Мир на двоих. История международной импотенции

От автора

Одно-единственное фото из Конференц-зала в нью-йоркской штаб-квартире ООН, всплывшее в сети в конце сентября 2026-го, рассказало о состоянии организации больше, чем любой аналитический доклад. Сергей Кислица — украинский дипломат, когда-то занимавший пост постоянного представителя Украины при ООН, — выложил снимок, на котором всё было видно без прикрас: кресла с ободранной обивкой, сломанные спинки, поношенная мебель. Подпись гласила, что к 2026 году ООН перестала справляться со своими обязанностями и нуждается в коренной перестройке.

В этой картинке был весь системный кризис организации. Политологи обычно говорят об эрозии легитимности, нехватке денег и утрате мандатов. Но обшарпанные интерьеры высветили другое: структура, призванная мирить стороны в глобальных конфликтах, не может привести в порядок собственное здание. Пока мебель не стала публичным доказательством износа, этот процесс оставался незаметным, хотя здание на Ист-Ривер за свою историю повидало и потрясения, и реставрации.

К своему восьмидесятилетию ООН подошла с полным букетом проблем. Тогда в ход пошла риторика о так называемой «оптимизации». Под неё подвели закрытие гуманитарных проектов, заморозку штата, падение взносов от главных доноров. И на этом фоне фотография Кислицы оказалась, пожалуй, самой честной оценкой происходящего. Упадок...

Я не хочу сейчас, да и не буду использовать разного рода дипломатические реверансы. Потому что легче сказать прямо. ООН в её нынешнем виде — импотент на международной арене.

Слово резкое и любители салонных манер поморщатся. Но оно бьёт точно в цель. Импотенция — это ведь не смерть и не паралич. Это когда по мелочам всё работает, а главная функция отказывает. И ничего удивительного тут нет: Всемирная продовольственная программа кормит больше ста миллионов человек в год, ВОЗ и ЮНИСЕФ прививают детей в трущобах Бангладеша, ставят палатки после землетрясения в Турции. Работа реальная, и было бы нечестно обесценивать труд тысяч безымянных сотрудников гуманитарных миссий. Только ведь ООН создавали не для раздачи пайков. Смысл был в одной строке преамбулы Устава: избавить грядущие поколения от войны. Ради этого и Лигу Наций отправили на свалку истории. А сегодня именно эта функция — смыслообразующая, главная — парализована полностью.

Конечно любой первокурсник на международном отделении и так в курсе, как работает эта политическая беспомощность. Но повторить её не мешает.

Дело в том, что в 1945-м державы-победительницы, а их было пятеро, заложили в основу всего нового правопорядка одну простую вещь: возможность наложить вето на любое решение Совбеза. И всё. Право это абсолютно произвольное, единоличное и объяснять ничего никому не надо. С тех самых пор ни один пункт мировой повестки, который хоть краешком задевает интересы этой пятёрки, до своего часа в Совете не доживает.

У Советов и России за плечами уже больше полутора сотен вето. Америка зарубила девяносто резолюций, в основном по Ближнему Востоку. Вот, например, в феврале 2022-го проект с осуждением открытых боевых действий в Украине собрал в Совбезе 11 голосов «за» и 3 воздержавшихся. Но одно российское «против» — и всё пошло прахом. Настоящий кафкианский абсурд: обвиняемый сам останавливает суд. А если перевести этот дипломатический жаргон на нормальный язык, выходит так, что весь мир в ярости, от планеты требуют прекратить стрельбу, а сделать при этом ничего нельзя.

На берегах Ист-Ривера всё это давно уже напоминает театр, только без права на финальный акт. Подкова стола, флаги членов организации, таблички стран, поднятые по ритуалу руки... Декорации будто застыли где-то посреди прошлого века, а что за ними — уже никого не волнует. Хотя актёры не играют, но порой они рискуют по-настоящему.

Взять хотя бы Кислицу. Для него это здание возможно привычнее родного дома. Он помнит ту ночь, когда началось полномасштабное вторжение, как он заявил российскому коллеге прямо в зале Совбеза, что военным преступникам чистилище не светит, дорога у них одна: в ад. И чтобы поставить точку, как оказалось, лучше сфотографировать один раз, чем тысячу раз выступать.

Чем заканчивается такой политический театр абсурда история показывает довольно наглядно. Например, в Руанде миротворцам не просто не прислали подкрепление, их контингент ещё и сократили, прикрываясь заботой о безопасности собственного персонала. В результате за сто дней погибло восемьсот тысяч человек. Или Сребреница. Восемь тысяч мужчин и мальчиков нашли свою пулю в так называемой «зоне безопасности», которую провозгласила ООН. И не надо списывать это на трагические промахи системы. Она работает ровно так, как задумывали её создатели в Ялте и Сан-Франциско. А даёт осечку при первом же намёке на то, что великая держава увидит здесь свой интерес. Логика институтов безупречна: если вето позволяет остановить спасение людей ради суверенитета протектора или донора, так это правило и применят.

Преамбула Устава, что должна была уберечь будущие поколения от войны. Голубой флаг. Вся эта концепция коллективной безопасности... Всё это воспринималось как чертёж, который при наличии политической воли можно и доработать, если, конечно, не ждать, что механизм заработает идеально. Но наблюдение за конфликтами на постсоветском пространстве вносило свои коррективы, а настоящий перелом наступил в феврале 2022-го. В прямом эфире, вместе с миллионами зрителей, я увидел: организация, которая по идее должна физически встать на пути агрессора, бессильна. И исключить его из своих рядов тоже не может, ведь право заблокировать такую процедуру остаётся за самим агрессором. Некоторые разочарования ставят биологический барьер на возврат к старой вере. И теперь мой исследовательский интерес лежит совсем в другой плоскости: не как спасти пациента, а что последует за вскрытием.

Годами я убеждал себя, что этот организм ещё не безнадёжен. Спасти его можно было бы не риторикой с трибуны Генассамблеи, а жёсткой хирургией правил. И реформа, о которой я так грезил, как раз к этому и сводилась: часть арбитражных прав у закрытого клуба Совбеза должна перейти к Генеральной Ассамблее.

Схема была такая: член Совбеза накладывает вето. Кто-то из коллег — или сразу несколько стран — видит в этом угрозу глобальной безопасности, а то и вовсе катастрофу. Тогда председатель своим письмом запускает обжалование, и вопрос немедленно уходит в Генассамблею рассматривать по существу. На экстренном заседании Ассамблея большинством голосов либо снимает блокировку, либо подтверждает её.

И всё. Вроде бы всего лишь предохранительный клапан, и тот вписан в нынешнюю конструкцию.

Чтобы не было путаницы, объясню, как работает этот клапан максимально просто. Вот смотрите: возьмём совет директоров какой-нибудь транснациональной корпорации. Пятеро старейшин из числа акционеров и у каждого своя физическая кнопка «стоп». Они вправе зарубить любое решение: хоть увольнение гендиректора, хоть распродажу активов. И объяснять, чем это вызвано, они не обязаны. Я предлагал дать возможность обжаловать такой каприз перед общим собранием акционеров. Не перед пятью избранниками, а перед всеми 193 членами. Гарантий успеха, конечно, никаких: вполне может статься, что большинство посчитает вето разумным компромиссом, взвесит риски и подтвердит его. Но сам факт апелляции уже радикально менял природу инструмента. Вето переставало быть чем-то ниспосланным свыше и превращалось в политический рычаг, пусть тяжёлый, зато обратимый. Пятеро сохраняли свою историческую привилегию, но лишались всемогущества. 193 голоса против одного — арифметика простая. Если хотите, процедурная демократия.

Надо признать: идея не свалилась с неба. В таких делах уже само по себе справедливо, что ты не первый, кто изобретает велосипед. Да и ООН за свою историю не раз пыталась поставить такой клапан и всякий раз упиралась в одну и ту же стену.

В 1950-м, когда вовсю шла Корейская война и разногласия сверхдержав парализовали Совет, приняли резолюцию 377A — «Единство в пользу мира». Смысл такой: если постоянные члены СБ не могут договориться и организация буксует, Ассамблея автоматически получает право взять вопрос на себя. Вплоть до рекомендаций о применении силы и на сбор ей отводятся сутки. Украина, кстати, воспользовалась этим каналом, чтобы созвать чрезвычайную сессию в 2022 году. Но беда в том, что резолюция только рекомендует. Никого ни к чему не обязывает.

В 2015-м франко-мексиканская инициатива предлагала постоянным членам добровольно отказываться от вето, если речь о геноциде или других злодеяниях против человечности. Под ней собралось больше сотни стран, а вот ни Пекин, ни Вашингтон, ни Москва подписываться не стали. Рассчитывать на добрую волю оппонента — это как разоружиться.

Лихтенштейн в 2022-м придумал процедуру под названием «стена позора» (резолюция ГА 76/262). Теперь после вето Ассамблея должна в течение десяти рабочих дней собраться и потребовать у того, кто поставил блок, объяснений. Прозрачности это, конечно, прибавляет. Но хозяевами положения P5 от этого быть не перестают.

Если вглядеться повнимательнее, у всех этих механизмов прослеживается одна общая черта: Ассамблея вправе выносить вопросы на обсуждение, осуждать, требовать отчётов и даже предлагать что-то по миротворческим операциям. Но решать — нет. Вето остаётся неприкосновенным. Именно поэтому моя инициатива изначально была обречена: в ней был всего-то один лишний пункт — юридически обязывающее право снимать блокировку. А дальше срабатывает железный закон институциональной теории: элиты никогда добровольно не откажутся от того, что защищает их от коллективного нажима. Для пятёрки постоянных членов ООН эта организация не инструмент мира, а страховка собственной исключительности. И пока им позволено безнаказанно говорить «нет» всем остальным, здание на Ист-Ривер так и останется мавзолеем в честь самих себя. Мы ведь и правда становимся похожи на тех, кто подключает аппарат искусственного дыхания, отказываясь признать очевидное: мозг, которому нужен кислород, уже зафиксировал клиническую смерть самой идеи, будто верховенство права может быть сильнее права сильного.

Даже сам Устав устроен так, что любые перемены в нём, являются задачей почти невыполнимой. Чтобы поправки прошли, нужно набрать две трети голосов в Генеральной Ассамблее, а потом их должны ратифицировать столько же государств-членов Совбеза, в том числе и все постоянные члены.

Если вы не уловили иронию с первого раза, перечитайте: лисы должны сами согласиться на то, чтобы их лишили права вето при перестройке курятника. За восемьдесят лет существования организации Устав правили лишь косметически. Самое смелое решение за всю историю ООН, это, пожалуй, 1965 год, когда в Совет добавили непостоянных членов. А вот к фундаментальной стене под названием «право вето» никто даже не прикасался. Тридцать лет ни одна комиссия по реформам, наткнувшись на эту статью, не могла её преодолеть, как волна, что раз за разом бьётся о мол.

У отцов-основателей тут была своя логика. Вето они воспринимали не как привилегию, а скорее как взнос. Великие державы назначали свою цену за право сидеть в этом здании и это был их входной билет. Убери его, и они уйдут из клуба, предпочтут собственные альянсы. Джон Миршаймер это предвидел ещё до того, как грянул нынешний кризис. А оставишь всё как есть, и здание окажется парализованным по первому требованию любого из той самой пятёрки, стоит лишь кому-то из них захотеть аннексировать чужие земли или ввязаться в войну.

Второй вывод вытекает из всего вышесказанного. И одновременно это такой концептуальный порог для моей книги. Смысл в чём: нынешняя ООН не станет частью новой архитектуры международных отношений, которая сложится, как я считаю, после того, как Россия и Украина покончат со своей войной. А она кончится обязательно, как кончается любая война. Только вот цена мира и новые границы на карте — это ещё будет предмет спора. То, что возникнет на обломках, будет стоять на другом фундаменте. И, как мне кажется, строить его будут другие руки.

Организация, разумеется, никуда не денется. Она и дальше останется площадкой для двусторонних переговоров, гуманитарным придатком продкома, витриной устойчивого развития. Главам делегаций по-прежнему не откажут сфотографироваться у её флагштоков. Но как ядро системы, как тот механизм, к которому великие державы прикладывают руку, демонстрируя уважение, такая ООН уже в прошлом. И дело вовсе не в том, что Генассамблея проголосует за самороспуск или кто-то подпишет соответствующий декрет.

Нам уже приходилось видеть такой сценарий в истории. Лига Наций ведь не прекратила существование каким-нибудь декретом. Она умирала постепенно, и каждый эпизод этой политической агонии выставлялся на всеобщее обозрение.

В 1933-м Япония после доклада Литтона о Маньчжурии демонстративно вышла из организации. В том же году Германия покинула её под аккомпанемент нацистских маршей. Италия напала на Эфиопию, а Лига ограничилась санкциями, заранее зная, что они беззубы. К 1939-му исключили Москву за нападение на Финляндию. Но к тому моменту это уже ничего не решало: Москва успела подписать пакт о ненападении с Берлином.

Так что к 1939 году от Лиги оставалось лишь прекрасное здание в Женеве с библиотекой и штатом отличных юристов, не имевшее ровно никакого веса в распределении реальных сил. Официально её распустили только в апреле 1946-го, когда преемник был уже налицо. И точки над i расставляли тогда не в женевских залах, а в Ялте, Потсдаме, Сан-Франциско.

Вообще эта книга задумывалась ради одного главного вопроса: как будет выглядеть новая система международных отношений?

То есть не о том, как реформировать ООН. Тут история уже вынесла свой приговор в лице статьи 108 Устава. И не о том, дождёмся ли мы многополярности. Прочитав эти страницы, читатель поймёт: многополярность — не более чем утешительная сказка для держав среднего уровня, иллюзия собственной значимости в чужих шахматных партиях.

Иначе говоря, вопрос встаёт ребром: кто станет определять правила игры на всей планете, когда пыль от войны наконец осядет? По какому принципу поделят мир заново, уже не по идеологическим лагерям холодной войны и не по цивилизационным разломам в духе Хантингтона? И кто займёт место во главе стола, а что окажется в залах нового порядка вместо тех самых кресел из Конференц-зала №1?

РАЗДЕЛ I. ОТ ВЕСТФАЛЯ ДО ЯЛТЫ. Глава 1. Правила невидимой игры

[ГЛАВА В РАЗРАБОТКЕ]