Миры и Судьбы. Книга вторая

Часть первая. Как воспитать интроверта. Глава первая

... Кто сказал, что горе наваливается, как лавина? Одномоментно накрывая с головой, заполняя ужасом и страданием каждую клеточку, давя и пригибая, убивая все живое, уничтожая само желание жить?

Лавина не бывает статичной, она в вечном движении. Заполонив и уничтожив все на своем пути, оставляя после себя, пусть исковерканную, пусть неживую, но уже освобожденную, готовую со временем возродиться и дать ростки новой жизни, землю (душу), устремится вдаль ...

Наверное, те, кому дано пережить такой шквал и взрыв, все же счастливее тех, кто заледенел в сугробе, ежедневно, ежечасно, ежеминутно обновляемом и наметаемом тихой позёмкой боли ...

Прошло уже больше полугода со дня похорон Гришеньки, и хотя Анна изо всех сил старалась держать себя в руках, удавалось ей это не всегда. Если, находясь "на людях", она еще кое-как справлялась со своим отчаянием, то приходя домой, оказавшись за наглухо закрытой дверью, отпускала свое горе на свободу.

И оно глумилось и куражилось над женщиной, заставляя ее не плакать, нет, выть, как смертельно раненный зверь, биться головой о стены и мебель, а потом, устав, мычать что-то нечленораздельное, монотонно раскачиваясь на стуле, прижав к груди любимую игрушку сына, не видя и не слыша ничего вокруг, не желая выбираться из ставшего уже привычным, сугроба отчаяния и боли. Отталкивая руки, протянутые к ней, чтобы хоть как то помочь ... и чем больше проходило времени, тем глубже Анна погружалась в пучину отчаяния.

Толику очень скоро надоела мрачная атмосфера в доме. Надоела ежедневная жареная картошка, плохо выстиранное белье, недостаточно протопленный дом. Надоела угрюмая жена и ее вечно молчащая дочь, а потому он все чаще и чаще стал после работы уезжать к матери или брату на хутор, где ему всегда были рады, где ловкая Матрена умела и приготовить, как надо, и подлить в рюмку, сколько хочешь, и подсыпать соли на больное - уже, когда хотелось ей.

Очень скоро ее излюбленной забавой стал вселенский плачь по умершему внуку и огульное обвинение Анны в смерти мальчика. Тогда Толик, набычившись и выпучив налитые водкой глаза, мчал домой ...

Уже не один раз, пришедшая вечером из школы Регина, замечала синяки на теле и лице матери. Ответа на вопрос: что это? ей знать не полагалось, не думала и не собиралась Анна обсуждать с дочерью свои проблемы. Да, честно говоря, ей были безразличны побои мужа, в тот момент даже смерть от руки пьяного урода она приняла бы с благодарностью.

Девочка старалась не слишком надоедать матери, взяв на себя львиную долю домашней работы, не приставать ни с вопросами, ни с ненужным сочувствием ...

Когда тварь не наказывается, за творимые ею мерзости, она становится самоуверенной, считая, что и это, и это, и вот это тоже, обязательно сойдет с рук, как было уже не раз до этого.

Анна молча стерпит побои и никому ничего не расскажет, а девчонка ... да кто ей поверит, вздумай она кому-то что-то рассказать? Кто на нее обратит внимание?

Последний урок в школе отменили, и Регина вернулась домой раньше положенного времени.

Еще в коридоре по ноздрям шибанул запах пригорающей картошки, а из комнаты доносились всхлипы, кряхтение и какой-то треск.

Девочка застыла на пороге, увидев, что Толик сидит верхом на уткнувшейся в подушку жене и монотонно бьет ножом в подушку, все ближе и ближе у головы Анны, словно примеряясь перед последним, решительным, ударом. Словно взвинчивая и подбадривая себя.

Никто не заметил вошедшую девочку.

Всего несколько секунд понадобилось на осмысление увиденного и принятие решения.

Уронив на пол портфель, Регина бросилась к печке, ухватила чугунную сковороду с уже вовсю горящей картошкой, и, что было сил, огрела по голове отчима.

Толик взвизгнул, всхлипнул, закатил глаза, начал заваливаться на бок и сполз на пол, потеряв сознание.

Анна так и осталась лежать ничком в кровати.

- Маам ... , - позвала девочка : - Мама, ты как?

Анна села, увидела мужа, обсыпанного кусками пригоревшей картошки, валяющуюся рядом сковороду, подняла глаза на дочь: - Убила ты его, что ли? - Не знаю ...

Регина взяла веник и совок, смела картошку и выбросила в ящик для угля, подняла сковороду, поставила ее на край плиты, убрала с кровати растерзанную подушку и положила другую, накинула одеяло на плечи Анне: - Ложись, мама, я к колонке за водой схожу.

Минут через пять Регина вернулась в дом, еще постояла несколько секунд, глядя на тушку отчима, вздохнула и окатила его ледяной водой.

Толик замычал и с трудом сел. Ощупал рукой голову с начавшей набирать форму, вес и цвет здоровенной шишкой. Потом постарался сфокусировать взгляд на падчерице: - Ты что, совсем сдурела?! Мы ж с матерью просто так ... ну типа шутя ... - Еще раз так "пошутишь" и я тебя убью ... - Посадят дуру! - припугнул Толик.

Регина улыбнулась, совсем краешком губ, совсем незаметно ... наверное, так улыбалась бы, если бы могла, греющаяся на теплом камне эфа, не собирающаяся нападать немедленно, но всем своим видом предупреждающая: лучше обойти, не трогать: - Не посадят, у нас до четырнадцати лет не сажают, у меня еще полгода в запасе есть. Постараюсь успеть.

Толик от неожиданности приоткрыл рот - это ж надо! разговорилась молчунья: - Умная сильно? - Да уж не тупее тебя.

Анна встала с постели, взяла в руки корзинку для овощей, и, словно ставя точку в разговоре мужа и дочери, сказала, обращаясь вначале к Регине: - Подбрось угля в печь. Я в сарай за картошкой схожу. Надо ужин готовить. И мужу: - Вставай, хватит на полу валяться. Еще раз руку поднимешь, помогу Регинке тебя закопать. - Вот дуры бешеные, шуток не понимают, - бубнел себе под нос Толик, стоя накарачках на полу и пытаясь подняться ...

Глава вторая

Маргарита провела ночь в аэропорту, как когда-то ее муж.

Как и Семен, она то металась по зданию, не зная, куда себя деть и как скоротать эту бесконечную ночь, то выходила на улицу, в надежде, что прохладный воздух остудит голову и поможет привести мысли в порядок.

Но аэропорт, как и весь город, был окружен трубами заводов, темными терриконами шахт. Воздух, насыщенный пылью и миазмами перерабатываемого раскаленного металла и добываемого угля, забивали обжигал легкие, не давая вздохнуть полной грудью.

Маргарита снова возвращалась в здание аэропорта, снова и снова пропускала через сознание и память все ту же жвачку мыслей:

Как? как могла внучка поступить с ней так жестоко?

Как? как она посмела не воспользоваться возможностью вырваться из той нищеты и нелюбви, в которой прожила всю жизнь.

Как? как и почему не оценила, не поняла, не приняла предложенную ей любовь и помощь?

Что не так с этим ребенком?!

Первым же рейсом Маргарита улетела домой.

Уже когда самолет поднялся в воздух, измученная бессонной ночью женщина, глядя в иллюминатор, тихо шептала: "Будь ты проклят, чертов Город ... ты убиваешь людей и калечишь души, ты - убогий, страшный и странный монстр ... никогда! никогда больше я не хочу прикоснуться к твоей ядовитой земле...".

( И слово свое Маргарита сдержала. Это был ее последний визит в Рабочий Город.)

Из аэропорта Маргарита позвонила Аде и попросила приятельницу немедленно, прямо сейчас, приехать домой.

Ее душа разрывалась от обиды, а голова от мешанины мыслей, ей нужно было выговориться, с кем-то поделиться, и Ада, живущая рядом, вхожая в дом, посвященная во многие домашние секреты, подходила как нельзя лучше на роль слушателя и советчицы.

Если с ролью слушателя Ада справилась превосходно, кивала головой, где нужно, поддакивала, когда рассказ Маргариты предполагал именно такую реакцию, округляла глаза, удивляясь сказанному, то вот советчица из нее была "неправильная" ... Ада давала совсем не те советы, на которые так рассчитывала подруга.

*** Многие, начитавшись рассказов Бабеля, насмотревшись разнообразных фильмов, наслушавшись веселых анекдотов, представляют себе еврейку эдакой крикливой, беспардонной бабенкой, в замызганном халате и рваных шлёпанцах на босу ногу. Такое описание не соответствует действительности в большинстве случаев.

Ада, единственная из большой еврейской семьи, выжила в Варшавском гетто. Ее родители умерли от голода еще в первые годы оккупации, братья и сестры сгинули в Треблинке.

Однажды ночью двенадцатилетнюю Аду вывезли в восточный район Варшавы, где поселили в семье поляков.

Долгих два года, до самого освобождения города, Ада жила, не выходя на улицу ни на минуту, помогая приютившей ее семье по хозяйству, присматривая за детьми, ежесекундно готовая, в случае опасности, юркнуть в спасительный подвал. Может быть, именно эти страшные годы, годы становления личности и воспитания характера, и сделали Аду молчаливой и достаточно скрытной. Из подвала, в холодный январский день, девочку вытащил ее будущий муж, принимавший участие в боях по освобождению Варшавы.

До конца войны Ада жила в той же семье в Варшаве, а в начале июня за ней приехал Додий и увез четырнадцатилетнюю красавицу еврейку в Город у Моря.

*** Ада слушала рассказ подруги и никак не могла понять, почему та не просто обижена или разочарована решением Регины остаться с матерью, а воспринимает поступок внучки чуть ли не как личное оскорбление: - Подожди немного, - говорила Ада: - Пройдет несколько месяцев, Анна справится с болью от утраты сына, может снова забеременеет, и Регина приедет. - Может она и захочет приехать, только я уже не захочу ее звать! Вот правильно говорят умные люди: всегда доверяй первому впечатлению! Как не легло у меня к ней сердце с первого взгляда, так и жила в постоянном ожидании какой-то пакости от этой дикарки! - Маргарита! Да что ты такое говоришь? Она же ребенок совсем, да и о семье, в которой девочка растет, ты сама же такие нелицеприятные подробности рассказывала! - Знаешь, Ада, мне вот сейчас в голову пришла мысль, что Региночке нашей, вполне возможно, нравится жить в подобных условиях. Есть такие люди - мазохисты. - Я в курсе, кто такие мазохисты, а вот ты языком ляпаешь, что попало! - Что я ляпаю?! Ты ведь не жила в одном доме с ребенком, который постоянно за тобой наблюдает? Ничего не говорит, не смеется, не ластится, как нормальная девочка, а смотрит каким-то боковым зрением, а когда пытаешься перехватить взгляд, опускает глаза в книгу. На вопрос: о чем думаешь? начинает пересказывать сюжет романа, который читает. А книги?! Книги, которые она читает! Это совсем не для ее возраста! Ну не может двенадцатилетний ребенок понять Стендаля, Золя и Диккенса! Не может и не должен! - Дети разные, Маргарита ... ты остынь, Семену не торопись вываливать все, что мне сейчас рассказала, не расстраивай его, а потом примешь решение в отношении Регины.

Маргарита, уже немного успокоившись, согласно кивнула головой: - Все ты верно говоришь, подруга. Только одного ты так и не поняла ... ни сейчас, ни потом, да я думаю, что никогда и никто ничего не сможет решать за Регину. Она, молча, выслушает и сделает так, как захочет. Никакие убеждения и доводы не будут иметь значения. Хотя каждый разумный человек понимает, что девчонка поступает во вред себе.

Ада засобиралась и стала прощаться. - На дачу возвращаешься? - Маргарита встала, чтобы провести подругу. - Да, поеду уже. Надо за обедом проследить, вечером Додий на выходные приедет ...

Маргарита только и сказала пришедшему с работы мужу, что Регина решила не оставлять раздавленную горем мать одну и пожить с ней.

Уже поздно вечером, уложив Семена спать, Маргарита решила написать письмо. " Здравствуй моя родная, любимая внученька Мариночка ".

... Первые строчки письма легли на бумагу. Маргарита сделала первый глоток из бокала до краев наполненного коньяком ...

Глава третья

Какой нормальный взрослый мужик признается себе, а тем более кому-то еще, что он боится тринадцатилетнюю соплячку? Да никакой! ... Толик не мог объяснить самому себе, почему неохотно встречается глазами с падчерицей, почему не хочет оставаться с ней наедине. Почему ее не пугают его угрозы, почему не удается "усмирить" несносную ссыкуху.

Мало-помалу его жизнь обрела новый смысл: изыскать-таки способ, который позволит унизить, раздавить, "согнуть в бараний рог" падчерицу.

Не желая злить Анну и делать жену своим врагом, стараясь наоборот проявить притворную заботу о девочке, Толик испробовал все доступные средства. Избивать Регину он и не пытался, чувствуя, что это не возымеет никакого действия, но все способы психологического давления, доступные его уму, были опробованы. Для начала он пошел в школу, где начал рассказывать о том, как плохо ведет девочка себя дома, как грубит и хамит, заботящемуся о ее благе папочке, что однажды даже подняла на «любящего отца» руку, и что вся надежда на мудрых педагогов, которые научат ее уму-разуму.

К счастью Регины, она была в школе на хорошем счету, да и Толик, признавшись в том, что не может поладить с падчерицей, добился лишь того, что выставил себя на посмешище. А потому жалобы изрядно попахивающего перегаром мужиченки, выслушали, покивали головой, не желая спорить, и пообещали поговорить с девочкой. Регина, молча, выслушала учителей и, придя домой, обо всем рассказала матери.

Вечером Анна устроила мужу взбучку, объяснив, что он только опозорил себя в глазах учителей и соседей и что все уже завтра будут над ним смеяться, из-за того, что взрослый мужик не может справиться с малолеткой.

Так и не поняв неверность выбранной тактики, Толик решился на еще одну попытку.

Выпив пару бутылок с участковым, поплакав у него на груди, облив грязью весь женский пол без исключений, придя к выводу, что "все бабы твари", и заручившись обещанием такого же пропойцы, как и он сам, только облеченного крохотной властишкой, заслать несносную девчонку, которая грозилась его убить, в колонию для несовершеннолетних преступников, довольный Толик пришел домой.

- Готовься! - сказал Регине: - Завтра с утра в милицию отведу, там тебя и повяжут и в колонию отправят! Будешь знать, как мне угрожать!

Регина спокойно отнеслась к словам отчима, можно было бы даже сказать, что ее позабавила ярость, с которой отчим пытался выжить ее из дома.

Наутро, уже проспавшись, Толик вроде как и понял, что перегнул палку и вроде как перехотел вести падчерицу в милицию, но на стуле у двери уже сидела Регина. Она еще с вечера, дождавшись, пока отчим заснет, отыскала в сарае замызганную фуфайку с прорехами, из которых торчали куски ваты, стоптанные кирзовые сапоги на несколько размеров больше, побитый молью шерстяной платок и утром обрядилась в найденные раритеты.

- Вставай! Пора в колонию идти, а то скоро мать с работы вернется, не хочу ее расстраивать.

Толик, недовольно кряхтя и, потирая разболевшуюся после вчерашнего голову, оделся и поплелся за гордо вышагивающей по тротуару падчерицей.

Рабочая окраина просыпается рано. Кто-то идет на смену, кто-то уже возвращается с работы. Женщины устремляются к молочному и хлебному ларькам, чтобы начать готовить завтрак для семьи, а потому утренний променад Толика и Регины не остался незамеченным. - Куда это вы в такую рань собрались? - спрашивали Толика. - Что это ты в лохмотья вырядилась? - спрашивали Регину. - Папа меня в колонию сдавать ведет! - отвечала девочка и неспешно продолжала путь.

Соседки горестно покачивали головами (кто там знает, что творится в чужом доме, но одеть девчонку, как огородное пугало, это уже слишком).

В маленьком кабинете Толика встретил участковый, так же мучающийся похмельем: - Ты зачем привел ее? - спросил вчерашний собутыльник. - Ну как, ты ж вчера обещал ее в колонию отправить! - Толик, ты что дурак? Не могу я ее просто так никуда отправить. - Почему просто так? Она сказала, что убьет меня!

Участковый долго смотрел на тощую Регину, словно оценивая серьезность угрозы: - Идите-ка вы домой ... оба ... ты, девонька, папе больше не угрожай! Веди себя хорошо. А то в следующий раз точно в колонию отправлю.

Регина улыбнулась: - Хорошо, не буду, - и было непонятно, что она "не будет"? угрожать? хорошо себя вести? ... похмельные мозги не были предрасположены к тонким извивам лингвистики.

Тем же путем "семейство" возвращалось домой.

Толик попытался пробраться к дому задворками, но Регина не дала ему такой возможности, сразу свернув на центральную улицу. По дороге им встречались все те же соседки. Любопытные кумушки, жадные до бесплатных развлечений, спрашивали: - А что ж так скоро из колонии возвращаетесь? - А не берут худых в колонию, - смеялась в ответ Регина: - Сказали папе, откормишь, потом приводи.

Соседи смеялись, Толик шел домой пунцовый и уже представлял скандал, который устроит Анна, всю жизнь идущая на поводу у людской молвы и во главу угла ставящая тезис: «а что люди скажут».

... И он получил ожидаемое ...

Анна, уже не сдерживая себя, орала на мужа так, что было слышно на противоположной улице. Она высказала мужу все и о его родне, вечно попрекающей ее за какие-то несуществующие грехи, и о его отношении к ней, и о его постоянном пьянстве, не пропустила ни одного греха и проступка, даже нелюбовь Толика к падчерице заняла почетное место в ряду прегрешений.

Закончился скандал тем, что Толик, хлопнув дверью, снова уехал к матери, сказав на прощанье, что если Анне так уж невмоготу с ним жить, то пусть подает на развод. В доме у Матрены Толика ждало очередное разочарование.

Матрена очень любила устраивать скандалы и склоки в семьях сыновей, любила "клевать" невесток по поводу и без, любила наблюдать, как сыночки "учат" глупых баб уму-разуму, но это все со стороны, из-за забора своего дома, где она полновластная хозяйка. Жить с кем-то, даже с собственными сыновьями, хитрая баба и не собиралась. А потому, как только Толик завел речь о том, что он ушел от Анны и собрался разводиться, Матрена заголосила-закликушила и стала убеждать неразумного сыночка, что "в жизни, как на долгой ниве", все бывает, и скандалы тоже. И нужно ехать домой и мириться с женой. Матрену так напугала перспектива жизни с сыном под одной крышей, что она, даже не налив Толику обычную рюмку, быстро оделась и вместе с ним помчала в Город, мирить семью ...

Когда вечером Регина вернулась из школы, Матрена, выполнившая почетную миссию, и таки помирившая супругов, уже уехала на хутор.

Толик, с видом побитой собаки, сидел, уставившись в телевизор, и делал вид, что не замечает падчерицу. Анна тоже отводила глаза, стараясь не смотреть на дочь. - Кушать будем? - спросила Регина: - Уроков много задали, а я голодная. - Сейчас - сейчас, - Анна начала накрывать на стол: - Толик, порежь хлеба и садись ужинать ...

... жизнь семьи вернулась в прежнее русло ...

Были, конечно, и хорошие изменения: одним из условий, поставленных Анной, был полный отказ мужа от спиртного. Не может сам - значит кодировка. Жизнь совместная продолжается до первой рюмки, и как только она будет выпита, Толик, со своими вещичками, отправится к мамочке, которая так любит ему наливать, и мирить их после этого уже не будет смысла. Муж и свекровь кивали головами и соглашались.

Уже через неделю Толик закодировался и на пять лет был обречен на абсолютную трезвость.

Глава четвертая

Говорят, что когда ты счастлив, время летит быстро ... думаю, в принципе, время всегда летит быстро, особенно если поторапливать его бег ...

За прошедшие два года многое изменилось в жизни Регины ... Она больше не ездила в Город у Моря. Не потому, что не хотела, а потому что в начале ее не звали, а потом стало не к кому ...

Маргарита после возвращения из Рабочего Города, снова все чаще и чаще стала выпивать ... нет, она не стала классической алкашкой, как мы себе представляем этот слой общества, вовсе нет. Просто день начинался и заканчивался глоточком коньяка и очень часто "проглотить" Маргарита умудрялась и бутылку и больше.

Семен устал бороться с ее пороком. Не было никаких сдерживающих мотивов, связь с внучками прервалась. Марина отвечала на письма бабушки, но и только. Девочке было намного интересней путешествовать с матерью и отчимом, который ее полюбил, как родную, и вывозил семью на летние месяцы на все доступные в то время курорты, чем скучать в обществе бабушки, которая ее вырастила.

С Региной не задалась даже переписка ...

Где-то через полгода Маргарита получила письмо от внучки. Как всегда сухое и наполненное общими фразами об учебе и хорошем самочувствии.

Что и как случилось в тот момент, почему Маргарита не ответила сразу же, она и сама вскоре не могла объяснить, но случилось так, как случилось. Писем от Регины больше не было, а Маргарита все ждала, что внучка ей снова напишет и вот тогда она ответит уж точно.

В то страшное для многих лето 1974 года, наконец-то должна была состояться встреча Маргариты и Марины.

Людмила с мужем и дочерью ненадолго прилетели в Столицу и должны были провести там пару недель. Семен решил, что встреча с любимой внучкой встряхнет жену, даст ей новый стимул жить.

... изменит хоть что то ...

... самолет рухнул в море через полчаса после взлета, только заложив поворот в нужном направлении ... не выжил никто ... те, кто не разбился, утонули.

Регина узнала о гибели бабушки и деда из телеграммы Ады, но ехать в Город у Моря не было смысла. Хоронить было некого, прощаться не с кем, всех накрыло и спрятало в илистом дне теплое, ласковое море.

Больше некуда и не к кому было ехать, негде было укрыться и спрятаться в случае опасности, девочка осталась одна.

Характер ее, и без того скрытный и недоверчивый, обрел ноты жесткости и жестокости. Отчима она ненавидела, а мать ... ну скажем так ... не понимала.

***

Толик уже давно сменил тактику общения с падчерицей. Он не нападал на нее в открытую, не донимал и не ругал. Он тихо и монотонно капал на мозги Анне, рассказывая о том, как славно они бы зажили, не будь рядом с ними этой угрюмой девчонки, которая только и умеет, что смотреть волком исподлобья.

Анна, зачастившая в последний год в церковь и находящая успокоение в тишине храма, в торжественных воскресных службах, прислушивалась к словам мужа и все чаще думала: " А может он и прав? Может напрасно она не отдала дочь Маргарите? Кто знает, как сложилась бы ее жизнь, не будь рядом дочери? Этого вечного напоминания о ее "ошибке молодости" (именно так называла Анна свой первый брак).

Толик, при молчаливом попустительстве жены, распоясывался, чем дальше, тем больше. Понимая, что падчерице не к кому обратиться, некому пожаловаться, чуть не каждый день, когда оставался наедине с Региной, заводил нескончаемый разговор о том, что он кормит и одевает девочку, а от этой "твари несносной" слова доброго не дождешься.

Регина собирала учебники и уходила в читальный зал библиотеки, где проводила большую часть дня.

Однажды она попыталась поговорить с матерью, но в ответ услышала: - Ну и что он (Толик) неправильно говорит? Он работает и содержит тебя, если скажешь ему лишний раз спасибо - язык не отвалится, если улыбнешься - рожу на всю жизнь не перекосит. Не нравится что то - вон Бог, вон порог. Иди работай.

Регина не то чтобы работать не хотела, она понимала, что если не окончит школу, то будет, как мать, всю жизнь вкалывать на заводе, а вот этого девочке совсем не нравилось. Училась она хорошо и была уверена, что после школы легко поступит в институт. Потому все "поиски справедливости" были прекращены, и Регина с головой ушла в учебу.

И снова пришло лето ...

***

Как и от кого узнала Регина о том, что можно неплохо подзаработать, если ездить на прополку лука, который сеяли корейцы, арендовавшие землю в близлежащем совхозе, она и сама не помнила. Но в одно июньское утро девушка стояла вместе со всеми у ДК и ждала автобус, нанимаемый корейцами для своих батраков.

Пожилой кореец недоуменно смотрел на Регину: - Зачем приехала? - Как зачем? Работать. - Ты не сможешь. - Смогу. Мне деньги нужны. - Ну смотри сама, - кореец подвел девушку к краю поля, уходившего за горизонт, воткнул паку, отсчитал четыре ряда, воткнул вторую. - Вот твои рядки. Пропалывать сорняк, лук дергать не вздумай, высчитаю.

И, еще раз взглянув на девушку, показал на малюсенькие, совершенно одинаковые растения: - Вот это лук, а вот это сорняк. Начинай работать, если деньги нужны. Регина посмотрела на согнувшиеся фигуры таких же, как и она, заробитчанок, взяла крохотную тяпочку и приступила ...

Ближе к обеду девушка, приехавшая на поле в шортах и маечке, поняла, почему женщины одеты в блузы с длинными рукавами, в такие же длинные легкие юбки, почему лица, по самые брови, закрыты белыми платками.

Жесткое, яркое, сухое солнце Слобожанщины благодатно для лука, но сжигает и высушивает человека. Уже через несколько часов плечи и ноги Регины обгорели до багровости, начала кружиться голова, спину разламывало, крохотная тяпочка выпадала из рук.

Наконец-то дали сигнал к обеду. Девушка еле добрела до межевой посадки и рухнула под деревцем ...

*** ... Ангел обмахивал крыльями свою подопечную и все никак не мог привести ее в сознание. Девушка ничком лежала на Жемчужной тропе, казалось, жизнь никогда не вернется в это худощавое тело ...

Но у Бога были другие планы, и, вскоре, ресницы Регины задрожали, она, открыв глаза, села и ... увидела Ангела. - Я не хотела! Я не хотела приходить! Я не знаю, как так получилось! Я не хочу больше никаких уроков! Я не выдержу... - девушка расплакалась. - Почему ты такая упрямая? Почему не попросишь помощи у людей? - Ты не знаешь. Ты не понимаешь ... - Да знаю я все, а вот понять не могу. Почему ты все держишь в себе? Почему никому не расскажешь? Почему не попросишь помощи? - У кого просить? Бабушка и дед погибли в прошлом году, а мать не хочет меня ни понимать, ни просто слышать. - Регина, а люди вокруг? Неужели в целом мире нет человека, которому ты могла бы довериться?

Регина замолчала, словно обдумывая слова Ангела, потом, словно решившись, сказала: - Я не верю людям. Я их боюсь ... - Да чего же ты боишься?! - Боюсь, что не поймут, высмеют, осудят ... Ангел захлопал крыльями от возмущения: - Она таки вдолбила тебе в голову этот бред! Да какая разница, кто что подумает, кто что скажет?! Никто не знает тебя лучше тебя самой. Вот ты считаешь себя хорошим человеком? - Наверное, хорошим ... я не знаю ...

Ангел горестно вздыхал и обмахивал крыльями багровые плечи девушки ... Прошло какое-то время, и снова Регина поняла, что пора уходить. - До встречи, - она улыбнулась Ангелу и спрыгнула с тропы в перламутровый туман ...

***

Старый кореец и несколько женщин хлопотали над Региной, брызгая в лицо водой и обмахивая газетами. Почти сразу звякнул колокол, возвещая окончание обеда. Регина попыталась подняться, но Старый кореец сказал: - Тут сиди. Взял ее тяпочку и пошел допалывать ее рядки.

Уже вечером, когда все сидели в посадке, ждали автобус и плату за труд, к Регине подошел Старый кореец, протянул ей десять рублей: - Не приезжай завтра, ты не сможешь. - Смогу, мне деньги нужны. - Ну сама смотри. Только завтра дома полежи и плечи сметаной намажь, а там - как знаешь.

Вечером Регина положила первые заработанные деньги на стол, за которым собирались ужинать Анна и Толик.

Анна удивленно смотрела на дочь: - Что это? Откуда? - На еду. Лук у корейцев полола.

Девушка ушла в дом и мгновенно уснула. Не было сил даже смыть пыль, и уже не слышала она, как продолжал бубнеть отчим: - Полольщица, блин. Посмотрим на сколько тебя хватит. И неизвестно, что ты там «полола», может у корейца в штанах ... - Заткнись, - прошипела Анна: - Опять тебе не так? Чего еще ты от нее хочешь? Толик встал из-за стола и поплёлся в сарай, где похрюкивал недавно купленный кабанчик, продолжая бухтеть, надеясь, что Анна его слышит: - Защищай-защищай доченьку. Вот принесет в подоле корейчонка - наплачешься ...

***

Глаза Старого корейца округлились, когда на следующее утро он увидел обряженную в длинную юбку, блузку с рукавами, умотанную по самый нос в белый платок, выходящую вместе со всеми из автобуса Регину ...

Глава пятая

Работа на луковой плантации скоро стала для Регины привычной. Буквально через неделю перестала ныть и разламываться спина, руки и ноги уже не сводило по ночам судорогой от перенапряжения. Корейцы хорошо кормили своих работников, а потому скоро руки-палочки девушки обросли бицепсами, налились силой икры, на щеках от работы на воздухе и хорошего питания заиграл румянец, даже появились намеки на грудь.

Хозяин был доволен девушкой. Если в основном женщины видели в работе на его поле всего лишь приработок, эдакую быструю возможность подзаработать, Регина приезжала постоянно.

На смену прополке, когда лук зазеленел уже подросшим высоким пером, пришло прореживание. Нужно было аккуратно вырывать лишние растения, быстро связывать в пучки и каждый час относить в тень посадки, чтобы нежное перо не увяло под палящим солнцем.

После прореживания снова прополка. Сорняк рос вместе с луком, иногда даже быстрее, а вся сила земли должна достаться будущему урожаю, а не какому-то бурьяну.

И снова проредить, вырывая уже более молодые растения, взошедшие и выросшие попозже, те, что еще не ушли в стрелки, оставляя более крупные луковицы, ботва которых начинала желтеть и усыхать.

И в заключение, уже в середине августа, последнее удаление немногочисленных сорняков.

Лук дозревал. Скоро его начнут выкапывать, подсушат и развезут по рынкам.

Лук, выращенный корейцами, из привезенных ими же семян, был нарасхват. Огромные, как два кулака, сочные и сладковатые плоды пользовались спросом на всех рынках и у всех хозяек.

В начале августа Регина предупредила Анну, что станет отдавать не все деньги. - Это почему?- поинтересовался Толик, слышавший разговор. - Скоро в школу, хочу себе купить кое-что, - ответила девушка. - Что купить? Отдай деньги матери, она купит, что тебе надо. - Мама не знает, что мне надо.

Регина, как обычно, повернулась к отчиму спиной и, считая разговор законченным, ушла в дом. - Умная сильно? Самостоятельная? Управы на тебя нет? Так я найду! - орал ей вслед отчим. - Не трогай ее, пусть купит, что там ей хочется, - Анна устало пыталась урезонить мужа.

Когда работы на луковом поле закончились, хозяева попрощались со своими работниками, пригласили приезжать в следующем году.

Старый кореец подошел к Регине: - Я когда тебя в первый раз увидел, подумал, что сбежишь еще в этот день. Не выдержишь. Работа у нас тяжелая, сам знаю, посильнее тебя бабы больше двух-трех раз не приезжают. А ты молодец, выдюжила. Приезжай в следующем году. - Нет, в следующем году мне в институт поступать надо, некогда будет. - Ну, тогда прощай, девочка. Вот, возьми, купи себе что захочешь. Старый кореец протянул ей пятидесятирублёвую купюру.

( Регина обмерла: это же ее недельный заработок! Почему он дает мне эти деньги? Что ему надо? Нет, я не должна их брать.) - Нет, я не возьму, не надо, - Регина попыталась оттолкнуть руку мужчины. - Возьми, глупая, не обижай старика. Да и заработала ты эти деньги. Возьми.

Старый кореец положил купюру в подол юбки девушки и ушел. Регина смотрела на оставленные деньги и не знала, как поступить. - Бери, дурёха, чего кочевряжишся! Их лучок нашим потом полит, не обеднеют, - жадно поглядывая на пятидесятку, советовала сидящая рядом бабенка: - Или мне отдай, если такая гордая, - бабенка мерзенько захихикала. - Размечталась! - огрызнулась Регина и спрятала деньги.

Уже через несколько дней девушка отправилась в центральный универмаг.

Дедероновые немецкие чулки! Две пары! Бюстгальтер и трусики Интернейшнал Триумф! Коротенькая шелковая комбинация с лифом на косточках! Туфли ЦЕБО! Хороший портфель! (а что? еще и в институт с ним ходить буду). Юбка, две блузки, форменное платье и передник (за лето Регина вытянулась и все прошлогодние вещи стали если и не маленькими, то уж короткими – точно) ...

Сумма, которую отложила Регина, казавшаяся ей огромной, растаяла буквально за пару часов ... Оставалось еще немного денег. Как раз столько, что бы купить подарок маме, ведь у нее через четыре дня День рождения.

Регина увидела эту сумочку в отделе кожгалантереи еще, когда выбирала портфель. Небольшая, цвета топленого молока, с застежкой, инкрустированной перламутром, она одиноко висела в самом верху, не находя для себя покупателя.

- Я хочу купить эту сумочку, - Регина указала на облюбованную вещь. - Зачем она тебе, девочка? - удивилась продавец: - Это сумка для взрослой женщины. - Это не мне. Для мамы, в подарок. - Какая умница твоя мама, сумела воспитать у дочери хороший вкус, - продавец, улыбаясь, упаковывала сумочку в целлофан.

Дома Регину ждал скандал.

Анна рассматривала купленные ею вещи и была возмущена до глубины души их дороговизной. Особенно взбесил ее крохотный, нулевого размера, бюстгальтер: - Это тебе еще зачем? Сисек нет, а туда же! Что прикрывать будешь? свою впалую грудь? Анна держала в вытянутой руке сумочку: - А это что такое? - Это тебе, мама, подарок на День рождения, - голос Регины дрожал, казалось еще немного и она расплачется.

Анна немного успокоилась, как то подобрела, но все еще продолжала отчитывать дочь: - Ну и зачем она мне, куда с ней ходить? - Я не знаю, мама, просто сумочка мне так понравилась, она такая красивая. - Только и того, что красивая, - вздохнула Анна: - Ценники посрезай. Отец увидит, сколько денег ты растранжирила, и тебе и мне мало места будет ...

*** Пришел сентябрь, а вместе с ним пришел последний, выпускной, школьный год. Регина с головой окунулась в учебу, просиживая в библиотеке до позднего вечера, читая и решая, запоминая и обдумывая. Девочка надеялась, что ее ждет медаль.

Возможно, так бы оно и было, если бы не одно "но".

В одном классе с Региной училась дочь учительницы физики, которая тоже имела виды на медаль. Претенденток было две, а медаль одна, а потому, очень скоро, физичка стала "злым демоном" для Регины. Учительница не прекращала придираться к ней по поводу и без, пятерки сменялись четверками, блеск золотой медали тускнел на глазах, а перспектива ее получения таяла с каждой контрольной.

Не сумев придумать ничего лучшего, Регина пошла к директору школы, где вкратце и очень сухо обрисовала сложившуюся ситуацию. Свой рассказ девушка закончила предупреждением, что если педагог не перестанет ее травить, она напишет письмо в ГорОНО.

Директриса задумалась. С одной стороны ей не хотелось ссориться с коллегой, а с другой, кто его знает, до чего может дойти эта девчонка, какой скандал разгорится вокруг школы. И она, успокоив Регину и пообещав во всем разобраться, решила вызвать в школу её мать, Анну.

Не ожидавшая никакого подвоха девушка, передала матери, что ее хочет видеть директор школы.

Сидевший на диване Толик наслаждался, а Анна бушевала вовсю: - Самая умная? Медальку захотела? Склочница ты и скандалистка! Опозорила мать на всю школу! Собирай вещички, паспорт в зубы и маршируй работать! На заводе медальки не нужны!

Регина вначале не могла взять в толк, с чего это мать бушует.

Потом, пока Анна орала, не слыша и не видя ничего вокруг, до нее дошло, что сегодняшний скандал, это результат визита в школу. Что и как там говорилось, Регина не знала, да и было ей это неинтересно и не важно. За несколько минут она поняла, что у нее нет ни друзей, ни защитников. Ну а если так, то она будет играть по чужим правилам, сумеет, как бы ей это и не нравилось.

Регина, вмиг успокоившись, улыбнулась и села на стул перед стоявшей и заходившейся криком матерью. - Что это ты расселась? И чего разулыбалась? Я что, смешное что-то говорю? Давай, собирайся! - Анна зло смотрела на дочь. - Знаешь что, мама, и ты, папенька, никуда я из дома не уйду, пока школу не закончу. - Да я вышвырну тебя с твоими книжечками! - Прекрасно! Вышвыривай. Буду ночевать зимой во дворе. То-то соседушки обрадуются, узнав, какая ты образцовая мать.

Толик и Анна застыли, не зная, что сказать, такой отповеди от "молчуньи" они не ожидали. Регина продолжала, по-прежнему улыбаясь, живописать их будущее: - И не вздумай меня едой попрекать. Не объем. Иначе всем расскажу, что вы меня голодом морите, вот и пригодится моя худоба. То-то кумушки соседские порадуются, Долго будут у них темы для разговоров.

Анна молчала, Толик не сводил глаз с падчерицы. Наконец отчим, на правах "главы семьи", решил принять участие в разговоре: - Да плюнь ты на нее, Аня, пусть уже доучится и выметается на все четыре стороны. Тем более, что нервничать тебе сейчас нельзя.

Регина недоуменно уставилась на мать: - Мам, ты что, беременная? - Да, а что такого? Мне только тридцать пять. - И когда рожать? - Летом! Сдашь экзамены и чт б духу твоего рядом с нами не было! - и, видимо желая укусить побольнее, добавила: - Бабы в церкви говорят, что на тебе сглаз и проклятие! Может и Гришенька умер, потому что рядом с тобой жил ... Кровать Регины вынесли в летнюю кухню, да она и не была против. Печку топить умела с детства, большую часть дня проводила в школе и в библиотеке, где занималась и делала домашние задания, домой приходила только ночевать.

Почти всегда печь была уже протоплена и на углу стояла кастрюлька или сковородка с едой. Анна таким образом пыталась задобрить дочь, от которой не знала чего ожидать, и которую начала немного побаиваться (в ее чреве росла новая жизнь, а «проклятая девчонка» может учудить, что ей на ум взбредет ... лучше не злить и не доводить до греха).

Регина ужинала и ложилась спать. С матерью и отчимом старалась не встречаться. Она поняла, что в этой семье места для нее больше нет. Да и было ли оно, это место. Была ли она, эта семья?

Глава шестая

Учебный год подошел к концу.

Впереди были выпускные экзамены. Регина уже давно попрощалась с мечтой о медали и смирилась с тем, что в жизни не все и не всегда распределяется честно, что бывают случаи, когда все решают связи, занимаемое положение и деньги. Ну что ж, значит нужно подготовиться к экзаменам так, чтобы при поступлении не возникло никаких проблем.

Девушка покупала всесоюзную газету и вычитывала объявления о ВУЗах страны. Она еще не определилась с профессией, не знала, в какой институт поступать, а потому решила посоветоваться с Соней, старшей дочерью своей крестной.

Соня к этому времени уже окончила институт, очень удачно вышла замуж и родила своего первенца, с которым как раз была в декретном отпуске.

- Как куда поступать? Конечно в торговый! -Соня год назад и сама закончила именно торговый институт и до рождения сына успела и поработать немного и оценить все прелести и блага, которые давал статус работника торговли:

- А институт ты уже выбрала? В нашем городе поступать будешь или поедешь куда?

- Нет, здесь не останусь, ничего меня в этом городе не держит, а вот куда ехать - не знаю.

- В Москву поезжай. Или в Питер! Там, конечно, поступить сложнее, но зато, если поступишь и отучишся, дипломы их вузов на порядок престижнее. А что там с медалью? «Прокатили» тебя?

- Спасибо тебе, Соня за советы ... не знаю еще, что получится с медалью, если сдам физику на отлично, может и получу, но это вряд ли, завалит меня физичка, хорошо, если трояк не влепит.

- Да не переживай ты так! Я вон и без медали поступила. Были бы знания.

- Я не переживаю, противно все это просто ...

Экзамены Регина сдавала быстро и на отлично, целые дни проводя в парке с учебниками, повторяя и перечитывая все, что и без того знала, до одури, до мельтешения черных точек в глазах. Последней в списке была чертова физика.

Когда Регина вошла в класс и увидела ехидную улыбку на лице педагога, сразу поняла - пощады не жди.

«Учительша», получив ответы на вопросы билета, начала гонять девушку по всему материалу от шестого до десятого класса, вопрос сменялся вопросом, задача задачей. Наконец-то члены комиссии, уже устав от этого бесконечного марафона, взмолились:

- Может хватит ? По второму кругу вопросы задаете.

- Хорошо. Достаточно. Можешь идти. Четыре.

- Как четыре? - пожилой математик удивленно смотрел на коллегу: - Она же все знает в рамках программы! Тут стопроцентное отлично!

- Знания поверхностны. Девочка не понимает самой сути физики. А вы, уважаемый коллега, у себя на экзаменах командовать будете! - и уже обращаясь к Регине:

- Что стоишь? Иди! Четыре ... Можешь жаловаться в ГорОНО!

В этот же день Регина сказала матери, что выбрала ВУЗ и едет поступать в Ленинград.

- Ну в Ленинград, так в Ленинград, - Анна вынула из стопки белья деньги, отсчитала сто рублей:

- Вот тебе на билет и на первое время.

Утром следующего дня Регина забрала в школе аттестат, собрала свои вещи, которые вполне уместились в школьный портфель, и была готова ехать.

Уже поздно ночью девушка в последний раз вырыла коробку со своим сокровищем из-под старого абрикоса, который начал усыхать в последний год, и достала кулон, подарок бабы Оли.

Темно-фиолетовый аметист казался почти черным в ночном мраке, только россыпь мелких бриллиантиков, обрамляющих камень, весело сверкала в свете луны. Даже шнурок был цел, только покрылся каким-то белесым налётом.

Регина надела украшение на шею, чтобы не снимать больше никогда, отшвырнула в сторону старую проржавевшую коробку, уже не считая нужным ничего ни от кого прятать.

Анна донашивала ребенка последние недели, раздобревшая фигура, отёкшие ноги и огромный живот не позволил бы ей провести дочь на вокзал, да она и не очень-то этого хотела, а потому провела Регину до калитки, попыталась обнять, чмокнула в щеку:

- Будь счастлива, доченька, прости, если что не так.

- И ты будь счастлива, мама. Больше я тебе мешать не стану.

Регина, не оглядываясь, зашагала по улице к трамвайной остановке.

Анна постояла еще какое-то время у калитки, глядя вслед удаляющейся тонкой фигурке, утёрла крокодилову слезу и, тяжело переваливаясь, пошла к дому ...

Конец Первой Части.

Часть вторая. Славный город Питер. Глава первая

Ранним утром поезд пришел на Витебский вокзал.

В самом разгаре были Белые ночи. Прохладный свежий воздух заставил девушку поёжиться, она достала тонкую шерстяную кофточку набросила ее на плечи и заспешила к зданию вокзала.

В справочном бюро Регина узнала, как добраться до Выборгского района, где находилось здание института, и отправилась в путь. Уже близился полдень, взошло такое редкое, а потому желанное, в этом краю солнышко. Оно разогрело серый камень здания и тротуар возле него. Становилось жарко и душно, а Регина все еще продолжала сидеть у запертой двери с надписью " Приемная комиссия".

Наконец-то, уже ближе к полудню, возле нее остановилась пожилая, хорошо, даже вычурно, одетая дама, не в первый раз проходившая мимо и давно заприметившая девушку, сидящую на парапете и ожидающую невесть чего. - Что ты здесь сидишь? Ждешь кого-то? - вопрос заставил Регину вздрогнуть и очнуться от полудремы. - Жду, когда приемная комиссия откроется. Документы подавать в институт приехала. - Рано ты приехала. До начала приема документовеще неделя. Первого июля приходи.

Регина встала, подняла свой портфель и, никуда не торопясь, не зная толком куда идти и как пережить эту неделю, побрела к трамвайной остановке.

Витебский вокзал жил своей жизнью: кишел сновавшими уезжающими, провожающими, прибывающими и встречающими людьми.

Регина отыскала свободное местечко на деревянной скамейке, присела и стала думать, как быть дальше. Как пережить эту неделю.

Очень скоро девушка поняла, что никому до нее нет дела. Люди сновали взад и вперед, дважды ее попросили присмотреть за вещами, узнав предварительно, уезжает она куда-то или встречает кого-то. Регина ответила, что встречает, и ей безбоязненно доверили чемоданы со скарбом. Понемногу в голове сформировалась и вызрела мысль, что вот здесь, на этом вокзале, она и пересидит неделю. А что? Лоток с горячими пирожками совсем рядом, автомат с газировкой тоже - пережить очень даже можно.

Все так и получилось.

Утром Регина умывалась в общественном туалете, покупала себе парочку пирожков и отправлялась на прогулку вдоль перронов.

Она смотрела, как прибывают поезда, улыбалась, глядя, как обнимаются люди, встретившиеся после разлуки, горько вздыхала, когда видела слёзы на глазах у провожающих уходящий поезд. Устав, снова возвращалась в здание вокзала, находила свободное местечко и открывала недавно купленную здесь же, на вокзале, книгу.

Никто не обращал внимания на девушку, сидящую на скамейке и читающую книжку, никто не знал, что книга читана-перечитана уже незнамо в какой раз, и Регина сможет скоро ее цитировать на память.

Конечно, девушка вполне могла бы отправиться в центр города, пойти в кино, в музей или галерею, да просто побродить по проспектам и улицам, но она решила все отложить "на потом". Все увеселения стоили денег, а их нужно приберечь.

За прошедшую неделю Регина основательно пропиталась вокзальными запахами, да и минимальная гигиена в общественном туалете была явно недостаточной, а потому, когда ранним утром Первого июля, девушка протянула свои документы уже знакомой ей даме, сидевшей за столом приемной комиссии института, та брезгливо наморщила носик, унюхав запах вокзала и неделю немытого тела. - Как прошла неделя в славном городе Питере? - дама улыбнулась. - Нормально. - И где же ты жила?- продолжала, все так же улыбаясь, расспрашивать дама. - На вокзале, - Регина не видела смысла врать и что-то придумывать. - На вокзале, так на вокзале. Давай свои документы. Факультет уже выбрала? - Выбрала. Вот, - Регина протянула аттестат. - Так- так, что тут у нас ... - дама надела очки и опустила глаза на серую книжицу. Потом сдвинула очки на кончик носа, взглянула на Регину, снова в аттестат, снова на девушку. - Почему к нам? Почему не в своем городе поступаешь? - У вас институт престижней. - Откуда ты знаешь? - Соня сказала. - Ну если Соня - тогда да, - продолжала улыбаться дама: - Сонина рекомендация дорогого стоит.

Регина поняла, что дама шутит, и попыталась как можно приветливее улыбнуться в ответ. - Вот тебе бумага, пиши заявление. Какой факультет ты выбрала? - Экономика и Финансы. - Не советую, конкурс на этот факультет будет просто огромный, может Технологический? - Нет. Экономика и Финансы. Соня посоветовала.

Дама еще раз взглянула в открытый аттестат, словно надеясь увидеть там что-то новое: - Аттестат у тебя хороший, может, и поступишь, давай, пиши ...

Уже приняв документы и глядя на переминающуюся у стоявшего в углу портфеля, явно хотевшую о чем-то спросить, но не решающуюся, девушку, дама добавила, разговаривая больше сама с собой, чем с Региной: - Идти тебе некуда, на вокзале жить - не дело, абитуриентов заселяют с началом экзаменов, что же мне с тобой делать?

Регина замерла в своем углу, готовая принять любое решение дамы, да и выбор у нее был невелик: или вокзал или ...

- Хорошо. Не знаю, что получится, но попробуем, - и обратилась к секретарю: - Пиши ей направление в общежитие, а я пока пару слов черкану.

Через пятнадцать минут, объяснив, как добраться до общежития, дама вручила Регине направление и запечатанный конверт: - Отдашь коменданту. Только не вскрывай и не читай, - дама наблюдала за реакцией девушки.

Регина вскинул голову, и столько неподдельного удивления и возмущения тем, что ее могли заподозрить в нелицеприятном действии, было во взгляде девушки, что дама поняла без слов: не вскроет и не прочтет. А потому, сама не зная отчего, смутившись, добавила: - Я пошутила. До встречи на экзаменах. Общежитие находилось недалеко от учебного корпуса, так же быстро Регина отыскала коменданта, моложавую, симпатичную женщину, протянула ей направление и письмо.

Та долго читала, хмыкала себе под нос, что-то недовольно бурчала, потом спросила: - А кем ты нашему декану приходишься? Регина молчала, недоуменно глядя на коменданта и не понимая о ком идет речь. - Той женщине, что письмо это написала? - уточнила комендант. - Никем. Документы в институт подавала, там и увиделись. - Ну никем, так никем ... только вот куда же мне тебя поселить? Везде ремонт идет, готовимся к новому учебному году ...

Регина ждала, какое решение примет комендант.

- Хорошо, пойдем, есть несколько комнат отремонтированных. Только веди себя тихо, не вздумай с работягами шашни крутить. Знаю я вас, хохлушек.

Уже через полчаса Регина, заправив кровать свежим постельным бельем, долго стояла под струями теплого душа, смывая с себя вокзальные ароматы ...

Вскоре дверь комнаты открылась и вошла всё та же комендантша. Ей явно было скучно и нечем себя занять, любопытство, столь свойственное женщинам, подталкивало порасспрашивать эту странную девушку, которую декан факультета настоятельно порекомендовала поселить в общежитие вопреки заведенным порядкам.

- Ну, здравствуй еще раз. Я Алевтина Вениаминовна, а тебя как зовут? - Регина. - А полное имя как? - Регина Андреевна. - Ну и имечко у тебя, - засмеялась Алевтина: - Язык сломать можно. - Да и у Вас не простое, - улыбнулась девушка. - Бойкая ты, сразу видно, что с Украины. - Откуда Вы знаете? - А я сама тоже из Харькова, вот только живу в Питере уже почти двадцать лет. Тоже, как и ты приехала поступать в начале шестидесятых, вот и прижилась. Да и тетка у меня здесь. Блокадница.

Регина внимательно слушала, даже не задавала никаких вопросов, а Алевтина, сама не зная почему, вдруг разоткровенничалась и стала рассказывать девушке о городе, о людях в нем живущих, о себе и уже старой тетке, у которой "совсем крыша поехала ", о том, как надоело Алевтине ей " жопу подтирать" ...

Комендантша все болтала и болтала, словно ее прорвало. Регина, молча, слушала.

Наконец Алевтина, (словно) очнувшись, смолкла на полуслове, уставилась на Регину: - Умеешь ты, девка, человека разговорить. Прям дар у тебя какой-то. Ни с кем я так откровенно не разговаривала в последние годы.

( ... Регина непонимающим взглядом смотрела на женщину. Она еще не знала, что этот Дар не раз сыграет с нею злую шутку. Что часто люди будут выворачивать перед нею души наизнанку. Что станут вытаскивать на свет Божий такие скелеты, о существовании которых и самим вспоминать страшно. А потом сами себе не смогут простить своей же откровенности, и станут, молча, ненавидеть свою слушательницу. Не простив девушке того, что стала невольным свидетелем их нелицеприятностей и проблем, их душевного стриптиза ...)

- Хорошо, пойду я, а ты обживайся пока, - Алевтина направилась к двери, обернулась на пороге: - И не болтай ни с кем о том, что я тебе тут понаговорила.

Регина улыбнулась: - Да я вообще-то не из болтливых. - Ну вот и ладненько.

Дверь за Алевтиной закрылась. Девушка наконец-то осталась одна.

Глава вторая

Алевтина продолжала, чуть ли не ежедневно захаживать в комнату новенькой абитуриентки.

Больше не было душеизлияний, но взрослую женщину словно тянуло увидеть эту странноватую девушку. Она внимательно смотрела ей в глаза, сама не понимая, что надеется в них увидеть. Регина была приветлива и ни словом, ни взглядом не напоминала о разговоре, состоявшемся в первый день.

Вскоре Алевтина успокоилась. Она отыскала учебники по математике и принесла их девушке. Регина в незнамокакой раз повторяла и решала задачи. О сочинении и обществоведении она не беспокоилась, гуманитарные науки ей давались легко, а вот математику, которая была профильным предметом, нужно было сдать дважды: устный и письменный экзамен.

Денег, выданных матерью, становилось все меньше, как бы жестко не экономила Регина. Выходить за рамки рассчитанного бюджета, было нельзя. Девушка была уверена, что поступит, не может не поступить, а там и стипендию дадут ... в общем, как-то будет.

- Ну, и долго ты пирожками давиться собираешься? - на пороге комнаты стояла Алевтина, распахнувшая дверь, как всегда, без стука. Регина поперхнулась, не успев проглотить кусок, и долго откашливалась: - Откуда Вы знаете? - Я что, по-твоему, слепая? Или совсем дура? Давай-ка я тебя в столовку устрою, посуду там мыть или овощи чистить. До экзаменов еще три недели, потом, если поступишь ("Поступлю" - пробурчала Регина), еще два месяца, пока стипендию получишь, а так - сыта уж точно будешь. Лет-то тебе сколько? - Позавчера семнадцать исполнилось. - Что ж ты не сказала!? - А что изменилось бы, если бы сказала?

Алевтина смотрела на девушку, не зная, что ответить. Потом снова повторила: - В столовую работать пойдешь? - и уточнила: - Посуду мыть и картошку чистить?

Регина задумалась ненадолго. Она хорошо знала предметы, по которым предстояло сдавать экзамены, лишнее повторение и зубрежка ничего бы не дали, а вот в обморок хлопнуться на экзамене ей вовсе не хотелось: - Пойду. - Так идем, чего откладывать. Там моя подруга поваром работает, похлопочет, чтобы тебя временно, без прописки, взяли.

Вопрос с питанием был решен и Регина повеселела. Ее не напрягал труд на кухне, почерневшие от картофельных очистков руки хорошо отмывались каустической содой, в которой мылась посуда. Работала девушка всего четыре часа в день, так что времени на повторение предметов оставалось предостаточно.

Настал август, время экзаменов ...

Все прошло так, как и было запланировано (кем? Региной? или кем-то свыше?). Девушка сдавала экзамены один за другим. На письменной математике решила задачи не рекомендуемыми двумя, а тремя способами, устную тоже сдала без проблем. Сочинение написано без ошибок, тема раскрыта так, как рекомендовано вышестоящими инстанциями, без отсебятины, своевольничания и юношеских взбрыков. Ну а обществоведение - это как книжку пересказать - память у Регины была с детства хорошая.

Во второй половине августа Регина увидела свое имя в списке зачисленных на первый курс.

Первая победа! Первое достижение! Как хочется об этом рассказать всему миру! Как хочется, чтобы за тебя порадовались!

Конечно, порадовалась Алевтина, конечно, порадовалась декан факультета, которая преподавала на курсе математику и принимала у Регины экзамен.

Девушка видела, что педагог довольна ее ответами и искренне рада, что не ошиблась, решив принять участие в абитуриентке. Но Регине хотелось большего. Ей хотелось, чтобы ею гордились близкие люди, знавшие ее с детства.

А потому, однажды вечером, когда соседки по комнате убежали за новыми впечатлениями в центр города, девушка написала три письма: Аде, Соне … и Анне.

( ... только оказавшись в Ленинграде, оставшись в полном одиночестве, Регина поняла, как она скучает за матерью.

Девушка в сотый раз прокручивала в памяти всю свою коротенькую жизнь и искала для Анны оправдания: это грузинское воспитание настроило мать против дочери, это Толик постоянно пилил маму за падчерицу, это отец «загулял», когда мама была ею беременна, это покойная Маргарита не смогла найти с мамой общий язык, это она, Регина, сама была неласковой и смотрела волчонком, а мама ... она хорошая, просто несчастная ...)

*** Уже через неделю Регина получила ответы.

Соня радовалась за нее и поздравляла, написала, что у Анны родился сын, но они почти не видятся. Только однажды Ева пошла в гости к подруге, но та даже не показала ей мальчика, сказала: " Пока не окрещу, никому на него смотреть не дам! А то еще сглазят, как Гришеньку".

Ада в длинном письме рассказывала новости. Написала, что Нора тоже поступила в Педагогический институт, на иняз, что Марик совсем от рук отбился, работает в ресторане, в оркестре, чем не порадовал ни Аду ни Додия. Сокрушалась по поводу того, что Регина не приехала поступать в Город у Моря и искренне не понимала, почему девушка уехала так далеко.

Напоследок Регина оставила письмо от Анны ...

На конверте, почерком Анны, был написан ленинградский адрес дочери. А в конверте лежало нераспечатанное письмо. Регина поняла, что мать даже не вскрыла его, словно отсекая всякую связь, словно еще раз давая понять: отстань, ты мне не нужна и неинтересна. Регина разрыдалась, как никогда в жизни. К такой оплеухе она явно не была готова.

- Ну, и чего ты ноешь?-полюбопытствовала соседка по комнате: - В институт просочилась не без помощи декантессы, чье-то место заняла, и слёзы горькие льешь? С чего бы это?

Регина вытерла глаза: - Я сама поступала! Ничьё я место не заняла и никто мне не помогал! - Да ладно тебе, сиротой казанской прикидываться! Знаем мы все про тебя, рассказали ...

Регина, не желая вступать в бессмысленные споры, а тем более оправдываться, вышла из комнаты и отправилась искать Алевтину, думая, что именно она стала первоисточником гнусной сплетни. Найдя комендантшу, которая как раз собиралась идти домой, быстро изложив весь только что состоявшийся разговор, спросила в лоб: - Это Вы рассказали? - Да что ты такое говоришь? Как ты могла подумать? - А кто тогда? Алевтина задумалась: - Когда ты документы подавала, кто-то был еще в кабинете? - Ну да, секретарь. Она и направление в общагу выписывала. - Тогда все ясно! Мерзкая девка, интриганка и склочница, ее пол-института недолюбливает, а вторая половина боится ей на язык попасть. Она и растрепала, что видела, а чего не видела - придумала. - И что же мне теперь делать? - снова чуть не плача спрашивала Регина. - А что тут сделаешь? Живи, как жила, не обращай внимания. - Я не могу. Не умею. - Придется учиться, - вздохнула Алевтина: - Этот город многим хребты переломал ... - Мне не переломит. - Ну-ну ... дай то Бог ...

Глава третья

Через несколько дней в коридоре общежития Регина встретилась с Алевтиной: - Зайди ко мне через часок, - позвала комендант: - Разговор есть.

Весь час девушка думала, зачем это она понадобилась Алевтине, какой-такой разговор ее ожидает? Ровно в назначенное время она постучала в дверь кабинета.

Алевтина сидела за столом, что-то высматривала в своих гроссбухах и явно мялась, не зная как начать разговор. Регина не торопила и не начала расспрашивать сама о причине приглашения. - Можно я сяду? - спросила через пару минут. - Садись конечно, - Алевтина продолжала так же молча крутить в пальцах карандаш, заставив девушку начать нервничать.

Потом, словно решившись наконец, подняла от записей голову, встретилась взглядом с Региной: - Вот о чем хотела с тобой поговорить. Тебе трудно будет жить в общежитии, не тот у тебя характер, чтобы уживаться с пятью незнакомыми девицами. Да и девки разные в Питер приезжают, одни за учёбой, а другие начинают по кабакам и барам шастать, ребят по ночам в комнату водить. Какая уж тут учёба ... Вот я и подумала, может, ты переедешь к тётке моей? У нее, правда, только одна комната в коммуналке, но огромная, так что места вам обеим хватит. Живет она на Васильевском, до института далековато добираться, но это все же лучше, чем засыпать на занятиях после бессонной ночи ... Да и мне полегче будет: тетка под присмотром. Что скажешь? - Алевтина вопросительно смотрела на девушку. Потом добавила: - Я тебе в первый день, когда мы только познакомились, наговорила много лишнего. Ты не думай, тётка нормальная у меня, только, после блокады, голода постоянно боится, вот и чудит иногда. В общем, лучше и мне и ей, если рядом всегда кто-то будет. Да и тебе тоже ... Так что подумай. Только не долго, у меня забот своих невпроворот, кого- то другого присмотрю ...

Что тут было думать? За прошедший месяц, после того, как в комнату к Регине подселили других абитуриенток, девушка уже нажилась в коллективе.

Ей надоели постоянные попытки соседок вытащить ее на очередное увеселение, раздражали непонимающие и насмешливые взгляды и непрекращающиеся душевные разговоры, когда девушки были в комнате.

Регина ничего о себе не рассказывала, ее скрытность злила соседок и давала повод что-то придумывать и додумывать, что вовсе не улучшало отношения с одногруппницами. И хотя, после вступительных экзаменов, на место троих провалившихся, подселили новых студенток, Регина понимала, что по большому счету вряд ли что-то изменится, если она останется в общаге. До начала занятий оставались считанные дни и, если переезжать - то нужно это делать сразу, уже сейчас. - Спасибо Вам, Алевтина Вениаминовна, конечно, я согласна. И за тётушкой Вашей присмотрю и в комнате убирать буду. Когда перебираться будем? - А чего тянуть? Иди, собирай свой портфельчик, - усмехнулась Алевтина.

Уже через пару часов Регина впервые вошла в огромную Питерскую коммуналку.

Даже прожив в доме достаточное время, девушка так толком и не знала, сколько же семей там живет. Квартира, расположенная на четвертом этаже, опоясывала по кругу дом-колодец, выходивший фасадом на одну из Линий Васильевского острова.

В нее было три входа: парадный и два с "черной" лестницы, огромная коммунальная кухня, которой пользовались не все семьи. Некоторые умудрялись отгородить кусочек места в немаленьких комнатах, где и устраивали себе импровизированные кухоньки с примусами для готовки и столиками для еды.

Ванная комната поразила Регину. Отделанная бледно-розовым мрамором, по площади она была раза в три больше той комнатенки, в которой выросла девушка, а саму ванну хотелось скорее назвать мини-бассейном. Даже немаленькая квартира Ады не шла ни в какое сравнение с этими апартаментами.

Вдоль длинного, широкого (хоть на машине проезжай) коридора были видны наглухо закрытые двери. Ни тебе вечной беготни детей, такой обычной для коммуналок Города у Моря, ни разговоров и ссор соседок на общей кухне, ни висящих на крюках и гвоздиках лоханей для стирки и детских велосипедов. Идеальная стерильная чистота и тишина.

Алевтина открыла дверь и пригласила девушку в комнату.

У открытого окна, в кресле-качалке дремала пожилая женщина. Алевтина тихонько потрясла ее за плечо: - Тётя, просыпайся, я тебе новую жиличку привела, ту, о которой рассказывала пару дней тому. Старуха приоткрыла веки, но было видно, что еще не совсем очнулась от сна.

Алевтина торопилась, а потому обернулась к Регине: - Я завтра заскочу, а вы пока тут знакомьтесь. Муж из рейса пришел, гостей сегодня ждем, обед готовить нужно, а пока тётушка проснется, полдня пройдет.

Алевтина чмокнула тётку в щеку, подмигнула Регине: - Не робей, тётка у меня классная, - и выскользнула из комнаты, тихонько притворив за собою дверь.

Регина продолжала стоять у двери, переминаясь с ноги на ногу, продолжая держать в руках портфель, не зная, что сказать и что делать дальше. - Не стой у порога, - услышала голос из кресла-качалки: - Возьми стул, садись рядом со мной, познакомимся поближе.

Девушка огляделась. В центре комнаты стоял овальный обеденный стол, накрытый кружевной скатертью, вокруг стола - четыре венских стула на гнутых тонких ножках, с высокими спинками. Точь в точь, как тот, на котором так любила сидеть у окна ее прабабушка.

Регина взяла стул и подошла к окну. Села. - Здравствуйте, меня Регина зовут. Меня Ваша племянница привела.

Старуха улыбнулась: - Да знаю я, знаю ... Алевтина небось наговорила, что я совсем из ума выжила? Ну так это она напрасно. Все в порядке у меня с головой. Меня Ольга Пантелеймоновна зовут, но ты, если хочешь, можешь звать меня баба Оля.

Регина вздрогнула, как от удара током. Уже много лет она никого так не называла. Рука непроизвольно потянулась к груди и сжала кулон. В глазах заблестели слёзы. - Что с тобой, девонька? Ты чего плакать собралась? - Так бабушку мою звали, точнее прабабушку ... я, когда маленькая была, ее бабой Олей называла. - Ну значит буду тебе вместо прабабки, будем жить-поживать ...

И они стали жить-поживать.

Утром Регина уезжала в институт, и, хотя, на метро добираться было гораздо быстрее, девушка так и не привыкла к подземке, добиралась двумя трамваями. Ехать трамваем было всегда интересно, можно любоваться городом, который не был похож ни на один из тех, что видела Регина.

Прямые улицы и проспекты, серые вычурные дома, минимум зелени. Ленинград был строгим и холодным, прекрасным в своей надменности, завораживал и держал на расстоянии.

После занятий, тем же маршрутом, Регина возвращалась домой.

Работу в столовой пришлось оставить сразу же с началом учёбы, институт - это не школа, нагрузки колоссальные, ни помощи, ни послаблений девушке ждать было не от кого. Судя по всему, до декантессы тоже дошла мерзкая сплетня, и требования к Регине возросли вдвое, чтобы никто не смог заподозрить ни малейшей протекции.

Баба Оля ждала приезда жилички, они вместе готовили немудреный обед, кушали, Регина убирала со стола и садилась за учебники.

Иногда приезжала Алевтина. Привозила полные сумки продуктов, чмокала тётушку в щеку: - Ну как вы тут? Уживаетесь? Довольна ты жиличкой? Помогает тебе? - Все у нас хорошо, не беспокойся Алечка.

Алевтина, обведя взглядом комнату, убедившись, что везде чистота и порядок, начинала прощаться: - Ну всё, я побегу, дел невпроворот, скоро заеду.

После этих визитов баба Оля почему-то всегда становилась грустной: - Возьми стул, посиди со мной, деточка, - звала она Регину.

Девушка отодвигала учебники и садилась рядом с любимым креслом бабы Оли.

Старая женщина начинала вспоминать свою жизнь, свою молодость, но каждый раз разговор переходил к Блокаде Ленинграда. К страшному голоду и еще более страшному холоду, в котором жили, выживали и умирали люди. В блокаду умерли двое детей бабы Оли, ее муж погиб на фронте, не дожив до Победы несколько недель. Из всей родни у нее осталась только Алевтина.

Регина слушала эту повторяющуюся каждый раз историю и понимала, что старая женщина только и живет в этих воспоминаниях, а здесь и сейчас - так ... доживает ...

- Всех забрала страшная война, будь она проклята, все давно в земле, а я все живу и живу, - баба Оля горестно вздыхала.

Регина не знала, что сказать. Да и нужно ли что-то вообще говорить в таких случаях. А потому тихонечко поглаживала высохшую, морщинистую руку старой женщины ...

Глава четвертая

Наконец-то на смену холодной Питерской весне, пришло лето, а вместе с ним Белые Ночи и летняя сессия.

Первый учебный год вымотал Регину до предела, она была на грани нервного истощения. Девушка панически боялась не сдать вовремя зачет или экзамен, а потому, вместо того, чтобы любоваться Белыми ночами на Марсовом поле, где любили собираться студенческие компании, сутки напролет просиживала за учебниками.

После сдачи экзаменов, девушка собиралась поехать в Город у Моря.

Ада, с которой у Регины завязалась оживленная переписка, настойчиво приглашала ее, предлагала оплатить перелет, но девушка, приняв приглашение, от денег отказалась, да и ехать она хотела поездом.

Минимум впечатлений за ее короткую жизнь, вполне компенсировался двухдневным путешествием на верхней полке плацкартного вагона.

Регина предупредила Алевтину, что после экзаменов уедет на два месяца, та повздыхала немного, попыталась соблазнить девушку отдыхом на даче в Парголово вместе с бабой Олей, но безуспешно. Девушка так устала от питерских холодов, что ей хотелось только одного: солнца, тепла и моря. Сессия успешно сдана, прощальный поцелуй бабе Оле, и уже через двое суток, ранним утром, Регину вновь, как много лет тому, приветствовал на перроне мягкий баритон:

" ... есть город, который я видел во сне ..."

Выйдя из вагона, девушка заозиралась: неужели ее не встретят? Конечно, ехать недалеко и дорогу она знает, но ведь телеграмма с датой приезда была отправлена, да и как-то неприлично заявиться вот так, прямо с вокзала, к практически чужим людям, не смотря на то, что тебя пригласили.

Регина подхватила свой, уже потрепанный портфель, и медленно пошла к вокзалу, думая, что может она поторопилась с приездом: чужие люди, чужая семья со своими проблемами ...

Мужская рука обхватила плечи, мужские губы чмокнули в висок, перед лицом возник огромный душистый букет последних, а потому уже немного растрепанных, пионов. - Ну и куда это мы устремились мелкой рысью меня не дождавшись? Регина обернулась. Ей улыбался повзрослевший Марик.

Уже к полудню молодые люди были на даче, где их ждали Ада и Нора.

Дни, заполненные солнцем и морем дикого пляжа, сменялись вечерами в Городе, прогулками по бульварам и улицам, посиделками за выносными столиками кафе, поздними ужинами в ресторане, где продолжал работать Марик.

Его музыка, его одухотворенное лицо, казались Регине прекрасными, не напрасно когда-то, много лет тому, его сестра Нора сказала: «Красив, как молодой еврейский бог».

Марик относился к девушке ровно, ничем не выделяя ее из многочисленных Нориных подруг, а Регина, уставшая от нелюбви и одиночества, придумывала себе тайный смысл в его словах и взглядах и влюблялась с каждым днем все сильнее.

Вечером Марик, Нора и Регина в обязательном порядке должны были вернуться на дачу. Никаких ночевок в городской квартире! Если "детей" не было после часа ночи, Ада начинала нервничать, обзванивать всех знакомых, и вполне могла пуститься на поиски. Ну а если бы где-то нашла непослушных отпрысков - скандал был бы неминуем. Страшный скандал! Ведь Ада была настоящей, «правильной», еврейской мамой. И никакого значения не имеет тот факт, что Марику уже двадцать пять, а Норе и Регине по восемнадцать.

Регина обожала ранее утро.

Встав, пока еще весь дом спал, она шла к морю, долго стояла на краю обрыва, дожидаясь, пока над горизонтом, прямо из ультрамариновой глади, начнет появляться серпик солнца. Потом долго плескалась и барахталась в теплой, еще не закаламученной курортниками, воде. Наплававшись, ложилась прямо в песок и смотрела в такое же голубое, как и море, небо, слушала орущих чаек и грелась в первых, еще совсем не жгущих, лучах солнца.

Регина, уже накупавшись, лежала на спине, раскинув руки.

Что-то ползло по животу, мешало и раздражало. Девушка взмахнула рукой, пытаясь согнать надоедливую муху, но та, не улетая, продолжала щекотать живот. Регина открыла глаза и села на песок.

Улыбающийся Марик щекотал ее травинкой: - А ты ранняя пташка. Нора обычно дрыхнет чуть не до обеда. - Я утро люблю. - Я тоже ... Пойдем поплаваем?

Регина, так и не научившаяся толком плавать, потупилась: - Я не умею. Так, барахтаюсь, чтобы не пойти ко дну. - Ну это совсем не проблема, - Марик улыбался, глядя, как смутилась девушка: - Я тебя научу. Поднимайся, пошли в воду. Юноша протянул Регине руку, помогая встать с песка, и они устремились в море.

Следующие дни были для девушки самыми счастливыми в жизни.

Утром, стараясь никого не разбудить. Марик тихо скребся в дверь ее комнаты, Регина, быстро надев купальник, выскальзывала во двор. Тихо отворив скрипучую калитку, молодые люди бежали к морю. В своей комнате ворочалась и вздыхала Ада: " Ох, дети - дети ..." Регина уже через считанные дни плавала вполне приличным кролем и научилась нырять с пирса. Казалось, она провела на этом пляже, в этом море, всю жизнь, так комфортно ей было в воде, так гармонично смотрелось на песке пляжа ее загорелое тело.

Вскоре к утренним купаниям добавились вечерние. Регину не пугала темная глубина моря и она с радостью приняла приглашение Марика купаться по ночам. И снова молодые люди были одни.

Нора не собиралась ни вставать ни свет ни заря, ни сбивать ноги ночью, спотыкаясь на узкой тропинке обрыва, ведущей к пляжу. Она предпочитала либо читать книгу, либо отправиться к соседкам-подружкам, а море - да куда оно денется, подумаешь важность какая: море ... накупаюсь, когда и если захочу.

Далеко за полночь Марик и Регина вернулись домой. Стараясь никого не разбудить, по очереди смыли соленую воду под теплыми струйками летнего душа во дворе, нашли на столе накрытую салфеткой тарелку с булочками и кувшин компота. Стакан был один и юноша, наполнив его до краев, отдал девушке. Сам попытался пить из кувшина. Конечно, облился. Липкие сладкие вишневые струи текли по торсу. Молодые люди смеялись, зажав рты руками.

Потом Марик снова отправился в душ.

Потом они тихо проскользнули в дом и, когда Регина, уже почти прошла к своей комнате, Марик придержал ее руку, прижал палец к губам и кивнул в сторону своей двери, словно приглашая.

Здесь. В эту ночь. Все и случилось в первый раз.

Марик смотрел в лицо девушки, полусидя в постели, опершись на локоть. Регина, молча, лежала рядом, наблюдая за юношей через неплотно сомкнутые веки. - Почему ты мне не сказала? - О чём? - Что у тебя это в первый раз.

Регина улыбалась: - А если бы сказала, это что-то бы изменило? - Нет, наверное. Просто не хочу, чтобы ты потом пожалела, что поторопилась. - Я не пожалею. Я тебя люблю.

( ... бедная, глупая, никем не ученая девочка ... она еще не знала, что нельзя говорить мужчине о чувствах первой, нужно набраться терпения и обождать, пока твой избранник дозреет до признания, как бы не разрывал тебя поток эмоций. Ну а если не дозреет - так тому и быть. Не торопись облагодетельствовать мужчину своей любовью. Пойми, для начала, что ему она, твоя любовь, нужна. Никто этого Регине не объяснил, в книгах об этом не говорилось ...)

Тихонько, на цыпочках, Ада вошла в комнату девушек. Кровать Регины была пуста. Постояв в конце коридора, глядя на плотно закрытую дверь комнаты сына, Ада вздохнула: " Ох, дети - дети " - и отправилась к себе досыпать.

Над морем, из глубины воды, выплывал одинокий серпик солнца ... Никто не приветствовал его радостными криками, никто не торопился умыть солеными брызгами ... Дачный посёлок спал.

Спала Регина, уткнувшись в грудь юноши.

Спал Марик, понимающий, что сегодняшней ночью он взял на себя ответственность за девушку и еще не знающий, что и как дальше сложится в его жизни ...

Глава пятая

Август близился к концу.

Уже становились прохладными вечера и ночи, на смену удушающей жаре пришло ласковое и мягкое тепло. Регине пора было возвращаться в Ленинград, ее ждал институт, ждала баба Оля, успевшая привязаться к девушке, ждала разлука с Мариком.

На перроне, в ожидании отправления поезда, Регина, ни на кого не обращая внимания, рыдала в голос, уткнувшись в плечо юноши. В сотый раз спрашивала, заглядывая ему в глаза:

- Ты будешь мне писать?

- Конечно, буду, успокойся, хватит плакать. У меня уже рубашка мокрая.

- Ты будешь писать часто?

- Часто ... ну как смогу ... у меня ведь и работа и свои дела ... ну ты понимаешь ...

Регина не понимала. У нее не было ни своих дел, ни учёбы, ничего, кроме Марика.

Если бы он сказал: «Бросай все, оставайся», - она бы не задумываясь, осталась. Безо всяких обещаний и обязательств. Лишь бы видеть его каждый день, лишь бы вдыхать его запах, лишь бы быть рядом, выполнять все его желания, раствориться в нем ...

Но Марик молчал.

Изредка посматривал на часы, отсчитывая время до отправления поезда, и чувствуя неловкость за такое несдержанное проявление эмоций своей подруги.

Наконец-то время прошло. Проводник пригласил всех подняться в вагон и объявил об отправлении поезда.

Марик еще раз поцеловал девушку долгим нежным поцелуем, подтолкнул ее к вагону:

- Не плачь, я буду писать, скоро увидимся ...

Поезд, вначале медленно, а затем все быстрее, набирая скорость, уносил Регину от города ее мечты. Казалось, ее душа была привязана к этому городу, к его людям, к ее первой любви какими-то резиновыми лентами, которые натягивались с каждым перестуком колес, больно врезались в душу, норовили амортизировать и отбросить девушку обратно.

Только к концу дня, уже вечером, словно перейдя невидимый барьер, ленты начали лопаться, отпуская, и Регине стало немного легче.

Она оторвалась от окна в тамбуре и вернулась в купе.

Ну что ж, учиться, так учиться. Семестр пролетит, а зимой она снова поедет (нет, полетит! Зимние каникулы короткие и тратить драгоценные дни в ущерб тем, которые можно провести с любимым, добираясь поездом, Регина не собиралась) в Город у Моря ...

Марик, дождавшись пока поезд вильнет хвостом и скроется вдали, вздохнул и отправился домой. Семья уже переехала с дачи в городскую квартиру, летний отдых закончился, жизнь возвращалась на круги своя.

Дома Марика ждала мать.

Нора, соскучившаяся по своим подружкам, убежала куда-то, Додий был на работе, Ада сидела за столом и раскладывала один из своих любимых бесконечных пасьянсов.

За прошедшие годы в укладе семьи произошли некоторые изменения.

Дом уже не кишел помощниками и репетиторами. Осталась только, приходящая дважды в неделю, уборщица и повариха, которая больше была на подхвате, когда Ада кулинарничала и творила свои пищеварительные шедевры.

В соседнюю квартиру после гибели Семена и Маргариты, вселился какой-то высокопоставленный чиновник с молодой, заносчивой женой. Новые соседи считали семью Ады недостойной их дружбы и общения, и получали в ответ такое же холодное презрение. Да и не того характера была Ада, что бы лебезить и заискивать перед очередными выскочками. У нее была семья, были дети. И если с Норой все было в порядке, девушка хорошо училась, уже больше года встречалась с приличным юношей из хорошей семьи, то Марик, мысли о его будущем, заставляли сердце матери сжиматься от боли.

Сын давно оставил мысли о карьере музыканта, считая, что его талант недооценили и недопоняли. Закончив консерваторию, отказался от весьма выгодного приглашения работать в оркестре Оперного Театра, почти два года "искал себя ", а потом согласился на приглашение одного из своих многочисленных друзей, пойти "лабать в кабак".

Работа «не пыльная», не обременительная и денежная.

Ресторан, расположенный недалеко от отдела кадров Пароходства, был забит моряками, пришедшими из дальних рейсов, с карманами, набитыми не только рублями, но и валютой, с полными сумками «ходового товара», который с радостью скупался обслугой ресторана, не брезговавшей возможностью фарцануть. С финансовой составляющей все было в порядке, но не о такой карьере мечтали родители для своего старшего сына.

Да и с девушками у Марика вечно были какие-то непонятки. Ему не нравился никто из подруг Норы, никто из дочерей знакомых. Не нравился настолько, чтобы завязать стабильные отношения. Так ... сходить на свидания пару раз, сводить очередную пассию в свой же ресторан, попеть ей там песен, томно поглядывая на барышню красивыми глазами, загадочно улыбаясь, многозначительно замолчать на середине фразы, чтобы девушка поняла, какие страсти кипят в этой груди, какие, никому не ведомые, мысли бурлят под этим высоким лбом ... и все ... уже через пару недель Марик терял всякий интерес к очередной подружке, переставал подходить к телефону, уговаривая Аду отвечать на звонки и врать в очередной раз, что сына нет дома. Просил швейцара в ресторане не впускать барышню, с которой приходил в последнее время, ссылаясь на то, что свободных столиков в зале нет.

Пару месяцев Марик был один, пережидая, пока очередная возлюбленная угомонится и оставит его в покое, а потом все начиналось по новой. На вопрос Ады: " До каких пор он будет менять баб, как перчатки ", - Марик улыбался и отвечал: " Я ищу свой идеал, свою любовь, чтобы навсегда, на всю жизнь".

И вот теперь эта связь с Региной ...

Аде очень нравилась девушка, спокойная, даже немного холодная.

Даже дураку было видно, что влюбилась в ее сына по-уши. Другое дело Марик. Не станет ли Регина для него очередной неудачей в поисках "идеала"?

Ключ дважды повернулся в замке входной двери. Ада услышала, что вернулся сын.

- Ну что? Проводил?

- Да, уехала Регинка.

- Иди, сядь рядом со мной, хочу спросить тебя кое о чем.

Марик вздохнул, понимая, о чем и о ком будет разговор, поднял глаза к потолку (о Боже, сейчас снова будет лекция о том, что я беспутный), вдохнул поглубже и вошел в комнату, где его уже ждала мать.

- Какие планы у тебя по поводу девочки?

Марик прекрасно понимал, кого именно мать имеет ввиду, но врать ему не хотелось, а потому, еще раз вздохнув, ответил честно:

- Никаких.

- Что значит никаких? Зачем тогда ты ее вообще трогал? Тебе шлюшек ресторанных мало? Или блядей с Таможенной уже всех перетрахал?

- Мама, не кричи, - Марик продолжал стоять в дверном проеме, все так же опираясь на косяк:

- Дай мне самому вначале разобраться. Я не ожидал такого взрыва чувств от Регины, она, как тайфун, сметает все, как цунами топит своей любовью. Я к такому не готов.

Ада усмехнулась:

- Ох до чего красиво излагаешь, сыначка, только маме голову морочить не надо! Если не готов, значит, нужно было дальше готовиться! Не знаю, как у вас с Региной все сложится, время на подумать у тебя есть, но если девочка всего лишь "очередная" для тебя, не смей ей морочить голову! Никаких писем, никаких " в гости"!

- Мама, что ты такое говоришь, ей же будет больно!

- Конечно, будет больно ... но лучше так, чем мучить ее долгие годы и в результате все равно не дать того, чего она хочет, того, что заслуживает.

Ада вздохнула, поднялась, тяжело опершись на стол:

- Идем в кухню. Кормить тебя буду ...

Глава шестая

Ленинград встретил Регину холодным ветром с Финского Залива и нудным моросящим дождем. Уже через несколько дней девушке сложно было представить, что где-то, всего в паре дней пути, в разгаре бархатный сезон, с теплым морем и ласковым солнцем.

Дни, наполненные учёбой и бытовыми хлопотами, потянулись бесконечной чередой.

В эту осень Регина поняла, что имела ввиду Алевтина, когда говорила, что у тётушки " крыша поехала".

Пережитая бабой Олей Блокада, смерть от голода двоих ее детей, пошатнули психику женщины, вселив, впечатав постоянный страх перед голодом.

Обычно осенью, когда приходили холода, а отопление еще не включали, в огромны каменных питерских квартирах становилось сыро и зябко. От промозглости не спасали ни несколько теплых вещей натянутых одна на другую, ни бесконечное питье горячего чая. Холод провоцировал начало обострения. Баба Оля рвалась в магазин и скупала там все, что под руку попадет, приносила продукты домой и прятала в шкафах и шкафчиках, подозрительно поглядывая на Регину: не увидела ли? не украдет ли?

В первый же день, заметив странности в поведении бабы Оли, девушка, после занятий, побежала в общежитие и обо всем рассказала Алевтине, беспокоясь о старой женщине и не зная как себя вести с ней и вообще - что делать.

Алевтина приехала на Васильевский в этот же вечер. Дала тётке пару каких-то таблеток, после которых та сразу притихла, в глазах потух лихорадочный блеск, и вскоре, уложенная в постель, забылась глубоким сном.

Женщины сидели за столом, и пили чай. Время от времени Регина вопросительно посматривала на свою сотрапезницу, ожидая, когда та наконец-то объяснит, как себя вести с бабой Олей. Что происходит - девушка уже поняла сама.

- Ты не пугайся, это ненадолго. Завтра муж привезет электрокамин, будешь включать его, как только вернешься из института, а перед уходом дашь тётушке вот эти таблетки, она будет спать часов шесть, а то и восемь.

Регина слушала, согласно кивая головой, запоминая все сказанное.

- Вот тебе деньги. Возьми-возьми, - Алевтина подтолкнула к девушке пачку купюр: - Это для тётушки. Нужно ходить с нею в магазин и дать ей возможность покупать все, что она захочет. Потом мы отнесем все обратно, ну то, что можно конечно, в гастрономе знакомая работает, она в курсе проблемы, да и не одна тётя Оля такая. Многие после Блокады так и не смогли стать прежними.

Алевтина смолкла. Глядела невидящими глазами в окно, за которым в ночи лил косыми струями холодный питерский дождь.

- Ты только не бросай тётю, привязалась она к тебе. Если сбежишь сейчас, испугавшись, ей еще хуже станет. Придется в психушку ложить. Я тебе заплачу, сколько скажешь.

Регина понимала, что женщина в отчаянии и даже не подумала на нее обижаться. - Никуда я не сбегу и бабу Олю одну не брошу, не волнуйтесь, мы справимся с этой бедой. Платить мне ничего не надо, не обижайте меня ...

- Не сердись на меня, девочка, - Алевтина замолчала ненадолго, замялась, словно обдумывая следующую фразу: - Ты ведь не первая жиличка у тётушки. Была до тебя девушка, тоже студентка ... Сбежала в общагу сразу же, как увидела, что у тёти Оли обострение началось. И ладно бы просто ушла, так еще и язык свой поганый распустила, обгадила и меня и тётю. Не понимала, дура, что в Питере у многих такие подранки в семьях живут ... Я долго не решалась никого к тётушке подселить. Сама переезжала к ней на эти две-три недели, пока ей получше не станет, но мужу эти переезды не нравятся, как ты понимаешь, да и дети у меня в таком возрасте, что нежелательно без присмотра оставлять ... Вот решила, как тебя увидела, что уж вы-то с тётушкой точно поладите. И не ошиблась, в прошлую осень даже без обострения обошлось. - А почему в эту повторилось? - Скучала она сильно по тебе. Не знаю, что там у нее в голове творится ... может дочку свою покойную, в тебе увидела, а может еще чего. Только дни считала до твоего возвращения и спрашивала: точно ли ты скоро приедешь ... - Почему же Вы мне обо всем сразу не рассказали? Может и поехала бы я в Парголово с бабой Олей вместо Города у Моря. - Боялась я, если честно. Понадеялась, что может и не придется ничего рассказывать, а оно вон как вышло ... таки пришлось ... Да и тебе юг на пользу пошел. Вон как загорела, расцвела.

Женщины еще посидели за столом, допивая очередную чашку чаю, еще обговорили некоторые вопросы относительно здоровья бабы Оли.

Алевтина посматривала на часы, было видно, что она торопится, но не решается сказать об этом девушке. - Наверное, Вас домашние уже заждались? Вы поезжайте, не беспокойтесь ни о чем, я завтра утром забегу в общагу, расскажу, как у нас дела.

Алевтина сразу начала прощаться и заспешила домой.

Дни, заполненные учёбой, присмотром за бабой Олей, волнением за нее, не оставляли места ни на что другое.

Почти сразу после приезда в Ленинград, Регина написала письма Марику и Аде.

От Ады ответ пришел очень скоро, но тон письма был настолько сухим, как будто написана обзорная статья в газету, а не письмо близкому человеку.

Марик молчал.

Буквально через несколько дней Регина написала снова.

И снова получила ответ только от Ады.

А потом заболела баба Оля и девушке было не до обид на сухой тон писем и молчание возлюбленного. Да и не обещал он писать ей каждый день. Сказал: напишет, когда сможет. Значит, не может пока.

Алевтина приезжала на Васильевский почти каждый день. Иногда, после занятий, Регину забирал у института муж Алевтины, чтобы побыстрее отвезти девушку домой, чтобы не тратила время на дорогу, чтобы не оставлять больную тётушку одну надолго.

Эти поездки не остались не замеченными. Вскоре по институту поползла грязная сплетня и, конечно, нашелся доброхот, который, умильно опустив долу сальные глазки, обо всем "поведал" Алевтине.

Уже вечером, сидя за столом, женщины хохотали, представляя в лицах, какой неожиданностью для сплетницы был ответ Алевтины, что она обо всем знает и Регина вовсе не любовница ее мужа, а его незаконнорожденная дочь. Смеялась вместе с ними уже начавшая поправляться баба Оля.

- Ты не обижаешься, что я тебя в незаконнорожденные определила? - волновалась Алевтина: - Мне просто ничего другого в тот момент на ум не пришло. А на место поставить мерзавку нужно было сразу. - Нет, не обижаюсь. Я про себя все знаю, а другие пусть думают, что хотят. - А почему ты ничего о себе не рассказываешь? Больше года мы знакомы, а ничего толком о тебе не знаем, - Алевтина вопросительно смотрела на девушку, явно ожидая подробного рассказа. - Да нечего мне особо рассказывать. Обычная жизнь обычной девчонки из рабочей окраины украинского города.

Регина замолчала и женщины поняли, что на этом рассказ и окончен.

Видя, что криз заканчивается и тётушка почти здорова, однажды вечером Алевтина отправила ее вместе со своим мужем в Пассаж, где мужчина вроде бы как не мог обойтись без совета пожилой женщины в выборе подарка для жены.

Алевтина и Регина, оставшись одни, засучили рукава и принялись за генеральную уборку.

Баба Оля любила мягкую постель. На панцирной сетке кровати лежал толстый матрац, а сверху еще более толстая перина.

Когда Алевтина, сняв постельное белье, подняла угол перины, Регина закрыла рот рукой, чтобы не закричать от боли и ужаса.

Под периной, ровно уложенные, были спрятаны "сокровища": давно зачерствевшие булки и ломти хлеба, зазеленевшие куски колбасы и сыра, растаявшие шоколадные конфеты и слипшаяся карамель, начавшие подгнивать яблоки. Все то, что поможет пережить грядущий голод и не даст умереть ни самой Ольге, ни ее детям.

Алевтина сгребала подпорченную пищу в пакет, готовясь выбросить по дороге домой. Регина занервничала: - А что скажет баба Оля, когда увидит, что мы все тут повыгребали? Не станет ли ей снова хуже? - Не беспокойся. Как правило, когда криз заканчивается, она ни о чем и не помнит. Уже забыла, наверное, как втихаря еду перепрятывала. А спать ей без сухарей под боками будет удобнее.

Все случилось так, как и сказала Алевтина. Приехавшая баба Оля лукаво посматривала на племянницу и, не удержавшись, начинала рассказывать о Пассаже и Гостином Дворе, где они побывали, намекая на то, что покупку ко Дню Рождения Алевтины она одобрила, и надеется, что ее выбор племяннице понравится.

Вскоре включили центральное отопление, и в доме стало тепло. Уже через неделю баба Оля была совершенно здорова. Она все так же сидела в любимом кресле-качалке у окна, ожидая, когда Регина приедет из института.

В середине ноября девушка наконец-то дождалась письма от Марика.

Бегом взлетев на четвертый этаж, долго не могла попасть ключом в замочную скважину.

Руки дрожали.

- Давай обедать, Региночка. Я котлеток нажарила и твою пюрешечку любимую сварила, - баба Оля улыбалась девушке. - Потом, баба Оля, потом. Попозже. Мне письмо пришло. Надо прочесть.

Девушка торопливо вскрыла конверт, разорвав его чуть не пополам. По столу рассыпались листки, исписанные крупным, мужским почерком ...

Глава седьмая

Уже не в первый раз Ада, завязывая узлом пакет с мусором, замечала в нем изорванный в мелкие клочки листки бумаги, исписанные крупным почерком сына.

Больше месяца после отъезда Регины, даже получив от девушки весточку, Марик так и не собрался ей ответить. Что было этому причиной: неуверенность в своих чувствах? слова матери? ... юноша и сам не знал.

От Регины пришло два письма, и юноша уже готовился к потоку слез и обвинений, но вместо этого девушка замолчала вовсе. Самолюбие, привыкшего к навязчивому женскому вниманию, мужчины было не на шутку задето. Конечно, он не имел понятия, что и как происходит в Славном Городе, даже Аде Регина не стала писать о болезни бабы Оли, обсуждать чужие проблемы было не в ее привычках.

В личной жизни у Марика случился неожиданный и необъяснимы застой. Не появилось рядом с ним очередной подружки, юноша был один, проводил редкие свободные дни дома и писал письма ... писал и, разорвав, выбрасывал.

Ада ни о чем не расспрашивала сына: придет время и сам обо всем расскажет, торопить не нужно. В делах сердечных давать советы нужно только в том случае, если тебя об этом попросят.

И Марик попросил ... попросил совета у Ады. Он рассказал матери, что не может забыть Регину, что думает о ней часто (да что там лукавить пред самим - собой? думает каждый день), но не может дать определения своим чувствам. Не может сказать сам себе: что это? настоящая любовь? Кто это? девушка, с которой он хочет связать свою судьбу? Рассказал, что пытался уже несколько раз написать Регине (" Я знаю " - Ада кивнула головой), но письма получались то слишком сухими, то полными слов, которые можно истолковать двояко, а давать девушке ложные надежды он не хочет ... и что делать теперь, как быть, не знает. Вот такая сложная ситуация получилась: обещать ничего не может и терять не хочет. И как теперь поступить - не знает ...

(... очень часто близкие и не очень просят у нас советов не потому, что им важно наше мнение, или они собираются совет этот, данный им по их же просьбе, как минимум, обдумать. Нет, вовсе нет! Они уже приняли решение давным-давно, и поступят в соответствии с этим решением, а совет наш просится лишь для того, что нужно же на кого-то переложить ответственность в случае неудачи. Чтобы была возможность сказать: "Это ты мне насоветовал(а), и вот что от твоих советов получилось!". И можете до пены изо рта доказывать, что говорили вы не только не об этом, а о диаметрально противоположном - значения эти оправдания не имеют никакого. Вы, со своим советом, выполнили свою роль "козла отпущения", можете быть свободны ... до следующего раза ...)

Ада хорошо знала, чем заканчиваются попытки принять участие в чьей-то судьбе и в делах сердечных. Однажды, будучи еще совсем молодой, она потеряла близкую подругу, обвинившую именно Аду в своем разрыве с любимым человеком, а потому долго молчала и раздумывала.

Но подруга, человек, в сущности, чужой, да и было это давным-давно. Сейчас перед ней, глядя умоляющими глазами, был ее любимый сын, ее мальчик, страдающий от любви и просто не готовый к серьезным отношениям. Пока не готовый. И, осторожно подбирая слова, не желая обидеть юношу, мать высказала своё мнение: письмо написать, но не давать девушке конкретных обещаний, которые не известно будут ли выполнены, но и не обрывать отношения окончательно. Дождаться ответа и уже потом, увидев реакцию Регины, думать, как быть дальше.

Марик повеселел. Мудрая мамочка, как всегда, отыскала способ выйти из затруднительного положения: вроде, как и девушку не потерял окончательно, но и обещаний никаких не давал. Честный и открытый. Принимайте таким, как есть ...

Написанное письмо еще сутки лежало на столе. Никто не торопился его отправить, никто не спрашивал, для кого оно и почему до сих пор лежит в доме. Только Нора, прочитав адресата, лукаво посмотрела на брата: - Хочешь, отправлю по дороге в институт? - Не нужно. Я сам.

И уже в этот же вечер, не желая выглядеть смешным и нерешительным в глазах семьи, отослал письмо в Ленинград.

***

Регина, не снимая пальто, сидела за столом, и в незнамо какой раз перечитывала письмо от любимого.

Мозг отказывался понимать слова, да они и не были сейчас важны, важен был сам факт: Он написал! Значит, не бросил ее после отъезда! Не отмахнулся, как от очередного курортного увлечения!

- Дождалась? - баба Оля, улыбаясь, смотрела на девушку: - Давай, раздевайся, поедим, а потом уже читай хоть до ночи.

После наскоро проглоченного обеда, Регина снова взяла в руки листки письма. Уже вдумчиво, никуда не торопясь, «смакуя» каждую строчку, перечитала вновь, стараясь понять и трезво оценить (что, правда, не всегда удавалось), слова и мысли любимого.

Учебники на сегодняшний вечер были отодвинуты в сторону. До глубокой ночи Регина писала ответ, точно так же, как и Марик, обдумывая и выверяя каждое слово, каждую строчку.

Интуитивно девушка выбрала верный тон для общения. Она поняла, что именно бурное проявление чувств напугало ее избранника (слишком быстрым был их роман), и так же очень не хотела его потерять. А потому письмо получилось спокойным и нежным. Оно не касалось летних отношений, девушка ни разу не намекнула на случившуюся между ними близость, но было наполнено описанием тоски по Городу и Морю, Аде и Норе, Додию и, конечно, Марику.

Дни Регины были заполнены учёбой и ожиданием.

Между молодыми людьми завязалась оживленная переписка.

Марик писал девушке чуть не каждый день.

Оказалось это так здорово: описывать прошедшие события, пусть бытовые и не самые важные, тому, для кого это интересно. Интересно читать полученные ответы и видеть, не очень-то и замаскированные слова любви.

Ада успокоилась.

Ее мальчик больше не нервничает и не терзается выбором. Зимой приедет в гости Регина, молодые люди встретятся, проведут некоторое время вместе, а дальше - видно будет.

***

Эта зима в Ленинграде была очень холодной.

Казалось, стужа собралась выморозить души из жителей Славного Города. Ветры, насквозь продувающие прямые Линии и Проспекты, валили с ног. Регина даже не представляла, что может быть так холодно.

Но пришло время зимней сессии, ее нужно сдать и уже совсем скоро девушка улетит в Город у Моря.

Туда, где тепло. Туда, где ее любят и ждут.

Уже куплен билет на завтра, уже сданы все экзамены и закрыты зачеты. Остался только один, сегодняшний, последний.

*** Ранним утром, окруженная такими же, как она сама, лимитой и питерцами, спешащими на работу и учёбу, выдыхающими клубы пара в насквозь промерзшем трамвае, Регина ехала в институт.

Спину, все сильнее побаливавшую в последние недели, пронзило насквозь болью, словно проткнуло раскаленным прутом.

Девушку выгнуло дугой, она вскрикнула и потеряла сознание, зависнув между зажавшими ее со всех сторон пассажирами.

Люди расступились, насколько это было возможно. Кто-то что-то кричал вагоновожатой, требуя экстренной остановки, кто-то хлопал Регину по щекам:

- Живая?

- Вроде да. Пульс есть.

- Скорую нужно вызывать. Вон телефонная будка на углу.

- Молодой человек, бегите к телефону, ноль-три вызывайте. Девушке плохо!

- Господи, худая-то какая ... как блокадница.

Всего этого Регина уже не слышала.

Ни голосов обеспокоенных попутчиков. Ни воя сирены приближающейся машины Скорой помощи.

Она весело бежала по Жемчужной тропе к Зеленому лугу, взяв за руку Ангела и уже видя впереди улыбающееся лицо своей прабабушки, бабы Оли.

Глава восьмая

Регина очнулась на больничной койке спустя несколько часов. Попыталась сесть. Спину снова пронзила боль. Уже не такая резкая и мучительная, но достаточная для того, чтобы девушка застонала.

Соседка по палате, увидев, что девушка пришла в себя, нажала кнопку вызова медперсонала.В палату вошел молодой, можно даже сказать: очень молодой, доктор.

Регина снова попыталась сесть:

- Мне в институт ехать надо. Сегодня последний экзамен. А завтра я улетаю в Город у Моря.

Доктор что-то разглядывал в бумагах, лежащих на тумбочке у изголовья Регины, качал головой. В его глазах мелькало то ли непонимание, то ли даже осуждение.

- Никуда вы, милая барышня, не поедете. Ни сегодня, ни завтра.

- Это почему же?

- Потому что вы в больнице и мне предстоит заниматься вашим здоровьем. Вообще не понимаю, как можно себя так запустить?

- Почему в больнице? Я себя нормально чувствую.Только спина немного побаливает.

- "Немного побаливает" - это потому, что уколов правильных вам сделали. Вот перестанут действовать уколы, и что потом? Снова сознание от боли терять будем? Вас что, мама не научила следить за своим здоровьем? И к врачам обращаться, если что не так?

Как всегда вопрос о матери отдался болью в сердце.

Что она могла ответить этому молодому врачу? Что любимым "рецептом" мамы была фраза: "Терпи, не сдохнешь"?

Ответить, конечно, можно, да кто же в такое поверит?

И Регина терпела. Терпела в детстве, когда шла в школу с высокой температурой, терпела и ждала, пока заживут разбитые коленки, терпела, уже став взрослой, сначала легкое побаливание, а потом все более сильную ломоту в пояснице, которая не отпускала уже больше года ... и дотерпелась ...

- Доктор, что со мной? - голос девушки стал хриплым, ей действительно было страшно.

Впервые ей было страшно за свое здоровье.

- С почками у вас проблема, барышня, а что именно и как долго лечить вас будем, скажу через пару дней, после того, как сдадите все анализы. И да - я ваш врач лечащий, меня зовут Олег Петрович. Ну все, отдыхайте пока, скоро сестричка придет. Будем брать анализы, исследовать-обследовать.

*** Олег Петрович закончил интернатуру в прошлом году.

Уже на последнем курсе института он решил специализироваться в урологии, именно этот раздел медицины казался ему наиболее интересным и перспективным.

Пройдя интернатуру в урологическом отделении районной больницы, остался работать здесь же.

Девушку привезли на скорой ранним утром и сразу же сдали с рук на руки только что заступившему дежурство Олегу.

... ( есть достаточное количество признаков, по которым врач может определить, что у больного почечная кома. Описывать их мы не станем, но признаки эти настолько явные, что вопросов, что же с этим пациентом? не возникает) ...

Девушку переодели, накололи всеми необходимыми препаратами и отвезли в палату.

Пришедший чуть позже заведующий урологией сказал Олегу:

- Принимай пациентку.

- Тяжелая она, хватит ли у меня опыта?

- Тяжелая ... но брать ее, кроме тебя некому. Так что начинай обследовать и лечить. В общем учись.

Олег Петрович немного растерялся от такой постановки вопроса: Учиться, нарабатывать опыт на таком тяжелом пациенте? А если он не справится? А если девушка умрет?

Вечером, придя домой, Олег решил посоветоваться с отцом, тоже урологом, но работающим в специализированной клинике, с "дорогим лечением не для всех".

- Правильно твой заведующий говорит. Чтобы набраться опыта, нужно лечить тяжелых больных. На одних циститах и импотенции карьеру не сделаешь, - отец смотрел на Олега, ожидая его реакции.

- Папа, а если я не смогу? если ошибусь? если девушка умрет?

- Значить так тому и быть. У каждого врача есть свое кладбище. Прими это как данность. Иначе нечего тебе делать в медицине. Сломаешься и не выдержишь.

Олег сидел напротив отца, уставившись в тарелку с остывшим супом, и все еще молчал. Желая помочь сыну принять правильное решение, отец добавил:

- Да и я рядом буду, подскажу и помогу, если уж совсем непреодолимые трудности возникнут. Не бойся, сын, все и всегда бывает в первый раз. Ты справишься, я в тебя верю.

На следующее утро Олег был в кабинете завотделением.

Еще не окончательный диагноз обещал быть страшным: у девушки предположительно диагностировали туберкулез почек. Как долго она болеет? Почему не лечилась? Заболевание с настолько специфическими симптомами, что не заметить его не возможно.

Олег дал окончательное согласие на лечение пациентки и, для начала, затребовал все ее документы. В потрепанном портфеле, кроме конспектов и учебников, нашли студенческий проездной и зачетную книжку.

Заглянув в палату, посмотрев, как себя чувствует его новая подопечная, врач засел за телефон. Нужно сделать несколько звонков, чтобы выяснить поточнее, кто эта девушка. Зимняя сессия вчера закончилась, но Олегу повезло. В деканате, куда он обратился первым делом, нашли документы Регины и сказали, что прописана девушка в общежитии.

Олегу повезло дважды. В общежитии, куда он позвонил, трубку взяла Алевтина, которая всю прошлую ночь провела с тётушкой, обзванивая больницы, отделения милиции, а под утро уже и морги, пытаясь отыскать пропавшую девушку. Алевтина, позвонив тётушке и, успокоив ее (Регина жива! Только в больнице), после обеда стучала в дверь кабинета Олега Петровича.

Только сейчас, отвечая на вопросы врача, Алевтина поняла, насколько мало она знает о девушке. Да что там мало! Ничего не знает, кроме места и даты рождения. Почти на все вопросы ответ был один: «Не знаю».

- Есть у девушки родители?

- Не знаю.

- Какие-то другие родственники?

- Не знаю.

- Давно ли у нее начались приступы?

- Не знаю.

Алевтина и сама понимала, что выглядит в глазах врача дура-дурой и обрадовалась, когда на очередной вопрос:

- Где девушка живет? в общежитии? - смогла уже развернуто ответить:

- Нет! С тётушкой моей живет. На Васильевском.

- Давно?

- Да уже полтора года.

Врач вскинул от бумаг непонимающие глаза:

- Как полтора года? И вы за это время ничего о ней так и не узнали?

Алевтина разозлилась не на шутку:

- А вы сами попробуйте ее о чем-то расспросить! Очень мне интересно будет узнать, что у вас получится! - Алевтина помолчала немного успокаиваясь:

- Девушка очень хорошая. И в учебе и дома. Тётушка моя любит ее, как родную. Но вот скрытная она сверх меры. Что там в ее жизни произошло? Кто его знает ... но на любой вопрос о доме, о детстве, ответа можете не ждать ... а впрочем, может она перед вами и откроется, кто знает ... хотя вряд ли ...

И, считая эту часть разговора законченной, Алевтина начала расспрашивать: что нужно принести? Какие-то продукты? может лекарства какие? или еще что?

- Ничего не надо. Девушку еще обследуют и лечение пока не назначено. Кормят в больнице хорошо, да и питание для почечников настолько специфическое, что дома не приготовишь. Да и нет нужды.

Олег Петрович записал домашний телефон Алевтины и провел ее в палату к девушке.

Регина обрадовалась посетительнице. Сразу заговорила о том, что должна была уже сегодня лететь в Город у Моря, что ее там ждут и, наверное, места себе не находят, не увидев ее в толпе прилетевших.

Написав на листке адрес, попросила Алевтину срочно отправить телеграмму:

- Только денег тут нет у меня. Кошелек где-то подевался. Я вам потом отдам за телеграмму.

- Да что ты такое говоришь?! Давай выздоравливай побыстрее. Мы с тётушкой приедем тебя проведать через пару дней.

Через час в Город у Моря полетела срочная телеграмма: " Регина лежит в больнице. Приехать не сможет. Подробности письмом".

*** В семье Ады ночь тоже прошла неспокойно. Все были удивлены тем, что Регина не приехала.

Удивлен и даже обижен был Марик: ну как же так? договаривались, строили планы на эти две недели, он даже отпуск на работе взял, чтобы побыть с девушкой вдвоем. Он ведь так соскучился. А тут, какая-то больница. Все планы летят к черту. Да и что там могло приключиться с Региной?

Марик нервничал. Ада вопросительно смотрела на сына:

- Что будешь делать?

- Пойду завтра отпуск отменю. Что еще остается делать?

- А как же Регина?

- Что как? Я почем знаю. Будем ждать письма, написала же: "подробности письмом".

... на этом разговор и закончился…

Уже вечером следующего дня Марик развлекал, упившихся и сорящих деньгами направо и налево моряков и рыбаков модными песнями и веселыми мелодиями.

Глава девятая

Пришла весна.

На Восьмое марта Олег Петрович принес всем своим пациенткам по тюльпанчику, и каждую прикроватную тумбочку теперь украшал цветок.

Его пациенткам повезло. Очень повело. До такого, обычного среди медиков, профессионального выгорания, когда неплохой, в принципе, человек и врач, настолько привыкает к чужой беде и боли, что становится к ним равнодушным, ему было еще очень далеко.

Олег, что называется, жил своей работой. Прекрасно владея двумя языками, выписывал книги и журналы с описанием новейших тенденций в диагностике и лечении, фармакологические справочники с перечнем новых препаратов. Очень часто вечер после ужина превращался в семейный консилиум, где отец и сын обсуждали ту или иную новинку, споря до хрипоты о целесообразности препарата или метода.

Мать Олега, выросшая в семье врача, не видела в этом ничего плохого: мальчик увлечен профессией, умен и, конечно, сделает головокружительную карьеру. А отец ему в этом поможет, что в этом плохого? все правильно. Так и должно быть.

Вот только напрасно сын согласился лечить ту, тяжелую, девушку. Судя по словам мужа, ее давно пора было прооперировать. Удалить к черту те ошметки почки, изъеденной туберкулезом, и дело с концом. А Олежка все возится и возится с ней. Вот даже с завотделением поругался недавно, пришлось отцу вмешаться, чтобы уладить конфликт. Не влюбился бы еще в эту калечку.

... в сказке о Пигмалионе много правды ...

Как всегда, утром, во время обхода, дольше всего Олег задержался у постели Регины.

Девушка явно шла на поправку. Он рискнул, не став ее оперировать, применив новую методику лечения и выбитые с боем, и не без помощи отца, препараты. Еще совсем немного времени и из больницы ее можно выписывать.

Вот только что потом?

Олег понимал, что суровый питерский климат очень быстро сведет на нет все его усилия. Малейшее переохлаждение, недостаточно продуманное питание, нервная нагрузка, и, как итог, вполне предсказуемый рецидив. Ей нужен профильный санаторий месяца на три, как минимум, и смена места жительства, как максимум.

Причем, необходимый максимум.

Регина, все еще прикованная к постели строгим режимом, читала долгожданное письмо, принесенное вчера пришедшей ее проведать Алевтиной.

Дважды в неделю Алевтина, иногда с тетушкой, а иногда одна, приезжала в больницу, чтобы проведать девушку.

Очень скоро она убедилась в том, что Регина в надежных руках, что врач, не смотря на молодость, и умен и внимателен, и заинтересован в выздоровлении своих пациенток, а не отбывает время в районной больнице, ожидая, пока освободится более "тепленькое" местечко.

И это женщину порадовало. С ее плеч спал груз ответственности за девушку, и Алевтина вернулась к обычной жизни: семья, работа, дважды в неделю навестить тетушку, совмещая эти проведывания с визитами в больницу к Регине.

Строгий постельный режим давно осточертел Регине. Минимальная больничная библиотека прочитана, можно было бы, конечно, попробовать достать конспекты (Алевтина бы поспособствовала) и продолжить обучение самостоятельно, а потом сдать сессию экстерном , но врач был категорически против: никаких нагрузок! Умственных в том числе! Лежим, думаем о хорошем и выздоравливаем!

И Регина, что бы как-то отвлечься от мыслей о болезни, снова начала писать письма.

Конечно, почти сразу, как только ей стало получше, она написала Марику. Не желая пугать любимого страшным диагнозом, ограничилась, тем, что у нее " небольшая проблемка с почками", которую быстро устранят и девушка вскоре снова будет "на ногах".

Написала письмо Аде, которое, в принципе, оказалось почти дословной копией письма к Марику в том, что касалось болезни, но было уже другим в вопросах о жизни семьи. Написала длинное и уже более подробное письмо Соне, от которой не скрывала ни своего диагноза, ни страха перед возможными последствиями.

Завязалась оживленная переписка со всеми тремя адресатами. Соня, у которой на этот момент уже было двое сыновей, находила время для того, чтобы отвечать на каждое письмо, подробно излагая новости: «Анна живет хорошо. Сына она окрестила, дав мальчику имя Богдан. Малыш растет крепким и здоровым, и Анна в нем души не чает. Толик не пьет, все время достраивает и перестраивает дом, завел немаленькое хозяйство. В утепленном сарае всегда весело похрюкивает пара кабанчиков, нагуливая мясо и сало, в клетках растут и размножаются кролики-великаны и кудахчут куры. Матрена выделила для старшего сына шмат огорода, где Анна выращивает овощи, вскапывая, высаживая, окучивая и поливая будущий урожай для семьи. Вот только располнела она после последних родов сверх меры и никакая работа в доме и на огороде с нажитыми килограммами не справляется, Анна по-прежнему остается тёткой весьма корпулентной.

Ева часто заходит к ней в гости, но отношения уже не те. Из закадычной дружбы они превратились в приятельство. Да это и понятно, слишком разные у них на сегодня интересы. Отец Сони все в том же состоянии, периоды ремиссии сменяются обострением, как только он перестает принимать таблетки, так что нужно постоянно держать его под контролем. Анна, наконец-то "взяла верх" над подругой юности: а как же? у нее вон как все в жизни удалось! Сын, хозяйство, дом, муж нормальный! А у Евы ... да что там говорить: не повезло подружке. Тянет, бедолага, и себя и больного мужа и младшую дочь на одну свою зарплату. А что там платят в том детсаду? Копейки. Курам на смех».

Получив одно из первых писем от Регины, Соня обо всем рассказала матери. Женщины долго советовались, нужно ли поставить в известность Анну о болезни Регины? Раздумывали и так и эдак, и в результате решили: нужно Анне рассказать. Как бы она не относилась к дочери, но ведь она мать. Должна знать.

Сказано - сделано.

В один из приходов в гости Ева обо всем, достаточно подробно, поведала подруге.

Реакция Анны не просто удивила, огорошила и Еву и Соню.

Закусив губу, вскинув на подругу взбешенные глаза, Анна чуть не кричала: - Я здесь причем? Она шлялась неизвестно где, подхватила заразу неизвестно от кого, а теперь что? К мамочке? Я ей не доктор! Пусть на меня и не рассчитывает! И ехать к нам не вздумает! А то еще Богданчика заразит! Хватит мне и того, что из-за нее Гришенька умер!

Ева остолбенела: - Анна, да что ты такое говоришь? Причем тут Регина к смерти Гришеньки? Никто к тебе ехать не собирается. Ты хоть письмо напиши дочери, она серьезно больна и твое письмо станет для нее поддержкой.

- Нечего мне ей писать. И поддерживать нечем. Могу выслать десять рублей на лекарства, если совсем уж без моей помощи обойтись не может. Давай адрес!

- Думаю, без твоего червонца твоя дочь обойдется, - ответила Ева, и адрес не дала.

Соня, когда мать рассказала ей о своем разговоре с подругой, была возмущена. Она, выросшая в любви и взаимопонимании с самым родным и близким человеком, не могла понять: как? как такое в принципе возможно? как Анна, безмерно любящая своих сыновей, может быть так безразлична к судьбе дочери?

И, конечно, поддавшись эмоциям, написала обо всем Регине.

Уже через день Соня пожалела об этом, но письмо написано, отправлено, и к концу недели получен ответ.

Прочитав письмо Сони, Регина не расплакалась, не удивилась и даже не огорчилась, только жаром обдало щеки и что-то кольнуло под лопаткой.

" Это от лекарств",- подумала девушка и уже вечером написала ответ:

Она просила Соню не осуждать ее мать. Наверное, в жизни всему есть причины, просто их не каждый разглядит и поймет. Наверное, она, Регина, не была такой, как хотела ее видеть мама, а стала для Анны "сплошным разочарованием", но это все поправимо и исправимо. Регина обязательно выздоровеет, доучится, найдет хорошую работу, выстроит большой дом, выйдет замуж, родит детей. И вот тогда, только тогда, приедет к маме. Мама увидит, как многого сумела добиться в жизни ее дочь, поймет свою ошибку и обязательно дочку полюбит ... а пока ... не нужно ей ничего рассказывать, не нужно ее злить и расстраивать, ведь она, действительно, не доктор и помочь ничем не сможет.

Письмо написано, запечатано, и вечером, вместе еще с двумя, возвращаясь из больницы домой, Олег Петрович, по просьбе девушки, вбросил его в почтовый ящик.

Намного больше радости приносили письма Ады и Марика.

Ада рассказывала о жизни семьи, о том, что эта зима в Городе быланеобычайно теплая, и уже в конце февраля на каждом углу продают букетики первоцветов. О том, что Нора учится хорошо и с удовольствием, о том, что ее будущее замужество дело почти решенное. Мальчик, с которым Нора встречается почти два года, им с Додием очень нравится. Семьи познакомились поближе еще год тому, но решили, что в начале Нора окончит институт (слава Богу, в педине заниматься всего четыре года), а потом уже сыграют свадьбу. О сыне Ада вспоминала вскользь, да и не было необходимости в сведениях из вторых рук.

Марик писал сам. Писал часто. По два раза в неделю Алевтина приносила девушке письма от любимого.

Регина читала и перечитывала строки, наполненные любовью, нежностью и заботой.

Несколько раз Марик порывался приехать, но девушка не хотела, чтобы он видел ее в таком плачевном состоянии, прикованную к постели, с вечными капельницами и катетерами. Нет, она не могла себе позволить предстать перед мужчиной, даже любимым и любящим, в таком нелицеприятном виде.

Вот выздоровеет, тогда и увидятся ... и уговаривала Марика не волноваться, и не спешить с приездом.

*** Олег пришел домой в явной растерянности. Было видно, что его что-то гложет, какая-то проблема не дает ему покоя, не находя ответа и решения.

Поужинав, он продолжал сидеть за столом, сосредоточено морща лоб и разглядывая пустую тарелку, словно надеясь разглядеть ответы в узорах фарфора.

Отец, не выдержав затянувшегося молчания, реши прервать его первым:

- Что там у тебя случилось, сынок? Не уж-то твоей подопечной хуже стало?

- Да нет, папа, - Олег взглянул на отца:

- Ей лучше. Намного лучше. Процесс блокирован и девушка почти здорова. Да что там - почти. Она здорова! У этой худышки такая сила воли, такая тяга к жизни, что можно только удивляться. Я и сам не ожидал такого быстрого прогресса. Думаю, именно этот случай ляжет в основу моей будущей диссертации.

Отец довольно улыбнулся: молодец мальчик! Оправдывает возложенные на его надежды.

- Так что же тебя беспокоит?

- Дальше что? Даже если я выбью ей путевку в профильный санаторий, это лишь временно отсрочит проблему. Ей нужно менять климат. Питер не для нее, ты же сам это понимаешь.

- Пусть возвращается на родину, в Украину. Ты говорил, что она оттуда родом.

- Некуда ей возвращаться. Я так понял со слов дамы, что ее проведывает.

- А сама она что говорит? Что о своей родне рассказывает? Не может быть, чтобы у человека не было никого из близких, не послевоенное ведь время.

- А ничего она не рассказывает! Молчит, только глаза отводит!

*** (...очень скоро, попытавшись поговорить с пациенткой, Олег понял и перестал осуждать Алевтину, которая, так же как и он, ничего не могла рассказать о «допитерской» жизни девушки. Разговорить эту молчунью было невозможно. Ответы были однозначными и ни о чем не говорящими: "Да, родители были. Теперь их нет. Да, родственники были. Погибли в авиакатастрофе. Да, теперь она одна" ...)

***

- Но кроме родственников должны же быть друзья, знакомые. Человек не может жить в вакууме, - отец продолжал развивать тему, желая помочь сыну найти решение.

- А ты знаешь, папа, ты прав! Друзья есть точно! Письма пачками приходят, и сама она пишет кому-то чуть не каждый день!

- Ну так спроси у нее с кем идет такая оживленная переписка?

- Она не скажет. Точно не скажет. И пробовать не стоит.

- Значит, возьми пару писем и прочти сам!

Мать Олега, сидящая на диванчике в столовой и что-то сосредоточенно вывязывающая спицами, внимательно прислушивающаяся к разговору мужчин, решила принять в нем участие:

- Ну что ты такое говоришь? Нельзя читать чужую переписку, - она лукаво посмотрела на мужа, словно вспоминая какой-то эпизод их совместной жизни.

- Когда идет речь и жизни и о будущем - можно! - отец хлопнул ладонью по столу, как бы ставя точку в разговоре.

Конец Второй Части