так рада, что ты вернулся…

И тишина.

Возвращаюсь в свои апартаменты. Сон как рукой снимает. Первым обшариваю шкаф в кладовке. Ничего, похожего на документы. На нижней полке серванта нахожу светло-коричневую кожаную сумку.

А вот и они, раскрыватели правды о моей личности. Ну-с, приступим.

Глава 12

В сумке, которая когда-то много лет назад наверняка была модной дамской сумочкой, напиханы документы. Их как будто вытряхнули, перебрали, а потом небрежно засунули обратно. Торопились? Или в этом семействе не принято держать важные бумаги в порядке.

Вытаскиваю стопку на диван, красные корочки, серые, темно-синие. На деле их оказывается не так уж много на такое большое семейство. Хотя, может, есть еще какое-то место, где хранится другая часть.

Паспорт среди всей этой кучи всего один. Темно-красная обложка, края чуть обтрепаны, будто его долгое время таскали в заднем кармане.

Медленно читаю каждую строчку.

Паспорт гражданина Союза советских социалистических республик.

Потапов Михаил Евгеньевич.

Надо же, имя и отчество совпали. Весьма удобная опция. Фамилия забавная – Потапов. Представляю:

– Дорогой, у нас будет мальчик! Какое же имя подойдет к нашей фамилии?

– Давай Мишкой назовем. Михайло Потапыч – клево же звучит. Кликуха для школы готова.

– А когда у него дочка родится, уломаем назвать ее Машенькой.

– Да ты сама креативность!

Ладно, спасибо, что Потапом не назвали.

Переворачиваю страницу. Дата рождения – десятое сентября тысяча девятьсот пятьдесят второго года.

Фига се! Мне двадцать пять лет, четвертной юбилей и… у меня уже пять детей. Реально? Пять в двадцать пять. О чем эта безумная парочка только думала…

Эх, Мишка, когда ж ты успел настругать такую толпу детишек. А сколько, кстати, лет Алевтине? Мало ли, может, он взял в жены взрослую даму с кучей ребятни. И из этой толпы его – только младшая. Как раз та самая Машенька.

Ну, максимум близнецы. Вторая девочка внешностью выбивается из общего семейного образа, но это вполне может объясняться тем, что дети похожи на мать, а она – на отца. Если они не мои, конечно.

Держать в руках свой главный документ весьма волнительно. Провожу пальцами по затертым страницам. Этот паспорт явно повидал в своей жизни многое.

В коридоре раздается грохот. Хлопает дверь, слышу шепот. Он прерывается грозным хрюкающим рыком.

– Жрать давай! Быстро!

– Нечего пока. Угомонись уже. Готовлю. – Женский голос отвечает тихо и испуганно.

– Ах, ты ж стерва!

Ну, понятно. Проснулся оголодавший Геннадий. Бушует, требует внимания. Странно, но Люси-пусины возгласы я не слышу. Душ я принимал не так давно, воду было еле слышно, но ее шум сводил соседку с ума. А на действия буйного Геннадия она реагирует ровно никак. Наверное, увлеклась своими бухгалтерскими делишками или уснула так крепко, что никакой сосед ее не поднимет.

Грохот повторяется, теперь он похож на звук упавшей металлической крышки. Как бы дети не проснулись. Выхожу в коридор, прикладываю ухо к двери нашей второй комнаты. Тишина. Дрыхнут.

На кухне горит свет. Пахнет луком и жареным мясом. Генка сидит на подоконнике и пьет молоко прямо из бутылки. Зина суетится у плиты.

– Сейчас, еще минут десять потушится, и будет готово.

– Могла бы заранее приготовить. Опять балду гоняла? Жопа ты ленивая. – Он ржет над своей фразой, а Зина сжимается.

– Девушке не груби. – Облокачиваюсь на косяк, складываю руки на груди и сверлю его взглядом.

– О, суслон проснулся! – Генка в знак приветствия машет бутылкой, из нее в разные стороны брызжет молоко. Зина тут же бросается к раковине, хватает тряпку и вытирает пятна.

– Присоединяйся! – он кивает на подоконник рядом с собой. – Я ща добрый. Выспался.

– Не шуми, детей разбудишь.

– А тебе прям дело до них есть? Вот мне похрен на твоих детей. Тебе ведь тоже было похрен. Что изменилось? А… понял. Баба твоя свинтила. Самому теперь надо за выводком смотреть.

Он снова ржет. Медленно приближаюсь, встаю напротив и продолжаю смотреть в глаза.

– Ладно, че ты, – Генка снижает тон. – Я ж так, по-соседски.

– Это хорошо, что по-соседски, – кладу руку ему на плечо. – Давай ты заодно, ну так, чисто по-соседски, убавишь свой звук и будешь говорить тихо-тихо. А еще лучше – молчать. Изъясняться знаками.

– Чего делать? – он икает и непонимающе хлопает глазами.

– Рот закрыть и кивать. Усек?

Внешне я выгляжу спокойным, но внутренне готов к любому развитию событий – к удару рукой, ногой, головой, даже к тому, что бутылка полетит в мой череп или в горло вонзится «розочка». Но то, что происходит дальше, вводит меня в ступор.

Генка расплывается в улыбке, ставит молоко рядом с собой, спускается на пол и хлопает меня по плечу. Точнее, пытается похлопать, потому что я мгновенно перехватываю его кисть.

- Миш, ты чего? – удивляется он. – Я ж тебя обнять хотел.

С какого хрена такие нежности? Зина удивлена не меньше моего. Поворачивается и смотрит то на меня, то на Генку.

- Че? Не могу, что ли? Я ж думал, ты такой же фуфлон, как раньше был, а ты, оказывается, мужиком стал. Тебя там в лесах топором по башке не стукнули случайно?

Он снова ржет, но уже тише, даже рот ладонью прикрывает.

Не знаю, как реагировать на такое дружелюбие. С одной стороны, с соседями лучше быть в ладах, а вот с другой – такой дружбан мне в окружении точно не нужен.

– Зинка, накладывай давай! Шевелись побыстрее. Мы тут пожрем, на Мишкином столе. – Шатаясь, он идет к раковине, пьет прямо из-под крана, двигает табуретку к синему столу, садится и знаком показывает, чтобы я тоже сел рядом.

– Я поел, спасибо, – вежливо отказываюсь.

– Не по-соседски, братан. – Он смотрит укоризненно. – Только общаться нормально стали, и ты вдруг линять.

– Миш, может, правда, поешь? – Зина выдавливает короткую улыбку и поводит плечом.

Обижать ее мне не хочется. Полдня помогала мне с детьми, даже с работы вон отпросилась. Посижу минут пять и отбуду в свои апартаменты.

– Зинка, бутылку принеси! И жрать нам побыстрее! – Генка пытается говорить грозно, но за тоном следит и пока не буянит.

Зина скрывается в комнате, Генка опирается руками о стол, опускает голову, ерошит волосы и мычит.

– Я ж ради нее сюда переехал. Ради Зинки, – мычит он. – Мог бы с матерью в деревне доживать. Там огород свой, картоха есть, огурцы, хрень всякая. И на бутылку заработать раз плюнуть. Я на тракторе, знаешь, как могу? Хоть че вскопать. Но как ее бросить-то?..

Зина возвращается, ставит перед нами бутылку, два стакана и тарелки. Накладывает мясо, режет хлеб и отходит. Теперь она занимает позицию возле окна.

Генка накидывается на еду, засовывает в рот кусок, швыряет вилку на стол, откупоривает бутылку и наливает в первый стакан.

– Я не буду, – прикрываю второй ладонью.

– Не уважаешь? – Пьяная буря поднимается и… тут же стихает. Генка переводит мутный взгляд с меня на Зину, прищуривается и довольно цокает. Если бы не его чавканье, я бы, наверное, смог услышать, как скрипят его мозги.

– В комнату сгинула, – кидает он Зине. – Быстро.

Она не заставляет просить себя дважды.

– Идейка мне тут одна пришла, – Генка трет подбородок, внимательно меня осматривает и подмигивает. – Ну, ты понял? – ржет мне на ухо.

– Что я должен понять? – От соседа несет перегаром, что я невольно отклоняюсь назад.

Меня начинает утомлять это общение, да и есть особо не охота. Пробую кусочек мяса – не дожарено. Отодвигаю тарелку, Генка синхронно пододвигается ближе ко мне.

– Выпей, а? – шепчет он пьяными парами. – У меня тут такое дело. Без глотка первака не пойдет.

"Первак, первак!" – в памяти всплывает история, рассказанная Варей. Насущные проблемы временно вытеснили ее на дальнюю полочку. Что ж, настала пора разобраться.

– Насчет первака, – начинаю свою речь, но Генка громким шиком прерывает меня.

– Погодь ты с этим делом. Поважнее есть, – он кивает в сторону коридора. – Как тебе Зинка?

– В смысле? – Его вопрос звучит настолько внезапно и нелепо, что я теряюсь.

– Ну, как баба? Хороша же?

– Хороша. – Я все еще не знаю, какая между ними степень родства, поэтому решаю пока отвечать неопределенно.

– Забирай! – Генка шлепает ладонью по столу.

– Что значит, забирай? Куда?

Замечаю в коридоре шевеление. Двери, которые я вижу со своего места – Люсину и наши – закрыты. Значит, Зинка уши греет.

– Замуж бери. Твоя ж сбежала. А Зинке в девках сколько еще сидеть? Я свою сеструху абы кому не отдам. Уроду там какому или ваще.

Ага, значит, все-таки сестра. Почему-то испытываю облегчение от этого факта. Уйти от брата гораздо проще, чем от мужа.

– Значит, сватать ее приехал? – произношу мысли вслух, но Генка принимается подробно расписывать, как именно он планирует улучшить жизнь сестры, что уже для нее сделал (ничего) и как быстро надеется выдать замуж.

Меня ждет стопка документов, а я тут слушаю историю о братских намерениях соседа.

– К детям пора, – поднимаюсь, но он хватает меня за руку.

– Она ж по тебе сохнет, – быстро шепчет. – Я давно заметил. Да и ты, небось, видел сам. Дура ж она, не признается. А я умный, все вижу! При Альке-то не смела мужика отбивать, хотя я ей говорил – нефиг строить из себя. Бабе ж проще – жопой покрутила, и мужик в кармане.

– Ген, спокойной ночи.

Рывком высвобождаю руку и иду в свою комнату. Коридорная тень быстрым ветром скрывается в дальней комнате.

– Ну и дурак! – Генка беззлобно кидает мне вслед свой вердикт.

Сестры, невесты, самогонки, соседи – все отходит на второй план, как только я оказываюсь наедине со стопкой документов.

Паспорта Алевтины не нахожу. Перебираю еще раз – нет. Хотя чего я удивляюсь. Человек скрылся, конечно, это проще делать со своим главным документом.

Его отсутствие огорчает меня. Если она взяла паспорт, может, уехала куда-то далеко? День был настолько суматошным, что у меня не было возможности как следует обдумать свое положение и в целом отношение к матери детей, которые мне достались.

Знать бы причину, почему она сбежала… И побег ли это? Может, просто уехала по делам. Но если так, то мать ее наверняка бы знала. А она вела себя так, будто не в курсе.

Кстати, вполне ведь может быть, что реальный Мишка знал причину… Допустим, они договорились между собой, что Алевтине нужна передышка. Если его не было полгода, а она тут одна возилась с кучей ребятни, вполне понятно, что человек задолбался и хочет отдохнуть. Может, Мишка вообще сам ее отправил куда-нибудь в санаторий или на море.

Учитывая реалии советских отношений и в целом принятых норм, эта версия кажется мне маловероятной, но она все равно немного успокаивает.

Уехала и уехала. Рано или поздно вернется. Детей жалко, конечно, но для меня она – посторонний человек.

Пачка детских свидетельств о рождении перевязана длинным застиранным шнурком. Открываю по порядку.

Потапова Варвара Михайловна, родилась второго июня тысяча девятьсот шестьдесят девятого года.

Путем нехитрых вычислений понимаю, что Варвара Михайловна была зачата в районе пятнадцати-шестнадцати папкиных лет. Мда, куда ж смотрели глаза родителей этой безумно плодящейся парочки.

Потапова Ульрика Михайловна, родилась двадцатого августа тысяча девятьсот семьдесят первого года.

Госпожа Ульрика фон Бароновна только что отметила семь лет. Ох ты ж, ежик… Через неделю первое сентября. А это значит, что у меня на руках две школьницы. Уля идет в первый, а Варя, скорее всего, уже в третий, раз у них два года разницы.

Что там для школы нужно-то? Ранцы, формы, тетради, ручки и прочая мелочевка. Завтра надо будет навести ревизию в детской комнате, оценить масштабы бедствия. И список составить, что нужно докупить.

Докупить, твою мать. А за что? Деньги я ведь так и не нашел. Откладываю документы и начинаю более тщательный обыск.

Начать решаю со шкафа. Все же там мне хоть трешка попалась. Достаю стопку постельного и по очереди перекладываю каждую простынь и наволочку. Ничего. Среди рубашек и белья тоже ноль. И в ящике с носками хозяева заначку не хранили.

Где же вы, красные червонцы, синеватые пятерки, а в идеале – фиолетовые двадцати пяти рублевые банкноты? Нету… Шиш тебе, Миша.

Перехожу к правому отделению. Там по-прежнему висит одинокий пиджак. Еще раз ощупываю все карманы – и там фига, а не деньги. Ага, внизу две коробки из-под обуви! В первой – мужские коричневые туфли с россыпью мелких дырок на верхней части. Такие же угробищные, как и шкребы, в которых я сегодня пробегал полдня.

Вторая коробка легкая. Беру ее в руки – внутри что-то громыхает. Хоть бы, хоть бы, хоть бы!..

Я всю жизнь к деньгам относился не то, чтобы безразлично, скорее, нейтрально. Зарабатывал по необходимости.

Нужно где-то жить? Упрусь рогом, но заработаю на жилье. Машина барахлит? Не вопрос, костьми лягу, но добуду денег. Развожусь, а жене негде жить? Забирай, бывшая родная, хату. А я – в двойную смену, бабки собирать на новую.

Но если есть крыша над головой и закрыты все базовые вопросы, смысл большого заработка для меня терялся. Мне не нужно две квартиры и машина, которая круче только тем, что просто круче. Да и в одежде я всегда был непривередлив.

А сейчас пятерня… Пятеро, мать его, детей, которых надо кормить, учить, одевать, развлекать. Да и жить где-то в нормальном просторном удобном месте, а не в этой конуре с соседями-самогонщиками, полоумными тетками и непристроенными родственницами.

Возвращаюсь с коробкой к дивану. Пока несу, чуть потрясываю ее в руке. Едва слышный стук. Копилка там что ли? Мелочь, конечно, тоже не плохо, но даже в Советском союзе на копейки долго не протянешь. Еще раз трясу коробкой – а теперь ничего. Стучат в дверь, оказывается. Когда ж эта коммуналка угомонится уже.

– Мишенька, не спишь еще?

Зина, как же не вовремя.

– А что это у тебя тут? Документы решил перебрать? – Она огибает меня и прошмыгивает в комнату.

– Зин, что хотела-то? Я тут занят немного. – Мой вопрос звучит не особо вежливо, но в одиннадцатом часу, да после такого насыщенного дня мне не до церемоний.

– Да я просто… – садится на край дивана, мнется и явно ждет от меня какой-то реакции. – Ну, я про то, что тебе… Да, впрочем, не важно! – поправляет кудряшки. – Мне Алевтина книжку обещала, не успела отдать. – тараторит. – Про женщину одну.

– Книжек миллион, и все они про женщин. – Я многозначительно обвожу комнату взглядом. Литературой здесь и не пахнет. Я и сам не особо поклонник печатной продукции, но пару исторических детективов за отпуск обычно прочитывал.

– "Дама в саване", вроде, называется.

– "Дама с собачкой", может?

– Нет, там одежда была! – Зина поднимается, подходит к серванту, что стоит между диваном и балконом, и по-хозяйски начинает рыться на полочках. – Женщина какая-то. В красном, что ли. Вот, кстати, похожее!

Она достает стопку книг. Ага, все-таки не только детские есть в этом доме.

– А, нет, это "Джен Эйр" и про мушкетеров что-то. Ну и вкус у вас. Но я, пожалуй, возьму.

Сбавь обороты, милая, я и сам пока там все не прошерстил. А если там деньги? Спешу к ней на подмогу.

Зина мое соседство воспринимает по-своему.

– Генка мелет иногда такую чушь… – вздыхает она оправдательно, прижимая к себе книги. Прячет в них смущение. – Ты его не слушай. Дурак он. Сам не женат и от меня не отстанет никак.

– Комната твоя? – пытаюсь чуть оттеснить ее от серванта. Дай-ка сам сначала все тут проверю, а потом уже ты отбирай, что возьмешь почитать. У меня тут не библиотека вообще-то.

– Моя. – Зина поворачивается, поднимает свою кудрявую головку и мы оказываемся слишком близко друг от друга для приемлемых соседских отношений.

– Так выгони его.

Мой вопрос приводит ее в замешательство. Она хлопает ресницами, глубоко вздыхает и тихо охает. Под видом заботы возвращаю ее на диван, а сам снова к серванту. Между делом забираю у нее книги из рук и прячу на полку.

– Как жеж выгнать-то? – приходит в себя соседка. – Он ведь брат мой. Родной. Нас у мамки двое всего.

– Он же где-то жил до тебя. Сказал, что у матери в деревне. Там и работа для него есть.

– Жил. – Зина задумывается. – Но он ведь помочь хочет.

– А ты сама типа не справляешься?

Зина закусывает губу, печально вздыхает, берет в руки свидетельства о рождении и открывает одно из них.

– Забавно вы все же детей назвали. Ульрика. Одна на весь наш город, это уж точно. Если не на весь Союз.

– Зин, ты извини, но я сейчас несколько занят. Давай завтра договорим.

– Ой, да, конечно! – соглашается она, но… с места не двигается.

– Тогда спокойной ночи! – поднимаю ее за локоть и чуть направляю в сторону выхода. – "Женщина в белом", наверное?

– А? – оборачивается у двери.

– Книжка, которую ты хотела у Алевтины взять. "Женщина в белом" называется"?

– Точно. Какой же ты…

Ну, ёперный книжный клуб… Давай уже завершим наше заседание интеллектуалов и признаемся друг другу, что приходила ты вовсе не за книжкой.

– Зин, я как ее найду, так сразу к тебе. Договорились?

Распахиваю дверь. Дама не может более сопротивляться моей галантности.

Бегом к заветной коробке. Ну же! Скидываю крышку – пионерский значок, треснутое зеркальце, синяя ленточка, два билета в кинотеатр "Мечта". Сплошная ерунда.

Ни единой монетки, не говоря уже о бумажках.

Ептить, как же жить-то?..