Мирон Азаров: Чужими руками

Глава 1

1

12 мая, 35-й год от Пришествия

Чихать надлежит в сторону от людей, скота и построек.

Памятка для одарённых. Страница первая.

Поезд начал тормозить за полчаса до города и дальше полз так, будто машинист старался изо всех сил оттянуть момент прибытия.

Мирон Азаров сидел у окна третьего класса с чемоданом между коленями. Чемодан был тяжёлый, обитый по углам жестью, и в нём лежали вполне обыкновенные вещи: диплом, две книги, инструменты, бельё и письмо, которое ему передали на границе, но до сих пор не прочитанное. Чемодан этот был одной из немногих вещей, переживших с Мироном эмиграцию, переезды и другие события.

За окном проползали поля, потом склады, потом опять поля, потому что город разрастался быстро и без плана. И над всем этим на горизонте было видно Башню.

Про Башню полагалось сказать что-нибудь возвышенное, как в учебниках. Но издалека она больше всего походила на костяную иглу: белая, уходящая за облака, чуть изогнутая и воткнутая в город так, будто кто-то метнул в него дротик.

— К Ольтеру подъезжаем, — пробурчала старуха напротив, ни к кому не обращаясь.

— К Городу, бабуль, — поправил её кондуктор, проходя мимо, без злобы и даже без интереса, как поправляют ребёнка, который путает лево и право. — Нет никакого Ольтера. Скоро сорок лет как.

Старуха посмотрела на него так, будто это он лопочет какие-то глупости, но больше ничего не сказала. Мирон же отвернулся к окну, поскольку этот спор давно уже ему был неинтересен. Кто говорил «Ольтер», тому было за пятьдесят или было что сказать властям; кто говорил «Город», тот либо здесь родился, либо его всё устраивало.

* * *

На вокзале одарённых отделяли от прочих сразу за перроном, как, в прошлые времена, свободных от закрепощённых. Прочие шли направо, к выходу и извозчикам, одарённые — налево, в очередь к трём окошкам, над которыми висел плакат. На плакате была толпа людей, взявшихся за руки, так что отдельных людей было не разобрать, и подпись: «ОДИНОЧЕСТВО — ВРЕМЕННО. ЕДИНСТВО — ВЕЧНО». Художник, судя по всему, был хороший, но плакат был потрёпанный и в ржавых потёках.

Работало единственное окно, но и одарённых в очереди было всего ничего. Как говорила официальная статистика — один на десять тысяч. Мирон поставил чемодан на пол, придвинул к себе ногой и стал смотреть, как работает контроль, потому что смотреть больше было не на что, а проявлять нетерпение в очереди к полиции — плохая затея.

Впереди, через три человека, парень лет семнадцати в новом, ещё с магазинными складками, пиджаке чихнул, не успев отвернуться, и газовый рожок над окошком вспыхнул белым, погас и снова зажёгся. Очередь не шелохнулась. Только женщина рядом с парнем молча отобрала у него бумаги и стала держать сама, а дежурный у стены, не поднимая головы, сказал «в сторону чихай», впрочем, без каких-либо негативных эмоций. Парень покраснел до ушей и чихнул второй раз, уже в плечо. Рожок не отреагировал. Учили, значит, не зря.

Наконец подошла очередь Мирона. Из окошка на него смотрел чиновник с сухим лицом и внимательными жёлтоватыми глазами, и всё в нём — мундир, нарукавники, перо, чернильница и усталость — выглядело так, словно человек был рождён прямо в этом окошке и со всеми этими вещами.

— Цель прибытия. — Он вгляделся в лицо Мирона. Такое, которое свидетели описывают словом «обычное», несмотря на тонкие и правильные черты, а художники в участке — вздохом, и он умел этим лицом владеть виртуозно, придавая ему любое выражение или отсутствие оного.

— Возвращаюсь домой.

— Откуда.

— Вестмарк, Кессель. Учился. — Мирон положил на стойку паспорт, свидетельство одарённого и диплом, потому что спросят всё равно.

Чиновник раскрыл диплом, дошёл до строки со специальностью, пошевелил губами, сдался и переписал её в ведомость буква в букву. Так делали все таможенники по дороге, и Мирон уже перестал ждать, что кто-нибудь прочтёт её вслух.

— Курс безопасного обращения?

— Пройден. Восемь лет назад, номер в свидетельстве.

— Вижу. — Чиновник сверил номер с толстой книгой, и всё сошлось. — Руку.

Мирон положил руку на индикатор.

Индикатор был устроен просто, и в этой простоте заключалась его надёжность. Две латунные пластины, между ними — капля чего-то, что когда-то было частью приобщённого человека. Стоило другому приобщённому коснуться пластины, как капля тянулась к нему или от него, как магнит к магниту, и стрелка на шкале показывала: свой или чужой. Чистый не вызывал ничего. Чужих опрашивали и регистрировали. Стоило бы проверять и обычных людей, но это создавало адскую толкучку на вокзалах, поэтому этим пренебрегали.

Стрелка не шевельнулась.

— Чистый, — сказал чиновник, скорее себе, чем ему, и поставил в паспорт печать, круглую, с вязью из взявшихся за руки людей по контуру. — Регистрация по месту жительства в трое суток. Следующий.

* * *

Извозчик у выхода заломил столько, что Мирон, не торгуясь, поднял чемодан и пошёл пешком. От вокзала до центра было сорок минут, и за пять лет он не забыл ни одного поворота, хотя улицы и вывески успели измениться.

На перекрёстках стояли будки нравственной стражи, новенькие, выкрашенные в тот же белый, что и Башня. Стражники в них чаще просто сидели и следили за окрестностями, ни к кому особо не приставая, но и этого хватало. На одной кто-то нацарапал «ПРЕСТОЛЬЕ», и надпись закрасили тем же белым, но процарапано было глубоко, и она всё равно читалась. Улицы тоже стали чище, как комната, из которой вынесли все личные вещи. У переулка, где раньше был скобяной ряд, теперь стояла ограда, а на ограде табличка: «Аномалия. За оградой время идёт иначе. Без сопровождающего не входить». Из-за ограды тянуло сыростью и почему-то осенью, хотя стоял май.

В газетной лавке на углу Мирон купил вчерашнюю газету, стоившую вдвое дешевле свежей, ведь новости в этом городе за день не портились. Сдачу он пересчитал дважды. Торговка посмотрела на него с уважением.

Управление охраны порядка занимало тот же дом, что и пять лет назад, только вывеска стала больше, а окна забрали решётками. Мирон назвал дежурному фамилию, и тот, не глядя в списки, показал глазами на лестницу. Получается, что его ждали.

* * *

Земан за пять лет стал старшим инспектором, заметно прибавив в ширине плеч и щёк. Кабинет у него был угловой, с окном на Башню, и Башня стояла в окне так, будто её повесили туда вместо картины.

— Вырос, — сказал Земан вместо здравствуй, оглядев его с головы до ног. — Уезжал щенком, приехал... — он подумал, — тоже щенком, но с дипломом. Кессель? Хороший город. Мы туда троих отправляли, вернулся ты один. Садись. Чемодан можешь поставить, здесь не воруют. Здесь конфискуют. — И хмыкнул собственной шутке.

Мирон сел и поставил чемодан между коленями.

— Дело твоё, — Земан выдвинул ящик и показал папку, не давая в руки, — вот. Признали самообороной. Нападавший жив, ходит с палкой и пьёт, но пил он и до тебя. Соседка твоя, между прочим, тоже жива. Восемьдесят четыре года. Каждую весну приходит спросить, не нашли ли тебя.

— И что вы ей отвечаете?

— Сначала отвечали что ищем, потом что уехал. — Земан убрал папку и задвинул ящик, и было ясно, что папка проживёт в этом ящике дольше их обоих. — Ладно. Ты сюда не про соседку болтать пришёл. Показывай, что привёз.

Мирон открыл чемодан, достал из-под белья тетрадь в клеёнчатой обложке и положил на стол. Письмо, лежавшее рядом, он не тронул, и Земан ничего не сказал, хотя письмо увидел.

В тетради было четыре имени. Не просто список, а четыре страницы с адресами, привычками и тем, кто с кем спит и общается, потому что список без привычек — это просто фамилии, которых у полиции и так хватало. Земан читал медленно, шевеля губами, потом достал из другого ящика свою тетрадь и стал сверять.

— Этот у нас есть. — Ноготь на первом имени. — Этот есть. — Второе. — А вот эти двое... — он поднял глаза. — Эти двое у нас не значатся.

— Значит, значатся теперь.

— Ты понимаешь, что с ними будет?

— Понимаю.

Земан ещё раз посмотрел на два имени, потом на Мирона, потом снова на имена, как будто прикидывал, сколько они весят. Руки у Мирона лежали на коленях, и Земан на них тоже посмотрел. Руки с ухоженными, но без фанатизма, ногтями лежали спокойно.

— Хорошо, — сказал он наконец и закрыл тетрадь. — Сорок в месяц.

— Шестьдесят.

— Сорок и квартира.

— Пятьдесят и квартира.

— Торгуешься. Это хорошо. Кто не торгуется, того я не понимаю, а кого не понимаю, того опасаюсь. Пятьдесят и квартира, но квартиру ищешь сам.

Земан встал, подошёл к окну и постоял, размышляя и глядя куда-то сквозь Башню.

— Тебя на вокзале смотрели. Чистый. Это хорошо, Мирон. Это очень хорошо. Ты нам чистым нужен, чистого никто не видит. — Он повернулся. — Послужишь как надо — и туда. — Кивок в сторону окна. — К Ней. Люди годами в очереди стоят, я сам стою, если хочешь знать. Так что не благодари. Очередь на годы расписана, но я тебя ближе к началу поставлю.

— Спасибо, — всё равно поблагодарил Мирон.

— Я же сказал, не благодари. — Земан открыл стоящий в кабинете несгораемый шкаф, пошуршал в нём чем-то бумажным, после чего вернулся к столу и сел. — Теперь про тех, к кому ты на самом деле приехал. Они тебя ждут, я знаю, что ждут, мне уже доложили. Идёшь к ним. Пусть встречают и радуются, какой ты полезный, идейный и образованный. Ко мне на доклад — раз в две недели, сюда не ходи, адрес дам. Всё, что узнаешь, — рассказываешь. Всё, что делаешь, — рассказываешь.

— А если они спросят, зачем я ходил в Управление?

— Скажешь: закрывал старое дело и регистрировался. — Земан пожал плечами. — Ты и закрывал, и регистрацию тебе сейчас оформят. Самое удобное в правде, Мирон, — это что её не надо запоминать. — И положил на стол конверт с деньгами.

* * *

Квартира нашлась в тот же вечер, в трёх кварталах от Управления, и выглядела отлично, что, впрочем, отражалось на стоимости. В ней даже был свой кабинет. Хозяйка, вдова с живым лицом и руками прачки, спросила, надолго ли, и Мирон сказал, что минимум на год, а там как получится, и заплатил за два месяца вперёд, чем очень её обрадовал.

Кабинет был маленький, с окном во двор. Мирон поставил чемодан на стол, заметив, что тот немного качается, вынул диплом и поставил на видное место, вынул инструменты и задвинул в бюро, вынул книги и не стал вынимать бельё.

Потом развернул купленную газету. На первой полосе Мезия в четвёртый раз отбивала у повстанцев один и тот же мост, Кайдо спускала на воду третий броненосец вестмаркской постройки, а наш посланник выражал глубокую озабоченность, что делал, судя по тону заметки, не в первый раз и не в последний. Про Город интересного на первой полосе не было ничего, и на второй тоже. На последней, в хронике происшествий, между пожаром на лесопилке и утопленником, полиция предупреждала о недопустимости создания объединений, направленных против Единства, и сообщала, что за истекшую неделю таких объединений не обнаружено. Мирон оторвал кусок газеты, сложил, сунул под ножку стола, чтобы не качался, и взял письмо.

Конверт был мятый, с двумя штемпелями и без обратного адреса; за неделю от границы он побывал под бельём, под книгами и под инструментами. Мирон вскрыл его ножом, прочитал один раз, стоя, потом сел и прочитал второй. В письме были два адреса, одно имя и фраза, которую написавший, очевидно, считал паролем, а Мирон — плохой литературой. Он сложил лист вчетверо, поднёс к лампе и держал, пока огонь не дошёл до пальцев, а потом бросил остаток в стакан и смотрел, как тот скручивается.

В дверь постучали. Мирон открыл — хозяйка принесла запасное постельное белье.

— Молодой человек, — сказала она принюхавшись, — у нас в доме не курят.

— Я и не курю.

— А чем тогда пахнет?

Мирон обернулся на дверь кабинета, где оставил на столе стакан с пеплом.

— Письмо сжёг.

Пауза.

— Плохие новости?

— Хорошие, — ответил Мирон и демонстративно открыл окно.

Глава 2

2

13 мая, 35-й год от Пришествия

БОЛЬШАЯ ЭЛЕКТРИЧЕСКАЯ ВЫСТАВКА

Инженер-механик Л. Корвин имеет честь представить почтеннейшей публике ДИНАМО-МАШИНУ и ЭЛЕКТРИЧЕСКУЮ СВЕЧУ. Ежедневно, кроме воскресных дней. Плата за вход — полсиликвы. Одарённых, не вполне владеющих собою, убедительно просят воздержаться от посещения.

Афиша на заборе механического завода Брандта.

Первым, что Мирон увидел, придя по адресу из письма, был длинный, дощатый, в два человеческих роста забор, на котором афиши клеили поверх других афиш, а те — поверх прошлых афиш, так что, взявшись снимать слой за слоем, какой-нибудь исследователь из будущего смог бы воссоздать значительную часть истории города. За забором стучало, шипело и время от времени ухало, и по этому уханью Мирон, не заглядывая, мог бы сказать, что прямо сейчас у Брандта работает один паровой молот, старый и с перекошенной бабой.

Проходная состояла из будки, сторожа и здоровенной амбарной книги. Сторож выслушал Мирона, уточнил зачем-то, есть ли диплом и объяснил, как пройти к управляющему. После чего записал его в книгу и изобразил приглашающий жест.

Завод занимался производством станков. Половина машин в цехах была собрана здесь же, на них делали новые станки, чтобы делать более сложные станки, и по выштамповкам и табличкам на чугуне можно было прочесть родословную. У стены дальнего пролёта трое стояли вокруг токарного станка с тем озабоченным видом, с каким стоят вокруг больного родственника, которого уже несколько раз лечили от одной и той же болячки.

Брандт-младший сидел в конторке над цехом, откуда через стекло можно было посмотреть, кто чем в цеху занят. Он был молодой, лысеющий и говорил по-ставрийски с вестмаркским порядком слов и акцентом, потому что отец привёз его сюда ребёнком, но учиться он уезжал в Вестмарк и два языка смешались у него в голове причудливым образом.

— Кессель, — сказал он, глядя в диплом. — Политехникум. Хорошо. А это... — палец остановился на строке со специальностью. Он пошевелил губами, но, в отличие от чиновника на вокзале, дошёл до конца и даже произнёс слово целиком. — Понятно. У нас это называется «станочник с дипломом». Отец бы сказал «инженер», но у меня это звание надо заслужить. Шесть солидов в месяц.

— Семь.

— Шесть и лаборатория по вторникам. Вы одарённый, у вас написано. Что умеете?

— Металл ощущаю.

— Интересно! Давайте сразу и проверим.

Внизу, у стены дальнего пролёта, те же трое всё ещё стояли вокруг станка. Станок не ревел, не дымил и не искрил — он просто не работал, и в этом молчании и неподвижности было что-то тоскливое.

— Третий день, — сказал Брандт-младший. — Разбирали дважды. Собирали дважды. Не идёт.

Мирон снял пиджак, положил на верстак и положил ладонь на холодную чугунную станину. Он не закрывал и не закатывал глаз, не изображал что ему тяжело; он просто стоял, положив руку на станок, как кладут руку на лоб человеку, чтобы понять, есть ли температура. Окружающие смотрели на него с плохо скрываемым любопытством.

— Коробка подач, — сказал он. — Вал, рядом со второй шестерней. Треснул. Под нагрузкой деформируется, шестерни клинит, без нагрузки работает. Поэтому на холостом может работать.

Мастер посмотрел на Брандта. Брандт посмотрел на мастера. Подмастерье уже нёс ключ.

Вал извлекли за полчаса. Трещина была тонкая, как волос, и чтобы это увидеть, надо было знать, куда смотреть. Мастер потрогал трещину ногтем и сказал слово, которое на заводах говорят вместо «удивительно».

— Семь, — сказал Брандт-младший, не глядя на Мирона. — И лаборатория по вторникам. Тихий, покажи ему лабораторию.

* * *

Тихий оказался невысоким седым человеком с невероятно подвижными пальцами: Тихоном по метрике и Тихим по всему остальному. Прозвище приклеилось само, потому что имя и характер сошлись, а дар, способный управлять звуком в небольшом радиусе, довершил. Он был ответственным за лабораторию при заводе. Это была длинная комната: чертёжная доска во всю стену с приколотым листом, на котором кто-то никак не мог решить, как в станке расположить маховик; шкафы, где за стеклом лежали калибры, кронциркули и щупы, каждый в своём гнезде, как хирургические инструменты; и три модели новых станков в четверть величины, на которых Брандт экспериментировал, до того как изготавливать их в полный рост. Одна модель была разобрана до рамы, и по тому, как лежали детали, было видно, что разбирал его кто-то крайне дотошный. В дальнем углу под брезентом стояло что-то компактное, очертаниями похожее на новомодный двигатель внутреннего сгорания. На отдельном столе у окна лежали образцы стали с бирками, ждавшие приёмки. А на двери под словом «Лаборатория» кто-то от руки приписал «магическая». Пахло окалиной, горелым маслом и какой-то неопределённой химией, и запах этот за много лет так въелся в дерево, что стол, вынеси его хоть в поле, пах бы лабораторией.

— Металл, — сказал Тихий, не спрашивая. — Слышал. Сколько чувствуете?

— Станок. Если вокруг тихо и дать сосредоточиться, то и цех.

— А еще что-то можете делать?

— Немножко.

— Все немножко. — Тихий не был разочарован. — Тут другого и не нужно. Кому мощный дар достался, тот в армию идёт или в Башню, а у нас точность нужна. Что-то ещё полезное на производстве умеете?

Мирон поднял правую руку ладонью вверх, и над ладонью, не касаясь её, возникла пластинка. Не светилась и не звенела; она просто была, прозрачная, чуть толще бумаги и размером с ладонь, и край у неё был острый даже на вид. Тихий догадался, взял со стола обрезок жести, протянул, и Мирон провёл по нему пластинкой, как словно ножом. Жесть разошлась беззвучно. Срез был ровный, будто его отполировали.

— Хех, какое стёклышко. Толще можете?

Пластинка стала толще, потом ещё толще, потом сделалась похожа на кирпич, тусклый и бессмысленный.

— Толку от него, — сказал Мирон и убрал.

— Толку никакого, — согласился Тихий. — Но может и пригодиться, внутри механизма что-нибудь подпереть временно... У нас таких ещё не было. В лаборатории работаете по вторникам с восьми, помогаете обкатывать модели и занимаетесь точными работами. Не режьте ничего, что не просили.

— Не буду.

— Вот и ладушки.

* * *

Второй адрес из письма был на другом конце города, и Мирон шёл туда пешком, потому что за ночь, к сожалению, извозчики в Городе не подешевели. Переплётная мастерская «Гарт и сын» занимала полуподвал старого купеческого дома, а над дверью висел жестяной переплёт, аккуратно выкрашенный под кожу.

За прилавком стоял сам Гарт, старик со въевшимся в пальцы клеем, и на пароль из письма ответил второй половиной, не поднимая головы, тем же голосом, каким называл цену за коленкор. В письме эта фраза выглядела плохой поэзией, вслух она показалась Мирону ещё хуже, но Гарт, судя по всему, слышал и произносил эти четверостишья столько раз, что перестал это замечать. Он показал подбородком на дверь за прилавком.

За дверью была комната с длинным столом, керосиновой лампой, семью стульями и десятком людей. На стене висела затёртая карта Ставрии с булавками, значение которых с порога было не понять. В углу стоял ручной печатный станок, накрытый тряпкой. Судя по слою пыли на тряпке, не пользовались им давно.

— Азаров, — сказал кто-то, и Мирона обняли.

Обнимал студент — высокий, тощий, с лицом, на котором выражения менялись чуть ли не ежесекундно: Ян Терш, которого Мирон видел в Аржане у Тео в позапрошлом году, где Терш обожал собрать компанию, закинуть горячую тему для обсуждения и уехать раньше всех, потому что у него всегда были какие-то дела. Из-за его плеча кивал второй знакомый: Лука Бреннер, наборщик, плотный, спокойный, с чернилами под ногтями, тоже аржанский. Бреннер не обнимался; он пожал руку и посмотрел так, как смотрят люди, у которых есть какие-то секреты, и они не уверены, кто из их знакомых что именно знает.

Остальных Мирон не знал, и его представили: женщина с прямой спиной, которая отвечала за эту комнату и, судя по тому, как на неё смотрели, ещё и за всех в ней, — Анна Вирт; двое рабочих с кирпичного завода неподалёку, Николай и Дмитрий; ещё студент, моложе Терша и ниже; и человек, сидевший у лампы, которого никто не представил по имени. Его называли Учителем, и он не возражал, из чего следовало, что слово прицепилось давно.

— Из Аржана писали, — сказал Учитель. Голос у него был мягкий, а фразы длинные, и он умел делать так, что длинная фраза не кончалась, пока её слушали. — Писали много и хорошо. Что вы человек дела, что вы человек знания, что вы, в отличие от многих, вернулись. Мы здесь ценим тех, кто вернулся. Нас, видите ли, легко покинуть и трудно найти, и в этом наша слабость, но в этом же, если подумать, и наша...

— Станок, — сказала Анна Вирт.

Учитель остановился. Все посмотрели на мёртвый механизм под тряпкой.

— Полгода, — сказал Терш. — Полгода печатаем у Гарта на его же, ночью, по два листа в час, а этот стоит. Никто не понимает. Разбирали.

— Собирали, — добавил Бреннер.

Мирон снял тряпку. Станок был старый, вестмаркский, той конструкции, которую в Кесселе показывали студентам как давно неактуальную. Он положил ладонь на раму, на толстый холодный чугун. Все замерли, лишь керосин потрескивал в лампе.

— Собачка на храповике, — сказал он. — Погнута. Зацепляется через зуб. И пружина под ней плохая. Если разобрать — кажется, что рабочая. Собираешь — сжимается, а разжаться не может, но глазами этого не увидеть.

— Мы смотрели.

— На месте она правильная. Она под нагрузкой неправильная.

Он снял пиджак второй раз за день, подошёл к станку сбоку, где к собачке нельзя было подобраться ни отвёрткой, ни пальцами, и над его ладонью возникла пластинка. Тонкая, узкая. В комнате перестали дышать. Мирон просунул её в щель между рамой и храповиком, повернул её отдельно от ладони, что-то там щёлкнуло, повернул ещё, что-то там встало, и он убрал руку. Пластинка исчезла.

— Пружину надо заменить, — сказал он. — Я принесу. Пока — так.

Он качнул рычаг. Станок пошёл. Не как новый, но и не создавая ощущения скорой кончины. Анна Вирт, не говоря ни слова, вложила лист, накатала краску, и через полминуты Терш держал в руках первую за полгода прокламацию, отпечатанную здесь, а не у Гарта ночью. Буквы были пропечатаны не очень ровно, но чётко.

Учитель взял лист, подержал на свету и начал читать вслух, поставленным голосом и правильно выбирая выражение. Мирон надевал пиджак. Он слушал не перебивая, как и положено новичку.

— Вы с нами? — спросила Анна Вирт, когда Учитель дошёл до конца.

— Я уже здесь, — сказал Мирон.

Терш засмеялся, как будто это была шутка. Бреннер не засмеялся. Учитель выдал тираду о том, что быть здесь и быть с нами это, если подумать, не одно и то же, но в его тоне не было упрёка, и на этом разошлись.

На улице Терш предложил проводить. Мирон отказался и Терш, судя по лицу, пытался решить, куда ему пойти чтобы с пользой провести вечер. Бреннер сказал, что ему в другую сторону, к знакомой, и произнёс это так, что все ухмыльнулись.

Мирон же пошёл домой как человек, которому нечего скрывать: по освещённой стороне, мимо будок, не ускоряя шага. У завода Брандта на заборе к афише про электричество за день прибавилась ещё одна, поверх, про Слияние в Церкви Единства, с той же вязью из взявшихся за руки людей, что на вокзале. Электрическая свеча из-под неё всё ещё выглядывала краем.

Глава 3

3

27 мая, 35-й год от Пришествия

Всякое лицо, в коем обнаружился дар, обязано в возможно раннем возрасте пройти курс безопасного обращения и получить о том свидетельство установленного образца. Уклонение от курса наказуется наравне с сокрытием дара. Употребление дара во вред лицам и чужому имуществу воспрещается.

Уложение об одарённых, статья первая.

Адрес, который дал Земан, оказался небольшой аптекой на окраине, где город уже кончился, а пригород ещё не начался, между шорной мастерской и домом с заколоченным вторым этажом, с вывеской «Аптека Ланге», и в окне его, как положено, стояли два шара с подкрашенной водой, зелёный и красный, чтобы даже неграмотный понял, куда пришёл. Шары были пыльные. Аптека, судя по всему, торговала в основном тем, чего не видно в окне.

Ланге был провизором, сухим и вежливым, с лицом, забывшим ради профессии, что такое мимика: нельзя же смущать тех, кто покупает лекарства от проблем, о которых другим не рассказывают. С тем же нейтрально-вежливым лицом он и спросил Мирона, что тому будет угодно.

— От головы, — сказал Мирон, как было велено.

— От головы у нас всё, — сказал Ланге и, не оборачиваясь, потянул за шнур. Шкаф с травами, занимавший всю заднюю стену, отошёл на петлях, обнаружив дверь.

За дверью была комната без окна, с лампой, вешалкой, столом и двумя стульями, и на одном из них сидел Земан. Пиджак он снял и повесил на спинку, проигнорировав вешалку.

— Ровно, — сказал он вместо приветствия, взглянув на часы. — Это хорошо. Кто опаздывает, того ждут, а кого ждут, того запоминают. Садись.

Мирон сел. Шкаф за дверью встал на место, перекрыв ручеёк свежего воздуха.

— Рассказывай.

Он рассказал. Завод Брандта, семь солидов в месяц, лаборатория по вторникам. Переплётная Гарта в полуподвале. Комната за прилавком, десять человек, семь стульев. Кто говорил, кто молчал, кто ушёл раньше. Он говорил ровно и не быстро, как отвечают хорошо выученный урок и Земан слушал, перебив лишь раз, когда дошло до карты с булавками, и спросил, какого цвета булавки.

— Красные и чёрные. Красных больше.

— Наверняка, красные это то, что было, а чёрные то, чего хотят. — Земан хохотнул. — Всегда так. Хотеть дешевле. Дальше.

Дальше был Учитель. Земан на этом месте не записывал, а слушал, и было заметно, что имя ему не нужно, потому что этот персонаж ему уже давно знаком, а нужно другое: как сидел, как говорил, кто его перебивал.

— Перебивала женщина. Анна Вирт.

— И он замолчал?

— Замолчал.

— Интересно. — Земан всё-таки записал, одно слово. — Старик у нас лет десять, и перебивать его трёп удаётся очень немногим. Что он про тебя сказал?

— Что я человек дела и человек знания. И похвалил, что вернулся.

— Это он про всех говорит, кто вернулся. Вас немного, поэтому получается искренне. — Земан откинулся. — Теперь про станок. Ты им станок починил.

— Починил.

— Зачем?

— Чтобы печатали.

— Что?

— То, что мы прочтём первыми.

Земан посмотрел на него долго, и в этом взгляде было то же, что в кабинете с Башней в окне: он взвешивал. Потом кивнул, не Мирону, а чему-то своему.

— Хорошо. Печатают пусть. Только без фамилий на листах. Кто набирает?

— Бреннер. Наборщик.

— Из твоих четырёх.

— Из них.

— Пока никого не трогаем. Если получится, — сказал Земан. — Ни твоих, ни чужих. Возьмём сейчас — и все в комнате посмотрят на того, кто пришёл последним. Подождём. Пусть тебя запомнят как человека, при котором ничего не случилось. Потом случится, но тебя уже не будет в этой арифметике. — Он выдвинул ящик стола, и положил на стол конверт и лист бумаги. — За май. Подъёмные не в счёт. Подпиши.

На листе было написано то, что пишут на таких листах: получил от старшего инспектора столько-то за такой-то месяц, в чём и расписываюсь. Внизу, там, где ставят подпись, стояло слово в кавычках: «Слесарь».

— Это я? — спросил Мирон.

— Это ты в бумагах. Слесарь — потому что руками работаешь, а Инженер у нас уже есть, он в другом отделе. — Земан чему-то ухмыльнулся. — Подписывай не своей рукой. Умеешь левой писать?

Мирон взял перо в левую руку и подписал. Подпись вышла чужая, с наклоном влево, и Земан, посмотрев на неё с удовлетворением, убрал лист в ящик, к другим листам, которых в ящике было много и на которых, надо думать, стояли другие слова в кавычках, и достал из того же ящика какую-то Вещь.

Вещь была латунная, круглая, с монету в солид, только толще, и без чекана: гладкая с обеих сторон, с ушком, как у часов, но без цепочки. Земан положил её на стол, и рядом с ней вторую такую же.

— Грелка, — сказал он. — Парная. Слышал?

— Нет.

— Хорошо, что нет, значит, не продают на каждом углу. — Он взял одну, зажал в кулаке, и через несколько секунд вторая, на столе, слегка потемнела. Мирон положил на неё палец. Тёплая. — Нагреть любой одарённый может, это очевидно. Нагрел свою — моя теплеет, где бы я ни был, если в городе. Может даже на континенте, но мы не проверяли. Нагрел я — теплеет твоя. Дальше просто: твоя нагрелась — на следующий день сюда, в это же время. Моя нагрелась — я еду. Не злоупотребляй: мне тогда придётся бросать всё.

— Не буду.

— Все так говорят. — Земан подвинул диск к нему. — Если найдут — обычная грелка, купил в ломбарде. Они свободно продаются, только не парные, парные делает один человек, и он наш. Напоказ не выставляй, сопрут, они так-то недешевые.

Мирон взял диск. Он был ещё тёплый и остывал в ладони, в точности как обычная магическая карманная грелка, и по этому одному можно было понять, что Вещь сделана хорошо: тот, кто её делал, знал, что теплом никого не удивишь, а необычным поведением — можно.

— Через две недели, здесь же, — сказал Земан. — Если что-то срочное, у Ланге спросишь от головы, он передаст, а грелку грей только если совсем приспичит.

Мирон встал.

Шкаф отошёл, аптека была пуста, Ланге стоял за прилавком и смотрел в окно, на пыльные шары, с таким лицом, как будто ничего не двигалось, никто не входил и никто сейчас не выйдет. Мирон вышел. Дверь за ним закрылась беззвучно: колокольчика на ней не было, что для любой другой аптеки было бы странно.

* * *

От аптеки до дома было час с четвертью, если идти прямо, но Мирон сделал небольшой крюк.

Конверт лежал во внутреннем кармане и вызывал лёгкое неудобство: не помещался в карман целиком, угол упирался под ключицу, и Мирон дважды перекладывал его, сначала слева направо, потом обратно. Диск лежал в жилетном кармане, отдельно от кошелька, как было велено, и не давал о себе знать ничем, кроме веса. Майский воздух к вечеру остыл, от поля тянуло сыростью, а от города углём и, почему-то, жареным луком.

Улицы постепенно менялись, сначала около домов появились красивые заборы, потом дома в два этажа, потом газовые рожки вместо керосиновых, потом мостовая вместо укатанной земли. Он свернул раньше, чем было нужно, потом ещё раз, и оказался в квартале, где рожки были ещё керосиновые, а мостовая уже была, и где пять лет назад ученику механика снимали угол за силикву в неделю.

Подворотня была на месте. Подворотни вообще редко куда-нибудь деваются: дом сносят, а проход между домами остаётся, потому что он никому не принадлежит. Эта была узкая, с аркой, с водостоком и с одним окном на втором этаже дома напротив, в котором горел свет.

Мирон не остановился. Он прошёл мимо, не ускоряя шага и не оборачиваясь, ведь в подворотне не было ничего стоящего. Свет в окне горел ровно.

* * *

Октябрь, 30-й год от Пришествия

В восемнадцать лет у Мирона Азарова было: угол у жены моряка Прошки, силиква в неделю; место ученика в механической мастерской Гроша, четыре силиквы в неделю, из которых три уходили на еду и одна на угол; свидетельство одарённого, три года как полученное; отцовский пиджак, который был велик; и долг лавочнику в три силиквы, который лавочник помнил лучше, чем Мирон.

В ту субботу Мирон возвращался от Гроша коротким путём через подворотню, и у него не было ни одной силиквы. И вообще в ту неделю. Грош не заплатил, потому что заказчик не заплатил Грошу.

В подворотне стоял человек и мочился на стену и водосток.

Не грабитель. Пьяный, каких в субботу к полуночи полно у всех стен во всех подворотнях. Мирон прошёл бы мимо, но человек обернулся раньше, чем закончил, и сказал то, что пьяные говорят, когда им кажется, что на них неправильно смотрят. Мирон ответил. Что именно — уже забылось, но человек застегнулся и шагнул к нему, достав откуда-то из одежды нож.

Мирон поднял ладонь.

Над ней возникла пластинка. Тогда она была хуже, чем сейчас: мутнее, неровнее по краю, и держалась не столько на внимании, сколько на страхе. Нож пошёл на неё, лезвие встретило край и разошлось надвое с коротким звуком сломавшейся сосульки. Половина осталась в руке у пьяницы.

Пьяницу это не остановило, он вообще ничего не понял, и рука с половиной ножа продолжала идти туда, куда шла, к животу. Мирон отступил на полшага и махнул рукой куда-то вниз и вбок.

Человек упал.

Сначала сел, потом лёг, потом закричал, но не сразу, а через секунду, когда до него дошло. Кричал он громко, и в этом крике уже не было угрозы, только удивление и боль. Мирон стоял над ним. Пластинка растворилась, сбросив чужую кровь на ладонь.

Он стоял, наверное, полминуты. Человек перестал кричать и стал повторять одно слово, и это было не «помогите». Из кармана его пиджака, задравшегося при падении, торчал кошелёк, кожаный, потёртый, тяжёлый на вид.

Мирон наклонился не сразу. Сначала посмотрел на кошелёк, потом на человека с глубоко распоротым до колена бедром, потом на подворотню в обе стороны. Затем наклонился, вынул кошелёк двумя пальцами, аккуратно, и положил в свой карман, где не было ни одной силиквы. Человек этого не заметил. Ему было не до того.

Мирон выпрямился и пошёл к выходу из подворотни, размеренно: бегущий напрашивается на погоню. На выходе поднял голову.

В окне второго этажа дома напротив горел свет, и в свете стояла старуха в платке. Она смотрела вниз, на подворотню и на него. Она кивала ему по утрам, когда он шёл к Грошу, и знала его в лицо.

Он не побежал. Дошёл до угла, свернул, и дальше уже не видел, стоит она ещё или нет.

* * *

27 мая, 35-й год от Пришествия

В окне горел свет, как и тогда.

Мирон прошёл подворотню до конца, вышел на улицу, где рожки были уже газовые, и у домов появлялись клумбы, и дальше пошёл прямо. Стража на углу занималась своими делами. Уголок конверта всё ещё неприятно торчал из кармана, и он переложил его в третий раз.

Дома он не стал зажигать лампу сразу. Запер дверь, снял пиджак, достал из-под кровати чемодан, открыл. В чемодане было небольшое отделение, куда в восемнадцать лет он положил чужой кошелёк, а сейчас положил конверт Земана.

Диск же он покрутил в ладони, не нагревая, и опустил в карман пиджака на стуле.

После чего закрыл чемодан. Замок щёлкнул, как и тогда.