Миша с Медицинской и Тайна Маяка

Глава 1. Попил чайку, которого так и не было.

Уважаемые читатели! Часть названий, мест и событий — выдумка, а часть, носит характер того, что я знал и видел сам

Имена и личности отправляются в ту же веху. Все совпадения — случайность, а может и нет...

Я не несу цели оскорбить подростковый образ жизни, лишь показать его истинную сторону.

В тексте не присутствую сцены неблагоприятные для нормального человеческого общества, но некоторые события, могут кого-то оскорбить. Не оскорбляйтесь, пожалуйста)

Всем приятного чтения!

Резкий стук в дверь, явно не терпящий возражений, вытащил меня из объятий сна. Мачеха, видимо, считала, что моё пребывание в постели – это нечто крайне предосудительное и аморальное.

В моих снах я летел по небесам, сияющим кристаллами, под музыку, от которой вибрировало все вокруг, на крыльях исполинского существа из бронзы. Но как только тень этой женщины коснулась моих видений, это великолепие исчезло, словно резина, растворенная в кислоте. «Зачем всё портить…» – прошипел я, сдаваясь реальности и открывая глаза

Я вылез из постели, как нежить, нащупал босыми ногами ковер, и все еще цеплялся за одеяло, словно за возможность вернуться в этот дурацкий, но приятный сон. Но куда там… Без шансов. Мачеха, будто утка с реактивным двигателем, продолжала барабанить по двери, сотрясая все вокруг, и в моей голове уже начинался митинг недовольства.

— Да-да, уже поднимаюсь, — пробурчал я, скорчив рожу, как будто лимон съел. — Что вы там, концерт устроили? Сейчас буду, не торопите события!

Удивительно, но это сработало — долбежка прекратилась, но её место занял шумный выдох, полный оскорбленного пафоса, как будто она через нос слона выдувала. Видимо, моя дерзость её задела, и она прямо через дверь начала излучать ядовитое недовольство. Ладно, честно говоря, я немного психанул, чего уж там, погорячился

— Ещё пикнешь, — прошипела мачеха, скрежеща зубами, и в её голосе что-то зловеще похолодело. — Чтобы через пять минут был на кухне, завтрак ждёт. И не забудь сесть за стол с нами. Всё, точка.

Сесть с ними». Звучит как обычное семейное приглашение, но для меня это как приговор. Меня аж выворачивает от одной мысли, что сегодня не свалить в комнату с бутербродами и молоком, а придется, как на эшафот, тащиться к столу, чтобы просидеть минут двадцать под взглядом отца и сестры, дожевывая свой завтрак, как перед казнью. Ну, окей, вызов принят! Я не из тех, кто в угол прячется, как мышь какая-то!

Но не успели пройти и пара минут, как вся моя напускная крутость испарилась, как дым, оставив только жалкую дрожь в груди. Отец, как всегда, занял центральное место за столом, укрытым скатертью с тошнотворно-радостным узором, и, глянув на меня с видом генерала, ухмыльнулся, как будто только что всех победил.

— Надо же, сам проснулся, не дожидаясь, пока тебе мозги вытряхнут, — выдавил отец с наигранным восторгом, чистя яйцо. — Ну просто небывальщина какая-то!

Марина, моя, скажем прямо, туповатая сестрица, выдала неприятный смешок, от которого её рыжие волосинки дернулись. Мачеха, плюхнулась напротив, шлепнув передо мной тарелку с отвратной, комками манкой на воде, и злорадно хмыкнула.

Мы молча хрустели за столом, что, честно говоря, даже насторожило, и дало возможность просто закинуть в себя еду, не гадая, какая еще подстава вылетит от этих гадких родичей. В общем, мои страхи были не беспочвенны. Прошлая такая трапеза завершилась тем, что в мои хлопья подкинули огромного дохлого таракана, которого Марина откопала после потравы. Их тогда подохла целая куча, но, разумеется, она выбрала самого мерзкого и откормленного. Но в этот раз, как ни удивительно, всё было до странного спокойно. До тех пор, пока голос мачехи, будто взрыв, не разорвал мой тонкий лучик надежды, обратившись ко мне с властным вопросом – как, впрочем, и всегда в этом дурдоме.

— Всё? Доел? — рявкнула она, видя, как я копаюсь в остатках этой каши.

— Ага, всё, больше не влезет, — ответил я, еле сдерживая подступающую тошноту. — Можно я уже пойду обратно в свою комнату?

— А вот тут ты прямо в точку, — влез отец, почесывая лоб. — Пойдешь. Только не в свою комнату, а по делам.

Я невольно зевнул. Свои обычные дела я, конечно, помнил назубок, но сейчас что-то мне подсказывало, что всё не так просто. Судя по недовольному тону отца, меня ждало что-то совсем не то, что обычно.

— Это еще что за дела такие? — поинтересовался я, пытаясь скрыть беспокойство.

— А вот и попался! — ухмыльнувшись, произнесла Марина. — Ты идешь помогать Лидии Викторовне, хе-хе!

Сердце ухнуло куда-то в пятки от ужаса. Такой гадости я никак не ожидал.

— Да ну нет! Это не по правилам! — завопил я, не понимая, как это возможно. — Пап! Елена Сергеевна! Я не согласен! Она же…

Лидия Викторовна была отвратительной, поехавшей бабкой, к тому же, жившей в полном одиночестве, а это означало, что от её пристального внимания мне точно не отвертеться. Она обитала в конце улицы, напротив гаражного кооператива, на том заросшем участке, между пятиэтажкой и пустырём перед элитной частью Медицинской. И еще она… Я понимал, что это за недуг, все признаки, но название почему-то вертелось на языке, но не вспоминалось.

— Знаю, — пробурчал отец, закатив глаза. — Она не самый приятный человек, но… Она платит, а значит, заткнись и покажи, что ты мужик.

— Точно, — поддакнула мачеха. — Хватит ныть, как девчонка. Бегом мыть посуду и дуй к этой старой карге. Когда же она, наконец… Ладно, всё понятно?

— Понял, — обреченно кивнул я, сразу отбросив всякую мысль спорить. Бесполезно. — Только за такие мучения я кое-что потребую.

— Ладно, купим, — не спрашивая согласился отец, будто знал, что мне нужно больше всего на свете. — Только не сто, как ты обычно просишь. Книги сейчас, знаешь ли, дорогие. Двух штук тебе хватит.

— Хорошо, спасибо, — ответил я, встал и принялся убирать свою грязную посуду.

Через пару минут от тарелки и чашки из-под какао осталась лишь чистота. Я переоделся в уличную одежду и вышел. Медицинская оставалась неизменной: солнце бликовало на металлических крышах, клумбы и заборы радовали глаз зеленью, а от газовой будки всё так же доносилось тихое шипение, кажущееся мне таинственным. Хотя я и понимал, что это обычный газ.

***

Двор старухиного дома встретил меня привычными кучами всякого хлама. Она его, как казалось, коллекционировала, забивая пространство так, что даже несчастный цепной пес, чья будка утопала в пустых корпусах стиральных машинок и всякой бесполезной дряни, не мог выбраться наружу и лишь хрипло тявкнул на меня, прижавшись мордой к земле. «Бедняга» — проговорил я, глядя прямо в его глаза, наполненные собачьей печалью.

Я пробирался по разбитой дорожке под пристальными взглядами обломков статуй и грязных кукол без рук и ног, с разорванными платьями. Лидия Викторовна копалась в земле на каком-то жалком подобии огорода, где торчали пожухлые огурцы, а скромный ряд полусгнивших арбузов и дынь издавал убойный «аромат». Увидев меня, старуха, будто не зная, что тут делает, вздрогнула и, отпрыгнув, вскочила, как испуганная седая мышь.

— Ты кто такой?! — взвизгнула она, встав в угрожающую позу, размахивая садовой лопаткой. — А ну, брысь отсюда! А то как двину!

Я обреченно вздохнул. Кажется, меня ждёт очень тяжёлое утро…

— Меня отец прислал, — осторожно начал я, посматривая на лопатку. — Сергей Васильевич из тринадцатого дома. Он сказал, вы просили помочь

Лидия Викторовна ушла в себя. Её сморщенные губы начали что-то быстро шептать. Узкие глаза-щелочки с каким-то странным недоумением рассматривали меня с ног до головы. И после долгого молчания, словно после тяжелейшей умственной работы, она, будто очнувшись от сна, проговорила:

— Вспомнила... Ты Миша, верно? Пришел мне помочь с Владимиров Геннадьевичем?

Владимир Геннадьевич? Кто это вообще?» — пробормотал я про себя в полном недоумении, ведь вся улица прекрасно знала, что старуха одинока, а её муж, Виктор Степанович, погиб пять лет назад от рук грабителя.

— Я не буду… Ладно, согласен, — кивнул я, решив, что лучше не трогать больной разум. — Так что мне нужно делать?

— Заходи давай, не маячь, как истукан, — рявкнула старуха, отряхивая с себя пыль и землю

«Вот нахалка!» — подумал я с раздражением, но подчинился. Всё равно выхода не было.

Внутри, к моему непередаваемому, но довольно мрачному удивлению, меня поразило то, что пространство казалось огромным и чистым, словно контрастируя со всем тем хламом, что я видел снаружи, украдкой заглядывая в окна. И причём, что было совершенно нелогично, гостиная, в которую я ступил, явно была больше самого дома. Да и не только она одна – гряда коридоров и комнат также предстала моему взору. Что за чертовщина?

— Нравится, значит? — прошипела поехавшая старуха, хотя, по-настоящему, странным себя чувствовал только я. — Хочешь всё забрать себе? Конечно, ты же герой… Великий спаситель… Ой… Здравствуйте… А вы кто? Может быть, чаю?

Назвать пугающими её перепады настроения — ничего не сказать. В который раз объяснив, зачем я пришёл, я, словно во сне, последовал за ней и рухнул в роскошное кресло, напоминавшее трон монарха, сжавшись в клубок. Вокруг всё сияло, искрилось и дышало роскошью, словно издеваясь над моим внутренним замешательством. Можете себе представить, что я переживал в той странной ситуации.

Я молчал, нервно оглядываясь по сторонам в поисках хоть чего-то, что могло бы пригодиться, если ситуация станет опасной. Я и правда за это опасался. Мало ли что может взбрести в больную голову старухи. А тем временем, она, скомандовав кому-то приготовить чай, устроилась напротив меня.

— И всё-таки, что же я должен делать? — с тоской в голосе спросил я, уже порядком утомившись от этой ситуации.

Мне хотелось поскорее закончить всю эту… работу, — если её вообще можно так назвать, — и свалить от всего этого подальше, и никогда больше сюда не возвращаться.

— Делать? — рассеяно спросила старуха, осматриваясь по сторонам, будто не понимая, где она находится. — Хорошее сегодня утро, не правда ли, Сашуль? Не знаю даже, поиграй в саду, порисуй. Мама скоро приедет.

— Какая… ма… О боже… — процедил я, внезапно теряя терпение. — Знаете что… Я ухожу. Мне всё это надоело. Кажется, вам никакая помощь не нужна, кроме медицинской…

Поднявшись с кресла с таким болезненным ощущением, будто меня отмутузили, да ещё и толпой, я нервно зашагал к выходу. Всё, хватит. Плевать на то, что родители будут ругать, и на книги плевать. Моё ментальное здоровье важнее. Но, как и полагается в таких историях, распахнув дверь почти с ноги, в необъяснимом порыве гнева, тот быстро сменился полной растерянностью и обречённостью.

Вместо двора, пронизанного гнетущей атмосферой запустения, меня, словно вытолкнуло наружу, и я оказался на прохладной водной поверхности, казалось, океана или моря, о чем свидетельствовал соленый воздух. Вода, тянувшаяся до самого горизонта, была такой чистой, что я мог разглядеть каждую деталь затонувших судов и жизнь морских обитателей на дне. По крайней мере, мне так показалось. Зрение не совсем чётко передавало полную картину. Метрах в ста от берега возвышался старый, но поразительно широкий и уходящий в облака маяк. А на почти обрушившемся балкончике, словно паря в воздухе, меня подзывала женщина, которая на вид была не старше моих родителей.

Лишь взглянув в её чёрные, буквально мертвенные глаза, мои ноги, подвластные какой-то непреодолимой силе, зашагали вперёд, а сознание словно опустело. Всё вокруг затихло. Ни шума прибоя, ни шелеста ветра, а главное, ни меня самого. В тот момент я был просто марионеткой.

Совершенно не помня, как преодолел расстояние и оказался на покосившихся ступенях маяка, я постепенно начал приходить в себя, и чувства нахлынули с удвоенной силой. Гнев, боль, жгучая ненависть к самому себе, точнее к тому, во что меня превратили. Под жутким взглядом женщины, уже стоящей напротив меня и оскалившейся в маниакальной ухмылке, я хотел развернуться и бежать, хоть на край света, лишь бы прочь отсюда. Но тело, словно парализованное и сломленное пытками, отказывалось мне повиноваться.

А потом… Потом раздался голос. Ох… Это было нечто… Настоящий ледяной клинок. Холодный и обжигающий. Он пронзал меня, казалось, минуя сознание, и вонзался прямо в мозг.

— Как тебе, мерзавец? — раздался голос, но губы женщины не шевелились. — Чувствуешь эту боль? Нравится, надеюсь?

Я пытался что-то ответить, но лишь тихо прохрипел. А голос, точнее сама женщина, продолжила:

— Вот что ты сделал со мной… — в каждой клеточке моего тела вспыхнуло бессилие. — Превратил в пыль, в бестелесное ничтожество, хуже любого обречённого духа… — голос рвался всё яростнее и ненавистнее. — Уничтожил меня, щенок! Как же так вышло? Как ты смог?!

Мне казалось, что сейчас мой разум просто рухнет. Или он уже рухнул… Видимо, эта безумная проклятая старуха подсыпала что-то в чай. «Стоп... Но его же даже не было…» — пронзила мысль, моя личная, ясная. И тут, образ седых, как старые сети, волос и серой грубой кофты предстал перед глазами, но уже иным. Сбоку проявилась более доброжелательная, с приветливой улыбкой Лидия Викторовна. Мне почему-то очень захотелось назвать её именно так. Спокойно и без всякой злобы. Она взглянула с презрением на поражённую до глубины души женщину, и я, приблизившись к её изменившемуся чернильно-чёрному лицу, посмотрел прямо в глаза и заговорил голосом, который принадлежал не мне.

— Бесишься, да, Верта? — с глубоким наслаждением ухмыльнулся я. — Мечешься, как зверь в клетке, не можешь найти выход? А его нет! — отрезал я. — Ты никогда отсюда не вырвешься. Будешь вечно мучиться, как все те семьи, что ты разрушила. Как все достойные люди, которых ты погубила. А теперь подумай, кто же виноват, кроме тебя самой?

— Ах ты… мерзкая старая карга! — выкрикнула Верта, брызжа слюной. — Я вернусь, клянусь! И тогда… Ты умрёшь первой. В муках, медленно. Можешь на это рассчитывать.

— Обязательно, — с ледяным спокойствием улыбнулся я. — Буду ждать, а сейчас… — я преобразился в суровый, холодный облик. — Отпусти мальчишку, немедленно. И даже не думай спорить. Ты же помнишь, кто я и на что способна?

Верта оскалилась, замялась на секунду, собираясь было что-то сказать, но лишь щёлкнула пальцами. И всё вокруг словно расплылось, затопилось морской пеной. Она вливалась прямо в глотку, вызывая рвотные позывы и лишая дыхания. Вихрь из солёных мутных капель сформировался в поток, в водоворот, который уносил меня к берегу, где уже светилась какая-то дверь. А за ней желтели газовые трубы и шипели в моей голове с такой оглушительной силой, что мне казалось, я сам превратился в газ, что-то невесомое и стремительное. А потом наступила тишина. Меня выплюнуло сквозь бетонное препятствие прямо на мягкую, осязаемую траву.

С большим трудом поднявшись, заныв от резкого удара о землю, я мгновенно осознал, что всё не так, как раньше. Моё тело стало стремительно исчезать, и, едва отдышавшись от пережитого напряжения, меня, как пушинку, понесло к дому Лидии Викторовны. По пути, рассекая воздух и звеня, словно рождественские колокольчики, я, почти обратившийся в… как её там… Верту, столкнулся с самим собой, идущим домой, и, врезавшись ему в грудь, в самое сердце, наконец-то полностью пришёл в себя.

Дома, игнорируя вопросы и настороженные взгляды родителей, я прошёл в свою комнату, мечтая лишь об одном: провалиться в сон и напрочь забыть всю ту чушь, что со мной приключилась. Моя кровать, одно из любимых мест в этом доме, приняла меня с распростёртыми объятиями, и я, с великим трудом, нехотя прокручивая в голове события утра, всё же погрузился в беспокойный, неглубокий сон. И пока я спал, беспокойно ворочаясь и тихо постанывая, тень неведомого всё плотнее обволакивала мою жизнь, словно зловещая чёрная пелена.

Глава 2. Торговый центр

После того… всего, что произошло, я пришёл в себя ближе к полудню. В комнате стояла

удушающая жара, и я был весь мокрый от пота. Солнце резало глаза, словно с какой-то

злобной целью, вызывая невыносимую резь, будто мне специально решили добавить

проблем.

Я отчётливо осознавал, что мне не миновать разговора с отцом о том, что вообще

происходит и почему я проспал до обеда. Но я изо всех сил старался оттянуть этот час,

просто полежать, хоть немного успокоиться, но…

Вдруг, словно вспышка, чья-то тень промелькнула, и тут же, худое, но ярко освещённое

лицо оказалось прямо перед моими глазами. Разумеется, это был отец. Его взгляд был

полон каких-то противоречивых эмоций, мне сложно было понять, злится он или

тревожится, что-то между. А затем к моей кровати приблизилась и мачеха, двигаясь с

такой осторожностью, будто я был опасным хищником, готовым напасть в любую

секунду. По её сжатым в страхе губам я понял, что случилось что-то, что выходит за

рамки их обычной жизни, за пределы их понимания самого устройства мира.

Я, прилагая усилия, сел в кровати, подпёр спину подушкой и полулёжа, стал

рассматривать их растерянные и озадаченные лица.

— Вы чего? — спросил я хрипло. — Что вы так смотрите?

Мачеха дёрнулась, будто была уверена, что я уже не в состоянии говорить, а отец,

встряхнув головой, словно пытаясь прогнать наваждение или какое-то мучительное

воспоминание, причём, судя по всему, недавнее, бросил косой взгляд на мою руку

— Ты… взаправду? — с опаской поинтересовался он, как будто увидев призрака. — Ты…

живой?

В голове была полная каша, я почти ничего не соображал, да и воспоминания были

обрывками. Какая-то безумная старуха, как я покидаю её дом, а потом, раз, и я уже в

своей кровати, а мои родители словно не в себе.

Тысячи вопросов рвались наружу, но я взял себя в руки, решив действовать хитрее,

скажем так, размотать этот клубок, чтобы полностью понять, что вообще происходит.

— Что значит «живой»? Как это «взаправду»? — спросил я, чувствуя, как во мне

нарастает тревога. — Что вообще произошло?

Отец и мачеха переглянулись, словно сговариваясь. Я был абсолютно убеждён, что они

знают гораздо больше, и поэтому мне нельзя упускать ни малейшей детали. Нужно

собраться и быть начеку.

— Ты… когда пришёл домой… м-м… кричал, — начал отец с какой-то обидой в голосе, но

в его всегда равнодушных глазах проскользнула странная тень заботы и родительского

волнения. — Э-э… ты, мягко говоря, оскорблял меня, сестру и особенно Елену. Обвинял

нас в том, что мы сломали тебе жизнь и помешали твоим планам по покорению…

вселенной.

Я едва не прыснул со смеху. Слова отца совершенно не соответствовали моему

обычному, невозмутимому поведению. Да, я могу быть порой резким, как и любой

парень моего возраста, но нести такой… вздор… Смех уже почти вырвался наружу, но,

заметив, как у мачехи на глазах появились слезы, я сразу же умолк и помрачнел.

— Да… я не знаю, — неуверенно пожал плечами, — Простите меня, Елена Сергеевна.

Наверно… просто… в общем, я понятия не имею, что со мной было.

— Всё в порядке, Миш, — проговорила она, с достоинством вытирая слёзы. — Ты явно

был не в себе после этой проклятой бабки. Я же тебе говорила, что с ней не всё чисто.

Сто процентов она тебя чем-то напоила.

«Постойте… Что? Она назвала меня по имени??» — меня охватило полное

замешательство. Какое событие должно было произойти, чтобы эта женщина

переступила через себя? Или, может быть, я был настолько пугающим в своём яростном

состоянии, что теперь она не решается проявлять свою неприязнь?

Как бы там ни было, ситуация набирала обороты, и я, окончательно проснувшись и

скинув с себя остатки сонного оцепенения, готов был полностью погрузиться в этот

разговор.

— Так, давайте по порядку, — заявил я, приставив указательные пальцы к вискам в стиле

экстрасенса. — Ага… Так… Ага! Вспомнил! Вы, Елена Викторовна, совершенно правы,

старуха явно с приветом. Крыша у неё протекает капитально. Несла какую-то

бессмыслицу про Сашу и то, что её мама скоро примчится. А еще кому-то приказала…

хм… а, вспомнил, чаю принести. Вы же знаете, что она одна живёт?

— Да, да, продолжай, сынок — торопливо пробормотал отец, словно резко включив слух,

и его тело будто стало гигантским ухом.

«Нет… Этого не может быть… Отец сказал «сынок»?? Что вообще творится??» — мои

мысли чуть не превратились в крик изумления. Он, как правило, предпочитал

обращаться ко мне «мальчишка» или же «ты», и это всегда вызывало во мне грусть. Но

сейчас… Я даже немного испугался, но всё же продолжил вспоминать.

— Ещё я помню её двор, да и сам дом, — скомкано произнёс я, мои мысли всё ещё

цеплялись за слово «сынок». — Кажется, всё это было каким-то сказочным. Я не могу

описать в подробностях, но, почему-то, сейчас это слово кажется мне наиболее

подходящим.

И как будто их молнией ударило, сразу после слова «сказочный», родители задрожали,

да что там задрожали — их сотрясла настоящая дрожь, и в ней, как мне показалось, был

животный страх. И, судя по всему, именно это слово стало причиной того, что мачеха

вскрикнула и пулей вылетела из комнаты, а отец, попытавшись выдавить из себя нежную

улыбку, встал и, буркнув: «Хорошо, отдохни пока, потом соберёшься в центр», весь

дрожа, исчез за поворотом дверного проёма.

Последний гвоздь в крышку гроба моего понимания происходящего вбил тот факт, что

меня никогда не таскали в центр — мы с сестрой вечно грызлись и ругались, поэтому, как

ребёнок второго сорта в их семейной иерархии, я сидел дома. Что, если честно, было не

так уж и ужасно. Пусть я и пропускал веселье торговых центров и большого города, зато

мог спокойно почитать. Да и просто отдохнуть.

***

Застряв в пробке где-то на улице Ленина, как я вычитал на табличке одного из

бесчисленных магазинчиков, я рассматривал всё вокруг, как завороженный ребенок,

попавший в Диснейленд. Совершенно забыв и про разговор с родителями, и про них

самих, и тем более про сестру, которая продолжала подозрительно молчать, я был

всецело поглощен этим новым и необычным миром.

По тротуарам, словно река, текли людские потоки, а припаркованные машины облепили

дома, старые и новые, вплотную прижавшись друг к другу. Всё это бурлило, кипело,

казалось, совершенно неорганизованным, но в этой суматохе чувствовалась какая-то

скрытая система, которую я не мог понять. Маршрутки и автобусы пожирали и выпускали

пассажиров, словно механизмы, а бесконечная ограда РИЖТа, как я прочитал на

табличке, тянулась чёрной блестящей змеёй. Бесчисленные группки магазинчиков,

уходящие куда-то вдаль, за пределы моего зрения, манили своей пестротой, но в то же

время отталкивали непреодолимой пыльной серостью. Они тянулись, словно мираж,

яркими пятнами на фоне серой пыли, создавая странное ощущение одновременного

притяжения и отторжения.

И среди всего этого разнообразия меня необъяснимо привлекли только два: магазин для

взрослых, не будем вдаваться в подробности, и лавка «Все для Хэллоуина». Последняя

поразила не таинственной вывеской или мрачным видом, а женщиной, стоящей на

пороге и следящей за мной с леденящим душу вниманием, как призрак, видимый лишь

мне одному. Причем в самом пугающем смысле… Редкие посетители, заходящие внутрь,

проходили прямо насквозь нее, будто ее не существовало.

Череп пронзила адская боль, будто кувалда-гигант разнесла мою макушку, размозжив всё

внутри. Перед глазами, словно осколки зеркал, замелькали образы: бескрайний океан и

какой-то смутный силуэт на крошечном островке, прямо посреди него. Что-то похожее на

огромную, красно-белую трубу, взмывающую ввысь. Слезы полились из глаз, от ужаса и

желания бежать без оглядки, захлёбываясь стыдом и вырывающейся злобой. В этом

кошмаре, словно обрывки чужой памяти, прорывались в моё сознание, отчаянно

стремясь стать явью, но отвернувшись, я краем глаза увидел и мужчину. Он, с улыбкой

обратившись ко мне, нанес женщине удар по голове чем-то напоминающим черный,

утонченный стержень, и та, злобно взвизгнув, рассеялась в воздухе, как и сам мужчина.

Слова мачехи о том, что я сошел с ума из-за старухи, теперь казались бредом, будто я

«ударился головой» когда-то давно и только сейчас это ощутил. Но мои шаткие догадки

разлетелись в пух и прах и подлили масла в огонь накатывающей паники слова сестры,

внезапно прошептавшей мне на ухо радостным, пугающим голосом: — «Ну и молодец!

Как он ей вмазал!»

Я вздрогнул и распахнул глаза. Сестра тоже видела эту жуткую тень, и всё, что

происходило. Но почему? Почему только я не в курсе этих жутких аномалий, что

творятся в нашей семье? Почему сейчас родители, словно куклы, лишь дёргаются в

немом перегляде и нервно кивают, вместо того, чтобы говорить открыто? Вопросов

стало больше, чем звёзд на небе, и я, твердо решив не лезть на рожон и не упустить шанс

узнать, что происходит, так же шёпотом, самым тихим шёпотом, попросил сестру

помалкивать об этом. Она, поначалу прищурившись, посмотрела на меня так, будто

понимая, что грандиозная тайна раскрылась, и что лучше не болтать, кивнула. Я уже

совершенно точно знал, что и родители, и она, знают, что я в своём уме, и что-то от меня

скрывают. Что-то, леденящее их кровь до последней капли.

***

На парковке «Горизонта» нас накрыла волна приятной суматохи, и в этот момент, как и

положено подростку, который здесь впервые, я осознал, что нужно забыть обо всём и

просто наслаждаться происходящим. Все эти странные мысли и тревоги — отставить,

сейчас время для веселья! Однако, мой приступ восторга оказался, мягко говоря,

односторонним, семья, как стадо сонных улиток, потянулась к входу. Впрочем, ничего

нового. Для них это всего лишь очередной поход в торговый центр, не более.

Пройдя через самораскрывающиеся двери, словно через портал, мы двинулись по

просторному холлу в сторону эскалатора. Это было похоже на перетекание из одного

мира в другой.

Родительская миссия была банальна до зевоты — затариться продуктами на неделю, а

вот мы с сестрой, судя по её хитрому лицу, явно задумали что-то совершенно другое.

Крайне подозрительным был тот факт, что Марина, потащила меня не в продуктовый

отдел, а в «Мвидео», где, как она позже сообщила, можно было бесплатно зарубиться во

всё, что только вздумается. По крайней мере, так она сказала, когда мы уже ушли от

родителей и остановились у входа, словно заговорщики, вырвавшиеся на свободу.

Мгновение спустя, мы, завладев свежими джойстиками, простояв в небольшой очереди,

уже были в гуще сражения между Ночным Волком и Саб-Зиро. Сквозь волну

беспредельного счастья, словно прорвавшейся из запертой комнаты и надоевших

книжных полок, я краем глаза наблюдал за тремя взрослыми парнями, лет по двадцать.

Они курсировали вокруг, как стая голодных гиен, и постоянно нервно оглядывались,

словно выискивая свою жертву. Наконец, поединок закончился моей безоговорочной

победой, и Марина, бросив на меня недовольный взгляд, от которого я даже поёжился,

вдруг улыбнулась, но, конечно же, не без капли легкой враждебности.

Парни подходили всё ближе и ближе, уже недвусмысленно заприметив мою сестру, и,

само собой, как объект с весьма пышными формами, а именно, весьма внушительной

грудью и соблазнительной попой. Всё это дело стремительно катилось по дурной

дорожке, явно намечалась какая-то беда. Не успел я даже представить, чем всё это

обернётся, как вдруг, прокуренный до жути голос, с хрипотцой, словно вода из сточной

трубы, противно булькнул:

— Всё, мать вашу, загреб! Валим отсюда, живо!

В его руках промелькнуло нечто чёрное — ноутбук, и он, вместе с компанией из бугая с

сальными волосами и напыщенно-самовлюблённого худощавого, словно призраки,

скользнули по полу и рванули к выходу. Спохватившийся охранник, мимо которого они

пронеслись, как болид Формулы-1, кинулся вдогонку, а я, движимый внезапным

приступом праведного гнева, оставив удивлённую, но самодовольно улыбающуюся

сестру, побежал следом.

Потоки воздуха от огромных настенных вентиляторов трепали мои волосы, словно я

мчался на крыльях азарта, словно паря над землёй. Охранник безнадёжно отстал и

остался позади, согнувшись, как старый, изнемождённый верблюд и жадно вдыхая

лекарство из ингалятора от астмы. Модные витрины и изящные кованые лавочки

мелькали перед глазами, словно расплывающиеся полосы металла и стекла, а тягучая

масса людей, как будто сама расступалась передо мной, не замедляя мой бег. Я с

бешеной скоростью настигал воришек.

До цели оставалось лишь чуть-чуть, и я уже готов был схватить этого вороватого

придурка за рукав, но в этот момент судьба сыграла со мной злую шутку. Один из парней,

здоровенный детина, резко развернулся, и наши глаза встретились лишь на миг, прежде

чем его тяжёлый кулачище, как обломок скалы, со всего размаха разнёс мою бровь. В

ушах загремело. Я, подгоняемый инерцией, пролетел ещё несколько метров и рухнул, как

тряпичная кукла, брошенная на пол. Кровь хлынула на губы и подбородок, попадая в рот

и вызывая приступ тошноты

Я лежал, заливаясь слезами, не от боли, а от своей непроходимой глупости. На что я

надеялся, чёрт возьми… Хилый, худосочный пацан, решивший поиграть в супергероя. И

ради чего всё это? Чтобы получить на орехи и унизиться перед всеми этими

остолбеневшими зеваками? Дебил! Дебил!! Дебил!!!

Ярость захлестнула меня, как бушующий пожар, кровь уже остановилась, и казалось,

запылала огнём в моих венах. Боль, ещё недавно раздирающая мою грудь, превратилась

в тихий отголосок, лёгкую песню, толкнувшую меня крикнуть в спину ублюдкам: «Суки!

Чтоб вы споткнулись, суки!». Моя внезапная ярость и отборная брань ошеломили меня

самого, как будто меня подменили, и я стал кем-то… даже не знаю кем. Но это не главное.

Самым важным было то, что не успели мои слова раздаться в наступившей тишине, как

тела этих троих задрожали, словно марионетки с перерезанными нитями. Три бесстыжих

ублюдка замерли в метрах двадцати от меня.

Что произошло дальше, можно было бы найти лишь на страницах романа о Ханне Вотер,

девочке-волшебнице, которую я перечитывал с завидной регулярностью — как минимум

раз в месяц. Беспризорников словно ураганом унесло вперёд, будто притянуло

гигантским магнитом для человеков, под ошеломлённые возгласы толпы и ахи, а затем,

словно споткнувшись о какую-то невидимую грань или ступеньку, они, как перекати-поле,

кувыркаясь и выделывая сальто, пронеслись несколько метров и с треском врезались в

тележку с попкорном. Горячий попкорн засыпал им лица, а затем последовала

какофония боли.

Я, потрясённый до основания и хохочущий от внезапно нахлынувшего восторга,

поднялся, отряхиваясь от пыли. Подбежавшие взбудораженные полицейские, видимо,

после звонка охранника, подхватили мерзавцев и, оглядев творившийся вокруг бедлам,

приказали всем расходиться, а сами исчезли за углом у лестницы. Моё ликование быстро

уступило место трезвому осознанию: это была лишь дурацкая случайность, и никакого

героизма в этом не было.

Словно почувствовав моё уныние, из толпы вышли фигуры родителей. Их лица были

налиты гневом, как тучи перед грозой.

Глава 3. Переезд

После моего так называемого триумфа, мы вернулись в наш дом. Родители встретили меня взглядами, полными не просто злости — в них читалось что-то глубинное, похожее на страх. И вот, мой мимолетный побег в другую жизнь закончился, оставив меня снова в привычной рутине. Меня наказали, словно я лично провернул «ограбление века», заперев в моей комнате. Но что-то подсказывало мне, что дело совсем не в моём «проступке». Казалось, они просто пытались изолировать меня от всего, что находится за пределами этих стен, но, главное, друг от друга.

И даже в этом заточении, в этой, казалось бы, безнадёжной ситуации, я умудрился увидеть проблеск света. Меня лишили обязанностей, и вдруг у меня появилось то, чего так не хватало – время. Время на размышления, на поиски ответов, на то, чтобы копаться в себе и окружающем мире. Меня отстранили от рутины, словно дали возможность перезагрузиться. И поверь, размышлять было о чём.

Память, дремлющая до этого момента, словно пробудилась от долгого сна после событий в «Горизонте». Воспоминания возвращались медленно, но верно, и я погрузился в глубокие раздумья. «Верта… Что я ей такого сделал? И что за место так засело в моей памяти?» — прошептал я, медленно вырисовывая карандашом очертания того самого маяка. Рисование всегда помогало мне упорядочить мысли, и сейчас наглядный образ был мне необходим, словно ключ к разгадке.

Мои пальцы, словно быстрые лапки зайца, резво возились с цветными карандашами. Океанская гладь уже поблескивала бирюзовыми бликами, каменные ступени приобретали тёплый коричневый оттенок, а маяк вырисовывался яркими красными и белыми полосами. Изображение постепенно обретало форму, и мне показалось… нет, не показалось… оно словно оживало. «Что за дела? Неужели… я какой-то особенный?» — эта мысль вздулась в горле, как воздушный шар из чистого счастья, но тут же комната поплыла, и мир вокруг потерял чёткость.

— Господи! Что происходит?! — вырвалось у меня, когда рисунок, словно обращаясь в пепел, начал собираться в сияющую воронку.

Пространство вокруг завихрилось, с каждой секундой набирая обороты, словно все предметы в комнате затягивало в гигантский водоворот. Книги, одежда, разбросанные на кровати, школьные принадлежности – всё, абсолютно всё, устремилось к воронке, как к чёрной дыре. Затем раздался оглушительный хлопок, воронка замерла, словно кристаллизовавшись, и внезапно раскрылась, являя взгляду совершенно другой мир. Чёрное, леденящее пространство обдало меня холодом, даже на расстоянии. А в самом центре, скованная пылающими цепями, стояла на коленях она — Верта. Она подняла глаза, и мой разум снова помутился.

— Заходи! Немедленно, мерзавец! — её голос, словно кипящая лава, обжёг мой разум. — Это всё ты! Ты виноват! Освободи меня!

— Нет! Оставь меня в покое! — закричал я, отчаянно пытаясь остановить ноги, которые, словно чужие, несли меня в эту бездну.

— Ты всего лишь сопляк, слабак! Тебе не хватит сил сопротивляться! — давила Верта, и судороги сковали мои пальцы, цепляющиеся за ковёр. — Как ты мог такое со мной сотворить?! Объясни, ничтожество!

— Я не знаю! — прокричал я в отчаянии, выплёвывая каждое слово.

Мысли, как осколки ядовитого калейдоскопа, проносились в голове, причиняя то нестерпимую боль, то даря обманчивое чувство ясности, но спасения не было. Я больше не мог сопротивляться, и, словно зомби, шёл навстречу своей гибели. Дрожащие пальцы потянулись к краю воронки, сотрясая, казалось, сам воздух вокруг. Но… в самый последний момент, когда я уже наполовину переступил порог этого кошмара, шар чистого света, словно ответ на мои безмолвные мольбы, ворвался в мой мозг. Под душераздирающий вопль Верты, бессильно рвущей цепи, воронка лопнула, выпустив волну урагана, который отбросил меня к двери. Я сильно ударился затылком и потерял сознание.

***

Я пришёл в себя, как мне показалось, минут через двадцать, и ошарашенно огляделся. Комната была прибрана, словно ничего и не произошло, и теперь излучала спокойствие. Я выжил. Но родители, наблюдавшие за моим пробуждением, как и прежде, с ненавистью и страхом в глазах, расхаживали по комнате, словно приговорённые. Обречённо и злобно.

Я попытался встать, но по коже пробежали колючие иголки, которые в одно мгновение превратились в острые пики и пригвоздили меня обратно к кровати. Я никогда еще не чувствовал себя таким обессиленным.

— Очухался, мерзавец? — прорычал отец, наконец плюхнувшись на мой рабочий стул. — Что ты тут натворил?!

— Я ничего не делал! — я постарался придать своему тону безграничную оскорбленность. — Просто рисовал!

Слабость отступила, как будто её и не было. Лишь гнев клокотал в моих венах. Я никак не ожидал от себя такого отношения к отцу. А про мачеху я совсем забыл. Но она, конечно же, не могла позволить себе не напомнить о своём существовании.

— Рисовал он, видите ли… — фыркнула мачеха. — Мы прекрасно слышали, как ты «рисовал». Разговаривал сам с собой, всё вокруг раскидал, а потом ещё и грохнулся в обморок. Больной на голову. Ты случайно не внук Лидии Викторовны?

Имя этой сумасшедшей старухи подействовало на меня, как красная тряпка на быка. Хотя, как все знают, это всего лишь миф –— быки не реагируют на красный цвет. Всё моё существо вспыхнуло желанием ударить мачеху, обрушить на неё всю накопившуюся, непонятно откуда взявшуюся, грубость и животную ярость. Но я сдержался, ограничившись криком. Всё-таки, что-то светлое ещё тлело в моей душе.

— Заткнитесь! – рявкнул я. — Я не сумасшедший! Вы сами это знаете! Все вы знаете, но ваша мерзкая душонка и ваш вонючий эгоизм… Конечно… кто я такой, чтобы знать правду? Разве не так?

Воцарилась такая тишина, что я даже испугался, не оглох ли я. Мачеха, подёргивая бровью, с опасным хрустом сжала кулаки. А отец, что-то прошептав себе под нос, медленно, словно опасаясь гнева супруги, положил ей руку на плечо, успокаивая.

— Я тоже её хочу, — прозвучал голос из дверного проёма, и все мы резко повернули головы.

Марина стояла там, словно хитрая кошка. Её пышная грудь, неприлично выделяющаяся на фоне обтягивающей майки, размеренно, но скачкообразно вздымалась.

— Мы оба заслуживаем знать, — добавила она, и я впервые увидел, как она идёт против воли родителей.

Противное тиканье настенных часов раздражало всех нас. Родители молчали, и только вздувшаяся жила на лбу отца и мечущийся взгляд мачехи выдавали лихорадочную работу их мысли. Секунды тянулись, как годы. Ничего не происходило. Марина, гордо пройдя через всю комнату, села на край моей кровати и нетерпеливо скрестила пальцы, положив их на колени.

— Мы ждём, — оскалилась она, нервно облизывая губы. — Всё в ваших руках. Если сегодня же мы не узнаем правду, я возьму этого болвана за руку, и мы просто уйдём. А вы сидите тут, как дураки, одни, со своими тупыми тайнами.

— Да как ты смеешь… — хотела возмутиться мачеха, но отец остановил её жестом, тяжело вздохнул и закрыл глаза.

— Прекрати, Лен, — выдохнул он, взглянув на нас устало, но с какой-то решимостью. — Слушайте сюда, сопляки. Никакой тайны нет, ясно вам? Забудьте всё, что видели и слыша...

Отец осекся, отвлечённый внезапным стуком в окно. Тонким, дробным. Мы все, достигнув пика напряжения, чуть не подпрыгнули и устремили взгляды на… голубя??

***

Он настойчиво долбился клювом, пытаясь попасть внутрь. Перья белые, с серыми проблесками, а глаза такие умные… К его тонкой лапке был привязан свёрток из тонкого листа древесной коры. Поняв, что никто не собирается открывать, голубь нервно курлыкнув, развернулся и улетел прочь. Но буквально через несколько секунд вернулся. Это было потрясающее зрелище. Разогнавшись до скорости кометы, он устремился к окну, и казалось, столкновения с толстым стеклом не избежать, но — чудо! — он влетел в комнату и сел на прикроватную тумбочку, пройдя сквозь стекло. Послышалось гордое воркование.

Я было протянул руку, чтобы снять послание и прочитать его, но мачеха, стоявшая ближе к птице, перехватила её лапку и, разорвав бересту на тысячи крошечных фрагментов, устроила фейерверк из древесного конфетти.

— А теперь, пошла прочь, мерзкая птица! — замахала она на голубя руками. Тот, недовольно курлыкнув, успел клюнуть её за палец, прежде чем раствориться в воздухе.

Отец встал и грозно навис над нами с сестрой.

— Так, мне всё это надоело! — прорычал он, хватая Марину за рыжую косу и поднимая её. — Ты, марш в свою комнату, пока я тебя не выпорол! А ты… — он повернулся ко мне. — Тебя мы спрячем, ничего страшного. Эти проклятые… Они тебя не найдут!

«Кто они? Зачем меня прятать? И зачем вообще меня искать?» — думал я, наблюдая, как извивающуюся и отбивающуюся сестру уводят из комнаты и захлопывают дверь.

***

Через неделю после нашего с сестрой заточения — её тоже заперли в комнате в наказание — в понедельник, двадцать четвёртого июля, отец решил лично навестить меня с важным объявлением. Он сообщил, что устал от потока голубей, наводнивших всё вокруг нашего дома, и от бесконечных заноз в пальцах. Поэтому нам необходимо переехать в другой город, причём как можно скорее. Он приказал собирать вещи, добавив, что сестра почти закончила и все ждут только меня.

Я совершенно не понимал, что чувствовать и как на это реагировать, но внутренний голос — в прямом смысле — я стал слышать его сразу после появления голубя — подсказывал, что это событие обязательно принесёт свои позитивные плоды, и мне не стоит спорить, а лучше поскорее покинуть старое жильё. Ведомый таинственным незнакомцем, поселившимся в моей голове, я с радостью кивнул и бросился за чемоданами.

Через полчаса я, заключенный в объятия сестры и ругая себя за то, что когда-то считал её дурой, смотрел на наш старый и теперь такой чужой домик, прощаясь с ним. Мотор отцовской «шестёрки» зарычал, и мы с сестрой, увлечённые самыми тихими в мире переговорами, шепотом обсуждали всё, что произошло в наших жизнях за такой короткий срок. Отец, изредка отвлекаясь от дороги и поглядывая на нас, приказывал не разговаривать и вообще лечь поспать, ведь дорога к бабушке Фроси будет длинной. Как я понял позже, ни в какой другой город мы не ехали, а только в деревню, где родился отец.

***

По дороге мы несколько раз останавливались, чтобы справить нужду и немного остыть, поскольку этим летом жара стояла нещадная, и отцовская машина, не выдерживая нагрузки, глохла. Мачеха, расхаживая вокруг машины и сотрясая воздух ладонями в попытке поймать хоть каплю прохлады, ныла, как противный ребёнок, что, в свою очередь, напрягало не только нас с сестрой, но и отца. Мелкие ссоры вспыхивали то тут, то там. И вот наконец, раздражённые и уставшие, родители выпустили нас из плена душного салона, и перед нашими глазами предстало нечто… старое. Да что тут лукавить – наш новый дом был полной развалюхой!

Покосившийся фасад дома, словно изъеденный временем, тонул в объятиях полуразрушенного забора. Его почерневшие от старости доски, казалось, вот-вот рассыпятся в прах. Просто́рный, но заброшенный двор, поросший густой грязью и источавший запах старого навоза, вызывал лишь тоску. Далеко на горизонте, словно одинокие стражи забвения, стояли полуразрушенные сараи, тихо скрипящие под порывами ветра.

Сама деревня, казалось, ничуть не лучше. Вытянутая лента полузаброшенных домов терялась где-то за горизонтом, равнодушно принимая пыль грунтовой дороги на свои пустые глазницы окон. Заросшие бурьяном площадки недостроенных зданий наводили тоскливое уныние, и я начал сомневаться в обещаниях позитивных перемен, которые нашептывал мне внутренний голос. Апогеем тревоги и отвращения стало заброшенное кладбище с покосившимися надгробиями, словно взывающими к давно забытым именам.

Выгрузив вещи, мы распределили их между собой, и каждый нёс ношу, достойную его или её силе. Первое же испытание ожидало нас ещё до того, как мы попали внутрь. Поставив чемоданы на единственную полоску чистой травы, отец минут десять соображал, как открыть калитку без ручки и задвижки. Как потом оказалось, она всё же была, но располагалась с внутренней стороны так, что её невозможно было увидеть ни под каким углом. Лишь случайно пнув калитку ногой, отец смог её открыть: видимо, не задвинутый до конца шпингалет от вибрации расшатался, освобождая проход.

Ждать лучшего не приходилось. Пройдя несколько тоскливых метров вдоль унылых палисадников, где робко цеплялись за жизнь увядшие ландыши, я поскользнулся на щербатой дорожке, щедро измазанной грязью. Чемоданы, сорвавшись с рук, с грохотом полетели вниз, а я, отчаянно пытаясь сохранить равновесие, пропахал коленями по бетонным ступенькам, заработав ссадины на ладонях и немилосердный удар мизинцем о камень. Марина, залившись смехом, кинулась поднимать меня, в то время как родители, одарив нас осуждающими взглядами и покрутив пальцем у виска, поспешили укрыться в ветхом тамбуре, увешанном мутными стёклами, словно в клетке. Поднявшись на ноги, мы последовали за ними, предчувствуя недоброе.

Вопрос о ключах остался без ответа, но это было далеко не самым удивительным. Едва открылась дверь, в лицо ударил спёртый воздух кухни. Стены, выкрашенные когда-то в сиреневый цвет, теперь тускло мерцали под слоем пыли и копоти. Влажный запах плесени смешивался с удушливым ароматом застарелого жира, источаемым обветшалой печью. Но вся эта убогость померкла в единый миг. За покосившимся столом, покрытым сетью трещин, восседала фигура, которую я никак не ожидал здесь увидеть – Лидия Викторовна. В её роскошном одеянии, расшитом золотыми нитями, аристократичной осанке чувствовалась надменность и власть, в контраст грязной деревне.

— Доброе утро, Сергей, — процедила она сквозь зубы с нескрываемой неприязнью. Тишина в кухне сгустилась, словно густой кисель, давя своей тягостью.

Глава 4. Правда

Окаменев у порога, мы тупо смотрели на происходящее, забыв о тяжелых чемоданах в коридоре. Лишь когда оцепенение отпустило, мы медленно прошли на кухню и расселись за столом, будто по команде. Лидия Викторовна, бросив на отца странный взгляд — смесь неприязни, снисходительности и даже какой-то заботы – небрежно выудила из конфетницы на микроволновке шоколадную конфету. Она жевала ее с таким сосредоточенным видом, будто это был не сладкий десерт, а важный документ, требующий тщательного изучения. Проглотила она ее с грацией старого, но значительного пеликана, как будто поглощала что-то гораздо большее, чем просто сладость.

Только меня и сестру, кажется, волновала абсурдность ситуации. Старуха проникла в дом, запертый на все замки, да еще и явно не через дверь — мы бы заметили следы взлома. И, что еще более странно, Лидия Викторовна выглядела абсолютно адекватной, несмотря на родительскую неприязнь и мои собственные воспоминания о ней. Отца же, казалось, больше поразила ее наглость — вторжение на его территорию без предупреждения. Он, словно загнанный в угол стаффордширский терьер, скалился в тихой ярости, медленно сжимая кулаки. А вот мачеха… Она метала на нас злобные взгляды, пораженная, что мы, похоже, усомнились в ее раздутой ненависти к этой, казалось бы, вполне безобидной женщине. В ее глазах читалось отторжение — не столько к Лидии Викторовне, сколько к нам, посмевшим увидеть в ее ложь.

Кажется, гнетущее молчание стало для отца невыносимым. Он нарушил тишину первым, и тон его голоса поразил нас. Я и сестра никогда не слышали от него столько яда.

— Как ты посмела вламываться в дом моей матери, ты, мерзкая старуха?! — прорычал отец, обрушив кулак на стол с такой силой, что даже мачеха, смаковавшая каждое его слово, вздрогнула от неожиданности.

— Ты прекрасно знаешь и как, и самое главное — зачем, — ответила Лидия Викторовна. В ее голосе звучало спокойствие, но в глазах, внезапно оживших и полных обиды, я увидел что-то глубоко задумчивое.

В какой-то короткий миг мне показалось, что весь отцовский гнев, вся его ненависть обрушились на меня. Но я отбросил попытки разобраться в собственных ощущениях. Ситуация вот-вот должна была проясниться, и я не хотел упустить ни единой детали.

— Так зачем же? — Марина опередила нас обоих, не дав ни мне, ни отцу, даже рта раскрыть. — Пожалуйста, расскажите, что происходит со мной и с братом?

Я впервые увидел, как сестра, настоящая, а не та грубая и саркастичная девчонка, копирующая родителей, пытается выразить нашу общую позицию.

— Значит, вы ничего не знаете… Эх… Сережа, Сережа… Во что же ты превратился… — с горечью вздохнула Лидия Викторовна.

— Не твое дело! — огрызнулся отец. Его и без того впалые щеки еще больше втянулись, напоминая две сердитые скобки. — Не смей им ничего рассказывать, старуха!

Лидия Викторовна, немного помолчав, склонив голову, вдруг преобразилась, словно орлица, готовящаяся к нападению. Ее добродушные, до этого момента спокойные черты пожилого лица заострились, стали хищными. Казалось, точка кипения была пройдена, и пути назад больше нет. Что-то надвигалось, подобно черной туче. Произошло все стремительно и почти незаметно. Нечто, напоминающее тонкую черную трость с белым наконечником, прошелестело, словно смятая фольга, и раздалось: «Сэленто!» Отец вскочил, схватился за рот, пытаясь что-то сказать (у него не получалось), и ринулся на Лидию Викторовну с кулаками. Взорвалось второе непонятное слово: «Рэпассо!» И он, подкошенный будто невидимой подножкой, рухнул на край стола. Сползая на грязный пол, отец перекатился и забился под стол, пытаясь шевелить губами, но не издавая ни звука.

— Вот так лучше, — улыбнулась Лидия Викторовна, мягко улаживая трость на столе. — А теперь ребятки, слуша...

— Прошу вас, не надо! Не говорите! — взмолилась мачеха, прервав этот сладкий момент правды, пусть и ненадолго. Как заметила Марина, улыбнувшись и шепнув мне на ухо, мачеха больше не выглядела той властной, пугающей женщиной. Скорее жалкой, забитой крольчихой.

Лидия Викторовна снова сжала и приподняла трость, и мачеха, побледнев от ужаса, замолчала.

— Итак, — продолжила Лидия Викторовна, словно и не было прерывания. — Как я поняла, вы не знаете ровным счетом ничего. Поэтому, как бы мне ни хотелось рассказать все до мельчайших подробностей, я выделю лишь самую важную часть. Ты, Михаил, и твоя сестра — колдуны, волшебники, чародеи. Как вам такая новость?

Лидия Викторовна нежно улыбнулась, и я вдруг почувствовал прилив непередаваемого, какого-то глупого детского счастья. Марина открыла рот, словно рыба, выброшенная на берег. Я видел, как в ней закипает желание взорваться от восторга, и даже слезы блеснули в уголках ее глаз.

— Об-ал-деть!!! — выкрикнули мы одновременно, бросившись обниматься, словно в одночасье стали самыми любящими братом и сестрой на свете.

Я не хотел ее отпускать. За все тринадцать лет своей жизни я видел в ней лишь грубость, сарказм и стремление к доминированию, а еще — явную привязанность к родителям, их лояльность. А сейчас в моих объятиях была не просто девочка, живущая в соседней комнате, а настоящая, счастливая, как и я, нежная сестра. Но наш парад ликования, разумеется, пришлось прервать. Мачеха, опустившись на колени, принялась помогать отцу подняться. Он был весь в пыли и жире от старых отопительных труб. И, кажется, к нему вернулся дар речи. В буквальном смысле дар речи вернулся. Но той кровавой ярости и злости, что он демонстрировал ранее, не было уже и в помине. Отец выглядел смирным и подавленным.

— Ну зачем… — заныл он, как избалованный мальчишка. — Зачем ты забрала моих детей… Кто теперь будет работу по дому делать? За мной ухаживать? Ради чего ты обрекла меня на одиночество?

— У тебя есть супруга, — отрезала Лидия Викторовна. – А твои дети должны учиться, развиваться, а не прозябать в мире «посредственников», как две неприкаянные души. Неужели ты забыл, как сам был счастлив, когда поступил в «Грань»?

— «Грань?» — переспросил я, не давая отцу ответить. Марина тут же навострила уши.

— Академия чародейства, – пояснила Лидия Викторовна, откидывая со лба седые волосы, которые лезли в глаза и мешали ей видеть.

— А можете... — начала было Марина, но Лидия Викторовна, прижав палец к губам и улыбнувшись, перебила.

— Все объясню позже, — прошептала она, словно впадая в какое-то игривое состояние. — Сейчас я лучше доставлю вас в торговый городок. Нечего вам больше оставаться с родителями. Да и время поджимает. Короче, все объясню потом. А сейчас, если вы вообще согласны со всем, что здесь произошло, давайте уже пройдем к порталу.

— Порталу… — с придыханием повторили мы с Мариной. Но, оглядевшись по сторонам, я нахмурился. — Но… здесь нет никаких порталов.

— Ох, точно... — хихикнула Лидия Викторовна. Трость снова взмыла в воздух. — Тунэльо!

Дальше все происходило, как в фантастическом фильме, которые я всегда смотрел с большим удовольствием. Дом зашатался, словно стоял на мосту, сотрясаемом грузовиками. Я вспомнил, как мой рисунок произвел тот же эффект, только в этот раз без разрыва души на части. Портал Лидии Викторовны, в отличие от того, что невольно открыл я (а может, это Верта постаралась, про которую я уже совсем позабыл), излучал приятное голубое свечение и тепло. Через мгновение он сформировался в разлом, который я уже видел. Совершенно не думая — я был слишком счастлив — схватил сестру за руку и, ведомый желанием наконец-то окунуться в волшебную жизнь, что меня ждала, шагнул в портал. Пространство вокруг закружилось, унося нас куда-то в пустоту, растворяя само понятие реальности. И через несколько секунд глухоты и немоты нас выкинуло на кровать просторной комнаты. Лидия Викторовна вышла следом, и воронка портала закрылась.

***

Сразу же после перехода Лидия Викторовна ойкнула и, зашагав к двери, что-то пробурчала про управляющего гостиницей и необходимость сообщить о нашем прибытии. После чего скрылась из виду, будто растворившись в воздухе. Мы же, едва дыша от весьма неприятного по ощущениям путешествия, осматривались вокруг. Несколько роскошных, словно королевских, кроватей возвышались на высоких постаментах. Стены, сложенные из чистейшего мрамора, отражали наши удивленные лица. А длинная ширма-гармошка сразу привлекла внимание сестры. Судя по всему, нам придется жить вдвоем в одной комнате, и ее, конечно же, заботило осознание того, что показывать секреты своего тела во время переодевания или подготовки ко сну перед братом — не совсем нормальное явление. А меня, как подростка, обожающего чтение всей душой, поразил книжный шкаф, наполненный самыми разнообразными книгами. От тоненьких томов на несколько страниц до толстенных фолиантов, казавшихся едва ли не толще меня самого.

Любопытство нарастало с каждым шагом, когда я прошелся по комнате, осматривая журнальные столики, заставленные тарелочками и чашечками с печеньем, конфетами и пряниками. Марина уже пристрастилась к ширме, обнаружив там мягкий махровый халат. Лишь ее тень вытягивалась по бумажным стенкам в цветочек. Мне было абсолютно неинтересен этот театр света и тьмы, соединенный воедино. За окнами я разглядел длинную улицу, забитую людьми в мантиях. Стройные ряды магазинчиков и лавочек тянулись словно за горизонт, уходя вдоль новенького асфальта к величественному зданию этажей на шестнадцать — было трудно разглядеть, так как оно терялось в облаках. Вокруг стеклянно-бетонного фасада кружили загадочные существа, напоминающие воронов, но белых и с четырьмя крыльями — два лишних вырастали из основных. Крошечные фигурки подростков, таких же, как я, расплывались по многочисленным площадкам и разбредались по едва различимым на расстоянии корпусам на территории, как я сразу понял, академии, где нам предстояло учиться.

— Марин, глянь! Сестренка, да ты только глянь! — выпалил я, не в силах оторваться от захватывающей картины за окном.

Сестра, сейчас в этом халате напоминавшая настоящую женщину, а не семнадцатилетнюю девочку, гордо прошествовала ко мне, наслаждаясь каждым шагом. Ее глаза, поначалу прикрытые от ощущения собственной аристократичности (что неудивительно в таком шикарном месте), раскрылись до размеров блюдца. Даже девочку, постоянно видевшую жизнь большого города и грандиозные архитектурные изыски, масштабы академии и торгового городка поразили до глубины души.

— Офигеть! — только и смогла выдохнуть Марина. –— Это же сколько там учебных предметов и кабинетов, ты только представь! Да мы за десять лет всего не осилим!

— Говори за себя, — усмехнулся я, наигранно закатывая глаза. — Я тут готов прямо сейчас все впитать, как губка!

— Не торопись, гонщик, — так же наигранно скривилась Марина. — Все должно быть постепенно. Теперь у нас вся жизнь впереди. Успеем еще. Но знаешь, я вот что подумала...

— Что такое? — насторожился я. Внезапная задумчивость и ошарашенность на лице сестры сейчас были совершенно не к месту, и меня это немного напугало.

— Я ведь… старше тебя на четыре года, — осторожно произнесла Марина. — Ты пойдешь, судя по всему, на первый курс, а я? Куда меня определят? И определят ли вообще? Вдруг решат, что я уже упустила свой шанс, и отправят обратно? Не хочу…

— Хм… А ведь и правда, — задумчиво протянул я. От недавнего комка счастья не осталось и следа.

— Может, мне обсудить это с Лидией Викторовной? — спросила Марина, и в голосе ее звучало явное волнение. — Она вроде все знает… Как думаешь, поможет?

Я только открыл рот, собираясь выдать что-нибудь успокаивающее, но не успел. Дверь распахнулась, и в комнату шагнул высокий, мощный мужчина. Оглядев нас с каким-то неестественным любопытством, словно мы были диковинными зверушками, он снял шляпу и поклонился.

— Доброе утро, ребята, — протянул он грузно, медленно. — Вы уже осмотрелись? Как вам номер? Не жарко? Вид за окном устраивает?

Вопросы посыпались, как звездопад.

— Все хорошо, спасибо, — неуверенно ответил я. Мужчина вызывал некое чувство тревоги.

— Вот и здорово. Спускайтесь, скоро будем обедать.

Я кинул на Марину недоуменный взгляд. Обедать все таки было рановато, ведь мы приехали в деревню бабушки где-то в пол девятого, и весь разбор полетов вряд ли занял и пол часа. Проход через портал по ощущениям отнял буквально доли секунды нашего времени, но как же я ошибался в том момент... Марина стояла, как громом пораженная. Отодвинув ладонью моё лицо в сторону настенных часов, которых, я готов поклясться в комнате не было, она легонько кашлянула. А я, приглядевшись к черно-зеленым стрелкам невольно ахнул. На часах было двадцать минут первого.