Мировая в огне. Книга 3. Зеленый Ад.

Пролог. Рейс 815.

В просторном салоне бизнес-класса трансокеанского лайнера, летящего сквозь ночь на высоте десяти тысяч метров, царил полумрак. Большинство пассажиров уже спали, укутавшись в мягкие пледы с логотипом авиакомпании, но в пятом ряду жизнь кипела. Здесь, оккупировав центральные места, расположилась странная компания из пяти мужчин, каждый из которых выглядел так, словно сбежал со съемочной площадки военного фильма. Они летели в Калифорнию на «Living History» — главный фестиваль исторической реконструкции, где планировали на три дня забыть о современном мире.

Джон Макклейн, бывший боец SWAT из Оклахомы, а ныне инструктор по тактической стрельбе, сидел у иллюминатора. Его внушительная фигура — метр девяносто пять роста и сто двадцать килограммов мышц — с трудом умещалась даже в широком кресле бизнес-класса. Он был одет в футболку с принтом «USMC», на коленях лежала ковбойская шляпа, а в руках он вертел тяжелую, хромированную зажигалку Zippo, ритмично щелкая крышкой: клац-чпок, клац-чпок. Этот звук действовал на нервы педантичному соседу, но Джон не обращал внимания. Он был взвинчен, как перед штурмом наркопритона.

— Эй, Вик! — Джон толкнул локтем в бок сидевшего посередине Виктора Волкова, крепкого русского с ежиком седеющих волос. — Ты спишь, что ли? Брось, отоспимся в окопах. Спорим на ящик «Бадвайзера», что мои парни из 1-й дивизии морской пехоты на фестивале надерут задницу твоим красноармейцам в сценарном бою? У нас огневая мощь выше. «Томпсоны», «Бары», огнеметы. Против ваших «мосинок» — это как танк против велосипеда.

Виктор приоткрыл один глаз, лениво потянулся и усмехнулся:

— Огневая мощь — это хорошо, Джонни. Но у нас есть дух. И саперные лопатки. В ближнем бою твои «Томпсоны» не помогут, когда тебе череп проломят.

— Дух! — хохотнул Джон так, что стюардесса в другом конце салона вздрогнула. — Дух хорош, когда есть патроны. А у нас их будет гора. Я везу с собой в багаже реплику пулемета Браунинга M1919. Зверь-машина! Таможенники в аэропорту чуть инфаркт не схватили, когда увидели ствол на сканере. Пришлось показывать лицензию коллекционера и три раза объяснять, что он стреляет только газом.

Джон отвернулся к иллюминатору. Там, внизу, под крылом с мигающим стробоскопом, лежала бесконечная, бархатная чернота Тихого океана. Ни огонька, ни корабля. Только бездна.

— Красота, — пробормотал он, прижавшись лбом к холодному стеклу. — Вот бы сейчас на Гавайи, а? Забить на фестиваль, лечь на пляже Вайкики, взять ледяное пиво, смотреть на девочек в юбках из травы… А мы летим в пыль и грязь.

— Ты сам этого хотел, Джон, — заметил Клаус фон Штайнер, сидевший справа, у прохода. Немецкий инженер не спал. Он что-то чертил стилусом на планшете, поправляя очки в тонкой оправе. На его столике стоял идеальный порядок: салфетка, стакан воды, планшет. — Реконструкция требует жертв. Комфорт — это для туристов.

— Скучные вы, европейцы, — Джон зевнул, обнажив крепкие зубы. — Никакого романтизма. Вот Артур меня понимает. Эй, Арти!

Он попытался дотянуться через проход до британца Артура, который спал в соседнем ряду, надвинув кепку на глаза, но не достал.

— Оставь его, — сказал Виктор. — Пусть спит.

В переднем ряду, спиной к ним, сидел Кенджи. Японец был неподвижен, как статуя Будды. Он надел наушники и, казалось, медитировал, полностью отрешившись от суеты салона.

— И самурай наш в нирване, — хмыкнул Джон. — Ладно. Пойду разомну ноги. Затекли, сил нет. Этот «Боинг» строили для карликов.

Джон попытался встать, но Виктор опередил его.

— Сиди, Джонни. Я сам выйду. Мне тоже надо… освежиться.

Виктор отстегнул ремень безопасности. В ногах у него стоял огромный, туго набитый гермомешок, который он, вопреки правилам, протащил в салон. Виктор подхватил его.

— Ты с мешком в туалет? — удивился Клаус, отрываясь от чертежа.

— Привычка, — бросил Виктор. — Все свое ношу с собой.

Он шагнул в проход, протискиваясь мимо Клауса.

Джон остался сидеть у окна, глядя на удаляющуюся спину друга. В этот момент он почувствовал странную вибрацию. Не звук, а дрожь, прошедшую по корпусу самолета, как будто гигантская струна лопнула где-то в недрах конструкции.

— Эй, шеф! — крикнул он вполголоса, обращаясь к невидимому пилоту. — Полегче на поворотах! Дрова везешь? Но шутка застряла в горле.

Свет в салоне мигнул раз, другой, и погас окончательно. Включилось аварийное освещение, залившее все пространство зловещим, кроваво-красным светом. Пассажиры начали просыпаться, послышались испуганные возгласы.

А за окном…

Джон прильнул к стеклу. Небо, еще секунду назад черное и спокойное, вдруг полыхнуло. Это была не молния. Это был свет… зеленый? Тошнотворно-яркий, ядовитый, неестественный цвет, который, казалось, исходил не снаружи, а из самой ткани пространства. Небо словно разорвало изнутри.

Монотонный гул турбин сменился визгом разрываемого металла и воем ветра. Самолет клюнул носом.

— Oh, shit… — выдохнул Джон, вжимаясь в кресло.

Гравитация сошла с ума. Пол ушел из-под ног. Джона вдавило в сиденье с такой силой, что потемнело в глазах. Он увидел, как Кенджи в переднем ряду обернулся. Лицо японца было перекошено не страхом, а странным, пугающим пониманием. Он смотрел прямо на Джона, и его губы шевелились, словно он читал мантру.

Потом самолет тряхнуло так, что зубы лязгнули. Обшивка над головой лопнула с треском, похожим на выстрел пушки. В салон ворвался ледяной ураган, срывая обшивку, вырывая вещи из рук.

Джон увидел, как Виктора, который стоял в проходе, подбросило к потолку, а потом швырнуло назад, в хвост самолета. Клаус вцепился в подлокотники, его планшет улетел в вихре бумаг и мусора.

— Держись!!! — заорал Джон, но его крик потонул в реве катастрофы.

Мир вокруг свернулся в спираль, зеленый свет залил глаза, выжигая сетчатку. Сознание погасло, как выключенный телевизор. Осталась только пустота и ощущение падения в бесконечность.

Глава 1. Утро, которого не было.

Первое чувство, которое вернулось к Джону Макклейну из черной бездны небытия, была боль. Тупая, пульсирующая, всеобъемлющая боль, словно его огромное тело пропустили через промышленную мясорубку, а потом небрежно, наспех собрали заново, забыв прикрутить пару важных деталей и перепутав нервные окончания. Он лежал на спине, раскинув руки крестом, и смотрел в бесконечный, колышущийся зеленый потолок. Это были листья. Огромные, мясистые, глянцевые листья древних папоротников и пальм, которые сплетались в плотный, непроницаемый купол, надежно закрывая небо. Сквозь прорехи в листве, как через амбразуры, пробивались яркие, слепящие, кинжальные лучи солнца, разрезая влажный полумрак столбами света, в которых танцевали пылинки и мошки.

Воздух был густым, липким, тяжелым, как в перетопленной русской бане. Он пах гнилью, прелой листвой, мокрой землей, плесенью и приторно-сладким, дурманящим ароматом незнакомых тропических цветов, от которого кружилась голова и подступала тошнота. И звуки. Джунгли не молчали ни секунды. Они орали, кричали, стрекотали, жужжали, шипели и ухали тысячами голосов невидимых существ, создавая какофонию жизни, в которой человек был лишним.

Джон попытался сесть. Мир качнулся, накренился и поплыл перед глазами. К горлу подступил ком.

— Твою мать… — прохрипел он, сплевывая вязкую слюну. Голос был сиплым, каркающим, чужим, словно он молчал неделю или кричал до срыва связок. Язык распух и прилип к небу.

Он посмотрел на себя. На нем была его любимая серая футболка с выцветшим логотипом Корпуса морской пехоты США — теперь грязная, пропитанная потом, покрытая зелеными пятнами и порванная на плече. Джинсы «Levi’s» были покрыты коркой глины и слизи. Новые трекинговые кроссовки «Nike», купленные специально для поездки за бешеные деньги, чудом остались на ногах, хотя шнурки развязались и были забиты грязью.

— Где я? — он с трудом сфокусировал взгляд, пытаясь отогнать дурноту. — Гавайи? Мы упали на Гавайи? Или это какой-то затерянный остров в Тихом океане, вроде того, где снимали «Кинг-Конга»?

Но это было не похоже на туристический курорт с открытки. Это были дикие, первобытные, непроходимые джунгли, которые не видели топора. Лианы толщиной с руку свисали с деревьев, как петли виселиц, готовые удавить. Под ногами чавкала болотистая почва, покрытая толстым слоем гниющих растений, в котором кишмя кишели насекомые. В воздухе висели тучи москитов, которые уже начали пить его кровь.

Джон встал, пошатываясь, хватаясь за ствол дерева, покрытый влажным мхом. Он был огромным мужчиной — метр девяносто пять роста, сто двадцать килограммов мышц и живого веса, бывший борец и спецназовец, — но сейчас он чувствовал себя маленьким, слабым, разбитым и уязвимым, как ребенок, потерявшийся в огромном, враждебном лесу.

Он похлопал по карманам, проверяя содержимое. Смартфон. Он достал его дрожащими пальцами. Экран был разбит в мелкую крошку, паутина трещин покрывала стекло, корпус погнут буквой «Г». Бесполезный кусок пластика, стекла и микросхем.

— Связи нет, — констатировал он мрачно. — Навигатора нет. Интернета нет. Класс. Робинзон Крузо с айфоном.

В другом кармане нашлась зажигалка Zippo. Тяжелая, хромированная, с гравировкой орла. Он щелкнул крышкой. Язычок пламени, ровный и сильный, осветил полумрак, пахнуло бензином. Работает. Уже что-то. Огонь — это жизнь, это защита, это надежда.

Он начал пробираться сквозь заросли, ломая ветки руками, стараясь не наступать на подозрительные бугорки и корни. Ему нужно было найти своих. Виктора, Клауса, Артура, Кенджи. Они сидели рядом. Они должны быть где-то здесь. Или хотя бы найти свои вещи. Без снаряжения, без воды, без оружия в этих джунглях он долго не протянет.

Через сто метров, когда пот уже заливал глаза, разъедая их солью, а дыхание сбилось, он увидел это. На ветвях высокого, раскидистого дерева, похожего на баньян, метрах в пяти над землей, висел черный, массивный предмет.

Его кейс. Ударопрочный, герметичный пластиковый оружейный кейс «Pelican», в котором он вез свое снаряжение для реконструкции. Он застрял в развилке толстых ветвей, видимо, выпав из разломившегося фюзеляжа самолета еще в воздухе и упав сюда.

— Моя прелесть, — выдохнул Джон с облегчением, которого не испытывал давно. — Ты здесь. Ты меня ждал.

Он полез на дерево. Это было нелегко. Ветки были скользкими от мха и влаги, кора царапала руки до крови, а собственный вес тянул вниз. Но армейская подготовка, полученная в учебке двадцать лет назад и поддерживаемая в зале, плюс природное упрямство сделали свое дело. Он, кряхтя и ругаясь, добрался до кейса, уперся ногами в ствол и с силой толкнул его вниз.

Тяжелый ящик рухнул на землю с глухим ударом, проломив кусты папоротника. Джон спрыгнул следом, пружиня ногами, подняв фонтан брызг.

Кейс выдержал. Хвала американскому пластику и инженерам. Замки открылись с мягким, приятным щелчком, выпуская наружу запах оружейного масла, кожи и дома. Внутри, в аккуратно вырезанных поролоновых ложементах, лежало его сокровище.

Форма морской пехоты США образца 1941 года (USMC P41 HBT) — куртка и штаны из плотной, добротной хлопчатобумажной саржи оливкового цвета. Тяжелые кожаные ботинки «boondockers» с гетрами. Брезентовый ремень с подсумками, фляга в чехле, аптечка. И, конечно, нож. Ka-Bar. Классический боевой нож морпеха. Это была качественная современная реплика из углеродистой стали, бритвенно-острая, с наборной кожаной рукоятью. Джон вытащил его из ножен, проверил лезвие пальцем. Оно хищно блеснуло в полумраке.

Но главным сокровищем был он. Пулемет Браунинга M1919A4. Точнее, его макет. Тяжелая, угловатая стальная дура весом в 14 килограммов. Перфорированный кожух ствола, пистолетная рукоятка, прицельная планка. Ствол был пропилен снизу, затвор заварен намертво сваркой, механизм подачи ленты удален. Стрелять из него было физически невозможно. Но выглядел он устрашающе, как настоящая машина смерти. И весил как настоящий.

Джон погладил холодный, шершавый металл кожуха, как гладят любимую собаку.

— Жаль, ты не стреляешь, дружище. Сейчас бы очередь в небо, чтобы распугать этих обезьян… Но как дубина ты сойдешь. Череп проломишь любому с одного удара.

Он быстро переоделся. Джинсы и футболка, пропитанные потом и грязью, полетели в кусты — они здесь бесполезны, сгниют за неделю в этом климате. Форма села как влитая. Ткань была плотной, но дышащей, защищала от колючек и назойливых насекомых. Он зашнуровал высокие ботинки, надел на голову каску М1 (стальную, настоящую, времен войны, которую он купил на eBay за двести долларов), обтянутую камуфляжной сеткой. На пояс повесил нож и флягу (пустую, к сожалению, но это поправимо). Макет пулемета взвалил на правое плечо, как бревно.

Теперь он чувствовал себя увереннее. Он был не потерянным туристом в майке. Он был морпехом. Пусть и ряженым, но морпехом. А морпехи не сдаются и не ноют.

Джон двинулся дальше, стараясь держать направление на запад, ориентируясь по солнцу, которое пятнами пробивалось сквозь листву. Джунгли становились гуще, непроходимее, враждебнее. Лианы цеплялись за ноги, как силки, корни, скрытые в траве, норовили сбить с шага.

Вдруг он заметил на влажной земле, у ручья с мутной водой, следы. Он остановился, присел на корточки, внимательно разглядывая отпечатки.

Следы были странными. Это были не армейские сапоги, не ботинки с рифленой подошвой и не босые ноги местных жителей. Это был четкий, глубокий отпечаток резиновой подошвы с отделенным большим пальцем. Как копыто раздвоенное.

— Таби? — удивился Джон, вспомнив картинки из книг по истории и фильмов про ниндзя. — Японская обувь? Здесь? В этой глуши?

Он провел пальцем по следу. Края были четкими, вода еще не успела их размыть и заполнить. Свежие. Прошли час назад, не больше. Группа из пяти-шести человек. Шли цепочкой, след в след, профессионально.

«Если это реконструкторы, то они полные психи, — подумал он. — Залезть в такую глушь, в такой обуви… Или это местные? Но местные ходят босиком или в сандалиях».

Он пошел по следу. Осторожно, стараясь не шуметь, не наступать на сухие ветки, которые трещат, как выстрелы. Пулемет давил на плечо, но Джон не обращал внимания на вес. Через километр он вышел на небольшую, скрытую густыми деревьями поляну. Здесь было кострище, недавно потухшее, угли еще дымились, пахло горелым деревом. Вокруг валялся мусор.

Джон поднял пустую консервную банку. Жестяная, ржавая банка из-под рыбы. На этикетке — непонятные иероглифы и красный круг с лучами на белом фоне. Флаг Восходящего Солнца. Рядом, в примятой траве, валялся обрывок газеты. Бумага была желтой, ломкой от влаги.

Джон разгладил лист на колене. Иероглифы он не понимал, но цифры в углу страницы были арабскими, понятными любому.

1941. 09. 15. Сентябрь 1941 года. Холод прошел по спине, пробивая даже через липкий жар тропиков. Волосы на затылке зашевелились.

— Это не реконструкция, — прошептал Джон, и его голос дрогнул. — Это не игра. Это, мать его, Филиппины. Или Китай. И здесь японцы. Настоящие японцы. Солдаты Императора.

Он понял, что попал. Попал не просто на остров, а во времени. В самое пекло, за три месяца до Перл-Харбора.

Впереди, за плотной стеной зелени, послышался шум. Крики. Женский плач. Грубая, лающая, отрывистая речь. Лай собак.

Джон замер, превратившись в слух. Звуки шли со стороны, куда вели следы. Он опустил пулемет на землю, чтобы не мешал, и пополз через кусты, раздвигая ветки ножом, стараясь быть бесшумным. Через пятьдесят метров перед ним открылась картина, от которой у любого нормального человека сжались бы кулаки, а кровь ударила бы в голову.

В низине, у изгиба мутного ручья, стояла небольшая деревня. Десяток хижин на сваях, крытых пальмовыми листьями. Мирная, бедная жизнь, разрушенная в один миг. В центре деревни, на утоптанной земляной площадке, стояли люди. Местные жители — филиппинцы. Смуглые, невысокие, в плетеных шляпах и простой одежде. Мужчины, женщины, дети. Они стояли на коленях в грязи, сбившись в кучу, обнимая друг друга, дрожа от страха.

Вокруг них ходили солдаты. Они были одеты в форму цвета хаки, с обмотками на ногах, в кепи с характерными «ушами»-назатыльниками, свисающими на шею. В руках — длинные винтовки «Арисака» с примкнутыми длинными, хищными штыками-мечами. Японская императорская армия. Разведка. Их было человек десять. Передовой отряд, прощупывающий местность. Офицер, в фуражке и с длинным самурайским мечом на поясе, кричал что-то на смеси японского и ломаного английского, тыча пальцем в карту.

— Rice! Food! Where Americano? Speak! (Рис! Еда! Где американцы? Говори!)

Старик-филиппинец, видимо, староста, с седой бородкой, что-то ответил, отрицательно качая головой и показывая пустые руки. Офицер размахнулся и ударил его ножнами меча по лицу. Звук удара был сухим и страшным, как хруст ветки. Старик упал, из разбитого носа хлынула кровь. Женщины закричали, дети заплакали.

— No lie! (Не врать!) — заорал японец, лицо его перекосилось от бешенства. Он выхватил меч. Клинок сверкнул на солнце, как молния, отражая лучи.

Он замахнулся над лежащим стариком, собираясь снести ему голову одним ударом.

Джон не думал. Времени на раздумья, на оценку рисков, на план «Б» не было. У него не было огнестрельного оружия. У него была только железная дубина весом в 14 кг, нож и ярость. И еще у него был голос. Голос сержанта полиции, от которого глохли наркоторговцы в гетто и писались в штаны новобранцы в учебке.

— HEY! — заорал он, вставая во весь рост на краю джунглей, ломая кусты своим весом. — GET AWAY FROM HIM, YOU BASTARD! (Отойди от него, ублюдок!)

Голос прогремел над поляной, как гром небесный, заглушая плач и крики. Японцы вздрогнули, обернулись. Они увидели кошмар. Огромного, двухметрового американца в каске, грязного, страшного, который держал на бедре тяжелый пулемет, направив черный зрачок ствола прямо на них.

— Drop it, assholes! (Бросьте это, ублюдки!) — рявкнул Джон, делая шаг вперед, наступая на них, как танк. — Или я превращу вас в суши!

Японцы замерли. Они видели пулемет. Они знали, что такое Браунинг 30-го калибра. Они знали, что эта машина смерти превратит их всех в кровавый фарш за одну секунду, прежде чем они успеют поднять винтовки. Они не знали, что он не стреляет. Страх перед «американской мощью» сработал. Офицер замешкался, опустил меч, глядя на дуло пулемета расширенными глазами. В его взгляде мелькнуло сомнение и страх.

Этого мгновения хватило. Джон понимал: если он нажмет на спуск и ничего не произойдет, его убьют. Блеф работает только секунду. Он швырнул тяжелый макет пулемета прямо в группу солдат, стоящих ближе всего. Четырнадцать килограммов стали пролетели пять метров и врезались в грудь солдата, сбив его с ног с хрустом ломающихся ребер.

— A-a-a! — заорал Джон и рванул вперед.

С голыми руками и ножом. Как разъяренный медведь. Он влетел в толпу японцев, как шар для боулинга в кегли, сбивая их с ног своей массой. Удар плечом — первый солдат отлетел на пять метров, сломав бамбуковую стену хижины, и остался лежать. Удар ножом — лезвие Ka-Bar вошло под ребра второму, который пытался ударить штыком. Джон провернул нож и выдернул его, фонтан крови брызнул на форму.

Офицер опомнился. Он понял, что пулемета нет, что это была уловка.

— Banzai! — взвизгнул он и взмахнул мечом, метя Джону в шею.

Джон увернулся, нырнув под удар. Лезвие катаны рассекло воздух над головой, срезав ветку пальмы.

Джон перехватил руку офицера с мечом. Сжал запястье своей огромной ладонью, как тисками. Хруст кости. Офицер закричал, меч выпал из ослабевших пальцев. Короткий, страшный удар лбом в лицо. Нос японца превратился в месиво. Он рухнул как подкошенный. Остальные солдаты, видя, что их командир повержен, а перед ними бешеный гигант, который убивает руками, открыли беспорядочный огонь. Но они боялись задеть своих в этой свалке. Пули свистели мимо, впиваясь в землю и стены хижин.

Джон крутился волчком, используя тела врагов как живой щит. Он вырвал винтовку у одного зазевавшегося солдата, ударил прикладом в челюсть другого, ломая зубы.

Филиппинцы, увидев, что американец бьет японцев, что их мучители повержены и в замешательстве, тоже бросились в драку. С мачете, с палками, с камнями. Женщины кидались с ногтями, раздирая лица врагам. Толпа, обезумевшая от ярости и страха, смяла разведчиков.

Через минуту все было кончено. Десять японских солдат лежали на красной от крови земле. Мертвые или без сознания, затоптанные толпой.

Джон стоял посреди этого побоища, тяжело дыша, упираясь руками в колени. Его форма была в крови — чужой и своей, штык зацепил предплечье, оставив глубокий порез. Он подошел к офицеру. Тот еще шевелился, пытаясь ползти, хрипя.

Джон поднял его меч. Тяжелая, остро заточенная катана с шелковой оплеткой рукояти. Баланс был идеальным.

— Твой меч мне пригодится, самурай, — сказал он, вытирая лезвие о мундир японца. — Ты его недостоин. Ты бил старика.

Он нашел на поясе офицера кожаную кобуру. Расстегнул. Там лежал пистолет «Намбу» Тип 14. Странный, угловатый, похожий на «Люгер», но настоящий.

Джон проверил магазин. Полный. Дослал патрон в патронник. Щелчок затвора прозвучал как музыка.

— Теперь у меня есть ствол, — усмехнулся он, чувствуя тяжесть оружия в руке. — Теперь повоюем по-настоящему.

Старик-филиппинец, староста деревни, с трудом поднялся, вытирая кровь с разбитого лица краем рубахи. Он подошел к Джону, низко поклонился, сложив руки на груди.

— American? (Американец?), — спросил он с надеждой и благоговением, словно перед ним стоял святой.

— Yeah (Да), — кивнул Джон, сплевывая кровь. — US Marine. United States Marine Corps. Сержант Макклейн.

— You save us. Thank you. Japan bad. Very bad. They kill. (Вы нас спасли. Спасибо. Япония плохая. Очень плохая. Они убивают.)

Джон посмотрел на джунгли. Он знал историю. Он знал, что это только начало. Это была разведка. Основные силы японцев высадятся в заливе Лингаен в декабре. Они вернутся. И их будет много. Тысячи. Танки, самолеты, артиллерия.

— Слушай меня, старик, — сказал он, глядя в глаза филиппинцу. — Уводи людей. В лес. В горы. Здесь оставаться нельзя. Они придут снова и сожгут все. Они будут мстить за этот отряд.

— Мы уйти, — кивнул старик. — Мы знать горы. Мы знать тропы. Ты идти с нами?

— Я пойду с вами. Мне нужно найти своих. Если они есть на этом острове.

Джон поднял свой макет пулемета, закинул его на плечо — тяжесть была привычной и успокаивающей. В правой руке он сжимал японский меч. За поясом торчал пистолет и нож.

— Война пришла, — сказал он тихо, глядя на солнце, которое садилось за пальмы, окрашивая небо в цвет крови. — И я, кажется, первый американец, который вступил в бой. Пока Вашингтон спит, Джонни Макклейн уже работает.

Он сплюнул.

— Ну что ж. Потанцуем, суки.

Он развернулся и зашагал к джунглям, ведя за собой спасенных людей. Впереди была неизвестность, джунгли и война, которую он не выбирал, но которую обязан был выиграть, чтобы выжить.

Глава 2. Тени в раю

Новый дом, который обрели беженцы из сожженной деревни и их странный, огромный защитник, прятался высоко в горах, словно орлиное гнездо, затерянное среди облаков. Деревня принадлежала племени ифугао — древнему народу охотников за головами, которые веками жили в изоляции, превращая крутые склоны гор в изумрудные лестницы рисовых террас. Это было инженерное чудо, созданное без машин и чертежей, только трудом и упорством. Ступени гигантской лестницы уходили вверх, к небу, и вниз, в туманные ущелья, где ревели горные реки.

Сама деревня казалась игрушечной, застывшей во времени. Десяток хижин на высоких сваях, с остроконечными крышами из пальмовых листьев, сгрудились вокруг центральной площади, утрамбованной босыми ногами поколений. Дымки костров лениво поднимались в небо, смешиваясь с облаками, которые здесь, на высоте двух тысяч метров, цеплялись за крыши. Огромные, черные буйволы-карабао с влажными носами и изогнутыми рогами лежали в грязевых лужах, лениво пережевывая жвачку и отмахиваясь хвостами от назойливых мух.

Джон Макклейн чувствовал себя здесь Гулливером, случайно забредшим в страну лилипутов. Местные жители — смуглые, жилистые, невысокие люди с широкими ступнями, привыкшими к ходьбе по узким бортикам террас, — едва доставали ему до груди. Когда он, сгибаясь в три погибели, чтобы не задеть головой притолоку, проходил по узким тропинкам между хижинами или заходил внутрь, дети с визгом разбегались, прячась за цветастые юбки матерей, а старики, сидящие на корточках и меланхолично жующие бетель, сплевывая красную слюну, уважительно кланялись, прижимая руки к груди, и шептали: «Апо Пути» — Белый Господин, Белый Великан, пришедший с неба.

Но Джон не хотел быть господином. Он ненавидел колониальное высокомерие. Он не хотел быть богом или вождем. Он хотел быть полезным. Он хотел искупить ту кровь, которую пролил внизу, в долине, пусть это и была кровь врагов.

Сняв свою драгоценную форму морпеха, которую он теперь берег как зеницу ока, завернув в промасленную тряпку и спрятав в сундук, Джон остался в одних армейских штанах и ботинках. Его мощный торс, покрытый татуировками и шрамами, блестел от пота под жарким горным солнцем. Он работал наравне с местными, помогая строить новые хижины для беженцев. Его огромная физическая сила, накопленная годами тренировок в спортзале и службы в спецназе, пригодилась здесь как нельзя кстати. Он вбивал сваи в каменистый грунт одним ударом тяжелого камня, заменяя молот. Он в одиночку таскал бревна драгоценного красного дерева, которые обычно несли трое мужчин, вызывая восхищенное цоканье языками и шепот женщин. Он чинил примитивные инструменты, точил ножи своим оселком до бритвенной остроты, помогал чистить ирригационные каналы, стоя по колено в грязи. Он стал частью племени. Странной, пугающей, но полезной и уважаемой частью.

Вечерами, когда работа заканчивалась и горы окутывала быстрая, фиолетовая тропическая тьма, Джон сидел у общего костра. Он наблюдал за жизнью, которая текла здесь неизменно веками, не зная о самолетах и танках. Он видел, как женщины ритмично, под тягучие, гипнотические песни, толкут рис в огромных деревянных ступах, превращая зерно в муку. Видел, как мужчины плетут корзины из ротанга, обсуждая урожай, охоту и погоду. Видел, как старый шаман, мумбаки, в ожерелье из клыков кабана, приносит в жертву курицу, гадая на её печени о будущем, и как его лицо мрачнеет от увиденного.

Это был мир, о котором Джон раньше читал только в глянцевых журналах «National Geographic» или видел в документальных фильмах по Discovery, сидя на диване с пивом. Мир гармонии, традиций и духов, где каждое дерево и камень имели душу. Мир, который был обречен.

Джон смотрел на звезды — Южный Крест сиял над головой так ярко, что казалось, можно достать рукой, — и думал о том, что скоро, очень скоро, этот рай превратится в ад. Сюда придет война. Придут японские танки, бомбардировщики, огнеметы. И эти люди, с их копьями, луками и амулетами, будут беззащитны перед стальным катком XX века.

Среди местных жителей выделялась одна девушка. Её звали Тали. Она была невысокой, гибкой, как молодая лоза, с кожей цвета кофе с молоком и огромными, миндалевидными, бархатными глазами, в которых можно было утонуть. Её иссиня-черные волосы, гладкие и блестящие, падали на плечи тяжелой волной. В отличие от остальных женщин племени, носивших домотканые юбки-саронги и ходивших топлес во время работы, она одевалась в простое, но чистое ситцевое платье с вышивкой, явно городского покроя. И она говорила по-английски.

— Откуда ты знаешь язык? — спросил Джон в первый вечер, когда она, преодолев робость, принесла ему миску с дымящимся рисом, приправленным острым перцем, и жареной рыбой.

— Миссионерская школа в Багио, — ответила она тихим, мелодичным голосом, застенчиво улыбнувшись уголками губ и опустив глаза. — Отец Майкл, католический священник из Ирландии, учил нас. Он говорил, что знания — это свет, который разгоняет тьму невежества. Я хотела стать учительницей, учить детей читать и писать.

— Отец Майкл был прав, Тали. Знания — это сила. А язык — это оружие. Иногда слово бьет сильнее пули.

Тали стала его тенью, его голосом, его проводником в этот чужой и непонятный мир. Она переводила его команды мужчинам, объясняла местные обычаи, чтобы он случайно не нарушил табу и не оскорбил духов. Она учила его различать съедобные растения в джунглях, показывала, как добывать воду из лиан, как лечить порезы соком алоэ и паутиной.

Однажды, спустя неделю, Джон сидел у горного ручья, пытаясь отчистить ржавчину с трофейного японского пистолета «Намбу» песком и золой. Тали подошла неслышно, босыми ногами ступая по мокрым камням. Она села рядом, поджав ноги, и долго, молча смотрела, как его большие, загрубевшие пальцы ловко разбирают механизм, смазывают пружину жиром.

— Ты воин? — спросил она наконец. — Апо Пути — воин?

Джон остановился, вытер руки о штаны.

— Я был воином. В другом месте. В другой жизни. Я защищал людей от плохих парней.

— Ты учишь наших мужчин убивать. Делать ловушки, точить колья, красться в темноте. Зачем? Здесь мир. Здесь живут духи предков, они хранят нас. Мы никому не делаем зла, мы выращиваем рис.

Джон посмотрел на нее серьезно, тяжело, так, что ей стало не по себе.

— Мира больше нет, Тали. Духи предков не остановят пули. Японцы, которых мы убили в долине — это только начало. Разведка. Щупальца спрута. Скоро их будет здесь тысячи. Они придут за вашим рисом, за вашими женщинами, за вашей землей. Им плевать на духов. И если вы не научитесь убивать, вы умрете. Все. И ты, и староста, и дети, которые бегают по деревне.

Она вздрогнула, обхватила себя руками, словно ей стало холодно, хотя день был жарким.

— Ты пугаешь меня. Ты говоришь страшные вещи.

— Я говорю правду. Правда всегда пугает, но она спасает жизнь. Лучше бояться и готовиться, чем умереть спокойным.

Она помолчала, глядя на бегущую воду, в которой отражалось небо. Потом подняла на него глаза. В них была решимость, стальная искра.

— Научи меня.

Джон усмехнулся, покачал головой.

— Зачем тебе? Ты девушка. Ты должна растить детей, варить рис, петь песни. Война — не женское дело. Это грязь и кровь.

— Я хочу защищать свой дом. Если мужчины погибнут, кто защитит детей и стариков? Я умею стрелять из лука, я охотилась на птиц. Научи меня твоему оружию.

Джон достал из ножен на поясе свой нож Ka-Bar. Лезвие хищно блеснуло на солнце.

— Хорошо. Начнем с этого. Пистолет получишь позже, когда перестанешь жмуриться при виде стали. Нож — это продолжение руки.

Дни потекли в изнурительных, бесконечных тренировках. Джон превратил большую поляну за деревней, скрытую от посторонних глаз высокими скалами, в настоящий учебный лагерь коммандос. Он учил мужчин племени и беженцев не просто махать мачете, как тростник рубят, а бить точно, экономно, в уязвимые точки — шею, подмышки, пах, сухожилия. Учил двигаться бесшумно, сливаясь с листвой, не наступать на сухие ветки. Учил тактике засад: ударил — отступил — растворился. «Бей и беги».

Но главное — он учил их делать ловушки. «Вьетнамские сюрпризы», опыт партизанской войны будущего, который он видел в кино про Вьетнам и читал в учебниках спецназа. Они копали глубокие ямы на тропах, маскировали их тонким настилом из веток и травы, присыпая землей. На дно вбивали остро заточенные бамбуковые колья («панджи»), смазанные гнилым мясом или ядом местных лягушек, чтобы вызвать гангрену и заражение крови.

Они делали растяжки из гибких лиан, которые спускали с деревьев тяжелые бревна, утыканные шипами. «Малайский кнут», который сметает все на своем пути.

— Джунгли — ваш дом, — говорил Джон хриплым голосом, срывая связки, а Тали переводила, стараясь передать его интонации и ярость. — Вы знаете здесь каждый куст, каждый камень. Для врага это должен быть ад. Каждый шаг должен нести смерть. Они должны бояться собственной тени, бояться каждого шороха.

Он видел, как меняются эти мирные крестьяне. Исчезала расслабленность, добродушие, наивность. В их глазах появлялась жесткость, холодный блеск охотников. Они понимали, что прежняя жизнь кончилась навсегда. Они становились волками, защищающими свою стаю.

В середине октября, в полдень, когда жара загнала все живое в тень, в деревню прибежал гонец. Подросток лет четырнадцати, жилистый, быстрый как ветер, весь в мыле, грязи и царапинах. Он упал перед хижиной старейшины, жадно, со свистом хватая воздух раскрытым ртом, его грудь ходила ходуном.

— Японцы! — хрипел он, пытаясь встать, указывая рукой вниз. — Внизу, в долине! Много!

Джон, который чистил свой макет пулемета от ржавчины, подбежал к нему, протянул свою флягу с водой.

— Пей. Спокойно, парень. Дыши глубже. Где именно?

Тали присела рядом, слушая сбивчивую, быструю речь гонца на наречии ифугао. Её лицо бледнело с каждым словом, губы дрожали.

— Он говорит, он был в Багио. В городе. Он ходил менять рис на соль и лекарства для матери. Он говорит… в городе много странных людей. Японские торговцы, которые там жили раньше, держали лавки, вдруг надели форму или ходят группами, ведут себя нагло. И много «туристов». Мужчины с короткими армейскими стрижками, с фотоаппаратами. Они ходят везде, смотрят мосты, дороги, казармы, записывают что-то в блокноты, рисуют.

— Шпионы, — кивнул Джон, сжимая кулаки. — «Туристы» перед вторжением. Пятая колонна. Классика жанра. Они готовят почву, отмечают цели для авиации.

— И еще… — Тали посмотрела на Джона с тревогой. — Он говорит, в Багио, в лагере «Кэмп Джон Хей», стоят американские солдаты. Много солдат. Белые, как ты. Они тренируют филиппинских скаутов. У них есть пушки, машины, флаг.

— Наши! — сердце Джона подпрыгнуло, ударило в ребра как молот. Регулярная армия. База. Связь. Шанс вернуться домой или хотя бы встать в строй, получить оружие. — Лагерь Джон Хей… Я знаю это место по картам. База отдыха, санаторий армии, учебный центр.

— Но гонец говорит… он видел, когда уходил ночью, прячась в кустах, как японцы следят за базой. Они сидят в зарослях вокруг лагеря, они знают, где посты, где смена караула. Они рисуют карты. И у них есть оружие, ножи и пистолеты, спрятанные под одеждой. Они готовят что-то плохое. Ночью. Сегодня или завтра.

Джон нахмурился. Мозг лихорадочно работал, просчитывая варианты.

— Они хотят вырезать их до начала войны. Обезглавить гарнизон. Устроить диверсию, взорвать склады, убить офицеров во сне. Чтобы когда начнется вторжение, сопротивляться было некому. Американцы расслаблены, они не ждут удара, они пьют пиво и играют в карты. Они думают, что дипломаты договорятся в Вашингтоне.

Он посмотрел на свои часы на запястье. Они стояли, показывая время катастрофы, но он носил их по привычке, как талисман.

— Мне нужно туда. В Багио. Срочно. Я должен предупредить командира базы. Я должен заставить их поверить, поднять тревогу.

— Я пойду с тобой, — твердо сказала Тали, вставая.

— Нет. Это опасно. Это город, там японцы, там может начаться стрельба.

— Ты не знаешь дороги, Джон. Ты заблудишься в горах или попадешь в капкан охотников за головами из другого племени. Я знаю тропы, где не ходят японцы и торговцы. Я проведу тебя. Я знаю город, я там училась.

Джон посмотрел в её решительные, темные глаза. В них не было страха, только упрямство и преданность. Спорить было бесполезно.

— Хорошо. Собирайся. Возьми теплую одежду, ночью в горах холодно. И нож. Выходим через час.

Он пошел в свою хижину. Достал из угла свой кейс «Pelican». Надел форму — чистую, зашитую заботливыми руками Тали. Затянул ремень. Проверил пистолет «Намбу», дослал патрон в патронник. Засунул за пояс нож Ka-Bar. Взял макет пулемета. Он стал его талисманом, символом силы, его «волшебной палочкой». С ним он чувствовал себя непобедимым, хотя стрелять из него было нельзя.

— Ну что, Джонни, — сказал он своему отражению в осколке зеркала, прибитом к столбу. Из зеркала на него смотрел бородатый, заросший, загорелый до черноты человек, но с ясными, жесткими глазами убийцы. — Пора возвращаться в цивилизацию. И надрать кому-то задницу. Пора напомнить этим «туристам», что такое морская пехота США. Semper Fi.

Они уходили в сумерках, когда солнце окрасило вершины гор в тревожный багровый цвет, предвещая беду. Джон шел первым, огромный, нагруженный снаряжением, как мул, ступая тяжело, но уверенно. Тали скользила следом, легкая, как лань, с плетеным рюкзаком за плечами, в котором лежали лепешки и вода.

Вся деревня вышла провожать их. Старики кланялись, женщины плакали, дети махали руками. Они понимали, что их защитник уходит, и, возможно, навсегда. Что они остаются одни перед лицом надвигающейся бури.

— Я вернусь, — пообещал Джон старейшине, сжимая его сухую руку. — Я приведу помощь. Я приведу армию.

Впереди был долгий, опасный спуск в долину, город, огни, американская база и, возможно, первый настоящий бой этой войны. Войны, о которой никто, кроме него, еще не знал, но которая уже стояла на пороге, держа палец на кнопке звонка, готовая ворваться в каждый дом.

Глава 3. Город спящих.

Огни Багио сияли внизу, в огромной, похожей на чашу кратера горной долине, как россыпь драгоценных камней, небрежно брошенная капризным богом на черный бархат тропической ночи. «Летняя столица» Филиппин, элитный горный курорт, где американские офицеры, богатые плантаторы и колониальные чиновники спасались от удушающей, влажной, как парная, жары Манилы, жила своей привычной, беззаботной и сытой жизнью, словно не существовало в мире ни войны, ни смерти.

Из открытых настежь окон фешенебельных отелей и закрытых клубов лилась тягучая джазовая музыка, смех и звон бокалов с шампанским. По извилистым улицам, обсаженным вековыми соснами, ездили роскошные, блестящие хромом автомобили, освещая фарами ухоженные газоны и цветники. Казалось, что война — это что-то далекое, газетное, происходящее на другом конце света, в холодной Европе или далеком Китае, но никак не здесь, в этом раю, где даже воздух был пропитан ароматом благополучия.

Джон и Тали стояли на высоком каменистом уступе, нависающем над городом, и смотрели на эту иллюминацию, как пришельцы из другого, мрачного мира. Ветер трепал длинные черные волосы девушки и полы грязной, рваной куртки морпеха, высушивая пот на лицах.

— Они спят, — тихо, с невыразимой горечью сказал Джон, сжимая в руке трофейный бинокль так, что побелели костяшки. — Они танцуют на палубе «Титаника», заказывают музыку и пьют вино. Они думают, что океан спокоен, что айсберги растают сами собой, а сталь обшивки уже трещит под водой.

— Мы успеем? — спросила Тали, поправляя лямку тяжелого плетеного рюкзака. В её голосе звучала надежда, смешанная со страхом перед неизвестностью. Она видела огни города, но видела в них не праздник, а пожар.

— Мы должны. Иначе это сияние превратится в погребальный костер для тысяч людей. Веди.

Спуск занял два часа напряженного, молчаливого марша, требующего полной концентрации. Они шли козьими тропами, известными только местным охотникам и контрабандистам, избегая широких, освещенных серпантинов, где могли быть полицейские патрули или японские наблюдатели. Тали знала каждый камень, каждый поворот, каждый корень, выступающий из земли. Она вела Джона уверенно, как призрак, через задние дворы богатых вилл, через заброшенные фруктовые сады, где пахло жасмином, гниющими манго и прелой хвоей. Собаки лаяли им вслед, чуя чужаков, но никто из хозяев, занятых вечеринками, не вышел проверить.

Они прошли мимо японского магазина «Bazar Osaka», занимавшего первый этаж двухэтажного дома в колониальном стиле. Лавка была закрыта, на массивной дубовой двери висела табличка «Closed», но в окнах второго этажа, за плотными, светонепроницаемыми шторами, горел свет. Джон остановился, прижавшись к стволу дерева, прислушиваясь.

Он увидел силуэты мужчин, которые двигались за шторами. Их движения были резкими, четкими, военными. Они не были похожи на торговцев шелком, керамикой или сувенирами. Один из них подошел к окну, отогнул край шторы и посмотрел на улицу в бинокль, сканируя пространство.

На плоской крыше дома, среди печных труб и вентиляционных коробов, торчала высокая штыревая антенна, неумело замаскированная под обычную бельевую веревку с сушащимся бельем. Но Джон знал, как выглядят антенны.

— Рация, — шепнул он Тали, указав пальцем. — Мощная, коротковолновая, армейского образца. Они передают данные. Координаты целей, численность гарнизона, расписание смены караулов, списки офицеров. Прямо сейчас, пока внизу пьют коктейли.

Он сжал рукоять трофейного пистолета «Намбу», чувствуя холод металла, который успокаивал нервы. Палец лег на спуск. Как же хотелось ворваться туда, выбить дверь ногой и положить их всех, прервать этот поток информации, спасти хоть кого-то… Но нельзя. Выстрелы поднимут тревогу, местная полиция задержит его как бандита, а главная цель — американская база — останется без предупреждения и беззащитной.

— Не сейчас, — прошептал он себе, скрепя сердце. — Сначала база. Сначала свои.

Лагерь «Джон Хей» был настоящим оазисом американской жизни, перенесенным в филиппинские джунгли. Аккуратные, покрашенные белой краской деревянные домики офицеров с верандами, идеально стриженые английские газоны, поле для гольфа на 18 лунок, теннисные корты, бассейн. Это был санаторий, дом отдыха, а не военная крепость. Оборона здесь была чисто символической, декоративной — низкий забор, редкие посты.

На главном КПП, под ярким, заливающим все вокруг светом фонаря, стояли двое часовых в белых касках военной полиции (MP), с белыми портупеями, гетрами и начищенными до блеска ботинками. Их винтовки «Спрингфилд» висели на плечах стволами вниз, как ненужные, мешающие аксессуары. Они курили, лениво выпуская дым в ночное небо, и громко смеялись над каким-то анекдотом, чувствуя себя в полной безопасности.

Джон вышел из густой темноты аллеи прямо на круг света. Он выглядел устрашающе, как персонаж из ночного кошмара: огромный, заросший густой бородой, в грязной, рваной форме без знаков различия, с японским мечом на поясе и странной, тяжелой железякой на плече (макет пулемета). Рядом с ним, испуганно озираясь, жалась хрупкая филиппинская девушка.

— Halt! Who goes there? (Стой! Кто идет?) — лениво, для проформы окликнул один из MP, даже не сделав попытки снять винтовку с плеча или бросить сигарету.

— Сержант Макклейн, корпус морской пехоты! — рявкнул Джон голосом, привыкшим перекрикивать шум боя и рев моторов. — Мне нужен дежурный офицер! Срочно! Код красный! Угроза нападения! Немедленно!

Часовые переглянулись, потом посмотрели на Джона, как на циркового медведя, сбежавшего с арены, или на пьяного бомжа.

— Ты откуда такой красивый нарисовался, сержант? — усмехнулся MP, сплевывая жвачку под ноги. — С маскарада сбежал? Или из дурдома в Маниле? Хэллоуин еще не скоро, парень, ты перепутал даты.

— Слушай сюда, сынок, — Джон подошел вплотную, нависая над часовым своей огромной тушей. От него пахло потом, лесом, гарью и опасностью — запахом, которого эти парни никогда не чувствовали. — У меня нет времени на твои плоские шутки и уставные препирательства. В городе японские диверсанты. Сотни. Они готовят нападение. Сегодня ночью. Сейчас. Зови командира, полковника, генерала — кого угодно, пока я тебе шею не свернул и сам не зашел!

Часовой попятился, испугавшись бешеного, налитого кровью взгляда незнакомца. Он наконец-то понял, что это не шутка. Он передернул затвор «Спрингфилда», направляя ствол в грудь Джона.

— Назад! Руки вверх! Бросай железки! Ты арестован за нарушение формы одежды, проникновение на территорию военного объекта и угрозу патрулю! Не двигаться!

Второй MP уже свистел в свисток, вызывая подмогу из караульного помещения.

— Идиоты… — прорычал Джон, чувствуя, как бессилие сжимает горло ледяной рукой. — Вы же все сдохнете… Вы даже не поймете, что вас убило…

Он медленно, демонстративно положил макет пулемета и меч на землю. Поднял руки за голову, сцепив пальцы в замок. Тали испуганно пискнула за его спиной, вжав голову в плечи.

— Тали, беги, — шепнул он ей, не поворачивая головы, одними губами. — Спрячься в саду. Жди. Не высовывайся. Девушка поняла. Она тенью скользнула в густые кусты цветущего рододендрона и растворилась в темноте, став невидимой.

Его привели в караульное помещение. Это была чистая, светлая комната с зарешеченными окнами, пахнущая свежесваренным кофе и воском для пола. На стенах висели плакаты с призывами соблюдать тишину и устав.

Дежурный офицер, лейтенант Смит, молодой парень с идеальным пробором, чистыми ногтями и прыщами на лице, сидел за столом и смотрел на Джона как на редкий, но крайне неприятный и грязный экспонат, который испортил ему дежурство.

— Итак, вы утверждаете, что вы… — он сверился с протоколом задержания, написанным корявым почерком сержанта, — …разведчик специального назначения, действующий в глубоком тылу врага. Какого врага, позвольте узнать, сержант? Мы ни с кем не воюем. Америка в мире.

— С Японией, лейтенант. Война уже идет, просто вы этого не знаете, потому что не читаете газет между строк. Я видел их в джунглях. Целый отряд диверсантов. Они убивали местных жителей, они проводили рекогносцировку местности. Они идут сюда. Их цель — база. Офицеры. Склады с боеприпасами. Они хотят ударить, пока мы спим.

— Вы пьяны, сержант? Или у вас тропическая лихорадка? Малярия? Бред? — лейтенант зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью. — Войны нет. В Вашингтоне идут переговоры на высшем уровне. Посол Курусу и адмирал Номура пьют чай с госсекретарем Халлом. Японцы — наши торговые партнеры. Мы продаем им нефть, сталь, станки.

— Мы продаем им пули, которыми они нас убьют! — Джон ударил кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула и едва не перевернулась. — Лейтенант, очнитесь! Выньте голову из песка! Посмотрите на меня! Я похож на туриста? Это кровь на моей куртке! Японская кровь! Я убил их командира!

— Это кетчуп, я полагаю, — брезгливо поморщился офицер, отодвигаясь. — Или кровь свиньи, которую вы украли у местных. Послушайте, Макклейн. Вы дезертир. Или сумасшедший бродяга, укравший форму у настоящего морпеха. Посидите в камере до утра, протрезвеете, а там приедет врач из госпиталя и разберется с вашей головой. Может, отправим вас в Манилу, в госпиталь для душевнобольных ветеранов.

— Лейтенант, вы совершаете ошибку! Преступную, фатальную ошибку! — Джон шагнул к столу, но два дюжих MP, стоявших за спиной, схватили его за руки, выкручивая их. — Когда здесь начнется бойня, когда будут резать глотки вашим спящим солдатам в казармах, кровь будет на ваших руках! Вы будете виноваты в каждой смерти! Вы!

— Уведите его, — махнул рукой офицер, теряя интерес и возвращаясь к кроссворду. — И заберите этот хлам со стола.

Он кивнул на меч и пистолет Джона, лежащие на столе. Макет пулемета бросили в угол караулки как бесполезный металлолом.

Камера была тесной, сырой, с бетонным полом и узкими деревянными нарами, привинченными к стене. Джона втолкнули внутрь, заперли тяжелую решетчатую дверь на засов и замок. Забрали все: ремень, шнурки из ботинок, даже зажигалку.

Джон сел на жесткие доски, обхватив голову руками. Бессилие сжигало его изнутри кислотой. Он знал будущее. Он знал, что произойдет с точностью до минуты. Но он был Кассандрой в камуфляже, пророком, которого никто не слышал и над которым смеялись.

Часы на стене коридора громко, ритмично тикали, отсчитывая последние минуты мира. Тик-так. Тик-так. Полночь. Тишина. Лагерь спал. Только сверчки стрекотали за окном да где-то далеко лаяла собака. И тут началось.

Глухой хлопок, похожий на лопнувшую автомобильную шину. Звон разбитого стекла. Крик часового у ворот — короткий, оборвавшийся на высокой ноте, перешедший в жуткое бульканье. А потом — характерный, сухой, трескучий звук автоматной очереди.

Тра-та-та-та!

Это был не тяжелый, басовитый «Томпсон» и не мощный «БАР». Это был скорострельный японский пистолет-пулемет «Намбу» Тип 100.

— Тревога! — заорал кто-то в коридоре диким, нечеловеческим голосом. — Нападение! Нас атакуют!

Мощный взрыв гранаты вышиб входную дверь караулки вместе с косяком. Повалил густой, едкий дым, запахло сгоревшим порохом и штукатуркой. Крики, топот сапог, звон гильз, падающих на пол.

Джон вскочил, вцепился в решетку камеры, тряся её изо всех сил, пытаясь вырвать из стены.

— Откройте! Выпустите меня! Дайте оружие, идиоты! Я же говорил!

В коридор, пятясь и беспорядочно отстреливаясь из кольта, вбежал MP. Тот самый, что смеялся на КПП. Он держался за простреленное плечо, кровь текла сквозь пальцы, заливая белую рубашку. Глаза его были безумными.

— Они везде! — орал он в никуда. — Их сотни! Они в форме! Они режут наших!

Следом вбежал японец. Он был одет в гражданский европейский костюм, но в руках держал автомат. Его лицо было спокойным и сосредоточенным. Он выстрелил MP в спину. Солдат упал лицом вперед, дернулся и затих. Японец переступил через труп, повернулся к камере Джона. Он поднял ствол. Джон отпрыгнул в сторону, в «мертвый угол», прижавшись к стене. Очередь прошила воздух, высекая искры из каменной стены, пули с визгом срикошетили по камере.

Вдруг узкое окно камеры, расположенное под самым потолком, с треском разбилось. Внутрь влетел тяжелый булыжник, обмотанный тряпкой. А следом просунулась тонкая, смуглая рука с большим кольцом ключей.

— Джон! — голос Тали звучал приглушенно, но твердо. — Лови!

Она сняла ключи с пояса убитого часового снаружи? Умница! Смелая, невероятная девочка!

Джон в прыжке схватил ключи, подскочил к двери. Руки не дрожали. Щелчок. Замок открылся. Он вышиб ногой дверь, которая распахнулась с грохотом, ударившись о стену. Японец в коридоре менял магазин. Он замешкался на секунду, услышав звук. Джон налетел на него, как локомотив, сошедший с рельсов. Удар огромным кулаком в висок — череп хрустнул, как гнилой орех. Японец рухнул, не издав ни звука.

Джон подхватил выпавший автомат японца. Проверил магазин. Полный.

— Ну вот, — прорычал он, оскалившись в звериной улыбке. — Теперь мы поговорим на моем языке.

Он выскочил в дежурку. Лейтенант Смит, тот самый, что не верил ему, лежал на столе, уткнувшись лицом в разбросанные протоколы. Из его спины торчал японский нож. Кровь заливала бумаги.

— Я же говорил тебе, лейтенант… — прошептал Джон. — Прости.

Он нашел свои вещи на столе. Схватил меч, сунул пистолет за пояс. Макет пулемета он оставил — сейчас нужна была мобильность и реальная огневая мощь, а не бутафория. Он выбежал на улицу. Лагерь «Джон Хей» превратился в филиал ада на земле. Казармы полыхали, освещая все вокруг зловещим, пляшущим оранжевым светом. Японские диверсанты, переодетые в гражданское или в трофейную американскую форму, бегали между домами, расстреливая сонных, полуодетых солдат, выбегающих в нижнем белье. Паника. Хаос. Крики о помощи, мольбы, проклятия.

— Ко мне! — заорал Джон голосом иерихонской трубы, перекрывая шум боя и треск пожара. — Кто жив — ко мне! Занять круговую! Морпехи, ко мне! Держать строй!

К нему, на голос командира, инстинктивно подбежали трое перепуганных солдат с винтовками, один в одних трусах и каске, босой.

— Сэр, что делать?! Нас убивают! Кто это?! Это японцы?

— Убивать всех, кто не говорит по-английски! Стрелять на поражение! Не жалеть патронов! За мной, к штабу! Там полковник, там знамя! Мы не сдадим базу!

Они пробивались к штабному зданию через горящий лагерь, как через джунгли. Джон шел первым, поливая огнем из трофейного автомата, как ангел мщения. Он двигался профессионально, экономно: перебежка, укрытие, короткая очередь, рывок. Солдаты, видя его уверенность и силу, успокоились, перестали паниковать и начали работать, вспоминая устав и тренировки.

— Слева! — крикнул Джон. — На крыше! Снайпер!

Солдат в трусах вскинул винтовку и снял японца точным выстрелом. Тело скатилось по черепице и упало в кусты. У штаба, красивого колониального здания с белыми колоннами, шел жесткий бой. Группа японцев, человек пятнадцать, пыталась выбить массивные дубовые двери, используя вырванную скамейку как таран. Окна первого этажа огрызались редким огнем.

— Гранаты! — скомандовал Джон.

Они забросали крыльцо гранатами. Серия мощных взрывов разметала нападавших, превратив парадный вход в дымящиеся руины.

Джон ворвался внутрь через разбитое окно, выбив раму плечом. В холле, на широкой лестнице, ведущей на второй этаж, оборонялся полковник — седой старик с усами, ветеран Первой мировой. Он был ранен в ногу, сидел на ступеньке, истекая кровью, но продолжал стрелять из своего «Кольта» 1911 года, методично, как в тире. Патроны кончались. Затвор встал на задержку.

На него сверху, с перил галереи второго этажа, прыгнул японский офицер с обнаженным мечом, занесенным для смертельного удара.

— Сзади! — крикнул Джон.

Он не успевал вскинуть автомат. Он не успевал прицелиться. Он выхватил свой трофейный меч из ножен и метнул его, как копье, вложив в бросок всю свою силу и ярость. Катана, вращаясь в воздухе серебряным диском, пролетела через холл и с глухим, влажным стуком пронзила японца в полете, пригвоздив его к деревянной панели стены за плечо. Японец завизжал, выронил свой меч, который со звоном упал на паркет, и повис, дрыгая ногами, как пришпиленное насекомое.

Полковник опустил пистолет, тяжело дыша. Он посмотрел на пригвожденного врага, потом на гиганта, ворвавшегося в холл из дыма и пламени.

— Спасибо, сынок… — прохрипел он. — Я уже прощался с жизнью. Откуда ты взялся? Кто ты? Ангел или демон?

Джон подошел, рывком выдернул свой меч из тела врага. Труп мешком свалился на пол. Джон вытер лезвие о дорогую бархатную занавеску, оставив на ней кровавый след.

— Сержант Джон Макклейн, сэр. Морская пехота США. Из будущего... то есть, из резерва. Но это долгая история, полковник, и сейчас не время для неё.

Он перезарядил автомат, звонко щелкнув затвором. В его глазах горел огонь битвы.

— Атака отбита, сэр. Но они вернутся. Это была разведка боем. Они проверяли нас на прочность.

Полковник посмотрел на труп японского офицера.

— Это акт войны, сержант. Но Вашингтон… они скажут, что это провокация бандитов. Они не поверят, пока первые бомбы не упадут.

— Тогда мы должны быть готовы, когда они упадут, — жестко сказал Джон. — У нас есть пара месяцев. Я научу ваших парней, как выжить в джунглях.

— Ты прав, сержант. Похоже, мой отпуск кончился досрочно. Я дам тебе людей.

За окном занимался рассвет. Обычный рассвет, освещающий дым пожарищ над «летней столицей». Багио проснулся в новой реальности — реальности необъявленной войны. И в этой реальности Джон Макклейн был не чужаком, а пророком, который наконец-то был услышан. У него было время до декабря. И он собирался использовать его с толком.

Глава 4. День позора.

8 декабря 1941 года. Остров Лусон, Филиппины.

Утро этого дня начиналось обманчиво спокойно, словно сама природа решила дать людям последний шанс насладиться миром перед тем, как разверзнется ад. Дорога, ведущая от горной базы в город Багио, петляла серпантином среди зеленых, бархатных холмов, поросших стройными соснами «Бенгет». Воздух был свежим, прохладным, кристально чистым, напоенным ароматом хвои и утренней росы — совсем не похоже на душные, гнилостные испарения джунглей внизу, в долине. Солнце только вставало, лениво выползая из-за зубчатых пиков, заливая долину мягким золотистым светом, в котором танцевали пылинки.

Джон и Тали шли по широкой гравийной обочине. Джон был в чистой, выстиранной и заштопанной заботливыми руками Тали форме морской пехоты, с «Намбу» в кобуре на поясе. Тали, в легком платье, несла плетеную корзину с фруктами — манго и папайей, которые они собирались обменять на рынке.

— Знаешь, — сказал Джон, срывая длинную травинку и зажимая её в зубах. — Когда мы закончим эту заварушку, когда надерем задницу императору и вернемся домой… Я, пожалуй, не поеду в Штаты. Я вернусь сюда. Куплю тот маленький белый домик на холме, который мы проходили. Открою бар. Назову его «У Макклейна» или «Последний приют морпеха». Буду жарить лучшие стейки на Лусоне, наливать ледяное пиво и рассказывать туристам байки. Как тебе идея?

Тали улыбнулась, но её улыбка была грустной, а глаза оставались тревожными, бегающими по сторонам.

— Ты говоришь как мечтатель, Джон. Как ребенок. А ты воин. Воины не открывают бары. Они ищут новую войну.

— Воинам тоже нужно отдыхать, детка. А ты будешь хозяйкой. Будешь гонять пьяных матросов мокрой шваброй, если они будут приставать.

Она рассмеялась. Звук её смеха был чистым и легким, как горный ручей, звенящий по камням.

Джон посмотрел на нее с нежностью. За эти два месяца он привык к ней. Она стала его якорем, его компасом в этом безумном, чужом мире. Без неё он бы одичал или погиб.

Он знал, какое сегодня число. 8 декабря 1941 года по местному времени. В Перл-Харборе, за линией перемены дат, на Гавайях, было еще раннее утро 7 декабря. Тот самый день, который президент Рузвельт назовет «Днем позора». Джон знал, что это случится. Он чувствовал приближение катастрофы каждой клеткой своего тела. Но где-то в глубине души, вопреки логике и знанию истории, он надеялся, что у него есть еще хотя бы пара часов тишины. Что бабочка, раздавленная в прошлом, изменила будущее. Но бабочки не останавливают бомбардировщики.

Они вошли в город. И сразу, с первого взгляда, поняли: что-то не так. Мир изменился.

Обычно сонный, ленивый в этот ранний час Багио гудел, как растревоженный, злой улей. По узким улицам на бешеной скорости, не соблюдая правил, носились военные джипы «Виллис» и тяжелые грузовики, поднимая тучи пыли. Полицейские на перекрестках свистели в свистки, пытаясь регулировать хаос, но их никто не слушал. Люди выбегали из домов в пижамах и халатах, собирались группами у радиоприемников, выставленных на подоконники, что-то кричали, размахивали руками. Женщины плакали.

— Что случилось? — Тали схватила Джона за руку, её пальцы впились в его бицепс. — Почему они кричат?

— Началось, — процедил Джон сквозь зубы, выплевывая травинку. — История не меняется.

Мимо них, сигналя, пронесся «Виллис» с открытым верхом. За рулем сидел сержант с перекошенным, красным лицом, в расстегнутом кителе.

Джон выскочил на середину дороги, подняв руку.

— Стой, сержант!

Водитель ударил по тормозам. Джип пошел юзом, оставив черные следы на асфальте, и встал в метре от Джона, едва не сбив его.

— Макклейн?! — заорал сержант, узнав «безумного инструктора». — Ты где шляешься, мать твою?! Война!

— Я знаю. Что конкретно? Что передают?

— Япошки разбомбили Перл-Харбор! Час назад! Радио орет на всех частотах! Весь Тихоокеанский флот на дне! Линкоры горят! «Аризона» перевернулась! Ты понимаешь, Макклейн? Нас поимели!

Джон кивнул. Значит, история не изменилась ни на йоту. Флот на дне. Тысячи парней погибли во сне или в огне.

— А что у нас? Здесь, на Филиппинах?

— Пока тихо. Бомбили только Багио и Давао, точечно. Но говорят, радары в Ибе засекли большую группу самолетов с севера, с Формозы. Идут на Манилу. На Кларк-Филд.

Кларк-Филд. Главная авиабаза ВВС США на Дальнем Востоке. Там базировались «Летающие крепости» B-17 — тяжелые бомбардировщики, единственная надежда остановить японский десантный флот в море.

Джон посмотрел на свои часы. Стрелки замерли, но внутренний таймер тикал.

— Они идут туда. Сейчас. Они накроют их на земле, как уток в тире. Если Макартур не отдал приказ на взлет…

Он повернулся к Тали. Взял её лицо в свои огромные ладони.

— Слушай меня. Уходи в горы. Быстро. Беги. Собери людей, которых мы учили. Вооружите их. Уходите в глубь джунглей, в пещеры. Ждите меня в старом лагере.

— А ты? — она вцепилась в его рукав, в глазах стояли слезы.

— Я должен быть там. Я должен попробовать спасти хоть что-то.

— Ты погибнешь!

— Я заговоренный. Иди!

Он подтолкнул её в сторону переулка.

Джон повернулся к сержанту, который нервно газовал.

— Машина нужна. И два бойца. Добровольцы.

— Ты сдурел? У меня приказ ехать в штаб!

— К черту штаб! Если мы не поднимем самолеты, штаба завтра не будет! Давай машину, сержант! Это приказ здравого смысла!

Сержант посмотрел в бешеные глаза Джона.

— Садись! — рявкнул он. — Майк, Билли — в кузов! Вы поступаете в распоряжение этого психа!

Гонка по горному серпантину Кеннон-Роуд напоминала сцену из голливудского боевика, только без дублеров и страховки. Джон гнал джип на пределе возможностей мотора, выжимая из него все соки. Шины визжали на поворотах, машину заносило над пропастями, камни летели из-под колес в бездну.

Майк и Билли, два молодых капрала, совсем мальчишки, вцепились в поручни так, что побелели пальцы. Их лица были зелеными от укачивания и страха.

— Сэр, мы успеем? — кричал Майк, перекрывая рев ветра. — До Кларка сто километров!

— Если повезет! — орал Джон, переключая передачу с хрустом. — Молитесь, чтобы японцы задержались!

Они выехали на равнину Центрального Лусона. Дорога стала прямой, скорость выросла. В небе, высоко-высоко, почти в стратосфере, появились серебристые точки. Их было много. Они шли ровным, идеальным строем, оставляя за собой белые инверсионные следы, похожие на когти, разрывающие небо.

— «Бетти», — определил Джон, бросив взгляд вверх. — Бомбардировщики Mitsubishi G4M. А вокруг, как мошкара — истребители «Зеро».

Их было не меньше сотни. Армада смерти.

— Они уже здесь! — закричал Билли. — Мы опоздали!

Аэродром Кларк-Филд открылся за поворотом, как на ладони. Картина, которую увидел Джон, была сюрреалистичной, невозможной, преступной.

Самолеты — огромные, сверкающие на солнце B-17 и хищные истребители P-40 «Warhawk» — стояли ровными рядами, крыло к крылу, как на параде. Никакой маскировки, никакого рассредоточения. Идеальные мишени. Вокруг ходили техники в комбинезонах, заправляя машины. Летчики сидели у ангаров, ели сандвичи, пили колу, смеялись. Жизнь текла своим чередом. Они знали о Перл-Харборе. Радио уже сообщило. Но они получили приказ не подниматься в воздух без команды из штаба Макартура. Бюрократия, страх ответственности и глупость убивали их прямо сейчас.

Джон, не сбавляя скорости, снес полосатый шлагбаум КПП, разнеся его в щепки. Джип вылетел на бетон взлетной полосы, визжа тормозами.

— Взлетайте! — заорал Джон, выхватив пистолет и стреляя в воздух, чтобы привлечь внимание. — Взлетайте, идиоты! Они здесь! Посмотрите наверх!

Люди оборачивались, крутили пальцем у виска, кто-то потянулся к кобуре, чтобы арестовать нарушителя.

И тут упала первая бомба. Без свиста. Без предупреждения. Просто земля в центре летного поля вдруг вспучилась, поднялась огромным горбом и превратилась в огненный гейзер высотой в пятьдесят метров. Ударная волна ударила по джипу, как молот по консервной банке, едва не перевернув его. Стекло лопнуло, осыпав Джона осколками.

— В укрытие! — крикнул он, выпрыгивая из машины на ходу. — Из машины!

Начался ад. Бомбы падали кучно, сериями, накрывая стоянки самолетов ковром взрывов. «Летающие крепости», заправленные под завязку топливом и бомбами, взрывались одна за другой, разбрасывая горящие обломки на сотни метров. Бензовозы вспыхивали факелами, превращая техников в живые факелы. Люди бежали, горели, кричали, пытаясь спрятаться, но прятаться было негде. Бетон плавился.

Японские истребители «Зеро», закончив сопровождение бомбардировщиков, спустились ниже и начали штурмовку. Они носились над аэродромом, как шершни, поливая полосу из пулеметов и пушек, добивая тех, кто выжил после бомб, расстреливая санитарные машины.

Джон, Майк и Билли скатились в свежую воронку от бомбы. Земля была горячей, пахла тротилом.

— Сэр, у нас только винтовки! — орал Билли, закрывая голову руками, вжимаясь в грунт. — Мы ничего не сделаем! Мы сдохнем!

— Отставить панику! — Джон дал ему пощечину. — Вижу цель!

Он огляделся. Рядом, метрах в пятидесяти, стояла зенитная установка — счетверенный пулемет Браунинга 50-го калибра на турели, обложенная мешками с песком. Расчет лежал вокруг мертвый, посеченный осколками.

— К пулемету! За мной!

Они рванули под огнем. Пули взбивали фонтанчики пыли у ног, осколки свистели над головой.

Джон запрыгнул в кресло наводчика, отпихнул тело мертвого сержанта.

— Майк, ленту! Билли, крути маховик горизонтали! Быстро!

Он развернул блок стволов. Прямо на них, на бреющем полете, заходил «Зеро» с красными кругами на крыльях. Джон видел лицо пилота в очках, его белый шарф. Пилот улыбался.

— Улыбнись этому! Жри свинец, сука!

Джон нажал на гашетку. Четыре крупнокалиберных ствола затряслись в диком танце, выплевывая поток огня и стали. Грохот заглушил все. Трассеры вонзились в двигатель «Зеро», прошили кабину. Самолет дернулся, задымил, левое крыло отвалилось. Он рухнул на полосу в ста метрах от них, превратившись в огненный шар, который покатился, сметая все на пути, и врезался в ангар.

— Есть! — заорал Майк, вскидывая кулак. — Получил, гад!

В этот момент рядом разорвалась бомба. Мир исчез в вспышке света и боли. Джона отбросило взрывной волной, ударило спиной о мешки с песком. Темнота.

Он очнулся через минуту. Или через час. В ушах звенело так, что казалось, голова сейчас лопнет. Зенитка была искорежена, стволы загнуты узлом. Майк лежал на спине, глядя в небо невидящими, стеклянными глазами. Огромный осколок распорол ему грудь. Билли сидел рядом, весь в пыли, раскачиваясь и тихо плача, размазывая слезы по грязному лицу. Он был контужен, из ушей текла кровь.

Джон подполз к нему, встряхнул за плечи.

— Живой? Вставай! Надо уходить! Здесь сейчас все сгорит!

Они были одни посреди горящего аэродрома. Вокруг — только смерть и огонь.

В дыму Джон увидел, как из горящего истребителя P-40, который чудом не взорвался сразу, пытается выбраться пилот. Фонарь кабины заклинило. Пилот бился руками о стекло, крича беззвучно.

Джон бросился к самолету. Жар опалил лицо, спалил брови. Он запрыгнул на крыло, поскользнулся на масле, но удержался. Ударил прикладом винтовки Билли по плексигласу. Раз, другой. Стекло треснуло. Он вырвал кусок фонаря голыми руками, не чувствуя порезов. Схватил пилота за ремни парашюта.

— Давай! Вылезай!

Он выдернул летчика из кабины, как пробку из бутылки. Тот был без сознания, его комбинезон дымился. Джон стащил его на землю, взвалил на плечо и побежал, волоча за собой контуженного Билли. Через десять секунд бензобаки истребителя взорвались, обдав их волной жара.

Налет закончился так же внезапно, как и начался. Японцы, сбросив бомбы и расстреляв боекомплект, улетели на север, оставив после себя руины. Кларк-Филд, гордость ВВС США, был уничтожен. Половина авиации на Дальнем Востоке перестала существовать за один час. Взлетные полосы были перепаханы воронками, ангары разрушены, самолеты догорали.

Джон сидел на теплом бетоне, вытирая сажу с лица трясущимися руками. Рядом стонал спасенный пилот, приходя в себя. Билли сидел, глядя в одну точку.

К ним, хромая, подошел полковник, командир базы. Тот самый, с кем Джон говорил в Багио. Его мундир был разорван в клочья, лицо залито кровью, одна рука висела плетью.

Он посмотрел на горящие остовы «Летающих крепостей». На трупы своих людей.

— Мы все потеряли, — прошептал он. — Господи, мы все потеряли… Как же так? Почему?

Он перевел мутный взгляд на Джона.

— Кто вы, сержант? Вы тот самый… из Багио?

— Макклейн, сэр. Я предупреждал. Я говорил вам.

— Да… Предупреждали. А мы не верили. Думали, вы псих. А психами оказались мы.

Полковник сел на обломок крыла, закрыв лицо здоровой рукой.

— Куда теперь, сержант? Что делать? Авиации нет. Флота нет. Мы одни.

Джон встал. Он посмотрел на запад. Туда, где за полосой джунглей лежали горы полуострова Батаан.

— На Батаан, сэр. Мы не можем удержать равнину без авиации. Японцы высадят десант завтра или послезавтра. Нас раздавят. Мы должны уйти в горы. В джунгли. Там танки не пройдут. И там мы дадим им бой. Настоящий бой. Партизанский бой.

Полковник кивнул, словно передавая командование.

— Собирайте людей, сержант. Тех, кто может ходить. Вы знаете дорогу. Ведите нас.

Джон поднял с земли каску Майка. Надел её на голову. Она была еще теплой.

— Знаю, сэр. Это дорога в ад. Но мы пройдем.

Война началась по-настоящему. И Джон был к ней готов. Он знал, что впереди — месяцы голода, болезней и отступления. Но он также знал, что выживет. Потому что он обещал Тали вернуться.

Глава 5. Дорога на Батаан.

Конец декабря 1941 года.

Остров Лусон превратился в одну огромную, извивающуюся в агонии артерию, по которой текла кровь отступающей армии. Дорога на полуостров Батаан напоминала библейский Исход, но переписанный безумным режиссером фильмов-катастроф. Вместо посохов у людей в руках были винтовки «Спрингфилд» образца 1903 года, затворы которых заедали от пыли, и полуавтоматические «Гаранды», тяжелые, как грехи. А вместо манны небесной с ослепительно-синего, равнодушного неба падали фугасные бомбы японских бомбардировщиков «Бетти», превращая землю в лунный пейзаж.

Это была река из плоти и железа. Тысячи солдат — американских регулярных частей и филиппинских скаутов в пробковых шлемах — перемешались с гражданскими беженцами. Они шли пешком, сбивая ноги в кровавое месиво, висели гроздьями на подножках военных грузовиков «Студебекер» и GMC, цеплялись за лафеты пушек. Пыль, поднятая тысячами колес и миллионами шаркающих ног, стояла плотным, осязаемым столбом, который было видно за десятки километров. Она забивала легкие, скрипела на зубах, оседала на потных, изможденных лицах серой, мертвенной маской, стирая различия между живыми и мертвыми, между офицерами и рядовыми. Солнце, висевшее в зените, жарило немилосердно, доводя температуру до сорока градусов в тени, которой не было. Каждый километр пути превращался в изощренную пытку. Воды не хватало, еды не было, надежда таяла с каждым шагом, уступая место тупому животному инстинкту — идти, чтобы не упасть.

Джон Макклейн шел в замыкании своей маленькой, разношерстной колонны, которую он, как пастух, собрал по дороге из горящего Багио. Он выглядел как персонаж древнего эпоса: огромный, заросший бородой, покрытый слоем грязи и копоти. Он нес на себе двойной боекомплект, навьюченный как мул: ленты для пулеметов, цинки с патронами, лишние фляги. Лямки тяжелого рюкзака врезались в плечи до синяков, но он не сбавлял темп, задавая ритм остальным. Левой рукой он поддерживал под локоть рядового Билли — молодого парня, который спотыкался от усталости и легкой контузии, полученной при бомбежке Кларк-Филда. Глаза Билли блуждали, он что-то бормотал, сжимая винтовку так, что побелели костяшки.

Тали, его верная тень, шла рядом. Она несла на голове, с удивительной грацией местных женщин, плетеную корзину с рисом, сушеной рыбой и несколькими банками тушенки — их единственный неприкосновенный запас. Она не жаловалась, только иногда вытирала пот со лба тыльной стороной ладони. Спасенный летчик, лейтенант Росс, которого Джон вытащил из горящего P-40, хромал сзади, опираясь на самодельную палку. Его лицо было перебинтовано грязной тряпкой, сквозь которую проступали бурые пятна — ожоги и порезы воспалились на жаре.

— Сержант… — простонал Билли, облизывая сухие, потрескавшиеся до мяса губы, покрытые коркой. — Мы когда-нибудь дойдем? Ноги… я их не чувствую. Может, бросите меня? Оставьте у дороги. Я только обуза. Я задерживаю вас.

Джон крепче сжал его локоть, не давая упасть.

— Дойдем, сынок. Обязательно дойдем. Еще немного. Батаан — это крепость. Горы, джунгли, бетонные доты, прохладные пещеры. Там нас не достанут японские танки. Там мы отдохнем, поедим горячего супа, получим новые сапоги и патроны.

Джон нагло, беззастенчиво врал. Он знал историю. Он знал, что Батаан — это не крепость и не курорт. Это ловушка. Гигантская, природная мышеловка, географический тупик, в который генерал Макартур, согласно довоенному плану «Оранж-3», загоняет свою армию, чтобы заморить её голодом, малярией, дизентерией и безнадежностью. Там не будет еды. Там не будет лекарств. Там будет только смерть. Но другого пути не было. Сдаваться сейчас, в чистом поле, под гусеницы танков — значит умереть сразу. Батаан давал отсрочку. А отсрочка — это шанс.

Они подошли к мосту Калумп через мутную реку Пампанга. Это было узкое бутылочное горлышко, стратегическая точка, через которую должна была пройти, протиснуться, просочиться вся отступающая армия Северного Лусона. Если мост рухнет — армия окажется прижатой к реке и уничтоженной.

На мосту творился неописуемый, сюрреалистичный ад. Грузовики, автобусы, повозки с волами, легковушки с офицерами сцепились бамперами, создав мертвую, неразрешимую пробку. Люди орали, сигналили клаксонами, гражданские плакали, пытаясь протиснуться между бортами машин с тюками скарба на головах. Офицеры военной полиции, охрипшие, злые, с красными от натуги лицами, пытались навести порядок, размахивая пистолетами и стреляя в воздух, но их никто не слушал. Паника — страшная, неуправляемая сила, превращающая людей в стадо, которое топчет упавших.

— Воздух! — истошно, на грани ультразвука закричали наблюдатели на берегу, указывая пальцами в зенит.

Шум толпы на секунду смолк, и в этой тишине стал слышен нарастающий, злой гул моторов.

В небе, сверкая на солнце серебристыми крыльями с кроваво-красными кругами («фрикадельками», как их называли солдаты), появились «Зеро». Истребители зашли на мост, как на учебном полигоне — спокойно, уверенно, зная свою полнейшую безнаказанность. Американской авиации больше не существовало.

Пулеметные очереди вспороли плотную, живую массу людей и машин. Земля взметнулась крошкой. Крики боли и ужаса мгновенно потонули в реве пролетающих на бреющем полете самолетов. Люди падали в мутную воду реки с перил, давя друг друга, пытаясь спрятаться под грузовики. Грузовик с боеприпасами, застрявший в центре моста, получил попадание зажигательной пулей в бензобак и с оглушительным хлопком вспыхнул факелом, перегородив путь стеной жирного, черного огня.

— В укрытие! — скомандовал Джон, грубо толкая Билли и Тали в придорожную канаву, полную грязной, цветущей воды и лягушек. — Головы вниз! Рты открыть! Не смотреть!

Они скатились под насыпь, в высокую, острую траву, вжимаясь в землю, стараясь слиться с ландшафтом.

Джон приподнял голову, стряхивая грязь с каски. Самолеты делали боевой разворот. Они заходили на второй круг, чтобы добить выживших, расстрелять тех, кто барахтался в воде, превратить панику в бойню.

Он увидел, как на берегу, у самой кромки воды, стоит брошенный трехосный грузовик GMC. Водитель убежал в кусты, спасая свою шкуру, но в кузове, на турели, сиротливо, хищно торчал черный ствол крупнокалиберного пулемета Браунинг М2 «Ma Deuce». Лента была заправлена, ящики с патронами стояли рядом, раскрытые.

Джон посмотрел на Росса. Летчик лежал рядом, закрыв голову руками, вздрагивая от каждого взрыва.

— Росс! — крикнул Джон, перекрывая гул моторов. — Росс, мать твою! Ты пилот! Ты умеешь стрелять с упреждением? Ты знаешь их скорость, их углы атаки!

Росс поднял безумный взгляд. Его била дрожь.

— Я пилот, сержант! Я умею летать, а не стрелять с земли! Я сбит!

— Значит, умеешь! Вставай, черт тебя дери! Это твой шанс отомстить за свой самолет! За парней на аэродроме! За мной!

Джон вскочил и рванул к грузовику, пригибаясь под свистом пуль, которые взбивали фонтанчики пыли вокруг его ног. Росс, выругавшись, хромая и спотыкаясь, побежал следом.

Они забрались в кузов. Джон встал за пулемет, уперся плечом в приклад, передернул тяжелый затвор. Лязг металла прозвучал как музыка.

— Я наводчик! Ты корректируй! Ори мне прямо в ухо! — крикнул он.

— Бей на два корпуса вперед! — заорал Росс, глядя в небо и мгновенно переключаясь в режим боя. — Вон тот, ведущий! Он идет прямо на нас! Угол атаки тридцать градусов! Скорость триста узлов!

Джон развернул тяжелый ствол. Пальцы легли на гашетку-бабочку. «Зеро» несся на них, увеличиваясь в размерах, из его крыльев вырывались злые огоньки выстрелов, пули застучали по кабине грузовика, разбивая лобовое стекло.

— Жри свинец, тварь! Подавись!

Джон нажал на спуск. Пулемет загрохотал, выплевывая гильзы и звенья рассыпной ленты. Мощная отдача била в плечи, трясла все тело, наполняя его яростью и силой. Это была мощь.

Трассеры, красные пунктирные линии, потянулись к самолету, нащупывая цель в голубом небе.

— Выше! Выше бери! — орал Росс, забыв о боли. — Он уходит вверх!

Джон поднял ствол, ведя его за целью. Очередь вонзилась в двигатель «Зеро», прошила тонкий дюраль. Самолет дернулся, словно наткнулся на невидимую стену, из капота повалил черный, жирный дым. Пилот потерял управление, машина клюнула носом и с воем, переходящим в визг, рухнула в рисовое поле за рекой, подняв столб огня, воды и грязи высотой с дом.

— Есть! — заорал Росс, потрясая кулаком. — Гори, сука! Гори в аду!

Остальные самолеты, сбросив бомбы в воду, резко отвернули и ушли на север, в сторону своей базы.

Мост устоял, хотя и был поврежден пожаром — перила снесены, настил обуглен. Саперы быстро столкнули горящий грузовик в воду, освобождая проезд. Движение, подгоняемое животным страхом, возобновилось с удвоенной силой.

Они прошли мост и свернули на узкую, заросшую травой проселочную дорогу, чтобы срезать путь и уйти от основной массы беженцев, которая была магнитом для авиации.

Впереди, у перекрестка дорог, в густой тени развесистых манговых деревьев, стояли три американских легких танка M3 «Стюарт». Танкисты, совсем молодые парни в ребристых шлемофонах и засаленных комбинезонах, сидели на броне, курили и смотрели на карту с растерянным, потерянным видом. Их лица были покрыты копотью.

— Эй, пехота! — крикнул командир головного танка, лейтенант с пыльными очками на лбу. — Куда прете? Назад! Там, за поворотом, японцы. Танковый взвод. Мы слышали лязг гусениц и чужую речь.

— А вы чего ждете? — спросил Джон, подходя ближе и поправляя автомат на плече. — У вас танки. Вы броня. Вы сила.

— Ждем приказа отходить. У нас пушки 37-мм, «пукалки». Они против их средних танков не тянут. Броня картонная, заклепки вылетают от пулеметной очереди внутрь, калечат экипаж. Мы не самоубийцы.

— У японцев нет средних танков здесь, лейтенант, — сказал Джон уверенно, глядя ему в глаза тяжелым взглядом. — У них «Ха-Го» и «Чи-Ха». Такие же консервные банки, как у вас, только хуже. Броня тонкая, клепаная, двигатели слабые. Ваши 37-мм снаряды прошьют их навылет с километра.

— Ты откуда такой умный, сержант? Из Генштаба? Или шпион? Почему не по форме одет?

— Из будущего, — буркнул Джон. — Слушай сюда, лейтенант. Если вы уйдете, они ударят во фланг колонне на мосту. Там тысячи людей, гражданские, женщины, раненые. Вы должны их задержать. Это ваш долг офицера. Вы давали присягу.

— Как? В лоб? Нас сожгут за минуту.

— Засада. Хитрость. Спрячьте танки в кустах, за полуразрушенной каменной стеной старой испанской часовни. Замаскируйте ветками так, чтобы даже птица не увидела. Заглушите моторы, чтобы не шуметь. Подпустите их на пятьдесят метров. В упор. И бейте в борт, в моторный отсек, где броня тоньше. Первым выстрелом — головной и замыкающий. Заблокируйте дорогу. Создайте пробку.

Лейтенант посмотрел на Джона, на его спокойное, уверенное лицо, на шрамы, на трофейный меч за спиной. В этом грязном человеке чувствовалась сила ветерана, знающего, о чем говорит. Сила, которой хотелось подчиниться.

— Ладно, сержант. Попробуем. Терять нечего, кроме чести. Если сгорим — ты будешь виноват.

— Если сгорите — вам будет все равно. А если победите — станете героями. По местам!

Джон рассредоточил свою группу в придорожной канаве, превратив её в стрелковый окоп.

— Коктейли Молотова готовы? — спросил он у филиппинцев, которых научил делать зажигательную смесь из бензина, слитого с брошенных машин, машинного масла и сахара (чтобы липла к броне).

— Готовы, Апо Пути. Фитиль сухой. Спички есть.

Через полчаса на дороге показались японские танки. Они шли нагло, походным порядком, не ожидая сопротивления, с открытыми люками. Командиры в шлемах торчали из башен с флажками, осматривая окрестности. Пехота сидела на броне, курила, смеялась, чувствуя себя победителями.

Они поравнялись с часовней.

— Огонь! — скомандовал Джон про себя, сжимая кулак до боли.

Три «Стюарта» ударили одновременно. Грохот разорвал тишину джунглей. Снаряды пробили тонкую броню японцев, как картонную коробку. Головной танк взорвался сразу — сдетонировал боекомплект, башня отлетела в кусты, как крышка от кастрюли, крутясь в воздухе. Второй загорелся, экипаж начал выскакивать, объятый пламенем, катаясь по земле и вопя. Третий попытался развернуться на узкой дороге, но механик запаниковал, дернул рычаг, и танк съехал в глубокую канаву, перевернувшись гусеницами вверх, как жук.

Джон и его группа открыли шквальный огонь по пехоте, спрыгивающей с брони. Бутылки с зажигательной смесью полетели в перевернутый танк, разбиваясь о металл, превращая его в печь.

Бой длился пять минут. Японский взвод был уничтожен полностью. Никто не ушел.

— Красиво, — сказал лейтенант-танкист, вылезая из люка и вытирая копоть с лица трясущейся рукой. Его глаза сияли. — Спасибо, сержант. Вы были правы. Они картонные. Мы их сделали! Как детей!

— Вам спасибо, лейтенант. Удачи. Не лезьте на рожон, бейте из засад. Бей и беги. Это единственный способ выжить.

Но не все были героями в эти дни. Война, как лакмусовая бумажка, вскрывала гниль в людях, срывая маски цивилизации.

Вечером они вышли к небольшой филиппинской деревне. Там, у деревенского колодца, группа американских солдат в грязной, рваной форме без знаков различия, пьяных и злых, тащила на веревке визжащую свинью. Местная женщина плакала, хватая их за руки, пытаясь остановить, умоляя оставить еду детям. Один из солдат, с нашивками капрала, грубо толкнул её прикладом винтовки в грудь. Она упала в пыль, задыхаясь.

— Эй! — крикнул Джон. Его голос был подобен рыку льва, защищающего прайд.

Солдаты обернулись. Их было пятеро. Дезертиры. Глаза бегали, лица небритые, потные. Они уже перешли черту.

— Чего тебе, папаша? — сплюнул капрал, скаля гнилые зубы. — Иди своей дорогой. Война все спишет. Нам жрать надо. Мы кровь проливали.

— Отпустите свинью и извинитесь перед дамой, — тихо, но очень внятно сказал Джон, кладя руку на рукоять трофейного «Намбу», торчащего за поясом.

— А то что? Ты один, а нас пятеро. И у нас винтовки.

Капрал вскинул «Спрингфилд», целясь в грудь Джона.

Джон не стал ждать. Он выстрелил от бедра, инстинктивно, не целясь. Пуля выбила винтовку из рук капрала, раздробив пальцы и деревянное цевье. Солдат завыл, схватившись за окровавленную руку, упал на колени. Остальные замерли, глядя на дымящийся ствол пистолета и на своего вожака, который катался по земле.

— А то я вас здесь положу, — сказал Джон ледяным тоном, в котором не было ни капли сомнения. — И закопаю в свином навозе. Мы морпехи, а не бандиты. Вы позорите форму. Вы позорите флаг. Пошли вон! Бегом! Если увижу вас еще раз — убью на месте как собак.

Дезертиры подхватили раненого и убежали в лес, проклиная всё на свете. Тали посмотрела на Джона с благодарностью и страхом.

— Ты добрый человек, Джон. Но ты можешь быть жестоким. Очень жестоким.

— Время такое, Тали. Добро должно быть с кулаками и с пистолетом. Иначе его сожрут и не подавятся. Мы на войне, а не в церкви.

Чтобы обойти пробки на дорогах и японские заслоны, которые уже перерезали основные трассы, Джон повел группу через джунгли и мангровые болота. Это был настоящий ад. Пиявки падали с деревьев за шиворот, присасываясь к коже, их приходилось прижигать сигаретой. Вода, полная гнили, змей и острых корней, доходила до пояса. Ночевали на деревьях или на кочках, дрожа от сырости.

Билли начал бредить. Малярия. Его трясло, он горел, зубы стучали так, что слышно было за десять метров. Его глаза закатились.

— Оставь меня, серж… — шептал он в бреду, пытаясь вырваться. — Я не дойду… Мама… Холодно…

— Заткнись, Билли. Мы своих не бросаем. Ты будешь жить. Ты вернешься домой, женишься на толстой девчонке и будешь рассказывать внукам, как мы гуляли по болотам.

Тали нашла какие-то горькие корни и листья хинина, заставила Билли жевать их, сварила отвар на маленьком костре. Жар немного спал, но парень был слишком слаб.

Джон взвалил парня на себя. Сто двадцать килограммов живого веса Джона плюс снаряжение, плюс Билли. Он шел, проваливаясь в ил, хрипя, срывая дыхание, но не останавливаясь, шаг за шагом приближаясь к цели. Он стал машиной, запрограммированной на движение.

Через двое суток, на рассвете, они вышли к позициям на перешейке полуострова Батаан. Первая линия обороны. Колючая проволока в три ряда, пулеметные гнезда, полосатые шлагбаумы, американский флаг, лениво полощущийся на ветру. Свои. Земля обетованная.

На КПП их встретил тыловой майор, интендант, чистый, выбритый, пахнущий одеколоном и хорошим табаком. Его форма была идеально отглажена. Он брезгливо, через губу, осмотрел грязную, оборванную, вонючую группу, похожую на бродяг.

— Стой! Кто такие?

— Сержант Макклейн с группой, — прохрипел Джон, опуская Билли на землю. — Нам нужен врач и вода.

Майор скривился.

— Сдать оружие! — приказал он визгливым, истеричным голосом. — Немедленно! Всех в фильтрационный лагерь. Будем проверять на дезертирство и шпионаж. Может, вы японские диверсанты. У нас приказ: всех бродяг разоружать.

— Я не сдам оружие, — сказал Джон, глядя майору в глаза. Его рука легла на автомат. — Оно мне нужно, чтобы убивать японцев. А не сидеть за проволокой, пока вы тут штаны протираете и консервы жрете.

— Это бунт! Это приказ! Вы арестованы! Охрана! Взять их!

Двое MP неуверенно шагнули к Джону, видя его решимость и безумный блеск в глазах. Они понимали, что этот гигант убьет их голыми руками, прежде чем они поднимут дубинки.

— Отставить! — раздался знакомый, властный голос, привыкший повелевать.

К КПП подошел полковник — тот самый, из Багио. Он сильно сдал за эти недели, похудел, хромал, опираясь на трость, его мундир выцвел и был заштопан, но взгляд остался твердым и ясным.

— Майор, этот человек спас мою жизнь и еще сотню жизней гражданских. Он привел группу через тылы врага, через болота, где не прошли бы и черти. Он мой лучший разведчик. И он герой, а не дезертир.

Полковник подошел к Джону, протянул руку.

— Рад видеть тебя, сынок. Я думал, ты погиб в джунглях. Мы молились за вас.

— Не дождетесь, сэр. Я живучий, как таракан. Меня дустом не возьмешь.

— Мне нужны такие люди. Здесь бардак, неразбериха, никто не знает, где фронт. Принимай командование сводным разведвзводом. Твоя задача — «ничейная земля». Патрулирование, языки, диверсии. Ты знаешь джунгли лучше нас всех. Ты знаешь врага.

Джон посмотрел на джунгли за спиной, которые теперь были не врагом, а домом.

— Есть, сэр. Мы им покажем, где раки зимуют. Мы устроим им такой прием, что они забудут дорогу домой.

Они вошли в периметр обороны. Шлагбаум опустился. Батаанский капкан захлопнулся. Впереди было четыре месяца голода, болезней и безнадежных боев в окружении. Но пока они были живы. И пока у них было оружие, воля к победе и друг друга. Война только начиналась по-настоящему.

Глава 6. Ничейная земля.

Первое, что сделал Джон на новой должности, — пересчитал.

Привычка двадцати лет службы: прежде чем решать, посчитай. В Оклахоме перед входом в дом он считал окна, двери и людей. Здесь считать пришлось ямы.

Позиция, которую полковник назвал первой линией обороны, оказалась набором ячеек, вырытых на склоне без всякой связи друг с другом. Каждая смотрела на свою полосу джунглей и не знала, что делают соседи. Между ними оставались провалы шагов по сорок — в такой входит отделение, и его никто не видит.

Джон не рыл новых ям, он сдвигал старые. Две, стоявшие в лоб, развернул под углом, чтобы простреливали не джунгли, а землю перед соседом; третью велел закопать и вырыть на пятнадцать шагов выше. Солдаты роптали: копать в каменистом грунте на сорокаградусной жаре тяжелее, чем держать оборону. Джон копал вместе с ними, и через час ропот стих.

Людей было одиннадцать. Росс — лейтенант без самолёта, с ожогами на предплечьях, которые он зачем-то бинтовал заново каждое утро. Билли — выписанный из лазарета раньше срока, потому что в лазарете кончился хинин; по вечерам его трясло, и Джон делал вид, что не замечает. Тали. Булави и Халип из горной деревни, пришедшие за ним пешком через весь хребет, с копьями и одним ножом на двоих. И шестеро регулярных, которых полковник собрал по госпиталям и тыловым командам.

Один из шестерых носил кличку Техас. Настоящего имени Джон не знал.

Оружия было на взвод, патронов — на отделение. Четыре «Спрингфилда» образца 1903 года, у которых от пыли заедал затвор. Два «Гаранда» — тяжёлых, неудобных в подлеске, но скорострельных. Один BAR. Один «Томпсон» и к нему два магазина. И «Браунинг» M1919A4, воздушного охлаждения, без станка — станок потеряли на отходе.

Джон посчитал не ленты, а выстрелы на человека. На винтовку сорок, на автомат два магазина, на M1919 — шестьсот.

— Это одна минута работы, — сказал он Россу. — Значит, пулемёт у нас не оружие, а аргумент. Пускаем в ход, когда аргументов больше нет.

Каждому велел выдать по пять патронов россыпью в карман, отдельно от подсумка: когда подсумки кончатся, люди будут ползать и искать свои же гильзы, и лучше, если пять штук у них уже спрятано там, где их не потратят по глупости.

Норму риса резали второй раз за неделю. Повар выкладывал порцию не ложкой, а жестяной лопаточкой. Варить Джон приказал с отрубями и со всем, что снимали с джунглей: побеги бамбука, дикий шпинат, однажды — обезьяну, которую Булави принёс на плече и разделал молча, не глядя на остальных.

При этом он ловил себя на странной вещи: искал плечом макет. Четырнадцать килограммов заваренной стали остались в караулке в Багио, брошенные в угол как металлолом, и плечо до сих пор помнило вес.

— Привык, — сказал Джон себе. — Всё, что ты привык носить, стреляло только газом.

На третью ночь заработал японский громкоговоритель.

Голос был мужской, спокойный, с тем калифорнийским расхлябанным тягучим акцентом, который не подделать, если никогда не слышал его вживую.

— Good evening, boys! We know you’re hungry. We got cold beer, straight from Manila. (Добрый вечер, парни! Мы знаем, что вы голодные. У нас есть холодное пиво, прямиком из Манилы.)

Джон поднял руку. Взвод залёг. Из-за джунглей тянуло табачным дымом: японцы курили на позиции не таясь, и ветер приносил запах через ничейную полосу.

— Hey, men of the Thirty-First! Your officers already went south. They left you here, boys. (Эй, люди из тридцать первого! Ваши офицеры уже ушли на юг. Они вас здесь бросили, парни.)

Один из солдат 31-го сплюнул и передёрнул затвор. Джон положил ему ладонь на ствол и прижал вниз.

— Не отвечай. И не стреляй на голос. Они ставят громкоговоритель не там, где говорят.

Солдат убрал палец со спуска.

— Их зовут Билл и Чарли, — сказал Джон, обращаясь ко всем сразу. — Работают по сменам: один ночью, второй под утро. Номера наших частей они знают, потому что читают наши же документы. Мы их теряем на отходе, выбрасываем, ими подтираемся. Значит, знают и нас. — Он обвёл глазами ячейки. — Запомните правило. На ничейной земле нет ни своих, ни чужих. Есть те, кто шумит, и те, кто слушает. Мы будем слушать.

Выход назначили на ночь четвёртого дня. Задача была простая — взять языка. Джон объяснял её у карты трижды, а на третий раз перестал объяснять и начал спрашивать: так он делал в учебке, потому что запомнил человек только то, что сказал вслух сам.

— Почему не берём одиночного часового?

— Он один, сэр, — неуверенно ответил молодой скаут с веснушками поверх смуглой кожи. — Его легче.

— Его легче убить. Взять труднее. Одиночный стоит вооружённый, он ждёт, он смотрит в свою полосу и он умеет кричать. Мы берём двойку. У них всегда двое: один стоит, второй сидит. Стоящий напряжён, сидящий расслаблен — винтовка у ноги, он курит, он думает, что до смены ещё час. Берём сидящего. И не у проволоки, там он настороже, — на тропе, когда меняются. Смена идёт пятнадцать минут по дороге, которую прошла сто раз, и на этой дороге человек не ждёт ничего.

Он разложил на земле шесть камешков.

— Халип и Булави первыми, читают следы. Я второй номер, я беру. Росс третий, держит стоящего, если обернётся. Двое с винтовками готовят отход раньше, чем мы подойдём. Остальные сидят здесь и не дышат. На месте у нас двадцать минут: пропавшего ищут через двадцать минут после того, как он не пришёл на смену. Значит, на девятнадцатой мы должны быть на своей стороне.

Джон помолчал.

— И последнее. Если что-то пойдёт не так, мы уходим все, кроме того, кто не может. Это не жестокость, это арифметика. Девять дойдут, один останется. Если полезем спасать, останутся девять.

Тали стояла у входа и слушала.

— Я иду, — сказала она.

Джон не обернулся.

— Нет.

— Я читаю следы лучше Булави. Ты сам это видел.

— Ты не уходишь под миномёты и не тащишь на себе человека. Остаёшься здесь.

— Здесь тоже стреляют.

— Здесь я знаю, куда стреляют.

Она посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, который Джон уже научился узнавать: ни страха, ни обиды, только упрямство, которое он сам когда-то видел в зеркале. Потом развернулась и ушла к костру.

Джон не стал её останавливать. Разговор был не закончен, и оба это понимали.

Ничейная полоса оказалась не полосой, а местом: восемьсот метров джунглей между третьей ниткой своей проволоки и японскими секретами, которые никто не держал. Линии фронта здесь не было. Была земля, в которую обе стороны посылали людей и из которой обе выносили их обратно.

Группа шла четыре часа на восемьсот метров.

Булави и Халип двигались впереди, и Джон, привыкший к тому, что человек в джунглях шумит всегда, впервые увидел, как ходят те, кого он сам учил только азбуке. Скауты не выбирали, куда наступить, — они знали. Тела шли боком, плечом вперёд, и ветки не ломались, а расходились.

На тропу вышли под утро, хотя Джон планировал рассвет на обратном пути. Пришлось залечь и ждать сутки.

Хуже всего была не опасность, а жара. Лежать в глинистой яме под папоротником, не двигаясь, когда по шее ползут муравьи, а спину сводит судорогой. Джон считал вдохи: на четыре вдох, на шесть выдох. Он учил этому новобранцев в учебке, и они считали это дурью. Понял, зачем это нужно, он только теперь: счёт занимал ту часть головы, которая иначе начала бы кричать.

Смена пришла в половине шестого вечера.

Двое. Один впереди, винтовка на плече, ремень расстёгнут. Второй сзади, без каски, фуражка сдвинута на затылок, в зубах сигарета. Они разговаривали. Джон не понимал ни слова, но интонацию понимал прекрасно: так разговаривают два солдата, которые идут по знакомой дороге и жалуются на еду.

За двадцать лет он видел это выражение лица тысячу раз — у своих, перед входом в дом, где их ждут. Люди, которые уверены, что сегодня ничего не случится.

Халип шевельнул пальцами. Джон кивнул.

Всё заняло четыре секунды.

Булави вышел сбоку и закрыл идущему впереди рот ладонью, а не рукой с ножом; нож он держал в другой и пустил в дело потом, один раз, коротко. Джон взял второго. Сигарета выпала изо рта, и Джон увидел, как она падает, и успел подумать, что это глупость — смотреть на сигарету, когда человек в твоих руках бьётся. Халип уже вязал запястья обрывком телефонного провода.

Стоящий впереди закричал. Не от боли — от удивления. Крик получился короткий, и Булави его оборвал.

— Уходим, — сказал Джон.

Они прошли сто двадцать метров, когда заработал миномёт — пятидесятимиллиметровый «коленный» Type 89, на сошке, с плитой, которую упирают в бедро. Расчёт двое, дальность четыреста метров. Штука, придуманная для того, чтобы один человек мог нести свой миномёт в гору. Именно такими джунгли и воюют.

Первая мина легла справа и сзади, в ста шагах, — пристрелка. Вторая левее и ближе. Третья туда, куда они только что вышли. Джон не считал разрывы, он считал время: семнадцать минут вместо девятнадцати.

— Рассыпаться! Не гуськом! В канаву, по двое!

Группа пошла вразброс. Это было правильно: гуськом накрылись бы одной серией. Это же и сгубило.

Техас пошёл не в канаву, а напрямую, по тропе, потому что тропа была быстрее. Он бежал вторым номером в связке со скаутом и наступил на сухую ветку.

Ветка треснула. Звук в джунглях не громче щелчка пальцами, но расчёт работал по звуку: они слышали бег и били по бегу.

Мина легла в шести шагах.

Джон не видел, как это случилось. Он услышал, обернулся — на тропе лежали двое: скаут сидел, держась за ногу, а Техас не двигался. Росс уже тащил скаута. Халип схватил Джона за ремень и дёрнул вперёд.

— Сержант. Сержант, идём.

Джон сделал шаг назад.

Халип шагнул за ним и встал между ним и тропой. Маленький, доходящий ему до груди, с копьём наперевес — бессмысленным в этом месте, в эту минуту, против мин.

— Он мёртвый, — сказал Халип спокойно на своём ломаном английском. — Ты живой. Идём.

Джон посмотрел на тропу ещё секунду. Миномёт перенёс огонь дальше, в глубину: расчёт потерял цель и бил по площади.

Он повернулся и пошёл.

Девять дошли. Один остался. Арифметика сошлась.

На позицию вернулись в третьем часу ночи. Пленного затащили в землянку; Джон велел не развязывать ему руки и не снимать повязку с глаз до утра.

— Почему до утра? — спросил Росс. — Допросить надо сейчас.

— Сейчас он будет врать: он думает, что его убьют. Утром поймёт, что не убили, и начнёт думать о другом. О рисе. О том, что он живой. Тогда скажет правду — не потому что захочет, а потому что устанет врать.

— Ты этому где научился?

— В отделе по наркотикам. Это одно и то же. Только там у нас был кофе.

Утром пленный оказался мальчишкой лет девятнадцати. Он плакал не переставая, тихонько, как плачут от усталости, и Джон приказал дать ему полную порцию риса из своей.

Он не спрашивал про наступление. Он спрашивал про мелочи, и из мелочей собиралось главное. Номер части. Норма риса — двести пятьдесят граммов, урезана дважды за декабрь. Сапоги не всем, многие в таби. Командира торопят из Токио, потому что война на юге идёт быстрее, чем здесь. И — последнее, сказанное между делом, когда мальчишка уже перестал бояться, — что их батальон стоит не там, где должен.

— Где вы должны стоять?

Пленный назвал деревню на западном склоне.

— А стоите где?

Он назвал другое место. Центральнее. Выше.

Джон попросил карту.

Натиб он нашёл за двадцать минут.

Гора стояла ровно посередине батаанской позиции, и вокруг неё, как вокруг пробки в бутылке, шла вся линия обороны. Склоны были заштрихованы густо: джунгли, овраги, осыпи, ни одной дороги. Карта не показывала на Натиб ничего — ни позиций, ни постов, ни даже троп.

Потому что там никого не было.

Джон смотрел на заштрихованный квадрат и чувствовал, как холодеет под лопатками. Он видел такое в прошлой жизни, только иначе: дом с одной незапертой дверью и хозяин, который двадцать лет говорит, что через неё никто не войдёт, потому что она выходит в тупик.

Когда все считают, что пройти нельзя, никто не сторожит. А если никто не сторожит — значит, пройти можно. Пленный сказал, что батальон стоит центральнее и выше, чем положено. Батальон не двигают выше просто так.

— Полковник, мне нужно пройти Натиб.

— Там не ходят, сынок. Ходили в тридцать первом, потеряли отделение. На склоне нет воды и нет просвета. Сплошная стена.

— Я проведу двух своих людей туда и обратно за одну ночь.

— Зачем?

— Чтобы вы поверили не мне.

Полковник долго молчал.

— Скольких ты уже потерял?

— Одного.

— И всё равно пойдёшь?

— Именно поэтому и пойду.

Вышли в полночь втроём.

Первые два часа были тяжёлыми, но понятными: подъём, колючий подлесок, овраг с гнилой водой на дне. Потом подлесок исчез, и пошли лианы — не по земле, а во всех направлениях сразу, сплошной сеткой, в которой нельзя было ни пройти, ни прорубиться. Топор вяз, мачете отскакивало.

Булави не рубил: находил в сетке узел, просовывал копьё и раздвигал, а потом пролезал в дыру, не ломая ничего вокруг. Дыра закрывалась за ним сама, и через десять шагов не оставалось следа. Джон научился этому к третьему часу и подумал, что четыре месяца назад убивал бы за такой навык.

Воды на склоне не было. Халип нёс три бамбуковых тюка и сам отмерял по глотку на человека через сорок минут.

— Ты большой. Тебе надо больше. Но пить надо реже. Иначе допьёшь на подъёме и умрёшь на спуске.

На гребень вышли к четырём утра. И Джон остановился.

По гребню шла просека.

Не тропа — тропу в этих джунглях не увидишь, пока на неё не вступишь. Именно просека: лианы срезаны на высоте плеча, подлесок вытоптан, деревья помечены зарубками на уровне глаз — такими, какие ставит идущий впереди, чтобы идущий сзади не сбился. Просека шла на юг, туда, где стояла американская линия.

Джон прошёл по ней двести шагов и нашёл то, за чем шёл.

Первым — место привала: утоптанная площадка и три камня горкой у дерева. Горка была не случайной: камни указывали на юго-запад, на заметную отсюда вершину. Контрольная точка. Тот, кто пойдёт здесь в следующий раз, найдёт её по камням, даже если просека зарастёт.

Вторым — обёртка от рисового печенья в вощёной бумаге с иероглифами, брошенная не на площадке, а в дупле. Не мусор — спрятанный мусор. Так делают люди, которым приказали не оставлять следов.

Третьим — окурки. Четыре штуки в одной ямке, присыпанные землёй.

И четвёртым, самым важным, — следы. Не таби. Подкованные армейские ботинки с характерным рисунком гвоздей на каблуке. Много следов: здесь прошла не группа в пять человек, здесь прошла колонна.

Булави присел, поворошил палкой утоптанную площадку.

— Два дня. Может, три. Дождя не было.

— Сколько человек?

— Много. Сто. Больше.

Халип смотрел на юг, вниз, туда, где в предрассветной серости угадывалась американская проволока.

— Они придут оттуда, — сказал он просто. — Не из джунглей. Сверху.

Джон сложил обёртку, окурки и один гвоздь, выбитый из каблука, в пустой подсумок. Срубил мачете кусок лианы с зарубкой.

— Идём обратно. И быстро.

В штаб дивизии он попал в одиннадцать утра. Штаб стоял в километре от линии, в бывшей усадьбе плантатора: каменный дом, веранда, остатки сада. На веранде сидели трое офицеров и пили кофе. Кофе пах на всю ничейную полосу.

Джон выложил на стол то, что принёс.

Капитан — молодой, гладко выбритый, с планшетами на петлицах — взял обёртку, повертел в пальцах и положил обратно.

— Это может быть от прошлого месяца, сержант. Здесь всё в мусоре.

— Она спрятана в дупле. Мусор не прячут. И это не окурки и не обёртка, капитан. Это гвоздь из каблука. У них таби. Подкованных ботинок в этой полосе быть не может, потому что подкованные ботинки не для джунглей — их носят там, где ходят колонной по подготовленному маршруту. Маршрут они готовили. Значит, собираются по нему идти. И зарубка на лиане: ставили на уровне глаз идущего сзади, значит, было кому ставить. Просека идёт на юг и выходит вам во фланг, между первым и вторым батальоном. Там, где на карте пустое место.

— На карте пустое место, — согласился капитан, — потому что там непроходимые джунгли. Так написано в описании местности. Описание составляли в тридцать девятом.

— Вы можете послать патруль.

— Могу. И пошлю. Ваш доклад уйдёт по инстанции сегодня же, я его зарегистрирую. Но позиция утверждена вышестоящим командованием, и переносить её без приказа сверху никто не будет.

— Через сколько дней придёт ответ?

— Дней десять. Может, две недели. Бумаги идут на Коррегидор.

Джон стоял и смотрел на него. Он ждал насмешки. Насмешку он умел ломать — ломал в Кэмп Джон Хей, на Кларк-Филде, на КПП Батаана. К насмешке он был готов.

К вежливости готов не был.

— Капитан. Они придут не через две недели.

— Откуда вам знать, сержант?

Джон открыл рот и закрыл его.

Правды сказать было нельзя. Правду он пробовал сказать один раз, в октябре, в караулке, и получил камеру с бетонным полом. С тех пор он научился другому: правду не говорят, правду показывают. Он показал обёртку, окурки, гвоздь и лиану. Больше показать было нечего.

— Потому что просека свежая. Потому что рубили её для дела, а не для патруля. И потому, что батальон, который стоит напротив нас, передвинули выше и центральнее, чем ему положено по логике обороны.

— Это вам сказал пленный?

— Это мне сказал пленный.

Капитан кивнул и записал что-то в блокнот.

— Приложу к докладу. Идите отдыхать, сержант. Вы хорошо поработали.

На обратном пути Джон понял, что ошибся. Не в просеке и не в батальоне — в скорости. Он думал, что штаб это глупость, и был готов к глупости. Штаб оказался порядком. Порядок не спорит, не насмехается и не отказывает. Порядок регистрирует. И регистрирует он быстрее, чем воюет.

Следы японского разведдозора нашли на обратном пути, в двух километрах от своей проволоки.

Это была не та работа, что в сентябре, в долине, — там группа шла цепочкой след в след, профессионально, но по-походному: так ходят из точки А в точку Б. Здесь следы шли не одной цепочкой, а тремя, расходящимися веером. Каждый луч прикрывал свой сектор, и сектора перекрывались: там, где кончался один, уже начинался второй. Зарубки стояли не на уровне глаз, как на просеке, а низко, у корней, — чтобы их видел только тот, кто знает, где смотреть. Дважды встречались горки камней, и камни указывали не направление, а место.

Контрольные точки. Так работают люди, которые возвращаются сюда не один раз.

Росс присел рядом и долго смотрел.

— Это разведка?

— Это не разведка. Разведка ищет местность: мосты, дороги, где пройти танку, где встать батарее. Эти ищут не местность. — Джон поднялся и отряхнул колени. — Их учили искать людей.

— И что это значит?

— Что нас уже посчитали. Кто-то ходит по нашей ничейной земле и рисует не карту, а список. — Он посмотрел на Росса. — У нас в городе такие работали по наркоточкам. Ходили неделями, ничего не трогали, только считали, кто во сколько выходит. А потом приходили не они. Приходили те, кому они передали список.

Ночью Джон сидел у входа в землянку и чистил «Намбу». Пистолет был плохой, и понял он это не головой, а руками: короткий ход спуска, из-за которого оружие срывалось раньше, чем ты решил стрелять, капризный магазин и патрон 8×22, который на этой дистанции не останавливал никого, если не попасть туда, куда надо. И всё-таки он чистил его каждый вечер, потому что это был единственный его пистолет и потому что руки привыкли к работе.

Часы лежали рядом на ящике.

Он носил их с сентября. Стекло треснуло в тот день, когда всё случилось, — паутиной от центра, но циферблат читался. Стрелки стояли. Он заводил их каждое утро, по привычке, три оборота, — и они не шли.

Джон вытер затвор, собрал пистолет, проверил ход и положил его на колени. Потом взял часы и в третий раз за день посмотрел на них.

Секундная стрелка дёрнулась.

Не пошла. Дёрнулась — один раз, коротко, на долю деления, и остановилась там же, где стояла.

Джон замер. Он держал часы на ладони и смотрел, не мигая, полминуты. Стрелка не двигалась.

— Устал, — сказал он вслух и сам поморщился от того, как это прозвучало.

Он положил часы обратно на ящик, рядом с патронами, и сидел ещё долго, слушая, как с японской стороны работает громкоговоритель. Сегодня говорил Чарли.

Утром повар выкладывал рис меньшей лопаточкой.

— Норма?

— Половина от вчерашней, сержант.

— Завтра?

— Завтра будет меньше.

Джон кивнул и пошёл вдоль ячеек. У третьей остановился: Билли сидел на корточках, обхватив колени, и его заметно трясло, хотя солнце уже поднялось. Жар начинался к обеду и держался до утра.

Джон поставил свою миску ему на колени.

— Ешь.

— Сержант, это ваше.

— Моё. Ешь. — Он сел рядом на ящик из-под патронов. — Хинин будет?

— Обещали с транспортом. Транспорт обещают неделю.

— Значит, будет.

Билли посмотрел на него недоверчиво и устало — так смотрят на взрослых, которые врут из вежливости.

— Сержант, а вы откуда знаете?

Джон не ответил сразу.

Он знал. Знал, что хинина не будет, что транспорта не будет, что через месяц норма станет четвертью от сегодняшней, что в марте люди начнут есть мулов, а в апреле перестанут есть вообще. Он знал это так же твёрдо, как знал в октябре, что ночью придут диверсанты, и в декабре — что самолёты сгорят на земле.

Знание ни разу ему не помогло. Ни разу. Оно только позволяло заранее решить, что он будет делать, когда случится.

— Ешь, — сказал он. — Завтра будет меньше.

Билли опустил голову в миску.

Джон сидел рядом и смотрел на ничейную полосу, которая белела между двумя рядами проволоки в утреннем тумане. Восемьсот метров. Вчера оттуда вынесли одного, и ночью громкоговоритель сказал об этом вслух — вежливо, почти сочувственно: «You left a man out there, boys. We buried him. Come on over, we’ll show you where» (Вы оставили там человека, парни. Мы его похоронили. Заходите, мы покажем где).

Никто не ответил. Джон запретил отвечать, и никто не ответил, и это было правильно.

Но он сидел и смотрел на эти восемьсот метров и думал о том, что Техас лежит там, в шести шагах от тропы, и что настоящее его имя написано на жетоне, который Джон снял с него сам, уже мёртвого, и сдал утром в штаб. Он читал это имя. Один раз, на свету, под лампой у дежурного.

И не запомнил.

Ничейной земли больше не было.

Теперь она была общая — и за неё платили одинаково с обеих сторон.