Мир - помойка. Том # 1 Не хватит духу
Глава 1
Я брёл по тёмным закоулкам между горами ржавого железа. Дождь шуршал по куртке, по листам жести, по мусору под ногами. За этим шорохом легко было пропустить шаги.
Я то и дело останавливался, задерживал дыхание, слушал. В такие минуты особенно громко стучали зубы. Я сжимал челюсти, но дрожь не проходила.
Поначалу дождь сводил меня с ума. Одежда не высыхала, кожа зудела, холод забирался под неё и оставался там. Во время разговора приходилось наклоняться к чужому лицу, чтобы разобрать слова. Теперь я почти привык. Замечал дождь, только когда он менялся: усиливался, стихал или вдруг начинал стучать по чему-то прямо за спиной.
и пошёл быстрее.
Хуже всего был голод. От страха можно было спрятаться, переждать его в своей норе. Голод ложился рядом и ждал вместе с тобой.
Я всё чаще думал о человеческом мясе. Не представлял, как стану это делать; мысль приходила сама, особенно когда замечал чью-нибудь худую шею или голую руку. Потом меня тошнило от себя. Пока ещё тошнило.
Сколько людей вокруг уже переступили эту черту, я не знал. Старался не знать.
Слева вспыхнула крошечная молния.
Когда я проморгался, между двумя перевёрнутыми контейнерами стояла девочка. Лет двенадцати, в платьице с цветочками. Она смотрела на свои туфли, на воду под ногами, потом подняла голову.
Я сразу понял, что произошло. Сам когда-то стоял здесь с таким же лицом.
Девочка заметила меня и открыла рот.
Я побежал.
Больше не выбирал сухие места, не прислушивался. Лужи хлестали по голеням. Пока там была она, стая не выбрала бы меня.
До нор общины мусорщиков № 35 я добрался, не оборачиваясь.
У входа стоял Рик. Он попал сюда из Америки, каким-то образом выучил русский и прижился среди нас. Говорить о прежней жизни не любил. Впрочем, с таким лицом он и о нынешней разговаривал без удовольствия.
— Ещё один попаданец? — спросил он.
— Ага. Слышал?
— Угу.
Только тогда я понял, что за шумом собственного дыхания не слышал криков.
Рик подождал, пока я пройду за створку.
— Иногда думаю, им легче. Быстро съедают. А нам ещё жить.
— Можешь покормить стаю, — сказал я. Усмешка не получилась. — Никто держать не станет.
— Сейчас дверь закрою. Ты и покормишь.
Я поднял ладони.
— Не горячись. Я с вещами.
— Ну, это как всегда.
Он отодвинул засов, пропуская меня в следующий проход.
Община была одной из многих. Сколько их существовало и сколько исчезало каждую неделю, никто не считал. Здесь можно было обменять находки, получить паёк за работу, снять угол. Договорённости соблюдали, пока это было выгодно тем, кто держал склады и ворота.
Рику я не доверял. Иногда думал, что он вполне мог бы меня убить и съесть. Оснований, кроме его взгляда и собственного голода, у меня не было.
В туннелях стало тише. Я свернул у погнутой балки, миновал две брезентовые перегородки и нашёл свою дверь. Замок был цел. Уже хорошо.
Комната — пять на пять шагов, деревянные стены, деревянный пол. Особенно важен был пол: после суток в грязи сама возможность встать на сухие доски казалась роскошью.
Посередине стояла железная кровать с провисшими пружинами. На матрасе темнели старые пятна. Я не выяснял их происхождение.
Запер дверь, достал ПМ и сунул под подушку. Завтра надо было отнести его мастеру. Пистолет давно требовал чистки.
Мокрую одежду развесил на электрической сушилке. Открытый огонь в жилых норах запрещали: деревянная обшивка, тесные проходы, плохая тяга. Зато электричество пока работало. Откуда его брали и как долго протянут провода, не спрашивал.
Я сел возле обогревателя, подставил ладони слабому теплу. Очень хотелось лечь. Но прежде следовало разобрать рюкзак.
Внутри уцелели галеты, сухари, несколько пачек лапши и две пачки патронов к ПМ. Еду я завернул в пакеты ещё утром. Запасные носки тоже лежали в пакете, но тот оказался дырявым. Носки отправились на сушилку.
Стрелять я не любил. Любители здесь быстро заканчивались.
На дне нашлись два сломанных ноутбука, пачка ружейных патронов и армейский сухпаёк в неповреждённой упаковке. Ради таких находок и приходилось лазить по Свалке. Ещё я вытащил свечи для пастора, отложил отдельно, чтобы не продать вместе с остальным.
Часть имущества хранилась в тайниках. Если бы обобрали комнату или отняли рюкзак, у меня оставался бы хотя бы шанс начать заново.
Я пересчитал находки, убрал их и наконец лёг.
Перед глазами опять возникло платье с цветочками.
Я перевернулся к стене.
Глава 2
Утром тело отказалось вставать.
Я полежал, глядя на тёмные доски над головой, потом сел. Голова была тяжёлой, мышцы ломило. На сушилке висели почти сухие вещи. Во всяком случае, вода с них больше не капала.
Когда большая часть добытой еды идёт на обмен, долго раздумывать о завтраке не приходится. Я съел галету, запил водой и проверил рюкзак. Ноутбуки, сухпаёк, свечи — всё на месте. Достал ПМ из-под подушки. Затвор шёл туго.
Сначала к мастеру. Потом к торговцу. Дальше — как получится.
Туннели пахли влажной землёй и старой одеждой. На подпорках мигали лампы. Под одной сидел человек, прижав к животу миску; ложка скребла по дну, хотя есть там было уже нечего. Я прошёл мимо.
Площадью у нас называли большую подземную выработку. Потолок подпирали балки, укреплённые железными полосами. В центре стояла торговая стойка: галеты, патроны, куски ткани, несколько ножей. Худой продавец смотрел поверх товара на противоположную стену.
У бочек с электрическими нагревателями грели руки молчаливые люди. Говорили здесь тихо, даже когда ругались. От громких звуков отвыкали быстро.
От площади расходились проходы. Слева — мастерские, дальше портные и кожевники. Справа — комнаты глав общины. За торговой стойкой начинался путь к складам, где держали еду, воду и боеприпасы. Там чужих не любили.
Жилые норы уходили глубже. У кого-то была дверь вроде моей, у кого-то — брезент, а у кого-то и того не было. За проходом к складам я заметил занавешенный вход. Вчера здесь ещё кто-то жил.
Умерших забирали до вечера. Приходили двое, проверяли, не ошиблись ли соседи, потом выносили тело. За наружным сбросом всегда ждала стая. Пока ей доставалась эта еда, она реже подходила к главным воротам. По крайней мере, так говорили главы.
Я не любил смотреть на носильщиков. Слишком легко было представить, как однажды они войдут в мою комнату.
И всё-таки сюда хотелось возвращаться. За дверью можно было снять мокрые ботинки, лечь на сухое, закрыть глаза. Я знал эти повороты и знал, у кого лучше не задерживаться. После поверхности такая определённость многого стоила.
За неё приходилось работать.
Из мастерских доносились стук молотков, скрежет напильников, ругань. Из найденного железа делали ножи, чинили крепления, собирали инструменты. Горны держали в отдельных выработках с вытяжкой; топливо берегли. Электрические паяльники переходили из рук в руки, как драгоценности.
Портные перебирали лоскуты, латали куртки, перешивали чужую обувь. Новая одежда попадалась редко и долго новой не оставалась.
Те, кто ходил наверх, приносили металл, лекарства, еду, всё, что удавалось унести. За работу на общину давали паёк. За удачную находку можно было получить больше. За неудачную вылазку чаще всего не получали ничего — даже тела.
На общей кухне кипятили воду, размачивали сухари, иногда открывали большую банку тушёнки. К вечеру запах расходился по туннелям. Я старался в это время не проходить рядом.
Мастерская оружейника была устроена в железном боксе, втиснутом в земляную стену. Вместо двери висел металлический лист. Я постучал.
— Открыто.
Мастер сидел за столом, заваленным деталями. Худой, морщинистый, с чёрными от смазки пальцами. Я положил перед ним ПМ.
— Заедает.
Он повертел пистолет, проверил, хмыкнул.
— Ты с ним хоть стреляешь?
— По возможности — нет.
— И правильно. Любители долго не живут. Засрал ты его знатно.
— Годами тренировался.
— Ну, хоть не сломал.
Пока он работал, я стоял у стола. Мастер покашливал и иногда цокал языком. Руки двигались уверенно, будто всё нужное в оружии он видел пальцами.
Минут через десять пистолет вернулся ко мне.
— Готово. Лучше стрелять не станет. Зато, может, не заклинит.
— Сколько?
— Патрон.
Я положил плату на стол.
— Живи дольше, — сказал мастер, убирая патрон. — Чтобы чаще ко мне ходить.
— Постараюсь.
Если в общине у меня и был союзник, то он. Я приносил ему детали без торга, он не брал с меня лишнего. Другого названия для таких отношений мы не искали.
К торговцу на площади я не пошёл. В его консервах слишком часто оказывалось что-нибудь неожиданное.
Моя торговая точка находилась в боковом туннеле. У входа сидел охранник с ножом. Увидел рюкзак, перевёл взгляд на моё лицо и пропустил.
Внутри было тесно. Слева — ткань, провода, ботинки, металлические детали. Справа — еда. Консервы без этикеток, галеты, сухари, порошковые супы. Торговец, в отличие от своих покупателей, голодным не выглядел.
— Чего надо?
Я выложил ноутбуки, несколько мелких находок и армейский сухпаёк. Ружейные патроны оставил: для обмена они могли пригодиться ещё не раз.
Торговец осмотрел ноутбуки, потянул за край кожаного ремня, перевернул сухпаёк.
— Это всё?
— Всё.
Он полез под стойку и выставил два местных пайка. Каждый — пакет галет, суповая смесь и маленькая упаковка того, что называлось мясом. Вместе они были легче моего армейского набора.
— Берёшь?
— Мало.
Он пожал плечами и потянул пайки обратно.
— Беру, — сказал я.
На другой точке, возможно, дали бы больше. Возможно, там заодно решили бы оставить себе мой рюкзак. Я убрал еду.
— Удачи, — бросил торговец в спину.
Я кивнул, хотя он этого уже не видел.
К выходу тянул сквозняк. Воздух становился холоднее, зато в нём меньше пахло чужими телами. Лампы встречались реже. У последних жилых нор люди кутались в одеяла и пили из жестяных банок горячую воду.
Я придержал рукой карман, где лежали свечи, и поднялся к поверхности.
Глава 3
Снаружи всё было по-прежнему. Дождь, грязь, ржавые завалы. Над ними — тяжёлое небо без единого просвета.
Дорога лежала к Свалке. Так называли место, где открывались порталы и выбрасывали мусор с Земли. Почему они работали только в одну сторону и кто отправлял сюда целые дома, никто толком не знал.
Вернуться не получалось. Я видел, как люди пытались пройти через марево: упирались в него руками, бросали камни, обходили сзади. Воздух дрожал, за ним ничего не было видно, но для нас он оставался стеной. Через какое-то время из него мог вывалиться холодильник, автобусный кузов или несколько тонн строительного лома. Стоять рядом тогда не следовало.
Мы называли этот мир Помойкой. Другого имени я не слышал.
На горизонте торчали здания. Фабрики, склады, многоэтажки — всё в трещинах, с проваленными крышами. Иногда среди одинаковой серости попадался яркий кусок прежней жизни: рекламный щит, детская коляска, красная дверца автомобиля. Через месяц и он выцветал под дождём.
Я перешагнул через трубу. Под ботинком хрустнуло стекло.
С людьми происходило то же, что с вещами. Вспышка — и кто-то оказывался среди мусора. В рабочей робе, в халате, с телефоном у уха. Людей выбрасывало по одному, в разных местах, без порядка, который мы могли бы заметить.
Они кричали, звали близких, пытались набрать номер. Иногда даже не сразу понимали, что случилось. Мне запомнился мужчина, который долго искал свою машину. Ходил между завалами и нажимал на брелок, будто мог найти её по писку.
Первые минуты решали многое. Шум привлекал стаю. Хорошая одежда привлекала людей. Оружие, если оно оказывалось при попаданце, помогало, но не всегда: без привычки к этому месту можно было погибнуть и с автоматом.
Мне повезло. Больше я об этом ничего не мог сказать.
Перед переносом я сидел на диване, смотрел в экран. За окном шёл дождь. Кажется, был вечер, хотя теперь я уже путался в подробностях.
Потом вспыхнул свет.
Я ударился спиной о мокрое железо. Из груди вышибло воздух. Когда удалось вдохнуть, в горло ворвался смрад. Я закашлялся, поднялся на локтях. Вокруг лежали ржавые обломки, тряпки, битый бетон. Дождь тёк по лицу.
Я долго трогал землю. Пальцы увязали в холодной жиже, натыкались на что-то твёрдое. Мне почему-то казалось важным понять, что это: грязь, ткань или пепел. Будто ответ мог что-нибудь объяснить.
Потом встал. Ноги дрожали. Ни голосов, ни машин, ни знакомого шума города. Только вода стучала по железу.
Я слишком легко возвращался в тот вечер. Вспоминал комнату, свет экрана, тепло дивана. От этих воспоминаний шаг становился медленнее.
Я заставил себя посмотреть под ноги.
Здесь нельзя было надолго задумываться. Под тонкой коркой грязи могли ждать стекло, ржавый прут или пустота. Я видел человека, провалившегося в мусор по грудь. Пока искали верёвку, он ушёл глубже. Потом перестал отвечать.
Я держался ближе к стенам, где почва казалась плотнее. Из разбитых окон ветер выдувал бумагу, прибивал к лужам пакеты. В одном из домов скрипнуло. Я свернул раньше, чем собирался.
У перекрёстка лежал перевёрнутый грузовик. В кабине ещё недавно кто-то жил: из окна свешивался край одеяла, у двери стояла банка. Теперь одеяло намокло, а банку наполовину занесло грязью.
Впереди среди завалов двигались двое мусорщиков. Я не подошёл. Они тоже сделали вид, что меня не заметили.
Ветер принёс запах падали. Я прикрыл нос воротником и ускорил шаг.
Глава 4
Свалка менялась после каждого выброса.
Вчерашнюю тропу могло накрыть бетоном, знакомый холм — раздавить новым грузом. Издали казалось, что мусор сам медленно ползёт по земле. Дождь размывал нижние слои, завалы оседали, открывали проходы и снова смыкались.
Запах чувствовался ещё на подходе: тухлая вода, мокрая ткань, гниль, иногда химия, от которой слезились глаза. Я поднял воротник повыше. Помогало мало.
Здесь можно было найти всё, что нужно для жизни. Инструменты, провода, консервы, лекарства. Рядом с ними — всё, что могло эту жизнь оборвать. Отличать одно от другого и было нашей работой.
Я шёл между холмами, проверяя ногой рыхлые места. Поднял жестяную банку, осмотрел. Пустая, но металл целый. Мастер такую возьмёт. Рядом лежала пластина без сквозной ржавчины. Её тоже в рюкзак.
Попался разорванный детский ранец. Внутри слиплись тетради, а к лямке был привязан маленький пластмассовый кот. Я потянул за застёжку — она рассыпалась в пальцах. Оставил.
Слева хрустнуло.
Я опустил пластину, замер. За выступом из труб ничего не двигалось. Вода капала на перевёрнутый таз; капля, пауза, ещё капля.
Я подождал. Потом медленно отступил и обошёл завал с другой стороны.
Если услышал кого-то, стоило допустить, что и тебя уже услышали.
Дальше находки стали хуже. Рваные мешки, проволока, мокрые книги. Я проверил две консервные банки — обе вздулись — и пошёл дальше. За такими нельзя было жадничать. Один из наших отнёс подобную домой, прожил после ужина меньше суток.
Куртка снова промокла. Я поправил лямки, чтобы не тёрли шею, и поднял голову. Серые тучи низко висели над завалами. Сколько времени прошло с утра, я мог только угадывать.
Первый хлопок я едва разобрал.
Второй был громче. За ним пришла короткая очередь.
Я присел у металлического каркаса. Выстрелы доносились из-за двух мусорных холмов. Слов слышно не было. После паузы ударило что-то тяжёлое, затем снова автомат.
На Свалке стреляли из-за добычи, из-за старых счетов, иногда просто потому, что встречный не успел спрятаться. Выяснять причину не стоило.
Я прижался плечом к холодному железу и ждал.
Что-то рухнуло. Прокатился грохот, оборвавшийся ещё одной короткой очередью.
Потом остался дождь.
Я не шевелился ещё несколько минут. Наконец за дальним завалом показались силуэты. Люди двигались неторопливо, иногда наклонялись. Разобрать, что они делали, я не мог.
Выпрямился, отступил от каркаса и повернул в другую сторону.
До вечера ещё нужно было что-нибудь найти.
Глава 5
Здание торчало из мусора боком, будто его не поставили, а уронили. Одна стена просела, но большая часть крыши держалась. Возможно, склад. Возможно, фабричный корпус. На Свалке назначение построек редко имело значение.
Я обошёл его, проверил вход. Одна створка лежала в грязи, вторая висела на нижней петле. Свежих следов не заметил.
Внутри было темно. Свет из проломов падал на бетонную крошку, мокрые доски и рваную проводку. Я сделал шаг, под подошвой перекатился камень. Эхо ушло в глубину.
Подождал, пока стихнет.
Слева начинался коридор. Справа лестницу перекрывал завал. Я выбрал коридор.
За первой дверью оказалась пустая комната. Облупленные стены, трухлявые обломки, чёрные комья ткани в углу. Во второй сохранился стол, перевёрнутый стул, календарь с нечитаемым годом. Я проверил ящики. Днища размокли, бумаги слиплись. В пустой банке у стены перекатывался ржавый винт.
Я оставил всё на месте.
Дальше нашлась ещё одна лестница. Деревянные ступени почернели от воды, но у самой стены выглядели крепче. Я поставил ногу, перенёс часть веса. Доска скрипнула. Подождал и поднялся выше.
Наверху тянулся узкий коридор с низким потолком. Пахло плесенью. Из комнат по левую руку доносился стук капель.
Первую я осмотрел с порога. Мокрые тряпки, обвалившаяся штукатурка, ничего стоящего. Во второй уцелел шкаф. За его дверцей оказались пустые полки и несколько металлических застёжек. Я поднял одну, потёр пальцем — металл крошился. Выбросил.
Под сгнившим диваном лежали газеты. Я дёрнул край, надеясь найти что-нибудь за ними. Вместе с бумагой наружу высыпались чёрные мокрые ошмётки.
Ничего.
В третьей комнате не было мебели. Посреди пола расползалось маслянистое пятно, от которого пахло химией. Я обошёл его и приблизился к окну.
Внизу, между мусорными холмами, бежали люди.
Человек пятнадцать. Они держались группой, но завалы растягивали её: кто-то перелезал через железо, кто-то обходил лужи, один упал, поднялся, попытался догнать остальных.
За ними шли гончие.
Тёмные силуэты мелькали между грудами мусора. Ни лая, ни лишнего движения. Пока люди карабкались, звери обходили препятствия сбоку.
Первая гончая прыгнула на отставшего.
Он закричал и исчез под ней. Ближайший беглец оглянулся, потерял шаг. Вторая тварь сбила его у ржавой трубы.
Остальные побежали быстрее. Теперь каждый выбирал свою дорогу. Один полез по склону из бетонного лома, двое нырнули между контейнерами. Гончие разделились следом.
Я стоял у окна и считал, хотя не собирался этого делать.
Шестеро. Пятеро.
Одного я потерял из виду. Решил было, что ему удалось уйти, но за завалом вскрикнули.
Трое добрались до полуразрушенного строения. Вбежали под уцелевшую арку. Почти сразу оттуда выскочил худой парень — последний, кого я видел на ногах. Он поднял руку, словно хотел остановить кого-то.
Гончая ударила ему в грудь.
Я отступил от окна.
Снизу больше никто не кричал. Дождь снова стал слышен.
Я быстро оглядел комнату. Ничего, ради чего стоило задерживаться. Пошёл к лестнице, держась ближе к стене. На повороте остановился, прислушался. Скрип доски. Капли. Мой собственный выдох.
Спустился.
У выхода показалась щель серого света. Я выглянул, убедился, что проход свободен, и выбрался наружу.
Теперь следовало уходить от Свалки. Достаточно далеко, чтобы гончие не наткнулись на меня, закончив с той группой.
Я миновал разбитые контейнеры, обошёл трубы и свернул в узкий проулок. Рюкзак был почти пуст. Возвращаться с таким в общину не хотелось, но оставаться здесь хотелось ещё меньше.
По пути можно было зайти к пастору. Свечи я всё равно носил с собой.
Глава 6
У общины верующих не было обычных ворот. Над входом поставили арку из ржавых балок, стянули её арматурой. Поперёк металла шла тёмная надпись:
«ОЧИЩЕНИЕ ПРИДЁТ».
Буквы неровные, но крупные. Их подновляли каждый раз, когда дождь смывал краску.
Здесь верили, что Помойка — Чистилище. Нас собрали, чтобы испытать, а где-то впереди ждёт Суд. Поначалу над этим смеялись даже некоторые из тех, кто теперь жил за аркой. Потом им понадобилось объяснение, которое выдержало бы ещё одну смерть, ещё один голодный день.
«Мы здесь, потому что заслужили».
«Они следят».
Я слышал эти слова и в нашей общине. Обычно их произносили шёпотом, перед сном или возле чьей-нибудь занавешенной двери.
За аркой спускался коридор. Стены укрепили кирпичом и железными листами. В нишах горели факелы, над ними тянулись чёрные полосы копоти. С вентиляцией здесь обходились лучше, чем можно было ожидать: дым уходил в узкие отверстия под потолком. Но запах горелого тряпья всё равно стоял густой.
Электричество верующие использовали редко. Пастор говорил, что огонь помогает сосредоточиться. Мне казалось, что после нескольких часов такого освещения человек поверит во что угодно, лишь бы выйти под обычный серый свет.
У расширения коридора стоял железный ящик, накрытый тканью. На нём лежали гильзы, монеты, камни с выцарапанными знаками. Подношения. Я не тронул их и пошёл дальше.
В общем зале молились.
Люди стояли на коленях, сцепив руки. Кто-то шевелил губами. Кто-то просто опустил голову. В таком положении было трудно понять, слушает человек или уже спит.
Я остался у входа.
Пастор возвышался на деревянном помосте. Высокий, сухой, с острыми скулами. Свет факелов западал в глазницы, и глаза казались глубже, чем были. Когда он повернул голову, я узнал знакомое движение. Всё остальное давно стало частью проповеди.
— Вы здесь не случайно.
В зале перестали шевелиться.
— Каждый из нас жил неправильно. Грешил. Забыл, зачем был создан. И вот мы здесь.
Он не повышал голоса, но слова доходили до входа отчётливо.
— Посмотрите вокруг. Нет солнца. Нет зелени. Нет ни одного чистого места. Этот мир — наш последний шанс.
В переднем ряду женщина прижала сцепленные руки ко лбу.
— Мы в Чистилище. Мы должны пройти через него и доказать, что достойны. Суд наблюдает за нами. Даже тогда, когда нам кажется, что никто не видит.
Я отвёл глаза.
Пастор помолчал. У стены треснул факел, кто-то вздрогнул.
— Мы не знаем, когда это случится. Но должны быть готовы. Очищение придёт. Суд близко.
— Суд близко, — ответили в зале.
Не совсем одновременно. Несколько голосов запоздали, и эти слова ещё некоторое время перекатывались между стенами.
Проповедь продолжалась. Пастор говорил о вине, об испытании, о том, что нельзя роптать. В какой-то момент я перестал следить за словами. Смотрел на худые спины перед собой, на подошвы, протёртые до дыр. Эти люди уже многое выдержали. Я не понимал, что ещё им предлагали доказать.
Когда пастор замолчал, никто сразу не поднялся. Он опустил руки, сделал шаг с помоста — только тогда люди задвигались.
Уходили молча. Одни поддерживали соседей, затёкших за время молитвы. Другие ещё шептали, глядя в пол.
Я пропустил их и дождался, пока зал опустеет.
Глава 7
Пастор был моим старым знакомым. Мы знали друг друга ещё до помоста и слов об Очищении. Тогда он искал еду, чинил чужие вещи и ругался, когда работа не ладилась. Как все.
Теперь его прежнее имя здесь почти не произносили. Я тоже отвык.
Он повернулся ко мне, когда последний человек ушёл в коридор.
— Ты пришёл.
В пустом зале голос звучал иначе. Тише, без той ровности, которую он держал перед людьми.
Я достал свёрток.
— Свечи. Как просил.
Он взял их, проверил, не сломались ли.
— Хорошо. Пригодятся.
— Я их не ел, можешь не осматривать.
Пастор едва заметно улыбнулся и убрал свечи.
— Останешься на ужин?
— Ты знаешь, что нет.
Мне не нравилось есть под их взглядами. За тарелку никто не требовал молитвы, но всякий раз казалось, что я беру больше, чем готов отдать.
— Знаю, — сказал он. — Но ты возвращаешься.
Я пожал плечами.
— Свечи же нужны.
Он посмотрел на меня так, будто ответ его вполне устраивал.
— Ты ещё найдёшь свой путь.
Я поправил лямку рюкзака и пошёл к выходу.
Дождь усилился. У арки уже бежал ручей, вымывая из земли чёрную крошку. Я перешагнул его и поднял воротник.
Дальше был Приют.
Он прятался среди руин, куда не вели прямые дороги. Дети, несколько подростков и горстка взрослых. Одни не могли уйти, другие не хотели уходить без тех, кого пришлось бы оставить.
Постоянной охраны у них не было. Оружия — мало. Защищало место: снаружи Приют выглядел заброшенным, а дорогу к нему ещё нужно было найти.
Я шёл знакомым маршрутом. Через разрушенный квартал, потом между двумя мусорными хребтами. Один проход пришлось обойти — ночью осела стена. В луже под ней плавал кусок обоев с цветами.
Нельзя было позволять себе спешку. Я остановился, проверил, не следит ли кто, и только потом свернул к старому складу.
Следы здесь старались прятать. Камни подкладывали так, чтобы по ним можно было пройти, не ступая в грязь. Между стенами натянули обрывки ткани; издали они ничем не отличались от прочего хлама. За ними начиналась узкая тропа.
Я миновал навес из рекламного щита, протиснулся между бетонными блоками. Впереди был мостик — всё, что осталось от перехода через глубокий технический ров. Центральная балка и несколько досок. По дну текла чёрная вода.
Сегодня её было больше обычного.
Я ступил на балку, держась за мокрый трос. Он провисал и оставлял на ладони ржавчину. Пришлось идти боком, не глядя вниз.
На другой стороне я задержался, чтобы отдышаться. Внизу что-то стукнуло о бетон и поплыло дальше. Сильно пахло сточной водой.
После мостика — брезент между блоками, за ним склад без окон. Я отодвинул край, вошёл. Перешагнул два завала, повернул за перегородкой и выбрался в маленький внутренний двор.
Здесь с трудом держалась крыша. Её подпирали балками, подпорки стояли на кирпичах. Из водостока капало в выставленную кастрюлю.
Приют ещё жил.
Глава 8
Внутри пахло мокрой одеждой и остатками еды. После улицы казалось, что здесь тепло. Скоро это ощущение проходило, но люди хотя бы не сидели под дождём.
Главное помещение когда-то было складом. Пол закрывали настилы из досок, у стен тянулись лежанки. В середине оставили место для очага, который разжигали только в крайнем случае. Сейчас в нём лежала холодная зола. Рядом стояли кастрюли, банки, жестяные миски.
Дети спали по двое и по трое, прижавшись друг к другу. Несколько человек сидели у стены. Один мальчик перекатывал между ладонями пластмассовое колесо, не издавая ни звука.
В ящиках хранились игрушки, монеты, красивые обломки — всё, что взрослый мусорщик обычно оставлял на месте. Здесь у этих вещей были владельцы.
Дальше пространство делили занавески и картон. За одной кто-то кашлял. За другой взрослый голос негромко читал по слогам, а детский повторял.
Взрослые держались ближе к кухне и выходам. Чинили обувь, перебирали припасы, сушили тряпки. Они не называли себя воспитателями. Делали то, что было нужно, пока хватало сил.
Воду собирали с крыши. Вёдра были ржавыми, но других не было. Перед едой её старались кипятить. Топливо берегли не меньше еды.
На кухне стоял пустой чан. Ложка лежала на дне.
Я прошёл глубже, к Бабушке Лизе.
Её угол отгородили тканью. Она сидела на ящике, грела пальцы у маленькой свечи. Столько тепла едва ли хватало даже на ладонь, но Лиза держала руки терпеливо, будто торопить огонь было невежливо.
Я не знал, сколько ей лет. Худое лицо, глубокие морщины, маленькие внимательные глаза. Плохо заштопанная одежда сидела на ней аккуратнее, чем мои лучшие вещи на мне.
Я поставил рядом оба пайка.
Она посмотрела сначала на них, потом на меня.
— Тебе самому нужно.
— Добуду ещё.
— Ты всегда так говоришь.
Я не стал спорить. Она убрала один паёк под одеяло, второй оставила перед собой.
— Будет дождь сильнее, чем обычно.
— Уже идёт.
— Ещё сильнее. Лучше далеко не ходи.
Я кивнул. Лиза подождала, не скажу ли чего ещё. Не дождалась и потянулась за ножом, чтобы открыть упаковку.
Я вышел из-за занавески.
Здесь было ещё к кому зайти.
Старый Николай устроился возле центрального зала. Свой угол закрыл фанерой, поверх неё повесил тряпку. Я постучал.
— Если за подачками — уходи. Если это ты — заходи.
Я откинул тряпку.
— Живой? — спросил Ник.
— Не дождётесь.
— А жаль.
Старым он был скорее по виду. Исхудал, осунулся, кожа туго обтягивала скулы. Глаза всё время щурились, словно он прикидывал, какую ещё деталь можно вытащить из окружающего хлама.
Я сел на кривой ящик.
— Как здесь?
— Как всегда. Тебе, смотрю, тоже не легче.
Он потянулся к мешку у стены и достал нож. Рукоять треснула, но лезвие было заточено.
— Держи.
— Добрым стал?
— У тебя старый совсем сточился. Убьёшься ещё по глупости.
Я взял нож, проверил рукоять. Сидела крепко. Старый убрал в рюкзак, этот пристроил к поясу.
— Что за щедрость?
— Знаю я тебя. Опять полезешь куда-нибудь.
— Стареешь, Ник.
— А ты не дохнешь. Надо же поддерживать равновесие.
Я усмехнулся и поднялся.
Алина и Костя жили в дальнем проходе. Они не любили лишних разговоров, но уходить из Приюта не собирались. Алина перебирала несколько оставшихся патронов. Костя точил металлический прут.
Они посмотрели на меня почти одновременно.
— Вернулся, — сказала Алина.
— Смотри-ка, не сдох, — добавил Костя.
Я сел рядом.
— Разочарованы?
— Удивлены.
Из внутреннего кармана я достал помятый пакет сухарей и положил между нами. Костя взял один, разломил пополам. Половину протянул Алине. Остальное она убрала к детским мискам.
Благодарности я не ждал. Здесь их берегли, как всё остальное.
Мы немного посидели. Костя показал, как закрепил прут в обломке деревянной ручки. Алина спросила, есть ли у торговца нитки. Я пообещал посмотреть. Потом разговор кончился, и мы просто молчали.
Здесь это не было неловко.
Глава 9
На выходе я опять встретил Лизу. Она сидела у прохода, закутав ноги в одеяло, и следила, как с потолка капает в миску вода.
— Снова уходишь.
Я кивнул.
В кармане остался кусок хлеба. Я придержал его пальцами, потом достал и положил рядом с ней.
Лиза посмотрела на хлеб, но брать не стала.
— Съешь.
— Я уже ел.
Она подняла глаза.
— Знаю.
Я постоял. Потом разломил кусок, половину убрал обратно. Лиза приняла вторую.
— Вернёшься?
— Если смогу.
Она кивнула. Более надёжного обещания здесь всё равно никто не давал.
Я выбрался наружу. Под мостиком вода шумела громче, чем по дороге сюда. Зацепившаяся за опору тряпка то исчезала в потоке, то выныривала. Я прошёл, крепко держась за трос.
Впереди снова были завалы.
Люди иногда спрашивали себя, ради чего живут. Здесь такие вопросы возникали поначалу. Потом оставались более простые: куда идти, что взять, хватит ли сил вернуться.
Я не умел ответить, ради чего живу.
Я нёс.
Пайки в Приют. Свечи пастору. Металл Нику, потому что чужие ножи обычно оказывались острее наших.
Завтра, если проснусь, надо будет искать ещё. Может, повезёт с едой. Может, попадётся одежда, которую можно продать. Потом занести находки, выслушать старика, узнать, что снова кончилось. Вечером добраться до своей комнаты и высушить носки.
Я знал, насколько всё это мало. Ни один принесённый паёк не менял того, что на следующий день люди опять хотели есть. Запасов, которые я находил, никогда не хватало надолго.
Но иногда хотелось найти что-нибудь совсем бесполезное.
Бабочек под стеклом — Алине. Она однажды рассказывала о такой коллекции и долго водила пальцем по пыльному ящику, показывая размер крыльев.
Плитку шоколада — Косте. Он наверняка выругался бы, что её можно было выгодно обменять. Потом всё равно съел бы.
Свечу с запахом корицы — Лизе. Обычную, из какого-нибудь магазина на Земле. Чтобы возле очага хотя бы ненадолго пахло кухней, а не мокрым тряпьём.
Книгу — пастору. Любую, лишь бы страницы не слиплись. Хотелось посмотреть, что он станет делать, если там окажется что-нибудь, с чем он не согласен.
Я шёл и перебирал эти находки в голове, словно они уже лежали в рюкзаке. Так было легче не думать о его пустоте.
У первой развилки остановился, съел свою половину хлеба. Медленно, стараясь не проглотить сразу.
Потом вытер руки о штаны и пошёл дальше.
Глава 10
За Приютом начинался участок старых домов. Между ними высились мусорные холмы, в которых вода промывала глубокие борозды. Я держался открытых мест. Возле стен было проще спрятаться, но там же проще было кого-нибудь поджидать.
Одну улицу перекрыл обвал. Пришлось свернуть между перевёрнутым контейнером и грудой бетонных плит.
Завал тихо потрескивал. Внутри гнила древесина, оседал пластик, образовывались пустоты. Я проверял ногой каждый сомнительный участок. Если провалишься, никто не станет разбирать над тобой тонны мусора.
Впереди зашуршало.
Я остановился. Дождь звенел по спутанным антеннам справа. За контейнером ничего не было видно.
Можно было повернуть назад. Я уже перенёс вес на другую ногу, когда сзади скрипнул металл.
На расширении прохода меня ждали четверо.
Первый стоял почти вплотную, за выступом контейнера. В руках двустволка. Второй держался чуть дальше с обрезом. У третьего был длинный нож, у четвёртого — кусок арматуры с тряпичной обмоткой на конце.
Назад быстро не выбраться. Я только что сам протискивался между плитами.
— Рюкзак, — сказал первый.
Он не поднял ружьё к плечу. Стволы смотрели мне в живот, и этого было достаточно.
Я опустил глаза на его руки.
В рюкзаке не было почти ничего, ради чего стоило умирать. Но здесь иногда убивали и после того, как получали своё. Смотреть на их лица и решать, как поступят эти, было страшнее, чем двигаться.
Я снял одну лямку.
Первый протянул руку к рюкзаку. Я толкнул его на стволы и шагнул вплотную, прижимая ружьё к стенке контейнера.
Грохнуло.
Железо ударило по ушам, что-то обожгло щёку. Я не понял, попали в меня или нет. Ударил локтем, навалился плечом. Ноги у него разъехались, двустволка ушла вниз, в грязь.
Второй дёрнул обрез вверх, но первый мешал ему выстрелить. Я врезался в обоих, схватил руку с оружием. Мы ударились о бетонный выступ. Кто-то закричал. Обрез выпал.
Нож я увидел слишком поздно.
Развернулся, подставив рюкзак. Лезвие распороло боковой карман, скользнуло по куртке. Я толкнул нападавшего, попал ему кулаком куда-то в лицо. Он споткнулся о первого и упал.
Я потянулся за ПМ.
Арматура ударила в рёбра.
Дыхание оборвалось. Я согнулся, прижал локоть к боку. Второй удар пришёлся по плечу; пальцы онемели, так и не дотянувшись до рукояти.
Я попытался уйти за контейнер.
Следующий удар сбил меня на колени. Ладони скользнули в грязи, рот наполнился водой и ржавым привкусом.
Встать не получалось.
Я видел ботинки. Обрез лежал в луже, чуть дальше — мой рюкзак. Тот, кому я прижал руку к бетону, сидел, держась за запястье. Ножник лежал лицом вниз. Первый кашлял и пытался найти своё ружьё.
Четвёртый ещё стоял.
Он перехватил арматуру поудобнее. На лице у него была улыбка. Не злая даже — довольная, как у человека, которому наконец досталось занятие по душе.
Я упёрся коленом в землю, попробовал подняться. Бок отозвался такой болью, что перед глазами потемнело.
Человек с арматурой шагнул ко мне.
Глава 11
Гончая пришла сбоку.
Я заметил движение у самой земли, потом услышал короткий крик. Человек со сломанной рукой опрокинулся на спину. Зверь стоял над ним, прижав лапами к грязи.
Улыбка с лица арматурщика исчезла.
Гончая дёрнула головой. Крик захлебнулся. Кровь брызнула на мокрый мех и сразу потекла в лужу.
Я застыл, упираясь ладонью в землю. Знал, что нужно уходить, и не мог отвести глаза.
Первый мародёр нашёл двустволку. Стволы дрожали, когда он поднимал их.
Гончая услышала его раньше, чем я.
Она оторвалась от тела. Уши дёрнулись, голова повернулась. Мужчина выстрелил. Дробь выбила крошку из стены. Второй выстрел попал, тварь повело в сторону, но она успела прыгнуть.
Ружьё исчезло под ними. Мужчина закричал.
Арматурщик бросился к узкому проходу. Туда, откуда вышел я.
Я больше не ждал.
Подхватил свой рюкзак, схватил обрез. Рядом лежал ещё один мешок, туго набитый, с крепкой лямкой. Я закинул и его на плечо. Сам не знаю зачем. Наверное, привычка оказалась быстрее страха.
Поднялся.
Бок будто проткнули насквозь. Я сделал шаг, второй, заставил себя побежать.
За контейнером ударило что-то тяжёлое. Арматурщик закричал — уже дальше. Значит, первая гончая была не одна.
Они почти всегда ходили стаей.
На охоте стая двигалась тихо. Одни заходили спереди, другие перекрывали выходы. Не знаю, учились они этому или просто рождались такими. Однажды я видел, как гончие несколько минут не трогали человека, забравшегося на машину. Ждали, пока он сам спустится с другой стороны. Там уже лежали ещё две.
Я не знал, сколько их сейчас.
Бежал между контейнерами, цеплялся рюкзаком за торчащее железо, перелезал через низкие завалы. В узком месте пришлось повернуться боком. Рёбра обожгло болью, но я протиснулся и продолжил бег.
Позади шлёпнули лапы.
Я не обернулся. Если смотреть назад, легче не заметить, куда ставишь ногу.
Мешок мародёров бил по спине. Обрез тянул руку вниз. Всё хотелось бросить, но пальцы не разжимались. Я уже думал о пайках, которые могли лежать внутри, и ненавидел себя за это.
Между бетонными плитами впереди оставался узкий проход. Я нырнул в него, задел плечом край. По металлу заскребли когти.
На миг стало тише.
Я сделал ещё несколько шагов и понял, что слышу дыхание.
Не своё. Своё срывалось на хрип, рвалось при каждом вдохе. Это было глубже, ровнее. Приближалось.
Я ускорился, хотя уже не чувствовал, откуда взять силы. Под ногой провернулся обломок, я удержался за трубу и побежал дальше.
Дыхание осталось за спиной.
Я не хотел видеть расстояние между нами.
Стиснул зубы и полез вверх по завалу.
Глава 12
На завале я потерял опору. Ботинок скользнул, мусор посыпался вниз. Пришлось вцепиться в край железного листа и подтянуться на руках.
За спиной шумно втянули воздух.
Я сорвал с плеча чужой мешок. Он покатился вниз, зацепил обрез, вырвал его из пальцев. Я даже не попытался удержать.
Свой рюкзак сбросил следом.
Стало легче. Ненамного, но теперь хотя бы можно было протиснуться между двумя плитами. Я втиснулся боком, втянул живот и вывалился в тесную пустоту внутри завала.
Спиной упёрся в холодный металл.
Сначала слышал только сердце. В висках стучало так, что дождь куда-то исчез. Я открыл рот, пытаясь вдохнуть глубже, и согнулся от боли в боку.
В щель сунулась морда.
Я отшатнулся. Клыки щёлкнули, не дотянувшись. Гончая попыталась просунуть голову дальше, но застряла плечами. Из её пасти потекла слюна, смешанная с кровью.
Вторая тварь начала рыть сбоку.
Тут я вспомнил про ПМ.
Рука слушалась плохо. Пальцы зацепились за край куртки, не сразу нащупали рукоять. Я выдернул пистолет и выстрелил дважды.
В тесноте оглушило. Морду мотнуло, по металлу брызнуло тёмное. Гончая отпрянула, но через мгновение вернулась. Из пробитой щеки текло, один глаз закрылся. Другой смотрел прямо на меня.
Я отполз настолько, насколько позволял завал. Сантиметров на двадцать.
Лапа протиснулась в щель и заскребла по земле. Я подтянул ноги. Кусок пластика упал на ботинки, потом ещё один. Звери разбирали моё укрытие.
Меня трясло. Я сжимал пистолет обеими руками, но ствол всё равно ходил из стороны в сторону. Хотелось зажмуриться, исчезнуть из этого места, оказаться дома хотя бы на секунду.
Снаружи хрустнуло железо.
Я выстрелил ещё дважды, почти не видя цели. Морда исчезла. Лапа осталась и продолжала выгребать мусор.
Я видел клочья тёмной шерсти, серую кожу под ней, длинные жёлтые клыки. До этого гончие чаще казались мне силуэтами. Сейчас одна стояла так близко, что я различал трещины на её носу.
Она не собиралась уходить.
Сверху посыпалась ржавая крошка. Потом что-то натужно треснуло. Я вжался в стенку, закрыв голову предплечьем.
Завал осел.
Рывком, будто из него вытащили подпорку. Балка ушла вниз, потянула за собой железные листы. В щели мелькнула лапа и исчезла. Грохот заглушил звериный визг.
Меня ударило по колену, но не придавило. Пространство справа, наоборот, открылось. Между плитами появился выход.
Я полез туда прежде, чем понял, что делаю.
За куртку цеплялись острые края. Я рванулся, оставив на одном из них клочок ткани, выкатился в грязь. Внутри завала ещё скреблись.
Поднялся.
Ноги дрожали так, что первые шаги едва не кончились падением. Потом я опять бежал.
Впереди стоял высокий дом. Верхние этажи обвалились, в нижние можно было войти через пролом. Я видел лестницу — или думал, что видел. Сейчас этого хватало.
За спиной заскрежетал металл.
Я оглянулся. Из осевшего мусора выбиралась гончая. Встряхнулась, подняла морду. Другая уже лезла следом.
Они снова нашли меня.
Я влетел в пролом, оцарапав плечо, и метнулся налево. Лестничный марш сохранился. Не весь: посередине зияла дыра, но у стены оставалась полоса ступеней.
Я полез вверх.
На площадке внизу зацокали когти.
Развернулся, поднял пистолет. Первый выстрел ушёл в бетон. Второй попал: тварь дёрнулась и задержала следующую. Я отступил на ступеньку, выстрелил ещё. Ещё.
Затвор встал на задержку.
Запасные патроны остались в рюкзаке. Где-то там, под завалом или в луже. Здесь у меня был только пустой пистолет.
Я всё ещё держал его, когда добрался до верхнего пролёта. В потолке темнел люк. До края не хватало ступеньки — она обвалилась вместе с частью площадки.
Я ухватился левой рукой, правой не смог. Пистолет мешал.
Пальцы разжались сами. Металл звякнул где-то внизу.
Я подтянулся, ботинком заскрёб по стене. Сорвался, снова поймал край. Из горла вышел короткий звук, которого я за собой не знал.
Потом живот перевалился через проём. Я упал на крышу, ударившись рёбрами, и едва не потерял сознание.
Снизу уже показалась морда.
Я дёрнул крышку люка. Она ударила по зверю, перекосилась. Я навалился сверху. Что-то ткнулось с другой стороны, приподняло металл вместе со мной.
Возле проёма лежал ржавый уголок. Я подтянул его, заклинил под скобой. Люк снова вздрогнул, но на этот раз не открылся.
Я отполз и лёг на спину.
Дождь падал прямо в лицо. В груди хрипело. Каждая попытка вдохнуть до конца отзывалась болью.
Снизу ударили ещё раз.
Я закрыл глаза только на секунду.
Глава 13
Люк зазвенел, уголок скользнул по бетону.
Я открыл глаза.
Следующий удар был сильнее. Под крышкой хрипели, скреблись. Скоба пока держалась, но крепилась к ржавому железу, а не к моему желанию жить.
Пришлось вставать.
Крыша оказалась неровной, с проломами и лужами. В одном месте обвал открыл комнату этажом ниже. Спуститься туда можно было; выбраться потом — вряд ли. Внутри лестничной клетки меня ждали гончие.
Я пошёл вдоль края, придерживая бок.
За куском ограждения нашёл пожарный спуск. На миг решил, что всё-таки выбрался. Потом посмотрел вниз.
Остались только крепления и обломки боковин. Несколько перекладин висели ниже, но до них нельзя было дотянуться. Дальше шёл голый фасад.
Я отступил от края.
Люк грохнул снова. Над крышей на секунду показалась узкая полоска тьмы, потом крышка опустилась. Уголок пока не выскочил.
С противоположной стороны зацокало железо.
Другой пожарный марш выходил к низкой пристройке. Его я не заметил: верх закрывала стена рухнувшего этажа. Теперь из-за неё показалась гончая. Следом ещё две.
Я не мог понять, как они туда попали. Потом увидел, что нижняя часть лестницы примыкала к уцелевшему балкону. Звери нашли обход.
Первая остановилась на верхней площадке, повела носом.
Я прижался к обломку стены. Дальше отступать было некуда.
Лестница качнулась. На неё вылезли ещё две гончие. Под их весом из стены посыпался бетон.
Я услышал треск, увидел, как крепление вырвало наружу.
Марш рухнул вместе с площадкой.
Звери исчезли за краем. Удар внизу отдался по стене, вслед за ним пошёл звон рассыпающегося железа.
Я не сразу заставил себя подойти.
Под домом шевелились тёмные тела. Одна гончая пыталась подняться, но задние лапы не слушались. Другая дёргалась под лестницей.
Из руин к ним двигались люди.
Я сперва решил, что это новая группа беглецов. Потом разглядел оружие и то, как они идут. Двое держались впереди, остальные расходились по сторонам. Никто не бросался к упавшим зверям, никто не опускал ствол.
Охотники.
На них были выцветшие куртки, бронежилеты, самодельные накладки из металла. У некоторых — маски и очки. Автоматы, два дробовика. На ремнях висело больше снаряжения, чем я сумел бы унести.
Я слышал об этих отрядах. Поселения нанимали их, когда стая подходила слишком близко или начинали пропадать люди. Платили едой, патронами, топливом. Охотники приходили, делали работу и уходили. Иногда оставались, пока не получали всё обещанное.
Работа у них была опасная. В общинах рассказывали о людях, вступивших в отряд и за месяц расплатившихся со всеми долгами. О тех, кто не вернулся из первой вылазки, рассказывали реже.
Сейчас один из охотников поднял руку. Остальные остановились.
Прозвучал выстрел.
Гончая у стены перестала пытаться встать. Второй зверь дёрнулся под короткой очередью, обмяк. К самой большой твари подошёл человек с дробовиком, не выпуская её из прицела. Выстрелил. Подождал. Выстрелил ещё.
Я отступил от края, когда на улице раздался вой.
Стая была больше, чем я думал.
Из-за контейнера выскочили две гончие. Ещё несколько показались у дома напротив. Они шли на звук, заходя к охотникам с разных сторон.
Кто-то коротко крикнул команду. Люди развернулись.
Первую тварь встретили огнём. Она упала, но по инерции прокатилась почти до ближайшего стрелка. Другая перепрыгнула через неё и ударила в человека с дробовиком. Он успел выстрелить, однако зверь всё равно сбил его с ног.
Я видел, как напарник повернул ствол и не выстрелил — человек под гончей мешал. Вместо этого шагнул ближе, ударил прикладом. Зверь дёрнулся к нему. Тогда прозвучала очередь.
Слева опять закричали.
Я перебежал вдоль края, стараясь разглядеть происходящее, и чуть не наступил в пролом. Остановился. Руки сами вцепились в торчащую арматуру.
На улице гончие обходили стрелков, ныряли за укрытия, выскакивали из мест, на которые секунду назад никто не смотрел. Раненые продолжали ползти к людям. Один охотник пятился, удерживая оружие одной рукой; другая висела плетью.
Но и люди не рассыпались. К тем, кого оттеснили, подошли двое из переулка. Человек с дробовиком поднялся, снова упал на колено, выстрелил. На ближайшей крыше мелькнула ещё одна фигура с автоматом.
Их было больше, чем я увидел вначале.
Постепенно выстрелы стали реже. Охотники удержали пространство перед домом. Гончая, бросившаяся туда последней, легла у разбитой машины. Следующая остановилась, прижала уши и отступила за бетонный блок.
Остальные тоже начали отходить.
Не побежали сразу. Пятились, огрызались, делали короткие выпады. Одна хромала на трёх лапах, оставляя за собой тёмную полосу. Охотник вскинул автомат, но зверь успел скрыться.
Последний выстрел прозвучал уже после того, как стая ушла. Добивали кого-то под стеной.
Люк за моей спиной больше не дрожал.
Я прислушался. Из лестничной клетки донеслись шаги и приглушённые голоса.
Глава 14
Я отступил от люка.
Уголок с той стороны поддели, крышка приподнялась. Показалась рука, потом лицо в мокром капюшоне. Мужчина посмотрел на меня и махнул остальным.
— Живой. Тут.
Оружие он держал так, что мог поднять его одним движением. Я не стал проверять, насколько быстро.
— Стая загнала? — спросил он.
Я кивнул.
— Пошли. Расскажешь. И покормим.
От последнего слова свело живот.
Я стоял, не двигаясь. Мужчина подождал, потом отступил от люка, освобождая дорогу.
— Тут уже чисто. Осторожно, ступеньки нет.
Я спустился следом.
На верхней площадке лежала гончая. Ещё одна — ниже, поперёк марша. Я переступил через лапу, стараясь не смотреть на пробитую морду. Значит, пока я ползал по крыше, часть охотников вошла в дом. Теперь было ясно, почему звери перестали биться в люк.
У меня звенело в ушах. Выстрелы внутри здания я помнил как глухие толчки, не связывал с людьми. Тогда всё, что происходило ниже крышки, казалось продолжением погони.
Возле выхода мужчина придержал меня за локоть. Я едва не упал на последней ступени.
— Крепко тебя.
— До них ещё люди были.
Он посмотрел на порванную куртку, больше ничего не спросил.
На улице я понял, какую часть боя не видел.
Трупы гончих лежали у машин, возле стен, между обломками лестницы. По грязи тянулись следы тех, кто пытался уйти. Охотники собирали магазины, проверяли снаряжение. Несколько человек стояли по краям площадки, глядя в руины.
Живых я насчитал около шестнадцати. Четверо лежали отдельно.
С них снимали оружие, разгрузки, целую обувь. Я смотрел, как один человек расстёгивает куртку на мёртвом, а другой держит её, чтобы не уронить в грязь.
Ничего необычного. В общине делали бы то же самое. Здесь не хватало вещей, которые могли пригодиться живым.
И всё же отвернуться хотелось.
— Слишком большая стая, — сказал мой сопровождающий. — Почти все общины скинулись на зачистку. Иначе она бы их по одной обошла.
Я посмотрел на четверых.
— Много осталось?
— Осталось. Потому и поговорим.
Я знал, что охотники бывают разными. Одни брали плату и выполняли работу. Другие заодно забирали то, что плохо лежало. О каких-то отрядах говорили, что после отказа платить у поселения вдруг оказывались открыты ворота.
Проверить слухи я не мог. Достаточно было знать, что люди в них верят и платят, даже когда отдавать почти нечего.
Этот мужчина пока не сделал мне ничего плохого. Это тоже стоило помнить.
Он подвёл меня к молодому парню с сигаретой.
— Виталя, присмотри. Потом к Сергею.
Парень кивнул, стряхнул пепел.
— Не боись. Дядя Серёжа нормальный мужик. Сыт, одет, да ещё и при сигарках — видишь, как мне повезло.
Я прислонился к стене.
— Ага.
Виталя оглядел меня с головы до ног.
— Меня Виталя зовут.
— Степан.
Он протянул руку. Я пожал левой, пояснять не стал. Правая ещё плохо чувствовала пальцы.
— Ты как со стрельбой?
— Когда дают целиться — неплохо.
Он усмехнулся.
— Бегаешь-то хорошо. Наши справа всё видели. Как тот спринтер, ну, ты понял.
— Понял.
Смеяться не хотелось. Я смотрел, как с четвёртого тела снимают ботинки.
Теперь причина их интереса казалась понятнее. Нужна информация о стае. Возможно, о дорогах и поселениях. А ещё им требовались люди вместо тех, кто уже лежал в грязи.
В охотники шли ради еды и оружия. Ради того, чтобы тебя боялись, а не смотрели на твой рюкзак, прикидывая, стоит ли убивать. Долго там не жили, но голодать тоже приходилось реже.
Я подумал о пустом чане в Приюте.
— Пошли, — сказал Виталя. — Собираемся. На стоянке поговоришь с Сергеем.
— Я хотел бы сначала…
Он показал подбородком на руины, куда ушли гончие.
— Один пойдёшь?
Я не пошёл.
Отряд собрался быстро. Впереди двинулись разведчики, затем основная группа, сзади остались двое замыкающих. Я держался рядом с Виталей. Под прицелом меня не вели, но выпускать из виду тоже не собирались.
Шли по Городскому району. Здесь мусора было меньше, зато дома создавали целый лабиринт. Пустые окна, проломы, проходы, которые с улицы казались сквозными, а заканчивались стеной. В одиночку я избегал этих мест.
Дождь усиливался. Вода уже не успевала уходить в трещины асфальта. Несколько раз пришлось обходить глубокие лужи. У меня дрожали ноги, каждый шаг тянул бок. Я старался не отставать.
Для стоянки выбрали трёхэтажный дом с крепкими стенами и несколькими выходами. Разведчики вошли первыми. Мы ждали, прижавшись к соседнему зданию, пока из окна не показалась рука.
Внутри люди сразу разошлись. Одни проверяли этажи, другие занимались входами. У двери закрепили проволоку с подвешенными банками: если кто-то заденет в темноте, будет слышно. Потом выставили посты.
На третьем этаже, возле пролома в крыше, сложили маленький костёр. Доски нашли под уцелевшим перекрытием. Дым тянуло наружу, и всё равно кто-то всё время смотрел в окно — проверял, не слишком ли заметно.
Я сел у стены. Виталя сунул мне жестяную кружку. В горячей воде плавали кусочки сушёного мяса и что-то мучнистое.
Я обхватил кружку обеими руками.
Возле огня уже ели. Один охотник передал другому флягу.
— За такое можно и бахнуть. Жаль, четверо не чокнутся.
— Пашка бы опять бурчал, — отозвались из темноты. — За копейки отправили, жрать нечего, гончие бегают быстрее.
— Последний вопрос сам решился, — сказал Виталя.
Кто-то коротко засмеялся. Потом человек с флягой поставил её рядом с собой и долго смотрел в огонь.
Разговор перешёл на еду, затем на тварей, которые, по чьим-то словам, не трогали мертвецов в одном из кварталов.
— Может, выбирают, кого жрать, — предположил охотник, развешивая у костра носки.
— Тогда Жеке бояться нечего. Три дня воняет — ни одна не подойдёт.
Снова посмеялись. Я доел мясо, выпил остаток воды. Только после этого заметил, что держу пустую кружку у рта.
В помещение вошёл Сергей.
Он окинул всех взглядом и указал на троих.
— Первый этаж. Смена.
Те поднялись, взяли оружие, вышли. Сергей подошёл ко мне.
— Сергей.
— Степан.
Он посмотрел на мою руку, не стал протягивать свою.
— Ешь, отдыхай. Видели, как ты бежал.
Я поставил кружку на пол.
— Потом поговорим, — сказал он. — Захочешь — останешься с нами. Нет — пойдёшь своей дорогой.
Я кивнул.
Глава 15
Сергей вернулся, когда костёр почти прогорел. Принёс вторую кружку и положил возле меня свёрток с бинтами.
— Куртку снимай.
Я попробовал. На половине движения перестал дышать.
Он позвал женщину, сидевшую у окна. Та подошла, помогла вытащить руку из рукава и отогнула рубаху. Некоторое время смотрела на мой бок.
— Ушиб точно есть. Что ещё — здесь не выясним. Кровью не кашляешь?
— Пока нет.
— Если начнёшь, сразу скажешь.
Она осторожно ощупала плечо. Я зашипел.
— Пальцы двигаются?
Я показал.
— Уже неплохо. Бегать больше не надо.
Виталя хмыкнул возле огня. Женщина посмотрела на него, и он занялся своей кружкой.
Мне промыли ссадину на щеке, дали чистую тряпку и какую-то таблетку. Я сначала посмотрел на неё, потом на женщину.
— От боли. Не от счастья.
Я проглотил.
Сергей сел напротив. Разложил на полу кусок клеёнки. На нём были нарисованы улицы, несколько общин и пустые места между ними. Знакомые кварталы выглядели иначе: я запоминал их по дверям и завалам, а здесь они были линиями.
— Покажи, откуда шёл.
Я указал Свалку. Провёл пальцем до места, где видел группу беглецов.
— Сколько?
— Около пятнадцати.
— Выжившие?
Я покачал головой.
Сергей сделал пометку. Попросил показать засаду. Я долго соотносил на карте контейнеры и дома, потом нашёл нужный поворот.
— Здесь меня взяли четверо. Потом пришла гончая. Я побежал туда.
На месте крыши Сергей поставил точку.
— Эту часть видели. А сюда они давно ходят?
Я пожал плечами.
— Дня три назад на старом перекрёстке было тихо. Дальше не знаю.
Он не стал вытягивать из меня уверенный ответ. Записал и это.
Некоторое время мы молчали. В комнате кто-то уже спал, положив голову на рюкзак. Кто-то сидел, придерживая повязку на предплечье. У окна меняли пост.
— Мне нужен человек, который знает эти проходы, — сказал Сергей. — Не на словах. Чтобы пройти мог.
— У тебя своих хватает.
Он посмотрел на свёрток, оставленный женщиной.
— Утром хватало больше.
Я опустил глаза.
— Стрелять придётся?
— Здесь всем приходится. Но сперва будешь ходить со мной, смотреть, таскать. Если начнёшь геройствовать, выгоню раньше, чем гончие съедят.
— А если просто упаду?
— Поднимем. Если сможем.
Этот ответ мне понравился меньше, чем обещание спасать всегда. Поэтому я ему почти поверил.
Сергей объяснил, что еда и расходные вещи идут из общего. За выполненную работу — доля. За потерянное по глупости снаряжение вычитают. Уйти можно после расчёта, бросать пост нельзя. Ничего похожего на счастливый билет Виталиных разговоров.
— Подумай до утра.
Он потянулся свернуть карту. Я задержал край.
Тонкая линия пересекала квартал южнее нашей стоянки. Старый технический ров. На рисунке он выглядел безобидно.
— Сюда стая ушла?
Сергей посмотрел туда, куда я показывал.
— Часть. Другие на восток. Завтра проверим.
Я вспомнил воду под мостиком, пустой чан, Лизины пальцы возле свечи.
— Там люди.
— Где именно?
Я убрал руку.
Сергей не повторил вопрос сразу. Посидел, глядя на клеёнку.
— Если скрывать будешь, стае от этого труднее не станет.
— А вам легче.
Он поднял глаза.
Я ожидал, что сейчас разговор кончится. Или станет совсем другим. Сергей только отодвинул кружку ногой.
— Верно. Что за люди?
— Дети. Несколько взрослых. Приют. Платить вам нечем.
Виталя перестал возиться у костра.
— Сколько детей?
— Не считал.
От этого стало стыдно. Я знал, где кто спит, кому отдать сухари, кто любит шоколад. А сколько их всего — не знал.
Сергей положил ладонь на карту.
— До них можно дойти этой стороной?
— Можно. Пока ров не залило.
— А потом?
Я не ответил.
Он потёр переносицу.
— Отряд туда вести не буду. У нас раненые и остаток заказа. Могу дать двоих. До следующего вечера. Помогут вывести, если есть куда. Кормить весь твой Приют нам нечем.
— Есть община верующих. Пастор меня знает.
— Он согласен?
— Ещё нет.
— Значит, сначала к нему.
Я смотрел на карту. От стоянки до пастора, потом к Приюту. Даже здоровым я бы устал. Сейчас хотелось лечь прямо на эти нарисованные улицы.
— За что? — спросил я.
Сергей ответил не сразу.
— Месяц работаешь за содержание. Без доли. Двое наших теряют день, патроны тоже не из воздуха берутся. На вылазке держишься рядом, приказ понимаешь с первого раза. Потом расчёт.
— Детей не трогаете. Никого в отряд не забираете.
— Мне больных детей в разведку не надо.
— Я сказал.
Он кивнул.
Я попросил бумагу. Нашлась оборотная сторона чьего-то старого списка. Написали имена, срок, двоих сопровождающих. Я отдельно добавил про Приют. Рука дрожала, буквы ползли вверх.
Сергей прочитал, заставил меня переписать условия на нижней половине листа и расписался под обоими текстами. Я тоже поставил две подписи. После этого он разорвал лист и протянул мне мой экземпляр.
— Учись записывать сразу в двух экземплярах, — сказал он. — Бумага дешевле ссоры.
Когда он ушёл, Виталя сел рядом.
— Дорого продался.
— Дёшево.
Он хмыкнул.
— Тоже верно.
Я подложил под голову свёрнутую куртку. Боль стала тише, но не исчезла. При каждом движении напоминала, где я нахожусь.
Спать не получалось. Я думал, согласится ли пастор, дойдём ли до мостика и что скажу Лизе, если опоздаю.
О девочке в цветочном платье старался не думать.
Глава 16
До рассвета нас разбудили.
Рассветом здесь называли время, когда окна начинали различаться на фоне стен. Солнца для этого не требовалось.
Дождь шёл сильнее. Вода лилась с крыши широкой полосой. Перед выходом женщина ещё раз посмотрела мой бок, заставила поднять руки.
— Не делай вид, что не болит. Нам потом тебя нести.
Виталя выдал мне чужую куртку. На левом рукаве темнела аккуратно зашитая дыра.
— С того, что у стены лежал? — спросил я.
— Тебе имя назвать?
Я надел куртку.
Со мной шли Виталя и молчаливый охотник с дробовиком. Его звали Фёдор. Одно ухо у него было обморожено ещё в прежней жизни — Виталя успел сообщить это за завтраком, хотя сам Фёдор ничего не рассказывал.
Пистолета мне не дали. Сергей выслушал, где я оставил свой, и сказал:
— Сегодня твоя работа — дорогу показывать. С ножом справишься.
Он выдал пакет еды на день и велел сохранить обёртку для записей. Потом мы вышли.
Я шёл медленнее, чем привык. Пытался ускориться, но Фёдор каждый раз тихо говорил:
— Ровнее.
Вскоре я понял, что он смотрит не на меня. Проверяет окна, повороты, пространство за спиной. Моя спешка мешала ему делать это вовремя.
У развилки я показал короткую дорогу. Фёдор остановился, присел возле грязи. Под слоем воды ещё угадывался след лапы.
— Давно? — спросил Виталя.
— После того дождя, до этого.
Я посмотрел на воду. Для меня всё было одним дождём. Фёдор заметил взгляд.
— Край не размыло. Был бы вчерашний — не увидели бы.
Мы пошли в обход.
К арке верующих добрались, когда в животе снова стало пусто. Надпись потемнела от воды. Под ней стоял человек с длинной палкой. Я раньше не видел здесь охраны.
Охотников он заметил сразу и перегородил проход.
— Оружие сюда нельзя.
Виталя посмотрел на его палку.
— А это для красоты?
— Мне нужен пастор, — сказал я.
Человек узнал меня. Помедлил, отступил на шаг, но остальных не пропустил.
— Ты проходи. Они подождут.
Фёдор кивнул. Встал сбоку от арки так, чтобы видеть улицу. Виталя присел под навесом, достал сигарету и передумал прикуривать.
Пастор оказался в маленькой комнате за общим залом. На столе лежали раскрытая книга, огарок свечи и три картофелины. Он прикрыл книгу, когда я вошёл.
— Всё-таки пришёл на завтрак?
— Сколько людей ты можешь взять?
Он посмотрел на мою куртку.
— Ты теперь с охотниками?
— Пока на месяц.
— Что случилось?
Я рассказал о стае, о воде, о Приюте. Без порядка, возвращаясь к одному и тому же. Пастор не перебивал. В какой-то момент пододвинул табурет, и я только тогда заметил, что стою, держась за край стола.
— Сколько их? — спросил он.
— Около тридцати. Может, больше.
Он посмотрел на три картофелины.
— Еды мало.
— Я буду приносить.
— Ты уже приносишь.
Я не нашёл, что ответить. Обещать найти ещё было легко, пока на тебя не смотрели так спокойно.
Пастор встал, открыл дверь. Позвал женщину с завязанными косынкой волосами.
— Освободите дальний зал. Сухие доски туда. Всё, что можно постелить.
— Там молятся.
— Сегодня будут спать.
Она перевела взгляд на меня.
— Сколько?
— Готовь на тридцать. Потом пересчитаем.
Женщина ушла. Пастор долго стоял у двери, прислушиваясь к её шагам.
— Они не наши, — сказал кто-то в коридоре.
Он не ответил. Закрыл дверь и повернулся ко мне.
— Приводи. Дам двоих помочь. Но потом нужно решать с едой. Всерьёз, Степан. Не по пакету сухарей.
Я кивнул.
— Спасибо.
— Сначала приведи.
К нам присоединились худой мужчина с верёвкой и та самая женщина. Её звали Тамара. Она несла пустой мешок, несколько одеял и всё время смотрела на небо, словно могла прочитать там запас оставшегося времени.
На обратном пути я впервые заметил, сколько мусора несёт вода. Раньше смотрел, куда поставить ноги. Теперь видел, как от завалов отрываются куски ткани, как поток подмывает картон, как дрожит железный лист над пустотой.
Ник встретил нас перед последним складом.
Увидел оружие и поднял свой нож. Тот, что остался у него после подарка мне. Лезвие было коротким.
— Спокойно, — сказал я.
Он посмотрел на куртку, на Фёдора, на Тамару с одеялами.
— Наконец-то догадался людей привести.
Внутри Приюта вода стояла между настилами. Дети сидели на ящиках, поджав ноги. У дальней стены Костя удерживал балку, пока Алина подкладывала под неё кирпичи.
Лиза сидела возле очага. Свечи не было. Она держала на коленях маленькую девочку, укрыв обеих одним одеялом.
— Я же говорила, — сказала она.
Я присел перед ней.
— Уходим.
— Куда?
— К пастору. Он согласен.
Она посмотрела на Тамару и начала поднимать девочку.
Без вопросов. Именно от этого мне стало по-настоящему страшно.
— Сначала считаем, — сказал Фёдор.
Он прошёл вдоль лежанок. Я пошёл за ним, заглядывая за занавески. Двое спали, один притворялся. Тамара взяла его за плечо и подняла вместе с одеялом.
Двадцать три ребёнка. Семеро взрослых, включая Лизу.
Теперь я знал.
— У кого что своё — по одному мешку, — сказал Ник. — Что не унесёте сами, оставляйте.
Костя отпустил балку, убедился, что подпорка держит.
— Мы и так ничего не имеем.
Ник оглядел комнату.
— Вот это и оставляйте.
Алина начала сворачивать детские вещи. Подошла ко мне, поправила сползшую лямку чужого мешка на моём плече.
— Что с рукой?
— Ничего хорошего.
Она посмотрела на мой бок. Не стала спрашивать при детях.
Снаружи громко стукнуло. По полу пошла рябь, у порога всплыла пустая банка.
— Быстрее, — сказал Фёдор.
Глава 17
Собираться оказалось труднее, чем я думал.
Один мальчик не мог найти ботинок. Девочка отказывалась идти без своего ящика, в котором лежали три сломанные куклы. Мужчина у дальней перегородки убеждал Тамару, что останется: места больше нигде не будет, а дождь когда-нибудь ослабеет.
Лиза передала ребёнка Алине и подошла к нему.
— Василий, бери одеяло.
— Я не пойду к этим.
— Тогда понесёшь одеяло до входа. Дальше решишь.
Он посмотрел на воду и взял одеяло.
Ботинок нашёлся под настилом. Ящик пришлось оставить. Девочка долго смотрела на него, пока Костя не выбрал одну куклу и не сунул ей за пазуху.
— Всех не унесём. Эту береги.
Она перестала плакать. От этого лучше не стало.
Фёдор осмотрел дорогу. Вернулся, показал Витале на склад.
— Через двор не надо. Стена пошла.
Мы вывели детей по одному через узкий проход. Тамара принимала их с другой стороны. Мужчина с верёвкой, которого звали Павлом, связывал мешки так, чтобы можно было перебросить через плечо и освободить руки.
Я пытался поднять большой свёрток. Алина молча забрала его у меня.
— Маленьких за руки держи.
Спорить было бы глупо. Я взял за руки двоих мальчиков и пошёл за ней.
Самый младший, Антошка, всё время отставал. Не жаловался, просто делал короткие шаги и смотрел на свои ноги. Через несколько минут Фёдор остановился, посадил его к себе на плечи. Автомат передал Витале, оставив дробовик на ремне.
Ров гудел.
Я услышал его ещё внутри склада. У выхода пахло свежеразмытой землёй. Вода поднялась почти до нижних креплений мостика; там, где утром торчала труба, теперь крутились тряпки.
Ник присел у опоры. Снял перчатку, сунул пальцы между досками.
— Долго не простоит.
Фёдор посмотрел вниз, потом на другой берег.
— Нам долго не надо. Начинаем.
Павел перешёл первым, держась за трос. С той стороны закрепил верёвку выше старого поручня. Получились две линии, между которыми ещё можно было пройти, не слишком отклоняясь.
Детей пустили по одному. Впереди Алина, сзади Тамара. Я стоял у начала, держал локти, подавал руки. Те, кто был постарше, двигались сами. Маленьких Фёдор переносил. После третьего раза его дыхание стало слышно даже за водой.
Я считал.
Десять. Одиннадцать.
Мальчик в большой куртке замер посередине. Не отпускал трос и не переставлял ноги. Костя уже открыл рот, собираясь прикрикнуть, но Алина вернулась к нему.
— На меня смотри. Ещё два шага.
Шагов было больше двух. Она повторяла это, пока они не добрались до опоры.
Я опять начал считать с последнего, в котором был уверен.
Двадцать. Двадцать один.
Лиза шла предпоследней из тех, кому нужна была помощь. Под ногами прогибались доски. Она смотрела прямо перед собой, держалась за Павла и ни разу не оглянулась.
Потом перешёл Василий со своим одеялом.
Я отдал Алине последнего ребёнка.
Двадцать три.
Ник прошёл следом, показал Косте на нижнюю подпорку.
— Когда все окажутся там, вытянем настил. Пусть не идут за нами.
— Кто?
— Кто угодно.
Виталя стоял у входа в склад. Не курил, не разговаривал. Я вдруг понял, что с самого утра он ни разу не пошутил о том, как я бегаю.
Фёдор махнул ему. Тот начал отходить.
На нашей стороне оставались только мы трое.
И тогда вспыхнуло.
Я закрыл глаза рукой. Ещё не опустил её, а уже знал, что увижу.
На площадке перед складом стоял мальчик. В тонкой футболке, босой, с пластмассовым пультом в руке. На футболке был зелёный динозавр.
Он посмотрел на пульт. Нажал кнопку. Потом посмотрел на нас.
У меня всё внутри сжалось так же, как возле тех контейнеров.
До мостика было несколько шагов. Можно было успеть. За моей спиной стояли вооружённые люди; впереди ждал берег, на котором уже не осталось никого, кого я знал хуже этого мальчика.
Я повернулся к нему.
Виталя заметил движение.
— Стой!
Я не остановился.
Бежать не получалось. Я шёл быстро, задыхаясь от боли, и только потом увидел, почему он крикнул.
За дальним проломом двигалась гончая.
Фёдор выстрелил. Зверь исчез за обломками. Ребёнок упал на корточки, прикрыл голову пультом.
— Ко мне, — сказал я.
Он не поднялся.
Я присел рядом. Взял за плечо. Он дёрнулся от меня, и я удержал его слишком крепко.
— Прости. Вставай. Сейчас.
Из пролома донёсся скрежет. Виталя выстрелил ещё раз. Потом рядом со мной оказался Фёдор, развернувшись к складу спиной.
— Забирай.
Мальчик всё ещё держал пульт. Я подхватил его, прижал к здоровому боку. Он оказался тяжелее, чем выглядел. Подняться удалось только со второй попытки.
На каждом шаге хотелось опустить его обратно.
Я дошёл до мостика. Под подошвой хлюпнула вода. Алина стояла на другом конце и протягивала руки.
Я не помню, как прошёл первые доски. Помню мальчишечьи пальцы у себя на шее. Помню, как накренился настил и Костя навалился на верёвку. Помню, как сказал ребёнку:
— Не смотри вниз.
Сам всё время смотрел.
Алина приняла его. Я уцепился за край опоры и перевалился на мокрый бетон.
Виталя перешёл последним. На середине остановился, развернулся, выстрелил. Доски за его спиной ударило водой. Он не побежал — сделал оставшиеся шаги, как велел Фёдор, и только на земле выругался.
Ник и Костя потянули настил. Тот не поддавался. Фёдор помог, уперевшись ногой в блок. Железо скрипнуло, край досок ушёл в поток. Их тут же развернуло и ударило о стенку рва.
Балка осталась, но перейти по ней быстро уже было нельзя.
На другом берегу показалась морда. Фёдор поднял оружие. Тварь отступила за склад.
— Уходим, — сказал он.
Я поднялся на колени. Мальчик смотрел на меня поверх Алининого плеча.
— Где мама?
Я не ответил.
Глава 18
Мальчика звали Миша.
Это мы узнали уже по дороге. Маму звали Катя, папа был на работе, а пульт он взял, потому что сломался телевизор. Он рассказывал об этом Алине, пока она несла его через завалы. Потом спросил, далеко ли до дома.
Алина сказала:
— Сейчас дойдём до сухого места.
Дальше ничего не обещала.
Я шёл сзади. Фёдор велел держаться перед ним и не останавливаться без предупреждения. Виталя двигался по другую сторону колонны. Каждый раз, когда дети начинали сбиваться в кучу, он тихо просил разойтись.
— Ящики вы что ли? Друг на друга лезете.
Одна девочка посмотрела на него и засмеялась. Он удивился больше неё.
По пути пришлось дважды менять дорогу. В первом проходе осел мусор, во втором Фёдор увидел что-то, чего не увидел я, и повёл нас через дом. Там мы долго передавали мешки через пролом. Лиза села на кирпичи и ждала очереди. Когда дошло до неё, поднялась без жалобы.
У арки пастора опять стоял человек с палкой.
— Столько? — сказал он.
Я хотел ответить, но воздуха не хватило. Тамара отодвинула палку и провела детей мимо него.
В дальнем зале уже лежали доски. Старые, разной длины, но над землёй. На них постелили брезент и несколько одеял. Когда мы вошли, две женщины ещё оттирали стену от плесени.
Дети садились, не снимая мешков. Кто-то сразу лёг. Девочка с куклой долго искала, где положить её так, чтобы никто не наступил.
Я остановился у входа.
Все были здесь. Семеро взрослых из Приюта, двадцать четыре ребёнка.
Я пересчитал ещё раз. Потом начал в третий, сбился и сел прямо на пол.
Костя забрал у меня пустой мешок.
— Руку дай.
Он помог подняться, довёл до стены. Я сел там, прислонив голову к кирпичу.
Пастор появился с котлом. За ним шла Тамара с мисками. В котле плавали кусочки картошки, крупа, немного жира.
Три картофелины со стола я узнал по размеру. Одну, с глубокой выемкой, разрезали неудачно; тёмная часть осталась на краю.
— Сначала детям, — сказал пастор.
У входа заворчали. Я не разобрал слов, но смысл был понятен.
Один мужчина шагнул к котлу.
— У нас свои голодные.
Пастор держал половник над миской.
— Будут есть из того же котла.
— Который мы наполняем.
— Который мы наполняем, — повторил пастор.
На лице мужчины что-то изменилось. Он посмотрел на детей, потом на меня, развернулся и вышел.
Голодными здесь были не только наши. Мы принесли в общину тридцать один рот, несколько мокрых мешков и надежду, что это не слишком большая плата за пустой зал.
Мне хотелось лечь и больше ничего не решать.
Тамара поставила передо мной миску.
— Ешь.
— Я потом.
Она взяла меня за запястье, вложила ложку в ладонь.
— Потом работать будешь.
Я поел.
Фёдор и Виталя стояли у входа. Смотрели, как дети держат миски двумя руками, наклоняются к горячему. Лиза усадила Мишу рядом с собой. Он положил пульт ей на колени и попросил сохранить.
Виталя отвёл глаза.
— Мы пойдём, — сказал Фёдор. — До темноты надо успеть.
Я попытался встать.
— Ты остаёшься. До утра.
— Сергей сказал…
— Сергей сказал не нести тебя обратно, если можно дать долежать здесь.
Он положил на доску небольшой свёрток. Остаток нашего дневного пайка.
— Это вернёшь.
Я кивнул.
Виталя присел перед Мишей.
— Как тебя?
Мальчик ответил, не отрываясь от миски.
— А я Виталя. У тебя пульт серьёзный. Кнопки не нажимай без дела, вдруг опять куда-нибудь перенесёт.
Миша перестал жевать.
Алина посмотрела на охотника.
Виталя сжал губы.
— Шучу. Дурацкая шутка. Не слушай.
Он встал. Поправил ремень, вышел следом за Фёдором.
К вечеру у зала собрались жители общины. Кто-то принёс тряпки. Кто-то стоял и смотрел. Я лежал, не двигаясь, и пытался по голосам понять, чего от нас хотят.
Тот мужчина из коридора вернулся. С ним было ещё двое.
— Поговорить надо, — сказал он.
Пастор вышел к ним. Они отошли, но негромкий разговор всё равно доносился через занавеску.
— Неделю. Потом куда хочешь.
— Куда?
— Это ты их привёл.
Я повернул голову к стене. На кирпичах темнели свежие полосы после мытья. Вода стекала вниз, собиралась у настила.
Алина села рядом.
— Приют стоял пять лет, — сказала она. — Ник столько помнит. Вода поднималась, потом уходила. Всегда уходила.
Я молчал.
— В этот раз другая. С химией. Видел, как доски побелели?
Я не видел. Смотрел на ноги детей, на трос, на гончую за проломом.
Алина достала из кармана пластмассовую крышку. По её краю шла белая полоса.
— Пока уходили, течением принесло. Вчера вода такой не была.
— Со Свалки?
— Может быть. Только Свалка с другой стороны. И там ров ниже.
Она положила крышку на доску.
Кто-то позвал её. Алина поднялась, подошла к детям. Я остался смотреть на белый ободок, пока от него не начали слезиться глаза.
Потом убрал крышку подальше.
Поздно вечером в проходе опять послышались голоса. На этот раз пастор говорил тише, и я разобрал только одно:
— Еду найдём.
Я уже знал, как легко произнести эти слова.
Глава 19
Утром я не смог сесть.
Попробовал опереться на руку, повернулся и замер. Боль стала тупее, но заняла больше места. Казалось, ночью кто-то разобрал меня и собрал неправильно.
Лиза поставила рядом кружку.
— Лежи.
— Мне в отряд.
— Лежи в сторону отряда.
Она поправила одеяло и ушла к детям. Спорить с её спиной было неудобно.
Сергей пришёл сам. С ним была женщина, которая осматривала меня на стоянке. Марина — я наконец услышал имя. Она села рядом, задала те же вопросы, послушала, как я дышу, и сказала Сергею:
— Сегодня никуда.
Он посмотрел на меня.
— Послезавтра ещё раз посмотрим.
— Месяц сдвигается? — спросил я.
— Месяц начался вчера. Толку от тебя пока мало, но хотя бы не сбежал.
Он оглядел зал. На дальнем настиле дети пытались устроить игру с тем самым колесом. Катали его друг другу, ловили раньше, чем загремит.
— Здесь тесно.
— Знаю.
— На следующую неделю еды есть?
Я покачал головой.
— Поговорю с пастором, — сказал Сергей. — За зал и постой можем кое-что оставить. Отряд на два дня сюда переведу, пока добираем людей. Но это не решит всё.
Мне хотелось попросить ещё. Я не попросил. Он и так видел.
Три дня прошли медленно.
Я привык считать время по тому, сколько успел пройти. Здесь приходилось считать раздачи еды, смены мокрых тряпок под протечкой, приходы людей к пастору. Некоторые помогали. Другие просто проверяли, не заняли ли мы ещё какой-нибудь угол.
Миша больше не спрашивал про телевизор. Иногда садился у входа и ждал. Я знал, кого.
Костя не находил себе места. Помогал чинить настил, потом уходил, возвращался с гнутыми гвоздями и злился, что гвозди никто не благодарит. С Тамарой он ругался из-за воды. С человеком у арки — из-за палки. Со мной — потому что я лежал.
— Ты теперь у них ешь. Тут как будем?
— Придумаем.
— Слово хорошее.
Алина остановила его у выхода. Они о чём-то долго говорили. Я отвернулся, хотя всё равно не слышал.
На четвёртое утро Марина разрешила ходить с лёгким мешком. Оружие выдала сама: старый пистолет в потёртой кобуре, магазин отдельно.
— Сергею вернёшь. И не заставляй меня его обратно забирать вместе с пальцами.
Пистолет принадлежал одному из погибших. На внутренней стороне кобуры были выцарапаны буквы «П. К.». Я долго смотрел на них, пока Марина не сказала:
— Павел Климов. Не забудешь теперь.
Я застегнул кобуру.
Первый выход был коротким. Сергей повёл меня и Виталю на северную окраину Городского. Нужно было забрать оставленный запас, проверить два прохода и вернуться. Никакой охоты, если не считать той, которую могли устроить на нас.
Мне дали мешок с пустыми ёмкостями. Виталя нёс остальное. Он периодически пытался идти рядом, но Сергей отправлял его на несколько шагов вперёд.
— Смотреть будем или разговаривать?
— Можно одновременно.
— Тогда начни с первого.
У развалившегося магазина Сергей остановил меня.
— Куда дальше?
Я показал щель между домами.
— Почему?
— Короче. Справа завал.
Он ничего не сказал. Подождал.
Я присмотрелся. Под навесом темнели следы. Человеческие. Уходили в щель, обратно не выходили — во всяком случае, с этой стороны.
— Кто-то был, — сказал я.
— И?
— Может, дальше прошёл.
— Может.
Сергей обошёл угол, нашёл другое место. Мы потеряли минут десять. Я всё время ожидал, что нас кто-нибудь окликнет из той щели, и злился на себя за желание доказать, что ничего опасного там не было.
Запас лежал в старом электрощите на втором этаже. Две герметичные банки, пакет бинтов, запасная одежда. Сергей проверил пломбу из тонкой проволоки.
— Кто-нибудь трогал бы — увидели.
В одной банке оказалась крупа. Во второй — соль и сухие галеты. Он пересыпал часть в наши ёмкости, остальное оставил.
— Почему не всё? — спросил я.
— На обратной дороге может понадобиться пустой тайник. Не люблю пустые тайники.
Я вспомнил свои. Два из них находились недалеко от общины. Давно не проверял. Раньше эта мысль просто означала дополнительную работу. Теперь в ней было что-то ещё.
На улице Сергей протянул мне карту.
— Отметь, что сегодня видел.
Я нарисовал проход, следы, лестницу в магазине. Он зачеркнул большую кляксу, которой я обозначил опасное место.
— Здесь что?
— Не знаю.
— Так и пиши.
Вечером я переписал карту на чистый кусок упаковки. Слова «не проверено» заняли больше места, чем хотелось.
Алина сидела напротив, зашивая детский рукав.
— Дашь посмотреть?
Я подвинул бумагу.
Она нашла ров, бывший Приют, проход к арке. Потом поставила ногтем точку западнее.
— Здесь можно было пройти сухим подвалом. Мы за водой туда ходили.
— Было?
Она подумала.
— В последний раз месяц назад.
Я написал дату так точно, как мы могли её вспомнить. Не обвёл точку, не назвал путь безопасным.
Алина прочитала пометку и кивнула.
В тот вечер мы впервые говорили о дороге, по которой ещё не пришлось бежать.
Глава 20
В общину я вернулся с Виталей.
Сергей отпустил нас до полудня: забрать мои вещи, занести оружейнику сломанную деталь и узнать, есть ли у торговцев крупа. Виталя должен был не дать мне обменять выданный пистолет на мешок еды. Об этом он сообщил сам, с удовольствием.
Рик стоял у ворот.
Увидел мою куртку, охотника рядом, остановил взгляд на кобуре.
— Уже с ними?
— Пока.
— Живёшь быстро.
Он пропустил Виталю, потом придержал меня за рукав.
— К себе сначала не ходи. К мастеру зайди.
— Почему?
— Потому.
Слова звучали так же хмуро, как всегда. Только руку он убрал не сразу.
Внутри стало темнее. На площади горели две лампы вместо четырёх. У нагревателей сидело больше людей, сами нагреватели были выключены. На торговой стойке лежали патроны, тряпки и ни одной банки.
Виталя перестал улыбаться.
— Это у вас так встречают?
Я пошёл к оружейнику.
Мастер долго не отвечал на стук. Потом отодвинул лист и посмотрел поверх моего плеча.
— Вместе?
— Вместе.
Он впустил нас, закрыл вход. На столе лежало разобранное ружьё. Рядом стоял фонарь; лампа над столом не горела.
— Слышал, ты живой, — сказал он.
— А я рад, что ты не верил другому.
Мастер взял принесённую деталь. Повертел, положил.
— Комнату твою вскрыли.
Я посмотрел на него.
— Кто?
— Складские. По распоряжению Грача. Долги по общему содержанию, проверка пустующих мест, выбирай что нравится.
— У меня оплачено.
— Я им сказал.
Он потёр пальцем край стола.
— Толку.
Я пошёл к двери. Мастер поймал меня за локоть, ровно там, где ещё болело.
— Сначала послушай.
Грач был одним из глав общины. Я видел его несколько раз: высокий мужчина с узкими плечами, чистыми руками и голосом, который никогда не приходилось повышать. Его люди держали склады. В последнее время он отвечал ещё и за электричество.
— Выбросы уходят, — сказал мастер. — На нашей стороне пусто. Уже несколько дней. Работают на старых запасах, крупу придерживают. Сказали, теперь общее важнее частного.
— Поэтому моя кровать понадобилась?
— Поэтому всё понадобилось.
Виталя стоял у стены. Спросил:
— Оружие из комнаты взяли?
— Что нашли, то взяли.
— Нашего нет, — сказал я.
Виталя кивнул, будто это был единственный ответ, который ему сейчас требовался. Мне стало неприятно, но спорить было не о чем: он пришёл следить за имуществом отряда.
Мастер достал из-под стола пакет.
— Это успел забрать. Сказал, в ремонт отдали.
Внутри лежали несколько мелочей, запасная рубаха и старый блокнот, куда я записывал обмены. Самых ценных вещей не было.
Я пересчитал оставшееся.
— Спасибо.
— Не благодари пока.
До комнаты я всё-таки дошёл.
Замок сменили. На двери белела бумажка с номером. Под ней стояла чужая подпись. Я попробовал толкнуть — изнутри никто не ответил.
В коридоре показались двое складских. Одного я знал по раздаче пайков.
— Что нужно?
— Моя комната.
Он посмотрел на бумагу.
— Изъята за неучастие в общей работе.
— Платил я за неё.
— Теперь другие правила.
Виталя встал рядом со мной.
Складской увидел его знак на рукаве. Говорить стал вежливее, но не тише.
— Вещи на складе. По описи. Обращайтесь к главе.
— Покажи опись, — сказал я.
— Обращайтесь к главе.
Я смотрел на новые доски возле замка. Их прикрутили поверх старых, не сняв даже мою царапину от ножа. На этом месте я когда-то проверял лезвие.
Подумал, что мог бы сломать дверь.
Потом увидел, как Виталя чуть поворачивается, освобождая руку. Он ничего не сказал. Этого хватило, чтобы я отступил.
Грача на месте не оказалось. По крайней мере, так ответил его человек.
На площади Виталя спросил:
— Тайники есть?
Я посмотрел на него.
— Не спрашиваю где. Есть?
— Есть.
— Значит, не всё.
Он сказал это без утешения. Я был ему за это благодарен.
У ворот Рик стоял на прежнем месте. Увидел маленький пакет, ничего не спросил.
— Что с выбросами? — спросил я сам.
Он провёл ладонью по железной створке.
— Не там падает.
— Где?
Рик посмотрел в туннель, из которого мы вышли.
— Если бы знал, Степан.
Он отодвинул засов. Мы вышли под дождь.
От своей комнаты я унёс меньше, чем из некоторых мусорных куч. И всё равно пакет тянул руку так, что хотелось бросить.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
