Мир, в котором нельзя умереть. NoOneDied.

Глава 1. Начало конца

Будильник. Этот пронзительный, мерзкий звук всегда вырывает меня из сна слишком резко. Я лежу и смотрю в потолок своей комнаты — типичной комнаты старшеклассника: плакат какой-то давно забытой рок-группы, стол, заваленный учебниками по самую лампу, и вечный беспорядок, который я даже не пытаюсь разобрать. Зачем? Всё это кажется таким... временным. Но мысли мои уже там, на площади. Прошёл месяц, а я так и не смог выбросить тот день из головы. Мир забыл. Люди убедили себя, что это был массовый психоз, коллективная галлюцинация. Им так проще. Проще жить дальше, делая вид, что ничего не было. А я не могу. Я видел его лицо. Слышал его голос. *«Мне надоело управлять смертями»*. Эти слова звучат у меня в голове каждый раз, когда становится тихо. Что он имел в виду? И почему ни одного перерождения? Это проверка? Или система дала сбой?

Мама кричит что-то из кухни про завтрак, но я лишь отмахиваюсь. Есть не хочется. В желудке тугой комок нервного ожидания. Я хватаю рюкзак и выхожу из квартиры, захлопывая дверь. Дорога до школы — это пытка автопилота. Ноги сами несут меня знакомым маршрутом, через дворы, чтобы срезать путь. И вот я снова здесь. Главная площадь города. Сейчас она ничем не примечательна. Обычный серый бетон под серым мартовским небом. Фонтан выключен на зиму, памятник смотрит вдаль своим чугунным взглядом. Люди спешат мимо, кутаясь в шарфы. Для них это просто кусок асфальта. Для меня — шрам на реальности.

Я останавливаюсь ровно на том месте, где он появился. Где воздух стал густым, как кисель. <**>Время остановилось. Я помню эту звенящую тишину, которая обрушилась на мир. Помню, как все звуки умерли, словно кто-то выкрутил ручку громкости у всего мира. Смех замер, шаги стали беззвучными. Десять секунд абсолютной заморозки. А потом из тени здания администрации вышел он. Жнец Морган. Он не шёл, а именно возник, соткался из самой этой вязкой тишины. Высокий, худой, одетый так, словно собрался на деловую встречу, а не на конец света. Его лицо было абсолютно спокойным, лишённым каких-либо эмоций. Это пугало больше всего. Не безумие, а холодная, канцелярская скука.<**>

<**>Он поднял руку, и реальность треснула. Вот мы стоим на мокрой брусчатке, а вот нас уже нет. Была лишь бесконечная, ледяная чернота космоса и висящая в ней одинокая, ослепительно-голубая сфера. Земля. Наша планета. Она была такой маленькой, такой хрупкой. Никакие фильмы, никакие фотографии не передают этого ужаса и величия. Ты видишь свой дом со стороны, понимаешь его ничтожность в масштабах вселенной, и одновременно осознаёшь, что вся твоя жизнь, все твои страхи и надежды сосредоточены на этом крошечном шарике. Секунда растянулась в вечность. Холод пробирал до костей, хотя тела мы не чувствовали. Я видел тысячи лиц вокруг — искажённые страхом, с широко открытыми ртами в беззвучном крике. Мы были статистами в чьей-то чудовищной постановке.<**>

<**>И вдруг мы снова оказались на площади. Резко, без перехода. Хлюпающая под ногами грязь вместо вакуума, морозный воздух обжигает лёгкие. Паника накрыла всех мгновенно. Кто-то упал в обморок, кого-то рвало прямо на асфальт. Началась давка. А посреди этого хаоса стоял он, Жнец Морган, совершенно невозмутимый. Он дождался, пока первый шок немного схлынет, и заговорил. Его негромкий голос каким-то чудом перекрыл гул толпы, проникая прямо в сознание:

> «После смерти душа переселяется в ближайшее по возрасту тело. Система реинкарнации запущена. Мне надоело управлять смертями».

Это было не объявление войны. Это был сухой отчёт офисного работника перед уходом в отпуск. Он сказал это и исчез. Просто растворился в воздухе. Остались только эхо его слов и обезумевшая толпа.<**>

Я встряхиваю головой, прогоняя наваждение. Нужно идти. Школа уже маячит впереди — огромное, унылое здание цвета детской неожиданности. Внутри тот же гул, те же запахи дешёвой еды из столовой и мела. Я прохожу к своему месту у окна. Урок ещё не начался, класс гудит. Мой сосед по парте, Лёха, пытается списать домашку по геометрии. Все ведут себя так, будто месяц назад ничего не случилось. Они забыли. Или им помогли забыть.

Я достаю тетрадь, но не открываю её. Взгляд сам собой скользит по классу и останавливается на ней. Карина. Она сидит на третьей парте второго ряда. Сегодня её волосы собраны в небрежный хвост, и несколько прядей выбились, падая ей на лицо. Она задумчиво крутит в пальцах ручку, глядя куда-то сквозь доску. Такая живая. Настоящая. Мысль о том, что этот простой, обыденный момент может быть прерван чем-то настолько чуждым, как смерть и перерождение, кажется кощунственной. Но я знаю правду. Я видел бездну. И эта бездна теперь навсегда со мной.

Звенит звонок на перемену. Класс взрывается облегчённым шумом. Движения людей хаотичны, суетливы. Поток выносит меня в коридор. Шум оглушает. Я ищу её глазами в этом хаосе и вижу, как она выходит из кабинета литературы. Наши взгляды на долю секунды пересекаются. Момент истины. Сейчас или никогда. Я делаю глубокий вдох, собирая всю свою волю в кулак, и протискиваюсь сквозь поток учеников. Я догоняю её у огромного окна, выходящего во внутренний двор. Она стоит одна, прислонившись плечом к холодному стеклу.

— Привет, Карина, — говорю я. Голос предательски дрогнул, выдавая волнение.

Она поворачивается. На её лице мелькает узнавание.

— О, привет, Виктор. Ты чего такой серьёзный? Контрольную по физике переживаешь? -

Её улыбка искренняя, без капли издёвки. От этого простого вопроса мой собственный ледяной панцирь даёт трещину.

— Да нет... То есть да, физика — это жесть, конечно. Но я не поэтому...

Я замолкаю, чувствуя себя полным идиотом. Надо сказать что-то нормальное. Пауза затягивается. Она вопросительно смотрит на меня, ожидая продолжения.

— Я просто подумал... — слова даются с трудом, приходится буквально выдавливать их из себя. Сердце колотится где-то в горле. — Может, нам... ну... вместе подготовиться к этой контрольной? Если ты не против, конечно.

У меня вроде неплохо получается, мог бы помочь разобраться.

Я опускаю глаза, готовясь к отказу. К снисходительной усмешке. К тому, что меня проигнорируют. Тишина длится целую вечность. Наконец я решаюсь поднять взгляд. Она больше не улыбается, но смотрит на меня очень внимательно и серьёзно.

— Давай, — наконец произносит она. Её голос тихий, но уверенный. — Было бы неплохо. Спасибо.

Она чуть наклоняет голову, и непослушная прядь волос снова падает ей на глаза. В этот момент весь остальной мир — школа, Жнец Морган, грядущая контрольная по физике — перестаёт существовать. Есть только этот разговор у окна и ощущение, что я только что выиграл главный приз в лотерее, о существовании которой даже не знал. Я чувствую, как губы сами растягиваются в глупой, счастливой улыбке. Пустота внутри меня, которую я носил столько времени, заполняется теплом. Может, в этом и есть смысл?

---

Прошло время

---

Утро понедельника пахло мокрым асфальтом и озоном после ночного дождя. Я стоял у своего шкафчика, безуспешно пытаясь запихнуть в него мятый учебник физики, когда услышал её голос.

— Привет. Ты идёшь в столовую?

Я обернулся так резко, что чуть не ударился локтем о дверцу соседнего шкафчика. Карина стояла рядом, улыбаясь своей обычной, немного застенчивой улыбкой.

— А? Да... да, конечно, — я наконец справился с книгой и захлопнул дверцу. Мы пошли по коридору вместе.

Поток учеников нёс нас к лестнице, ведущей вниз. Вокруг гудели голоса, кто-то смеялся, кто-то спорил о чём-то своём. Но для меня весь этот шум отфильтровался до монотонного фона. Существовали только звук её шагов рядом и ощущение тепла от того, что она идёт со мной.

В столовой мы взяли стандартный набор: пюре с котлетой и компот. Нашли свободный столик в углу, подальше от шумной компании десятиклассников.

— Как прошли выходные? — спросила она, перемешивая ложкой сметану в пюре.

— Нормально. Делал домашку по химии. Ужасная тоска, — ответил я, хотя на самом деле просто смотрел старые фильмы и думал о ней.

Она рассмеялась.

— Химия — это жесть. А я читала книгу. Такая глупая история про любовь, — она слегка покраснела, говоря это.

— Про любовь? — переспросил я, чувствуя, как сердце пропустило удар.

— Ну да. Там главный герой такой неуклюжий, но добрый. Напоминает кое-кого, — она хитро прищурилась и легонько пнула меня ногой под столом.

Весь день я ходил с идиотской улыбкой, которую никак не мог стереть с лица. На уроке истории я поймал себя на том, что вместо дат великих сражений рисую в тетради её профиль. На физкультуре, играя в баскетбол, я отдал ей пас точнее, чем кому-либо за всю свою жизнь.

К концу недели это стало нормой. Утром — «Привет» у шкафчиков. На большой перемене — совместный поход за булочками. После уроков — ожидание друг друга у выхода из школы, чтобы идти домой одной дорогой. Мы говорили обо всём и ни о чём. О дурацких учителях, о музыке, о планах на лето. Никаких намёков. Просто разговоры двух людей, которым хорошо вместе.

И именно эта простота убивала меня. Потому что за этой простотой скрывалась буря. Виктор чувствовал, что она ему нравится. Не просто симпатичная одноклассница. А та самая. Идеальная. Та, ради которой я прошёл через сотни смертей в сотнях миров. И теперь она была здесь, живая, настоящая, смеющаяся над моими шутками. Это чувство было одновременно самым прекрасным и самым мучительным в моей жизни.

Наступила пятница. Последний урок, литература, тянулся бесконечно. Мы разбирали образ Татьяны Лариной, а я сидел и мысленно репетировал одну-единственную фразу. *«Может, погуляем сегодня вечером?»* Руки дрожали. Я сжимал кулаки под партой, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то успокоиться.

Звонок прозвенел оглушительно громко. Класс мгновенно ожил, загремев стульями.

— Так, домашнее задание на доске! Все свободны! — крикнула учительница вслед выбегающим ученикам.

Коридор заполнился суетой. Я видел Карину впереди, она шла медленно, разговаривая с подругой. Я догнал их.

— Ладно, девчонки, я побежала! Завтра увидимся! — подруга махнула рукой и скрылась за поворотом.

Мы остались одни посреди бушующего океана школьной толпы. Воздух между нами вдруг стал плотным и тяжёлым.

— Карин...

— Да?

Я набрал полную грудь воздуха. Сейчас или никогда.

— Может... может, встретимся сегодня вечером? — слова вырвались хриплым шёпотом. Я прокашлялся. — В кафе? Тут недалеко открылось новое...

Она остановилась. Повернулась ко мне. Её взгляд был серьёзным. Она смотрела прямо мне в глаза, словно пыталась заглянуть в душу. Время замерло. Весь мир сжался до этого взгляда. Казалось снизу доносятся удары монометра.

А потом уголки её губ дрогнули. Медленно, неуверенно начала расцветать улыбка. Самая красивая улыбка в мире.

— Давай, — тихо сказала она. — Я рада.

Облегчение нахлынуло тёплой волной, от которой ослабли колени. Мне хотелось кричать от счастья. Сердце билось так сильно что стук казалось убегал в стены и окна.

— Отлично. Тогда... в семь вечера? У входа?

— Да, в семь. Договорились.

Мы спустиль на первый этаж последними. Шум нарастал. Солнце уже садилось, заливая коридор длинными оранжевыми полосами света. Ее рука мягко облегала перила.

Выстрелы становятся громче. Крики приближаются, но они доносятся как сквозь вату, из другого мира. Мы всё ещё стоим у лкстницы, смотря только друг на друга, не в силах разорвать этот момент. Я смотрю на неё, она — на меня. В её глазах нет страха, только удивление от того, что я осмелился позвать её. Мои пальцы всё ещё помнят тепло её ладони. Это последнее настоящее ощущение перед тем, как мир рухнет.

Внезапно тяжёлая дверь в конце коридора распахивается с грохотом, ударяясь о стену. В проёме появляются фигуры. Их много. Они в чёрных масках-балаклавах, в руках — оружие, которое кажется нереально огромным и чуждым в этих стенах. Ученики, которые ещё оставались в коридоре, с визгом разбегаются, пытаясь найти укрытие за выступами стен или нырнуть в пустые классы. Воздух взрывается паникой.

Мы замираем. Карина инстинктивно делает шаг назад, прижимаясь спиной ко сне. Её лицо бледнеет, глаза расширяются от ужаса. Мой мозг, натренированный сотнями задачами, должен был бы среагировать мгновенно: толкнуть её на пол, закрыть собой, найти путь к отступлению. Но я парализован. Я не могу оторвать от неё взгляд. Не сейчас.

Террористы не кричат команды. Им это не нужно. Они просто начинают стрелять. Длинная, оглушительная очередь летит прямо в нашу сторону. Мир наполняется невыносимым грохотом и запахом пороха. Время замедляется до предела. Я вижу, как пули, маленькие кусочки смерти, летят к нам. Я хочу закричать, чтобы она пригнулась, но из горла вырывается лишь хрип. Я не успеваю ничего сделать.

Пули попадают в обоих.

Удар в грудь выбивает весь воздух из лёгких. Боль — слепящая, всепоглощающая белая вспышка, которая тут же сменяется ледяным холодом. Ноги подкашиваются. Я падаю на колени, а затем заваливаюсь набок, ударяясь щекой о холодный линолеум пола. Последнее, что я вижу перед тем, как упасть — её лицо. Она тоже падает. Медленно, словно в кошмарном сне. Её глаза всё ещё открыты, смотрят на меня. В них застыл немой вопрос. А потом она неподвижно замирает рядом со мной.

Тьма накрывает меня стремительно. Я чувствую, как душа отделяется от тела, как последняя нить, связывающая меня с этим миром, рвётся. Звуки стихают. Боль уходит. Остаётся только бесконечная, звенящая пустота.

Это смерть? Просто... ничего?

Но это ничто не длится вечно. Оно начинает обретать форму, цвет. Серый. Всё вокруг — однородная, беспросветная серость. Ни верха, ни низа. Я парю в ней, лишённый веса и формы. Это конец пути? Вот так выглядит забвение? В голове бьётся единственная мысль: *«Вот и всё»*. Я даже не успел сказать ей...

Внезапно эту серую пелену пронзает вспышка ослепительно-белого света. Она исходит из одной точки впереди, расширяясь и поглощая собой всю серость. На мгновение я слепну, а затем зрение возвращается. Я стою на идеально гладком белом полу. Стены, потолок — всё вокруг сделано из того же материала, излучающего мягкий, ровный свет без видимого источника. Здесь нет углов, теней. Комната кажется одновременно огромной и тесной.

Я один. Никого нет. Только я и этот странный пульсирующий шар, висящий в центре комнаты. Он размером с баскетбольный мяч и состоит из чистого, концентрированного света. Виктор не понимает, где он. Паника ледяной волной поднимается откуда-то из глубины сознания, но её тут же смывает волна холодного любопытства. Это не похоже ни на что, о чём я слышал или читал. Это не рай и не ад. Это... другое.

Я делаю осторожный шаг к шару. Мои шаги гулким эхом отражаются от стен, хотя пол, казалось бы, должен гасить звук. Подойдя ближе, я замечаю, что поверхность шара не статична. Внутри него, словно в калейдоскопе, сменяют друг друга тысячи образов. Я протягиваю руку и кончиками пальцев касаюсь его гладкой, тёплой поверхности.

В тот же миг происходит преображение. Часть стены напротив исчезает, превращаясь в огромный экран. На этом экране разворачивается та самая панорама, которую я видел внутри шара. Тысячи окон, каждое из которых — портал в другой мир. Пытаюсь разобраться в интерфейсе, листаю. Изображения проносятся с головокружительной скоростью: фэнтезийные королевства под пурпурным небом, киберпанковые мегаполисы, выжженные ядерные пустоши, миры, где магия течёт рекой.

Моё внимание привлекает одно окно. Мир, который выглядит спокойнее других. Зелёные холмы, голубое небо, величественные замки вдалеке. Мне хочется рассмотреть его поближе. Я сосредотачиваю взгляд на нём, мысленно желая увеличить картинку. Случайно нажимаю на одно окно, желая рассмотреть поближе.

Шар вспыхивает невыносимо ярким светом. Сила затягивает меня внутрь. Пространство выворачивается наизнанку. Я чувствую, как моё сознание сжимается в точку, а затем взрывается миллиардами новых ощущений.

Затемнение.

Глава 2. Мы рождаемся чтобы умирать.

Спальня. Утро.

Я открываю глаза, и первое, что я вижу — это свет. Он бьёт из окна, безжалостно яркий, словно насмехаясь над моей попыткой проснуться. Я щурюсь, прикрывая лицо рукой. Это моя комната... но не совсем. Мой стол у окна на месте, мой компьютер тоже. Но стена за ним... На ней больше нет моего любимого плаката с мрачной рок-группой. Вместо него — тошнотворные обои в мелкий синий цветочек, от которых начинает рябить в глазах. Сердце пропускает удар. Что-то фундаментально не так.

Я резко сажусь в кровати. Голова ясная, как никогда. Никакой звенящей боли, никакой тяжести. Тело лёгкое, почти невесомое. Я провожу ладонью по груди, ожидая наткнуться на бинты или хотя бы шрам, но кожа гладкая. Никаких ран. Пули... они ведь попали в меня? В нас? Воспоминание об ударе, выбившем воздух из лёгких, такое реальное, что я рефлекторно задерживаю дыхание. Этого не может быть. Я жив.

Спрыгиваю с кровати. Босые ноги касаются холодного ламината. Я бегу к зеркалу на дверце шкафа, скользя по полу. Из отражения на меня смотрит моё же лицо. Тот же самый нос, те же скулы, которые я ненавижу. Но под левым глазом... Чёрт. Там пусто. Нет маленькой тёмной родинки, которая была со мной всегда, сколько я себя помню. Я тру кожу пальцем, будто пытаюсь её натереть. Её нет. А потом в голове вспыхивает чужое воспоминание: вчерашний вечер. Этот Виктор не предлагал Карине встретиться в семь. Он вообще вчера её толком не видел, лишь заметил в коридоре. Вечером он просто лежал в кровати, уткнувшись в телефон, листая бесконечную ленту новостей, пока сон не сморил его. Ему снился какой-то дикий кошмар про белую комнату...

Меня прошибает ледяной пот. Это был не сон. Я всё помню. Слишком ярко. Расстрел. Грохот автоматов. Её глаза, полные ужаса и удивления. Моё падение. Белая пустота. Комната со светящимся шаром. Выбор. Карина.

Адрес. Я знаю его наизусть. Не думая ни о чём, хватаю первые попавшиеся джинсы, валявшиеся на стуле, и толстовку. Натягиваю их прямо поверх домашней футболки. Выбегаю из комнаты, чуть не сбив с ног маму. Она стоит на кухне, держа в руках кружку с чаем. Удивление на её лице сменяется беспокойством.

— Витя! Ты чего вскочил? Ещё даже восьми нет! И оделся как оборванец!

Я не отвечаю. Просто несусь мимо неё к выходу.

— Да стой ты! Завтрак... — кричит она мне вслед, но я уже грохочу подошвами домашних тапок по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.

Город снаружи кажется издевательской копией самого себя. Всё то же самое, но вывески другие. Магазин на углу называется «Продукты», а не «Минимаркет». Люди идут по своим делам, живые. Невредимые. Они смеются, говорят по телефону, живут своей обычной жизнью. А мы... мы умерли там. Эта мысль бьётся в черепе набатом, заставляя бежать ещё быстрее. Я расталкиваю прохожих, не обращая внимания на возмущённые возгласы и проклятия вслед.

Вот её дом. Старая девятиэтажка из серого бетона. Адрес тот же. Я врываюсь в подъезд, сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Поднимаюсь, перескакивая через ступени. Вот её этаж. Дверь квартиры. Металлическая, коричневая. Я жму на кнопку домофона дрожащей рукой. Долгая, мучительная тишина. Щелчок.

— Кто там? — её голос. Живой. Настоящий. Меня трясёт.

Щёлкает замок на железной двери подъезда. Я дёргаю ручку на себя, но дверь не поддаётся. Чёртов магнитный замок! Я снова и снова дёргаю бесполезную ручку, чувствуя, как паника захлёстывает с головой. Навстречу мне по лестнице спускается какая-то девушка с коляской. Я пытаюсь протиснуться мимо неё в узком пролёте, чтобы прорваться к выходу.

— Эй, аккуратнее! — шипит она, прижимаясь к перилам. — Псих!

Я замираю. Осознаю, как выгляжу со стороны: растрёпанный, в мятой одежде, с безумными глазами. Я делаю шаг назад, вжимаясь в стену, давая ей пройти.

— Простите... простите, ради бога, — шепчу я, глядя, как она быстро уходит, бросая на меня испуганные взгляды через плечо.

Дверь подъезда наконец открывается с улицы. Выходят двое парней, куря на ходу. Я пулей вылетаю наружу, едва не сбив одного из них.

— Офигел?! — доносится сзади, но я уже несусь через двор.

Она стоит на крыльце своего подъезда. Ждёт. Или просто вышла покурить <попарить как сейчас любят говорить>.

Я не знаю. Я просто останавливаюсь перед ней, тяжело дыша, хватая ртом холодный утренний воздух. Она смотрит на меня с недоумением, скрестив руки на груди. На ней старая домашняя олимпийка и спортивные штаны, волосы собраны в небрежный хвост, из которого выбилось несколько прядей. Она выглядит такой... нормальной. Живой. Такой, какой я запомнил её в последнюю секунду перед смертью. Только тогда в её глазах был ужас, а сейчас — чистое, незамутнённое удивление.

Я смотрю на неё и не могу вымолвить ни слова. Просто стою и глотаю воздух, как рыба, выброшенная на берег. Все мысли вылетели из головы, осталась только одна, оглушающая: *жива*.

Наконец, слова прорываются наружу, рвутся сами собой:

— Как я рад, что ты жива… — выпаливаю я, делая маленький шаг вперёд.

Её брови ползут вверх, образуя складку на лбу. Она ничего не понимает.

— А должна быть мёртвой? — спрашивает она с нотками сарказма. — Ты странный.

— То есть что ты не умерла… — поправляюсь я, понимая, что несу полный и абсолютный бред. Моя логика рушится на глазах.

Она хмурится ещё сильнее

— То есть что ты умерла, но жива! — я запинаюсь, тру лоб ладонью, пытаясь собрать воедино рассыпающиеся осколки реальности. Мир вокруг кажется нереальным, картонной декорацией. — Послушай. Мы... мы были в школе. Был расстрел. Террористы. Нас убили. Оба. Я помню это. Помню боль. Твои глаза. А потом я оказался в белой комнате. Там был шар. Я выбрал мир и попал сюда. К тебе.

Она молчит секунд десять. Очень долго. Просто смотрит на меня, изучая моё лицо. Не как знакомого парня, который иногда пялится на неё в коридоре, а как врач изучает редкую болезнь. Потом её взгляд смягчается. В нём появляется что-то похожее на сочувствие.

— Ты хочешь сказать, что переродился? — медленно произносит она, выделяя каждое слово. Словно пробует эту фразу на вкус.

Я судорожно киваю, боясь спугнуть этот момент понимания.

Карина снова замолкает, переваривая услышанное. Она делает глубокий вдох, её плечи опускаются. Наконец, она вздыхает и говорит тихо, но твёрдо, окончательно принимая реальность этого сумасшедшего утра:

— Это странно. Очень. Звучит. - она снова убрала вейп в карман - Но я верю. Тот жнец предупреждал!

Мы идём по улице, и я чувствую себя странно. Не только от шока перерождения, но и физически — в животе нарастает тянущая пустота.

— ...и он просто вышел из тени здания администрации. Высокий, худой. Одет как клерк на собеседование, а не вестник конца света. Его лицо... оно было абсолютно спокойным. Это пугало больше всего. Не безумие, а холодная, канцелярская скука.

Карина слушает внимательно, но её взгляд цепляется за что-то другое. Она замечает, как я невольно прижимаю ладонь к животу.

— Ты голодный? — спрашивает она, прерывая мой рассказ. В её голосе нет ни капли насмешки, только практичная забота.

— А? Да нет... то есть да, немного, — признаюсь я, чувствуя, как щёки теплеют.

Она понимающе кивает.

— Ясно всё с тобой. Пошли.

Мы заворачиваем за угол и через минуту оказываемся у стеклянных дверей супермаркета. Внутри шумно, пахнет выпечкой, кофе и чем-то жареным. Карина уверенно ведёт меня внутрь, мимо стеллажей с бытовой химией, прямо к отделу готовой еды.

Пока я пытаюсь подобрать слова, чтобы описать хаос на площади, она уже делает заказ продавцу.

— Два вот этих, самых горячих, пожалуйста. И сок, — говорит она, даже не глядя на витрину, словно делает это каждый день.

Продавщица ловко упаковывает два огромных, исходящих паром сэндвича с курицей и овощами. Карина расплачивается своей картой и суёт мне в руки тёплый бумажный пакет.

— Держи. Ешь давай. А то ты какой-то зелёный совсем, — командует она, и мы снова выходим на улицу, жуя на ходу.

Мы идём по улице, доедая сэндвичи. Тёплый хлеб приятно греет ладони, а сок из картонной коробки кажется самым вкусным напитком на свете после всего пережитого. Я рассказываю ей про улыбки перед смертью, но слова звучат глухо и пусто даже для меня самого.

Внезапно сбоку раздаётся низкий, утробный гул мотора — звук, который в этом городе может принадлежать только одному типу людей. Из-за угла, визжа шинами так, будто водитель пытается поставить рекорд по выжиганию резины, вылетает чёрный тонированный внедорожник. Он резко тормозит у бровки, обдав нас облаком пыли и едкого запаха дорогого выхлопа. Дверь со стороны водителя распахивается, и оттуда, как чёртик из табакерки, выскакивает **Гена**. Мажор. Местная знаменитость с папиным кошельком вместо мозгов. За ним, словно два безмолвных голема, следуют его приятели — два шкафа с одинаковыми тупыми ухмылками, натренированными в спортзале, но не интеллектом.

Он направляется к нам походкой хозяина жизни, засунув руки в карманы своих брендовых спортивных штанов.

— Опа! Карина, ты с этим чмырём? Брось его, пойдём с нами. Прокатимся, развлечешься по-нормальному, — его голос гнусавый и громкий, он говорит это не столько для Карины, сколько чтобы произвести впечатление на свою свиту.

Карина даже не поворачивает головы. Она медленно, очень медленно переводит на него взгляд. В её глазах нет ни страха, ни удивления, лишь арктический холод. Этот взгляд мог бы заморозить воду.

— Не интересно. Оставь нас, — произносит она ровным, бесцветным голосом. Каждое слово падает, как ледяная капля.

<Ей интересны разные миры, а не твои деньги!>

Это действует на Гену как пощёчина. Его самоуверенная ухмылка сползает с лица. Он краснеет, потом бледнеет. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но из него вырывается лишь нечленораздельное мычание. Он судорожно ищет глазами поддержку у своих дружков, но те уже делают вид, что рассматривают трещину на асфальте. Понимая, что проиграл этот раунд всухую, Гена делает единственное, на что способен: демонстративно сплёвывает себе под ноги (к счастью, промахнувшись мимо моих кед) и, пробурчав что-то невнятное своим шестёркам, лезет обратно в машину. Джип срывается с места так же быстро, как появился, оставляя после себя лишь сизое облако дыма. Ему нечего сказать. Карине он действительно абсолютно безразличен.

Мы продолжаем идти молча. Инцидент исчерпан, но напряжение ещё висит в воздухе. Её вопрос о наших отношениях в том мире не даёт мне покоя. Мы заворачиваем за угол и оказываемся у школьного двора. Сегодня выходной, ворота заперты, двор пустует, но почему-то ноги сами несут сюда, к этому месту, которое стало эпицентром моего кошмара. Садимся на знакомую лавочку под старым клёном, чья листва уже начинает желтеть.

Я собираюсь с мыслями. Как объяснить то, для чего нет слов?

— Там... всё закончилось, не успев начаться, — начинаю я тихо, глядя на свои руки. — Я только успел сказать тебе кое-что важное. А потом был грохот. Удар. И мы упали рядом. Совсем близко. Я видел твоё лицо. Ты смотрела на меня. Не со страхом уже, а... с пониманием. Словно приняла неизбежное. И знаешь... это была единственная вещь, которую мы могли сделать. Мы просто посмотрели друг на друга и улыбнулись. Это было... правильно. Спокойно. Словно мы прощались.

Она слушает очень внимательно, не перебивает. Задаёт уточняющие вопросы: «А что именно ты сказал?», «Каким было моё лицо?». Но когда я замолкаю, я вижу эту пустоту в глубине её карих глаз. Для неё это чужая история. Страшная сказка, которую рассказал знакомый парень. Она пытается представить эту сцену, но не может. Она не помнит этого страха. Не знает этой последней, тихой улыбки.

...

Школа молачала.

<Хорошо сегодня выходной>

...

— Так значит... там всё было всерьёз? Нас правда убили? — вдруг посде долгой паузы уточняет она, когда я прожёвываю первый кусок. Её вопрос звучит тихо, почти робко, словно она боится спугнуть моё хрупкое спокойствие.

Я киваю, глядя себе под ноги, чтобы не споткнуться.

— Да. Всё было по-настоящему. Боль была всего секунду, а потом... темнота. А потом я очнулся здесь. И помнил всё до мельчайших деталей. Как будто это случилось пять минут назад.

Мы снова замолчали.

Прошло несколько дней. Наше общение, начавшееся с того сумасшедшего утра, переросло во что-то осязаемое и пугающе реальное. Мы переписывались до глубокой ночи, обменивались глупыми мемами, обсуждали учителей и планы на выходные. Это было... тепло. Слишком тепло для человека, привыкшего к холоду одиночества и постоянному скрипу песка на зубах после сотен смертей в пустынях других миров. Я ловил себя на мысли, что жду каждого её сообщения с нетерпением, от которого сводило живот.

Первое свидание вышло спонтанным и немного скомканным. Она просто написала: *«Есть хочешь? Умираю с голоду»*. Через полчаса мы уже сидели на пластиковых стульях под зонтиком у маленькой уличной пиццерии, которую я раньше даже не замечал. Дул промозглый ветер, норовя сорвать картонную тарелку со стола. Пицца была дешёвой, сыр тянулся как резина, а томатный соус оставлял красные следы на пальцах. Но это было лучшее, что я ел за всю свою жизнь. Мы говорили обо всём и ни о чём. О том, какой придурок историк, о новой песне её любимой группы, о том, что она ненавидит оливки. Неловкость, конечно, была — я постоянно думал, не слишком ли пристально смотрю на неё, не кажусь ли странным. <**>Я всё время сравнивал. Её живой смех с той последней тихой улыбкой. Этот мир, полный запахов бензина и жареного теста, с абсолютной пустотой белой комнаты.**> Но когда она, смеясь над своей же шуткой, случайно коснулась моей руки под столом, все параллельные миры схлопнулись до одной-единственной точки реальности.

Второе свидание я планировал. Неделю собирал мелочь из копилки, чтобы хватило. Я повёл её на крышу старой шестнадцатиэтажки в недостроенном квартале на окраине. Вечер выдался на удивление ясным. Город внизу гудел, как потревоженный улей, но здесь, на высоте семнадцатого этажа, ветер был властелином. Он трепал её волосы, выбившиеся из хвоста, и приносил с собой запах озона и сухой пыли. Я принёс два бумажных стаканчика с дешёвым красным вином, которое купил по паспорту соседа, и пакет с круассанами из супермаркета.

Мы долго молчали, сидя на краю бетонного парапета и свесив ноги в бездну. Огни города расстилались перед нами бесконечным ковром. Внизу текли реки фар машин, мигали светофоры, крошечные люди спешили по своим делам. А мы были вне этого всего. Она первая нарушила тишину, и её голос прозвучал непривычно серьёзно:

— Витя... расскажи мне ещё раз. Какой я была там?

Я замер, сжимая холодный стаканчик так, что он захрустел. Внутри всё сжалось от ледяного комка тоски.

— Ты... ты смотрела на меня. Не со страхом. Уже нет. Там был только ужас, а потом... принятие. Как будто ты поняла, что другого выхода нет. И тогда мы просто посмотрели друг на друга и улыбнулись. Это было... правильно. Спокойно. Словно мы прощались, но знали, что это не конец.

Она слушала очень внимательно, не перебивая. Когда я замолчал, она долго смотрела на огни, переваривая услышанное. Потом повернула голову ко мне. В её глазах отражались тысячи жёлтых точек фонарей. Она обхватила себя руками, словно ей вдруг стало холодно.

— Я пытаюсь представить это, но не могу. Для меня это страшная сказка. Но я хочу понять... Ты хочешь, чтобы я была похожа на ту, другую? Мне нужно быть ею?

Её вопрос застал меня врасплох. Я посмотрел на неё — живую, настоящую, с растрепанными ветром волосами и обеспокоенным взглядом. На девушку, которая купила мне еду, которая смеялась моим шуткам, которая сейчас дрожала на ветру, переживая за мои чувства.

— Нет, — мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Я накрыл её руку своей. — Нет. Я люблю тебя как Карину. Эту Карину. Которая сидит сейчас рядом со мной. Я не хочу, чтобы ты была кем-то другим. Той Карины больше нет. Есть ты. И ты... ты настоящая. Ты нравишься мне такой, какая есть.

Её плечи расслабились. Она слабо улыбнулась и переплела свои пальцы с моими. Её ладонь была тёплой, почти горячей.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За правду.

В тот момент мне показалось, что пропасть между мирами исчезла. Что вот оно — настоящее. Близость появилась, мы стали близки.

Я проводил её до подъезда. У двери она замешкалась на секунду, глядя на меня снизу вверх своими огромными карими глазами, и я почти поверил, что она сейчас сделает шаг вперёд. Но она лишь быстро обняла меня, уткнувшись носом куда-то в ключицу, и убежала внутрь, хлопнув тяжёлой железной дверью.

Я остался один на пустой улице. Шум города вернулся, став невыносимо громким. Я шёл домой, пиная камешек, и эйфория медленно сменялась холодной, звенящей ясностью. Нет. Всё не так. Эта теплота, это вино на крыше — они были прекрасны, но они принадлежали этому миру. А та связь, то абсолютное понимание без слов, которое родилось за секунду до смерти, — оно осталось там, в белой комнате, вместе с призраком той Карины. Эта девушка была чудесной, но она никогда не переживала со мной тот ужас. Для неё улыбка — это просто улыбка, а не последний акт неповиновения перед вечностью. Между нами стояла стена из сотен моих смертей, которую ей никогда не преодолеть.

Я шёл, не разбирая дороги. Мысли о Карине, о нашем разговоре на крыше, всё ещё гудели в голове приятным теплом, но сквозь эту эйфорию пробивался холодный, трезвый голос разума.

<**>Я люблю её как Карину. Эту Карину. Но разве можно приказать сердцу забыть ту? Разве можно вычеркнуть из памяти нашу последнюю улыбку, рождённую в аду?**>

Внезапно резкий порыв ледяного ветра швырнул мне в лицо горсть колючей снежной крупы. Я вздрогнул, возвращаясь в реальность. Где я вообще? Огляделся. Незнакомая улица, типовые многоэтажки спального района тонут в жёлтом свете фонарей. Кажется, ноги сами занесли меня на самую окраину Екатеринбурга, куда глаза глядят. Это было неважно. Главное — просто идти, чтобы физическая усталость заглушила тупую боль внутри.

* * *

Память щёлкнула, подкидывая мне сцену недельной давности, сразу после нашего первого спонтанного свидания с пиццей.

Я тогда тоже летел домой окрылённый... Зайдя в квартиру, я даже не попытался скрыть идиотскую, счастливую улыбку. Мама выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем.

— О, явился, гуляка, — сказала она вроде бы шутливо, но её взгляд был цепким, сканирующим. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. — А чего это ты такой... счастливый?

Отец оторвался от новостей по телевизору в гостиной и посмотрел поверх очков. Они оба смотрели на меня. Не просто как родители смотрят на вернувшегося ребёнка, а как учёные на новый, непонятный образец.

Я пожал плечами, пытаясь сделать вид, что ничего особенного не происходит.

— Да так, день хороший. Пятёрку получил по физике.

Мама фыркнула, явно не поверив.

— По физике? Ну-ну. Витя, ты себя в зеркало видел? Ты же сияешь, как начищенный самовар. И куртку свою вечно мятую поправлял весь вечер, я через окно видела. Это из-за девушки?

Вопрос прозвучал прямо, как выстрел. <**>Они заметили. Заметили перемену. Мою внезапную, иррациональную радость.**> Отец хмыкнул в усы, но промолчал, давая ей вести допрос. В тот момент я растерялся. Сказать «да» — значит признать то, во что я сам боялся поверить. Солгать — вызвать ещё больше подозрений. Я промычал что-то невнятное и быстро шмыгнул в свою комнату, бормоча про невыученные уроки.

Но их взгляды я чувствовал спиной. За закрытой дверью я прижался к ней ухом и услышал приглушённый разговор на кухне:

— ...точно тебе говорю, влюбился наш Виктор, — шептала мама.

— Похоже на то, — соглашался отец. — Наконец-то. А то ходил как тень. Смотри-ка, глаза живые стали.

Навстречу пронеслась машина с орущей музыкой, разрывая воспоминание в клочья. Я снова стоял посреди продуваемой всеми ветрами улицы. Щёки горели от мороза.

Они радовались за меня, но эта радость была приправлена настороженностью. Они видели слом шаблона. Их сын, замкнутый и молчаливый, вдруг начал следить за собой, перестал сутулиться...

<**>Нет. Хватит. Я устал. Физически и морально истощён. Я не хочу сейчас об этом думать.**>

Я тряхнул головой, прогоняя остатки чужого семейного тепла. Идти дальше не было сил. Я просто свернул в первый попавшийся двор-колодец, нашёл более-менее чистый сугроб у стены дома и без сил опустился в н

Глава 3. Желания не умирают

Пустота. Это было первое, что я ощутил. Не свет, не звук, а абсолютное, звенящее ничто. Затем, словно из тумана, проступили очертания. Я стоял в белой комнате. Передо мной был огромный экран, но он не показывал видео. На нём застыли миллионы статичных картинок — фотографий чужих жизней. Тысячи окон-витрин, за каждой из которых был пойман один-единственный момент: чей-то триумф, чьё-то горе, чья-то обыденность.

Я смотрел на экран, пока мало что понимая. Мой взгляд скользил по этому бесконечному архиву судеб, пока не зацепился за что-то... обыденное. За одно из окон. Это был тихий переулок за каким-то домом. Ничего особенного. Просто жизнь, застывшая в кадре. Я ткнул в него пальцем почти наугад, и шар, висевший в центре комнаты, послушно вспыхнул, втягивая меня внутрь.

***

Мир встретил меня сыростью и запахом озона после дождя. Я очнулся в теле молодого парня. Первым, что я почувствовал, была... тяжесть. И не только от диплома в кармане. Я закончил универ с красным дипломом и почти сразу устроился в крупную IT-компанию. Работал я хорошо, даже слишком.

Я был тем парнем в офисе, к которому всегда шли, когда проект вставал в ступор и не мог идти дальше. Я был «кризисным медиатором», человеком-решателем. Я брал на себя самые медленные, самые трудные и гнилые задачи, которые другие сбрасывали со счетов. Я помогал другим доделывать их работу, вытаскивал чужие провалы, и в итоге мои собственные показатели страдали. В базе данных компании у меня было меньше всего закрытых проектов, потому что я тратил время на спасение чужих.

И вот пришёл день отчётов. Менеджер отдела — скользкий тип с бегающими глазками — вызвал меня к себе. Он долго листал графики на своём мониторе.

— Виктор, — начал он, не глядя на меня. — По показателям эффективности ты в самом низу списка. У тебя меньше всего закрытых проектов.

— Потому что я закрывал те, что висели у других месяцами, — мой голос прозвучал глухо даже для меня самого.

— Это не имеет значения для системы, — отрезал он, наконец повернувшись. Его тон был ледяным и безапелляционным. — В компании нехватка средств. Будут сокращения. И первыми под нож идут те, кто приносит меньше всего прибыли согласно метрикам. А твоя «помощь» — это неоплачиваемый альтруизм, который нам не по карману.

Слово «уволен» прозвучало как выстрел. Не «мы вынуждены попрощаться», а сухое, казённое уведомление о списании актива. Меня вышвырнули за то, что я был слишком хорошим сотрудником.

***

К сожалению, многие компании, видя в трудовой книжке увольнение по такой статье или даже просто «по сокращению», тут же отказывали Виктору. К тому же у меня был очень узкий профиль. Я впал в ступор и запил. Сразу и основательно. Просрочил все платежи: за свет, за воду и, самое главное, ипотечный. Звонки из банка становились всё настойчивее, но я просто не брал трубку. В какой-то день пришли приставы и выставили меня из квартиры.

Тело само двигалось в сторону дешёвого супермаркета у перекрёстка. Я не думал об этом, просто шёл на автопилоте.

***

Прошло три года. Этот Виктор уже приспособился так жить. Он не был сломлен так, как мог бы быть предыдущий носитель. Он приспособился. Он собирал бутылки и сдавал их, брался за любую мелкую работу для безработных: разгрузить машину с овощами на рынке за пару сотен рублей, помыть окна в магазине за еду. Он знал все ночлежки в городе и график раздачи бесплатных обедов у церквей. Для него это была не трагедия, а просто способ существования.

Но вот появился я.

Мгновенная волна отвращения накрыла меня с головой. Это было физическое ощущение тошноты. Неприятен был мусорный бак, в котором он спал — липкий от грязи и чужой блевотины, воняющий гнилью и прокисшим пивом так сильно, что запах ощущался на языке. Противна была сама улица — удушливая смесь выхлопных газов, вековой пыли и вони из переполненных урн и подворотен. Я чувствовал каждую пылинку на своей коже, которая казалась мне покрытой коркой грязи, каждую каплю липкой слякоти под ногами, проникающую в дыры на ботинках. Ощущение собственной нечистоты было невыносимым.

<**>Хватит!**> — мысль была резкой и острой, как осколок стекла. Внутри меня слабый, едва слышный голос прежнего хозяина тела попытался возразить: *«Не надо... просто посиди ещё...»*, но я задавил его решительным: **«Я не хочу так жить!»**

Я встал из грязного спального мешка под промозглым осенним дождём с твёрдым намерением положить этому конец.

Я вышел на тротуар. Люди сторонились меня, морщились от запаха и вида моей засаленной куртки и спутанной бороды. Я подошёл к большой витрине продуктового магазина. За стеклом — изобилие: идеально ровные яблоки, разноцветные нарезки сыра в вакуумной упаковке, горячий хлеб с золотистой корочкой из пекарни при магазине.

А потом я просто зашёл внутрь. Встал у стеллажа с готовыми обедами. Тело действовало само. Взял с полки пластиковый контейнер с курицей и рисом. Прямо на месте вскрыл его пальцами и начал есть стоя, запивая тёплой водой из бутылки «Святой Источник», которую взял тут же.

На меня орала продавщица: «А ну положи на место!», кто-то вызывал охрану по рации, но мне было плевать.

Я доел до последней рисинки, швырнул пустую тару на пол и побежал к выходу через кассы самообслуживания, расталкивая покупателей с пакетами.

Выскочил на дорогу прямо перед несущейся фурой.

Водитель ударил по тормозам так резко, что машину повело юзом по мокрому асфальту с диким визгом стираемой резины. Но инерция была слишком велика.

Удар был чудовищным. Меня подбросило в воздух с такой силой, будто гигантская рука смахнула надоедливую мошку. Время замедлилось до предела. Я летел над дорогой в странной тишине, слыша лишь свист ветра в ушах и собственное сорванное дыхание. Я видел своё тело со стороны — нелепо раскинутые руки, перекошенное от ужаса лицо водителя в кабине фуры через лобовое стекло... а затем мой взгляд упал вниз.

Я видел мокрый серый асфальт в мелкую трещинку прямо под собой. Видел собственную тень на нём в свете фар грузовика. А потом моё лицо встретилось с дорогой.

Боль была не просто ослепляющей — она была всепоглощающей белым шумом, который заполнил собой всю вселенную. Хруст костей лица прозвучал как сухой треск ломающейся ветки прямо у меня в черепе. Зубы рассыпались крошевом во рту. Мир взорвался фейерверком искр перед глазами, а затем всё начало расплываться кровавыми пятнами вперемешку со светом фонарей.

Я лежал на асфальте всего в метре от переднего бампера фуры. Боль была повсюду: в раздробленных ногах ниже колен, в сломанных рёбрах, которые впивались в лёгкие при каждом судорожном вдохе. Я чувствовал вкус крови и асфальта во рту. Чувствовал холод бетона под спиной.

<**>Вот она какая... смерть.**> — пронеслось в угасающем сознании.

Но эта агония длилась недолго. Через несколько секунд боль начала отступать не потому что её стало меньше, а потому что нервная система отказывалась её воспринимать и просто отключалась от перегрузки. Она сменилась звенящей пустотой и онемением всего тела ниже шеи. Я всё ещё лежал с открытыми глазами (или мне так казалось), глядя на то, как вокруг моего тела начинает собираться тёмная лужа крови на сером фоне дороги. Мир становился всё более размытым по краям...

...а потом наступила тьма.

Белая комната. Никаких больше терзаний, никаких попыток понять логику этого места. Я просто устал. Устал от грязи, от безнадёги, от бесконечного падения. Я подошёл к шару и, не думая, не анализируя, ткнул в первое попавшееся окно, которое выглядело... нормально. Это был мир с огромным, величественным фонтаном на площади. Плевать. Я коснулся его, и свет поглотил меня.

***

Пролёт. Открываю глаза. Первое, что я чувствую — это нестерпимая мягкость. Я утопаю в чём-то невероятно нежном и прохладном. Шелковые простыни? Память тела услужливо подсказывает: да, это шёлк египетского хлопка. Я в спальне. Не в своей съёмной конуре и не в мусорном баке. Это огромная спальня в особняке. Высокие потолки, панорамное окно с видом на ухоженный сад, антикварная мебель.

Я резко сажусь. Зеркало в полный рост у противоположной стены отражает меня. Я — молодой парень. Лет восемнадцать, может, девятнадцать. Дорогая одежда: на мне пижама, которая стоит больше, чем я зарабатывал за месяц на своей старой работе. Волосы идеально уложены. Я провожу рукой по лицу. Кожа гладкая, ухоженная. Никаких следов уличной грязи.

<Бедняком был, вот и награда.> Эта мысль вспыхивает в голове и тут же тонет в потоке чужих, но уже привычных воспоминаний. Этот Виктор... он даже не посмотрел толком на свою жизнь. Он просто существует. Ходит в элитную школу, знает Карину (они учатся вместе), но ему плевать на всё, кроме развлечений. «Наконец-то можно попробовать еду элиты!!! И ездить на тачках!!!» — так он думал. Избалованный мажор, кутила. В этом мире его все знают как сына местного миллиардера, тусовщика и бездельника.

Я встаю, чувствуя лёгкость во всём теле. Никаких болей в спине от сна на земле. Я подхожу к зерклу ближе. Вглядываюсь в свои глаза. Они мои. В них всё та же усталость и тоска по той, другой Карине.

Спускаюсь к завтраку по широкой мраморной лестнице. Внизу, в огромной столовой, отец сидит за столом с утренней газетой. Он поднимает на меня взгляд поверх очков.

— Виктор, — его голос спокоен, но в нём слышны стальные нотки. — Где ты вчера пропадал? Тебя не было на ужине с японскими партнорами.

Я замираю на секунду. Память тела подсказывает: вчера он был на какой-то вечеринке у бассейна, где обкурился до беспамятства.

— Были дела, пап, — отвечаю я максимально нейтрально, садясь за стол и беря тост с икрой.

Отец смотрит на меня ещё пару секунд, хмыкает и возвращается к газете. Он не замечает подмены. Для него я всё тот же непутёвый сын.

И я решаю использовать это. Использовать всё.

Деньги здесь — не просто бумажки. Это инструмент. Я начинаю тратить их с размахом, который этот мажор и представить не мог. Лимузин с личным водителем вместо такси. Рестораны с мишленовскими звёздами вместо пиццы на бегу. Дорогие часы на запястье просто потому, что могу.

Но всё это — лишь фоновый шум. Главное — другое.

Я вспоминаю Карину. Не ту, что ушла из больницы, а эту. Школьную. Мой взгляд падает на лежащий на столике телефон последней модели. Память тела подсказывает: мы знакомы поверхностно. Она из «нормальных» учеников, не из тусовки золотой молодёжи.

Я нахожу её контакт в списке «Школьные». Сердце начинает колотиться где-то в горле.

"Привет, это Виктор (тот самый). Приглашаю в ресторан сегодня", — пальцы замирают над экраном. Это безумие. Мажор Виктор никогда бы так не написал.

<Нажимай «отправить». Хуже уже не будет.>

Я отправляю сообщение и откладываю телефон, пытаясь унять дрожь в руках.

Ответ приходит через пять минут, которые кажутся мне вечностью.

"Привет... эм... неожиданно"

<Она удивлена.>

Более чем удивлена.

Мажор Виктор вдруг обратил на неё внимание? Из любопытства она соглашается.

"Хорошо", — приходит ответ. - "Я сейчам на уроках, куда ты, конечно же, не ходишь, закончаться через час"

<НАЙС!>

Я подпрыгнул и побежал вниз

- Пап я в школу - крикнул я снова увидев его в столовой

- Ок...- пробурчал он не отвлекаясь

Память этого тела была удивительной. Виктор этого мира мог совмещать в себе полное раздолбайство, и в тоже время вести пару небольших компаний, и даже успешно их развивать. Потому мой отец, Вячеслав Игоревич, которого звали также как и в родном мире позволял самому выбирать распорядок дня.

Винтовая лестница из моей спальни вела сразу в гараж. Ноги скользили предательски соскальзывая - хотя уборщица ещё не приходила!

Спустившись предомной октрылась шикарная картина

Парковка была разделена на десять частей - в каждой по десять машин своей марки.

Я выбрал наугад

<3 парковка 5 машина...- о Феррари>

И запрыгнув за руль, да откопав в памяти умение водить я дернул ручник.

Водить я умел и в своем мире, однако никогда не ездил на машине.

Я припарковал свой Ferrari на стоянке для элитных машин у школы. Чёрный, хищный силуэт автомобиля резко контрастировал с серостью окружающего мира, но мне было плевать. Я вышел, и холодный воздух обжёг лёгкие. Это тело, этот избалованный мажор, привык к комфорту, но я нёс в себе холод сотен смертей, и мне было всё равно.

Я шёл к выходу из школы, и толпа учеников расступалась передо мной. Для них я был не просто Виктором, сыном Вячеслава Игоревича. Я был воплощением власти и денег. Я ловил на себе взгляды: завистливые — от парней, оценивающие — от девушек. Я искал в толпе знакомое лицо.

Вот и она. Карина стояла у крыльца, разговаривая с подругой — Катей. Рядом с Катей, по-хозяйски облокотившись на перила и пуская дым дорогой сигареты, стоял Гена. Он был местным королём в своём болоте. Его взгляд, когда он заметил меня, был пропитан ленивым превосходством и открытой насмешкой. В нём не было ни капли уважения. Он видел во мне лишь залётного мажора с папочкиными деньгами.

<Моя копия на минималках> - и от мыслей губы распоылись в ухмылке.

Гена медленно стряхнул пепел на идеально чистый асфальт и криво ухмыльнулся, когда его взгляд упал на мою машину. А затем он перевёл этот насмешливый взгляд на Карину. Этот безмолвный диалог был красноречивее любых слов: «Это мы ещё посмотрим».

— Карина, — я окликнул её, не обращая внимания на эту парочку.

Она обернулась. В её глазах на секунду промелькнуло удивление, но она быстро взяла себя в руки и подошла ко мне.

— Привет. Твоя новая игрушка? — она кивнула в сторону Ferrari, так спокойно и безучастно будто уже давно была моей девушкой.

— пошли, — я вежливо пригласил ее немного согнувшись — Прокатимся.

И под удивлены возгласы топы она легонько процокала к двери. Конечно же я уже её открыл.

В салоне пахло дорогой кожей и новизной. Я завёл двигатель, и тот отозвался низким, утробным рыком. Мы выехали со школьной парковки под пристальным взглядом Гены.

В салоне повисла тишина. Я смотрел на дорогу, чувствуя её взгляд на своём профиле.

— И всё-таки, почему я? — её голос прозвучал тихо, но в нём слышались стальные нотки любопытства. Она не верила в сказки про любовь с первого взгляда. Она была умной девочкой.

<Сказать ей правду? Нет. Это сломает всё.>

— Ты красивая, — ответил я, не отрывая взгляда от дороги. Это была правда, пусть и не вся. — Вот и хочу ухаживать за тобой.

Она хмыкнула, но я видел, что мой ответ ей понравился своей прямотой.

— Ну что ж... - она хитро приставила пальчик к щеке - ухаживай.

В этот раз моей зажасей было завладеть вниманием, так что весь день прошел в покупках одежды.

...

— Ну чтож - заметил я кошда последнее платье было завернуто в акуратную коробочку - надеюсь ты позволишь увидеть тебя в нем сегодня вечером - я сделал паузу - в ресторане

Она стояла справа от кассы, дерда в руках около двадцати пакетов, так что боюсь отказать просто не могла

- да конечно - легкость ее тона радовала уши, но в ней, будто зашытое опытной швеей, пряталось сомнение.

***

Вечером я заехал за ней снова. Не на Ferrari — это было бы слишком мало для ужина. Я выбрал чёрный лимузин Rolls Royce с тонированными стёклами. Он ждал у её подъезда, выглядя как инопланетный корабль в спальном районе.

Она вышла из подъезда, кутаясь в своё обычное пальто. На фоне этой машины и моего нового мира она выглядела ещё более настоящей, земной. Это было... приятно.

Она села в салон, и я нажал кнопку, поднимая звуконепроницаемую перегородку между нами и водителем. Щелчок замка прозвучал в тишине салона неожиданно громко.

Карина медленно огляделась. Кожаные сиденья цвета слоновой кости, встроенный бар с хрустальными бокалами, мягкий, приглушённый свет. Для неё это был другой мир.

— Впечатляет, — тихо сказала она, касаясь кончиками пальцев полированного дерева на дверце.

— Я хотел, чтобы тебе было комфортно.

В ресторане я развернулся во всю ширь. Метрдотель лебезил передо мной так, что было даже неловко. Я заказал всё самое дорогое: фуа-гра с инжиром, устриц на льду, бутылку Château Margaux... Я не смотрел на цены. Для меня это были просто цифры.

Карина ела аккуратно, но с явным удовольствием. Разговор лился легко. Она больше не спрашивала о причинах моего интереса. Вместо этого она начала флиртовать. Это было почти незаметно: чуть дольше задержавшаяся на моей руке ладонь; наклон головы; тихий смех над моими шутками.

И я понял. Я видел это так же ясно, как звёзды с крыши небоскрёба. Она не видела во мне меня. Она видела статус. Лимузин. Дорогой ресторан. Для неё я был не Виктором из другого мира, а возможностью. Интересным приключением с мажором. Она флиртовала не с человеком, а с кошельком. И да возможно это было бы не так явно и выражено, елси ыь я сам не начал запихивать в нее деньги, делать на них акцент отношений.

<Кроме того если миры похожи, то я ей даже приятен.>

После ужина я не спрашивал разрешения. Я просто назвал водителю адрес отеля — одного из самых дорогих в городе. Она не удивилась. Лишь кивнула и слегка улыбнулась уголками губ.

<Мы оба прекрасно понимали к чему я веду>

В номере отеля всё было безупречно и бездушно: дизайнерская мебель, вид на ночной город.

Она стеснялась, тихо сидела на кровати сложив ноги крестом, часто поглядывая на меня. А я и так был человеком без стыда, так кроме того это была моя мечта в прошлой жизни.

Встал. Безмолвно сел к ней, слегка коснулся лица...

...

К сожалению, секс был техничным, но умелым. Она была красива и отзывчива. Но это было пусто. Не то. В этом не было ни грамма той отчаянной нежности нашего последнего взгляда в коридоре перед расстрелом. А я жаждал именн его. Это была просто механика двух тел в дорогом интерьере, да неумелых.

Когда всё закончилось, она не осталась на ночь. Привела себя в порядок у зеркала и вышла, застёгивая пальто.

— Спасибо за вечер. - добавил я лежа на смятых простынях и чувствовал только сосущую пустоту внутри.

— Пожалуйста.

Потом она подошла к кровати и стала собирать вещи.

— Уходишь? — спросил я с горькой усмешкой. - не хочешь остаться на ночь

— Не знаю хочу ли, — она пожала плечами. — Но мне завтра к первой паре.

Я поднял было руку планируя ее остановить...

<А че сказать? А зачем?>

Я снова опустил

Карина заметила это , поколебалась уже стоя в дверях , но задала очевидный вопрос - тебе не понравилось?

— Всё неплохо, но я представлял это совсем иначе. - прложив руками подушку на глаза, ответил я

— То есть на этом разойдемся

Дофамин еще не отступил, но среди прочего мысли просыпались - появилась энергия, я поднялся и уже ровным тоном добавил - да, однако для всех я ещё поухаживая за тобой, где то с неделю-две, а там и разойдёмся.

Она ушла, тихо щёлкнув дверью. Я остался один в пустой комнате. Недовольный и пустой внутри. Я получил красивую девушку в дорогом отеле, но не получил главного — чувств. И от этого одиночество казалось ещё более пронзительным.

<Да пошло оно все нафиг! ... Любовь эта дурацкая>

Стакан сорвавшись с руки оставил оргомный след в телевизоре напротив.

<Карина... Карина... Мне нужна та... Из первого мира... Может начать искать её?.. но миров бесконечно - шанс нулевой!>

<Или... А... Да... ...

...

...>

Сон подарил облегчение.

Несколько дней я просто тусил. Это было похоже на запой, только вместо дешёвого пойла я заливал внутреннюю пустоту абсурдно дорогой жизнью. Рестораны с мишленовскими звёздами, ночные клубы, где я арендовал VIP-ложу, дорогие машины — я менял их как перчатки: Ferrari, Lamborghini... И девушки. Много девушек. Красивых, ухоженных, с пустыми глазами. Я позволял им липнуть ко мне, используя их тела как способ забыться, но каждое утро просыпался с ещё большей пустотой внутри.

Вячеслав Игоревич начал замечать. Его беспокойство росло не по дням, а по часам, и он пытался найти логичное объяснение происходящему. Он привык к тому, что его сын — раздолбай со структурой, который знает цену деньгам. А сейчас перед ним был просто прожигатель жизни без цели и тормозов.

**Первое сомнение.** Обычно Виктор появлялся в офисе отца или хотя бы отвечал на звонки менеджеров своих компаний. В один из дней, когда Вячеслав Игоревич проводил совещание, ему доложили:

— Вячеслав Игоревич, Виктор Вячеславович сбрасывает вызов. Уже третий раз за утро.

Отец нахмурился, но промолчал. «Устал», — подумал он. «Перегорел».

**Второе наблюдение.** Вечером того же дня он спустился в гостиную. На журнальном столике лежал мой планшет. Экран светился открытым графиком акций одной из моих компаний, который требовал немедленного решения. Планшет был оставлен там уже несколько часов назад.

— Витя! — позвал отец.

Тишина. Я спал на диване прямо в одежде, в которой вернулся под утро. Отец подошёл, посмотрел на моё помятое лицо, на планшет. Вздохнул. «Всё хуже, чем я думал», — решил он.

**Третий звоночек и окончательное решение.** Этой ночью я вызвал элитную проститутку. Просто чтобы заглушить тишину хоть каким-то шумом.

Раздался звонок в дверь. Я сидел в кресле, даже не думая вставать. Через минуту в коридоре послышались шаги, и в комнату заглянул отец. Увидев меня, он молча кивнул и пошёл открывать сам.

Я услышал их диалог через приоткрытую дверь кабинета.

— Добрый вечер, — профессионально проворковала девушка. — Вы Вячеслав?

— Мой сын тебя вызвал, проходи, он ждёт наверху, — сухо ответил отец, пропуская её внутрь.

Она вошла в мою комнату. Всё произошло быстро и механически. Никакой исповеди, никаких разговоров до утра. Просто секс. Я испытал все позы, которые планировал - большего и не требовалось. Когда она ушла, оставив после себя лишь запах дорогого парфюма, я почувствовал лишь легкую брезгливость к самому себе.

Именно в этот момент Вячеслав Игоревич окончательно всё для себя понял. Он слышал, как хлопнула входная дверь. Он дал нам время. Он хотел убедиться. Когда стало тихо, он закрыл ноутбук, снял очки и тяжело поднялся наверх.

Он вошёл без стука. Я сидел в кресле у окна, совершенно разбитый после всего произошедшего. Номер был прокурен, повсюду стояли пустые бокалы.

Мы сидели друг напротив друга в полной тишине. Несколько минут Вячеслав Игоревич просто смотрел на меня. Он видел не своего сына-бизнесмена, не мажора, а сломанную куклу. В его взгляде читалась сложная гамма чувств: усталость, жалость и холодное понимание.

— Папа... проходи, садись, — тихо сказал я, нарушая гнетущую тишину. Именно я инициировал разговор, потому что больше не мог держать это в себе. Груз сотен жизней давил невыносимо.

Он сел в кресло напротив, положив руки на подлокотники.

— Сначала я думал, что тебе отказала девушка, в которую ты слишком сильно влюбился, — начал он глухим голосом. — Думал, это просто взросление, кризис. Ты не можешь найти себя. Потом я решил, что ты просто запутался, потерял ориентиры. Но теперь я вижу. Ты стал другим. Не просто капризным мальчишкой. Ты... переродился?

Я отрицательно мотнул головой.

— Нет. Я не терял девушку. То есть... дело не в этом.

Отец внимательно слушал, не перебивая.

— Тогда прости за вопрос, но эта девка, да и всё остальное... Это просто взросление? Эксперименты?

<**>Как объяснить отцу, что это лишь попытка заполнить вакуум, оставшийся после настоящей смерти?**>

— Нет, — мой голос прозвучал твёрдо. — Просто желания. Желание почувствовать хоть что-то.

Отец долго смотрел на меня, переваривая услышанное. Затем он медленно произнёс, словно пробуя слова на вкус:

— Ты изменился. Я знаю, ты мне не поверишь, но... год назад ко мне приходил один странный тип. Он говорил про какой-то эксперимент, про души... Предупреждал, что мой сын может измениться. Будто переродится. Я тогда решил, что он псих или мошенник. Но сейчас... я смотрю на тебя и вижу чужого человека.

Воздух в комнате сгустился. Я смотрел на своего отца, самого прагматичного человека из всех, кого я знал, и видел, что он говорит правду. Он не обвинял. Он констатировал факт. И он ждал ответа.

Я медленно выдохнул. Плотину прорвало.

— Да... — прошептал я почти беззвучно. — Это правда.

Когда я закончил свой рассказ (опустив имя Моргана, как ты и просил), в номере повисла гробовая тишина. Вячеслав Игоревич тяжело вздохнул. Он выглядел постаревшим на десять лет.

— Я не злюсь, — сказал он глухо. — Презираю эту ситуацию — да. Но не злюсь. Мой сын... настоящий... он был эгоистичным сопляком, строившим свою империю. А ты... ты другой. Ты прошёл через ад и теперь презираешь эту мышиную возню. Я понимаю это лучше, чем ты думаешь. Но... попробуй быть мне сыном хотя бы внешне.

Отец подался вперёд.

— И ещё кое-что... Подумай о родителях того тела, где ты умирал. В том мире. Они ведь плакали? Они потеряли сына.

Эти слова ударили меня под дых так сильно, как не смог бы ни один кулак террориста. Я никогда об этом не думал.

— Да... — прошептал я почти беззвучно. — Наверное... плакали.

— Вот и помни об этом, — Вячеслав Игоревич встал. Уже у двери он обернулся. — Кстати... Тот, кто всё это устроил. Никто не знает его имени. Ни в одном из миров. Все видели явление. Видели фигуру в костюме. Слышали голос. Но никто не знает, кто он. Ни одна камера не зафиксировала его лица. Он просто... есть.

Я пообещал стараться. Не ему — себе.

И я начал меняться. Я перестал швыряться деньгами напоказ просто ради процесса траты. Я начал отвечать на сообщения Артёма (пусть и с задержкой). Я ходил с отцом на деловые ужины — молчаливый, но уже не вызывающе-наглый наблюдатель в строгом костюме от Brioni рядом с людьми в костюмах ещё более дорогих. Я стал «приличным». И хотя внутри меня всё ещё жила тоска по той Карине и боль сотен смертей, я впервые за всё это время почувствовал что-то похожее на покой от того, что перестал быть позором для семьи этого мира.

Работа и вправду даровала покой, цель, энергию к жизни!

Вечер выдался на редкость тихим. Мы с Вячеславом Игоревичем сидели на открытой террасе пентхауса. Отец отодвинул все дела, впервые за долгое время позволив себе просто быть, а не работать. Перед нами на столике остывал чай в тонких фарфоровых чашках.

Мы молчали. Я смотрел на город, чувствуя странное, почти забытое умиротворение.

— Знаешь, — голос отца прозвучал глухо, нарушая тишину. Он не смотрел на меня, вертя в руках свою чайную ложку. — Я всё пытаюсь найти хоть что-то. Хоть одну его привычку. Помнишь, как он в десять лет разобрал мой *Patek Philippe*? Просто чтобы посмотреть, как тикает время. Я тогда был в ярости. А он... он даже не извинялся. Стоял и смотрел на меня с вызовом. Сказал: «Пап, я должен был понять».

Я медленно поставил свою чашку на стол.

— Нет, — честно ответил я. — Я не помню этого. Память вашего сына... простите, пожалуйста. Она стёрлась.

Отец долго смотрел на меня, и в его взгляде смешались горечь и что-то похожее на понимание.

— Вы оба... вы ведь совсем одинаковы. Я как отец вижу это. Ваше прошлое сделало вас разными, но ты... ты становишься им. Вот и надеялся, что ты помнишь хотя бы это.

Я промолчал. Что я мог сказать? Что я помню другую смерть, но не помню его детства?

Мы стали ближе, он тоже был очень похож на свою копию - моего реального отца!

Это случилось вечером, когда за окном уже сгустились сумерки, а я сидел в своей комнате, пытаясь вникнуть в биржевые сводки. Настоящая, осмысленная работа стала для меня единственным якорем, который не давал окончательно сойти с ума от тоски. Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Вячеслав Игоревич. Но это был не тот Вячеслав Игоревич, которого я знал — собранный, властный хозяин жизни. Этот человек выглядел растерянным, его дорогой галстук был ослаблен, а на лбу блестели капли пота.

— Сын, — его голос дрогнул, сорвавшись на хриплый шёпот. Он вошёл в комнату и закрыл за собой дверь, словно боялся, что нас подслушают. — Я схожу с ума. Я слышу... чужой голос.

Я отложил планшет. В груди похолодело.

— Что он говорит? — спросил я тихо, уже зная ответ.

Отец рухнул в кресло напротив, обхватив голову руками.

— Он... он мерзкий. Он хочет насиловать служанок. Он говорит, что мы слишком мягкотелые, что все эти деньги — для того, чтобы их тратить на низменные удовольствия. Он хочет спустить всё состояние на кокаин и дешёвых шлюх! — отец поднял на меня глаза, и я увидел в них настоящий, животный ужас. — Он... он сильнее меня. Я чувствую, как он пытается взять верх.

Я сразу всё понял. Это был он. Другой перерожденец. Слабая, сломленная личность из какого-то другого мира, которая нашла лазейку не в тело подростка, а в разум взрослого, влиятельного человека. И эта слабость была агрессивной, она хотела не жить, а жрать и разрушать.

— Я помогу, чем смогу, — твёрдо сказал я, вставая. Мой собственный опыт был теперь оружием.

Отец вцепился в мою руку с неожиданной силой.

— Избавь меня от него! — взмолился он. — Ты же умеешь! Я знаю, ты что-то понимаешь в этом! Избавь меня от этой слабой личности! Она бедная, ничтожная... она не заслуживает такого тела! Она хочет всё разрушить!

Я пытался. Честно пытался применить всё, чему научился за свои жизни. Я усадил его в кресло для медитаций и пытался говорить с ним тем же успокаивающим тоном, которым когда-то говорил с собой в белой комнате. Я пытался нащупать чужое сознание, как нащупывал своё, и подавить его, загнать в самый тёмный угол подсознания.

Но ничего не выходило.

Из разговора я понял.

У меня была комната. У меня был опыт борьбы с самим собой. У отца не было ничего. При смерти дуща сразу переносилась и не имела выбора.

Он был другим человеком, чьё сознание стало полем битвы для двух чужаков. Я видел, как он бьётся. Это было страшнее любой физической агонии. Его лицо менялось: вот на нём застыло выражение холодной ярости моего отца, а через секунду оно искажается похотливой и жестокой ухмылкой незнакомца. Он хватался за виски, его тело сотрясала дрожь.

— Он здесь! Он сейчас заговорит! — хрипел отец, и его голос становился чужим, более низким и гнусавым.

— Заткнись! Ты никто! — тут же рычал он сам на себя.

Это длилось всего один вечер, но он показался мне вечностью. К ночи его метания стали невыносимыми. Я видел, как он слабеет с каждой минутой.

— Папа, держись, — шептал я, но понимал, что это бесполезно.

Около полуночи он вдруг затих. Взгляд прояснился — на меня снова смотрел мой отец.

— Спасибо... что был рядом, — прошептал он и сжал мою руку. — Мне нужно побыть одному. В кабинете.

Я хотел возразить, хотел остаться и дежурить у его двери всю ночь. Но он так посмотрел на меня... с такой твёрдостью и одновременно обреченностью, что я отступил.

— Хорошо... Если что — я рядом.

Он кивнул и ушёл к себе в кабинет, плотно закрыв дверь.

***

Утро началось не со звонка будильника и не с аромата кофе. Оно началось с истошного крика, который пронзил тишину особняка как сирена воздушной тревоги.

Я подскочил на кровати ещё до того, как до конца проснулся. Крик повторился — это был полный первобытного ужаса вопль. Я узнал голос нашего дворецкого, **Игоря Степановича**. Не помня себя, я вылетел из комнаты в одних пижамных штанах.

Внизу, у главной лестницы, царил хаос. Игорь Степанович стоял на коленях прямо на мраморном полу, раскачиваясь из стороны в сторону и закрыв лицо руками. Его идеально выглаженный пиджак был смят.

— О боже! О господи! — причитал он снова и снова.

Из боковой двери выскочила одна из горничных, её лицо было белым как мел.

— Что случилось?! — крикнул я ей.

Она увидела меня и её глаза расширились ещё больше.

— Вячеслав Игоревич... он... он там!

Растолкав оцепеневшую прислугу, я бросился к кабинету отца. Дверь была приоткрыта. Внутри было темно и тихо. Я щёлкнул выключателем.

Он висел прямо там, где я его оставил вчера вечером — у своего огромного стола из красного дерева. Тяжёлая хрустальная люстра была отброшена в сторону: видимо, он встал на письменный стол, чтобы дотянуться до массивной потолочной балки. Дорогой шёлковый галстук глубоко впился в посиневшую шею. Его лицо было спокойным и умиротворённым, словно он наконец-то заснул после долгой и мучительной борьбы.

Крики за моей спиной стали громче. В кабинет начали вбегать другие слуги, создавая давку в дверях.

— Вызовите кого-нибудь! Тихо! Всем выйти! — мой собственный голос прозвучал откуда-то издалека, чужой и командный.

Я стоял и смотрел на него. На человека, который поверил мне настолько, что попросил о помощи в свой последний час. А я оказался бессилен против другого перерожденца так же, как был бессилен против боли собственных смертей. Я смотрел на его тело и понимал: теперь я остался совсем один против этого безумного мира реинкарнаций. И цена этой войны только что стала непомерно высокой.

Даже записки не было. Ни слова прощания, ни объяснения. Ничего, кроме тела, висящего в полумраке кабинета. Я сидел на полу рядом с его столом, привалившись спиной к холодному дереву, и смотрел на его ноги в дорогих туфлях, которые едва касались поверхности стола. Я чувствовал вину. Она была ледяным комом в желудке, который мешал дышать.

Я понимал. Это была не просто смерть от отчаяния. Это была победа. В тот последний вечер, в той короткой агонии, слабая, ничтожная личность другого перерожденца оказалась **сильнее**. Она оказалась настолько гнусной и невыносимой, что мой отец — сильный, прагматичный Вячеслав Игоревич — предпочёл петлю вечному соседству с этим безумием в собственной голове. Он не выдержал чужого присутствия. И я был рядом, но оказался бесполезен.

Следующий день прошёл в сером, ватном оцепенении. Слуги ходили на цыпочках. Я сидел в том же кресле, глядя в одну точку.

<**>Я мог бы помочь, если бы умел лучше. Если бы я нашёл его раньше. Если бы я был сильнее.**>

Эта мысль билась в черепе тупым, монотонным молотом.

Похороны были грандиозными, как и подобает человеку его статуса. Весь цвет общества собрался, чтобы проводить Вячеслава Игоревича в последний путь. Чёрные лимузины выстроились в очередь, репортёры щёлкали камерами. Я стоял у гроба в безупречном чёрном костюме, который был мне мал на размер — костюм моего отца. Я смотрел на его умиротворённое лицо с посиневшими губами и чувствовал, как внутри меня всё мертво.

В толпе скорбящих я заметил её ещё до того, как она подошла. Карина. Она приехала, узнав о трагедии из новостей. На ней было строгое чёрное платье, волосы собраны в тугой узел. Она выглядела не как школьница, а как взрослая женщина, пришедшая отдать дань уважения.

Она пробилась сквозь толпу и остановилась в шаге от меня.

— Мне жаль твоего отца, — тихо сказала она, глядя мне прямо в глаза. В её взгляде не было пустого любопытства или жалости. Было только искреннее сочувствие.

— Ты остался совсем один, — добавила она ещё тише.

Я смотрел на неё и молчал. Её слова были правдой, от которой хотелось выть. Я был один. Совершенно один в этом мире, где даже смерть не была концом, а лишь дверью в новую камеру пыток. И сейчас эта камера стала для меня абсолютно пустой и холодной. Делать в этом мире было нечего!

Поминки в особняке были похожи на плохой спектакль. Люди в чёрном ходили из комнаты в комнату, говорили вполголоса, качали головами. Еда на столах оставалась нетронутой. Я пил. Один, в самом тёмном углу библиотеки. Виски обжигал горло, но не приносил ни тепла, ни забвения. Я просто механически опрокидывал в себя стакан за стаканом, наблюдая за этим фарсом через мутную пелену алкоголя.

Карина осталась до вечера. Я видел, как она ищет меня глазами в толпе. Она нашла меня в моём углу, подошла, села рядом на диван.

— Витя... — её рука легла на моё плечо. — Я здесь. Я с тобой.

Я дёрнул плечом, сбрасывая её ладонь.

— Не надо, — мой голос был хриплым и чужим. — Уходи.

Она отстранилась, в её глазах мелькнула обида, но она ничего не сказала. Просто смотрела на меня с жалостью. Это было невыносимо. Когда начало темнеть, она уехала. И вместе с ней ушёл последний живой человек, который был в этом доме.

Я остался один в пустом склепе. Особняк, который всегда казался мне холодным и чужим, теперь был наполнен призраками. Я бродил по комнатам, и каждая из них кричала о нём. Вот здесь он любил сидеть с газетой по утрам. В этом кресле он подписывал важные контракты. А из этого окна он смотрел на закат в тот вечер, когда пытался понять меня.

Ноги сами принесли меня к кабинету. Дверь была закрыта, но я толкнул её. Внутри всё было так же, как в то утро. Запах пыли и... чего-то ещё, неуловимого и страшного. Я долго смотрел на массивную дубовую балку под потолком. На простой крюк для люстры, ставший орудием казни.

Этот мир мне не нужен. Без него — это просто красивая, дорогая клетка, наполненная тоской. Он просил быть ему сыном. А я... я оказался бесполезен. Я не смог помочь даже ему.

Я вышел на балкон. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Я посмотрел вниз, на каменные плиты подъездной дорожки. Один шаг — и всё закончится. Снова.

Но я не прыгнул. Вместо этого я вызвал водителя и назвал адрес. Адрес моей любимой недостроенной башни.

Через час я уже стоял у подножия гигантского бетонного скелета. Ночь была безлунной, но я знал здесь каждый выступ. Я забрался наверх, прихватив с собой недопитую бутылку виски из бара. Я был пьян ровно настолько, чтобы не чувствовать страха высоты, но достаточно трезв, чтобы помнить всё.

Я сел на самый край крыши и стал ждать рассвета. Небо на востоке начало медленно сереть, потом окрасилось в бледно-розовые и оранжевые тона. Город просыпался, зажигая огни в окнах. Это было красиво. Безумно красиво. Но эта красота была для кого-то другого. Не для меня.

Я допил виски и швырнул пустую бутылку вниз. Она разбилась с глухим звуком где-то далеко внизу.

<**>Хватит.**>

Я встал, пошатываясь подошёл к самому краю и посмотрел вниз. Улица казалась тонкой ниточкой.

Я прыгнул.

Удар о землю был мгновенным и абсолютным. Темнота.

***

Белая комната.

Я очнулся на полу. Сел, обхватив колени руками. В голове было пугающе ясно. Я снова всё помнил: отца, его ужас, его смерть и свой собственный прыжок с небоскрёба.

Я пытался обдумать будущее. Искать ли мне ту самую Карину? Ту единственную? Или это бесполезно? Вероятность найти её среди бесконечных миров была ничтожна... почти нулевая.

Я сидел на полу спиной к светящемуся шару с тысячами окон-миров. Я просто хотел опереться о что-то... и случайно нажал на одно из них всей своей тяжестью.

Шар вспыхнул ослепительным светом.

Затемнение.

Глава 4. Время перемен

Пролёт. Открываю глаза. Первое, что я чувствую — это верёвки. Они грубо впиваются в кожу на запястьях и лодыжках, стягивая меня так, что я не могу пошевелиться. Я сижу на самом краю крыши. Холодный бетон под задницей, а за спиной — пустота в пятнадцать этажей. Ветер здесь не просто дует, он пытается сдуть меня вниз.

Рядом стоит **Катя**. Она смотрит на меня с брезгливым торжеством, скрестив руки на груди. В её взгляде нет ничего от той девушки, которую я когда-то знал. Рядом с ней, поигрывая ключами от машины, стоит **Гена**. Он ухмыляется, глядя на меня сверху вниз.

— Я папе позвоню, — бросает он в трубку телефона, даже не удостоив меня взглядом. — Скажу, что до завтра у друзей, так что... — он обрывает фразу и начниается вызов. - ... Повеселимся - прошептал ей

Гена разворачивается и уходит вниз по лестнице, насвистывая какой-то тупой мотивчик. Я остаюсь один на один с Катей. Верёвки режут руки.

Память — это проклятие. Она услужливо подсовывает мне кадры из прошлого, от которых становится ещё гаже. Мы расстались с ней давно, и это я её бросил. Но всё началось с её жажды мести.

**Первый случай** был в школе. Это была классическая, почти театральная постановка. Мы шли по коридору, я — к выходу, она — к кабинету химии со своей свитой. И вдруг она споткнулась на ровном месте. Просто картинно рухнула на пол, взвизгнув так, будто её режут. «А-а-а! Виктор! Он меня толкнул!» — завопила она на весь этаж.

Гена налетел на меня как ураган. Удар в живот выбил воздух из лёгких, потом ещё один — в лицо. Он бил методично и сильно, загнав меня в туалет. Я не сопротивлялся. Я просто ждал, пока это закончится. Но потом посмотрели камеры. Запись показали директору. На ней было чётко видно: она просто споткнулась о свой же каблук. Никто её не трогал. Но Гене было плевать. На следующий день он подошёл ко мне и сказал: «Она испугалась тебя, вот и упала. Ты ответишь». И всё.

**Второй случай** был более изощрённым. Это случилось на улице, у входа в торговый центр. Я шёл, уткнувшись в телефон, и чуть не врезался в них.

— Я до отца не дозвонился, поеду к нему в офис, — буркнул Гена Кате.

Он развернулся и пошёл к парковке.

Катя посмотрела ему вслед, убедилась, что он скрылся за углом, и достала из стаканчика свой кофе. Она посмотрела на меня с такой ненавистью, что у меня внутри всё похолодело. А потом... потом она просто вылила его себе на белую блузку. Горячий кофе растёкся тёмным пятном. Она завизжала. Громко, пронзительно, наигранно: «Витя! Ты совсем обалдел?! Ты что творишь?!».

Для неё это был идеальный момент. Гена ушёл, свидетелей нет. Она думала, что её маленький спектакль пройдёт незамеченным. Но она не учла одного — я видел Гену в отражении витрины. Он не дошёл до машины, а стоял в тени и наблюдал.

В тот момент я всё понял. Я понял, что Гена знает. Он видел её манипуляцию.

*«Всё будет норм»,* — подумал я с облегчением.

Но я ошибся.

Вместо того чтобы подойти и спросить у неё, что происходит, Гена молча вышел из тени. Он не пошёл к машине, а направился прямо к нам.

Он не спросил Катю: «Что случилось?». Он не поверил ей ни на секунду. Он просто подошёл ко мне и без единого слова ударил кулаком в лицо, затащил меня в подворотню за торговым центром. И вот тогда всё пошло не по их сценарию.

<**>Я всё понял.**>

Я осознал их план до конца. Понял, что Катя — просто договорилась с Геной избивать меня, а цирк устраивали только для того чтобы я не нападал на Гену, ибо не хотел бить обманутого.

Первый удар я пропустил. Но когда он замахнулся во второй раз... что-то щёлкнуло внутри. Десятки смертей научили меня главному: боль - это неприятно.

Я перехватил его руку, выкрутил её и нанёс удар коленом в пах. Гена согнулся, и я добавил ему локтем по затылку.

Мы дрались молча и жестоко. Я был меньше, но злее. Я бил его за все унижения, за все его тупые выходки. Я бил его за то, что он был просто злобным куском мяса с деньгами своего папаши.

Я избил его. Окровавленного, хрипящего, я прижал его к грязной стене подворотни.

Через три минуты к нам подъехал чёрный фургон без окон. Оттуда вышли трое шкафоподобных телохранителей Гены.

— Вяжите его! — прохрипел он с земли, сплёвывая кровь.

И вот так я оказался здесь, на этой крыше.

Я любил крышы, даже очень! Здесь удобно умирать.

Катя опускается на корточки прямо передо мной, её пальцы скользят по моей щеке – мягко, почти невесомо. Я чувствую тепло её ладони, запах дешёвых духов и пота, смешанный с металлическим привкусом крови, которая уже запеклась на моих губах. Она улыбается, и в этой улыбке – что-то знакомое, то, что я видел сотни раз в сотнях миров. Она смотрит на меня не как на жертву, а как на игрушку, которую можно вертеть, ломать и снова склеивать. «Какой ты хорошенький», – шепчет она, и я слышу в этом не только издевательство, но и что-то ещё – она действительно находит меня привлекательным. Это не просто желание унизить, это желание обладать. Я вспоминаю её поведение на крыше, когда она играла с верёвкой, когда она затягивала узлы и ослабляла их, испытывая мою реакцию. Она не просто садистка, она – женщина, которая привыкла получать всё, что хочет, и сейчас она хочет меня. Не как партнёра, а как трофей. Как вещь, которую можно выставить на показ. И Гена – её кошелёк, её инструмент, её прикрытие. Она использует его, чтобы казаться сильной, но за этой маской – пустота, которую она пытается заполнить властью над другими.

Она наклоняется ближе, и её язык скользит по моей щеке – влажный, тёплый, почти ласковый. Её шёпот касается моего уха: «Жалко, что Гена не видит». Я чувствую, как её дыхание обжигает кожу, и в этой фразе – вся их история. Гена для неё – не любовник, не друг, а просто банк, страховка, способ всегда быть на высоте. Она знает, что он её не бросит, потому что она нужна ему как статусный аксессуар. Но сейчас она здесь, со мной, и она хочет, чтобы я знал, что она может позволить себе даже такого связанного пленника. Она играет со мной, как кошка с мышью, но я не мышь. Я – тот, кто пережил сотни смертей, и каждая из них научила меня одному: никогда не показывать страха, даже когда внутри всё сжимается.

Я чувствую, как её рука опускается ниже, скользит по моей груди, по животу, задерживается на поясе. Она касается меня через ткань, и я ощущаю, как её пальцы нащупывают пряжку, словно она проверяет, насколько я ей подвластен. Она играет с верёвкой – то затягивает её, ослабляя мои запястья, то снова стягивает, чтобы я чувствовал, как кровь пульсирует в кончиках пальцев. Но я молчу, я смотрю на неё спокойно, потому что знаю: эта старая верёвка уже почти перетёрлась. Я чувствую, как узел за спиной слегка ослаб, когда она перевязывала меня в начале – тогда она была слишком увлечена своей игрой, чтобы заметить, что я напряг мышцы, немного расширил запястья. Теперь, когда она на мгновение отвлеклась, я могу дышать свободнее, и это даёт мне шанс.

Она отворачивается на секунду, чтобы достать телефон. Она садится на корточки рядом со мной, высовывает язык, делает пальцами «викторию» и наводит камеру на себя, чтобы сделать селфи с моим искажённым лицом на фоне. Этот момент – моя возможность. В моей груди не бьётся сердце – оно стучит ровно, как метроном. Я делаю глубокий вдох и резко дёргаю руками – верёвка поддаётся, узел соскальзывает. Ещё одно движение – и мои запястья свободны. Она не слышит ничего, поглощённая своим отражением в экране. Я поднимаюсь, и мои ноги уже не связаны – я развязал их, когда она щипала меня за живот, делая вид, что просто балуется.

Она оборачивается, и её глаза расширяются от ужаса. Она вскрикивает, но я уже рядом – хватаю её за плечо, роняю на бетонный пол, накрываю собой, чтобы она не могла ударить меня ногой. Её крик глохнет, когда я переворачиваю её на живот, заламываю руки за спину и затягиваю ту же верёвку на её запястьях – быстро, профессионально, как учил меня сенсей. Она пытается лягаться, но я связываю и её ноги, фиксируя их вместе. Её тело подо мной дрожит от злости и страха.

Она открывает рот, чтобы закричать, но я уже знаю, что делать. Рука тянется к её шее, срывает лифчик – тонкая ткань легко поддаётся, обнажая её грудь. Я не задумываясь засовываю пальцы в вырез, просто чтобы проверить, не скрыто ли там оружие, но там пусто. Я сую этот лифчик ей в рот, затыкая её крик, и фиксирую кляп узлом за головой. Затем рука опускается на юбку – я стягиваю её одним рывком, обнажая трусы, и тут же вырываю их, резко дёргая вниз, так что они остаются у меня в кулаке. Она остаётся совершенно голой, лежащей на холодном бетоне, и я вижу, как её тело покрывается мурашками, но мне нет дела до её стыда. Я не чувствую ни злости, ни жалости – просто делаю то, что должно быть сделано.

Телефон рядом – я поднимаю его, прикладываю её палец к сканеру, разблокирую и кладу в её связанные руки, так чтобы она могла набрать сообщение, если захочет. Она мычит, пытается отбросить его, но у неё не получается. Я смотрю на неё сверху вниз и говорю без эмоций: «Теперь ты можешь звать на помощь. Но только когда я уйду. Запомни: это не месть, это урок. Ты думала, что можешь управлять другими – теперь ты знаешь, каково это – быть беспомощной». Она плачет, и её слёзы текут по щекам, смешиваясь с потом и пылью. Я разворачиваюсь и иду к лестнице, оставляя её голой и связанной на крыше, на ветру, где её может увидеть кто угодно.

Арматура лежала у самой стены – ржавый, но тяжелый кусок металла, оставшийся от старой стройки. Рука сама потянулась к ней, пальцы сомкнулись на холодной шершавой поверхности, и я почувствовал, как вес распределяется по руке, давая ощущение надёжности. За вентиляционной шахтой было темно и тесно, воздух пах пылью и машинным маслом, но я прижался спиной к металлическому коробу, затаив дыхание. Катя лежала на бетоне – голая, связанная, с кляпом во рту, и её мычание доносилось до меня приглушённо, сквозь шум ветра. Шаги Гены зазвучали снизу – тяжёлые, уверенные, он поднимался по лестнице, не подозревая, что его ждёт. Я слышал, как он остановился на верхней площадке, как его голос разнёсся над крышей: «Катя, ты где? А он где?» – в голосе звучало нетерпение и лёгкое раздражение, словно он потерял свою игрушку. Он сделал ещё два шага вперёд, его тень скользнула по бетонному полу, приближаясь к месту, где я прятался, и я понял – момент настал.

Я выскочил из-за шахты бесшумно, как тень, но рука с арматурой уже описала дугу в воздухе. Тяжёлый металл со свистом врезался в затылок Гены – глухой, мокрый звук, и он рухнул на колени, потом плашмя на пол, даже не вскрикнув. Я стоял над ним, глядя, как его тело обмякает, и в моей голове не было ни злости, ни триумфа – лишь холодное понимание того, что он не будет мешать мне дальше. Я опустился на корточки, проверил пульс – он был, ровный и сильный, значит, он просто потерял сознание. Я развязал верёвку на его запястьях, которую он носил с собой, и туго стянул его руки за спиной, зафиксировав узлом, потом связал лодыжки, чтобы он не мог убежать, когда очнётся. Затем я подошёл к месту, где он упал, и нащупал в кармане его куртки нож – складной, но с крепким лезвием. Я взял его, и его тяжесть легла в ладонь, как продолжение моей воли.

Я вернулся к Кате, она лежала там же, где я её оставил – её лицо было красным от слёз и стыда, глаза блестели от влаги, а кожа покрылась мурашками от ветра. Она смотрела на меня с ужасом, но в этом взгляде уже не было власти, только отчаяние. Она пыталась что-то сказать сквозь кляп, но из её рта доносились лишь сдавленные мычания. Я присел рядом с ней, и моя рука легла на кучу её вещей – блузку, джинсы, лёгкую куртку, которые валялись рядом, когда я раздевал её. Нож скользнул по ткани, разрезая её на длинные полосы – я делал это методично, без спешки, как если бы резал старую верёвку. Лоскутья падали на бетон, и я поднимал их один за другим, подходя к краю крыши и отпуская их вниз. Ветер подхватывал их, разносил над городом, и они кружились в воздухе, словно белые птицы, прежде чем исчезнуть за гребнями соседних зданий. Катя смотрела на это, и её тело сотрясалось от рыданий – она понимала, что это не просто акт насилия, это уничтожение её иллюзий, её уверенности в том, что она может контролировать других.

Я вернулся к ней, навис над ней, и мои слова упали в тишину, как камни в воду: «Теперь ты знаешь, каково быть беспомощной. Я не трону тебя больше. Пиши кому хочешь». Она смотрела на меня сквозь слёзы, и в её взгляде была ненависть, но я видел в нём и что-то ещё – облегчение, потому что я не причинил ей боли, только уничтожил её гордыню. Я развернулся, оставив нож Гены рядом с ней – она могла бы им перерезать верёвку, если бы дотянулась, но это уже не моя забота.

Я спускаюсь по лестнице, и каждый шаг отдаётся в бетонной пустоте, как последний удар метронома. В голове – звонкая тишина, но не та, что бывает от усталости, а та, что наступает после того, как ты сделал что-то, что уже не исправить. Я не чувствую вины. Я чувствую только холодную ясность: она получила то, что заслужила. Её слёзы, её дрожащее тело, её унижение – это не моя месть, это её урок. Но внутри, где-то глубоко, шевелится что-то другое – не жалость, нет, скорее эхо того, что я сам когда-то был на её месте, связанный и беспомощный. Только тот другой был Жнецом, и он не унижал меня – он просто дал мне выбор. А я дал Кате выбор, и она им воспользуется, я знаю. Она позовёт Гену, или полицию, или кого-то ещё, и они придут, и она будет жить дальше, но уже не такой, как прежде. Я вышел на улицу, и ночной воздух ударил в лицо – влажный, прохладный, пахнущий асфальтом и выхлопными газами. Город жил своей жизнью, не замечая меня, и я был рад этому.

Я иду по пустым улицам, и мои ноги сами несут меня в сторону района, где я никогда не был. Фонари горят жёлтым светом, разгоняя тьму, но не мою. Я смотрю на звёзды, которые едва видны сквозь городскую засветку, и думаю о том, что где-то там, в другой вселенной, есть Карина, которая улыбнулась мне в коридоре, и её улыбка была настоящей, без фальши. А здесь, в этом мире, я оставил за спиной только грязь и боль. Я прохожу мимо закрытых магазинов, мимо спящих домов, и мне кажется, что я единственный живой человек в этом городе – все остальные просто спят, видят сны, а я бреду по реальности, которая для меня не более чем декорация.

<Мысли набегают одна на другую, как волны на берег. Вот я – школьник, который боялся признаться в любви, а вот я – миллиардер, который пытался купить её, и оба они – я, но между ними пропасть, которую я не могу перепрыгнуть. А вот тот бомж, который жил на улице и не хотел умирать – он тоже был мной, но я стёр его личность, как стирают надпись с доски. И теперь я здесь, в этом теле, с этими руками, которые только что раздевали Катю и связывали её. Куда я иду? И зачем? Ответа нет, и это хуже всего.>

Я замечаю светящуюся вывеску круглосуточной забегаловки – неоновый прямоугольник в темноте, как маяк. Рука толкает дверь, и я вхожу внутрь, чувствуя запах жареного мяса и старого жира. За стойкой сидит сонный парень с наушниками, он даже не поднимает головы, когда я беру поднос и кладу на него бутерброд и стакан чая. Я сажусь за столик у окна, откуда видна пустая улица, и начинаю есть. Жую медленно, без вкуса, просто чтобы занять рот. В голове проносятся обрывки воспоминаний – вот я сижу в ресторане с той девушкой-копией Карины, она что-то говорит, но я не слышу её, я вижу только её пустые глаза. А вот я стою в кабинете отца-миллиардера, и он говорит мне: «Не убивай себя сразу, подумай о родителях этого тела». А вот я лежу в той комнате, где очнулся бомжом, и чувствую запах мочи и грязи. Я закрываю глаза, и эти образы исчезают, оставляя после себя только усталость. Я допиваю чай, оставляю деньги на столе – мелочь, которую я нашёл в кармане куртки Гены, – и выхожу на улицу.

<Теперь я знаю, что полиция начнёт искать меня, как только Катя или Гена придут в себя и позвонят. У меня есть час, может, два. Я должен найти место, где можно переждать. Но что я буду делать потом? Опять искать Карину? Я уже нашёл её в двух мирах, и обе – не она. Может, я ищу не её, а ту пустоту, которую она оставила после себя?>

Я ухожу вглубь квартала, где дома старые, заброшенные, с выбитыми окнами и облупившейся штукатуркой. Я нахожу подходящий – трёхэтажный особняк с заколоченной дверью. Рука находит щель, и я проскальзываю внутрь. Там темно, пахнет плесенью и сыростью, но я сажусь на пол, прислоняюсь к стене и позволяю себе просто дышать. Мои мысли текут медленно, как смола. Я думаю о том, как много жизней я прожил – школьник, бомж, миллиардер – и как все они сливаются в один серый комок, в котором я уже не могу различить, где заканчивается один и начинается другой. <Странно: я помню все их лица, все их чувства, но моё собственное «я» остаётся неизменным, как маяк, который светит сквозь туман. Я стираю их личности, но их воспоминания остаются, как следы на песке, и они смешиваются с моими, создавая странный узор, в котором я теряюсь.>

Наступает первый день. Я сижу в этом заброшенном доме, смотрю на свет, который просачивается сквозь щели в досках, и думаю о той Карине из школы – её улыбка, её глаза, её последний шёпот. Я вспоминаю, как мы стояли у окна, и она улыбнулась мне, и я чувствовал, что это – начало чего-то важного. А потом пришли террористы, и всё рухнуло. Я провожу рукой по груди, где были пули, но их нет – это тело чисто, и это ещё больше отдаляет меня от того момента. <Я боюсь, что если я продолжу искать, то потеряю себя окончательно. Но если я остановлюсь, то зачем тогда все эти жизни?>

Второй день. Голод начинает давить, но я не решаюсь выйти на улицу – наверняка полиция уже прочёсывает район. Я слышу сирены вдалеке, и моё сердце бьётся ровно, без страха. Я знаю, что они не найдут меня здесь – это место слишком хорошо спрятано. Я закрываю глаза и снова проваливаюсь в воспоминания. Вот я смотрю на часы Rolex в спальне миллиардера, а потом я сижу на корточках в грязной трубе бомжа. Эти два мира не могут быть дальше друг от друга, но я был в обоих, и я – тот, кто связывает их. <И это пугает меня больше, чем любая опасность – то, что я могу быть кем угодно, оставаясь при этом никем.>

На третий день я понимаю, что должен двигаться дальше. Я не могу оставаться здесь вечно.

На третий день воздух вокруг сгустился, стал плотным и липким, как перед грозой. Сирены уже не звучали вдалеке – они гремели где-то совсем рядом, их вой просачивался сквозь стены заброшенного дома. Камеры на столбах, мимо которых проходил, когда шёл сюда, – они всё видели, всё записали. Встал, отряхнул пыль с одежды, и, не оглядываясь на эту временную обитель, шагнул в серое утро, которое должно было стать началом чего-то нового, а стало началом погони. Топот тяжёлых ботинок за спиной, хриплые голоса, передающие команды по рации, – они были уже близко. Рывок вперёд, и тело откликнулось с той же резкостью, с какой когда-то бросалось под пули в школьном коридоре, но тогда это был бег к смерти, а теперь – от неё. Дворы мелькали, заборы перелетали, руки и ноги царапали ржавые прутья, но боль не чувствовалась, только холодное напряжение мышц. Сзади слышалось дыхание – злое, как у голодных псов. Трасса вынырнула внезапно, солнце ударило в глаза, ослепляя на мгновение. Нога коснулась асфальта, и в тот же миг раздался рёв грузовика. Сталь врезалась в тело, воздух выбило из лёгких, земля ушла из-под ног и снова встретила – глухим, мокрым ударом.

Асфальт был холодным и шершавым, и сквозь боль, разлившуюся горячей волной по каждой клетке, пробилась мысль: «Снова фура». Не успел даже испугаться – только констатировать. Небо кружилось над головой, пустое и равнодушное. Крики, сирены, шаги – всё доносилось будто сквозь толщу воды. Руки подхватили, перенесли, уложили на холодный стол, и белый потолок операционной сменил серое небо. Лампы горели ярко, как маленькие солнца, над головой склонились люди в масках, их руки двигались быстро и слаженно, но чувствовалось, как из тела уходит что-то важное – то, что держало здесь, в этом мире. Голос из-за маски: «Он уходит» – констатация факта, без страха и сожаления. Душа отделилась от тела легко, как сбрасывают тяжёлый груз. Операционная исчезла, звуки стихли, осталась только пустота, в которой парило сознание, как лист на ветру.

Белая комната встретила тишиной. Простота её была почти осязаема: диван, светящийся шар в центре, экран, на котором мелькали тысячи фото. Ни дверей, ни окон – только эти три элемента и бесконечная тишина, давящая на уши. Рука потянулась к шее – боль от удара всё ещё отдавалась в теле, хотя здесь её быть не могло. Взгляд упал на руки – чистые, без ссадин, но память о том, как они дрожали, перелезая через последний забор, осталась. <Нужно учиться драться. Без навыков – всегда жертва. В этом мире беспомощность была такой же, как у того бомжа, чьё тело занял и бросил под колёса. Неизвестно, что ищется, но известно одно: не хочется больше чувствовать себя загнанным зверем.>

Диван скрипнул, когда тело поднялось с него. Ноги поднесли к экрану, и пальцы начали прокручивать фото миров. Города, пустыни, леса, океаны – всё это было красивым, но не тем, что требовалось. Вспомнился сенсей из того мира, где тренировки проходили на пустыре по ночам. Тогда техника казалась просто движением, но теперь понималось, что это способ существовать в мире, не боясь его. Экран остановился на обычном городе, ничем не примечательном, с серыми домами и узкими улочками. Обычная квартира, обычная жизнь – но именно там можно будет найти секцию, где научат защищаться. Пальцы коснулись изображения, и мир снова закружился, затягивая в воронку. Диван исчез, белые стены растворились, осталось только падение в бесконечную пустоту, которая приближалась с каждым мгновением. Затемнение.

Глава 5. Кровь и пот.

Я открываю глаза в небольшой спальне с выцветшими обоями и старой мебелью. За окном – не детская площадка, а небольшой участок, огороженный невысоким забором. Дом построен так, что есть основной двор, а вот эта часть – со стороны моей комнаты – моя личная территория. Трава здесь давно не стрижена, у забора валяются старые доски, а в углу ржавый таз. Я сажусь на кровати, ощупывая новое тело – молодое, сильное, но без намёка на тренировки. В голове всплывают воспоминания: местный Виктор, школьник, родители работают на заводе, живут скромно, но в собственном доме. Я не стал их тревожить сразу – сначала нужно разобраться, что я могу здесь сделать.

Телефон на тумбочке открывается без пароля. В поисковике ввожу «секция единоборств» и нахожу небольшой зал «Тигр» на окраине – дешёвый, с хорошими отзывами. Звоню, договариваюсь о первом занятии на завтрашнее утро. Вечер проходит в тишине – лежу на кровати, глядя в потолок, и думаю о том, сколько раз я уже начинал жизнь с нуля. Каждый раз я был кем-то другим, но всегда оставался собой – тем парнем, который когда-то стоял в школьном коридоре и смотрел на Карину. Закрываю глаза и проваливаюсь в сон без снов.

Утро встречает холодным светом, просачивающимся сквозь щель в шторах. Быстро одеваюсь, выхожу из дома и иду к залу «Тигр». Он находится в подвальном помещении старого жилого дома, и запах пота и старого дерева ударяет в нос, как только открываю дверь. Внутри тесно – несколько мешков, маты на полу, стенд с поясами. За стойкой стоит мужчина лет сорока пяти – жилистый, с сединой в висках и внимательными глазами. Я протягиваю деньги за месяц вперёд, и он удивлённо поднимает бровь. «Обычно платят за занятие. Ты уверен?» – «Да», – отвечаю я, и в голосе не слышно ни капли сомнения. Он кивает, представляется как Андрей Иванович, и мы начинаем.

Первое занятие – базовая стойка, удары руками, блоки. Мои кулаки не попадают туда, куда я хочу, ноги путаются, дыхание сбивается. Я делаю ошибки, сбиваюсь с ритма, но чувствую, как мышцы запоминают каждое движение, как тело привыкает к новым ощущениям. Андрей Иванович молча поправляет меня, показывает, как правильно вкладывать вес в удар, как ставить ноги. «Не бей, а вкладывайся», – говорит он, и я снова и снова пытаюсь повторить его движение. К концу часа я вымотан до предела, но внутри – странное удовлетворение. Он хлопает меня по плечу: «Ты не гений, но будем работать. У тебя есть желание – это уже больше, чем у многих».

Я возвращаюсь домой, и вечером, когда родители ложатся спать, я выхожу на свой маленький участок. Ночной воздух свежий, пахнет травой и влажной землёй. Я начинаю отрабатывать то, что показал сенсей – стойку, удары, блоки. Трава под ногами мягкая, но я чувствую, как мои мышцы напрягаются и расслабляются в такт движениям. Руки режут воздух, я пытаюсь добиться чёткости, как у него. Соседская собака лает где-то вдалеке, но мне плевать. Я повторяю одни и те же движения десятки раз, пока руки не начинают дрожать от усталости. Потом я сажусь на траву, подтягиваю колени к груди и просто смотрю на небо. Звёзды здесь видны лучше, чем в городе – они рассыпаны по темноте, как мелкие искры. В голове прокручиваются обрывки прошлых жизней – школа, Карина, крыша, отец-миллиардер, бомж… Все они были мной, но ни один из них не научил меня защищать себя. Теперь я начну сначала. И в этот раз я буду готов.

Утром, едва продрав глаза, я уже сидел за телефоном. Пальцы сами нашли сайт с товарами для единоборств, и я не глядя на цену заказал грушу, несколько макивар, лапы для отработки ударов и даже небольшой мешок с песком. Деньги были родительские, но я знал – они поймут. Через пару часов курьер привёз всё это, и я, не дожидаясь родителей, разобрал коробки и установил снаряды на своём участке. Груша повисла на ветке старой яблони, макивары я прикрутил к забору. Теперь у меня был свой маленький тренировочный лагерь.

Каждое утро, в семь утра, я бежал в зал «Тигр». Два часа занятий с Андреем Ивановичем – стойка, базовые удары, блоки. Он молча поправлял меня, иногда кивал, иногда хмурился, но я видел, что он замечает мою одержимость. «Не торопись, – говорил он. – Техника важнее скорости». Я кивал, но в голове уже прокручивал следующее движение.

После зала я возвращался домой и шёл на свой участок. Там я проводил четыре часа – бил по груше, отрабатывал удары ногами, тренировал реакцию на лапах. Солнце поднималось выше, и кожа покрывалась потом, но я не останавливался. Я чувствовал, как мышцы начинают привыкать к нагрузке, как удары становятся точнее, как тело перестаёт сопротивляться, а начинает подчиняться.

Вечером, когда солнце садилось, я выходил на улицу, к своему забору, и вставал перед куском старого зеркала, которое нашёл на чердаке. Я повторял удары, смотря на своё отражение. Зеркало показывало мне мои ошибки – я видел, как рука уходит в сторону, как корпус разворачивается не до конца, и каждый раз я поправлял себя. Иногда я стоял перед зеркалом часами, пока не начинало темнеть.

Ночью, когда родители ложились спать, я садился за компьютер. На экране мелькали видео по тхэквондо, боксу, дзюдо – я смотрел на движения мастеров, замедлял видео, пытался понять, как они вкладывают вес в удар, как они двигаются, как дышат. Иногда я повторял их движения сидя на стуле, чувствуя, как мои мышцы запоминают чужой опыт.

Так прошла неделя. Я спал всего шесть часов в сутки – и это было единственное время, когда я не тренировался. Но сейчас было лето, каникулы, и я мог позволить себе такой график. Родители начали волноваться: они видели, как я ухожу утром, возвращаюсь вечером, тренируюсь до ночи, а потом снова сижу за компьютером. Отец зашёл в мою комнату как-то вечером и сказал: «Ты себя не жалеешь». Я ответил: «Мне нужно». Он пожал плечами и вышел.

На седьмой день сенсей остановил меня после тренировки. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с чем-то похожим на уважение. «Ты делаешь успехи, – сказал он. – Но не переусердствуй. Тело не железное». Я кивнул, но уже знал, что не остановлюсь.

В тот же день я заказал ещё тренажёров – несколько груш для отработки комбинаций, и кучу лап для работы с партнёром. Теперь мой участок превратился в настоящий тренировочный полигон. Я разбивал тренировки на четыре блока – по три часа каждый. Утром – отработка техники, днём – сила и выносливость, вечером – реакция и скорость, ночью – просмотр видео и анализ. Я чувствовал, как моё тело меняется, как удары становятся точнее, как мышцы укрепляются. Я знал, что скоро это пригодится – потому что я больше не хочу быть жертвой.

Лето подходило к концу, и я чувствовал это не по календарю, а по тому, как свет менялся за окном – он становился золотистым, мягким, как будто само солнце уставало от жары. Мои дни были заполнены одним ритмом: утро, зал, дом, участок, ночь, компьютер. Четыре блока по три часа, и между ними – короткие перерывы на еду и сон, которого становилось всё меньше. Я жил этим расписанием, как монах, который нашёл свой путь, и каждый день приносил мне что-то новое – не в словах, а в ощущениях.

Сегодня был последний день перед тем, как школа откроет свои двери, и я решил, что эта тренировка станет точкой отсчёта. Утро началось с зала «Тигр». Андрей Иванович стоял в центре, скрестив руки на груди, и смотрел, как я отрабатываю прямой удар. Я бил по мешку, и моя рука входила в цель, но он остановил меня: «Не бей, а вкладывай вес». Я попробовал снова, чувствуя, как моё тело разворачивается от земли, как сила идёт от бёдер, через корпус, в плечо, в кулак. Мешок качнулся сильнее, и я понял, что он прав. Я оттачивал этот удар сотни раз в день – каждый день, всё лето. Я знал его так же хорошо, как своё дыхание. Мы тренировались в тишине – только звук ударов и его короткие замечания.

Домой я вернулся, когда солнце уже поднялось высоко. Мой участок был залит светом, и тени от забора ложились длинными полосами на траву. Я снял футболку и начал блок номер два – работа на груше. Я бил по ней, вкладывая вес, как учил сенсей, и каждый удар отдавался в руке, в плече, в спине. Пот заливал глаза, но я не останавливался. Я чувствовал, как мои мышцы работают – не как механизм, а как живая ткань, которая помнит каждое движение. К концу второго блока я выдохся до состояния, когда ноги дрожат, но в голове – странная ясность.

Вечером, когда тени стали длинными, я вышел на улицу с зеркалом, которое я прикрепил к забору. Я вставал перед ним и отрабатывал комбинации – двойка, тройка, уход в сторону. Моё отражение двигалось в такт, и я видел, как мои движения стали плавными, как техника начала преобладать над силой. Я повторил один и тот же приём десятки раз, пока он не стал естественным, как дыхание.

Я сел на траву, прислонившись спиной к забору, и посмотрел на небо. Три месяца прошли как один день. Я помнил, как начинал – неуклюжий, сбитый с толку, делающий ошибки на каждом шагу. А теперь я чувствовал, что могу дать отпор. Мои руки больше не дрожали от неуверенности, а ноги знали, куда ступить. Мои родители видели эту одержимость и иногда заходили на участок, чтобы просто стоять и смотреть. Я не обращал на них внимания.

Последний день лета я провёл в зале. Когда я вышел после тренировки, сенсей окликнул меня. Он стоял у входа, и его лицо было серьёзным.

Ты готов к спаррингам, – сказал он.

Пустырь встретил меня запахом сухой травы и ржавчины. Я стоял посреди него, глядя на горизонт, где начинался город, и чувствовал, как лето уходит, уступая место осени. Три месяца тренировок, три месяца ударов, пота, бессонных ночей у зеркала. Моё тело изменилось — стало сухим, жилистым, каждое движение теперь было точным и выверенным. Но внутри оставалась пустота. Я уже проверил — Карины здесь нет. Её не было в этом мире, как не было в прошлом, и в том, до него. Она была только там, в школьном коридоре, и я носил её образ в себе, как занозу, которая не выходила.

Я стоял на пустыре, и ветер шевелил мои волосы. Я смотрел на свои руки — они знали, как бить, как блокировать, как уклоняться. Но что дальше? Я могу стать сильнее в этом теле, но это лишь одно тело, один мир. А их тысячи. И в каждом я буду начинать с нуля? Нет. Я понял, что ошибался, когда думал, что могу просто накачать мышцы и забыть. Мне нужно не тело — мне нужны приёмы. Техника, которая останется со мной, даже если я сменю сотню оболочек. Поэтому я решил: я буду умирать каждые две недели. Ровно столько нужно, чтобы тело привыкло к новым связям, чтобы мышцы запомнили движения, а мозг — последовательность действий. И в каждом мире я буду искать нового учителя — у каждого своя школа, свои секреты. Один научит меня ударам ногами, другой — захватам, третий — работе с оружием. Я соберу их знания, как коллекционер собирает редкие монеты.

Я выбрал мост — старый, железобетонный, с грязной водой под ним. Я не стал долго думать. Просто шагнул вперёд, и тело перевалилось через перила. Вода встретила меня холодом и тишиной. Я не боролся — я позволил течению унести себя, пока лёгкие не наполнились, а сознание не начало меркнуть. Я умирал спокойно, потому что знал, что это не конец. Белая комната — диван, шар, экран. Я выбрал новый мир, и он был таким же обычным, как предыдущий: квартира, работа, люди. Я не тратил время на адаптацию — я сразу нашёл зал, где тренер выглядел как старый мастер, и записался на тренировки.

То, что я заметил, удивило меня: моё тело помнило движения. Не все, конечно, и не идеально, но основные траектории, мышечные ощущения — они возвращались быстрее, чем я ожидал. Каждый раз я начинал с уровня, который был чуть выше предыдущего. Я больше не тратил недели на то, чтобы вспомнить, как вкладывать вес в удар. Я делал это почти автоматически, и новые учителя лишь шлифовали мои движения. Через каждые две недели я умирал — снова мост, или крыша, или просто яд, если было проще. И каждый раз новая жизнь, новый зал, новый мастер.

Через год я понял, что мои тела становятся более подкаченными, словно сама душа, проходя через смерть, забирала с собой память о мышцах. Я перестал быть просто учеником — я стал тем, кто собирает знания. У каждого учителя я брал понемногу: у одних — скорость, у других — гибкость, у третьих — хитрость.

Я понял, что тренировки в залах дают мне базу, но не дают главного – проверки в реальном бою. Учителя показывали техники, я отрабатывал их на мешках и в спаррингах, но это было не то. Настоящий бой – это когда противник не держит удар, когда он хочет тебя уничтожить. Я начал искать подпольные ринги. Слухи о них ходили по окраинам, в тёмных барах и среди спортсменов, которые вылетели из легального спорта. Я нашёл один через старого знакомого, который тоже ходил в мой зал – он шепнул мне адрес, сказав: «Там не шутят. И деньги платят, если выигрываешь». Я пришёл в подвал, где пахло потом, кровью и дешёвым табаком. В центре стоял ринг – огороженный канатами, старый, с пятнами на полу. Люди вокруг кричали, и я понял, что это место, где проверяется всё, чему я научился.

Первый бой я запомнил как одно мгновение. Мой соперник был новичком – молодой парень с быстрыми руками, но без техники. Он бросался на меня, пытаясь ударить с разворота, но я уже знал эти движения. Я ушёл с линии атаки, и мой кулак встретил его челюсть. Он упал, и я смотрел на него сверху, понимая, что внутри меня не было злости. Только холодная ясность – я сделал то, что должен был сделать. Ринг затих, и я услышал свой номер, который выкрикнул судья. Я победил нокаутом, но это была лёгкая победа. Я знал, что настоящий вызов ждёт меня впереди.

Второй бой стал моим уроком. Мой соперник был опытным – низкорослый, с кривыми руками и глазами, которые видели всё. Он двигался не как я, не как учителя. Он был хитрью, он ждал, когда я сделаю ошибку. Я начал уверенно, бил двойками, но он уходил, как тень. Потом я пропустил удар – резкий, снизу, в солнечное сплетение. Я почувствовал, как воздух выбило из лёгких, и я упал. Я поднялся, но он уже был рядом, нанося серию ударов. Я защищался, но чувствовал, что проигрываю. Бой длился долго, но в конце я всё равно упал. Я лежал на полу, и в ушах у меня звенели крики зрителей. Я знал, что я слабее, но я знал и то, что это не конец. Я вернулся в свой зал и начал оттачивать слабые места – защиту корпуса, работу ног, реакцию на хитрые удары.

Я решил, что буду умирать каждую неделю. Не потому, что мне надоела жизнь, а потому что каждое новое тело было чистым листом, и я мог начать снова, с новыми настройками, с новым подходом. Я заметил, что раньше, чтобы тело соединилось с моим опытом, мне требовалась почти неделя повторений. Но теперь, после сотен смертей, этот срок сократился до трёх дней. Три дня – и новое тело начинало двигаться так, будто оно помнило каждую мою прошлую жизнь. Я перестроил свой цикл: в первый день я находил ринг и убеждал бойцов, что я не новичок, показывая им несколько ударов, которые они не могли повторить. Во второй и третий день я искал учителя – не для основ, а для того, чтобы выучить новый стиль, который я ещё не пробовал. Я смотрел на его движения, повторял их до тех пор, пока мышцы не запоминали их на уровне рефлекса. Следующие три дня я тренировался до изнеможения, вбивая технику в тело, чтобы она стала частью меня. На седьмой день я выходил на ринг против самого сильного бойца – того, кто казался непобедимым, или того, у кого я когда-то проигрывал. Я дрался без страха, потому что знал: если я проиграю, я просто умру и начну заново. И каждый раз, побеждая или проигрывая, я узнавал что-то новое.

Так я прожил ещё три года. На одно боевое искусство у меня уходило около двадцати таких недельных жизней – двадцать тел, двадцать рингов, двадцать смертей. Я прошёл через бокс, тхэквондо, карате, дзюдо, бразильское джиу-джитсу, муай-тай, даже фехтование в тех мирах, где оно было доступно. Всего за три года я освоил семь или восемь различных стилей, впитав их как губка. Я перестал считать свои смерти, я просто жил этим ритмом, и каждый раз, когда я умирал, я знал, что в новом мире меня ждёт новый учитель, новый приём, новый бой.

Три года прошли как один миг. Я пережил сотни смертей, обучился у десятков мастеров, провёл сотни боёв на рингах. Каждый раз я впитывал что-то новое, и теперь я мог предсказать удар любого противника, потому что я видел всё. Чемпиона рингов я так и не тронул. И вообще перестал туда ходить. Я хотел ажиотаж.

"Новичок бросил вызов чемпиону и одолел!!!"

Грустным было лишь одно - Карину, ту самую из первой жизни, я так и не встретил.

Я переступаю канаты, и свет заливает моё лицо. За спиной – гул голосов, впереди – чемпион. Он стоит в центре, раскинув руки, его улыбка режет воздух, как нож. Для всех я – самоуверенный новичок, который бросил вызов легенде. Но я знаю его лучше, чем он сам. Мы дрались больше сотни раз. Я помню каждый его джеб, каждый хук, каждое движение в углу ринга. Последние пять встреч я намеренно проигрывал – я пропускал его коронный кросс, спотыкался на ровном месте, давал ему возможность добить меня, когда я мог бы уйти. Не потому, что я боялся. Боль давно перестала быть врагом. Она стала частью меня – почти родной, почти приятной. Я научился не бояться её, как не боятся дождя или ветра.

Реп льётся из колонок, развешанных по углам ринга. Бас пульсирует в груди, и я чувствую, как он синхронизируется с моим сердцем. Я снимаю капюшон, и свет падает на моё лицо. Чемпион смотрит на меня с лёгким интересом, но я вижу, что он уже устал – от меня, от этих боёв, от того, что я каждый раз возвращаюсь. Он не знает, что сегодня я пришёл не для того, чтобы снова упасть. Сегодня я прощаюсь.

Первый раунд. Чемпион бьёт джебом – я ухожу влево, и его кулак проносится мимо моего виска. Следом кросс – я ныряю под него, и воздух свистит над моей головой. Я чувствую его дыхание – горячее, сбитое. Он агрессивен, но я знаю, что после сотни боёв он не может удивить меня ничем. Я блокирую его хук и отвечаю коротким прямым в корпус – не сильно, просто чтобы он почувствовал, что я здесь. В конце раунда он пытается достать меня апперкотом, но я делаю шаг назад, и удар пролетает мимо. Гонг. Я слышу свист и крики. Он не знает, что это только начало.

Второй раунд. Чемпион начинает с серии – джеб-кросс-хук, потом апперкот. Я уклоняюсь, блокирую, ухожу в сторону. Я даю ему пространство, я позволяю ему вести бой. Но я помню каждую его ошибку – когда он заносит руку слишком широко, когда его нога скользит на мате. Я жду, пока он выдохнется. Он бьёт ногой в корпус – я захватываю его ногу, и на мгновение он теряет равновесие. Я не пользуюсь этим – я отпускаю его, позволяя ему отступить. Он смотрит на меня с удивлением, но я просто улыбаюсь. Я знаю, что третий раунд будет моим.

Третий раунд. Он выдыхается, я чувствую это по его плечам. Я перехожу в атаку. Сначала я бью его ногой по левой ноге – он пошатывается. Затем я провожу серию: джеб, кросс, хук, апперкот – и каждый удар находит цель. Он пытается блокировать, но я слишком быстр. Я чувствую, как его защита рушится. Он пытается ударить меня локтем, но я перехватываю его руку и бью коленом в корпус. Он сгибается, и я наношу последний удар – прямой правой в челюсть. Он падает, и мат вздрагивает под его телом. Толпа взрывается, но я слышу только своё дыхание и бас, который всё ещё пульсирует из колонок. Я стою над ним, и в моей груди – тишина. Это была моя последняя победа. Я прощаюсь с этим миром.

Я смотрю вверх, на свет, который режет глаза, и чувствую, как усталость накатывает волной. Я не хочу больше драться. Я не хочу умирать каждые два дня, стыкуя тело с мыслями за один день, чтобы снова выйти на ринг. Я хочу искать дальше – но не Карину . Что-то иное.

Белая комната встречает меня прежней тишиной. Диван, шар, экран. Я сажусь, провожу рукой по лицу снимая капли пота

<Страно входя в комнату огранизм обычно нормализовался, пропадали следы боя>

Глава 6. Террорист

Я стоял на вышке, вжимаясь спиной в холодный металл ограждения. Ветер тянул с Волги, и я чувствовал, как осень входит в этот город – сырая, липкая, с запахом речной воды и гниющих листьев. Рядом со мной, в тени, замерли два снайпера – их винтовки смотрели вниз, на территорию ангара, где скоро должна была произойти сделка. Они не разговаривали, только переглядывались, и их молчание было таким же плотным, как воздух перед грозой. Я сжимал в руке старый «беретта», но палец лежал на цевье, а не на спусковом крючке. Я не собирался стрелять первым. Моя задача была проще – наблюдать, ждать, и если что-то пойдёт не так, прикрыть бригадира и его людей. Но стрелять я буду только по команде, и только если будет угроза.

Внизу, у ворот ангара, стоял бригадир – мужчина с татуировкой змеи на лице, испанец по происхождению, но говоривший по-русски с лёгкой хрипотцой. Рядом с ним трое его людей с автоматами, сжавшимися в ожидании. Они не суетились, но я видел, как их глаза бегают по периметру, как пальцы лежат на спусковых крючках. Бригадир стоял спокойно, скрестив руки на груди, и ждал. Он покупал динамит – не мелкими партиями, а целую партию высококлассного взрывчатого вещества, которую должна была привезти другая группировка. Это была не просто сделка – это был риск, который мог обернуться войной.

Я перевёл взгляд на горизонт, где за серыми домами начиналось небо, и подумал о том, как странно устроена эта жизнь – вечные переговоры, вечные сделки, вечный страх, который маскируется под контроль. Я стоял на вышке, и мои мысли текли медленно, как вода. Я вспомнил ринг, где я учился не бояться боли, и вдруг понял, что здесь я учусь другому – терпению. Терпению, которое позволяет ждать, не делая ошибок. Снайперы рядом со мной замерли, их дыхание было ровным, и я чувствовал, как их напряжение передаётся мне, смешиваясь с моим собственным холодом.

Вдалеке послышался шум моторов. Две чёрные машины въехали на территорию, и я увидел, как они остановились у ангара. Из первой вышел бригадир, из второй – человек в кожаном пальто, с двумя охранниками. Они обменялись рукопожатиями, и я увидел, как открылись багажники, где лежали ящики с динамитом. В этот момент я почувствовал, как моя рука сжала пистолет, но я не поднял его – я просто ждал.

Воспоминания нахлынули неожиданно, как волна, которая поднимается из глубины. Я моргнул, и вышка с её холодным металлом исчезла – я снова сидел за партой в школьном классе. Когда староста объявила, что наш класс должен подготовить номер к празднику, я просто встал и вышел, даже не дав им сказать. Ни слова, ни взгляда – я развернулся и ушёл, оставляя их в недоумении.

В коридоре я шёл прямо, и поток учеников не успевал разойтись. Мне было наплевать – я уронил первого попавшегося влево на пол, второго толкнул вперёд, и дальше все стали отходить, освобождая дорогу. Я не ждал, не извинялся – я просто двигался вперёд, как будто их не существовало.

Однажды кто-то из парней задел меня локтем в столовой. Я не стал разбираться – я схватил его за воротник, прижал к стене и сказал тихо, но так, чтобы слышали все: «Смотри по сторонам». Он не ответил – он просто кивнул, и я отпустил его. Но когда один из его друзей попытался заступиться и окликнул меня, я ударил его в лицо. Быстро, резко – без предупреждения. Он упал, и я пошёл дальше.

Я не слушал никого. Я не делал того, что от меня просили. Я дрался без повода, потому что так было проще. Но была одна вещь, которую я ненавидел больше всего – алкоголь. Я видел, как он разрушает людей, делает их слабыми. Те, кто любил выпить, обходили меня стороной – они чувствовали мою неприязнь и старались не пересекаться со мной.

Я моргнул, и школа исчезла. Ветер снова ударил в лицо – я стоял на вышке, сжимая в руке пистолет. Внизу, у ангара, бригадир всё ещё проверял ящики с динамитом, а его люди стояли наготове. Я смотрел на них, и в моей голове эхом отдавались голоса одноклассников, которые так и не поняли, кто я на самом деле.

Сделка прошла гладко. Ящики с динамитом уже лежали в фургоне, и бригадир, пересчитав деньги, кивнул продавцу. Тот сел в свою машину и уехал, оставив за собой запах бензина и сырой земли. Бригадир подошёл к нам, вытирая руки о штаны, и сказал, что у нас есть информация про склад третьего картеля – «Чёрных волков», которые держат товар в старом цехе на Безымянке. Там почти нет охраны, и мы можем заминировать всё к чёртовой матери. План был простой – въехать ночью, заложить взрывчатку, уйти без шума.

Я сидел в задней машине, сжимая автомат, и смотрел, как фары режут ночную тьму. Город спал, но мы не спали. Впереди ехал фургон с динамитом, за ним ещё две машины с бойцами. Мы приближались к цеху, когда всё пошло не по плану. Из темноты вырвался свет фар – две машины перекрыли дорогу. Фургон не успел затормозить, он врезался в стену, и динамит, не взорвавшись, разлетелся по асфальту.

<Фальшивка!>

Наши машины остановились, и я услышал, как пули засвистели над головой.

Стремительно выпрыгнул наружу, пригибаясь за капотом. Пули засвистели над головой, дробя стёкла и вгрызаясь в металл. Я сжал автомат, и мои пальцы привычно легли на спусковой крючок.

Вокруг меня бойцы выскакивали из машин, занимая позиции. Бригадир кричал что-то по-испански, но я не вслушивался – я видел только тени, которые двигались между ангарами. Я выстрелил короткой очередью, и одна из теней упала. Ещё одна – и я услышал, как пуля прошла рядом с моим плечом. Я перекатился за колесо, меняя позицию, и снова открыл огонь. Мы продвигались к ангару, отстреливаясь на ходу. Я чувствовал, как мои ноги несут меня вперёд, как тело двигается автоматически, реагируя на каждый звук, на каждую тень.

Мы ворвались в ангар, и я увидел, как враги засели за бетонными блоками в углу. Бригадир остановился, оценивая обстановку. Спереди их было не взять – они простреливали всё пространство. Я оглянулся и заметил балки под крышей. Я не стал думать – я рванул к лестнице, забрался наверх, и мои ноги ступали по ржавым перекладинам. Потом полнялся руками, дальше по олок ьыл ровный совсем без железа. Раскачался. Хорошо занимался паруром в иных жизнях. Тело достигало почти прямого угла, и вот, сновп долетая до новых балок там, где засели враги я разжал пальцы. Я прыгнул, перелетая между балками, и хватая главе. Так, оказался над их позицией. Они не заметили, я лег, чуть чуть высунулся чтобы видеть их головы и навел пистолет. Выстрелил – пуля вошла в голову первому, потом второму. Они подняли головы, но я уже прыгнул вниз, приземляясь на бетонный пол, и добил оставшегося.

В ангаре повисла тишина, нарушаемая только стонами раненых. Бригадир подошёл к ящикам, которые стояли вдоль стены. Он открыл один и усмехнулся – внутри лежал товар. Он повернулся ко мне и сказал: «Забираем всё. Себе». В его голосе не было сомнений. Я кивнул, и мы начали грузить ящики в наши машины. На лице даже не выступил пот.

Мы вернулись на базу к утру, и я чувствовал, как усталость впитывается в каждую клетку тела. В ангаре пахло потом, порохом и машинным маслом. Я сидел на ящике, разжимая пальцы, которые всё ещё помнили спусковой крючок. Рядом переговаривались бойцы – кто-то курил, кто-то пил воду, кто-то молча смотрел в стену. Бригадир стоял у стола с планшетом, и я видел, как его челюсть сжимается. Динамит, который мы купили, оказался фальшивкой. Фура врезалась в стену, и он не взорвался – если бы это был настоящий, нас бы уже не было в живых. Но на захваченном складе, где мы разобрались с «Чёрными волками», товар был настоящим. Значит, продавец подсунул нам подделку, чтобы стравить два картеля, а сам остаться в стороне. Бригадир молчал, но я видел, как его глаза горят холодным огнём. Он решил мстить.

Я отошёл в сторону, когда один из бойцов – парень по имени Серёга, с выцветшей татуировкой на шее – похлопал меня по плечу. «Слышал, ты ищешь, где подраться? У нас в клане турнир по боям без правил. Каждый год. Записывают новичков, платят неплохо. Хочешь?» Я кивнул, и он улыбнулся, показывая щербатый зуб. Он объяснил, что завтра вечером, но я чувствовал, что этот вечер не наступит так быстро, как мне хотелось бы. Я записался, но едва успел закрыть глаза, как услышал голос бригадира, который резал тишину, как нож: «Спим четыре часа. Потом выезжаем. У нас есть информация – настоящий динамит везут на поезде через границу города. Они думают, что мы сдались. Мы покажем им, что нет».

Я лёг на топчан, накрыв голову курткой, но сон не шёл. В голове крутились обрывки боя, лица убитых, звуки выстрелов. Я закрыл глаза и провалился в темноту, которая казалась мне родной.

Четыре часа прошли как одно мгновение. Меня растолкали, и я почувствовал, как холодный воздух касается лица. Мы выехали до рассвета – две машины и грузовик, за рулём которого сидел Серёга. В небе горели последние звёзды, и я смотрел на них, пока мы ехали через пустынные улицы города. Мы остановились у железной дороги, за кустами, и я увидел, как из-за поворота появляется поезд – длинный состав, который медленно тащился по рельсам. Бригадир отдал приказ, и грузовик рванул вперёд, врезаясь в состав сбоку. Лязг металла, скрежет тормозов, и поезд остановился, дёрнувшись, как раненое животное. В этот момент мы открыли огонь.

Я выпрыгнул из машины, пригибаясь, и побежал к поезду. Пули свистели над головой, дробя стёкла вагонов. Я видел, как бойцы картеля засели в проёмах вагонов и открыли ответный огонь. Я упал за колесо, перезаряжая автомат, и выстрелил короткой очередью, снимая одного из них. Я рванул вперёд, запрыгивая на подножку вагона. Металл был холодным, и я чувствовал, как вибрация от выстрелов передаётся в ноги. Я продвигался вперёд, вагон за вагоном, и каждый шаг был как удар по нервам.

Внутри вагонов было темно, пахло деревом и машинным маслом. Я шёл вдоль прохода, прижимаясь к стенам, и слышал, как враги переговариваются в соседнем отсеке. Я выждал, пока они высовываются, и выстрелил – один упал, второй закричал, но я уже был рядом, добивая его выстрелом в голову. Пот был настолько сильным, что я чувствовал, как он стекает по спине, смешиваясь с пылью. Я толкнул дверь в каютку, и там двое бойцов схватились за оружие. У меня не было времени стрелять – я сделал шаг, и моя рука нащупала горло первого. Удар – он упал, и я схватил второго, прижимая его к стене, пока он не перестал сопротивляться. Я вышел наружу, и холодный воздух ударил в лицо – я стоял на крыше вагона, глядя вниз, где наши бойцы добивали последних врагов. В руках я держал ящик с динамитом, который успел снять с полки.

Бои без правил стали моей отдушиной. Когда я не был на заданиях, я спускался в подвал, где пахло потом, кровью и дешёвым табаком. Ринг был старым, с канатами, которые держались на честном слове, но это не имело значения – здесь проверялось всё, чему я научился за сотни жизней. В первый раз я вышел против местного бойца по кличке Клык – низкорослый, но широкий в плечах, с татуировкой дракона на груди. Он смотрел на меня как на лёгкую добычу, и я видел, как его глаза скользят по моим рукам, оценивая их силу. Я не стал ждать – я сделал шаг вперёд и нанёс удар ногой в корпус, который он не ожидал. Он отшатнулся, но быстро восстановил равновесие и бросился на меня, пытаясь провести захват. Я ушёл в сторону, и его руки схватили воздух. Я ударил локтем в затылок, и он упал на колени. Ринг затих, но я не остановился – я нанёс ещё два удара, и он остался лежать, глядя в потолок пустым взглядом. Я стоял над ним, чувствуя, как адреналин стекает по венам, и понимал, что это только начало.

Второй бой был сложнее. Мой соперник – высокий парень с длинными руками, которых звали Шмель – двигался как тень, и я чувствовал, что он не новичок. Он атаковал серией джебов, и я уходил от них, блокируя корпус. Мы кружили по рингу, и я видел, как его дыхание становится глубже. Он ударил ногой в голову, но я нырнул под неё и нанёс удар в открытый корпус. Он пошатнулся, и я продолжил атаку, используя быстрые комбинации, которые выучил у старого мастера в одном из миров. Я бил его двойками и тройками, и он отступал, пока не упёрся в канаты. Я нанёс последний удар – прямой правой в челюсть – и он сполз по канатам, оставляя за собой кровавый след. В зале взорвался гул голосов, и я понял, что мои бои не остались незамеченными.

После каждой победы я узнавал что-то новое – о структуре картеля, о складах, о том, как они распределяют товар. Я запоминал маршруты, имена, лица. Однажды меня пригласили на встречу с боссом – пожилым мужчиной с седой бородой, который сидел в кресле, как на троне. Он смотрел на меня, и его глаза были холодными и цепкими. «Ты хорош, – сказал он. – Я слышал о тебе. Ты можешь быть полезным». Я кивнул, не говоря ни слова. Бригадир повысил меня в тот же день – я получил отдельную группу из пяти человек. Мы проводили захваты, отбирали товар у конкурентов, и я чувствовал, как моя репутация растёт.

Картель процветал. Динамит, который мы забрали с поезда, ушёл на уничтожение резиденции главы картеля-обманщика, который подсунул нам фальшивку. В этом я не участвовал, но новость разнеслась по городу – они стёрли его с лица земли. Я стоял у окна, глядя на закат, и думал о том, что мой путь всё ещё ведёт меня дальше. Но пока я был здесь, в этом мире, я делал то, что должен был делать

Мы ехали по трассе, и ветер свистел в открытые окна машин. Две чёрные «Волги» неслись по ночной дороге, и я сидел на заднем сиденье, глядя, как огни города остаются позади. Мы только что заключили перемирие с картелем «Змеи» – те, кто ещё недавно были нашими врагами, теперь стали союзниками. Бригадир сидел впереди и улыбался, его татуировка на лице казалась почти доброй в свете приборной панели. «Сегодня мы отмечаем, – сказал он, – мы заслужили это». Я кивнул, но внутри меня не было радости – только тишина, которая всегда сопровождала меня в этих мирах. Я думал о том, как далеко я ушёл от того школьника, который стоял в коридоре с Кариной. Теперь я был здесь, в этом мире, где всё решалось пулями и деньгами. И я всё ещё не нашёл её.

Мы выехали на открытый участок дороги, и вдруг впереди я увидел грузовик, который перекрывал обе полосы. Свет его фар был ослепляющим, и я услышал, как водитель закричал. Наши машины начали тормозить, но было поздно – первая «Волга» врезалась в грузовик, и я услышал, как металл сминается, как стекло разлетается вдребезги. Я понял, что это не случайность – это была засада. И я знал, кто устроил её. «Змея» не забыла нас. Они притворялись, что мы примирились, чтобы заманить нас в ловушку. Я выпрыгнул из машины, пригибаясь за капотом, и пули уже свистели над головой, разбивая стекло и вгрызаясь в металл.

Мой автомат привычно лёг в руки, и я начал стрелять, целясь в силуэты, которые двигались за грузовиком. Первый упал, второй тоже, но я чувствовал, что нас слишком много. Мои ребята отстреливались, но враги были повсюду. Я услышал свист пули, а потом почувствовал удар в бок – горячую, резкую боль, которая разлилась по телу. Я упал на асфальт, и холодный камень коснулся моего лица. Я продолжал стрелять лёжа – ещё один враг упал. Потом второй удар – в плечо – и я понял, что теряю сознание. Вокруг меня был шум, крики, выстрелы, но всё это уходило куда-то вдаль, как будто я стоял в центре бури.

Когда я пришёл в себя, я лежал на носилках, и надо мной склонились люди в белых халатах. Где-то рядом мигали синие огни полиции. Я слышал, как кто-то говорил о тяжёлых ранениях, как машина скорой тряслась на ухабах, и я чувствовал, как кровь покидает моё тело. Я знал, что это конец. Я смотрел на потолок и думал о том, что «Змея» предала нас, как предавала всех, кто верил им. Я думал о бригадире, который был первым, кто погиб в той засаде, и о ребятах, которые тоже не выжили. Мои глаза закрывались, и я чувствовал, как моя душа поднимается вверх, оставляя это тело на холодном металле. Я умирал, и в последний момент я подумал о том, что я так и не нашёл Карину.

Я слышал голоса, но не мог разобрать слов. Кто-то склонился надо мной, и я почувствовал, как холодная рука касается моего плеча. «Он ещё дышит», – сказал кто-то, и я понял, что это полиция. Они пытались задавать мне вопросы, но я не мог ответить – каждое слово застревало в горле, как камень. Я слышал, как они говорят о бригадире, о «Змее», о засаде, но их голоса уходили в пустоту, смешиваясь с шумом сирены. Я чувствовал, как моё тело холодеет, как сознание ускользает, оставляя меня одного в темноте. Доктора не спасли. Я ушёл, не дождавшись их вопросов, оставив их с моим мёртвым телом и неразгаданными тайнами.

Белая комната. Я сижу на полу, чувствуя, как холодный свет касается моей кожи. Я встаю и начинаю ходить кругами, и каждый шаг звучит в тишине, как стук сердца. Я вспоминаю бои на рингах, как мои кулаки врезались в лица врагов, как я уклонялся от пуль и падал, чтобы подняться снова. Я вспоминаю перестрелки, запах пороха, визг шин, крики. Все эти моменты складываются в мой опыт, но сейчас я понимаю, что они были лишь отражением того, что я мог бы сделать. Я останавливаюсь, и в моей голове проносится мысль, как вспышка света: «Этот навык – полезный. Надо его отработать». Я знаю, что я не могу просто ждать – я должен искать миры, где есть сражения, где я могу отточить свои навык

и до совершенства.

Я спрыгнул на землю, чувствуя, как ноги пружинят от удара. Бригадир подошёл ко мне, его лицо было в копоти, но он улыбался. «Я видел тебя в деле, – сказал он, – ты стоишь того, чтобы мы платили тебе больше». Я не ответил – просто смотрел вдаль, где начинался рассвет, разгоняя тьму над городом.