Миракс. По ту сторону меня

Глава 1

Существует бесконечное множество

логически возможных миров,

но только один из них […] наилучший.

Готфрид Вильгельм Лейбниц

Впервые это случилось, когда нашим четверняшкам ещё и года не было. Жюли расплакалась посреди ночи, и я побежала её утешать, пока она не разбудила остальных. Доченька жадно прильнула к груди, и вместо такого родного и нежного аромата младенца я почувствовала запах горелой плоти. Это длилось не дольше секунды, и я решила, что всё дело в недосыпе. Укачивая свою малышку, я тоже задремала и увидела огромный костёр, на котором под улюлюканье и радостные крики толпы корчилась женщина.

И этой женщиной была я.

В ужасе я стряхнула с себя видение, Жюли уже посапывала к тому моменту; положив её в кроватку, я вернулась в свою спальню, к любимому мужчине под бочок. Усталость быстро взяла своё, и я уснула, не успев придать случившемуся особого значения.

Я сильно сомневаюсь, что запомнила бы этот кошмар, если бы он был таким же обычным, как у большинства. Если бы утром не пришло продолжение.

За завтраком мой старший сын спросил:

— Мам, сегодня шашлыки?

— Нет, родной, с чего ты взял?

— Костром от тебя пахнет, — ответил Фёдор, покрывая тост всеми нами любимым майским мёдом, и в его глазах мелькнули языки пламени.

Чашка с чаем сама выскользнула из моих рук. Я отстранённо наблюдала за её падением. Содержимое растекалось в лужу крови подо мной, и я почувствовала себя внутри широкоформатного 5-D-фильма, где главную роль по непонятным причинам отдали дебютантке, то есть мне: столь ярко отразилось ночное наваждение в глазах и словах старшенького, дополненных разлитым чаем... или всё же кровью? Ветер аккуратно поддувал, разжигая костёр, тело ныло от верёвок и тщетных попыток освободиться. Без понятия, как я выглядела в тот момент для домочадцев, сама я чувствовала себя в средневековье.

— Милая, сегодня вызовем няню! — озабоченный голос Лорана не вывел меня из ступора, — и поедем в СПА-центр, тебе срочно пора отдохнуть! — прозвучало где-то на задворках моего сознания, почти не задевая его.

Домашние роботы шустро жужжали вокруг, тщательно прибирая последствия моей оплошности. Муж, обеспокоенно поглядывавший в мою сторону, и старший сын, как будто и не заметивший ничего особенного, докармливали малышей. Великолепная четвёрка, как всегда, не торопилась слушаться, а я всё сидела в луже то ли чая, то ли своей крови и ничего, кроме костра и зевак в древних одеждах, не видела и не слышала.

— Нравится? — мужской голос, не принадлежащий никому из моих знакомых, перекрыл шум беснующейся толпы, и эхом разнёсся по моей голове.

Всё было настолько фантасмагорично, что я не удивилась, просто сидела, смотрела и ждала объяснений. Когда их не последовало, я мысленно спросила:

— Кто ты?

— Твой проводник. Или палач. Решение за тобой, Микаса.

— Скудноватый выбор, — ответила я невидимке и, сделав над собой усилие, подняла глаза на происходящее в кухне. Феденька – Фёдор – Федос вытирал детским полотенцем по очереди рты; четверняшки возились руками в своих тарелках, и, как только старшенький отворачивался к следующему ребёнку, мазали остатками каши лица друг другу, чем сводили насмарку усилия старшего брата. Муж разговаривал по телефону… Вроде бы, обычное утро, если бы не этот голос…

Лишь взгляд Лорана, полный тревоги, вернул меня в нашу просторную кухню с видовыми окнами на Альпы. Надо было что-то сказать. Что-то нормальное:

— А давайте сегодня устроим совместный банный день?!

— Прости, мамуль, но у меня конференция. Ты ведь знаешь, что докладчики не пропускают такие мероприятия, — Федос —очень ответственный подросток, для которого обучение было и есть важной частью жизни. Он мечтал создать свою IT-корпорацию и потому уже сейчас устроился на работу в крупнейшую компанию Венерианского Содружества Государств, частичная занятость, по два – три часа в день. Иногда в его отделе бывают масштабные мероприятия, иногда именно Фёдор их организовывает.

— Милый, а ты пойдешь со мной? — я ещё не оправилась от шока, но уже прекрасно понимала, что не хочу быть сегодня одна.

— Я отвезу тебя, моя любовь, и заберу, но погулять по саунам не выйдет: сегодня много клиентов. Ты же знаешь, что отменять запись вот так, внезапно — дурной тон, — Лоран обнял меня, поцеловал и нажал на кнопку замка, впуская в дом нашу обычную няню и трёх «добавочных», вызванных им только что из фирмы.

— Конечно, знаю. Я бы тоже устроила скандал, если бы запланированный мною визит к парикмахеру перенесли за пару часов до стрижки, — с улыбкой произнесла я для того, чтобы успокоить мужа.

И мне это удалось, Лоран рассмеялся:

— Ой, не могу! Микаса и скандал! Лучшей шутки не придумать!

— Да, мам, скандалы в общепринятом смысле — не твоё! — подтвердил Федя, широким шагом выходя из дома, — буду поздно. Мы сегодня с пацанами в футбол играем.

Старший сын всегда размахивал руками, когда переживал по любой причине: что-то не получалось с кодом, забыл дома что-либо важное, или, как сейчас, маячило возможное опоздание в школу.

— Послушного мяча и успешного выступления! — произнесли мы с Лораном в унисон, и Фёдор исчез в дверном проёме, не дав нам добавить обычные слова прощания.

Няни занимались четверняшками, Лоран машиной, а я вспомнила, что ещё не умывалась, и пошла в ванную. Из зеркала на меня взирала гейша в традиционном макияже и моём домашнем халате. Это было не так жутко, как костёр, скорее неожиданно завораживающе: чёткие контрастные цвета, мастерски выведенные линии. Немного покачав головой из стороны в сторону, я удостоверилась, что это не шутка: лицо не нарисовано, оно моё! В голове прозвучало:

— Не сомневайся: всё реально.

— Да кто ты такой и что происходит? — особы, лучше меня владеющие искусством истерить, наверняка переполошили бы всю округу. Мой же голос прозвучал тихо и зловеще.

— Ого, пытаешься меня запугать?

— А это возможно? — спросила я у гейши в зеркале, но та равнодушно смотрела из-под ресниц, абсолютно непонятно куда.

— Нет, конечно, — беспечно ответил голос, казалось, с улыбкой. Потом он чинно добавил: — Госпожа Мондиаль, разрешите представиться, я — Миракс.

— Ми-и-ра-а-акс, — произнесла я нараспев, будто пробуя его имя на вкус, — а дальше как? — Хм, пока похоже на перечную мяту с бергамотом и имбирём.

— Нет никакого «а дальше». Миракс — моё полное имя, и я рад встрече с тобой, Микаса.

— Ну, хоть кто-то рад, — с некоторой горечью в голосе ответила гейша из зеркала, шевеля моими губами, — уже хорошо.

Я глубоко вздохнула и занялась тем, зачем сюда пришла. Холодная вода помогла смыть несуществующий мэйкап, но не ощущение, что за мной наблюдали двое: Миракс и та, чьё лицо только что было в зеркале.

Каким-то чудом мне удалось сосредоточиться на сборах в СПА: купальник, гель для душа, тапочки. Всё это, конечно, можно взять напрокат, но мне больше нравится своё, домашнее. Кроме того, простые действия всегда помогают мне успокоиться. Времени на сборы немного, ведь у Лорана день расписан поминутно, господин Мондиаль — ведущий стилист, маг цвета и причёсок, а я через месяц возвращаюсь на работу в качестве менеджера по продажам, туда же, откуда ушла в отпуск по уходу за детьми.

Глава 2

Мой третий муж, Лоран Мондиаль — швейцарец французского происхождения — редко общается за рулём, предпочитая следить за дорогой. Я с ним солидарна: лучше музыка в салоне, на которую не особо обращаешь внимания и максимальная концентрация на автостраду, чем любые беседы с пассажирами или по телефону. Это отвлекает и может привести к непоправимым последствиям, на горных виражах — особенно.

Сегодня я — пассажир — рассеянно смотрю по сторонам, пытаясь осмыслить события последних двух дней. Кстати, дней или часов? А может быть, лет или веков? Мысли отвратительно путаются в голове: время то сжимается, то растягивается в моём сознании. Мой взгляд бессмысленно блуждает между реальностями: серый асфальт — жаркий костёр — цветущая сакура; бескрайние луга — подступающие языки пламени — суп, который я ем палочками; мои руки с французским маникюром — мои руки, привязанные к столбу — мои руки, наносящие осиру[1] на моё лицо; нежно-коралловый салон нашего автомобиля — моё крестьянское платье из грубого материала — моё шёлковое кимоно… Лоран.

И я понимаю: если сию секунду не коснусь мужа, то исчезну из этого мира, стану развлечением «тёмных веков». Я дотрагиваюсь до брючины. Осторожно, будто боясь, что под ней ничего нет, кладу ладонь на ногу моего любимого водителя. Тепло его тела под тонкой тканью дарит мне успокоение, я чувствую, как возвращаюсь в свою жизнь. Я снова здесь. Я снова есть.

Мой всё понимающий Лоран произносит:

— Ты просто устала. В перерыве я позвоню родителям, попрошу их забрать нашу великолепную четвёрку на пару недель. И куплю тебе путёвку на море: перед выходом на работу стоит хорошенько отдохнуть.

Уверенность в его голосе всегда меня успокаивает, дарит поддержку. Альпы бегут за машиной, а может, машина гонится за ними? Я, наконец-то, замечаю красоту пейзажа, и это помогает расслабиться. Я уже почти верю, что мне приснился худой сон с участием доброй половины семьи.

— Море! Супер! Золотая осень и бархатный сезон! — я причмокиваю от удовольствия, — уже вижу себя на белом песочке! Ой, смотри-ка, повозка, запряжённая лошадьми! Наверное, поблизости кино снимают.

— Милая, мне некогда оглядываться по сторонам, — строго напоминает муж.

— Обогнать средневековую карету и не заметить её? Такое могла бы я, но ты? — моему удивлению нет предела, ведь он же поворотник включал, руль выворачивал! И не заметил?

— Твои домочадцы, как и другие Спящие, не могут ни видеть, ни чувствовать того, что доступно Пробудившимся, — менторским тоном сообщает Миракс.

— А как же тогда Феденька унюхал костёр? — оторопело спрашиваю я.

— Спящие могут помогать, давать полезную для Пробудившихся информацию, но она не хранится в их головах дольше пары минут, — будто объявление на вокзале, произносит невидимый мне мужчина.

— Звучит, как приговор.

— Осталось только выяснить, кому этот приговор вынесен, — я слышу в голосе Миракса неуместное, на мой взгляд, веселье. Но разбираться некогда, пора выходить из машины.

— Приеду в семь, — Лоран целует меня в левую щёчку, — отдыхай, — поцелуй в правую, — билеты возьму на завтра! Египет?

— Давай что-нибудь поближе: нет ни малейшего желания лететь, — я очень не хочу отпускать мужа. Поцелуй в губы.

— Италия? — лучший мастер стрижек в Швейцарии уже заводит мотор.

Я улыбаюсь в ответ:

— Подходит! Пусть твой путь будет счастливым!

На прощание один из нас всегда произносит по-русски эту японскую фразу, а второй всегда отвечает по-японски «Будь здоров»:

— О-гэнки дэ! — Лоран машет мне рукой и уезжает.

У нас на Венере много интернациональных семей, и каждая имеет свои традиции. Мы, например, говорим друг с другом по-немецки. С детьми Лоран общается по-французски, а я по-русски. Таким образом мы обеспечиваем им три родных языка.

К сожалению, мои родители так не поступали: мы все говорили дома на русском, в школе на молдавском. Японского я так и не выучила, хоть мой отец и владел им в совершенстве. Я знаю некоторые символы, несколько разговорных фраз, и мы с Лораном планируем нанять семейного учителя, когда великолепная четвёрка подрастёт. Феденька — мой сын от первого брака, принявший Лорана, как родного отца — утверждает, что ему языки программирования прекрасно заменяют японский:

— В них столько всего, мам! Не всякая машина прочитает, не говоря уже о людях! Но, если я надумаю сделать татуировку, то обязательно иероглиф! Вот такой!

Федя рисует три неуклюжие ветки, сильно похожие на куриные лапки, и я просто не могу не рассмеяться:

— Зачем тебе слово «лес» на теле? Ты у нас умный парень, а не дубина!

— Уговорила: не буду делать татушек! — выбегая на очередной футбольный матч, со смехом сообщает сын.

Это было пару недель назад, когда мы его спросили, не хочет ли он заняться языком страны Восходящего Солнца. И сейчас, стоя перед входом в любимый СПА-центр, мне чудится на двери тот самый рисунок Федоса.

В тёплый сентябрьский день совсем не хочется никаких головоломок. Я решительно мотаю головой, сбрасывая наваждение, и говорю себе:

— Микаса, ты просто устала! Такое бывает: у одних гормоны во время беременности, а у других после. Тебя вот через год накрыло! Точнее через десять с половиной месяцев. Всё наладится, и всему найдётся объяснение!

— Ты ещё к психологу запишись! Или к психиатру сходи, — я совсем не понимаю, издевается Миракс или советует, потому что открываю дверь и замираю в недоумении.

[1] Белый порошок из рисовой муки, смешиваемый с водой и наносимый на лицо гейши

Глава 3

Под потолком извивается небольших размеров дракон! Из-за мягкого рассеянного света мне даже чудится, что он живой: чешуйки переливаются золотисто-зелёным; его лапы, медленно двигаясь, ведут его ко мне. Голос девушки на ресепшен выводит меня из оцепенения:

— Конничива! Добро пожаловать в СПА-центр «Море удовольствий». В преддверии праздника Созерцания Луны и в рамках обмена культур у нас проходят дни Японии.

Только тут я обращаю внимание на её прическу в стиле гейши и неуместно яркое кимоно, замечаю колосья горного риса, живописно развешанные под настенными часами. Совершенно автоматически я прикладываю указательный палец к сканеру, и девушка радостно продолжает:

— Ваш ключ активирован, госпожа Мондиаль. Я вижу, вы — наша постоянная гостья, — произносит девушка после беглого взгляда в компьютер, — меня зовут Айшим Перес-Вега. Мы рады предложить вам приятные сюрпризы и небольшие закуски. Пусть время, проведённое у нас, наполнит вас новыми силами!

Договорив заученное до конца, девушка кланяется, как заправская японка, и, улыбнувшись, переходит к следующему посетителю. А я решаю воспользоваться предложением и подкрепиться сладостями: обожаю данго[1], да и завтрак дома не очень удался.

Со всеми этими побегом, разводом, свадьбами и родами я совершенно забыла, когда в последний раз отмечала праздник Созерцания Луны, а ведь он был самым любимым в детстве! Папа всегда возвращался из своих экспедиций: неважно, закончилась миссия или нет, но Цукими[2] — наш с ним день! Сначала мы готовили вкусности, потом он учил меня японскому. Когда темнело, мы ходили на Луну любоваться, в довершение папа обязательно рассказывал какую-нибудь древнюю легенду. Волшебство нашей традиции не прекратилось даже когда родители развелись: только в этот день мама отпускала меня на целые сутки к папе.

Повеселев от еды и приятных воспоминаний, я захожу в раздевалку, указательным пальцем открываю свой шкафчик и вижу первый сюрприз: шпилька для волос, по-японски «кандзаси», древний атрибут богатых женщин и гейш.

«Красивый подарок и ни к чему не обязывает. В самом деле, не кимоно же дарить?» —размышляю я, переодеваясь. В момент, когда я уже готова закрыть шкафчик и идти в открытый бассейн с минеральной водой, простенькая, деревянная вещица, лежащая в моём шкафу, медленно превращается в шикарную золотую шпильку с цветами сакуры на конце. Моя рука также медленно тянется к украшению и привычным движением подбирает волосы. Знакомый зеркальный шкафчик отражает моё лицо с незнакомой причёской. Без спецэффектов.

— Тебе очень идёт, Микаса, — в голосе Миракса явственно слышится восхищение, — хорошо: память восстанавливается!

— С чего ты взял? Может, я всё детство такими пользовалась? — я не скрываю возмущения и не понимаю, как так ловко сумела воспользоваться заколкой.

— Твоя мать — Людмила Степановна Фугаскина — выскочила замуж по большому расчету: археолог Кенджи Зильбер выглядел перспективнее других вариантов. Восемнадцатилетняя Люся почти сразу забеременела, а муж почти постоянно пропадал на раскопках. Свою неудовлетворённость отсутствием ожидаемой славы Людочка перенесла на тебя. Япония попала под запрет, как символ неоправданных надежд. А через семь лет брака Люсенька нашла более подходящего кандидата для воплощения своих идеалов счастливой жизни — твоего отчима, господина Ивана Петровича Иванова — всё это Миракс произносит так, будто читает досье, — мэра города моего детства с глупым названием Юго-Восточное, — продолжать? — лишь в вопросе сквозит подобие заботы или мне так кажется?

— Нет, — настроение снова падает от нахлынувших воспоминаний о родительских скандалах, — ты явно хорошо подготовлен.

— Исчерпывающая биографическая справка есть по всем твоим жизням, но, — говорит Миракс удовлетворённо и делает внушительную паузу, — всему своё время.

Пока мы препираемся, я рассматриваю своё отражение и обнаруживаю на теле кимоно нежно-небесного цвета, хотя прекрасно помню, что надела ярко-синий купальник. За мной не шкафчики, а раздвижная стена с иероглифами, рассеивающая яркий солнечный свет.

Кого-то скрывающая от меня стена.

Я резко оборачиваюсь и вижу лишь обычные сейфы для одежды. Если не смотреть в зеркало, то на мне купальник. По ощущениям же — шёлковое кимоно. Талию стягивает широкий пояс, мне тяжело дышать, и я не понимаю: это от одежды, существующей лишь в зазеркалье или от ужаса.

— Это не я! Это не со мной! — так хочется кричать, но в горле ком.

— Это ты, Микаса! И твоя память восстанавливается ударными темпами.

— Нет, это просто костюм. Сегодня — день Японии и обещали сюрпризы: иллюзия — прекрасно разгоняет скуку!

— Самая прочная иллюзия находится у тебя внутри, — его голос звучит безапелляционно и в то же время грустно, — ты пробудилась и пришло время её раскрыть.

Я молча продолжаю всматриваться в зеркало, надеясь, что через пару секунд появится реклама, что-нибудь вроде: «Море удовольствий. В бассейнах мы наполняем вас энергией гор! В раздевалках виртуально помогаем примерить Страну Восходящего Солнца!»

Из оторопи меня выводит женский голос:

— Ой, Микаса, привет! Я так давно тебя не видела! Как дети? Как Лоран? — это моя подруга по работе, веселушка, каких свет не видывал. — Мы тебя уже заждались, когда вернешься?

— Элен, ты даже не представляешь, как я рада встрече! Да всё прекрасно, малыши растут, я выхожу в середине ноября.

— Супер! Шеф уже измучил всех, постоянно приводя тебя в пример и требуя таких же результатов.

— Это он умеет! А помнишь, как поначалу он мне не доверял и ежедневно требовал отчётов о проделанной работе?

— Ну так ты же не по канонам работала! Потому и отхватывала на орехи! — заливистый смех Элен заразителен, и я смеюсь вместе с ней, так же искренне и радостно.

Мы вспоминаем прошлое; немножко, совсем чуть-чуть перемываем косточки девчонкам из конкурирующей фирмы. Нет никакого голоса, никаких навязчивых видений, и я уже готова поверить в то, что их и не было.

Но, к сожалению, подруга через пару часов покидает СПА-центр, у неё другие планы на день и нет времени нежится в саунах и бассейнах с минеральной водой.

Незамедлительно возвращается Миракс:

— Пойми: тебе уже не быть обычным человеком! Ты – Пробудившаяся, и я могу помочь.

— Помочь? — я вкладываю в свой вопрос всю горечь пережитых ужасов, — Зачем ты меня разбудил? Больше некому показывать все эти страсти? — я искренне недоумеваю и оттого опускаются плечи, закрываются глаза. — Я была так счастлива: муж, дети, работа… Всё понятно, всё прекрасно!

— Твоя душа проснулась, как многие другие, совершенно самостоятельно. Я здесь ни при чём, — он не оправдывается, и это пугает, пожалуй, сильнее костра и голографического кимоно.

— И как на счёт помочь мне и моей душе снова уснуть?

— Яйцо разрушается изнутри, когда цыплёнок готов начать свой путь. Разбив яйцо снаружи, ты уничтожишь птенца.

[1] Сладкие рисовые клецки

[2] Праздник Созерцания Луны, в конце сентября

Глава 4

— Папа — это не только «денежный мешок», — нежно и в то же время решительно сказал Лоран, когда мы приехали из роддома, и я была несказанно счастлива, ведь это именно то, о чём мечталось.

С тех пор мы каждый вечер вместе укладываем великолепную четвёрку.

В детской, находящейся рядом с нашей спальней, стоят четыре разноцветные кроватки-люльки с привязанными к ним лентами, которые Лоран дёргает, создавая эффект нежных качелей. Конечно, можно было купить современные, с электроприводами, но мы оба считаем, что лучше по старинке, прилагая усилия и даря детям своё тепло.

Поэтому мы оба здесь. Лоран повелевает лентами, я напеваю мелодию без слов, мою любимую колыбельную. Не знаю, откуда она в моей голове, мама и бабушка в один голос утверждали, что до рождения Фёдора её не слышали, но это не мешало мне так укачивать первенца… под эту же мелодию засыпают наши четверняшки.

Когда дети мирно посапывают, Лоран обнимает меня, и мы идём в нашу спальню. Нет ничего лучше этого завершения дня! Так было целых одиннадцать месяцев!

Но, судя по всему, Миракс умеет подпортить и это…

Мы выходим из детской, и Лоран говорит:

— Представляешь, лет через тридцать… Мы будем встречать в нашем доме наших потомков… У нас сейчас пятеро, у каждого из них будут семьи, дети… Возможно, нам придётся расширяться или перестраиваться… Зато субботними вечерами все мы будем собираться в нашей гостиной, и рассказывать друг другу милые истории о детстве…

Нарисованная любимым картина так живо встаёт перед моим внутренним взором, что я перебиваю его и продолжаю:

— О, да! Все будут сидеть вокруг нас на циновках, и слушать о том, как их родители чудили в их возрасте. Знаешь, в один из похожих семейных вечеров я узнала, что моя мама, забеременев мною, стала слышать аромат цветущей сакуры, поэтому мне дали такое имя.

— А я и не знал, что в Молдавии растёт сакура! Но услышать её аромат действительно непросто, — в голосе мужа звучит восхищение, подкреплённое поцелуем, — так значит, ты с самого начала неординарная личность?

Я до сих пор не чувствую подвоха, радуюсь комплименту и с кокетством продолжаю:

— Ну… не знаю… прям уж так и…

— А почему сидеть мы будем на циновках, а не на диванах?

— Для атмосферности! Как в детстве! Мама в центре, мы все вокруг неё, слушаем, затаив дыхание древние сказки или истории о наших младенческих и детских подвигах!

Я говорю всё это и вижу себя, своих братьев и сестёр, с восторгом слушающих маму, слышу её голос и повторяю её интонации:

— Однажды богиня солнца Аматэрасу так сильно обиделась на одного из своих братьев, что ушла в пещеру. Три долгих года просидела красавица в добровольной темнице, что она там делала?

Мы слышали не раз эту историю, но пожимаем плечами, ибо перебивать взрослых невежливо. В этот момент подходит отец, обнимает маму:

— Ну что вы, красавицы, делаете, когда на вас никто не смотрит? Собой любуетесь или вздыхаете, что никто не достоен вашей любви.

Мама улыбается и кладёт голову папе на плечо. Они вместе продолжают историю:

— Пришлось выманивать её с помощью зеркала из убежища! Ведь какая красавица не захочет посмотреть на своё отражение?

— Каори не захочет, — смеясь и тыча в меня пальцем выкрикивает мой старший брат Ичиро.

Присаживаясь в нашей спальне на постель, я чувствую, как привстаю с циновки, пытаясь стукнуть глупого мальчишку по голове, и так поглощена видением, что резонное замечание Лорана очень медленно возвращает меня в реальность.

— Но ты никогда не говорила, что Микаса означает «аромат»! — изображая обиду, говорит мой муж, прикрывая меня одеялом.

— Нет, конечно, Каори… — осёкшись и осознав свою ошибку, я целую Лорана. Появившийся из ниоткуда едва уловимый запах сакуры смешивается с запахом тела любимого мужчины; его руки медленно прогуливаются вдоль моей спины, сжимают ниже талии... Волна возбуждения захлёстывает, когда Лоран целует нежно мою шею. Вечер спасён. Но если так пойдёт и дальше…

Глава 5

Мой отпуск проходит в Монако.

— В Италии всё было занято, а покупать номер с видом во двор я посчитал издевательством, — сообщает муж, вручая билеты.

— О да, мне пришлось бы поставить палатку на берегу, чтобы в полной мере насладиться закатами.

И это действительно так: смотреть из окна на соседний дом я не люблю с детства. Точнее, не люблю, когда соседи в окна заглядывают и небылицы потом рассказывают, придуманные ими на основе увиденного.

Лигурийское море ласкает моё тело, я очень рада, что здесь нет никого из знакомых: можно молчать, размышлять и точно не проболтаешься. Каждый вечер мы созваниваемся с семьёй, я вижу беззаботные лица своих детей, активно изучающих мир, и думаю о том, что предстоит всем нам.

На Венере уже давно можно сдавать анализы, не приезжая в клинику. У нас уже давно можно вылечить практически всё, за исключением пары болезней. Сумасшествие — это «сломавшийся» ген в цепи ДНК, его легко находят и чинят, если человек или его родственники обращаются за помощью. Никто не переживает и не осуждает, всё просто: появилась проблема — решай!

Есть беспроигрышный способ: сделать полный анализ состояния своего организма. Это тоже в порядке вещей. Полная проверка перед возвращением на работу полезна. Это не больно, это не стыдно, это нормально. Я проходила её уже много раз: в детстве, до родов и после.

Это всего лишь очередной «Полный медицинско-исследовательский тест». Обычно о результатах сообщает виртуальный робот-ассистент, и в этот раз я снова слышу радостное:

— Ваш ПМИТ не показал никаких изменений: ни в гормонах, ни в генах, ни в чём. Вы полностью в пределах нормы, госпожа Мондиаль. Файлы отправлены на почту Вам и Вашему семейному доктору. Хорошего дня!

Я тупо смотрю на экран, который мгновение назад забрал моё последнее логическое объяснение происходящему.

— Я рад, что ты имеешь на руках документ, подтверждающий твоё здоровье, — говорит Миракс без тени издёвки.

— А я вот почему-то нет, —я растерянно закрываю ноутбук.

— Зря, — деловито звучит невидимый собеседник, — Ведь теперь мы можем спокойно работать, не сомневаясь в реальности происходящего.

— Реальность — это то, что можно пощупать. Вот этот ноутбук, стол, окно…

— А солнце? Ты можешь его пощупать?

— Не говори ерунды, конечно, нет, — я раздосадованно смотрю на закат, — но его все видят! А значит, солнце и другие небесные тела реальны.

— Так ведь и твои видения люди улавливают! Как запахи, например. Чем тебе не доказательство? — Миракс явно заинтересован беседой. — Картина реальности станет ещё более…

— Даже если ты прав, я всё равно не понимаю, зачем всё это, — я раздосадована тем, как изящно он опроверг мои «железные» доводы и потому не даю ему продолжить мысль.

— Чтобы изменить мир, зачем же ещё? — его удивление столь сильно, что кажется я вижу, как он приподнимает брови и плечи, разводит в стороны невидимые руки.

— Мир меняют учёные, политики… — я делаю паузу, пытаясь подобрать правильные слова, но не нахожу их, — я — просто многодетная мать, которая хочет заниматься воспитанием своих детей, а не вздрагивать каждый раз от неожиданных видений.

— Видения уже почти полностью подчинились тебе и твоей памяти, — успокаивает меня Миракс, — а воспитание подрастающего поколения с тебя никто и не снимает. Им ты тоже будешь заниматься, в часы, свободные от путешествий по жизням и от работы.

— Пока что у меня впечатление абсолютно противоположное!

— Хммм?

— Всё это появляется слишком неожиданно, и не сказать, что в подходящее время, — мой бокал с минералкой ловит закатный лучик, вроде бы не слепящий, но я на миг прикрываю глаза, открывая их уже в теле тринадцатилетней девочки.

Строгая дама в богатом кимоно устраивает мне выволочку:

— Иноуэ Каори, ты снова плавала в озере? Сколько раз тебе говорить: гейша не имеет права загорать, её кожа всегда и везде должна быть идеально бледной. Иди к себе в комнату! До следующей луны ты под домашним арестом!

Я почтительно кланяюсь и ухожу. «Подружки» радостно хихикают мне вслед: им доставляет особое удовольствие моё наказание.

В комнате опрятно и, по современным меркам, пусто: на столике тушечница, кисть, стопка бумаги, несколько свитков. Я сажусь на циновку, достаю дневник. Слёзы льются градом. Моё сознание ощущает горечь Каори от несправедливости и предательства. Так хочется обнять девчоночку, утешить, но это невозможно. Я даже не способна что-либо ей сказать, как это делает Миракс.

Я — лишь часть нервной системы тринадцатилетнего подростка.

Какое-то время мы плачем вместе, каждая о своём.

Успокоившись, Каори открывает свои записи, красивый почерк. Немного разное расстояние между символами выдаёт её волнение:

«Дорогой дневник, скажи, зачем они так? Какое им удовольствие от того, что я вновь наказана?

Я знаю: другие девочки в доме госпожи Фукуда мне завидуют... А почему? Как я повлияла на то, чтобы быть красивее и умнее их? Вот лично я, в свои тринадцать лет, что сделала для этого? Чему тут завидовать? Зачем постоянно следить за мной и подставлять? Зачем ябедничать?

Да, нам нельзя купаться в озере. А я умею и люблю плавать! Почему я не имею права тихонько сходить на пруд и почувствовать себя рыбкой? Если меня это делает счастливее, а другим никак не мешает жить, то это и не преступление!

Зачем этот запрет? Чтобы просто было за что наказать?»

Каори сжимает руки до боли, и я вспоминаю себя и сводного брата-ябеду подростками. Нет в происходящем ничего особенного: у всех детство не безоблачно… Но всё в теле Каори до такой степени напряжено, будто её нервы завязаны тугим канатом, и нет никакой возможности от него избавиться. Девочка снова плачет, а я снова оказываюсь в номере монакского отеля.

Какое-то время я сижу молча, Миракс тоже. Или это кровь так стучит в моих висках, что ничего другого не слышно? Я понимаю, что руки всё ещё сжаты, и медленно разжимаю кулаки. Ногти оставили след на ладонях. Слёзы катятся, и последние лучи солнца не могут их осушить.

— Вот видишь, опять не вовремя, — голос дрожит, но я не хочу углубляться в чувства и потому продолжаю прерванный разговор.

— И чему же видение помешало? — с интонацией въедливого старичка спрашивает то ли палач, то ли помощник Миракс.

— Я любовалась закатом, общалась с тобой…

— Оба дела никак не пострадали. Зато у тебя появилась новая информация о той, кого ты видела в зеркале, — и на это мне нечего возразить.

— О да, информация появилась, — медленно повторяю я за ним, — но что она мне даёт? Судя по убранству комнаты, всё это — дела давно минувших веков! Девочка имеет такой же независимый характер, как и я. Её страдания похожи на мои детские переживания, как две капли солёной и пресной воды. И дело не во вкусе капель! Её предавали совсем чужие люди, меня — не только они... Но я никак не могу ей помочь: машины времени пока не изобрели.

— Каори — важная фигура в твоём Пробуждении. Смотри, исследуй, размышляй.

Я жду продолжения. Безрезультатно.

Мне приходит в голову, что способ Каори осмыслить жизнь гораздо эффективнее! Я снова включаю ноутбук, создаю файл «Дневник Каори» и начинаю описывать увиденные и пережитые события. Набираю текст, не глядя, быстро, с опечатками. Нужно успеть, пока в памяти свежи чувства, и есть возможность как можно более точно подобрать слова.

В комнате совсем темно, и я решаю перечитать написанное: файл пуст. На двенадцати листах нет ни единой строчки.

Глава 6

Я беспомощно протираю глаза. Нажимаю на кнопку «вернуть». Проверяю настройки документа. Лихорадочно жму «сохранить», «закрыть», «открыть»… Без изменений: буквы не проявляются, передо мной двенадцать пустых листов.

Миракс молчалив, и я чувствую, как он спокойно-равнодушно за мной наблюдает.

А может быть все файлы так выглядят? Надежда на баг системы рушится, когда я открываю своё резюме, написанное несколько лет назад: здесь текст на месте.

— Та-а-а-к, — момент истины оттягивать бессмысленно, — что происходит, дорогой помощник Миракс?

— Я рад, что ты выбрала для меня эту функцию. Хотя «палач» звучит эпичнее, — и он удовлетворённо хихикает.

— Меня радует твоя радость, но всё-таки: куда исчез дневник?

— Пробудившийся не может делать записей о своих путешествиях, — он снова переходит на менторский тон.

— Я же только что видела Каори! Писала и читала вместе с ней!

— Каори — спящая, ей можно и нужно вести дневник. Ей важно это, чтобы однажды проснуться.

— Меня не покидает чувство, что она уже… — задумчиво произношу я. — Стоп. Ты говоришь, дневник помогает однажды проснуться?

— Всё верно, Микаса.

— Думаю, ты врёшь, драгоценный мой, — он подловил меня на доказательствах реальности, теперь моя очередь! — Множество людей ведёт дневник, особенно подростки, но нет никаких упоминаний о Пробуждении! Нигде! Я искала в интернете и проверяла по Всепланетной Базе.

— Прямо сейчас на Венере восемь процентов Пробудившихся, — тихо, будто невзначай проговорившись, произносит мой помощник и тут же безапелляционно резюмирует: — таковы правила. Спорить не с кем и не о чем.

— Почему же? У меня есть ты! — злость на впустую потраченное время и уверенность в помощи юного программиста добавляют ехидцы в мой голос.

С мыслью «Сейчас Фёдор всё посмотрит и исправит» я отправляю сыну файл. По вечерам мой любимый IT-шник чаще всего за компьютером. Я растерянно смотрю на ответ Федоса:

«Мам, шутка хорошая, но до первого апреля далековато. Здесь 0 кб, что восстанавливать? И зачем ты его со своего устройства удалила? — задумчивый смайлик, — Философия пустоты рулит! — покатывающийся со смеху смайлик».

Наши семейные компьютеры объединены в одну сеть: независимо от местонахождения мы можем заглянуть в любой из них. Феденька сделал это, чтобы оперативно спасать меня-неумёху. Да и Лоран — не гений техники.

— Знаешь, что я называю приятным бонусом? — мой проводник по древней Японии растягивает слова, изображая из себя ленивого кота.

— Миракс, не время издеваться. Сын ждёт ответа, и я не понимаю…

— Ты не понимаешь — согласен. А Федя ничего не ждёт. Информация, касающаяся Пробудившихся напрямую, не хранится в памяти Спящих дольше двух минут. Так что, хватит выдумывать объяснения.

Мой ноутбук издаёт оповещающий о входящем сообщении сигнал. Это снова мой старшенький:

«Мам, хочешь лайфхак? Если не чистить корзину, то восстанавливать файлы проще. — подмигивающий смайлик»

— Вот, видишь, — начинаю я, но новое сообщение от сына не даёт договорить.

«Мамуль, привет, а что ты в овсянку добавляешь? Кроме сухофруктов? У меня что-то не получается так вкусно — грустный смайлик»

Единственное, на что я сейчас способна, написать коротко «Молотый миндаль» и отправить.

— Вот! Видишь? — кривляется Миракс, но мне уже совсем не до него.

— Ла – а – адно, — произношу я нараспев, — от руки напишу!

В хорошем отеле всегда есть всё, что может понадобиться, так что искать ничего не приходится: бумага и письменные принадлежности на столе. Начиная, я внимательно слежу за буквами. Ура! Получается! Первая страница готова, вторая, третья. Молчание Миракса выглядит подозрительно. Я возвращаюсь в начало блокнота: пусто. Провожу пальцем по бумаге: гладко, даже следов от нажима ручки не осталось. Переворачиваю страницу и вижу, как исчезают на ней последние хвостики букв, и вместе с ними заканчивается мой бунт против правил Миракса.

— Куда они пошли? — не веря своим глазам, спрашиваю я.

— Никуда. На Венере всего восемь процентов таких, как ты. Критическая масса не набрана. Поэтому никто здесь о Пробуждении не знает.

— Здесь? На Венере? — в этот момент мне кажется, что я где-то совсем в другом месте. Там, где написанное может исчезать прямо на глазах, где предметы по своей воле превращаются из простых в драгоценные, где зеркало показывает то, чего нет. И это место находится где угодно, но точно не на моей родной планете.

— Да, Микаса, здесь, на третьей планете от Солнца, которую вы называете Венерой, — он повторяет это с несколько болезненной грустью, — вас ещё слишком мало.

— Значит ли это, что есть миры, где нас много? — во мне просыпается запоздалый интерес.

— Однозначно.

— И ты мне их тоже покажешь? — вот теперь я так сильно заинтригована, что прямо сейчас готова в дорогу.

— Всему своё время. Но что ты уже можешь сделать, так это — помочь одному из Пробуждающихся миров.

— У меня два вопроса: почему кому-то, а не своим? И как эта помощь будет выглядеть?

— Микаса, вопросы приветствуются. Но ещё более важны твои размышления над ними.

— Ты предлагаешь мне придумать, чем помогать тем, о ком я ничего не знаю?

— Твоя помощь — это дневник.

— Ты серьёзно? — произношу я по слогам, постепенно ускоряясь, — или у вас с памятью плохо, господин Миракс Нет-никакого-дальше? Может, перезагрузка нужна или перепрошивка? Или что ты вообще такое? — сарказм всегда выручал меня, но сейчас я, наверное, впервые в жизни близка к истерике. Ответ оказывается чудовищно неожиданным и столь изящным, что вся моя агрессия бесследно исчезает.

— Ты писала для себя, — ледяным тоном сообщает Миракс. — Поэтому ничего не получилось, — и более заботливо добавляет, — попробуй написать с целью помочь, и твои записи появятся в другой реальности. В той, что набрала критическую массу и готова к Знаниям.

— А…

Вопрос не успевает сформироваться, я оказываюсь посреди огромного аэропорта, его звуки оглушают: плач ребенка, гул людского недовольства, голос диспетчера, объявляющий о задержке рейса. Моё внимание приковано к табло, точнее к рейсу KLM 575 Токио – Амстердам. Время отлёта 13:45 время прилёта 10:25. Вылет задерживается. Ожидающие посадки дети балуются всеми доступными способами: три девочки разного возраста, но в одинаковых кепках играют с куклами, два мальчика заняты гоночными машинками, один ходит вперёд спиной, постоянно оглядываясь, чтобы не споткнуться.

Та, кем я сейчас являюсь, расстроена. К ней подходит мужчина в свитере серо-голубого цвета, забирает у неё планшет, вместо которого вкладывает ей в руку бумажный стаканчик. Отхлебнув капучино, девушка вздыхает:

— Опять погода не шепчет.

Мужчина обнимает её нежно, молча.

В полном недоумении я возвращаюсь назад:

— Ох и медленные же самолеты у твоих продвинутых Пробудившихся! Такое путешествие занимает полтора часа на Венере, а не три, как следует из их сломанного табло, — и, улыбаясь своей шутке, добавляю, — либо они живут в обратном порядке.

— Этот вывод ты сделала, увидев мальчика, от скуки ходящего по кругу задом наперёд?

— Версия с поломанным табло кажется мне более вероятной. Иначе как они вылетают позже, чем прилетают?

— Возможно, ты не обратила внимания на дату приземления?

— Почему же? Но тогда это уже не самолёты, а улитки. Покрыть такое расстояние за тринадцать часов надо ещё постараться!

— Ты уверена, что других вариантов быть не может?

— Люди такие же, как мы, — говорю я, загибая пальчики, — язык, на котором они говорят тоже. Названия городов одинаковые. И даже шифрование рейсов похоже! Что тут может быть не так?

— Не во всех мирах география одинакова, даже если это параллельные реальности, — со вздохом говорит Миракс, а я жалею, что он меня не перенёс на урок географии. Тогда мне удалось бы избежать этого неприятного чувства, которое сейчас прожигает меня каплями неуверенности в себе.

— Ты тоже сможешь перечитывать свои записи. Но только ты, — звучит ответ на незаданный вопрос.

Глава 7

«Если вы думаете, что у меня получилось с первого раза, то сильно ошибаетесь. Привычки менять нелегко! А я привыкла писать для себя, для своего осмысления или чтобы выгрузить на бумагу мучающую меня мысль и забыть о ней. Переписка с клиентами, партнёрами не в счет: цель у неё одна — выгода, иногда обоюдная.

Здесь же нужно писать и понимать, что делаешь это в первую очередь для других, абсолютно незнакомых тебе людей. Ты понятия не имеешь, что для них может быть важным, а что нет. Ты не можешь писать всё, что приходит в голову, без соблюдения логических связей. Но и манипулировать мнением невидимых читателей негоже: ты не знаешь ничего об их мире, об их ценностях. А то, что ты заодно что-то для себя поймешь — твоя личная победа и радость. Тех, для кого ты пишешь, это не касается. Ведь ты даже не знаешь, в каком виде дойдут до них твои письмена.

Прошёл не один месяц с тех пор, как мой дневник по-настоящему появился.»

Задумавшись над тем, что ещё мне важно сообщить в предисловии к нему тем далёким незнакомцам, я выглядываю в окно. Тихо, как в сказке, падает снег, солнышко ярко искрится на ветвях по-зимнему белых деревьев. Откуда ни возьмись, появляется воробей, усевшись на ветку, и тем самым устроив себе снежный душ, он потешно машет головой.

Это движение переносит моё сознание в японскую весну. Семилетняя Каори стоит на пригорке, с улыбкой и благоговением наблюдает за цветущей сакурой. Бело-розовые листья медленно падают с дерева, ветер несёт их в своём ритме туда, куда считает нужным. Малышка пританцовывает в такт, и только тут я понимаю, что она не одна, за левую руку её держит отец, за правую уже знакомый мне Ичиро, других членов семейства я не успеваю рассмотреть. Отец хитро спрашивает:

— Ну, кто первым добежит до дерева?

— Я – я – я, — многократно и разноголосо звучит уже на бегу. Я чувствую ветер в волосах, радость во всём теле и ту самую всепоглощающую любовь ребёнка, которую ни с чем невозможно ни сравнить, ни спутать.

И вот уже все мы стоим под деревом, запыхавшиеся и довольные собой, восхищаемся красотой природы. Внезапно на ветку надо мной садится птичка, вызывая тем самым дождь бело-розовых листьев. Я расставляю руки в стороны, закрываю глаза и оказываюсь снова в Швейцарии.

Нехотя я возвращаюсь в задуманную преамбулу.

«Как менеджер по продажам, я очень хорошо знакома с различными техниками влияния и всегда интуитивно знала, какую из них применить. Клиентоориентированность — мой конёк. Но с Мираксом это не работало: как только я прибегала к своим профессиональным шаблонам, (а первое время это происходило каждые несколько предложений), всё тут же исчезало.

Моя профессиональная направленность на результат подводила особенно сильно: привычка «закрыть сделку» и только тогда переходить к следующей здесь неприменима!»

Рядом с Мираксом у меня нет чёткого плана действий, зато видения действительно «подчинились»: теперь я реже вздрагиваю наяву от резкого проблеска памяти. Всё происходит во сне, если это можно так назвать; я живу своей обычной жизнью, работаю, занимаюсь детьми, общаюсь с мужем, друзьями, соседями. Ночью, когда все ложатся спать, я тоже иду в постель. Моё тело отдыхает и прекрасно себя чувствует, пока мой разум путешествует по древней Японии. Это не сон. Это другая реальность, в которой я живу жизнь гейши по имени Каори Иноуэ.

Я постепенно привыкаю к манере Миракса появляться и исчезать в самые неожиданные моменты, учусь с ним общаться. Но кое о чем я до сих пор не имею ни малейшего понятия:

— Миракс, а всё-таки, какова наша цель?

— У разных людей разные цели, — разъясняет он так, будто говорит с маленькой девочкой.

— Миракс, зачем я так детально изучаю жизнь Каори?

— Ты обязательно узнаешь, и сама поймёшь, вот увидишь!

Глава 8

В течение трёх спокойных лет я близко знакомлюсь с жизнью Каори в школе госпожи Фукуда, приобретаю важные для гейши навыки. Я и сама не замечаю, как в нашем доме появляются сделанные мною икебаны; когда воскресенье превращается в день чаепития по-японски. На все вопросы я уклончиво отвечаю:

— Интернет — прекрасный помощник для тех, кто желает чему-то научиться.

С каждой ночью я всё лучше узнаю характер Каори, который во многом походит на мой. Лишь несколько раз я вижу её в родном доме с братьями и сёстрами: девять детей, любящие мать и отец…

Каори — одна из старших, и я до сих пор не понимаю, почему она не с ними. Почему такая дружная семья позволила ей эту «карьеру»?

В какой-то момент различия между мной и Каори перестают существовать:

— Миракс, помнишь, у меня в самом начале было ощущение, что Каори пробудилась?

— Конечно, Микаса. Теперь ты видишь, что это не так?

— Теперь… я…, — мне очень странно говорить это. И ох, как хочется услышать опровержение, поэтому, набрав побольше воздуха в лёгкие, я произношу, — теперь я думаю, что она — это я. И всё, что ты мне три года показываешь, поможет не только тем неведомым мирам, но и мне.

Затаив дыхание, я жду.

О, пусть Миракс не станет увиливать от предложенного мною диалога и я, наконец-то, узнаю правду! Получу хоть какую-то измеримую цель моих ночных путешествий.

— Да, Микаса, Каори и ты — одна личность, — он замолкает, давая мне время осознать.

Нет никаких «молодец», «ты справилась раньше других», «я рад и доволен твоим прогрессом». Никогда и никто не хвалил меня, не гордился мной. Тишина звенит и наполняет меня надеждой, что это сделает Миракс, но он просто продолжает после затянувшейся паузы:

— Хорошо, что ты это осознала. Теперь мы можем перейти на следующий уровень.

— На следующий уровень чего? — от досады я чуть не кричу. Менеджер внутри меня бунтует, как Каори перед необоснованными запретами госпожи Фукуда.

— Цель Пробудившегося: понять, принять и простить.

— Всего-то? Я поняла, что я — Каори. Прямо сейчас я принимаю это, как факт. И я прощаю всех, кто причинял мне боль в той жизни! Ура! Готово! — нервный смешок вырывается вместе с последними словами. Чует моё сердце: будет не так легко.

— Всё это было прелюдией, моя дорогая Микаса. Ты видела лишь детство и отрочество знаменитой гейши, — не обращая внимания на мой вдохновенный спич, говорит Миракс, — теперь можно заглянуть в будни взрослой Каори.

Я открываю рот, чтобы высказать своему проводнику всё, что думаю о нём, но вместо этого слышу заботливый голос Лорана:

— Милая, что с тобой?

— Ничего, родной, я тебя разбудила?

— Ты так кричала «На следующий уровень чего?», что весь дом могла разбудить!

— Да, кошмар какой-то приснился, — я пытаюсь отмахнуться.

— Любимая, ты часто разговариваешь по ночам с тех пор, как вышла на работу. Госпожа Фукуда — ваш новый привередливый клиент?

Вот это поворот! Я-то живу и думаю, что всё шито-крыто!

Я абсолютно не знаю, что сказать мужу, растерянно хлопаю глазами. Я очень не хочу врать. Потому что я не умею делать это убедительно. Потому что я не могу обманывать того, кого люблю. Лоран расценивает моё молчание по-своему:

— Микаса, может быть, тебе стоит взять длительный отпуск или уволиться? Наш новый салон в Берне уже приносит хорошие доходы, финансовых проблем не предвидится. Тебе необязательно работать, — муж нежно гладит мою руку, подтверждая свои слова жестом «мы справимся, всё будет хорошо!»

— Спасибо, родной. Наверное, ты прав: мне стоит взять тайм-аут. И начну с больничного, да?

Мы целуемся под мелодичную трель будильника. Лоран доволен.

Я улыбаюсь и радуюсь тому, какой у меня чуткий муж.

Я радуюсь тому, что врать не пришлось: лишь промолчала и не опровергла выдвинутые любимым предположения. Как только Лоран выходит из спальни, я гневно обещаю своему проводнику:

— Так вот, значит, как «видения подчиняются»? Так вот, значит, как «информация не хранится дольше двух минут»? Ну, Миракс, мы сегодня побеседуем! Только детей в садик соберу!

— И больничный взять не забудь, — заботливо напоминает невидимый помощник.

Вступать в полемику некогда: пора будить близнецов и готовить завтрак. Собственно, всё это может делать наш умный дом, но в нашей семье человеческое тепло ценится гораздо выше сэкономленного времени. Федос, конечно, давно просыпается сам, а мы с Лораном будим великолепную четвёрку. Я обожаю эти утренние часы, когда малыши так умильно стараются подольше не вылезать из постели.

Первым делом я иду на кухню и включаю скороварку. Сухофрукты нарезаны, овсяные хлопья засыпаны, поэтому всё, что мне нужно — залить смесь молоком и нажать на кнопку старта. Масло и мёд каждый добавит по своему усмотрению. Подготовкой мы занимаемся по вечерам, все вместе: ищем рецепты (если есть желание чего-то новенького) или нарезаем – складываем в ёмкость то, что утром станет вкусным началом нашего дня.

За завтраком я обращаю внимание на семейную галерею. Кухня — место, где мы чаще всего бываем, поэтому мы давно и единогласно решили разместить свидетельства наших побед и дружбы именно здесь. Да и места предостаточно: слева (если зайти с улицы) стоит встроенная мебель и техника, прямо по курсу огромные видовые окна с горным пейзажем и выходом во внутренний дворик, в центре комнаты наш обеденный стол, большой и уютный. Стену напротив рабочей мы специально покрасили в белый цвет, чтобы фото не терялись и не контрастировали с интерьером, выполненным в оттенке «нежный персик». Хотя, если честно, это скорее намёк на нежный персик, эдакий почти прозрачный тон, будто лучи солнца слегка коснулись нашей кухни.

Каша вываливается из моей ложки назад в тарелку:

— Что здесь делает портрет Каори? — я не понимаю, в какой реальности сейчас нахожусь.

— Ты сказала, что это наша пра-пра-пра-прабабушка, — уверенно отвечает Аюми, уплетая овсянку за обе щеки.

— И что мы должны знать всех, — добавляет Даниил.

— Мам, а где портреты наших дедушек и бабушек? — заинтересованно вклинивается в разговор Ян.

— А я предупреждал: не надо семейные фото разбавлять портретами, но папа не послушался! — авторитетно заявляет Фёдор, — теперь вот неразбериха полная.

— Федь, а ты дедушку Кенджи знал? Каким он был? — Аюми особенно интересно всё, что связано с Японией, — ты на него похож?

— Дедушку Кенджи я не видел ни разу, а остальных моих родственников рекомендую и не встречать. Благодарю за завтрак. Буду поздно, футбол.

Фёдор, как и я, не любит вспоминать жизнь в Молдавии, он решительно встаёт из-за стола, целует нас с Лораном в щёчки и исчезает за дверью.

Для меня всё происходит, как в замедленном кино. Очнувшись в последний момент, я говорю вслед за Лораном:

— Пусть твой путь будет счастливым и komm gut nach Haus[1], — наше традиционное японско-немецкое прощание с Федей.

— Послушного мяча! — кричат вдогонку мальчишки.

— Пап, а почему только мамин рисунок здесь? — вопрос Даньки заставляет меня порадоваться, что адресован не мне.

— Когда уже наши сюда попадут? — интересуется Жюли, — мы же тоже старались! Всё делали, как мама!

— И вместе с ней! — добавляет жару в печь моего непонимания ситуации Ян.

— У вас есть личная Аркадная галерея, а у мамы нет, — дети издают разочарованный стон, а Лоран продолжает, — ваша галерея занимает весь коридор первого этажа. Мама сегодня дома и вызовет электрика, чтобы установить подсветку на картины.

Я молча улыбаюсь, пока в моём мозгу кружится «Малышня рисовала вместе со мной… а я рисовала во снах… Возможно, я ещё не проснулась? Допустим. Тогда Лоран ничего не спрашивал о госпоже Фукуда, и сейчас прозвенит будильник. А что, если сбегать в коридор? Или лучше ущипнуть себя?»

— Как в настоящей галерее? — акцентируя каждое слово, спрашивает Аюми.

Лоран утвердительно кивает и многозначительно подмигивает:

— Я обо всём договорился! Дядя Поль уже сделал проект.

— Ух ты, а открытие тогда на выходных, да? — Жюли и Аюми радостно хлопают в ладоши.

— И бабушку с дедушкой пригласим! — для подтверждения своих слов Ян поднимает указательный палец вверх.

— И друзей! — Даниил повторяет жест брата.

— Всех пригласим! На выходных! А сейчас марш собираться в садик!

Дети уходят, активно обсуждая грядущее мероприятие, я провожаю их молчаливой улыбкой. Близнецам всего по четыре, но они развиты не по годам.

Прекрасный сон! Гораздо лучше древне-японских.

Когда Лоран обнимает меня, я понимаю, что таких тактильных снов не существует, и замираю от внезапного озарения.

— Любимая, ты же не расстроилась? Недавно мы обедали с Полем Дюруа.

— Это который держит галерею в Мюнхене? — понятия не имею, зачем задаю этот глупый вопрос, ведь мне прекрасно знаком друг детства моего мужа.

— Да. Я рассказал о нашей домашней школе живописи, он захотел увидеть ваши рисунки. Ты же знаешь, он всегда в поисках новых талантов. Вчера в обед я выполнил его просьбу…

— Что можно заработать на картинах четырёхлетних малышей? — перебиваю я со смешанными чувствами: удивление, досада и что-то сложно определимое, сосущее под ложечкой.

— Не скажи! Таланты надо развивать. Так что сделать нашу Аркадную галерею по образу и подобию настоящих салонов — прекрасная идея, которую Поль предложил и помогает воплотить. Но сейчас не об этом! Господин Дюруа был поражён твоей работой, спрашивал: «Где ты взял «Цветок, переживший Зиму»? Лучшей копии этого автопортрета просто невозможно себе представить!». Денег предлагал, но мы же не обсуждали продажу…

У меня хватает самообладания не орать и ничего не уточнять, я улыбаюсь и киваю:

— Конечно, милый, ты у меня сокровище!

Лоран нежно обнимает и шепчет на ушко:

— Это ты у меня сокровище!

Меня обдаёт двойным жаром; волна возбуждения от поцелуев мужа не перекрывает ужас осознания: школа живописи в доме гейш госпожи Фукуда существует не только в снах. Со стены на меня смотрит портрет Каори — автопортрет Цветка… Зимы? Весь задний фон — цветущая сакура… столь сильно любимая в Японии… столь сильно любимая мною… Не может быть! Я не могла! Я же не видела её… себя… взрослой…

Мысли разбегаются, как крысы с тонущего корабля. Я не могу схватить ни одну из них, чтобы создать хоть какой-то план действий. Как это часто бывает, на помощь приходит муж:

— Милая, не забудь позвонить на работу и врачу! С электриком я уже связался, план работ у него будет от Поля, тебе лишь останется его впустить и не выпускать, пока он не закончит.

Я улыбаюсь шутке мужа и утвердительно киваю: на большее я сейчас не способна.

Пять поцелуев — пять прощаний — звенящая тишина — пустота в голове и душе.

Три года я не замечала, как сны просачивались в реальность.

Три года моя прошлая жизнь тихо и методично обустраивала мою нынешнюю, развешивая по стенам свои автопортреты.

Что-то Миракс говорил сегодня о буднях?

[1] Хорошего тебе возвращения домой / Вернись домой хорошо

Глава 9

В моменты душевного раздрая я хожу. Это не спортивная ходьба, не хайкинг, ничего такого. Я сбрасываю эмоциональное напряжение через движение, и в такие моменты самое правильное — не мешать мне. Эта особенность известна всем домочадцам, и никто не посягает на моё право злиться молча.

Домашние роботы тихо проезжают мимо по своим уборочным делам, а я нарезаю круги по нашему саду. Горные пейзажи успокаивают, как бы говоря: «А что ж ты хотела? Ты ведь знала? По одежде и утвари видела, как давно ты живёшь! Чем старше человек, тем сильнее его привычки». Им вторят растения: «Уже апрель! Мы все пережили Зиму! И ты её пережила! Возрадуемся солнцу и теплу, сестра!»

Тело, находясь в движении, убирает и перерабатывает злость, превращая её в желание разобраться. Агрессия в любом случае не приводит к положительным результатам. Никогда и никого! Теперь я могу утверждать это с позиции двух жизней.

Вернувшись в дом, я прохожу через галерею детских рисунков в гостиную, где обнаруживаю мольберты: именно так они располагались в моих снах в школе госпожи Фукуда. Посередине стоит большой, учительский. На нем сейчас набросок очередного женского лица. Его черты мне ни о чём не говорят, но я уже понимаю, что это ещё один автопортрет. Четыре мольберта поменьше тоже с эскизами. Снежные вершины, видимые из окон, цветущее дерево, озеро и облака на закате. Там, во снах, похожие рисунки делали воспитанницы госпожи Фукуда. Конечно, девочки были постарше, мазки у них поувереннее, да и горы не Альпы. Передо мной же милые детские каракули, в которых лишь я могу прочесть то, о чём сейчас говорю.

Возвращаюсь в коридор; рассматриваю всё, что так долго происходило со мной, моими детьми, в моём доме, но мимо моего сознания. Здесь есть многое из того, что изображали мои японские «подруги», подписи только другие. На каждой картине стоит по одной букве: Я – это Ян, Ж – Жюли, Д – Даниил. И как-то особняком стоят картины от А – Аюми. Их я не помню из снов, но и девочек в школе было гораздо больше, чем четыре. Интересно. Хотя с гораздо большим удовольствием я почитала бы об этом в книге.

Отправив электронные письма на работу и доктору, я делаю себе кофе с молоком, открываю любимую шоколадку и, уютно устроившись, задаю компьютеру свой первый на сегодня вопрос:

— Каори Иноуэ в истории.

Искусственный интеллект, как всегда, оперативен и точен:

По вашему запросу ничего не найдено. Возможно, вы искали…

— Нет, я чётко знаю, что ищу! Проверим по Всепланетной базе живущих.

Каори Иноуэ, 5 месяцев от роду, место жительства Нидерланды…

— Люди в столь нежном возрасте не способны организовать реалити-шоу. Тогда ищем Цветок Зимы.

На экране тут же возникает справочная информация:

Возможно, вы имели в виду:

Эдельвейс

Подснежник

Морозник

Цветок, переживший Зиму

— О, вот так называется мой портрет!

Щелчок мышки. Статья найдена. Открываю и оказываюсь под тем же вишнёвым деревом, что висит сейчас на нашей на кухне. Шок проходит довольно быстро, и я нахожу в себе силы рассмотреть без страха.

Каори без макияжа. Глаза прикрыты, но есть полное ощущение, что она внимательно следит сквозь ресницы за тем, кто находится по эту сторону картины. Небесно-голубое кимоно, цветы сакуры в иссиня-чёрных волосах, фигура выражает какую-то царственно-небрежную покорность. Надпись внизу гласит:

«Художница, известная как «Цветок, переживший Зиму» — знаменитая гейша эпохи Кэйва, фаворитка императора Масумото. Предположительно отравлена по приказу императрицы в 17 году эпохи Кэйва».

На некролог я реагирую в обратном порядке: как цунами приходят судороги. Их сменяет резкая боль в животе. Затем я чувствую внезапную сухость во рту, постепенно сменяющуюся чрезмерной сладостью. Дыхание медленно восстанавливается. Боль отпускает… яд эпохи Кэйва покидает моё тело, не причинив вреда.

Придя в себя, я обращаюсь к Мираксу:

— Послушай, а это обязательно?

— Что именно? — он заботлив, будто чувствует всё то же самое, что и я только что.

— Мне обязательно знать ТАК подробно, как умерла Каори?

— Тебе обязательно знать ТАК подробно всё, что ТЫ когда-либо делала, — он выделяет слова «так» и «ты», будто показывает на меня пальцем.

— Значит, всё же палач, — задумчиво произношу я и тут же перевожу разговор на другую тему, не желая слышать ни подтверждений, ни опровержений, — а как насчёт будней Каори?

— Я свои обещания сдерживаю, госпожа Мондиаль, — Миракс вновь переходит на церемонный тон.

— Кстати, об обещаниях. Что ты там утверждал по поводу информации, не хранящейся у Спящих? — Я произношу это так же медленно, как только что проживала отравление. — Почему мои дети рисуют то, что столетия назад изображали в школе госпожи Фукуда?

— Они жили с тобой вместе и… — его голос звучит как-то обречённо, возможно, он копирует меня?

Я не даю ни себе додумать эту мысль, ни Мираксу закончить его фразу:

— У меня четыре близнеца, пять детей и всего две девчонки, а гейшами были исключительно женщины! — чеканю каждое слово, чтобы добавить им вес.

Всё произошедшее столь ненормально, что я начинаю читать лекцию по истории Венеры, с каждым словом всё больше распаляясь:

— Пожалуй, не лишним будет уточнить, что в те далекие времена гейша — женщина падшая. Во-первых, потому, что она много знает, иногда даже больше, чем мужчины; а это уже крамольно, ведь место женщины — кухня. Во-вторых, мужчины платят ей и ока-сан[1] за общение. В постель гейша пойдёт лишь с одним, с тем, кого укажет ока-сан, и останется ему верна. Если, конечно, он не передумает и не сменит её на кого-то помоложе – поинтереснее. Тогда брошенная гейша переходит в ейши, иными словами, обычные проститутки, вот их открыто презирают.

Как бы там ни было, добропорядочные люди не здороваются ни с гейшами, ни с ейшами. Все они считаются падшими, но ненависть к первым сильнее. И знаете почему? Ведь гейша имеет не только тело чужого мужа, она занимает бОльшую часть его мозга.

Мысли обо мне делают вашего мужа мечтательным, даже если он и не спит со мной. Вы знаете, чем вызвано его хорошее настроение. Вы точно понимаете, что с вами он живёт потому, что так положено. Рамки приличия. А ко мне он бежит… Нет! Ко мне он летит на крыльях. Это я, гейша, делаю его счастливым, а не вы и не ваши совместные дети. Разве такое можно простить?

Хорошо хоть, что законом запрещено гейшам рожать, иначе ревнивые жёны подсылали бы чаще к соперницам убийц. А так... Общество считает, что богатый мужчина имеет право на развлечения и игрушки, поэтому гейши существуют.

— Здравствуйте, Каори-сан. Ваш слог безупречен. К сожалению, Ваше наследие утрачено: дневники и картины сожжены; Ваш садовник сумел сохранить лишь один Ваш автопортрет, — это замечание Миракса не сразу доходит до моего сознания.

В запале я продолжаю:

— Кстати, у нас и сейчас есть гейши и ейши, повсеместно. Не могу точно сказать, как это теперь организовано, но не думаю, что кардинально иначе по сравнению с моим давним воплощением, — и только тут до меня доходит, что факт принят окончательно: я — Микаса Мондиаль — Каори Иноуэ — Цветок, переживший Зиму.

Поняв, чей дневник я только что цитировала, я кладу в рот очередной кусочек шоколадки. Даю себе время и возможность насладиться ею и лишь, когда она полностью тает во рту, устало и обречённо продолжаю:

— Мои дети — те самые «подруги», что радовались, предавая?

— Да.

Ответ, как опадающий осенний лист, проходит сквозь мои уши, гулко раздаётся в голове; многократно повторяясь, рассыпается смехом: «А ты думала, предательства закончились? Ха-ха-ха!»

Нежно-весёлая мелодия, выбранная нами для звонка в дверь, вырывает меня из этого кошмара. На экране домофона добродушный толстячок в ярко-зелёном комбинезоне с канареечно-жёлтым чемоданчиком:

— Здравствуйте, я — Джузеппе Смит, электрик от Поля Дюруа.

— Здравствуйте, господин Смит, рада вас видеть, — говорю я, встречая его на пороге.

Дежурная улыбка даётся гораздо проще, чем когда бы-то ни было, за что я мысленно благодарю школу госпожи Фукуда и себя — Цветок, переживший Зиму.

[1] Владелица школы гейш, дословно с японского «матушка»

Глава 10

Англо-итальянец Джузеппе Смит — весельчак и балагур. Весь первый этаж заполнен его голосом:

— Госпожа Мондиаль, как же у вас уютно и сердечно! Такую ауру не в каждом доме встретишь!

— Ой, какие волшебные рисунки делают ваши дети, госпожа Мондиаль!

— Близнецы? Четырёх лет от роду? Ни за что не поверю!

— Госпожа Мондиаль, а стремяночка у вас найдётся?

— А можно у вас водички попросить, госпожа Мондиаль?

Электрик умолкает лишь тогда, когда пьёт воду и соединяет провода. Конечно, можно его оставить на попечение домашних роботов, но мне нужна эта болтовня ни о чём. Мне очень нужно отвлечься, и господин Смит прекрасно справляется с обоими делами. Мы общаемся на всякие повседневные темы. Время летит незаметно, и вот уже открывается входная дверь: няня заводит великолепную четвёрку в дом.

— Выздоравливайте, госпожа Мондиаль. До свидания. До завтра, — госпожа Блюменталь вежлива и спокойна, как всегда. Она никогда не вмешивается в наши дела, не лезет с расспросами, она сделала уход за детьми своей профессией ещё во время обучения в школе. Сейчас ей около шестидесяти, о чём вряд ли кто догадывается: лицо без морщин, обрамлённое короткими рыжими волосами, спортивное телосложение, элегантный костюм цвета кофе с молоком, но главный акцент берут на себя её внимательный взгляд и задорная улыбка.

— Ой, что ж вы промолчали-то? Я бы вас не дёргал по пустякам! Вам же, наверное, прилечь надо было, — электрик в растерянности, — я завтра сам всё доделаю. Простите, пожалуйста.

— Не переживайте, господин Смит, я благодарна вам за приятную беседу и вашу работу. Завтра доделаем в том же ритме, что и сегодня, — подмигиваю я толстячку на прощание.

Малышня уже переоделась в домашние наряды и собирается в гостиной. Стиль наши джинсоманы любят один, но у каждого свои цвета: Данечка, родившийся первым из четвёрки, предпочитает синий и зелёный, Ян любитель оранжевого и голубого, Аюми — младшенькая, ниже всех ростом, выбирает серые и сиреневые вещи, а эмоциональная Жюли всегда в розовом с обязательными вкраплениями фиолетового. Бывает сложно найти одну и ту же модель в их любимых цветах, но мама Лорана прекрасно шьёт, чем помогает нам избежать «нарядных конфликтов», как называет Фёдор капризы малышей, связанные с одеждой.

— Мам, а что, наша галерея не готова? — немного расстроенно спрашивает Ян, усаживаясь на недавно купленную софу цвета пыльной розы, его оранжевая футболка создаёт довольно яркий контраст не только с диваном, но и с общим настроением детей.

— Ещё нет. Но у меня есть прекрасная идея, чем заняться этим вечером! — тон у меня заговорщический.

— Мы хотели бабушку с дедушкой приглашать, — поддерживает меланхоличное настроение Жюли, наливая себе воды из кулера, — а теперь что? — Юлюшка оттопыривает нижнюю губу, становясь похожей на капризную принцессу в розовом платье.

— Во-первых, на открытие настоящих галерей делают открытки-приглашения, а не звонят, — назидательно сообщаю я. — Во-вторых, до субботы есть ещё три дня, и мы всё успеем, — я слегка понижаю голос, — а, в-третьих, — я молча наслаждаюсь детским интересом, но паузу не затягиваю, — предлагаю нарисовать портреты бабушки и дедушки!

— Для нашей галереи? — спрашивает Даниэль, выбравший сегодня зелёные шорты и белую футболку.

— И им в подарок! — я не скрываю триумфа, считая идею гениальной.

— Чур я рисую бабушку Августу! — кричит Ян, вскакивая с дивана.

— А я чур, дедушку Ива! — перекрикивает его Жюли, подпрыгивая и роняя пустой стакан. Домашний робот немедля выезжает из своего угла, спеша на уборку.

— Я тоже дедушку Ива хочу! — Аюми никогда не даст спуску и всегда получит своё, серый комбинезон в чёрную и ядовито-жёлтую полоску подчёркивает характер нашей главной зачинщицы самых больших шалостей.

— Данечка, надеюсь, ты планировал бабушку Августу рисовать? — я знаю, что это так, но не могу не спросить сына.

— Ага, — понурив голову, произносит Даниэль, стоящий ближе всех к мольбертам.

— Вот и чудесно! У нас получается по два портрета бабушки и по два дедушки. Никаких копий! Все подлинники! Считалочкой выберем, какие из них в подарок, а какие останутся висеть в нашей Арочной галерее!

— Ура! — четыре голоса сливаются в один победоносный крик, и на секунду мне слышится в нём, тот самый ехидный смешок японских «подружек». Взмахом головы я возвращаюсь в домашнюю реальность, и чувствую, как во мне вежливо улыбается Каори:

— За работу!

Я не успеваю определить, какие чувства и смыслы вкладывает в свой шёпот Миракс:

— Всё только начинается, Микаса-сан.

— Мам, а ты кого рисовать будешь? — Аюми очень любит организовывать, вот и сейчас готова дать мне дело.

— Вы пока приступайте, готовьте рабочие места, а я схожу за фотографиями, — уклоняюсь я от ответа.

— Нет, мы будем как ты, по памяти рисовать! — решение Дани горячо поддерживается остальными, я же тихо радуюсь тому, как легко они забыли о дедушке Кенджи.

Близнецы возятся с кисточками и красками, я тихонько выхожу из комнаты: пора готовить ужин. Смех «подружек», чьи имена прочно стёрты из моей памяти, становится громче в коридоре. Оно и к лучшему: я не хочу узнать, что их звали хоть как-то похоже на наших детей.

Вместо кухни я попадаю в цветущий японский сад. Каори, то есть мне, тринадцать, и это наш первый пленэр. Все внимательно слушают госпожу Фукуда, которая объясняет, что и как рисовать. В момент, когда пора приступать к выполнению задания, кто-то толкает меня в спину. Я оступаюсь и переворачиваю свой мольберт, стоящий слишком близко к учительскому. Взрыв подросткового смеха оглушает. Его перекрывает строгий голос госпожи Фукуда:

— Тишина! Что за невоспитанность? Иноуэ Каори, прибери всё. Принеси новые краски и холст. Ты нарисуешь десять эскизов вместо одного.

В глазах нашей хозяйки ледяной холод, её голос подобен снежному бурану, обрушившемуся на одинокую путницу: госпожа Фукуда недовольна именно мной. Остальные — фон, им она улыбается своей тёплой красивой улыбкой. Я же прячу злость, опуская глаза, но забываю о приличиях, что не ускользает от внимательного взгляда ока-сан:

— Где улыбка? Твоя неуклюжесть — не повод злиться и портить людям настроение.

— Она никогда не улыбается нам! — кричит кто-то из воспитанниц.

Я – Микаса тоже никогда не считавшая правильным улыбаться всем подряд, заставляю Каори выпалить (или это просто ощущается так?):

— Как моя улыбка или её отсутствие может влиять на настроение окружающих?

— Попробуй и узнаешь, — многозначительно говорит госпожа Фукуда, постепенно исчезая вместе с садом.

Я обнаруживаю себя на кухне, прислонившись спиной к окну. Интересно. Возможно, такое наказание, повторяясь, сделало из Каори талантливую художницу? В моём детстве была история, отдалённо напоминающая эту: я выпросила у бабушки краски, дедушка сделал подобие мольберта, и я тут же побежала с этими сокровищами на улицу. Вокруг собрались соседские ребятишки, я взмахнула кисточкой… Но пролетающая мимо птичка, оставила свой автограф на белом листе раньше меня. Взрыв детского хохота я бы, наверное, пережила, но как раз в этот момент во дворе появилась моя мама со словами:

— Японское отродье. Руки не из того места у тебя растут, а туда же: живопись подавай! Нет бы заняться полезными делами!

Воспоминания накладываются одно на другое, становится нестерпимо больно. Я закрываю глаза, глубоко дышу.

— Теперь понимаешь, как сложно прощать? — Миракс не издевается, он констатирует факт, но нарастающий шум в гостиной заставляет открыть глаза.

Слёзы тихо капают, будто слепой дождик идёт.

Я не хочу ни о чём думать.

Я не хочу ничего вспоминать.

Боль ещё здесь, она требует осмысления, но детские крики чётко показывают: не время.

Я успеваю принять и воплотить в жизнь решение о том, что ужином придётся заняться Лорану, отправив на ходу SOS-смску. В гостиной жаркий спор, грозящий превратиться в драку. Ян и Жюли часто не могут договориться друг с другом. В такие моменты Даня, как и положено старшему, старается всех примирить. Аюми у нас либо зачинщица, либо наблюдательница. Сейчас второе, а это означает, что она не имеет отношения к ситуации.

— Мамочка, они опять дерутся! — жалуется Данька, не в силах успокоить брата и сестру.

— Не правда! Это всё она! — лицо Яна в краске, как и его светлые шорты, на футболке пятен не видно.

— Ничего подобного! Ванька помешал мне рисовать! Испортил мою картину! — Жюли всхлипывает, её щёчки такие же розовые, как платье.

— Ничего я не портил! Я просто хотел посмотреть, и краска с кисточки упала.

— Ага, целая куча коричневая! Знаешь, это как называется?

— Дети, остановитесь! Раз, два, тишина!

— Да всё равно у нас ничего не получалось по памяти, — спокойно сообщает Аюми, — мы тебя хотели звать. Фотографии где?

Глава 11

Нам с Лораном повезло не спорить при выборе детских имён: каждому досталось по одному мальчику и по одной девочке для называния. Желая подчеркнуть многонациональность нашей семьи и почтить предков, мы выбрали французское Жюли, немецкое Ян, русское Даниил и японское Аюми. Но в целом, только Аюми никак не переделывается ни на французский, ни на русский, ни на немецкий манер. А вот Жюли у нас иногда Юлька, Ян – Ванюша, Даниил – Даниэль. По настроению, так сказать.

— Янчик, марш в душ и переоденься после того, как умоешься, — говорю я, держа в объятиях заплаканную дочь, — Юлюшка, мы обязательно придумаем, как исправить твою картину. Даня, Аюми, приберите здесь.

— Мы не роботы, — упрямство в голосе и позе Аюми выглядит несколько знакомо, но углубляться в тему некогда.

— Роботы не дотянутся до мольбертов, не вымоют кисточки, не выльют воду из стаканов, — говорю я строго.

Даня уже принялся за дело. Внезапно Жюли спрыгивает с моих колен. Ещё мгновение и она срывает свой лист, следом рисунок Яна, и яростно рвёт их в клочья, приговаривая:

— Нечего тут исправлять! Не хочу! Не дам! Никому!

Мне чудится улыбка на устах Аюми, гадкий смешок в словах Жюли, торжество в позе Даниила... С моих губ уже готово сорваться то, что я сама никогда не любила слышать: «Да что ж это за дети такие?», но в дверях появляется Лоран и спасает ситуацию:

— О, как у вас тут весело! А кто кушать хочет?

Ян как раз выходит из ванной комнаты, и четыре «я» радостно оглашают дом.

— Значит, я правильно заказал столик в «Пиратском клубе»? — Четыре «да» заставляют нас, родителей, улыбнуться.

В этом заведении есть всё, что нужно: вкусная еда, аниматоры и развлечения для детей. Мы все любим там бывать, даже Фёдор никогда не против «поностальгировать о своём детстве» в «Пиратском клубе».

— И кто же быстрее всех переоденется и будет готов к поездке? — глаза Лорана полны любовью.

Великолепная четвёрка уже у домашнего лифта. Ссора забыта, братья и сёстры обсуждают предстоящий ужин.

— Выглядишь не очень отдохнувшей, — Лоран озабоченно дотрагивается до моего лба, — температуру мерила?

— Нет, думаешь, стоит? — спрашиваю я, кладя голову на плечо любимого. — Почему-то мне такое не приходило в голову.

— Ты же взяла больничный? — уточняет Лоран, нежно гладя меня по волосам.

— Да, написала доктору о своей общей усталости. Ответ пока не читала. Собственно, рекомендации его известны, но поспать не удалось. Приятная беседа с электриком…

— Милая, давай ты лучше уволишься, чем станешь нарушать рекомендации врача? — Лоран возмущённо-озабоченно треплет меня по щеке, и я чувствую себя маленькой девочкой.

— Ты прав. Что-то я безответственно подошла к вопросу. Исправлюсь, — у меня нет ни малейшего желания спорить, и есть смутная надежда, что моё путешествие с Мираксом закончится быстрее, если я не буду работать.

Лоран не успевает ничего ответить: из лифта выходят наши дети с вопросом:

— А Федя где ужинать будет?

— А Федя сказал, что поужинает с друзьями.

По дороге в ресторан мы поём песни и обсуждаем, что будем заказывать.

Атмосфера пиратского корабля, перенесённая в это популярное семейное заведение, всегда меня завораживает. Сегодня она ещё и немного снимает накал моих страстей. Миракс помалкивает; и я, постепенно успокаиваясь, забываю о том, что пришло время самой сложной фазы моего Пробуждения. Хотя, откуда мне знать так ли это на самом деле и сколько этих фаз вообще? Сомнения я гоню прочь, желая верить, что всё это скоро закончится, и я снова буду как все.

Наевшись, дети убегают по своим пиратским делам, мы с Лораном остаёмся вдвоём.

— Так говоришь, электрик — милый человек? — мой муж картинно изображает ревность, и остатки напряжения сегодняшнего дня выходят из меня вместе с улыбкой и словами:

— Да, он хорош!

— Лучше меня? — удивление моего мужа не поддельно.

— Хм, дай подумать, — я от души веселюсь.

Любимые ментальные «кошки-мышки» полностью захватывают меня. Тут важно не переиграть и не затягивать паузу!

— В целом, он довольно внимателен, умеет делать комплименты и развлекать, — я говорю всё это, загибая пальчики, исподволь поглядывая на любимого.

На самом деле мой муж не ревнив, мы абсолютно уверены в искренности чувств друг друга, но, как любому человеку, ему тоже хочется не только знать, но и слышать, что он — лучший мужчина на свете.

— Внешность для меня роли не играет, ты же в курсе, — в этот момент я перевожу взгляд на самого волшебного стилиста Швейцарии, чтобы не пропустить ни единой детали его реакции, — но господину Смиту не хватает чувства юмора.

Лоран облегчённо выдыхает, удовольствие от игры легко читается, и я продолжаю с хитрой улыбкой:

— Впрочем, завтра прощупаем и этот момент. Работы не окончены, картины пока не готовы к выставке.

— О, леди Микаса, наши «вкусные перепалки» никто не сумеет даже отдалённо повторить! Тут я спокоен, — Лоран целует мою руку, с улыбкой продолжая, — кстати, о картинах, Поль хочет взять несколько рисунков наших малышей, — муж заговорщически подмигивает, — ну, тут я непреклонен: либо по одному от каждого, либо сделки не будет, — обожаю тембр его голоса, с лёгкой хрипотцой, — и он влюбился в твой портрет! Говорит, его можно очень хорошо продать.

Вероятно, именно это и называют «паническими атаками», потому что я одновременно хочу бежать и орать, но совершенно парализована.

— Поль говорит, этот рисунок в последний раз видели в Японии. Много лет назад он был выставлен в музее, сейчас, вроде в частной коллекции. У нас на кухне, цитирую: «Какая шикарная копия! Я даже вначале принял за оригинал!»

Моего растерянного «Да уж», Лоран не замечает:

— Поль просит взять на экспертизу, он думает, что это какая-то семейная реликвия, доставшаяся нам от твоего отца. Но я-то знаю, что это ты нарисовала! Только для продажи картин сейчас экспертиза обязательна.

«Экспертиза предметов искусства» звучит набатом в моей голове, и кровь кажется Ниагарским водопадом. Надеюсь, друг мужа не станет настаивать, если я найду логичное объяснение причинам отказа.

— Милый, а разве Поль не может взять только детские рисунки? — я невинно хлопаю глазами, лихорадочно соображая, как не допустить экспертов до моей работы: два автопортрета любовницы императора Масумото вряд ли получится объяснить внезапно проснувшимся талантом.

— Может… наверное… — немного неуверенно отвечает Лоран.

Я не даю ему открыть рот для следующего вопроса:

— А моё произведение станет нашей семейной реликвией. Первая работа Микасы Мондиаль!

— Девочка, ты прекрасно держишь удар, — Миракс удовлетворённо посмеивается на фоне напряжённо размышляющего над моим предложением Лорана:

— Ты серьёзно? Ты хочешь продолжить рисовать?

— Картины пишут, милый! И я с детства об этом мечтала. Кто знает? Может быть, время пришло? — я чувствую, как, несмотря на внутренний ужас и напряжение, губы сами собой растягиваются в непринужденную улыбку фаворитки древнего властителя.

— Попробуй и узнаешь! — тоном госпожи Фукуда произносит Миракс.

Глава 12

Среда уходит на окончание работ в Аркадной галерее (с лёгкой руки Лорана все теперь называют наш коридор именно так) и переговоры с шефом, который отказывается давать увольнение своему лучшему менеджеру. Единственное, до чего удаётся с ним договориться: шесть месяцев творческого отпуска. Домашний доктор соглашается закрыть больничный без лишних промедлений: «Прекрасное решение проблемы, госпожа Мондиаль. При соблюдении моих рекомендаций, присланных вам ранее, ваше восстановление пройдёт быстро».

Перед ужином вся семья восхищённо рассматривает проделанную электриком работу. Мы включаем и выключаем подсветку. Обсуждаем, где какие рисунки лучше разместить, и выбираем фотографии бабушки и дедушки, которые станут прототипами портретов. Празднично накрытый стол поддерживает атмосферу всеобщей радости.

Накладывая салат в тарелку, Феденька спрашивает:

— А куда вы все так торопитесь?

— В каком смысле, Федь? — улыбается Лоран, отправляя в рот очередной кусочек свиной рульки, — мы, вроде, обычными темпами едим.

Фёдор коротким смешком показывает, что шутка оценена и серьёзно продолжает, добавляя в свою тарелку ещё немного мяса:

— Я про открытие. Мама в отпуске, и это означает, что можно уделить больше внимания деталям.

Логичное предложение старшего сына отклоняют четыре возмущённых голоса:

— Нет! Сейчас хотим!

— Так нечестно!

— Я уже Брижитт пригласил!

— Дедушку хочу порадовать!

Мы с Лораном немного растерянно переглядываемся, Лоран реагирует первым:

— Федос, а ведь ты прав! Как же мы сами не додумались до этого?

— Всё очень просто, милый: у тебя совсем недавно стало на один салон больше, и ты поглощён организацией работы. А я так устала, что делаю всё, не задумываясь, — мой смех органичен и даже немного помогает расслабиться.

Внутренне я благодарна своей прародительнице и себе за окончательное слияние навыков. И в то же время скорость, с которой это произошло, страшит меня: я чувствую, как руки и ноги превращаются в глыбы льда, но не решаюсь на них посмотреть.

— А вы разве приготовили портреты? — с неподдельным удивлением спрашивает Федя маленьких бунтарей, стучащих вилками по столу.

— Неееет, — три расстроенных голоса звучат в унисон.

— Мы фотки только сейчас выбрали! — Аюми всегда знает, где найти нужные объяснения.

— Вы же собирались ещё пригласительные открытки рисовать? — малышня утвердительно кивает головами, — Ну не знаю, — их старший брат тянет «а», копируя позу древнего мыслителя, — или вы хотите, чтобы мама всё за вас сделала? — уловка Феди прекрасно срабатывает.

— Нееет! — четыре голоса, сливаются в один, — сами!

— Вот и чудесно: вначале займёмся портретами, потом пригласительными, — мои конечности оттаяли, и я даже могу загибать пальчики.

— И обязательно голубиной почтой их разошлём! Как в старые, добрые времена, — идея Лорана встречается радостным, шестикратным «Ура».

Теперь у меня гораздо больше времени на изучение ситуации.

Теперь у меня есть время, чтобы найти выход.

Неделю я провожу, как и обещано, в буднях Каори, сцены разнообразных светских приёмов идут чередой ничем незапоминающихся лиц. Мне скучно, и я вежливо улыбаюсь. Я злюсь и вежливо улыбаюсь. Я заинтригована или радуюсь, но улыбка всё та же: ослепительная, вежливая, искусственная.

Никому из нас не принадлежащая улыбка. Каждый раз, когда эта чужая улыбка застывает на лице, в моём нынешнем теле ноют скулы.

Видения не линейны, что создаёт поразительный эффект. С одной стороны, это помогает мне не быть Каори в моей реальности. С другой же, это даёт лишь общее представление о жизни взрослой гейши. Хотя иногда я вижу связи между событиями её отрочества и её зрелых лет.

Я продолжаю старательно вести дневник, доверяя ему все свои секреты. Это помогает: даёт поддержку, которой не было в детстве, и утешение. Находясь в теле Каори, я знаю японский, пишу вместе с ней. Для меня дневники Цветка, пережившего Зиму, — огромная помощь в попытке разобраться в тонкостях нашего характера:

«Четырнадцатый день третьей Луны двадцать четвёртого года эпохи Уми

Итак, я сделала это! Меня хотят видеть, слышать, слушать. Я — украшение любого празднества, конечно, не семейного, но мне и не нужна семья.

Я не могу сказать, что люблю кого-то; я не могу сказать, что ненавижу кого-то. Мне просто интересно взломать очередной мозг. Перевернуть ещё один мир. Показать вещи с другого ракурса. И это моя единственная страсть. Меня не возбуждает ничего и никто, лишь возможность интересной беседы. Нет, конечно, мне нравится, как они на меня смотрят! Я радостно купаюсь в мужском восхищении и вожделении. Я даже научилась получать удовольствие от женской ненависти. Я преуспела во всём, кроме одного: до сих пор я не могу получить свободу!»

Сделав эту запись, я возвращаюсь в своё время и негодую:

— Что значит «не нужна семья?» Это не обо мне! Я — не стопроцентное повторение Каори!

— Ой ли? — в голосе Миракса сомнение без малейшего намёка на издёвку.

Но вопрос взрывает моё и без того ужасное настроение:

— Ты слишком плохо меня знаешь, дорогой, раз сомневаешься в моей любви к детям и мужу.

— Семья — это не только дети и муж, — звучит слишком вкрадчиво, чтобы меня успокоить.

— Родителей Лорана я тоже очень люблю, у нас прекрасные отношения! — я бы с удовольствием швырнула сейчас в своего собеседника гневный взгляд, но вокруг меня лишь панорамные окна и горные пейзажи.

— А твоя мать? — тихо спрашивает Миракс.

— Она мной и раньше не интересовалась, только и ждала, чтобы меня выгодно замуж выдать! — практически срываюсь на крик, — ей мой первый муж нравился больше, чем я: сильный, высокий, сын замминистра внутренних дел…

Я всё ещё обороняюсь:

— А Каори любили! И тут вот как раз непонятненько: мало того, что в гейши подалась, так ещё и семью свою дружную забыла! Может, ты мне лучше это объяснишь? — Говорю быстро, но это не помогает: моя злость сдувается, как дырявый воздушный шар. — Я… Если бы я была ей нужна, она бы давно уже позвонила.

— Так задумайся: почему Каори считает, что ей семья не нужна, — невидимый собеседник звучит миролюбиво, — и нужна ли она тебе…

Я снова чувствую себя несправедливо укушенной:

— Вот за обедом и подумаю!

Каждый вечер мы устраиваем школу живописи, к написанию портретов дети подходят серьёзно, я, наконец-то, осознанно обучаю их рисованию. Мне доставляет необъяснимое удовольствие то, что я могу применить навыки, полученные века назад. Это так завораживающе странно: будто вспоминать давно забытое стихотворение, выуживая слова из недр памяти. Именно так я достаю, казалось бы, из ниоткуда знания о том, как держать кисть, как наносить мазки. Через рисунки я стараюсь увидеть и понять великую гейшу. И радуюсь тому, что до нас дошла всего одна её работа: чем проверять каждую картину по базе данных, лучше вообще не рисовать!

Об автопортрете никто не вспоминает, но я постоянно думаю, что же мне с ним сделать. Больше всего мне хочется его спрятать. Хотя, наверное, сжечь, было бы более правильным вариантом, но рука не поднимается. Непостижимым образом, я люблю автопортрет Цветка, пережившего Зиму. Мне нравится её имя, как настоящее, так и историческое. Я с интересом живу её жизнь и рада, что мы вошли в период, где Каори перестала ненавидеть «подруг»: припадки моего недовольства, вызываемые детскими шалостями и ссорами теперь гораздо проще погасить.

«Семнадцатый день пятой Луны двадцать пятого года эпохи Уми

Я обладаю грацией кошки. Мои движения всегда плавные и медленные, от этого вам кажется, что я постоянно жду ласки, хочу секса, но это не так. Кошки — мои любимые животные, и всё детство я провела с ними. Они всегда были моими лучшими друзьями. От них у меня эта способность. Окружающие думают, что это врождённое. Возможно, спорить не буду.

Но задайте себе вопрос: кошки действительно всегда ждут ласки?

Нет, они просто такие грациозные и красивые, что наши руки сами тянутся их погладить. И что же тогда? Кошка сама решает «да» или «нет», и как долго вы сможете наслаждаться её нежной шёрсткой и приятной компанией. Она решает. Она не хочет вам понравиться, она просто такая! И вы её любите даже когда она отказывает вам в общении. Вот это, пожалуй, самое точное описание моего характера.

Я создана так, что вы блаженствуете, глядя на меня, вожделеете потрогать мои длинные волосы и шёлковую кожу… но я решаю и не в вашу пользу. Мне нравится только ваш мозг. Мне всё равно, сколько вам лет. Мне безразлично какого вы телосложения. Мне важно лишь, насколько интересно с вами играть.

Ну знаете, как кошки играют с мышками, когда не голодны, но хотят показать своё превосходство? Нельзя сказать, что я не возбуждаюсь во время игры, но доводить её до логического с вашей точки зрения конца я не желаю: это скучно.

Уже в первые пять минут общения я знаю, может ли у нас что-либо получиться, но вам я этого не скажу. Я просто буду играть, и вы будете в экстазе.

Моё лицо живёт отдельно от моих мыслей: оно не выражает моего настоящего настроения, но оно всегда делает так, что ваше стремление общаться со мной превращается в зависимость. Уйдя домой, в постели с женой вы будете шептать «Каори-сан» или молча представлять меня.

Понимаете, как меня ненавидят женщины?».

Глава 13

Я поднимаю глаза от только что написанного и вижу перед собой портрет Каори. Красивая, слегка надменная и необъяснимо родная женщина нюхает цветущую сакуру.

Инстинктивно я тянусь к рисунку, снимаю его со стены, всматриваюсь в лицо не знающей жалости гейши. Когда-то это лицо было моим. Всего мгновение назад я жила в её теле. Сейчас я больше всего на свете не хочу, чтобы мои дети узнали, какой была их «пра-пра-пра-прабабушка». Чашка остывшего капучино подсказывает мне, что можно «нечаянно» пролить кофе и дело с концом.

Идея постепенно превращается в действие, и я медленно начинаю переворачивать содержимое чашки. Любимый напиток не успевает вытечь наружу, ледяной тон Миракса останавливает меня:

— И чем же это тебе поможет?

— Исчезнет угроза экспертизы, — рука сама возвращает чашку в исходное положение или это проделки моего невидимого палача?

— Её нет и никогда не было, — несколько теплее продолжает Миракс.

— А как же Поль Дюруа? Его желание купить рисунок? — мне очень хочется поверить Мираксу, ведь я люблю портрет Цветка.

— Спящие лишь передают информацию. Они не могут ею пользоваться. Они не способны запомнить. Их дело — помочь Пробудившемуся, — звучит так ласково, что я проваливаюсь в те ощущения, когда папа утешал меня, упавшую с велосипеда.

— Ты это уже говорил. А потом… оказалось, что Лоран помнит… и дети… — капризно-плаксиво отвечаю я, — и я уже извелась вся, выдумывая способы избавиться от знаменитого произведения искусства.

— Они и не видят его больше. Сейчас оно существует только для тебя.

Но так слепо, как раньше, я больше не верю в слова Миракса. Мне в голову приходит идея, как я могу проверить его утверждения. Поэтому через пару дней я вешаю рядом с портретом Каори картину, изображающую один из уютных вечеров с Михелем Гольдманом — моим вторым мужем. Этот 120-летний швейцарец немецкого происхождения приютил нас с Феденькой и был нашим волшебным дедушкой. Он никогда не пытался залезть ко мне в трусики и окружал такой заботой, которой я раньше никогда не знала.

За ужином я замираю каждый раз, когда кто-то из домочадцев смотрит в сторону семейных фото. Моё терпение лопается к дессерту. Подавая чай, заваренный по японским традициям, и невинно показывая рукой на портретную стену, я спрашиваю:

— И кто же у нас самый внимательный?

— Лично я ждал, когда малышня вопросы задавать начнёт, — с хитрой улыбкой отвечает Федя, сидящий на своём коронном месте напротив окна.

— Я тоже подумал, что раз ты молчишь, значит хочешь проверить наблюдательность великолепной четвёрки, — произносит Лоран, целуя меня.

— А я знаю! Это дедушка Михель! — радостно сообщает Данька, беря очередное печенье с тарелки в центре стола.

— Он вас с Федей немецкому научил, — Аюми тянется за шоколадным мишкой, отец заботливо пододвигает ей коробку.

— Деда Михель слишком крепко уснул, — Жюли грустно, что она не успела посидеть на ручках у дедушки, вероятно поэтому она пытается положить в рот одновременно и мишку, и печенюшку.

— И мы живём в его доме! — добавляет Ян, слезая со стула, чтобы принести себе клубничное варенье.

— Ну и что вы думаете? Нужен нам здесь этот портрет? Или лучше на фото заменить? — я всё ещё не верю в то, что происходит.

— Ну да, один рисунок среди фотографий выглядит странновато, — замечает старшенький.

— Согласен, — поддерживает его Лоран, которого перебивает Жюли:

— А давайте его в нашу Аркадную галерею повесим?

Напряжение многих дней выходит с улыбкой из тела, и я, восхищаясь своей смекалкой, внутренне говорю:

— Ух ты! Можно расслабиться!

Еле различимый шепот Миракса омрачает мою радость:

— Пока да.

Глава 14

— Сегодня у нас день исторических кинохроник, — объявляет Миракс, как только я усаживаюсь за мольберт.

— Что-то новенькое. Но уверенности в том, что мне это понравится, увы, нет, — вздыхаю я, — может, я лучше порисую?

Но Миракс делает вид, что моего замечания не было:

— Занавес открывается и…

И мы видим дом госпожи Фукуда. У девочек не было доступа в личное пространство ока-сан, так что, Каори не могла здесь бывать.

— А почему не в теле госпожи Фукуда? В нём было бы проще понять, за что она так надо мной издевалась, — спрашиваю я Миракса, не скрывая ехидства.

— Ты не являешься этим человеком, так что кино — единственный способ узнать подробности жизни твоей учительницы. Здесь всё, как в лучших мировых блокбастерах!

С этими словами видеокамера приводит нас в гостиную, где госпожа Фукуда общается со своей подругой. Мы, воспитанницы, зовём её Хромая, уж не знаю, почему: ноги у госпожи Сато без изъянов, походка лишь слегка напоминает утиную.

— Зачем ты возишься с этой колючкой? — спрашивает Сато в ожидании чая.

— Каори станет моим шедевром!

— Какой там шедевр? Ты взяла её слишком поздно. Девочке тринадцать! И она явно не способна впитать манеры так, чтобы они были не отличимы от прирождённых, — голос у госпожи Сато немного скрипуч и от того всегда ворчлив.

Впрочем, возможно, я путаю причинно-следственную связь, и именно ворчливость характера сделала этот голос хрипловато-мужским.

— Да ты только посмотри на её грацию! — восхищение, с которым это произносится, озадачивает меня.

— Вот-вот! Нелюдимый зверь. Сквозь зубы здоровается, сквозь них же и разговаривает, — госпожа Сато причмокивает, то ли для того, чтобы показать крепость своего мнения, то ли чтобы распробовать предложенный напиток.

— Это пройдёт, — госпожа Фукуда уверенно отмахивается от мнения подруги, наливая чай в свою чашку, — я чувствую в ней огромный потенциал.

— Дерзость — не потенциал. Дерзость — проблема! — госпожа Сато неодобрительно качает головой, и я не понимаю, это она о Каори или чай ей тоже не нравится?

— Ты просто никогда не видела её на уроках литературы и философии: Каори мне принесёт неслыханный доход, — воодушевление не покидает ока-сан.

— Если тебе удастся отучить её от плавания и научить улыбаться. Но я сильно сомневаюсь, что даже эти минимальные требования усвоит и сможет выполнять твоя любимица.

Мне кажется, что я ослышалась:

— Что??? Поставь на паузу! Любимица??? Каори??? Фукуда-сан терпеть меня не могла!

Моему возмущению нет предела, но Миракс мгновенно остужает его:

— И ты говоришь это сейчас? Когда знаешь, что именно благодаря муштре госпожи Фукуда, ты научилась талантливо рисовать и стала фавориткой императора?

— С чего ты взял, что это и было моим заветным желанием? — огрызаюсь я, и Миракс переносит меня в тело Каори, пишущей очередное откровение:

«Десятый день первой луны семнадцатого года эпохи Уми.

Думаю, единственной причиной, по которой госпожа Фукуда всё ещё терпит меня, являются мои красота и острый ум. Я не только быстро всё понимаю, прекрасно учусь… Я всегда нахожу интересные, неожиданные ответы на любые вопросы. И у меня всегда найдутся неожиданные, острые вопросы там, где всем всё понятно. Всем, кроме меня.

Моё бунтарство и ухищрения никуда не привели. Хотя, с другой стороны: что бы мне делать в родной деревне? Никто меня там не ждёт. А здесь моя жажда познаний удовлетворена целиком и полностью! Пожалуй, пора стать по-настоящему послушной девочкой и посмотреть, что из этого получится».

— Так вот почему мой первый выход в свет произошёл так поздно?

— Да, Каори-сан, вы долго сопротивлялись, — с некоторой грустью в голосе подтверждает Миракс, — но, всему своё время.

Я сижу, не в силах пошевелиться. Мне сложно принять то, что я только что видела и писала. Мысли, как ржавые качели, методично скрипят.

Вверх — ужасная госпожа Фукуда.

Вниз — меня никто не ждёт в родной деревне.

Вверх — вечно подставляющие меня «подруги».

Вниз — любимица госпожи Фукуда.

Вверх — неслыханный доход.

Вниз — семья погибла?

Вверх — несвободная гейша.

Вниз — меня единственную спасли?

Я точно знаю, что жила на берегу океана. В старой рыбацкой лачуге нас было одиннадцать душ. Но за все «путешествия» я ни разу не видела, как уехала из родного дома. Что с ним? Что с моей семьей? Цунами? Неизлечимая болезнь?

Вверх — меня никто не ждёт в родной деревне.

Вниз — я веду себя неблагодарно по отношению к спасительнице.

Вверх — госпожа Фукуда говорит обо мне, как об инвестициях!

Вниз — госпожа Фукуда называет меня любимицей!

Это выше моих сил. Я не готова продолжать кинопросмотр. Я устала от этих скрипучих качелей. Не сейчас. Зачем я пробудилась? Вдох — выдох, вдох — выдох: спрыгнуть с качелей, вернуться в мою реальность.

— Кстати, о времени: мне же нужно заказать почтовых голубей.

В целом, это не составляет труда: заказываем нужное количество робоптиц на выбранную дату, оплачиваем услугу и готово. Настоящих пернатых мы давно перестали дрессировать. Как, впрочем, и диких животных. В цирках выступают либо люди, которые осознанно тренируют свои тела, прекрасно понимая, сколько травм и заболеваний они могут получить «в подарок», либо роботы, выглядящие человекоподобно или как животные. Мы не хотим причинять страдания тем, кто не может подписать «Договор об осознании последствий». Так что почтовые робото-голуби — старомодная традиция в новой упаковке, дающая незабываемые эмоции.

Приглашения ждут своего часа отправиться ко всем, кого дети хотели позвать. Мы месяц готовились к празднику мы передумали массу вариантов оформления галереи; несколько раз сменили меню фуршета; нарисовали пять видов открыток, которые получат приглашённые.

За неделю до назначенной даты Аюми, Даниил, Жюли и Ян таки согласились, что выставка моих работ пройдёт отдельно, в конце лета. В эти майские выходные открытие Аркадной галереи, принадлежащей исключительно им четверым.

В последний момент Фёдор предложил дать приглашённым возможность отправить ответ с той же голубиной почтой. Это было поздно вечером, когда близнецы спали после насыщенной вечеринки в день рождения их подруги Брижитт. Мы не стали им рассказывать, так что великолепная четвёрка ещё не в курсе нашего решения. Все взрослые находятся в предвкушении сюрприза: ведь робоптицы отправятся по адресам в четверг вечером, а вернутся с ответами в субботу утром, когда мы будем завтракать.

Я копаюсь в ноутбуке уже полчаса. Не потому, что всё это сложно. Потому, что я не хочу возвращаться. Я не ощущаю в себе сил, чтобы продолжить просмотр. Я не понимаю, кто в этой истории прав, кто виноват. Скрипучие качели возвращаются, как Чеширский Кот: жутко улыбаясь одними зубами.

Я упрямо цепляюсь за сегодня, мотаю головой, но реальность вновь плавится. Я резко закрываю глаза и открываю их уже в эпохе Уми.

Глава 15

Видовые окна нашего дома снова показывают широкоформатное кино. На кровати двое, они только что целовались, она опускает голову на его плечо.

— Что? Мы и в спальню госпожи Фукуда залезем? — возмущаюсь я, но вместо Миракса отвечает мужчина, лежащий в постели:

— Эри, зачем ты хочешь ехать по всей стране? Это просто сон! Он ничего не значит! — Мне не верится, что грозный сёгун[1] Ватанабэ — правая рука императора — может так умолять.

— Давай-ка вспомним тот сон, что спас тебе жизнь! — почти яростно отвечает госпожа Фукуда, гневно глядя в потолок.

— То совсем другое! — он ласково гладит её по лицу и плечам, — наша любовь хранит и меня, и тебя! — господин Ватанабэ, стараясь посмотреть глаза в глаза, привстаёт, но госпожа Фукуда отворачивается он него. — Помнишь, как в детстве? — каждое своё слово сёгун подкрепляет поцелуем. — Я поклялся тебя защищать и выполняю обещанное, — его нежность практически осязаема, — любимая, не уезжай.

Ни действия, ни слова не производят никакого эффекта. Похоже, это уже не первый их разговор, но теперь госпожа Фукуда приняла решение и явно не собирается от него отступать. Видя тщетность своих уговоров, господин Ватанабэ по-военному чётко произносит:

— На морской границе неспокойно. Я не могу тебя лично сопровождать: мне нужно быть подле императора, — он тихо, я бы даже сказала подавленно, продолжает, — я не могу организовать для тебя охрану… Причины тебе известны.

Госпожа Фукуда не меняет ни позы, ни выражения лица, и её по-военному твёрдый голос создаёт сильнейший контраст с её тирадой:

— Ито-сама, я знаю, как сильно ты меня любишь! И ты знаешь, как сильно я люблю тебя. Мы созданы друг для друга, и боги нас хранят, но повторяющееся сновидение я не могу игнорировать. Если я не найду эту девочку, всё будет гораздо хуже. Для всех.

— Но ты ведь говоришь, во сне она очень непослушна и …

— И именно это поможет мне её узнать.

— Ты говоришь, она — подросток… Двенадцать? Четырнадцать? Ты же профессионал, Эри! Ты знаешь, в этом возрасте уже необучаемы! — жар в голосе господина Ватанабэ снова разгорается, тем резче он обрывает увещевания в надежде на рассудительность лежащей рядом женщины.

Некоторое время они молчат. Цепляясь за последнюю возможность отговорить любимую от поездки, мужчина тихо произносит:

— Тогда ты ничего не сможешь с нею сделать.

Госпожа Фукуда убирает свою голову с плеча возлюбленного, я еле слышу его шёпот:

— Тогда ты только зря потратишь своё время… и наши деньги.

— Если бы ты сделал всё, как я тогда сказала, твоя левая рука не висела бы сейчас как плеть, — Фукуда в ярости.

— Что может быть хуже твоей смерти, любовь моя? — обречённо спрашивает великий сёгун, чья воля — высший закон для всей армии.

— Я не знаю, Ито-сама. Может быть, эта девочка нужна именно мне? Именно нам? — в голосе женщины столько надежды, что кажется, она умрёт, если не поедет на поиски.

Но ответ мужчины звучит, как приговор:

— Прекрати! Ты знаешь, не хуже меня: это опасно. Мы не имеем права.

На лице госпожи Фукуда проступают слёзы:

— Ты клялся мне, когда мы были детьми, и мир лежал в руинах после шторма! Ито-сама, ты сказал, что сословия — это пепел…

— Мир возродился из пепла, Эри. И в нём снова есть стены. Даже сёгун не может снести их, не обрушив здания.

— Я поеду и точка. Я найду Цветок, переживший Зиму, и привезу его сюда, — Фукуда-сан уже одета и явно не намерена больше разговаривать.

Экран кинотеатра, устроенного исключительно для меня, гаснет. Я настолько ошарашена всем произошедшим, что не слышу даже своего дыхания. В наступившую после архивного эпизода тишину постепенно вторгается пение швейцарских птиц, но я его не осознаю, беру в руки планшет и начинаю писать:

«Итак, сёгун Ватанабэ — не просто покровитель, они любят друг друга. С детства. Понятно.

Госпожа Фукуда видела меня во сне. Ей было важно меня спасти. Значит, я была в опасности?

Ей было важно меня спасти, потому что иначе будет плохо всем. Значит, спасая меня, она спасает всех. Или себя?

Она хотела иметь детей? Возможно, но ей запрещено. Она сказала: «может эта девочка нужна именно мне?» Значит, я спасла её?»

— Хорошие вопросы, Микаса, — Миракс не скрывает своего удовлетворения, — ответы на них ты обязательно найдёшь. Сама.

— Да то понятно, что сама. Ты же всегда увиливаешь. Как там звучит твой девиз? Вопросы приветствуются, но ещё важнее мои размышления?

— Прогресс налицо!

— Ну да, видимо пора стать хорошей девочкой и посмотреть, что из этого получится, — я улыбаюсь, но мне вовсе не весело, внутренне я замираю. Интересно, как часто я говорю её словами?

[1] японское прочтение заимствованного из китайского языка слова «цзянцзюнь», буквально: «генерал, военный наместник»

Глава 16

Мелодичный смех Каори выглядит естественно для окружающих и вызывает зависть других воспитанниц дома госпожи Фукуда. Сегодня — не учебное чаепитие. Я веду свою первую беседу в качестве гейши. Внутри всё натянуто, как сямисэн[1]. От того, понравится ли покровителю Ватанабэ, зависит моё будущее. Формальности в виде танца соблюдены, переходим к церемонии. Я почтительно склоняюсь перед воином и наливаю ему чай.

— А ты умеешь соблазнять! — задумчиво говорит сёгун.

— Соблазнять — моя работа. И я рада, что вам нравится качество её исполнения, сёгун-сама, — я боюсь вердикта, но не показываю виду.

— Твоя работа — нравиться и помогать отдыхать.

— Разве я вам не нравлюсь, сёгун-сама? — восхищенный взгляд главнокомандующего красноречив, и я продолжаю: — Разве вы не отдохнули, сёгун-сама?

Госпожа Фукуда в ужасе от моей дерзости шипит, краснея от злости или от радости, что кроме нас троих в доме никого нет:

— Каори, немедленно в свою комнату! Ты наказана! Месяц без прогулок! Учи этикет!

Смех Миракса грубо вырывает меня из древней комнаты:

— Микаса, детка, если бы Каори действительно так себя повела, от неё остались бы лишь пятна на циновке да повод тихо пошептаться для придворных! Ты хочешь создать альтернативную реальность?

В моей голове всё вперемешку: мысли, действия, слова, смех. В таком недоумении я ещё никогда не была.

— А я … могу её создать? — шок сменяется надеждой, и снова переходит в шок, а из него в обиду. — И почему ты считаешь, что это я там отвечала, а не Каори?

Смех Миракса мгновенно обрывается. Весёлость бесследно исчезает и появляется менторская интонация:

— Потому что ты до сих пор не принимаешь правил её мира. Ты судишь со своей колокольни, пытаясь поскорее повесить ярлык «понятно». Каори умерла бы от стыда при одной мысли о том, что можно сказать «соблазнять — моя работа». Хочешь видеть её дерзкой бунтаркой? Но вместо этого убьешь свою прародительницу.

Он делает паузу, информация снежным комом накрывает меня, погружая в холод, от которого пылают щёки. Я беззвучно шевелю губами:

— Убить её? Это же означает… убить… меня?

Миракс продолжает более милостиво:

— Хочешь знать, как всё было на самом деле? Как она прошла ту проверку, не потеряв лица и жизни?

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

— Ну что ж, смотри.

Мир снова плывёт, но на этот раз я чувствую разницу. Это не моё волнение, а её. Оно ощущается, как пламя в сердце, скованное льдом и железной дисциплиной. Я — тонкая плёнка сознания на поверхности её души.

Её ладони, спрятанные в рукавах, влажны от пота. В голове пульсирует: первое чаепитие, первая беседа, сёгун Ватанабэ, огромная честь.

Танец окончен. Теперь — слова.

Сёгун отпивает чай. Каори в почтительном поклоне не может видеть, но чувствует кожей его оценивающий взгляд:

— Ты двигаешься, как ивовый прут на ветру. Гибко… и без собственной воли.

Это не комплимент. Это проверка. «Он ищет слабое место», — мелькает у меня в голове. Делая крошечную, почти незаметную паузу, Каори опускает взгляд — но я-то знаю, что это не жест покорности, это лишь намёк на неё.

— Сёгун-сама слишком добр. Воля ивы — следовать за ветром вашей мудрости. Разве может быть у неё иная судьба?

Она отражает словесную атаку, обернув её в лесть. Я вижу, как левый уголок рта госпожи Фукуда дёргается — то ли от ужаса, то ли от гордости.

Медленно ставя чашку, господин Ватанабэ одобрительно смотрит на молодую гейшу:

— Гибкость — это хорошо. Но ива, которая гнётся слишком легко, может сломаться. Ты понимаешь?

Вопрос висит в воздухе. Не знаю, это я или Каори позволяет себе дерзость: она поднимает на высокопоставленного гостя глаза — не прямо, сквозь ресницы, почтительно произнося:

— Сломанную иву пускают на корзины, сёгун-сама. Она всё ещё служит. Просто… иначе.

В комнате так тихо, что слышно, как трещит огонь в жаровне. Или это госпожа Фукуда стучит зубами от ужаса? Сёгун усмехается одними глазами:

— Фукуда-сан, ты воспитала, — пока он подбирает слова, ни я, ни Каори не дышим, — интересную девочку.

Едва за господином Ватанабэ закрывается дверь, на Каори обрушивается буря: не крик, а сдавленный, яростный шёпот наставницы, в котором можно различить страх и бешенство:

— Сумасшедшая! Ты говорила с ним, как равная! Ты знаешь, что бывает с теми, кто забывает о дистанции? В подвал! Не видать тебе солнца, пока не выучишь, как дышать в присутствии высоких гостей!

[1] трёхструнный щипковый музыкальный инструмент

Глава 17

С четверга до субботнего утра, с перерывами на еду, её приготовление, общение с детьми и мужем, я размышляю о том, что видела, слышала и чувствовала в день кинопоказа. Ощущение холодного пота на руках не проходит даже в горячей ванной. Я удивляюсь тому, как легко удалось Мираксу отучить меня возводить сиюминутные выводы в ранг истины последней инстанции. Жизнь Каори столь многогранна, и я так мало знаю о ней! Даже находясь в её теле, слыша её мысли и проживая её чувства, я не могу понять до конца, что движет этим человеком. А может, просто боюсь? Почему она, решив стать послушной, устраивает бунт на первом же чаепитии? Что во мне от неё? Или … вся я — она?

И Фукуда? И Ватанабэ? Они же, вроде, любят друг друга? Значит, опасности не было! За что Каори так жестоко наказана? Ничего сверхъестественного она не сделала. Да и знала она об отношениях этой парочки! Все о них знали!

Конечно, мне не хватает понимания японской культуры и истории, ну так я и не планировала никогда становиться героиней исторической киноэпопеи! Судя по тому, что происходило в эти дни с Цветком, пережившим Зиму, я начинаю думать, что под Зимой имеется в виду не время года, а госпожа Фукуда.

Как же хорошо, что я могу не ходить на работу!

Как же хорошо, что дети проводят большую часть времени в садике!

Сегодня мы завтракаем на веранде, погода прекрасна, дети торопятся поскорее расправиться с едой и бежать переодеваться. Но нам нужно их ещё немного задержать: робоптицы прилетят ровно в девять.

Сбой в программе, так задумано, или Феденькина проделка, но голуби начинают подлетать в 8:55, по одному. В их клювах письма.

— Мам, к нам никто не придёт? — тут же расстраивается эмоциональная Жюли, сегодня на ней белое платье с мелкими розочками, которое очень идёт ей и её кудряшкам.

— Уже четыре голубя прилетело, — ведёт подсчёт рачительный Даниил, помогая себе указательным пальчиком.

— А почему они принесли наши письма назад? Федя, разберись с программой! — Аюми в таком же платье, как у сестры, но с мелкими фиалочками, тут же находит, кому поручить исправление проблемы.

И только Ян решается выйти на поляну перед домом, куда приземляются наши посланники. Левой рукой он гладит робота по спинке, правой забирает конверт. Идя обратно к нам, Ванюша размышляет вслух:

— А голубя гладить не так приятно, как кошечку. Зато он умеет делать «гр-гр». Мам, как это «гр-гр» называется?

Я не успеваю ответить, потому что сын радостно вскрикивает:

— Ой, тут другое письмо! Это не наши открытки! Пап, прочитай!

— Мы с удовольствием прибудем на открытие вашей галереи. Августа и Ив Мондиаль, — торжественно читает Лоран.

— А дальше? — шустрая Жюли уже сбегавшая к голубям и освободившая ещё несколько клювов, протягивает отцу следующее письмо.

Даниэль и Аюми бегут к подлетающим птицам, гладят их и прислушиваются к воркованию, а потом переспрашивают, кто именно подтвердил, что придёт. Общее оживление рисует улыбку на лице Фёдора, который украдкой подозвал освобождённого от ноши голубя, чтобы погладить. Старшенький искренне рад, что сюрприз, им предложенный, удался.

Робоптицы ждут, пока мы их отпустим, и это точно не баг системы. Великолепная четвёрка выходит на полянку перед домом, у каждого в руках по голубю, остальные роботы стоят вокруг детей, имитируя воркование.

— Мам, пап, Федь, а вы? — наша начальственная Аюми не одинока, ещё три голоса поддерживают её, активно показывая руками «идите к нам».

Мы все вместе считаем «раз, два, три», и под заливистый детский смех птицы улетают. Домашние роботы делают чудесные семейные фото и видео.

Откуда ни возьмись, у меня появляется щемящая боль в груди, и я замираю с вышколенной улыбкой на лице:

«Не может быть, что Каори не хотела семью».

«Жаль, что Каори не может хотя бы вот на этот миг побыть мною».

«Страшно, что я могу навсегда остаться ею».

Из оцепенения меня выводит малышня:

— Мам, идём переодеваться!

— На что ты смотришь? Голуби уже улетели!

— На небо, сегодня волшебное небо, — слетает с моих губ, и это даже не ложь. Это всего лишь не вся правда.

Глава 18

Первые гости — родители Лорана. Мы как раз спускаемся со второго этажа, когда они звонят в дверь. За ними приходят друзья наших детей. Кого-то из них приводят старшие братья и сёстры, кого-то няни, мамы и папы. Мероприятие масштабное, как и положено открытию арт-галереи. На поляне перед домом расположены фуршетные столы, вокруг которых снуют официанты и роботы-уборщики. Всё выдержано в молочно-белом тоне, ярким акцентом являются салфетки: розовые, сиреневые, синие и оранжевые, на этом настояли виновники торжества.

Наши дети одеты в свои любимые цвета, но сегодня без джинсовой одежды, Жюли, Аюми и приходящие на праздник девочки в ярких платьях, парни в костюмах. У Феди нет любимого цвета, поэтому он в классическом чёрном костюме, как и Лоран. На мне сочно-фиолетовое облегающее платье и аметистовое колье. Ив и Августа в малахитово-зелёных тонах, без украшений.

Последним в дверях появляется Поль Дюруа в белом смокинге с очередной пассией — высокой худощавой девушкой в коротком шёлковом сарафане. Закадычный друг Лорана известен своими похождениями и чутьём на предметы искусства. Если его спрашивают о планах на женитьбу, он серьезнейшим тоном отвечает:

— Как только найду свою Микасу.

Пару раз это привело к весёлым курьёзам. Например, один молодой человек, желающий работать у знаменитого арт-эксперта господина Дюруа, спросил у его секретарши:

— А в розыск подавали? А то давайте мне фото и данные Микасы, я в полиции оформлю.

Впрочем, вполне может быть, что этот анекдот придумал сам Поль — большой любитель пошутить.

Так называемый кинопоказ Миракса продолжается. И я счастлива, что существуют аниматоры и распорядители мероприятий, снимающие с меня необходимость беспокоиться о празднике, который превращается в слоёный пирог из двух моих жизней.

Я смотрю на удаляющихся на очередной квест детей. Воздух плавится, я снова в Японии. Жгучая обида рвёт сердце, заставляя отрывисто дышать, отбирает мою победу.

Вся в слезах, я — Каори — убегаю после общения с господином Ватанабэ: я не понимаю… что не так? Ему понравилось, я чувствовала это каждой клеточкой своего тела! Мой танец безупречен, и в этом я уверена. Энергия восхищения… мужского вожделения… я чувствовала, как она просачивалась через мой страх! Это она помогла мне ответить на каверзные вопросы!

Да я всегда такой была! Мне скучно, когда всё по учебникам! В чём вольность? Я выражала лишь почтение! Словами. Действиями.

Действия — вот где проблема! Я не имею права смотреть на высокородных господ. Я — вещь, которой они наслаждаются. А вещи не имеют глаз!

Яростно бью кулаками в стены своей темницы. Бессильна. Ничто не изменит факта: я, моя жизнь и моё благосостояние не принадлежат мне.

Как же больно!

Я даже не знаю, кому из нас сейчас хуже: той, кого готовили с тринадцати лет, или мне, которая всегда была против насилия любой формы. Разжать кулаки! Я не в Японии!

— Мам, Ванька играть с нами не хочет! — у Жюли часто возникают стычки с братом.

— Это нормально, Юлюшка! — Разжать кулаки! Обнять дочь! — Просто сейчас у Яна какие-то другие дела, — говорю я, поглаживая малышку по спинке, — Ты ведь тоже не всегда готова к игре? — ласковые прикосновения легко успокаивают доченьку.

Она быстро забывает обиду и с победным криком бежит продолжать свои приключения.

А я иду проверять, все ли с Яном в порядке, и нахожу его в ванной комнате, где он по-мужски спокойно старается остановить кровь из пальчика. Разжать кулаки! Обнять сына!

— Где ты поранился, воин?

— Я был неосторожен, — Ванюша никогда не рассказывает о проблемах, которые случаются по его вине.

— Вода не так быстро поможет, как перекись водорода, — с этими словами я достаю домашнюю аптечку и в очередной раз думаю, что пора бы ей найти местечко пониже, там, где близнецы смогут ею воспользоваться. Я помогаю сыну наложить пластырь.

Когда он закрывает за собой дверь из-за ширмы появляется госпожа Сато с довольной ухмылкой на лице:

— Ну, что я тебе говорила? Дерзость — проблема!

— Я тебя позвала смотреть на первый выход Каори не для того, чтобы дать возможность вылить свою желчь, — лицо госпожи Фукуда принимает неожиданное для меня выражение. Только что она была в бешенстве, а теперь единственное подходящее слово для описания её эмоции — удовлетворение. Она что же, радуется тому, что наказала меня?

— Девчонка хороша собой, красиво двигается, умно отвечает. Но дерзость! Что, если она и при дворе себе позволит взгляд сквозь ресницы?

— Ты права, Сато-сан, с нынешним императором это слишком рискованно, — спокойно говорит моя мучительница, разливая чай.

— Высокочтимому возрасту Его Величества всего сорок семь вёсен, — почтительно произносит подруга, но в её взгляде мне чудится некоторая мечтательность.

— Да, наследный принц совсем другого склада, — госпожа Фукуда усаживается напротив Хромой.

— Но он молод! Зачем ему твоя красивая и дерзкая старуха? — госпожа Сато вновь причмокивает.

— Ха-ха, ты просто знаешь, сколько ей лет. Другие же считают её подростком, — я слышу искренность в её смешке.

— По разуму она вообще — младенец, иначе не стала бы так глупить, — как обычно ворчливо отвечает придворная няня.

— Каори сильно изменилась. Она явно не заметила своей наглости. Посидит в подвале и всё поймет.

Это подтверждение мыслям Каори заставляет меня снова сжать кулаки. Я уже заношу их для удара, но вежливый стук в дверь возвращает меня в реальность открытия галереи:

— Милая, с тобой всё хорошо? — Лоран переживает.

Интересно, что так тревожит моего любимого, и откуда он узнал, где я?

— Да, милый, уже иду.

Мне категорически не хватает времени, чтобы подумать обо всём, что я только что услышала от древних дам. Меня категорически радует, что я уже более-менее привыкла к скачкам в прошлое и могу быстро переключаться, не пугая окружающих.

Выйдя из ванной комнаты, я получаю изучающе-заботливый взгляд и нежный поцелуй от мужа, успокаиваю его уже привычной мне фирменной улыбкой Каори.

Навстречу нам идут Поль и Августа. Надежда, что мне не придется столкнуться с тем, кто опознал автопортрет фаворитки императора эпохи Кэйва, безжалостно рушится.

Но что заставило мать Лорана снова общаться с человеком, «спровоцировавшим сердечный приступ у её лучшей подруги»? Августа громко сказала об этом на похоронах:

— Разве может любящий сын так вести себя, зная, что у его матери больное сердце? Ты для меня больше не существуешь!

С тех пор она неукоснительно следовала принятому решению и игнорировала Поля, а вместе с ним и отчеты врачей об истинной причине смерти госпожи Дюруа. Я с огромным недоумением наблюдаю за их неспешной беседой. Видимо, искусство объединяет. Они подходят к нам, и Поль, целуя меня в щёчку, с лукавым смешком произносит:

— О, Микаса, да ты бледна! Люди не выходят такими из туалета. Лоран, ты что, жену в подвале держишь? — Поль никогда не стесняется, и юмор у него своеобразный.

От этой глупой шутки кровь резко ударяет мне в голову и рикошетом бьёт по вискам, в моих глазах темнеет. Кажется, я перестаю дышать. Лоран накидывается на друга:

— Поль, ты вечно чушь несёшь! При чём тут подвал? Микаса, не обращай внимания!

Я чувствую почтительную улыбку на своём лице, слышу свой голос:

— Подвал иль туалет? В них разницы ведь нет. Коль солнца не увидеть в них обоих.

Все смотрят на вежливо улыбающуюся меня: восхищение, отдаленно напоминающее энергию вожделения господина Ватанабэ, исходит от Лорана, его мама — натура тонко организованная, костюмер в городском театре — готова захлопать в ладоши, шутник-зачинщик старательно подбирает слова, что хорошо читается по его лицу. Мои чувства двоятся: холодная радость в глазах от достойного ответа и пылающий ужас в голове от НЕ МОЕГО ответа. Первым приходит в себя Поль:

— О! Как живопись оттачивает философскую иронию! Может, и мне пора перестать продавать и начать рисовать? — господин Дюруа не умеет долго унывать. — Кстати о рисунках: тут недавно всплыл Цветок, переживший Зиму. Хочу посмотреть…

За время его тирады моё торжество сменяется паникой, переходящей в головокружение. Пол, стены, всё плывет, неся меня в другую реальность, мир рассыпается на части и собирается в точке, где я привязана к столбу, вокруг которого пять человек старательно раскладывают поленья. У людей взрослые тела, отточенные движения, но странно знакомые лица. Они зовут друг друга Теодоро, Джованни, Даниэле, Джулия и Беатриче. И это… мои… дети!

Мои дети раскладывают костёр вокруг меня! Деловито, спокойно, будто это их обычная работа и ничего более. Мне хочется остановить этих пятерых словами, но подобрать их не удается, мои слёзы сливаются в висках шумящий водопад.

— А ты думала, ты — уникум, пробудившийся за две жизни? — звучит спокойный голос Миракса.

— Об этом я не думала вообще. Но … Почему? За что?

— Время, — звучит нараспев, — всему своё время, Микаса.

И я не знаю, что страшнее: остаться в этом костре или вернуться туда, где Поль заканчивает свою фразу.

Глава 19

Я открываю глаза в клинике. К левой руке подключена капельница, у правой сидит Лоран. Я вижу, как он лихорадочно жмёт на кнопку вызова медперсонала.

— О, Микаса, я думал, я потерял тебя, — его голос дрожит, отзеркаливая моё внутреннее состояние, — ты так нас испугала!

«Родной мой, если бы ты только знал, как напугана я сама! Я так устала видеть врагов вместо детей! Как же мне не хватает тебя и наших бесед!»

Но вымолвить хоть слово я не в силах. На лице неспешно проявляется фирменная улыбка знаменитой гейши. Вокруг суетятся врач и медсестра, и больше всего на свете мне сейчас хочется, чтобы холодный ужас внутри меня был эффектом вливаемых лекарств. В висках пульсируют вопросы:

«Я всё больше превращаюсь в Каори?

«Я тоже буду ненавидеть семью?»

«Что это за костёр? За что меня сожгли мои же дети?»

Мой муж — внимательнейший из всех на свете мужчин, но и он видит лишь то, что доступно его глазу, моими он смотреть не может.

— Ты потеряла сознание в нашей домашней галерее… И не приходила в себя... Жизненные показатели были в той же норме, что и у спящего, но разбудить тебя не получалось, — торопливо продолжает Лоран.

Я так хочу успокоить своего любимого, рассказать ему всё, но способна лишь улыбаться.

— Ты всерьёз думаешь, что правдой снимешь беспокойство мужа? — мне чудится, что сквозь маску иронии моего проводника проступает забота.

— Я всерьёз думаю, что её отсутствие портит наши отношения, увеличивает беспокойство мужа, — чётко разделяя слова, отвечаю я и удивляюсь тому, что способна на такую тираду.

— А если ты неправа? И правда всё запутает?

— Запутать может только ложь, — моё восклицание лишь умножает бессилие, недавно испытанное мною. — Зачем ты здесь? Ты — друг иль враг? — ответа нет, и я вспоминаю, что это мне решать. — Я так устала! Нет больше сил, — шепчу я Мираксу, — зачем ты переворачиваешь мой мир? Он был таким спокойным, тёплым… до тебя… — моя душевная горечь проступает на губах вкусом имбиря, — я только привыкла к мысли, что я — Каори, что близнецы действительно могли… я только перестала их винить… и тут… все пятеро? Костёр? За что? Зачем?

— Лоран — Спящий. Ты будешь думать, что он всё знает и понимает, надеяться на его совет и помощь … — Миракс настроен на длительный разговор о долге и морали, но я вновь засыпаю.

Мой сон вызван медикаментами, он крепок и не содержит сновидений. Впервые за долгое время я не думаю ни о чём и не переживаю, я просто сплю, без вопросов, задушевных бесед и размышлений, без кинопоказов и чужих реальностей. Я совершенно не знаю и не хочу знать, чем закончилась фраза Поля Дюруа.

Глава 20

Чужая реальность медленно просачивается сквозь сон. Вначале далеко, еле различимо, потом всё чётче слышны голоса и музыка. Для меня это какофония, я не выдерживаю гагаку[1]! Однажды, пытаясь привить мне любовь к японской ритуальной музыке, папа включил во время обеда запись. С первых же нот во мне поднялась паника, а через две минуты я убежала в туалет. Меня рвало. Тошнота накатывает и теперь. Усилием воли я заставляю наваждение исчезнуть, с ним уходят и неприятные ощущения в теле. Окончательно проснувшись и оглядев пространство, я понимаю, что всё ещё в клинике. Сквозь видовые окна в комнату заглядывает солнце. Поющие в его лучах птицы создают странное ощущение: радость жизни контрастирует с только что исчезнувшим торжеством смерти. Зачем мне это жуткое путешествие в глубь истории? Почему я всё это вижу?

Кнопка вызова медперсонала под моими пальцами, но воспользоваться ею я не успеваю, в палату входит врач:

— Доброе утро, госпожа Мондиаль. Как Ваше самочувствие?

Его имя, написанное на бейджике, не говорит мне ни о чём, кроме того, что можно отвечать по-русски:

— Благодарю Вас, господин Белкин, прекрасно, — я понимаю, что доктор сам расскажет то, что мне положено знать. Это его работа. Вопросы лучше оставить на потом.

— Хорошо, — некоторое время мужчина пристально смотрит на меня, как бы выжидая. — Домой проситься будем?

Фирменная улыбка Каори даёт пожилому человеку всю нужную информацию:

— Вы нравитесь мне всё больше, Микаса Кенджиевна! Не люблю пациентов, которые первым делом норовят перебить врача, а вторым рассказать ему небылицы о своём самочувствии. И всё это лишь бы поскорее вернуться домой.

— Микаса, Арсений Жанович, просто Микаса. Пожалуйста, — я снова улыбаюсь. «А ведь и впрямь, её улыбка, ставшая моей, — прекрасный инструмент. Чему я так сопротивлялась, будучи Каори?»

— Так вот, госпожа Мондиаль: все ваши показатели в пределах нормы. Нет ни малейших отклонений. Зарегистрированный во время вечеринки беспробудный сон можно объяснить лишь общей усталостью, что немудрено, — он должен бы, наверное, говорить всё это поучительно, но я слышу сочувствие в голосе врача.

Молчание господина Белкина приглашает меня к объяснениям, вместо которых я пожимаю плечами, всё так же улыбаясь.

— Многодетной маме стоит лучше заботиться о себе! К сожалению, это важное качество и сегодня — редкость. Женщина даже во сне думает о потомстве, о своих обязанностях. Вот и получается: спит, но не отдыхает, — он так убедителен, что я начинаю думать «А не из собственного ли опыта идёт его вдохновенная речь?»

Вероятно, мы оба уходим в свои размышления или это я немного выпадаю из разговора? Как бы там ни было, возвращаюсь я в момент, где Арсений Жанович, встрепенувшись, произносит:

— И поскольку вам, мамам, некогда, я предлагаю побыть недельку здесь. Мы вас понаблюдаем, а вы отдохнёте под нашим чутким присмотром. Посещения ограничим одним часом в день. Как Вам такая идея?

— Не поверите, она мне нравится!

— Вот и чудесно, — восклицает доктор и уже на пороге комнаты добавляет, — датчики попрошу не снимать. Они водонепроницаемые, так что никаким процедурам не помешают. Хорошего дня!

Моего ответа доктор не ждёт, скорость его движений поражает: господин Белкин только что стоял возле моей кровати, и вот дверь за ним уже закрывается. Мой врач — профессионал, не утруждающий себя развитием отношений с пациентами. Прекрасно! Я тоже не хочу ни «задушевных бесед», ни вежливых разговоров «потому что так принято».

Мне достаточно Миракса и его загадок.

Мне надоели Миракс и его загадки.

Я желаю чётких ответов!

Но не сейчас. Утро так волшебно! Единственное, чего, глядя в окно, хочется: пусть эта утренняя сказка не заканчивается! Как там у классика? «Остановись мгновенье, ты прекрасно»?

— Ну себе-то зачем врать? Не любишь ты ни повторов мгновений, ни их остановок, — как обычно, из ниоткуда возникает ворчливый и вместе с тем добродушный голос Миракса.

— Я не вру, — отвечаю я в такт ему, так же медленно и ворчливо, — ты за время нашего знакомства прекрасных моментов-то и не показывал, — только добродушие в моём тоне отсутствует. — Зачем мне останавливать или возвращать то, что приносит боль?

— Микаса, вопросы приветствуются, надеюсь, ты помнишь, но ещё важнее твои размышления над ними, — снова этот менторский тон, что явно означает: не будет у меня спокойного утра.

— Ладно, — нараспев произнесённое слово помогает мне собраться с мыслями. — Навыки Каори я уже применяю почти автоматически и вижу в них пользу. Давай посмотрим на твой костёр. Пока я в клинике, меня есть кому откачать, — произношу я с фирменной улыбкой, — дома пришлось бы огнетушитель искать, — напряжение внутри меня граничит с истерикой, но школа госпожи Фукуда помогает мастерски скрывать эмоции.

Хоть я и сумела найти применение опыту великой гейши, с каждым днём растут опасения, что это далеко не всё. Особенно, когда малышня балуется. В такие моменты мне очень сложно отделить их нынешнее поведение от того, что было там, в древней Японии. Умом я понимаю, что это мои дети, а не зловредные подружки. Но погасить эмоции мне сложно. Миракс утверждает, что они исчезнут только, если их прожить. Легко сказать! И, честно говоря, добавить в котёл моих страстей это последнее видение — то же самое, что медленно и деловито прожаривать меня, как утку по-пекински: несколько дней в маринаде, потом несколько часов приготовления и обязательно мёдом поливать, для хрустящей корочки. Только сильно вряд ли это вложится в несколько дней, как приготовление традиционного китайского блюда.

— Обойдёмся без костров и огнетушителей, — Миракс серьёзен и немного печален.

— А что грустим тогда? — вообще-то, я не уверена, что правильно понимаю его эмоцию, но рада слышать такой ответ, принимая его за избавление. — Это ж хорошо! Значит, всё само собой рассосалось. За ночь! — волны радостного облегчения несут меня дальше. — Это стоит отметить вкусненьким! Жаль, что в клинике нет возможности испечь лимонный пирог. Впрочем, я могу сходить на кухню, спросить, нельзя ли…

— Нет, Микаса, ни того, ни другого ты не сделаешь сегодня, — грусть вместо привычной иронии в голосе проводника настораживает. — Костров не будет, ибо ты совершенно не готова. А пирог сильно вряд ли успеешь, ведь у нас сегодня куча дел.

— И куда мы торопимся? Почему нельзя остановиться на мгновение? Отдохнуть?

— Так ты и отдыхаешь, когда меня нет.

— В смысле «когда тебя нет»? Не соглашусь! Ты не даёшь мне ни выходных, ни отпуска, хоть больничный можно взять? Для отдыха и восстановления!

— Люди всё это придумали, чтобы преступно бездействовать. Именно из-за этих ваших выходных и отпусков вы так медленно развиваетесь. Вам лень, видите ли, постоянно чем-то заниматься! Вам хочется просто бездумно полежать!

Я впервые слышу такое раздражение в голосе Миракса. Немного помолчав и успокоившись, он продолжает:

— Впрочем, есть планеты, где всё намного хуже... Вы ещё вполне сносные темпы развития имеете.

— Ну и то хорошо, — мой шутливый тон не помогает разрядить обстановку.

— Что хорошего ты видишь в этом, Микаса?

— Оказывается, не одни мы такие! — я улыбаюсь и развожу руки в стороны, пожимая плечами для пущей ясности.

— И это больно. Задумка была гораздо более интересная, чем то, во что вы превратились.

— Как по мне, то наше общество прогрессирует с каждым новым открытием! А поскольку открытия у нас происходят пачками, то я не жалуюсь на темпы, — пафосно произношу я, защищая свою родную Венеру и переваривая новую информацию. — Но узнать истинную задумку ещё никому не удавалось! — и тут меня озаряет, — так вот ты зачем со мной носишься? Я — Избранная? А ты — представитель Создателя, да?

Миракс молчит. Как всегда, когда я рассуждаю.

Мне явно не хватает уровня доступа, и на данный момент я совершенно не уверена, нужен ли он мне… Но вопросы всё равно задаю: привычка Каори, от которой я старательно избавляюсь… или мне только кажется, что я старательна?

В целом, идея избранности интересна и привлекает уже не одно поколение людей, но лично я никогда на неё не претендовала. Микаса Мондиаль — абсолютно обычный человек, стремящийся к счастливой семейной жизни. Моё детство и молодость прошли в маленькой коррумпированной стране Молдавия, которая последней присоединилась к Венерианскому Содружеству Государств. Жизнь в Юго-Восточном была не мёд, скажу вам честно. Впрочем, я не жалуюсь, местами даже люблю свои молодые годы, но причисление меня к святым нереально, несмотря на все страдания, пережитые мною.

Встретив Лорана Мондиаль, я подумала, что моя жизненная цель достигнута, и так оно и было, до появления Миракса. Теперь я веду дневник для неведомых мне Пробудившихся другой планеты, проживаю жизнь знаменитой на всю Венеру гейши, пытаюсь быть хорошей мамой, женой и сотрудницей. Мне предстоит узнать, кто и за что отправил меня на костёр… Пожалуй, всё это странно, непонятно, сложно, но всё же не героично.

[1] жанр японской классической музыки

Глава 21

Пока я пытаюсь взвесить все «за» и «против» того, о чём не имею ни малейшего понятия, Миракс продолжает:

— Вот, смотри, во что превратились первые выжившие без осознанности!

— Ой, а может, не нужно? Я ж не позавтракала ещё и перекус с собой не взяла... — но никакие отговорки не сработали бы, потому что мы уже на другой планете.

Здесь всё в одной цветовой гамме: трава и деревья красные, кожа встречных людей оранжевая, солнце похоже на желток яйца домашней курицы.

— Миракс, ты что придумал? Они же меня сразу вычислят! И на опыты! Тут же! Как я тогда домой вернусь? Что будет с моими детьми? Ох! Где мой огнетушитель? Хоть какая-никакая защита!

— Прекрати панику. Они тебя не видят.

— То есть... Я сейчас как ты? — такой поворот событий мне нравится, и я уже надеюсь узрить, как выглядит мой проводник-палач.

— Это Хларициния, здесь живут те, кто так и не сумел стать осознанным, но дошёл до определённого уровня технического прогресса, — вот умеет же Миракс так отвечать на вопросы, что и старые не проясняются, и новые появляются!

— Ну и что ты мне тут хочешь показать? Люди как люди, только оранжевые. Машины, дома, всё есть, всё в порядке.

— Ты точно хорошо видишь, Микаса?

С последним звуком моего имени я замечаю, что все, кого вижу на улице, полностью поглощены своими смартфонами. Если бы не траволаторы, люди наверняка постоянно врезались бы друг в друга. А так, они стоят на месте и едут, глядя только в экран. В машинах водителей нет, ими управляют боты, пассажиры же сидят в своих гаджетах.

— Ну и что? Может, у них там слишком важные процессы протекают, от которых нельзя оторваться? Вот они, может, роботами управляют таким образом, чтобы вреда никому не нанести!

— О, хорошо, что ты о вреде заговорила, пойдём, я тебе их лес покажу.

Красные деревья и растения — это понятно, на Хларицинии всё таких оттенков, а живности нет: я и под кустики, и под листики заглядываю, и на вершинах деревьев высматриваю, и в небе. Не-ту!

— Разве такое может быть? Даже жучков нет, как же здесь опыление происходит?

— А ты присмотрись!

И вот тут, не в силах подобрать слова, я начинаю лихорадочно открывать и закрывать рот. А Миракс официальным тоном объявляет:

— И воздуха здесь тоже нет. Здесь абсолютно всё искусственное, кроме самих людей. Всё остальное — роботы и декорации. Хларицинцы так увлеклись техническим прогрессом, что убили всё живое. Единственное, что им важно — смартфоны, игры и видосики.

— Да какие видосики? Они на что там смотрят? На прошлое своей планеты? — наконец-то, я обретаю дар речи и резко высказываю своё негодование.

— В игры играют, видео записывают; новые игры создают и новые видео записывают. И так без перерыва. Спят по пять часов в сутки, максимум. Понятия «семья», «дружба», «любовь», «работа», «природа» забыты. Всё это заменили игры.

Я с ужасом смотрю на хларицинский мир.

— А они общаются?

— По их мнению — да. В чатиках своих игр.

— А вживую?

— Нет, конечно: это неинтересно! Они давно не смотрят на себя в зеркало, зачем? Никто никого не видит, не знает, не любит.

— А мода? Впрочем, о чём это я?

Да, вопрос глуповат. Эти оранжевые люди одеты в одинаковые комбинезоны цвета их кожи, и нет никаких намёков на половые различия.

— Они — цивилизация игроманов в искусственном мире, питающихся через специально вживлённый в тело чип и испражняющихся в эти одинаковые оранжевые комбинезоны с особой системой вывода фекалий. Они и купаются всего лишь два раза в год.

— Да ладно, это ж какие жирные у них волосы? А вши? — удивление сменяется озарением. — Ой, точно, тут нет ни флоры, ни фауны, значит и вшей нет. Тогда можно вообще не мыться! Они себя не видят, значит никто ни над кем смеяться не станет, а раз воздуха как такового нет, то и пыли, наверное, тоже нет... Зачем им отвлекаться от игры?

— Просто потому, что одежду менять нужно. Дольше, чем на полгода, системы не хватает. А новые разработки в этой области не особо важны. И так сойдёт.

— Так а кто за всем этим следит? — во мне снова просыпается то ли мать, то ли менеджер.

— Они зовут его И-нянь — искусственный интеллект, созданный специально для управления планетой.

— Что-то мне не кажется такая жизнь увлекательной.

— Оценить все её прелести ты не сможешь, ибо в этом мире ты не успела родиться.

— Что значит «не успела»?

— В момент, называемый в истории этой планеты Освобождение, ты была в утробе вон той женщины, — сложно сказать, чем он показывает мне ту, которая несколько месяцев была моей матерью, но эта женщина вызывает щемящее чувство чего-то несбывшегося. Как когда мечтаешь о принце, встречаешь его, а потом оказывается, что он влюблён в другую.

— О, как грустно, потерять ребёнка..., — я ищу слова, перебирая свои эмоции, но Миракс не даёт углубиться.

— Освобождение — это особая программа. На Хларицинии создали установку, безболезненно прерывающую беременность на любом её этапе, чтобы освободить всех от ненужных забот и дать возможность наслаждаться игрой, не отвлекаясь.

В наступившей после этого откровения тишине я слышу, как скрипят мои мозги в стремлении понять.

Никаких объяснений поведению хларицинцев не находится.

Миракс не мешает.

— Наверное, оно и к лучшему. Родись я здесь, у меня никогда бы не было моих детей.

Миракс не реагирует, а я отчаянно стремлюсь понять женщину, которая сознательно выбрала игру, убив меня, своё дитя.

— Ну, раз ты так сильно этого хочешь, я могу отправить тебя к ней в животик. Возможно, там ты услышишь её мысли и получишь ответ на свой вопрос, — Миракс говорит это с философской интонацией, без назиданий, но я всё равно недовольна.

— На какой это? — злобное бурчание не останавливает моего межпланетного гида.

— На тот, что звучит столь громко в твоей голове, что его невозможно не услышать, — и после паузы он добавляет, — каждый ребёнок стремится быть любимым своими родителями. И это не зависит ни от реальностей, ни от планет, ни от условий, которые родители ему ставят.

Мне так больно, что единственное, что я сейчас могу, это иронизировать:

— Ты ли это, друг мой? Раньше ты, не спрашивая, тянул меня в водоворот событий.

— Ты не видишь всей картины, — уклончиво отвечает Миракс, но мне чудится едва заметная обида в его голосе, — это воплощение помогло тебе приблизиться к пониманию важной истины.

Я жду продолжения, но Миракс уже сказал всё, что хотел, поэтому приходится сформировать очередной глупый вопрос «И что же это за истина?», вместо которого я произношу:

— Только приблизиться?

— Своей жизнью на Венере ты доказываешь именно это.

— Тогда мне точно нужно в животик хларицинской мамы.

— Даже если это изменит твоё отношение к…? — я перебиваю своего помощника в путешествиях.

Невежливо.

Но я не хочу знать, о чём он.

Я хочу знать, почему она?

— Повышенная сентиментальность меня не страшит.

— Что ж, летим в момент за пару дней до Освобождения, — подозрительно удовлетворённо произносит Миракс.

В следующий миг я ощущаю невесомость, мягкое обволакивающее пространство: тепло, темно, спокойно. Где-то вверху есть едва заметное шевеление, как мне кажется, руками. И где-то немного выше звука дыхания моей матери есть то, что я классифицирую как «тихую погремушку».

Мне, взрослой женщине, безмерно интересно, как это: быть внутри своей мамы; что здесь можно делать; возможно ли передавать ей мои мысли? Видимо поэтому я неосторожно дёргаю ручками, и это отвлекает ту, что носит меня под сердцем, от её дел.

Я прекрасно помню, как это было у меня во время беременности: с толчком приходит резкая боль, я ойкаю, прикладываю руку к месту, где только что было шевеление, и так нежно, как только могу, глажу его, посылая ребёнку всю свою любовь. Именно этого я и ожидаю, но слышу сухое деловитое, больше похожее на обсуждение списка покупок:

— Хьюлс, проверь, нет ли изменений в очереди на Освобождение?

— С чего бы, Хлакси, им быть? — я не вижу, только слышу голос моего будущего отца.

Хотя, если задуматься, то Хьюлс уже им является, независимо ни от чего. И его голос излучает раздражение. Откуда-то я понимаю, что Хьюлс недоволен своей женой, ко мне у него чувств нет. Но что ещё хуже, моя мать так же равнодушна ко мне, как и отец. Они злятся сейчас на то, что их отвлекли от игры, и им плевать на того, кто это сделал.

Я замираю, прислушиваясь к чувствам и эмоциям, изо всех сил стараюсь поделиться своей любовью с моими родителями, но они глухи, в их сердцах нет места ничему, кроме игры.

Хлакси не отрывается от своего виртуального огорода, её мысли читаются легко, но тяжесть несут моей душе необыкновенную:

«Так, срочно полить капусту. По прогнозу дождя не будет ещё двое суток. Это очень плохо для всего огорода. Но капуста особенно пострадает. Ой, и огурцы! Мне срочно нужно заработать баллы, чтобы пересадить в зону дождя растения, требующие частого полива. Какие сегодня есть варианты заработка? Фу-у-у, опять работать на ферме у Хрю. Свиньи воняют сильнее коров. Поищем ещё что-нибудь».

Утонув в маминых заботах о несуществующей ферме, я понимаю, насколько глубока пропасть между моим желанием стать дочерью этой женщины и её нежеланием иметь детей. Истина, о которой говорил Миракс, касается меня, вызвав боль во всём маленьком тельце, заставив заплакать.

И в то же мгновение меня засасывает в огромную трубу. Я несусь по спирали, не понимая куда и зачем, не зная пути, не разбирая, где лево, где право. Здесь нет низа и верха. Только горькое осознание: я не нужна моей маме. За ним ясное освобождение: и дело не во мне.

Глава 22

— Вечерний обход, госпожа Мондиаль. Не желаете поужинать?

— Желаю понять, куда мы идём, — отвечаю я невпопад Арсению Жановичу и своему экскурсоводу по мирам.

Ответ приходит одновременно от обоих. Не отрываясь от осмотра, господин Белкин произносит:

— Никуда идти не надо. Вам всё принесут. А после ужина мы поставим вам витаминную капельницу, чтобы лучше пища усваивалась и организм поддержать. А то не нравится мне ваша бледность.

— Мы ищем твоего отца, — вкрадчиво, как бы дополняя доктора, шепчет Миракс.

Я привычно улыбаюсь и благодарю Арсения Жановича за заботу. В мозгу кипит работа совсем иного характера: Кенджи Зильбер — пропавший без вести археолог. Мне было тринадцать, когда папа не вернулся из той горной экспедиции. Они просто исчезли. Все семеро. Их долго искали, но даже места стоянки группы не смогли найти. Как искать того, кого нет уже более пятнадцати лет? На Венере невозможно жить так долго без банковских карт. А карту можно получить только пройдя электронную идентификацию личности. Его опознали бы тут же, и это событие не прошло бы мимо прессы.

Голод вырывает меня из тупиковых размышлений: высокая медсестра с коротко стриженными волосами и бейджиком на имя Виктории Штёкли толкает перед собой столик с восхитительно пахнущими блюдами. Аппетит у меня всегда был отменным, и во время еды я думаю только о её вкусовых качествах. Последнее, что я помню из того вечера — удивлённое лицо госпожи Штёкли. Впрочем, я привыкла, что людям кажется странной моя сосредоточенность во время приёма пищи.

***

— Доброе утро, госпожа Мондиаль. Как Ваше самочувствие? — Арсений Жанович имеет довольный вид, а я непонимающе хлопаю ресницами.

— Доброе утро? Так быстро? — в палате мне улыбается лечащий врач, в саду за окном веселится солнце, и я не понимаю, каким ветром меня перенесло из ужина сразу в завтрак.

— Да, наша витаминная капельница имеет такой милый побочный эффект, — добродушно улыбается господин Белкин, — а то знаем мы вас, многодетных мам, — и он заговорщически подмигивает, — спите вы слишком чутко, от любого шороха просыпаетесь.

— Он тебе снотворное в витаминки добавил, — недовольно бурчит Миракс.

— А-а-а, — только и могу протянуть я, каким-то успокоено-разочарованным тоном, пытаясь сбросить с себя остатки крепкого, химически обусловленного сна.

— Знаете, Микаса Кенджиевна, сегодня прекрасная погода. Очень советую вам прогуляться, — с этими словами доктор покидает палату.

Позавтракав, я следую совету врача и выхожу на улицу. Зелень проснувшихся листьев радует глаз, горный воздух чист и свеж, его хочется пощупать. Я делаю глубокий вдох. Подставляю солнцу лицо. Закрываю глаза. Ветер приносит запах османтуса: я снова в саду госпожи Фукуда.

Мы встречаем высоких гостей: сёгун Ватанабэ приехал не один, с ним Его Величество император Ёсинори-тенно и его сын — наследник престола. Каори, одетая в шелка, замерла, склонив голову, в которой роятся тысячи мыслей: «Я танцую для тенно!», «Это мой шанс», «Я устала всё время подчиняться», «Только бы не ошибиться в движениях, только бы никто не помешал», «Как же мне тесно здесь, в школе».

Госпожа Фукуда церемонно приветствует влиятельных мужчин. Ей не в первой, а вот Каори старается рассмотреть и понять как можно больше при скудной возможности смотреть лишь сквозь ресницы и со склонённой головой.

Император — большой, грузный человек, одетый в тёмное шёлковое косодэ[1], вышитое золотом. В каждом его движении я слышу силу и власть, символ которой — кольцо из чёрного нефрита, кажется втягивает в себя солнечный свет. Такое ощущение, что даже птицы в нашем саду боятся что-либо сказать без разрешения Ёсинори-тенно. По правую руку от него идёт сёгун Ватанабэ. Сегодня он в чёрном хитатарэ[2], расшитом всеми оттенками синего. Слева от воина шагает молодой наследник, движения которого резки, в отличие от спокойных и размеренных движений его спутников. Восемнадцатилетний юноша в фиолетовом косодэ плохо скрывает своё любопытство, рассматривает нас тщательно, как будто выбирает новую статую для украшения своего жилища.

Император поглощён беседой с госпожой Фукуда, его взгляд лишь скользит по молоденьким девушкам так же, как он не задерживается на окружающих нас растениях. Я чувствую всё это кожей Каори, её учащённым пульсом, резко контрастирующим с её сдержанным дыханием, и сама не понимая как, вижу происходящее со стороны: трое могущественных мужчин идут вдоль ряда юных хрупких красавиц, созданных услаждать их взор и слух.

Молодые гейши одеты в одинаковые кимоно нежно-небесного цвета. У нас одинаковые причёски и макияж. Только цветы в волосах разные. У меня — сакура. И я знаю, что буду центральной фигурой сегодня. Не только в танце.

Слава обо мне гуляет уже очень далеко за пределами страны. И именно поэтому император лично почтил дом госпожи Фукуда. Мы все это знаем, мы все в напряжении. Единственное, чего я немножко боюсь, это зависть «подружек». Надеюсь, никто из них не сделает пакость.

Мы стоим в два ряда, в почтительном поклоне. Принц вертит головой в разные стороны. Я — Каори не могу этого видеть, но небольшая часть сознания Микасы видит абсолютно всё, что происходит так, как если бы это был интересный фильм.

Внезапно шум крови в ушах исчезает, и до меня доносятся слова императора:

— Интересный аромат. Приятный.

Госпожа Фукуда рассказывает о том, какие растения в её саду и обещает провести Его Величеству экскурсию после чаепития.

Во мне же всё ликует от радости и дрожит от неуверенности. Что это? О чём говорит Ёсинори-тенно? В мозгу бьётся красной нитью: «Интересный аромат, приятный». Он имел в виду только запах цветущих деревьев? Или меня? Ведь «Каори» и есть «Аромат».

Император заходит в зал церемоний, за ним его свита и мы — гейши — аккуратно ступаем, скользим по поверхности циновок, будто лебеди по озеру. Моё сознание, наблюдающее за девушками, восхищается их грацией. И я чувствую, как успокаивается сердцебиение, перестают метаться мысли: движение всегда помогало мне успокоиться.

По задумке госпожи Фукуда встречающие высоких гостей девушки должны исполнить общий танец — повествование о весне в её саду. Но это потом. Сейчас — только шелест кимоно, голос императора и неуместное «Ах, как красив принц!» в моей голове.

Мы танцуем втроём. Прикрыв лицо, чтобы показать, что в этот холодный день мы согреваем руки своим дыханием, осторожно ступая по снегу. Музыка становится более громкой: это появляется ещё одна девушка. Она зовёт нас, показывает Луну. Небесное светило волшебно, мы замираем, глядя на него. И вот уже растаял снег, мы наслаждаемся цветами на деревьях в саду госпожи Фукуда.

Сегодня я не позволяю себе никаких вольностей. Я полностью поглощена своим танцем и уже не думаю о том, произведу ли впечатление на мужчин. Я — кошка, которая гуляет сама по себе, и точно знает, что добычу она обязательно получит.

Под затихающий звук сямисэна мы складываем веера. Движение окончено. Ресницы опущены. Я застываю, как изваяние. Тишина длится вечность и разрывается неожиданно низким голосом принца.

— Ветер весной не оставляет следов, — медленно произносит будущий император, — но этот оставил.

Ёсинори-тенно выразительно смотрит на госпожу Фукуда, и она произносит моё имя, подзывая к столу его величества.

— Каори? — удивляется принц, — я думал, это Сакура.

Я чувствую, как воздух в зале становится вязким от женского напряжения, и тихо произношу я, глядя на чашку с чаем

— Все мы любим вишню и её аромат и с удовольствием наблюдаем за её цветением.

[1] разновидность традиционной японской одежды, непосредственно предшествовавшая кимоно.

[2] Более старый вариант парадной одежды, представляющий собой комплект из куртки и штанов, который часто использовался военными.

Глава 23

Не успев понять, что к чему, я вижу вечер накануне этого приёма. Я — Каори, склонившись над своим письменным столом, старательно вывожу очередную запись в своём дневнике:

«Четырнадцатый день третьей Луны двадцать пятого года эпохи Уми

Конечно, я знала, что госпожа Фукуда готовит меня в фаворитки императора.

Мне невыносимо грустно думать о том, что моя первая ночь будет со стариком.

И сердце разрывается от мысли, что все мои ночи будут со стариком.

Я очень уважаю Ёсинори-тенно, поклоняюсь ему. Он — мудрейший из правителей, прекративший войны простым и изящным способом. Он — воплощение солнца. Но это же ещё не повод для любви?»

На бумагу медленно и тихо капают слёзы. Рука дрожит.

Я останавливаюсь, чтобы перевести дух.

Я останавливаюсь, чтобы перестать оплакивать себя:

«Сколько можно реветь?

Слезами моря не наполнишь».

Я решительно вытираю лицо, делаю глубокий вдох и продолжаю писать:

«Зато это прекрасный повод получить собственный дом и хотя бы какое-то подобие свободы!

Не зря я убивала в себе то, что может помешать моим планам.

Завтра я сделаю всё так. Завтра Ёсинори-тенно не сможет уехать от меня. До самого утра.

Не будь я — Каори — Цветок, переживший Зиму!»

Со спокойствием сытой пантеры я убираю все письменные принадлежности и ложусь спать.

***

Каори порхает, как бабочка, и светится, как Луна в ясную погоду. Я не могу понять, что изменилось в её жизни, но чувствую всем телом, каждой клеткой нашего с ней организма, как ей хорошо. Когда никто не смотрит, она поёт, глядя на солнце. Госпожа Фукуда чернее тучи. Причины становятся ясны лишь вечером, когда мы с Каори садимся писать дневник:

«Шестнадцатый день третьей Луны двадцать пятого года эпохи Уми

Он ушёл лишь утром.

И он не хотел уходить.

Если бы не этикет!

Если бы не его положение!»

Каори мечтательно поднимает глаза к небу. За окном уже темно, а на душе светло. Я ловлю ощущение детской безусловной радости. Я — взрослая, состоявшаяся гейша, знающая, как устроен мир — радуюсь этому мимолетному кусочку счастья. Я радуюсь тому, что сейчас имею, и не думаю ни о чём ином.

«Я признаю: я действительно влюбилась в принца Масумото. Пишу его имя, и сердце бьётся сильнее.

Лишь тебе, мой дорогой дневник, я могу это сказать. Конечно, я не подаю вида. Госпожа Фукуда…»

***

— Это у неё называется «не подаю вида»? — спрашиваю я у Миракса.

— То, что происходит внутри человека, не всегда заметно другим, — назидательно отвечает он.

И я снова оказываюсь в доме госпожи Фукуда, которая угощает сёгуна Ватанабэ чаем и, забыв обо всех этикетах, дрожит:

— Он каждый вечер приезжает, это неслыханно! Так можно лишиться трона!

— Ты знала, что Каори — дерзкая, чему же удивляться? — воин спокоен, его лицо озаряет неуместная мимолетная улыбка.

Но госпожа Фукуда так сосредоточена на своей трагедии, что не замечает ничего вокруг:

— Она гениальна! И казалась полностью подчинённой…

Хозяйка дома расстроена, этого не сказать по её внешнему виду, но слышно в голосе и видно в движениях. Господин Ватанабэ уже не скрывает своей улыбки. Он властно притягивает к себе возлюбленную, целуя её в шею, шепчет на ушко:

— Эри, успокойся. И послушай, что я тебе скажу: всё в порядке. Ёсинори-тенно доволен тем, что сын погуляет перед свадьбой.

Моя учительница напряжена, как тетива лука:

— Погуляет перед свадьбой? Да он по уши влюблен!

— Так же, как я в тебя? — уточняет господин Ватанабэ, продолжая целовать свою женщину.

— Не знаю. Наверное.

— А кто заметить смог, что я тебя люблю? — воин растягивает слова, перемежая их поцелуями.

— Никто, — госпожа Фукуда явно успокаивается и начинает отвечать любимому поглаживаниями.

— Масумото — мудрый юноша. Он умеет держать лицо, — по-военному уверенно говорит Ватанабэ, беря в руки лицо своей возлюбленной, — ведь он — мой воспитанник.

— Но здесь…— она неуверенно начинает и не успевает закончить мысль.

— Здесь он чётко дал понять отцу, какую женщину выбрал для своего совершеннолетия.

— Так его величество не зол на меня? — спрашивает госпожа Фукуда, сама не веря в то, что она вообще осмелилась так думать.

— Его величество благодарит тебя и посылает это ожерелье. В знак своей признательности, — сёгун достает шелковый мешочек с императорской печатью и передаёт его в руки своей собеседницы.

— О, Ито-сама, почему ты не сказал мне об этом раньше? — сейчас госпожа Фукуда кажется обычной девчонкой, радующейся нежданному подарку. Но это длится лишь долю секунды, срабатывает правило, прописанное в крови: чувства показывать нельзя. Никому.

— Ты так прекрасна в гневе.

— Так свадьба решена? Масумото помолвлен? — в голосе госпожи Фукуда сквозит ужас.

— Да, северный правитель готов отдать за него свою дочь, — господин Ватанабэ говорит обыденным тоном, как если бы это было не его величайшее достижение, а обычная дворцовая сплетня.

— Ито-сама, — она вкладывает в его имя всю нежность и гордость за любимого, на какие способна.

— Да, миссия была не из легких. Но теперь с любой морской стороны у Японии союзники, — он произносит это немного устало. — Два года без тебя…

— Два года без тебя… — вторит госпожа Фукуда.

Они обнимаются. Воздух в комнате натянут, как струны сямисэна.

Но как бы сильно эти двое ни соскучились друг по другу, дела важнее их чувств. Сёгун Ватанабэ разжимает объятия и достает конверт, на котором тот самый чёрный нефритовый перстень оставил свой оттиск: императорская печать. Госпожа Фукуда в замешательстве:

— Ито-сама?

— Просто открой.

Глава 24

Трясущимися руками ока-сан вскрывает конверт. Мы с Ватанабэ наблюдаем за ней, и мне кажется, что нефрит императорского перстня способен забрать не только солнечный свет. По мере прочтения напряжение в теле госпожи Фукуда заметно уменьшается, она делает глубокий вдох:

— Его досточтимое величество собирает в Токио лучшие дома, — пауза перед выдохом подчёркивает, насколько моей мучительнице было страшно, — для репетиций. Я и мои девушки приглашены, — опуская руку с письмом, она обречённо вздыхает. — А я всё гадала, почему он лично приехал.

— Потому что это обязательное условие: северный правитель желает видеть гейш, — в голосе господина Ватанабэ читается гордость.

— Мы поедем в Норвегию? — хозяйка дома явно не верит в своё предположение, точнее, не хочет в него верить.

— Нет, отец лично привезёт невесту.

Госпожа Фукуда вопросительно поднимает бровь:

— Это не по этикету!

— Эри, в северной стране свой этикет. Свадьба пройдёт вначале по их традициям, потом по нашим.

***

Лето двадцать пятого года эпохи Уми я провожу в Токио. Гейши из пяти лучших домов страны заняты подготовкой свадебных танцев и изучением языка северных гостей. В столице так много народу, что листку сакуры негде упасть.

Мы не встречаемся с принцем — это было бы слишком рискованно. Все мои мысли поглощены работой: язык викингов не так просто даётся, как мне того хотелось бы. Хорошо, что своих дочерей Ёсинори-тенно выдавал замуж до того, как я стала гейшей. Впрочем, принцессы Японии уезжали к своим женихам в соседние страны, и как проходили их свадебные церемонии, я не знаю.

«Двадцатый день девятой луны двадцать пятого года эпохи Уми.

Их корабль, изукрашенный искусно вырезанными страшными демонами, зашёл в порт под покровом ночи. А утром жители Токио проснулись от бренчания железных треугольников, расположенных на сбруях крепких лошадей, везущих невесту. Всем хотелось увидеть будущую императрицу, но шелка полностью скрыли её от зевак. Воины в железных доспехах с огромными мечами охраняли свою принцессу. И звуки, издаваемые этой процессией, казались мне музыкой ада».

«Двадцать третий день девятой луны двадцать пятого года эпохи Уми.

Всем жителям Японии позволено присутствовать при свадьбе на берегу моря. Конечно, на почтительном расстоянии.

Я не ходила.

Тех, кто там был, сильно испугал северный жрец, который вначале орал, призывая своих богов, а затем прямо на церемонии убил овечку. Он окропил жениха и невесту водой и кровью, соединив их навеки.

…

Я знала, что никогда не смогу подарить ему ничего, кроме себя.

Я всегда знала, что у меня не будет детей, и не может быть мужа.

Я готовилась к жизни без эмоций.

…

Так почему же сейчас мне так больно?

…

У меня есть ещё один день для тренировки.

…

У меня есть ещё один день, в котором я могу считать его своим».

«Двадцать четвертый день девятой луны двадцать пятого года эпохи Уми.

Гагаку.

Везде гагаку.

Вчера их соединили кровью.

Сегодня их союз скрепляет музыка.

…

Мне плохо. Болит голова. Тошнит.

…

Цветок, ты переживешь и эту зиму!»

***

Торжественный пир по поводу свадьбы наследного принца. Масумото одет в чёрный сокутай[1], расшитый золотом. Его жена — принцесса Юкико — в золотых шелках, отороченных белым мехом. Она ещё не в кимоно, но уже с японским именем, которое совершенно не идет к её белой коже и светлым волосам, заплетённым в косы. Так у нас не носят.

Гости сидят по левую руку от Ёсинори-тенно. Молодожёны по правую. За императором стоит, почтительно склонившись, переводчик. Придворные находятся на обычных для себя местах, по обе стороны от трона, каждый надел свои лучшие наряды: не только император хочет породниться с заморскими аристократами.

Сегодня идёт дождь. Природа плачет вместе со мной, но празднества это не отменяет.

Мы входим в зал после того, как оттуда выходят самураи. Гейши — финальное украшение. Наш танец символизирует круговорот жизни, мы стоим в четыре линии: четыре времени года, четыре вида цветов в волосах.

Я не в первой, где оранжево-золотые краски осени и цветы османтуса. Я во второй. Наше украшение — сакура. На линии настояла госпожа Фукуда, ожидавшая, что это будет ряд зимы и камелии. На сакуре — хозяйка дома с острова Хоккайдо, убедившая всех, что, перемешав времена года, мы получаем прекрасный символ смешения традиций и культур. И было уже поздно менять моё местоположение в танце. Зиму отправили в третий ряд, огромные белые камелии в их волосах нежно оттеняют наши мелкие бледно-розовые цветки сакуры. Последний ряд из синих гортензий и фиолетовых кимоно замыкает композицию. Яркие краски лета не должны мешать восприятию танца, после которого гейши останутся развлекать гостей.

Я одета в небесно-голубое кимоно.

В моих волосах сакура.

Я танцую для тенно…

Сямисен смолкает, и в наступившей тишине звучит скрипучий, неожиданно высокий голос владыки северной страны:

— Кажется, я начинаю понимать, насколько правильным было решение приехать сюда. Волшебный танец, дорогой Ёсинори-тенно. И кто же из них тот самый Цветок, переживший Зиму, слава которого дошла и до наших земель?

Гул в моих ушах перекрывает все остальные звуки. Взмах руки его величества заставляет девушек расступиться. Я застываю в почтительном поклоне, и мне кажется, что уже никогда не смогу пошевелиться.

Тот самый небольшой огонёк моего сознания видит всё: заинтригованные лица придворных и северян, безмолвного сёгуна Ватанабэ, натужно улыбающуюся госпожу Фукуда, медленно поднимающуюся для следующего танца Каори. Основная часть меня полностью растворена в нервной системе знаменитой гейши. Я совершенно не понимаю, как она так может? Наверное, у тела есть своя память, которая помогает переработать или задержать эмоции. Или это всё благодаря муштре госпожи Фукуда?

Как бы там ни было, сямисэн оказывается в руках девушки, что играла на вечере знакомства с Масумото. Специально или нет, но она выводит ту же самую мелодию, что и в весенний день, перевернувший мою жизнь. Ту же самую мелодию, что звучала, когда нашу школу почтили своим присутствием император и его сын.

Я снова иду по снегу, на сей раз по-настоящему боясь оступиться. Веера в моих руках раскрываются и закрываются, я искусно подбрасываю и ловлю их, любуюсь Луной в праздничную ночь Цукими. Единственное, что отличает сегодняшний танец от того — окончание: я смиренно сажусь на циновку и пишу письмо. Я делаю это на глазах у всех и не знаю, что они в нём прочтут. Я и сама не знаю, что пишу. Пожалуй, прошу не наказывать тех, кто не виноват в моей дерзости.

Я чувствую каждой клеткой своего тела, как вожделенна я в этот момент для большей части мужской половины зала торжеств. Я чувствую каждой клеткой своего тела, как гордится Масумото. Свободная часть моего сознания наблюдает за происходящим сверху и видит, как страшно сейчас госпоже Фукуда. Сёгун Ватанабэ застыл, как изваяние. Принцесса скучает: ей больше по нраву громкие вечеринки её родины. Северный правитель даже подался вперёд, чтобы лучше рассмотреть мой танцевальный рассказ. Его слова звучат неожиданно, как землетрясение:

— Ради такого цветка я, пожалуй, завёл бы и сад.

Шорох шёлка в этот момент кажется мне раскатами грома, пауза в доли секунды — вечностью, в которой я уже продана и плыву на корабле в страну громких викингов.

[1] традиционный японский наряд, надеваемый императором, аристократами и придворными японского императорского двора для особо торжественных случаев

Глава 25

Откуда-то издалека ветер приносит аплодисменты, и я обнаруживаю себя сидящей на лавочке в саду. Вокруг собрались больные и посетители, господин Белкин воодушевлён:

— Просто волшебно! «Каору Хару» — мой любимый танец! Где вы так научились исполнять «Ароматную весну»?

Улыбка знаменитой гейши вновь спасает меня. Нет, она не отменяет бурю в голове. Она не даёт этой буре вырваться наружу:

— Арсений Жанович, а вы и в этом разбираетесь?

— Да, знаете ли, было как-то всегда интересно, — я чувствую, что он не хочет отвечать, и не настаиваю, ведь и у меня нет желания говорить о моих умениях.

— А как вы относитесь к празднику Цукими? — я поддерживаю тему, но мягко увожу в сторону, спокойно и уверенно.

— Вы знаете, праздники — вообще не моё, не вижу в них смысла. Для меня любой праздник — это просто день вкусной еды.

Пожимая плечами, я лучезарно улыбаюсь:

— Что ж, спорить не буду, тем более что люблю вкусно поесть.

В нагрудном кармане доктора, спасая нас от неловкости, начинает пищать коммуникатор: вызов в ординаторскую. Представление и беседа завершены. Мы оба остались при своих тайнах. Не знаю, как это понравилось Арсению Жановичу. А я, довольная своими новыми умениями и одновременно ими напуганная, иду гулять за пределами сада клиники, по горам: больше усилий — легче успокоиться — лучше думается. Меньше глаз.

Я иду и не замечаю природы вокруг. Красота гор меркнет перед внутренней бурей. Где там мой диктофон? Ага, в кармане халата. Волшебно! Начнём-с!

Итак, что мы имеем?

Каори — не просто моё прошлое воплощение. Она — часть моей нынешней жизни. Всё, что о ней сегодня известно, помещается в три строчки. То есть… проверить не получится. Впрочем, нарисованный мною портрет — современный оригинал «Цветка, пережившего Зиму» — достаточно убедительное доказательство родства.

Я умею рисовать и танцевать, хотя училась лишь второму. И то были современные танцы, а не… как он там сказал? «Каору Хару»? Надо будет проверить.

— И что это тебе даст, моя прекрасная японская леди? — в голосе Миракса чётко прослеживается ирония.

— Ну, для начала, хотя бы посмотрю, чему народ так аплодировал. А там, может и ещё какая интересная информация попадётся.

Миракс молчит, и я решаю продолжить свои размышления.

Каори я проживаю нелинейно: детство, юность вперемешку с её зрелыми годами. Кстати, а сколько лет она прожила? Не помню. Есть такая информация?

Зато жёнушка у Масумото — что надо! Такая легко отравит. Собственноручно! Вот только мотива у неё нет. Я точно знаю, что во время моего танца невозможно было увидеть нашу связь. Раз Каори подарили северному правителю, то может, это его жена отравила ненавистную разлучницу?

Стоп. В эту сторону не думаем. Слишком много вопросов и слишком мало информации. Зато стало абсолютно понятно, откуда у меня непереносимость японской ритуальной музыки. И вот, кстати, страх огня тоже из прошлых жизней, видимо.

Так. Вернёмся к истокам: какая у нас задача? Зачем всё это? Прожить — понять — простить?

А что это даст? Сейчас проверим на музыке гагаку!

Я выключаю диктофон. Достаю мобильный. Подойдёт любое видео. Я хорошо помню ощущения в теле от этих ритуальных звуков, они стопроцентно совпадают с теми, что были в видении. Интернет легко выдаёт мне искомое. На дорожке, по которой я гуляю, никого нет, зато есть лавочка. Прекрасно. Я готова к любому эффекту.

Глава 26

Почувствовав приятно прохладную древесину под собой, я решительно включаю первое попавшееся видео. Голова в порядке. Не скажу, что мне приятно слушать, но тошнота не накатывает. Хм, похоже…

Додумать мысль я не успеваю, ибо оказываюсь внутри золотого шатра. Каркас алькова состоит из резных позолоченных балок, занавешенных тонким льном. Я лежу и могу пошевелить лишь пальцами.

Проснись уже и сделай что-нибудь! Хочется визжать и бежать оттуда, потому что по мне ползают змеи. Они сплетаются друг с другом, шипят, обвивают мои руки и шею, сдавливая и снова отпуская.

Для той, кто панически боится пресмыкающихся, ужаснее ощущений сложно себе представить. Все мои попытки выбраться из этого видения тщетны. Я нахожусь в теле молодой женщины, по которому прямо сейчас распространяется парализующий яд: только что у меня ещё получалось хоть какое-то шевеление, и вот уже я полностью обездвижена.

Краем глаза, насколько это возможно в парализованном теле, я замечаю женскую фигуру, торопливо исчезающую в дверях. Но что это? Мне показалось или она действительно взглянула на меня с любопытством, прежде чем убежать? Почему она не зовёт на помощь? Знакомые глаза... Не может быть... Женщина исчезает, унося с собой и размышления о ней.

Я в сознании, но даже заплакать не могу; мечусь в поисках выхода и везде натыкаюсь на змей. Моя единственная опция: лежать и ощущать плавные передвижения аспидов, волны давления от их мускулистых тел. Жара в комнате контрастирует с прохладой, идущей от змей; с прохладой приближающейся смерти. Вот тебе и японская ритуальная музыка.

Как это всегда бывает в видениях, небольшая часть меня наблюдает за всем происходящим сверху. На стенах богатые росписи — сцены из жизни египетских богов, вокруг алькова множество ларцов и ларчиков с позолотой, ножки ложа — золотые, в форме львиных лап.

Золотисто-смуглый цвет кожи умирающей, нежные ухоженные руки, тонкий аромат масел, исходящий от её тела… всё указывает на то, что это египетская принцесса.

Я полностью поглощена распознаванием своих ощущений и рассматриванием убранства комнаты. Здесь нет звуков, есть только шипение, цветы, давление и безысходность.

Как будто выныривая из воды, я слышу, что возле двери в спальню кто-то зовёт на помощь. В комнату врывается мужчина. Не глядя на вбежавшего, я знаю, что это начальник дворцовой стражи. Он понимает, что опоздал. Пространство наполняет его львиный рык, в котором слышна боль человека, потерявшего любимую или что-то очень ценное. Часть моего сознания, исследовавшая комнату, оборачивается на этот звук, и я вижу загорелое лицо Лорана.

Паралич доходит до диафрагмы, выбрасывает меня из видения. Я смотрю на прекрасные Альпы, но всё ещё ощущаю движения мускулистых «шёлковых лент» по своему обнажённому телу. Оказывается, они вовсе не влажные… раздвоенные языки немного щекочут в месте прикосновения, в их телах огромная сила, в их движениях — огромная грация. Пожалуй, это даже красиво и не так жутко, как мне всегда казалось. Наверное, потому что уже произошло.

Кобр нет в тех местах, где я живу эту жизнь. Но мне всегда было страшно даже взглянуть на любой вид пресмыкающихся, и только что мне чётко объяснили причину. Выходит, мой характер — ещё та сборная солянка. Делиться этим открытием с Мираксом я пока не хочу, и для разрядки только что пережитого ужаса произношу вслух:

— Ну, супер. Теперь ещё и Египет отрабатывать!

— Нее, — беззаботно отвечает Миракс, — оттуда у тебя только этот страх и стремление управлять людьми. Но последнее всем присуще в той или иной степени. Так что…

— Так что от прослушивания гагаку я пока воздержусь.