Мир падающих звёзд XI. Владыка

Глава 1

Спал я, как убитый. Проснувшись и потянувшись, занялся одним из самых приятных дел в этом мире: изучением баланса.

Ну, что сказать. Никогда ещё цифры так не грели душу. Даже с учётом того, что я потратил на прокачку, на балансе образовались тысяча двести тридцать две родии. Если озвучить это любому из моих знакомых охотников, в обморок упадёт от изумления. При условии, что вообще поверит. Да и то сказать — я сам за гораздо меньшее количество несколько дней назад чуть богу душу не отдал, спасибо Бабе Яге, что вовремя подсуетилась. Надо бы к ней, кстати, заскочить, выразить благодарность от себя лично и от всего охотничьего племени.

А сейчас — смотрю на эту цифру и с одной стороны радуюсь, конечно, а с другой — прикидываю, что до Воеводы мне ещё плыть и плыть. Без малого девять тысяч родий надыбать надо. И количество это, даже с учётом банок, дожидающихся своей очереди в сарае, по степени достижимости кажется мало отличимым от «миллион».

Ну да ладно. Чем амбициознее цель, тем интереснее к ней идти. И надо бы, кстати, получше изучить вопрос, какие плюшки открываются в ранге Воеводы? Подозреваю, конечно, что информации об этом в открытом доступе — примерно столько же, сколько о Кощеях и Змеях Горынычах, ибо Воевода по части распространенности тварь если не такая же редкая, то где-то близко. По крайней мере, я о существовании Воевод в пределах досягаемости ни разу не слышал, хотя бывать доводилось во многих местах.

Чем чёрт не шутит — вдруг Воеводы могут без ущерба для здоровья преодолевать земное притяжение и направленно перемещаться в безвоздушном пространстве? Это было бы чрезвычайно удобно. Отловить в космосе «блуждающую звезду». Постучать мечом в крышку люка, или что там у них. И гаркнуть: «А ну вылазь, мудло инопланетное! Долетался». Пофиг, что звук в безвоздушном пространстве не распространяется…

Эх, мечты. А серьёзно — если всё то, что вывалил на меня при последней плюс-минус конструктивной беседе Кощей, не наркоманский бред, то сердцу его, получается, храниться больше негде, кроме как в этой самой блуждающей звезде. Которая, насколько понимаю, начала расписывать девственный доселе небосвод аккурат тогда, когда остальные звёзды попадали. Что конкретно за дрянь, думать буду позже. Пока данных слишком мало, да и думать не то чтобы охота. Вон, за окном какая красота!

Я подошёл к балконной двери, полюбовался зимней сказкой. И заметил во дворе усадьбы суету, несвойственную текущему времени года.

Тихоныч, под присмотром тётки Натальи, выгружал из стоящей у крыльца коляски корзины и свёртки с продуктами. Маруся трясла накрамахленными скатертями. Данила и Терминатор стаскивали с саней нечто, замотанное в рогожу. Через двор шагала Груня, нагруженная странной поклажей так, что не было видно самой Груни. Плетеную люльку с младенцем пристроили на паука. Паук, важно покачивая карабинами в лапах, прохаживался по двору туда-сюда, до забора и обратно.

— А что, собственно, происходит? — заинтересовался я, выйдя на балкон и свесившись вниз. — Мы ожидаем визита государыни?

Маруся перестала трясти скатерть и улыбнулась.

— Рождество нынче, барин! Вот, готовимся встречать.

Я запоздало сообразил, что нечто, завернутое в рогожу — ёлка, а Груня тащит охапку ёлочных украшений. Одобрил:

— Это вы молодцы! Это правильно.

Ёлку отнесли в гостиную. Сняли рогожу, распрямили ветки. Маруся с Груней приступили к обряду наряжания. В доме пахло хвоей и праздником.

Земляна, Егор и Неофит ещё спали. Я, видимо, с обретением нового ранга обрёл и способность восстанавливаться быстрее всех. Позавтракал в одиночестве. Вспомнил, что обещал Катерине Матвеевне нанести дядюшке с тётушкой официальный визит. Нехорошо заставлять девушку ждать! Особенно предложения руки и сердца, коль уж пообещал.

Я поднялся к себе, нарядился в костюм от Брейгеля и переместился в Поречье.

***

— А барышни дома нету, — сказала мне открывшая дверь Марфа. — Уехали, вместе с барином.

— Уже платье выбирать, что ли? Быстро они…

— Нет! В Смоленск поехали, к родителям барышни. Катерина Матвеевна желают поскорее сообщить радостную новость. Сказали, что там, в отчем доме, будут ваше сиятельство ожидать. — Марфа расплылась в улыбке. — Верно ли, что вы наконец-то свататься собрались?

— Фига себе «наконец-то». Мы с Катериной Матвеевной познакомились полгода назад.

— Так она в тот же день вас и полюбила, как познакомились. — Марфа развела руками, не видя в собственной логике изъянов. — Это вы всё чего-то тянули.

— Действительно. И чего это я… А твой-то орёл — Перемещение открыл?.. Хотя, конечно, барышне это не сильно помогло бы. Открыть — мало, надо ещё якорей наставить.

— Что говорите? — не поняла Марфа.

— Говорю, родий твой Захар насшибал достаточно, чтобы научиться, как я, исчезать и в другом месте появляться. Когда мы с ним расставались, сказал, что первым делом Перемещение откроет.

Марфа порозовела и потупилась.

— Первым делом Захарушка другим занялся…

— Ясно. Не, ну тоже достойное занятие, ничего не скажешь. А сейчас дрыхнет, небось?

— Ага.

— Понял. Ладно, как проснётся — привет передавай. То, что первый якорь, который поставит, должен находиться в моей усадьбе — думаю, сам сообразит.

Я попрощался с Марфой.

Перемещаться в Смоленск, причинять счастье родителям Катерины Матвеевны прямо сейчас смысла не было. Самой-то Катерины Матвеевны в отчем доме пока нет, и появится она там хорошо, если завтра к вечеру. Это у нас, охотников, всё просто. А для обычных людей сотня вёрст по зимней дороге — серьёзное расстояние.

Неужели меня подождать не могла? В один миг перенёс бы. Видимо, опять какие-то сложносочинённые правила этикета, по которым считается неприличным незамужней барышне переноситься с охотником из Поречья в Смоленск… Ладно, Катерина Матвеевна, лёгкой тебе дороги. Дня через три, чтобы с запасом, нарисуюсь в Смоленске. А пока, коль уж принарядился и взялся наносить визиты, двину дальше.

Я переместился в Питер к дому Ползунова, на предварительно оставленный якорь. Сразу оказываться в самом доме с некоторых пор не рисковал. Взошёл, как порядочный, на крыльцо, постучал в дверь.

В доме Ползунова тоже полным ходом шла подготовка к Рождеству. В гостиной, куда меня проводил лакей, стояла ёлка, вокруг неё суетились Александра и Евгения Урюпины.

— Ах, Владимир Всеволодович! — обрадовалась Александра. — Ещё один дорогой гость! Женечка приехала буквально два часа назад. Наконец-то выбралась из Поречья. И поживёт здесь до самой нашей свадьбы.

— Ни в коем случае! — вскинулась Женечка. — Это так неловко, я не посмею вам мешать…

— Ах, оставь! Даже слышать ничего не хочу.

— Владимир! — на пороге гостиной появился Ползунов. — Здравствуй!

Я улыбнулся.

— Что я вижу! Ты даже не в мастерской.

— Не позволили. Сказали, что только я сумею закрепить на ёлки свечи так, как должно. — Ползунов с нежностью посмотрел на Александру.

— Именно, — сияя глазами, подтвердила она. — Мужчины, побудьте пока в кабинете или в столовой! Когда всё будет готово, мы вас позовём.

Мы с Ползуновым перешли к нему в кабинет.

— Сказать по чести, я никогда не закреплял на ёлке свечи, — признался Ползунов. — Откровенно говоря, я и ёлку-то никогда не ставил…

— Да ты, полагаю, и Рождество вряд ли замечал.

Ползунов рассмеялся.

— Твоя правда.

— Ничего, теперь тебя возьмут в оборот. Всё по-другому будет.

— Не сомневаюсь. Спасибо тебе, Владимир! Если бы не ты, мы с Сашенькой никогда бы…

Я покачал головой:

— Погоди благодарить. Я пришёл сказать, что одного из пауков больше нет. Геройски погиб в сражении на реке Смородине.

Я не знал, какой реакции ожидать. При том, как относился к своим творениям Ползунов, и слезам бы не удивился. Но инженер лишь небрежно отмахнулся.

— Машина — это машина, Владимир! Главное, что ты и твои друзья живы-здоровы. У меня был посыльный от господина Разумовского, передал последние новости. Искренне рад, что у тебя получилось.

— А уж я-то как рад…

— Оставайся у нас, встретим Рождество вместе! Юлиан Юсупович с семейством тоже придут. Сашенька будет счастлива.

— Да не, я домой. У меня там тоже — полным ходом подготовка к празднику. На минутку забежал, с наступающим поздравить.

В дверь кабинета постучали, заглянул лакей.

— Иван Иванович! К вам из Зимнего дворца пожаловали…

Ползунов посмотрел на меня. Я развёл руками — понятия не имею, я тут не при чём.

— Зови, — пожал плечами Ползунов.

В гостиную вошёл бравый кавалер в мундире и модном парике. Поклонившись и щёлкнув каблуками, подал Ползунову изящный конверт.

— Послание от государыни, господин Ползунов!

Инженер взял конверт, распечатал его и достал вложенный туда лист гербовой бумаги. Пробежал глазами по строчкам и протянул мне. Посыльный из дворца отнёсся к этому с полнейшим безразличием, как будто именно так и планировалось.

Я тоже прочитал письмо.

«В благодарность за немалые Ваши заслуги, приглашаю Вас через три дня прибыть к императорскому двору на Рождественский бал. Такое же письмо направлено партнеру Вашему господину Давыдову. Просьба к Вам, ежели увидите его раньше, передать приглашение.

Искренне Ваша,

Екатерина».

— «Партнёру», — содрогнулся я. — Звучит-то как-то… так. Нескрепно.

— Будет ли ответ? — осведомился курьер.

— Передайте, что мы с господином Давыдовым почтём за честь явиться пред светлые очи её величества, — сказал Ползунов.

Меня он не спросил, но что ещё я мог бы ответить. Дело такое. Государыня приглашает.

Я устало плюхнулся в кресло, когда курьер ушёл.

— Судя по выражению твоего лица, ты бы предпочёл ещё одну вылазку в потусторонний мир, — заметил Ползунов.

— Угу…

— Но это же императорский бал!

— Угу. То-то я смотрю, сам ты аж до потолка прыгаешь.

Ползунов усмехнулся. Прикалывался он, а так-то полностью меня понимал. Наряжаться, напрягаться, что-то там исполнять, цедить слова по этикету, отыгрывать роль, общаться с праздными людьми, которые будут смотреть на тебя, как на чудо чудное и диво дивное… А ведь это время можно потратить на действительно полезные дела.

И потом, если уж праздновать, то что может быть лучше праздника у себя дома? У Ползунова, вот, свадьба на носу, ему с невестой, небось, хочется побольше времени проводить. Да и у меня — тоже. Всякое…

Тут я устыдился собственным мыслям, потому что подумав «всякое», первым делом вспомнил пещеру, где в трёх соснах безголовое туловище Кощея пытается добраться до своей головы. И только потом — про Катерину Матвеевну. Н-да… А свадьба — это ведь тоже ведь будет долго, суетно и напряжно. Надеюсь, хотя бы по зиме всё справим, чего время тянуть. Весна придёт — такое начнётся… Ну, наверное. В общем, к весне я бы предпочёл уже обладать каким-то конкретным статусом, чтобы не дёргаться по мелочам.

— А нет ли, Владимир Всеволодович, среди охотничьих Знаков такого, чтобы создать двойника? — загорелись вдруг глаза у Ползунова.

— Не слыхал, но поспрашиваю. Хотя… Тьфу, Иван Иванович, ну что ты несёшь? Отправить двойника во дворец? А если откроется? Это ж скандал! Это всё равно что книжку нейросетью написать и от себя выложить. Полнейшее неуважение к читателю.

— Я понял не всё из того, что ты сказал, но согласен с основным посылом.

— И Александра твоя, полагаю, от приглашения будет в восторге. Да любой женщине про бал в императорском дворце только заикнись — до потолка подпрыгнет. Мы же можем взять «плюс один»?.. Эх, ускакал курьер, надо было спросить… Ну да ладно. Я потом Разумовского выцеплю и спрошу. Вернее, перед фактом поставлю. Чего им, жалко, что ли? На нас оборона страны держится. Чай, не треснет Зимний дворец.

Ползунов улыбнулся.

— Полагаю, устоит… Владимир, вот ещё что — прости, что я снова о делах. Ты собирался привезти запчасти для сборки Разрушителей, но так и не привёз.

— А, да… Не до того было, приоритеты менялись постоянно.

— Я понимаю, но что в итоге?

— В итоге — привезу. Не так много, как планировал, но тем не менее. Посмотришь, может, что-то и получится собрать. Собственно, если ещё хоть парочку — уже хорошо.

— В загробном мире Разрушитель показал себя хорошо?

— Выше всяких похвал. Тварей валил так, будто для этого и разрабатывался. Пауки тоже не подкачали. Один только в Смородину упал — жаль. Будем вечно помнить этого добряка…

— Производство пауков уже вот-вот встанет на поток.

— Дай-то бог. Ладно, Иван, пойду я. День сегодня насыщенный. Вроде как битв не планируется, а вот административных вопросов порешать надо. У всех, блин, Рождество, готовятся, предвкушают… А расслабляться-то рано.

— Прекрасно понимаю, — кивнул Ползунов и протянул мне руку. — До встречи на балу?

— Да раньше свидимся. Банки тебе подгоню.

Был, конечно, соблазн грохнуть оставшиеся банки и впитать в себя их родии, но я удержался. Родиевым наркоманом только стать не хватало. Тогда, перед битвой с Кощеем, это была резкая и конкретная необходимость. Надо было прокачаться до Тысячника, иначе как бы я тысячу собирал. А сейчас как будто ничего не горит. Даже если грохну все банки, до Воеводы один пёс не апнусь, только расстроюсь. Так что пусть делу послужат. Армия сверхвоинов — это тоже надо.

Следующим пунктом моего сегодняшнего путешествия оказался Полоцк. Там я без проблем обнаружил уставшего, но довольного Глеба в кабаке за столом. Глеб наворачивал гречневую кашу с мясом и грибами. Запивал, естественно, пивом.

— Ну, доброе утро, коли так, — сказал я, сев напротив. — Отмечаешь чего?

— Какой… Поправляюсь после отмечания, — отмахнулся Глеб. — Хотя сильно мы не гудели, устали все. Так что нынче ночью продолжим, со свежими силами.

— А границы как?

Я, собственно, ради этого и прибыл. Мне было до дрожи интересно, как устроенный нами в потустороннем мире бадабум повлиял на тварей этого мира.

— Да ты знаешь, тихо. Я уж утром на стене был, интересовался. Затишье. Хотя это ничего не значит, по зиме — оно всегда спокойнее. Да и летом твари не каждый день лезут, может, просто везёт нам сегодня.

— Угу… Ну ладно. Продолжай наблюдения.

— Куда я денусь.

Глеб поднял кружку и сделал кому-то знак, мол, за тебя пью. Я повернул голову и успел заметить, как покрасневшая старшая хозяйская дочка скрывается за дверями кухни.

— Всё на тебя заглядывается? — поинтересовался я.

— Женюсь, — ответил Глеб.

— Чего?

— Так вышло. Ночью лишку выпил.

— Глеб…

— На усталость да голодный желудок легло.

— Ты чего, прикалываешься?

— Сам себя не помнил, вот те крест! Как вышло — недоумеваю.

— Да твою мать, ей шестнадцати же нет!

— Просто как чернота какая-то, а очнулся — стою на коленях и предложение делаю. А самого мотает от лева до права… Слева Фрол ловит — вправо толкает, а справа — Акакий. И влево меня, значит. А она передо мной стоит. Только мне кажется, что их там трое, не меньше. И я всем троим, значит, руку и сердце…

— Тьфу ты. Напугал. — Я покачал головой. — И чего? Дама изъявила согласие?

— Говорят, да…

— «Говорят»?

— Ну… Сам-то я не помню. Но ребята говорят, очень была счастлива и согласием ответила. Батюшка с матушкой только строго на это всё посмотрели и сказали, мол, потом с трезвым говорить будут. Вот я и пришёл…

— Не передумал, на трезвяк-то?

— Ты чего! Я ж охотник, моё слово твёрдое. Коли начну от своих слов отказываться — кто мне доверять станет? Да к тому же — дело хорошее. Давно уж душа не на месте, что девчонка тут бегает. Здесь видал, какие скоты иной раз останавливаются?

— Угу, — усмехнулся я, вспомнив, как мы тут гасили упырей. — Представление имею. Не, ну ты молодец, конечно. Я сам голову ломал, как бы девушке помочь. Дай вам бог счастья, и всё такое.

— Ну уж, счастье не счастье, а работать ей при мне точно не придётся. Кости-то у меня не переводятся. Пускай дома сидит, рукоделием занимается. И у меня за неё на душе спокойнее. Домой придёшь после охоты — там тепло, ужин готов. А коли голову сложу, так за меня из казны заплатят хорошо, бедовать девчонка не будет… О, а вот и папа с мамой, — оживился Глеб.

В зал и вправду вышли трактирщик с супругой. Я кивнул им и протянул руку Глебу.

— Ладно, мешать не буду. Если вдруг чего, найди меня.

— А чего — это чего?

— Ну, если твари вообще лезть перестанут. Или наоборот — ломанут такой силой, как раньше не ломили. В общем, мне любые перемены интересны.

Глава 2

— А-а, — протянул Глеб. — Ты всё о тварях! Я-то думал, скажешь, чтоб на свадьбу звал.

— Это само собой. Только надо как-то распланировать, чтобы на разные даты. А то кучно пошли, все вокруг женятся.

— А кто ещё?

— Да Ползунов, например. Помнишь? Тот, который пауков делает, инженер.

— А, помню. Ну, добро, мужик солидный. Ему-то давно пора.

— И я тоже женюсь.

— Да иди ты!

— Ну, вот так.

— Катерина Матвеевна?

— А то кто же…

— Вот ведь. Не зря спасали, глянь!

— Конечно, не зря. Ладно, Глеб, бывай. Удачи в переговорах.

Я переместился домой. Вернее, во двор. Поглядел за забор — удовлетворённо кивнул. Космический корабль высился там. Больше парковать негде было, не во дворе же ставить. Да и не факт, что яйцо влезло бы во двор. Мои домашние и любопытствующие деревенские его уже разглядели со всех сторон, поохали и разошлись. Яйцо как яйцо, только железное. Чего на него глядеть, тут Рождество на носу.

Рядом со мной послышался вздох.

Повернув голову, я увидел Тварь. Она тоже смотрела на «яйцо» с загадочной русской тоской.

— Что? Грустишь, что такое здоровенное яйцо, а сожрать не получится?

— Хорошо ты меня знаешь, хозяин… И вправду. Зачем такое разочарование?

— Яйцо сие, Тварь, обладает рядом других очень полезных свойств.

— Да какие ж у него полезные свойства, ежели оно твёрдое и не жрётся?

— Ну, например, с его помощью можно путешествовать в любую точку мира и делать это мгновенно.

— Ох, насмешил! — Тварь взбрыкнула. — Так-таки быстрей меня скачет?

— Побыстрее будет.

— Яйцо! Быстрей меня! Ха! Совсем дурой меня считаешь, хозяин.

И, фыркнув, Тварь величественно удалилась в конюшню. Я проводил её задумчивым взглядом. А на крыльцо дома вывалился зевающий Егор.

— Здорово, — повернулся я к нему. — Сколько можно дрыхнуть?

— Дык, измотались-то как!

— Измотались. Вот полоцкие охотники, например, ещё и отметить успели. Некоторые даже связали себя узами семейных отношений.

— Богато, — оценил Егор. — Но мы нынче ночью наверстаем. Рождество ведь.

— Это уж как пить дать. Ты позавтракал?

— Перехватил мальца. Теперь снова спать захотелось.

Ну ясно, у мужика-то вообще стресс. Сколько лет избегал командовать охотничьими объединениями, и вот. Постоял полусотенным, да успешно.

— Апнуться успел?

— Чегось?

— Ранг, говорю, поднял?

— А, да. Боярин. Вишь, какое дело. Телом спать хочу, так бы и упал, а духом — горы бы свернул.

— Ничего, поспать успеешь. Давай со мной в одно интересное место метнёмся с внезапной проверкой. Насчёт гор ничего обещать не могу, правда…

— А пошли! — Егор даже дослушивать не стал.

Мы пошли в яйцо. Оно теперь слушалось меня, как отца родного. Когда мысли, когда прикосновения. Где-то приходилось тыкать мечом. Но, в целом, всё работало и оптимизировалось чем дальше тем лучше. Вот что значит действительно обучаемые интеллектуальные системы!

Стоило подумать — и на голограмме отобразился вход в пещеру.

— Ты ж глянь, Егор. Прежде чем переместиться, можно посмотреть, что там происходит, на выбранном месте.

— Это очень хорошо, — одобрил Егор. — А то у одного брата случай выше. Додумался «якорь» в нужнике поставить. Понос его пробрал, а мы в кабаке отмечали. Боялся не добежать. И вот, прям в кабаке портки спускает, нагибается, исчезает. А там на ту пору конюх случился…

— Ладно, дальше не рассказывай, вводных достаточно, я сам дофантазирую.

— Ох, зря отказываешься, Владимир, там тако-о-ое было…

— Верю всем сердцем.

Если перефразировать известную поговорку, то русским охотникам проще поставить «якорь» в общественном сортире, чем кастануть Противоядие… Хотя, может, прохватило мужика не от отравления. Мало ли… Целительные Знаки охотников отнюдь не всё целят.

Яйцо завибрировало и переместилось ко входу в пещеру. Мы с Егором вышли и прошли внутрь. Ещё до того, как попали в основной грот, поняли, что там кто-то есть. Обнажили тихонько мечи. Сонливость с Егора как рукой сняло.

Однако стоило приблизиться, и мы стали разбирать слова. Голос деда Архипа вещал:

— Помнишь ты, Кощей, как когда-то свысока на меня смотрел? Гордился, возносился. И теперь — где ты, и где я? Вона ты у меня где!

— Выберусь отсюда — я тебя на кусочки разорву и сожгу каждый отдельно! — рявкнул в ответ Кощей.

Голос всё ещё был мощный, хотя прежнего впечатления, безусловно, не производил.

— Выберется он! Да я и сам тебя вытащу. Служить мне будешь. Весна придёт — станешь мне сапоги от грязи чистить и горшок позорный выносить!

— Пожалеешь ты о словах своих, пень трухлявый, ох, пожалеешь!

— Я-то своему слову хозяин. И лесу хозяин. Где слуги твои, а? Где царство твоё? Вот, то-то же. Никто ты теперь, и звать тебя никак. Владимир, охотник-то молодой, вернётся — он тебя совсем кокнет. Так что ты меня держись, если жить хочешь. Я-то не злобливый. Схорониться помогу, ежели клятву верности мне принесёшь. И уж тогда-то я развернусь! Ух! Все леса мои будут. А водяных — тех вовсе истреблю. Сами все на поклон приползут, когда узнают, что у меня сам Кощей на побегушках!

— Звучит как план, — оценил я, войдя в грот. — А то, что ты мне слово давал — пофигу? Это было в прошлой серии, об этом уже никто не помнит?

Дед Архип подпрыгнул так, что чуть из валенок не вылетел. И забормотал какую-то невнятную фигню.

Всё было по-прежнему. Голова Кощея на алтаре, небольшая рощица вокруг, и плутающее в этой рощице безголовое тело.

Ну, и то хорошо. Хоть где-то стабильность. Включая вероломство деда Архипа. Преданности до гробовой доски я от него и не ждал, в общем-то. Догадывался, что как только отвернусь, начнёт мутить, вытанцовывая собственную выгоду. Твари, они и есть твари, что с них взять. Против природы не попрёшь.

— Да я, это… — бормотал дед Архип. — Ты, того. Не так понял! Это я его запугиваю просто. Чтобы, значит, когда ты появишься, посговорчивее был.

— Угу. Я так и подумал… Помоги, Егор.

Понимая, что лешему доверять нельзя, из мастерской Ползунова я захватил противотварные цепи, которыми удерживали Разрушителя. В мастерской они уже без надобности, а мне пригодятся. Сейчас вытряхнул цепи из заплечного мешка. Кастанул на бестолково блуждающее по жидкой рощице туловище Кощея Костомолку.

Как только тот упал, мы с Егором бросились к нему. Замотали цепями. На цепи повесили замки. К тому моменту, как раскатанное Костомолкой туловище обрело прежнюю форму, оно было заковано от шеи до пят. Туловище, лежа на каменном полу пещеры, судорожно дёргало руками и ногами, но ни на что более серьёзное было не способно.

Голова Кощея разразилась бранью. Я на всякий случай выждал — всё-таки потусторонняя тварь. Но цепи работали штатно, вырваться Кощей не мог. Основная его сила заключалась, видимо, в невозможности уничтожить тело. Убить Кощея было действительно нельзя — по крайней мере, до тех пор, пока не доберёшься до сердца. А пленить — пожалуйста. Что и требовалось доказать.

— Всё, лешак. Зелёные насаждения можешь убирать, дальше я сам.

Погрустневший дед Архип махнул рукой. Рощица, растущая вокруг постамента, начала истаивать. Через минуту уже и подумать было нельзя, что здесь когда-то что-то росло.

— Я твоё желание выполнил, охотник, — объявил леший. — В расчёте мы с тобой!

— В расчёте, — согласился я. — Только помни: одолел я тебя раз, одолею и другой. Мне для этого уже и помощь не понадобится.

— Да уж вижу, что не понадобится, — проворчал дед Архип. — Силы-то в тебе — эвона, сколько стало, за версту шибает! Забудешь тебя, как же. Ежели где почую, дальней дорогой обходить буду.

— Рад, что мы поняли друг друга. Рано или поздно я до тебя, конечно, доберусь. Программа максимум — истребить всех тварей на обозримом пространстве. Но, поскольку свою часть сделки ты честно выполнил, сегодня я тебя не трону. Забирай свою побрякушку и вали отсюда, — я поднял вверх руку с браслетом-прутом.

— Злыдень ты коварный, — заныл леший. — Меня тварью зовёшь, а сам-то?! Поработил, слово на крови взял, желание выполнить заставил — а как я всё честь по чести исполнил, так измываешься?.. О-ой, горе моё горькое! О-ой, каждый меня сироту-сиротинушку, обидеть норови-ит…

— Да погоди ты, не вой! Чем это я измываюсь?

— Освобождать меня не хочешь! О-ой, горе мне, горе…

— Да почему не хочу-то? — я начал злиться. — То есть, не то чтобы хочу, конечно, но по крайней мере не возражаю. Сказал же, забирай свою приблуду, да вали подобру-поздорову, пока я не передумал.

Леший всплеснул руками.

— Да как же я сам чары-то сниму? Это ты должен сделать.

— Я?

— Ну, а кто с меня слово на крови взял? Теперь, как я твоё желание исполнил, освободи меня от него.

Я вопросительно посмотрел на Егора.

— Ты что-нибудь понимаешь?

Тот пожал плечами.

— Видать, заклинание сказать нужно. Чтобы чары разбить.

— Какое ещё заклинание?

— Да мне почем знать? Я с лешаками сроду делов не имел. В наших краях эта погань и не водится почти.

— О-ой, горе мне го-оре! — пошёл на новый круг леший.

— Да заткнись ты, блин, — прикрикнул я. — Заклинание знаешь? Которое тебя от клятвы освободит?

— Нет, — леший так удивился, что даже выть перестал. — Кто же мне заветные слова-то скажет?

— Ну да, логично…

— Клятву тебе тогда Гравий подсказывал, — сказал Егор. — Стало быть, он и обратные слова должен знать. Да только на кой-они тебе?

— В смысле — на кой?

— Ну, заруби эту тварь, да и дело с концом. Возиться с ним ещё…

Леший снова взвыл в голос. Я покачал головой.

— Не, Егор. Я-то — не тварь, я своё слово держу. И не из-за возможных репутационных потерь, а потому что человек оттого и зовется человеком. Твари слово дадено, или кому — дело десятое. Клятву давал я, Владимир Давыдов. И становиться клятвопреступником не собираюсь… Короче. Побудь пока здесь, только не убей никого. Я за Гравием смотаюсь. Ты! — я повернулся к лешему. — Попробуешь на моего друга рыпнуться — вернусь, мокрого места от тебя не оставлю.

Это на моём ранге леший — ерунда, смахну и не замечу. А Егору, если лешего вдруг переклинит на нервной почве, не поздоровится.

Леший свирепо сверкнул на меня глазами, но промолчал. Стало быть, понял.

Я вспомнил, как выглядит сибирский оплот, и переместился туда.

— Гравий? — переспросил парнишка-администратор. — Не, сюда не приходил. Спит ещё, должно быть.

— А где он спит?

— У Евдокии, поди. Где ещё-то?

— Да что ж такое! Того гляди и этот объявит, что женится.

Парень прыснул.

— Да не-е! Евдокия Гравию — не зазноба. Тётка это его. Баба одинокая, бездетная. Гравий, когда здесь бывает, частенько у неё ночует.

— Понял. А где эта Евдокия живёт?

— Да тут, рядышком. Вёрст двадцать.

— Двадцать вёрст — это, по-твоему, рядышком?

— Ну да. Не двести же.

Ну да. Действительно. Здесь, при таких-то просторах, и расстояния, видимо, по-другому воспринимаются. Я вздохнул.

— Коня дашь?

— Зачем коня? У Гравия во дворе якорь. Заходи, вон, в будку, да ступай на здоровье.

Я повеселел. Через минуту стоял перед крепкой избой, по самые окна утонувшей в снегу. Впрочем, дорожка до калитки была заботливо расчищена и посыпана песком. И там, где появился я, в снегу тоже был вытоптан пятачок. Я постучал в дверь.

— Кто? — моментально откликнулся женский голос.

Ответить я не успел. Дверь распахнулась, на порог выкатилась полная румяная женщина, ростом едва достающая мне до плеча. Гравию, то есть, вовсе в пупок упрётся.

— Охотник пришёл! — обернувшись в избу, крикнула женщина. — До тебя, племянничек! Да заходи, не стой на пороге! Ты кто таков, откуда взялся? Не видала тебя прежде. Снег-то валить — перестал, али нет?.. Да ты дверь-то, дверь-то закрой! Холоду напустишь. И сапоги сымай, не топчи мне тут! Не видишь, что ли, что помыто?.. А ты чего сидишь? Расселся, как на именинах! К тебе, чай, пришли — так встань хоть, поздоровайся!

Гравий сидел за столом перед самоваром. Тетушка, подскочив, толкнула его в плечо.

— Здрав будь, Владимир, — приподнявшись и протянув мне руку, сказал Гравий.

Ответить я не успел — тётушка затарахтела снова. Меня усадили на лавку, налили чаю и приказали угощаться бубликами. Бублики давеча покупала, в лавке сказали, что свежие. Да только где ж они свежие, когда этот вот, гляди-ка — с одного краю уже сохнуть начал? Это всё Алексашка, паразит. Как папаша его захворал, так теперь он в лавке хозяин. При папаше-то такого безобразия не было. Ежели говорили, что бублики свежие, значит, свежие! По три дня лежали, и хоть бы им что!

Тут, слава богу, на печи забулькало, и тётушка ускакала разбираться.

— Гравий, — быстро сказал я, — помощь твоя нужна.

Гравий молча кивнул. Пошёл к двери, снял с гвоздя тулуп.

— Ты кудай-то опять собрался? — из-за печи тут же выскочила тётушка. — Не успел прийти, уже снова за порог! А щи я к обеду — для кого варю?

— Мы быстро, — пообещал я. — Щи ещё даже довариться не успеют.

— Все вы так говорите!

Я решил, что Гравий уже достаточно одет, и положил руку ему на плечо. В следующую секунду мы стояли в пещере.

После трескотни тётушки Гравия брань Кощеевой башки и подвывания лешего показались музыкой. Я аж выдохнул. Спросил у Гравия:

— Часто она так трещит?

— Всегда.

— У-у-у… Сочувствую. А другой родни у тебя нет?

— Нет.

— Угу. Ну, теперь хоть ясно, почему ты сам такой болтливый. Тебе рот открывать, получается, смысла нет, за тебя всё скажут.

Гравий задумчиво посмотрел на закованное в цепи туловище Кощея. На башку на постаменте. Но вопросов, по своему обыкновению, задавать не стал. Поздоровался с Егором.

— Гравий, тут такое дело. Ты помнишь, как я лешему слово на крови давал? Вот этому? — я кивнул на деда Архипа.

— Помню.

— Ну, вот. А теперь он моё желание выполнил, и мне его освободить надо. А я слов нужных не знаю.

— Свободен.

— В смысле? — не понял я. — Это ты меня послал, или…

— Ему скажи. «Свободен».

— И всё?

— Да.

— Гхм… — я повернулся к лешему. — Свободен!

В тот же миг зелёный прут, огибающий моё запястье, исчез. А дед Архип завопил от радости. Подпрыгнул, завертелся на месте, превратился в смерч из древесных листьев и через несколько секунд втянулся в трещину в полу.

— Вот так просто? — глядя на оставшийся на полу сухой листочек, спросил я.

Гравий пожал плечами. Дескать, я не виноват, что так просто.

— Спасибо, друг, — я протянул Гравию руку. — Кабы я знал, что всего-то нужно — одно слово, не стал бы тебя сюда тащить. Да только как бы я это узнал, если твоя тётушка мне слова сказать не давала?

Егор хохотнул.

— Это она завсегда так. Тётку Евдокию никто из нашего брата не выдерживает, все норовят поскорее Гравия Знаком утянуть.

— И почему я не удивлен…

— Эй! — позвал Кощей. — Охотник! А меня отпустить?

— А тебя-то с какой стати?

— Лешего ты отпустил.

— А, ну да. Его отпустил, значит, и тебя должен. Всё логично. Обязательно, сейчас отпущу. Потом догоню и ещё раз отпущу. И будешь ты отпущенный. Только сначала на несколько вопросов ответь. День, когда падали звёзды, помнишь?

— Это было очень давно.

— Да, я в курсе. А что в тот день произошло? Или ты из своего потустороннего мира не видел ни фига?

— Я вижу всё! Я всемогущ!

— Ой, да ладно сказки рассказывать. Ты не всегда был всемогущим. Только когда звёзды нападали, кое-чему научился.

Башка скрежетнула зубами. Туловище на земле задёргалось.

— Ладно, не нервничай. — Я подошёл к алтарю и дружески потрепал голову по макушке. — Варианта у тебя, собственно, два. Либо сам мне всё расскажешь, либо я к Яге пойду. А у неё своя версия будет, в которой ты — ни фига не ДʹАртаньян.

— Яга! — завопила башка. — Она тебе помогала! Вот как ты всё преодолел…

— Нет, Кощей. Одолел я всё потому, что ты хреново подготовился. Ну сам посмотри: оставил крепость без защиты и ломанулся убивать меня. Даже не зная, в каком числе я сюда явился, и что вообще происходит. Разведка поставлена — откровенно так себе. В общем, шаг за шагом загонял себя в расставленную ловушку. Видишь, как получается. Сильный — да, бессмертный — да. А ума нет — и всё, пропал.

— Посмотрим. Поглядим, охотничек! На моей стороне — вечность.

— Да это мы поправим, не боись.

— Как ты убьёшь меня? Я бессмертен!

— Да найдём варианты, чего ты… Ну, так, навскидку, первое, что в голову приходит, отдадим тебя Ползунову. В переплавку. Сделают из тебя ценные механизмы. А?

Глава 3

Башка замолчала. Похоже, такое предположение её напрочь обескуражило. Даже Егор уважительно крякнул и почесал в затылке. А Гравий к разговору не прислушивался. Он задумчиво бродил по пещере. Остановился и поднял меч Кощея. С трудом, надо заметить, поднял. Штука увесистая.

— Переплавка меня не убьёт, — заявил Кощей. Но уверенности в голосе уже не ощущалось.

— Ну, нет так нет. Будешь живым. Ощущать себя частью механизма, который уничтожает тварей, и страдать от невозможности высказаться по этому поводу. Это ведь такая боль, да? Когда чувства и эмоции переполняют, а высказаться не получается, у автора комменты закрыты.

— Ты поплатишься!

— Да без проблем. Бабки есть, заплачу, когда надо будет. За такое шоу чего б не заплатить. Ну что, будем продолжать этот прозаический баттл, или всё-таки к делам перейдём? Вопрос прежний. День, когда упали звёзды, помнишь?

— Не день то был, а ночь, — скрежетнул зубами Кощей. — И звёзды тьмами на землю летели!

— Тьмами?

— Десятками тысяч, значит, — подсказал Егор. — Раньше так говорили.

Я кивнул голове — мол, продолжай.

— Я-то мёртвый был, — продолжала голова. — Погиб уж вовсе в незапамятные времена. Да не по нраву мне сие было.

— Кому ж помирать нравится, — поддержал я.

— Иным нравится. Покой находят. А я покоя отродясь не искал! Вот и в загробном мире меняться стал. Чертей подчинять.

— А чё, так можно было?

— А я никого не спрашивал.

Я хмыкнул. Парадоксальным образом этот парень начинал мне нравиться. Встреться мы с ним в те незапамятные времена — глядишь, друзьями бы стали. Действительно, чего разрешения спрашивать, когда можно просто делать и смотреть, что получится.

— Тяжело мне было. Тогдашний царь потустороннего мира обратил на меня внимание. И тогда-то звёзды и упали. Одна — к нам грохнулась. Так полыхнуло… Забыли про меня все. Попрятались. Думали, конец света настал. Я один вышел… Почувствовал будто зов какой. Будто пел кто в голове: «Хочешь всем миром править?» Конечно, хочу! Вот и пошёл. Вокруг трупы чертей обугленные лежали — а я шёл. И когда добрался, увидел железное яйцо огромного размера. Оно раскрылось передо мной. И я зашёл внутрь.

Кощей замолчал. Молчал он долго, с минуту. Мы терпеливо ждали, чувствуя, что история пока не закончилась. И ожидания оправдались.

— То, что находилось внутри, не было человеком. И оно умирало. Корчилось, произнося непонятные, нелюдские слова, и тянуло ко мне свои… Руки? Лапы? Я подошёл к нему, и оно коснулось моей груди. Сверкнуло, и в меня полилась сила. Страшная сила. Я — Я! — убоялся и закричал. Но всё уже закончилось. Пришелец умер, отдав мне силу. И когда я вышел, у меня уже не было больше соперников. Чертей тянуло ко мне. И они впитывали мою силу и тоже менялись. И настал час, когда я сразил повелителя потустороннего мира и занял его место. За моими плечами стояла армия. За него не встал никто.

— Героически, — оценил я. — Один момент не очень понятен. Мне тут говорили, что ты не любишь чертей в наш мир отпускать, потому что они питают тебя силой. А ты говоришь, что наоборот, свою силу черти впитали от тебя. И кто из вас брешет?

— Никто, — отрезала голова. — Силу от меня черти взяли, она их изменила, а потом в каждом умножилась. Когда мне нужно, я всей этой силой пользуюсь. Так же, как ты.

— В каком смысле, «как я»?

— Ты ко мне не с одной лишь своей силой пришёл.

— А… — До меня дошло, что Кощей имеет в виду тысячу. — Ну, допустим, понятно. А что за пурга с твоим сердцем?

Голова молчала с надменным выражением скелетной рожи. Как у неё это получалось — хрен знает. Однако молчала.

— Слушай, Кощей. Сказал «А», говори «Б». Я ж один фиг не отстану. И насчёт переплавки не шутил, если чё.

— А ежели расскажу — отпустишь?

Захотелось всхлипнуть. Всё-таки царь мира мёртвых, такой могучий правитель и воин. И что? Как какой-нибудь волкодлак, попавшийся в ловушку, канючит, чтоб отпустили. Потому что знает, что нихренашечки не может мне противопоставить.

Пожалуй, когда делаешь дела по уму, всегда так получается в итоге. Никакой тебе романтики с превозмоганиями: пришёл, увидел, победил. А вот кинься я в преисподню очертя голову сразу же, как только предъява пришла — и чего? Сейчас не башка Кощея лежала бы передо мной, а я сам сидел бы в цепях у него в замке. А он бы важно расхаживал, толкая злодейские речи… Не, ну как-то я бы выбрался, конечно, тут сомнений нет. Ребята бы пришли спасать, или ещё чего. Но осадочек все равно бы остался.

— Нет, не отпущу, — честно сказал я. — Но обещаю сперва убить. Чтобы вечных мук у тебя не было.

— Не интересно! — отрезал Кощей. — Я не для того обрёл бессмертие, чтобы умирать.

— А не задолбало тебя твоё бессмертие?

— Что?

— Ну, ты его обрёл, когда ещё прадедушка царя Гороха не родился. И с тех пор сидел безвылазно в замке, яйцо своё стерёг. Нигде не был, ничего не видел, ничего не сделал. День за днём, одно и то же. Потому что понимал: никому ты такой нигде не нужен. И тебе никто не нужен. И не интересно тебе ничего. Ну вот и зачем ты живёшь, спрашивается? Это-то хотя бы понял?

Кощей молчал. Как мёртвый, даже туловище вошкаться прекратило.

— Человек не просто так сотворён смертным, — продолжал я. — Есть черта, которую лучше не переступать. А главное искусство — это искусство жить так, чтобы, дойдя до этой черты, не иметь никакого желания через неё перешагнуть. Ты же перешагнул. И что? Принесло оно тебе счастье?

Я уж было подумал, что Кощей вовсе забил на диалог. Но голова шевельнулась, нижняя челюсть приоткрылась.

— Хорошо, — сказала голова каким-то совершенно угасшим голосом.

— Что хорошего-то?

— Хорошо, я скажу всё, что хочешь узнать.

— Внимательно слушаю.

— Не так просто, охотник.

— Да что ж такое… Опять всё непросто.

— Окажешь мне одну услугу, а потом — что хочешь со мной, то и делай.

— Ну, сделаем вид, что я заинтересовался. Что за услуга?

Егор толкал меня в бок — ты чё, мол, какие договорённости с Кощеем?! Погнали к Ползунову, пусть домну растапливает. Гравий тоже подошёл ближе с кощеевым мечом, закинутым на плечо. Плечо ощутимо проседало под тяжестью.

— Когда я был живым… я знал одного человека. Поможешь найти его — расскажу всё, что хочешь.

— Кощей… Не хочу показаться грубым, но ты сдох ещё до Кирилла и Мефодия. Задолго до.

— Этот человек жив.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что не было ни дня, чтобы я не обходил все свои владения в загробном мире в поисках… этого человека. Он жив.

Мы с охотниками переглянулись. Они лицами выражали полнейшее недоумение.

— В смысле, есть ещё один бессмертный? Только на в загробном мире, а здесь, в нашем мире? — уточнил я.

— Возможно… Не знаю.

— Хорошо. А что ты тогда знаешь? Как мне его искать-то? За что цепляться?

Кощей опять сделал долгую и нудную паузу. Складывалось впечатление, что он мучительно борется с собой. Ему не хотелось открываться мне, однако никто, кроме меня, видимо, помочь не мог.

— Мы подружились, когда были детьми, — выдал он ещё один кусочек важнейшей информации. — И я всегда был уверен, что когда вырастем — она будет принадлежать мне.

— А. Она… — протянул Егор.

Мне тоже сразу сделалось понятнее. Так бы сразу и сказал, мол, есть одна тян. А то развёл таинственностей.

— Мы были слишком разными, — продолжала голова. — И это видели все, кроме меня. Она чуралась людей, зато дикие звери и птицы слушались её так, будто она была одной из них. С детства уходила в леса. Одна, без страха, ничего с собой не брала. И всегда возвращалась живой и здоровой. Когда через день, когда через неделю. Родители бранили, наказывали — всё одно убегала.

До меня начало доходить, но я не перебивал из вежливости. Пусть уже выскажется.

— А я рос совсем другим. Война и власть — вот от чего кипела кровь у меня в жилах. И однажды я стал великим правителем. Вернулся в родное поселение разыскать её, но не нашёл. Она исчезла для меня навеки.

Поскольку череп замолчал, я счёл возможным вмешаться.

— А звали эту девушку, часом, не Леськой?

— Да… — протянул Кощей, всё ещё погружённый в воспоминания. — Лесьяра… Что? Откуда ты знаешь?! — Голова едва не подпрыгнула, тело в цепях затряслось, будто в судорогах.

— Да так, познакомились случайно, — вздохнул я. — И что, ты с ней поговорить хочешь? И только?

Никакой мимики у черепа, понятное дело, не было, но я чувствовал: отчаянно борется с собой. Шутка ли — тысячи лет человека искать и вдруг узнать, что искомое — на расстоянии протянутой руки. Правда, руки связаны цепью, а туловище отделено от головы, но то уже детали.

— Да, — наконец, выдавил Кощей. — Дашь нам поговорить — и потом я расскажу тебе всё, что угодно.

***

За рождественским ужином я сидел задумчивым. Ел, впрочем, с аппетитом — на этот процесс задумчивость никогда не влияла. И запивал тоже — со всем уважением к производителю напитка, тётке Наталье. Однако полностью расслабиться и отдаться течению праздника не получалось, хоть тресни.

Может быть, потому, что в подвале на закрытой половине лежало закованное в цепи тело Кощея. Может, потому, что его голову я запер в сейфе у себя в башенке. Может, потому что надо было искать лесовичку. Леську, Лесьяру — как бы она там себя ни называла, — а каким образом, не очень понятно. А может, потому, что сердце Кощея нарезает круги по орбите…

Вот ведь как интересно всё складывается. Хоть загадку сочиняй, только хрен кто угадает: тело в подвале, голова в башне, а сердце по небу летает. Офигеть. Надо запомнить. С этой загадки, пожалуй, начну разговор с Леськой. Известно ведь, что девушку для начала нужно заинтриговать. А как её разыскать… Да, пожалуй, тоже ничего сложного.

Подумав так, я повеселел. Оглядел сидящих за столом. Все мои домашние тут. Тихоныч, тётка Наталья, Маруся, Данила с Груней. В сторонке, в кресле — Терминатор со спящим младенцем на руках. Тётка Наталья долго сокрушалась, что Терминатора в рождественскую ночь нечем угостить. Находчивый Данила предложил берёзовый дёготь — местный аналог машинного масла. Тётка Наталья постаралась от души. Терминатор почернел и распространял на всю столовую чудесный аромат. Егор, Земляна и Неофит разбежались навестить родню, Захар подался к Марфе в Поречье. Рождество, говорят, семейный праздник. А моя родня — вот она, вся при мне.

— Ну что, друзья, — сказал я. Встал и поднял кубок с вином. — Поздравляю всех с наступившим Рождеством! Мне с вами хорошо. Надеюсь, и вам со мной неплохо.

— С Рождеством! — воодушевленно отозвалась родня.

Кубки сдвинулись. Терминатор отсалютовал спящим младенцем. Расчувствовавшаяся тётка Наталья утирала слёзы, Маруся бросилась меня обнимать. А во входную дверь постучали. Громко. Копытом.

— Хозяин! — долетел с улицы трубный глас. — А Рождество уже наступило?

— Лошадка! — всплеснула руками Маруся. — Одна там на конюшне, бедненькая! Как же это мы про неё забыли?

И бросилась открывать дверь.

— Про неё забудешь, — вздохнул Тихоныч. И вопросительно посмотрел на меня.

Я махнул рукой. Ну, подумаешь — тварную кобылу в дом привести. Что она, не человек, что ли? Римлянин какой-то, мне рассказывали, коня в сенат притащил, сенатором назначил — и то ничего. Хотя вряд ли это на Рождество было. А у нас тут семейный праздник, в конце концов.

В дверной проём Тварь вписалась. Ну, почти. Подумаешь, вынесла на себе часть дверной коробки — ерунда, право слово. Зато пол под копытами не провалился, хоть и стонал на все лады.

— Если Рождество уже наступило, то должны быть подарки! — остановившись на пороге столовой, объявила Тварь. — Где?

В столовую она бы уже точно не пролезла. Только башку просунуть смогла. И эта башка с укором посмотрела на меня.

— Под ёлкой, лошадушка, — сказала Маруся. Погладила Тварь по спутанной гриве. — Подарки — они всегда под ёлкой.

— Под ёлкой?! — изумилась Тварь. — Это, что же — в лес идти? Ночью?

Маруся рассмеялась.

— Да нет! Ёлка — здесь, в гостиной стоит. Идём скорее!

Прошмыгнула под башкой Твари и выбралась из столовой. Башка из дверей немедленно исчезла.

Мы все тоже, не сговариваясь, пошли за Марусей. Увидели, как она распахнула двери в гостиную.

Посреди тёмной, неосвещённой гостиной стояла ёлка, украшенная самодельными игрушками. В ветвях горели крошечные свечи. Под ёлкой, в искусственном снегу из ваты лежали свёртки, перевязанные лентами — подарки. Запах хвои смешивался с запахом воска и ароматами, доносящимися из кухни.

Ощущение праздника. Всё, что я до сих пор о нём знал — на отсутствие этой штуки принято жаловаться. Где-то с начала зимы и до Нового года. Потом уже смысла нет, сочувствовать не будут. Поэтому крайне важно успеть заранее объявить всему миру, что у тебя нет новогоднего настроения. Если оно вдруг есть, то лучше помалкивать, уважать перестанут.

Самому мне всю дорогу было категорически плевать на любые настроения, я понятия не имел, есть у меня новогоднее или нет. Должно быть, поэтому то чувство, что подступило сейчас, распознал не сразу.

Так вот что ты такое, ощущение праздника! Сказки. Рождественского чуда…

Мы все, даже Тварь, стояли на пороге гостиной и восхищенно смотрели на ёлку.

— Как же я вас всех люблю, — всхлипнула Маруся. И бросилась обниматься.

Тварь осторожно положила башку мне на плечо и нежно фыркнула.

— С Рождеством, родненькие, — вытирая слёзы, пробормотал Тихоныч. — С Рождеством!

Данила обнял Груню и тётку Наталью.

Последняя, налюбовавшись ёлкой, вдруг чутко повела носом и всплеснула руками.

— Пирог-то, батюшки! Что же это я! — и побежала в кухню.

— Подарки-то глядеть будем? — улыбнулся Тихоныч. — Маруська, чего стоишь? Больше всех Рождества ждала, каждый день спрашивала, когда да когда! А сама застыла, будто заколдованная.

Я легонько подтолкнул Марусю.

— Иди скорее!

Она вбежала в гостиную первой, мы — следом. Читать Маруся не умела, надписи на свёртках, которые доставала из-под ёлки, озвучивал я.

— Даниле!.. Груне!.. Тихонычу!.. Тётке Наталье!..

— А мне? — влезла Тварь. Её башка торчала из дверей.

— Вот, этот наверняка тебе! — Маруся протянула мне свёрток.

— «Марусе», — прочитал я.

Маруся взвизгнула и принялась срывать бумагу.

— А я?

Тварь в дверях захлопала глазами. Опустила башку ниже, пригляделась. Из глаз вдруг хлынули слёзы.

— А мне не-ету пода-арка!

— Лошадушка, не плачь! — Маруся кинулась к ней. — Как это — нету? Сейчас получше поищем!

— Да где же искать, когда там и подарков уже не оста-алось!

Расстроенная Тварь распласталась на полу. Охваченная тоской, не сразу заметила, как я поставил перед ней здоровенный, в полметра высотой, свёрток. Увидев, с подозрением спросила:

— Это ещё чего?

— Разверни — узнаешь.

Я наклонился и сорвал обёрточную бумагу. Домашние ахнули. А Тварь заржала так, что не удивлюсь, если услышал Захар в Поречье.

— Яичко!!!

Огромное, в полметра высотой, пряничное яйцо тётка Наталья затейливо расписала глазурью и украсила засахаренными фруктами. Под ёлку гигантское яйцо не поместилось, стояло позади неё.

Тварь от восторга забила копытами по полу. Брызнули выбитые паркетины.

— Давай только без разрушений, — попросил я.

Тварь не то всхлипнула, не то шмыгнула носом.

— Хозяин! Это мой самый любимый подарок! — одним махом откусила половину яйца. Зажмурилась от удовольствия. — А ты — мой самый любимый хозяин!

***

Вторую половину пряничного яйца Данила отнёс в конюшню. Тварь, получив подарок, утопала хвастаться. Мы ещё посидели за столом. Отдали должное пирогу с мороженым внутри и разошлись.

У себя в башне я вышел на балкон. Стоял с кубком в руках, смотрел на двор. На укрытые снегом деревню и лес. Подняв глаза, увидел блуждающую звезду. Она сместилась ещё больше, завтра, наверное, вообще пропадёт.

— Это — моё, — обводя рукой двор, деревню и лес, сказал я. — Ясно тебе? Это мой мир! Люди, которые мне доверяют. Я понятия не имею, для чего здесь оказался ты, и мне, если честно, плевать. Важно то, что я вижу — этому миру ты мешаешь. И я не успокоюсь до тех пор, пока тебя не раскатаю! Жаль, что ты не слышишь.

И тут блуждающая звезда мигнула.