Алена Дрюпина

Миротворцы

Первая часть

Поль однажды спросил у них – как вы вообще представляете судьбу?

Это было в пятом классе, и кто-то говорил – как нити в клубке, как красивый узор, как компьютерную программу, как что-то, спрятанное за мутным стеклом, как миллион игральных кубиков, брошенных на землю, и пока они летят, ты можешь подхватить любой и повернуть. А Данька тогда подумал: как человека. Как женщину, идущую по полю, полному цветов и камней, и в руках у нее – пряжа, зеленая с желтым, а перед ней – голая пустая земля. И то и дело к ней приходят люди – рыцари, монахи, короли, простолюдины – и с поклоном просят, и спицы в ее руках начинают танцевать, и где-то вместо травы появляется замерзшее озеро, где-то – волчья яма, где-то – снежная поляна.

Полю очень понравилось, но он поправил: «Это, Даня, идеальная картинка. Так, как могло бы быть. К сожалению, в реальности твоя леди с пряжей носит на теле синяки и ссадины, потому что твои рыцари бьют ее наотмашь чаще, чем кланяются».

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ.

Август

В подвешенных к потолку динамиках затрещало, откашлялось – и скорбный голос охранника дяди Коли проскрежетал:

– Товарищи педагоги, это случилось.

Трехсекундная пауза – и по школе словно прокатилась волна.

– Приехали первые дети.

«Первые дети» маялись у ворот, покидав кое-как чемоданы и сумки. Поль издалека признал всех троих. Длинный Тимка Ветров вытянулся еще сильнее и теперь напоминал тростинку, за каким-то лядом выросшую выше всех и теперь мотыляющуюся на ветру. Полинка заливалась низким клокочущим смехом, по-турецки сидя прямо на земле; казалось, она совсем не выросла, только посмуглела. Крепыш Миша Уланов остался таким же основательным, но вытянулся почти на голову и в плечах раздался до размеров малолетнего мачо.

Поль шагал им навстречу и мысленно составлял список проблем, которые привезли с собой эти повзрослевшие дети – и присвистнул, замирая возле ворот.

Ветров оглянулся и запоздало спрятал сигарету за спину.

– Дебил, – вынес вердикт Уланов.

– У меня глаз на жопе нет! – взвился тут же Ветров, и Поль мысленно добавил в список еще и «вербальная агрессия». – А ты мог бы предупредить, говнюк.

– Привет, Поль, – помахала рукой Полинка.

– Привет, Поль, – повторил Уланов и вдруг притянул Ветрова за рукав и от души отвесил ему подзатыльник. – Это тебе от Поля. Он детей не бьет, но наверняка сейчас ему хочется.

– Клоуны, – сказал Поль, открывая ворота.

Секунда – и Полинка повисла у него на шее, потяжелевшая на пару килограммов и пахнущая какими-то карамельными духами. Уланов протянул руку, Ветров шмыгнул носом и незаметно затоптал сигарету. Поль нарочно на него не смотрел – пусть, что ли, постыдится, совсем сдурел – на асфальт у ворот пепел стряхивать. На сердце стремительно теплело. Личные дела, этот ворох бесполезных бумажек, остались наверху, и Поль вдруг подумал с восторгом, что скоро и те пацаны и девчонки с дурацких снимков станут настоящими. Вот как эти.

Вспыхнуло воспоминание – очередное личное дело, синий стикер «гражданина другой страны», испуганная девчонка на снимке, совиные такие глаза, документы на английском и тетрадный листок, исписанный плохим русским. И только напряги память, всплывает текст. «Надеюсь будит хорошим ноставник потому что я очень так хочу», так она написала. И потом еще «по секрету I`m afraid very much не злитесь если в первые дни буду глупая». Поль спрятал улыбку и нежно поцеловал Полинку в затылок.

– А нас не целуют, – тут же заныл Ветров, но вспомнив, что успел нагрешить, заткнулся и уставился в асфальт с самым задумчивым видом.

– Пачку давай сюда.

– Да ну Поль!

– И зажигалку.

– Да ну блин!

Поль ждал. Полинка беззастенчиво хихикала, Уланов щурился на солнце, Ветров кабенился и явно кому-то молился, но все светлые и темные божества от него отвернулись, остался только Поль и перспектива, доигравшись, объясняться с наставником – Олегом Яшкиным, одноглазым мужиком, прошедшим горячие точки.

Ветров прекрасно знал, сколь скор Яшкин на расправу, поэтому в конце концов трагично вздохнул и выудил из кармана помятую пачку и веселую желтенькую зажигалку. Поль сгреб это всего у него с ладони и припрятал в карман.

– Еще контрабанда? Алкоголь, наркотики, холодное, огнестрельное оружие? Нет? Ну, тогда с возвращением. Идите, располагайтесь, ужин в семь.

Ветров и Полинка утопали вперед, волоча сумки и чемоданы и переговариваясь. Уланов остался стоять – тридцать три слоя невозмутимости, внимательный взгляд.

– Поль.

Конечно, Поль понимал, о чем он сейчас спросит – в конце концов, они с Данькой Филимоновым дружили.

– Даня вернется?

Дернулась рука – но осталась на месте. Нет, Уланов не из тех, кого можно потрепать по голове и сделать все проще. Он не отшатнется, не разозлится – просто дождется, пока ты уберешь руку, и повторит вопрос.

– Честно, Миша? Я не знаю.

Ветров тут непременно завопил бы «но вы же наставник, как вы можете не знать!!», Полинка выдала бы то же, но удивленно. Уланов промолчал, посмотрел на Поля еще пару секунд, не мигая, а затем взялся за ручку чемодана и покатил его ко входу.

Сигареты у Ветрова оказались поганые. Тонкие и с ядреными ароматизаторами – после пятой во рту отчетливо ощущался вкус малины и мяты.

Чиркнув зажигалкой, Поль раскурил шестую и откинулся на лавке, задрав голову к небу.

Он не видел Игнатова с того самого момента на пороге Департамента, когда Игнатов, хорошенько встряхнув Поля за плечи, сказал: «Вот что, мальчик мой. Чтоб два месяца от тебя ни звука – уматывай в горы, к морю, куда хочешь, и не приведи господь я тебя раньше сентября еще увижу. Все, пошел вон. Билеты бери сегодня». И Поль честно поехал – в Крым, и шлялся там два месяца дикарем, и вот теперь, на пороге осени…

Сидел и ждал Игнатова, как примерный ученик, и методично прокуривал легкие.

Машина выкатила из-за угла, моргнула и неторопливо двинулась к воротам. Из окон грохотали квины, на капоте алела лисья морда, жутковато переливаясь. Колеса зарычали, и мотор заглох. Игнатов хлопнул дверью, залпом допил кофе из картонного стаканчика – ну точно, Макдональдс, вот же говнюк – и не глядя швырнул в мусорку. Пиликнула сигнализация.

– Это что? – он походя вытащил у Поля изо рта сигарету. – Регресс в вольные четырнадцать? Ай-ай. Увижу еще – уши надеру. Пошли.

Поль поднялся за ним следом, как марионетка. Игнатов широкими шагами летел ко входу, в типичных своих потертых джинсах и с черным чемоданчиком в руке, и оглянулся уже у двери. Приподнял черные очки, сказал:

– Дитя мое, ты все-таки по пути повзрослей, пожалуйста, – и исчез за дверью.

Поль невнятно кивнул его спине и честно попытался вспомнить, что ему двадцать пять и он давно не пацан, у него самого уже ученики и вообще – но верилось в это как-то с трудом. Сдавшись, Поль пнул несчастную дверь и поспешил в кабинет. По пути ему попалось зеркало, и он мрачно зыркнул на растрепанного парнишу в идиотской лососевой рубашке и драных джинсах, буркнул «дебил» и отвернулся.

Игнатов, скинув с плеч пиджак, возлежал в мягком кресле, ядрено-зеленом и совершенно не подходящем директорскому кабинету.

– Садись, – поприветствовал он Поля, сдирая с лица темные очки. – Ну, дай на тебя посмотрю. Выглядишь неплохо, в дурку уложить уже не хочется. Где был?

– В Крыму.

– Умница. Томить не буду, мальчик мой, сразу главное – пацан твой вернется. Выдыхай.

Поль выдохнул. А потом выдохнул еще раз – уже ощущая, как слабеет невидимая веревка, за два месяца затянувшаяся на шее тугим узлом. Игнатов смотрел на него тепло.

– Все? Отпустило? Ты подыши. Посиди. Все не так просто, но могло быть в разы хуже, так что повод для радости имеется.

«Хуже». Поль тихонько рассмеялся, обхватив голову руками и упершись локтями в коленки. Два месяца палящего солнца, серых камней и соленой воды, изнуряющих подъемов в горы, куда нельзя подниматься, заплывов в шторм, ударов о камни и пробежек босиком по сумрачному дождливому побережью, ночей в палатке и под открытым небом, падающих звезд и теплых ночных камней под лопатками – он делал все, что угодно, лишь бы не думать, а теперь все эти впечатления, опорами легшие под его ноги, вдруг рассыпались, и осталась одна, самая старая опора – голос Игнатова. Смешно. Будто он снова пацан, а Игнатов – весь такой из себя крутой наставник, горы свернет одним взглядом.

Запахло чаем, застучала о стенки кружки металлическая ложечка.

– Охренеть можно, – наконец выдохнул Поль. – Как вам удалось?

Игнатов посмотрел на него поверх чашки.

– Пацана твоего вытащить? Это, представь себе, было легче всего. Сложнее было убедить Департамент, что мы тут не совсем страх потеряли и закрывать нас рано. Откровенно говоря, основную часть времени я занимался этим. Потом – тобой. А потом уже пацаном. Ему хотя бы четырнадцать, а не… сколько там тебе.

– Двадцать пять.

– А не двадцать пять.

– Вы себя недооцениваете, Виктор Семенович. Они ведь могли отправить его в Интернат. Или…

– И ты, конечно, ни разу не подумал, что то же самое «или» могло грозить и тебе.

– Меня даже не допрашивали.

– Сдался ты им, допрашивать. – Игнатов иронично улыбнулся. – Ты свою позицию изложил сам. Доходчиво, громко, под камерами, в сердце Департамента. Ты, надеюсь, понимаешь, что это на всю жизнь и первый же твой косяк теперь – дорога под суд.

– Да плевал я на их суд!

– А ну рот закрыл, – приказал Игнатов, мгновенно выходя из роли «директора-раздолбая», которую играл девяносто процентов времени в стенах школы, и становясь собой – не самым терпеливым, вообще-то, мужиком за пятьдесят. Поль сжал кулаки и отвернулся. – Ты не идиот, так и не идиотничай. Прими к сведению и заткнись. Плевать ему! Учеников своих на кого оставишь, плевальщик? Гордо за решетку пойти – много ума не надо, побудешь великим дураком, напишут про тебя в новостях, тетки в метро поахают, местячковые революционеры в кастрюли побьют – и все. Мало вас таких было, что ли, недовольных? Упрячут и не вспомнят, а пацаны твои и Полинка к кому пойдут? Кому мне их отдать? Яшкину? Белозеровой? Я-то отдам, у нас плохих наставников нет, только ты-то тогда на кой с ними два года возился? Кончай ты, мальчик, черти что нести. Настроения свои оппозиционные имей на здоровье, только детей не впутывай. Довпутывал уже – вот и получил Филимонова.

Ноги налились горячей тяжестью – вскочить и выйти, но Поль остался на месте. Десять лет назад он взял за правило никогда не уходить, когда Игнатов делает вот так – уставится, начнет выговаривать и в минуту выжимает тебя, как очищенный лимон, и ты знаешь, что он прав, но лучше помереть готов, чем это признать вслух.

– Не надо на меня так смотреть. Я твои чувства щадить не стану. Обвинять тоже не стану, но чтоб погремушками трясти и сопли утирать – это не ко мне. Что твой ученик дел натворил – твоя беда. Не остановил, не почуял опасность вовремя, не увидел, где трещина пошла. И нечего тут надумывать. Бывает. И другие наставники оступались. Только тут правде в глаза смотреть надо.

– Я и смотрю.

– Не смотришь. Не смотришь ты никуда! А впрочем, – Игнатов вдруг встал и сердито поставил на стол кружку, – виноваты мы с тобой тут оба. Ты за Филимоновым недосмотрел, а я за тобой. Нельзя мальчишку было тебе отдавать, больно бойкий. Сразу надо было Яшкину эту красоту вручать, небось пронесло бы…

– Что значит «сразу»? – напрягся Поль.

Игнатов уже отошел к полкам, вытащил оттуда пакет с пряниками и принялся шумно его потрошить. Поль в два шага оказался рядом, выхватил и отшвырнул на подоконник. Глухо застучали по полу кругляшки пряников.

– Не надо Яшкину.

Игнатов устало вздохнул.

– Виктор Семенович! Да хоть Белозеровой, хоть кому, но Яшкину нельзя! Данька его ненавидит.

– Не драматизируй.

– Да он детей бьет!

– Знаешь, мальчик мой… Иди-ка ты вон.

Поль застыл. Игнатов махнул рукой в сторону двери.

– Вон. Успокоишься – договорим.

– Виктор Семенович.

– Вон.

Медленно, сквозь стиснутые зубы выдохнув, Поль развернулся и вышел, с наслаждением хлопнув дверью так, что по коридору прокатилось эхо, подобное отголоску взрыва.

– Коллеги, предлагаю поднять вопрос школьной формы, – сказала Шульц, и традиционное совещание-перед-началом-учебного-года моментально превратилось в филиал ада, полный стонов и невнятного шипения.

Артемьев выругался – кажется, по-еврейски, и уже на русском скромно заявил, что он уже не в том возрасте для таких вакханалий и можно ли ему, пожалуйста, полежать на диванчике. Оля Белозерова закрыла лицо ладонью, симулируя головную боль. Яшкин таращился в потолок единственным целым глазом и яростно чесал щетинистую щеку. Остальные таращились в свои конспекты и прикидывались глухими.

Элеонора Андреевна Шульц, инициатор самого кошмарного вектора совещания, терпеливо улыбалась добрым морщинистым ртом и имела при этом вид самого нежного инквизитора.

– Ну, ну, коллеги, вы не можете отрицать, что об этом невозможно не поговорить. В конце концов, вы видели, в чем сегодня ходит по школе Анфилофьева?

Поль втянул голову в плечи и аккуратно сполз на стуле на несколько сантиметров вниз, но взгляд старушки Шульц все равно обжег ему лоб.

– Аполлон Дмитриевич, что вы скажете?

«Аполлон Дмитриевич» в миллионный раз поморщился. За два года все в школе привыкли, что звать его Поль и никак иначе – все, даже упрямые тетки-поварихи сдались, осталась одна Шульц, да и та наверняка прекрасно все помнила, просто легче бульдозер опрокинуть, чем ее в чем-то убедить.

– Ну, хм…

– Да-да? – Шульц даже наклонилась, сверкнув глазами.

– Ну Элеонора Андреевна, – вздохнул Поль, по подлому молчанию коллег догадавшись, что отвечать придется ему и тему никто менять не намерен, включая спокойно прихлебывающего чаек Игнатова. Помириться с ним Поль так и не успел – только остыть немного. – Вы же понимаете, что сегодня тридцать первое, а учебное время начнется у нас только завтра. Совершенно незачем сейчас давить на детей неуместными требованиями к внешнему виду. У нас ведь даже в Уставе ничего не прописано на этот счет.

– Речь не об Уставе, – железно отрезала Шульц, – а о нравственном облике. Как по-вашему, это допустимо, чтобы девочка ходила в юбке, из-под которой, прости-господи, светит все, что не должно?

– Совершенно недопустимо, – согласился Поль. – Я с ней уже поговорил.

– В вашем фирменном стиле или по-нормальному?

Шульц донимала его с первого его дня в качестве наставника – и оставалась в своих претензиях консервативна: ей не нравился «нездоровый дух демократичности», который, по ее мнению, царил в группе Поля и портил детей. И его, и чужих заодно – как передающийся по воздуху вирус, очевидно. Но сегодня у Поля нашлось, чем порадовать жаждущую диктатуры консерваторшу.

– По-нормальному! Пригрозил ей, что если она будет ходить в этой своей юбке, то я буду ходить за ней с дубинкой, шокером и кнутом и отгонять кавалеров. Она не поверила. Пришлось взять ножку от старой парты и немножко поиграть в надзирателя. Через полчаса она сдалась.

Взгляд Шульц ясно дал понять, что «по-нормальному» не получилось, но от продолжения наскучившей всем темы – честное слово, ну каждые полгода эта шарманка заводится, сколько можно-то, – всех присутствующих спас Игнатов.

– Коллеги, – начал он, решительно отставив опустевшую чашку. – Я понимаю, что поднимать вопрос внешнего вида – это своего рода традиция, но если не возражаете, мы вернемся к этому позже. И про чьи-то юбки поговорим, и про учебные планы, которые не все из вас, между прочим, сдали. И про дележ кабинетов, и про сложных новичков. Про все. Но сначала актуальное. У нас будет инспектор. Из Департамента.

Повисшая пауза совсем не напоминала ту, которая случилась после предложения Шульц поговорить о форме. Ни стонов, ни бормотания – все молча уставились на Игнатова, а потом почти синхронно взглянули на Поля. Поль почувствовал себя так, словно по нему полоснули несколькими тупыми ножами, сдирая кожу. Всем, конечно, было очевидно, из-за кого присылают инспектора.

Игнатов дал всем насладиться известием и продолжил – деловито и отрывисто:

– Приедет завтра с утра, посмотрит торжественную часть. Нужно будет его встретить. Ублажать не надо – вот эти все ваши чаи, бутербродики... Не надо. Можно экскурсию провести. Улыбаться, сохранять спокойствие. В конфликтных ситуациях действовать по протоколу «Родитель-дебил».

По учительской прокатились смешки. Протокол «Родитель-дебил» создавался для взаимодействия с очень упрямыми и скандальными родственниками учеников. Смысл состоял в в том, чтобы взаимодействовать с протокольным объектом как с пятилетним ребенком – считающим, что он уже очень взрослый, и потому мнительным и обидчивым. То есть лицо держать серьезным и внимательным, говорить раздельно, четко и максимально просто, на неудобные вопросы – переключать внимание. Поль как-то стал свидетелем того, как по этому протоколу действовал сам Игнатов – какая-то громкая мамочка кричала, расхаживая по приемной, а Игнатов смотрел на нее, подперев кулаком подбородок, повторял окончания фраз и походил на молодого дедулю, узревшего излечившегося от немоты внука. Дескать, «ну надо же, как он умеет кричать, вот это да!».

Шульц опомнилась первой.

– Позвольте, – светлые ее брови сошлись к переносице, – а этот ваш гость разве так просто уедет? Насколько я знаю Департамент, они те еще пиявки. Присосутся – не отдерешь.

– Именно так, – подтвердил Игнатов. – Вот завтра этот гость к нам присосется, и отдерем мы его только в конце года. Возможно, даже не этого.

Руку подняла Оля Белозерова и, дождавшись кивка Игнатова, прямо спросила:

– Нам что стоит сделать? Притвориться, что мы типичная школа под каблуком Департамента? Я уже с завтрашнего дня, значит, могу затыкать слишком умных детей и готовить для лагерей документы особенно упрямых?

Поль не удержался от улыбки – впрочем, удержаться он не мог каждый раз, когда смотрел на Белозерову, маленькую и воинственную. Уже лет десять как не мог. Белозерова словно заметила его взгляд, передернула плечами и продолжила мрачно таращиться на Игнатова.

– Оленька, – проникновенно сказал тот, – почему ты на меня сейчас смотришь так, будто я детенышей твоих у тебя из рук вырываю?

– Вы на вопрос не ответили.

– Отвечаю, – Игнатов улыбнулся ей, как мало кому улыбался вообще, – ничего лишнего вытворять не надо. Живем как жили. – Он обвел взглядом учительскую. – Мы с вами, коллеги, ничего не нарушили и судить нас не за что. Но как можно было догадаться, ситуации сродни той, что случилась у нас в прошлом году, привлекают внимание Департамента неминуемо. И некоторое время аукаются всем причастным и непричастным.

– Ну, знаете ли! – вместо того, чтобы угомониться, Оля вспылила сильнее. – Если эти дебилы установили над Узлом барьер так, что его легко преодолел ребенок, то проверку нужно устраивать у них – искать, у кого руки из задницы.

– Ну что вы, – Артемьев похлопал ее по руке, – что вы, милая моя. Кто же станет искать виновников в такой серьезной организации? Ведь давным-давно известно, что истоки многих проблем – именно школа. Храм, где совершенствуется ум и где ребенок становится человеком…

– Давайте-ка без опасных речей, – резко остановил его Игнатов. – К тому же, неуместных.

Белозерова вдруг развернулась к Полю.

– А ты что молчишь? Твоего ребенка на три месяца в лагерь – а ты молчишь?!

– Оленька, пойди-ка прогуляйся, – спокойно сказал Игнатов, и Поль вспомнил, как недавно его самого так же настойчиво выставляли вон. Но в отличие от него, Белозерова даже не шелохнулась.

– А у нас тут уже монархия вашего имени? Учеников своих будете прочь отправлять. Мы тут, по-вашему, что, идиоты все? Не знаем, что Департамент на нас зуб точит уже лет двадцать?

– Ну что ты, – возразил Игнатов с едва уловимой иронией. – Вы у меня все очень умные. И политически подкованные. И я очень надеюсь, что вы, как умные и подкованные, за пределы этого кабинета свои истерики не понесете и детских ушей эти чудесные темы не коснутся.

Оля мрачно рассмеялась, но промолчала. Игнатов выдохнул с заметным облегчением.

– Прорвемся, коллеги. Что ж… А теперь вернемся к вопросу школьной формы. Что там с этой вашей Анфилофьевой и ее, кхм, нравственным обликом?

Шульц заметно оживилась, а Поль на секунду пожалел, что тему инспекторов они уже закрыли.

Сентябрь

Всю дорогу до школы мать плакала, сердито поджимая губы и стискивая руль до побелевших пальцев. Еще в мае она вместо этого курила бы в открытое окно, выкидывая на шоссе окурок за окурком, но перемен за лето произошло много, и одна из них – мать бросила курить, вынудив к тому же отца и деда, и теперь у них дома все были некурящие, здоровые и нервные. Данька провел дома всего два дня – и к нынешнему моменту искренне считал, что лучше сигареты, чем вот так. Он даже матери это сказал, она в ответ зыркнула недобро, пробормотала «чушь какая» и пошла мыть пол. В третий раз за утро.

На крутом повороте мать особенно громко всхлипнула, выворачивая руль, и Данька вздохнул.

– Мам, ну что ты опять. Как будто в концлагерь меня везешь.

– Не учи мать, – прорычала та в ответ.

– Ма-ам.

– Будь моя воля, я бы тебя вообще никуда не пустила.

– Ну, а где же мне еще учиться, – увещевательно пробормотал Данька. – Тут ведь выбор всего ничего: или школа, или Интернаты…

– Психушка эти твои интернаты!

– Ну вот. Поэтому хорошо ведь, что я в школу еду, да?

Мать сжала руль еще крепче и что-то прошипела сквозь зубы. Даньке показалось, нецензурщину, и он поспешно закашлялся. Честно говоря, он уже понятия не имел, как еще ее утешать.

Тогда, в конце мая, мать на приговор комиссии отреагировала тяжелее всех. Плакала, скандалила с директором и людьми из Департамента, одному даже лицо расцарапала. Дед – тот вот ко всему отнесся философски, назвал Даньку олухом и дураком, посоветовал почитать «Отверженных» и Оруэлла, потом взъерошил волосы, сказал: «Ну поезжай в свой этот исправительный лагерь. Глядишь, чего исправят». Отец – он был задумчив и рассеян, как всегда. «Я всем, – сказал, – говорю теперь, что сын у меня трудный подросток. Совета прошу. Советуют разное. Кто – смириться, кто – пороть. Ты что предпочтешь?».

Что Данька тогда действительно предпочитал – это зажмуриться и куда-нибудь деться, но события сменяли одно другое – его преступная манипуляция, толпа служащих Департамента и задержание, выходка Поля, комиссия с двенадцатью специалистами, приговор – три месяца в первом ДИЛе – Детском исправительном лагере №1 – и три часа на сбор вещей. В итоге вещи собирал дед, потому что мать рыдала, а отец пытался утешить ее тихим «ну, Галя…». За три месяца им так и не дали больше увидеться – Данька все это время видел только лица воспитателей, психологов, приписанных к лагерю сотрудников Департамента и других детей. Звонить тоже было нельзя. Полная – исправительная, видимо – изоляция.

Из-за угла шоссе выплыла узнаваемая зеленая крыша, и Данька подал голос:

– Ма. Давай в макдак заедем, а?

– Что? – мать словно опомнилась и прищурилась в окно.

– Макдональдс, – терпеливо повторил Данька. – Перекусим.

– Мы так на твое гребанное первое сентября опоздаем.

– Ой, ну и не похрену ли! – великодушно махнул Данька рукой. Мать тут же метнула на него возмущенный взгляд, и Данька шкодливо улыбнулся. Не очень искренне, но кажется, сработало: от подзатыльника его явно спас только требующий внимания участок дороги.

– Ну знаешь что!.. Это что, тебя в твоем исправительном заведении научили?

– Ага, – рассмеялся Данька. – Я теперь еще много всяких слов знаю. Хочешь, расскажу?

– Это ты хочешь. По шее.

– Ну и ладно. Купишь мне чизбургер? И колу. Большую.

Мать покосилась на него подозрительно, но видимо, безмятежная гримаса удалась на славу: через двадцать метров машина повернула направо, становясь в очередь к окошку заказа. В последний момент Данька обнаглел и, поклявшись, что ничего у него нигде не слипнется, потребовал еще пирожок, мороженку и большую картошку «угостить ребят», и на шоссе они выезжали уже с огромным вкусно пахнущим пакетом. Оставшуюся часть пути мать не плакала, а вдохновенно читала ему лекцию о вреде бургеров и фритюра.

На первое сентября они в итоге опоздали – сказалась и очередь за бургерами, и пробка на шоссе, и то, что Данька еще дважды просил остановиться – один раз купить водички, второй – предсказуемо в туалет. Мать из нервно-рыдательного режима переключилась в воинственно-язвительный и даже у ворот школы, выгружая из багажника данькины вещи, продолжала ругаться. Данька забирал у нее вещи, повесив голову и изо всех сил внимая.

– Вот, уже ворота закрыты! – мать ткнула пальцем защелкнутый навесной замок. – Все нормальные дети уже на уроках сидят, а ты что – то попить ему, то пописать, то пирожок…

– Вон директор идет, – негромко заметил Данька.

По тенистой каменной дорожке к воротам размашисто шагал Виктор Семенович. Сегодня – в честь праздника, видимо – он даже потрудился надеть вместо любимых потертых джинсов идеально выглаженные штаны, а поверх рубашки нацепил жилет с каким-то лютым количеством пуговиц.

В последний раз они говорили в мае, если не считать того, что они случайно пересеклись где-то в конце июня на веранде корпуса в ДИЛе. Но тогда Виктор Семенович только кивнул ему, не глядя потрепал по голове и ушел.

– Вера Валерьевна!

Звякнул замок, скрипнули ворота, и спустя миг директор уже с улыбкой жал руку матери. Даньке достался довольно теплый взгляд, но такой же ненастоящий, как его собственная игра в сына-идиота.

– Рад, что вы добрались. Задержались немного в дороге? Ох уж эти пробки. Не откажетесь от чая?

– Вы, наверное, спешите, – от такого напора мать слегка растерялась, но выпустила руку и угрожающе кашлянула. – Но знаете что – не откажусь.

– Вот и славно, – директор продолжал светить лицом, как настольная лампа. – Даниил, давай, бери вещи и дуй в комнату, раскладывайся. Потом тоже зайди ко мне. Донесешь или позвать кого, чтоб помогли?

– Донесу.

– Вот и молодец. Верочка, пойдемте.

Данька аж поперхнулся – мать, кажется, тоже, но позволила директору заботливо приобнять ее за плечи и увести под тень раскидистых кленов, обрамляющих главную дорожку. Данька, сопя, закинул на плечо сумку и взяв в руки по паре пакетов с прихваченными в последний момент вещами, побрел по дорожке следом.

Школа уже ожила. Заржавевший за лето механизм снова разгонялся – снова терлись друг о друга шестеренки, поднимая скрежет и нагреваясь, и каждое новое движение запускало следующее, дальше и дальше, пока цепная реакция не дошла до последнего, самого дальнего элемента – и этим элементом, кажется, был Данька. Нагревающийся механизм уперся в него, желая поскорее раскрутить и включить в общую систему – и столкнулся с тем, что элемент этот врос в поверхность, не желая поддаваться. Глаза вдруг защипало и захотелось, чтобы мать скорее вернулась, завела машину и увезла его отсюда к чертовой бабушке, хоть на край света.

Место охранника пустовало. Пахло свежей краской, столовскими булочками и ядреным одеколоном дяди Коли. Черно-белый телевизор шумел и шел рябью. Рядом прикорнул в миниатюрном горшке худосочный кактус. Из земли торчала табличка: «Виталя».

– Ну привет, Виталя, – пробормотал Данька.

Скользящая по перилам рука привычно лохматила искусственный плющ, со стен весело смотрели нелепые рисунки малышей – «Катя, 1В», «Сашенька, 3Г». Арка второго этажа превратилась в этом году в кирпичные ворота – поверх стены наклеили отдельные кирпичики, сверху насадили мха и сушеных цветов, под самым потолком подвесили золотые витиеватые буквы «Десятое королевство», а чуть пониже – провокационную табличку «вход только смелым!». На втором этаже жила началка – от шестилетних карапузов до нормальных уже ребят – и их наставники каждый год превращали их холлы и коридоры во что-то невероятное. В том году у них там было Царство Посейдона, повсюду свисали декоративные водоросли, стены были щедро вымазаны блестками, а с потолков свисали русалочьи хвосты. Данька из любопытства засунул голову в арку – посмотреть, что там сейчас, и наткнулся взглядом на металлические ноги высокой стремянки.

– Приветик, – с верхней ступеньки ему подмигнула Вероника – как всегда с рыжими толстыми косичками. На шее у нее плащом висела серебристая ткань, в кулаке были зажаты огромные ножницы. – Вот ты вымахал за лето, Данька. Небось уже подзатыльник без табуретки не дашь. Ну, сколько сантиметров прибавил?

– Шесть, – улыбнулся Данька. – Помочь?

– Не-е. У меня эта лестница уже как дополнительные ноги. Три дня, считай, на ней провела, пока тут все вешали. Уже утром встаю, штаны натягиваю и думаю: так, а чего это я так к полу близко?! А ты чего с сумками? Только приехал, что ли?

– Ага. Мама раньше не отпустила.

– О-о, – понимающе протянула Вероника, – это да, мамы это могут. Меня моя тоже пускать не хотела. Еле вырвалась. А потом обнаружила, что она в мой чемодан три дополнительных свитера запихнула, пуховик и теплые тапочки. Как застегнула – не знаю. Не иначе как мамская магия.

Данька покивал и тихо выскользнул обратно к лестнице. Вероника ему нравилась, но он прекрасно понимал, что ей без разницы, кто вот так заглядывает к ним на этаж – Данька или какой-нибудь Сашка-Егорка. Но уже когда Данька поставил ногу на ступеньку, Вероника вдруг сказала ему в спину:

– Рада, что они тебя отпустили. Мой брат из ДИЛа так и не вернулся.

Данька тихо шагнул на вторую ступеньку, потом на третью, надеясь, что скрип подошв со стремянки не услышать.

Затормозив перед дверью комнаты, Данька понял, что пальцы, стискивающие ручку сумки, занемели. Прямо перед носом висел прошлогодний рисунок космического корабля, похожего на летающую грушу. Уголки таблички, еще к прошлому маю истрепавшиеся, были аккуратно подклеены скотчем. Данька сглотнул, сразу же представив – и зная, что так оно и было – как Уланов хмуро орудует ножницами, отрезая от мотка скотча идеально ровные прямоугольники, а потом долго примеряется, прежде чем приклеить. «Да оторви и присобачь, чо ты маешься!» – наверняка говорят ему, а он молчит и клеит. Ровно – не придерешься.

Рядом с их ракетой висел простой лист А4, на котором крупными буквами было написано:

«2018-2019 уч.год

УЛАНОВ МИХАИЛ

ХОДЬКОВ ДМИТРИЙ»

Данька застыл. Он определенно не был Ходьковым Дмитрием. Он на секунду прислонился лбом к двери, а потом упрямо толкнул дверь и вошел.

Обе кровати – типовые, узкие и коротковатые – оказались застелены, оба стола – вытерты до блеска, только на одном лежали стопки учебников и стояли в подставке ручки, карандаши и линейки, а второй был завален кипой шмотья, из-под которой выглядывали пачки чипсов и горлышки пластиковых бутылок. С люстры косился плюшевый магистр Йода.

Данька положил сумки на правую кровать – на автомате, как много лет до этого, несмотря на то, что там уже лежал рюкзак, довольно замызганный, и наугад открыл дверцу общего шкафа. На второй и четвертой полке царил хаос, на первой и третьей – идеальный порядок; пять вешалок были заняты, пять нет, а в самом низу в загадочном черном пакете, обмотанном скотчем, что-то лежало. Данька наклонился и увидел завалившуюся за пакет записку. «Нашел твои кроссы, Дань. Не открывай. Воняют. Да, я знал, что ты зайдешь по старой памяти, так что унеси ЭТО куда хочешь».

Данька обернулся, в какой-то глупой вере, что Уланов стоит сзади и ухмыляется.

Комната была пуста. Сквозь шторы, аккуратно подвязанные черными шнурками, светило солнце. Данька постоял еще немного, закрыл шкаф и вышел, прихватив сумку и пакет с кроссовками.

Его новая комната нашлась в конце коридора. Табличка на двери гласила, что жить Даньке предстоит теперь с Тимофеем Ветровым – и Данька, вспомнив неугомонного веселого Тимку, через силу улыбнулся. А открыв дверь, обнаружил самого Тимку лежащим на кровати и увлеченно рубящимся в какую-то игрушку на телефоне. Когда скрипнули петли, он подскочил и дико вытаращился, судорожно пряча телефон в карман, но увидев на пороге только Даньку, рухнул обратно.

– Филимонов, стучаться мамка не учила? Уже с жизнью попрощаться успел, думал, Алексеич приперся проверять… – Отдышавшись, он уставился на Даньку уже с интересом и констатировал: – Чего-то ты не выглядишь как политический зек. Ты вообще где был все лето, у бабули в деревне или в лагерях для буйных?

– А ты там был, в лагерях, чтоб что-то понимать? – фыркнул Данька, закрывая за собой дверь и сгружая вещи на пол.

Комната Ветрова выглядела совсем иначе. Окно плотно закрыто, шторы – задвинуты. Вещи Ветрова валялись ворохом в открытом чемодане, пристроенном у стены. На полу – синие шлепки исполинского размера, фантики, два разных носка и измазанный глиной скейт. Над изголовьем кровати Ветрова висела голая тетка.

– Так слухи ходят, – не обиделся Ветров. – Там промывка мозгов, электрошок, карцер и за побеги по ногам проводами бьют. Или палками. Разные версии слышал. А, еще подъем в пять утра и час на распевание гимна страны и чтение Закона о Судьбе вслух. Ну-ка процитируй что-нибудь!

– Кто много треплется о судьбе, получает по шее.

– Нет там такого!

– Только недавно добавили.

– Все с тобой ясно, – с деланым разочарованием вздохнул Ветров и в спину Даньке, который уже принялся раскладывать вещи, пригрозил: – Но учти – если встанешь в пять утра завтра и начнешь про священную державу распевать… Скажу всем, что ты опасный псих!

– Если успеешь.

– Чего?

– Рассказать, – без улыбки ответил Данька, оглянувшись через плечо, и Ветров несколько секунд разглядывал его, а потом заржал.

– Да, вот так и смотри на всех, когда достанут. Эх, Филимонов. От души ты, конечно, влип. Мне Алексеич тыщу раз уже ДИЛом грозил, но он-то больше орет, чем делает, а ты вроде паинькой был, а потом вот так с размаха. Чо ты там натворил-то, что тебя так?

Данька замер с вешалкой в руках. Белая рубашка так и осталась криво свисать, касаясь рукавом пола.

Вспомнилось – сумерки, морось, сиренью все улицы пропахли, лужи под ногами хлюпают – и почти ощутимый купол над мостом, «не смотри туда», «не иди туда», «убирайся прочь»; и перехватывает горло от острого ощущения – опасность! Взбирался по мосту полупустой автобус, мигали над трассой фонари, а потом та машина – ярко-красная, ревущая, вихляющая… Мишку в окне автобуса было почти уже не видно, и он сам наверняка ничего не чувствовал – он всегда надевал в транспорте наушники и отключался от всего на свете.

– Да ничего, – отмахнулся Данька, сглотнув.

– М-м, – протянул Ветров и надолго замолчал. Уже когда Данька распихал все, что было у него в сумках, по полкам и ящикам, вдруг спросил: – Филимонов, а ты куришь?

Данька покачал головой.

– А попробовать?

Он хотел отказаться опять, но Ветров в какую-то секунду скинул ноги с кровати и оказался возле него. Был он на голову выше, и Данька невольно попятился, когда эта лохматая башня нависла над ним. Ветров почему-то не улыбался.

– Ты не бойся, – сказал он, – преподы и наставники все заняты, а я места знаю. Если только Алексеич спалит, он что-то на меня с первого дня взъелся тут и как акула кружит и клац-клац зубами… Вон еле отпросился полежать, такие рожи пришлось корчить, у-у… Да и плевать, спалит – мне влетит, тебя-то твой Поль не тронет. Ну, давай.

– Придурок, – сказал Данька. – Яшкин же…

– Садист и мудила? – хмыкнул Ветров. – Есть такое. Знаешь, что он больше всего ненавидит? Сигареты, бардак в комнате и когда ты выпендриваешься.

– Ты, наверное, его любимчик, – слабо улыбнулся Данька, выразительно оглядывая комнату.

Ветров ухмыльнулся, вдруг закинул руку ему на плечи и поволок из комнаты.

– Не ссы, Филимонов. Ты вон лагеря прошел, что тебе какая-то там сигарета. И хоть грузиться перестанешь, а то ты когда лицо пай-мальчика делать забываешь, сразу прям воплощение тлена.

Ветров утащил его на пожарную лестницу, где на верхней ступеньке беззастенчиво стояла жестяная пепельница, а на надпись на стене информировала, что «да, мы тут курим, но вы хотя бы знаете, где мы, давайте жить дружно».

Ветров приоткрыл чердачную дверь, вручил Даньке сигарету и протянул огонек зажигалки. Данька неловко попытался поджечь сигарету, не беря ее в рот. Ветров заржал, отобрал и раскурил ее сам, после чего вернул. Курили они молча. Данька старательно пытался понять, в чем смысл и как дышать дымом может нравиться, но под конец, когда тушил окурок в жестянке, поймал себя на том, что ему как-то удивительно неплохо. Ветров поймал его взгляд и подмигнул.

– Ага. В этом, Филимонов, и смысл сего древнего действа.

– Ага, вот он ты. Ну, садись.

Директорский кабинет никогда не казался Даньке директорским. Еще в первом классе его как-то привели сюда, когда он нашкодил и напихал в унитаз на втором этаже столько бумаги, что унитаз взбунтовался и выблевал обратно и бумагу, и кое-что еще, и уже тогда семилетний Данька понял, что директор – это совсем нестрашно. Потому что если у человека есть гигантское зеленое кресло на колесиках, а в двух разных углах – космическая станция из лего и клетка с морскими свинками, то как же он может оказаться злым строгим дядькой? Виктор Семенович его тогда не разочаровал – выслушал историю про туалет от оскорбленной учительницы, посмотрел на Даньку, как на идиота, и спросил: «Маме твоей звонить или добровольно пойдешь там все отмоешь?». Данька пообещал, что добровольно, и попросил погладить морскую свинку.

Спустя почти семь лет свинки исчезли и на их месте возлежала на столике огромная плюшевая акула по имени Злодей, а космическую станцию сменила железная дорога с миниатюрным поездом.

Данька опустился на стул возле стола, потом, подумав, отодвинулся немного подальше – он, конечно, зажевал сигарету выданной Ветровым жвачкой, но и у директора наверняка глаз, то есть нос, натренирован.

Виктор Семенович поставил перед ним чашку чая и сел напротив.

– И конфеты бери, не стесняйся.

– Не хочу, спасибо, – Данька немного поерзал, но директор ничего про сигареты так и не сказал. – Мама ушла?

– Ушла. И не «не хочу», а старших слушайся.

– А как же гуманный подход и свобода личности?

– Чего? Это ты меня с кем-то путаешь. Не знаю таких слов. – Виктор Семенович помешал ложкой в своей чашке и вдруг. – Ты как вообще, Даня?

– Ну… нормально? Вещи вот разложил… В новой комнате. Старые кроссовки выкинул. Они воняли. Но вы, наверное, не про это?

– Нет, что ты., – очень серьезно сказал директор. Ложечка перестала стучать. – Твои кроссовки меня очень волнуют. Ведь это самое важное, что стоит знать о ребенке, обвиненном в незаконной манипуляции и приговоренном к трем месяцам в исправительном учреждении закрытого типа. Позволь спросить: а как другая твоя обувь?

Данька рассмеялся.

– Вы прямо как Поль говорите.

– Ну а кто, по-твоему, этого обормота вырастил.

– Но я, честно, не очень-то знаю, что вам сказать. И про лагерь, и про… Все. Виктор Семенович, а вы Мишке не говорили?

– Что ты, Даня. Это же тайна. Отчет о твоем страшном преступлении в Департаменте под семью замками хранится. Ты ему тоже не смей говорить, понял? И соседу своему новому. Никому.

– А если кто-то сам догадается?

– Даня, – в голосе директора стало чуть больше металла, и Данька сдался:

– Да я понял. Вы не переживайте. Я так… Мне же про это все объяснили. Там, в лагере. Три месяца объясняли, как идиоту. Я уже понял все.

– Ну, что понял – это хорошо. Значит, дальше разговор проще пойдет и меня ты тоже поймешь.

– У вас явно плохие новости, – кивнул Данька и нервно улыбнулся. – Я это тоже понял уже. У ворот. И с мамой вы не просто так говорили. Ну, и странно, если бы ничего не изменилось, да? Я весной думал, меня и из школы-то выпрут.

– Ты умный мальчик, Даня.

Директор опустил чашку и сложил пальцы домиком. Данька невольно стиснул чашку взмокшими пальцами. Он даже сейчас не понимал, что директор думает на самом деле и на его ли он стороне.

В газетах писали, что их школа самая современная и «гуманистически направленная», что бы это ни значило. Что другим школам не удалось получить такую свободу, что Игнатов – новатор, что очередь в эту школу похлеще, чем в МГУ, и что удается это школе только благодаря тому, что Игнатов когда-то в ДСМ занимал какую-то ужасно высокую должность и на хорошем там счету. В детали Данька не углублялся, но понимал главное: каким-то чудом директору удается и школу не отдать в руки дээсэмщикам, и поддерживать с теми хорошие отношения.

– У того, что из школы тебя «не выперли», есть своя цена. Невысокая, если подумать. – Виктор Семенович вздохнул и предпочел не тянуть дальше. – Наставником твоим теперь будет Олег Алексеевич Яшкин.

Данька кивнул раньше, чем успел осознать. А когда осознал – так вот почему Тимка теперь его сосед, а он и не понял сразу, дурак – медленно отодвинул чашку и вежливо спросил:

– Виктор Семенович, это все? Я могу идти?

Виктор Семенович досадливо цокнул языком и посетовал:

– Ну что ты, в самом деле. Что ты его не любишь – знаю, но сам пойми, а не понимаешь, так поверь: причины есть.

Данька встал, задвинул стул и, не смотря на директора, так же вежливо отозвался:

– Я понимаю, Виктор Семенович. Это чтобы он меня контролировал и мозги на место ставил. Ничего. Я привыкну.

Играть в хорошего мальчика Данька научился быстро и считал, что эта тактика им освоена в полной мере – уж чему, а таким штукам в ДИЛе учишься быстро. Если не хочешь огрести увеличение срока, дополнительные часы у психолога или карцер, как воспитанники ехидно именовали одиночную комнату в красном кирпичном корпусе, стоящем на отшибе. О том, что именно там происходило, ходили разные версии, но возвращались воспитанники оттуда притихшие и усталые и могли по три дня потом ни с кем не разговаривать. Почему-то считалось, что лагеря учат смотреть на вещи правильно, пробуждают в воспитанниках осознанность и все в таком духе, на деле же они учили держать рот на замке и хорошо притворяться.

Он думал, что Виктор Семенович скажет ему: «А ну сядь. Сядь и послушай». Или включит режим «хорошего» директора и примется утешать и втолковывать, что Олег Алексеевич вовсе не плохой и во всем надо видеть плюсы. Но Виктор Семенович прохладно сказал:

– Ну привыкнешь так привыкнешь. К слову, и с Полем общайся поменьше. И с Улановым. С ним, знаешь, вот так: чтоб я вас вместе вообще не видел. А проверяющие – их ты скоро увидишь – пусть даже не думают, что вы знакомы. Не надо давать Департаменту дополнительные поводы нервничать. Понял?

– Понял, – тихо ответил Данька и вышел, чувствуя, как еще немного – и сорвется на бег.

Он и сорвался. Едва дверь захлопнулась, он сделал несколько широких шагов и с места рванул вперед – по коридору, свернуть в главный, проскочить мимо дяди Коли, удивленно крикнувшего «эй, пацан!», нырнуть в приоткрытую дверь. Территория у школы была небольшая – меньше, чем в ДИЛе, только здание, спортплощадка и мелкая рощица за футбольным полем, где иногда курили старшеклассники и шептались девчонки. Туда Данька и рванул, перепрыгивая клумбы и судорожно всхлипывая – сухо, без слез.

Рощица встретила тенью и звоном колокольчиков. На кленовых и березовых ветках болтались цветные ленты, какие пустые, какие с грузами в виде разного рода подвесок – металлические птицы, деревянные буквы, стеклянные шарики, бубенцы. На покосившейся лавочке кто-то уже успел оставить пачку сигарет и желтую зажигалку. Данька опустился на лавку, отпихнув все это добро подальше, и опустил голову. Треплющий колокольчики ветер раздражал – и как назло, напоминал, как пару лет назад Данька сам какие-то из бубенцов на чертов этот клен и привязывал. Мишка стоял и держал Даньку за ноги, а Данька восседал у него на плечах как герой, нитка в зубах, улыбка до ушей, звон, солнечные блики на золотых боках колокольчиков… Потом Мишка вдруг споткнулся и Данька полетел наземь, а Поль – тогда еще не наставник, а стажер, бывший выпускник, какой-то пацан и все – бинтовал ему ногу и шутил дурацкие шутки.

А потом Поль стал ему наставником и другом. К которому теперь нельзя подойти.

Данька закрыл лицо руками и заплакал – впервые с мая.

Холл группы Яшкина располагался на втором этаже и сильно отличался от холла Поля, открытого для всех, зеленеющего десятками комнатных растений и увешанного бумажными гирляндами по самое некуда. Два кожаных дивана, десяток деревянных стульев, столы и шкафы с книжками, в углу на невзрачной тумбе – чайник и поднос с одинаковыми чашками. Никаких гирлянд, разрисованных стен – только плакаты с инструкциями «Как действовать при пожаре». Плотные шторы были задернуты и внутри царил полумрак. Данька почему-то подумал – как в охотничьем домике, и в этот же миг разглядел на стене медвежью шкуру.

Ветров, втолкнув внутрь Даньку, с чувством выполненного долго сполз по стене.

– Даниил. Рад вас видеть. Садитесь куда-нибудь.

Данька моргнул и понял, что холл полон народу. На диванах расположились девчонки и парочка шестиклассников, на стульях – кто нормально, кто оседлав стул верхом – парни из старших классов. Почти все вокруг были старше Даньки – и он, напрягшись, вспомнил, что в прошлом году Яшкин взял, кажется, всего двух учеников, а в позапрошлом – одного Ветрова.

– Вот тут есть место, – низким приятным голосом сказал старшеклассник и улыбнулся Даньке, отодвигая стул рядом с собой. Данька вспомнил его имя: Алим. Из десятого? Или уже одиннадцатого?

– Чо ты тупишь? – прошипел за спиной Ветров, и Данька поспешно заковылял к стулу и сел. Алим подмигнул ему и перевел взгляд на Яшкина.

Яшкин стоял в центре холла, как всегда мрачный и в черном, и, заложив мощные руки на спину, смотрел на Ветрова. Ветров делал вид, что не замечает.

– Тимофей, – наконец произнес Яшкин, – сядь на стул.

– А? – Ветров вскинул голову. – Да мне нормально.

– Хорошо. В таком случае мы подождем.

Кто-то застонал. Ветров упрямо фыркнул и остался сидеть, но заметно занервничал и поскреб карман, в котором, Данька знал, он носил сигареты. Алим тихо рассмеялся и попросил:

– Олег Алексеевич, ну простите вы его. Побесится еще годик и повзрослеет. Чего на него время тратить, глупый еще.

– А сам типа Эйнштейн? – тут же огрызнулся Ветров.

– Нет, – честно сказал Алим, – ты чего, у меня как был по физике трояк, так и остался. Но ты тут дурачишься, а мы тебя ждать должны. Нечестно.

– Заткнулся бы!

– Еще и грубишь.

Ветров уже открыл рот, но его опередил Яшкин.

– Алим, – только и сказал он, и сосед Даньки вздохнул и замолчал.

Повисла тишина – и провисела тринадцать минут, Данька следил по часам, прежде чем Ветров взвился и схватил за спинку ближайший стул, протащил по полу с мерзким скрежетом и уселся, полыхая ненавистью.

– Спасибо, – как ни в чем не бывало сказал Яшкин. За тринадцать минут он не шелохнулся и только теперь неспешно отошел к окну, повернулся и обвел взглядом холл. – Что ж, раз мы наконец в сборе – приветствую вас, ученики.

Холл неожиданно взорвался криками и аплодисментами – короткими, но бурными, вслед за которыми снова стало тихо. Яшкин коротко улыбнулся, отчего стал заметен шрам, наискось проходящий по его рту, но чаще всего маскирующийся под еще одну грубую складку кожи. У Яшкина и само лицо было грубым и как будто постоянно обветренным, с глубокими морщинами и жесткой щетиной. Данька покосился на Ветрова – тот не поднял рук для аплодисментов и сидел нахохлившись. Яшкин прошелся вперед-назад и развернулся к Даньке.

– Первая новость уже у вас перед глазами, – сказал он. – Даниил Филимонов теперь в наших рядах. Помочь ему освоиться – ваш товарищеский долг. Ясно?

Со всех сторон покивали, кто-то бойко выкрикнул «так точно!», раздались смешки, но спустя секунду стихли. Тишина восстанавливалась здесь сама собой, не то что у Поля – там хохот не стихал иногда по полчаса, Поль однажды даже разозлился и пригрозил принести с кухни кастрюлю и бить в нее половником для привлечения внимания; и даже принес и бил.

– Вторая новость…

«Вторая новость» появилась сама. Послышался вежливый, но настойчивый стук, после чего двери распахнулись, не дав никому времени задуматься, кто это стучит. На пороге стояли двое – мужчина и женщина. Мужчина выглядел так, словно вышел из какого-то сериала про английских спецагентов: пижонская жилетка, тугие манжеты, идеальный узел галстука, лицо преснее и надменнее некуда, а главное – зализанные, как корова лизнула, волосы. Женщина выглядела попроще – джинсы, ярко-красный пиджак нараспашку, торчащие во все стороны кудри. Стоило ей переступить порог, как на лице у нее расцвела пугающе широкая улыбка.

– Ага, а вот и вы! – произнесла она так, что сначала в холле повисла тишина, а потом кто-то нервно хохотнул. На него тут же шикнули, но мужчина в жилетке уже наморщил нос. Над сердцем у него был приколот металлический треугольный значок с витиеватой буквой «с». Если у женщины и был такой же, то его скрывал отворот расстегнутого пиджака.

– Этих детей что, никто не учил вести себя подобающе?

Женщина сделала шаг вперед, невинно задвигая пижона за спину.

– Карлен Давидович, ну что вы так сразу. Неловкая вышла ситуация, простите, – она улыбнулась Яшкину и шутливо развела руками. – Мы-то о вас все знаем, а вот вы о нас – ничего. Несправедливо. Меня зовут Яна, Яна Валерьевна, а это мой коллега – Карлен Давидович. Мы приглашенные сотрудники Департамента Судеб Мира, будем у вас инспекторами в этом учебном году. Очень рады встрече!

Радовалась Яна Валерьевна, очевидно, за двоих, потому что пижон все еще хлестал присутствующих полными ненависти взглядами, но стоило женщине тихо прочистить горло, как он моргнул и натянул улыбку. Улыбка ему как будто жала.

Яшкин как ни в чем не бывало кивнул и протянул руку – женщине. Та с готовностью протянула свою, а пижон надулся и пошел пятнами. Когда Яшкин повернулся к нему, он надменно хмыкнул и заявил, скрестив на груди руки:

– Мы будем присутствовать на ваших занятиях. На всех, на каких захотим. Также имеем право заходить в ваши холлы и личные комнаты, задавать вам вопросы, просматривать ваши конспекты. А вам лучше с нами сотрудничать и не усложнять все то, что можно не усложнять. Надеюсь, вам все ясно?

Со всех сторон задумчиво покивали, и только Ветров поднял руку и, не дожидаясь разрешения, выстрелил прямо в лоб:

– Вы что, тут типа шмон везде будете устраивать? Что еще за право заходить в личные комнаты? Конституцию давно перечитывали?

Алим охнул и прижал ладонь к лицу. Яшкин не успел ничего сказать – пижон взвился первым.

– Сопляк! Сотрудникам ДСМ будешь указывать, какие у них права есть?

– А что ты так кичишься тем, что ты из ДСМ? – хмыкнул Ветров. – Мы типа должны поверить, что ты там большая шишка? Ну и кто ты? Дохрена крутой аналитик? Или кто там еще есть – кризисный консультант? А может, сразу глава всей этой шайки-лейки? Пыхтишь тут, как еж. Небось первый шанс повыше прыгнуть, да? Только одного-то тебя не отправили, вон, – он кивнул на женщину, которая слушала его с вежливым интересом, – к человеку нормальному приставили помощником, а гонору-то сколько…

– Алим, – вдруг произнес Яшкин. – Отведи Тимофея умыться. Он явно не в себе.

– Это я не в себе?! – Ветров ткнул себя пальцем в грудь. Алим оказался рядом с ним в секунду, но Ветров оттолкнул его руку. – Уйди ты! У нас что, новое правило в уставе? Правду говорить нельзя?

Яшкин медленно повернул голову в его сторону. Данька сглотнул. Яшкин был в ярости, и всего одно уроненное слово прозвучало как свист снаряда, готового воткнуться в землю и разнести в клочья целый город.

– Выйди.

Алим перестал деликатничать и попросту заломил руку Ветрову за спину. Справиться с натренированным старшеклассником для распаленного, долговязого, но семиклассника было задачей не из легких, и через пару секунд дверь за ними захлопнулась. Снаружи донеслось короткое «да иди ты нахрен!» и глухое «угомонись уже, дурак». Тишина повисла, как на похоронах.

Вряд ли в школе нашелся бы хоть один ученик старше десяти лет, который не понимал бы, что Департамент – не просто важная государственная организация, а организация, которую злить не стоит. Об этом не говорили вслух, как не говорили про исправительные лагеря и о том, что иногда там застревают на годы или вовсе навсегда, но всем было известно, что ни одно решение, про которое пишут в газетах и говорят в новостях, не обходится без одобрения Департамента. Данькин дедушка ворчал иногда, что теперь «без печати судьборешальцев ни чихнуть, ни пукнуть», и ему каждый раз говорили – молчи, не надо тут при ребенке. Данька не понимал – до прошлого мая, пока случайно не помешал Департаменту сделать то, что у них было запланировано, и не понял, что Департамент такого очень, очень не любит.

Тишину нарушил женский смех – легкий и переливистый. Женщина в пиджаке подошла к Яшкину и мягко положила руку ему на плечо. Яшкин скосил туда глаза, словно об него внезапно потерся бездомный плешивый кот, но сумел промолчать.

– С детьми непросто, – сказала она, – а уж когда они подростки – тем более. Не переживайте, Олег Алексеевич. Мы понимаем, в школе с такой сверхдемократичной обстановкой поддерживать нормальную дисциплину и держать в узде юные умы сродни подвигу. Вы не против, если мы поприсутствуем на вашем оргсобрании?

Вопрос явно не предполагал отказа, и Яшкин коротко кивнул. Старшие ученики, не дожидаясь команды, вытащили два стула и предложили инспекторам сесть. Женщина опустилась на стул спокойно, пижон же и тут начал ерзать и что-то бухтеть, но утих, когда на его колено легла ладонь женщины. Интересно, кто они друг другу, подумал Данька, но тут Яшкин откашлялся и заговор снова – о расписании, правилах поведения в школе и новых предметах. К новости «во-вторых» он так и не вернулся, справедливо посчитав, что это «во-вторых» все успели увидеть и понять, о чем речь. Данька пропускал мимо ушей половину того, что слышал, и то и дело оглядывался на дверь – вернется Ветров, нет?

Что Яшкин не спустит ему это выступление, было понятно. Непонятно – насколько сурово не спустит.

В спальне первоклашек стоял рев. Многоголосый и отчаянный. Поль сделал пару шагов вперед, пытаясь одним взглядом охватить все происходящее. В одном углу спальни рыдали две настолько одинаковые девчонки, одна выла потоньше, вторая – хорошим утробным басом. На головах у обеих еще топорщились пышные белые банты. В центре спальни сидел на полу по-турецки рыжий пацаненок и счастливо, с полной самоотдачей орал. Толстенькая девочка у окна жевала вафлю и втолковывала в телефон: «Нет, нет, мамочка, никто не умирает, это они просто так орут, им хорошо». Еще четверо малышей гонялись по всей спальне, завернувшись в одеяла, а один – тоже в одеяле – ревел, лежа на полу; видимо, навернулся. В другом углу спальни Вероника, сидя на коленях, пыталась вызволить кого-то из-под кровати. Наружу торчала только голая пятка. Единственным, кто выглядел прилично, оказался худенький мальчик в очках. Он лежал на кровати, обняв плюшевого поросенка, и листал книжку.

Когда Поль вошел, он поднял на него взгляд и спокойно спросил:

– Вам кого? Если Веронику Павловну, то она занята. Вытаскивает Федю.

– А что такое с Федей? – Поль снова взглянул на многострадальную пятку, которая конвульсивно дергалась и все норовила заехать Веронике по лицу.

– Федя впервые уехал из дома, – мягко объяснил мальчик и поправил очки. – У него стресс, поэтому он всех нас ненавидит.

– Что, он так и сказал?

– Нет. Он ни с кем не разговаривал сегодня, но на мой взгляд, он и без слов ясно выражает свою позицию.

– Как ты хорошо говоришь, – удивился Поль. Некоторые его подопечные до сих пор не смогли бы сказать что-то вроде «выражает свою позицию». Мальчик улыбнулся ему, как дурачку, и пояснил:

– Да. Мама хотела вырастить из меня гения.

– Ты, значит, гений?

Мальчик пожал плечами и туманно ответил:

– Поживем-увидим.

Смс-ка с текстом «Я СЕЙЧАС ТУТ СДОХНУ ПРИХОДИ К ПЕРВАЧКАМ ЕСЛИ МОЖЕШЬ» настигла Поля, когда он пытался угомонить расшумевшихся пятиклашек. Дети играли в догонялки, дрались на подушках, катали кровати, царапая пол, и все это – под хохот и хруст запрещенки, которую завезли в этом году в промышленных количествах. Увернувшись от летевшей ему в голову подушки, Поль выдохнул и решил: черт с ними, пусть поскачут, сами успокоятся.

Поль похлопал в ладоши и громко спросил:

– Та-ак, а кто тут знает, кто такой Человек-паук? Ну-ка быстро поднять руки тем, кто знает!

Навык перекрикивать любые детские рыдания, пусть вокруг надрывается хоть армия крикунов, он освоил прочно, поэтому расслышали его если не все, то большинство. В воздух на автомате взлетело полдесятка рук, потом – еще парочка. Поль воодушевленно изрек «ура!» и прошел вперед, в центр спальни, как ни в чем не бывало подхватил на руки рыдающего в одеяле карапуза и заголосил снова:

– Ну, это было просто. А кто знает, кто такой Халк? Руки!

Руки взлетели вверх уже увереннее. Из одеяльного вороха, который Поль держал в руках, показалась удивленная голова и заявила:

– Не Халк, а профессор Беннер!

Поль солнечно улыбнулся пацаненку, опустил его на пол и похлопал по ковру рядом с собой.

– Ну-ка стекайтесь сюда все, кто такой же быстрый, как супергерой! Будем играть.

Малышне хватило пятнадцати минут, чтобы последний адепт рыдательного культа изменил своим принципам и присоединился к веселью – на исходе пятнадцатой минуты ковер уже был космическим кораблем, а они все – отважными супергеройскими путешественниками, спасающими одну маленькую космическую рыбку. Игра была простенькой, но Поль не зря два года оттачивал идиотские игры на подростках – после скептичных взглядов долговязых засранцев восторг малышни грел его сердце и распалял сильнее. Когда из-под кровати наконец показался последний карапуз – мрачный и молчаливый – Поль немедленно втащил его в круг с криком «как же мы без тебя!!» и даже сумел провести последний кон прежде, чем до карапуза дошло, что вообще происходит.

– Ты мой герой, – шепнула Вероника, походя сжав ладонь Поля. – Можешь их уложить? Я схожу к второклашкам. На мне два класса, Маринка слегла с температурой, это просто кошмар какой-то.

– Ты бы позвала кого. Игнатова хотя бы, он-то точно не занят…

– Вот еще! Чтоб он мне детей пугал своими страшилками про красную руку? У меня второклашки его до сих пор боятся, а он с ними всего раз в том году посидел!

Еще пятнадцать минут спустя спали все до единого. Поль поднялся с пола, размял спину и тихонько вышел. Часы показывали уже половину одиннадцатого, пятиклашки тоже должны были лечь, но наверняка еще стоят на головах. Поль припустил туда бегом, надеясь остановить шум и там – и примерно теми же способами – но, достигнув коридора пятиклашек, отметил подозрительную тишину и темноту. Сделав еще пару шагов, Поль услышал голос. Слова падали тяжело, медленно и негромко:

– Отбой в двадцать два тридцать означает, что в двадцать два тридцать в спальне тихо и все лежат по своим кроватям. Если вы не успели почистить зубы, позвонить маме или переодеться – это исключительно ваши проблемы. Все несделанное придется доделывать утром. Ваша медлительность – не повод мешать соседям по спальне.

По коридору, заложив руки за спину, неторопливо вышагивал Яшкин.

– И если курирующий ваш коридор взрослый отлучился по делам – это не повод шуметь и разносить все вокруг. Сегодня среди вас не было ни одной комнаты, которая легла бы спать тихо и вовремя. Поэтому завтра ваше утро начнется в шесть тридцать на спортивной площадке, а не в семь в ваших постелях. Опаздывать не рекомендую. Хороших снов.

Никто не осмелился ему ответить. Яшкин постоял еще немного, развернулся и, встретившись взглядом с Полем, кивком указал ему, что имеет что-то ему сказать. Поль отошел к окнам, тихо скрежеща зубами.

– Вижу, вы уже успели принять мое вмешательство близко к сердцу, – прохладно заметил Яшкин, – значит, нет смысла предлагать вам этого не делать. Почему вы оставили пост?

– Отлучился по делам, – фыркнул Поль.

– Понятно, – только и сказал Яшкин. – В следующий раз потрудитесь найти себе замену – пятые и шестые классы не стоит оставлять без присмотра в первые дни.

– Я в курсе.

Но если Поль кого и надеялся впечатлить своими огрызаниями, начинать тренироваться стоило не с Яшкина: тот только кивнул в ответ. Своему ученику он бы не позволил выкабениваться, но Поль был ему никем – молодой коллега, да еще и с характером, не приравнивается к подопечному, поэтому и смысла нет размениваться на замечания.

– Доброй ночи, – безразлично уронил Яшкин, и Поль, помедлив, спросил уже ему в спину:

– Как у Даньки дела?

Яшкин постоял немного, прежде чем обернуться и поморщиться от света уличного фонаря, попавшего ему прямо по глазам. Морщился он одним глазом – второй привычно скрывала повязка. Малыши, Поль уже успел сегодня услышать, называли Яшкина «дядя-пират». «Дядя-пират» уронил на Поля тяжелый мрачный взгляд.

– Даниил Филимонов, – сказал он, – обыкновенный ребенок. И вам, и ему будет лучше, если вы перестанете за него трястись. Что, в конце концов, вы опасаетесь, я с ним сделаю?

Поль в ответ промолчал, но так выразительно, что незримые ножи впились в Яшкина со всех сторон так явственно, что Яшкин не мог не почувствовать. Он сухо улыбнулся.

– А если вас волнует всё то же… Дети не из хрусталя сделаны, а я предпочитаю не поднимать руку на тех, для кого это станет концом света. Можете спать спокойно, Поль. И вот еще что, – он словно понял, что Поль собрался развернуться и уйти, и интонацией пригвоздил его к месту. – Давайте обойдемся без шатаний ночью по чужим спальням. Дайте Даниилу время привыкнуть.

«К вам он не привыкнет», – хотелось ответить, но Поль прикусил язык и вместо этого мрачно пожелал:

– Спокойной ночи.

И нырнул в темноту коридора, где сопели пятиклашки – кто сонно, кто обиженно, кто – тихо всхлипывая. Заходить в комнаты и заводить разговоры Поль не стал. Дождался, пока станет тихо, и ушел – стоило еще заглянуть на ночь к своим. Они точно еще не спят. Не было еще дня, чтобы Поль не зашел к каждому из них на ночь.

…У комнаты Филимонова и Ветрова Поль остановился. Там же, задумчиво разглядывая дверь, стоял Миша Уланов. Босиком.

– Мишка. Опять отрицаешь тапки, – упрекнул Поль шепотом. Уланов его словно не заметил, и Поль подошел ближе. Хотел привычно потрепать по голове – и, как и утром, одернул руку и вместо этого по-простому спросил: – Уже увиделись или никак смелости не наберешься зайти?

– Я зашел, – поделился Уланов. – А Данька спит. Устал, наверное.

– А Ветров? Тоже спит?

– Не знаю. Его там нет. Спокойной ночи, Поль.

Утро началось с того, что Даньке в лицо прилетело мокрое полотенце. Отшвырнув его в сторону, Данька сел и увидел закрывающуюся дверь ванной. Зашумела вода.

– Поднимай давай задницу, – донеслось изнутри, – зарядка через десять минут.

Кран выкрутили на полную, трубы взвыли. Что-то скрежетнуло и гулко упало на кафель. Послышался зверский мат, следом – звук удара. Кран загудел и с плеском выблевал в раковину порцию задержавшейся воды. Данька послушал еще немного эти апокалиптические звуки и откинул одеяло.

Спал он плохо. Сначала лежал, дожидаясь Ветрова, но Ветров пришел злой, с красными глазами, схватил куртку и ушел, не ответив ни на один данькин вопрос. А через пару минут пришел Мишка – и Данька, сам от себя не ожидая, зажмурился и отвернулся к стенке. Мишка позвал по имени, тронул за плечо и ушел, а Данька все лежал и лежал, пока не уснул.

– Чо ты тормозишь? Опоздаешь – Алексеич тебе такой кросс влепит, что до конца месяца не отбегаешь.

Ветров прошлепал мокрыми ногами по полу, вытащил из шкафа первую попавшуюся футболку и натянул.

– Подожди меня, – попросил Данька и метнулся в ванную.

За две минуты он кое-как почистил зубы, натянул штаны и кроссовки, схватил с полки первую попавшуюся майку. Вместе с Ветровым они сбежали по лестнице на первый этаж и вышли на улицу. В лицо дохнуло холодом. Солнце за ночь спряталось, погода стояла пасмурная, но теплая. Вся группа Яшкина уже была на спортплощадке – кто-то сонно зевал, кто-то лениво разминался. К своему удивлению Данька заметил на площадке и каких-то других учеников – то ли пятиклашек, то ли шестиклашек; кто-то из них бегал по периметру площадки, занимая беговые дорожки, кто-то – отжимался под присмотром Алима, который медленно и спокойно считал вслух.

– Накосячили? – хмыкнул Ветров.

– Бедняжки нарвались вчера на Олега Алексеевича, – ответила ему одна из старших девочек. Данька не помнил ее имени, но она неожиданно посмотрела прямо на него и улыбнулась: – Доброе утро, Даня. Чего у тебя вид такой потерянный?

– Это он просто осознал, что ему теперь каждое утро на зарядку тащиться, – съехидничал Ветров. – Он у нас медленный, не сразу втупляет, да, Данька?

– А ты все болтаешь? – девочка сурово на него уставилась. – Что, мало тебе вчера влетело? Не угомонишься никак.

– А ты за собой следи, ага?

Данька нерешительно тронул его за плечо, но так и не нашелся, что сказать, кроме невнятного «Тимка, ну ты чего». Ветров зыркнул на него недобро, дернул плечом и отошел, затем круто развернулся и, с прыжка взлетев на турник, стал подтягиваться. Данька понял, что таращится, и отвернулся – чтобы наткнуться взглядом на Яшкина, шагающего к площадке. Шагал он широко и решительно, опустив голову; глазная повязка напоминала издалека зияющую на его лице дыру. Данька сглотнул – и, почти не понимая, что и зачем делает, вдруг двинулся ему навстречу.

– Даниил. – Яшкин замедлил шаг и окинул Даньку равнодушным взглядом – как рентгеновским лучом прошил. Поль в этом месте обнял бы за плечи и спросил, что стряслось, и Данька сразу почувствовал бы, что может рассказать ему все на свете. Яшкин же заложил руку за спину и сказал: – Слушаю вас.

Данька вежливо улыбнулся, но улыбка увяла, не прожив и пары секунд.

– Олег Алекссеевич…

Повисла пауза. Нужные слова где-то потерялись. Яшкин скупо улыбнулся.

– Спросите, когда придумаете вопрос, – и попытался обойти Даньку и направиться на площадку, но Данька вдруг ожил и, чувствуя, как дрожь прокатывается от шеи к пяткам, выпалил громким шепотом:

– Вы ведь знаете, что Тимка вчера сказал правду!

Яшкин не удивился.

– Знаю. Что-то еще?

– И наказали вы его за правду?

Не удивился он, казалось, и теперь.

– Не за правду. За дурь и хамство.

– Он всего лишь эмоционально высказался, а вы его за это избиваете. Это, по-вашему, нормально?

– Любопытно, Даниил. Вы явно осведомлены лучше, чем я.

– Вас что же, устраивает, что он вас ненавидит?

Яшкин сухо рассмеялся.

– Чудесная эмоциональная манипуляция. Вы напомнили мне Поля в его бытность учеником. А теперь идите на площадку.

Зарядка у группы Яшкина оказалась не из разряда «умри, но сделай», да и сам наставник там присутствовал чисто номинально: скомандовать «начинайте» и потом «идите в душ». Между командами прошло минут двадцать, и делали в это время ученики все, что им хотелось. Кто-то нарезал круги, кто-то висел на турниках, девчонки и вовсе слегка размялись, а потом вытащили откуда-то мяч и перекидывали друг другу до конца зарядки. Ветров отмахал свое на турнике и потащил Даньку выяснить, кто быстрее бегает стометровку, а потом – кто дольше простоит в планке, потом – кто больше наотжимается, и свои двадцать минут Данька тоже не скучал.

На обратном пути в школу Ветров – раскрасневшийся и как будто уже довольный жизнью – придержал его за рукав.

– Ты чего там в начале к Алексеичу прикопался?

Данька шмыгнул носом от холода.

– Да так…

– Слушай, ты давай Алексеича не зли прям на старте. Он, конечно, понимает, что вы там у Поля все нежные как хрен знает кто, но ты тоже не нарывайся. Это в том году ты ему скандал закатил и ничего, Поль твой небось тебя еще и по головке погладил, а теперь так не прокатит.

– А чего ты к Полю цепляешься?

– Ни к кому я не цепляюсь.

– Ты себя, наверное, со стороны не слышишь. Оставь Поля в покое. Он наставник в сто раз лучше, чем… – Данька сердито дернул головой, и на лоб упала мокрая челка. – Поль хотя бы не лупит никого никогда!

Ветров посмотрел на него как-то непонятно, словно решая, вспылить или нет, и в конце концов хмыкнул:

– Говорю же – нежные, – и перешел на бег. – Я в душ первый!

Глядя ему в спину, Данька невольно вспомнил прошлогодний «скандал» – конец теплого марта, Яшкина на замене у Артемьего, их преподавателя «основ саморегуляции».

Занятия у Артемьева, старенького дядьки с тонким юмором и шелестящим смехом, проходили просто – каждый семестр он велел им выбрать одну большую цель и три маленьких и воплощать их, несмотря ни на что. «Берите самое ужасное, – весело говорил он, – самое противное, скучное, ненавистное! Вот ты, Полиночка, любишь вышивать? Нет? Отлично, вот тебе и маленькая цель! А может, и большая, если решишься к концу семестра вышить, скажем, свой портрет в человеческий рост. Или мой, хе-хе!». Если во время занятия кто-то входил в класс Артемьева, то вовсе не удивлялся тому, что кто-то стоял в углу класса на голове, кто-то разучивал японские слова, кто-то тихо разговаривал по телефону, периодически смиренно отвечая «да, мамочка, нет, мам».

В прошлом году Артемьев несколько месяцев провел в больнице, и его заменял Яшкин. Программу Артемьева он не отменял – на половине занятий им так же разрешалось вышивать и стоять на голове, если такова была их цель, но вторую половину заняла физподготовка – и это совсем не напоминало уроки физкультуры, на которых они играли в футбол или догонялки. Здесь они все делали до предела – до горящих ног бегали, до дрожащих рук отжимались. Кто-то терпел, кто-то жаловался родителям и наставнику, кто-то даже получал удовольствие. Данька же поначалу не слишком возражал – ему легко давался и бег, а ползанье по грязи откровенно веселило, но вот Мишка не мог похвастаться тем же самым.

Уже со второго занятия Яшкин стал к нему цепляться. Сначала – делая замечания («быстрее», «активнее», «Уланов, прибавьте темп»), а потом – откровенно хлеща наотмашь: «Вы ленитесь, Уланов. Вы жалеете себя. Посмотрите, вас сейчас ворона пешком обгонит, прекратите себя щадить». Бывало, отпустив всех, Яшкин говорил ему остаться и гонял до полного изнеможения. Данька жаловался Полю, тот отмахивался и говорил, что Яшкин садист и псих и ничего тут не поделать.

На очередном по дождю и с утяжелением. Все утро перед этим Мишка выглядел плохо, но от кросса не увильнул; Данька пытался его вразумить, но в итоге они только поцапались, и Мишка, злой и бледный, натянул капюшон куртки и ушел. Ливень колотил землю, грязь хлюпала под ногами; кроссовки промокали вдрызг после первых шагов. Данька старался держаться рядом с Мишкой, но вскоре на него самого прикрикнул Яшкин и чуть ли не за шиворот отправил вперед. Пришлось сделать круг, и только тогда он снова оказался подле друга – того тошнило в траву. Данька рванул к Яшкину, натурально волоча Мишку за собой. Яшкин его выслушал – но вместо того, чтобы отправить Мишку прямиком в медблок, внимательно на него посмотрел и сказал: «Раз пришел – беги до конца».

После кросса Яшкин за шиворот притащил упирающегося Даньку к Полю. «Напомню вам, Поль, что учить подопечных основам адекватной коммуникации – задача наставников. Я больше не потерплю истерик и саботажа на занятиях. Поставьте мальчишке мозги на место. А вы, Даниил, прекратите уже рыдать, как девочка пятилетняя».

Когда Артемьев вернулся и на него обрушились возмущения учеников, он только посмеялся. «Ну и чего вы, друзья мои, бухтите, как старушки на лавке? Чтоб вы знали, вам несказанно повезло поучиться у Олега Алексеевича. Не знаете, небось, что он один из самых сильных манипуляторов? Вы вот все еще не родились, а он в одиночку предотвратил теракт в две тысячи втором году. Это вообще-то секретная информация, которую нельзя разглашать, вы же понимаете – чтоб аналитики такое событие пропустили… Это мда… Так вот, я о чем. Олежка взял и приказал бомбе не взрываться. Вот так запросто. Представьте себе, как там террористы изумлялись. А все потому что у одного человека воля оказалась сильнее, чем у грядущей и, казалось бы, неминуемой трагедии. Так что вы жалуйтесь, да не слишком». Мишка сидел рядом и слушал очень внимательно – и ни тени возмущения на его лице не мелькнуло.

Данька спросил у него, считает ли он Яшкина засранцем. Мишка удивился: «Нет. Я им восхищаюсь».

Мишка как ни в чем не бывало поставил свою тарелку рядом с его, сел и спросил:

– Мы с тобой еще друзья?

Звучало так, словно его устроил бы любой ответ. Да – отлично, нет – что ж, очень жаль. Данька медленно опустил ложку. Он же специально пришел в столовую одним из последних, до звонка минуты четыре, а то и три, нет уже никого тут, только какой-то первоклашка рыдает над кружкой какао. А перед Мишкой стояла полная тарелка дымящейся каши, на блюдце лежали два бутерброда, а сам он деловито размешивал сахар в исходящей паром чашке. Как всегда, он никуда не торопился.

– Ничто не мешает тебе встать и уйти, – принялся рассуждать он, не услышав ответа. – К тому же, если ты не встанешь прямо сейчас, то опоздаешь на историю, что в твоем положении не самое лучшее начало учебного года. Поэтому у тебя есть резон сказать: «Миха, отвали, я щас опоздаю» – и все, мне и придраться будет не к чему, понятно же: к знаниям человек тянется. С другой стороны, историчка, как известно, не опаздывает только по полнолуниям и спешить нам некуда. Так что вообще-то я немного удивлюсь, если ты сбежишь под этим предлогом. Но никто ведь не мешает выдумать другой, верно? Например, ты можешь, как и вчера, притвориться спящим.

Он закончил мешать чай, откусил от бутерброда и сделал глоток. Данька беспомощно улыбнулся.

Мишка за лето изменился как-то слишком сильно. Вытянулся, куда-то растерял всю свою пухлость и теперь выглядел крепышом. Вместо рубашек, которые ему всегда заботливо укладывала с собой бабка, нацепил черную футболку. Данька вдруг понял: если они встанут рядом, то Мишка будет выглядеть на несколько лет его старше. Ну ничего себе.

Прозвенел звонок. Мишка неторопливо завтракал, а Данька смотрел на свой остывающий омлет, уже подернувшийся тонкой пленкой, и наконец отложил вилку.

– Директор сказал, что нам лучше не пересекаться… у всех на виду.

Мишка взглянул на него задумчиво.

– Когда я пришел к тебе вчера, это не было у всех на виду.

– Миш…

– Кстати, с кем еще тебе нельзя пересекаться «у всех на виду»?

Что отлично умел Мишка – так это загонять в угол несколькими вопросами. Иногда – одним. Данька проиграл в ту секунду, когда вообще ляпнул про директорский запрет.

– А позвольте спросить, что вы тут делаете?!

В дверях столовой появилась Ольга Михайловна и встала там суровым изваянием, скрестив руки на груди. Мишка помахал ложкой и убийственно серьезно ответил:

– Я ем.

Наставница шутку не оценила.

– Уши надеру. Ну-ка марш на историю!

Под ее пристальным взглядом им пришлось торопливо задвинуть стулья и отнести остатки еды на мойку. На выходе Мишка словил от нее невесомый подзатыльник и прибавил шаг. Даньку она выпустила без рукоприкладства, но прошипела в ухо «живее!».

– Не в настроении с утра, – вздохнул Мишка, уже когда они поднимались по лестнице. И неожиданно притормозил – одной ногой на верхней ступеньке – и оглянулся. Впервые его всегда спокойное лицо оказалось подернуто смятением, как водная гладь – рябью от беззвучной мороси. – Дань. Если мы друзья, ты не бегай от меня, пожалуйста. С остальным по ходу разберемся. Ладно?

Данька сглотнул и отвел глаза.

Он ведь прекрасно знал, что может случиться с Мишкой, если Департаменту что-то не понравится. Знал, что проверяющие присланы сюда не только затем, чтобы посмотреть, как работает школа, но и чтобы посмотреть, как ведут себя они – тот, кто посмел вмешаться в запланированное событие, и тот, чья жизнь в ходе этого вмешательства пошла по другому сценарию.

Департаменту было нужно, чтобы Мишка Уланов умер в возрасте тринадцати лет, а ведь таким, как они, не позволяют умирать просто так. И если Мишка Уланов узнает, что в прошлом мае его приговорили к смерти, он непременно задумается, почему.

И вместо слепого оружия Департамент получит оружие думающее и потому опасное.

Даньке хорошо это втолковали в лагере – и теперь ему стоило большого труда выдохнуть, еле-еле улыбнуться и сказать:

– Ладно.

Он сам точно не знал, врет или нет. И Мишка усмехнулся так, словно это понял.

С девяти и до полудня наставники могли заниматься чем угодно. Детишки в это время постигали азы «мирских наук», и присутствовать на этих уроках наставники могли по желанию. Есть у тебя буйные противники учебного процесса – посиди, значит, тихонько на задней парте с невидимым кнутом, готовым чуть что опуститься на голову негодяя, а если все хорошо – то пойди чаю выпей с коллегами. Или вздремни, если полночи караулил каких-нибудь неспящих восьмиклассников. Словом, все утро – твое.

Но утро второго сентября не оставило Полю ни единого шанса не то что на чай, а хотя бы на пяток спокойных минут.

– ПОЛЬ!

Полинка ворвалась в учительскую кудрявым решительным вихрем, таща за руку какого-то зареванного мальчишку. На пороге тот осознал, куда попал, и попытался затормозить, как кот, которого инстинкты и смутные предчувствия заставляют растопырить лапы над тазом с водой; только это немного и задержало Полинку и не дало ей пролететь одним махом пол-учительской.

Поль медленно поставил на стол чашку с чаем. Так.

Полинка дернула мальчишку за руку, но тот уже успел поверить, что удастся дать задний ход, и неумолимо пятился.

– Глупый, я же сказала, тут не страшно… Oh please! Stop it now!

– Полина, Полина, ты ему сейчас руку вывихнешь. Ну, отпусти.

Полинка послушалась, но сама тут же захлопнула дверь учительской и встала перед ней, торжествующе сверкая веселыми, чуть раскосыми глазами. Поль окинул ее взглядом и возмутился:

– Я тебе что говорил про короткие юбки?! Полинка, ты сдурела? Это что, это юбка? Это не юбка, это трусы! Сейчас вон с кресла шаль госпожи Шульц возьму и тебя в нее замотаю, позорище!

Полинка расхохоталась.

– Поль, это сейчас модно! Мальчикам не понять!

– Полинка, ремня тебе надо! Сейчас же иди переодевайся, иначе я не знаю, что я с тобой сделаю!

Но Полинка была не из пугливых. Смутить ее не удавалось никому, включая грозную Шульц. Все замечания, возмущения, всю ругань Полинка выслушивала, потом солнечно улыбалась и обещала больше так не делать. И, конечно, делала.

Полинка поцокала языком и заявила:

– Поль, моя юбка isn`t so important как этот мальчик! – Она сделала большие глаза. – Он подрался с проверяющим!

Поль недоверчиво кашлянул. Да ладно.

Мальчишка уставился на Полинку как на предателя и всхлипнул:

– Дура тупая!

Полинка ответила ему по-английски – и так, что у Поля уши заложило от мощи речевых конструкций. Состроив суровое лицо, он указал пальцем на дверь и велел:

– Go away! – И когда Полинка, хихикнув, удрала, повернулся к мальчишке. Но сказать ничего не успел.

– Можете меня исключить хоть сейчас! – звонко выкрикнул тот и вытер лицо рукавом.

Видно, ревел он от ужаса и неожиданности, потому что теперь, оказавшись в тихой учительской, залитой сумрачным светом из окна и безнадежно пропахшей травяными чаями и сладкими духами Шульц, он перестал лить слезы и словно смирился со всем сразу. На глаза ему постоянно падала вихрастая челка, он дергал головой и шмыгал носом. Поль улыбнулся.

– Не могу. Я же не директор. Ты, может, расскажешь, что произошло?

– Исключайте, – повторил – потребовал – мальчишка. – И пусть меня отправят в лагеря. Я не боюсь. Да хоть в интернаты! Или вообще пусть усыпят. Мне все равно.

Улыбаться Поль перестал. Это еще что такое? Интернаты? Усыпят?

Снаружи послышались шаги – и хриплый, каркающий какой-то голос. Через секунду дверь распахнулась, и на пороге возникли трое – проверяющие и директор. Яна Валерьевна сегодня надела ярко-желтое платье и вся лучилась теплом – неискренним и тошнотворным, и ее коллега – Поль запомнил только, что звали его Карлен-какой-то-там – выглядел рядом с ней подстреленным воробьем. Весь всклокоченный, в кое-как застегнутой жилетке, он поднял руку и пальцем указал на мальчишку:

– Вот!

– Этот? Саша Воронков? – совершенно спокойно уточнил директор. На лице у него застыло типовое выражение из протокола «Приезд убогого начальства». Крайне терпеливое и безразличное.

– Он самый, – дрожащим от ярости голосом подтвердил Карлен-как-его-там и одернул жилетку, отчего верхняя пуговица с коротким «пи-иу» отлетела и стукнулась об пол.

Игнатов скользнул по мальчишке прохладным взглядом и выдал невнятное «хм». Для проверяющих оно могло звучать как «хм, кто бы мог подумать, а с виду такой приличный мальчик», но Поль ясно услышал, что это другое «хм». «Хм, как же это по-идиотски – наезжать на одиннадцатилетнего пацана». Поль аккуратно шагнул вперед, как бы между прочим оказываясь рядом с мальчишкой. Подумал – и положил руку ему на плечи. Мальчишка дрожал.

– Ох, это же совсем малыш. – Яна Валерьевна растерянно улыбнулась и захлопала глазами. – Уверена, это недоразумение, и мы все выясним, как только…

– Недоразумение?! – взвился Карлен-как-его. – Недоразумение! Этот мальчишка ни с того ни с сего швырнул в меня камень! Немного выше – и это было бы в голову! Как вы прикажете это понимать? Насколько мне известно, детей с психиатрией в спецшколы не берут, стало быть, этот засранец психически здоров. И еще бы он не был здоров! Вы хоть слышали, что он орал? Немедленно предоставьте его личные данные, если родители этого сопляка – не оппозиционная ячейка, то они клинические идиоты и их прав лишить надо!

– ЗАТКНИ СВОЙ РОТ!

Поль запоздало напряг руку до предела, и рвануть вперед мальчишка не смог. Но закрыть ему рот Поль с перепугу и не подумал, и воздух зазвенел от его воплей, смешанных с рыданием и полными ненависти всхлипами.

– НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ МОИХ РОДИТЕЛЕЙ! ВЫ… ВЫ ЗЛЫЕ ТУПЫЕ УРОДЫ! ВСЕ ВЫ! ВЫ ЛЮДЕЙ НЕНАВИДИТЕ! ВЫ ВСЕХ НЕНАВИДИТЕ! ДА Я БЫ В ТЕБЯ ЕЩЕ ДЕСЯТЬ КАМНЕЙ БРОСИЛ, ТЫ, ГОВНЮК! КУДА ВЫ ДЕЛИ МОЕГО БРАТА?!

Игнатов на секунду прикрыл глаза, а затем, поймав взгляд Поля, одними губами велел: «Успокой». Поль послушался мгновенно – и крики стихли одновременно с тем, как он коснулся головы мальчишки двумя пальцами. Мир дрогнул, расплылся и собрался снова. Мальчишка, всхлипывая, обмяк. Поль аккуратно поднял его на руки, шепча что-то несвязное.

– Прошу прощения, – сказал Игнатов. – Истерика – явление чрезвычайно опасное для одаренных подростков. Мы предпочитаем не рисковать, нам не нужны инциденты. Аполлон Дмитриевич, пожалуйста, окажите мальчику помощь.

– И все?! – Карлен-как-его сощурился и нехорошо рассмеялся. – Что ж, стоит, кажется, записать, что в этой спецшколе крайне попустительски относятся к оппозиционным настроениям учеников.

Игнатов улыбнулся – так, что по лицу Карлена пробежала тень. Протокол общения стремительно сменился на «Диктат».

– В этой спецшколе, – почти ласково произнес директор, – с пониманием относятся к ученикам пятых классов, во-первых, находящимся в адаптации, во-вторых, впервые в жизни надолго покинувшим семью, в-третьих, пережившим недавно утрату важного человека. Если у вас есть сложности с пониманием этой ситуации, прошу вас обратиться к вашей коллеге. Как человек более опытный, она просветит вас, что такое адаптационный период, травма утраты и как устроены дети.

– С удовольствием сделаю это, – просияла Яна Валерьевна. Поль, глядя на нее, испытал огромное желание надеть ей на голову мешок.

Карлен-как-его поджал губы.

– Все будет внесено в отчет. И да – если этот… ученик не будет наказан, это тоже будет внесено в отчет.

С этими словами он развернулся и вылетел из учительской.

Поль уже укладывал хнычущего мальчишку на диванчик, когда к нему подошел Игнатов и, не стесняясь, выругался. Вместе с Полем они смотрели, как мальчишка вяло шевелится.

– Чертовы мамаши, – процедил Игнатов. – Указать в анкете все, кроме того, что неделю назад их старшего сына задержали и держат под следствием. Я краем уха слышал, но у пацанов фамилии разные. Этот Воронков, а тот Панов. Двадцать лет, стажировался у аналитиков. Попался на подтасовке данных. Потом на допросе на следователя напал. И чтоб совсем хорошо – дома у него нашли ворованные материалы из архива. Идиот. Творишь хренотень – так хоть домашних не впутывай… Сегодня матери позвонили – сказали, приходите попрощаться. А мать, дура, младшему позвонила. Передай, говорит, что старшему сказать. И этот красавец тоже хорош…

Поль сглотнул горький комок.

– Ему же… Этому мальчишке ничего не будет?

– Что ему будет? За кидание камнями – задницу надрать. В остальном – надо бы найти, в кого ему плакаться. Подумаю, может, Ольге его отдам досрочно.

– Карлен бы этот к нему не привязался…

Игнатов хмыкнул.

– Громко собака тявкает, когда хозяин рядом. Вот тетки этой опасаться стоит. Мутная она. А этот… Карлен и на стену орать станет, если лоб расшибет.

Они помолчали, и Поль вдруг спросил совсем неожиданное:

– Почему вы ушли из Департамента? Вы же вроде неплохую должность занимали. Потому что там такой дурдом?

– А где его нет? – хмыкнул Игнатов и задумчиво почесал щетину. – Мда… Я же не рассказывал тебе про своего племянника? Наверняка нет, ты тогда еще не дорос до таких историй.

– У вас племянник есть? Вы не говорили.

– Нету его. Ты еще на горшке не сидел, как не стало.

Поль пробормотал «извините», но Игнатов махнул рукой.

– Не извиняйся. В мои годы, знаешь ли, мало у кого не появилось маленькое кладбище. Мальчишке не повезло. Умер от парадокса воли. Слышал о таком?

– Что-то, – признался Поль. – Это… Какая-то штука, когда в потенциально талантливом ребенке признают манипулятора, а не программиста. Учат не так, и он…

– Ломается, – совершенно спокойно кивнул Игнатов. – Да. Манипуляторов всю жизнь учат преодолевать, прикладывать усилия, контролировать все на свете – и правильно, им это на пользу, а вот творцам – как птице крылья отрывать по кусочку. Чаще всего творцов видно с раннего детства, их и учить начинают по-другому, но случается, таланты, как это говорится, дремлют. Вот с племяшкой моим так было… С сыном Олега. Мы, идиоты, все проглядели. И я, и Наташка, и Олег, и когда парня накрыло… Словом, поздно уже было. Взрыв, коллапс, «парадокс воли» – дитя начинает творить, менять все, что видит, и не может остановиться, пока не истощит себя до смерти. Останавливать это еще не научились.

Поль невпопад выдал тихое «хм». Игнатов откашлялся и заговорил уже нормальным, деловым директорским голосом:

– Ладно, хватит историй. Считай это ответом на твой вопрос. Слушай теперь, мальчик. Придет наш Александр в себя – влей в него чаю сладкого и пусть поспит пойдет. Ты у нас психолог? Вот и сделай так, чтоб он поспал. Пока спать будет, телефон его забери на всякий, а то с его мамаши станется звонками донимать. Но проснется – верни незаметно, не надо нам еще на этой почве истерик. Да что я тебе рассказываю, и сам все знаешь. Присмотри.

Поль присел на корточки и рассеянно погладил мальчишку по волосам. Даже с закрытыми глазами и в полусне он продолжал плакать и сжимать кулаки.

– Присмотрю.

Прошла первая неделя, за ней вторая – и дышать стало как-то проще. Учителя дали им пару дней на то, чтоб вспомнить, как держать ручку и что такое звонок, а потом все как один загрузили их домашками по самое горло. Посыпались проверочные и контрольные – вот прямо так сразу, и даже на занятиях по специальности не было продыху.

Основы саморегуляции, например, начались с того, что Яшкин притащил им три здоровенных бревна и объявил, что совместные упражнения с этими снарядами им очень помогут в жизни («Чтобы сдохнуть?» – поинтересовался Ветров и огреб пятьдесят отжиманий за неуместные комментарии).

В этом году у них началась еще и аналитика, которую вел сам Игнатов, и первым делом он выдал им стопку пыльных, кое-где рваных учебников по матстатистике и сказал, что пока они не прочитают первые три раздела, он им ничего нового рассказывать не будет; а сверху дал сотню задачек, которые по прочтении трех разделов следовало решить. Данька взялся прочитать одну – и к концу ее уже забыл, с чего все начиналось.

Радовало только одно – занятия по релаксации у них по-прежнему вел Поль, и мысль о том, что как минимум раз в неделю Данька будет проводить с ним целый час, его очень грела. В среду на первом занятии он чуть не разревелся, когда Поль первым делом заключил его в объятия и, поцеловав в затылок, прошептал: «Рад тебя видеть».

Мишка подсаживался к Даньке каждое утро. Иногда к ним прилипал Ветров, иногда по старой памяти ставила тарелку рядом Полина. Данька с удивлением отметил, что она, кажется, строит глазки Ветрову, но Ветров по утрам был так занят нытьем и ворчанием – на домашку, учителей и невкусный чай, «сахара им, что ли, жалко?!» – что не замечал. Как-то раз по полинкину душу явился Поль – с огромным клетчатым пледом. Закутал в него Полину с головы до ног, не слушая визг и возражения, и пять минут очень выразительно читал над ее головой школьный устав – там, где про школьную форму. Даньку все эти пляски веселили и успокаивали: по крайней мере, пока Поль цитирует устав или Ветров громко жалуется на все на свете, ему точно не придется говорить с Мишкой на всякие серьезные темы. Но нигде, кроме завтрака, они с Данькой не пересекались, на уроках садились отдельно, холлы у них теперь тоже были разные, да и все вечернее время отнимала домашка – а если бы не отнимала, Данька и так не осмелился бы искать Мишку и шептаться с ним в каком-нибудь темном углу.

Слишком часто он замечал на себе чужие взгляды. Колкий и презрительный принадлежал первому проверяющему, теплый и липкий – тетке.

На исходе второй недели Ветров заявил, что он не создан для интеллектуального труда, и швырнул в стену учебник по географии.

– Тропики! – драматично воскликнул он. – Нахрена мне делать доклад про тропики? Это что, кому-то пригодится? Или эта женщина ловит экстаз, когда ей рассказывают про влажность воздуха и состав почвы? Какого ляда я этим вообще занимаюсь полвечера?!

– Ты учебник полистал меньше минуты.

– И больше не собираюсь! Трешанина какая-то, кого они из нас хотят вырастить? Я что должен в жизни уметь – состав почвы описывать или нести в мир свет и добро?!

Эту шарманку Ветров заводил почти каждый день, Данька уже мог за ним реплики подхватывать, поэтому «свет и добро» пропустил мимо ушей. Он сидел на кровати, вгрызаясь в карандаш, и пытался решить первую из ста задачек по матстату – и кажется, у него что-то начинало получаться. Если то, что сегодня он посмотрел на текст задачки и не испытал отчаяния, можно назвать «начинало получаться».

Учебник вдруг вылетел у него из рук и врезался в стену. Над кроватью навис Ветров.

– Ты должен пойти со мной в город, – сказал он.

– Чего?! – вытаращился Данька.

Вообще-то отношения с Тимкой у них складывались странно. Настроение у Ветрова менялось каждые три минуты, и за полчаса в одной комнате они успевали иногда поругаться и помириться несколько раз – и все это было как-то поверху и несерьезно; совсем не так, когда они курили на чердаке. Но «чердачная» версия Ветрова выходила в жизнь нечасто.

– Того. У меня сигареты кончились, надо купить сгонять.

– Ну а я тут при чем?

– Одному скучно.

– Ну так позови друзей своих, с кем ты там обычно…

Данька замолк, не договорив, потому что вдруг понял: ни с кем. Балагурил Ветров много с кем, но когда наступал момент расходиться по комнатам и все как-то привычно сбивались в кучки по пять-шесть человек – посидеть у кого-то, вскрыть пакет чипсов и включить музыку, – он оставался один. И уходил сюда, к Даньке.

Ветров плюхнулся к нему на кровать и сделал вид, что заминки не услышал.

– Ты не ссы, это не опасно. Я знаешь сколько раз гонял? Меня всего два раза Алексеич ловил, и это за два года.

– И ты хочешь, чтоб третий был сегодня.

– Скажешь, если что, что я тебя заставил, – предложил Ветров и, задумавшись, вдруг вытянул ногу, снял с нее носок – уже весьма не первой свежести – и угрожающе крутанул им в воздухе. – Вот, смотри, буду тебе угрожать. Не пойдешь со мной – заставлю нюхать!

Носок оказался опасно близко к его лицу, и Данька, расфыркавшись, скатился с кровати на пол.

– Тим, – поймав второй носок, торопливо свернутый в шар, в паре сантиметров от лица, Данька уже серьезно покачал головой. – Мне лучше не привлекать внимание. Ты должен понимать.

– Не надо привлекать внимание. Ты что, с криками будешь через ограду лезть? «Эгегей, Даниил лезет, смотрите и поклоняйтесь!»? Нет? И чо ты тогда ломаешься?! И знаешь что. Если ты хочешь мне сказать, что тебя тут ничего ничуточки не нервирует – то иди ты в жопу. Я, по-твоему, идиот и не вижу, как ты этой тетки с ее прихвостнем стремаешься? Все вижу. Вот считай, ради тебя это все придумал. Чтоб ты воздухом свободы подышал. Развеялся. А то тревожность знаешь к чему приводит? К депрессии, инфарктам и алкоголизму. Раннему! Хочешь ранний алкоголизм?!

– Не хочу.

– Тогда пошли. Повезет – еще до ночи вернемся.

Данька опешил.

– Прямо сейчас?!

– А когда? – снисходительно спросил Ветров. – После отбоя, когда дядя Коля в своем кресле засядет и все камеры отрегулирует? И когда преподы в учительской засядут чаи гонять, где окна на двор выходят? Нет, Даня, нет в тебе преступной изюминки… Ну так ты идешь?

«Нет» застряло на языке и никак не желало скатываться – и Ветров торжествующе улыбнулся, приняв молчание за твердое «да».

– Слушай внимательно, – Ветров покровительственно сжал плечо малыша-первоклассника. – Подходишь к дяде Коле, говоришь: «Дядя Коля, там один мальчик клей в унитаз льет!». И глаза пошире делаешь. И хлопай… Да не в ладоши, а глазами хлопай, типа удивлен ты. Вот так, да. Молодец. А когда дядя Коля пойдет на унитаз смотреть, все, сдрисни и не высовывайся.

– Чего сделать?

– Ну, убегай. И не высовывайся. Понятно?

Малыш задумчиво покивал, и Ветров потрепал его по голове. А потом вытащил из карманов сникерс и три чупа-чупса и заботливо переложил в карманы малышу, которые тут же подозрительно оттопырились.

– Ну, иди!

Данька поглядел, как малыш на всех парах несется к посту охраны, придерживая карманы, и усомнился:

– Слушай, неужели дядя Коля на такое купится?

– А ты никогда не заливал клей в сортир? – тоном опытного пакостника поинтересовался Ветров и, когда Данька помотал головой, снисходительно пояснил: – Видите ли, Даниил, если поместить нужное количество клея в упомянутый объект, позже мы неизбежно столкнемся с тем, что смыть всяческие отходы окажется невозможно. Род людской, однако, славится упорством и слабоумием, поэтому пытаться будут. И пихать бумагу сверху будут еще и еще, пока унитаз не выблюет все это на пол. А в нашем с вами заведении лет так пять назад некий второклассник, не будем называть имен, развлекался с клеем с октября по декабрь, и есть у меня подозрение, что дядя Коля еще не забыл, как раз в неделю туалеты затопляло, и старые рефлексы возьмут свое.

– Где ты клея-то столько взял? – фыркнул Данька.

– В кладовке на втором этаже. Там все канцтовары хранятся, а в том году, видимо, клея лет на пять вперед решили купить. Сами виноваты, что не закрывали дверь… Ага, вот и наш карапуз!

И правда – малыш затормозил подле Ветрова, отдышался и отрапортовал:

– Дядя Коля сказал «ах вы черти проклятые» и убежал!

– Путь расчищен, – объявил Ветров.

Отпустив малыша, чрезвычайно довольного и оттягивающими карманы сладостями, и тем, что сумел помочь недосягаемым старшеклассникам, они проскользнули мимо поста охраны, действительно пустующего, и вышли под окна учительской. Учительская пустовала – совершенно точно, потому что Ветров лично заглянул туда пять минут назад и, убедившись, что там никого нет, закрыл дверь на замок. На изумленный данькин взгляд он усмехнулся: «У старушки Шульц позаимствовал. Верну потом». Если бы кто-то из взрослых заволновался и пришел на охрану за ключом, они бы его заметили, но дядя Коля до прихода первоклашки-диверсанта сидел там один. Прорех в плане все равно оставалось много – кроме окон учительской были и другие, да и на крыльцо кто-то из взрослых мог выйти в любой момент, но Ветров ультимативно заявил, что им повезет.

И только когда он явственно ощутил, что воздух вокруг них сгустился и похолодел, пока они шли к воротам, Данька осознал – на везение Ветров не надеялся. Он намеревался его организовать. Данька нахмурился и замедлил шаг, но Ветров схватил его за рукав и прошипел:

– Не тормози.

– Этого нельзя делать! – прошипел в ответ Данька, но вырвать руку не смог. Пальцы у Ветрова словно закаменели.

Стоило им пройти метров двадцать после ворот и скрыться за пышными тополями, воздух сделался нормальным, а Ветров шумно выдохнул и отпустил Даньку. Плечо ныло. Данька круто развернулся и, сам того не ожидая, вдруг толкнул Ветрова в грудь. Тот попятился и возмутился:

– Сдурел?!

– Это ты сдурел! – Данька растер плечо. Голос у него дрожал. – Это какого уровня манипуляция была? Четвертого, пятого? У тебя крыша не на месте, что ли?!

– Четвертого, – пожал плечами Ветров. – Или пятого. Хрен ее знает. Чо ты орешь? Пошли давай, до города двадцать минут на автобусе, пропустим – будем куковать до следующего.

– Ты… Ты вообще думаешь, что ты делаешь?!

Злился Данька редко – и редко же с кем-то всерьез ругался. А сейчас его злость натыкалась на стену искреннего, кажется, непонимания, и он ощущал себя мотыльком, тупо бьющимся в стеклянный купол фонаря. Ветров медленно, напоказ как-то засунул руки в карманы и, шагнув к нему вплотную, склонил голову.

– Чего ты паришься, я не пойму? Рядовая манипуляция, никто не умер. Не истери.

– Рядовая манипуляция – это когда «тут ничего интересного». Или «улыбнись мне, удача». А то, что ты сделал – это… «меня не увидят, а там хоть потоп». Это ультиматум, а не договор!

Ветров задумчиво хмыкнул – и вдруг отошел. Вытащил из кармана сигарету, закурил и, как ни в чем не бывало предложив:

– Ну, иди вернись и пожалуйся на меня, – направился к автобусной остановке.

Подул ветер, швырнув Даньке в лицо пару сухих листочков. Он сердито отмахнулся. Вернуться он и впрямь мог – и даже мог, по-хорошему, использовать то самое первоуровневое «улыбнись мне, удача», чтоб незамеченным проскользнуть по двору. Получится – хорошо, не получится – что ж, придется соврать что-нибудь. Ходил, мол, за ворота… Воздухом подышать. Или покурить – влетит, конечно, но и черт с ним. Но возвращаться почему-то казалось идиотизмом, и эту мысль Данька, скрепя сердце, откинул.

Ветров что-то насвистывал, над ним вились струйки дыма, под ногами шуршали листья.

Что за идиот такой.

– Так и знал, – сказал Ветров пять минут спустя, когда Данька молча сел на лавку на остановке. – Закончил беситься?

– Нет.

Ветров закатил глаза и хотел достать вторую сигарету, но тут из-за угла выкатился автобус. Ни водитель, ни пассажиры – в основном старушки – не обратили внимания на двух школьников. Ветров уселся к окну, Данька – на заднее сидение в конце салона и уставился в окно. Краем глаза он видел, как Ветров обернулся, нашел его взглядом, хмыкнул и, вернувшись в исходное положение, вытащил из кармана наушники и заткнул уши. Данька нащупал в кармане собственный телефон, но проверять соцсети или залипать в игрушки не тянуло – за три месяца изоляции он от всего этого отвык и за две недели всего пару раз открывал знакомые страницы и очень скоро закрывал. Все это казалось чужим. Мессенджеры до сих пор были полны непрочитанных – узнав, что он в лагере, многие из школы писали ему, не останавливаясь, даже те, кого он почти не знал. Данька открыл всего одно – мишкино, очень короткое: «С тобой.» Два этих слова весили больше, чем все остальные.

Совсем скоро зеленые пейзажи и низкие деревенские домики сменились многоэтажками. Мелькнула в окне железнодорожная станция, окруженная серыми гаражами. Потянулись улицы и бульвары. Солнце постепенно наливалось золотом и темнело перед закатом, и дома и деревья проплывали все залитые сочным светом, как глазурью. Ветров вдруг поднялся, не вынимая наушников, и мельком взглянул на Даньку. Автобус затормозил на очередной остановке, и они вместе спустились на тротуар.

Городок был маленьким, за пару часов можно пройти от края до края. Улицы в центре были широкие и красивые, дома – низкие, трамваи ходили старые и то и дело выпускали снопы искр. Данька уже пару раз гулял тут с родителями – и ничего интереснее, чем пара музеев и «стрелка», где встречались две реки, они не нашли. Папа в похожем городе вырос и сильного восторга не испытывал, только ностальгически вздыхал, провожая взглядом старенькие неповоротливые троллейбусы, а мама заявила, что у нее после столичных ритмов тут ощущение, что ее в стеклянный шар запихнули и все тут ненастоящее. А Даньке нравилось.

Полчаса они просто шлялись. Молча. Ветров иногда уходил немного вперед, но потом тормозил, как будто рассматривая арку, расписанную сверху донизу замысловатыми граффити, или слушая, что напевает маргинального вида гитарист, с приглашающе открытым футляром расположившийся посреди бульвара.

Минут через двадцать Ветров вынул из уха первый наушник, еще через десять – второй и незатейливо предложил:

– Пожрем?

Прямо по улице стояло непритязательное здание «Макдональдса», совершенно неуместное в этом «ненастоящем», кукольном городке, но популярностью при этом пользующееся недурной. Уличные столики – и те наполовину были заняты.

– Ты сказал «сгонять в город». Я только на автобус брал.

– Ну и забей, плачу я.

– Не надо.

– Слушай, Филимонов, давай только принцессу из себя не строй, лады? Если окажется, что ты жрешь столько, что у меня карточка опустеет, папаша просто скинет еще. Ему ж это легче, чем перестать вести себя как мудила… Не гунди, короче. Пошли.

Он, видно, и сам понял, что сболтнул что-то лишнее, поэтому торопливо отвернулся и стремительно зашагал вперед, оттопырив руками карманы. Даньке даже возражать стало некому, и он нерешительно двинулся следом. Нагнать Ветрова удалось уже перед кассой, где тот с мрачным удовольствием перечислял, что он желает заказать, а девушка-кассирша с непроницаемым лицом вносила в чек нужные пункты и равнодушно уточняла, сколько соуса положить и какого.

Ветров, кажется, действительно задался целью опустошить карточку, потому что его заказом можно было накормить полшколы. Уносить все пришлось на трех подносах.

– Угощайся, – щедро сказал Ветров, когда они наконец уселись, развернул первый попавшийся бургер и подтащил к себе стакан с колой. Данька смущенно взял первое, что попалось под руку, и неловко пошутил:

– Ты действительно настолько голодный?

– Нет, но я очень надеюсь, что папашу повеселит счет на пять косарей из мака.

Данька представил, что сказал бы на такую новость его собственный отец. Что-то вроде: «Даниил, что там у тебя творится? Ты угощаешь роту друзей или вас внезапно решили поморить голодом, чтоб государственный бюджет зря не тратить?». С нотками иронии и удивления, потому как на его памяти сын идиотом не был и понимал, что пять тысяч – это не ерунда, но если вдруг оказалось бы, что этот заказ был Даньке позарез нужен, папа только возвел бы глаза к небу и простонал: «О, это странное поколение!».

Про отца Ветрова Данька не знал ничего и решил спросить:

– А кто твой папа?

– Урод, – не прекращая жевать, емко ответил Ветров. – А так – финансовый аналитик.

– М-м… А чем он занимается?

– Да хрен его знает. Анализирует финансы, видимо. А, ну и попутно разных баб трахает. Часть работы, видимо. Типа, знаешь, финансы сами себя не проанализируют, баба сама себя не трахнет…

Говорил Ветров, не стесняясь, в полный голос, и на них уже начали оглядываться. Женщина за соседним столиком выразительно кашлянула; напротив нее малыш лет трех увлеченно уплетал картошку и явно не интересовался ни финансами, ни прочими составляющими рабочего процесса аналитика, но взгляд матери уже пламенел. Щеки у Даньки закраснели.

– Ты потише, тут люди все-таки…

– Эти? – Ветров словно нарочно указал картофелиной на ту самую мамашу. – Да нет, им полезно. Жизнь ведь штука такая – вдруг и у той дамочки отец ее малыша уже какую-то другую тетку «анализирует», а она не в курсе?

– Молодые люди! – зашипела «дамочка», ножки стула заскрежетали. – Что вы себе позволяете? Вы в общественном месте!

– Простите, пожалуйста! – успел первым ответить Данька. – Мы не будем больше. Блин, Тимка, ты совсем идиот?

Ветров равнодушно хмыкнул и кинул картофелину в рот. Дальше ели они в тишине, а когда поняли, что есть больше не могут, да и в следующей жизни вряд ли смогут, оставили гору всего на столе – нетронутого, конечно, потому что весь мусор Данька, движимый воспитанием и совестью, выкинул за них двоих, – и вышли на воздух.

На улицу уже опустились сумерки. Ветров довольно потянулся и вдруг посетовал:

– Даня, что вот ты правильный такой? Думаешь, посрешься с одной теткой – и все, нимб рухнет?

– Нет у меня никакого нимба. Это ты с чего-то ведешь себя сегодня, как придурок.

– Я тебе предлагал пойти назад и настучать, не пошел – так и не ной теперь.

– Пошли уже твои сигареты покупать, – устало предложил Данька. – И назад. Уже, наверное, десятый час.

– Как твоего батю зовут?

– Э… Антон.

– Буду тебя называть дед Антоныч. Брюзжишь вон уже профессионально, – заявил Ветров.

Ближайший магазин, где продавали сигареты, Ветрова не устроил: слишком приличный. Тащиться пришлось еще полчаса, прежде чем неприметный магазинчик с выгоревшей вывеской «Продукты» показался Ветрову достаточно неприличным, чтоб там продали сигареты подростку. Даньку он внутрь не взял, заявив, что тот опять станет ныть и все испортит, и ушел один. Через минуту вернулся злой и без сигарет. Следующие два магазина тоже не помогли. В третьем Ветров почти получил в руки заветные пять пачек, но стоящая в очереди бабка вздумала вдруг нацепить очки и заверещала, узрев готовое свершиться святотатство. В четвертом Данька все-таки решил зайти внутрь – поэтому, когда в ту же дверь через пару минут, когда Ветров уже распихивал добычу по карманам и сгребал с лотка сдачу, вошел полицейский, удирать им пришлось вдвоем и быстро. Ветров среагировал первым, Данька затормозил и позволил сцапать себя за капюшон. Куртки было жалко, но репутации и головы – еще жальче, и он просто вывернулся из рукавов и припустил следом.

Пару улиц спустя, укрывшись под козырьком безлюдной автобусной остановки, они рискнули остановиться, осмотрелись и, убедившись, что мигалки нигде не сверкают и крики запыхавшегося полицейского не доносятся из ближайших кустов, рухнули на лавочку. Ветров закрыл лицо рукой и расхохотался. Данька испытал сначала ужасное желание отвесить пинка, а потом вдруг тоже улыбнулся и с удивительным безразличием подумал: вот теперь наверняка десять. Ехать назад им отсюда не меньше часа, а когда появится автобус – непонятно. Господи, да чем он вообще думал, когда соглашался куда-то с Ветровым отправиться.

– Тима? Даня?

Ветров резко заткнулся. Данька поднял голову, почти уверенный, что ему померещилось, но нет – к остановке и правда подошел Алим и замер, до крайности удивленный. В руках он держал пару сумок из супермаркета.

– Ну нихрена себе! – пережив шок, Ветров вскочил и закружил вокруг Алима, то ли как ненасытная пиранья, то ли как неугомонный пес. – Так, у меня несколько версий, первая – ты брат-близнец Алима и он о тебе ничего не знает, вторая – ты Алим и у тебя шизофрения и, как ее, диссоциация, и твоя темная личность вышла погулять и прикупить пряников, третья…

– Меня Олег Алексеевич послал купить вкусняшек, – прервал его Алим. – Кроме того, тут моя мама живет. Зашел к ней и задержался.

Он сделал паузу, явно означающую «ну а вы какого черта здесь делаете?».

– Вот! – Ветров и не подумал сделать вид, что намек заметил, и вместо этого возмущенно ткнул в Алима пальцем. – Вот, Даниил, посмотрите, как выглядит типичная картина «любимчик наставника на свободном выгуле». А мы с вами можем ли помыслить о таких привилегиях?! О, этот бич неравенства!

Полный трагизма крик разнесся по полупустой улице. Вдалеке заверещала сигнализация, и звук этот словно придал Ветрову сил.

– Даниил, вам вот известно, сколько раз в год рядового раба группы Олега Алексеевича Яшкина отпускают на волю? Ноль! Нисколько! Да вы знаете ли, что даже в армии есть увольнительные? Но нет, нет, мы вынуждены страдать, гнить в четырех стенах, света белого не видеть! Но осмеливаемся ли мы роптать, Даниил? Нет! Смиренно терпим, в то время как у нас под носом кое-кого одаривают царскими полномочиями! А спрашивается, почто жизнь так несправедлива… Чо вот ты ржешь?!

Алим отсмеялся и поставил сумки на землю, принялся разминать пальцы с каким-то задумчивым видом.

– Как ты меня достал, – признался мягко, как будто сказал «ты мне нравишься». – Ты себе не представляешь. Ты что, нарочно мне на глаза попадаешься каждый раз, когда какую-нибудь хренотень отчебучишь?

– Иногда, – не стал спорить Ветров. – Все жду, когда ты психанешь и сдашь Алексеичу.

– А прошлого года тебе не хватило? – укорил Алим. – Ты же уже все попробовал, что только можно.

Ветров в ответ хмыкнул: «не все».

– Осел, – заключил Алим. – Или баран. Как тебе больше нравится. Делать тебе больше нечего, что ли?

Ветров прильнул к Алиму снова и что-то затараторил – но Данька отвлекся, запустив руку в карман. Телефон вздрогнул два раза и затих.

Где тебя носит с твоим соседом

Вас ищет тетка и ее мопс

Данька замер. Он наконец-то полностью отдышался после скачек по переулкам и тупикам, утих жар в ногах, перестало щекотать где-то в груди. Ветер лизнул загривок, и по спине пошли мурашки.

– Алим, – позвал он.

Алим вгляделся в экран с некоторым удивлением, но тут же посерьезнел, отстранил разыгравшегося Ветрова с коротким «все, хватит» и вытащил свой собственный телефон. Набрал номер, приложил телефон к уху. Вгляделся вдаль, слушая гудки, и вдруг сказал:

– Автобус. Сейчас поедем. Пакеты возьмите, пока я… Да. Олег Алексеевич.

Голос у него изменился, стал ниже и серьезнее. Дорогу залило желтым светом фар. Автобус заворчал, останавливаясь, со скрипом отъехали, дергаясь и заедая, двери. Данька подхватил один пакет, Ветров, заткнувшись и откинув роль вопящего дурачка так же легко, как недавно надел, второй. Салон оказался пустым. Кожаные, разодранные кое-где кресла, мигающие лампы, мутноватые, пыльные снаружи окна. Алим зашел последним. Не отнимая от уха телефон и чему-то периодически кивая с короткими «угу», сунул водителю сторублевую бумажку – «нас трое, спасибо» – дождался сдачи и наконец дошел до Даньки с Ветровым, которые уже скинули сумки на сидения и теперь порядком нервничали.

Ни Яна Валерьевна, ни ее крикливый помощник не оставались еще в школе до позднего времени. Яна обычно уходила после пяти, помощник – после ужина. Сейчас же перевалило за одиннадцать. Ни Данька, ни Ветров и подумать не могли, что искать их, если не повезет и в их комнату кто-то заглянет, станет даже не Яшкин, а проверка.

– Я понял. – Алим плюхнулся на сидение. – Да, думаю, получится. Мы сейчас в автобусе, на улице Литошко… Я от мамы, отсюда, хм, минут сорок. Может, сорок пять. Да, хорошо. До свидания.

Он убрал телефон и немного скованно улыбнулся.

– Олег Алексеевич сказал – ничего не выдумывать и не паниковать. Я опоздал, потому что у мамы засиделся, а вы не на месте, потому что приключений захотелось. А там время пролетело, отвлеклись, не успели, искали автобус. Рядовая ситуация, проверяющим и придраться не к чему. Мы просто дурацкие подростки.

– Чего им вперлось в школе сидеть, – пробурчал Ветров и наконец рухнул на сидение. – Дел дома нет, что ли? И чего они к нам в комнату поперлись, я не пойму?

Данька сглотнул. Он вот вполне себе догадывался, почему. Алим, кажется, тоже – потому что когда он пожал плечами и мягко сказал:

– Не повезло, – у Даньки осталось острое чувство, что Алим аккуратно отводит разговор от неприятной темы.

– Не повезло! – передразнил Ветров раздраженно. – Этой клуше дома не сидится, а мы теперь огребем по самое некуда.

Еще побухтев, он сунул руку в один из пакетов и вытащил пачку пряников.

– Опять с клюквой! Блин, тебя тыщу раз просили шоколадные брать или без всего!

– Будешь сам ездить за вкусняшками – будешь иметь право голоса, – отрезал Алим. – Я люблю с клюквой.

Ветров насупился и закопался в сумку глубже. Крекеры там оказались без соли, сушки – без мака, печенье – без глазури, конфеты – «какие-то тупые и с мармеладом». Подвергнув инспекции вторую сумку, Ветров и ее содержимым оказался возмущен до глубины души. Алим слушал, и губы у него подрагивали.

Автобус ехал с тихим тарахтением, покачивался и звенел, проезжая по поломанному асфальту. Лампы то и дело мигали, а иногда и гасли. Через пару остановок водитель включил радио, и теперь по салону плыли скрипящие звуки какого-то джазового концерта. Данька задремал. Мигание ламп его утомило, а еще сильнее утомила мутная паника, поселившаяся где-то в животе в конце мая, которую он приучился не чувствовать, но которая нет-нет, да находила способ напомнить о себе и скрутить горло тошнотой. Прогнав одни и те же мысли по кругу несколько раз – «проверка разозлится, директора выгонят, Даньку признают неадекватным и опасным, и с Мишкой что-то обязательно случится, да и выходку Ветрова с удачей заметят, и тогда совсем все, плохо, конец» – он почувствовал, что глаза закрываются сами собой.

– Я разбужу, – тихо сказал Алим перед тем, как Данька коснулся лбом стекла и отключился.

В полудреме он слышал, как со скрипом отъезжают двери, как асфальт под колесами сменяется мелкими камушками, как тихо переговариваются в полуметре от него.

– …не лучшее время, ты пойми. Они же давно ищут повод, уцепятся за что угодно. Виктор Семенович все пытается сделать, чтобы это оттянуть, и нам бы сейчас тише воды ниже травы сидеть. А ты устраиваешь тут…

– Иди ты нахрен, да? Не моя вина, что эти козлы решили по комнатам пройтись.

– Ну ладно сам ты пошел, но Даню зачем потащил, ну?

– Не тащил я никого. Мог бы отказаться. Меня вообще не спросили, хочу ли я с ним жить!

– Жаловаться не устал на все на свете?

– Отвянь ты уже! Тебе вообще не посрать, чем это кончится все?

– Мне нет.

– А мне – посрать. Завали уже.

Послышался вздох, и стало тихо.

Алим легонько потряс Даньку за плечо, когда автобус уже тормозил около остановки. Все вместе они вышли, ежась от ночного холода.

У ворот их ждали – директор и Яшкин. Директор курил. Когда они подошли, он выдохнул дым сквозь напряженно сомкнутый рот, кинул окурок наземь, наступил и, ни слова не говоря, ушел. Яшкин смотрел на них, держа руки в карманах. Половину его лица скрадывала тень.

Первым шагнул вперед Алим.

– Олег Алексеевич…

– Где ты был?

Алим застыл. Неловко улыбнулся.

– У мамы. Я же говорил.

Данька ощутил, как Ветров рядом напрягся. Яшкин не двигался с места, Алим тоже, но повисшая тишина звенела от чего-то, готового взорваться. Секунда, пять, десять…

Фонарь вдруг моргнул и затрещал. Мошкара разлетелась и снова собралась в облачко.

– Вот и мама сказала, что вы рассердитесь. – Алим поставил сумки на землю, шмыгнул носом и виновато пожал плечами. – Очень глупо вышло, так упустить время… Простите, Олег Алексеевич. Я постараюсь, чтобы такого больше не произошло.

То, что произошло через секунду, Данька увидел словно за мгновение до. Как тогда, в мае – вспыхнула в голове картинка, в ушах зазвенело, и сам он словно растворился и перестал существовать. Мир исчез и возник снова – вместе с тихим и страшным звуком пощечины.

– Я разговаривал с твоей матерью полчаса назад, – сказал Яшкин, опуская руку. – Опять вздумал мне врать?

Алим побледнел. Яшкин скользнул по нему равнодушным взглядом и отвернулся, словно Алим перестал для него существовать. Два тяжелых, медленных шага – и Яшкин остановился перед Данькой и Ветровым.

– Карманы, – приказал.

Ветров скрежетнул зубами, но выпендриваться не рискнул – отдал Яшкину стопку сигаретных пачек. Одна упала, пришлось наклониться и поднять. Отдав и ее, Ветров замер, выпрямившись и алея щеками. Яшкин ждал, прижигая его взглядом. Ветров попытался сделать вид, что не замечает, но не выдержал и вяло огрызнулся:

– Что еще?!

Данька вздрогнул, опасаясь еще одной пощечины, но Яшкин просто шагнул вперед и выудил из одного кармана Ветрова телефон, из другого – пластиковую карточку. И велел:

– В планку на кулаки.

Ветров остался стоять, но Данька с ужасом увидел, что глаза у него стали мокрые.

– Верните. Мои. Вещи.

– В планку.

– Вы не имеете права их забирать!

– Планируете истерику? Вам известно, чем это кончается. В планку, немедленно.

Данька словно очутился в кошмарном сне. Голова шла кругом, мошкара лезла в лицо и липла к мокрому холодному лбу. Справа стоял Ветров, дрожа то ли от слез, то ли от злости, а в полуметре, не смея пошевелиться и опустив голову, застыл Алим – Алим, которому Яшкин доверял практически все и которого за это терпеть не мог Ветров! Звук пощечины еще отзывался холодом где-то в животе.

– Иногда хочу, чтоб вы сдохли, – сказал Ветров – и опустился, упираясь кулаками в асфальт.

Яшкин проигнорировал. Как и Алим, Ветров для него словно перестал существовать. Теперь он смотрел только на Даньку.

– А вы, очевидно, задались цель испортить жизнь себе, своей семье и всей школе в придачу. Чудесно, Даниил, вы на верном пути. Выворачивайте карманы.

В одном кармане у него лежал телефон, во втором – пара бумажек и горстка мелочи. Данька отдал все не глядя. Яшкин убрал все в собственный карман, затем поднял руку и взглянул на часы.

– В шесть утра в спортзале, – объявил он. – Тимофей, встать.

Сам звук его голоса, уже привычного, как на зарядке по утрам, вспорол тишину, как полную гноя рану, и дышать сразу стало легче. Ветров встал, морщась и растирая ладони, встряхнулся, откинул челку со лба.

– Когда вы вернете наши…

– Еще слово – и никогда, – оборвал его Яшкин. – Пошли вон отсюда, оба. И молча.

Ветров сцепил зубы, но покосился на разбитого Даньку и решил оставить рот закрытым – аж до самого крыльца. На крыльце он воровато оглянулся, увидел, что Яшкин с Алимом остались у ворот, и выматерился яростным шепотом.

Горела только настольная лампа. Высвечивала на потолке нечеткий круг, потрескивала. Мерно гудел, неторопливо нарезая круги по пластиковым рельсам, миниатюрный поезд. Скрывался в тоннеле, показывался на свет, проезжал станцию и нырял в тоннель снова. На станции стояли, заваливаясь набок, пластилиновые человечки – слишком длинные ноги, непропорционально огромные головы без глаз и ртов. Поместиться в поезд – низкий и не имеющий дверей – им не суждено было никогда, как и узнать об этом.

Виктор Игнатов стоял у открытого шкафа и перебирал бутылки. Вынимал одну, осматривал, взвешивал в руке, на свет просматривал янтарную жидкость – и убирал. Что-то ему не нравилось. За его спиной по кабинету расхаживал, ни слова ни говоря, Олег Яшкин. За него Виктор не переживал: заранее отодвинул все стулья, горшочные цветы, которых тут понаставила неугомонная Шульц, «свежий воздух», видите ли, «залог здоровья и крепких нервов!», свободно стало – ходи не хочу.

Наконец, Виктор покачал в руке очередную бутылку и дал ей шанс.

– Олежа, – позвал, плеща в стаканы, – сядь ты уже, не мельтеши. На вот тебе.

– Черти, – выплюнул Олег и выпил залпом. Виктор плеснул еще, Олег выпил снова и скривился: – Что ты мне налил, ты меня отравить хочешь?

– Олеженька, ты так говоришь, что бы я тебе ни налил. Еще?

– Да.

В третий раз пить сразу Олег не стал, отставил стакан и откинулся на спинку стула, закрыв глаза и вытянув ноги.

– Где эта мымра?

Виктор налил и себе и тяжело опустился на стул. Он бы занял любимое кресло, в котором откинешься – и хоть спи, но из солидарности соседствовал с Олегом. «Уголок для посетителей» Олегу отчего-то нравился, а шикарное кресло напротив директорского стола, способное угомонить самую тревожную мамочку в считанные секунды, он презирал. Ну и черт с ним.

– Да где ей быть. Уехала. Щенка своего утащила. Им и предъявить нам нечего, видишь, даже мальчишек дожидаться не стали.

Олег приоткрыл глаз и скептически хмыкнул.

– Скажешь, не помог им «не дожидаться».

– Да ну что ты, Олежа. Как можно – к сотрудникам Департамента да какие-то ухищрения применять.

– Ну-ну. Старые приемчики, небось?

– Кому старые, кому новые. – Виктор задумчиво покрутил в воздухе рукой, не расплескав из стакана ни капли. – Это меня, знаешь, Артемьев научил. Приехал со своей родины пару лет назад, с какой-то их философской конференции, и привез там от какого-то коллеги дивную формулу внушения. Легкого, но пробирающего. Что-то вроде «смотри в зеркало, черное, как смерть: кто ты в нем?». Вводит всех в радиусе пары метров в легкую экзистенциальную тревогу. Вроде ничего серьезного, но пока они вглядываются в зеркало и трепещут, ты с ними, считай, что угодно можешь сделать. Заболтать и выпроводить, например.

Олег поморщился.

– Что за убогая формула.

– А по мне, ничего. Поэтично.

Поезд проехал еще круг и вдруг заскрипел, остановился и затих. Осталось только потрескивание лампы и стук веток в окно: поднялся ветер. Молча пили. Виктор налил еще, потом еще. Олег отцепил глазную повязку и щурился в потолок двумя глазами – зрячим и вторым, молочно-белым, перечеркнутым кривым шрамом. Пил он без выражения, словно воду глотал. Шестая порция ушла, седьмая, восьмая – и вот наконец лицо его дрогнуло, и стакан он опустил на стол с грохотом.

– Катя звонит, – сказал он совершенно трезвым голосом. – Каждую неделю. Спрашивает: как там сынок мой. И я ей говорю – хорошо, Катя. Серьезный парень. Добрый. Не волнуйся. И вру всякий раз, оказывается.

Повисла пауза, но Виктор ничего спрашивать не спешил. Он сам только-только дошел до той кондиции, когда сердце перестает казаться каменным и начинает ныть почем зря.

– Думал, это дурь у него. Перерастет, отвлечется. Он же тогда понял все, сказал сам – понимаю… А мотало его тогда похлеще, чем Тимофея сейчас, он же дома почти не ночевал. Ты не знаешь, Витя, я деталей тебе тогда ведь не рассказывал.

– «Эдельвейсы» два года назад? – уточнил Виктор. Олег кивнул.

– Они. Ты помнишь, наверное, это в июле было. Мы с младшими весь июнь в горах провели, с палатками, кострами, Алим с нами не поехал, не захотел. Федька тогда на него еще разобиделся, ну да это уж не мое дело, у них вечно то мир, то смертельные обиды. И вот как-то утром звонит мне Катя, говорит – не могу больше, дома его не вижу, врет, ночует непонятно где. Ты Алима знаешь – не в его это характере, такое отчебучивать. Я ему звоню, а он – «все хорошо, Олег Алексеевич, это мама просто волнуется». Чувствую – врет. А мы как раз через день приезжали, я ему позвонил еще раз, уже из дома, говорю – ну-ка давай хватит чудить, к матери приезжай, побеседуем. А он знаешь что? «Мне некогда». Вот так на голубом глазу. И трубку кладет, а звонишь еще – не берет. Ну, думаю, будешь ты мне еще дурить. Отыскал его, он, видно, и не ожидал, что это так легко, если знаешь, как. И сказал: «Дурь взыграла – так до осени ни на шаг от меня не отойдешь». Увез его к нам, под «поводок», так он замкнулся и молчит, на все вопросы – да, нет. К Наташке потеплее, но и то через силу. А потом раз сидим мы как-то, ужинаем, Наташка сериал какой-то свой смотрит – а его берут и прерывают экстренными новостями. Что, дескать, задержана группа подростков, таких-то и таких-то, имена, лица – пытались, подумать смешно, рассеять здание Департамента. Кретины малолетние. Но смотрю – Алим бледный сидит и от экрана оторваться не может. Все, говорю, давай на чистоту. Ушли в гостиную – он в слезы. Я, говорит, там тоже должен был быть. Идиот.

Олег осушил стакан. Виктор размял спину: слушая, он почти не шевелился, а Олег говорил неторопливо и путано, словно не ему рассказывал, а самому себе.

– Помню, помню этих детишек. Как там в газетах писали? «Самая молодая оппозиционная группировка, позор спецшкол». Детки из двенадцати разных школ, нелепая атака, последствия… Мда. Только о самом важном не написали – что им тогда почти удалось.

– Десять человек в интернатах, двое скончались от перегрузки, еще двое в коме до сих пор, – зло перечислил Олег. – Да, Витя. «Почти удалось».

– Ну, зато остальных, кто в эту акцию не попал, твой мальчик тебе тогда сдал, и хвала мирозданию. Раз больше красавцы развоплощать ничего не пытались, значит, мозги мы им вправляли не зря.

Олег мрачно хмыкнул. Понять его было можно – история о том, как они «вправляли мозги» чужим ученикам чужих школ, которых занесло черт пойми как на стезю активного и бездумного сопротивления, походила скорее на анекдот, чем на что-то приличное, что не стыдно рассказать. Занимались они этим втроем – Виктор, Олег и старушка Шульц, которая умела не только выесть всем мозг на педсовете, но и фигурно обглодать неокрепший ум какого-нибудь юного революционера. Детишек они караулили в темных переулках, ловили, сажали под ближайший фонарь и начинали обычно с вопроса: «Итак, одаренный ребенок, почему ты хочешь закончить свою жизнь так рано?». Ну, или честно – с него начинал Виктор. Шульц предпочитала провокационное «а по тебе кто больше будет плакать, солнышко: папа или мама?», а Олег – короткое и почему-то особенно эффективное «рассказывай все, живо».

– Видимо, всем эффективно вправили. Кроме одного.

– Ох, Олежа. Не говори, что Алим твой принялся дурить.

Олег коснулся пальцами лба и тяжело выдохнул.

– Врать он принялся. Вот ровно как тогда. Глаза честные, мелет чушь, а как понял, что попал – сразу лица на нем нет.

– Что говорит-то?

– Ничего не говорит. Я на него как посмотрел – так и понял, что рот ему сейчас лучше не открывать. Телефон у него забрал и сказал, чтоб до утра мне на глаза не попадался. Черт возьми, полгода с ним про этих идиотов из «Эдельвейса» говорили, сто тыщ гребанных раз одно и то же! Рискуешь – рискуй с умом, идешь наперекор – тоже включай мозги, а не вот это – толпой школьников к Департаменту, не скрываясь, с планом, писаным на коленке умственно отсталого, и с вероятностью успеха размером с голубиное говно!

– Ну ты подожди. Поговоришь с ним – станет ясно. Может, и не прошли даром твои увещевания и вместо «Эдельвейсов» там сейчас кто поумнее, и план у них получше, и дерьмо повнушительнее… А может, ты панику вообще зря развел, Олежа, и пацан твой бегал пива похлебать и стриптиз посмотреть. А мы тут с тобой два старых параноика.

– Все шутишь ты, Витя. А я знаешь чего боюсь? Мы вот их растим такими – что им не плевать, что думают, что не могут не лезть черт знает куда. Только прежде из таких лучшие сотрудники выходили, сильнейшие оперативники. А теперь вот бунтовщики получаются.

– Да, Олежа. И если бы они не бунтовали, это значило бы, что хреново мы их растим.

– Налей еще.

– Кончилось. Погоди, возьму другую.

Виктор поднялся – и пол закачался под ногами, но твердыми шагами он дошел до шкафчика, посмотрел на содержимое – и захлопнул дверцу. Наклонился, вытащил из ящика пачку молотого кофе, надорвал. Запахло крепко и пряно, на весь кабинет.

– Не мальчики мы с тобой уже, – усмехнулся Виктор.

Воткнул в розетку провод пузатой кофеварки, всыпал в заварочную часть пару ложек. Щелкнул переключатель. Кофеварка заурчала и выплюнула в стеклянную емкость первую струю кофе. Виктор удовлетворенно кивнул и вытащил на свет две чашки.

– Так вот… Может, Олежка, мы с тобой и засранцы еще те. Могли бы ввести уроки идеологии, как везде, и промывать деткам мозги утопической хренью. Только знаешь ли… Мне вот завтра предстоит Воронкову… Помнишь мальчишку этого, пятиклашка, Карлену чуть в голову не засветил? Так вот, предстоит ему как-то сообщать, что его мамаша в больнице – вены порезать пыталась. Никак смерть старшего сына не переживет. Пыталась пожаловаться, только кто ж ее послушает. Вот и накрыло тетку. В Департаменте казнят без суда и приговора, Олежа, что тут еще скажешь… Да и Филимонова вспомни. Феноменальная воля, взял и катастрофу остановил, молодец, медаль бы за такое – только катастрофа эта у Департамента в списке наиважнейших событий была. Ты подумай – смерть четырех десятков людей у них в планах была. И дети там, и наши дети тоже. Ты что хочешь, чтобы мы при таком раскладе Карленов растили, а не нормальных людей?

Олег принял из его рук чашку и отпил, не чувствуя, что хлебает почти кипяток.

– Чего хочу я, Витя? Чтоб ребята мои в порядке были, хочу. И чтоб Алим, паршивец, врать мне перестал, а Тимофей – истерить на пустом месте изо дня в день. А этот Даниил – шарахаться, как будто я его убью вот-вот.

– А ты улыбаться ему попробуй.

– Вот будут они у меня завтра в спортзале помирать – я им и поулыбаюсь, – мрачно пообещал Олег. – Всем троим.

Уснуть никак не получалось. Данька повертелся, откинул одеяло, натянул по уши, откинул снова, повздыхал, подумал поискать какую-нибудь игрушку на телефоне, чтоб отвлечься, но вспомнил, что телефона у него теперь нет. Сон не шел. В сто тысячный раз перевернувшись с одного бока на другой, Данька услышал шипение с соседней кровати:

– Да ты, блин, уже уснешь или нет?!

Голос у Тимки был бодрый – значит, он тоже все это время не спал.

– Тим?

В темноте наигранно-сердито вздохнули.

– Чо?

– Что утром будет?

– Завтрак утром будет. Что за тупые вопросы?

– Я про Олега Алексеевича.

Послышался звук возни с одеялом, потом шлепок босых ног об пол и щелчок выключателя. Настольная лампа над столом Ветрова вспыхнула и осветила его недовольное помятое лицо с отпечатком подушки, которую он, видимо, очень усердно буравил головой в попытках уснуть.

– Что «про Олега Алексеевича»?

– Ну, что он… с нами делать будет?

– Убивать, – серьезно ответил Тимка. – Долго, часа два. И будет наслаждаться, а ты будешь хотеть сдохнуть. Ну, или ты, может, и не будешь, ты ж у нас новичок. Я вот точно буду. Алим вообще там, наверное, помрет, судя по тому, как Алексеич на него сегодня вызверился.

Данька вспомнил пощечину и нахмурился.

– Мне казалось, Алим… Ну, не косячит. И Олег Алексеевич ему доверяет.

– Да известное дело, доверяет, – пожал плечами Тимка. Поняв, что спать они оба не могут и не смогут в ближайшее время, он смирился и сел поверх одеяла, откинувшись на стену. – Алим же его любимец. Это реально бесит иногда – Алим то, Алим се… Он и не косячит, это ты правду говоришь, его Алексеич только за трояки иногда гоняет. А чтоб как сегодня…

Тимка качнул головой. Прошло всего часа полтора с того момента, как Яшкин отправил их прочь, в Тимка уже успел из злющего, выкручивающего кран в ванной на полную катушку, превратиться в лучшую версию себя – серьезную и вдумчивую. За три недели Данька не привык к таким перевоплощениям и терялся до сих пор.

– Вообще такого не было ни разу, – признал Тимка. – В смысле, ни с кем из нас.

– Ни кем? Все знают, что ваш Яшкин вас бьет.

– Блин, Даня. – Тимка уставился на него и тяжело вздохнул. – Я тебя иногда слушаю – и прям не знаю… Ты как из страны фей. Ну доведешь ты Алексеича – может и всыпать, случалось у нас иногда. Симонов из одиннадцатого в том году сдуру алкашку с лета привез, и как-то они с компанией ее распили и спалились. И знаешь как? Дали какому-то пацану из началки хлебнуть. Поржали типа. Ну, того развезло, и вот его-то и спалили. Вот Симонову и влетело, дебилу. Ну, мне тоже в том году досталось, я Алиске – наша, помнишь ее, из одиннадцатого? – какую-то дичь матом ляпнул, ну, обозвал типа. Алексеич услышал – ну и... А так – ты сам видел, как он обычно дела решает. И знаешь ли, минут пять на кулаках постоишь – уже мечтать начнешь, чтоб всекли по-быстрому и все. Убедишься завтра.

А к тому, что Тимка может распекать Яшкина на чем свет стоит, а спустя десять минут за него же так же яростно заступаться, привыкнуть было еще тяжелее. Данька сел в кровати и неуверенно спросил:

– Он тебе вообще как?

– Это ты чо в виду имеешь?

– Да ты его то убить готов, то защищаешь.

Тимка сконфузился и передернул плечами.

– Иногда нормальный мужик, иногда мудила и прибить хочется, – буркнул. – Чо тут непонятного? У вас у Поля, что ли, принято всех любить двадцать четыре на семь?

– Да нет, конечно. Но вот он у тебя твои вещи забрал… Ты уже их вернуть не хочешь?

– Блин, чо ты прикопался?! – Тимка разом помрачнел. – Не знаю я, ясно? Он, скорее всего, завтра остынет и отдаст. Ну а если нет… Сам верну.

«Как», Данька решил не спрашивать: решимость на лице у Тимки нарисовалась такая, что без слов понятно – все равно, как, хоть словом, хоть силой, и пасть в бою не страшно.

– Там карточка отцовская, – неожиданно тихо сказал Тимка, нервно закусив губу. – Какого черта он ее вообще забрал, это же личное… Личная вещь.

Нельзя было точно понять, что это – тень от лампы так упала или у Тимки и правда глаза стали мокрыми, но тишина звенела неестественная, плохая, опасная. Поль это называл «тишина приоткрытого сердца». Данька сглотнул и тихо позвал:

– Тимка. Что у тебя с папой?

На миг тишина стала невыносимо громкой – и лопнула, и сразу сделалось легче. Тимка шмыгнул носом и пересел на данькину кровать.

– Меняемся. Я тебе – про отца, ты мне – что-то честное про свой лагерь. Мерзкая история взамен на мерзкую историю. А?

Данька замялся. Не то чтобы он не мог вспомнить какую-нибудь «мерзкую историю», нет. Мог, и не одну. Но не хотел. Тимка вдруг похлопал его по голому плечу с каким-то смешным, дурацким звуком.

– Ладно тебе ссать, Даниил. Давай, начинай. Хочешь, я буду задавать вопросы? Да? – Данька ничего не ответил, но Тимка уже спросил: – Правда, что там некоторые детишки исчезают и про них перестают говорить, как будто их не было?

Данька закаменел.

Он ведь мог спросить что угодно. Сколько там всего детей. Какого цвета здания. Какие ворота – высокие или не очень, как зовут охранника. Чем кормят в столовой, были ли там девчонки, с чего начинается утро. Но нет – нащупал, не глядя, самое уязвимое место и ударил туда. Данька моргнул, по щекам потекло.

Он ведь никогда ни с кем про это не говорил – потому что Тимка правильно сказал: перестают, как будто и не было.

– Даня? – встревоженный голос донесся как сквозь вату в ушах.

– Да, – негромко ответил Данька. – Да, правда.

– Черт, – севшим голосом выдал Тимка. – А я так просто спросил. Ну ты чо, эй?

Данька вытер глаза тыльной стороной руки и засмеялся.

– Так ты хочешь послушать? Или хватит?

Тимка поежился, едва слышано присвистнул.

– Ну тебя и накрыло, ты б лицо свое видел…

– Ладно, закрыли тогда тему.

– Да иди ты в жопу, – разозлился он. – «Закрыли». Говори давай. Ты хоть впервые на человека нормального похож, а не на фиалку непонятную. Давай-давай, ну?

Ну? Прикрыв глаза, Данька решился – назад.

В «три недели назад», в солнечное утро у тяжелых ворот, заросших кое-где мхом и ржавчиной, где ворчали, пытаясь развернуться на узкой проселочной дороге, старые линялые автобусы, и где стояли, прижимая к груди рюкзаки, воспитанники, недавно выстроенные ровными колоннами, а теперь растекшиеся по невнятным кучкам. Зычно кричал охранник, ему отвечали злые водители. В траве как сумасшедшие трещали кузнечики, воздух звенел от жары. Пекло, и где-то у корпусов заходилась криком Надежда Ильинична: «Почему дети без кепок?! Почему без головных уборов? Кто разрешил?!» Между воспитанников ходил, позевывая, завхоз дядя Игорь. В руках у него тряслась деревянная коробка, полная телефонов, плееров, планшетов, читалок – всевозможной электронной запрещенки. Дядя Игорь подходил ко всем по очереди, опускал коробку и буркал: «Ну, тырь свое». Все происходящее казалось нереальным, диким, каким-то коллективным сном. Данька щурился от солнца – он был тем самым «ребенком без головного убора» – и не смел подумать, что день отъезда и правда наступил. Пытался вспомнить дом, комнату свою, покосившуюся полку с книжками, мамино полудохлое алоэ на окне – и видел это все как чужими глазами. Может, это все ему показалось? И не было ни алоэ этого несчастного, ни книжек – или вот этой площадки у ворот нет и пыхтящих выхлопными газами автобусов?.. Кто-то тронул его за руку – и Данька, опустив взгляд, увидел мелкую девочку с криво заплетенными косичками. Лина, дочка заведующей. Рот у нее зашевелился, но чтобы услышать, пришлось наклониться. «Где Аня?» – настойчиво шептала Лина. Данька выпрямился. Он не знал, что ответить. Лина дотронулась до него снова. Прозрачные, круглые, по-рыбьи вытаращенные глаза. Она спрашивала снова и снова, как заведенная, и когда толпа воспитанников двинулась к автобусам, Лина пошла тоже. И даже когда Данька уже сидел у мутного окна, он видел, как Лина все еще спрашивает. Как шевелится, повторяя одно и то же, как заклинание, тонкий бледный рот.

Данька-из-настоящего приоткрыл глаза.

– У нас там девочка была одна. Аня Дмитриева.

Он замолчал, и Тимка фыркнул:

– И чо, вся история?

– Заткнись, если слушать хочешь.

– Ого, как мы заговорили. Ну, молчу, молчу. Что Аня? Прикольная?

Данька засмеялся – не потому, что ему стало весело, а потому что представилось, как Аня Дмитриева на это тихо кашляет и вкрадчиво переспрашивает: «Чего, прости? Прикольная? Это все, на что ты способен? Прикольный человек или не прикольный? Да ты философ, браво». И похлопала бы в ладоши, медленно так, выразительно. А Тимка мигом взбеленился бы. А она? Смотрела бы на него, как на дурачка. Он бы ей потом сказал: «Что ты отмороженная такая!», а она ему – «ну хоть не клоун, как ты».

– Ты бы ей понравился, – сказал Данька. Тимка тут же расфыркался.

– Так, это чо такое, давай тогда нормально – чо это за девчонка? Фотка есть?

– Откуда? – ответил Данька, а спустя секунду вспомнил – да ведь есть, и исправился: – Осталась одна, на самом деле. Но телефон у Яшкина. Потом покажу, если отдаст. Но она… ну, симпатичная. И умная. А еще… Ну, программист. Творец.

Тимка присвистнул и посерьезнел.

– Да ну, Даня. Программистов и так хрен найдешь, как ее в лагерь-то засунули?

– Она не говорила никому.

– Дура, что ли?

– Язык прикуси.

– Нет, правда? – Тимка упрямо придвинулся. – Умственно отсталым надо быть, чтоб такое скрывать. На всю страну их десяток не наскребешь, чтоб нормальных, а не кое-как выученных. Окажется, что ты программист – да тебя до конца жизни в жопу целовать будут!

– Да, – без улыбки подтвердил Данька. – Будут. А потом ты будешь делать, что скажут.

– Как мы все. Или ты собрался свой собственный Департамент отстроить?

Повисла пауза. Они уставились друг на друга, словно впервые увидели. Тимка – переплелились, искря, ирония и серьезность, Данька – полыхнуло и спряталось злое, холодное упрямство. Данька вздохнул.

– Так ты дослушаешь, нет?

Тимка хмыкнул и кивнул.

И Данька заговорил снова.

Ане Дмитриевой было пятнадцать. Высокая, худая, она носила растянутые свитера, заплетала спускающиеся до поясницы тонкие косы и ненавидела свои веснушки. И нос с горбинкой – тоже. «Нос – наша семейная гордость, – говорила она. – Потому что больше нам, вообще-то, похвастаться нечем». Анина мать писала стихи, «просто кошмарные», как говорила Аня, а отец уже тридцать лет изучал каких-то бактерий, «и каким-то чудом успел по пути от микроскопа к микроскопу жениться и обзавестись потомством». Аню послали в лагерь по настоянию учительницы по литературе – за «опасные высказывания, демонстрирующие низкий уровень социальной ответственности».

Данька познакомился с ней на второй день. На улице разошелся ливень, и он набрел на библиотеку – ужасно мрачную, тускло освещенную пыльными лампами, пахнущую полиролью для мебели. Аня сидела там же, закинув длинные ноги на табурет, и рисовала в альбоме. Лист был весь в черных полосах, руки у Ани были все черные тоже. Когда Данька подошел, Аня сказала: «Не топай, как слон. Мешает». Данька спросил, что она рисует, Аня спросила, на что похоже. «Сеть, – ляпнул он, – чтоб птиц ловить». Тогда Аня посмотрела на него своим фирменным взглядом. «Наверное, у тебя тоже низкий уровень социальной ответственности, раз ты угадал».

Аня не боялась лагеря. Со снисходительным интересом она смотрела на все – на сонные лица воспитанников на утреннем построении, на заведующую или ее заместителя, начинающих построение с цитирования Закона «О Судьбе». Опаздывая на идеологию, Аня говорила: «Простите, пожалуйста. Низкий уровень ответственности. Социальной. Борюсь как могу» – и садилась на место, не дожидаясь приглашения. Когда ее просили процитировать какую-нибудь третью статью Закона, Аня не начинала облизывать губы или судорожно цепляться за парту, как некоторые; она или цитировала, если помнила, или нет, если не помнила. Что бывало с ней дальше – заставляли ли ее учить Закон часами, как некоторых, или переписывать, или читать вслух до одурения – Данька не знал, но Аня появлялась на занятиях всегда в своем меланхоличном настроении, отстраненная, с перепачканными в красках руками. Словно ей все было нипочем.

В конце июня заведующая привезла в лагерь свою дочь. Данька видел их из окна изолятора, где лежал с температурой. Заведующая вышагивала по двору широко и решительно, девочка болталась в ее руке, как тряпичная кукла.

Каждое утро заведующая оставляла Лину играть на площадке – угловатые лестницы, вкопанные в землю шины, выкрашенные в зеленый, скрипучие, грубо сваренные железные качели. Лина бродила там, садилась на шины, ложилась в траву. Увидев ее на земле из окна второго этажа, заведующая кричала. Лина почти никогда не слышала. Когда Данька увидел ее вблизи в первый раз, он понял, что Лина не такая. Она почти не разговаривала, облизывала пальцы, сосала кончики тугих косичек. Однажды Данька, проходя мимо, аккуратно отнял у нее камень, который она грызла, и Лина вдруг посмотрела на него и четко сказала: «Мальчик». Данька замер, потом неловко спросил – может, с камнями играть не надо? Может, где еще поиграешь? Лина смотрела, обсасывая пальцы, слюна стекала по подбородку.

Когда шел дождь, Лину оставляли в корпусе, и она целыми днями стояла у окна, или отрывала листочки от растений в огромных пыльных горшках, или разглядывала проходящих мимо людей и трогала за ноги мокрыми пальцами. На нее не обращали внимания – но однажды Данька увидел, как подле нее остановилась Аня, присела на корточки. На следующий день он встретил Аню с девочкой на руках. Аня что-то тихо говорила монотонным, скучным своим голосом, Лина повторяла отдельные слова. «Красиво». «Волосы». «Лина».

Через две недели Данька застал Аню на заднем крыльце. Оно не использовалось, в старых дверях ржавели гвозди. Аня сидела, поджав под себя одну ногу, и цедила матерные слова, вытирая рукавом свитера текущую из носа кровь. Данька предложил сбегать за медсестрой, Аня послала его очень четко и понятно. Кровь текла и текла. Он метнулся в корпус и вернулся с рулоном серой туалетной бумаги, пачкой стащенных из столовой салфеток и пузырьками перекиси, зеленки и нашатыря – медсестры не оказалось на месте, и Данька просто взял все, что показалось полезным. Аня сидела, опустив голову. Данька позвал по имени, тронул руку – есть пульс? Попытался налить на салфетку нашатырь, пролил себе на руки и чуть не задохнулся. Аня не пошевелилась. Лоб у нее стал холодным и мокрым, свитер пропитался кровью. Данька твердо знал: надо звать врача, но вместо этого дрожащей рукой он коснулся аниной головы – и подумал: «Аня в порядке». Ничего не произошло. Он разозлился и подумал снова. Голова закружилась – Аня выругалась и открыла глаза.

Вечером всех собрали в актовом зале. Заведующая громыхала так, что стены дрожали. Удивительно ли – здесь, в стенах исправительного учреждения, кто-то посмел совершить манипуляцию шестого уровня! Шестого! Без разрешения! И не признается! Воспитанники сидели, опустив головы. Большинство из них не могли пока дотянуть даже до третьего уровня, и каждый мог с чистой совестью сказать «это не я». Но в лагере слова значили мало. Заведующая выдохлась и в конце концов пригрозила: не найдем виновника наказаны будут все. Увеличением срока вдвое. Аня, сидящая рядом с Данькой, тихо хмыкнула. Тишина повисла напряженная и мрачная. Заведующая торжествующе улыбнулась и скомандовала: «Разойтись. Завтра всех допросим». Лина сидела в углу зала, сложив ноги по-турецки, и собирала паззл. Деталек была целая куча. Когда они выходили из зала, Аня наклонилась к данькиному уху. «Не бойся. Завтра она забудет».

Никого не допрашивали. Заведующая порхала по корпусу, посмеиваясь и сверкая улыбкой, и все таращились на нее, как на сумасшедшую. Аня что-то строчила весь день в толстом блокноте: на завтраке, на идеологии, сидя на лавочке перед корпусом. Вид у нее был изможденный и сосредоточенный. День кончился – и про вчерашнее собрание никто из взрослых так и не вспомнил. Лина ходила за Аней хвостом. Аня вяло ее отгоняла. Так продолжалось несколько дней.

Пока очередное утро не началось с того, что мир словно лопнул. Или лопнула, разлетаясь на мелкие кусочки, покрывающая его ледяная корка. Данька проснулся как от толчка. Услышал крик – не где-то рядом, и даже не услышал – почувствовал. Что-то изменялось, исчезало, осыпалось в песок. Раскручивалось обратно. Отменялось. Ноги привели Даньку в холл. Там на жестком, потемневшем от времени ковре сидела, застыв, Лина. Вокруг нее валялись листы, выдранные из блокнота, и невнятные рисунки – мешанина цветов и линий, ничего не разобрать. Тут и там лежали фломастеры – отдельно от колпачков. Блокнотные листы кое-где перечеркивались неузнаваемыми яркими силуэтами. Аня стояла тут же, посеревшая, как мертвая. Данька шагнул вперед, наклонился к ближайшему рисунку. Поднял. Пастель крошилась, с листа осыпались цветные крошки. На рисунке Лина – или какая-то еще девочка с косичками и в платье, похожем на платье Лины – сидела на столе и возилась с паззлом. Сидела, скрестив ноги. Даня посмотрел на нее настоящую – она медленно, словно оттаивая, покачивалась и явно не понимала, где она. В углу рта опять начала скапливаться слюна. Из коридора уже доносился топот ног. Аня всхлипнула и прошептала: «Я же еще не закончила. А она их нашла». Заведующая остановилась на пороге. Впервые она не стала кричать. Взгляд ее переместился с Ани на рисунки, с рисунков на Лину. «Девочку изолировать. Пустая комната, ничего не давать. Руки зафиксируйте, рот закрыть. Никаких возможностей творчества. Я позвоню куда надо. Что же ты не сказала, девочка? Программистам уважение и почет, а ты творишь черти что. Как еще выжила, непонятно». Аню увели – она не сопротивлялась.

Вечером ее увезли. Темная машина с тонированными стеклами плохо вязалась с понятием «уважение и почет». Лина стояла во дворе, сосала палец и смотрела на птиц. Мать крепко держала ее за руку.

– Охренеть, – сказал Тимка. Данька молчал уже несколько минут, и до него дошло, что продолжения не будет. – Не повезло девчонке. Небось дрыхла как убитая, вот и не слышала, как малявка вещи уперла. Она же, по ходу, не очень знала, как это все делается. У программистов все через жопу же, это мы на воле все вытаскиваем, а у них там свои заморочки.

Данька пожал плечами.

– Не знаю. Но… Лина после этого стала как раньше. И заведующая про манипуляцию вспомнила и ввела режим пожестче. Допрашивать, правда, не стала никого. Она вообще стала такая… Забитая. Из-за Лины, понятно. На нее воля, наверное, не действовала, а тут почти получилось… Ну ладно. Теперь твоя очередь.

– Ну знаешь, мне тебя не переплюнуть с твоими социальными ужасами… У меня-то просто предки посрались капитально. Сначала мать себе мужика нашла на стороне, потом отец вызверился и заявил, что у него какая-то телка есть. Орали весь июнь, потом отец психанул и ушел. И ни слуху ни духу. Я с ним с тех пор всего раз говорил. Ну, деньги он регулярно шлет. Мне, не матери. Типа такой заботливый. А мать этого моржа домой привела. Он музыкант, притащил с собой скрипку и целыми днями жрет, пиликает и к мамке клеится.

Начал Тимка неохотно, но постепенно распалился и теперь мрачно прожигал стену взглядом.

– Лезет постоянно, я его посылаю, мать орет… Говорит: ты его слушайся. Ну охуеть, да? Я ему недавно сказал – или вали нахрен, или я сделаю так, что ты завтра с лестницы свалишься и голову свернешь. А он мамке нажаловался, а она – Алексеичу с претензией, мол, вы чего там их не учите, что угрожать людям нельзя. И знаешь, что сказала ему? Что я это отцу угрожал. Отцу! Я думал, приеду, так мне Алексеич сразу мозги жрать начнет… А он пока ничо, молчит, хрен его знает почему.

Данька представил, что что-то такое случилось у него дома – и не смог.

– Звучит… хреново.

– Ага, – равнодушно подтвердил Тимка и, спрыгнув с данькиной кровати, улегся на свою. – Спать давай. Вставать в сраную рань.

– Будильник, – вдруг вспомнил Данька. Тимка зевнул, дотянулся до выключателя, щелкнул.

– Забей, – успокоил. – Алим твой будильник. Наверняка зайдет с утра проверить, встали мы или нет.

– Точно?

– Ну, процентов девяносто. Обычно заходит, он у нас самый ответственный. Ну и вообще, Алексеич сам виноват. Я ему не петух, с солнцем вставать и кукарекать. Если чо, сам придет и разбудит.

– Ну нафиг! – открестился Данька. Тимка рассмеялся.

Повисла тишина.

Заснуть наконец-то получилось.

Когда Яшкин вошел в учительскую, гвалт там стоял, как в дурдоме. Оля Белозерова и Вероника что-то гневно втолковывали Гришаеву – всклокоченному, в темно-бордовом халате до пола, прижимающему к груди пульт от телевизора. Шульц и Артемьев разговаривали, устроившись в двух глубоких креслах у окна, и напоминали престарелых супругов. Артемьев потрясал каким-то толстым журналом. «Современное искусство! – сокрушался он. – Элеонорочка, и это – искусство! Да в мое время за такое искусство били морды!». Поля не было, но его пиджак – вырвиглазно желтый, как у дурачка из восьмидесятых – висел на спинке стула. Значит, он уже успел прийти и уйти – вероятно, пасти чувствительного Сашу Воронкова, любителя начинать утро с истерики. Витя сидел во главе стола, прихлебывал кофе из прозрачной кружки и играл на планшете; из планшета что-то кудахтало и звенело.

– Доброе утро, коллеги.

На Яшкина оглянулись. Шульц тут же засуетилась, наливая ему чай и нагружая кружевное блюдце сладостями. Он привычно попытался ее угомонить, она привычно заявила, что с его скверным характером сладкого надо есть больше, иначе он однажды кого-нибудь убьет.

– К тому же вы, – сказала она, – Олег Алексеевич, сегодня выглядите так, словно всю ночь предавались разгулу!

– Да ну, – пробормотал Яшкин.

Витя со своего места засмеялся. Вот он выглядел прилично – ни мешков под глазами, ни явно просвечивающего сквозь приличное выражение лица желания то ли умереть, то ли свернуть кому-то шею. Свежим он выглядел. Отвратительно свежим. Сам Яшкин ощущал, что его всю ночь избивали. Или что он делал марш-бросок с полной выкладкой, а потом еще один. Спал он от силы часа полтора, и даже ледяной душ не спас: явившись в шесть утра в спортзал, он тайно мечтал детей пристрелить, а не воспитывать.

– Съешьте эклер. – Шульц поставила перед ним блюдце и чашку, полную чая. Наверняка, как всегда, приторного до оскомины. – Он с шоколадом. Боже, вблизи вы еще хуже выглядите, смотреть страшно! Взяли бы вы выходной. Виктор Семенович, дайте этому упрямцу выходной!

– Да хоть три, – согласился Витя, не отрываясь от планшета. – Только чтоб Олега Алексеича на выходной выгнать, мне его придется сперва убить, чтоб не брыкался.

Яшкин многозначительно кашлянул.

Традиция обираться по субботам в учительской и пить чай заложила Шульц. Она пришла в школу пятнадцать лет назад и первым делом возмутилась, что педагоги встречаются на одних лишь педсоветах. Коллеги в силу консервативности сопротивлялись как могли, и Шульц пришлось почти год прикармливать их лимонными печеньями, шоколадными брауни, пастушьим пирогом и пряным лимонадом. Приносила она все это только по утрам субботы, и к маю у коллег выработался рефлекс приходить пораньше, пока все не растащили – и заодно уж и общаться. По первому образованию Шульц была биологом и о формировании у животных, даже таких высокоразвитых, как люди, нужных установок знала все.

Даже Яшкин сдался, хотя пищевая мотивация его не прельщала.

– Ну что, Олежа, как твои?

Витя наигрался и, довольный, подсел к нему. Чашка у него вновь была полна: как всегда после тяжелых ночей, Витя хлестал кофе литрами и вел себя как идиот. Видимо, чтобы не заснуть.

Яшкин дернул плечом.

Все занятие для него прошло в тяжелом тумане. Команды он раздавал на автомате, на автомате же следил, чтобы парни не умерли на середине, но и напрягались достаточно. «Достаточно», конечно, по меркам младших – Филимонова с Ветровым. Гонял Яшкин их всех вместе, не делая различий, и по итогам Алиму досталось меньше, чем должно было. Для него это не наказание было – разминка, и конечно, Алим это понял.

– Нормально, – только и сказал Яшкин. Витя проникновенно посмотрел.

– Как Алим?

– Хотел поговорить, когда младшие ушли.

– И?

– И ничего. Сказал ему, что позже поговорим.

– Чтоб помучался мальчик, хочешь?

Яшкин допил чай одним глотком – и как по волшебству, рядом тут же возник чайник и тонкие руки Шульц. Что-то напевая, она наполнила чашку снова и заботливо поправила ему воротник рубашки.

– Ничего я не хочу, – сказал он, когда она отошла, и устало провел по лицу ладонью. – Нечего мне ему сказать пока, Витя. Думать надо. Он только с виду парень покладистый. Если во что вцепится – клещами хватку не разожмешь.

Яшкин считал: наставничество закаляет не хуже войны. За годы ты успеваешь пережить все – детские слезы, детские сомнения, юношеские протесты, мнительных матерей, надрывающихся в трубку во втором часу ночи, учеников шумных, учеников-«темных лошадок», которые несколько лет копят силы, прежде чем тебя удивить, чумных подростков и эти их чертовы влюбленности, миллионы разных «не могу» и «не хочу», миллиарды идиотских выходок – просто так, впечатлить, доказать, нарочно позлить. Двадцать лет – и ты практически генерал в этом деле, а у тебя еще ведь свои, и там еще лучше – один вечно падает и трижды ломал ногу, одну и ту же, у второго кошмары и он отрицает собственную постель, третьего выгнали из четырех школ за драки, а тебе потом – «это потому что ты его учил своим чертовым приемам!»; четвертый тащит под отчий кров все живое, что не успело скрыться, на пятого не смей голос повысить – сразу в скандал, и не успокоишь. А шестая и вовсе девчонка, за это сразу звезду на погоны вне очереди. Только как бы ты ни был закален, не обольщайся – найдется ребенок, который поставит тебя в тупик.

Витя покивал задумчиво, залпом выхлебал свой кофе и встал.

– День такой, Олег Алексеич. Кругом нелегкие разговоры. А ты знаешь что. Позвони Наташе. Может, чего посоветует.

Дети занимались кто чем. Валера Круглов, крепкий молчаливый старшеклассник, сидел над тремя сразу учебниками истории; гуманитарные науки ему не давались, и это его уязвляло. Коля Симонов читал комиксы, закинув ноги на подоконник; когда Яшкин вошёл, он сел как полагается, не отрываясь от картинок; Симонов учился на отлично, не прикладывая ни малейших усилий, и все попытки Яшкина чем-то его загрузить кончались тем, что Симонов брал очередную высоту и все равно находил время на комиксы и дурь. Тимофей Ветров лежал на диване и смотрел в потолок; то ли медитировал, то ли предавался отчаянию из-за основ аналитики; Яшкин поставил отметку на будущее – спросить у Артемьева, что там у Тимофея за проблемы, с его-то неплохим мозгами. Рядом с ним завис над книгой Даниил, хмуро смотря куда-то в пустоту. В углу холла Алим списывал упражнение по русскому; со стороны казалось, что ничего особенного с ним не творится, но Яшкин чувствовал, как на каждый его шаг мальчишка напрягается: позовут его, не позовут? Алиса Яковлева о чем-то тихо разговаривала с Викой Красновой; Яшкин заметил, что глаза у Вики мокрые и, ещё раз оглядевшись и утвердившись во мнении, что ничего более актуального – кроме, разумеется, Алима, – сейчас нет, подошёл к девочкам.

– Вика, – тихо позвал, – что такое?

Вика всхлипнула. За неё ответила Алиса:

– Олег Алексеевич. Скажите этой дуре, что она красивая.

Яшкин кашлянул. Алиса ничуть не смутилась – поджав губы, смотрела серьёзнее некуда своими серыми глазами. Вика попыталась возмутиться, но, набрав воздуха, и разрыдалась и упала головой на сложенные на столе руки.

Яшкин придвинул стул, сел и самым проникновенным голосом поинтересовался:

– Какой засранец?

– Алексеев, – снова влезла Алиса. – Но он просто тупой, мы его не виним. Но вот вы женатый человек, у вас детей куча, так вот вы ей скажите, что она красивая!

Яшкин уже приготовился сказать что-то вроде «это разве самое главное в жизни?» и припомнить Вике её успехи в химии, физике и профессиональных дисциплинах, в которых Вика, девятиклассница, на голову обходила многих выпускников, но наткнулся на посуровевший взгляд Алисы и вспомнил, что ему втолковывала последние пять лет Наташа: девчонки другие. И логика твоя, Олег, им не нужна, так что готовься быть не суровым солдафоном, а Мэри Поппинс.

Яшкин сделал паузу и представил, что говорит с Ксюшенькой, которой какой-то малолетний говнюк Алексеев сказал что-то трагичное. Перед внутренним взором возникла приятная сердцу картина, где он держит Алексеева над полом и вытрясает из него душу со словами «как ты посмел обидеть мою дочь, сопляк!». М-да.

– Ну, хм… Что я могу сказать... Вика, вы привлекательная нежная девушка. Со стальной волей и отличными навыками рукопашного боя, что тоже важно...

Алиса сделала большие глаза.

– И кроме того, – продолжил он, – вы очень похожи на мою жену Наташу. Лично я, Вика, в молодости ни за что не прошёл бы мимо вас. А ваш Алексеев – идиот. И не говорите никому, что я это сказал. Это не педагогично.

Не прекращая реветь, Вика засмеялась. Результат был достигнут наполовину, пришлось продолжить.

– Как ваш наставник, могу этому негодяю надрать уши. Хотите?

– Нет!

– Что, уши больно красивые?

– Не, – Вика всхлипнула и наконец подняла голову, – тогда этот козёл подумает, что я о нем думаю. Пошёл он. Не заслужил.

– Ну, как хотите, – пожал плечами Яшкин. Встал, одним шагом возвращаясь в себя-привычного, а не того, который знает безумные сказки про принцесс и даже пару песенок из современных кошмарных мультфильмов. – Все, умыться и заниматься. Кыш.

Вика умчалась, вытирая на ходу лицо, Алиса пошла следом, как мнительная нянька. Яшкин покачал головой – черт возьми, опять эти подростковые влюбленности, и что нашли-то в этом смазливом Алексееве, балбес каких поискать – и наконец устремил взгляд на Алима. Тот занес руку над тетрадкой и никак не опускал. Казалось, он и смотрел куда-то вникуда и за строчками стандартного упражнения, отрывка из какого-то классика, видел что-то свое.

Яшкин говорил с Наташей несколько часов. Алим наверняка не говорил ни с кем.

– Идем.

Алим поднял голову, дрогнули в рассеянной улыбке губы. Яшкин встретился с ним взглядом, моргнул и вышел. Было слышно, как Алим зашелестел тетрадками, мягко захлопнул учебник, щелкнул ручкой. Кто-то, увидев, что он уходит, отчаянным шепотом взмолил: «Ты сделал сто двадцатое по русскому? Можно спишу?». Алим не ответил – видимо, кивнул.

В кабинете Яшкин задвинул шторы, за которыми сгустились сумерки и начало противно накрапывать, включил свет. Витя дразнил его за этот кабинет много лет – «царство, – говорил, – минимализма, Олежа, ты хоть картину повесь или кактус на окно поставь». Кактус он и впрямь поставил, и тот за год вымахал втрое и регулярно выпускал ядрено-красные цветы, игнорируя информацию на этикетке о том, что цвести ему положено раз в несколько лет и одним цветком. В остальном кабинет оставался голым и оттого уютным – для Яшкина. Стол с кучей ящиков, шкаф с рядами переполненных папок – личные дела, планы, отчеты и вся эта бумажная муть, два стула с прямыми спинками, простое черное кресло. Серые стены, черные плотные шторы – на это Витя ругался сильнее всего, «склеп», «родители подумают, ты психопат, Олег», «от уныния умрешь», но это Витя был создан для зеленых кресел. Яшкина устраивал склеп.

Алим вошел, посмотрел на кресло в углу – и сел на стул у стола. В младших классах он часы проводил в этом кресле – читая, делая домашнее задание, донимая разговорами. Яшкин выгонял его, только когда приходили чьи-то родители или заглядывали другие ученики – с такими лицами, что сразу понятно: им надо о важном и наедине. Подрос – стал приходить с «а чем вам помочь». Кактус этот идиотский поливал – может, его усилиями он и цвел как сумасшедший.

Яшкин сел напротив. Дождь разошелся, за окном застучало. Кто-то завизжал – видно, гуляли прямо под окнами и теперь спасались от дождя. Яшкин дождался, пока визг стихнет, и смех стихнет тоже. Громыхнуло. Где-то далеко начиналась гроза.

– Алим, – сказал он. – Я тебя слушаю.

Алим улыбнулся опять, с той же рассеянностью, и провел рукой по глазам. Наверняка не спал всю ночь – глаза покраснели от усталости, и сам он выглядел напряженным, потрепанным и расслабленным одновременно.

– Олег Алексеевич. Я… не очень понимаю, что могу вам рассказать. Вы только не злитесь сразу, я объясню. Постараюсь. – Он опустил руки меж колен и повесил плечи, но это была не нервозность, не зажатость – все та же расслабленность. Яшкину это очень не понравилось, но он ограничился кивком. Алим тряхнул головой. – Олег Алексеич. Я не хочу врать вам, понимаете? Я уже обещал, что не буду, и вчера… Ну, вчера вышло как вышло, ладно, но вообще-то – не хочу и не хотел. Вы простите, пожалуйста. Просто о чем-то так сразу не расскажешь. Вы бы нервничать начали, а это лишнее. Блин, что-то я путано говорю. Сейчас.

Наташа говорила – выслушай, не нападай. Дай ему сказать все, что хочет, а то ты, Олег, иногда как откроешь рот – так все, тебе только «есть, сэр» и хочется ответить, другого ты не примешь; а хочешь, чтоб и он тебя послушал – сначала сам рот на замке подержи. Поэтому Яшкин промолчал. Алим пожевал губу, выпрямился, выдохнул. Пожал плечами.

– Ну, вы все правильно поняли. Вы же поняли? Я и правда… С теми ребятами был, кому не все равно. Не рассчитал время немного, сам дурак. И это вы, наверное, тоже поняли – мы с ними уже какое-то время видимся. Уже… ну, почти год.

Яшкин медленно, с усилием выдохнул. Почти год. Ну надо же. Ты, значит, в том году ему решил вернуть доверие, стал в город отсылать с заданиями, радовался, что парень взялся за ум. Он ведь не опаздывал, ни за чем подозрительным замечен не был. А оно вот так.

Алим заметил, как изменилось его настроение, и серьезно попросил:

– Пожалуйста, вы только не думайте, что это вы что-то не так сделали. Не надо. Оно… все равно бы этим кончилось, ну не в том году, а в этом или в следующем, если бы вы за каждым шагом моим следили. Вопрос времени, но не итога. Но я помню все, что вы говорили. Вы же правы были – что рисковать не стоит понапрасну, что нужно четко планировать и оценивать затраты и последствия, а не в омут с головой кидаться с трусами на голове, как вы тогда сказали. Все правильно. Я и ребятам это сказал. Мы теперь совсем иначе действуем.

Потребовалось огромное усилие, чтобы промолчать и теперь. Яшкин пожалел, что Наташи нет рядом – может, стоило ее позвать. Алим явно ждал ответа – но не дождался и на несколько мгновений смешался, а потом отвел взгляд.

– Олег Алексеевич. Я это к чему веду. У нас все под контролем – и это все, что я вам могу рассказать. Нельзя, чтоб кто-то знал. Даже вы. Это ведь совсем разное – если ученика за такими делами поймают и если наставника. А у вас еще другие дети, вам нельзя.

– Очень трогательно, – наконец открыл рот Яшкин. – Весь день аргументы придумывал?

Алим смутился, но быстро взял себя в руки и наклонился вперед.

– Я же знаю – вам тоже не нравится, что у нас происходит. Вы просто в другом положении и не можете – или не хотите, не знаю – позволить себе действовать без оглядки. Но вам же не все равно! Уж после того, что случилось с Лешей…

– Что?

Снаружи громыхнуло опять – сильно, гроза подкралась к школе вплотную. За шторами наверняка сверкало, но в кабинет был полон мягкого желтого света. Становилось душно.

Алим сел прямо и повторил – совершенно другим, спокойным голосом, голосом человека, который перестал играть и притворяться:

– С Лешей. После того, что случилось с Лешей, Олег Алексеевич. Двенадцать лет назад. Вы же не простили это Департаменту?

Яшкин встал. Отвернулся к окну, просунул руку под шторы и дернул ручку. В кабинет ворвался влажный, сладкий ветер. Гроза ударилась о стены, шум ливня на миг стал громче, чем стук крови в ушах.

– Леша, – не оборачиваясь, хрипло заговорил Яшкин, – умер от парадокса воли. Когда я лежал в реанимации под трубками и даже голос жены не узнавал. Когда глаза открыл, его уже похоронили две недели как. Ты знаешь, кто все это время с Наташей был? Витя. Игнатов Виктор Семенович. И если ты, Алим, думаешь, что Игнатов Виктор Семенович оставил бы Департаменту хоть шанс, ты глубоко заблуждаешься.

Повисла тишина. Яшкин пытался успокоить сердце, Алим молчал. А потом в тишине раздался его голос:

– Вы так уверены?

Яшкин обернулся, надеясь, что ему слышится. Но Алим смотрел прямо на него. Прямо, уверенно, с сочувствием. Черт бы его побрал. Яшкин медленно, с усилием улыбнулся. Ярость переполнила его, лопнула внутри гнойным пузырем. Сердце пропустило удар, потом сделало два, потом опять заглохло. В груди болело. Нашарив рукой спинку стула, Яшкин вцепился в нее.

– Сейчас ты назовешь мне имена, – сказал он. – Всех, кто входит в твою шайку бунтарей. Кроме того, изложишь все ваши планы – ближайшие, дальние, уже исполненные.

– Олег Алексеевич. Что с вами? Сердце?

Алим вскочил, Яшкин остановил его жестом.

– Имена и планы.

Алим с сожалением покачал головой.

– Нет. Я же уже сказал. Позвать врача? Или воды вам принести?

– Нет, – повторил Яшкин, прикрыв глаза. – Ты хорошо подумал?

– Я принесу воды.

– Стоять.

Разжав хватку, Яшкин оттолкнул стул и заставил себя вдохнуть полной грудью, игнорируя колющую боль, и подумал – «все в порядке». Для специалиста его уровня такие простые манипуляции ощущались, как щелчок пальцев. Дышать стало легче. Яшкин открыл глаза. Алим стоял совсем рядом, напряженный, взволнованный. Надо же, а беспокоишься ты по-настоящему.

– Сядь.

Алим, поколебавшись, послушался. Яшкин прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

Когда они заговорили про это с Наташей, она предсказала два исхода – или сработает, или нет и ты его потеряешь.

– Ты помнишь, как звучит клятва наставника в день принятия?

Алим неожиданно рассмеялся – знакомым, мальчишеским смехом.

– Да, конечно. «Клянусь вести тебя по пути, как друг, отец и брат, держать за руку, стоять за спиной, быть щитом твоим и оружием». Очень красивые слова.

– Да, – подтвердил Яшкин. – С восемнадцатого века. Раньше были другие, но суть никогда не менялась. Вспомни-ка теперь ученическую клятву.

Алим долго молчал. Яшкин неспешно, тяжелыми шагами подошел к нему со спины. Алим почувствовал, и плечи его опустились.

– Клянусь следовать дорогой, по которой ты поведешь меня, – тихо произнес он. – Клянусь не закрывать от тебя своего сердца, и слово твое будет мне правдой и утешением, пока не отпустишь ты моей руки.

– Имена, Алим. И планы.

Алим задрожал и закрыл лицо руками, но, разлепив подрагивающие губы, прошептал:

– Не могу. Правда. Простите.

– Твой выбор. – Яшкин положил руки ему на плечи. Алим еще ничего не понял и посчитал это, наверное, жестом поддержки. – Но я, Алим, тебя не отпускал.

Манипуляции по силе своей делились на десять уровней, десятый был уровнем парадокса и никому и никогда не давался – только в легендах. Нынешнее изъявление могло претендовать на восьмой – потому что воля шла против воли, потому что нарушала то, что было предопределено. В древности подобным образом казнили, когда существовали еще общины и ордена – не голову рубили, а волю, человек оставался жить, но для Судьбы становился чужаком. Казнили за служение личным целям и за намеренное творение зла. Ох и полетели бы сейчас головы у Департамента, если бы законы древности действовали.

Алим еще ничего не понял, а мысль уже прозвучала. Яшкин убрал руки и отошел, чувствуя, как мир вихрем закручивается здесь, в этом кабинете, как дрожит от возмущения реальность. Ну да ничего, по сравнению с тем, что было двенадцать лет назад – ерунда. Секунда, две, три – и Алим вскинул голову.

– Что… что вы сделали?

Все еще не понимал. Прислушивался к ощущениям, недоумевал, хмурился. Но Алим был умным мальчиком, Яшкин знал – еще минута и он поймет.

Ты не уследил за ним, Олег. Не уследил, проворонил целый год. Верил его улыбкам, его доброте, его к тебе привязанности. Он приходил почитать в твоем кресле, и ты считал – он твой, все в порядке, удержал. Они с Федей часами о чем-то гоготали в комнате, и ты считал – порядок. Он таскал на спине Ксюшеньку, веселил ее, вытирал ей слезы рукавом своей рубашки – тоже порядок. А оказалось, он просто хорошо тебя изучил и знал, как не вызвать подозрений. Знал, каким ты его видишь – добрым пареньком, которому можно поручить что угодно. И показывал тебе то, что было нужно.

Яшкин услышал судорожный выдох. Скрипнул стул. Алим поднялся на ноги.

– Вы… Зачем? Вы… Это что, наказание такое? Вам всего остального, что вы могли сделать, показалось мало?

Его трясло от гнева. Яшкин окинул его равнодушным взглядом.

– Не наказание. Защита от глупостей. Другого способа убедиться, что ты не собираешься вытворить черт знает что, ты мне не дал.

Алим ошарашенно покачал головой.

– Вы хотя бы знаете, что это незаконно? Как вам в голову пришло.

Усталость накатила мощной волной, и Яшкин тяжело опустился на стул. Возраст начинал сказываться – прежде его не измотали бы две не самые серьезные манипуляции подряд, а теперь поди ж ты. Алим стоял посреди кабинета, не зная, как ему поступить – дать волю чувствам и раскричаться, или уйти, или еще что.

– Олег Алексеевич, – надломленным голосом позвал он. – Уберите это.

– Ты знаешь, когда я это уберу.

Дождь закончился. Из окна веяло приятной прохладой. Гроза отступила и шумела издалека. На улице снова зазвучали голоса.

Яшкин услышал, как открылась и закрылась дверь – Алим вышел, ничего не сказав.

В воскресенье вышло солнце. С деревьев под дуновениями ветра осыпался вчерашний ливень. Тимка весь завтрак молчал, щурился в окно, а потом на всю столовую заявил:

– Это невыносимо. Этот день создан для футбола, а не для тупых допов, народ, айда на поле!

Ему ответили одобрительным гулом, и через полчаса ученики высыпали на поле – в основном с пятого по восьмой, но и несколько старшеклассников махнули рукой на уроки.

Последним пришел Данька – он так и не дождался Мишку на завтраке, пришлось подняться к нему и позвать. Мишка выглядел мрачным и сонным, на данькин вопрос непонятно хмыкнул, но пожал плечами и натянул спортивные шорты и зашнуровал любимые оранжевые кроссовки.

На улице Тимка уже стоял посреди поля, прижимая мяч к груди, и взглядом самого придирчивого в мире тренера оглядывал собравшихся. Нахмурившись, он вдруг рявкнул:

– Где Алим?! Нам вратарь нормальный нужен! – и, швырнув мяч Даньке, умчался в корпус.

Они поделились на команды, принялись разминаться и дурачиться. Данька пинал мяч Мишке, Мишка возвращал – пока мяч вдруг не изменил траекторию и не прикатился под ноги Ольге Михайловне, которая стояла на краю поля, уперев руки в бока.

– Дети, вы с ума сошли? Трава мокрая. А ну брысь в школу, нечего тут шеи ломать.

Ей ответили десятками осуждающих взглядов и тихим ропотом.

– Вся наша жизнь – это мокрая трава, – скромно заметил Мишка, приняв вид философа, – того и гляди навернешься.

– В Уставе не слова нет про мокрую траву, – заметил Коля Симонов, приподняв голову с травы. Затем лениво поднялся, отряхнулся и самым наглым образом подошел и выхватил мяч из рук Ольги Михайловны. – Можно ли уже отвалить и дать нам поиграть, да? Спасибо.

Он швырнул мяч Даньке, Данька на автомате поймал.

– А ну подойди, – сощурилась Ольга Михайловна, но Симонов сделал вид, что не слышит.

Ольга Михайловна скрестила на груди руки и приподняла бровь – и через пару секунд выражение лица у Симонова стало из независимо-отстраненного очень недовольным. Он поежился, скривился и выплюнул:

– Вы не имеете права.

– Да ну.

Симонов явно сопротивлялся изо всех сил, а она даже не напрягалась. В конце концов он чертыхнулся и выдавил:

– Извините.

– Пожалуйста.

– Извините, пожалуйста.

– Еще раз нахамишь – это покажется тебе детским лепетом, Симонов.

Данька поймал ее взгляд и моргнул, прижимая к груди мяч. Уходить с поля отчаянно не хотелось. Солнце грело макушку, ноги уже промокли, но в школе ждали поднадоевшие стены и уроки.

– Ладно, – медленно сказала Ольга Михайловна. – Но если вы тут что-то себе сломаете, я каждого пострадавшего добью лично.

По пути она разминулась с Тимкой, который уже мчался обратно. Кто-то спросил, где Алим, и Тимка махнул рукой:

– Помер, кажется. Дрыхнет и чо-то ворчит, ну его нафиг. Давайте я пока на воротах, потом кто-то сменит. Погнали!

Команды возглавили злой Симонов и еще один старшеклассник. Данька с Мишкой оказались в одной, Тимка – в другой. В последний момент примчалась Полина и заявила, что тоже хочет. Симонов заявил, что девкам – мимо, Полина сказала, что он трус и шовинист, и, показав язык, ушла в другую команду.

Воздух зазвенел от криков, смеха, тяжелого дыхания. Полина визжала и ругалась, Симонов матерился сквозь зубы, мяч летал с одного края поля к другому. Подножки, толчки, кто-то покатился в траву, кто-то вскрикнул, приземляясь на колено. Данька рухнул в траву через пару минут после начала и промок весь целиком, ветер лизнул шею неприятным холодком, но замерзнуть тут не грозило никому – играли, может, и не очень-то круто, зато яростно и не жалея сил. Расцветали на ногах синяки, локти обрастали ссадинами, крики из звонких становились злыми и хриплыми, потом сменялись смехом и руганью.

Было совсем как в прошлом году. Мишка держал защиту, и его медлительность куда-то девалась вся, до последней капельки; он двигался легко и неумолимо – Тимка, когда ему в который раз не удалось провести атаку, рухнул в траву и проорал «ты сраный танк, Уланов!!!». Полина летала по полю, вспыхивая то здесь, то там юрким смеющимся пятном; розовая майка сползала, обнажая лямки лифчика, и когда Данька в третий раз поймал себя на том, что пялится, Полина вдруг поймала его взгляд и захохотала.

Все это напоминало карусель – и кончилось в один момент. Когда Мишка с Ветровым вдруг оказались на траве, и кто-то закричал «стоп». Кто-то замедлил шаг, кто-то рванул сразу к ним. Симонов остановился, запрокинув голову. Чья-то драка волновала его только тем, что тормозила игру.

Данька знал – драки случаются разные. Безобидные, которые разнять – дело секунды, не драки даже, а так, возня. И настоящие – когда ни криков, ни оскорблений; молчаливая схватка. Сейчас дрались именно так – без единого звука.

Первыми подлетели Данька с Полиной. Полина крикнула «stop it, придурки!» и закрыла лицо руками, разглядев, что трава уже кое-где покраснела. Текло с Ветрова – видимо, Мишка умудрился с одного удара разбить ему нос. Данька обхватил руками Мишку, подоспевший старшеклассник – Ветрова, Полина немедленно встала посередине, растрепанная, как злой воробей. Данька невпопад подумал, какая же она все-таки красивая в этой свой майке и с оголенными смуглыми плечами, и тут же согнулся пополам от боли, пропустив удар в живот. Мишка обернулся, скользнул по нему взглядом. Укорил:

– Не надо было хватать.

Ветров опомнился, вытер лицо – на деле, только размазал кровь сильнее – и заорал:

– Ты поехал совсем, Уланов, мать твою?!

Мишка тряхнул рукой, разглядывая содранные костяшки с каким-то мрачным удовольствием. И спокойно ответил:

– Нет. Просто кто-то должен донести до тебя, Ветров, что ты – охреневший эгоистичный говнюк.

– Псих! – выплюнул Тимка, стряхивая с себя старшеклассника. Тот сощурился, оценил обстановку и убрал руки. – Иди лечись, если нервы в жопе!

Мишка пугающе улыбнулся, но ответить не успел – к ним наконец-то подошел Симонов с мячом подмышкой, встретился глазами со вторым старшим, лениво уточнил:

– Дисквалификация?

– Думаю, да, – кивнул тот.

– Прекрасно, – кивнул Симонов. – Пошли нахрен отсюда оба.

И кинул мяч на поле. Игра зашевелилась – сначала неуверенно, потом начала разгоняться. Старшеклассник взял Ветрова за плечо.

– Дай посмотрю, что с лицом.

– Отвали, – буркнул тот, выкручиваясь. – Посмотри лучше, что у Уланова с мозгами, а то кукуха съехала, по ходу.

И, сплюнув кровь изо рта, развернулся и устремился к школе. Старшеклассник вздохнул и вернулся в игру. Данька, Мишка и Полина остались стоять. Полина вдруг всхлипнула, утерла лицо ладонью и сердито шлепнула Мишку по груди.

– Почему вы не можете нормально! – выпалила, шмыгнула носом и круто развернулась. На ходу стянула с растрепанного хвоста резинку и завязала заново, собрав выбившиеся пряди.

Данька ничего не понимал.

– Что случилось? – он сделал шаг к Мишке, но тот наградил его таким чужим взглядом, что это походило на пощечину. Сердце пропустило удар. – Миш?

Мишка размял руку, опустил. Посмотрел, прищурившись, на вновь закипевшую игру.

– Ничего, Дань, – ответил насмешливо, совсем не похоже на него прежнего. – Ты иди лучше Ветрова пожалей. Вдруг я ему что сломал. Вы же теперь лучшие друзья.

И, ничего больше не говоря, зашагал к спортивной площадке, засунув руки в карманы. Данька остался стоять. И как это понимать? Мишка вспрыгнул на турник, пару раз подтянулся, повисел, подтянулся еще раз, опять повис.

Миша Уланов был из тех, кто драки растаскивает. Кто говорит «эй, ребят» или «ну хватит вам». И кого слушают. Где он научился лицо с одного удара разбивать?

Данька смотрел, как Мишка висит, и злился.

На то, что Мишка вымахал выше него, на то, что недавно тепло плескалось в глазах и ты знал – все хорошо, сложно, но хорошо, он понимает, почему ты не можешь с ним откровенничать.

На то, что Мишка ударил не его, не Даньку, а Тимофея Ветрова. Как будто хотел, чтобы Данька выбирал, кто ему важнее. Чтоб решал – пойти Ветрова провожать до медсестры, потому что наверняка же не пойдет, а будет терпеть и материться, смывая кровь в туалете, или пойти к Мишке.

Может, ему следовало чувствовать что-то другое. Сочувствие, там. Желание поддержать. Все эти чувства, которые друзьям полагается испытывать, когда их товарищи на что-то разобиделись и терзают турники вместо того, чтобы поговорить. Но Данька только злился – и эта злость толкнула его вперед.

Он остановился в полуметре от Мишки – тот только что спрыгнул.

– Знаешь что. Если тебя что-то бесит – может, скажешь нормально в лицо? Что за… тупая пассивная агрессия, ты нормально не можешь, что ли?

Мишка глянул исподлобья – пассивная что? серьезно? – стряхнул ладони друг о друга и нагнулся – видимо, чтоб начать отжиматься. Да какого же черта. Злость опять дернула вперед – схватить за плечо, толкнуть, чтоб отлетел на пару шагов, налететь следом, попытаться толкнуть опять – и в ответ бьют по рукам, не подпуская, наступают в ответ, мнется ворот футболки в чужой руке, на предплечье чужие пальцы как железные, и вот они уже вцепились друг в друга, мишкины глаза – совсем рядом, и плотно сжатый рот тоже рядом, и красные пятна на лице, и вспотевшая шея. Они так и застыли – сплелись руки, смешались дыхания.

– Ну и что дальше? – спросил Мишка.

– Зачем ты его ударил?

– Захотел.

Данька мог бы сказать – что ты несешь. Или – Мишка, которого я знаю, этого не сделал бы. Но эти слова принадлежали бы не ему – не нормальному Даньке, не тому, каким он просыпается и засыпает, когда еще не надо ничего изображать или уже не надо. Мишка словно заметил его паузу. Прищурил темные глаза – смеющиеся раньше, насмехающиеся теперь.

– Ну?

– Иди ты.

Данька опустил руки, и Мишка, помедлив, сделал то же самое. Демонстративно похлопал ладонью о ладонь – не то аплодисменты, не то брезгливость.

– А я думал, ты со всеми притворяешься, кроме Ветрова. Со мной тоже передумал? Где щенячьи глаза, какое-нибудь «Мишка, но мы же друзья»?

– Мне с тобой даже говорить сейчас противно. Ты себя вообще слышишь?

– Я слышу, конечно, – серьезно ответил Мишка и, подняв глаза к небу, кое-где подернутому дымкой облаков, перечислил: – Аня Дмитриева. Лина. Рисунки, записки. Черная машина.

К животу прилил холод, словно он залпом выпил ведро ледяной воды.

– Пришел вчера проверить, вернулся ли ты, – пояснил Мишка. – Ты же не посчитал нужным ответить на смс. Тебе, видимо, плевать, что, если ты снова попадешь в лагерь или интернат, кто-то будет, ну, не знаю, волноваться. Переживать. Если ты слова-то такие знаешь. Ну да ладно. И слышу – у вас там такой разговор оживленный, и ты не в щеночка играешься, а как нормальный человек себя ведешь. Только почему-то тебе для этого Ветров нужен, которому плевать, что за каждым твоим шагом тут две пираньи следят. Ну, что тут поделаешь, да, Дань? Сердцу не прикажешь, вот это все. Я понимаю. Только когда тебя опять упекут, я больше, знаешь, не хочу об этом париться, мне лета хватило. Поэтому давай дальше каждый своей дорогой, да?

Мишка говорил – как наносил пощечины. Не поднимая руки, не повышая голоса, но хлестал наотмашь и по одному и тому же месту. И когда он наконец опустил взгляд на Даньку, до того окончательно дошло – да он же его совсем не знает.

Они друг друга совсем не знают. Три месяца легли между ними, и казалось – так, расщелина, разбегись и перепрыгнешь, а на деле – пропасть.

Ты ведь даже не спросил, что он делал все лето. Думал – ну, у него, как всегда, бабкина дача, старый велик с тугим широким седлом, смородина в ведрах, потрепанные книжки, мутное озеро за двадцать километров. Думал – это тебе непросто, а его ты уже спас от самого страшного, что еще-то.

Данька все подбирал слова, хоть какие-то пытался найти, а Мишка уже усмехнулся:

– Ну, значит, договорились.

Школа стояла, облитая прохладным солнечным светом от крыши до окон первого этажа, купалась в нем, сверкала. По левой стене поднимался плющ, обнимая водосточную трубу. На каменных ступеньках, где-то сколотых, где-то покатых от старости, толпились первоклашки: яркие куртки, шапки с помпонами, разноцветные резиновые сапоги. Кто-то уже катился по перилам, кто-то залез на балюстраду и расхаживал, как король. Вероника хлопала в ладоши, призывая к порядку. Мишка поднялся по ступенькам, по пути сняв малыша с перил и вручив Веронике, и исчез в дверях.

– Я не хочу.

– Понимаю. Но ничего не есть тоже нельзя, правда? Ты же растешь. Откуда организму брать силы, если ты не даешь ему топлива? Будешь лежать грустный целую вечность.

Саша застонал и натянул одеяло на голову. Изнутри донесся мрачный, полный страдания голос:

– Вы можете просто отвалить?

Поль потрепал его по голове прямо по одеялу.

– Увы, никак.

– Фак.

– Не матерись. Давай вылезай и поешь уже, мне тут до ночи сидеть с твоим какао?

– Какао – гадость.

В эту игру они играли уже два часа. Поль пришел в девять – его привел сашин сосед Митя, щуплый мальчишка в очках. «Он сказал, что хочет умереть в этой постели, – сказал Митя тонким голосом и драматично всплеснул руками: – А я не хочу трупов у нас в комнате, можете с ним что-то сделать? Пусть хоть в коридоре помирает!»

Поль считал, Саше Воронкову с соседом удивительно повезло. Митя отличался тонким чутьем на настоящее и притворное и на все сашины манипулятивные выходки закатывал глаза и заявлял: «Да, мы все умрем и скоро!» – и этим ограничивался.

Поднять Сашу с кровати оказалось невозможно. Поль поуговаривал полчаса, плюнул и сходил за завтраком, но и поднос, щедро уставленный чем только можно – бутерброды, с сыром и колбасой, и с паштетом, омлет, запеканка, порезанное яблоко, кусочки овощей, груша, тарелка овсянки с крупным изюмом, да что еще-то – Сашу не прельстил. Он ныл, отрицал, неловко, но с душой матерился – и наслаждался вниманием. Поль ему, конечно, подыгрывал, иначе не торчал бы тут два часа, колотя невидимый бубен и рекламируя какао.

После того, что Саша пережил в последние недели, он мог претендовать на внимание – даже лежа под одеялом и говоря «фак».

Одеяло завозилось, наружу показалась сашкина голова.

– Поль, когда тебе надоест?

Поль солнечно улыбнулся.

– Тебе надоест раньше.

Он искренне надеялся, что не врет, и внимание, которое он вливает в этого мальчишку вторую неделю, окажется лекарством, а не чем-то, что оказывает на самом деле разлагающее влияние (как утверждали некоторые садисты вроде Яшкина, от которых детей надо на расстоянии километра держать). Саша скинул одеяло, но остался лежать, утомленно разглядывая потолок и изредка поглядывая на Поля – с задумчивым таким интересом.

– Сколько у тебя учеников?

Поль, просидевший на корточках подле кровати последние полчаса, опустился на пол, прислоняясь спиной к кровати, и вытянул ноги.

– Двенадцать.

– Это с Филимоновым?

– Это без Филимонова.

– И почему ты их всех бросил и сидишь тут со мной?

– Почему же «бросил»? Сегодня воскресенье, они заняты кто чем. По вечерам мы в холле собираемся, а до вечера – ну, у каждого должно быть время на свои дела.

– Давай я буду твоим учеником тоже.

Поль тихо засмеялся. Подумал – боже, что ты смеешься, это же неэтично, но если не смеяться и не переводить тему, придется отвечать серьезно – а серьезно Поль уже спрашивал у Игнатова, и Игнатов сказал свое веское «хрен тебе». Так и зачем я тогда с ним вожусь, скажите пожалуйста, возмутился Поль. Потому что не обижайся, сказал Игнатов, но мамочка из тебя отменная и опекаешь ты лучше всех, а вот контролируешь хуже. Ты свою Полинку в приличную юбку два года одеть не можешь, а тут Воронков – скандалист и манипулятор. А у нас проверка по коридорам шастает. Так что давай-ка помоги ему пережить тяжелые времена – и кыш.

– Да ну, я тебя даже какао не могу заставить выпить. Ты у меня от голода умрешь через месяц, куда это годится.

Саша сел и подтянул колени к груди. Выглядел смешно – на голове взрыв, на щеках полосы от подушки. И веснушки, на носу, на щеках. А поверх веснушек – ослиное упрямство.

– Ты что, мне отказываешь? Я же могу выбрать!

– Эй, но выбор-то двусторонний.

– То есть отказываешь.

– Так, ну-ка подожди. Еще больше месяца до распределения, ты с остальными-то наставниками еще не познакомился толком.

– Познакомился, – угрюмо сказал Саша. – Ольга – дура, одноглазый – псих. А старикашка никого нового не берет.

– Ну здрасьте.

– Забор покрасьте! – огрызнулся Саша. – Ты самый нормальный и я хочу к тебе.

– Зачем тогда моих коллег оскорбляешь?

– Это мое мнение, имею право. Рот мне затыкать будешь?

– Ну а теперь хамишь. Ты чего?

Поль поежился и встал. Очень грустно встал – поникнув плечами, сведя брови, поджав губы. Грустно взял поднос, грустно осмотрел его нетронутое содержимое, грустно вздохнул. Грустно двинулся к двери. Не один ты, Саша, тут искусно умеешь манипулировать, я-то тебя постарше буду, да?

Он уже взялся за ручку, открыл дверь, вынес одну ногу за порог – и все это, конечно, не прекращая играть роль самого опечаленного наставника на свете, – когда Саша окликнул:

– Не смей от меня уходить! Ну извини. Извините. Поль!

– Проголодался? – проникновенно уточнил Поль.

– Нет, но ты достал меня, и я съем твой тупой бутер.

– Какое счастье. И какао выпей.

Саша взял какао и пил с таким лицом, с которым пьют подсоленную дорожную грязь. Поль уселся за письменный стол, закинул ногу на ногу и ждал, покачиваясь на ножках стула. На столе царил хаос. Поль на пробу открыл первую попавшуюся тетрадку – оказалось, по русскому. Страницы украшали только надписи «классная работа», на каждой странице новая, комментарии учителя – «где?» – и аккуратные маленькие двойки.

– Ты что, презираешь русский?

– Я вообще не соглашался учиться в этой вашей тупой школе, – проворчал Саша, с мученическим видом надкусывая бутерброд.

– А, то есть это бунт. Понятно… О, смотри-ка, а по математике целых две классных работы есть. И одна домашка. И у меня на занятиях ты вроде не так активно все отрицаешь. То есть бунт у тебя узконаправленный?

– Хватит трогать мои вещи.

– Ты бутерброд свой давай ешь. Кошмар, в истории тоже пустота. И что, вот станешь ты моим учеником – и все так и останется? «Я вообще не соглашался»?

Саша дожевал, отряхнул руки от крошек – прямо на пол, конечно, зачем на тарелку или вообще в раковину, это же встать надо.

– Ну ладно, – начал угрожающе. Поль с трудом удержался от улыбки. – А если я нормально все буду делать? Возьмешь?

– И никаких «старикашек», «психов» и «дур»?

– Вслух не буду, – подумав, недовольно пообещал Саша. И тут же потребовал: – Ну?!

– Ну, – передразнил Поль, понимая, что вот сейчас сделает ошибку, и Игнатов его потом придушит. Дважды. Или трижды. – Ну, ну. Вот уберешься в комнате, домашку всю сделаешь… И возьму.

Саша удовлетворенно кивнул. Поль улыбнулся.

Или даже четырежды.

Если долго смотреть в зеркало, можно испугаться. Отражение твое смывается, вырастают зрачки, уплывают куда-то в сторону губы, нос. Ты растекаешься, как чернильное пятно, как масло на поверхности лужи, как грязный снег под солнцем. Главное правило – не моргай. Не моргай как можно дольше, потому что моргнешь – и станешь опять целым. Моргнешь – значит, испугался.

На самом деле ты никогда не знаешь, что там, за этим оплывающим снегом, что мутью стекает по щекам. Что останется, когда расползутся масляные круги, когда сунешь палец в лужу, попытаешься нащупать дно. Не знаешь – потому что никогда этого не делаешь. Поль говорит: это нормально. Это наша защита. Мы выросли, перестали бояться огня и грома, оторвали взгляд от камня и хлеба, посмотрела в небо, прямо на солнце – и кто-то сгорел, а кто-то зажмурился и сказал: этого нет. Солнце растекалось красными кругами у него под веками, жгло, смеялось, а он повторял – этого нет, этого нет, нет этого.

Поль говорит: так мы живем, не вспоминая о смерти и обо всем, что нас пугает. Что может ослепить. Так и говорим – этого нет, и все у нас хорошо.

Например, ты трус. И ты знаешь это, но думать про это значит задирать голову к солнцу, терпеть, скулить. И ты говоришь: этого нет. Я ничего не боюсь. И тут кто-то делает взмах палочкой, или щелчок пальцами, или бьет палочкой по волшебному ксилофону – и ты уже уверен, что ничего не боишься. Что ты осторожен, потому что умен. Что ты нежен, потому что любишь всех вокруг, как едва вставший на лапы щенок. Что ты вежлив, потому что воспитан.

Что ты в твои четырнадцать – по-прежнему Данька. Не Даниил, не Даня даже, а Данька.

Что ты остался таким, как прежде.

– Куда ты? – Ветров лениво зевнул. Он читал, закинув руку за голову, и отвлекся, только когда Даня натянул толстовку и прикоснулся к двери.

– Куда надо, – ответил он. Ветров хмыкнул в спину, передразнил и кинул вдогонку: «Ну и вали».

Даня прикрыл дверь. По коридору носились голоса – как чумные птицы, вперед и назад, залетая в приоткрытые двери и вылетая опять. Где-то шумела вода, где-то хлопали дверцы шкафов. Свет в коридоре уже погасили, и тени плясали по стенам, то вырастая, то исчезая. Даня прошел по коридору, не вынимая рук из карманов, распахнул одну из дверей.

– Выйди, – сказал уставившемуся на него парнишке. Тот сидел на кровати, прижимая к уху телефон. Мокрые волосы, голые коленки, идиотские клетчатые тапки на ногах.

– Э-э, мам, секунду. – Он шмыгнул носом, закрыл телефон рукой и не очень уверенно набычился: – Чего ты сказал?

Даня шагнул вперед, уколол взглядом спину Уланова, склонившегося над тетрадками за столом, и повторил, припомнив табличку на двери:

– Ходьков, выйди. Поговоришь с мамой в коридоре.

– А какого ты черта раскомандовался? Сам выйти не хочешь?

– Не хочу.

Ходьков поерзал на кровати. Подождать стоило всего несколько секунд. Ходьков был новичком и к тому же тютей, эдаким мешком с картошкой, и то полупустым. Огрызаться толком не умел, на уроках не вылезал, зато упоенно обдирал с ногтей занозы и жевал эти кусочки кожи часами. Сдастся, куда денется. Даня смотрел в спину Уланову, считал секунды. Руки тонули в огромных мягких карманах, гладили зажигалку и пачку сигарет – толстовка была ветровская, сигареты тоже. Ветров за ужином опрокинул на него тарелку, угваздав ему свитер подливкой и макаронами, и раскаялся до того, что пожертвовал свою любимую толстовку, черную, с разинувшим пасть волком.

Раздалось неуверенное «Димочка, котик?», и Ходьков, покраснев до ушей и зажимая динамик на телефоне уже двумя руками, вылетел из комнаты прочь. Даня закрыл за ним дверь, коснулся ручки, сосредоточившись на мысли «никто не войдет, пока не захочу», позволил миру послушно качнуться в нужную сторону и отошел.

– Убери свои гребаные тетрадки, – сказал, выдвигая стул из-за соседнего стола и усаживаясь напротив Уланова.

Уланов отложил ручку, потянулся, хрустя спиной, и уточнил:

– Драться пришел?

– Нет. Пришел тебе сказать, что ты должен был умереть четыре месяца назад, двадцать первого мая, около восьми вечера.

Уланов сказал «хм».

– На мосту, который перед Северной улицей, – спокойно продолжил Даня, не сводя с него глаз. – Это была пятница, мы на выходные хотели поехать домой, родители написали заявления, и нас выпустили. Нонсенс, помнишь? Но ты как-то уговорил Ольгу, а Поль занят был и подписал бы что угодно, не глядя. Мы ушли с допов, доехали до станции, пошли пошататься. Зашли в мак, тебе дали чизбургер без котлеты, а мне вместо сока налили колу, и пил ее ты. Потом ты сел в автобус, чтобы к бабке ехать. И автобус не слетел с моста. Хотя должен был.

Ну, давай, Мишка, скажи чего, ты же так хотел знать.

Уланов молчал. Даня отвел взгляд и пожал плечами. Ну как хочешь.

– Они там очень хорошо приготовились. Купол стоял, все по правилам. Не знаю, как так вышло. Повезло, наверное. Ну, про купол я, конечно, точно не знаю. Но ты представь, как от смерти пятидесяти человек фонить должно? Все разом, одна точка в пространстве. Не было бы купола – и ты, и я бы сразу почувствовали.

– Слепая зона, – предположил Уланов.

– Она у аналитиков, а мы рядом стояли.

– Мало ли, что бывает.

– Знаешь, что. Я сейчас уйду.

– Не надо. Сиди. Что за дебильная толстовка? Как какой-то рэпер выглядишь.

Даня повел плечами.

– Не тебе носить.

Помолчали – и Уланов рассмеялся, закрыв лицо руками. Растер щеки, лоб, откинулся на стуле, вперив взгляд в потолок – там под съемными гипсокартонными плитами наверняка, как и раньше, хранились запрещенные сникерсы и дурацкая лапша.

– Вот оно значит как, – выдохнул он. – Блин, это выходит, я бы до своей днюхи одного дня не дожил? Вот это была бы подстава.

Он опять хохотнул, закинул руки за голову и, подумав, водрузил на стол сначала одну ногу в вязаном сером носке, потом – другую. Носки его бабка вязала в промышленных масштабах, и Уланов щеголял каждый день в новых, а иногда натягивал новые раза три за день. Его гордостью были полосатые оранжево-желтые, с тигриными мордами, такими убогими, что надевал их Уланов в самые паскудные дни.

Посидели еще немного. Даня от нечего делать пинал стол и щелкал в кармане зажигалкой. Наконец Уланов повернул к нему голову.

– Дань, – позвал проникновенно, – ты, то есть, взял и насрал с колокольни на купол, вошел в него как молодец и хренакнул по узлу так, что все стало нормально?

– Типа того.

– Знаешь, – Уланов спустил ноги на пол и неожиданно пихнул Даню в плечо кулаком – не как утром, а нормально, – вообще-то удивительно, что ты здесь. На месте ДСМ-щиков я бы ничего так пересрал от такой наглости и предпочел бы тебя прикопать где-то по-тихому, чем перевоспитывать. А то встанешь не с той ночи и как начнешь…

– Срать с колоколен, – подсказал Даня – и, отзеркалив мишкину улыбку, почувствовал, как что-то встало на свои места.

Словно он только что, не используя никакой особенной воли, развернул нужным образом очень важный узел.

Вторая часть

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

Октябрь

Белые вязаные тапочки, покачивая смешными помпонами на носках, мягко ступали по полу. Сквозняки вились вокруг лодыжек, и Шульц сокрушенно вздыхала: надо, надо было еще и носки надеть, а то неровен час простудишься и помрешь к полудню, а с седьмыми Тургенева еще не начали, в десятом на Толстого фыркают, как злые гуси, в пятом во вторник контрольная, да и вообще она не планировала ложиться в землю в свои семьдесят шесть.

Коридоры были пусты, и еще бы – во втором-то часу ночи! Но если бы Шульц и встретился какой-нибудь неспящий ходок, Витя, там, или Олег с его манией бродить и зыркать по углам, несчастный он параноик, и ведь отрицает, – если бы они встретили ее и спросили: «Куда это вы, Элеонора Андревна, идете?», она бы всплеснула руками и сказала, что «куда» – это совершенно неважно. Разве ты, Витя, свои игрушечные поезда запускаешь, чтобы они куда-то приехали? О, эта молодежь, вечно нацеленная на результат, даже в педагогику свои лапы засунули и напихали туда всяких «сформировать», «привить», «развить», теперь ты точно не проводник в пути для юных умов, а злобный алхимик – все-то тебе надо сформировать.

Иными словами, Шульц шла не куда и не зачем, а почему – потому что в дремлющей, точно огромный муравейник под сенью голых дерев, школе было непередаваемое очарование.

Еще, конечно, ее мучила бессонница, но кого она не мучает на восьмом десятке.

Шульц шла, шаркала неслышно по полу, подметала его полами длинного светлого халата, вышитого чудесными хвостатыми птицами, и тихонько напевала, прикрыв глаз. На голове ее покачивались под шелковым голубым платком крупные, еще теплые бигуди.

Крыло первоклашек – сопят, вертятся, кто-то громким шепотом повторяет во сне «крючок сверху, сверху, вернее соединение!».

Крыло выпускников – гробовая тишина, эти спят как убитые, дорожат каждой минутой.

Средняя школа – шепотки, скрип матрасов, шаги, щелчки ламп. Эти укладываются дольше всех – и разве их можно винить? Первые влюбленности, первые ссоры, первые слезы в подушку… Ох, юность.

– Да хватит топать, как гребаный слон!

– Тебя не спросил, как мне топать.

– Shutup вы оба, вы невыносимые, я уже устала от вас, уже давайте или подеритесь, или поцелуйтесь, please.

– Что?!

Вдруг кто-то звякнуло – да так узнаваемо, что у Шульц перехватило дыхание. Перспектива скончаться в семьдесят шесть снова возникла на полотне вероятностей. Алкоголь! В стенах школы! И так бессовестно попадаются! С осторожностью тренированного шпиона Шульц вытащила из кармана очешник, беззвучно распахнула и напялила очки на нос.

– Почему тут шесть бутылок? Было же восемь? Кто просрал еще две бутылки?!

– Они у меня. Успокойся. Пошли уже.

– Одеяла взяли?

– Ты дурак? Я тут что, по-твоему, в руках держу?

– О, ну прости, в темноте плохо видно. Я думал, это ты слегка потолстела и все.

Раздался звук удара и несколько шлепков, потом – усталый вздох.

– Идемте уже?

– Я не пойму, чо ты все ноешь и ноешь? Не нравится что – спать иди. Опять старикана включил. Полнолуние, что ли, сегодня? – этот говорил чуть ли не в полный голос, и это было уже так самонадеянно, что Шульц громко откашлялась и выплыла из тени.

Повисла тишина. Жалобно звякнули друг о друга бутылки. Шульц подплыла ближе, взяла из рук у Даниила одну, сощурилась и закатила глаза.

– Невероятно. Просто возмутительно. И как вам, молодые люди, пришло в голову купить такое отвратительный алкоголь? Да вместо восьми – восьми, вы подумайте! – бутылок этой гадости вы могли приобрести одну бутыль пряного, ароматного, оставляющего миндальное послевкусие Normandin Mercier Vieille! Что творится в ваших дурацких, забитых всякими глупостями головах?

Дети переглянулись. Анфилофьева опомнилась раньше мальчишек и состроила глазки:

– Ох, mum, вы нас отпустите?

Шульц впихнула бутылку потерявшему дар речи Тимофею, отчего он пошатнулся – ну вы подумайте, какие трепетные юноши пошли! – отряхнула руки и наставила указательный палец на кривляющуюся девчонку.

– Лично вас, моя дорогая, я бы не отпускала никуда, пока вы не научитесь носить нормальную одежду, а не трусы!

– Это шорты! – насупилась та и с вызовом добавила: – У меня красивые ноги!

– В вашем возрасте, милочка, красивыми должны быть мозги. Это у меня красивые ноги, и заметьте, я скрываю их халатом, а вы скрываете то, что у вас в голове!

Анфилофьева прикрыла рот ладонью, но в глазах плескался смех. Конечно же, она пропустила часть про мозги мимо ушей и веселилась теперь над ее, Шульц, ногами. Которые, между прочим, и правда были ничего.

– Чтобы вы знали, милая, – оскорбленно поджала она губы, – в юности я занималась балетом. И уверена, что я и сейчас могу задрать ногу до ушей. В отличие от вас.

И, не дожидаясь, пока дети осмыслят все происходящее и начнут покатываться со смеху, величественно махнула рукой.

– Идите! Но я вас предупреждаю: лучше пить дождевую воду, чем то, что собрались вы.

В тишине она поправила платок, одернула рукава халата и поплыла вперед. Помпоны на тапочках опять закачались. Через пару метров, когда из-за спины донеслось приглушенное «это чо за хрень щас была?!», она позволила себе улыбнуться. Ох, ну до чего прелестные существа эти подросшие птенчики. Считают, что им повезло, а ведь завтра первым делом Шульц шепнет их учителям, чтобы те обратили особое, настойчивое, пристальное внимание на четырех сонных семиклассников.

– Почему не «Дэн»? – спросил Ветров, подкидывая над головой волейбольный мяч.

В спортзале было темно, он возлежал на матах после двух чуть ли не залпом выпитых бутылок пива – и совершенно не удивительно было бы, если бы мяч секунду спустя приземлился ему на лицо.

Даня пожал плечами.

– Не нравится.

– Почему?

– Просто не нравится.

– Но почему?

Даня пнул его ногой. Сам он сидел, прислонившись к шведской стенке, и все у него перед глазами слегка плыло. Признаваться в том, что его разморило всего с ничего, с какого-то пива, он не хотел, поэтому попасть по Ветрову было практически делом чести. Ветров лениво брыкнулся в ответ и смиренно вздохнул.

– Ну и ладно. Товарищи мои, ваши варианты? Человеку нужно имя.

Полина лежала на животе и, покачивая в воздухе босыми ногами, скребла мат ярко-зелеными ногтями. Волосы она не заплетала, и каштановые кудряшки разметались по полу, как у русалки в воде; от нее пахло ягодами и шоколадом. Даня рассеянно думал, что она слишком классная, чтобы лежать на матах в спортзале и пить пиво с ними всеми. Со всякими там Ветровыми, которые никак не отвалят, и Улановыми, которые схомячили только что пачку чипсов в одно лицо. Вообще-то хорошо было бы, если бы тут остались только Полина и он, Даня. Полина и эти прикольные синие лямки на ее плечах. Сколько у нее вообще этих их лифчиков? Розовые уже были, и белые, и черные, и ядрено-зеленые, а теперь вот. Что, на каждый день?

– По-моему, – сказал Уланов, – человеку нужно что-то другое. Я вообще затрудняюсь понять, куда человек пялится.

– На меня, конечно, – Полина вскинула голову и чуть приподнялась, опираясь на локти. – Я тут у вас самая милая, правда?

– Нет, – хором открестились Ветров с Улановым.

– Stupid boys, – ничуть не обиделась Полина. – Вот поэтому у Дани появится girlfriend, а вы будете с друг другом до старости целоваться.

– Не собираюсь я с Улановым целоваться, чо ты все с этой темы не слезешь-то?! – ожидаемо взвился Ветров. Полина расхохоталась, уворачиваясь от его пинка, и скатилась на пол. Отсмеялась, села по-турецки.

– Это все западные веяния, – серьезно сказал Уланов, глядя на Полину осуждающе, как какой-нибудь великий русский писатель с портрета. – Тлетворное влияние. Или как там говорят.

– Тлетворное влияние развращенного загнивающего запада? – предположил Ветров. Уланов удовлетворенно кивнул.

Лампы под потолком утробно гудели. За окном выло и стонало. Теплая погода продержалась весь сентябрь и даже первую неделю октября, а потом за одну ночь все заволокло тучами. Траву затянуло инеем, ветер ободрал с деревьев листву и уже неделю трепал голые ветки так яростно, словно жалел, что не может поднять пласт земли и разодрать в клочья все разом. Сквозняки гуляли по школе, как хозяева, не помогали ни плотно закрытые окна, ни мелкие нелегальные манипуляции, ни усиленное утопление.

– Филимонов, харе залипать. – Ветров наклонился и похлопал его по ноге. – Для тебя, между прочим, стараемся, ты у нас один тут выеживаешься – так меня не называйте, так тоже, и вот это не нравится. Принцесса, блин.

– Да называй ты как хочешь, – вздохнул Даня. Он уже жалел, что вообще эту тему поднял. Ветров вцепился, как клещами, и весь день донимал. Сначала – почему не Данька, потом – почему не Даня, потом – почему вообще его это так парит. Но Ветров сдаваться не собирался.

– Ну ладно, может, тебе кликуху какую? – предложил он. – Хочешь, Дедом тебя называть будем? Ты у нас вечно бухтишь как старикан.

– Нет.

– Нет? Ну, тогда Зеком. Самое то для «политически ненадежного ученика средней школы», соглашайся.

– А не страшно тебе с Зеком в одной комнате спать? – Даня нагнал серьезности в голос, но Ветров не проникся и заржал.

«Политически ненадежным» его окрестила Яна – это они нашли в ее блокноте, который стащили недавно и подробно изучили. Половину страниц занимали аналитические заметки – как прошел урок русского такого-то числа, урок истории – такого-то, скукота, а вот вторая половина была интереснее – оказалось, Яна не только записывала краткие характеристики отдельных учеников, причем и малышни, и выпускников, но и рисовала иллюстрации. Данька на ее рисунке приподнимал бровь и вежливо улыбался. Внизу значилось: «Филимонов Д., 7кл, милый, политически ненадежный».

– Если Дэн – плохо, может, Дэнни? Или Дэнис?

Уланов, зевнув, равнодушно прорифмовал «Дэниса» с известным половым органом. Полина закатила глаза.

– Соглашайся на Деда, Филимонов, – заключил Ветров. – Это прям твое, прям в яблочко. Можем тебя Дед Филимон называть, будешь у нас солидным. Каждое утро буду тебе кричать в ухо: «Дед Филимон, ба, утречко нагрянуло, спиздуйте-с, пжлста, с завалинки и идите валенки напяливать, зима уж настала!»

– Да, – кивнул Даня. – Мне нравится.

– Дед Филимон? – Ветров от восторга аж кривляться перестал и уставился на него сияющими светлыми глазами. Даня подождал немного, катая в мыслях имя, как шарик, и кивнул снова.

– Фил.

– Чо?

– Фил, – повторил он.

– Даже без Деда? – огорчился Ветров.

– Дурак ты, – сказал ему Даня.

И разморенным, усталым за целую неделю мозгом вдруг понял: как же отлично вышло, что их теперь четверо.

Ветров поглядел на него и подозрительно уточнил:

– У тебя чо лицо стало как у Иисуса какого-то? Ты там молишься, что ли?

– Нет. Думаю, что очень хорошо, что мы вместе.

– Ага. Понятно. Так и запишем – нашему Филу вторую бутылку впредь не давать, он начинает бредить. Уланов, пощупай ему лоб, вдруг у него еще и температура под сорокет?

– Не хочу я его щупать.

– Я могу, – вызвалась Полина.

Даня опомниться не успел, как она нависла над ним, теплая, смеющаяся, в этой своей майке с тонкими бретельками, окутала его запахом ягод и сладостей – и невесомо прижалась губами к его лбу.

– Холодный! – заключила спустя секунду.

А спустя еще одну Даня – сам не понимая, что делает – привстал и, встретившись с ней глазами, поцеловал. Полина отшатнулась, облизала губы, испуганно округлив глаза. Кто-то присвистнул, но Даня не дернулся. Сердце уже разогналось и понеслось, стыд затопил с головой, но пошевелиться не выходило. Полина медленно подняла руку, прижала ко рту – и прыснула. Потом упала на маты спиной назад и расхохоталась, закрыв лицо ладонями.

– Впервые такое вижу, – задумчиво изрек Уланов.

– Погоди, щас она еще ногами задрыгает, – предупредил Ветров, словно знал, о чем речь. Словно он уже тыщу раз целовал Полину ночью в спортивном зале и все реакции записал в толстую тетрадку и вызубрил.

Полина смеялась, вытирая слезы. Парни смотрели на нее – с сочувствием, недоверием и смятением.

– Але, – спустя полминуты позвал Ветров, – тебе там как? Скорую вызывать? Психиатричку?

– Можно в раковину головой, – предложил Уланов. Звучало убийственно серьезно, но Даня, даже на него не смотря, знал, что он веселится.

Полина вдруг затихла – словно умерла. И медленно, шмыгая носом, села.

– I'm sorry, boys. It was my first kiss… fucking scary. Фак. Я хочу еще раз.

– Так, ну знаете что! – Ветров бодро встал на ноги, сгреб свое одеяло и пару пустых бутылок. – Вообще-то это у меня тут день рождения и такие подарки должны доставаться мне!

– Вообще-то, – вдруг разозлилась Полина, – я в том году постоянно на тебя смотрела, а ты играл в телефон! Вот и иди в жопу!

Ветров подвис. Уланов похлопал его по плечу, накинул ему на голову еще одно одеяло и подпихнул к выходу. Из-под одеяла доносилось возмущенное «в смысле смотрела?!», но Уланов неумолимо двигал его к дверям.

– Кто упустил шанс, потому что задротил, тот сам виноват, все, уходи.

Двери за ними захлопнулись, и стало тихо.

Полина сидела на матах, смущенная и с покрасневшими глазами. Даня и сам, наверное, выглядел не лучше. В ушах звучала сирена. Сглотнув, он придвинулся ближе, чувствуя себя глупо, невероятно и никак одновременно. Опустил взгляд на ее губы, на подбородок, на шею в мелких бисеринках пота, на грудь, ходящую ходуном. Медленно выдохнул и опять взглянул в глаза.

– Я не знаю, что надо говорить, – сказал вдруг охрипшим голосом. – Давай я просто, ну…

Полина наклонилась сама, и он сначала отпрянул, потом неловко кашлянул, увидев, как смущенно прикусила губу она, не понимая, что не так, и аккуратно протянул руку. Придержал ее за шею, почти не касаясь, и они наконец-то поцеловались снова.

Игнатов опоздал. От совещания наставнического корпуса прошло пятнадцать минут, когда он наконец открыл дверь – судя по грохоту, с ноги – и вошел, потрясая в воздухе пивной бутылкой. Водрузил ее в центр стола, упал в любимое кресло и сложил пальцы рук домиком.

На него уставились – кто с интересом, как наставники из началки, давно привыкшие к бурным непосредственным реакциям, кто с легким недоумением, как Артемьев и Шульц. Кто-то не посмотрел вовсе – Яшкин, например, так и остался сидеть, таращась в столешницу с отсутствующим видом.

– Коллеги, вам не кажется, что у нас с вами что-то где-то пошло не так?

В учительской притихли. Разносов Игнатов не устраивал никогда. Если кто-то испытывал его терпение слишком настойчиво, он поступал оригинально: подкидывал провинившимся угрожающие записки, вымазанные томатным соком, подкидывал в их ящики плюшевых мышей с высунутыми языками, присылал анонимные смс-ки про гроб на колесиках, который приходит за должниками по ведомостям. И если Игнатов влетал в учительскую, крича и размахивая руками, значит, это ему нужно было выговориться.

Игнатов возвел глаза к потолку и приступил, загибая пальцы:

– Шастают ночами куда им заблагорассудится. Честное слово, я выйти покурить среди ночи не могу – постоянно на кого-то наталкиваюсь! К тому же – они тоже курят! Вчера троих поймал на крыльце, позавчера еще двух – под лестницей первого этажа, и знаете ли вы, кто это был? Пятиклашки. Пятиклашки! – с нажимом повторил он, злобно зыркнув на Поля. Тот всполошился и открыл рот, но Игнатов сморщился, словно лимон проглотил. – И даже не надо мне ничего объяснять! Одиннадцатилетки дымят сигаретами, а спрашиваешь у них, какого черта, они знаете что говорят? «А что такого!». А что, мать их, такого!

– Смелое поколение, – подал голос Артемьев, тяжело вздохнул и уставился в потолок.

– Чрезвычайно! – рявкнул Игнатов. – И это не все. Пришли результаты тестирования с прошлого вторника – и это просто позор, коллеги! Ладно девятые, те молодцы, все сдали, но шестые что отмочили?! Да там на двадцать четыре человека ответов правильных знаете сколько?! Нисколько!

Игнатов крутанулся на стуле, переводя дыхание, и затормозил, хлопнув ладонью по столу и подавшись вперед.

– И конечно же, никто из вас не знал, что мелкие говнюки затевают нелепый бунт. Под вашими носами они сговорились, на ваших глазах зашли в классы, с каменными мордами там понатыкали ответов даже не наугад, а идеально неверных! А цель, коллеги?!

– Наши седины, конечно, – хмыкнула Вероника. Она то и дело зевала и теребила закрученные в «баранки» волосы; перед приходом Игнатова она и вовсе лежала лицом в стол, и теперь на щеке у нее медленно наливался румянцем белый отпечаток тетрадного уголка. – И между прочим, – она опять зевнула, – отличный этот, как его, тимбилдинг. Можно считать, коллектив достиг своего максимума.

– А наша репутация в глазах проверяющих скоро достигнет минимума, – мрачно предрек Игнатов. – Вот у кого вчера дети два урока русского прогуляли, а?! У кого?

– У меня, – отозвалась Оля. – Я им уже все сказала.

– Твой там один был, – напомнил Игнатов, – этот паршивец Уланов. А остальные два?!

– А то вы не знаете, – Оля сухо улыбнулась, и карандаш, который она вертела в руках, с хрустом надломился. Грифель поскакал по столу, Оля прихлопнула его ладонью, как таракана. – Ветров и Филимонов. Эти засранцы втроем отрываются. Удивительно еще, что Анфилофьева в стороне осталась.

– А про Анфилофьеву, – Игнатов многообещающе рассмеялся и вперился в Поля таким злобным взглядом, что Поль невольно заерзал, – про Анфилофьеву, Аполлон Дмитриевич, разговор вообще идет отдельный. Что это еще за бордель в стенах образовательного учреждения?!

– Не бордель, – сдержанно возразил Поль, делая вид, что вовсе не оскорблен. – А подростковое чувство.

– Так какого хрена я постоянно это чувство обнаруживаю под своей дверью, им что, больше мест не находится, где обжиматься?!

– У вас тут коридор удобный, – серьезно пояснил Поль. – Сюда никто лишний обычно не заглядывал, и шторы такие красивые, персиковые…

– Я тебя в этих шторах и похороню, если это не прекратится, – пообещал Игнатов неожиданно спокойно. Поток негодования если не иссяк, то стал заметно тише. Игнатов закинул руки за голову, повертел стул вправо-влево. И произнес – так, что все сразу поняли, что шутки кончились: – Коллеги, ну правда, никуда не годится дисциплина. Через неделю по всем школам приказ пойдет от Департамента на ужесточение всего, чего только можно, а у нас такой бардак. Давайте-ка гайки подкрутим, пока не поздно, а то нам их извне подкрутят так, что мало не покажется.

Раздался стук. Вероника наклонилась поднять тетрадку и положила ее перед собой, придерживая подрагивающими пальцами. Игнатов поглядел на нее – долго и непонятно – и неожиданно ласково предложил:

– Водички тебе, Вероничка?

Дурацкая прическа до этого плохо сочеталась с залегшими под глазами тенями, а теперь Вероника еще и побледнела так, словно кровь из нее выкачали до последней капли. Скрипнул стул. Шульц поднялась со своего места, придерживая вязаную светлую шаль, процокала каблуками до окна, распахнула. Запахло сыростью, загремел по крыше ливень. Вероника сидела, не шевелясь, а когда Шульц поставила перед ней кружку с водой, спрятала лицо в ладонях и сухо, нервно всхлипнула. Игнатов несколько секунд смотрел, как Шульц над ней воркует, потом отодвинул кресло и вышел, оставив дверь нараспашку.

– Грянут плохие новости, – задумчиво сказал Артемьев. – Вероника, милая, ну что вы. Кризисы, знаете ли, случаются и имеют обыкновение проходить. Разве же мы не переживем.

– Так и знала, – сказала Оля и почему-то засмеялась. – Так и знала, что какая-то хрень случится. Неделю уже как глаза закрою – так начинается карусель… Правильно мама говорила, что в аналитики надо было идти. Сейчас бы хоть знала, что происходит.

– Оленька, что же вы как ребенок малый. Две таблетки аспирина на ночь – и никаких лишних видений. Вы же знаете, при сильном аналитическом таланте иначе нельзя, а не то мы вас потеряем.

– Не помогает, – отрезала Оля.

Поль встретился с ней глазами. Оля моргнула и, пожав плечами, отвернула голову.

Они учились вместе – в одном классе, у одного наставника, и Поль помнил: ей действительно пророчили карьеру прекрасного аналитика. С восьмого класса Оля ходила злая и мрачная, постоянно пахла ментоловой мазью, которую наносила на виски. Поль тогда отчаянно ею интересовался – и раз за разом получал отказ. Иногда плакался Игнатову, и тот закатывал глаза: «Мальчик мой, не будь идиотом, Оленька сейчас ненавидит всех, включая меня. Если б у тебя ежедневно башка раскалывалась, словно битой отдубасили, я б посмотрел, сколько сил у тебя на всякие симпатии осталось».

На аналитика Оля поступила, но учиться не пошла, в последний момент отдав документы в педагогический. Без рекомендации Игнатова явно не обошлось, и Поль понятия не имел, что и как тот объяснял Департаменту, где не привыкли терять ценные кадры.

Хлопнула дверь – Игнатов вернулся. Подошел к Веронике, открыл над ее чашкой бутылку коньяка, щедро плеснул.

– Витя! – возмутилась Шульц.

– Витя, – подтвердил Игнатов, принюхался к горлышку и с сожалением закрутил. – Вот вы сейчас разойдетесь, а Витя будет разбираться, почему эта девочка слезы льет. И к сожалению, Витя догадывается. Пей, Вероника, и не открывай сейчас рот. Давай без лишней информации для лишних ушей.

Вероника отняла ладони от лица, всхлипнула, кивнула и осушила стакан залпом. Игнатов вернулся в кресло.

– Ждите завтрашних новостей, коллеги. А пока налаживаем дисциплину, пресекаем все, что поддается пресечению, и берем пример с Олега Алексеевича в его лучшие годы. Чтоб все четко, как в армии. А Олег Алексеевич, между прочим, тоже берет пример с самого себя в лучшие годы, это ясно? Угомони уже своего Филимонова, или я его сам угомоню. Да, и на Алима твоего мне не пожаловался только ленивый, напомни-ка ему, что меру надо знать. Или ко мне его пришли, сам поговорю.

Яшкин чуть приподнял голову и равнодушно сказал:

– Поговори.

Игнатов явно остался недоволен, но не дождался никакого другого ответа и предпочел хлопнуть по столу ладонями и перевести тему. Оглядев присутствующих, он сотворил на своем лице гримасу опытного инквизитора и с хорошо слышимым удовольствием поинтересовался:

– Кстати, коллеги, почему у меня на руках всего один план воспитательной работы, а вас у меня в штате аж восемь человек наставников?

Из открытого окна донесся истошный крик вороны, в гробовом молчании послуживший наилучшим ответом на вопрос.

Он еще валялся в кровати, отрицая сущее, когда дверь сортира распахнулась и оттуда выскочил Ветров в одних трусах и с зажатым в кулаке телефоном.

– Звездец, – изрек он, прыжком оказался рядом и чуть ли не ткнул экран ему в лицо.

Фил оттолкнул его руку, но Ветров только натужно засопел, и экран снова оказался перед глазами.

– Чрезвычайное положение?

– Дальше читай, тупло.

– С кровати слезь с моей.

– Читай уже!

– Слезь.

Матрас скрипнул и перестал проседать. Хлопнула дверь, зашумела вода. Фил стал вчитываться, неторопливо листая. Сразу за названием – «Чрезвычайное положение в стране: не допустим внутреннего терроризма» – шла иллюстрация – главный вход в Департамент. Огромные золоченые двери с витиеватой буквой «С», высоченные гладкие колонны, ступени из белого камня – все это словно пережеванное. Колонны в паутине трещин, ступени – разлетевшиеся во все стороны, двери – погнутые, вывороченные из металлических петель.

И вульгарная, невероятная надпись поперек дверей – «разрушим до основания, потому что можем». Фил ткнул в картинку, увеличил, не веря глазам. Разглядел под «можем» идиотский смайлик того же цвета, который сначала принял за точку.

В статье утверждали, что такая участь постигла не только здание Департамента, но и еще несколько столичных государственных учреждений. Здание верховного суда и вовсе оказалось в подпалинах, словно его всю ночью коптили над гигантской свечой. И конечно же, к сооружениям никто не прикасался – все сделали дистанционно. А значит – люди воли, и значит – террористы. Внутренние. Фил дочитал до конца и открыл картинку снова. Двенадцать объектов, писали в статье. Двенадцать объектов были атакованы за одну ночь.

– Охренеть можно, да? – Ветров вышел, яростно растирая голову полотенцем. – У нас, кажись, революция натуральная вот-вот грянет. Я вот думаю, если так, может, можно алгебру прогулять? Раз все равно на баррикадах подохнем?

– Не понимаю. – Фил в последний раз взглянул на картинку и, нахмурившись, погасил экран. – Это вообще разве не звучит как бред? Двенадцать зданий за ночь, да ну, мы даже если всей школой напряжемся – ну может, у них там на дверях пятнышко появится, и то скорее от того, что голубь нагадит. Это же парадокс, нет? Нельзя взять и… Просто чтоб оно появилось. Нет такой вероятности, тут даже вытягивать нечего. Чистая десятка, невозможно. Как им вообще удалось?

– Тебе ж написали: террористы это! У них там свои ужасные террористические суперсилы, наверное. – Ветров отшвырнул полотенце, и оно повисло на дверце шкафа. Сам он принялся натягивать штаны, прыгая на одной ноге. – Неудивительно, что в Департаменте пересрали по самое некуда и долбанули нам чэпэ, да? Прикинь, у тебя мало того что враги, так еще и такие дикие, хреначат десятым уровнем и не чешутся. Может, прогеров себе в стан бунтовщиков захапали?.. Слушай, а ведь логично!

– Не логично, – отрезал Фил. – Чтоб такое натворить, программист должен быть ну очень крутым. А крутые у них все под замком. Вон как Аня.

– Ну вообще-то твою эту Аню они почти просрали. Не спалилась бы – чудила б себе спокойно дальше… Ты вообще вставать будешь или опять собрался Алексеича бесить?

Фил зевнул и нехотя откинул одяело.

– Я его не бешу. Всего пару раз опоздал, и то случайно.

– Дождешься ты, огребешь по самое некуда.

– Не огребу. Заметь, он на меня даже голос не повысил ни разу.

Фил натягивал штаны, когда ему в лицо прилетело его же скомканной футболкой. Ветров крутился возле шкафа и беззастенчиво перебирал содержимое полок.

– Потому что видит, что ты олень. Господь, у тебя чо, носки с енотиками? Мда, Данечка…

Данька поймал эти самые носки и невозмутимо надел.

– Нет. Это потому что он занят другими вещами.

– Алимом он занят, а не вещами. Ты-то вон хотя бы в депрессняке не валяешься, а просто придурка включил.

– Кстати, про это. С ним надо что-то делать.

Узлы на шнурках он завязывать не стал, просто запихал их внутрь кроссовок и выпрямился. Ветров уже ждал у двери, и в коридор они вышли вместе, привычно бок о бок, привычно засунув руки в карманы.

– С Алимом-то? Да ну, я с ним уже полез поговорить. Он тупо молчал поначалу, а потом психанул и мне чуть руку не сломал.

– Ну если ты с ним говорил, как ты обычно со всеми говоришь, то странно, что только руку.

– Иди ты в пень, а.

Улица дохнула им в лица холодом. Иней скрипел под ногами, лужи трескались под их весом, по тонкому черному льду расходились паутинками трещины. Со ступеней они пустились наперегонки, и как всегда, Ветров оказался самую малость быстрее и, влетая на тренировочную площадку, проорал свое любимое «лоша-ара!». На него не обратили внимания – тоже как всегда, а Филу улыбнулись старшие девчонки – Вика и Алиса. Вика сразу же закашлялась.

– Сил моих нет! – воскликнула Алиса. – Иди уже лежи!

– Отстань, а.

Симонов, лениво развалившийся на лавке рядом с площадкой, протянул:

– Курица.

Алиса зыркнула в его сторону и ничего не сказала. На голове у нее красовались огромные меховые наушники, нелепые и явно с годами полинявшие, нос раскраснелся от холода. Алиса Яковлева никогда не волновалась о том, как она выглядит: носила что попало, стриглась коротко и неровно, не признавала косметику. Алису любили все, кроме Симонова – он дня не мог прожить, не сказав ей гадость. Она или отряхивалась от его слов, как от пыли, или отвечала по-простому – хорошо поставленным ударом.

Фил с Ветровым даже поспорили, чем это кончится: тем, что Алиса его однажды прикончит, или тем, что они начнут встречаться.

– Даня! – вдруг позвала Алиса. – Или как ты там теперь, Фил. Пойди сюда. Помоги мне.

– Алиса! – Вика засмущалась и, когда он подошел, выпалила: – Иди, иди куда-нибудь, не слушай ее…

– Слушай меня, – перебила Алиса. – Унеси ее, пожалуйста, отсюда, положи в кроватку и влей в нее кипятка. Можно в виде чая.

– Он меня не поднимет! – попятилась Вика, и ее тут же обхватил за плечи Ветров, подкравшись сзади, и заорал:

– Хватай давай, я держу!

Визг пронзил утреннюю тишину, смешался с хохотом и одобрительными выкриками. Брыкалась Вика кокетливо и не в полную силу – иначе он бы действительно имел шансы ее уронить, но полтора месяца тренировок у Яшкина принесли свои плоды. На то, чтобы донести Вику до лестницы и торжественно поднять на верхнюю ступеньку, Фила хватило.

Яшкин вышел им навстречу, до серости бледный, невыспавшийся, в черном шерстяном свитере под горло. Вика ойкнула, смущенно хихикнула и опять закашлялась. Фил напряг руки и понадеялся, что не уронит ее теперь на глазах у Яшкина.

– Доброе утро, Олег Алексеевич, – вышло несколько сдавленно. – А вы уже слышали, что у нас революция?

Медленным движением Яшкин убрал руки за спину – видимо, чтоб не было искушения, и хрипло уронил:

– Революция – после зарядки. Поставьте даму и идите на турники.

Ветров на его месте закатил бы спектакль на тему «как можно бросить даму в беде!», но до его уровня Фил не дошел и не намеревался, да и спина порядком затекла, поэтому он аккуратно поставил Вику на ноги и вздохнул:

– Вся жизнь по расписанию. Прости.

Яшкин посмотрел на него, как на пустое место, и повернулся к Вике:

– Что вы забыли на улице с кашлем и без шарфа и перчаток? Детский сад. Вон отсюда, и после завтрака – к врачу.

– Ну, оно не сильно, – смутилась Вика. – Я могу остаться, а потом схожу…

– Вас за руку к врачу вести?

Фил выучил: к девчонкам Яшкин относится совсем иначе. Их у него всего трое – Алиса, Вика и Тамара из шестого, молчаливая и глуповатая, с тугими светлыми косичками; остальные все пацаны, и ни с кем из них Яшкин не нежничает так, как с девчонками. Алиса из него вьет веревки – Фил ни разу не слышал, чтобы Яшкин ей сказал «нет» хоть на что-то. Вика его стеснялась и никогда не приходила первая, и периодически он сам приобнимал ее за плечи и о чем-то тихо спрашивал. С Тамарой часами сидел над дурацкими дробями и не срывался, даже когда она в сотый раз говорила «не понимаю». Было понятно – их он никогда не то что пальцем не тронет, даже не отчитает по-настоящему.

– Н-нет, – Вика опустила голову. – Я схожу сама, конечно. Извините.

Проскользнув мимо Яшкина, она скрылась за дверью.

– Знаете, можно и помягче было, – не сдержался Фил.

На секунду ему показалось, что Яшкин ответит отповедью – дрогнет, осыпется шелухой эта невозмутимость, уже покореженная, неверная, с каждым днем все сильнее идущая трещинами. Но нет – он поднял голову, позволяя ветру коснуться и так обветренного лица, и сказал:

– Вы представить не можете, Даниил, как мне надоели ваши комментарии по поводу и без повода. Идите на площадку.

Фил пожал плечами и не удержался опять:

– Три круга дополнительно? Четыре?

– Сколько хотите, но молча.

С места он перешел на бег и свернул на прорезиненную дорожку.

Яшкина он перестал бояться в тот же день, когда рассказал Уланову о том, что тот чудом не сдох. Что-то тогда сломалось, что-то хлынуло наружу, и Фил понял: да это смешно, чего он боится? Что Яшкин на него наорет? Заставит что-то делать, чего ему не захочется? Ударит? Так от этого не умирают, а если уж Яшкину придет в голову перегнуть, Фил скажет ему нет – и пусть попробует возразить. И когда не стало страха, Фил увидел Яшкина не только тем, кто может влепить пощечину лучшему подопечному, но и тем, кто терпит истерики Ветрова и кладет ладонь на затылок рыдающей шестиклашке. Через пару дней Ветров возмутился: «Эй, это вообще-то я Алексеича бешу, куда ты-то лезешь!», а еще через пару: «Данька, доиграешься, притормози».

Фил не доигрался до сих пор – ни выпендрежем, ни опозданиями, ни даже ночными шастаньями по школе. Яшкин если и соизволял обратить на него внимание – после того, например, как директор поймал Фила и Полину в ночном коридоре и разорался так, что стены затряслись, – то не заходил дальше выговоров или короткого «планка, пять минут». Яшкину было откровенно не до них.

По-настоящему волновал его только Алим.

Вторник начинался двумя уроками русского – старушка Шульц, ее тупые шуточки, заумные тексты из классики – чистый ад. Следом шли история и геометрия – скукота, потом две химии с этими тупыми решетками и электронами в квадратиках, и вишенкой на торте – география, где преподша забывала тему урока через пять минут после начала и начинала спрашивать, какой они класс и что сейчас – октябрь или январь.

Ветров ненавидел вторники – мало того, что первая часть дня вгоняла в тоску, так еще и медсестра по вторникам сменялась и вместо пухлого одувана МарьПетровны появлялась морщинистая древняя грымза, и отпроситься полежать было почти невозможно. Ветров к ней раз заглянул, стоная, что у него болит живот – и сбежал спустя три минуты, когда эта женщина рявкнула «раздевайтесь» и вытащила на свет какое-то адское устройство с длинным носиком, о предназначении которого он догадался интуитивно и пришел в ужас. Словом, до четырех часов приходилось сидеть на уроках, а потом до восьми выть на основах саморегуляции с Алексеичем, и до самого отбоя сидеть над домашкой, подыхая от усталости.

И надежда, что хотя бы новость о чрезвычайном положении сделает день интереснее, не оправдалась. В школу не нагрянула толпа ДСМщиков, никто не включал вместо звонков воздушную тревогу, они не начала ходить строем и распевать гимны в целях сохранения политического единства – ничего! Только на завтраке в столовую приперся директор и заявил, что какое-то там чрезвычайное положение – не повод не учиться, так что отставить волнения и марш на уроки.

Поэтому теперь Ветров откровенно умирал, грудью навалившись на парту, и водил ручкой по листу, даже не пытаясь записывать за Шульц мутотень про какого-то там помещика. Иногда он начинал чертить каракули в тетради Уланова, но тот занудничал и отгораживался локтем. Изловчившись, Ветров успел нацарапать на полях его тетрадки «лох». Уланов молча приписал – «Тимофей». Ветров обвел надпись в кривое сердечко. Уланов изогнул бровь.

Ветров упал лицом в парту и не вставал до звонка.

На историю пришлось тащиться на третий этаж. Революцией по-прежнему не пахло, марсельезу никто не пел, Ветров попытался запеть сам и выяснил, что никто почему-то не понял отсылки, кроме выглянувшей в коридор исторички. Филимонов с Полинкой опять куда-то свалили – наверняка целоваться за углом, перед дверью в завхозную, а Уланов таращился в учебник, сидя на полу под чучелом индюка. Ветров покрутился рядом, попинал стену, залез в телефон посмотреть новости – но там только повторяли по-всякому утреннюю статью и ничего нового не писали. Четыре минуты до звонка стали казаться адом, и Ветров от нечего делать попинал Уланова ногой.

– Что? – перелистнул страницу тот.

– Лови индюка. – Чучело оказалось легким и даже приятным наощупь, но Уланов явно не ожидал, поэтому индюк тюкнул его в лоб и покатился на пол.

Уланов проводил его взглядом и стряхнул с себя пару перышек.

– Знаешь, Ветров, у меня к тебе иногда так много вопросов, что я даже не знаю, с какого начать. Хотя нет, знаю. Тебя в детстве не роняли?

– Не помню. – От пинка индюк отлетел в соседний коридор, под ноги каким-то младшеклассницам, и те от неожиданности завизжали, а потом зашлись хохотом. – Уланов, что в тебе особенного?

– Ну по крайней мере не сорок седьмая хромосома, как у тебя.

– Я серьезно. Ты вообще думал, почему тебя хотели грохнуть? Может, ты того. Избранный. Отмеченный. Герой пророчеств. А мы и не знаем.

– Да. – Он перелистнул еще одну страницу. – Я герой. Отмеченный. В конце года вас всех убью, потом дистанционно грохну президента и объявлю себя новым монархом. Мы откроем границы, вступим в Союз, объявим людей судьбы вольными трубадурами и легализуем травку. Как ты понимаешь, убить меня хотели не зря.

Ветров выхватил его учебник, захлопнул и сунул подмышку.

– А представь, если это правда? Ты не чувствуешь часом каких-нибудь колебаний силы?

– Нет, мастер Йода. Отдай, я не дочитал.

– Может, если тебя взбесить, твои суперсилы проснутся, Уланов?

– Ты изо дня в день меня бесишь.

– Может, недостаточно?

Начавшуюся потасовку остановил звонок, окрик исторички и пинок Филимонова.

– Вы достали цепляться, – сказал он, перешагивая через них и поднимая разметавшийся на полу учебник. Полина шла за ним, сияющая и раскрасневшаяся.

– Обнимитесь, мальчики, – весело посоветовала, поправляя на плече сумку.

Уланов сел, приглаживая волосы. Потрогал свежую ссадину над бровью.

– Легализую травку, – сказал, – а тебя объявлю вне закона.

Встал и, закинув на плечи рюкзак, под гневным взглядом исторички зашел в кабинет.

История началась с контрольной. Ветров посмотрел на выданную ему пустую карту, вчитался в задания и решил, что сегодня точно не его день. Алексеичу не до того, по шапке не надает, так что и черт с ним. Пока Уланов заполнял карту, Ветров отдался творчеству и жирно обвел на своей всю Евразию, закрасил, написал поперек большими буквами «Великая страна Михаила Легализующего Запрещенное», выделил где-то в Сибири столицу под названием Занудбург, всю южную часть усеял зелеными листочками марихуаны – и уже когда историчка шла по рядам, собирая работы, быстро начертил в уголке листа портрет Михаила Легализующего – в короне и с косяком во рту. Настроение сразу поднялось.

Когда до звонка оставалось семь минут, он снова заскучал и отпросился выйти – разумеется, намереваясь вернуться секунда в секунду с окончанием урока. Лениво прошелся до конца коридора, спустился вниз, останавливаясь возле каждого неуклюжего рисунка – очередная выставка у малышни. Рисовали, видимо, «золотую осень», потому что хаотично раскиданные желтые и красные пятна ни на что другое не тянули. На нижней ступеньке он вдруг услышал звон – словно связка ключей упала на кафельный пол. Затем – приглушенное «с-сука!».

Перегнувшись через перила, Ветров увидел сидящего на корточках пацаненка. В руках он неуклюже держал красную сумочку с кучей ремешков, а на полу перед ним валялось все то, что вынырнуло из недр сумки вот только что. Расческа, какие-то документы, блестящая пудреница, упаковка салфеток. Пацаненок отпихнул пудреницу, повертел в руке документы, поднял к глазам зелено-розовую маленькую коробочку и почему-то покраснел так, что Ветров с лестницы увидел налившиеся краской уши.

Пугать пацана с лестницы показалось скучным, и Ветров подкрался со спины. Дождался, пока он запихает все в сумку, шипя и матерясь ломким глупым голосом, а потом наклонился к его уху и поинтересовался:

– Вандальничаешь?

Увернуться от удара оказалось легко, а увидев перекошенную мордашку пацана, Ветров откровенно заржал. Отнял у него сумку, заглянул внутрь.

– Подстава, да? Ничего интересного. Эх ты, дурачье. Янка все важное при себе носит. А ты сумки воруешь.

Пацан опомнился и рванул вперед – вырвать сумку, но Ветров просто поднял руки и сказал:

– Ну попробуй.

Пацаненок напоминал злющего вороненка, пыхтел и сверкал темными глазищами – и Ветров неожиданно вспомнил, что уже много раз видел его рядом с Полем..

– Это ты, что ли, Воронков? Из пятого?

– Пошел ты нахрен! – гордо ответил тот, но Ветров сообразил, что это «да», и свободной рукой потрепал его по волосам.

– Что, перестал тебя Поль пасти, так ты сразу сумочки у проверяющих тырить? Молодец, наш человек. Только говорю же, Яна не дура – там что-то важное оставлять.

– Да, – раздалось вдруг. Прогремел звонок. – Не дура.

Яна стояла в проеме, разглядывая их с искренним интересом, как всегда яркая – длинный розовый пиджак, свободная блузка, лакированные туфли на шпильках. И прозрачная кружка с чаем в руках. Прислонившись плечом к косяку, она помешала в чашке ложечкой. Принюхалась, сделала глоток.

– Мало сахара, вот незадача. Так и знала, что надо третью ложку класть, но подумала, знаете, а как же фигура? Глупенькая я иногда. Ну что, я могу рассчитывать получить свою сумку назад?

– Э-э, да, конечно… – Ветров кашлянул и стряхнул с сумки невидимые пылинки. И с ужасом услышал, как пацаненок распахнул пасть и выдал:

– После того, как я туда плюну.

И на полном серьезе протянул свои ручонки. Ветров отпрянул и поспешно передал сумку Яне.

– Благодарю, – солнечно улыбнулась она. – Тимофей, правильно? Не сомневалась, что вы настоящий джентльмен и знаете, что одолженные вещи необходимо класть на место. Блокноты, например.

Ветров застыл. Яна веселилась, глядя на него. Чайная ложка бряцала о стенки чашки. Во всех сторон зазвучали голоса, по лестнице затопали. Яна оставила ложку в покое, подмигнула и ушла, цокая каблуками.

– Тварь, – выпалил Воронков, глядя ей в спину. Ветров отвесил ему подзатыльник, а когда он попытался возмутиться – еще один и предупредил:

– Будешь вякать – добавлю.

По лестнице стекла толпа и хлынула в коридор. Воронков метнул на него злобный взгляд и умчался, бросив что-то обидное. Ветров не услышал. Так и подмывало кинуться следом – не за идиотом мелким, а за Яной, и ляпнуть что-нибудь тупое. На чьей вы стороне. А вы случайно не одобряете революцию? Вы просто копите данные, чтобы отправить по лагерям сразу всех, кто у вас помечен как «ненадежный»? Кто вы вообще? Может, он и решился бы, но размышления прервал полинкин смех и хлопнувшая по затылку рука.

– Мы тебе курьерская служба, что ли? – поинтересовался Уланов, швырнув в него рюкзак. – Историчка тебе пару влепила, кстати.

– И выкинула твою карту, – сказала Полина.

– Обещала пожаловаться Яшкину, – закончил Филимонов. – Кричала, что не допустит пропаганды психоактивных веществ в стенах учебного учреждения.

– Мы решили, что ты должен сам пойти к Яшкину и покаяться, – вступил опять Уланов, за шкирку увлекая его в коридор и покровительственно закидывая руку ему на плечи. – Что ты наркоман и двоечник. Это должно вывести его из депрессии. Наркомания – это серьезно. Да, и набей татушку с восьмилистником. На лбу.

– Янка знает, что мы брали ее блокнот, – сказал Ветров.

Они все замедлили шаг. Полина охнула и прижала ладонь ко рту. Филимонов пристально на него посмотрел, и Ветров взвился:

– Да не знаю я, откуда, не надо так на меня смотреть! Я ей не признавался!

Филимонов дернул плечом.

– И чего ты психуешь? Я тебя ни в чем и не обвиняю. Ну и вообще – знает и знает, что нам с того?

– Да не психую я, Данька. Интересно мне, что она за человек – не донесла ведь никому, и вообще ходит тут, улыбается… И после утренних новостей ее даже не перекосило, ходит довольная, как будто лично всю эту хренотень устраивала. Я вот и думаю, может, она того – сама неблагонадежная?

Филимонов опять пожал плечами, взял Полинку за руку и потянул вперед.

– Может, да, – бросил через плечо. – Может, нет. Пошли, сейчас химия.

Затрещал звонок. Уланов подтолкнул Ветрова вперед легким пинком.

– Ты нормальный вообще, в коридоре про это орать? – спросил, как у умственно отсталого.

Ветров хотел ответить, но железная дверь класса открылась, и химичка, сухонькая тетка с торчащими во все стороны волосами, выплыла наружу и рявкнула, чтобы они заходили – «на столе листочек и ручка! увижу шпоры – сразу на выход!». Контрольная! Черт, и тут. Ветров тихо застонал.

Проклятые вторники.

В олежкиных питомцах раздражало одно – все как один они вырастали теми еще засранцами. Вот ровно как Олег. Просто магия какая-то, смотришь на пятиклассников, неуклюжих, пухлощеких, с этими их глазищами, ничего в них еще, дети как дети, а взглянешь снова выпускном классе – и нате, не дитё, а лезвие наточенное. И ясно как день: не ляжет оно в дурную руку. Ни в какую не ляжет, если не захочет. Кажется – смотри и радуйся, какие красавцы выросли.

А вот если эти самые красавцы сидят перед тобой, вежливо руки сложив на подлокотники, и на все твои вопросы выдают что-то из списка «социально одобряемая хренотень», как-то ты не радуешься. Не весело тебе. Не отрадно. У тебя на этого красавца десяток докладных – прогулы, опоздания, несделанная домашка в количестве «адова прорва», всякие «не слушает», «морально отсутствует», «весь урок молчит», и наставник его не спит уже месяц и сожрал весь анальгин в медпункте, о чем, к слову, тоже имеется докладная, а задаешь ты ему вопросы – и что слышишь? «Простите, Виктор Семенович, я приложу все усилия, чтобы вам не пришлось волноваться».

– Скажи мне честно: из какой задницы ты эту фразу вытащил?

Алим позволил улыбке стать чуть шире – якобы он услышал и оценил юмор.

– Я что-то не то сказал, Виктор Семенович? Простите.

– Прощаю, – великодушно махнул рукой Витя. – Только ты давай дурачка выключай. Двадцать минут с тобой уже дурью маемся. Хватит, может?

– Как скажете, – кивнул Алим. – Так я могу идти?

– Конечно, нет. Ты меня за идиота держишь?

– Конечно, нет. А вы меня?

Они уставились друг на друга – и Витя удовлетворенно хмыкнул. Ну надо же, наконец-то заговорили как люди. Алим тоже почувствовал перемену – усмехнулся, откинулся в кресле, утомленно потер лоб тыльной стороной ладони. Выглядел он так же паршиво, как Олежка. Глаза впали, мешки под ними чернеют, все губы в заусенцах. И в столовке наверняка появляется не чаще Олега – надо, кстати, проверить, нет ли докладной еще и от сердобольных поварих, вдруг пропустил.

– А я тебя – не знаю. Не решил, – честно сказал Витя. – По каким-то параметрам ты тот еще идиот, по другим – умный парень.

– Ну, если вы хотите говорить с умным парнем, зачем начали с ерунды?

– Это ты учебу свою ерундой окрестил? Ну молодец.

– А вы хотите, чтобы я поверил, что в контексте всего происходящего вас действительно волнуют мои пропуски русского и заваленная лабораторная по химии? Бросьте, Виктор Семенович. Вас волнуют люди, которые напугали Департамент. Но вы уже должны были понять, что в этом я вам не помощник.

– Редкостный ты паршивец, Алим.

– Какой есть, Виктор Семёнович.

«Каким вырастили» – сквозило между строк, и Витя почти с ностальгией вспомнил, как в его семнадцать они попёрлись с Олежей смотреть северное сияние – в минус тридцать восемь, в одних варежках на всех и с одной же бутылкой за пазухой, и Витя спросил у седого неба: за что мне в друзья такой идиот лохматый достался? И Олег сказал: какой есть, Витя, не нравлюсь – дружи с медведями, только у них водки нет. Олега через две недели забирали в армию – на три года, в стрелки, и пока нормальные призывники кидали баб в кровать, этот поперся в снега. Никогда, говорит, не видел сияния, хочу.

А этот, видно, никогда революции не видел и тоже – хочу.

– Давай по-честному, Алим. Клал я на твоих дружков из Эдельвейса, или как вы сейчас называетесь. Уж извини, я чрезмерным человеколюбием не страдаю, ты в безопасности – и славно, в наших стенах других таких же идиотов нет – и хорошо. А вот что ты тут решил до конца школы в постели проваляться и мхом порасти – это вот меня волнует.

– Понимаю, – кивнул Алим и безмятежно предложил: – Так может, отчислите меня и я пойду в обычную школу? Раз уж я теперь тут никто. Или у вас, так сказать, инклюзия?

Ирония из него сочилась, как сок из раненого дерева. Вежливость, этот участливый тон – все ради того, чтоб не переломиться с треском пополам посреди разговора. Чтоб не трогали, где болит, не могли задеть. Витя помолчал – раздражение мешалось с нежностью, досадливой, прохладной. Первый ты, что ли, передо мной сидишь, кого наизнанку вывернули, за мои-то тридцать лет.

– Бесишься ты, Алим. Оно и понятно. Бесишься, как щенок на поводке. Отлупили, лапы переломали, а ошейник не сняли – знай, где хозяйская рука, да, мальчик? Тяжело тебе, конечно. Пожалел бы тебя, да обидишься.

Алим молчал. Посерел весь, сник. Тень от заходящего солнца скользнула на стену, поползла вниз. Витя переводил взгляд с одного на другое – игрушки какие-то, дорога эта железная, рисунки первачков, чашки в горох, дурь, а не кабинет, и они посреди этого – как вдовцы на пиру. Мелким можно предложить покатать поезда, слепить птичку, съесть конфету, а этому что предложишь. Только искренность, да только и это та ещё гадость.

Витя вздохнул.

– С ерунды, говоришь, начал? Так не ерунда это, мальчик мой. Ну уйдешь ты в отказ, потонешь в отходах своей душевной деятельности – и что? Ты, конечно, не весь месяц лицом к стенке пролежал, но признайся – немало. А если не лежишь, то ходишь как сомнамбула и ересь всякую несешь. «Извините», «приму к сведению», «мне жаль, что вам приходится беспокоиться», да ты сам-то себя слышишь? И это тебе – ерунда?

– Ну, допустим, иначе я не могу. Как вам такое?

– «Как вам такое», – передразнил Витя почти с удовольствием. – Ну скажи хотя бы, на ком еще ты за последний месяц свои словесные таланты оттачивал? Хоть раз Олегу сказал, что он кретин? Нахамил хоть кому-то – от души, а не абы как?

– Зачем?

– Чтоб я в твои годы, Алим, спрашивал «а зачем», когда мне хотелось кому-то по морде прописать.

– Ну, я Тимке чуть руку не вывихнул, если вам интересно.

– Ветрову-то? Не считается, этот кого угодно доведет. И на него ты разве злишься?

– Тогда злился.

– Долго?

– Не очень, – невнятно пожал плечами Алим. – Я к нему привык, он давно выводит.

– Представляю, – кивнул Витя и закинул ногу на ногу. – Представляю, Алим, что тебе, наверное, хочется сделать с твоим наставником, если маленькая, секундная злость на Ветрова чуть не стоила ему руки.

Алим посмотрел ему прямо в глаза и неожиданно ровно оценил:

– Ловко вы сейчас свернули.

– Годы практики, – кивнул Витя. – Ну так что? Сам-то понимаешь, что с тобой происходит?

Алим поежился, словно сквозняк нырнул за шиворот. Опустил руки на подлокотники – медленно, как засыпая, – и откинулся растрепанным затылком на спинку кресла. Секунды посыпались, как песчинки в часах – стоят вон на верхней полке, пылятся, давно он их не переворачивал.

– Не могу, – очень тихо сказал Алим. – Понимаю, наверное, но не могу. Говорить про это.

– Неудивительно, – мягко отозвался Витя. – Сам себя загнал в яму, все на свете позапрещал – еще б тебе легко про это теперь говорилось. Ну, давай я тебе скажу. Ты просто-напросто выбрать не можешь, Алим. Застыл между пареньком, которого Олег как сына вырастил, и другим пареньком – у которого сердце за справедливость болит, и не знаешь, куда метнуться. К первому душа не лежит – там Олег тебя обидел так, что жить не хочется, а ко второму – это ж значит с первым почти все связи порвать. И болтаешься ты посередине – ни к своим придурошными революционерам не удерешь никак, ни отречешься от них. И сам себя наверняка терпеть не можешь.

– Очень вы хорошо сказали, Виктор Семенович.

– Да. Обычно моим ученикам в этом месте хотелось сбежать и хлопнуть дверью.

Алим оглянулся на дверь, моргнул. Вытер глаза рукавом.

– Вы мне серьезно предлагаете сбежать?

– Я тебе ничего не предлагаю. Я так, напоминаю, что ты, между прочим, этот выбор еще два года назад сделал. И непонятно, с чего теперь маешься. Передумал, что ли? Так непохоже.

Алим все тер и тер глаза, но лучше не становилось. Витя выдвинул ящик стола и вытащил упаковку платков – заначка для трепетных мамочек и впечатлительных первоклашек. Алим взглянул на упаковку – в цветных дракончиках и облачках – и, фыркнув, еще раз утерся рукавом.

– Что вы на мне использовали? Почему… все так. Какая-то секретная манипуляция?

– Очень секретная, – с каменным лицом подтвердил Витя. – Называется «дай идиотскому ребенку услышать то, что он отрицает в течение месяца». Возьми платок, ради бога, хватит сопли по себе размазывать.

Алим рассмеялся в голос и закрыл лицо руками. Витя не переживал: на случай слез у него были припасены платочки, на случай истерик – все, от воды до коньяка, так что отрывайся, мальчик, сколько захочешь. Мальчик глухо смеялся, мотал головой и всхлипывал. А потом резко выпрямился и недоверчиво покачал головой:

– Вы что, издеваетесь? Серьезно – предлагаете мне уйти? Да я же уйду.

– Ну.

– Олег Алексеевич вас убьет.

– А ты ему записку собрался оставлять? «Ушел, вините В.С.Игнатова»? Трогательно, – хмыкнул Витя, мысленно признавая: и в самом деле. Убьет. И продолжил, медленнее и серьезнее: – И все же, Алим, на твоем месте я бы не торопился с решением. Импульсивность не лучше болота. Подумать – подумай, но не надо вот из моего кабинета срываться и убегать, хохоча, в закат. Начни, что ли, с простого: дай себе право злиться. Нахами, там, кому-нибудь. С Олегом пойди поскандаль, если захочешь. А там и видно будет. Ну?

Алим ничего не ответил. Посидел еще, повтыкал в потолок с таким видом, словно только что проснулся. А когда Витя кашлянул – ни на что, конечно, не намекая, – опомнился и моргнул.

– Могу идти?

– Да иди уже, – махнул ему Витя.

И когда за ним закрылась дверь, задумчиво почесал подбородок. Мда. Стоило признать, что Олег, когда сказал ему «поговори», мог иметь в виду что-то совсем другое.

Как нарочно, часы остановились, растопырив стрелки, и мало кто понимал, сколько осталось до конца. Каждые полчаса по классу прокатывался прохладный мелодичный голос Яны – «еще два часа», «еще полтора», «еще час», но легче от этого не становилось. После каждого такого напоминания кто-то тихо чертыхался, или шипел, или шумно сглатывал, или вгрызался в карандаш. Все это можно было списать на случайность – как сказала Яна перед началом, если вероятность не равна нулю, она может сбыться, так вот и часам пришел срок. Но Фил не сомневался: срок им пришел, потому что рядовая диагностика – не то же самое, что диагностика во время чрезвычайного положения с целью выявить ненадежные социальные элементы. В лагере часов тоже не было – нигде, зато были звонки и голосовые объявления. «Те, кто действительно хочет исправиться, – говорила заведующая, – должны уметь слушать и слушаться. Зачем вам часы? Услышали сигнал – и бегом, что тут сложного. Приучайтесь к порядку!».

Но из двадцати двух учеников седьмого класса в лагере побывал один Фил, поэтому остальные скрипели стульями, нервно покашливали, ежились, когда Яна проходила мимо них, гипнотизировали взглядом потолок – словом, тихо психовали. Перед каждым из них лежала стопка листов А4. Тест начинался просьбой указать свое имя, класс, полное имя наставника и родителей или опекунов, а заканчивался вопросом №198, где просили дать определение понятиям «патриотизм», «терроризм» и «пропаганда».

Фил закончил за полчаса – поставил точку одновременно с тем, как Яна озвучила первое свое «осталось», и теперь занимался тем, что тихонько подсказывал Полине, сгибая и разгибая пальцы – три, два, один, четыре.

Аналогичные тесты он решал каждую пятницу три месяца подряд. В лагере это называлось «промежуточное тестирование». Завалишь одно – привет, дополнительные часы зубрежки, завалишь два – привет, интернат на полгода.

Ветров недавно полчаса орал в душе песни Арии, не реагируя ни на просьбы, ни на стук в дверь. Фил сдался, но не остыл, и, дождавшись, пока Ветров уляжется, сел на пол в центре комнаты и принялся цитировать Закон. По памяти, статью за статьей, четко и неумолимо. Ветров сначала ржал, но через десять минут заткнулся, а через двадцать заявил, что сейчас позовет Яшкина и они вызовут Скорую, если этот припадок сраного патриотизма не прекратится. Фил сжалился и замолчал, но вообще-то мог продолжать в том же духе до конца Закона.

Он знал его наизусть.

В затылок что-то прилетело. Фил наклонился и поднял скомканную бумажку. Яна прогуливалась вдоль окон, покачивая задницей в красных брюках, и довольно щурилась на солнце. Фил развернул записку, и на него вылупился бородатый дедок с сигаретой в зубах. Зубов было три, левый глаз косил. Рисовали явно на скорую руку. Надпись над дедом красовалась короткая: «Как чо?»

Фил оценил, что Яна так и таращится в окно, и неслышно развернулся. Ветров встретил его скептичный взгляд бурными – и беззвучными – овациями. И одними губами спросил:

– Ты все?

Фил кивнул. Ветров указал кивком на дверь. Фил – на Мишку. Мишка поднял голову от теста и так же неслышно произнес:

– Валите уже.

Ветров яростно закивал. Фил качнул головой и указал на Полинку. Ветров закатил глаза и постучал себя по лбу. Фил показал средний палец.

Яна у окна тихо откашлялась.

– Мальчики, вы закончили?

– Да, – сказал Ветров.

Фил подумал возразить, но тут Полинка перевернула тест на первую страницу – что-то посмотреть, но Фил разглядел, что она, как и он, оставила пустой первую часть – с именем и списком родственников.

– Да, – секундой позже отозвался Фил, отодвинул стул. Дождался, пока Ветров вальяжной проходкой двинется к учительскому столу и отдаст Яне стопку листов, а она начнет их просматривать, вытащил у Полинки из-под руки ее листки, сунул ей свои и, подмигнув, задвинул стул.

– Можно ручку? – спросил, когда Яна протянула руку. – Забыл вводную часть заполнить, сейчас, секунду.

Пока он царапал имена, на макушку словно падали размеренно крупные ледяные капли. Яна не сводила с него глаз. Фил почему-то твердо знал: она в курсе, чью работу он сдает. Как знает, что сегодняшний тест для него сродни контрольной по устному счету в пределах двадцати в старших классах.

– Вот, все.

– Хорошо подумал?

От нее пахло яблочными духами и пудрой. Сладко, душно и сильнее обычного, словно утром, забывшись, она надушилась несколько раз подряд.

– Сделал все, что мог, – честно ответил Фил.

Яна похлопала его по спине и подтолкнула к выходу.

Ветров уже королем развалился на подоконнике, постукивая грязным кроссовком по стене, и на пол бесшумно опускались ошметки уличной грязи.

– Скажи мне, дитя мое, – тоном «я твоя бабуля» потребовал он, – ты, что ли, умом ущербен? Али, как это нынче говорится, берегов не чуешь?

– Не видишь.

– Чавой?

– Не видишь берегов. Так нынче говорится. Подвинься.

– Что, хочешь из окошка на двор полюбоваться? – участливо зацокал языком Ветров и, подобрав ноги, с напускной торопливостью смахнул с подоконника грязь. Потом плюнул и протер рукавом. – Так ты садись, садись, смотри. Скоро-то небось в белые комнаты, да? Кровать к полу прикручена, стены мягкие, по радио круглосуточно президент что-то шепчет-нашептывает…

– Отвали по-хорошему, а, Тим?

– А что такое, вспоминать неохота?

– Хватит. Попросил же.

– А то что?

– А то то.

Стекло приятно холодило шею и затылок. Сквозило: каждую осень по коридорам проходила Шульц с мешком поролоновых полосок и мнительно затыкала все отверстия, через которые мог просочиться колючий промозглый воздух, но то ли время еще не настало, то ли сюда старушка еще не добралась. Дуло из всех щелей, и Фил подтянул повыше ворот водолазки. Ну и где Полинка? Ей и надо-то всего ничего – подписать и сдать…

Уклонился он машинально, не успев ничего понять, и в следующую секунду пол с мерным звоном усыпало стеклянной крошкой и неровными, переливающимися на сером солнечном свету, прозрачными треугольниками. И словно чья-то рука швырнула сверху горсть алых ягод – тут и там стали вырастать из ниоткуда красные капли.

Ветров поднял руку к лицу и зажмурился, когда в лицо ударила тонкая, недостоверная красная струйка.

Секунда – и Фил, соскользнув с окна, схватил его за шиворот. Под ногами хрустело.

– Идиот. Сюда иди.

Скрипнула дверь, вскрикнула Яна – но Фил уже успел стащить сереющего на глазах Ветрова этажом ниже. Оглянулся – по ступенькам тянулся неровный, словно кто-то плевал красным через каждые полметра, кровавый след.

У окна на втором этаже Ветров поднял руку – посмотреть на свет. Ладонь распороло по всем направлениями, и прямо под большим пальцем болтался кусок мяса.

– Пошли в наш холл, вон до него метров сорок.

Ветров словно сделался в разы тяжелее и совсем отупел. Сдвинуть его с места не удалось, даже когда Данька вцепился изо всех сил в его рубашку, а второй рукой потянул за здоровую руку.

– Блин, Тимка, шагай давай, сейчас затопишь тут все.

– А? – Ветров сглотнул и осоловело помотал головой. – Ты это… не говори… этому, Алексеичу, да? А то он… о-о, ты не представляешь…

– Иди! – взмолился Фил и уже прикинул, сможет ли дотащить Ветрова на руках – или на спине, или как угодно – как вдруг ведущая в холл дверь открылась, и на пороге показался Алим. Лохматый, зевающий в ладонь – но стоило ему увидеть, что под ногами у Фила и Ветрова уже все залило, как он сорвался с места, легко, как гончая, и через мгновение закинул руку Ветрова себе на плечи.

– О! – Ветров с трудом остановил на нем взгляд и вздохнул так счастливо, как вздыхают люди, спасшиеся из горящего самолета. – Алим! Поможешь, Алим? По-братски.

– Помогу. – Алим потянул его вперед – осторожно, но настойчиво, и Ветров кое-как стал перебирать ногами. – По-братски сейчас отведем тебя к врачу, дурака. Как ты умудрился-то?

– Зоркий глаз промахнулся, – изрек Ветров и повис на Алиме, мешая ему шагать. – Алим. Али-им, слышь, а давай без врача? Не хочу, чтоб это все… Яна там эта прицепится, и врачиха тупая, не хочу-у, ты понимаешь?

– Понимаю. Понимаю, что ты кретин. Что я тебе без врача сделаю? Руку тебе отгрызу? Это можно. Данька, пулей давай к врачу.

Фил кивнул и уже приготовился стартовать, но Ветров неожиданно вскинулся по-настоящему – так яростно, что Алим, не ожидая, не сумел его удержать. Попятившись, Ветров задрал голову и всхлипнул:

– Не хочу!

Алим с Филом переглянулись. С окровавленным лицом и полыхающими бездумными глазами Ветров выглядел натурально как психопат.

– Он вообще в себе? – тихо спросил Фил.

– В шоке, скорее всего. Вряд ли вообще соображает, что говорит… Ну ладно. Помоги.

На лестнице кто-то зашумел. Зацокали каблуки. Алим в два шага оказался подле Ветрова, и вместе с Филом они в несколько секунд дотащили его до двери – но не той, что ведет в холл, а соседней. В кабинет Яшкина. Алим дернул ручку, втолкнул их обоих внутрь, отрывисто приказал:

– В кресло посади и пусть не орет, – а сам повернул в замке непонятно откуда взявшийся ключ.

Кабинет пустовал. В воздухе едва уловимо пахло лекарствами и дождем, словно недавно проветривали. Фил придержал Ветрова за плечи, усаживая в кресло. Едва коснувшись макушкой спинки и водрузив раненую руку на подлокотник, Ветров закрыл глаза и заткнулся.

Алим двигался, не раздумывая. Обошел стол, дернул ящик шкафа, выудил на свет охапку бинтов, несколько пузырьков, бело-красный тюбик и зачем-то – шприцы и пару прозрачных ампул.

– Позвать Олега Алексеевича?

Алим замер на секунду, надорвав упаковку с бинтом, но сразу же пальцы его заработали еще ловчее, вынимая бинт наружу и отматывая.

– Конечно.

Фил подождал еще – советов, инструкций, но Алим с непроницаемым лицом вертел из бинта салфетки и поливал их бесцветной жидкостью – то ли перекисью, то ли еще чем. Закончив и зажав в зубах шприц, он опустился на колени перед креслом и аккуратно взял Ветрова за раненое запястье и промокнул сначала в одном месте, потом в другом. Салфетка окрасилась в красный, за ней вторая, но порезы продолжали кровить, один – особенно сильно.

Фил набрал номер и приложил телефон к уху. Алим сорвал колпачок со шприца и вкатал что-то прямо в запястье, а после зажал большим и указательным пальцем какую-то точку повыше пореза. В ту же секунду кровить стало меньше.

– Да? – раздалось на том конце, и Фил встрепенулся.

– Олег Алексеевич. Можете подойти, пожалуйста, в ваш кабинет?

– Да, – после паузы отозвался Яшкин. – Иду, минута.

Послышались гудки. Дождавшись, пока исчезнет окно звонка, Фил ткнул в мессенджер, нашел Полину. Неизвестно, что она подумает, увидев на выходе из класса осколки и кровь. Вчера перед сном они полчаса обменивались дурацкими смайлами, и последним в диалоге сиял теперь ангелочек с пугающим румянцем.

«Полли, все хорошо, увидишь кровь – не бойся. Уланову скажи».

– Подай БФ-6, пожалуйста, – попросил Алим. – Тюбик на столе. Спасибо. И промокни кровь, ладно? Я иначе не заклею.

Передав тюбик, Фил уселся на пол рядом и вгляделся в лицо Ветрова – серое и чуть нахмуренное. Что напугало Тимку так сильно? Не ожидал, что попадет по стеклу? Не выносит крови? Или прав Алим, и это всего лишь шок? Теряясь в догадках и отмахиваясь от укусов совести, Фил аккуратно прикоснулся к кровящему порезу марлевой салфеткой, и Алим мгновение спустя залил порез желтоватой пастой из тюбика. С мелкими порезами они справились меньше, чем за минуту – клей схватывал края ран легко и прочно, но самую глубокую рану, где из ладони натурально вырвали клок, Алим трогать не торопился, продолжая зажимать сосуды нажимом пальцев.

– Тут нужно шить, наверное, – пояснил он, хотя Фил не спрашивал.

– Эта штука не поможет?

– Поможет, наверное. – Алим уставился на тюбик, из которого выползала по инерции полоска маслянистой пасты. – Но прорезало глубоко, начнет скапливаться жидкость – и может нагноиться... Я так думаю. Олег Алексеевич скажет точнее.

Он произносил имя Яшкина так, словно оно ничем для него не отличалось от остальных. Олег Алексеевич, Виктор Семенович, Яна Валерьевна, Даня, Тимофей, Полина. Саша, Петя, Вася. Дядя Коля. Имя как имя. Голос слушался Алима хорошо, и выходило почти достоверно – поверишь, не усомнишься. Только если не заметишь, как он сглотнул тяжело, толкая слюну по высохшему горлу, как натянулись на шее жилы, как закаменела спина.

– Хочешь, я буду делать то, что ты делаешь сейчас, а ты пойдешь?

Алим выпал из задумчивости и взглянул на него так, словно смысл дошел не сразу. А потом улыбнулся – почти как Ветрову улыбался, когда тот нес какую-то ерунду – и свободной рукой вдруг щелкнул Фила по носу.

– Данька, что в твоей дурацкой голове? Считаешь, что сейчас что-то важнее Тимофея? Ну ты совсем.

Скрипнула дверь – и улыбка его погасла, словно щелкнули выключателем. Фил успел подумать: как он дверь-то открыл, запирали ведь изнутри? – но в ту же секунду почувствовал, как мир вокруг тонко, едва уловимо вибрирует, остывая после воздействия. Яшкин захлопнул дверь, и она чудом не слетела с петель. Он не стал ни орать, ни выяснять, что, как и какого черта произошло – молча взял Фила за плечо, отстранил и сел на колено, плечо к плечу с Алимом.

– Надо шить, – тихо сказал Алим. Яшкин накрыл его руку своей и перехватил зажим в тот же миг, когда Алим отпустил. Приподнял руку Ветрова, сощурился, без эмоций заключил:

– Да. Принеси нить с иглой. Ледокаин?

– Сделал, – так же без эмоций отозвался Алим, уже возвращаясь от открытого ящика с прямоугольным металлическим контейнером и бутыльком с неизвестным содержимым. Сел, щелкнул замком. Внутри контейнера оказались иглы.

– Продезинфицируй.

– Знаю.

Плеснув из бутылька в контейнер, Алим сунул руку в карман, вытащил зажигалку и чиркнул. Контейнер вспыхнул. Через пару секунд пламя улеглось, стало синеватым и принялось мерно покачиваться.

– И откуда у тебя зажигалка?

– Из магазина.

– И зачем?

– Стерилизовать иглы.

Дав пламени немного погореть, Алим захлопнул контейнер, выждал и открыл снова.

– Молодец, – сказал Яшкин, – перехвати.

Они снова поменялись – Алим стиснул сосуд, Яшкин взял иглу. Фил смотрел на них – и впервые так ясно понимал, почему Алим в их группе был главным из учеников. Почему Яшкин отправлял его в город, почему верил его слову без всяких «но».

Потому что никто из остальных сейчас не выглядел бы так, словно сто лет с Яшкиным вытаскивал раненых с поля боя.

Игла входила куда-то внутрь раны, затягивалась узелками тонкая белая нить. Алим сидел с ничего не выражающим лицом, пальцы его побелели, но ему и в голову не приходило пожаловаться или вздохнуть, хотя Фил догадывался, что рука у него давно затекла.

– Пульс участился, – вдруг сказал Алим. – Может проснуться.

– Даниил, – позвал Яшкин, не отвлекаясь от штопки. – Позаботьтесь о том, чтобы Тимофей немного поспал. Третьего уровня должно хватить.

Фил встрепенулся и заморгал – засмотрелся до того, что совсем отключился.

– Олег Алексеевич, может, лучше Алим?

– Нет.

Возразить тут было нечего, и Фил встал и зашел Ветрову за спину. Коснулся ладонью его макушки, почему-то испытывая неловкость. Яшкин на секунду поднял голову.

– Даниил, вы на нем не женитесь. Побыстрее.

– Простите. Мне раньше не приходилось…

– Вряд ли это будет для вас сложнее, чем предотвратить масштабную аварию.

Ветров выбрал именно этот момент, чтобы застонать и дернуть головой, и Фил переместил руки ему на виски, готовясь предъявить судьбе Ветрова свою волевое усилие, но вдруг запнулся на середине мысли и пробормотал:

– А… формула?

Яшкин наградил его тяжелым взглядом и промолчал. В его руках вилась уже другая нить – черная и толстая. Алим улыбнулся вымученно и как-то болезненно.

– Ты чего перепугался? Простой императив. «Спи».

Фил сглотнул и так и не смог вымолвить «спасибо». Вместо этого наконец дал свободу своим силам и швырнул в лицо миру свое веское «спи», и направил его на Ветрова, и тот вмиг угомонился. Обмяк, как растаявшее желе, и засопел.

– Благодарю, – сказал Яшкин.

Еще пара минут – и он отрезал нить. Руку Ветрова украшала криволапая пугающая «Y», выписанная ровными стежками. Алим молча подобрал контейнер, дождался, пока Яшкин бросит иглу туда, и встал.

– Отнесу в медкабинет. Пусть нормально простерилизуют.

Яшкин окликнул его, когда он уже взялся за ручку двери.

– Алим.

Он замер.

– Да, Олег Алексеевич?

Вежливый, ничем не справленный тон. Яшкин ожег взглядом его спину, помолчал, качнул головой и наконец сказал:

– Ты молодец. Спасибо.

Алим постоял в раздумьях, поглаживая пальцами дверную ручку, потом оглянулся через плечо, призрачно улыбнулся и то ли ответил, то ли эхом вернул последнее слово Яшкина:

– Спасибо.

И вышел. Яшкин несколько секунд разглядывал закрывшуюся дверь – и Фил отвернулся, чтобы не видеть его лица. Ветров вновь заворочался, и Яшкин наконец встал, размял спину и занял место за своим столом.

– Что ж, полагаю, теперь мы можем перейти к той части, где вы, Даниил, мне расскажете, как это произошло.

– Эй. Ты вообще вставать собираешься?

– Нет.

Старая сырая лавка впивалась в макушку деревянными заусенцами и тихо скрипела, когда он вдыхал, и стонала, когда выдыхал. Рука свешивалась вниз и перебирала пожухлые склизкие травинки. Моросило, и по лицу за шиворот стекали холодные дождинки. Ветер с утробным воем вился где-то над верхушками деревьев, орали птицы, и если бы Данька открыл глаза, он бы увидел темное, клубящееся черным, серым и синим небо и стаю метущихся ошалевших ворон.

Но глаза он не открыл. И даже не думал заниматься такими глупостями. Он лег на лавку, чтобы лежать на лавке, и закрыл глаза, чтобы они оставались закрытыми, и не его проблема, что кого-то из его друзей опять что-то не устраивает.

– Ну ладно, – сказал Мишка и спихнул его ноги на землю. – Дай сяду.

Если Михаил Уланов говорил «дай» – это значило, что шансов сказать «не дам» у тебя просто нет. Если ты его друг – точно. Да и если не друг. Может, его потому и хотели тихонько скинуть с моста в том автобусе: знали, что и до них доберется, скажет свое какое-нибудь «дай» – и все, прощай, светлая современная диктатура.

Лавка тонко скрипнула под его весом и ушла, кажется, глубже в землю.

– Ну и что ты тут валяешься, как бомж в депрессии?

– День был тяжелый.

– Да ну?

– Ну да. Пытаешься как лучше, а все только орут и рукоприкладствуют.

– Ай-ай-ай, – убийственно серьезно проговорил Мишка. – Ну, мой бедный друг, расскажи мне, кто тебя сегодня обидел.

– Ты, например.

– Не считается.

– Это почему?

– Я твой самый старый друг, имею право на все. Спасибо скажи, что подзатыльником отделался.

Подзатыльник ему Мишка влепил молча и от души. Вошел, не стучась, когда Данька и Ветров сидели по разным углам комнаты и дулись, сделал несколько шагов, притянул Даньку за шиворот и смачно хлопнул по затылку. Данька потер голову и поинтересовался: «Какого, собственно, хрена, Уланов?» Мишка его проигнорировал и повернулся к Ветрову: «А тебя, – сказал ласково, как умалишенному, – вообще на цепь надо посадить, дебила опасного».

– Да ты мне врезал, даже не разобравшись!

– Да. Но потом разобрался и не пожалел. Ты нарвался. Ветров психанул. Одна мозговая клетка на двоих.

Смех сдержать не получилось, и он сплелся со свистом ветра – вышло так же дико, как звон колокольчиков в грозовом грохоте. Так же дико, как все, что у них тут в школе происходит, когда в мире – не то революция, не то апокалипсис.

За ужином у них собрали телефоны – злой как сто чертей Игнатов и ледяная Яна, сначала у малышни, которые и не подумали возмутиться – куда им, взрослые для них еще сродни богам, а потом у старших – и там грянул спектакль. Саша Воронков завопил «не имеете права», вывернулся из рук Поля, расколотил один за другим три стакана, четвертый швырнул под ноги Яне, забрызгав чаем и стеклом ее идеально выглаженные зеленые брюки, успел схватить чью-то пустую тарелку, и на этом моменте терпение Игнатова резко закончилось. Воронкова он выволок из столовой за шкирку, Поль ушел следом с лицом серым, как у мертвеца, и в столовой повисла такая тишина, что стало слышно, как на кухне за несколькими перегородками хлещет в раковину вода. Яна даже не посмотрела на свои ноги, мокрые и, возможно, исцарапанные в кровь. «Пожалуйста, – сказала, смотря в окно, – не делайте все еще хуже». Первым к ней вышел Симонов, криво улыбнулся и швырнул телефон в картонную коробку. За ним потянулись остальные. С тех пор никто не знал, что творится в мире.

Мишка поерзал, и скамья застонала.

– Ну, будешь еще жаловаться или тебе сегодня только от меня досталось?

– Буду, – сказал Данька, усаживаясь и запахивая куртку плотнее.

В карманах нащупалось что-то квадратное – сунув руку внутрь, он выудил пачку сигарет. Задумчиво покрутил.

– Полинка теперь со мной не разговаривает. Сначала Яшкин наорал и сказал, что если мы с Тимкой еще куда-то влипнем, он нас на месте убьет, а только я от него ушел, как встретил Полинку. Накинулась, надавала пощечин, я и опомниться не успел. Наорала по-английски, ничего не понятно, кроме мата. И ушла. Поль сказал, что лучше пока не трогать. Но недолго. Чтобы, типа, она не успела подумать, что мне все равно, но успела остыть. Я спрашиваю – это сколько? Час, два? День? А он говорит, мол, у всех по-разному, включи интуицию. Я включил и подумал, что можно пойти сразу поговорить – ну, это же моя Полина, зачем что-то там ждать? Сходил, а она сидит зареванная вся, а вокруг нее толпа девчонок. Я даже сказать ничего не успел, как они меня вытолкали! Дурдом какой-то… А потом в комнату вернулся – и там как будто еще одна моя девушка, только она почему-то Тимка, и тоже психует, но молча. Ну ты видел: сидел и молчал, пока ты не пришел. А еще знаешь что? Перед ужином ко мне Поль подошел. Они, видимо, уже тесты проверили… а Поль еще мой почерк знает. Ну, все понятно, короче. Отвел в сторонку и сказал, что я идиот и что ему вообще за те два года, что он был моим наставником, ужасно стыдно, если я такие номера откалываю, и что на меня нашло, и не могу ли я, пожалуйста, думать головой чуть больше!

– Вот это ты крутой, – восхитился Мишка с ужасающей серьезностью, – чтоб даже Поль сказал тебе, что ты дебил – это надо очень постараться. Нарисовать тебе медаль «Герой дня»?

– Хватит издеваться. Это вообще ненормально, что мы с Полем поссорились.

– А вы поссорились?

Данька пожал плечами и смущенно шмыгнул носом.

– Ну не то чтобы… Я разозлился. Он ужасно не вовремя ко мне подошел. Сказал ему, что если бы он те два года был наставником получше, может, сейчас бы не пришлось на меня наезжать… А он так посмотрел и: «Приношу извинения, Даня». И… все, ушел.

Со вздохом Мишка обнял его за плечи.

– Точно герой дня. Ну ты хоть на Поля не обижайся, он тоже на взводе ходит. На лицо его посмотри, он уже недели две не брился, скоро на неандертальца будет похож. Моя Ольга Михайловна тоже ходит и орет на все, что движется. Им там всем хреново.

Тучи стали еще темнее. Сумерки упали на землю резко и неумолимо, как по злому волшебству, и так же резко похолодало. Данька пошевелил пальцами ног в кроссовках и понял, что ноги онемели.

И что они с Мишкой очень давно не говорили вот так – один на один.

– Мишка. Ты же понимаешь, почему я сделал для Полинки то, что сделал?

– Конечно. Потому что ты придурок. Что тут непонятного?

– Я серьезно.

– А, ну если серьезно. Если серьезно – то ты не просто придурок, Данька. А придурок в кубе. Ты же наверняка понимаешь, что для Полинки не сдать тест – фигня. А тебе не сдать тест, который ты сдавал тысячу раз до – это плевок в лицо всем вышестоящим хренам из Департамента. Янке, Карлену, всем. Честно говоря, меня это серьезно злит. Ты не представляешь, насколько. Я тебе уже говорил – я не хочу второй раз переживать это лето. Не знаю, почему до тебя не доходит.

– Доходит.

Тяжесть с плеч исчезла. Мишка тихо рассмеялся и встал.

– Ну если доходит, я даже не знаю, что еще сказать.

Данька поймал его за руку прежде, чем он сделал шаг. Стиснул запястье, и они оказались лицом к лицу. Мишка склонил голову, темная челка упала на лоб. Дождь лупил по ним, не щадя сил, ветер трепал одежду, залетал в рукава и за ворот, воруя тепло, и пускал по спинам мурашки. Куртка у Мишки была тонкая, а рука – горячая. Данька только сделал вдох, как Мишка его опередил:

– Знаю я, что ты скажешь. «Не хочу, чтобы они считали, что могут нас напугать». Я не идиот, Дань. Ты задолбался в этом своем лагере, и тут тоже первое время ходил и трясся, пока не заразился дурью от Ветрова и на все не плюнул. И хорошо, что плюнул, потому что я уже думал, мы не помиримся. И я тоже не хочу, чтобы эти ненормальные нам что-то диктовали – сам понимаешь, я не в восторге от того, что уже полгода как должен быть мертв. Но вот эта твоя выходка с тестом – это слишком.

– А когда мы воровали у Янки блокнот? Когда шляемся по ночам на глазах у проверяющих и все школьные правила лесом шлем? Когда вчетвером в город сваливаем, вчетвером же кинув манипуляцию «улыбнись, удача»? Не слишком?

– Не слишком. Это мы делаем как тупые подростки, если что, этим и отмажемся. «Удачу» можно засечь, только стоя рядом. А ты сегодня выпендрился в одиночку и огребешь, если что, в одиночку.

– А мне казалось, друзья должны поддерживать друг друга.

– А может, стоит сделать выводы из того, что сегодня все твои друзья тебе говорят, что ты кретин?

– А может, это не друзья?

Мишка улыбнулся и задумчиво проговорил:

– Может, и так, – и Данька тут же пожалел о том, что ляпнул, но сказать ничего не успел.

Визг автомобильных шин заставил их повернуть головы к забору – из-за угла выехали три черных машины, пронзая сумерки белым светом фар. Первую занесло на повороте, и она проехала по заиндевевшей обочине, прежде чем вернуться на дорогу. Сквозь темные стекла было ничего не разглядеть, но на капоте у каждой машины красовалась узнаваемая буква «С», такая же, как на груди каждого сотрудника Департамента.

Затормозили у ворот. Фары погасли – все разом. Послышались хлопки дверей, и вскоре у ворот выстроилась целая группа людей, одетых в черное. Со спортплощадки разглядеть их лица не получалось, только силуэты – кто в длинных пальто, кто в коротких строгих куртках, но все как один – прямые и неподвижные. У одного на шее, видимо, был повязан шарф – ветер трепал его концы, и это была единственная подвижная деталь во всей делегации.

– Выглядит плохо, – тихо сказал Данька. Мишка прижимался к нему плечом и щурился, разглядывая прибывших.

– Да, – так же негромко сказал он, когда от школы к воротам двинулись еще две фигуры – широко шагающий директор и семенящая по пятам Шульц, которую выдавал пучок на голове и развевающаяся по ветру шаль.

Начавшаяся ссора угасла, не успев разгореться.

– Встань, – сказал Поль так, что Данька даже не подумал возразить или спросить «зачем». Сказал так, как сказал бы Яшкин. Ветров тихо присвистнул из своего угла. Данька встал.

Поль немедленно заключил его в объятия и потрепал по голове.

– Мне ужасно стыдно, – признался. – За то, как я с тобой говорил днем. Прости меня.

И обнял еще крепче, так, что Данька невольно уткнулся лицом в его плечо, в мягкий зеленый свитер. И от нечего делать обнял Поля в ответ – не стоять же истуканом, и только когда сомкнул руки у него за спиной, понял, как по этому соскучился.

Данька хотел сказать – да ладно, Поль. Или – ничего, Поль, ты, в общем-то, был прав. Или, на крайний случай – спасибо. Но вместо этого только вздохнул в шерстяной свитер и закрыл глаза. Поль гладил его по спине и плечам и никуда не торопился. Краем уха Данька слышал, как Ветров неловко сопит и возится с одеялом. Кровать скрипнула, послышался шлепок босых ног об пол.

– Еще поплачьте вместе, – буркнул он и хлопнул дверью ванной.

Поль беззвучно рассмеялся – только плечи вздрогнули.

– Не подумал. Наверное, стоило позвать тебя выйти. Ну ничего, вернется Тимофей, придется и его обнять.

– Он будет отбиваться.

– Это ничего.

Данька представил, как Ветров с дикими глазами швыряет в Поля подушку, и расфыркался. Поль в последний раз растрепал ему волосы и отстранил за плечи. Он выглядел изможденным, но не жалел сил на то, чтобы улыбаться по-настоящему – так, что невозможно не улыбнуться в ответ.

– Я тебе тоже какую-то фигню сказал, – признался Данька. – Извини. Я сегодня со всеми ссорюсь.

– И это ничего, – сказал Поль. – Главное потом помириться. Вот с Тимофеем, вижу, вы уже снова друзья.

– Да с ним мы и не особо ссорились, он просто на голову буйный, – ответил Данька, и из-за двери ванной тут же донеслось приглушенное «от буйного слышу!». – Но да, уже все хорошо. И с Мишкой тоже. Ну и вот с тобой. Осталась еще Полина.

– Уверен, все будет славно.

Поль опустил руки и замер в задумчивости. Глянул на дверь, снова на Даньку. Устало улыбнулся и провел рукой по лицу, растирая глаза.

– Размышляю, стоит ли выдать тебе порцию предостережений или Олег Алексеевич справится лучше. Полагаю, все-таки это теперь его дело. Я сюда пришел попросить прощения, а не воспитывать. Надо, пожалуй, этого плана и придерживаться.

– Можешь повоспитывать, – разрешил Данька в шутку – но и он сам, и Поль поняли, что, обменявшись последними репликами, ступили на опасную почву. Им и так-то не полагалось разговаривать, а уж тем более – разговаривать на серьезные темы.

Поль еще немного помолчал, разглядывая Даньку с привычно доброжелательным выражением лица, после чего повернулся к двери, закрыл глаза и вслух произнес – как вежливую, исключительно деликатную просьбу:

– Здесь не происходит ничего интересного.

– Ты так прикольно манипулируешь, – спустя пару секунд, когда колебания улеглись, сказал Данька. – Я и забыл уже. Всегда кажется, что ты просишь, а не приказываешь, и совсем не вкладываешь сил, а на деле всегда добиваешься своего.

– Да, – Поль беспечно улыбнулся и уселся на данькину кровать. – Виктор Семенович меня долго за это ругал. У меня сначала ни черта не получалось, знаешь, и он все орал: давай уже, прояви твердость, ты должен миром повелевать, бла-бла-бла. А потом у меня стало получаться все сразу, и по-моему, а не по-его. Без всяких там повелеваний миром, и он отстал. Способов волеизъявлений, манипуляций, то есть, больше, чем один.

– Закончили обниматься?

Снова хлопнула дверь, и Ветров замер на пороге ванной, подозрительно на них таращась.

– Мы – да, – отозвался Данька и выжидательно уставился на Поля. Тот, вспомнив, о чем речь, встал и, навесив на лицо самое суровое выражение, двинулся к Ветрову. Навис над ним, ничего не понимающим, взял за плечо, вытащил на середину комнаты и ласково предложил:

– Тебя обнять, Тимофей?

И, не дожидаясь ответа, лучезарно улыбнулся и аккуратно заключил его в объятия – некрепкие и деликатные. Данька поймал недоумевающий взгляд Ветрова, расхохотался и прыжком приземлился на свою кровать. Изрек:

– Объятия – очень полезная вещь. Человеку требуется двадцать объятий в день, чтобы чувствовать себя хорошо. А нервному человеку, такому, как ты, то есть, и того больше. Наверное, штук сорок.

– В данном случае верхний порог называть неразумно, – подхватил Поль, похлопывая Ветрова по спине. – Нет предела норме выражения человеческих симпатий.

Наконец, что-то в голове Ветрова щелкнуло, и он забрыкался и, освободившись, выпалил:

– Психи вы оба!

Выглядел он щенком, которого окунули в полную пены ванную. Казалось, сейчас начнет отряхиваться и трясти головой, но он ограничился тем, что сердито зыркнул в сторону каждого из них и забрался на свою кровать. Тыкнул в Поля пальцем.

– Так ты что, между прочим, тоже опасный террорист?

– Я? – искренне удивился Поль.

– Ты только что проманипулировал дверь! Значит, хочешь с нами поговорить. Значит, без лишних ушей. Значит, на какие-то крутые секретные темы. Значит, ты опасный террорист.

– Хорошо, – покладисто согласился Поль и, оглядевшись, выдвинул стул на середину комнаты и сел, обхватив спинку руками. – Хорошо, допустим, я опасный террорист. Пришел поделиться опасными террористическими советами. Разрешишь?

– Ой, ну не знаю, – заломался Ветров и перевел палец на Даньку. – Я бы, конечно, сейчас задрых с удовольствием без всяких террористов, но я живу с опасным зеком, вдруг он меня ночью потом задушит вонючими носками?

– Не задушу, – пообещал Данька. – У меня был тяжелый день, я устал, мне лень. Давай послушаем террористические советы Поля.

– Ла-адно, – вздохнул Ветров.

Он, конечно, кривлялся, но Данька прекрасно понимал – ни он сам, ни Поль не обманываются на его счет. Ветров может тут хоть канкан сплясать с криками и песнями – все равно ни слова из того, что скажет Поль, мимо ушей не пропустит, все запомнит и из всего сделает выводы. «Я идиот» – его любимый карнавальный костюм, да и только.

Поль закатал рукава свитера, переплел пальцы рук. Казалось, его и самого удивляло, что он остался тут и собирается о чем-то говорить.

– Некоторые разговоры случаются внезапно, да? Ну, что ж. Возможно, кто-то из вас уже видел наших гостей?

– Хмырей в черном? – уточнил Ветров. – Которые ходят парами по коридорам, как упоротые? Да, я сейчас натолкнулся на нескольких, чуть не обосрался, честно говоря. Я им «здрасьте», они молчат и пырятся. Даже головы синхронно поворачивают. Стремные.

Данька промолчал. Он тоже успел натолкнуться на них – на женщину и мужчину, и на его «здрасьте» даже ответили – одинаковыми бесцветными голосами. У женщины были серые глаза, почти прозрачные, и лицо в мелких морщинах, у мужчины – обвисшие щеки, как у породистого холеного пса. Поль пристально посмотрел на Даньку.

– Поняли, кто эти люди?

Ветров пожал плечом, Данька тихо сказал:

– Идеологи. Меня в мае такие же допрашивали.

– Не понял, – нахмурился Ветров.

– Идеологическое ведомство, – пояснил Данька. – Я сам о них раньше не знал. Ну, это такие специальные люди, которые проверяют, насколько ты… не знаю, осознан? Понимаешь ли ты, какая сила в твоих руках, зачем она, почему нельзя использовать ее так, как хочется лично тебе… Я сам не очень знаю, чем еще они занимаются.

– Полиция умов, – сказал Поль задумчиво и улыбнулся потолку в трещинах. – Общественная пропаганда, формулировка верных установок, коррекционная работа с идеологически ненадежными гражданами.Вот чем они занимаются. Многие знают, что это ведомство есть, но мало кто с ним сталкивается, если у него все в жизни хорошо… Ну, разве что в другие школы они регулярно наведываются. К нам тоже, но раз в год и не такой толпой, вы обычно проверяющих из идеологов даже не замечаете. Но у нас в этом смысле школе везло – у вас и уроков идеологии как таковых никогда не было, за это всегда отвечали наставники.

– Ты явно ведешь к какому-то дерьму, – мрачно предположил Ветров.

Поль моргнул и, вынырнув из своих мыслей, развел руками.

– Боюсь, уроки идеологии в ваше расписание уже на днях добавятся. И первый террористический совет – не пытайтесь, пожалуйста, спорить с этими людьми. Они, к сожалению, не по зубам ни вам, ни мне, ни нашему директору. Нарветесь – мы вас не вытащим.

Последние слова Поль адресовал Даньке – «не вытащим, как в мае я не смог помочь тебе». Данька нервно сглотнул. Он помнил все слишком хорошо – как силы враз закончились и он осел на асфальт под фонарем, как кружили в пятне света мошки, какие-то безумные стаи мошек, как ветер проносил мимо мелкий мусор и белые клубки весеннего пуха, и как Данька позвонил Полю и Поль примчался – одновременно с людьми из Департамента и только и успел, что поднять его, заглянуть в глаза и сказать «тшш, сейчас, Даня, сейчас». Потом свалилась темнота, и очнулся он уже в каком-то темном узком коридоре, его вели в светлую комнату, давали понюхать нашатырь, поили чаем – и все это время где-то на периферии стояли люди в черных костюмах и не сводили с него глаз.

– Даня, – мягко позвал Поль. – Ты с нами?

Данька выдавил слабую улыбку. Кивнул.

– Так что, – Ветров сгреб подушку, покрутил в руках, подкинул и поймал, – у нас действительно сраная революция?

– Насчет сраной революции не знаю, – серьезно отозвался Поль, – но сраное чрезвычайное положение у нас очень прочно. И сраное ужесточение режима в спецшколах, увы, тоже.

– И сраные идеологи, – закивал Ветров, продолжая играться с подушкой, – с их сраными мрачными мордами, это понятно. И сраные уроки идеологии, которых нам ужасно не хватало, я вот прям рыдал каждую ночь и Аллаху молился, чтоб послал мне проводника в этом сраном неидеологичном мире… Так и когда эта срань закончится?

Поль медленно покачал головой.

– Этого мы, Тимофей, не знаем, но глупо было бы рассчитывать, что Департамент отстанет от нас раньше, чем в конце этого года.

– Опасные террористы слишком опасные?

– Именно. И как ни возмутительно это звучит, нам придется грядущие тяжелые времена просто пережить. И вы нам очень поможете, – Поль выпрямился на стуле и поглядел на них по очереди – сначала на Даньку, потом на Ветрова, – если не будете делать глупостей. Эти люди пришли сюда за всеми, кто додумается вякнуть что-то не то. За преподавателями, за наставниками, за детьми. Пара неосторожных слов или действий – и вы попадаете в лагерь, пара слов в лагере – в интернат, косой взгляд в интернате – и ваши родители вас больше не увидят. Кроме того, случится цепная реакция. Вас схватят, ваши наставники не смогут промолчать – схватят и наставников. А лагерей для взрослых, как вы знаете, не существует. Прямая дорога под суд, а дальше в двух направлениях.

– В тюрьму или нахрен, – сказал Ветров – и Поль в ответ только улыбнулся. Что значит «нахрен», они все понимали одинаково хорошо, хотя Даньке, стоило ему об этом задуматься, начинало казаться, что он бьется в невидимую стену.

– Поль, – зачем-то позвал он. – У нас же нет казней. На них мораторий.

– Да, – сказал Поль.

«Да, но». Вот как это звучало.

Повисла тишина.

– Поль, – позвал он опять. – Это же ненормально, что они на самом деле есть?

– Да, – опять сказал Поль.

– А ты, – позвал Данька в третий раз и сглотнул, стиснув зубы. Голос дрожал и не слушался. – А ты, вот если честно, чего бы хотел? Чтобы этих террористов всех перебили или чтобы им удалось?

Поль постучал пальцами по спинке стула и встал. Вернул стул на место, поглядел на часы на запястье.

– Поздно уже, – заметил. – Давайте-ка вы спать.

– Поль! – вскрикнул Данька – неожиданно надсадно, так, что крик оцарапал горло.

Поль шагнул к нему, опустился на одно колено перед кроватью, протянул руку, вытирая слезы с его щек.

– Не кричи. Я же попросил только что – без глупостей, да? Что, ты хочешь, чтобы я ответил на твой вопрос?

Данька оттолкнул его руку и выпалил сердито:

– Там всего два варианта ответа!

Поль повесил голову, потер лоб тыльной стороной ладони. Поднялся.

– Это ты дал мне всего два. И ни одного подходящего. Спокойной ночи.

Выходя, он щелкнул выключателем, и комната погрузилась во мрак. Даньку еще трясло – и спустя пару секунд он почувствовал, как просела под тяжестью второго тела его кровать.

– Я вот что думаю, – как ни в чем не бывало заговорил Ветров, – мы вот щас как в сказке про камень. Помнишь? Ну, в той, где богатырь такой идет и – опа, камень, и смотрите-ка, какое говно на нем начертано! Направо пойдешь – хрен, налево пойдешь – хрена, прямо – два хрена, вообще никакой радости. Ну и у нас в целом так же, да? Будем паиньками – запрессуют, не будем паиньками – запрессуют чуть быстрее. И в чем смысл?

– Чего ты хочешь? – устало вздохнул Данька, пытаясь унять дрожь.

Ветров задумался – нехарактерно надолго, и потом выдал:

– Кажется, приключений на жопу. Бесят меня эти хмыри и вся эта хренотень. Чрезвычайное положение, хуе-мае! Предлагаю послать их в жопу.

– Ты утром мне хотел по лицу влепить за то, что я их послал, причем даже не в жопу и не открыто.

– Ну да, потому что нехрен в одиночку какую-то хренотень творить! А вот если вместе и по-умному…

– Свали с моей кровати, «по-умному». Ты по-умному сегодня уже стекло расфигачил.

– А хрен ли ты уворачивался? Попал бы по тебе – все было бы хорошо, – заявил Ветров, напоследок пихнул Даньку в плечо и перебрался на свою кровать. Закопошился там, как хомяк в опилках, встряхивая одеяло. Данька слушал эти звуки и чувствовал, как дрожь скатывается с него и уходит, капля за каплей.

Ветров говорил ерунду. Полную фигню, откровенную хренотень, белиберду. Но почему-то от того, что он ворочался, окрыленный планом послать в жопу весь мир, становилось страшно и хорошо одновременно.

Игнатов не рассчитал – они не успели наладить дисциплину раньше, чем нагрянут люди из идеологического отдела. Столпившись у окон учительской, где сели после ужина попить чай и поговорить о делах, они смотрели, как Игнатов и Шульц идут встречать делегацию почти в десяток человек, и уже знали, с чего начнется завтрашнее утро.

Поль встал в половине седьмого, влез под теплый душ, умылся, на все пуговицы застегнул рубашку – белую, а не одну из своих любимых, накинул сверху пиджак, который не носил с выпускного, зачесал влажные волосы на одну сторону. Менять джинсы на брюки не стал – не столько из понимания, что идеологам плевать с колокольни, во что он одет, сколько из скребущегося внутри желания бунта. Посмотрел на себя в зеркало, нацепил выражение лица серьезного человека – и счел, что в таком виде уже можно соваться в коридоры.

У жилого крыла средней школы он столкнулся с Олей.

– Шикарно выглядишь, – признался он. – Как какой-нибудь тайный агент европейской разведки.

Оля одернула узкий черный пиджак, коснулась туго затянутого пучка на затылке и ледяным тоном сказала:

– Спасибо. Надеюсь, я выгляжу достаточно пугающе и эти говнюки не станут, как обычно, ныть, что им лень вставать. Иначе, как тайный агент, я их пристрелю.

Динамики над их головами кашлянули, и через мгновение под потолком загрохотал омерзительный металлический звон. Поль представил, сколько детей сейчас подскочило в кроватях, ни черта не понимая, но уже готовясь куда-то срочно эвакуироваться, и невесело усмехнулся. Оля кивнула ему и стремительно направилась в конец коридора – начать с последних комнат. Поль, вздохнув, распахнул первые две двери, и рявкнул:

– Подъем и построение на линейку!

В другом конце Оля уже кричала то же самое, цокая каблуками и распахивая одну дверь за другой. В крыле старшеклассников тем же самым занимались Яшкин и Артемьев. Им предстояло открыть все двери, сорвать десятки одеял, отшвырнуть десятки подушек – иными словами, позаботиться о том, чтобы ни один ребенок не остался в постели, а затем направить их всех в актовый зал, где Игнатов уже настраивал аудиоаппаратуру, чтобы проиграть государственный гимн.

Дети просыпались по-разному. Кто-то моргал непонимающе, но натягивал одежду и рассеянно пытался причесаться, кто-то цеплялся за одеяло и вопил, что хватит так по-идиотски шутить, кто-то и вовсе начинал плакать – с такими Поль опускался рядом на корточки, быстро утирал им слезы и обещал, что скоро все станет понятно, а пока тш-ш и надень, пожалуйста, штаны. Полинка – и та пыталась зареветь, но Поль чмокнул ее в макушку и попросил поторопиться.

В семь пятнадцать на линейке уже стояли все – ровными шеренгами, по классам, и Поль сам до конца не верил, что им удалось. Началка даже умудрилась нарядить своих детишек в белые блузки и рубашки – и судя по серому лицу Вероники, далось им это непросто. И сейчас Вероника стояла, держа за руку какого-то второклассника, на чьем лице ясно было написано «я вам тут сейчас устрою», и каждые три секунды наклонялась и что-то шипела ему на ухо.

– Тишина, – уронил Игнатов, и в зале затихли последние шепотки.

Он стоял, заложив руки за спину, в своих любимых джинсах и в рубашке с закатанными рукавами, и медленно скользил взглядом по рядам. Поль знал все его амплуа – от дядьки-шутника до дядьки-я-тебя-щас-голову-оторву, но в таком ледяном спокойствии его прежде не видел ни разу. Дети вздрагивали, смущались, опускали головы. Поль и сам поймал его взгляд – и почувствовал, как в груди похолодало. Игнатов не использовал никаких манипуляций – просто смотрел на каждого и, может, представлял, как через час этого ребенка увозят в тонированной черной машине люди из Департамента.

– Доброе утро, школа, – произнес он, и ответила ему тишина – гулкая, напряженная, в которой возник и исчез сразу же чей-то всхлип. – Сегодня наше утро начнется с государственного гимна – и завтра начнется с того же. И послезавтра. Опаздывать на линейку запрещено. С опоздавшими буду разбираться лично – и поверьте, вам не понравится.

Он выдержал внушительную паузу и скомандовал:

– Гимн.

Гимн длился три минуты тридцать пять секунд – и за все это время никто не шелохнулся. Не потянулся почесать руку, спину или нос. Не переступил с ноги на ногу. Поль краем глаза заметил, как распахнулись двери актового зала и внутрь вошла вся делегация – все черное, прямые спины, заложенные за спину руки. Поль знал, почти чувствовал, как многим не терпится обернуться, шевельнуть головой, скосить глаза, увидеть, чьи шаги отдаются эхом под потолком, так, что слышно и сквозь грохот гимна. Но не дернулся ни один. Даже Воронков стоял статуей – его ярость Поль ощущал за несколько метров, видел напряженную шею и стиснутые кулаки, но пока мальчишка держался. В конце концов, он вчера пообещал матери, что возьмет себя в руки; матери, лежащей в психиатрической клинике, матери, которая уже потеряла старшего сына.

С последним ударом гимна повисла тишина – пустая, оглушающая. Они так и стояли – лицом к Игнатову, спиной к линии незнакомцев.

Полю вдруг представилось, что они все – картина. Дурацкая иллюстрация к «Над пропастью во ржи», детишки на краю поросшей золотом скалы. Игнатов стоит перед ними, пятками утопая в пустоте и раскинув руки, усталый, как бродячий путешественник, настойчивый, как закаленный древними аренами воин. Детям неймется сломя голову сигануть в эту пропасть, а он видит, как поднимаются за их спинами безликие голодные тени, и тут не спасет игра ни в прятки, ни в салочки, только игра «замри». Кто первый дернулся, того сожрет ненасытная тень.

– Алиса Яковлева, – сказал Игнатов, и Поль моргнул, прогоняя видения.

Секунда – и Алиса Яковлева вышла вперед. Белая рубашка, вязаная жилетка, сырые волосы, свисающие до плеч.

– Выйди к кафедре.

Алиса ничего не ответила – молча направилась к деревянной кафедре, стоящей в углу сцены.

– Статьи с первой по пятую, – сказал Игнатов, и Алиса открыла книгу.

Неторопливо пролистала несколько страниц, положила руки на кафедру и начала читать – хорошо поставленным голосом и как ни в чем не бывало, словно для нее это не стало сюрпризом, словно у них тут каждое утро начинается с таких сектантских чтений, сейчас дочитает – и начнут поклоны бить, сорок по сорок раз. Как еще-то утро начинать. Уж явно не с чая с лимоном в столовке и не с беготни с подушками наперевес по коридорам. Конечно же, у них такого не было никогда. Ни разу. Точно.

Алиса читала, но Поль не слушал. Он знал Закон наизусть – его сдавали на государственном экзамене, как психологию, педагогику и теорию и практику манипуляций, у студентов специализированной кафедры не было возможности этого избежать. И теперь, спустя несколько лет, он узнавал каждую строчку – и пропускал мимо ушей, как чье-то дыхание, кашель, тиканье часов.

Он смотрел на детей – на спины, на лица. Вот Полина стоит, заложив руки за спину и почесывая ногу об ногу, и сегодня даже юбка на ней подозрительно длинная, аж до колен, а на голове тугие пышные косы. Вот подальше – Данька, мятая рубашка, криво повязанный галстук; от костюма «хорошего мальчика» остались одни лохмотья, и сам он словно подрос и распрямился. За левым его плечом – Мишка, за правым – Ветров, и за ними всеми – Алим в простой белой футболке, растрепанный и очень серьезный.

Двери актового зала открылись на этот раз тихо. Поль не услышал, но почувствовал – то ли скользнувший по щиколоткам сквозняк, то ли что, и обернулся. В зал вошла высокая худая девушка. Черное платье в пол, грубые черные туфли, тонкие руки, сцепленные в замок на уровне живота. Две тонкие косы, лежащие на плечах, узкое лицо, большой, орлиный нос, россыпью на бледной коже – веснушки. Она остановилась рядом с остальными, подняла глаза – и у Поля по рукам забегали мурашки. На миг ему показалось, что из всех гостей эта девчушка – самая. Самая юная, самая злая, самая уставшая. Самая сильная. Самая опасная. Поль сам не понял, зачем ей улыбнулся. Это было то ли «привет», то ли «вау, какая ты», то ли непонятно откуда взявшееся «верь мне, я не обижу» – секундное желание сделать шаг навстречу.

Девчушка опустила глаза, и Поль повернулся к сцене. Алиса как раз закончила читать и закрыла книгу.

– Благодарю, – сказал Игнатов и, подождав, пока Алиса вернется на место, продолжил: – Закон о Судьбе – один из двух главных законов нашего государства. И несмотря на то, что Конституция и Закон являются документами равноправными, для нас с вами не может быть других ориентиров и мерил, кроме Закона. Наши желания, убеждения, всякие наши хотелки – ничто, если они идут поперек Закона. Вы должны помнить, что написали двенадцать великих на первом своде правил, на которых основаны все современные законы всех стран... Полина Анфилофьева, скажите нам, что. Как гражданка Штатов, вы должны знать изначальное звучание.

Полина вскинула голову. Поль ее лица не видел, но живо представлял, что там – смущение, ужас, нараспашку огромные глаза. Поль мысленно выругался. Ладно, Игнатов мог и не знать, что эта отчаянная, смешливая семиклассница на публике теряется, она даже стихи на литературе до сих пор не рассказывает, сдает потом отдельно и наедине, но неужели так сложно было выбрать кого-то еще? Вряд ли найдется хоть один старшеклассник, глупый достаточно, чтобы к выпуску не выучить такую простую вещь.

– Let everything be in your hands, – сказал Алим. Негромким мелодичным голосом, почти без акцента. – На русский традиционно переводят как «возьми все в свои руки», хоть это и немного неточно.

– Благодарю, – не повел и бровью Игнатов.

В другое время он бы сказал «благодарю, Полина», но это утро наложило запрет на иронию. Поль не сомневался: как только это закончится, Алим огребет по первое число за это свое «немного неточно».

Игнатов выдержал паузу и тяжело уронил:

– Держи в своих руках. Возьми все в свои руки – наш первый постулат. Контролируй. Отвечай за. Не позволяй злу случаться. Уничтожь случайности. Основной закон – не на бумаге, а в этих посланиях, переведенных не одну сотню раз во всех уголках мира. Потому что как бы ни переводили эти слова, дословно или позволяя немного изменить смысл, никогда на выходе не получалось чего-то неприемлемого, в корне неверного, разрушительного. Потому что это – основа, это земля, на которой мы стоим. Мы приходим в этот мир, чтобы делать его лучше. Двигать вперед. Развивать. И эта история – не про свободу. А про ответственность. Ни один из нас не свободен и свободен никогда не будет. Более того – не должен быть. Оружие создают не для того, чтобы оно по своей прихоти куда-то стреляло или кого-то пронзало – оружие создают для того, чтобы оно легло в чью-то руку.

Помолчав, он повел плечом, качнулся на носках и совсем другим, повседневным голосом для педсоветов и утренних планерок произнес:

– С сегодняшнего дня в программу вводятся уроки идеологии. К посещению обязательны, за прогул – отработка в двойном объеме. С этого дня общение с родственниками будет осуществляться через ваших наставников и под их контролем. Круглосуточно в стенах школы будет находиться идеологическая комиссия. Полномочия комиссии не имеют ограничений. Завтрак через полчаса. Расходитесь.

Никто не шелохнулся.

– Первые классы, – вздохнул Игнатов, – на выход.

Ему пришлось командовать до конца – и дети, и наставники ждали его отмашки. Поль выводил пятиклашек, придерживая за плечо Воронкова, и когда все они вытекли из зала в коридор, ошалевшие, бледные и ничего не понимающие, Воронков взбрыкнул и прошипел:

– Знаешь где я вертел эти уроки идеологии?!

– Знаю, – заверил его Поль. – А теперь закрой рот и иди в столовую.

Из распахнутых дверей актового тянулась вереница семиклашек, и Поль, рассеяно их разглядывая, вдруг вытянул шею.

Данька Филимонов двигался к выходу, опустив голову и засунув руки в карманы, но поравнявшись с идеологами, он вдруг вскинул голову и в изумлении уставился на веснушчатую девчонку с огромным носом. Мгновение они смотрели друг на друга, а потом Поль прочел по данькиным губам короткое «привет». Девчонка кивнула, но не очень уверенно, словно сама не знала, знакомы они или нет, стоит им разговаривать или нет. Данька стоял, что-то решая, но первой опомнилась она. Выпрямилась, легким движением поправила и так ровно лежащую косу и отошла на несколько шагов, словно что-то посреди стремительно пустеющего зала ее очень заинтересовала.

– Ну ты тормоз, – укорил Ветров, когда Данька догнал их с Улановым у выхода.

Данька поднял взгляд на Ветрова, помедлил и тихо сказал – Поль услышал краем уха:

– Аня Дмитриева.

Ветров и Уланов переглянулись и, не сговариваясь, кивнули в сторону лестницы. Данька не возразил, и они втроем умчались туда широкими шагами.

Рядом с Полем кто-то шмыгнул носом.

– Я думала, мы поговорим, – призналась Полина, вытерла сухие еще глаза тыльной стороной ладони. Поль машинально приобнял ее за плечи – и конечно, она тут же уткнулась ему в грудь и разревелась.

Толпа схлынула, и в коридоре остались только Поль и ревущая Полинка.

– Ну, ну, – он нежно похлопал ее по спине. – Хочешь, надаю ему по шее?

– Не тронь его! – прорыдала она.

– Могу и не трогать, слово, знаешь ли, ранит сильнее, чем меч. Ну чего ты, ну. На платок.

Полинка вытерла лицо и сурово пообещала:

– Если он не извинится, я сама ему надаю!

– Shameonyou, younglady, девочкам нельзя драться.

– Не говори, как моя grannyLola. Дай мне еще платок лучше, пожалуйста.

Поль молча отдал ей всю пачку, и Полина ушла, словно вмиг насытилась утешениями. Поль сокрушенно покачал головой, глядя ей вслед. Ох уж эти девочки-подростки. Но этим утром и ему было чем заняться до завтрака – например, выяснить у Игнатова, кто такая Аня Дмитриева, почему она в комиссии и выглядит лет на шестнадцать и откуда ее знает Данька.

Первым у них стояло занятие у Поля, и весь седьмой класс завалился к нему за четверть часа до звонка – подальше от молчаливых идеологов, поближе к цветным коврикам, пестрым стенам и бумажным гирляндам, крест-накрест пересекающим потолок. Самого Поля еще не было, но никого это не смутило. Кто-то вытащил ковры и расстелил, кто-то упал прямо на пол, накрыв голову тетрадкой, кто-то внаглую вытащил из шкафчика чайник и воткнул в розетку.

– Что ты смотришь? – возмутился Ветров, продолжая развязывать пакет с шоколадным печеньем, которое только что выудил из того же шкафчика, когда Данька осуждающе вперился ему в затылок. – Поль сам говорит – чувствуйте, типа, себя как дома, а я очень хочу жрать.

– Потому что на завтраке орал вместо того, чтобы есть, – сказал Мишка. Сам он стоял у окна, скучающе разглядывая серую улицу. Пейзаж за окном хотелось скомкать и выкинуть, а на пустое место повесить картинку, где есть хоть что-то, кроме грязи и голых стволов. Ветров стрельнул в него глазами.

– Я вообще-то шепотом говорил. Там везде были эти чернушники.

– Шепотом. Но не затыкаясь. Я вот успел поесть.

– Да ты всегда пожрать успеешь, вон уже харю отъел…

– Тебя что-то не устраивает в моем лице?

– Ну-у а что тут может устраивать? Щеки хомячиные, глаза как у типичного зануды… И, знаешь, этот отпечаток дебилизма в складках на лбу…

Данька перестал их слушать – в класс вошла, смотря в пол, Полина, и он в ту же секунду спрыгнул с подоконника, на котором сидел, наслаждаясь прикосновением холодного стекла к затылку. Перешагнул несколько ковриков, отпихнул с пути несколько огромных надувных мячей, которыми кидались девчонки, и с налета обхватил Полину руками. Со спины – она и заметить его не успела.

– Не злись на меня, пожалуйста, – прошептал ей в ухо. – Мне уже все сказали, что я идиот, но я хотел как лучше для тебя. Давай не ссориться, ладно?

Свои кудряшки она сегодня убрала в косы, но мелкие прядки все равно топорщились и щекотали лицо. Данька дышал ей в шею, затылком и спиной ощущал взгляды одноклассников – насмешливые, заинтересованные, завистливые, всякие, и с удовольствием и легким недоумением понимал: плевать. Полина стояла закаменевшая, как холодная серая горгулья в каком-нибудь зачарованном саду. Данька погладил ее по рукам, по ткани шелковой блузки. Переплел с ней пальцы.

– Мне хотелось тебя побить, – тихо сказала Полина. – Вчера. Очень сильно. И сегодня. Еще сильнее.

– Ладно. Я не буду убегать, можешь побить.

Хлопнула дверь, и следом присвистнул Поль.

– Ого, как быстро все собрались! Тимофей, и ты тут? А как же традиция опаздывать минимум на десять минут?

– Надоело, – пожал плечами Ветров, откусывая от печенья.

– Что, и никаких «можно выйти» не будет каждые пять минут? Ты меня прямо-таки пугаешь.

Поль притянул к себе ближайший коврик и уселся по-турецки – и как по команде на пол опустились все, один за другим, кто-то – с печеньем во рту, кто-то – уже с чашкой чая. Поль не запрещал им ни есть, ни пить во время занятий, если только упражнения не требовали максимального сосредоточения. Правило было одно – не шуметь и не мусорить, а что касается остального, то хоть на голове пляши. Данька отпустил Полину, но сели они все равно рядом. В спину Даньке ударилось шипящее «опять променял мужиков на девку!», и он, не оборачиваясь, показал Ветрову средний палец.

– А по шее? – ласково спросил Поль, и палец пришлось убрать. – Друзья мои, сегодня у нас не простое занятие. Мы должны были прийти к этому весной, где-то в конце апреля, но вы такие талантливые, что я считаю, ограничивать вас рамками учебного плана – это просто жестоко. Разбейтесь на пары, и мы начнем. Даня, Полина, при всем моем понимании, вам придется разделиться.

В классе зашевелились. Поль встал и прошелся. Каким-то парам он кивал, какие-то разбивал, ничего толком не объясняя. На Мишку и Ветрова он смотрел особенно долго, задумчиво почесывая подбородок, но в конце концов махнул рукой с загадочным «что ж, посмотрим». Даньке в итоге достался Митя Пантелеев, белобрысый и равнодушный ко всему, кроме книжек и кино. Они почти не знали друг друга.

– Сегодня, – сказал Поль, – мы будем учиться сопротивляться адресованным в наш адрес манипуляциям.

Повисла тишина.

Мишка поднял руку.

– Мне кажется, Поль, у нас не может быть этого в программе на эту весну, – сказал он. – Такому учатся в старших классах.

– Конечно, – Поль улыбнулся, – на эту – не может. Но я и не сказал, что на эту. К тому же, сильно радоваться не стоит: нашу основную программу мы все равно пройдем. Просто мы с вами ее опережаем, поэтому я подумал, что не стоит топтаться на месте.

– Он же не серьезно? – пробормотал Пантелеев.

Данька пожал плечами. Пантелеев ни к кому, правда, конкретно и не обращался, просто таращился на Поля, как на клоуна с красным носом на резинке, непонятно как появившегося посреди класса. Остальные, правда, среагировали иначе – Данька ясно расслышал ветровское «круто!» и еще парочку похожих комментариев. Кто-то нетерпеливо заерзал, кто-то замер в ожидании, поедая Поля глазами.

– От чужих воздействий, – как ни в чем не бывало начал Поль, – защититься можно всего двумя способами. Или быть уверенным на сто пятьдесят процентов, что вы сильнее, и при этом действительно быть сильнее, или хорошенько разозлиться. Но в игру «привет, Халк» мы играть не будем – навык впадать в ярость вам не особенно пригодится, у нас тут не Спарта и гладиаторы-берсерки вместо детей нам не нужны. Мы будем учиться превращаться в самоуверенных говнюков. Встаньте все, пожалуйста, и решите, кто из вас первым будет нападать, а кто – защищаться.

Тут же поднялся галдеж. Кто-то смеялся, кто-то смущенно ковырял взглядом пол, кто-то уже примерял роль засранца и выкрикивал всякие «я крут, я звезда, я воин!», срываясь на хохот. Пантелеев смерил Даньку неожиданно холодным взглядом и, задрав нос, заявил, что он планирует нападать первым. Поль похлопал в ладоши – и волна шума улеглась.

– Начнем с простого упражнения. Атакующие, ваша задача – смотреть строго в глаза своему противнику и твердо и четко приказывать ему… скажем, сделать шаг назад. Приказывать или же просить, но учтите: просьба не означает отсутствия давления. Считайте, что вы – король, королева, министр, президент, кто угодно. Каждое ваше слово – закон, а человек перед вами – тот, кто ниже вас и кто обязан подчиниться. Не оставляйте ему даже шанса отказаться. Но не подкрепляйте слова волевыми усилиями. Пока – только словесное упражнение. Подумайте о том, как вы говорите, какие слова используете, что написано у вас на лице, как вы стоите...

Поль прогуливался между ними, брал каждого за плечи, ставил напротив второго, чуть отводил плечи назад, заставляя выпрямиться.

– Оппоненты, ваша задача – говорить «нет». Нет. Нет, извините. Нет, оставьте меня в покое. Что угодно, но не отводите взгляд. Почувствуйте давление атакующего – и постарайтесь найти в себе силы сказать «нет» искренне и твердо. Готовы? На первый этап у вас три минуты. Повторяем одно и то же – один приказывает, второй отказывается. И обращайте внимание на свои чувства. Поехали.

Хлопок в ладоши – и повисшая на мгновение тишина взорвалась властными «отойди!» и «прочь!». Кто-то со смехом выдавил «изыди, раб», и Поль спокойно бросил:

– Услышу шутки в процессе упражнения, продолжать будете в коридоре со стенкой.

Пантелеев опустил голову, с каким-то ледяным интересом разглядывая Даньку. Затем запрокинул голову, заложил руки за спину и сказал:

– Шаг назад.

Данька чудом сумел не рассмеяться. Улыбнулся, ощутив чужое давление как дуновение ветра, и сказал:

– Прости, но нет.

– Шаг. Назад.

– Нет.

– Назад отойди.

– Нет.

– Назад.

– Нет, – на этот раз удержаться от смеха не удалось. Пантелеев побагровел, шатнулся вперед, но опомнился и выдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Сделай шаг назад, Филимонов.

– Не хочу.

– Шагни назад, иначе пожалеешь.

– Нет.

– Думаешь, ты можешь сопротивляться вечно? Я сильнее тебя.

– Разочарую тебя: ты меня даже не злишь. Мне все равно. Поэтому – нет.

Что-то происходило между ними – напряжение, нитью звенящее от одного до второго, Данька ощущал так же явно, как свои руки и ноги. Веселье разгоралось в нем, медленно просыпалась злость, но поверх них плескалось насмешливое равнодушие. Данька улыбался и видел, как Пантелеев мечтает его ударить. Было смешно. Надо же, а он знал Пантелеева как того странного паренька, который чаще общается с библиотекаршей, чем с кем-то из ровесников. Вполуха слушает на уроках, не вылезает из троек, все делает спустя рукава.

– Назад.

– Нет.

– Назад.

– Нет.

– Назад, – сказал он опять – и Данька почувствовал, как волна чужой ярости захлестнула его. Звуки заглохли, как под водой, и захотелось отшатнуться, уйти, попятиться.

Раньше, чем ноги успели предательски шагнуть назад, Данька на автомате вымолвил:

– Что ты делаешь? Нет! – и все исчезло.

Пантелеев стоял перед ним, бледнея. Поль обнимал его за плечи.

– Митя, ну надо же. Не ожидал от тебя. А ты переживал, что выше первой ступени никак подняться не можешь… Вот, смотри, почти четвертая. Как себя чувствуешь?

– Щас сдохну, – сдавленно всхлипнул Пантелеев.

– Это ничего, – Поль ласково увлек его к стене и помог опуститься на желтый пуф. – Ты у нас, оказывается, вон какой омут с чертями. Мы тебя недооценили. И давно тебя наш Даня Филимонов так бесит?

– С пятого класса, – почти неслышно пролепетал Пантелеев.

– Вот оно как. И почему? – Поль вложил ему в руку стакан с чаем – Данька только теперь заметил на столе несколько пластиковых стаканчиков. Пантелеев отхлебнул машинально и так же не задумываясь выдал:

– Да не знаю. Просто все у него получается. Всегда. Бесит.

– Что ж, поздравляю с открытием. Теперь ты знаешь, что теряешь контроль через минуту после того, как столкнешься с Филимоновым в открытом конфликте. Полезное знание. Посиди-ка и попей чай. Допьешь – осознай, что накосячил и использовал волю там, где я просил не, и раскайся.

Пантелеев кивнул, наверняка не услышав и половины, и прикрыл глаза. Поль потрепал его по голове и, выпрямившись, подошел к Даньке.

– Порядок?

– Да вроде, – пожал плечами он. – Это всегда так чужая воля ощущается? Как волна на море, в которую не войти, знаешь.

– Не всегда, – Поль понизил голос. – А вот ступени так на восьмой… Да.

– Восьмой?

– Восьмой. Так случается иногда. Долго ничего не выходит, а потом восьмая ступень. Совершенно не обязательно, что ему удастся повторить в ближайшие годы. Зато низкоуровневые манипуляции начнут получаться на ура. Вам же не просто так не дают до выпускного класса друг против друга в манипуляциях выступать. Вы пока мелкие, от вас непонятно, чего ждать.

– Поль, а это вообще нормально, что ты нас этому учишь?

– Не очень. Но разве сейчас происходит что-то нормальное? – улыбнулся Поль. – Посиди тоже. Ты, я смотрю, восьмой уровень отразил как нечего делать, но выглядишь не очень, бледный, как мертвец. Давай-ка тоже чайку.

Данька только теперь почувствовал, что весь в испарине и во рту ужасно пересохло, и кивнул. Стакан с чаем удалось поднять со второй попытки – в первый раз он все расплескал.

На дрожащих ногах он опустился на соседний пуф. Пантелеев смотрел в потолок. Данька сделал глоток, другой и позвал:

– Пантелеев.

– Что?

– Ты крутой.

Пантелеев повернул голову, медленно, с усилием, словно застудил шею.

– Моя мать – глава Отдела аналитики, – сказал он. – Отец – ведущий аналитик. Я тут уже третий год, и каждый раз я приезжаю на каникулы и получаю звездюлей за то, что тупой и ничего не умею. Отец уже год со мной не разговаривает. Сказал – пока не возьмешься за ум, ты мне не сын.

– Отстой.

– Да, – Пантелеев моргнул. – Может, теперь он согласится признать, что я ему сын, а не хрен с горы.

– Может, – сказал Данька. – Прости, не могу соврать, что понимаю. У меня нормальный отец.

Поль хлопнул в ладоши и скомандовал:

– А теперь меняемся ролями и играем еще три минуты. Кому уже хочется убить оппонента, поднимите руки и не продолжайте, пока я к вам не подойду.

Данька поднял руку.

– Я выйду, ладно?

Поль махнул рукой.

– По школе только не шастай.

– Не буду.

Шастать он не собирался.

Собирался найти Аню.

Манипуляция «веди меня, дорога» за много лет стала притчей во языцех. Кто-то шутил, что это – самый дешевый способ найти приключений на одно место, лучше собственной глупости и алкоголя, кто-то всерьез считал, что применять эту манипуляцию раз в день должен каждый, кому на свою жизнь не плевать. Артемьев, например, утверждал именно так. «Мы, – говорил, – и так каждый день надоедаем судьбе своими «хочу» да «подай», строим ее, пинаем, эдакие диктаторы. А «дорога» – это чудо, а не манипуляция. Это ты игру предлагаешь – подкинь, судьба, мне веселого да полезного. И она подкинет, вы не сомневайтесь, и всегда именно то, что нужно. От радости, правда, не все потом пляшут, но так иногда нужное – это не сласти и подарки, да?».

– Веди меня, дорога, – прошептал Данька, глубоко вздохнул и пошел наугад – направо.

Направо, налево, мимо спортивного зала, откуда слышны крики и удары, на этаж вверх, на этаж вниз. За десять минут ему не встретилось ни одного идеолога – иногда он поворачивал за угол и видел, как скрываются их черные одежды за следующим поворотом, иногда замечал их издалека, но они его – нет. Судьба проложила дорогу запутанную, но надежную – и в конце концов вывела его к коридору первого этажа, заставленному кадками с цветами и пахнущему землей.

– Знаешь, я почти уверен, что ты – Волшебник, – сказал Алим.

– Надо же. А я почти уверена, что ты – кретин, – ответила Аня.

Даньку спасли растения. Из огромного горшка, треснувшего с одной стороны, поднимался, топорща листья, внушительный фикус, а в соседнем кривилась пальма с уродливым раздутым стволом, зато листьев у нее хватило бы на три деревца. Фикус и пальма спрятали его надежно: не заметишь, если не подойдешь вплотную, а Алим и Аня стояли метрах в пяти и были заняты тем, что прожигали в друг друге дырки.

Алим улыбался, Аня – нет.

– Ты боишься, – сказал он. – Значит, я угадал.

– Боюсь, – серьезно кивнула Аня. – Психов всяких. Сначала у них паранойя, а потом у тебя нож в печени.

– Брось. Ты ведь только что оживила… Какое-то дерево.

Он махнул рукой, и Данька, выглянув, увидел пышное деревце, пестреющее не распустившимися еще бутонами. Было ли оно таким утром, он не помнил. Он вообще редко тут ходил. Аня фыркнула.

– Это роза. Ну оживила, и что? Как будто ты не можешь.

– Мановением руки? – рассмеялся Алим. – Не могу. Никто не может.

Аня вздохнула. Она стояла перед ним, сцепив руки в замок, ровная, невероятно красивая в этом черном платье по щиколотки. Данька еще помнил, как она сутулилась, как неловко иногда двигалась, проклиная свои длинные руки и ноги, прятала все это за огромными свитерами, а теперь она стояла – сбитая с толку, но не испуганная. Смотрела на Алима, как на дурачка.

– Ладненько, – сказала покладисто, – вы не можете, я могу. Специализация у меня такая – мановением руки делать то, что левая пятка захотела. Ты впечатлен, понимаю, жизнь такими знакомствами простых смертных не балует, но свои шизофренические идеи оставь, пожалуйста, при себе.

– Я впечатлен, – согласился Алим. – Больше всего – тем, что ты сделала с Департаментом, зданием мэрии и еще десятью объектами по всей стране. Честно говоря, это потрясающе.

– Обратись к врачу. Это наверняка лечится.

Стукнули каблуки – Аня развернулась уходить, но Алим схватил ее за руку.

– Падший говорил, что наш творец – девчонка, – сказал тихо. – В последний раз, когда я его видел. Случайно сказал «волшебница», потом поправился, но понять нетрудно. Давай поговорим честно? Я – Маркиз. Там.

– Отпусти, – еще тише сказала Аня, и даже с трудом различив ее слова, Данька услышал: ей страшно. Алим отступил на шаг. Аня прижала руку к груди, закрыла глаза. – Идиот, – выдавила. – Меня нельзя хватать. Я могу тебя убить и не заметить. Хочешь суицида – иди вены режь.

Алим смешался.

– Подожди… – и вдруг выдохнул: – Черт. Прости, пожалуйста. Я не подумал. Ты совсем недавно начала учиться?

– Не твое дело, что и когда я начала.

– Прости, прости. Кажется, я так рад встрече с тобой, что совсем не могу включить мозги.

– Я вижу. – Аня распахнула глаза и медленно опустила руки, так же медленно выдыхая. И хмыкнула. – Прямо-таки образцовый член оппозиционной тусовки. Ни мозгов, ни инстинкта самосохранения.

Алим замер – и через мгновение рассмеялся, светло и искренне.

– Как же отлично, что это все-таки ты.

– Ага. Насладись этим сполна. Все равно утром ничего не вспомнишь. И не надо на меня так смотреть, я это не контролирую. Просто не люблю свидетелей, а дальше все происходит само собой.

Алим, казалось, ничуть не огорчился.

– Значит, мы познакомимся еще раз. Или несколько раз. Разве это плохо?

– А ты оптимист, да?

– Нет, – искренне сказал Алим. – Но если ты что-то не контролируешь, глупо обижаться. Лучше попытаться извлечь максимум пользы, пока я не проснулся с амнезией. Встретимся вечером?

– Вечером?

– В одиннадцать. Я знаю отличный чердак и отличного охранника, который никогда не проверяет, на месте ли ключи от люка на крышу.

Прогремел звонок. Аня помедлила, внимательно разглядывая Алима – скепсис, ирония, тысяча не произнесенных шуток, как же, оказывается, Данька по ней соскучился. Наконец, она дернула плечом и бросила:

– Ладно.

Алим смотрел ей вслед, и улыбка все не сходила с его лица.

– А ну-ка зайди ко мне, – сказал Игнатов так тихо, что Поль скорее угадал его слова, чем услышал.

В столовой гудели и переговаривались, звенели вилками, опрокидывали стаканы с компотом, двигали стулья – все так, как и в тысячу дней до этого, только то и дело кто-то оглядывался на вход: появятся эти черные? Но идеологи своим присутствием столовую не радовали, и Поль полагал, что и не порадуют – до звонка оставалось четыре минуты, и выявлять смутьянов и неверных скоро стало бы просто не из кого.

Сверкнув глазами, Игнатов разжал хватку коршуна и ушел.

Поль потер руку. Оглянулся на пустеющую столовую и, с сожалением признав, что следить ему тут не за чем и поели уже и все его поднадзорные пятиклашки, и вся его группа, и никаких драк и споров прямо сейчас не разгорается, вздохнул и отправился вслед за Игнатовым.

– Знаешь, мой мальчик, – сказал Игнатов, вдавливая сигарету в пепельницу, когда Поль закрыл дверь, – я все сильнее уверяюсь, что допустил в свое время одну фатальную ошибку. Выбрал гуманизм, а не старое проверенное ремнем по заднице.

Окно захлопнулось с таким дребезгом, что показалось – сейчас брызнет во все стороны стекло.

Не брызнуло.

– Ну, и что ты молчишь? Ничего мне объяснить не хочешь?

– Хочу. Но дайте секунду, а то боюсь, если я скажу, что у меня все под контролем, вы меня убьете.

Игнатов застыл с пепельницей в руках.

– Это ты со мной сейчас шутишь? Мне, может, с тобой тоже пошутить? Мой дорогой, то, что ты каким-то чудом до своих двадцати с чем-то там вымахал, мне совершенно не помешает прямо сейчас изменить своему принципу не бить учеников. Ни разу пальцем не тронул – так сейчас за все разом выдам. С процентами. Ты что мне тут вообще решил устроить, публичный суицид?

Поль устало улыбнулся. И сказал:

– Виктор Семенович. Я сяду?

– Что хочешь, то и делай, – проворчал Игнатов и грохнул пепельницу на дно ящика. Закрыл с громким ударом. – Тебе же, видно, вообще ничье мнение не указ. Скажу тебе сесть – так ты стоять останешься, скажу «стой» – ляжешь тут в позе морской звезды. Вообще не понимаю, нахрена я тебя столько лет воспитывал. Чтобы ты теперь у меня тут дурью маялся?

– Я перестаю понимать, злитесь вы по-настоящему или в шутку, – признался Поль.

– По-настоящему, по-настоящему, – успокоил его Игнатов. – Представить себе не можешь, насколько. Не выкурил бы сейчас три сигареты залпом – натурально бы прибил тебя на пороге. Ты какого черта на своих занятиях творишь, мать твою налево?

– Стандартное упражнение. Повышаем осознанность, находим внутренние опоры, вся вот эта муть. Ну, кое-что вышло из-под контроля, но там вопрос времени был. Мальчишка скрытный, все в себя прячет и копит – не могло не взорваться.

– То есть, у тебя там еще и что-то взорвалось.

– А, вы не знали…

– Не знал. У меня пока на тебя одно официальное заключение – о том, что ты программу по своему выбору меняешь и семиклашкам впариваешь задачки для выпускников. То есть, расшифровываю, ни черта в своей работе не смыслишь и зачем-то на детях ставишь сомнительные опыты, а значит, нихрена не компетентен и опасен. Ты мне скажи: я тебе говорил, что тебе нельзя косячить?

– Виктор Семенович…

– ГОВОРИЛ ИЛИ НЕТ?!

Стопка бумаг спорхнула на пол стаей потревоженных птиц. Покатились по столешнице карандаши, подпрыгнула и завалилась на бок стопка книг. Поль остро ощутил, что стоит на границе, и любое его слово сейчас может обрушить землю под его ногами. Уверенность слетала с него, как слетает дорожная пыль с плаща путника, застывшего на продуваемом всеми ветрами плато.

– Говорили, – Поль опустил взгляд и я тяжело вздохнул. – Но… Упражнение ведь нормальное. Я вообще не собирался им давать друг к другу применять хоть что-то выше первой ступени. Так, основные навыки. Научатся различать чужое воздействие – уже хорошо. Это же идеологи, Виктор Семенович. Вы же знаете, как они действуют.

Игнатов сложил пальцы домиком.

– Ну, и как?

Поль встретил его взгляд, не дрогнув. Что тут, в конце концов, смешного?

– Виртуозно и на низких ступенях. Захочешь – не подкопаешься, если только ты не конченый шизофреник и не привык голоса в голове по именам называть. Их же тут целая толпа, Виктор Семенович. Если они не начнут использовать эти свои штуки, это будет даже смешно.

– А скажи мне, мальчик мой, как давно ты стал экспертом по работе идеологического ведомства? Я уже даже не спрашиваю, откуда ты взял эту ересь про какие-то виртуозные низкие ступени.

– Ну, скажите еще, это сказки.

– Не сказки. Но ты хоть представляешь, сколько надо маяться, чтобы незаметно подменить в мировосприятии человека одно другим, и при этом оставить рассудок целостным? Где таким занимаются, знаешь? На последнем этапе коррекции, если промыть мозги иначе не получилось. Процент успеха какой, знаешь? Двое-трое из ста. Так что лишнего не придумывай. Заграбастать наших буйных детенышей им никто при случае не помешает, но эта твоя идея про массовую промывку мозгов, извини меня, откровенный бред. Не говори, что ты устроил эту акцию бунта против учебной программы именно поэтому.

Поль промолчал.

Нет, не поэтому. Точнее – не только поэтому. Конечно, он понимал, что никакого зомби-апокалипсиса тут не случится. Идеологи не промоют мозги всем сразу, не запустят в коридоры дурманящий газ – но и без этого оставалось слишком много способов воздействовать на кого-то, если ты наделен правом на вседозволенность.

«Что в мыслях, то на языке» – на низком уровне человек просто не может не пробалтываться, на высоком – не сможет замолкнуть, испытывая физическую боль от умалчивания хоть чего-то, что мелькнет в голове.

«Верь мне» – на низком уровне симпатия, на высоком – нездоровая, непрочная, но привязывает к манипулятору тройным узлом.

«Зеркало вдребезги: кто ты теперь?» – очень много аналогов, но вот этот вариант, про осколки, гарантированно вводит в состояние сомнения во всем. Полю как-то стало интересно – в его одиннадцатом, и он попросил приятеля применить на нем. Поль проходил в апатии неделю, пока Игнатов не заподозрил неладное.

Этот эксперимент был не единственным – Поль хорошо знал, как тяжело иногда различить воздействие, даже если ты его ожидаешь. Дети перед идеологами были практически беззащитны, и это было неправильно. Он мог бы сказать это вслух – но ведь Игнатов и так это знал.

– Вы очень хорошую речь сегодня произнесли, – вместо этого сказал Поль, и Игнатов помрачнел еще больше. – Ничего не нарушили и сказали именно то, что хотели, и если кто-то нежелательный увидит второе дно, всегда можно удивиться и сказать, что им померещилось. Разве не могу я сделать то же самое? Всего одно упражнение вне программы, неужели это так…

Игнатов встал.

– Может, я в прошлый раз недостаточно доходчиво объяснил. Слишком быстро говорил, или слишком тихо, уж не знаю. Что ж, послушай-ка еще раз. И запиши: у тебя нет права не то что на ошибку, а даже на то, чтоб не вовремя чихнуть. У меня – есть. Я тоже на карандаше, но я бывший член верхушки и все еще располагаю некоторыми связями. Ты – нет. И если ты не перестанешь лезть на рожон, я тебя уволю. Чтоб не рвался назад – по статье. Повод найду. Ясно?

– Не уверен, – честно ответил Поль. Во рту пересохло. Это что, шутка такая?

Но Игнатов смотрел на него предельно серьезно.

– Не уверен? Повторяю: или угомонишься сам, или помогу. Я могу говорить какие угодно речи, когда угодно, кому угодно. А ты должен быть паинькой, мой мальчик. Потому что у тебя дети и ответственность.

– А у вас – школа.

– Ничего. Олег подхватит, если что. Или Элеонора. Есть, в общем, кому, – произнес Игнатов так равнодушно, что Поль чуть не взорвался.

Игнатов подошел и положил руку ему на плечо.

– Злиться не надо, – сказал неожиданно мягко. – Ты уже, конечно, вырос, но ученик есть ученик, и нарваться на серьезные проблемы я тебе не дам. Так что уясни мои слова и иди отсюда. Без тебя мне, что ли, проблем мало.

Поль остался сидеть.

– Как они узнали?

– Кто? – вздохнул Игнатов – и неожиданно разлохматил ему волосы, задумчиво и словно случайно, как не делал уже лет десять.

– Идеологи.

– Ты меня сегодня поражаешь. У нас двери не железные. Встал, послушал – и все.

– Так просто?

– Так просто.

– Знаете, – сказал Поль, – вам нужно перестать относиться ко мне, как к своему ученику. Потому что я не уверен, что смогу делать все так, как вы говорите.

– Ну что ж. Значит, придется мне тебя все-таки уволить.

– Почему вы мне запрещаете делать то, что сами делаете?

Они говорили теперь так, как говорили в его шестнадцать. Кабинет, наполовину задернутые шторы, теплый свет от ламп – и утром, и в середине дня, Игнатов ненавидел уличную серость и тусклое осеннее солнце; легкий запах сигарет, иногда – музыка из старого приемника, иногда – чашка сладкого некрепкого чая. В шестнадцать Поль наконец-то научился все это ценить по-настоящему и прекратил мучиться от каждого ироничного слова, прилетевшего по больному. Наконец-то вырос достаточно, чтобы не распаляться, не вскакивать, не начинать вопить. Тогда они стали разговаривать вот так – тихо и про серьезное, и ничего не полыхало и не звенело.

– Потому что, мой милый, – Игнатов стоял у него за спиной, и голос его лился сверху, как голос какого-то древнего божества, снизошедшего до ушей смертного, – что дозволено Юпитеру, то не дозволено тебе. В двадцать пять полагается наслаждаться жизнью, любить женщин, учиться, дышать не успевать. А не заканчивать свои дни в коррекционном отделе. Я тебя, что ли, не знаю? У тебя и там мозги не включатся, упрешься и получишь по полной. Так не годится.

– Пострадаю я – это как стена в доме обрушится. Некрасиво, надо чинить, но не смертельно. А если вы – рухнет все сразу.

– Это ты думаешь, что рухнет. Я в твоих глазах все еще больше, чем есть на самом деле.

– Может быть, – не стал спорить Поль. – Но вы видели, как на вас сегодня смотрели на линейке? Не с ужасом ведь, не со страхом. С доверием. «Этот мужик точно знает, что делает». Они были согласны слушать гимн, слушать Закон, стоять в строю – все, не только дрессированные ученики Яшкина! И представьте теперь, что завтра на линейку выйдет перед ними кто-то другой. И окажется, что того, кому они доверяли, в кого верили, уже пожрал невидимый монстр.

Игнатов похлопал его по плечам и отошел. Чиркнула зажигалка.

– Я двадцать лет потратил на то, чтобы в этом месте не боялись монстров. Считай, что грядет экзамен – удалось мне или нет. Потому что если после моего ухода все рухнет, это будет значить, что я двадцать лет пропинал балду.

Оконная ручка повернулась со скрипом. Игнатов курил, ссутулившись на подоконнике, и Поль вдруг явственно представил – часы отсчитывают минуты, дни, недели, а там, где дороги вьются вокруг мелких городов, тихих и как будто пряничных, а не настоящих, с цветными крышами, низкими домами, скрипящими старыми каруселями, залитыми медовым светом набережными, – там в переплетении нескольких дорог какой-то упрямец в шляпе фокусника выдувает огромный мыльный пузырь. Шар парит, переливается, застывает над крышей спящего трехэтажного здания, еще молодого, из яркого красного кирпича – и опускается на него, чудом не лопаясь, и принимает в себя. Солнце уходит, и мыльная пленка отливает красным. Время идет, и ни ветру, ни морозу не удается уничтожить эту смешную, дурацкую защиту. Мир кругом меняется, делается жестче, злее, поет одно, творит другое – и только там, внутри пузыря из мыльной воды, все остается по-прежнему. Мир темнеет, а там, внутри, воздух напоен солнцем. Светящееся окно в мертвом городе.

И когда невидимая игла все же проткнет пузырь и весь этот свет хлынет наружу – мертвое сожрет свет без остатка.

– Иди к детям, – сказал Игнатов, и Поль вздрогнул. – Но учти, я не шутил. Будешь нарываться – уйдешь.

– Хорошо, – сказал Поль.

Игнатов чертыхнулся, выпуская дым. Он, конечно, услышал правильно. Это определенно было не «хорошо, не буду».

– Я часто сюда прихожу в последнее время, – сказал он. – Не что-то грандиозное, конечно, и сейчас уже прохладно, но если нужно место без людей – это то, что нужно.

И правда – то, что нужно.

Со стороны казалось, что в воздухе парят светлячки. Покачиваются на ветру, кружатся, моргают, но сверкали, конечно, нанизанные на леску диоды. Свисали с антенн, с краев чердачного домика, с натянутых крест-накрест веревок – желтые, синие, зеленые.. Старая скамья косила на одну ногу, на провисающую сторону ворохом были навалены подушки.

На полу горел огонь – в маленьком колодце, выложенном из круглых крупных камней, и прямо в огне стоял черный закопченный чайник и выпускал пар из носика.

– Конспирация – не твое, да?

– Не могу согласиться, – улыбнулся он. – По правде говоря, я неплохо умею скрывать то, что мне нужно скрывать. Но в данном случае я просто решил… Не заморачиваться, наверное. Подумал – в конце концов, если это место найдут, мне всего лишь влетит за нарушение техники безопасности. Его не нашли. Сядешь? Тут довольно неплохо.

Аня уже знала его имя – Алим. Имя, фамилию, дату рождения, имя матери, причину смерти отца – в электронной системе, доступ к которой подразумевало членство в комиссии, к каждому личному делу прилагалась фотография. Аня нашла нужную за минуту и долго смотрела в улыбающееся лицо, прежде чем открыть данные.

Не стало ни понятнее, ни легче.

Скамья оказалась мягкой – видно, под одеяла он положил какой-то матрас. Посидев немного, Аня плюнула на приличия, скинула надоевшие туфли и села, подогнув под себя продрогшие ноги. У огня Алим уже наливал в кружку в горошек что-то из чайника. Пахло лимоном и мятой. Ужасно хотелось съехидничать, что как-то подозрительно их встреча на крыше похожа на оппозиционное свидание, но Алим вручил ей чашку, коротко улыбнувшись, и язык не повернулся.

«Запомни три имени, – говорил Падший. – Мое – потому что я в нашей шайке-лейке как-никак главный, и есть у меня руки, левая и правая – Ядвига и Маркиз. Ее ты уже видела, она – мои глаза и руки там, куда смертных не пускают. А Маркиз – пацан еще из первых, очень толковый. Что я знаю, то и они».

Все это был какой-то фарс – этот Падший, скрывающий лицо за дурацким черным шарфом, все эти их прозвища, за которыми прятались детишки иногда младше самой Ани. Все эти Гермесы, Вороны, Волки, Демоны и черт знает кто еще – их всех хотелось назло называть по именам, Аня и Падшего называла только по имени – Кириллом, потому что она знала его, а он знал ее, и дурацкое «Волшебница» от него раздражало неимоверно. В первый раз Аня у него спросила прямо: вы что вообще делаете, революцию затеваете или утренник? Падший засмеялся, взял за руку – и вырубился на полчаса, потому что Аня ненавидела, когда ее трогают. Детишки Падшего тогда обалдели до того, что один даже разревелся, вопил, как умалишенный, «ты его убила!!», пока Падший не открыл глаза и не попросил заткнуться. И сказал Ане – вот если ты меня убьешь, заканчивать революцию будешь сама, знаешь ли. А не боишься, спросила она, что я сдам тебя и всю твою малышню?

Он спросил: а ты сама-то не разучилась еще бояться? Нет? А зря.

– Я сяду рядом?

– Это твоя скамейка. Хоть пляши на ней, мне-то что.

Смех у Алима был тихий и мягкий, как шелест травы, и это бесило так же, как и нравилось.

– Можно я честно скажу? – он понюхал чай, но пить не стал. – Я вообще-то не знаю, что сейчас говорить. У меня уже месяц нет никаких контактов с Падшим. Можно через Ядвигу попытаться, но она тоже в шатком положении, опасно. Когда мы виделись в последний раз, мы только начали планировать то, что ты недавно сделала. Что там сейчас, я совсем не знаю. У нас был план на случай, если первая демонстрация не сработает… Много планов, честно говоря. И мы не очень в них сходились.

– Говори прямо, – мрачно предложила Аня, шумно отхлебывая чай. Язык обожгло, но она мужественно сглотнула и только потом вдохнула холодный воздух ртом. – Не «не очень сходились», а «этот говнюк мечтает все взорвать к чертям».

– Да, – кивнул Алим, – этот говнюк мечтает все взорвать к чертям, и это в некотором роде проблема. Он неплохой, просто… Радикальный.

– Опять миндальничаешь. Это называется «тупой псих».

– Ну, признайся, ты бы не стала помогать тупому психу.

– Ты меня видишь второй раз в жизни, а уже сделал какие-то выводы?

– Я неплохо разбираюсь в людях.

– Вот оно что. Ну, давай, угадай тогда: сколько человек я убила, прежде чем пришла к тому, что тупой псих – это не такой дрянной вариант?

Алим улыбнулся и аккуратно коснулся ее руки пальцами, выравнивая чашку.

– Чай проливается. Не обожглась?

Аня посмотрела на него, как на идиота.

– В русскую рулетку хочешь поиграть? – и отвела руку. Алим перестал улыбаться.

– Я думаю, ты не убила ни одного.

Захотелось швырнуть чашку об пол и уйти. А перед этим – отменить к чертям эти огоньки, эту крышу и этого человека. Аня стиснула чашку пальцами и закрыла глаза.

– Заткнись, – приказала, угадав, что он сейчас опять распахнет рот. – Заткнись и дай мне минуту. Черт, черт, черт возьми!

Конечно, ее бы не выпустили в люди, если бы она не умела возвращать контроль. Она умела. Пара вдохов, пара выдохов – и желание уничтожать, срезать под корень и испепелять все, что не угодило, сменится привычным равнодушием. И руки перестанут дрожать.

Когда она открыла глаза, он стоял над пламенем, высокий, задумчивый, и прижимал к груди чашку.

– Ты не убила ни одного, – повторил, не поднимая головы, – потому что что бы ты ни совершила там, где они тренируют творцов, это было не твое решение.

– Спасибо, доктор Фрейд. А то без тебя не пришла бы к этому наисложнейшему выводу.

– Иногда полезно услышать со стороны.

И чем его, интересно, так увлек огонь? Аня сверлила его взглядом долго, и наконец он поднял голову, моргнул и коротко улыбнулся.

– Извини. Мы, кажется, остановились на том, что у Падшего не лучшие планы.

– Его главный план – разломать и создать заново, – небрежно повела плечом Аня. – Мечта, великое таяние, спит и видит. И что? Даже не оригинально, да и перспективы – дерьмо. Выкосит Департамент – кто на их место встанет? Он сам, что ли? Да не смеши.

– Ну, он все-таки признает, что можно не рубить с плеча.

– Ты с ним и впрямь давно не общался. Сейчас его идея-фикс – убить президента и десяток каких-нибудь министров. Останавливает его только то, что я его шлю в задницу – устала, мол, Кирюша, прости, пока никак, да и план твой дерьмо. Я его козырь. Бесится, но терпит.

Алим задумчиво посмотрел в небо. Бледные звезды, перистые облака.

– Нам с тобой очень повезло.

– Ха. Ха.

– Я серьезно. Окажись на твоем месте кто-то с не такими твердыми принципами... Все бы уже горело, и было бы совсем не смешно.

Аня засмеялась, запрокинув голову. Твердые принципы. О да, да. Твердые.

– Ничего ты пока не знаешь про принципы, – сказала она. – Ни ты, ни Кирилл. Никто ничего не знает и не узнает. Не надо мне льстить.

Шульц прижимала к голове мокрое полотенце и выглядела так, словно сейчас лишится чувств. Нетронутая чашка чая дымилась на столике, на блюдце скромно возлежало откушенное печенье. Песочное, с ягодной начинкой.

– Это просто неприлично, – сказала Шульц, закатывая глаза. – Просто неприлично! Я могу понять определенную подачу, какие-то акценты, да боже мой, все мы знаем, как использовать сухую информацию в своих целях, не маленькие же дети, вся эта чертова педагогика – сплошная манипуляция, мы тут с вами вообще, знаете ли, знатоки по части того, как детка лапши навешать и пробудить в них светлое и доброе…

– А я думал, мы воспитанием занимаемся, – вздохнул Поль. – А где еще такое печенье?

– Это последнее, – Шульц посмотрела на него одним глазом и уронила голову на спинку кресла. – Нет, я в настоящем шоке. Американцы, оказываются, на нас манипулируют там из своей Америки! Немцы шпионов на границу засылают! Давайте еще детям расскажем, что весь Китай хороводом по границам нашим выстроится и давай круги нарезать, приговаривая «умрите, несчастные»! И что ты смеешься?!

Смеялся Игнатов. Закрыв лицо рукой, нервно и от души.

– Китайцы? – выдавил он. – Китайцы, Элеонорочка, не главная наша напасть. Малышам сегодня знаешь что рассказывали? Очень задорно, кстати, провели урок, эта их девочка молоденькая вела, очень драматично получилось… Вот представь ты: сидят эти малышата, от горшка два вершка, а им слезливую историю про лисичку, попавшую в капкан, вещают. И еще картинки на проекторе включают, где натурально лиса с лапой в ловушке, полудохлая уже. И эта девонька им: детишки-детишки, поможем лисичке или пусть помирает в муках? Эти там все ревут, кричат «поможем, поможем», а она им – да, поможем, потому что мы молодцы и у нас принято исправлять плохое и творить добро, а в других странах не принято и лисичка там бы уже того. Давайте, дети, гордиться, что мы живем в такой прекрасной стране.

– Эта девица и ко второму классу приходила, – мрачно поделилась Оля. – Когда я сегодня заменяла Веронику… Шавку им принесла для демонстрации.

На коленях у нее, закутанный в шерстяной шарф, дремал лохматый беспородный щенок. Наружу торчал только нос и кончик лапы с мягкими темными подушечками.

– Только у него лапа была сломана. Скулил, бесновался. Не удивлюсь, если они сами ему эту травму и организовали. Не искать же по всему городу раненого щенка, да? Уроды моральные. И сказку в детские уши льют всю ту же – у нас никто, ха-ха, мимо не пройдет, поможет щеночку, а в ужасном огромном мире всякие злые люди типа швейцарцев и не подумают вмешаться. Вы же слышали, дети, что в их этой кошмарной-ужасной Швейцарии от системы манипуляций совсем отказались. И щеночки страдают... Они там вообще на голову здоровые, нет?

– Нет, – Игнатов все еще тер лицо ладонью, словно надеялся снять с себя скальп и на этом основании уйти к черту в отпуск, – нет, Оленька, какие еще здоровые. Им Союз второй год покоя не дает со своими нововведениями. Отпустить вожжи – это же с ума сойти можно, удивительно, что мир еще стоит.

Тишина повисла тревожная и радостная – в обычное время Игнатов воздерживался от любых комментариев в адрес государственной политики и от обсуждения мировых новостей тоже, да и излишне болтливым сотрудникам делал замечания. Услышать от него такой откровенный комментарий было событием почти невероятным. Яшкин даже одарил его тяжелым взглядом, но Игнатов отмахнулся:

– Не говори ничего. Слаб, каюсь. Лимит опасных речей исчерпан, спасибо за внимание. Где вообще все, мы совещание начинаем или как?

– Нет Вероники, – сказала Оля, – с ней еще разговаривают.

– Хм, – сказал Игнатов, и снова установилась тишина.

Поль почесал заросший щетиной подбородок. Он уже несколько недель не успевал побриться, и в последнее время ему даже стало нравиться, как он выглядит – «как юный каторжник», пошутила Шульц. А может, дело было вовсе не в том заросшем мужике, которого он видел теперь в зеркале, а в том, что ему в принципе стало как-то легко. Как каторжнику, которому так и так кончать на виселице, так и что уж теперь. Утром он сказал что-то такое Игнатову, и тот влепил ему подзатыльник – на глазах у каких-то детей, между прочим, но Поль и на это подумал «что уж теперь» и пригладил волосы.

Он отлично замечал, как на него смотрит идеологическая комиссия, и уже успел представить, как скоро будет звонить матери и каяться, что летом не приедет ее навестить. «Почему же, мой птенчик?». Потому что буду немножко в тюрьме, ма. Обычная, знаешь ли, история. Вон как у брата Вероники.

Веронику он застукал буквально вчера. В спортзале, рыдающей на горе матов, с бутылкой виски. В дурацких желтых тапках в виде улыбающихся пчелок. Она прикладывалась к горлышку, размазывала по лицу слезы и все пыталась расплести закрученные в баранки косы, но руки не слушались. Поль спросил, помочь ли, и минут пять пытался расплести этот кошмар, а Вероника смотрела на него пристально и нетрезво, и кончилось все тем, что они целовались, а потом Вероника показывала ему фотографии. Телефон дрожал у нее в руках, и Поль запомнил того паренька с экрана довольно плохо. Какой-то блондин, то с высунутым языком, то строит рожи, то позирует с карандашами в ноздрях. Вероника называла его «Кирюшка». И говорила, что девять лет считала его мертвым, а оказалось – жив и подвиги его в новостях показывают.

– Давайте, что ли, начинать, – предложил Игнатов. – Времени не так много, а на повестке распределение. В пятницу уже Принятие, мы и так припозднились.

Стали стягиваться к столу. Шульц с помощью Артемьева поднялась с кресла и с видом мученицы рухнула на стул. Яшкин выкинул за окно окурок и отодвинул стул с таким грохотом, словно мечтал металлическими ножками вырезать на полу какое-нибудь выражающее слово.

Сегодня собирались только наставники. Веронику позвали, потому что она приглядывала время от времени за пятиклашками и могла поделиться наблюдениями – кто плаксив, у кого шило в заднице и кому нужен наставник посильнее, кто с кем дружит, а кого лучше разделить. Из года в год дети приходили на вечер Принятия, считая, что это они делают главный выбор, но на деле решали, как всегда, взрослые.

– Списки, – Игнатов швырнул на середину стола стопку листов. – Мальцов шестнадцать человек, вас четверо, вот и давайте их раскидаем поровну в этот раз. Да, да, мой дорогой Роберт Всеволодович, не надо делать такое лицо, и вам пора.

– Да я уж на покой собрался, – вздохнул Артемьев. – Витенька, мне скоро девяносто лет, ну куда мне.

– Вам девяносто через пятнадцать лет стукнет, так что не надо тут, – отрезал Игнатов. – Поехали. Первый у нас Асташкин. Степан. Поль, давай ты, два месяца за ними смотришь.

Поль вспомнил Степана – коротышка, тонкие очки, нос распущенной картошкой, самомнение с небоскреб.

– Хороший ребенок, – он пожал плечом. – Задирается, правда, все мы для него – пыль на его сапогах, но так-то он не прочь и поболтать с пылью, и ерундой какой заняться. Умный, язвительный, с пьедестала спустить – и хорошо.

– Обожаю засранцев, – фыркнула Оля. – Давайте мне.

– О, есть проблема, – спохватился Поль. – Он еще немножко сексист. Не хочет к женщине.

– Жизнь полна разочарований, – изрек Игнатов, делая пометку в своем списке. – Придется ему это принять.

– Отец его тоже не хочет, чтоб его учила женщина.

– И ему придется. – Игнатов сегодня явно не собирался размусоливать и ткнул карандашом в следующее имя. – Дальше у нас Беляк Светлана. Помню ее, такая ушастая девчушка в очках. Я ее сначала за второклашку принял. Мелковата.

– Зато с характером, – улыбнулся Поль. – Отлупила Асташкина пеналом, взломала чердачный замок, сперла журнал у охранника, соседок своих так застращала рассказами про красную руку и детей-утопленников, что они спать полсентября не могли.

– Каких еще утопленников? – недовольно нахмурился Игнатов, словно все типичные детские страшилки были у него строго учтены и никаким утопленникам там быть не полагалось, ни детям, ни взрослым.

– Из душа в спортивной раздевалке, – пояснил Поль.

– Это который сейчас ржавый и закрыт?

– Ага. В восемьдесят третьем там порезали вены все выпускники разом, и с тех пор их души там стонут и воют. И кровь по стенам. А заставил их это сделать Злобный Марат, над которым долго издевались одноклассники, и он отомстил всем. Заманил в душ, вспорол себе вены и на силе всех не свершившихся волеизъявлений приказал им взять лезвия и прекратить жить.

– Да как они туда все влезли-то, там душ как сортир в деревне!

Поль развел руками. Детский фольклор не терпел никакой логики и существовал по принципу «чем жутче, тем лучше».

– С ума сойти можно, – вздохнул Игнатов. – Олег, давай тебе эту красотку с ее Маратом.

Яшкин кивнул. Он кивнул бы, казалось, на что угодно. Возьми девочку, станцуй на столе, прыгни в окно.

– Воронков, – изрек Игнатов и постучал пальцами по столу.

– Школа для буйных, – порекомендовала Оля. – Я думала, я его на идеологии убью сегодня. Ведут им лекцию, так этот засранец руку поднимает и – «а расскажите, как у нас казнят». Извините, говорю, а ему – сядь и заткнись. Так вы думаете, он заткнулся? Нет, опять руку тянет.

– Я так понимаю, ты с мальчиком иметь дел не хочешь, – предположил Игнатов, и Оля ответила просто и честно:

– Терпения не хватит.

– Вообще-то, – кашлянул Поль, – так вышло, что я пообещал Сашке, что возьму его себе.

– Я, помнится, высказался про это весьма однозначно.

– Да. Но Сашка очень хотел.

– Конечно, хотел. Он не идиот и знает, из кого ему легче будет веревки вить. Знает, что от Оленьки быстро огребет по самое не балуй, с Олегом вообще ничего ему не светит, а Роберт как человек старой школы его после энного каприза к месту пригвоздит и стой, пока не одумаешься. – Игнатов говорил очень мягко, но раздражение росло с каждым словом, и закончив, он с досадой шлепнул по столу ладонью. – Мальчик мой, ты что, идиот?

Оля – и та смотрела снисходительно, как на нашкодившего мальчишку. Артемьев вздыхал в потолок, Шульц макала в чай печенье и что-то бормотала. Правая ее рука как-то оказалась в руке Артемьева и покоилась там как так и надо. Поль выпрямился и скрестил на груди руки.

– Я понимаю, что мальчик сложный. Истеричный, неуправляемый, вот это все. Но я что-то не вижу, чтобы кто-то из вас тут был готов с ним возиться и его любить.

– Что-то не припомню слова «любить» в должностной инструкции, – сказала Оля. Поль криво ей улыбнулся.

– И ничего странного. Это вообще не твой конек.

– Ты давай тут не зарывайся, – вмешался Игнатов. – Особенным себя возомнил?

– Да ничего я не возомнил. Но вы сами подумайте, ну. Вот Оленька – будет на него орать, а потом и руки распустит, я уж знаю, прости. Этот тебя доведет. Роберт Всеволодович ему улыбаться будет и всю его показушность игнорировать, и неплохо бы, только с такими детьми игнор хуже побоев. А про Олега Алексеевича я, извините, вообще молчу. Посмотрите, чем история с Алимом кончилась, а Сашка еще похлеще, не станет делать вид, что он хороший мальчик.

Скрежетнул стул. Яшкин аккуратно задвинул его назад, развернулся и вышел, не сказав ни слова. Дверь тихо захлопнулась.

Игнатов помолчал, разглядывая список. Чиркнул карандашом.

– Ладно, Аполлон Дмитриевич. Забирайте. Испортишь все окончательно – не жалуйся. Поехали дальше – Горлюкова Варвара.

Поль ощущал, как пламенеют щеки и медленно наливается краской шея. Карандаш скользил в мокрых пальцах. Вкуса победы не было – только стыд. Оля демонстративно отвернулась, Шульц смотрела в чашку и улыбалась кружащимся чаинкам.

После ужина на дверях столовой появилась афиша. Большая, черно-белая, никаких излишеств. «19.30 – ДЕМОНСТРАЦИЯ ФИЛЬМА «СУДЬБА: ПУТЬ С ОТКРЫТЫМИ ГЛАЗАМИ», ПРИСУТСТВИЕ СТРОГО ОБЯЗАТЕЛЬНО». Ветров с Улановым тщательно осмотрели плакат, один – доедая хлеб, второй – помешивая сахар. Выносить из столовой еду и напитки запрещалось так же строго, как надлежало присутствовать на этом внезапном киносеансе, но Уланов воровал чашки регулярно и не думал прекращать.

– Я вот что думаю… – Уланов отхлебнул чай, и Ветров подхватил:

– Нафиг это все?

– Ага.

– Вообще не пойдем или потом свалим?

– Не, – Уланов качнул головой. – Поставят кого двери охранять, и никуда мы не свалим. Просто не пойдем.

Шумно хлебнув еще раз, он двинулся прочь от столовой, неторопливо вышагивая. Ветров примерился отвесить ему пинка, но он вовремя оглянулся через плечо и сказал:

– Только попробуй. Убью.

– Да куда тебе.

– А проверишь.

Идти им пока было особо некуда, и они плавно свернули к цветочной реакреации, где пахло как в оранжерее – землей, удобрениями и духотой. День, проведенный под цепкими взглядами мрачных идеологических хренов, вымотал всех, и теперь, оказавшись в месте, где никто за ним не следил – если только какой-нибудь оригинальный идеолог не прятался в горшке с пальмой, – они с наслаждением уселись прямо на пол, вытянув ноги.

– Дай хлебну, – Ветров, посидев спокойно пару секунд, попытался заграбастать чужую чашку, но Уланов, не расплескав ни капли, поднял руку над головой.

– Я личность, а это моя собственность, – сказал он.

– Ты маргинальная личность, насравшая на правила, – напомнил Ветров, – и чай казенный.

– Казенный, – кивнул Уланов. – И мой.

Полинка с утра завязала ему идиотский хвостик из челки, опоясав розовой резинкой, и он торжественно щеголял с ним весь день, как идиот, и теперь Ветров от досады вцепился в этот хвостик и дернул. Уланов мягко перехватил его за запястье.

– Тимофей Ветров. Если хочешь подраться, дай я поставлю чашку. Разобьешь – убью.

Вообще-то они тут ждали Филимонова, чтобы вместе с ним пойти и прижать к стенке Алима, и Ветров собирался первым делом отвесить ему поклон с воплем «приветствую Маркиза!» и посмотреть на его лицо потом, но Филимонова увели черные хмыри еще до ужина. Ветров рискнул догнать его на полпути и нагло спросить, куда он намылился, и Филимонов честно ответил: «Ко мне, кажется, мама приехала». Убивать его, кажется, никто не намеревался, и они терпеливо ждали, пока сеанс семейного общения закончится.

– Ну ставь свою чашку давай.

– Мне лень. Давай потом.

Уланов попытался отвести его руку в сторону, и Ветров благосклонно отпустил его челку, но перехватил запястье. Уланов приподнял бровь, но вместо того, чтобы поставить чашку и нормально подраться, сделал еще глоток.

– Ну эй. Что ты как придурок.

– Я как нормальный, – Уланов издал смешок, – это тебе вечно неймется. Что ты вот делаешь?

– Ничего.

– Ну и отпусти тогда мою руку. Чаек разолью сейчас из-за тебя.

– Тебе лишь бы пожрать под чаек, позорище.

– Да. Видишь, у меня в жизни есть цель.

– Хуель!

– Поэт ты хреновый, конечно. Не Пушкин.

– Я Лермонтов, – ухмыльнулся Ветров. – В душе моей холод и пустота, и лирика моя есть отражение содержимого моей души. Холодной и пустой. Сижу за решеткой, вот это все, сырость, орлы…

Интересно, если сжать его руку, он хоть ойкнет? Поморщится? А если сильнее? А совсем сильно? Уланов смотрел на него задумчиво и невозмутимо, а потом, когда что-то подозрительно хрустнуло, вдруг поставил чашку, так, что она зазвенела об пол, и свободную руку поднял к его, Ветрова, лицу. Очень медленно. И погладил его по щеке.

Чего?

– Лермонтов, – хмыкнул Уланов, поднимая чашку уже двумя руками – на запястье второй уже наливались синяки, и он рассматривал их с интересом. – Не выдержала душа хладная и пустая? Чего застыл-то? Говорю ж, мне и драться с тобой не надо, и так вон в нокауте…

– Не в нокауте.

– Нет?

– Нет. Уланов, ты того?

– Этого, – он уже откровенно заржал. – Да успокойся ты, Тимка. Даже если был бы, ты не в моем вкусе. Не затыкаешься, тупишь, и уши у тебя дурацкие. И веснушки мне не нравятся.

Ветров смущенно хмыкнул и на всякий случай немного отодвинулся – и лучше б этого не делал, потому что Уланов заржал еще обиднее и душевно похлопал его по плечу.

Послышался кашель.

– У вас тут все хорошо?

На них смотрел, задумчиво почесывая нос, Алим.

– Все хорошо, – кивнул Уланов, – тут просто Тимофей впал в кризис осознания своей ориентации.

– Сам ты… кризис! – рявкнул Ветров и уже примерился врезать гаду по лицу, но его окрикнул Алим:

– А ну тихо, у тебя рука в бинтах до сих пор!

– Вторая цела! – проворчал он, но бить с ближней руки было как-то неудобно, да и Уланов не прекращал смеяться, словно игрушка на заводном механизме, которую заклинило.

Алим подошел ближе – довольный, насмешливый, сияющий, как какой-то святой на идиотских старых иконах.

– Чо это ты труп перестал напоминать? – хмыкнул Ветров.

– То, – коротко ответил Алим, расплывшись в улыбке, и Уланов пояснил:

– Да это все та девчуля с крыши. Влюбился, наверное. На революционной почве.

Улыбка Алима выцвела, но не исчезла. Помолчав, он медленно помотал головой из стороны в сторону.

– Ах вы поганцы, – сказал с чувством. – Уши бы вам надрать. Тебе, Тимка, особенно. Нет, знаешь что? А ну иди сюда.

– У меня рука в бинтах!

– А я твою руку и не буду трогать.

Он замешкался, напрасно не приняв Алима всерьез, и спохватился, только когда тот вздернул его за шиворот и хорошенько встряхнул за плечи – не прекращая улыбаться.

– Вечно куда-то вляпываешься! – посетовал Алим, подкрепляя свою досаду символической оплеухой, а потом еще одной и неприятным, но безобидным щипком за ухо: – Шляешься после отбоя! Уши греешь, где не надо! Приключений на задницу ищешь, дурень!

От постыдного шлепка по заднице Ветров увернулся, и Алим воззрился на него, уперев руки в бока, как пацанья копия Фрекен Бок.

– Спать надо ночью, Тимофей, спать!

– Алим, – позвал Уланов. Он допил залпом свой чай и теперь вертел в руках кружку, не давая последним каплям упасть на пол. – Мы, вообще-то, собирались дождаться Даню, а потом найти тебя и заявить о нашей готовности вступить в ряды сопротивления.

– Что заявить, повтори?

Уланов поставил чашку себе на голову, подвигал пальцами, уравновешивая, и сложил руки на животе. Этот увалень с взглядом малолетнего мачо, лицо кирпичом, чашка в горошек на башке.

– Мы хотим в вашу оппозиционную шайку, – спокойно повторил он. – Уже клички придумали.

– Клички.

– Клички. Я буду Медведем, Данька – Отступником, вот этот придурок – Ураганом, а Полли – Санни дэй.

– Еще и Полли? Просто восхитительно. – Алим снял очки, протер стекла низом футболки. – И чего вы хотите, мои юные революционные друзья?

Уланов пожал плечами, и кружка попыталась скатиться набок. Он придержал.

– Не знаете, – заключил Алим. – Или не сформулировали пока? Ну, бывает, не все сразу. Что ж…

Он присел на корточки и поманил Ветрова рукой. Тот, все еще дуясь, нехотя опустился рядом. Алим сощурился, как опытный заговорщик, приобнял их двоих за плечи и спросил:

– Вы часом не охренели?

Уланов искренне задумался, прежде чем ответить:

– Да вроде нет. А что?

– А то. Умереть можно. В лагерь засунут, потом в интернат. Мама плакать будет.

– Моя – не будет, – лихо хмыкнул Ветров, и Алим неожиданно потрепал его по волосам.

– Будет, чудо ты неразумное. И моя будет, если что пойдет не так. И если вы про это готовы так легко забыть, наплевать, рыдай, мать, или с крыши прыгай, или решили, что дохрена особенные и вас точно пронесет, то идите вы все к черту.

Он наконец стал серьезным, и снова пролегли синяки под глазами, и Ветров поймал его взгляд – темный и решительный, и по спине побежал холод.

– Потому что шансы на «пронесет» минимальные, Миша. Минимальные, Тимка. У вашего Даньки особенно, да и вас не пощадят, если что. Это не игра вам.

В горле встал ком, и Ветров отвернулся. Взгляд упал на пыльный горшок, из которого торчал криволапый кактус. Он не звонил матери уже месяц, и она ему тоже. Может, у них там уже новый ребенок. Может, этот козел ее бросил. Может, она его. Может, он по ней даже скучает, но если она нет, то и пусть идет к черту, он тоже обойдется.

Не маленький.

– Алим, мы не идиоты, – как сквозь сон услышал он голос Уланова. – Ты сам-то когда в это вляпался? Сильно старше нас был?

– Да нет, – вздохнул Алим, – как раз такой же. И между прочим, мог бы сейчас третий год кашу по стенам размазывать в палате какого-нибудь интерната, если бы мама тогда не заволновалась и не позвонила Олегу Алексеевичу, а он не психанул от души.

– Вот видишь, какой ты умудренный опытом, – серьезно сказал Уланов. – Будешь нас не только вдохновлять, но и направлять. Можем даже лицо твое на футболках нарисовать, если хочешь. – И прежде, чем Алим открыл рот, продолжил: – Алим, я в мае должен был подохнуть, а моего лучшего друга на все лето засунули в исправительную колонию, и не был бы он хитрожопым жуком, он бы там и остался. Не надо, пожалуйста, меня отговаривать, я не повыпендриваться хочу.

Под потолком захрипели динамики, откашливаясь, и раздался звонкий голос Яны:

– Внимание! Всем пройти в актовый зал. Демонстрация фильма начнется через пять минут. Внимание! Всем пройти…

– Вы тут чего?

Из коридора вышел немного удивленный Данька – мрачный, с покрасневшими глазами, и уставился на них как на мышей, забравшихся в его кладовку. Уланов снял с башки кружку, впихнул Ветрову и поднялся.

– Ведем переговоры, – сказал, в два шага оказываясь рядом с Данькой и обхватывая его руками. – Успешно. Алим прочел нам лекцию о революционной безопасности. Я тебе потом расскажу.

Данька рассеянно обнял его в ответ и хрипло сказал:

– Ладно.

Школу украсили за ночь. Даньке и раньше доводилось видеть, как за какие-то жалкие часы расцветали на окнах тонкие алые узоры, похожие на орнаменты с корешков старых книжек с легендами, а лестницы оказывались увиты густой зеленью и живыми цветами. Это повторялось из года в год, но в этот раз Данька оказался не готов.

Может, потому что голова была забита другим – всю ночь, пока школа менялась, они сидели в комнате у Алима, сосед которого ночевал в женской части коридора, и Аня орала на них, не щадя голоса, и пару раз вмазала Алиму, который пытался ее успокоить. Может, потому что он сам то и дело вспоминал лицо матери, когда она спрашивала: «Данечка, ну как же ты так?», и на них смотрели – директор, Яшкин, парочка безликих черных.

Или потому что Аня в конце концов разрыдалась, и стены в комнате Алима поплавились, словно восковые.

Или потому что потом она, вытерев слезы, позвонила Падшему и представила ему их всех, и он улыбался, выслушивая их идиотские клички, и в самом конце попросил: поцелуйте за меня Вероничку.

В свои комнаты они вернулись под утро – и школа уже цвела и сверкала. Завтрак пропустили, но по традиции в день Принятия уроков не было, а на линейку их согнали только к полудню, когда выползли из спален даже самые ленивые. Читать Закон позвали Ветрова, и он читал – медленно, с драматичными паузами, растянул это удовольствие минут на двадцать, словил короткие аплодисменты и по возвращении в строй – подзатыльник от Яшкина. Идеологи ничего не сказали – но Данька увидел, как подрагивают губы у Ани.

Им весь день казалось, что они летают и что все просто не может кончиться плохо.

После линейки высыпали во двор, сыграть в футбол. За одну из команд вышли играть Игнатов и Поль, за другую – Яшкин, и вся школа, закутанная в шарфы и пледы, ревела на скамьях. Шульц расхаживала среди болельщиков, наливая желающим чай и прикрикивая «шапку надень, олух!» на самых закаленных. Данька не играл – сидел с Полинкой, грея ее руки в своих и переговариваясь с ней на английском (она хохотала и передразнивала, он не обижался). Остальные идеологи не пришли, и казалось, что их и не было никогда, а эта девчонка в черном – ну, просто старшеклассница, ничего такого. Мишка с Ветровым играли вместе, в команде Яшкина. Алим стоял за спиной у Ани и игрался с ее косами, пытаясь не улыбаться, но периодически наклонялся что-то ей шепнуть.

Команда Яшкина выиграла, всадив мяч в ворота противника на последних секундах, и Игнатов с Полем одинаково рухнули на колени в яростном отчаянии. Яшкина облепили его ученики, и он уходил с поля, одной рукой обнимая Ветрова, а другой – самодовольно ухмыляющегося Симонова.

Обед устроили праздничный. В столовку притащили проектор и включили кино – нормальное, а не вчерашнюю муть про дороги судьбы и гражданский долг. На столах появились чипсы, запрещенная газировка, кто-то даже приволок оливки и колбасу, и Шульц завела песню про санпин и кишечные инфекции, но никто не устыдился. Ветров приставал к Уланову, и все кончилось дурацкой дракой на задних рядах импровизированного кинозала, и их обоих вышвырнули прочь уставшие старшеклассники. Через пару часов Данька и Полина нашли их у Алима – тот сидел, обхватив голову руками, и повторял: «Господи, я спаиваю детей, мне стыдно». Ветров хлестал что-то из темной бутылки, Уланов мягко втолковывал, что они не просто дети, а дети с горящим духом и быстрым метаболизмом, поэтому ничего им от какого-то жалкого виски не будет. Аня сидела на полу у его кровати, и судя по ее невозмутимому гладкому лицу, спаивать ее Алим не постеснялся. «Чертовы дети, – сказала она не очень четко. – Не бойтесь, я вас защищу». «Защищу» ей удалось не с первого раза, но она очень старалась. Наверное, она имела в виду «от чего-то серьезного», потому что от гнева Яшкина, который заглянул к ним через час и узрел их всех и опустевшую бутылку, Аня их не спасла.

К ужину они все, конечно, протрезвели, и настроение не стало хуже ни на грамм. Прихлебывая сладкий чай, Данька с трудом удерживался от идиотского смеха.

– Хватит хрюкать, – попросил Ветров, морщась и намазывая масло на хлеб так, словно эта задача отнимала все его силы, – как с умственно отсталым рядом сижу.

– Отсядь, – фыркнул Данька, – или не ной.

– Ага, не ной! Почему вообще мне влетело, а даже Алиму – ни фига!

– Если б ты кинулся Яшкину на шею, может, он бы и тебя пощадил, – пожал плечами Данька. – А ты выпендривался и орал. Как всегда. Вот и страдай.

Ветров засунул в рот кусок хлеба, запил чаем и принялся жевать с самым мрачным выражением лица. Данька тихо рассмеялся и пихнул его в плечо. Балбес.

В актовый зал заходить полагалось молча – и замолкали все еще на подходе. Замолкали, брались за руки с теми, кто оказывался рядом, и перешагивали порог, уже зная, что не проронят ни слова, пока не выйдут. Этот вечер был отдан детям и их наставникам – и те, кто прошел через это, должны были только смотреть. И слушать. За левую руку Даньку держал Ветров, наконец-то затихший, за правую – Полина, и они зашли в зал как в гигантский аквариум, полный мягкого света и гудящей, ни на что не похожей музыки. Данька пытался после своего Принятия спросить у Поля, что это была за музыка, но Поль очень удивился и спросил: ты о чем? Не было, Даня, никакой музыки. На Принятии всегда тихо.

Но музыка была, хотя колонки стояли выключенные и на аппаратуре, спрятанной за шторой, не горели огоньки.

Они шли, ступая по белым лепесткам, выстраивались в круг, и всем хватало места. Вслед за старшими зашли пятиклассники и встали внутри круга. Светловолосая девочка в очках подняла с пола ромашку и спрятала в кулаке.

Последними появились наставники. Поль – весь в светлом, в петлице жилета – красная роза. Ольга Михайловна – словно распахнутая всем навстречу, в простом белом платье до колен, похожая на старшеклассницу. Артемьев – в белой шляпе, украшенной цветами, с мальчишеской, непривычной улыбкой. И Яшкин – в черном и с лицом «каждый из вас надоел мне хуже некуда». Данька не удержался и послал ему улыбку, немного виноватую. Яшкин скупо улыбнулся в ответ. «Это вас не извиняет», значит. Игнатов вошел после них всех и закрыл двери. Свет погас.

Первая часть называлась «Благодарность» – время наставников и их учеников, которые уже прошли рука об руку какой-то путь. Наставники двинулись по кругу. Вот Ольга Михайловна остановилась напротив Мишки и поцеловала его в лоб, и он обнял ее в ответ и что-то прошептал. Вот Артемьев взял за руку ревущую старшеклассницу и улыбнулся ей так тепло, что у Даньки у самого защипало глаза. Яшкин пожал руку Симонову, а потом, положив руку ему на затылок, наклонился к нему совсем низко и сказал пару слов. Симонов сжал кулаки, кивнул – и словно не сдержавшись, рывком обнял его в ответ.

– Эй. – Поль остановился напротив Даньки и подмигнул. – Ты же знаешь, что отличный парень и что я тобой горжусь? И очень сильно. Не вздумай забывать. Ну, иди сюда.

Он почему-то не ожидал и не сразу сообразил ответить на объятие. По правилам наставники подходили к своим нынешним ученикам, и Данька не ждал, что Поль уделит время и ему.

– Ничего никогда не бойся, Данька, – сказал он тихо, и почему-то было понятно: эта гудящая музыка спрячет все слова, которые предназначены не тебе. – Я тебя люблю.

Поль щелкнул его по носу и отошел к Полине, и Данька приказал себе: дыши и не смей реветь.

Вот Ольга Михайловна держит за плечи высокого восьмиклассника, вот Артемьев хихикает вместе с курносым парнишкой из одиннадцатого и ерошит ему волосы, вот Яшкин подходит к Алиму, и они долго смотрят друг на друга, прежде чем Алим шагает ему навстречу и утыкается носом в плечо.

Данька закрыл глаза, и ему стало казаться, что он не в школе и не в «сейчас». Что откуда-то дует ветер, холодный и свежий, и под ногами не лепестки и паркет, а хрустящий снег и подмерзшие листья, и не лампы кидают медовые тени по сторонам, а костры, и эта музыка – не инструмент никакой, а грохот надвигающейся ночи. Ночь идет, и никому не пройти сквозь темные времена в одиночку, возьми за руку наставника и иди смело, и твоему сердцу нечего будет бояться…

– Даниил, – позвал Яшкин, и Данька с трудом разлепил глаза, морщась от света. Яшкин постоял, глядя на него в задумчивости, и в конце концов просто раскрыл объятия. – Рад, что вы перестали со мной воевать. Я знаю, я не Поль, и все эти разговоры по душам – не мое, но я хочу, чтобы вы понимали: я рядом. Что бы вы ни натворили, в чем бы вас ни обвиняли – я рядом.

– Спасибо, – едва слышно выдавил Данька, и Яшкин серьезно кивнул, отстраняясь.

Вторая часть начиналась со звона колокольчика – в который никто не звонил. Вот и теперь к потолку поднялась тонкая гулкая трель, и Игнатов ласково сказал:

– Настало время детям отыскать своих наставников, а наставникам – своих детей. И скажут наставники детям: «Клянусь вести тебя по пути, как друг, отец и брат, держать за руку, стоять за спиной, быть щитом твоим и оружием». И скажут им в ответ дети, если примут их покровительство: «Клянусь следовать дорогой, по которой ты поведешь меня, и клянусь не закрывать от тебя своего сердца, и слово твое будет мне правдой и утешением, пока не отпустишь ты моей руки».

Дальше единого сценария не существовало. Дети и наставники ходили в центре круга, и когда кто-то набирался смелости, ему нужно было только подойти и поймать взгляд – и дальше все решалось как-то само. Случалось и так, что наставники ласково отказывали детям и за руку отводили их к тому, кого хотели им посоветовать, а иногда и дети отказывали наставникам, но все в конце концов решалось, и никто не уходил огорченным.

Ольга Михайловна опускалась на корточки, слушая клятву, и брала за руку, произнося свою. Поль держал детей за две руки и улыбался, Артемьев обнимал за плечи, Яшкин стоял прямо и в конце касался детской головы ладонью.

Когда все закончилось, новенькие собрались вокруг своих наставников и замерли, и колокольчик прозвучал второй раз. А за ним – аплодисменты, и тут же зазвучали голоса, и кто-то прокричал:

– Поздравления новеньким! – и его поддержали.

Зажегся свет, овации все не смолкали, круг превратился в шумную, веселую толпу.

И тогда распахнулись двери, и холодный голос попросил:

– Минутку внимания.

Они вошли – вереницей, стуча каблуками по полу, и после десятого вошедшего Данька понял: их много.

Гораздо больше, чем они видели до этого.

Это было так, словно в зале наступила зима. Быстро, в одну секунду сковала воздух холодом, колючим вихрем вымела смех и малейший шанс на радость. Игнатов вышел навстречу гостям, но его обогнули, словно не заметив.

Десять, двадцать, тридцать. Сорок.

Они все шли и шли, и скоро перед сценой оказалась маленькая армия одетых в черное. Аня зашла вместе с ними, и от одного взгляда на нее Данька на секунду умер.

– По распоряжению Идеологического Отдела Международного Департамента Мировых Судеб, – произнес кто-то, хотя никто из черных, казалось, не открыл рта, – Игнатов Виктор Семенович временно прекращает осуществление административной деятельность в рамках данного образовательного учреждения, Специальной школы номер двенадцать. Исполняющим обязанности до дальнейших распоряжений назначена Рязанова Яна Валерьевна.

Яна вошла тихо, и Данька заметил ее только теперь.

– Также по распоряжению Идеологического Отдела Международного Департамента Мировых Судеб, – продолжал равнодушный голос, – Севостьянов Аполлон Дмитриевич отстранен от выполнения педагогических и иных функций в рамках данного образовательного учреждения. Несовершеннолетние, находящиеся до этого момента под его надзором, должны быть переданы другим педагогам учреждения. Севостьянов Аполлон Дмитриевич будет задержан для проведения идеологического расследования сразу после окончания мероприятия.

Нет.

Нет, нет, нет.

– Нет! – выкрикнул звонкий мальчишеский голос, и Данька услышал следом тихое «тш-ш» и, выцепив взглядом Поля, увидел, как тот с силой прижимает к себе вырывающегося мальчишку.

– Авдеева Вероника Владимировна отстранена от выполнения педагогических и иных функций в рамках данного образовательного учреждения как потенциально небезопасный сотрудник, – объявил голос. – Кроме того, доносим до сведения сотрудников и обучающихся, что каждый, кто владеет какой-либо информацией о местонахождении и деятельности Авдеева Кирилла Владимировича, также известного под маргинальным псевдонимом Падший, должен немедленно донести эту информацию любому члену идеологической комиссии. Утаивание информации в данном случае является утаиванием информации о совершающейся террористической деятельности и является преступлением против государства.

– Это все? – осведомился Игнатов, и к нему повернула голову белокурая тонкая женщина в черном костюме. Очевидно, и говорила она, но почти не разлепляя губ.

– Нет, Виктор Семенович. Последнее. Филимонов Даниил Романович, Воронков Александр Андреевич, Симонов Николай Валерьевич и Высоткин Геннадий Олегович согласно внутреннему распоряжению должны быть поставлены на внутришкольный учет, а также на учет идеологической комиссии как лица, которые могли подвергаться целенаправленному тлетворному идейному воздействию. Вас никто не обвиняет, – произнесла она громче, остановив пустой взгляд по очереди на лице Даньке, макушке мальчишки, рыдающего в живот Полю, на мрачном лице Симонова и растерянном – его рыжего соседа, кажется, из девятого. Этот парнишка и выкрикнул недавно «поздравления новеньким!» и первый завопил «ура», а теперь стоял, ничего не понимая. Артемьев незаметно положил ладонь ему на плечо. – Вас никто не обвиняет, дети. Мы лишь хотим быть уверены, что вы достаточно надежны.

– А-ага, – сказал Симонов. – Мы так и поняли. Спасибо вам огромное. От души.

– Это все, – равнодушно закончила женщина. – Портреты Авдеева уже вывешены в холлах и коридорах. Посмотрите внимательно, это в ваших интересах. Севостьянов, на выход.

Поль огляделся и, натолкнувшись взглядом на Яшкина, тихо попросил:

– Пожалуйста.

Яшкин оказался рядом моментально и что-то прошептал вцепившемуся в Поля мальчишке, прежде чем твердо взять его за плечо. Данька и представить не мог, что это были за слова. «Не делай все еще хуже»? «Прости, мы не можем это остановить прямо сейчас»?

– Побыстрее, – потребовала черная, и Яшкин повторил громким, будто сорванным голосом:

– Сашенька. Иди ко мне.

– Прости, – сказал Поль и с силой отцепил от себя его руки.

Его вывели за двери шестеро черных.

Шестеро – на одного Поля с помятым цветком в петлице.

В гробовой тишине Яна сделала несколько шагов вперед, сцепив руки в замок и не поднимая взгляд от пола. Она не смущалась – размышляла.

– Я понимаю, что это тяжело, – наконец, сказала она. – Но тяжело не только вам. Всей стране сейчас непросто. – И другим, вмиг налившимся металлом голосом приказала: – Дети – спать, в двадцать два ноль-ноль все уже должны лежать. Наставники – собрание, сейчас. Назначьте ответственных из числа старших детей, кто проследит за отбоем. Пятый класс выходит первым.

Дети замешкались, послышался всхлип, но к ним тут же вышел Алим, отодвинув тех, кто стоял перед ним.

– Идемте, мелочь, – он беззаботно улыбнулся и подтолкнул патлатого мальчишку, разинувшего рот и так и замершего. – Сколько там вас, шестнадцать? Где еще один? А, да.

В пару прыжков он оказался рядом с Яшкиным и взял за руку Воронкова.

– Теперь все, – потрепал его по голове и крикнул: – Ну, на выход, дорогу к спальням, что ли, совсем забыли? Кыш!

– Я помогу, – сказала Алиса и вышла следом.

Все наконец зашевелилось, задвигалось. Старшие увели шестой класс, поманили седьмой – и Данька, крепко держа за руку Полинку, вышел из зала, не чувствуя ничего. Ни ног, ни рук, ни себя самого.

Бывают такие моменты: ты вдруг понимаешь, что летишь под откос. Может, ты сидишь преспокойно, или куда-то спешишь, или пытаешься уснуть, но вдруг чувствуешь – ветер в лицо, холод в животе, ух, все пропало. Говорят, это что-то аналитическое, чувствуешь, что на ближайшей развилке можешь угодить в крупную переделку, гляди в оба. Алим всего несколько раз это переживал.

Первый – когда познакомился с Кириллом.

Второй – когда Олег Алексеевич лишал его сил.

И вот теперь сердце заходилось так же неистово, а он мчался по коридору в окружении паникующих детей, и отчаянно, широко улыбался.

Нет, никакой катастрофы.

Нет, никто не убьет Поля, что вообще за глупости у тебя в голове?

Да-да, эти хмыри в черном нас всех пугают, никакого вкуса и ужасные манеры. Уши бы им всем надрать. Не бойся.

Ну что ты ревешь?

Да, довольно паршиво. Ну и что? Давай, представь, что это сюжет книжки и ты в ней главный герой.

Такой красивой девочке неприлично плакать. Вот кто теперь твой наставник, Олег Алексеевич? Так и круто же, умывайся и ложись в кровать, он к тебе обязательно заглянет. Может, даже сказку расскажет, чего только не бывает на свете…

Алиса успела сбегать в медпункт и теперь вышагивала по коридору, мешая в прозрачном стакане валерьянку с пустырником. Первые два стакана она уже успела кому-то споить.

– А ну хватит реветь! – кричала она. – Всем умыться и лечь по кроватям, что ж вы голосите так, как будто вас убивают! Что ты стоишь посреди комнаты?! Носки потерял? Возьми другие. Да, прикинь, так можно! И ложись уже, чудовище. И ты – а ну отставить испуганные взгляды, ты не Бэмби, ты здоровенный пацан одиннадцати лет от роду! На вот, попей. Молодец.

– Алиса, – позвал Алим, когда она вернулась в холл. – Налей еще, пожалуйста.

– Этому? – Алиса присела на корточки рядом с диваном и вытащила из кармана новый стакан.

– Ага, – сказал он, хотя на деле понятия не имел, поможет ли это. Может, не стоило уводить этого ребенка от Олега Алексеевича.

Саша Воронков смотрел в потолок и не шевелился уже минут десять, и как Алим ни пытался его растормошить, все было без толку. Он позволял трогать его за руки, гладить по голове, но оставался равнодушным, как кукла с натуральным румянцем и зареванными глазами.

– Бедняга в шоке, – тихо сказал Алим.

– Охренеть можно, да? Вообще же не с чего. – Алиса сунула ему в руку стакан и села на диван. – Ну, я не знаю, как ты собираешься вливать ему это, но если я что-то должна сделать, скажи. Всю жизнь мечтала попробовать себя в роли медсестры в больничке для буйных.

– Не надо в меня ничего вливать.

Саша Воронков моргнул и медленно, через силу остановил взгляд на Алисе и четко и серьезно произнес:

– Но ты можешь вылить это дерьмо себе на голову, если хочешь.

– Чудесный ребенок, – скривилась Алиса и осушила стакан сама, залпом, и смяла в руке. – Пойду уложу остальных. Вот тебе пустырник, если надо.

Скинув Алиму на колени пару бутыльков, она ушла в коридор, пошатываясь, и первым делом ударила по выключателям. Свет погас, поместив и холл, и коридор в темноту. Минута – и защелкали выключатели в комнатах. Словно птицы в потемневшем саду, дети стали замолкать.

– Знаешь, ты ведь не можешь тут сидеть вечно, да? – наконец, позвал Алим.

Сначала подумал – не ответит. Тишина затянулась, ветки ударили в стекло, скрипнула форточка.

– Могу, – сказал мальчишка. – Я все могу.

Алим тихо засмеялся – не потому, что ему действительно стало смешно тут от чего-то, а потому что он отчетливо ощутил: скоро конец. Скоро полет под откос кончится, и он куда-то врежется со всей дури. И это не остановить.

Он хотел сказать – Сашка, я тебе сочувствую.

Или – я понимаю, что тебе очень больно.

Этот ребенок был пропитан болью весь, целиком, как губка – горькой водой.

Анечка утром сказала: «Ты такой иногда тупой, Алим. Ты вообще умеешь вовремя останавливаться?». И он честно сказал – не очень.

– И что тут происходит?

Яна возникла на пороге холла, скрестила руки.

– Сейчас двадцать два пятнадцать. Александр Воронков, почему ты не в кровати?

Алим отстраненно улыбнулся. А вот и он, момент удара. В паре секунд.

Сашка повернул голову, моргнул и вежливо попросил:

– Умри, пожалуйста, дрянь поганая.

Яна смотрела на него еще секунду, прежде чем до нее дошло. Или прежде чем ей стало больно. Рука взметнулась к горлу, ощупывая, рот распахнулся, хватая воздух.

– Что тут… – Алиса замерла, не веря глазам. – Алим, какого нафиг черта?!

– Помоги, – коротко попросил он.

– Ты же…

– Уже могу. Помогай. Надо отменить, – он уже стоял, и Алиса стояла рядом с ним, и мир уже плавился в их руках, как мороженое на солнце, чтобы через несколько секунд стать тем миром, где Яна никогда не получала этого воздействия.

Вспыхнул свет. Аня убрала руку с выключателя и велела:

– Прекратите. Я сделаю.

Яна корчилась на полу, некрасиво двигая ногами в светлых брюках, и по ее покрасневшим щекам текли слезы. Аня села рядом, положила руку ей на горло и произнесла:

– Будь, пожалуйста, в порядке. Я так хочу.

– Что за тупая формула! – взвилась Алиса, но Алим удержал ее за руку.

– Она творец. Все хорошо. Она знает, что делает.

Она творец, и вчера ночью она сказала ему ровно те же слова.

– Кто-то идет, – сказала Алиса, и он тоже услышал.

Бывают такие моменты, да, когда ты летишь под откос, и даже заметив преграду впереди – дерево, там, или каменную гряду, или щиплющую травку корову, или стаю диких гусей, знаешь, что не остановишься.

Да, да, Аня. Я не умею, ты права. Очень жаль, что так вышло, но кто же знал.

– Алиса, пожалуйста, если этот чудесный ребенок откроет рот, засунь ему туда носок, – попросил Алим и состроил Сашке страшные глаза.

– Не смей, – сказала Аня и шагнула к нему, но ничего не успела.

Потому что это он летит, а не она.

В холл влетели пятеро черных красавчиков, и Алим первый шагнул им навстречу и насмешливо поклонился.

– Да, да. Девятый уровень. Круто, да? Жаль, эта ваша красотка успела помешать.

Он развел руками и для достоверности – она должна его простить, все-таки они в одной лодке, – слегка пнул Яну по ноге. Идеологи уставились на него, как на идиота. Двое помогли Яне встать, трое других обступили Алима. Чья-то рука легла ему на шею, и немного удивленный голос сказал:

– Больно не будет. Идем с нами.

И Алим шагнул к выходу, не приложив к этому никаких усилий. Его ноги шли сами. Холодная рука с шеи так и не исчезла. Он попытался стряхнуть, но не смог: тело не слушалось.

– Лучше не сопротивляйся, – посоветовали из-за спины. – Иначе могут быть мышечные спазмы. Ничего приятного.

Ясно, хотел сказать Алим, но говорить он теперь тоже не мог. Только думать.

О том, какая же у них все-таки красивая школа – особенно в День Принятия, особенно ночью. Тут и там – цветы и зелень, и окна – как витражи.

О том, что если он еще когда-нибудь встретит Олега Алексеевича, тот его точно убьет.

О том, что Аня восхитительная, и как же нелепо, что они остановились на поцелуях.

О том, что матери стоило завести второго ребенка, вот специально на случай, если первый окажется таким придурком, как он.

О том, что…

– Алим?

Олег Алексеевич вышел им навстречу. От него еще пахло сигаретами и разило холодом.

– Что происходит?

…О том, что это ужасно неприятно – снова разочаровывать того, с кем ты только что помирился окончательно и кто сказал тебе: «прости, сынок».

Не стоит, Олег Алексеевич. Это вы простите.

Вот так оно все выходит.

Третья часть

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ

Ноябрь

Ксюшенька играла с грязью. Черпала из лужи, выливала в голубое ведерко, черпала снова. Дутые непромокаемые штаны уже все были перемазаны черти чем, от земли и глины до птичьего дерьма. По рукаву розовой курточки стекала загадочная коричневая жидкость, видимо, все из той же лужи, и только шапка с огромным белым помпоном оставалась пока в порядке.

– Она же не ест грязь?

Наташа поглядела на него, как на дурачка, и Олег буркнул:

– Что? Федька ел.

– Твоя дочь не ест грязь. Уже года два как.

– Ладно… Наташенька, поезжали бы вы домой, а.

– Ну хватит, ты этого на самом деле не хочешь.

– Хочу. Примчались в самое пекло, как две идиотки, постарше и помладше.

– Ты меня еще давай пооскорбляй после тридцати лет брака, Яшкин.

Они сидели на скрипящей скамье, Наташа – у него на коленях, и гладила его по лбу холодными пальцами. Витя постоянно шутил: на вас как ни посмотришь, вы все как молодожены милуетесь. Иди ты в пень, говорил ему Олег, иди и не завидуй.

Когда ты то в армии, то на войне, то в школе этой проклятой и жену видишь не чаще, чем солнце в дождливую осень, вариантов немного – или остынешь, или сильнее жизни полюбишь и будешь в ее руках как теплая глина, что хочешь, то и лепи.

– Что это за духи у тебя?

– «Зеленый чай».

– Что-то не помню их.

– Это что, подводка к сцене ревности?

– Гм. Может, и так, – он прижал ее крепче, и она поцеловала его в висок.

– Осторожнее, Олег. В прошлый раз ты устроил сцену нашему участковому, и чтоб ты знал, что до сих пор заикается, когда со мной здоровается.

– Слабак, – равнодушно заключил он.

Наташа посмотрела на него насмешливо и нежно и погладила по щеке. Он еще помнил времена, когда ее раздражала его щетина, а он ворчал на всяких проходимцев, кидающих на нее свои недостойные взгляды, и говорил – хватит уже им всем улыбаться, Наталья, нечего вертеть хвостом, и эта твоя помада, знаешь ли. Наташа отвечала, что не намерена надевать ради него, такого осла, хиджаб, и если его что-то не устраивает, он может покричать в стену, полегчает.

Ксюшенька сунула совок в ведерко, зачерпнула ком грязи и подняла над головой.

– Она уронит грязь себе на лицо.

– Олег, это шестой наш ребенок. Тебе еще не все равно?

В молчании они созерцали, как грязь отлепляется от лопатки и приземляется их ребенку промеж глаз. Ксюшенька потрогала лицо и задумчиво размазала холодную мерзость по щекам.

– Великолепно.

– Познает мир, – хладнокровно сказала Наташа.

Наташа приехала неделю назад, и он все еще не мог поверить. «Мне не нужно, что ты тут рехнулся, – сказал Витя, – а еще мне нужен новый педагог». Было около четырех утра, Витя дымил, как черт, заливался коньяком на спортплощадке и пытался попасть по нужным цифрам на экране. Трижды ронял телефон, громко матерился. Олег терпел все – и пьяные крики, и расколоченные бутылки, потому что до этого Витя пять часов колесил по городу, совершая преступление против государства. «Как сраный, мать его, Джеймс Бонд, – хохотал сам Витя, и из ссадины над глазом сочилась кровь. – И если есть этот ебаный господь на облачках, то гореть мне в аду. Упрямые черти, хрен их выведешь, пока не грохнешь. Твари живучие». Под утро он наконец дозвонился до Наташи, рявкнул: «Приезжай, родная!» – докурил очередную сигарету, сплюнул и уехал. Олег так и не знал, куда.

– Насколько б легче было, если б этой дряни не существовало вовсе, а. Этих манипуляций, манипуляторов, ничего.

– Тебе стоит сходить на уроки идеологии к младшим классам, – мрачно заметил Олег.

– Меня не впечатляют истории про раненых котят и лисичек. Для этого есть сострадание и ветеринарные клиники, и волевые манипуляции тут не при чем.

– Метро, две тысячи третий.

– Я помню. Несколько тысяч спасенных жизней. Напомни, почему после этого ты лишил сил всех наших оставшихся детей?

– Я не жалею.

Наташа поднялась с его колен и пересела на лавку, аккуратно оправив темно-вишневое пальто.

– Я тоже, – согласилась она. – Но если ты расскажешь Феде, он простит тебя только на твоих похоронах.

– Переживет. – Олег машинально сунул руку в карман, нащупывая пачку, но вспомнил, что Ксюша рядом, и только вздохнул. – Андрей пережил.

– Разумеется, пережил. Он тебя любит. И характером в меня. Понимает, что иногда легче просто смириться, чем портить себе жизнь и попусту мучиться.

Из всех его мальчишек двенадцать лет назад только Андрей и Лешка учились в спецшколе и уже знали, что отдадут жизнь служению государственным, мать их, интересам. Когда Андрей одним весенним утром проснулся вдруг простым пацаном, не ощущая и капли сил, и Олег сказал ему, что в спецшколу он не вернется, Андрей ничего не сказал и припомнил это ему сильно позже – в шестнадцать, когда удрал из дома на целый месяц.

– Может, ты и права, – пожал плечами Олег. – Научились бы жить, ничего не зная наперед и ничего не чувствуя, и через пару десятков лет молодежь уже не помнила бы, что когда-то было иначе.

Ксюшенька встала, примерилась и плюхнулась задом в грязь, подняв брызги. Ей было всего пять, и она пока не проявляла никаких ненужных талантов и точно не собиралась ввязываться в революцию и пугать отца.

В стенах школе загрохотал звонок.

– Надо пойти, – сказала Наташа. – Пока мой любимый воспитанник не заскучал и не предпринял еще одну попытку нелепого самоубийства.

Яшкин понимающе хмыкнул. Воронков, чертов нервный засранец.

– У тебя занятие?

Он покачал головой.

– Тогда отмой, пожалуйста, нашу дочь. Будет упираться – закинь в ванную прямо в одежде, она это любит… Потом ее обещала взять Элеонора Андреевна, у нее окно.

– Я грязевой монстр! – поведала Ксюшенька, влетая тяжелой головой прямо ему в бедро. Олег осторожно похлопал ее по голове, такой же кошмарно грязной, как и вся она.

Все это было совершенно ненормально: что делает пятилетний ребенок, да еще и его ребенок, в тоталитарной школе в разгар борьбы с оппозицией, когда каждое утро выходят новости об арестах и приговорах? Что, черт возьми, они все делают в этом мире.

– Вы плохой наставник, – сказал ребенок, глядя ей в глаза прямо и смело. – Я не обязан вас слушать.

Господи, да нашел, чем удивить. Плохой наставник, вы послушайте. Может, она и прониклась бы – всплакнула, там, или словила какой-нибудь личностный кризис, – услышь она эти ужасные слова лет двадцать назад. Подумала бы: с ума сойти, какой я отвратительный педагог, если дети такое говорят. Наверное, мне надо уволиться и датьобет никогда больше не подходить к детям.

Но этому конкретному ребенку не повезло катастрофически: ей было сорок восемь, и никаких обетов она давать не собиралась.

– Потерпи еще семь лет, – сказала Наташа, похлопав лохматого бунтаря по спине, – и обретешь право отвечать за себя самостоятельно. А пока иди на русский, или мне, к моему огромному сожалению, придется тебя заставить, а я этого не люблю.

Дети-провокаторы на такое обычно говорили: попытайтесь. Или «ха-ха, попытайтесь». И этот не подвел – наморщил лицо, глянул исподлобья.

– Ну попробуйте.

– Как скажешь, дорогой.

Гуманизм не давался ей с молодости. В ее детстве все школы практиковали угнетение в том или ином виде, и когда она в свои двадцать пришла преподавать, первым делом сказала детишкам: вариантом два, мои хорошие, или вы контролируете свое поведение, или его контролирую я, и поверьте, мне хватит сил на вас всех. «Поводок» тогда использовался повсеместно, но мало кто мог похвастаться умением удержать тридцать подростков одновременно. Она могла. Когда они с Олегом сошлись, Витя заявил, что вместе они могут организовать маленькое тоталитарное государство и захватить мир.

– Нам с тобой лучше сотрудничать. Меня прямо-таки удивляет, что ты этого не понимаешь.

Саша Воронков не мог ни ответить, ни скорчить гримасу: «поводок» не оставлял шансов.

– Предупреждаю – сопротивляться не пытайся. Будешь чувствовать онемение, только когда будешь пытаться делать всякие опасные вещи. Кидаться книжками в проверяющих, лезть в окно, приклеивать жвачку к парте. В остальном – через минуту почувствуешь, что можешь двигаться и разговаривать и ничего как будто бы тебя не держит.

Она похлопала его по плечу еще раз, напоследок, и втолкнула в класс.

Когда она начинала ненавидеть Олега за то, что он сотворил с их детьми, она вспоминала, что если бы все оставалось по-старому, ее мальчишки учились бы в таких же школах. Спецшкола, спец.факультеты университетов, работа в Департаменте до седых волос, контроль и стабильная высокая заработная плата. Продай свободу, купи все, что хочешь.

– Наталья Андреевна?

– Хм? А, это ты, Даня. Что у тебя?

Что ничего хорошего, она уже и так поняла. Даниил Филимонов улыбнулся, как бы извиняясь, но на деле ни черта не раскаиваясь.

– Вы не знаете, где Олег Алексеевич?

– Копает могилу на улице. Раскопает побольше, ляжет туда и закопается, чтоб вы не мучили его своими выходками.

– Я смотрел на улице, – серьезно ответил мальчишка. – Там его тоже нет. И в кабинете. Но вообще-то Илья Степанович сказал, что я могу найти любого наставника и передать ему вот это.

Наташа взяла у него из рук записку, развернула, подозревая, что ничего приятного там не увидит.

Яшкину О.А.

Даниил Филимонов третий раз за неделю нарушает дисциплину на Основах саморегуляции. Склонен считать это намеренной провокацией, откровенной и идиотской. Или вы примете меры, или их приму я. Последнее предупреждение. Пока настаиваю на стандартном дисциплинарном взыскании.

С ув., Кремнев И.А.

Наташа сложила записку вдвое и убрала в карман. Даниил, проследив за ее движениями, уставился на нее с интересом.

– Скажи мне, дорогой мой. У тебя есть справка?

– Простите?

– О том, что ты умственно отсталый. Или что у тебя ЗПР. Или какие-то еще любопытные диагнозы?

– К сожалению, нет. – И подумав, решил подразниться: – Мама считает, что я вполне умный.

– О, знаешь ли, матери необъективны. Я тоже считала, что мой второй с начала сын очень одаренный, а его выгнали из трех школ, а в семнадцать он чуть не свалил с моста машину. Ну, и скажи мне, зачем ты злишь бывшего военного, откровенного садиста, помешанного на контроле и страдающего пост-травматическим расстройством?

Даниил на мгновение задумался и уточнил:

– Вы сейчас про Олега Алексеевича или Илью Степановича?

Ха-ха. Очень смешно.

– Выпьем чаю, Даниил, – предложила Наташа и, приобняв засранца за плечи, повела его к учительской.

– Это вы называете «стандартным дисциплинарным взысканием»? Круто. Мне нравится.

– Нет, взыскание будет после чая. Как насчет того, чтобы почистить все школьные унитазы зубной щеткой?

– По-моему, это слишком.

– Да? Ну ладно. – Открыв дверь учительской, Наташа сощурилась от солнца, ударившего в глаза, и жестом пропустила ребенка вперед. – Тогда, может, тебе полезно будет пару дней походить под моим контролем. Александру вот очень нравится. Совершенно неопасно и крайне продуктивно для детей, которые пытаются совершить самоубийство об государственную систему. Садись.

– Сажусь, – вздохнул Даниил, сел, потарабанил пальцами по столу, пока она наливала чай. Сказал ей в спину: – Знаете, Наталья Андреевна, я вообще довольно хорошо умею сопротивляться чужим воздействиям. Вам будет непросто меня контролировать.

– Если ты как-то вот так разговариваешь и с Кремневым, я удивлена, что он не потребовал самого сурового взыскания.

– Это пулю в лоб?

– Нет, – Наташа поставила перед ним чашку, сахарницу и сама села напротив. Боже, всего четырнадцать, а такая упрямая заноза. Наверное, мать его с ума сходит, оставив его тут и зная, что он уже успел вляпаться по самые уши. Захотелось потрепать его по волосам, но Наташа сдержалась и скрестила руки. – Нет, дорогой, самое суровое – это что-то вроде публичного физического наказания. Перед всей школой и так, чтобы тебе действительно было плохо.

Даниил поднял чашку ко рту, задумчиво отпил.

– Звучит не очень классно. А как же Международный закон о правах детей?

– Это сказки, Даня.

Законно все, что пожелает вытворить Департамент. И едва ли это изменилось с семнадцатого года – так, был период затишья и мнимой демократии, плакатов радостных понавешали, наладили отношения с Союзом. Ненадолго, правда, их хватило. Видимость, мишура, пляски для создания имиджа, да и только. Витя еще долго продержался – ровно столько, сколько нужно было, чтобы вырастить целую школу потенциальных бунтовщиков. Он, конечно, отрицал. «Брось, Наташа, они просто умные, вот и все, а умным быть во все времена не поощрялось», ля-ля-ля, только он мог кому другому в уши лить и верить, что получится. Ей – нет. Витя и так никогда не придерживался основного курса, а после смерти Лешеньки у него совсем отказали тормоза. Нашел повод уволить одного за другим самых отъявленных фанатов режима, перекинул – черт знает, как ему удалось – идеологию на наставников, изгнав многоопытных идеологических хрычей из госструктур, начал растить молодежь себе под стать – вот и получил Поля, которого арестовали, и Олю, которая скоро закончит там же.

Мальчишка пил чай, деликатно помешивая ложечкой, и смотрел на нее так, словно это ему тут под полтинник, а она – робкая школьница.

– Вы, наверное, позвали меня пить чай, чтобы объяснить, что я не прав?

– Это план А.

Которому ты, конечно, не последуешь. Боже, Витя, как ты их вырастил такими безумными идиотами. Ну ладно, что честные и за свободу и справедливость, но мог бы хоть немного мозгов вложить, а.

– А план Б – заставить меня подчиниться, – кивнул Даниил. – Вы, кстати, знаете, что использование манипуляций выше третьего уровня на детях запрещено?

– Что-то такое слышала. А ты не слышал, что запрещено умирать в четырнадцать из-за собственного идиотизма?

– Ну, видите ли, это в некотором роде дело принципа, – он улыбнулся и отставил чашку, сложив руки на коленях. – Этот человек делает непозволительные вещи.

Джинсы с пятном чернил на коленке, рукава засучены, тонкая серая жилетка, в волосы как будто невидимую пятерню вставили – вот уж по кому через год-другой станут вздыхать все, начиная с пятиклашек, еще помняших, как играть в куклы и варить суп из грязи.

«Этот человек».

Да удивительно было бы, если бы этот человек вел себя как паинька.

– Я тебя уверяю, – Наташа сухо улыбнулась, – «этот человек» наверняка еще и не начинал делать действительно непозволительные вещи.

– Он принес в класс змею.

Надо же. Где достал, интересно?

– И?

– Полина их боится. И еще одна девочка, Настя. Вы же представляете, что будет, если дать змею в руки человеку с фобией?

– Полагаю, что приступ паники.

– И вы считаете, мне следовало промолчать?

Тебе следовало родиться в другое время и в другом месте, вот что тебе следовало. Наташа встала, отодвинув стул с грохотом. Дернула окно, втянула холодный воздух. А она-то считала, что научилась давным-давно относиться ко всему философски. Смотрите-ка, научилась, а гадости говорить не хочется.

Даниил подошел и встал за ее плечом.

– Так что? – переспросил задумчиво. – Мне даже интересно, что вы скажете.

– Что сказал бы Олег? – вдруг вырвалось у нее, и она совсем не удивилась ответу:

– «Пятьдесят отжиманий». Что-то такое. Ну, он не очень любит объяснять.

О, давай, удиви меня этим. Наташа спрятала улыбку и обхватила себя руками, плотнее кутаясь в теплую шаль. Такая шаль заводилась рано или поздно у каждого педагога – можно кутаться, можно швырнуть на стул и забыть, можно укрыть мерзлявого ребенка, стучащего зубами. Эту Наташе выдала старушка Элеонора из личных запасов.

Как это вообще можно объяснить ребенку четырнадцати лет? Мы слишком привыкли? Мы вступимся за вас – и вам же будет хуже? Нам тоже страшно? И всем нам, вообще-то, есть, что терять, и вам тоже есть, вы просто не понимаете пока?

– Видел когда-нибудь плакаты про антитеррористическую безопасность? – спросила она, и мальчишка удивленно кивнул. – Помнишь, что там пишут про поведение заложника?

– Что-то о том, что террористов надо слушаться, терпеть унижения и побои… Не смотреть им в глаза.

– Так вот, если очень тяжело – представь, что ты заложник, – предложила Наташа. За окном по тропинке расхаживал надутый, больного вида голубь, и то и дело покачивался, словно раздумывая, пора уже подыхать или еще нет, и каждый раз направлялся дальше. Дождь бил его по спине. – Потому что так оно и есть, и даже если ты тут устроишь маленькое восстание и покажешь силу характера, это не поможет. Тебя заберут, остальные останутся – кто-то, особенно тобой вдохновленный, вскоре тоже покинет эти стены, чтобы никогда не вернуться, а кто-то продолжит жить, как жил. Ты будешь фейерверком, но не землетрясением, вот что я хочу сказать.

– Мне кажется, вы ошибаетесь.

– К тому же, – она не стала отвечать на его выпад, даже не посмотрела в его сторону; голубь вдруг покачнулся и рухнул на бок. – К тому же, знаешь ли, это для вас происходящее в новинку, а нас учили именно так. Вот такие Кремневы приносили нам змей, пауков – чтобы мы их держали, даже если страшно. Приносили мышей – чтобы мы их усыпляли, даже если не хочется и противно. Это все ужасно неприятно, ты ругаешься, плачешь, не можешь уснуть, но в конечном итоге это не уничтожает тебя. Ты становишься жестче, в чем-то циничнее, но не умираешь и не получаешь каких-то несовместимых с жизнью травм. Именно поэтому, мой дорогой, никто не позволит тебе перейти черту. Но догадываюсь, что на этот счет у тебя будут возражения, поэтому лучше считай, что вы в заложниках.

Даниил долго молчал. Дождь успел перестать, стало немного светлее. Голубь так и не встал – лежал, раскинув крылья и вытаращив кривые лапы.

– Мне очень жаль, что с вами так обращались, – сказал Даниил, и на секунду Наташа почувствовала, что он коснулся ее руки. – Так не должно быть. Никогда и нигде.

Он отошел к столу, взял чашку и направился к раковине. Зашумела вода.

– Просто, понимаете… – ему на лоб брызнула пена, и он вытер ее рукавом. – Понимаете, Наталья Андреевна, вы так говорите, потому что все то, что с вами делали, уже не изменить. Никто не может, даже программисты. А то, что происходит с нами, можно.

– Ты глупый малолетний идеалист.

– Я просто ничего не боюсь, – сказал он и сам, кажется, удивился своим словам. Медленно растянул губы в улыбке, поставил чашку в сушку. – Да. Наверное, это правда.

– У меня начинается ломка, – заявил Ветров. – Сколько мы уже лишены всех благ информационного мира? Почти месяц! Это ненормально. Мне нужен мой телефон, мои соцсети, мои игры, мой, блин, ю-туб. Хоть что-то. Хотя бы калькулятор.

– Поймай, – сказал Мишка и швырнул ему калькулятор – простенький, с зеленым корпусом и мягкими резиновыми кнопками.

Они еще пытались делать вид, что ничего не происходит. Сидели в их с Ветровым комнате, разложив по полу учебники, делали домашку – уже часа три как. Прорешали три упражнения по алгебре, выполнили двести третье по русскому и три синтаксических разбора, перевели текст по английскому, используя Полину в качестве переводчика, и составили кучу нелепых диалогов – здравствуйте, как вы провели Хэллоуин, верите ли вы в духов, вы когда-нибудь встречали настоящего живого духа? – прочли параграф про английскую революцию и до слез хохотали над «круглоголовыми», заполнили огромную таблицу с видами климата – сделали все, что было задано по общим предметам, и не притронулись к основам саморегуляции. Сегодняшнее задание недотягивало до привычного уровня садизма, свойственного заданиям Кремнева: всего-то выйди на улицу в легкой одежде и постой там десять минут, декламируя какие угодно стихи, и смотри, чтоб не дрожал голос. Температура опустилась до минус двух, но домашку они отрицали не поэтому.

А просто так.

Просто потому что.

Ветров швырнул калькулятор назад, и Мишка вместо того, чтобы поймать, уклонился. Раздался треск, и от стены отлетел кусок краски.

– Ну вот, – вздохнул Ветров. – Теперь мне припишут еще и порчу школьного имущества. Вот чисто интересно, сколько красных бумажек-фигажек надо получить, чтоб тебя расстреляли?

– Не надейся, – Мишка стряхнул краску с плеча, – ты не особо стараешься. Вот наш Даниил – молодец, ударник.

– У меня пока только одна.

– Да, и если ты завтра не извинишься перед этим перцем, будет вторая.

– Значит, будет вторая.

Он перевернул страницу «Тараса Бульбы» и понял, что не запомнил ничего из прочитанного. Что-то там было про степь? И про коней? Затылок горел от осуждающих взглядов.

– Слушайте, – не выдержал он, – хватит на меня пялиться. Я не делаю это нарочно.

– Ага, – хмыкнул Ветров и, поднявшись, сладко потянулся и подошел к накрытой одеялом коробке в углу комнату. Стукнул носком кроссовка. Изнутри донеслось опасное шипение. – Мы, кстати, собираемся их выпустить?

– Убить, – шмыгнула носом Полина. – Мы собираемся их убить.

– То есть трогать ты их боишься, а отпилить голову ножом сможешь?

– Вы тут мужчины, вы и пилите. Я буду смотреть.

– Это сексизм! – заявил Ветров, попинал коробку еще немного, наслаждаясь тем, что парочке змей не под силу разломать тщательно обмотанный скотчем картон. – Откровенный, безудержный сексизм. Вот подожди, покарают за твои сопли твоего рыцаря…

– Эй, – Данька поднял взгляд от книжки, и Ветров нагло развел руками.

– Что? Ты, вообще-то, за нее уже второй раз подставляешься. Сначала тест этот идиотский, сегодня вообще стал сущим живодером, спать теперь с тобой в одной комнате страшно… Не было девчонки – был слегка ненормальный зек, а теперь жуть какая-то!

Книжка захлопнулась, и Данька аккуратно отложил ее на пол. Встал, сцепил руки за спиной. Дрогнула на губах улыбка.

– Повтори вот теперь то же самое, только серьезно.

– Stopit, – вздохнула Полина и потянулась дернуть его за руку, но Данька увернулся.

– Повтори, – потребовал он.

Поль сказал бы: это все напряжение. Буря, накрытая стеклянным колпаком. Раскаленный пар под крышкой котла. Они живут в этом уже больше месяца – пять недель с того дня, как пришли идеологи, три недели после того, как арестовали Поля и начался ад. Пять недель они начинают новый день с линейки, гимна и чтений и даже заканчивают теперь такой же линейкой и гимном. Кто не слушается, тот получает «красную карточку» – стикер в личное дело, накопил три – прощайся с товарищами и грузись в машину, скоро сядешь на интернатскую кровать, скрипящую старыми пружинами, выпьешь стакан интернатского молока, теплого и подслащенного, и прорыдаешь ночь, осознав, что доигрался.

Трех еще никто не набрал. По две было у Коли Симонова и Саши Воронкова. По одной – у Даньки и еще десятка учеников, и по всем законам жанра скоро должна была последовать показательная казнь.

Никто не поверит в систему окончательно, пока не увидит ее жертв.

– Я повторю, – сказал Ветров и в два стремительных шага оказался рядом. Откинул со лба кудрявую челку, поджал искусанные губы.

Он все чаще становился вот таким – серьезным и встревоженным. Если бы сейчас Аня передала приказ от Падшего – атакуйте, бейтесь, уничтожайте все живое, умрите в бою – он бы послушался первым.

– Я повторю, Дань. Мы помнишь как договаривались? «Вместе и по-умному». Вместе, блин, и по-умному, а ты опять делаешь, что тебе в голову взбредет.

Ему надо было выговориться, и Данька промолчал.

– Ты же ничего с нами не обсуждаешь! Ни с нами, ни с Аней твоей хотя бы. У нас, блин, есть план, есть стратегия, мы договорились действовать только вместе и не в лоб, потому что, и это были твои слова, «самоубийство в наш план не входит». Ты сам говорил! Всех разом не увезут, бла-бла, надо тихо и красиво, и не лезть в одиночку на рожон, а сам что делаешь? Что это вот за хрень была со змеями сегодня?

Он мог бы сказать – «поддался эмоциям», и не соврал бы, и Ветров рассмеялся бы ему в лицо. Но Данька стоял ровно и смотрел ему за плечо. Ветров раздраженно хмыкнул.

– И хрен бы с ними, со змеями. Ну убил парочку, молодец, дохрена крутой поступок. Но ты же видел, что мы не с тобой, что Мишка валяется в отключке, что у меня уже крыша едет, мы тебе ничем же помочь не могли, дебила кусок!

– Ничего не случилось в итоге, – мирно напомнил Данька. – Я нашел Олега Алексеевича, он мне сказал, что я дурак, и все.

– И что, ты завтра собираешься извиниться?

Наверное, ему стоило соврать, и тогда бы Ветров успокоился, но ответил он честно:

– Нет. Мне не за что.

– Не бей его, – попросил Мишка. – Он просто осел. Упирается, как может, но завтра возьмется за ум и извинится.

– Ты знаешь, что я этого не сделаю.

– Может, мы тебя и не спросим.

А вот это было уже слишком. Он обернулся на Мишку – тот листал какую-то книжку, показательно скучая.

– Я смотрю, вы с Натальей Андреевной спелись, да? – Данька неискренне улыбнулся, и Мишка наконец посмотрел на него – серьезно и спокойно.

– Да. Спелись. Она, как и я, не любит плохие концовки.

– И плевать хотела на свободу воли. Про нее я уже все понял, но от тебя не ожидал.

– Мне все равно, если ты будешь беситься, – честно сказал Мишка. – Или если никогда не простишь. Но я не шучу: если ты не планируешь извиниться и притормозить, сделаешь это против воли. Если я один не справлюсь, поможет Тимка. А может, и Полина.

Раздался всхлип. Полина смотрела на них во все глаза, недоверчиво мотая головой. Она совсем перестала носить свою дурацкую одежду, сидела в спортивных штанах и просторной футболке, собрала в хвост волосы и казалась на пару лет младше.

– Вы с ума сошли? – спросила она, сипло, как с простуды. – Вы хотите с ним сделать то, что делает этот ужасный человек? Тебе что, – она обожгла взглядом Мишку и скривилась, – тебе понравилось, что он делал с тобой?

– Нет, – ответил тот, – это вообще вряд ли может быть приятно.

– Но тут речь и не о приятности, – подхватил Ветров, и Данька сделал шаг назад, не желая находиться с ним рядом сейчас. Ветров заметил и разухмылялся. – Нет, блин, он еще выпендривается. На твоем месте я бы радовался, что на тебя не плевать твоим друзьям!

– Будешь на моем месте – радуйся.

– Ну давай еще обидься и хлопни дверью.

Именно это и сделаю, подумал Данька. И действительно шагнул в двери. Вывернулся из хватки Ветрова, скинул руку Мишки, толкнул дверь.

Он не то чтобы злился на них всерьез. Уж Полинка точно не была ни в чем виновата, но когда она бросилась следом, он оглянулся через плечо и сказал:

– Не надо. Будь тут.

И вышел, еще даже не понимая, куда и зачем идет. И только спустившись на первый этаж и ощутив, как колотится сердце, решил: на площадку.

Мишка пришел, когда до вечерней линейки оставалось полчаса и когда у Даньки уже замерзло все, что только могло замерзнуть: ноги, нос, ладони. Он пробегал часа полтора без остановки, потом сел, опустив голову меж коленей, и просидел так еще полчаса. Кроссовки покрылись инеем, волосы тоже, пятна пота холодили спину и шею. Мишка первым делом накинул на него плед, потом нахлобучил на голову шапку, потом сунул в руки чашку от термоса и сказал:

– Держи ровно.

Чай полился горячий, пахнущий лимоном. В воздухе собралось и тут же исчезло облачко пара. Скамейка скрипнула, когда Мишка сел рядом. Осенняя легкая куртка и огромный вязаный шарф, в несколько слоев обмотанный вокруг шеи.

– Бабуля твоя вязала? – чай обжег нёбо, и Данька сплюнул в траву. Второй глоток сделал уже осторожнее.

– Ага, – отозвался Мишка. – Сказала, что скоро помрет и пусть у меня на память о ней хоть что-то останется. Видимо, двадцати пар варежек и мешка носков показалось недостаточно.

– Она что, умерла?

– Да куда там. У нее здоровье, как у космонавта.

– Хорошо, – кивнул Данька. Руки начали отогреваться, пальцы неприятно покалывало. Он плотнее закутался в одеяло, сделал еще глоток, чувствуя, как по животу разливается тепло, и признался: – Я врал, когда говорил, что Олег Алексеевич просто сказал, что я дурак.

– Я так и подумал, – ничуть не удивился Мишка. – Слишком он психованный в последнее время, чтоб ты так легко отделался. Сильно досталось?

– Да не особо, наверное. Не знаю. У нас дома такое не принято было, сравнить не с чем. Да и он больше орал, чем… Остальное. Чашку в стену кинул. Я все думал, как бы у него сердце не прихватило от таких криков.

Мишка тихо рассмеялся и отнял у него чай, чтоб отхлебнуть самому.

– Ну, на умирающего ты не похож. Километров двадцать, наверное, намотал тут.

После пятнадцатого круга Данька перестал различать, где дорожка, а где земля. Летом он читал о марафонцах – август, ливень и духота, скрипящее плетеное кресло в дальнем углу библиотеки, глянец обложки скользит под пальцами. Писали о человеке, который начал бегать просто так, а закончил забегами на сто километров и больше. Он признавался, что многие впадают в транс на середине забега, видят галлюцинации. Например, вокруг них жаркая саванна, а им кажется, что они в Лас-Вегасе, или что они слышат море, или что кто-то зовет их по имени. Еще писали, что бегунов постоянно тошнит, и они блюют, не сходя с трассы. Нарезая круги по площадке, Данька не то чтобы видел самые натуральные галлюцинации. Можно сказать что-то вроде «был в своих фантазиях», «утонул в грезах», или как еще про это пишут в художественных книжках. Он был в своих фантазиях и представлял, как школа медленно умирает.

Одного за другим детей отправляют в интернаты, взрослых – в тюрьмы, и в мае, когда сирень цветет под окнами столовой, главные двери запирает на ключ человек в черном, спускается по ступенькам и садится в черную машину, и школа остается стоять – пустая, запертая. Пыль оседает на подоконники и книжные полки, сквозняк гоняет по коридорам чью-то записку: «Как дела, придурок?». Траву не косят, и скоро она вырастает до окон, качается на ветру, и дурацкие голуби ходят по ней, курлычут и даже не представляют, что раньше тут были какие-то дети. И какие-то взрослые. Наверное, сюда привезут скоро новых – взрослых, детей, какая-нибудь школа получит новое помещение, и на кровати Даньки будет спать какой-нибудь Артем или Костя, и каждое утро они будут заходить в актовый зал, позевывая, и петь гимн, и читать Закон, и кто-то даже будет сбегать на чердак покурить, и иногда их будут ловить, и все будет, как самой обычной спецшколе. Ученики точно будут знать, как им можно косячить, а как нельзя. Можно: курить на чердаке, опаздывать на физру, драться в коридорах (изредка). Нельзя: думать своей головой и открывать рот. В зеленое кресло Игнатова сядет кто-то скучный и жестокий. Какой-то другой парень поцелует девочку, которая ему нравится, на матах в спортзале.

– Знаешь, – сказал Данька, – я иногда думаю, что смерть – это так логично. Как ты думаешь?

Мишка налил еще чай, протянул ему чашку.

– Не знаю. Мне бы не хотелось умирать. Может, даже никогда, но это пока неточно.

– Я сегодня вдруг подумал: это так… красиво, что одно сменяет другое. Дети приходят на смену родителям, а потом и их дети, и снова, и снова. И когда нас тут не было, кто-то другой ходил на алгебру, писал там идиотские стишки на полях учебника, ронял на пол шпоры. И через тридцать лет будет все то же самое, потому что дети будут рождаться всегда, даже если все рухнет. А значит, и школы будут.

– Будут. При чем тут наша смерть?

– Не наша, – Данька улыбнулся немного смущенно. Наверное, на такие темы говорить не очень прилично, но если не с Мишкой, то с кем? – Просто смерть. Олег Алексеевич спросил сегодня: «Ты вообще представляешь, что будет с твоей матерью, если ты умрешь?». И слушай, это ведь так неправильно, что самым страшным исходом любой ситуации считается смерть. Как будто нет ничего страшнее.

– Философ, что ж ты тогда автобусу не дал упасть.

– Ну я же не об этом. Что ты хочешь, что б я сказал? Что жалею, что спас сорок человек? Да иди ты нахрен, вот что. – Мишка пожал плечами: нужны, мол, мне еще твои слова. Данька сделал глоток и впихнул ему чашку. Он согрелся почти окончательно, мерзли только ноги в мокрых кроссовках. – Я же совсем о другом. Чувствуешь, что сейчас как будто… Перелом? Вот как в футболе, когда мяч у самых ворот, и нельзя сводить глаз с поля. Мне кажется, вот в такие моменты умереть – не самое страшное.

– Моя бабуля говорит, что надо иметь здоровый эгоизм. Что самые несчастные люди – это те, кого заботят большие вещи. Ну, знаешь, экология. Озоновые дыры. Государственная политика. Потому что они пытаются, всю жизнь кладут на достижение своих целей, а в конце выходит один грандиозный пук. Ну, или немного результата, но в основном пук. И вот ты уже столетний дед, смотришь на дело рук своих и понимаешь: охренеть можно, на что я потратил свою жизнь. Не знаю, Данька. Я тоже чувствую, что вот-вот что-то долбанет со всей силы. Может, где-то в конце декабря? Аналитик из меня не очень.

– Это, по идее, должны все чувствовать.

– Они и чувствуют. Ольга Михайловна каждый час пьет какие-то таблетки. Вот она – очень крутой аналитик, я слышал позавчера, как ее эти уговаривали бросить тут все и пойти в аналитический отдел. Якобы там зашиваются, ничего толком не понимают, и им очень нужны сильные кадры. Пытались ее шантажировать. «Пока вы подавляете свой дар, вы не эффективны как наставник», все в таком духе.

– Они еще живы? – улыбнулся Даня, и Мишка фыркнул:

– Да. Но одному, кажется, она дала по лицу.

В школе прозвенел звонок – на вечернюю линейку. Данька представил: играет гимн, первоклашки отчаянно зевают и заваливаются друг на друга. Стало тошно. Мишка закрутил термос и поднялся. Поежился от холода, кивнул – пошли, и они вместе двинулись по покрытой инеем дорожке. Фонари трещали и моргали, словно даже им было от всего происходящего не по себе.

– Прости, что тебя обидел, – сказал Мишка, и с особенно громким треском фонарь над ними потух.

Данька коротко сжал его пальцы.

– Я не злюсь. Уже.

– Извинишься перед этим контуженным уродом?

– Не знаю. Еще не решил.

Они поднялись по лестнице, кивнули сонному охраннику, который клевал носом, помешивая чай в граненом стакане и уткнувшись взглядом в старинный телек. Показывали «Лебединое озеро». Когда до актового зала оставался один этаж, Мишка сказал:

– Если решишь не извиняться – без обид. Я правда сделаю то, что обещал.

Все верно – он извинился за то, что обидел, а не взял свои слова назад. Данька дернул плечом и поправил сползшее одеяло. Вечером дозволялось являться на линейку хоть в пижаме, и он не собирался оставлять одеяло снаружи и пятнадцать минут мерзнуть, пока Яна будет болтать.

– Не обещаю, что обойдется без обид, – честно ответил он. – На мой взгляд, это худшее, что можно сделать с человеком.

– На мой – далеко не худшее, – сухо улыбнулся Мишка, и вдвоем они вошли в зал, где уже толпились малыши.

Шум доносился из класса русского. Олег подошел к двери вплотную, наклонился, прислушиваясь. Шепот, всхлипы, тихая возня. По ногам сквозило, словно там внутри распахнули настежь окно. И – он втянул носом воздух и поморщился, как от зубной боли, – пахло сигаретами.

Дверь заперли манипуляцией. Аккуратной, почти незаметной. Олег взялся за ручку и секунд пятнадцать боролся с нездоровым желанием срочно пойти прогуляться, или заварить чай, или проверить, точно ли спит его дочь. Смутная тревога и сила скрытых желаний, накрученная на дверную ручку, уровень низкий, но выполнено искусно. Так умели только старшие. Лучшие из старших.

– Николай Симонов, – произнес Олег, закрывая дверь.

Симонов сидел на подоконнике и стряхивал пепел на улицу. Он, казалось, вовсе не удивился.

– Да, – лениво кивнул, – здрасьте. Надеялся, вы уже спите. Чо ты вылупилась, мелочь? Все хорошо. Говори.

В дальнем углу класса, забравшись с ногами на лишнюю парту, отвернутую к стене, сидела девчонка лет восьми. Очки, тонкие косички, пижама в горох, огромные пушистые тапки.

– Мамочка, – прошептала она, крепче прижимая к уху телефон, словно его могли вот-вот отнять. По совести, Олегу так и полагалось сделать. Изъять телефон, доложить о нарушении. И тогда этот осел получит третью штрафную бумажонку и вылетит отсюда со свистом, и станет еще одним ребенком, которого Олег потерял.

– Пять минут, – сказал он, и девочка, отвернувшись, горячо зашептала в трубку.

К потолку поднялось облако дыма. Симонов снова затянулся, и кончик сигареты в его жилистой, сильной руке засветился красным.

– Взял с собой два телефона, – спокойно объяснил он, глядя в окно. Огни снаружи то моргали, то гасли совсем, слышался тихий нестройный треск. – Чтоб списывать на контрольных. И на экзаменах весной. Честно говоря, говно план, я никогда не списывал. Лишняя нервотрепка, легче все досконально выучить, но тут подумал – вдруг. И вот, пригодилось.

– Сюда мог войти не я.

– Да, – кивнул он. В потолок устремились колечки, первые два – кривые, дальше – идеально ровные.

– Николай. Так нельзя.

– А как можно?

Он не сопротивлялся, когда Олег выхватил его сигарету и, разломав пополам, швырнул в окно. И не шелохнулся, когда туда же полетела зажигалка, лежащая на подоконнике. Сунув руку в карман, он выудил пачку и протянул Олегу, но в последний момент отвел руку назад.

– Вы хотя бы иногда задаетесь вопросом, как так вышло, что ваш долг выполняют дети?

Симонов был из тех, кого Олег называл «темными лошадками». Вроде вот они, на ладони, только ты считаешь, что держишь на ладони мотылька, а он может оказаться кем угодно. Птицей, что выпорхнет из твоих рук, едва ты отвернешься. Гадюкой, что выждет и вопьется в мясистое место под большим пальцем. Олег медленно опустил руку. Черт с ней, с пачкой.

– Не бойтесь, – Симонов криво улыбнулся и, не сводя с него наглых, светлых до белизны глаз, достал из кармана вторую зажигалку. Запалил сигарету. – Я не принадлежу к этой их революционной тусовке. Алим звал, но это не по мне. Я одиночка.

– Вот как, – процедил Олег.

– Ага. Объясните мне, как получилось, что в революции нет адекватных взрослых людей? Несколько поколений подряд рождались трусливые дебилы? Вас все устраивает? В чем причина?

«Ты многого не понимаешь», – хотел сказать Олег, но слова растеклись по рту чем-то прокисшим и поганым. Вместо этого он спросил:

– Родители тебе рассказывали про начало девяностых?

Лучше, конечно, бабушки или дедушки, те застали период вседозволенности, уже вступив в пору зрелости, и помнить должны были лучше. Симонов повел плечами.

– Классику. Контроль на нуле, все можно. «Отравились глотком свободы», так потом говорили? Преступность, разбой, разнузданные мафиози на жигулях и волгах, на улицу не выйти, дома тоже небезопасно, пошел за хлебом – тебя грохнули. Дураку понятно, что нельзя просто взять и разрешить все. Люди не святые.

– Я посмотрел бы на тебя, когда ты после нескольких лет в аду наконец понял бы, что твоей семье, твоим друзьям, тебе самому ничего не угрожает, – негромко сказал Олег. В груди начинало противно ныть. Кажется, он опять не выпил таблетки. Черт возьми. – Люди восхваляли закон. И чем жестче он был, тем сильнее восхваляли.

– «За периодом «глотка свободы» последовал период «железной руки», – процитировал Симонов. – Да, я в курсе, читал учебники. Самых буйных устранили, остались законопослушные. И что же, среди них – никого с мозгами?

– Максимализм, – выплюнул Олег и отвернулся. Зря он вообще повелся на этот разговор. Симонов рассмеялся ему в спину.

– Да не беситесь вы. Я вас даже не осуждаю. Это как в той истории из Библии. Сорок лет по пустыням, чтобы выросло новое поколение, не знающее рабства. Как у нас. Вот они мы, не знающие… Ты договорила? Давай сюда.

Девочка прошлепала к ним, вручила телефон Симонову, шмыгнула носом. Он грубовато потрепал ее по голове.

– Пошли. Отведу тебя в спальню. И не смей реветь и кому-то рассказывать. Если расскажешь, у тебя язык отсохнет и отвалится. Понятно?

Он затушил сигарету о подоконник, оставляя на пластике черный след, и выкинул окурок. Закрыл окно, спрыгнул, взял девочку за плечо и подтолкнул к выходу.

Наверное, этого он потеряет вторым. Наташа говорила: боишься – надень на них поводок, пусть обижаются, ненавидят, но будут в порядке. «Это не шутки, Олег. Сейчас так можно». Он вспоминал Алима, месяц провалявшегося овощем, покорного, почти мертвого.

Поводок он бы не простил.

– Да, кстати, – у двери Симонов обернулся, и сумрачная тень упала на его лицо. – Выпейте каких-нибудь колес. У вас сейчас такая вероятность перегрузиться до инфаркта, что я ее чувствую, не прикладывая никаких усилий.

– Пошел вон, – устало приказал Олег, и Симонов скрылся в коридоре, негромко пожелав:

– Спокойной ночи.

Сердце ныло уже по-настоящему, и Олег растер грудь кулаком, нелепо надеясь, что это поможет. В классе все еще пахло дымом, и Олег рывком распахнул все окна, прежде чем выйти и захлопнуть дверь.

– Хвоста нет? – первым делом спросил Витя, и Олег ответил ему мрачным взглядом.

Спросил:

– Что это за дыра? Притон?

– Обычный бар в подвальном помещении, так уж прям притон. Привередливый ты стал, – фыркнул Витя. И пододвинул к нему полный стакан. – Пей, параноик.

Олег закрыл глаза, надеясь, что хоть так мушки перестанут бегать под веками. Лампы светили еле-еле, но над баром мигала ярко-голубая вывеска, и каждая вспышка света вызывала желание отрубить электричество во всем, мать его, городе, даже если это будет стоить ему последних сил и он закончит сердечным приступом. Витя похлопал его по руке.

– Или, может, тебе лучше водички?

– Тебе водички, – рыкнул Олег и не глядя сгреб со стола стакан, выпил залпом и грохнул о столешницу. Разлепил глаза, повернул голову и рявкнул: – А у тебя там что, пиво?

– Нет, – Алим выплюнул тонкую синюю трубочку и помотал головой. – Сок. Яблочный. Хотите – попробуйте.

И толкнул к нему стакан. Олег проигнорировал – вместо этого прошелся взглядом сверху-вниз, и еще раз, и еще. На голове черти что, но вроде не осунулся, никаких синяков, царапин, глаза не слезятся, даже не красные. Свитер чистый, шерстяной, теплые ботинки…

– Это что еще?

– Это? – Алим уставился на свои руки, подвигал пальцами. Костяшки были разбиты не крепко, но заметно. – Так, следы.

– С кем ты дерешься в этом своем подполье?

– С подпольщиками, – он слабо улыбнулся и наконец поднялся навстречу, раскинув руки. – Я рад вас видеть, вы знаете?

Витя выглядел так, словно только что вышел из директорского кабинета. Пижонский пиджак, золотые пуговицы на манжетах. И не скажешь, что несколько недель как в бегах. И не скажешь, что несколько недель как хладнокровно убил троих человек, спасая Алима от суда и приговора. Олег не питал никаких иллюзий на счет Вити: что тот не выбрал армию, ни о чем, в сущности, не говорило. Или что он ладил с детьми и заваливал свой кабинет детскими поделками и рисунками. Он не был ни добрым, ни мягкотелым, ни хоть сколько-нибудь заинтересованным в каких-то там моральных принципах.

Благодаря этому Алим был в порядке. В розыске, все еще не в безопасности, но хотя бы в порядке.

Они заказали картошку-фри, и ее принесли на огромном черном блюде. Витя потребовал соус и закинул в рот несколько картофелин, запивая пивом из огромного стакана. Кроме них внутри находился только сонный мужик, клюющий носом над тарелкой с яичницей, и молодой бармен с аккуратной щетиной и татуированными руками. По телевизору показывали «Поле чудес», гости программы отгадывали слово из девяти букв и никак не могли отгадать.

– Ну давай, – наконец подтолкнул Витя, осушив стакан. – Рассказывай, во что эти уродцы превратили мою школу. Как Наташа, освоилась?

– Да, – коротко ответил Олег, опрокинув третью порцию виски. – Строит всех этих только так.

– И Воронкова?

– Получил два предупреждения, – он потер переносицу, – третье стало бы последним. Наташа надела на него «поводок».

– Можно было бы и начать с этого, – ничуть не удивился Витя. – Штука препротивная, но если альтернатив нет, вполне сойдет. Что остальные?

– Оля бесится, – Олег прикрыл глаза. В висках стучало, как будто он не пил никаких таблеток. Наташа всыпала в него целую горсть, отпуская, и наверное, он только что испоганил весь эффект тремя порциями крепкого спиртного. Черт, как неосмотрительно. – Выела месячный запас аспирина за последние дня три. Шульц ничего, отшучивается пока… Артемьева отстранили от спецкурсов, но он остался на подхвате. В основном с малышней возится. Веронику не вернули. Прислали Кремнева.

– Кого?!

Олег не стал повторять, и Витя вспыхнул:

– Кремнева? Илью? Они там совсем сдурели?

– Кто это? – подал голос Алим.

– Мой сослуживец, – ответил Олег так, как мог бы сказать «мой худший враг» или еще что похуже.

– И одноклассник, – Витя махнул бармену пустым стаканом, требуя добавки.

– Да, – хотелось сплюнуть, но Алим смотрел круглыми глазами, и приходилось держать марку. Олег отодвинул стул, помассировал виски. – Одноклассник. Сослуживец. Бывший оперативник и майор действующих войск. Три года в горячих точках, почти год в плену.

– Был неплохим парнем, – припомнил Витя. – Книжки читал, увлекался каким-то, прости-господи, конструированием. Но сам понимаешь, Алим, с таким опытом у кого угодно крыша поедет, а у этого она и сидела не очень крепко. В мирной жизни иногда и не заметишь, а под пулями и здоровые с ума сходят.

Бармен принес ему новый стакан и унес пустой. Из ушей у него тянулись белые проводки.

– Тоже, что ли, из ваших? – напрягся Олег. Витя расфыркался, стащил пиджак, швырнул на спинку пустого стула.

– Да ты совсем уже, Олег. Просто парень. Музыку любит. Зачем ему наши разговоры.

Олег не поверил.

– Ты расскажи лучше, что наш Илюша вытворяет там, – напомнил Витя.

Илюша. Илюша, мать его.

Кремнев вышел на замену Артемьеву в среду. В пятнадцать минут двенадцатого к Олегу постучали – нервно, коротко, громко. Он заполнял октябрьский отчет по питанию и ответил «войдите» на автомате, никак не ожидая, что к нему влетит, уронив по пути стул, Алиса и, вцепившись ему в рукав, натурально рявкнет «вы должны пойти со мной!». Она так и тащила его до самого класса и немного опомнилась только в дверях. Кремнев оглянулся на них, без интереса кивнул Олегу. Дети упражнялись с монетами – роняли россыпь старых копеек и рублей, пытаясь воссоздать нужную комбинацию. У стены в конце класса сидел, привалившись лбом к дверце книжного шкафа, Симонов. Олег подошел, пощупал пульс, приподнял веко. Глубокий обморок. «Он запретил ему помогать!» – возмутилась Алиса, и Олег сказал совсем не то, что она ждала. Он сказал: «Замолчи и вернись к заданию». Кремнев наверняка попросил выпускников показать лучшее, на что они способны, и пока все показывали, Симонов решил выпендриться – и не рассчитал. Олег ему тысячу раз говорил: думай, пожалуйста, головой. Не надо тут красоваться, рассчитывай силы, не пляши просто так. Включи мозги. Кремнев, конечно, предпочел на слова не размениваться, а просто дать мальчишке насладиться последствиями. Не сможет пару дней встать с кровати – поумнеет.

Алиса тогда сказала: «Я от вас не ожидала», и не разговаривала с ним неделю.

Тамара из шестого ничего не сказала после первого занятия, но после третьего легла на кровать и не вставала несколько часов – пропустила обед, занятия по театру, которые обожала, ужин, вечернюю линейку. Олегу принеслось унести ее из комнаты на руках, почти насильно напоить сладким чаем и позвать на помощь Наташу. «Ничего удивительного, – сказала Наташа шепотом, – сегодня этот больной показывал шестиклашкам расчудесное кино. Про животных. На скотобойне».

Филимонов ни на что не жаловался, но первая «красная карточка» была ему выдана именно после уроков с Кремневым. Как значилось в дисциплинарной записке, «за систематическое нарушение дисциплины». Олег подозревал, что Филимонов, как всегда, не считает нужным закрывать рот хоть иногда.

Через полторы недели Олег выяснил, чем занимаются на уроках Кремнева все классы. Пятые и шестые смотрели видео – и учились, подавляя оставшиеся после кошмарных картин эмоции, проводить легкие низкоуровневые манипуляции. Седьмые работали со страхами – то, чему учили новичков в армейском спецподразделении, в немного упрощенном виде Кремнев вручал детям. Восьмые и девятые держали руки над свечами и брали уровни до седьмого. Десятые и одиннадцатые отделались легче – тренировались до потери сил, но всего лишь расширяли диапазон воздействия.

Через полторы недели ему намекнули: вам бы тоже, Олег Алексеевич, программу подкорректировать, а то придется и вас заменить. «А по-моему, – сказала Наташа, – твои занятия и так кошмарны и очень в духе тоталитарной школы, и чего им не нравится».

– Теперь, – выплюнул Олег, запив рассказ глотком виски, – и у меня на занятиях то вопли, то сопли.

Алим тихо шмыгнул носом, разглядывая дно опустевшего стакана. Осуждал, наверное, и имел право.

– Нда, – вздохнул Витя и вдруг выдал: – Ну ты и сентиментальный стал, Олег. Нас с тобой как будто иначе учили. Ну не смотри ты на меня так! У нас, конечно, мультики с живодерни не крутили для закалки характера, но со свечами мы точно так же развлекались. Ты вспомни хотя бы зачет по дисциплине! В наше время, – пояснил он Алиму, который, казалось, не очень-то хотел слушать, но вежливо поднял взгляд, – существовал такой предмет. Дисциплина. Очень смешная штука, между прочим, время от времени. Учились слушаться. Вот приходишь на урок, в центр выводят твоего одноклассника и говорят: «Сегодня командует Вася Иванов!», и дальше ты делаешь все, что взбредет в голову Васе Иванову. А не сделаешь – два в журнал.

– Не уверен, что хотел бы такой урок, – признался Алим.

– Ты бы и экзамен такой не хотел, – подтвердил Витя. – Представь картину: двадцать девять выпускников, здоровенные лбы, лижут стены, потом надевают на уши носки, карябают на собственных руках кровавые письмена и истошно кричат. И это так называемая «вводная часть», всякие глупости, чтоб ты настроился.

– На что?

– На что-на что. На основную часть. Мне вот пришлось перенести из одного угла класса в другой раскаленную кастрюлю, а потом сломать Олегу руку.

– Да, – Олег отодвинул стакан и поклялся, что больше не станет пить, пока не вернется в форму. – Полчаса мучился, как идиот.

Витя развел руками: ну извини.

– Мы закроемся через час, – сказал бармен и, швырнув на стойку тряпку, потянулся и заковылял в подсобку.

«Поле чудес» кончилось, началась реклама. Странного вида семейка увлеченно лила майонез то на хлеб, то в макароны, и пугающе улыбалась. Витя громко поскреб щетину.

– Ну ладно, можно и к делу. Я, знаешь ли, вторую неделю пытаюсь поставить мозги на место нашему главному революционеру. Убить его уже готов, если честно, но мы со скрипом составили список требований для Департамента и вчера отправили туда с курьером. Несколько ночей составляли. Тридцатник скоро парню, а мыслит, как пятилетняя девочка, сил никаких нет…

– Мы отправили не только предложения, – вмешался Алим, – но и угрозы. Ну, в небольшом количестве. Сказали, что если они не начнут реагировать и не выпустят завтра утром кое-какую статью, мы перейдем к активным действиям.

А это, то есть, были не активные. Двенадцать порушенных зданий.

– Какую еще статью? – Олег помассировал пальцами виски, чувствуя, как голова начинает трещать. То ли от алкоголя, то ли от нервов, то ли от разговоров о революции.

– Ну, – Алим скромно улыбнулся, – о том, что президент наш подумывает – чисто в теории, когда-нибудь вскоре – уйти на покой.

– Не надо на меня смотреть волком, – проворчал Витя, – наш бунтующий королек хотел президентской смерти, а не отставки. Совсем не принимать его курс во внимание мы не можем, его слушаются остальные детишки. Приходится постепенно перенастраивать.

Пожалуй, рановато он дал зарок не пить. Алим встал и вернулся со стаканом воды, поставил перед ним, сел.

– Признайся, Витя, – хрипло сказал Олег, сжимая стакан подрагивающими пальцами, – ты всю жизнь мечтал стать серым кардиналом у толпы малолеток?

– Ну, мы и подраться с тобой тут можем, – Витя остался невозмутим. – Алим мальчик большой, нас простит. Ты только мне не говори, что не успел почувствовать, что грянет недельки через две-три.

– И что ты предлагаешь?! – взорвался Олег. Стол подпрыгнул под его кулаком. Алим покачнулся на стуле, ударились об пол железные ножки. – Что ты предлагаешь, Витя? Перед неопределяемой, черт знает какой катастрофой раскачать посильнее лодку?

Пятно, которое маячило на полотне вероятностей, напоминало чернильное пятно посреди тетради, или грозовую тучу, закрывающую горизонт, или волну, вздыбившуюся над берегом – и в то же время не напоминало ничего из этого, потому что не ощущалось как что-то плохое.

Как стоять с закрытыми глазами посреди пустыря, слышать грохот металла и не знать – это падает на тебя неизвестная махина, чтобы расплющить, втоптать в землю, или это возводят новый дом, или прокладывают новую дорогу, или еще что.

Пятно возникло в тот день, когда приехала Наташа, и с каждым днем не делалось ни больше, ни меньше. Только ближе.

В Департаменте, наверное, паника. Огромная карта в аналитическом отделе, серая туча циклона в районе десятого-двадцатого декабря. Может, это связывают с «Эдельвейсами», или как они теперь себя называют, Олег так и не спросил.

Может, это и в самом деле с ними связано.

Витя смотрел на него устало и ласково.

– Устал ты, Олежка, – сказал он. – Куда ты, скажи, пожалуйста, себя загнал? Восемь из десяти, что не дотянешь даже до этого загадочного часа икс. Так нельзя.

– Восемь из десяти? – выпалил Алим, и Олег поморщился под его встревоженным взглядом. – Олег Алексеевич! Вам нельзя умирать, вы что, у вас же группа, и Ксюша, и Федя, и ваша жена.

– Если ты еще откроешь рот… – рыкнул Олег, не закончив, но Алим заткнулся.

Встал, со скрежетом отодвинув стул.

– Прогуляюсь, – сказал сдавленно, и Витя попросил:

– Далеко не отходи. – И когда он вышел, захлопнув дверь, наклонился к Олегу и нежно взял за ворот куртки. – А теперь серьезно. Ты сдурел? Что ты сам с собой делаешь?

Олег нервно, лающе рассмеялся. Сердце отзывалось нытьем на каждый смешок.

Что я с собой делаю.

Пытаюсь сберечь детей, поэтому не включаю в программу ничего травмоопасного.

Пытаюсь угодить проверяющим, поэтому все равно заставляю детей плакать от того, что им больно и плохо.

Предпочитаю наказывать неугомонных сам, чтобы их не наказывали те, кто их не пощадит.

Каждый день надеюсь, что не увижу твоего лица в новых ориентировках, Витя. Или лица Алима.

– Что я делаю? – отсмеявшись, он растер рубашку на грудине и уронил руку, сжав столешницу до побелевших костяшек. – Все, что могу, и все время недостаточно.

Она уже не понимала, где она. Где ее руки, что у нее на лице, тепло тут, холодно, светло или темно.

Что-то тормошило ее, дергало за подбородок, хватало за руки. Пахло корвалолом, и крутилось – кухня, белая трубка телефона, плюются маслом котлеты на забытой сковородке, «скорая, это скорая?», и мама, и пустая рюмка из-под капель, и папа вытирает дымку с окна дрожащей ладонью. Анечка, пойди посиди. Пойди поиграй. Бабушке плохо, иди.

– Пей, – в губы ткнулось холодное стекло, и она глотнула, закашлялась.

По спине несколько раз ударили. Кто-то постучал – в окно, в дверь, что это?

– Нельзя! – рявкнули в ответ, и подбородка коснулись чужие пальцы, сжали, собирая кожу в нелепые складки. – А теперь дыши. Вдох через рот, выдох носом. Вдыхай. Вдыхай!

Стены в трещинах, апельсиновые жалюзи, запах старого линолеума и пыли. Собака, скулящая под столом, старые и свежие шрамы на хребте, вывален наружу язык, когти царапают пол. «Что ты так волнуешься? Она все равно сдохла бы через пару дней, у нее онкология. Анечка, вытри лицо». У нее кровоточили укусы и дрожали руки, и тогда она тоже сказала: нет, я так не могу больше. Я больше не могу. Не могу. Никак. И ей сказали: не преувеличивай.

Светлая комната, пыльный красный ковер на полу, портрет президента над гладким длинным столом. «Не веришь? Ну смотри». Бесцветные глаза, скупая улыбка, пощечина. Вторая. Третья. Она остановила его после шестой – одним взглядом, и он кричал полчаса, пока не приехала Скорая и не вколола ему морфий.

«Вот видишь, что ты можешь сделать, даже того не желая».

«Чистое творчество, беспощадное и неудержимое».

«Дай нам тебе помочь».

Девочка в розовой пижаме снимает кислородную маску и просит принести ей сок, вишневый и целый литр.

Белые розы становятся голубыми.

Из семечка вырастает яблоня, распушается, гнутся ветви под тяжестью плодов.

Женщина с проседью в висках плачет ей в плечо: «Я так долго ждала, боже, ты не представляешь, спасибо, спасибо», и в сумочке у нее хрустит снимок УЗИ.

Она уже почти поверила, когда пришла Яна и сказала: «Не дай им промыть тебе мозги». Может, ответь Аня тогда что-то вроде «отвалите», все пошло бы по-другому. Она бы верила, что ей нужен контроль и сверхзадача, что старшие знают лучше, и теперь, снова и снова повторяя малышам ложные истины, не чувствовала бы себя предательницей.

Это Яна все испортила. Лучше бы она не приходила.

– Дыши, – повторила Яна, и новый выдох, рваный, свистящий, словно вытолкнул из бутылки гнилую пробку.

Стены, криво зашторенное окно, настольная лампа, кофейное дерево в горшке-чашке – все появилось словно из ниоткуда. Аня немного выпрямилась, дрожа. Яна похлопала ее по щеке.

– Вот и умница. Еще два вдоха – и молодец.

Аня сделала два вздоха, а Яна закурила, не открывая окно. На столе громоздились чашки из-под кофе и блюдца с нетронутыми бутербродами, некоторые уже засохли.

– Я разозлилась на ребенка, – сказала Аня. Прозвучало так, словно это произнес какой-то бродяга, пропитый и прокуренный. Она рассмеялась и резко замолкла. Яна курила, глядя в потолок и закинув на стол ноги в туфлях. – Он не хотел меня слушать, постоянно вставал, ходил, выкрикивал всякие глупости, смеялся, отвлекал остальных… И я ему сказала: «Да замолкни ты!». И знаешь, что, Яна?

– Знаю. Он не говорит до сих пор.

– И не заговорит.

– Заговорит.

– Я не умею отменять то, что сделала.

– Научишься, какие твои годы, девочка моя.

Наедине Яна никогда не играла в улыбчивую проверяющую. В ехидную тетку тоже не играла. Если бы в норме – становилась обычной женщиной с мозгами и опытом, шутила, утешала, не повышала голоса. Была не в норме – говорила отрывисто, курила, открывала контейнер с черным юмором и сыпала вокруг, не щадя.

Аня сказала:

– У меня нет никаких годов на это. Ребенку десять лет, и он не может говорить просто из-за того, что меня взбесил.

– Иногда полезно и помолчать. В наши времена уж точно, целее будет.

– Хватит быть стервой.

– А ты – хватит хандрить. Немного совсем осталось, а ты удумала расклеиться.

– «Немного» до чего?

– Это ты мне скажи.

Кирилл утром написал: «Привет, милая. Надвигается гроза, да?».

Алим написал: «Не могу больше терпеть: скажи, ты тоже это чувствуешь?»

Мама написала: «Как ты, солнышко?»

Кириллу она ответила: «Пиши по делу, или иди нахрен», Алиму: «что, по-твоему, я должна чувствовать, можно выражаться конкретно?», маме: «все хорошо». Кирилл и мама прислали смайлики. Алим позвонил, но она не взяла.

Яна затушила сигарету, выудив из ящика стола стеклянную пепельницу, и опустила ноги на пол, устало морщась, тряхнула головой.

– Прости, милая. Ты наверняка тоже не знаешь, что в итоге из этого получится.

Аня дернула плечом и, нашарив рукой стакан с остатками корвалола, опрокинула в рот. Вообще-то ей полагалось знать. Кирилл хотел, чтобы она просто убила президента и горстку его прихвостней, хотя едва ли обошлось бы горсткой. Если так, то вычищать пришлось бы половину Департамента. Всех верных. Всех запуганных. Всех пожилых, привыкших к определенному порядку. Так что в конце концов грянуть должна была глобальная зачистка – по худшему из планов, но оставалось надежда, что местный директор – в оппозиции ему дали кличку Маэстро – промоет мозги Кириллу достаточно, чтобы тот перестал играть в умалишенного геноцидника.

– Я боюсь, – Аня стиснула пустой стакан и достала из кармана платок, вытирая мокрое лицо. Боже, а соплей-то сколько, – что даже тут всех подведу в последний момент. Кирилл мне скажет: давай, действуй, а я…

Яна перекатывала на ладони пепельницу. Вымотанная, усталая, а ей ведь сколько, лет сорок, не больше?

– А ты?

– А все испорчу. Убью кого-то не того, или так испугаюсь, что захочу умереть сама и умру. Не знаю. Столько есть способов залажать.

– Ничего страшного, – Яна щедро махнула рукой, – тебе же всего шестнадцать. Никто не обидится, если ты все испортишь. Плох тот ребенок, кто ничего не испортил.

Она улыбалась, и лицо ее влажно блестело под светом лампы. Аня никак не могла понять, что это было сейчас: шутка или нет.

– Я не ребенок.

– Ребенок, – горстка пепла сорвалась с кончика сигареты, и Ане вдруг тоже захотелось – чиркнуть колесиком зажигалки, втянуть дым, и чтоб стало в горле горько, но она обещала Алиму, что не будет. Он, конечно, ничего такого не требовал, пообещала она сама, и еще наорала на него, чтоб он выслушал ее обещание и принял, и ему пришлось.

Яна выпустила дым в потолок.

– Умный, надломленный, чертовски упрямый ребенок. С очень добрым сердцем.

– Ага. Прямо-таки мать Тереза.

– Думаешь, я иронизирую?

Сигарета умерла, вдавленная в дно пепельницы. Яна вытащила пластинку жвачки из мятой упаковки, сунула в рот, откинулась в кресле. Зеленое, как спелое яблоко из дурацкой рекламы, оно настолько не вписывалось в обстановку, что больше всего тянуло взять листок и мелки и нарисовать это все – окно, темные шторы, уголок железной дороги, столик с графином и чашками, и кресло – черное и строгое, или какое-нибудь деревянное, с витыми потертыми ножками. Или вообще – табурет. Просто так, из вредности.

– Думаю, – честно сказала Аня, – ты заблуждаешься. Я не добрая. Вот Алим… Добрый. Или мой папа. Когда мне было шесть и родители продали вторую квартиру, чтобы купить дачу и машину, папа такое отколол – нес деньги домой, в сумке, синей такой, большой. Нес, нес – и не донес. Увидел какого-то старичка задрипанного, валялся у входа в метро, классика. Разговорился с ним, узнал, что того обманули и оставили без жилья, а он бывший профессор и ветеран войны. Ты уже, наверное, поняла, чем кончилось – папа все деньги отдал ему. Святой человек. Мама ужасно кричала. Я вот в нее пошла. Бабушка говорила, что с таким характером меня никто замуж не возьмет. Не то, чтобы я стремилась, но это, знаешь ли, показатель.

Ее начало колотить – как всегда после слез. Яна заметила – встала, принесла с окна вязаный плед, положила на плечи. И вдруг наклонилась и поцеловала в затылок.

– Не добрая так не добрая, – сказала покладисто.

Аня закуталась в плед, не чувствуя кончики пальцев, словно отнялись от мороза. Как же она устала, боже.

Спросила:

– Яна, ты была когда-нибудь в церкви?

Яна щелкнула кнопку на крышке чайника, засветился синий огонек.

– В детстве, – сказала так спокойно, словно Аня спросила, который час. – Мы с матерью ездили заграницу каждый год, к ее бабке, моей прабабке, значит. В Польшу. Тогда с этим было сильно попроще, чем теперь. Прабабка была из верующих, причем из той жиденькой прослойки, которые и не молятся на одаренных, и не отрицают одаренность как грех и поцелуй дьявола, и не сектанты с их безумными трактованиями библейских историй. Простые, нормальные верующие – свечи, молитвы, хор. Я тогда ничего не понимала, мне нравилось, как они пели и как свет в окна падает – витражи, солнце, красота. Я и не помню ничего, кроме этого, на самом-то далее. Помню, бабка говорила мне, что я благословленная и мне поэтому надо быть доброй и умной. Вышло, правда, не очень, но если есть небеса и бабка Яда смотрит, то должна видеть: я хотя бы стараюсь.

Яна рассмеялась и плеснула чай в чашку. В чайнике еще клокотала вода.

– Я тоже была, – сказала Аня. Яна изумленно качнула головой: как это вышло? В России давным-давно не осталось не то что действующих церквей, а хоть каких-то церквей. – Это была не совсем церковь, – пояснила она. – Пещера в горах. Там горели свечи, пахло воском и чем-то травяным, и висели темные иконы. От сырости, наверное, потемнели. И там молился человек. Я туда случайно забрела – убежала от родителей, карабкалась все выше, сквозь кусты какие-то, камни. Наткнулась на каменную лестницу, стало интересно. А там он. Это вообще-то скучная история, я с ним ведь даже не говорила, ничего такого. Просто пялилась, он наверняка меня заметил, но ничего не сказал. А мне так нравилось на него смотреть, ты не представляешь. Он стоял, смотрел в стену, и там эти темные лица в рамках, и тени качаются, и пахнет так, что не вдохнешь глубоко, и он все говорил и говорил, как будто был уверен, что его слышат. Как будто говорил с кем-то знакомым. Я бы там до темноты стояла, если бы меня не укусила пчела – прямо в коленку, очень обидно, – и я не вспомнила, что я тут не сама по себе и у меня есть вообще-то родители. Которые наверняка уже с ума сходят. Ну, я и ушла, и там больше никогда не была в той пещере. Даже не знаю, к чему сейчас вспомнила. Наверное, потому что завидую ему до сих пор, этому человеку в горах. Молится и уверен, что его слышат. Что кто-то гигантский его слышит. Если бы я допустила мысль, что это так и что бог есть, я бы первым делом на него наорала.

Яна засмеялась.

– Почему?

Аня вдруг поняла, что рассказала как-то слишком много, и пожала плечом.

– Да так. Просто. Чтоб не думал о себе слишком много.

Но на самом деле – чтобы он понял, что давать людям власть над судьбой – отвратительная, хреновая, дерьмовая дальше некуда идея, и тут он конкретно облажался.

– Ну ладно, – сказала Яна, – давай по чайку, и надо бы тебе спать.

Аня кивнула. Да. Надо спать.

Хорошо бы еще она могла.

На урок Кремнева шли, как на казнь. На казнь, которая никак не может произойти до конца, все длится и длится – каждое занятие тупым лезвием на миллиметр вскрывает горло и останавливается, ржавое, пахнущее металлом и кровью, и ты лежишь головой на плахе, еще не убитый, но уже не то чтобы очень здоровый, и думаешь – можно уже, пожалуйста, или встать, или одним махом все закончить? «Основы саморегуляции» быстро превратились в «основы самоистязания», кто-то даже подправил название на общешкольном расписании на первом этаже.

Они вообще много шутили – и девчонки, заплаканные с самого утра, мрачные, не выспавшиеся, и парни – то гогочущие до слез, то темные, как ходячие тучи. Садились завтракать, и кто-то начинал, какая-нибудь девчонка:

– Кстати, вот если мы боремся со страхами, а я больше всего боюсь растолстеть, может, мне надо во время саморегуляции просто хомячить?

И подхватывали:

– А если я ему скажу, что боюсь щенков и эклеров?

– Ой, ну я вот боюсь вирусов, типа как в зомби-апокалипсисах, когда все с них начинается! Прикиньте, если он принесет мне колбу с черной оспой?

– А если кто-то боится, например, голых женщин, он приведет нам голых женщин?

Иногда они начинали смеяться так, что со стола летели на пол вилки, и к ним подходил кто-то из взрослых – спросить, в себе ли они вообще и можно ли, пожалуйста, вести себя прилично, и они отвечали, что конечно, они в себе, и конечно, можно, но вообще-то – тут вылезал обычно Ветров – вообще-то про смех в новых правилах еще ничего не сказано, нет никакого лимита, сколько раз в минуту можно хихикнуть, так что давайте, пожалуйста-спасибо, без этого.

Данька понимал – они тем больше смеются, чем больше боятся, и не смеялись всего двое – он сам и Мишка.

Мишка на уроках просто делал все, что говорили делать. На первом же занятии Кремнев приказал ему, держа руку над горящей свечой, провести манипуляцию третьего уровня, и Мишка провел – не шипя, не крича, и три дня потом ходил с бинтами на руке, Полинка триста раз спросила: «Больно?», и он каждый раз говорил: «Нормально». Он вел себя так, словно задания были пустяком, не стоящим внимания и тем более волнения. Словно Кремневу так и не удалось даже близко подобраться к той черте, где проходила граница недопустимого – его, мишкина, личная. Данька спросил после очередного урока: что он должен потребовать, чтоб ты разозлился и не стал? Мишка сказал: посмотрим.

Данька тоже делал все, что говорили. Свеча его не пугала, даже змеи не пугали, и нелепая банка с опарышами, которая стояла на дальней парте уже несколько недель – что, в конце концов, такого, если и он походит с ожогами, посмотрит в глаза опасной твари, покопается в насекомых, это все не его страхи, чужие, и по-своему у этих тренировок есть смысл – не так-то просто проводить манипуляции, когда у твоих глаз змея пробует языком воздух. Он вступился за Полинку только потому, что считал: смысл есть тогда, когда ты не умираешь от страха, а действительно с ним борешься. Когда можешь бороться. До этого он вступился так же за Пантелеева, который остолбенел при виде насекомых, и которого вырвало в окно, и так заработал первую штрафную карточку.

Ветров делал все – но с ненавистью, и его самого это, кажется, раздражало.

Этим утром они позавтракали наскоро – Ветров проспал, Данька не хотел есть совсем, Мишка пришел в столовую раньше всех и к их приходу уже допивал чай, так что к классу они поднялись еще до звонка. Мишка спросил как бы между делом:

– Извиняешься?

Он не ответил, и Полинка стукнула его промеж лопаток.

– Извиняйся, дурак.

– Ну предположим, – Данька поморщился, водя плечами: Полина не погладила, а конкретно так треснула, – что я извинюсь. А потом он спросит, кто украл его змей. И что?

– И то, – не поддался Ветров, – что змей он не докажет. Уползли.

– Оставив на замке следы манипуляции.

– Второго уровня. Кто угодно мог.

– Ладно, – сказал Данька, – тогда я извинюсь еще и за это, раз у нас сегодня день извинений за все подряд.

– Только попробуй, дебил, – пригрозил Ветров, и в эту же секунду дверь класса распахнулась, и загремел звонок.

Кремневу было под пятьдесят, он носил военную форму и брился налысо. Он встречал учеников, стоя перед доской навытяжку, заложив за спину руки, и когда кто-то проходил мимо, ему казалось, что его вспарывают ножом, копаются во внутренностях, раздвигая кости, печень и селезенку грубо, как на столе патологоанатома, и потом наскоро зашивают, и остается ужас и холодок в животе от прикосновения лезвия. Девчонки прошмыгивали внутрь и садились, сжав губы в тонкие линии, парни мрачно переглядывались и шумно роняли на пол рюкзаки, которые вообще-то могли оставлять в комнатах или в раздевалке, но носили, видимо, только чтобы в эту секунду грохнуть ими об пол.

У Кремнева было смуглое, морщинистое лицо, морщины напоминали тонкие жилы, стягивающие мясо под жесткой кожей. Он сам выглядел не человеком, а каким-то плодом экспериментов, созданным из жил, мышц и костей – и в этот клубок всадили два светлых, почти белых глаза.

– Филимонов, остаться у двери, – и голос у него был хриплый, словно горло у него пересохло однажды и таким и осталось. Данька застыл. По коридору кто-то промчался с криками «опаздываем, капец!», и Кремнев велел: – Закрой дверь.

И когда дверь тихо хлопнула и повисла тишина, он сказал:

– Я тебя слушаю.

Данька честно размышлял всю ночь. Представлял этот момент, как все смотрят, как ждет Кремнев, как подрагивает у него щека с белой полоской шрама – вспороло щеку осколком, давным-давно; как шепчет, не издавая не звука, Полинка: «давай же!», как Мишка задумчиво постукивает пальцем по столу, как сжимает кулаки Ветров – «сам тебя убью, если все испортишь, козел!».

Он ничего не терял, извиняясь, кроме, пожалуй, верности себе, и еще недавно он знать не знал, что это будет так его волновать. Что он действительно будет размышлять, нормально ли променять возможность видеть друзей и свою уже совсем девушку и спокойствие семьи на какую-то там «верность себе», которую даже не сформулируешь как надо.

Как будто он умер бы, если бы Полинка немного поревела и повизжала от страха.

Как будто он умер бы, если бы допустил совсем немного лишней жестокости.

Кремнев ждал, Мишка стучал своими пальцами, Ветров не дышал.

Данька еще раз улыбнулся, опустил голову.

– Простите.

По классу прокатился вздох – то ли облегчения, то ли разочарования, но слишком рано. Данька поднял глаза. Он уже чувствовал, как шею сдавило невидимым обручем, как налилась тяжестью спина, как во рту стало горько и сухо. Мишка действительно использовал на нем «поводок». Ну надо же.

Но Данька не соврал ему тогда – он правда, как показали те несколько занятий с Полем, умел неплохо сопротивляться чужим влияниям. Сейчас он ощущал четвертый уровень – и скинул его одним усилием, как куртку швыряют на спинку стула, влетая в дом с дождя. На шею лег пятый – он скинул и его, лег седьмой – закашлялся коротко, привалился к стене плечом, зажмурился, прогоняя мушек, заплясавших перед глазами. И уже сквозь восьмой, похожий не на удавку, а на раскаленный панцирь, сжимаюший тебя всего, настоящая пытка «железным быком», что-то такое чувствовала, наверное, старуха из сказки про Гензеля и Гретель, выдавил с беспомощной улыбкой:

– Простите, но я не буду извиняться.

И уже совсем тихо добавил:

– Вот вам бы стоило.

И только тогда рухнул на пол, или не на пол, а в какой-то бездонный темный колодец, который вдруг оказался внизу, и услышал, как кто-то закричал: «Помогите ему!». Больше ничего не было.

В забытьи оказалось интересно: он не мог шевелиться, не чувствовал рук и ног, но слышал все, что происходит вокруг. Сначала различил голос Натальи Андреевны и громкий шепот Шульц – что-то про компрессы, лучше которых еще ничего не придумали, «открой окно, пусть подышит», «да он без сознания, чем он подышит», «все равно открой». Были тихие шаги, вздохи, «вот глупый мальчишка», и он пытался улыбнуться сквозь паралич: да ладно вам, не глупый, просто поступил честно, что тут такого. Что-то касалось лба, кто-то ерошил ему волосы – наверное, Наталья Андреевна, и эти прикосновения он кое-как, но ощущал. Хлопнула дверь – громкие шаги, грубые пальцы на щеке, короткое злое «что?». Из своего плавания в полусне Данька вдруг увидел – не самого Олега Алексеевича, бледного и осунувшегося, без повязки, с колючей неопрятной щетиной, а что-то, что текло в нем, как дыхание, или как кровь, но одновременно не было ни тем, ни другим – золотые жилы, тонкие, натянутые. Обескровленные.

Он мог умереть в любую минуту, и судьба каждый день кидала кубик. Пока ему везло.

Данька не понимал, как идет время. Идет ли вообще. Иногда он переставал слышать голоса, уплывал куда-то еще – в белое марево, и ему снилась трава в снегу, ягоды клюквы под ледяной коркой, пепельный туман над спящим городом, и он сам, который почему-то учился в обычной школе, гулял по вечерам с собакой, большой дворнягой с красным ошейником, тайком курил и раз в месяц соглашался собрать с отцом какую-то дурацкую модель самолета, да кто вообще занимается в наше время такими глупостями. Там не было ни Мишки, ни Тимки, ни Полины, никого, но почему-то жил по соседству Поль – с девушкой по имени Майя, и они постоянно ссорились и кидали вещи с балкона.

Когда он возвращался в реальность, то слышал, как приходили люди – медсестра щупала голову и ворчала, совала под нос вату с нашатырем, и Даньку корежило от этого запаха даже в его полусне, Наталья Андреевна пришла как-то накрыть его пледом, Олег Алексеевич заходил каждые минут пятнадцать, и иногда пах сигаретами и каким-то лекарством, забегала Полина и шептала ему на ухо что-то по-английски, и он не понял ни слова, заходил и Ветров – сказать «вставай, дебила кусок!» каким-то надсадным, дрожащим голосом.

Полусон лопнул, когда пришла Аня и швырнула ему на грудь листок, и его словно скрутило в спираль и раскрутило назад – он сел на диване, прижимая ладонь ко рту. Листок спорхнул на пол.

– Таз под диваном, – сказала Аня. Данька наклонился, нащупал металлические края, но тошнота уже отступала. Он поднял рисунок – учительская, темные окна и он сам: сидит на диване, здоровый, и валяется на полу плед.

Плед и правда валялся. Клетчатый, как на картинке.

– Ты такая крутая, – сказал Данька, и Аня ответила:

– Заткнись, пожалуйста. Ты такой офигительно упрямый, что продрых почти сутки, хотя ничего серьезного у тебя не было.

– Мне, кажется, снились какие-то другие мои жизни, – поделился он, поднимая плед и кутаясь в него. Почему-то знобило: может, дуло из открытого окна. – Которые могли быть, если бы что-то когда-то пошло иначе.

– Если бы что-то когда-то пошло иначе, – съехидничала Аня, – ты бы не сидел сейчас тут, как дурак, и не блевал в таз.

– Меня не тошнит больше.

Аня хмыкнула. Вся в черном, она протопала каблуками до окна, захлопнула его. Данька проводил ее взглядом и поинтересовался:

– А почему мне хочется, чтобы ты, хм, села рядом со мной и, например, меня обняла?

– Потому что ты жертва моих чар, – мрачно пояснила Аня, возвращаясь к дивану, и остановилась у него за спиной. Ощущалось как присутствие ангела, если бы Данька верил в ангелов. Словно солнце скатилось с неба и подогревало ему теперь спину. Он откинулся головой на спинку дивана. Аня понимающе усмехнулась и неловко погладила его по голове. – Да-да, очень приятно, здорово, классно. Пройдет через пару минут, я не что-то великолепное с тобой сотворила, долго накрывать не будет.

– Я не жалуюсь.

– А надо бы, – он непонимающе моргнул, и Аня вздохнула, рука ее замерла у него на затылке. – Ты нашел, с кем цепляться, Даня. Если бы этот ублюдок сейчас додавил, ты бы уже был в Интернате. Или даже под арестом, учитывая, как правительство психует.

– Но значит, он не додавил? – улыбнулся Данька, и Аня сузила глаза.

– Не додавил. Но что, ты думаешь, тебя теперь ждет?

– Не знаю. Какая-нибудь ужасная показательная казнь. Четвертование. Дыба. Кол. Что там еще бывает. Гвозди под ногти?

– Шутишь. А порку у всех на виду не хочешь?

– Не хочу, – честно сказал Данька. Беспокойство кольнуло куда-то в бок, и он поежился, но рука в волосах успокаивала, как будто он залпом выпил пол-литра валерьянки и зажевал пустырником. – И кстати, это вообще-то очень неразумно. Уверен, они там не учли, какой эффект это вызовет.

– Малышня до смерти перепугается, трусы запаникуют, а такие же идиоты, как ты, которым неймется потерпеть до официального начала оппозиционных действий, начнут вопить, топать ногами и схлопочут неприятностей и себе.

– Вот ты пессимистка.

– А ты хватит вести себя, как пьяный, – отрезала Аня, и рука исчезла, и стало сразу как-то неуютно. Данька вздохнул и сел ровно.

За окном было темно, но из коридора доносились негромкие голоса. Значит, была не глубокая ночь. Может, время ужина. Аня присела на краешек стола, скрестила руки и уставилась на Даньку так, словно он был ее непутевым младшим братом, который опять во что-то влип. Может, для Ани все так и было, и он виновато улыбнулся.

– Ань. Не переживай, пожалуйста. Я сам виноват, знал, на что шел. В конце концов, в самом деле, не гвозди же под ногти, а так. Ерунда.

– Ты не представляешь, как я за вас всех боюсь, – призналась она, и голос надломился, затих. Отвернувшись, она встретилась взглядом со своим отражением в зеркальной дверце шкафа с кружками и вазочками с печеньем, потрогала кончики своих кос, невпопад сказала: – Я все думаю отрезать, но папа долго не разрешал. Говорил, что умрет от горя, если постригусь. Я решила, что вот когда пойдет самое… Самое ужасное, я их и отрежу.

Данька представил кровавую битву – черные идеологи, дети, Шульц со стопкой классных журналов наперевес, и посреди этого всего – Аня с огромными ножницами, и засмеялся.

– Дурак, – сказала Аня, спрыгнула со стола и взялась за ручку двери. – Сиди, сейчас позову кого-то из взрослых. Кстати, – она уже шагнула одной ногой в коридор, но замерла и как-то напряглась, – ты, наверное, должен знать. Твой друг, Миша Уланов.

Даньку как ледяной водой окатило.

– Что?

– Да ничего смертельного, – сказала Аня не очень уверенно, – но он уже сутки в… Карцере? По существу это карцер, на деле – просто запертая снаружи комната. Насколько я знаю, ему так быть еще два дня.

Но почему, хотел спросить Данька, но Аня ответила раньше – устало и как-то раздраженно:

– Ну а как ты думаешь? Нельзя просто взять и использовать на человеке, несовершеннолетнем, тем более, манипуляцию восьмого уровня, даже если ты сам несовершеннолетний. – И криво улыбнулась: – Такое только нам можно, верным псам Департамента. Так что… Имей в виду.

Дверь закрылась, и Данька с трудом сглотнул. Его снова замутило, и пришлось уронить голову на руки, опершись о колени.

Было девять вечера. Данька успел только окинуть взглядом собравшихся, как его уже подтолкнули в спину – иди, и он зашагал вперед, вместо страха чувствуя нездоровое, нервное веселье. Честное слово, это просто не может быть по-настоящему. Идиотская шутка. Паркет, тяжелый красный занавес, к которому приколоты на иголки засохшие белые хризантемы, оставшиеся с Дня принятия, стройные ряды школьников, как будто у них тут военный парад, или построение в колонии строгого режима, и этот конвой у Даньки за спиной – им бы еще автоматы, отличный вышел бы заградотряд.

На середине зала поравнялся со своими – семиклассниками, и увидел зареванную Полину. Тимка Ветров держал ее за руку, и Данька был бы совсем идиотом, если бы приревновал. Он подмигнул, и Полинка зарыдала в голос. Ветров поморщился и сгреб ее в охапку, бросив на Даньку такой взгляд, что он сразу понял: как бы ему тут ни досталось, в комнате его ждет добавка, лично от друга, потому что нельзя быть таким кретином.

Это все напоминало какое-то плохое шоу.

У сцены стояла Яна, и на лице у нее было написано «я ненавижу этот день». Она кивнула Даньке, сухо и коротко, и сказала:

– Всем тихо.

Тихо было и так, а теперь и вовсе показалось, что все умерло, перестало дышать. Данька слабо улыбнулся. Подумал – говорить, наверное, в его положении не стоило – «ребята, да расслабьтесь, ну». Яна выдержала паузу. Сегодня она оделась в черное, как идеологи, и только вокруг запястий вилась полоска крупных белых бусин и пуговицы сверкали, как нутро ракушечьих раковин.

– Два дня назад Даниил Филимонов, – начала она громко, – ученик седьмого класса, учащийся подгруппы Яшкина Олега Алексеевича, совершил преступление. Использовал манипуляцию пятого уровня на живых существах, не являясь действующим сотрудником Департамента и не действуя в рамках учебного процесса. По законам нашей страны такое преступление карается для совершеннолетнего гражданина лишением свободы сроком до трех лет, если не повлекло тяжких последствий. Даниил Филимонов усугубил свое положение, отказавшись признать вину, что в свою очередь является отягчающим обстоятельством. Спасает Даниила только то, что эту глупость он сделал в четырнадцать, а не в шестнадцать или восемнадцать лет.

Яна посмотрела на него, и он отвернулся. Роль сурового инквизитора удавалась Яне лучше, чем ему – роль покорного подсудимого, его так и тянуло комментировать, крутиться, так и катались на языке нелепые смешки.

Наверное, он просто нервничал и не хотел это признавать.

– Поэтому, – Яна повысила голос, и эхо прыгнуло к потолку, – Даниил Филимонов получает второе предупреждение в личное дело и вместо того, чтобы быть отданным под суд, получит строжайшее наказание перед учащимися школы.

Яна замолчала, тишина стояла гробовая – и вдруг в этой тишине взметнулась в воздух рука.

Симонов.

– У меня вопрос, – произнес он, не дождавшись разрешения. – Если кто-то из малявок плюнет в наших дорогих проверяющих, так, забавы ради, их тоже будут избивать перед строем?

Яна улыбнулась.

– В карцер, Николай Симонов, – сказала почти ласково, и когда смеющегося Симонова схватили за руки двое мужчины в черном, спокойно, как про погоду, сказала: – Возможно, Николай Симонов дожил до выпускного класса, не интересуясь узаконенными дисциплинарными методами спецшкол, так что я напомню для тех, кто не читает до конца Устав и Положение о дисциплинарных мерах. В спецшколах официально разрешены физические наказания для учащихся средней и старшей школы. Меру наказания определяет наставник, директор учреждения или исполняющий его обязанности.

Симонов, уже в дверях, вывернулся из хватки черных и шутливо поклонился.

– Классно. Хорошего вам тут шоу.

Двери захлопнулись, и Яна, помолчав немного, вдруг повернулась к Даньке.

– Нет, если так, я могу и спросить. Даниил, что вы предпочтете – наказание или суд?

Глаза ее смеялись. Горько, издевательски.

Над этой ситуацией, над последним месяцем, над попыткой властей удержать в горсти грядущий ядерный взрыв.

Данька не выдержал – засмеялся.

– Хороший выбор. Спасибо большое, что спросили. Я предпочту наказание.

Он хотел еще добавить – «мама, понимаете, очень просила меня не закончить жизнь в тюрьме», но Яна уже услышала и кивнула, и все стало происходить слишком быстро.

Подошел Олег Алексеевич, и Данька по глазам его понял, что все будет иначе, чем было пару дней назад. Тогда он злился, кричал, и те несколько ударов, что были, были пропитаны этой злостью вперемешку с волнением и усталостью, «Даниил, чтоб вас, вы хоть о матери подумайте, у вас вообще есть если не мозги, то хотя бы совесть?».

Сейчас Яшкин был угрюм, собран и закован в невозмутимость, как в броню, и это вдруг действительно испугало.

Яшкин говорил с ним пару часов назад, в учительской, и предупредил: будет плохо, но не смертельно. И сказал, конечно: «Ты идиот, Даниил», и пообещал, что Данька до конца жизни будет ходить под «поводком», и пусть только попробует сопротивляться, засранец такой. И еще – взъерошил ему волосы.

Сцена была достаточно высокой, чтобы об нее опереться. От прикосновения к лакированным деревяшкам замутило.

– Не дергайся, – произнес за спиной Яшкин, и Данька коротко кивнул.

Под весельем, которое дергало его последние несколько часов, трепало, как старую лоскутную куклу, скрывались тошнота и страх. Он вдруг остро пожалел, что не видит никого – ни Тимку, ни Мишку. Может, этому стоило радоваться – меньше стыда, но стыда почему-то не было совсем, а лиц друзей не хватало. Не выдержав, он оглянулся через плечо и встретился взглядом с Тимкой. Тот горько улыбнулся и что-то прошептал одними губами.

Кажется, свое любимое «дебила кусок», и Данька не удержался от ответной улыбки.

Через секунду случился первый удар.

– Я тебе даже врезать не могу, а так хотел. Бесит ужасно.

Горела, тихо потрескивая, настольная лампа, поскрипывали ножки стула. Данька смотрел в стену и представлял, что белые бугорки краски – это горные хребты, и он видит их из вертолета, пролетающего над не изученной еще землей. Или, может, это позвоночники динозавров, залегших в спячку и заметенных снегом. Может, они спят так давно, что уже умерли, и когда снег сойдет в апреле и разольется прозрачной водой, искрящейся на солнце, от мощных тел останутся только желтоватые унылые кости.

– Что ты там вообще делаешь?

Отвечать было лень, пожимать плечами, даже лежа, больно. Данька ограничился вздохом и невнятным мычанием.

Он уже выпил чай, который настойчиво пытался влить в него Тимка, и какие-то загадочные таблетки тоже выпил, и даже повторил сто тысяч раз, что все не так плохо и он не собирается умереть от горя, болевого шока или моральной травмы. И репликами про козлов и любителей извращенных шоу они обменялись, и Данька даже сходил умыться и вытерся свежим полотенцем, которое Тимка вручил ему с лицом одержимой няньки. Ну честное слово, он выполнил свой долг, он уже лег в кровать, головой на подушку, и хотел теперь таращиться в стену и тупить, неужели это много?

– Блин, может, тебе кого-то позвать?

Голова приятно утопала в подушке, шевелиться не хотелось совсем, но Данька сделал усилие и отвернул голову от стены.

– Тим. Успокойся уже, ладно? Не надо никого звать. Спи уже. Пожалуйста.

Тимка шмыгнул носом и вскочил. Отпихнул стул к столу, передернул плечами, буркнул:

– Ладно, – и рывком стянул футболку через голову. Швырнул, не глядя, на шкаф, нога об ногу скинул кроссовки.

Данька закрыл глаза. Блин.

– Тим.

Сдернутое покрывало улетело в угол комнаты, туда же полетели вывернутые наизнанку джинсы.

– Тим, ну хватит, пожалуйста. Что ты психуешь?

– Да ничего, – он вдруг остановился, сердито пнул дверь ванной. – Не знаю, Данька. Как-то охренел от всего, наверное. Извини. Ты спи, я же не дебил, понимаю. Просто… ну, если что нужно будет, скажи.

– Ладно, – слабо улыбнулся Данька. – Если в четыре утра я захочу поссать и мне станет скучно, я разбужу тебя и попрошу мне что-нибудь спеть. Готовься.

– Иди ты, – ухмыльнулся Тимка и погасил лампу.

Еще немного пошумела вода, пока он умывался, один раз хлопнула дверца шкафа, поскрипел матрас – и наступила тишина. Данька наконец ощутил, как проваливается в сон и из темноты выступают белые, обтянутые тонкой кожей динозавры с острыми хребтами и молочными глазами.

Около четырех он и правда проснулся – от холода, и долго лежал, размышляя, замерз ли он настолько, чтобы что-то с этим делать. Обезболивающее переставало действовать, и мутило даже лежа, а до второго одеяла еще предстояло добраться – встать, дойти до шкафа, вытянуть руки до верхней полки…

– Дань? Ты чего там?

– Не подашь одеяло? Пожалуйста.

– Конечно. Сейчас.

Шаги, стук дверцы – и на спину опустилась приятная тяжесть.

– Блин, тебя трясет всего.

Он не увидел, но услышал, как Тимка сел на корточки и предложил:

– Чай тебе сделать еще? Или воды?

Данька хотел сказать – нет, ничего, просто оставь, пожалуйста, теперь меня в покое, но вместо этого сглотнул и попросил:

– Обезболку.

– У меня тут нет. Подожди, сейчас принесу.

Он пролежал в темноте минут пять, прежде чем Тимка вернулся и выдавил себе на ладонь две таблетки из хрустящего блистера. Щелкнула лампа.

– На, – голос его дрогнул – Данька не ожидал, что вспыхнет свет, и не успел вытереть лицо. Тимка подождал, пока он запьет таблетки и уляжется обратно, морщась и не дыша, и вздохнул: – Придется, наверное, все-таки тебе спеть. Какой репертуар предпочитаешь? Русский, зарубежный? Блатняк или оперу-хреноперу тебе тут изобразить?

Он погасил лампу, и стало немного лучше.

Данька подумал: надо, наверное, что-то пошутить в ответ, но в итоге просто сказал:

– Спасибо.

– Ну и каково вам было на глазах у всей школы избивать своего ученика?

Может, она могла начать помягче. Или хотя бы не бросать это ему в лицо прямо тут, при его жене, когда он сам держал на коленях хохочущую дочку, дрыгающую ногами, пытаясь надеть на нее пижамные штаны – ярко-розовые, с дурацкими желтыми драконами.

Наверное, ей вообще не стоило вот так врываться, потому что малышка, услышав ее, замерла и укусила себя за палец, и ее звонкий голос ударил по ушам:

– Кто эта тетя?

Она тут и не была никогда, у него в комнате, но почему-то думала, у него и здесь аскеза и минимализм – кровать и стены, что ему еще нужно-то, ворчливому отставному военному. Еще шторы поплотнее, чтоб солнце не мешало сохранять мрачность. А теперь оглядывалась и понимала – да и не скажешь, что тут живет угрюмый авторитарный хрен под полтинник, и дело даже не в том, что пол усыпан детальками лего, а на подоконнике сидит, свесив тряпичные ноги, лохматая чумазая кукла. Кукла появилась недавно, а вот фотографии на стенах наверняка висели и раньше – вот он один, вот с Игнатовым, хохочут в камеру, вот они и молодая кудрявая девчонка, так и не признаешь сразу Наталью Андреевну, а вот вся семья – Яшкин, Наталья, четыре пацана, один мелкий, лет двенадцать, и Наталья обнимает руками огромный живот.

– Это тетя Оля, – сказала Наталья Андреевна. – Хватит дергаться, дай уже папе тебя одеть, ужасный ребенок.

– Ужасный, – повторила девочка, – я – самый ужасный ребенок!

Оля стояла и смотрела, как усталый Яшкин ловит дочку за ноги, запихивает в штанины, чертыхается – перепутал – и снимает, и запихивает снова, а Наталья Андреевна не реагирует ни на детские визги, ни на приглушенное ворчание – разбирает кучу одежды на кровати, складывает свитера и рубашки, аккуратно кладет на полку.

– А чего тетя плачет?

Девочка, уже одетая, остановилась подле нее, задрав голову, и Оля вдруг острее прежнего почувствовала себя чужой. Лишней. Дурой. Черт ее дернул вообще прийти.

Час назад этот человек замахивался и бил, без пауз, без жалости, а теперь эта розовая пижама, эти фотографии…

– Тетя устала. Иди, Ксюша, папа тебя уложит.

Она слышала – дверь открылась и закрылась, из коридора доносились звонкие детские протесты – «нет, пусть мама!», «рано спать!», «давай погуляем немножко!».

– Ольга Михайловна, я вам сейчас сделаю чай, сядьте.

Последний свитер лег на полку – темно-зеленый, с узорами и широки воротом, Оля смутно помнила, что его Яшкин пару раз надевал прошлой зимой и становился похож на вечно недовольного дядюшку, малышня в шутку называла его «мистер Скрудж».

Оля стиснула голову, надеясь унять и слезы, и эту чертову непроходящую боль.

– Простите. Мне ужасно неловко. Я… Была слишком эмоциональна, а у вас тут ребенок, не стоило…

К рукам, сжимающим голову, прикоснулись.

– Вы думаете, я никогда не была в вашем состоянии и не знаю, каково это? Я вас умоляю. Садитесь. Вам надо выпить и выговориться. А после мы подумаем, как сделать так, чтобы эта пороховая бочка взорвалась разумно, а не абы как.

Через пару минут в руках оказалась горячая кружка. Пахло медом и чем-то спиртным.

– Передушить их всех, – сказала Ольга. Сделала глоток. Пар от кружки заполз под очки, пришлось их снять.

Пахнуло чем-то ядреным, и висков коснулись чужие пальцы. Наталья, немного наклонившись, осторожными круговыми движениями втирала ей в виски ментоловую мазь, и на мгновение Ольга подумала, что готова позорно разрыдаться, поэтому хлебнула еще, и еще. Горячее, сладкое, высокоградусное. То, что нужно.

– Это и есть «абы как», – возразила Наталья. На ней был длинный темный халат, накинутый поверх домашнего, влажные волосы она заколола на затылке. Десять лет назад Игнатов точно так же стоял, растирая ей виски, и ругался, что она так долго молчала. – Я далеко не гуманист, открою вам ужасную тайну. Я могу оправдать смерть нескольких людей ради блага миллионов, но боже упаси действовать импульсивно.

– Я не могу смотреть, как они забирают наших детей.

Наталья кивнула.

– И как их бьют на глазах у всех, – продолжила Ольга. Кружка вздрогнула в руках. – Просто за то, что они не боятся говорить. Если бы я была ребенком, на месте этого несчастного мальчишки могла бы быть я, Виктор Семенович меня постоянно ругал за то, что рот не закрывается и болтаю, что не надо. Меня и Поля. Но нас никто не смел за это пальцем тронуть… Я, может, закончу как бешеная собака, которую пристрелят, но я клянусь – я им не дам ни Даньку, этого засранца, выжить отсюда, ни моего Уланова забрать. Не дам – и все. Я, может, аналитик, но это не значит, что не смогу десяток этих департаментских крыс размазать по стенке.

Она допила одним глотком и вдруг поняла: голова не болит.

В мыслях звонко, чисто, немного покалывает, как десну может покалывать от местной горькой анестезии, распыленной по ротовой полости.

Наталья забрала у нее чашку.

– Если бы ты пришла немного пораньше, – сказала она, и Ольга услышала горечь и раздражение, тщательно укрытые спокойствием, – ты бы подумала, прежде чем кричать с порога.

На секунду показалось – сейчас чашка улетит в стену, но Наталья твердо поставила ее на прикроватный столик.

– Олег ведь мне сказал то же самое. «Не отдам – и все».

– Не отдам, – подтвердили от двери.

Яшкин вошел, глядя исподлобья, закрыл дверь ногой. Стянул свитер через голову, оставшись в одной футболке, выдвинул на середину комнаты стул, опустился – прямо напротив Ольги.

– Каково мне, спрашиваешь? – хмыкнул с какой-то темной, ядовитой иронией. – Непередаваемо, Ольга Михайловна. Избивать мальчишку, которым я, между прочим горжусь в глубине души, хоть и не должен, и знать, что он еще пару дней ходить нормально не сможет – непередаваемо. Укорял Витю, что он увлекся революцией, как зеленый школьник, а сейчас и сам думаю – да черт с ними, с планами и последствиями, не будет хотя бы части дурдома – уже жить проще.

Ольга засмеялась – от пустоты в голове, от усталости, от злости.

– Ну и где она, ваша революция? Где? Эта кучка детей, которую ищут всем Департаментом?

– Дети, – вздохнул Яшкин и вдруг коснулся груди, растирая место чуть выше сердца. – Дети, Ольга Михайловна, это… Искра, можно так сказать. Растопка. Вспыхнут они – и может, и сырые бревна схватятся. Сырые, поросшие плесенью и грибами, такие вот, как я.

– Называете детей растопкой? Первые вспыхнут – первые сгорят?

– Не драматизируй, – отрезал Яшкин. – В конце концов, эти дети уже сделали свое дело – мы с вами сидим и разговариваем.

– Охренеть как много толка от этих разговоров.

– Много, – вмешалась Наталья. – От правильных разговоров. Если вы двое завтра просто-напросто перегрызете идеологов, мы получим не выход, а бунтующую школу, и к вечеру все окажемся под замком, а дети – в исправительных учреждениях. По-своему красиво, конечно, но я бы предпочла вырастить дочь, а уже потом идти в тюрьму. Если мы что-то делаем в рамках школы – мы или делаем это с позиции «действуем в установленных границах», то есть играя по правилам идеологической комиссии, или играем по-крупному и не в одиночку, а значит – привлекаем тех, кто хочет поиграть в дворцовые перевороты. Первый вариант неплох, мы в этом положении держимся уже месяц, но рано или поздно целые спины у детей кончатся, а у нас кончатся готовые жить в этом педагоги.

Ольга хотела поправить: уже кончились – но вместо этого сказала:

– Я ни черта не знаю про этих переворотчиков. Пока они только поганят здания, и если это все, что они могут…

– Не все, – прервал Яшкин. – В этом ирония, Ольга. Они могут до черта и больше, но не могут прийти к соглашению в том, что касается общей цели, и главный их козырь – это, если говорить образно, водородная бомба, которую они перекидывают из угла в угол. Когда забирают твоего мальчишку? – вдруг спросил он. Ольга скривилась.

– Завтра вечером.

– Значит, – Яшкин криво улыбнулся и убрал руку от сердца, принимая из рук жены стакан, ядрено пахнущий корвалолом, – у нас есть меньше суток. Я позвоню Вите. Наташенька, не могла бы ты…

– Да, – не дослушав, равнодушно бросила она, яростно закручивая пузырек. – С Яной сейчас поговорю.

– С Яной? – не поняла Оля – а потом до нее дошло. Резко, в один момент. Яшкин кивнул и поднялся, пошатнувшись.

– Олег, – холодно позвала Наталья, – только попробуй умереть до того, как мы отпразднуем День рождения Феди. Ты пропустил его прошлый, и он все еще злится.

– Мне он не жаловался.

– Он с пяти лет тебе не жалуется.

Ольга вышла, аккуратно прикрыв дверь. Запах корвалола словно приклеился – даже поднявшись на этаж, она его чувствовала.

Развилки впереди не было – прямая, четкая линия, уходящая в черноту.

Олег Яшкин не доживет до дня рождения сына.

Утро было тихим и светлым. Только открыв глаза, Данька вспомнил: суббота же. Нет линейки, зарядки тоже нет, завтрак на полчаса позже. За окном чирикали воробьи, клацая лапками по железному козырьку, из ванной доносился шум воды и приглушенная музыка. Это что, радио? Магнитофон? Где Тимка его достал-то? Данька лежал щекой на подушке, слушал – пели что-то про пыль на ветру, играла гитара, и вспомнилось, как в пятом и шестом устраивали костры – уже под июнь, когда сданы были все экзамены и ночи делались теплыми. Ставили скамьи вокруг огромного костровища, притаскивали сосиски и хлеб, взрослые, не стесняясь, наливали себе вина, смеялись и рассказывали – как было двадцать лет назад, как кто-то видел в горах оленя, как нацарапал неприличное слово на скале в Швейцарии. Поль приносил гитару, наигрывал что-то незнакомое никому – может, сочинял сам. Все его песни были про ветры, потери и огни в тумане, про что-то неуловимое и сказочное, и наверное, песня про пыль на ветру ему бы тоже понравилась.

Спина ныла так, что Данька боялся шевелиться. Так и лежал, пока Тимка не вышел, лохматя волосы полотенцем, и не спросил, какого хрена он еще лежит. От инстинктов курицы-наседки не осталось и следа. Он отнял у Даньки одеяло, кинул ему в лицо мокрое полотенце и сказал:

– Давай поторопись, через полчаса твоего буйного другана выпускают из каземат.

Чтобы встать, пришлось сцепить зубы. Казалось, спина вся изодрана в клочья и ткань слиплась с мясом так крепко, что не отдерешь, но дойдя до ванной и кое-как стянув футболку, Данька увидел в зеркале только синяки. Фиолетовые и красные, пугающими полосами пересекающие спину во всех направлениях.

– Чо ты там тупишь? – Тимка просунул голову в дверь и присвистнул. – Нихрена ж себе. Выглядит хреново.

– Ощущается так же, – сказал Данька. – Иди отсюда давай.

Ледяной душ немного унял боль, и натянуть новую футболку и свитер удалось, почти не морщась. Тимка уже приплясывал у двери. Данька сунул ноги в кроссовки, и они вышли и свернули направо – там в правом крыле этажом ниже пустовала парочка комнат, которые были назначены «карцером». Карцер появился, пока Данька валялся в забытьи, но Тимка как-то успел сунуть туда нос и знал, что из комнат вынесли все – шкафы, тумбы, столы, оставили только не застеленные кровати. Даже шторы сняли, заклеив стекла плотной коричневой бумагой. Книг, даже учебников, не полагалось, лампы были выкручены.

Мишка провел там два дня.

– Может, он там вообще уже ку-ку, – предположил Тимка, когда они спустились по лестнице. – Сидит, сопли ест, мычит, ты ему – «хэй, Уланов», а он тебе – «ы-ы-ы»…

Он заткнулся и затормозил так редко, что Данька, не рассчитав, влетел ему в спину. Тимка коротко зыркнул – тс! – и вжался в стену. Из-за угла доносились голоса.

– Михаил, я вас поздравляю. С вашей стороны это крайне разумное решение.

Говорил кто-то бодрый и очень довольный. Данька представил рослого улыбчивого мужчину, крепко пожимающего Мишке руку, как это делали политики на старых снимках – зажав чужую ладонь между своими, как тельце раненой птицы.

– Честно говоря, нет ничего радостнее, чем своевременное и перспективное пополнение. Рад, очень рад, вы не представляете, – наверняка этот, кто бы он ни был, все еще тряс руку, и тряс, и никак не отпускал.

– Хватит вам времени до обеда, чтобы все уложить, мой друг?

– Вполне, – ответил Мишка.

– Восхитительно, восхитительно. Тогда я отправлю за вами человека… Около двух? Согласны? Вот и чудесно. Собирайтесь. И еще раз – крайне рад знакомству.

Наверное, тут он все-таки убрал свои руки, покивал, поулыбался еще и отвернулся, и сразу лицо его сделалось пустым и серьезным. Может, даже брезгливым. Послышались шаги – уже реальные, а не воображаемые, и Данька почувствовал, как над ними с Тимкой раскрылся невидимый зонт. Так ощущалось простое «меня тут совсем даже нет», первоуровневое, этот человек имел все шансы их заметить, если бы захотел. Но вот он вывернул из-за угла, белобрысый, высокий, как баскетболист, торопливо взглянул на часы, чертыхнулся и зашагал вперед, решительно и не глядя никуда. Повезло.

Тимка придержал Даньку за рукав, но едва незнакомец скрылся за углом, Данька вырвал руку и, не замечая, как взвыла спина, шагнул вперед и, натурально влетев в Мишку всем телом, закричал:

– Ты что делаешь?!

Мишка попятился. Весь посеревший, круги под глазами, мятая футболка, растрепанные волосы. Моргнул, словно до него не сразу дошло, кто перед ним, и сказал:

– Не ори.

Даже не сказал – попросил, так же тихо и неловко, как Данька ночью просил: принеси, Тимка, таблетки.

– Это на что ты там согласился? – подозрительно уточнил Ветров. Шагнул, легонько пихнул в плечо. – Эй? Ты чего как контуженный? И что это за хрен был сектантский? Блин, але!

Он сграбастал Мишку за плечи и встряхнул – в шутку, вполсилы, но Мишка очнулся и отступил еще на шаг.

– Отпусти, – попросил.

Тимка рук не убрал, только хмыкнул:

– Щас. Заставь меня давай.

Раньше Мишка бы на такое устало вздохнул, посмотрел проникновенно – «привет, ты что, умственно отсталый?», перехватил бы Тимкины запястья и отцепил от себя силой. Тимка бы взбеленился – он же терпеть не мог быть слабее, и они бы опять сцепились вполсилы, и Данька бы сказал: сколько можно. Но сейчас Мишка опустил голову и издал тихий смешок. Стало не по себе.

– Заставить тебя? – повторил. – Можно и заставить. Мне как раз сказали, что мне нужно тренироваться. Почему бы, в общем, не начать прямо сейчас. Убери руки, Ветров, и отойди.

Волосы на затылке встали дыбом. Ветров медленно развел руки в стороны, дрожа от напряжения, словно растягивал невидимую тугую гармошку, и покачнулся, заваливаясь назад.

Мишка улыбнулся – коротко, горько, зло – и шагнул вперед, придерживая его за локоть.

– Извини, – сказал тихо. Воздух звенел, только что разодранный в клочья и слипшийся обратно. – Извини, Тимофей. Я… Не знаю. Устал и… Подумал, наверное, что легче поссориться, чем что-то объяснять.

– Ага, – ошарашенно выдохнул Тимка. Поводил в воздухе руками, убедился, что руки его слушаются, и, выдохнув, ехидно пояснил: – Это называется «перепугался и психанул», если ты, блин, не знаешь.

Они все уже понимали, что происходит.

Мишка оказался каким-то не таким, и теперь его место было где-то не здесь.

Как было с Аней.

Как могло бы быть с Данькой, если бы он оказался немного талантливее.

Они еще не знали, что именно случилось – что предложили Мишке, чем угрожали, что вписали в его полезные для Департамента возможности, но конкретика не имела значения.

– Они сказали, – усмешка у Мишки вышла кривая и дрожащая, – что мое неопределяемое будущее, видимо, и скрывало все вот это дерьмо. Неопределяемость – это или когда ты до черта опасный, или когда у тебя есть талант, который вряд ли выстрелит, но если выстрелит, то охренеть можно будет от шума. Ну вот и.

– Да ладно, ты же можешь никуда не ехать, – сказал Ветров, и всем было ясно – не может.

Черная клякса на горизонте дрогнула и пустила свои щупальца еще дальше. Коридор поплыл, и мелькнуло – метель, хлопья лепят в лицо, желтый свет фар, запах крови, автомобильный гудок, «у кого есть зажигалка?», смех. Данька сглотнул, и видение лопнуло.

Мишка сунул руки в карманы, пожал плечами.

– Ладно уж. Пойдемте, пожалуйста, поедим. Я коня готов проглотить, не жуя.

– А ты что, на хлебе и воде сидел? – мрачно поинтересовался Ветров.

Они двинулись по коридору, нехотя, еле передвигая ноги.

– А что ты хотел? Карцер же.

Спустились на первый, Данька взглянул в окно – почему-то впервые за все утро, хотя мимо окон они прошли уже много раз.

Сыпался снег. Еще мелкими, легкими хлопьями, сухими, из таких ничего не слепишь. Где-то вдалеке завывал вполсилы ветер, словно разгоняясь.

Начиналась метель.

За завтраком они пили только чай, но казалось, выдули на четверых ведро чего-то покрепче. И стоило им покинуть столовую, тихо хихикая, как их понесло – они поднялись в комнату к Мишке, хохоча и не замечая мрачных взглядов идеологов, в восемь рук стащили со шкафа его чемодан, уронили, распахнули. Полина заявила, что вещи надо складывать красиво и экономно, но как это, «экономно», она не знает и вообще не умеет. Тимка сказал, что женщины должны такое уметь и у них это в генах, между прочим, Полина сказала, что это, «между прочим», сексизм, Мишка сказал, что если они не заткнутся, он их всех выгонит.

Чемодан у него был коричневый, с присохшей к колесам грязью, на дне валялся мелкий мусор. Упаковка от шоколадки, скомканный бумажный платок, грязная двухрублевая монета, тонкая выцветшая брошюра «Осторожно: наркотики!», которую они вытащили и дружно изучили. Авторы предупреждали, что употребление опиатов вызывает эйфорию и приятное тепло, растекающееся по мышцам, и зачем-то указывали, что опиаты все-таки лучше, чем синтетические новомодные наркотики с неизвестными свойствами. Тимка поинтересовался, точно ли эта брошюра прошла всякие там проверки, потому что это же откровенная пропаганда. Нет, возразил Мишка, это как раз разумно: например, и коньяк, и самогон одинаково плохи, вообще-то, для организма, тем более растущего, но ты не знаешь, какой криворукий туберкулезник этот самогон гнал, и риск в этом случае выше.

Они кидали в мишкин чемодан его же вещи – кое-как, потом вынимали и складывали, отнимали друг у друга, хохотали над его дурацкой футболкой с лицом Йоды и над носками с танцующими ананасами.

Они гадали, что же ждет Мишку впереди.

– Будешь серьезным человеком, – сказала Полина. – Как Джеймс Бонд. Наверное, тебя будут отправлять на… Миссии, и ты будешь делать важные вещи.

– Но сначала запрут в какой-нибудь тайной академии для юных КГБшников, – вмешался Тимка. – Где ты будешь оттачивать свои навыки на мышах и врагах народа. А как отточишь – так сразу на миссии.

– Ты только смотри, не особенно там буянь, в школе КГБшников, – предостерег Тимка. – И не занудничай, а то они с тобой рехнутся.

– Не рехнутся, – сказал Мишка. – Я просто заставлю их думать, что мое занудство – это лучшее, что они слышали в своей жизни. И они в очередь будут вставать, чтобы послушать, что я говорю. Я даже мог бы заставить их отдать мне все, что у них есть. Квартиры, машины, кредитные карточки, любимых собачек. А еще могу сказать им: «Улыбайтесь, пока не помрете», и они будут. Мы назовемся Общиной занудных дегенератов, построим свою деревню в глуши и будем давать интервью журналистам. А знаете, что самое смешное?

Он наконец спихнул рюкзак на пол, дернул молнию, закрывая. Сборы были закончены. Мишка встал, потянулся, сдернул с кровати покрывало и принялся стаскивать постельное белье – не переставая ухмыляться.

– Так вот, – ворох белья улетел в угол комнаты, а Мишка плюхнулся обратно на старый просевший матрас, – самое смешное – что я вообще-то и правда это все могу. Они сказали, что я не просто дохрена сильно талантливый. Вообще-то я парадоксально талантливый и могу практически в чем угодно убедить человека, но есть маленькое такое «но». Я, типа, понимаете, зажигалка. Чиркаешь, чиркаешь.

Тимка помрачнел, Полина нервно прикусила губу.

– Чиркаешь, чиркаешь, – не унимался Мишка, – а потом бац – и кончился бензин. И никогда не знаешь, сегодня или завтра.

Данька уставился в окно. Снег валил крупными хлопьями, лип к стеклу. Улицы почти не было видно.

– Короче, – Мишка откинулся на стену, заложив руки за голову, – я вот собираюсь и размышляю: они нахрена мне вообще про мои возможности сказали? Я что, идиот совсем, чтоб этим не воспользоваться?

И он рассмеялся, и метель шарахнула по стеклу так, что оно зазвенело. Тимка подошел медленно, по пути угнездив руки в карманах, уставился на Мишку сверху вниз.

– Нет, я тут твои носки складывал цвет к цвету, знаешь, не потому, что мне очень хочется, чтоб ты поскорей свалил. Мы, как это сказать по-умному, как ваш Поль бы сказал…

– Снимали стресс, – тихо подсказал Данька, и Тимка кивнул.

Расхлябанно как-то, как пьяный.

– А-ага. Снимали, короче, стресс. Но вообще-то мы еще и думали. Ну, я вот думал. Кто еще думал? Полинка, ты думала или просто так тут носками кидалась?

– Я думала, – она сердито прищурилась, скрестив руки на груди. – И пока вы тут орали, как чокнутые макаки, нашла Аню, и мы позвонили нашему Кириллу.

Она называла Падшего по имени, совсем как Аня. Тимка присвистнул.

– Это ты когда успела, ты ж все время тут была?

– Don`t worry, – скривила губы Полина, – когда-нибудь ты начнешь замечать хоть кого-то, кроме себя самого.

Тимка поежился, ничего не понимая.

– Вообще-то, – проворчал он, – я всего-то хотел сказать, что не один Уланов тут думал, как нам быть. И что мы не такие козлы, чтоб просто так собирать ему вещи. Ясен-красен, мы еще и думали, что нам со всем этим делать.

– Ну да, – подтвердил Данька. – Разве это не очевидно?

– Ветров, – Мишка посмотрел на него с насмешкой и интересом вперемешку, – я знаю, что вы не козлы. И ты лично тоже.

– Да заткнись ты! – Тимка закатил глаза. – Короче, давай прямо. У тебя есть план?

Ответить Мишка не успел.

Шаги они услышали слишком поздно – то ли увлеклись и прозевали, то ли перед дверью человек прибавил шаг, но вот дверь распахнулась, шандарахнулась о стену и жалобно заскрипела.

Ольга Михайловна шагнула в комнату – и наткнулась взглядом на чемодан. Постояла, тяжело дыша и сцепив пальцы в кулаки. Чемодан чудом не задымился.

Наконец она повернулась к ним.

– Это что еще за нахрен ранние сборы?

В последние дни она ходила медленно, словно тело не слушалось ее, ныло и скрипело. На лбу то и дело выступал пот. Разговаривала она тоже словно из последних сил – отрывисто, зло и почти неслышно. Сейчас же она стояла, испепеляя взглядом их четверых, и на щеках у нее горел нездоровый румянец, как при долгой температуре.

Мишка опомнился первым. Сел ровно, почесал нос.

– Ну, вы же сами говорили, что все нужно делать заранее?

– Уланов, – сказала она, – вместо того, чтобы мне тут иронизировать, лучше возьми и разложи вещи обратно. Ты никуда не едешь.

Мишка наклонил голову, как бы спрашивая – что?

– Ты никуда не едешь, – повторила Ольга Михайловна. – И я вас убью, если вы будете лезть в то, что тут дальше будет происходить.

Снег залепил окно почти целиком, и теперь казалось, что сугробы снаружи поднимаются до самой крыши.

– Анечка, деточка, ну как ты там? Не звонишь совсем, мы уж тут скоро голос твой забудем! Совсем заучилась, да? Заучилась, заработалась, ты там спать-то успеваешь? Ты спи, Анечка, сон в твоем возрасте – это самое важное, ты смотри, за сном не уследишь – все посыпется, нервная система – она такая… Ты хоть кушаешь там нормально, не гадость всякую? Ань, а что голос такой хриплый, заболела?

– Нет, – сказала Аня. Отделаться простым «угу» уже не удалось бы, скажешь так по инерции «угу», а в трубку запричитают: ой, все-таки заболела, да ну как же ты, да ты иди горло пополоскай, и подыши над картошкой, и холодного не пей, и горячего тоже, только теплое, и носочки, носочки.

В трубке вздохнули.

– Ты там мне не врешь?

– Не вру, ба. Ну что ты.

– Ну ничего я, – вздохнули снова, и легко представлялось, как бабушка стаскивает очки, досадливо цокая языком, откладывает на стол, скребет под корень обрезанным ногтем тугую клеенку в крупных цветах. Может, недавно готовила и на ней еще безвкусный фартук в мелкий горох, может – любимый домашний свитер, горчично-желтый. – Что я, что я, не звонишь, пропадаешь, а потом – «что я». Самостоятельная стала ты, Анечка. Замуж выйдешь и не скажешь.

– Ба, ну не начинай. Скажи лучше, как там коты твои?

– Ой, а я третьего недавно взяла, ты же не знаешь!

Аня опустила голову на спинку дивана и закрыла глаза. Шторы не пропускали свет, и учительская плавала в искусственных сумерках. И выглядела спешно покинутым полем боя. Стол стоит наискось, чашки вперемешку с тетрадками, недоеденное пирожное на голубом блюдце, очищенный на треть мандарин, коричневый пиджак на спинке стула. Аня пришла сюда полчаса назад, задернула шторы, села на диван и вспомнила, что неделю назад клялась домашним, что на днях позвонит.

Позвонила – на исходе недели, отца с мамой дома не оказалось, ба сказала, отец воспевает на очередной конференции очередных одноклеточных, побывавших под стеклом его микроскопа, а мама ушла на встречу экологического клуба («На какую-какую встречу?!» – «Ох, не знаю, деточка, но она выгребла из дома весь пластик и складывает батарейки в специальный мешочек, это помешательство какое-то!»).

Иногда Ане казалось, ни мама, ни папа так и не поняли, что с ней не так и куда она ввязалась. Им, конечно, сказали, и Аня при этом присутствовала, слышала, как отец выдал свое типичное «хм-м», а мама кивнула так, словно ей сказали: у вашей дочери простуда, пейте сироп, купите капли.

Мама всегда говорила: ты или волнуешься, если можешь что-то изменить, или ты не можешь – и не волнуешься. Это означало – не плачь по тому, что тебе не по силам. Папа теперь, когда скидывал ей куски своих научных статей или хвастался снимком, на котором одна бактерия жрет другую, писал: «моя маленькая чародейка, смотри как интересно», и только это ласковое новое прозвище и говорило, что они знают. Знают, понимают. Но не плачут по тому, что не по силам.

– …а эта мелочь, представляешь, то крышку от бутылки сопрет, то монетку, и гоняет, гоняет, ночь давно, а он все носится, неугомонный, – ба все щебетала и щебетала, и Ане виделось – сухая морщинистая рука, темный ободок старого обручального кольца, серый тщедушный комок с проступающими под кожей позвонками.

У ба постоянно кто-то жил. То коты, то птицы, как-то несколько лет простоял аквариум с кусачими черепахами. Высокие потолки с паутинками трещин, широкие светлые комнаты, старые коричневые батареи. Невзрачные выцветшие картины в массивных деревянных рамах, каракатицы-комоды, вросшие в пол книжные шкафы, огромное круглое зеркало с отколотым кусочком в правом нижнем углу. Ба как-то сказала, что смотреться в него опасно, в расколотом зеркале и жизнь отражается расколотая, а ну как приманишь.

Может, и не врала.

Может, не ковыряй Аня все детство эту выемку в гладкой поверхности, было бы сейчас все отменно.

Простая средняя школа, из проблем – трояк по физике и «мама не понимает». И еще – «почему всем повезло, а у меня веснушки». Она бы малевала лицо тональником, красила брови. Влюбилась бы в дебила-гитариста, который матерных слов знает больше, чем цензурных, а не как сейчас – в малолетнего революционера, который смотрит на нее, как каторжник на солнце.

– Анечка, ты мне вот скажи, Аня, ты хотя бы счастлива на этой твоей стажировке?

Аня открыла глаза.

Может, когда она пялилась в это грешное зеркало, от нее самой отпал какой-то важный кусочек, отпал, затерялся, или вовсе раскрошился в пыль, и теперь она без этого кусочка – трусиха и лгунья.

– Ба, – по потолку ползла, еле-еле переставляя лапки, сонная муха. То ли еще не уснула, то ли уже проснулась. – Ба, ну и вопросы у тебя. Какие тут могут быть варианты? Быть на своем месте – это же великое счастье, ба. Тебе ли не знать.

– Ох, Анечка.

Ба давным-давно была известным педиатром – но столкнулась с необходимостью выбрать между шестимесячным сыном и работой заграницей. Увезти младенца без согласия отца было нельзя, а дед, по словам ба, родился и умер редкостным придурком. Ба выбрала – не работу.

Эту страну, эту квартиру, это старое зеркало.

– Я позвоню еще, ба.

– Звони, звони, Анечка… И папе с мамой позвони, волнуются же, ты же совсем пропадаешь…

– Позвоню. Ага. Пока, ба.

Экран погас, и Аня принялась водить пальцем то право, то влево, листая страницы меню, пока телефон в руке не вздрогнул коротко и не выкинул иконку входящего.

Аня моргнула.

Выругалась, села ровно.

«Они шантажируют меня Вероникой. Есть двадцать четыре часа. Ты можешь действовать?»

Она не видела его, но представляла – кривая ухмылка, румянец пятнами по лицу, как сыпь, дрожащая в углу рта сигарета, пепел на коленях, пальцы зло и нервно бегают по буквам. Он говорит что-то вроде: «Твари». Или «суки». Или цедит одно за другим – твари, суки, мрази, сволочи…

Аня нажала «ответить», замерла на секунду – и в этот же миг дверь учительской влетела в стену.

Ольга вошла, хохоча, словно пьяная – без очков, без заколки, волосы до лопаток липнут к вишневому свитеру. Швырнула на стол что-то мелкое, стукнулось глухо – пачка таблеток.

– Можете еще тыщу раз мне сказать, что я дура поехавшая, – сказала, падая на ближайший стул. За ней вошла, сердито захлопнув дверь, Элеонора Шульц, почему-то в бинтом в руках. Ольга наклонилась, упирая локти в колени, вцепилась пальцами в виски, посмеиваясь и подвывая.

– Я такие слова не использую, – недовольно поджала губы Шульц. – Могу так: ты скандальная сумасшедшая девчонка. Сиди ты уже смирно!

Ольга отняла руки, и Аня мельком увидела бегущие по лицу слезы. Шульц размотала бинт и, встав у Ольги за спиной, принялась накладывать ровными полосами вокруг ее головы.

Аню они не замечали.

– Воспитали на свою голову молодежь! – ворчала Шульц. – Правильно говорят, какой учитель, такие и детки, вот Витя вас и вырастил, неугомонных… Чего вот ты, спрашивается, этого дурачка Поля не привечала в ваши юные годы, а? Вы же два сапога пара.

– Оба левые. Вы всех позвали?

– Всех, всех, – вздохнула Шульц, бережно заправляя конец бинта, и ласково взяла Ольгу на плечи. – Ты давай-ка еще выпей свою таблеточку, а я тебе чаю крепкого заварю. Сейчас поставим тебя на ноги, милая.

Дверь открылась снова, впустив удивленного Артемьева в бордовом халате поверх рубашки и брюк, за ним – группка сердитых педагогов из младших классов. Пришла Яна с чашкой горячего кофе, запахло сразу на всю учительскую, пришел Яшкин – в синей спортивной кофте, словно снятой с какого-то бугая, пришли историк, математик, учителя географии и четверо англичан – и последним, стыдливо прижимая к груди горшок с фикусом, просочился охранник дядя Коля.

Кто-то дернул шторы, и внутрь хлынул свет – почему-то не серый и холодный, а золотой. Выглянуло солнце.

– Коллеги, – Яна отпила кофе и улыбнулась, мельком, смущенно, как пятиклассница. – У нас, как бы это сказать… Экстренное совещание. Я прошу остаться здесь тех, кто готов… Хм, скажу прямо – кто готов положить свою жизнь за то, чтобы мы жили в свободной, прекрасной стране.

– Смотрите-ка, – задумчиво изрек Артемьев, – революционный педсовет. Не думал, что доживу.

Яна стояла в пятне солнечного света, пила кофе и смеялась – глазами.

– Скажите мне честно. Что с моим отцом?

Из всех сыновей Олега младший походил на него сильнее всего. Олег считал – не походил совсем, «мальчишка с карандашами и кистями, трепетный, как щенок, носит свои придурочные узкие штаны, в ухо вставил какую-то галиматью, как вождь индейского племени теперь, еще и курит какую-то электронную хренотень, Витя, это вообще как могло у меня родиться!». Наташа закатывала глаза, Витя говорил откровенно: ты главного-то, Олег, не видишь. Да, мальчишка с карандашами, штаны ужасные, курит дурь с шоколадным запахом, как ходячая конфетная фабрика, а вот характером – в тебя. Да в двух или трех тебя.

Наташа говорила про Федю – «с ним спорить – как со стенкой». Говорила – «он еще в три года меня доводил до того, что мне его убить хотелось, и это пятого-то ребенка, я-то думала, меня уже не удивишь».

– Феденька, – Витя затушил сигарету о перила, не глядя швырнул в пепельницу. – Ты что тут делаешь вообще, дитя мое?

– Несущественная деталь. Я спросил про отца.

Федя стоял – в осенней куртке, с голыми щиколатками над резинкой желтых носков. В холодных белых кедах. Взгляд прятался за стеклами желто-зеленых круглых очков. Витя не выдержал – протянул руку, сдернул очки за дужку. Федя проводил его движение скептичным взглядом.

– Я не буду это комментировать. Если вам нужна еще какая-то деталь моего гардероба – пожалуйста. Но я действительно хотел бы услышать ответ на вопрос.

– А ты что, посеял мобильник? Матери с отцом звонить не пробовал, дитя?

– Пробовал, – просто ответил Федя. – Отец сказал не беспокоить его по ерунде, мать врет.

Витя хмыкнул и, сложив его очки, сунул в карман.

– У меня есть основания, – тут голос у мальчишки все-таки задрожал, но он в секунду взял себя в руки и задрал подбородок. – Есть основания считать, что с моим отцом не все хорошо. И если уж у меня в ближайшее время может стать на одного кровного родственника меньше, мне бы хотелось, знаете, хотя бы быть готовым.

– Так. Иди-ка ты сюда.

– Не надо меня тащить! – стоило Вите схватить его за локоть, как он попытался взбрыкнуть.

Грохнула железная дверь, в глаза ударил мелко мигающий свет. Лампа трещала, зеленые стены плясали в неверном свете. Витя, не слушая возмущений, протащил мальчишку вниз по лестнице, мимо вывесок «Фото-копи» и «Ателье», отодвинул свободной рукой строительную пленку, закрывающую проход в другую часть подвала. Еще одна лестница, череда таких же паршивых ламп, исписанные стены. Часть уже закрасили, часть отмыли – Витя лично стоял над паршивцами, которые наоставляли тут всяких «здесь был Вася» и «MAKE THE REVOLUTION NOW», и следил, как они водят валиками и тряпками. Еще пахло свежей краской.

Лестница вывела к широкому темному от времени ковру. Федя вывернулся и отскочил, отряхиваясь, как кот, которого искупали.

– Культура насилия все процветает, да? Вежливо с людьми обращаться вас не учили, дядя?

– Можно и вежливо.

Витя указал рукой вперед – туда, где сейчас виднелась только серая стена. Тупик. В углу – склад мусора, на стене – электрический щиток, и только. Федя застыл, разглядывая это все с таким лицом, с каким Витя смотрел, бывало, на экспонаты выставок современного искусства. Но Федя был мальчиком умным: несмотря на скепсис, цветущий в нем сейчас особенно пышно, ведь все навешанные тут манипуляции, последний, так сказать, рубеж, были заточены под чувство «и что я, идиот, тут разглядываю?», он шагнул вперед и как так и надо запустил руку в стену.

– Вот оно что, – сказал без удивления и исчез в стене целиком.

– Ух ты, – поприветствовал Кирилл, – да у нас гости. Виктор, познакомите?

В штабе сегодня было тихо. Возле Кирилла сидели трое пацанов лет четырнадцати, играясь с монетками, и все трое уже выглядели вымотанными до предела и на вошедших уставились как на спасителей. Кирилл потрепал одного по волосам и встал, демонстративно потягиваясь. Узкий коричневый свитер, потертые джинсы, лохматая башка – он вовсе не походил на паренька с того снимка, который уже месяц показывали по всем каналам, но Федя узнал моментально и презрительно швырнул:

– Кирилл Авдеев. Вот так встреча. Дядя, да вы неблагонадежный.

– Племянник мой, – пояснил Витя. Руки так и чесались влепить мальчишке подзатыльник.

Кирилл сощурился и угадал:

– Федор.

– Для тебя, Авдеев, Федор Олегович.

– Какой славный характер, – похвалил Кирилл. – Виктор, вы вроде покурить выходили, где же вы откопали племянника?

Кирилл смотрел с интересом, улыбался, медовый свет ламп играл в его соломенных кудрях, спадающих до плеч – и впрямь ангелок с картинки, но Витя успел хорошо его узнать и видел: Кирилл напрягся, как гончая перед медведем. Он терпеть не мог, когда новичков приводили внезапно, и за выходки вроде «я тут привел друга, Падший!» мог всыпать энтузиастам по самое некуда.

Кирилл думал про очевидное: за мальчишкой может быть след. И если это так, то они только что привели хвост в самое сердце Эдельвейсов.

Мальчишка тем временем смерил Кирилла еще одним взглядом и повернулся к Вите.

– Гнездо придурков. Мы не можем поговорить снаружи?

– Что он сказал?! – взвился один из ребят, роняя монеты. Кирилл остановил его взмахом руки:

– А ну цыц и упражняться! Я хотел бы видеть твой прогресс, Андрей, а не только слышать твои вечные жалобы.

– Я не Андрей, – обиделся тот, – я Ястреб!

– Ястребом ты будешь, когда начнешь дотягивать до четвертого уровня, – отрезал Кирилл, и парнишка заткнулся, пристыженно уткнувшись взглядом в стол. В моменты, когда Кирилл переставал играть в всеобщего старшего брата и становился настоящим, с ним не смели спорить.

– Прекрасно, – брезгливо выплюнул Федя, – тут еще и тренировочная база, малолеток учит политический преступник, а мой дядя, находящийся в розыске, это покрывают.

Досада царапнула изнутри: а ведь не был мальчишка таким ворчливым, когда Витя его видел в последний раз. На язык всегда был остер, олегово упрямство плюс наташина колкость, взял лучшее, так сказать, но таким высокомерным говнюком племяшка еще не выступал на его глазах. То ли подрос, то ли…

Витя, мысленно чертыхнувшись, сгреб племянника за плечи и подтолкнул вглубь подвала – там, впереди, за пленочными шторками располагалось еще несколько крупных «комнат», вполне обжитых. Эта, первая, считалась тут чем-то вроде гостиной, где позволено находиться всем – стулья, мелкие старые диванчики, прикрытые покрывалами там, откуда топорщились куски обивки и металлические пружины. Вторая комната, куда Витя сейчас втолкнул мальчишку, могла с натяжкой называться библиотекой – тут стоял низкий стол, на котором высилась стопка журналов, и несколько шкафов с книжками. У стены скучал древнего вида телевизор, на полу пылилась стопка видеокассет.

– Дядя, руки!

Витя демонстративно всплеснул руками, отступая на шаг. Кирилл остался стоять в проеме, скрестив на груди руки и привалившись плечом к стене. Племянник огляделся, кривя губы, переступил с ноги на ногу.

– Потрясающе убогое место. Что это в углу, плесень? Надеюсь, вы проверяетесь на грибковые инфекции. Ой, хотя подождите, для этого же нужно иметь право на медпомощь и хотя бы не быть в розыске!

– Закончил? – Витя подтянул стул и сел, закинув руку на спинку.

– Я еще и не начинал, – огрызнулся Федя.

Витя не отреагировал – да злись ты сколько влезет, нашел, чем уколоть – грибковыми инфекциями, боже ты мой. Кирилл держал серьезное лицо, но мальчишка его, кажется, смешил сильнее, чем раздражал.

Спустя полминуты Федя поежился, осознав, что стоять посреди комнаты с мрачным лицом довольно нелепо. Покосился на свободный стул, поджал губы. Открыл было рот – наверняка предпринять попытку выдать что-то дипломатичное, вроде «давайте все же вернемся к моему вопросу», но Витя его опередил:

– Ну-ка расскажи мне, дитя мое, как ты сюда добрался.

– Гулял.

– Не далековато от дома ты гуляешь?

– А я где хочу, там и гуляю, – кривая ухмылка сделала его лицо некрасивым и совсем детским.

– Ну да, ну да, – вздохнул Витя. – Феденька, а давай ты голову включишь и подумаешь, как ты так сумел догулять до другого конца города и заглянуть ровно в ту подворотню, в какую надо.

– Интуиция помогла, – сверкнул глазами Федя. – Или, знаете, кровное родство. Должен же от него быть хоть какой-то прок.

– Странно, – сказал Кирилл задумчиво, и легкая улыбка скользнула по его лицу. Лампа над ним моргнула и погасла. – А мне казалось, вы, Виктор, говорили, что племянники у вас без дара, обычные мальчишки. Вот и верь вам после этого.

– Вот и верь, – не смутился Витя, поднял руку – Федька отшатнулся, выскользнул, не дав коснуться, глянул волком. – Да будет тебе, Федор. Ты же догадывался. Не дурак.

– Не дурак, – злым эхом отозвался он. Свет потух и зажегся спустя секунду. Запахло паленым – едва ощутимо, горечь на кончике языка.

Наверху, в подвальных магазинах и в квартирах первых этажей, сейчас наверняка перегорали лампы, ломались утюги, падали ложки. Кто-то не заметил дверной косяк, кто-то порезался ножом и залил доску кровью, кто-то вешал шторы, стоя голыми ногами на табуретке, и нога соскользнула. Звон, крики, грохот.

Витя цокнул языком – ох уж эти впечатлительные юноши:

– Ты давай не нервничай, тоже мне, разошелся.

– Без вас разберусь, когда мне нервничать.

Он сжал кулаки – и раздался звон. Кирилл, вздохнув, наклонился собрать осколки. Наверняка порежется, наверняка опрокинет мусорку, когда будет выкидывать. Наверняка в ботинки ему забьется стеклянная крошка. Чашка послужила хорошим громоотводом – Кирилл не дурак, навозился на своем веку с подростками, у которых что ни день, то истерика.

Кирилл, присев на одно колено, сметал остатки стекла в металлический совок. Размеренные, аккуратные движения – Федя следил, как за часами в руках гипнотизера. Витя тихо позвал:

– Эй. Давно почувствовал?

– Ага, – Федя моргнул и отвернулся. – Недели три назад. Сниться стало всякое. И сбываться.

– Помню, – Кирилл говорил тихо и словно самому себе, – мне в десять лет все лето снился завтрашний день. В деталях – какая погода будет, кто в гости зайдет, кого голубь в темечко клюнет. Ни разу не случилось иначе. Друзьям моим очень нравилось, а я думал, с ума сойду.

– А последние четыре ночи, – Федя словно его не слышал, – снится сон такой, знаете, красивый. Метель, лампы моргают, комната какая-то тупая, как кладовка, и отец там лежит, прямо на полу, на кого-то пялится и говорит: «сынок». Не знаю, кому это там адресовано, точно не мне, но вот после этого слова он все. Совсем. Лампы искрят, а ему хоть бы что. Вот я и хочу у вас спросить: какого хрена?

– Что именно какого хрена?

– Все, – выплюнул Федя. Встряхнулся, прогоняя что-то невидимое, шагнул к Вите – сам, упертый, высокий уже, с него ростом. Замер подле. Обвинитель, хоть на картину. – Все, дядя. Мне семнадцать. В моем возрасте таланты не просыпаются.

– Не просыпаются, – подтвердил Витя. – Ты скажи мне, ты старшим своим звонил?

– Андрей мне звонил. И Костя. Я не взял. Но если звонили – значит, они тоже.

Он вдруг успокоился. Разом и до конца. Котел клокотал от жара – и вот остыл в секунду.

– Ладно, дядя Витя, – Федя даже улыбнулся, холодно и некрасиво. – Тут же все понятно, да? Отец умирает, а у нас у всех проснулось. Это он, да? Вы должны знать. Вы же лучшие друзья с ним. Он бы вам первому сказал. Даже раньше, чем маме, это точно. Это же после смерти Лешки, да? Что он, психанул? Решил, что никогда больше? А мать потом перед фактом поставил, да? Это же его фирменный стиль, все за всех решить. Надо было раньше понять. Элементарно же все. Что вы на меня так смотрите? Поспорить хотите? Скажете, все не так было, да?

– Не скажу, – отрезал Витя, и Федя попятился, как от пощечины. – Все так и было. А теперь иди ты умойся, а потом мы…

– Нет.

Три лампы взорвались и осыпались осколочным дождем. Федя нервно дернул плечами, ссыпая на пол стеклянную крошку. Он развернулся и двинулся к выходу, вдавливая в каменный пол кусочки стекла и слегка пошатываясь, то ли от волнения, то ли от переполняющей его силы, лютой, изголодавшейся. Витя шагнул следом – и тут же споткнулся. Попытался снова – споткнулся снова.

– Федор, черт возьми, а ну прекрати!

Федя не оглянулся. Он уже почти дошел до ведущей наверх лестницы, как вдруг ему навстречу шагнул Алим.

– Федька?

Они стояли – Алим, с дурацким цветком в руках, и Федя – звенящий, темный, ледяной.

– Федька, – повторил Алим и шагнул вперед. Витя успел разглядеть скользнувшее по губам племянника «не трогай» и порядком напрягся, но спустя секунду Алим заключил того в объятия и крепко похлопал по спине.

Свечи стояли по всему помещению – в железных кружках, в пустых бутылках, прилепленные на кляксу воска прямо к полу.

– Эй. – Алим ждал, устроив голову на сложенных руках. – Может, мне уже можно с тобой говорить?

– Заткнись.

– Ладно, – покладисто согласился он. – Но может, ты покричать хочешь? Или ударить?

– Чтоб ты заткнулся.

– Да ну тебя. У тебя же явно есть вопросы. Задай их уже, ну. Федька. Федька-редька. – Он отвесил ему под столом легкий пинок и, подумав, договорил: – Табуретька.

Тишина.

– Федя. Федя, Федя, Федя. Ну спроси уже.

– Ладно. Тяжело было сказать, что ты в порядке?

Алим не видел его с августа – как распрощались на вокзале, увешанные рюкзаками и сумками, довольные и загорелые, так и все. За минувшие месяцы Федя выцвел, стряхнув загар, как шелуху, вытянулся, отрастил волосы до плеч, стал убирать их в неряшливый хвост на затылке. Овальные очки, «аксессуар хорошего мальчика», как он их называл насмешливо, куда-то делись, и теперь темные злые глаза смотрели на Алима прямо.

– Ну, извини. Честно говоря, я не думал, что ты так переживаешь.

– Ты совсем идиот?

Алим замешкался с ответом, и Федя пнул стол, отчего чашки с чаем – следы попытки в гостеприимство – подпрыгнули и зазвенели.

– Идиот. Ясно. Твое лицо по новостям каждое утро показывали. Твое и этого твоего Авдеева. Я думал, ты сидишь где-нибудь на затхлой помойке и подыхаешь в корчах. Или что тебя уже сцапали и лупцуют дубинками, выбивая важные сведения. Откуда мне было знать, что ты в это время распиваешь чаи в нелегальном подвале с малолетками?

«Да мы два месяца ни строчки не написали друг другу», вздохнул Алим мысленно, и Федя вдруг засмеялся.

– Да ладно? А не подскажешь, сколько должно пройти, чтоб уже можно было считать друга покойником? Месяц ему не писать? Полтора, два? В каких документах эти сроки зафиксированы?

– Не заводись, пожалуйста. Ты же понимаешь, что есть другие причины. Подставляться и подставлять тебя – тоже не слишком хорошо.

– Да. Но первым ты назвал не это.

Алим уткнулся лбом в прохладную столешницу. Он правда скучал по Феде – как всегда.

И как всегда после долгой паузы – понятия не имел, что делать.

Так происходило каждый год. Разные школы, разные уроки, встречи мельком в зимние и весенние каникулы, «привет, как дела», «послушай, вот крутая песня», «это? а, мой новый комикс, ничего особенного, про пиратов и антиутопию», а потом лето – Алим то у матери, то у Олега Алексеевича, времени, как мелочи в карманах, куча, «Федька, поехали в город», трамваи, автобусы, велики, заглянуть в рок-магазин, сходить в кино, разгуляться и заглянуть в сомнительный бар, где, говорят, продают все и всем, огрести от охраны, убегать по переулкам, качаться на качелях в темном дворе, «я, знаешь, думаю, что что-то в жизни должно было быть не так», «давай покурим?», «я тебе завидую, честно говоря, Алим», «а давай подойдем к вон той девушке и посмотрим, кто из нас ей больше понравится?». Федька всегда сначала упирался, смотрел с показным не-интересом, и Алим уже выучил – это ерунда, пройдет, надо подождать, а пока ждешь – не ляпнуть не того, не передавить, не махнуть рукой.

– Ответь еще, – сказал Федя. – Ты знал, что сделал отец?

– Нет, – честно ответил Алим. – У меня мелькнула мысль недавно… Когда Олег Алексеевич заблокировал мои способности. Но я не задумывался. Меня, честно говоря, больше волновало, что я валяюсь бесполезным куском черт знает чего и ничего не могу.

– Вот так ты обо мне думал все это время, да? Бесполезный кусок черт знает чего.

Алиму захотелось врезать самому себе.

– Нет, – твердо сказал он. – Блин, Федя. Это… Субъективное переживание.

– Да не утруждайся, – Федя изогнул рот в улыбке. – Я понял. Ладно, тогда последний вопрос. Я взрываю лампы, потому что отец умирает?

– Не знаю.

– Не ври мне.

– Я не знаю! – вырвался крик. – Что ты от меня хочешь, ну? Я…

Алим задохнулся криком – ощущение лавины на миг накрыло его, ослепляя и оглушая. Он с трудом различил шаги, шорох рывком отодвигаемой пленки и голос Кирилла:

– Алим. Ты мне нужен. Собери всех немедленно, мы начинаем сейчас же.

Во рту стало солоно и мерзко: прикусил щеку. Проморгавшись, Алим увидел, как Кирилл строчит что-то в телефоне, покачиваясь и не дыша. Кирилл сам ощущался как лавина, угроза, что-то гигантское и смертоносное. Рыжие тени плясали на его щеках.

Виктор Семенович вошел следом. Спокойствие, засученные рукава, дергающаяся на шее жилка.

– Паршиво, – пояснил коротко. – Веронике Авдеевой угрожают вынесением приговора за содействие государственным преступникам, если Кирилл Авдеев не сдастся властям. А у нас в школе, если я правильно посчитал, уже должны были вывести из строя всех идеологов и накрыть здание куполом. В правительстве поймут дай бог к ночи, но когда поймут, это пойдет по статье «откровенный бунт». Причинение вреда лицам при исполнении, преступление против государства и прочая радость. Алим, а ну давай дыши.

Алим честно вдохнул, закашлялся.

– Какой еще купол?

Кирилл зло сверкнул глазами.

– Игнатов, вы совсем охренели? Мне ничего неизвестно про купол, что вы делаете?

– Не волнуйся, – махнул рукой директор, – это как нарыв, рано или поздно прорвался бы, а тут прорвался, да еще с пользой. И тебе отвлекающий маневр, и человеческий ресурс для ваших с Анечкой языческих игрищ.

– Я вас убью, – севшим голосом поклялся Кирилл.

Федька смотрел на дядю так, словно тот говорил по-японски и ни слова не было понятно.

– Ольга Михайловна просила не лезть, – напомнил Уланов.

Ветров аккуратно пнул распластанное на полу тело.

– Я и не лезу, – заверил. – Я так. Проверяю.

– Stop it, – поморщилась Полина, – это же человек.

– Хреновый какой-то человек.

Он примерился пнуть еще раз, но Данька оттащил его за рукав. Не то чтобы он сам испытывал к лежащему какие-то светлые чувства, но Полина говорила верно. Этот тип, пускающий слюни на кафель, был человеком так себе, но – человеком.

Тучноватое рыхлое тело, черная водолазка с узким горлом, вечная испарина на лбу, лысеющий затылок. Сколько ему, тридцать, тридцать пять? Он носил узкое золотое кольцо на правой руке, гладко брился, и пухлое его лицо всегда блестело, словно натертое жиром.

– Пойдем, – сказал Данька. – Надо найти Аню.

Они обогнули нелепое тело. Справа за колышущимися шторами темнело окно. Они синхронно повернули головы – все надеясь разглядеть накрывающий школу пузырь, но в видимом мире его не существовало.

Наталья Андреевна сказала, в Департаменте ничего не узнают как минимум до глубокой, а если повезет – до утра, а к утру уже все решится. Она уронила «все решится» так, словно они к этому не имели никакого отношения.

Все случилось меньше, чем за полчаса. Ольга Михайловна сказала «не лезьте», и они скоро поняли, что им в этом действе и правда нет места. Это было время взрослых.

Данька отчетливо помнил: вот он сворачивает за угол и видит – хрупкая, тонкая старушка Шульц своей бледной трясущейся рукой стискивает горло высокого идеолога, и тот медленно оседает, роняя на кафель золоченые очки. Шульц придерживает его за затылок, как младенца, и говорит: «Ох, милый, прости, но поспи тут немного», и поднимается с озабоченным видом, и отряхивает ладони, и цокает языком, оглядывая обмякшее тело. Видел он и другое – Яна, смеясь, притягивает сухонькую женщину в черном за плечо и говорит: «Ляжешь, уснешь, милочка» – и бережно опускает на бежевый диванчик, удачно оказавшийся у стены. Артемьев никого не касался, но просительно вытягивал руку, как за милостыней, и говорил: «Окажи услугу, любезный», и когда на него оборачивались, продолжал: «Вздремни часочков двадцать, да?». Яшкин не чудил – укладывал одним взглядом.

Аня нашлась на улице, у ворот. Курила, стряхивая пепел на асфальт, куталась в меховой платок и выглядела сильно младше, чем есть. Снег в волосах, красные щеки, искусанные губы.

– Не надо так на меня смотреть, – прошипела вместо приветствия, – да, я курю, и что теперь?

– Кури на здоровье, – не стал спорить Данька.

– Пришли задавать дурацкие вопросы?

– Всего один, – пообещал он.

– Ну?

– Какой у нас план?

– У вас, – сигарета полетела вниз и оказалась безжалостно втоптана в асфальт, заметенный снегом, – никакого. Я и взрослые.

– Так не пойдет, – возразил Данька.

Мимо ворот промчалась, взвизгнув шинами, машина, и Аня метнула взгляд в ее сторону, словно пытаясь поймать в петлю и вернуть. Из окон неслось что-то громоподобное, но вскоре смолкло вдали, и Аня, скривившись, отвернулась – все равно стоя вполоборота к дороге.

– Кого-то ждешь, – сделал вывод Данька. – Приедет Падший?

– Какой ты умница, – нехотя отозвалась Аня, плотнее кутаясь в платок. Ветров, закатив глаза, стащил с себя куртку и накинул кое-как ей на плечи.

– Не ной, – приказал, – ты типа как наш козырь, мы тебя беречь должны. Кстати, а в чем именно ты наш козырь? А то вы с Падшим такие загадочные, что охренеть можно, никому свой суперсекретный план в деталях не рассказываете, но раз уж у нас тут первые аккорды революционных гимнов прозвучали, может, пора уже поделиться? Зачем, например, сюда едет Падший?

– Это же как на войне, – предположила Полина. Нелепая шапка с желтыми помпонами ей не шла, но Полину, кажется, впервые не волновало, как она выглядит. – Все командиры must be together.

– Типа шатер, как у Наполеона, ага, – кивнул Ветров. – А у меня одного ощущение, что нас собираются задвинуть под предлогом «детям нельзя»? Что еще за «я и взрослые»? Вас вот не напрягает?

– Дурак, – сказала Аня.

И отвернулась совсем, щурясь от летящего в лицо снега. Вдалеке зажглись два огонька и стали расти. Подъезжала еще одна машина.

– Ну поясни давай, – выплюнул Ветров. Аня поежилась, словно и правда ей в спину что-то швырнули.

– У него впервые есть шанс использовать не детей, – ураган почти заглушил ее голос. – Вот и все.

Тимка хотел что-то еще ляпнуть, но его неожиданно пихнул в плечо Мишка.

– Смотри, машина директора.

Огни выросли, вспороли снежное кружево, пляшущее в воздухе, и превратились в черную иномарку. С капота скалилась лисья морда. Тормозить машина стала издалека, у ворот плавно развернулась и, сминая шипованными шинами сухой снег, въехала на парковку. Огни погасли, захлопали дверцы.

– Вау, – выдал Ветров, когда наружу высыпало четыре человека.

Одного из них Данька никогда не видел – ровесник Алима, надменный и нервный, искра в стакане.

– Привет, – зато Алим ничуть не изменился. Шагнул навстречу, поймал взглядом Ветрова. – Тимка, ты не представляешь, как я скучал. Жить невозможно, когда никто не бесит!

Виктор Семенович, звякнув ключами, убрал их в карман и подмигнул Даньке.

– Ну что, Филимонов, подлил масла в огонь? Вот как раз знал, что одни проблемы с тобой в этом году будут. Склонил мне к бунту прекрасного сотрудника, двадцать лет в педагогике, высшая категория… Ты как, живой хотя бы?

Широкая ладонь растрепала ему волосы и легла на плечо. Щетина, черный свитер под горло – Виктор Семенович походил на какого-то барда, невесть как забредшего в ураган и где-то потерявшего гитару. А может, оставил ее у костра, вместе с курткой, сушит ее там у огня, развесив на воткнутые в заледеневшую землю палки.

– Нормально, – улыбнулся Данька немного смущенно. К концу дня он почти привык, что спина ноет от каждого движения и даже когда не шевелишься, но стоило директору спросить, как опять вспыхнуло где-то под лопатками.

– Я вижу, – укоризненно цокнул языком Виктор Семенович. – Постой-ка ровно. – Он на мгновение коснулся указательным пальцем данькиного подбородка. Буря стихла, сменившись гулом в ушах, и за ней вдруг почти стихла боль. Данька на пробу повел плечами и ничего не почувствовал. – Так лучше. Но учти, много не думай, все держится на элементарнейшем внушении. Будешь много анализировать – опять заболит.

– Я дура, – вдруг сказала Аня, круто поворачиваясь и впиваясь в Даньку отчаянными глазами. – Я же могу…

– Не можешь, – вмешался Виктор Семенович неожиданно резко, – не можешь, Анна. Береги силы. От пары синяков еще никто не умирал.

– Вы уже наговорились? – раздался вдруг голос настолько ледяной и пустой, что Данька ни на секунду не подумал, что это голос Падшего, Кирилла Авдеева.

Но около машины, прислонившись к ней спиной, стоял именно он. Вместо лучезарной улыбки, от которой унизительно таяла Полинка и смягчался даже Ветров с его любовью докопаться до всего, что движется, – потухшие глаза, осунувшееся лицо. Соломенного цвета кудри, которые Полинка называла «cotton and silk», как будто посерели. Падший шевельнул плечом, едва заметно меняя позу, и над их головами, пискнув, погас фонарь.

– Ладно, – директор хлопнул в ладоши, – пойдемте-ка все внутрь, там разберемся. Но ради бога, Авдеев, возьми себя в руки.

Падший не ответил. Отлепился от машины и, по пути сцапав за локоть Аню, увлек ее вперед по заснеженной тропе, ведущей к главной лестнице. Алим нагнал их в несколько шагов, пристроился с другой стороны от Ани, и первым делом его рука скользнула к ее. За ними, помедлив немного и ссутулившись, двинулся паренек в очках.

– Эй, Виктор Семенович, – влез Тимка, и директор на ходу приобнял его за плечи. Взвыл ураган, и Данька, немного отстав, уже не услышал, о чем они разговаривают, но почти не сомневался, что Тимка выпытывает из него обещание поделиться планами и не оставлять их, учеников, бултыхаться за бортом, как куски тухлой тины.

Железная дорога тихонько гудела, толкая игрушечный поезд по рельсам. Из приоткрытого окна доносились порывы ветра, и внутрьто и дело влетали снопы снежинок и, кружась, оседали на темном дереве письменного стола.

Люди сидели везде – на стульях вокруг стола, на других стульях, которые натащили из ближайшего класса, на полу, свешивали ноги с подоконника. Кто-то из учеников хрустел печеньем, стащив вазочку со столика для посетителей, кто-то дурачился с плюшевым бегемотом, которого снял с книжной полки: нажимал ему на пузо, и раздавалось хриплое «я маленький бегемотик, погладь мой животик».

Учеников никто не звал – они пришли сами. Почти вся группа Яшкина, кроме самых мелких, старшеклассники Ольги Михайловны – над несчастным бегемотом изгалялились, гыгыкая, именно они, все ученики Артемьева – из девятого, десятого, одиннадцатого.

Кто-то сказал:

– Это выходит, больше никаких тупых линеек по утрам? Зашибись!

Раздались смешки, хлопки в ладоши. Коля Симонов поднял вверх бутылку колы.

– Выпьем же за революцию!

Бутылка пошла по кругу – взрослых не пропускали, даже задумчивый Артемьев отпил немного и промокнул губы серым хлопковым платком, – и скоро опустела.

– А у меня есть сок, – снова сказал кто-то, и посыпалось – «у меня фанта», «у меня тоже сок, вишневый», и дверь кабинета захлопала, выпуская запасливых и впуская назад, с коробками и бутылками наперевес. Самые смелые предложили принести из своих запасов чего покрепче, но Ольга Михайловна выступила коротко:

– Убью.

– Я уверен, что сплю, – сказал Ветров.

Они вчетвером заняли мелкий черный диванчик. Мишка сидел и вертел в руках металлическую головоломку, какие в количестве хранились у директора в специальной «коробке для умников»: эти штуковины он выдавал тем, кого присылали к нему после того, как у взрослых кончалось терпение, и говорил: решишь три – тогда свободен. Полина лежала рядом с Мишкой, свернувшись калачиком, Данька сидел на полу, согнув ноги в коленях и устроив голову под ее рукой. Ветров восседал на подлокотнике и тарабанил пяткой по стене.

– Потому что это вообще нереально все, – продолжал он, – одно дело – жить в комнате с опасным несовершеннолетним зеком, и другое – сидеть в кабинете директора, который теперь ставка оппозиции. Это в тыщу раз круче, чем писать тупые контрольные!

– А переписать контрольную по синтаксису все равно придется, – пропела Шульц и походя похлопала его по плечу. В свободной руке она несла чайник, полной горячей воды, и ее сторонились. – А то у вас с этими революционными настроениями все знания из головы выдуло, вы причастие от прилагательного не отличаете, я уже не говорю про различия между причастиями страдательными и действительными.

– Да как будто мне это в жизни пригодится, – буркнул Ветров едва слышно, но у Шульц слух был натренирован годами преподавания.

– Не знаю, – беззаботно отозвалась она, – это все пригождается только умным детям.

Алим, усевшись на подоконник, смотрел на метель и не замечал, казалось, ничего вокруг.

Ни Натальи Андреевны, ни Яшкина еще не было. Как не было Игнатова, Ани и Кирилла.

– Мне почему-то страшно, – прошептала Полина.

Она перебирала его волосы, невесомо касаясь пальцами лба, висков, макушки. Шепот защекотал ухо, и по спине пробежали колкие мурашки. Тимка иногда говорил: вы такие нежные, как будто вам по девяносто лет и вы в милуетесь в доме престарелых. Мишка говорил: заткнись и не завидуй тем, у кого все хорошо.

Данька запрокинул голову повыше, чтобы увидеть ее, задумался – «не бойся»? «Я тоже немного боюсь»?

– Почему?

Она моргнула, и на нос скатилась слезинка.

– Я не знаю. Это… It's like I'm walking somewhere и я уже не помню, почему я иду.

– Как во сне, когда ты вдруг окажешься где-то и не помнишь, как это вышло?

– No. Во сне не страшно.

– Тебе кажется, что случится что-то плохое?

– Я не знаю, – шепот стал вдруг совсем беспомощным.

– Ладно. Хочешь, я тогда тебе расскажу, как все будет?

Он прикрыл глаза и, выждав несколько секунд и слушая смех, бормотание, гневные окрики Шульц «уберите ноги со стола!» и «юноша, вы почему босиком?!», сказал:

– Через десять лет ты будешь жить в Англии. Там, где эти туманы, серая река, холмы и феи живут в траве. У тебя будет дом с огромным садом, и там будут расти яблоки и груши, если они растут в Англии, я не знаю, и конечно, ухаживать за ними будет садовник, потому что ты не умеешь и не любишь ухаживать за растениями. Каждое утро ты будешь выходить на веранду, садиться в кресло, и кто-то, кого ты будешь тогда любить, будет садиться во второе кресло, и если в этот день будет туман, вы будете заворачиваться в шерстяные одеяла и пить чай, а если будет солнце, будете пить сок и болтать ногами. Ты заведешь собаку, кстати. Такую ушастую мелкую собаку с длинной коричневой шерстью, и она будет охотиться на кротов и мышей, делать подкопы под яблонями и ловить бабочек языком, но ни одну так и не поймает. Ты будешь… Художницей. Будешь рисовать такие странные картины, про которые никто точно не понимает, что на них, но всем они очень нравятся. На первом этаже своего дома ты нарисуешь кита в желтых очках, и чтоб он улыбался, а на втором – лес из разноцветных грибов, и у каждого, знаешь, такая смешная шляпа. Конечно, к этому времени ты окончишь университет, будешь много знать про искусства и за годы учебы успеешь побывать в каждом уголке Франции – и учиться, значит, будешь во Франции. За все время там ты съешь четыреста два шоколадных круассана и пятьсот тридцать восемь клубничных. Встретишь бедного фотографа в дурацкой шапке, и он сделает про тебя фотовыставку, потому что ты покажешься ему очень красивой. На третьем курсе ты выиграешь городской конкурс для художников и нарисуешь на каком-то важном здании гигантского фиолетового кота в желтую полоску. И когда ты будешь вспоминать о том, что было десять лет назад, тебе покажется, что это отличная история и стоит превратить ее в комикс. И тогда ты нарисуешь его и назовешь «Очень смешная осень», и там будем все мы, и это будет очень интересная история.

Он вдруг понял, что стало очень тихо.

На пороге кабинета стоял Игнатов. По левую руку от него – Аня, по правую – Падший.

– Друзья, – Игнатов улыбнулся им тепло, как будто приветствовал в первый учебный день. – Вас тут гораздо больше, чем допустимо, но догадываюсь, что вы не уйдете, даже если я вам скажу.

– Вы нам больше не директор, – нагло выдал Симонов, но ухмылка на лице сияла беззлобная.

– Бестолочь, – ласково ответил Игнатов. – Я полагаю, все, кто находится здесь, так или иначе сделали свой выбор, но если кто-то пришел интереса ради и на деле не намерен принимать участие в опасных нелегальных штучках – можете уйти, как только удовлетворите интерес. Время откровенно поговорить о том, что ждет нас в ближайшие часы, и здесь я предоставлю слово…

– Кириллу, – подумав, сипло сказал Падший.

– Кириллу, – не удивившись, повторил Игнатов.

Тишина провисела всего мгновение, пока Кирилл собирался с мыслями, незаметно царапая ногтями дверной косяк, затем раздался голос:

– Дядя.

Игнатов оглянулся задумчиво – и вмиг сделался серьезным. В несколько шагов достиг двери и вышел, ничего не говоря. За секунду до того, как дверь захлопнулась, Данька разглядел того самого парнишку из машины – искру в стакане. Парнишка едва держался на ногах, и когда Игнатов оказался рядом, он, будто сломавшись пополам, рухнул, утыкаяся ему в плечо.

Кровь подползла к самому порогу. Тонкая темная струйка, вытекающая из жирно пахнущей железом лужи, разлитой под худым нелепым телом. Человек так и остался лежать в позе «солдатика»: прямые ноги, руки по швам, глаза в потолок.

Витя попытался их сосчитать. Один – рваная рана на шее, мясо и хрящи наружу. Два – такая же. Три – несколько раз проколотая на груди одежда. Четыре – отверстие на месте сонной артерии.

Нож валялся под батареей. С ладонь размером. Деревянная рукоятка. На школьной кухне такими резали овощи.

– Я не успел, – неживым голосом сказал Федя. – Это отец, он опять… Я… Я просто…

Витя опустил взгляд к окну.

Человеческий мозг устроен загадочно – иногда он видит что-то в первую же секунду, но это шокирует его настолько, что он замедляет анализ этой картинки и переключает внимание на другие. Витя успел увидеть кровь, трупы, осознать, что у самого первого, с ужасающей раной, нога гигантского размера, как у великана, и увидеть, что седовласой женщины, трупа номер три, стрелка на колготках. На окне – паутина в правом углу, в ней три мухи. Лампы на потолке пыльные и грязные, давно пора протереть, куда это годится. Карниз покосился, может рухнуть. Под сиденьем у опрокинутой табуретки – три засохшие жвачки, белая, желтая и синяя.

У окна на полу – Олег, и жить ему осталось несколько минут.

– Эй.

Витя опустился на колени, кончиками пальцев коснулся его запястья.

– Олежка, да ты совсем охренел. Рановато.

– Ну извини, – ухмылка получилась у него наполовину, словно одна часть лица не могла двигаться совсем. – Не подрасчитал как-то.

Говорят, молодые боятся смерти, а старики встречают ее, как старого друга. Витя бы сказал, чушь это все, но если представить, что не чушь, то ему явно еще шагать и шагать до стариковского дзена.

– Дай угадаю, опять геройствовал.

– Нет, – он с трудом повернул голову, шаря взглядом по воздуху. – Где моя жена?

– Сейчас приведу.

– И Алима.

Из угла комнаты засмеялись – клокочущим, похожим на рыдания смехом.

– Тебе что, и теперь нужен только Алим?

Федя выглядел избитым щенком, на которого вылили ушат ледяной воды. Его трясло. Злость, сочащаяся из него, могла отравить океан. Ах ты, глупый ребенок, подумал Витя с острой, звенящей нежностью. Глупый, глупый племянник.

Витя молчал, глядя на него из-под полуприкрытых век.

– И сказать нечего? – мальчишка рассмеялся громче и, развернувшись, со всей силы ударил стену кулаком, сбивая пальцы в кровь. Ударил еще раз, раскрытыми ладонями, прижался лбом к холодному камню. – Как всегда. Чему я, в сущности, удивляюсь. Как будто тебе когда-то было дело хоть до чего-то, кроме твоей школы и твоих учеников.

– Прекрати истерику, – сказал Олег, и Витя, не выдержав, взялся за ручку двери.

– Куда вы?! – взвыл Федя и, одним прыжком перекрыв ему путь, заорал: – Помогите ему! Отмените это все, открутите, я не знаю, как вы это делаете, просто сделайте уже!

Он хотел сказать: я не могу, но вдруг вспомнил – Аня. У них же есть Аня.

Олег повернул голову, словно услышал его мысли, и четко сказал:

– Нет. Пусть девочка экономит силы.

– Олег.

– Нет. Позови Алима и Наташу. Вошел вон, мать твою, Витя.

Дверь хлопнула.

Он прошел по второму этажу, через спальни начальной школы. Его обстреляли из невидимых ружей, заключили в несколько объятий, угостили печеньем и спросили, можно ли будет утром прийти поиграть в поезд. Он сказал: конечно.

– Алим.

На него обернулись. Кирилл замолчал. Сосредоточенные взгляды подсказывали, что он наконец дошел до деталей и излагает что-то важное. Алиму хватило одного взгляда – спрыгнул с подоконника, на неверных ногах подошел. Наташа вышла им навстречу – встревоженная, бледная. Почувствовала?

– Где он? – спросила резко, как ударила. Витя обессиленно кивнул вперед: идем.

Шли молча. За несколько метров до двери сушилки Наташа сорвалась на бег. Алим же, напротив, застыл.

– Виктор Семенович, я… Я не знаю.

– Не бойся. – Успокаивать других легче, чем себя, всегда легче, да, Витя? Он ласково потрепал парнишку по плечу. – И поверь: попрощаться лучше, чем не попрощаться. Сцепи зубы и подумай, о чем хочешь сказать. Иди, мальчик. Времени не так много.

Лампы внутри моргали, звенело оконное стекло, по которому хлестал, не щадя, ураган. Витя остался стоять в проеме. Заглянул на полотно, увидел число, принялся отсчитывать мысленно. Сто двадцать. Сто девятнадцать. Сто восемнадцать.

Он пока понятия не имел, что случилось. Кто возился с ножом, вспарывая глотки неподвижным телам, откуда взялся Федя, как Олег умудрился оказаться на полу уже-почти-трупом.

Федя оглянулся на вошедших и встал, пошатываясь.

– Прощайтесь, – выплюнул брезгливо. Сухие глаза горели, и самого его колотило в лихорадке. – Давай, мам, прощайся, и ты давай тоже. Отличный финал. Отличный.

Он вырвался из рук Наташи, оттолкнул Алима так, что тот влетел затылком в стену. Витя перехватил его на выходе, стиснул, удерживая в объятиях.

– Дурак, – прошептал в горячую макушку, – остынь, остынь немного, не делай глупостей.

Он бился, как умирающая рыба, как какой-то разъяренный бес. Витя краем глаза увидел, как Олег, пошатываясь, поднялся. Алим подхватил его под руку, но Олег поморщился, мотнул головой: не сейчас.

Рука его легла на спину Феде.

– Сын. Ну, посмотри на меня. Давай, давай.

Они стояли друг напротив друга, Витя мысленно отсчитывал – восемьдесят, семьдесят девять.

– Расскажи мне, – Олег аккуратно взял его за плечи, вынудил сделать шаг вперед, каким-то растерянным, рваным движением пригладил ему волосы, – расскажи, как у тебя дела.

– Что?

– Как ты учишься?

– Ты издеваешься?

– Нет.

Наташа отвернулась, зажав рот ладонью, и Витя теперь поймал в объятия ее, и она бесшумно зарыдала.

Семьдесят.

Федя отшатнулся, словно внимательный взгляд отца ему был крепче пощечины.

– Знаешь, что. Ты как-то поздновато стал спрашивать.

Взгляд у Олега на секунду сделался мутным. Он вытянул руку словно инстинктивно, но Федя увернулся.

– Не трогай меня.

Мелкий паршивец, что же ты делаешь.

– Вам лучше сесть, – тихо сказал Алим, придерживая Олега за плечи, и тот опустился на пол и тяжело привалился к стене.

Федю словно подкосило одновременно с ним, и он отступил еще и еще назад.

– Я же звонил, – выплюнул, – я же спрашивал, и ты ничего, ничего мне не сказал. Делал вид, что все хорошо. Что ты так охуительно занят, что даже говорить некогда. Ты вообще помнишь, что у тебя есть я? Костик? Андрей?

– Следи за языком.

– Все ясно, – Федя уперся затылком в косяк, криво улыбнулся и неожиданно спокойно сказал, повернувшись к Вите: – Знаете, что? Вы тут все очумели со своей революцией. Все. Я сейчас пойду и вызову полицию, и пусть вас всех лечат, если мозги не на месте, вот что. И да, если вам интересно. Этих людей убил мальчишка лет десяти. Я увидел его случайно – меня сегодня, вы заметили, ноги приносят, куда не надо. Я пытался помешать, когда пришел отец. Уж не знаю, что мальчишка с ним сделал, я в ваших искусствах не спец. Будет замечательно, если вы найдете этого малолетнего психопата и не дадите ему убить кого-то еще.

Остановить его Витя не успел. Федя вышел и перешел на бег. Топот стих через пару секунд.

Двадцать.

Наташа упала на колени и, взяв Олега за лицо дрожащими руками, поцеловала в щеку.

– Яшкин, – прошептала, – ты пошел в сушилку за колготками дочки. Как ты умудрился умереть по пути?

– Мне жаль, – прошептал он в ответ, и тень улыбки исказила его лицо. – Наташенька. Скажи Феде… Скажи.

– Что ты его любишь, просто, как идиот, не умеешь говорить это в лоб.

– Да.

– Я скажу.

Он устало кивнул и позвал:

– Алим.

Тот опустился на пол, уже не сдерживая слезы, и зажмурился, когда сухая рука погладила его по щеке.

– Сынок. Будь молодцом.

Счет закончился внезапно – и в этот же миг Наташа тихо взвыла. Рука Олега упала, глухо ударившись об пол.

Школа засыпала. Коридоры тонули в темноте. В кухне шумели посудомоечные машины, обдавая несколько сотен тарелок мыльным кипятком. У главного входа скрипел ступенями стремянки дядя Коля, вворачивая лампу на место перегоревшей. На втором этаже малышню разгоняли по комнатам, в холе пятиклассников мальчишки – уже кто в пижаме, кто в трусах – играли в карты.

– Вы вернулись! – крикнул лохматый мальчишка. Лопоухий, пухлый, как пирожное. Максим Терентьев. – Давайте с нами в дурака?

– Азартные игры запрещены, вы знаете?

– Да, но у нас тут революция, сейчас все можно!

– Вот оно что, – он через силу усмехнулся, погрозил им пальцем. – Сашка у себя?

– Воронков? – уточнил мальчик в очках. – Да, только вернулся. Шлялся опять где-то.

Игнатов кивнул, вспоминая: это Митя, сосед Воронкова.

Когда он еще сам был наставником, он старался почаще заходить в детские комнаты. Не потому, что его волновал порядок на полках и не лежит ли грязная одежда вперемешку с чистой и мокрыми полотенцами, нет, хотя он и помнил про санпин и старался за такие дела делать втык. В комнатах его интересовало другое – какие они. Что наклеено на стены – таблицы с правилами, машины, плакаты с мультяшками, супергерои, голые тетки? Как лежат вещи – абы как или даже карандаши в четкую линию и по цветам. Что на подоконнике – ничего, мусор, сохнут рисунки, пушится зелень в горшке? Чем он живет, этот ребенок, что ему важно, кем он становится, взрослея с каждым днем на двадцать четыре часа.

У Саши Воронкова в комнате он не был еще ни разу. У него там, конечно, нет кровавых росписей на стенах, а в тетрадках он вряд ли рисует расчлененных кошек, но может, что-то все-таки намекает, что мальчишка на грани. Сломанные карандаши. Изодранные скомканные тетрадные листки в мусорке.

Или напротив – идеальный порядок.

Витя окинул комнату взглядом. Учебники – идеальная стопка, тетради – стопка рядом, стакан с линейкой и циркулем, стакан с ручками, стакан с карандашами простыми, отдельный – с цветными, отдельный – с фломастерами. Идеальная постель, линия покрывала идеально совпадает с линией нижнего каркаса.

В ванной шумела вода. Витя дернул ручку, в лицо ударил пар.

Саша Воронков отмывал руки в раковине, мыльная пена поднималась до локтей. Он стоял в одних трусах, вся остальная одежда, скомканная, в багровых пятнах, валялась на дне душевой кабины.

– Здравствуйте, Виктор Семенович.

– Здравствуй, Саша.

Он смыл розоватую пену с одной руки, затем с другой.

– Вы что-то у меня хотите спросить, Виктор Семенович?

– Сашенька. Ты убил пять человек.

– Четырех, вообще-то.

– Напрямую. Пятого косвенно.

– Нет никакой разницы, на самом деле, не придирайтесь. Мне одиннадцать, меня даже судить не могут, так не наплевать ли, пять или четыре. Зачем он полез мне мешать?

– Сам не знаю, – Витя улыбнулся. В запотевшем зеркале кривая улыбка стала оскалом. – Может, считал, количество все-таки имеет значение. Может, думал глупую вещь: что дети вообще не должны никого убивать.

– Без нотаций, – Саша капризно дернул щуплым плечом. Поднял руки к лицу, тщательно осматривая, удовлетворился и взял полотенце. – Мне надоело, знаете ли, слушать, что право убивать есть только у тех, у кого есть власть.

– И ты решил уподобиться тем, кого ненавидишь. Что ж остановился-то на четырех? Их тут побольше, это в той комнате мы положили четверых. Других не нашел? Или искать поленился?

Саша пожал плечами.

– Да вот решил пойти руки помыть. Неудобно, когда кровь везде. Но вы меня, наверное, теперь не отпустите. Что, бить будете?

– Бить? Да зачем бы.

Витя шагнул назад, в комнату, отвернулся к окну. Вода перестала течь, стало тихо. Он слышал, как мальчишка возится, натягивая чистые вещи.

– Я перед тобой извиниться должен, Саша.

– Вот это новость.

Витя обернулся. Ребенок смотрел на него – джинсы, футболка, влажные волосы. Самый обычный. Как все.

– Прости меня, пожалуйста. Я очень виноват. Я должен был заметить, что отчаяние так сильно сломало тебя, что ты в шаге от невменяемости.

Саша Воронков открыл верхний ящик тумбочки, достал расческу и принялся водить по волосам. Витя представил, как его мать трогала эти волосы ладонью, пропускала сквозь пальцы, шептала что-нибудь дурацкое. «Мальчик мой», может. Или «солнышко». Или что еще шепчут матери своим сыновьям.

Что бы Воронков ни сделал с Олегом, чем бы ни ударил, это его порядком вымотало. Когда Витя коснулся его макушки, сопротивление оказалось слабым, как трепыхание слепого щенка в крепких руках.

– Поспи, Саша. Поспи, мой хороший.

Мальчишка скривился недовольно и обмяк, машинально схватившись за его руку. Витя поднял его и аккуратно уложил на кровать и, повозившись, укрыл одеялом.

Кирилл сказал: мы просто должны убрать тех, кто стоит в основании системы. Он написал имена, по одному на лист, и расклеил листы по стенам. Их вышло всего сорок восемь. Большую часть из них никто из учеников не знал, и под каждым именем Кирилл писал: «президент», «глава департамента», «зам.главы», «ведущий идеолог», «глава отдела коррекции идеологических систем», и еще, и еще. О ком-то он дописывал: «есть три машины», «четыре квартиры», «сын, 16 лет, 3 попытки суицида», или совсем странное – «дома три собаки и черепаха», «не ест мясо».

Аня сказала: убрать – это не убить, Кирилл, выражайся нормально. Мы просто лишим их сил, чтобы они не могли влиять на происходящее.

Кирилл сказал: и погрузим в легкую временную кому, большинство из них – не исполнители, а руководство, им не так уж сильно помешает отсутствие способностей, президент у нас и вовсе не манипулятор, а просто говнюк.

Он сказал: нам нужна помощь. Во-первых, нужны те, кто станет энергетическим запасом и не испугается последствий, таких как потеря сил, слабость, тошнота, кома или смерть, и последние две вещи маловероятны, но это как список побочных эффектов в инструкции к лекарству – там всегда написано больше, чем нужно. Во-вторых, нужны те, кто позаботится о безопасности первых: обеспечит им удачу, незаметность, иными словами – прикрытие. В качестве последствий у «во-вторых» возможны исключительно неприятности с законом, если ничего в конечном счете не получится, в остальном же им всего-то нужно следить за своим состоянием и не переутомляться.

Яна сказала: мы не можем делать это здесь, в школе, тут маленькие дети, а в такие ритуалы подспудно хочется вмешаться всем, кто оказывается рядом, это как водоворот, зацепит – не выплывешь.

Кирилл сказал: да. Поэтому первым делом нам надо определить, кто займет место в первой группе, а кто – во второй, и отыскать подходящее место.

Коля Симонов поднял руку и сказал: тут рядом отличный лес, когда-то там даже орудовал маньяк и часть тел не нашли, лет двадцать назад это было, но лес все такой же густой, там водятся зайцы и лисы, и он довольно-таки огромный.

Кирилл сказал: отлично.

Алиса из группы Яшкина подняла руку и спросила: по сколько человек нужно в каждую группу?

Кирилл посмотрел на Аню, и Аня ответила: в первую – не меньше тридцати, во вторую – столько, сколько сможем найти.

Тут же стали взлетать руки – «а можно в первую!», «а меня во вторую», «а мне все равно, куда, только возьмите!». Даньке вспомнилось, как в прошлом году Поль пришел к ним, кинул на пол ворох разноцветного шмотья, ударил об пол самодельным трезубцем выше него на голову и заявил: «Мы ставим сказку! Про русалку!», и тут же закричали – «я русалка!», «я буду злой теткой!», «я краб!». Вместо костюмов теперь смотрели со стен имена тех, на кого вскоре обрушится мощь коллективного волеизъявления.

Данька все не сводил глаз с одной надписи – случайно, он не выбирал прицельно. «Абрамов Роман, ведущий идеолог». Какой он, Абрамов Роман? Высокий или коротышка? Есть у него кошка, или собака, или живет в клетке белая мышь? Он толстый или худой? Может, в очках? Может, с ужасным орлиным носом? Кто будет сидеть рядом с ним, когда врачи диагностируют у него кому?

– Почему?!

Вздрогнув, он поднял взгляд. Ветров, скрестив руки, полыхал возмущением.

– Да вы тут не найдете тридцать человек талантливых и сильных, если будете брать только старперов, и весь ваш план пойдет в жопу!

– Не старперов, – Кирилл записывал что-то в блокноте. – А в первую очередь тех, кому есть восемнадцать, во вторую – тех из учеников старших классов, кто согласен и достаточно силен, чтобы принести пользу и не умереть после.

– Это тупо и нечестно, ты хотя бы посчитал, сколько таких? Да при всем уважении, у нас даже учителя не все нормальные в этом плане!

– На нервы не капай, – отрезал Кирилл. – Дойдет до тебя очередь – поздравляю, но при всем уважении, ты пока что – нестабильный орущий семиклассник. Закатишь истерику на ритуале – и все, как ты говоришь, пойдет в жопу. Все, цыц.

– Эй, – Данька протянул руку, дернуть Тимку за штанину. – Это же не соревнование.

– Или ты думаешь, самым крутым бунтарям в конце дадут грамоту и сникерс? – поинтересовался Мишка. – Так увы тебе, Ветров, бюджет у бунта не такой, чтоб всем конфеты раздавать.

– Завали, – огрызнулся Тимка, прилипая к стене и кидая молнии в Кирилла. – Придет Алексеич – сам скажет этому говнюку, что я…

– Нестабильный орущий семиклассник?

– Что я нормальный!

Мишка увернулся от тычка в плечо.

– Угомонись, нормальный. Иди лучше подштанники найди в своем сраче, а то в лесу не май месяц.

Кирилл захлопнул блокнот, заложив страницу карандашом, и объявил:

– Идите все. Все ученики, я имею в виду. Погуляйте, поешьте, оденьтесь потеплее, чтоб никаких джинс и осенних курток. Шапки у всех, перчатки, шарфы. Встретимся здесь же через час. Где Алим? Не вернулся? Ладно, возьмите кто-нибудь Анну и накормите ее тоже, будет кричать что-то о том, что не голодная, – не слушайте.

– Мы возьмем, – предложил Данька.

– Авдеев, – начала Аня, но Кирилл заявил:

– Я глава этого бедлама, я решаю.

Шульц похлопала в ладоши, привлекая внимание.

– Давайте-ка сначала все в столовую, дети, принесем, что осталось от ужина, и разорим буфет.

Ученики потянулись на ней вереницей. Кто-то ворчал, как Ветров, кто-то подпрыгивал в предвкушении то ли похода в снежный лес, то ли чая с горячими булочками. В столовой Шульц быстро назначила несколько человек своими помощниками, Ветрова в том числе, и он продолжил ныть и возмущаться, грохая о стол чашки и плеща в них чуть теплый после ужина чай. Другие вынесли подносы, заваленные шоколадками, пакетиками с орешками и прочей снедью из буфета. Кто-то отправился в кухню подогревать булочки и пирожки, каждую минуту звякала микроволновка, и подогретую порцию выносили на стол.

Аня выпила чашку чая залпом и нехотя отломила кусочек от шоколадки.

– Ты должна съесть. Для этого надо класть еду в рот, а не смотреть на нее.

– Отстань ради бога, Даня.

– Поешь, пожалуйста.

– Пожалуйста, – передразнила она и закинула кусочек в рот.

Данька откусил вафлю и демонстративно запил чаем, пряча улыбку в чашке. Полина помогала на кухне, Мишка отошел о чем-то поговорить со старшими, и они сидели вдвоем, друг напротив друга, как много раз летом.

– Ты будешь рисовать?

– Ага. Сорок восемь портретов, для начала. Ага, – многозначительно покивала она, когда Данька удивленно распахнул глаза. – Почему, ты думаешь, вас Кирилл отправил одеваться, как на северный полюс. Это веселье на несколько часов. Твой друг, Тимофей, рвется на самую сложную роль, а это действительно тяжело – представь, несколько часов напряжение, как при высокоуровневой манипуляции, и деться никуда нельзя. Захочется уйти, отказаться, а уже поздно, я вас всех буду воспринимать как… Одну большую кружку с чаем.

Она наполнила кружку заново, наклонив алюминиевый голубой чайник, и демонстративно отпила половину.

– Звучит как пытка, – кивнул Данька. – Тимке не говори вот так, а то ему еще больше захочется.

Аня расфыркалась.

– Какие вы все сложные, Даня. Лишь бы в войнушку поиграть.

Он пожал плечами и оторвал от булочки еще кусок.

– А чем ты рисуешь? Я с тех пор и не видел, как ты это делаешь.

– Углем, – Аня, вдохновившись его примером, до конца развернула шоколадку, – и кровью.

– Серьезно?

– Серьезно. Ничего ужасного. Уголь и масляная пастель подходят больше всего, мягкие, нечеткие, хочешь-не хочешь, а появится где-то лишнее пятно. Сначала это пугает – как так, не контролировать все полностью, это же жуть и кошмар, но на деле напротив, нужно немного отпускать. Творцы от манипуляторов тем и отличаются, что никогда не давят и не топают ногами, если какому-то пятну надо появиться, пусть появится. Яна это называет «идти за рукой». Рисовать, значит, что рисуется, даже если хотел одно, а получается другое. А уголь – я, когда училась, поняла, что цвета мне только мешают, углем проще.

– А кровь зачем?

– Языческие традиции. – Она скомкала фантик и швырнула в урну – комок пролетел метра четыре и упал ровно как надо. – Яна подсказала. Ключевое – кровью, второстепенное – углем.

– И это работает?

– Да. Но, думаю, просто потому, что ты, когда рисуешь что-то кровью, ощущаешь себя лесной ведьмой из сказки. Вдохновляющее самовнушение.

– Ясно, – хмыкнул Данька, поднимаясь и задвигая стул. – Пойду оденусь.

Еще не было десяти, а казалось – глубокая ночь. Он поднялся по лестнице, слушая глухую тишину, и хотел уже шагнуть дальше, на ступеньки, ведущие на третий, как услышал всхлип.

И как кто-то сказал:

– Тш-ш.

Аккуратно выглянув в коридор, он разглядел только силуэты. Всхлип повторился.

– Все хорошо. Поплачь. Я тут.

– Надо… прекратить.

– Да что ты говоришь. Ну, куда ты, мальчик, угомонись уже.

– Мне надо… Умыться.

– Умоешься. – Возня, всхлип, глухие рыдания, словно в плечо. – Ну, все. Вот так. Я здесь.

Данька узнал голоса – и осторожно шагнул назад, на лестницу, и постарался подняться этажом выше так тихо, как мог. Дошел до комнаты, тихо закрыл дверь, нашарил в шкафу шерстяной свитер и ужасные дутые штаны, которые мама положила, несмотря на его протесты, что такое не носят приличные люди, когда им уже четырнадцать.

В ушах звенело.

Он знал только один ответ на вопрос, с чего бы директору утешать Алима, а Алиму – плакать ему в плечо.

– Ты чо удрал? – Тимка влетел, хлопнул дверью. – Господь милосердный, Даниил, ты что, дед столетний? Или из яслей сбежал? Что это за жуть?

– Лыжные штаны, – сглотнув, ответил Данька.

– Ты как малолетний пивовар!

– Там ураган, Ветров. Ты голым пойдешь?

– Нет. У меня есть важная для любого мужчины часть гардероба! – он распахнул шкаф и одним махом вывалил на пол содержимое сначала одной полки, потом второй, поймал налету что-то длинное и коричневое. – Подштанники, Даниил! Из козьей шерсти. Раритет. От деда остались.

– Ты… Придурок, Тимка. Не могу.

– Не моги, – щедро разрешил он, стаскивая джинсы. – Ты в этих пыточных штанах небось и ходить-то не можешь, бедняжка.

– Заткнись уже, а. Наследные свои подштанники давай надевай.

– Не смей порицать подштанники деда.

– Нужен мне твой дед.

– Ты говоришь про деда непочтительно, его дух тебя покарает! Трепещи, у деда клюка и сорок лет карьеры адвоката!

– А клюка?

– Не клюка, дебил, клюки у бабулек, у деда – костыль. Услышишь стук ночью – знай, что это дед, Геннадий Владиленович Ветров, пришел по твою тупую душу… Чо с лицом-то у тебя? – вдруг спросил Тимка своим нормальным голосом.

– А? – Данька встрепенулся и, поймав его взгляд, прикусил губу.

Тимка натянул свитер через голову и подошел, уставился, уперев руки в бока.

– Ну? Штаны жмут? Или спина опять болит? Обезбол будешь?

Спина не болела, но Данька, помедлив, кивнул.

Если он скажет, Тимка не выдержит.

– Сказал бы сразу, – он закатил глаза и, порывшись в ящике стола, швырнул в Даньку блистером таблеток. – Давай, глотай свои колеса и пошли уже. И где, блин, Алексеич? Нигде его нет, я уже все осмотрел. Нашел время исчезать.

– Хм, – только и сказал в ответ Данька, отводя взгляд.

Выдавил на руку пару таблеток и закинул в рот. Стало кисло до тошноты.

– У нас очень мало времени, – сказал Кирилл.

Они сидели – на стульях, на столе, на подоконнике, кто-то стоял у стены. Сосредоточенные, нетерпеливые, все в шапках и шарфах, небрежно намотанных поверх свитеров и толстовок. Куртки пока держали в руках. Куртки, термосы с чаем, рюкзаки.

Они еще ничего не слышали тогда – ни воя сирен, ни свиста колес, ни рокота громкоговорителей. Ольга Михайловна просто вдруг сказала: через двадцать минут здесь будет полиция и спецподразделение.

– Это не значит, что мы впадаем в панику и начинаем делать глупости. Сохраняем спокойствие, организованно делимся на две группы. Первая – те, кто будет помогать Ане, вторая – те, кто будет помогать тем, кто будет помогать Ане. Первая группа, ваша задача – сделать круг вокруг Ани и сосредоточиться на одном-единственном желании: чтобы у нее получилось. Показывать класс и демонстрировать высокие уровни не нужно, пусть это будет первый или второй. Спустя несколько минут вы почувствуете, что уровень растет без вашего на то усилия. Может стать плохо. Почувствуете головокружение – садитесь на землю, выпейте чай, съешьте что-то сладкое. Заболит голова – выпейте анальгин. И не переставайте ни на секунду думать: «У нее должно получиться». Вас всю жизнь учили формулировать, представлять все в деталях, максимально четко визуализировать – но сегодня, пожалуйста, не делайте этого. Представьте, что вам пять лет и у вас есть всего одно желание: чтоб Дед Мороз пришел, и дальше – хоть мир прахом разлетись.

– В старые времена, – вдруг сказал Артемьев, и улыбка тронула его бледный рот, – в старые времена у нас в святой земле такие круги называли бакаша гадоль, «великая просьба». Таких, как Анечка, называли медабер, «говорящий», а стоящих в кругу – домем, «безмолвные». Все происходило перед началом зимы, когда земля еще не спала, но уже дремала и видела сны. Они поднимались на холм, откуда могли видеть землю и небо в равной мере, становились, зажигали огни – считалось, землю нужно согреть, как спящее дитя, и после говорящий начинал желать, а безмолвные своим присутствием как бы говорили: да будет так. Медабер умеет хотеть, но его хотение – это неистовое желание горной реки, и каждый из домем – камень, что не дает реке выйти из берегов, и в сущности, камню не требуется ничего, кроме как быть камнем.

Он потирал руки в старых черных перчатках, седые кудри торчали из-под шапки.

– А чего они хотели? – спросил кто-то.

– Ну, а чего хотят люди во все времена? – добродушно усмехнулся он. – Мира, хорошего урожая, теплого солнца.

– С миром не очень-то удалось, – заметил Коля Симонов.

– Увы, – улыбка Артемьева погасла. – Видишь ли, Коленька, пока на одном холме просили мира и урожая, на другом просили смерти неугодных и кар небесных на их головы.

– И что, у вас тоже было так – кто громче просит, тот и получает?

– У нас говорили: у каждой реки свое русло, но в конце концов все они впадают в одно и то же море.

– Хватит, – отрезал Кирилл.

И все, что возникло перед мысленным взором – сумрачные холмы, прохладный ветер, трепещущие огни, люди под звездами – вмиг исчезло. Данька встрепенулся, словно ото сна. Завозились все – стали выпрямляться, потягиваться, ерзать.

Скрипнула дверь, и внутрь вошли Алим и Игнатов. Снаружи донеслось:

– Я тебе не позволю, Федор.

– Извини меня, но ты утратила право что-либо мне не позволять, – и вслед за ними вошел тот мальчишка, сын Яшкина. Встал у стены, скрестив руки. Наталья Андреевна застыла в дверном проеме, изможденная, постаревшая враз лет на десять.

– Вторая группа, – Кирилл окинул их взглядом, но не стал ничего спрашивать, – будет находиться в отдалении от круга. Далеко уходить не нужно, метров сто, не больше. Вам нужно максимально отвести внимание от того, что происходит. Можете использовать все подконтрольные вам уровни. Купол, аналогичный здешнему, вы вряд ли создадите в силу нехватки опыта, но эффект должен быть примерно тот же: «в этом лесу не происходит ничего интересного».

– А если они используют вертолеты? – уточнил Симонов.

– Ураган нам на руку, если они захотят использовать вертолеты, с воздуха ничего не разглядят. И да. Несколько человек останутся здесь, в школе, присмотреть за куполом и встретить гостей, когда они этот купол пробьют. Кто остается, тот в курсе.

Щульц кивнула, и Данька только теперь заметил, что она единственная из всех не оделась, так и стояла в шали и мягких тапочках.

– Олег Алексеевич Яшкин тоже останется, – сказал Игнатов, и Данька увидел, как Алим опустил голову и стиснул кулаки, унимая дрожь. Сын Яшкина издал короткий ядовитый смешок.

– Почему?! – взвился Тимка. – Он же круче всех тут!

– Потому, – осадил Игнатов, и по кабинету словно просвистел холодок. – Закрой рот и не влезай.

Тимка поежился и сел, смутившись.

– Пятнадцать минут, – сказала Ольга Михайловна.

Кирилл окинул комнату взглядом, коснулся вскользь каждого, и просто сказал:

– Да вот и все, в сущности. Аня, все взяла? Листы, уголь? Ну хорошо. Первая группа, я вас назову – и идите. Виктор Семенович, вы первый. Дальше – Ольга, Артемьев, Боголюбов, Гришаев…

Они уходили один за другим. Сначала почти все взрослые, потом – весь одиннадцатый и половина десятого, потом – несколько девятиклассников. Даньке казалось, он уже слышит сирены, но скорее всего, это выл снаружи ураган, и только.

Как полиция узнала так скоро? И двух часов ведь не прошло.

– Я думаю, им кто-то позвонил, – тихо сказал он. Мишка повернул голову, задумчиво кивнул.

– Думаю, так и есть. И думаю, Падшего это не удивляет. Тут столько людей, которые до сегодняшнего дня не планировали никуда влипать. У любого могли сдать нервы.

Кирилл кашлянул, и они замолчали.

– Оставшиеся – вторая группа, – сказал он. – Постарайтесь экономить силы. С вами будет Наталья Андреевна, если станет плохо – говорите ей. И запомните, – он опустил тяжелый взгляд на Ветрова, который уже принялся ворчать, что вообще-то он должен был быть в первой группе, – от ваших действий успех зависит даже сильнее, чем от действий Ани и ребят из первой группы. Если вы отвлечетесь, устанете, не вовремя отойдете в кусты справить нужду – вас всех обнаружат, и вы закончите свои дни в палате для буйных несовершеннолетних засранцев, где я провел шесть лет и не свихнулся только потому, что Яна мне помогала. И будете час за часом, день за днем осознавать, что в мире стало на сотню людей меньше только потому, что вам захотелось поныть или поковырять в носу.

– Ты мастер мотивации, – скептично похвалил Тимка и, дернув плечом, двинулся на выход.

Данька тоже встал. Полина вцепилась ему в руку.

– Я взяла чай, – сказала она. На спине у нее болтался розовый рюкзак с кучей значков. – И бутерброды, и много шоколада. И салфетки, если кто-то испачкается. И запасные перчатки, и пластыри, если кто-то порежется. И носки. Я что-то забыла?

– Не думаю.

Они вышли, и следом за ними вышел, ничего не говоря, сын Яшкина.

– Федор! – крикнула ему вслед Наталья Андреевна, но он даже не обернулся.

Аня протянула ему лезвие.

– Ненавижу это делать. Помоги, пожалуйста.

Они вошли в лес – и ураган прекратился, словно под первыми ветвями начинался совсем другой мир. Весь лес – сухая трава под ногами, ковер из шишек и подмерзшего гнилья, черные ветки, липкие полотна паутины – казался изнутри огромным зверем, дремлющим под снежным одеялом. Они шли по следам друг друга, кто-то держался за руки – по двое, по трое, иногда не расцеплялись целыми вереницами.

Перед выходом им вернули телефоны. Виктор Семенович сказал: пишите всем. Мамам, папам, бабушкам, друзьям, тем, с кем дружили и на кого обижены, тем, кто обижен на вас. «Дурная примета, – сказал Симонов, – как будто мы уже умерли». С ним не согласились – Алим видел, как многие застрочили сообщения одно за другим. Алиса плакала, Вика говорила: «Ну что ты». Алим долго смотрел в экран и в конце концов написал матери: «Ты самая лучшая».

Слезы текли всю дорогу, и всю дорогу Аня делала вид, что ничего не замечает. Перекинутая через плечо сумка с художественными принадлежностями цеплялась иногда за колючие кусты и хлопала Аню по бедру.

– Ты меня не щадишь, – Алим слабо улыбнулся, снял перчатку, чтобы удобнее взять тонкое лезвие. – Я должен сделать что?

– Надрез. Вот тут.

Она вытянула ладонь, провела указательным пальцем по бугорку под большим.

– Не уверен, что я могу.

– Ох, ну ладно, давай сюда, я сама.

– Подожди.

Он взял ее руку в свою, аккуратно, словно держал неоперившегося птенца.

– Почему ты не мерзнешь?

– Я рептилия. Режь уже давай.

Шапка ее валялась в снегу, пальто – под сумкой с вещами. Они дошли до места, развели костры, и Аня вдруг заявила, что сейчас умрет от жары. Отшвырнула перчатки и шапку, скинула с плеч пальто, растрепала косы. Выхватила уголь и блокнот, в несколько движений изобразила поляну с пятном сухой земли в центре и, выдрав листок, швырнула наземь.

Земля появилась, и с ней – несколько желтых одуванчиков на тонких стеблях.

– Ауч.

– Прости.

Он надавил лезвием еще раз, и кровь хлынула в снег. Аня деловито отошла к сумке, выудила столовскую глубокую тарелку с узорчатой каемкой и подставила под руку.

– Скажи ребятам, чтобы делали круг. Я начну через минуту. И Алим.

Он оглянулся через плечо. Все это было как в плохой сказке – лес, кровь, стекающая по ладони, языки пламени, одуванчики в конце ноября, звенящая тишина, девчонка с темными глазами.

– Я тебя люблю, – просто сказала Аня.

Снег таял, съеденный кострами. Одуванчики поднимались из-под земли и распушали желтые лепестки.

Чему ее учили три месяца в секретном отделе Департамента, от того Яна потом отучала еще месяц.

Они говорили: никогда не теряй концентрацию. Никаких лишних линий, неаккуратных движений. Не мажь. Не исправляй.

Яна говорила: первым делом расслабься, вторым – расслабься еще раз. Ты рисуешь не для выставки, ты рисуешь, чтобы бытие взглянуло на тебя в этот момент и сказало: ух ты, какая она интересная, посмотрю-ка я повнимательнее.

Яна говорила: не приступай сразу к делу, а сперва нарисуй себя. Какая ты, Аня, сегодня, что в тебе, что с тобой. Возьми мелки и скажи себе «привет».

Яна говорила, слушала, терпела слезы и скомканные листы, терпела летевшие в нее куски угля, ломаные извинения. Ты просто напугана, Аня, вот и все. Они сделали все, чтобы ты боялась и делала, что они говорят, а ты на деле – чудо. Ты творец, Аня, но творить с цепями на руках – глупость, нонсенс, так прекрати уже бояться.

Как-то раз Яна привела ее в пустую комнату. На подоконнике стояло несколько банок с красками, валялись кисти, и Яна сказала: будем рисовать вместе. Взяла кисть и, размахнувшись, швырнула шмат болотной краски на стену, потом шмат оранжевой и принялась выводить замысловатые спирали, и Аня вдруг подумала: черт возьми. И, откупорив банку с надписью «Нежно-розовый», так же швырнула на стену кляксу отвратительного поросячьего розового, размазала, зачерпнула белого, потом синего, потом черного, и скоро поняла – она совсем не чувствует своего тела. Руки что-то рисовали, ноги, наверное, как-то стояли, но Аня была и там, и одновременно везде. В комнате, в коридоре, на улице, где ливень грохотал по крышам автобусных остановок, в подвале, где кошка караулила толстопузую крысу, на крыше продуктового магазина, где курлыкали ленивые голуби. «Яна, выведи меня из комнаты», – попросила она, глядя в темное небо, вдыхая запах крыши, подвала, дождя. И после, когда мир сжался до коридора с моргающими белыми лампами, сказала: «Кажется, я понимаю, как это должно быть».

Упираясь коленями в теплую землю декабрьского леса и чувствуя, как огонь шести костров согревает ее спину, ее лицо, ее руки и ноги, всю ее, и уснувшие деревья, и каждого из тех, кто стоит в тени, держа за руку друга, наставника или неприятеля, она сказала:

– Привет.

И провела по листку угольком, оставляя ровную вертикальную линию. Линии ложились друг на друга, закручивались в спирали, ломались в многоугольники. Она еще не знала, что получится – шла за рукой, доверялась, не думала. Кровь ждала, нетронутая.

Первый лист лег на землю. Уголь коснулся второго – вьюга, верхушки деревьев, поляна, шесть пламенных цветков – кровью, люди в кругу – черное с красным, тела почти не угадываются, в центре – красная клякса и россыпь одуванчиков. Рука потянулась к третьему – горный поток, каменные пороги, брызги летят на скалы, лишняя картинка, ненужная, Аня, остановись, у тебя еще сорок восемь портретов. Она отшвырнула листок, взяла четвертый, кинула взгляд на разложенные по земле фотографии – и поняла вдруг, что помимо этих снимков, угля и грязных коленок видит снежные вихри, танцующие над лесом, и заледеневшую дорогу, сверкающую под светом фонарей.

Люди из круга сделались прозрачными, как вода. Коснись походя – и увидишь. Этот не знает ничего, кроме веселья, этот испуган, этот сегодня впервые поцеловался, этот почернел от горя, в том – чистая ярость.

Она знала – есть и другие, до кого ей пока не дотянуться, сияющие точки на карте, искры в темноте, отчаянно желающие: «Удачи». Девчонки, мальчишки, укрытые одеялами, стоящие у окна, выбежавшие на крыльцо спящих школ, запершиеся в туалете, изо всех сил командовали миру: шли удачу вот туда, помоги им, сделай так, есть один путь – вот этот. Наверняка кто-то из окружающих их взрослых просыпался, словно от запаха пожара, вставал, мчался по этажам – кто тут развлекается посреди ночи, кому жизнь не дорога? Негодующие, испуганные взрослые, которые не могли не чувствовать и клокочущую лавину, уже сходящую на мир.

Портрет – мужчина в круглых очках, лысина, тугой галстук. Несколько штрихов – очки, еще несколько – крохотные, смешные уши.

По дороге мчатся машины, много, с мигалками и без. Шипят рации – то ли сбоит канал из-за погоды, то ли оборудование паршивое, человек в полицейской форме рычит: «Вас не слышно!», рация в ответ плюется помехами. На переднем сидении, согнувшись пополам и спрятав лицо в ладонях, плачет девушка, полурастрепанные косы подпрыгивают на поворотах.

Еще портрет – полная женщина в шейном платке, крупные губы в неуверенной полуулыбке, мелкие глаза за стеклами очков.

– Звоните Авдееву. Мы почти на месте.

– Какое к черту лысому «почти на месте», двадцать сраных километров сраного леса!

– Я и говорю: звоните. Сам вам и покажет, где у них шабаш.

– Ну ладно. Красавица, давай, набирай номер, хорош реветь. И братцу своему говори прямо: или выходит, или сестренка пойдет по статье «делишки против государства». Он умный, должен помнить, что за такое бывает и как быстро.

Молодой мужчина, мальчишеское лицо, широкая улыбка, галстук-бабочка, шрам над правой бровью.

Раздается птичья трель. Сначала тихая, делается постепенно громче и громче, словно уже упал рассвет и встрепенулись все птицы разом, но нет – это всего лишь звонок. Кирилл опускает руку в карман – и, помедлив, нажимает «отбой». Тишина висит секунд пять – и трель повторяется.

На земле уже шесть портретов. Птицы не замолкают.

– Слушай, да ответь ты уже. Всех отвлекаешь, – попросил кто-то, и пение наконец смолкло, оборванное коротким сдавленным «алло».

Аня отвлеклась – мир сжался снова до клочка земли и угля в руках. Она оглянулась. Пятна света и тени ложились на Кирилла внахлест, он стоял, запрокинув голову, словно что-то мешало ему дышать.

Недорисованный портрет выпал из рук.

– Кирилл.

Она знала – нельзя отвлекаться, нельзя разговаривать. Пока не завершено первое, пока мир растоплен, как пластилин, нельзя приниматься за второе, и уж точно нельзя, когда ты творишь не одна и тратишь не только свои силы. Это как оставить открытым кран и уйти.

– Кирилл, послушай. Иди. Иди к ним.

– Ты с ума сошла. Не отвлекайся.

Она встала, горячий воздух коснулся лица. В ушах звенело. Несколько шагов – как по дну непрочной лодки. Она поймала Кирилла за руку, покачнулась, он придержал за локоть.

– Постой секунду, – тихо попросила она, высвободила руку.

Вырванный листок лег ему на грудь. Уголек казался раскаленным, словно только что из костра.

Однажды они ссорились, и Аня сказала ему: да ты никого не любишь, Кирилл Авдеев, для тебя все – разменная монета, ты хоть за кого-то готов пожертвовать чем-то своим, а не чужим, ты, эгоистичный кусок фигни? И он сказал – ради сестры. Сказал так просто, будто она могла бы, между прочим, и сама догадаться, а не спрашивать какую-то ерунду. Он сказал – она важнее всего, хотя даже не знает, наверное, что я жив.

– Не бойся.

Несколько резких росчерков становятся его лицом, еще несколько – лесом, огнями, людьми. Всковырнув ранку на запястье, Аня окунула указательный палец в каплю крови, коснулась лба Кирилла – настоящего, влажного, и его же лба на рисунке, а затем несколькими резкими движениями ладони размазала угольную поляну до полной неузнаваемости.

Кирилл мотнул головой, как птица, столкнувшаяся со стеклом, зажмурился, отступил. Аня легонько толкнула его в грудь.

– Уходи теперь. – Он медлил, она толкнула снова. – Иди, Авдеев! Иди, звони сестре и говори, что идешь. Они теперь ничего от тебя не узнают.

Он поднял на нее мутный, растерянный взгляд.

– Ты… кто?

– Никто. Иди отсюда.

Пошатываясь, она вернулась в центр, упала на колени. Аккуратно разложенные поверх фотографий портреты казались чужими, нелепыми. Что она вообще делает? Уголь мазнул по новому листку, и еще два портрета она сделала кое-как, не вкладывая в них ничего, никакого своего желания. Руки начинали гореть. Чертыхнувшись, она стянула через голову свитер, и холод на мгновение обжег голые плечи, пробрался под тонкую футболку.

Не так, не так, все не так.

Она согнулась пополам, разминая перепачканными пальцами виски.

Где-то неподалеку, на самом краю леса, Даня Филимонов жмурился от простреливающих лес лучей света. Его надежно прятало заваленное набок дерево с пышной засохшей листвой.

Миша Уланов вежливо улыбался человеку в черной бандане. «Здесь нет прохода. И меня тоже нет. Пожалуйста, ляг вон под то дерево и поспи часа три». Человек молчал. Глаза блестели в темноте. Наконец, он сказал: «Хорошая попытка, дитя».

Тимофей Ветров насвистывал, отдирая от дерева кусочки коры. В двух шагах от него бродили, уныло матерясь, двое, то и дело запинаясь о коряги и влетая лицами в мерзкие клочья паутины. Они удивительным образом его не замечали.

Полина ступала аккуратно, стараясь не хрустеть ветками, и не сводила глаз с небольшой группы вооруженных людей. Они осматривались, шептались о чем-то, наконец, один сказал: «Там бурелом, давайте попробуем взять левее». Полина улыбнулась и сползла вниз по стволу дерева. Вытащила термос, трясущимися руками налила чай, половину расплескав. Никакого бурелома впереди не было, она очень тщательно его выдумала и теперь не чувствовала ни рук, ни ног, ни сил, чтобы встать. Ей никогда прежде не доводилось брать такой высокий уровень. А мама говорила, она бездарность. Вот еще.

Женщина плакала, стоя между двух рябин. Темные гроздья ягод висели, как заколдованные. Она подпускала людей почти вплотную, и в ту секунду, когда они встречались с ней взглядом, обрушивала на них что-то, чему нет названия, и люди, задохнувшись на мгновение, падали, корежимые сухими рыданиями.

Машины все ехали и ехали, окружали лес, как логово опасного хищника. Десяток, два, три. Люди высыпали и высыпали, вползали в лес со всех сторон. Те, кто стоял у границы, этого не видели. Они действовали по плану – отталкивали, отвлекали, атаковали точечно – но их было не больше двадцати, а машин – множество. Снег хрустел под тяжелыми ботинками, от визга сирен начинали кричать разбуженные птицы.

Кирилл зря ушел – это их не успокоит и не остановит.

Полина закрутила термос – и вздрогнула, ощутив тяжелый взгляд. «Вставай, – сказал ей человек. За спиной у него болтался автомат. Человек наклонился, разглядывая ее внимательнее, и сплюнул на землю. – Сколько тебе лет? Чертовы дети, что вы тут забыли. Давай руку. Никто вас не тронет, поэтому не шуми. И так уже вляпались».

Миша Уланов поднял руки. «И почему на вас не действует?» Человек в бандане шагнул к нему, сдернул с себя перчатку, коснулся его лба. Миша зашипел. «Потому что ты сопляк, а у меня пять лет в горячих точках. Не ной. Эй, парни, заберите этого. Обезоружен».

Женщина встретилась глазами с еще одним человеком, и он сказал: «Наташа. Вот это встреча». И улыбнулся, как старому другу, и заключил ее в объятия, и она, закаменев в первую секунду, вдруг разрыдалась и уткнулась лицом ему в плечо. «Наташка, ты что, теперь революционерка?» – он удивился, но у него было лицо человека, который шутит чаще, чем плачет. «Он умер, – сказала женщина. – Он умер, Сеня. Его нет».

Идиоты. Какие же они все идиоты.

Кто им сказал, что у них есть несколько часов.

Кто им сказал, что люди из Департамента первым делом поедут в школу, а не в лес, ведь если их кто-то вызвал, он наверняка знал и про лес.

С чего они решили, что их достаточно.

Над лесом словно лопнул невидимый пузырь, и вьюга ворвалась, завыла, затрепала ветки.

Аня встала, сгребла в кучу все фотографии и портреты, скомкала и швырнула в ближайший костер.

– Ты что делаешь?! – крикнул кто-то, и она рявкнула, развернувшись:

– Что хочу! Я творец, я делаю, что хочу!

Уже взяв блокнот, она сообразила, что швырнула в костер и уголек. И черт с ним. В кармане нашлось еще одно лезвие, и она провела по подсохшему порезу еще раз, не чувствуя ничего, размазала кровь по ладоням.

Ногтем начертила контур, закрасила.

Ей говорили – нельзя сочетать рисунок и надпись, ты программист, а не автор комиксов, но сегодня она ответит им всем: идите вы к черту.

– К черту, – повторила она.

Снег таял на щеках, буквы ложились в линию одна за другой.

Аня накрыла рисунок ладонью и приказала:

– Сбывайся.

Что было после

ЧТО БЫЛО ПОСЛЕ

Март

В школе

Шторы трепыхались и хлопали по стенам. Если сидеть, прикрыв глаза, казалось, что это бьет крыльями гигантская глупая птица. Поль так и сидел – закинув ноги на стол, укрывшись клетчатым пледом, как древняя старушка, и пристроив на груди чашку с теплым какао. Ветер приятно остужал, солнце пригревало, с улицы пахло черемухой, сиренью и чем-то еще – может, яблони тоже решили посходить с ума и распуститься, может, это взошли еще какие-то неведомые цветы, которые никто не сажал и которым положено расти, вообще-то, где-то в тропиках.

– Мальчик мой. Где, скажи на милость, план ВР?

Поль нехотя разлепил глаза и покаянно сообщил:

– В моей светлой голове. Пока что.

– Потрясающе. А ну дуй работать.

– Да сейчас восемь утра! Я даже какао не выпил.

– Я выпью, – сказал Игнатов и нагло сцапал его чашку. Отпил, довольно покивал: и сахара ему, наверное, достаточно, и температура та самая, и в чужой чашке все на удивление вкуснее.

Спустив ноги на пол, Поль перекинул плед на спину и встал, потягиваясь.

– Не понимаю, почему вы еще директор. Такого опасного и злого человека нельзя ставить во главу детского учреждения.

– У нашего правительства кризис отношения к жизни, – как ни в чем не бывало пояснил Игнатов и, притянув за спинку покинутое Полем кресло, уселся в него сам, устроив на коленях планшет. – Старое оппозицинное зло кажется им добрее, чем новое непроверенное добро.

– То есть им просто не до вас.

– Им ни до кого. У них еще февральские урожаи, хрен пойми откуда выросшие, не собраны, в Сибири жара двадцать градусов и елки вянут. Сдалась им наша школа.

Чайник еще не остыл, и Поль, ворча под нос, налил себе чай и уселся за стол, подвинув поближе ноутбук. Злополучный план воспитательной работы был давно почти готов – честно говоря, Поль и не менял его сильно, просто заменил все, что касалось теперь не актуальных вещей, всякими коммуникационными тренингами, киноклубами и дискуссионными играми. Детальности план не требовал, технологические карты Игнатов требовал только перед проверками, а с нынешней ситуацией проверку можно не ждать до конца года.

– Вы-то что встали в такую рань? – Поль отхлебнул чай и удовлетворенно откинулся на спинку стула.

– У меня собеседование.

– Собеседование?

– А что ты так удивляешься, как будто у нас не на трех калеках педсостав держится?

– Да ну, нормально справляемся.

– Ага. Ну-ка, сколько раз за последние недельки две у тебя Тимофей удирал в город?

– Это ниже пояса, Виктор Семенович.

– И ладно бы с друзьями своими бегал, так нет, один ходит. Никуда не годится.

– Передам ему ваш совет, – хмыкнул Поль.

Последние три месяца школа и впрямь жила как на костылях. Весь декабрь простояла пустая и выстывшая, пока в правительстве пытались понять, что делать – с ураганами и с тем, что никто в пределах целой страны не может теперь предъявить судьбе свою волю. В январе грянула оттепель, да такая, что затопило города, хоть ласты надевай и плыви, и в январе же в правительстве плюнули и велели школам откачать из подвалов воду, успокоиться и возобновить работу.

Тринадцатого января к Полю в камеру пришел усталый человек в тонких очках и сказал: «Идите, Аполлон. Мы не знаем, что с вами теперь делать. И да, вас там ждут у выхода». Ждал Игнатов – на своей дурацкой машине, отвратительной бодрый, хоть и похудевший чуть ли не в два раза. Чтобы компенсировать, видимо, он навязал на голову красную бандану и нацепил солнцезащитные очки. Поль пытался поговорить с ним всю дорогу, но Игнатов обронил всего две фразы: «Пристегнись» и «Будешь кофе?», когда они заехали в Мак-авто.

Мир сходил с ума, выпускал из-под земли цветы и пышную зелень, не обращая внимания, что еще не сошла вода. Машина ехала, утопая в воде колесами, и вокруг все цвело и колосилось, и Поль никак не мог решиться задать вопрос, который волновал его сильнее всего. «Думаешь громко, – наконец не выдержал Игнатов. – Приедем – увидишь».

Поль тогда ничего не понял, но когда он ступил на первую ступеньку лестницы и запрокинул голову, он увидел.

С фасада здания, облитого солнцем, на него смотрели знакомые лица. Нарисованные желтым, зеленым, черным, голубым, всеми цветами, какие существовали в мире, и все было правдиво – взгляды, детали одежды, изгибы губ. Поль узнал всех, кроме одного, и с каждым узнаванием в сердце словно входила ледяная игла, и еще одна, и еще. Над входом было написано: «Конец – новое начало, и только». Игнатов остановился рядом, помолчал и неожиданно растрепал ему волосы. «Кто рисовал?» – спросил Поль, когда к нему вернулся голос, и Игнатов сказал: «Вероника». Поль кивнул. Оставшийся неузнанным юноша с вьющимися волосами и печальной улыбкой был, наверное, Кирилл Авдеев.

Детей на стене не было. Ни одного.

– Виктор Семенович. Я все хочу спросить и забываю, а Данька вчера опять напомнил.

– Хм? – Игнатов оторвал взгляд от планшета.

– Автобус, – напомнил Поль. – Тот данькин автобус. Что в нем было такого особенного?

Игнатов постучал пальцами по подлокотнику.

– Пассажиры, очевидно.

– Это я уже понял.

– А что еще ты от меня хочешь? Я не копался в отчетах аналитиков, – он скинул один ботинок, затем второй и с кряхтением водрузил ноги в полосатых носках на стол.

За окном стало шумно – видно, малышей вывели гулять. В воздухе мелькнул ярко-желтый мяч, и суровый голос приказал: «Не в окно!»

Припорошенная легким снегом черемуха влезла в окно пышной веткой, и запахло еще слаще.

– Очевидно, – сказал Игнатов, – там был кто-то, без кого это все не случилось бы. Даже не имеет значения, кто именно. Может, ехала там двоюродная бабушка Симонова из Калининграда, умри она – и они бы переехали, и он бы не встал в круг, и у нас бы ничего не вышло. Может, какой-нибудь дядька, который как-то раз потом пропустил Анечку на переходе. А умер бы – на том переходе ее сбил бы какой-то лихач. Не знаю, Поль. У судьбы сколько крючков, мелких ходов, что мы все до второго пришествия будем биться, отгадывая, что с чем связано. Аналитики месяцами корпят, составляя карты вероятностей, а все равно могут упустить мелочь, которая вспыхнет и все им сломает. Может, знаешь, все и к лучшему в конце концов, не можем не лезть куда не надо – так и нечего.

– И дело вовсе не в Мише Уланове?

– Кто знает. Может, не стой Мишка на страже, ребятки пропустили бы какого-нибудь архаровца раньше времени, и Аня бы не успела.

Поль кивнул. От пыльцы, кружащей по помещению, нос чесался невыносимо, но закрывать окно не хотелось. Потерев переносицу, он спросил:

– Как Аня?

– Никак. Лежит пока. Она девочка умная – я б на ее месте тоже не спешил приходить в себя.

– Ее не оставят в покое, да?

– Какое там «в покое», мальчик.

– Они разрешили посещения, я думал, может, смирились.

– Эти – смирились? – хмыкнул Игнатов. – Да щас. Посещения открыли, потому что надеются, ее это разбудит. Но пока она единственная, кому по силам все исправить – пусть лучше спит, сны хорошие смотрит. Все лучше, чем открыть глаза и опять оказаться кистью в чужих руках, да еще и узнать, сколько человек за твою выходку погибло.

– Не думаю, что кто-то из них не был к этому готов, когда вставал в круг.

Игнатов грустно улыбнулся.

– Да они готовы были, чтобы от них мясо отрывали по кусочку несколько лет подряд, если понадобится.

За окном завизжали, и в следующую секунду мелькнуло что-то желтое и стукнуло Поля по голове. Вслед донеслось сдавленное: «Ой-ой!» и детский хохот. Поль улыбнулся, закрыл ноутбук, сделал еще глоток чая, подхватил мяч и, перекинув ноги через подоконник, спрыгнул на улицу.

– Ну, и кто это сделал, мелкие меткие негодяи?

Не в школе

Ей снились растущие сквозь воду цветы. Ромашки, одуванчики, васильки, и какие-то незнакомые, она их и не видела никогда. Солнце грело их сквозь толщу воды, и они даже не думали гнить или осыпаться лепестками.

Ей снилась сирень, посыпанная снегом, как сахарной пудрой.

Ей снились затопленные города. Кошки смотрели с крыш домов и с верхушек остановок, не понимая, какого черта. Птицы недовольно гудели, потесненные, и клевали их в хвосты и загривки. За это их иногда съедали.

Еще ей снился ураган – недолго, в самом начале. Ветер ломал деревья, переворачивал мусорные баки, кутал в снег дома, машины ревели, увязая в сугробах, от холода лопались трубы и стекла в витринах магазинов. Она думала, это не прекратится, но тепло пришло одним днем и вылило на города целый ушат солнечного света.

С тех пор она видела весну и цветы. Недавно вода ушла, и все цвело и полыхало разными красками, и она начала вспоминать, что случилось.

– Может, в карты сыграем?

– Это неприлично – играть в карты, когда тут человек лежит!

– Да этот человек тут уже четвертый месяц лежит. Мы успели уже и на допросах побывать, и свой срок в исправительных шарашках отсидеть, этот вон вообще еще под следствием и непонятно, как его выпустили, наверняка всех достал, вот и все, а она все лежит, нормально вообще? Так что, на тебя раздавать?

– Ты невежливый.

– Ясно, раздаю на четверых. Или рыцарь-герой тоже не играет?

– Не играет. Если тебе надоело, прогуляйся. Снаружи красиво.

– Не-не, ему нельзя наружу, он опять куда-нибудь загуляет без нас. У него синдром бродяги. Обостренный.

– Заткнись ты уже.

– Заткнусь, когда прекратишь играть в одинокого волка.

– Ни в кого я не играю.

– Ага.

– Ты нарываешься, что ли, я не пойму?

– Хватит, мальчики. Алим, ну скажи им ты.

– Начнут драться – дам по ушам обоим.

Она услышала имя – и мир уменьшился до этого звука, сконцентрировался, словно она только что была воздухом и повсюду, а тут стекла в бутылку, и ее закупорили, и она наконец почувствовала, что ее никуда не тянет, не уносит, она замерла, она стоит.

– А ты не собираешься тут читать всякие речи, типа как принц над принцессой?

– Нет.

– Да ну, чо мы тогда тут делаем? Может, ты ее хоть поцелуешь?

– Тимофей. Подойди-ка сюда.

– Неа. Мне твое лицо не нравится.

– Да ну?

Кто-то засмеялся, что-то громыхнуло – будто стул с металлическими ножками проехался по кафелю.

– Эй-эй, не подходи!

– Ты не думал, что можешь злить меня бесконечно?

– Ребята, на помощь!

– О, смотрите-ка, теперь мы ему нужны. Когда сбегает без нас – не нужны, а теперь зовет на помощь, вот это эволюция социальных потребностей. Ветров, ну-ка повтори, что ты там сказал?

– Уланов, что ты за говнюк!

Она вспоминала их по одному. Даню – солнце, лагерные здания, он поворачивает голову, улыбается уголком рта. Тимофея – долговязый мальчишка, вечно готовый к драке, и неважно, с кем. Миша – аккуратное лицо, темные глаза, невероятно теплые, прямо как у ее отца. Полина – смуглая девочка, ранимая и упрямая.

И Алим – огоньки на крыше, теплые руки, тихое «Аня?» в трубке в четвертом часу утра.

– Ты неправильно говоришь слово «друг», Ветров. Ты должен был сказать «что ты за друг, Уланов», и я бы сказал тебе «друг, которого ты бесишь своими выходками, но который за тебя, между прочим, переживает».

– Что за сопли, блин!

– Теперь ты неправильно говоришь слово «дружба», там другие буквы.

– Хватит доебываться, да? Вон у вас полутруп лежит, ее и доставайте…

– Тимофей. Если ты еще раз ее так назовешь, я ударю тебя по-настоящему.

Она сказала:

– Не надо, Алим, – и хотя вышел только невнятный шепот, стало очень тихо.

Она попыталась открыть глаза, но солнца оказалось так много, что она только зажмурилась плотнее.

– Не надо, – повторила. – Лучше… Сыграйте в карты.

Она знала – как только она откроет глаза, ей придется спросить, чем все кончилось.

Правда ли была вьюга, а потом весна.

В порядке ли люди из круга.

Удалось ли ей.

Последним из того дня она помнила красную надпись, растекающуюся от таящих льдинок и хлопьев снега.

«Будет то, что будет».

Знакомые теплые пальцы коснулись запястья.

– Ну, это, – Тимофей кашлянул, – я тогда раздаю?

– Раздавай, – сказал Миша. – И осознай, какую чушь ты несешь, что даже Аня не выдержала и проснулась.

– Иди ты, а.

– Сам иди.

– Чтобы тебе ни одного козыря не попалось.

– Мечтай больше. Теперь не помухлюешь.

Зашелестели карты, и Аня поняла – получилось.

– Я все расскажу, – пообещал Алим тихо. – И плохое, и хорошее. Не засыпай только больше.

Из окна пахло цветами и талым снегом, словно март и май наступили одновременно. Аня кивнула, не открывая глаз.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге