Мир, который обречен

Глава 1

Холод вгрызался в кожу методично, с какой-то сонной ленцой. Алексей дернул плечом, пытаясь нащупать край одеяла, но пальцы зарылись в нечто колкое и влажное. Леха дернулся, ощущая под лопатками не привычную мягкость матраса, а жесткие, впивающиеся в плоть стебли сухой травы и колкую пыль. Над головой, заслоняя еще серое, едва тронутое предрассветным молоком небо, колыхались тяжелые лапы исполинских елей. Хвоя казалась черной, почти угольной на фоне бледного горизонта.

Он порывисто сел — рывок отозвался звоном в ушах. Ладони утонули в ледяной росе. Ни стен, ни потолка, ни знакомого запаха застоявшегося городского воздуха. Пахло сырой землей, прелой листвой и чем-то резким, хвойным, до тошноты натуральным.

Резкий порыв ветра хлестнул по груди, и только сейчас до него дошло: на нем нет даже трусов. Собственная нагота ударила по глазам сильнее, чем утренний мороз. Бледная, покрытая пупырышками кожа выглядела чужеродно на фоне густого зеленого ковра. Только он, заиндевевшая трава и пронизывающий ветер, гуляющий между соснами.

— Твою мать... — выдохнул он, поёжившись, и облачко пара сорвалось с губ.

Он огляделся, чувствуя, как по бедрам ползут мурашки. Опушка леса затянута серым туманом, а под задницей — трава, тяжелая от росы, ледяная и острая. Память подкидывала обрывки: вчерашний вечер, пачка чипсов, немного компьютерной “Вахи”, мягкая подушка... Как можно было оказаться посреди глуши в костюме Адама, не страдая лунатизмом?

— Пацаны? Макс? — голос прозвучал жалко, надтреснуто. — Если это за мальчишник, то идите в жопу. Не смешно, я отморожу себе всё хозяйство!

Тишина стояла такая плотная, что слышно было, как кровь стучит в висках. Лишь где-то глубоко в чаще ухнула птица. Леха встал, пошатываясь. Ступни моментально онемели. Он прикрыл срам ладонями, чувствуя себя максимально нелепо. Вокруг — ни одной приметы цивилизации. Ни окурка, ни колеи от шин, ни далекого гула трассы. Только давящие своей массой деревья, которые выглядели слишком древними для пригородного лесочка, да нависающие стеной горы, черные на фоне темного неба.

Хруст. Сухой, отчетливый звук ломающейся ветки заставил его замереть. Алексей повернул голову, всматриваясь в серую мглу между деревьями.

Из туманной хмари на край поляны вынырнули три фигуры. Сначала одна, потом еще две. Первое, что ударило по восприятию — несоответствие пропорций. Ростом незнакомцы едва доставали ему до груди, но их руки, длинные и узловатые, почти касались колен. Сгорбленные спины, обтянутые какими-то засаленными шкурами, и кожа... В неверном свете утра она казалась серо-зеленой, как плесень на старом хлебе.

Парень невольно задержал дыхание. Длинный, крючковатый нос твари втянул воздух со свистом. Двое из них в костлявых лапах сжимали грубо обтесанные палки с примотанными наконечниками из ржавого железа. А маленькие красные глазки, поблескивая яростным, нечеловеческим умом, вперились в Алексея.

— Мужики, это... — голос Лехи дал петуха, он откашлялся и попробовал снова, стараясь звучать увереннее. — Кино снимаем?

Зеленые замерли. Один из них, в рваном обрывке шкуры на бедрах, наклонил голову набок и издал резкий, гортанный звук, похожий на лай подавившейся собаки. Остальные двое забормотали, переглядываясь.

— Реалистично, — сказал Леха, медленно попятившись и прикрываясь руками. Холод отступил перед липким, стягивающим живот комком неявной угрозы. — Грим — мое почтение. Я оценил, завязывайте. Замерз как собака.

Гоблины (а это слово всплыло в голове само собой, вытесняя любые рациональные объяснения) расходились полукругом, сокращая дистанцию. Тот, что был посередине, оскалился, обнажая десны, и выставил копье вперед. От него несло кислым потом, сырым мясом и дерьмом. Это чувствовалось даже отсюда, и запах был слишком густым, чтобы быть бутафорией.

В этот момент воздух перед глазами Алексея дрогнул. Прямо в пространстве, перекрывая вид на надвигающихся тварей, развернулась полупрозрачная рамка с четким, рубленым текстом.

Получен квест: "Встань и бейся…или беги"

Цель: выжить.

Награда: жизнь.

Штраф: смерть.

Буквы светились тусклым синим светом, не исчезая при повороте головы. Леха моргнул, надеясь, что это галлюцинация, но текст оставался на месте.

— Да вы издеваетесь... — прошептал он.

Гоблины не стали ждать окончания его внутреннего монолога. Короткий, визгливый крик — и троица сорвалась с места.

Это были не актеры!

И это был не пранк!

Плашка растворилась в воздухе так же внезапно, как и возникла, оставив после себя лишь неприятный оптический след, какой бывает после слишком яркой вспышки. Времени на осмысление этой чертовщины не оставалось.

Алексей развернулся на пятках, забыв о холоде и наготе. Страх, животный ужас, ударил в голову, отключая лишние мысли. Он рванул вглубь леса, ломая кусты. Голые подошвы впивались в корни, острые камни и гнилые ветки, но боль тонула в адреналиновом приливе. Хвоя хлестала по груди и лицу, оставляя тонкие, саднящие порезы.

— Помогите! — заорал он, срывая голос.

Сердце колотилось о ребра, словно пойманная птица.

Сзади раздался нарастающий визг. Они не отставали. Напротив, короткие кривые ноги коротышек, казалось, идеально подходили для этого бурелома.

Секунд через десять легкие начали гореть, словно он глотал расплавленный свинец. Воздуха не хватало, пот, несмотря на холод, застилал глаза.

Он слышал за спиной их топот — быстрый, частый, сопровождаемый противным взвизгиванием.

Мир превратился в калейдоскоп из серых стволов и зеленых пятен. Алексей перепрыгнул через поваленное дерево, едва не поскользнувшись на мокрой от росы коре. Перед глазами всё плыло от адреналина и нарастающего ужаса. Он выскочил на небольшой прогал между вековыми дубами, когда справа что-то свистнуло.

Копье пролетело впритирку к его уху и с глухим стуком вонзилось в ствол сосны в полуметре впереди. Древко завибрировало, преграждая путь.

Леха вскрикнул, попытался затормозить, но ноги разъехались на скользком мху, и он с размаху повалился на спину, проехавшись по влажной земле. Дыхание сбилось окончательно.

Он вскочил, но зеленокожие уже были рядом. Они окружили его, зажимая в кольцо у толстого дерева. Алексей прижался лопатками к грубой коре, чувствуя, как она царапает голую спину. Гоблины обступали его, низко пригибаясь и скаля гнилые зубы. В их красных глазах не было ни капли жалости — только голодный азарт и предвкушение легкой добычи.

Мысль в голове осталась только одна, абсурдная и злая: «Ну и нелепая же будет эпитафия».

Глава 2

Алексей никогда не числился среди тех, кого зовут "бойцами". Годик на боксе, чуть больше — на самбо и вольной борьбе. Просто чтобы дать сдачи школьным задирам. Тогда, восемь лет назад, этого хватило. Самым серьезным, чем заканчивались те "бои", были фонарь под глазом, да разбитая губа.

Сейчас же против него стояли существа, в чьих мутных красных глазках не читалось ничего, кроме примитивного желания распотрошить добычу.

Он вцепился в кривое древко, застрявшее в сосне, в ту же секунду ощущая в ладонях его шероховатую фактуру. Копье с неожиданной легкостью выдернулось из ствола.

Перехватив неказистое оружие двумя руками, он инстинктивно выставил острие в сторону зеленокожих. Кончик ржавого лезвия мелко дрожал.

Гоблины переглянулись, обмениваясь короткими гортанными звуками. Центральный по-прежнему сжимал похожее копье, а двое других выхватили из-за поясов кривые, зазубренные кинжалы.

Сердце рвалось из груди. Не то от сумасшедшего спринта, не то от панического ужаса, что сковал мышцы. Его собирались заколоть, как свинью. Голого, в лесу! От такой мысли подкатила тошнота.

Зеленокожие рванули одновременно, хаотичным, визгливым потоком. Тот, что с копьем, двигался чуть впереди, размахивая своим оружием.

Алексей не думал. Тело, подстегнутое запредельным выбросом адреналина, действовало инстинктивно.

Когда центральный гоблин сделал выпад, Леха резко крутанул древко, сбивая острие противника в сторону. Удар получился смазанным, но инерция позволила ему наотмашь рубануть древком по лицу того, что заходил справа.

Раздался сочный хруст ломающихся хрящей. Зеленокожий отлетел назад, зажимая лапами изуродованную морду. Длинный нос гоблина сложился набок, из ноздрей брызнула густая, почти черная жижа.

В этот же миг плечо обожгло холодом, который мгновенно сменился яростной, пульсирующей болью. Третий гоблин успел полоснуть кинжалом, пройдясь острием от середины груди вверх. Алексей коротко вскрикнул, отпрыгивая назад. Шок на мгновение парализовал волю, но вид собственной крови, выходящей из раны, отрезвил.

Горячая, липкая кровь заструилась по руке, добираясь до ладоней. Дерево под пальцами стало предательски скользким. Леха чувствовал, как с каждым ударом сердца жизнь буквально вытекает из него, окрашивая траву под ногами в багровый цвет.

Гоблин с разбитым носом верещал поодаль, а двое других начали обходить его с флангов, но явно неспешно. Эти твари действовали как стайные хищники, готовые наносить десятки мелких ран, прежде чем прирезать без риска для своих шкур. Он уже чувствовал, как слабеет хватка руки, порезанные мышцы груди отказывались слушаться. Он прижался спиной к шершавому стволу сосны, кора впивалась в голые лопатки, даруя хоть какое-то чувство опоры.

«Если буду стоять — сдохну», — мысль пробилась сквозь пелену боли.

Он крепче сжал липкое от крови древко. Страх, еще минуту назад сковывавший мышцы, превращался в тупую, животную злобу.

Эти недомерки, карикатуры на живых существ, собирались превратить его в обед.

— Хрен вам, суки... — прошипел он, облизнув пересохшие губы. — Подавитесь.

Глава 3

Медлить означало сдохнуть.

Выкрикнув что-то нечленораздельное, Алексей рванулся вперед, вкладывая в этот бросок весь свой вес. Гоблин с копьем явно не ожидал такой прыти от голого, истекающего кровью человека.

Зеленокожий попытался защититься, но Леха просто смял его массой тела. Грубое острие с омерзительным чавканьем вошло в живот коротышки, пробив кожаную жилетку и мягкую плоть. Тварь захлебнулась визгом, выпучив красные глазки, и судорожно вцепилась когтями в дерево, а по древку на руки Алексея плеснуло нестерпимым жаром крови.

Тут же бедро прошила вспышка боли. Третий гоблин, воспользовавшись тем, что противник открылся, полоснул кинжалом по ноге.

— Сука! — взвыл Леха.

Нога предательски подкосилась, онемев от резкого удара. Он повалился на одно колено, оставив копье в насаженном гоблине.

Зеленокожий коротышка, почуяв скорую развязку, с торжествующим воплем прыгнул сверху. Алексей едва успел перехватить тонкие, но жилистые лапы врага прямо у своего лица. Кинжал застыл в сантиметре от глаза Лехи.

Смрад из его пасти ударил в нос, вызывая рвотный позыв. Гоблин тянулся зубами к его горлу, брызжа зловонной слюной.

Парень подался назад, а затем со всей дури впечатал свой лоб в переносицу твари. Хруст костей отозвался в черепе глухим эхом. Гоблин взвыл, на мгновение ослабив хватку. Этого хватило: Алексей впился пальцами в его плечо и перебросил урода через себя.

Тварь ударилась о землю, с глухим стуком. Леха, не давая себе времени на раздумья, нащупал рядом тяжелый, покрытый мхом булыжник. Пальцы содрали ногти, вырывая камень из земли. Он замахнулся и с глухим рыком обрушил камень на голову корчащегося существа.

Череп хрустнул, словно перезрелый арбуз. Серые ошметки мозга и густая, почти черная жидкость веером разлетелись по траве, пачкая грудь и лицо. Камень выпал из ослабевших пальцев.

Тварь дернулась в последний раз и затихла.

Алексей замер, стоя на четвереньках над трупом. Дыхание вырывалось из груди хриплыми, свистящими толчками. Он медленно повернул голову, стирая тыльной стороной ладони липкие капли со щеки. Последний из троицы — тот, чья морда была превращена в кровавое месиво еще в начале стычки — застыл в пяти метрах.

Он прижимал лапы к лицу, а из глаз ушла вся охотничья спесь. Остался только беспросветный ужас.

Его маленькие глазки метались от одного трупа соплеменника к другому.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Алексей оскалился, скорее в судороге боли, чем в угрозе, но этого хватило. Гоблин издал высокий визг, развернулся и бросился наутек, исчезая в густом подлеске за считанные мгновения.

Леха попытался встать. Левая нога отозвалась протестующим стоном мышц, а рана на груди продолжала мерно пульсировать, выталкивая красные ручейки.

— Твою же... — прошептал он, глядя на свои руки.

Внутренности скрутило тугим узлом. Парень едва успел отвернуться от трупа, как его вывернуло желчью и остатками вчерашнего ужина. Его рвало долго, мучительно, до тех пор, пока в желудке не осталось ничего, кроме горького привкуса кислоты.

Опираясь на шершавый ствол ели, он заставил себя двигаться. Ноги утопали во влажном мху, каждый шаг давался ценой неимоверных усилий. Лес вокруг казался бесконечным лабиринтом из теней и завалов. И нечем было перевязать глубокие порезы, а холод рассвета продолжал вытягивать остатки тепла.

Он шел, сам не зная куда, перед глазами плыли цветные пятна. Деревья вокруг начали двоиться, их кроны сплетались в причудливые, пугающие узоры. Мир начал терять четкость. Он падал, обдирая кожу о корни, поднимался, шел еще несколько метров и снова рушился в траву. Сознание сузилось до размеров одного шага.

В какой-то момент земля качнулась слишком сильно. Алексей не почувствовал удара, когда его лицо коснулось холодного мха. Холод немного привел его в чувство. Он хотел подняться, но тело больше не слушалось.

Трава под ним была мягкой, почти уютной.

Серый рассвет превращался в глубокую, непроницаемую мглу. Края зрения начали сужаться, пока не превратились в крохотную точку.

Последнее, что он успел подумать — как же глупо помереть вот так.

Глава 4

Реальность возвращалась неохотно, отдельными пластами, сквозь липкий кисель забытья. Первым делом пробудилась боль. Она не была острой, как в момент схватки, а превратилась в тяжелое, монотонное гудение, захватившее бедро и левую сторону груди. Каждое сокращение сердца отзывалось тупой пульсацией.

Затем мир наполнился звуками, что доносились будто из-под толщи воды. Где-то неподалеку раздавался мерный, сочный стук — удар, короткий хруст, пауза. Хрясь..хрясь..хрясь.

К звуку примешивался запах: густой аромат сушеных трав, едкого дыма очага, старой хвои и чего-то животного.

И жажда. Страшная, иссушающая жажда, превратившая язык в кусок наждачной бумаги, который прилип к небу.

Алексей с трудом разомкнул веки. Глаза жгло, и перед взором заплясали мутные пятна, постепенно складываясь в картинку. Когда фокус более-менее обрел резкость, над головой обнаружилось нечто странное. Вместо привычного беленого потолка или натяжного полотна он увидел массивные, потемневшие от времени, грубо обтесанные балки. Дерево было обработано топором, но подогнано с фанатичной плотностью. Кое-где на древесине еще сохранились остатки коры, а щели были плотно забиты чем-то, напоминающим мох. Конструкция выглядела архаичной, но надежной.

— Черт... — сорвалось с сухих губ, но получилось лишь невнятное шипение.

Память сдетонировала.

Это не могло быть сном. Слишком отчетливо он чувствовал до сих пор тот металлический привкус во рту и липкую слабость в мышцах.

Он повернул голову. Шея затекла, мышцы откликнулись протестующим скрипом. В паре метров от него, у массивного стола, стоял… человек? Широкие плечи, обтянутые простой серой рубахой из грубой ткани, натруженная спина. Мужчина возился с чем-то, но, поймав звук движения, обернулся.

Это действительно был человек. Его лицо было испещрено мелкими морщинами, а густая борода с проседью придавала ему суровый вид. Леха осознал, что затаил дыхание, но поняв, что это человек, со свистом выдохнул.

Увидев, что гость пришел в себя, мужчина что-то быстро произнес.

Звуки были странными. Это не английский и уж точно не русский. Речь напоминала тяжелую, лающую смесь немецкого с какими-то архаичными вкраплениями, от которых веяло монастырской латынью. Алексей напряг слух, пытаясь вычленить знакомые корни, но мозг пасовал.

Мужчина подошел ближе, его тяжелые сапоги глухо стучали по дощатому полу. Он снова что-то спросил, вглядываясь в лицо парня с настороженным любопытством.

— Я не... не понимаю, — прохрипел Алексей, ощущая, как язык буквально прилипает к нёбу. — Воды. Пить.

Он приподнял дрожащую руку и поднес воображаемый стакан к губам, делая характерный глоток. Жест, понятный в любом уголке земли.

Мужчина кивнул и отошел к очагу. Вскоре он вернулся, держа в руках тяжелую деревянную кружку. Алексей потянулся к ней, пальцы едва слушались. Посудина была вырезана из цельного куска дерева, края были зазубрены, но чисто отмыты.

Из кружки пахло чем-то травяным и горьким. Алексей на секунду замер, глядя в темную жидкость. В голове мелькнуло подозрение, но если бы его хотели убить, то просто бросили бы в лесу. Жажда же была сильнее любого страха перед отравой. Он сделал первый глоток.

Настой оказался теплым, вяжущим и довольно противным на вкус, с отчетливым привкусом дубильной коры. Однако, едва жидкость коснулась воспаленного горла, огонь в груди начал понемногу утихать. Алексей жадно припал к краю, выпивая всё до капли, чувствуя, как живительная влага медленно растекается по венам.

Мужчина ухмыльнулся, обнажив желтоватые зубы, и что-то гортанно пророкотал. В его взгляде уже не было той давешней колючей настороженности, сменившейся спокойным, почти будничным любопытством.

Алексей снова отрицательно качнул головой, ощущая, как затылок трется о жесткую поверхность.

— Не понимаю я, отец. Вообще ни черта не понимаю.

Собеседник хмыкнул, придвинул к лежанке тяжелый табурет и грузно опустился на него. Он прижал свою широкую ладонь к мощной груди, обтянутой потемневшей от времени тканью, и четко произнес:

— Hans.

Звук имени упал в тишину комнаты.

— Ханс, понятно.

Алексей слабо улыбнулся — хоть какая-то определенность в этом безумии. Он повторил жест мужчины, стараясь не тревожить перевязанную рану на груди, и с трудом вытолкнул из себя:

— Алексей.

Ханс нахмурился, перекатывая непривычное имя на языке.

— А-лек-сей? — повторил он, придав слову твердость катящихся по мостовой булыжников, жестко нажимая на согласные. — Алек-зи?

Парень лишь слабо махнул рукой — сойдет и так. Сил на лингвистические уточнения не осталось. Он откинулся назад, погружаясь в колючую подушку, набитую сухой соломой. Стебли неприятно впивались в кожу через тонкий слой наволочки, но это было в тысячи раз лучше сырого лесного мха.

Мужчина поднялся, сделал короткий, но спокойный жест ладонью — лежи, мол, не дергайся. Теперь, когда жажда отступила, взгляд Лехи смог зацепиться за детали окружения. На столе в беспорядке теснились глиняные горшочки, стеклянные склянки с мутной жидкостью и пучки засушенных растений, свисавшие с балок.

Помещение оказалось длинным и узким, напоминающим барак. Вдоль стен тянулись два ряда коек — таких же грубых, как и та, на которой лежал он сам. В воздухе стоял устойчивый дух лазарета: смесь лекарственной горечи, старой крови и чего-то похожего на…жженный жир.

Больница? Лазарет? В любом случае, здесь его не собирались доедать, и на том спасибо.

Алексей попытался закрыть глаза, надеясь провалиться в лечебный сон. Он только начал расслабляться, как воздух перед самым носом вдруг дрогнул. Проклятая белесая пелена возникла из ниоткуда, заставив его непроизвольно дернуться. Резкое движение отозвалось вспышкой в бедре. Алексей стиснул зубы так, что челюсти заныли, сдерживая рвущийся наружу вопль.

Текст на плашке мерцал, словно издеваясь:

КВЕСТ «Встань и бейся…или беги» ЗАВЕРШЕН.

Ваша награда: Жизнь! (Поздравляем).

— Издеваешься, сука... — прошипел он сквозь зубы, глядя на текст.

Буквы на мгновение поплыли, сменяясь новой порцией информации. Шрифты пульсировали, словно живой организм, и казались выжженными прямо в сетчатке.

ВНИМАНИЕ!

За успешную инициацию в условиях критической угрозы вам даруется «Система».

Этот артефакт не имеет аналогов в данном мире. Система снимает естественные лимиты развития смертных. Отныне ваша судьба — в ваших руках.

— Блядь... — выдохнул Леха.

Глава 5

Алексей неподвижно уставился в потолок, боясь даже вздохнуть полной грудью: каждое движение отзывалось колючим, раскаленным прутом. Боль в бедре утихла, сменившись тяжелым, тягучим онемением, а мысли, напротив, разогнались до опасного предела.

«Система. Мать ее за ногу», — пронеслось в голове.

Он что, в игре? Или в одной из тех историй про попаданцев, которые он читал от нечего делать? Те книги и аниме-исекаи сейчас казались издевательством.

Уставший от всего пережитого, Леха с каким-то тупым, безразличным спокойствием выдохнул и принял окружающую действительность. Просто принял. Как принимаешь, что утром идет дождь и планы на день накрылись. Только тут вместо дождя — другой мир, гоблины и непонятный язык.

И вообще! Истории, которые он читал, были веселыми. Попадаешь — тебя встречает красивая сисястая девка у кровати. Сразу готова помочь, обласкать. А не гоблины, которые едва не выпотрошили. Ты в теле дворянина, с деньгами, связями, перспективами. Затем набираешься сил, собираешь гарем, строишь империю…

А тут...

Реальность пахла травами, потом и гнилью. Вместо гарема — бородатый мужик, вместо магического исцеления — грубые стежки ниток, стягивающие разодранное мясо.

Он скосил глаза вправо. Ханс сидел на низком табурете, повернувшись вполоборота. Широкая спина, обтянутая поношенной рубахой, мерно двигалась в такт работе. Мужчина сосредоточенно растирал что-то в каменной ступке, и этот мерный скрежет — вж-жих, вж-жих — ввинчивался в уши, мешая сосредоточиться.

Ханс... Он выглядел нормальным мужиком. И судя по всему, именно он спас жизнь, заштопал раны, вытащил из леса. Но он как мясник, который на досуге решил подработать ветеринаром, а не медсестричка в халатике.

“Где мои девки?!”

Алексей поморщился от собственной мысли. Звучало по-дебильному даже в голове.

“...Так. Стоп.”

Леха остановил бессвязный поток мыслей. Заставил себя успокоиться. Дышать ровнее. Думать последовательно. Паника — плохой союзник, когда ты голый, раненый и находишься черт знает где.

Раз: очевидно, что он не на Земле. Вариант с пранком отпадал. Никакие друзья не стали бы гримировать карликов под зеленокожих убийц и позволять им пускать настоящую кровь. Слишком дорого, слишком опасно, слишком… слишком.

Два: очевидно, что его едва не пустили на фарш гоблины. Самые настоящие, из плоти, крови и дерьма. Значит, мир фэнтезийный. И если здесь есть эти твари, то могут найтись и другие «радости» вроде орков или чего похуже.

Три: очевидно, что он среди людей. Судя по Хансу и звукам снаружи — тот стук похож на работу топора, а ржание лошадей и звон металла даже городской парень узнает.

И четыре: очевидно, что нужно что-то делать. Узнать хотя бы, где он. И по возможности — вернуться в комфортный родной мир. А для этого нужно мочь говорить. Как-то нужно научиться местному языку.

Все это звучало как бред сумасшедшего. Но когда у тебя на глазах разлетаются мозги зеленокожего коротышки, границы «нормального» сильно размываются.

Алексей прислушался. Мужик что-то ворчал, периодически подсыпая в ступку сухие коренья. Звуки напоминали немецкий. Тяжелые согласные, резкие обрывы фраз. Леха никогда не учил язык Гёте, и все, что сейчас лезло в голову, — это “Яволь” и “Хендехох” из старых фильмов о войне, которые не любил, но смотрел его дед.

— И на кой черт мне такая Система? — прошептал он. — Выживи, говорят. Награда — жизнь. Справедливо, ничего не скажешь.

Ханс ссыпал порошок из ступки в мешочек, затянул узел и удовлетворенно кивнул сам себе.

— Gut...

«Гут. Хорошо. Это я понял», — отметил Леха.

Первобытная радость от узнавания одного-единственного слова была несоизмерима с масштабом катастрофы. Ему нужно было больше. Чтобы выжить в этом мире, мало было просто махать булыжником. Нужно было стать своим, или хотя бы перестать быть немым куском мяса на этой соломенной подстилке.

Алексей сглотнул. Система обещала, что его судьба теперь в его руках. Жаль только, что руки эти пока мелко дрожали и едва держали чашку с водой.

Глава 6

Тьма в помещении стала плотной, почти осязаемой. Она давила на плечи, забивалась в углы, скрадывая очертания пустых коек. Единственным источником света оставалось затухающее багровое пятно в глубине очага, которое изредка выплевывало крохотные искры. Алексей не заметил, как сознание соскользнуло в тяжелое, безрадостное забытье, и теперь возвращение в бодрствование казалось погружением в холодную, вязкую воду.

Ханса не было. Стук топора за стенами давно смолк, уступив место тишине и далекому, едва различимому вою какого-то зверя. Парень пошевелился. Повязки, наложенные хозяином лазарета, подсохли и теперь стягивали кожу, словно панцирь. Каждое движение отзывалось тупой, ноющей ломотой, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться в попытке найти безболезненное положение.

Сон ушел окончательно. Голова была пустой и гулкой. Он лежал, уставившись в непроглядный мрак под потолком, и прокручивал в памяти события прошедшего дня. Все казалось диким, нелепым фарсом. Лес, зеленокожие твари, бородатый мужик с горьким отваром... и эти светящиеся буквы, висевшие прямо перед носом.

— Система, значит, — прошептал он, и собственный голос показался ему чужим, надтреснутым.

Если верить бесчисленным историям, которые он проглатывал в метро по пути на работу, сейчас самое время для того, чтобы посмотреть на свои характеристики. Он прочистил горло.

— Система! — произнес он громко, стараясь придать тону уверенности, какую обычно демонстрировали герои тех книжек.

Ничего.

Леха подождал, затаив дыхание. Перед глазами плыли лишь остаточные пятна от темноты. Никаких меню, никаких букв.

«Может, язык не тот? Или нужно мысленно?» — подумал он. Алексей зажмурился, сосредоточившись на образе той самой синей плашки, что поздравляла его с выживанием. Он буквально выталкивал из сознания команду, представляя, как интерфейс разворачивается в пространстве.

Пусто.

Он облизнул губы. Сердце забилось чуть быстрее, разгоняя по телу неприятную волну жара.

— Статус! — выдохнул он. — Система, статус! Свойства! Параметры!

Ничего. Воздух в комнате оставался неподвижным. Балки над головой не желали превращаться в интерактивное окно. Алексей почувствовал, как к горлу подкатывает раздражение, смешанное с паникой. Это не могло быть плодом воображения. Он видел надписи. Он получил награду.

— Эй! Меню! Лист персонажа! Инвентарь! — он перешел на приглушенный крик, едва не срываясь на хрип. — Помощь? Техподдержка, блядь?!

Тьма безмолвствовала. Ханс, если бы зашел в этот момент, наверняка решил бы, что подопечный окончательно лишился рассудка. Леха стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони. Гнев на мгновение заглушил физическую боль. Его выдернули из привычного мира, едва не пустили на корм зеленым гадам, а теперь инструмент, обещавший «судьбу в собственных руках», отказывался работать.

«Лимиты сняты, а инструкции выдать забыли?» — зло подумал он.

Он попробовал еще раз, медленно, по слогам, пробуя разные комбинации.

— Характеристики. Способности. Окно развития.

Результат оставался неизменным.

— Ну и сука же ты, — бросил он в пустоту, обращаясь к невидимому артефакту.

Алексей повернулся на бок, зашипев от того, как повязка на бедре натянулась, причиняя резкую боль. Если система существует, она явно не собиралась облегчать ему жизнь простыми командами. Либо он что-то делал не так, либо этот «невиданный артефакт» обладал весьма специфическим чувством юмора.

— Ладно, — пробормотал он, зарываясь лицом в жесткую солому. — Сдаюсь. Пока что.

Мысли путались, пока он лежал, прислушиваясь к биению собственной крови в ушах. Перед внутренним взором все еще стоял тот момент, когда копье входило в плоть гоблина. Этот звук, это сопротивление материала... Система обещала, что лимиты сняты. Но прямо сейчас его главным лимитом было израненное тело и полное отсутствие понимания, как прожить следующий день.

Алексей вынырнул из тревожного полусна, когда тишину комнаты разрезал резкий, каркающий звук. Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать — это его собственное имя, вывернутое наизнанку чужим произношением.

— А-лек-зи, — пробасил Ханс, склонившись над кроватью.

Его широкая тень полностью накрыла парня, принеся с собой запах дегтярного мыла и старой кожи. Лекарь бесцеремонно откинул край грубого одеяла, проверяя повязки. Пальцы у него были огромными, с заскорузлыми желтыми мозолями, но двигались они на удивление ловко. Он едва заметно надавил на края раны на бедре, заставив Леху зашипеть и вцепиться пальцами в солому матраса.

Ханс коротко хмыкнул, рассматривая выступившую сукровицу. В его глазах не было ни сочувствия, ни раздражения — лишь сухая оценка ремесленника, проверяющего качество проделанной работы. Он что-то буркнул себе под нос, поправил ткань и выпрямился, удовлетворенно кивнув своим мыслям.

На край стола, стоящего подле кровати, опустилась деревянная чашка.

Парень осторожно сел, чувствуя, как внутри все натягивается и протестует против вертикального положения. Он обхватил посудину обеими ладонями. Внутри плескалась прозрачная жидкость. На этот раз от нее не пахло лекарственной горечью, и Леха решился сделать большой глоток.

Вода оказалась невероятно холодной, почти обжигающей зубы. Вкус был странным. В нем отчетливо слышался привкус талого снега, земли и чего-то неуловимо «живого», будто он пил прямо из лесного ручья. Эта влага моментально прогнала остатки липкого оцепенения.

Пока он жадно пил, Ханс не уходил. Он стоял рядом, скрестив на груди мощные руки, и внимательно наблюдал за каждым движением парня. Алексей опустил пустую кружку, вытирая губы тыльной стороной ладони. В голове крутилась одна и та же мысль: как не сдохнуть здесь, не понимая ни слова?

Бородач будто считал это лихорадочное напряжение в глазах Алексея. Он сделал шаг вперед, вновь привлекая к себе внимание.

— Ханс, — повторил он вчерашний жест. Звук удара по плотной ткани прозвучал как вызов.

Затем его толстый палец ткнул Алексея в здоровое плечо.

— А-лек-зи.

Леха кивнул, чувствуя, как нелепо выглядит эта сцена — двое взрослых мужиков играют в «Маугли» посреди барака. Но отступать было некуда. Он ткнул пальцем в себя, повторив:

— Алексей.

Ханс дернул уголком рта в подобии улыбки. Он взял пустую кружку из рук парня, слегка встряхнул ее, заставляя оставшиеся капли блеснуть на свету.

— Вассер, — четко произнес он, выделяя каждый звук. — Вассер.

— Вассер... — эхом отозвался Леха.

Слово легло в сознание идеально ровно. «Wasser». Немецкий, определенно. Ну или что-то, что очень сильно хочет им казаться. Алексей посмотрел на кружку, затем на Ханса, чувствуя, как внутри загорается крохотный огонек азарта.

Ханс одобрительно кивнул и забрал посуду, отходя к столу. Алексей же остался сидеть, привалившись спиной к подушке. В голове пульсировало новое знание. «Вассер». Простая вода, но теперь у нее было имя.

Он посмотрел на свои израненные руки, затем на спину человека, который его спас. Если Система не дает ответов, он будет собирать этот мир по кусочкам. Слово за словом.

Глава 7

Дни сливались в серое марево, лишенное четких границ. Отсутствие окон в лазарете превращало время в тягучую субстанцию, измеряемую лишь приходами Ханса и глубиной сна. В первое время сознание Алексея напоминало неисправный телевизор: картинка то вспыхивала короткими эпизодами боли, то гасла, погружая в бездонное забытье. Но молодое тело, вопреки антисанитарии и суровым условиям, начало брать свое. Раны затягивались, стянутые грубыми швами и примочками из пахучих трав.

Лекарь оказался человеком привычки. Он появлялся дважды в день, принося неизменную кружку воды, тот самый едкий отвар и миску с едой. Кашу — густую, серую, пахнущую овсом и чем-то кислым, что могло быть простоквашей или забродившим молоком. Реже суп — мутный, с плавающими в нем кусками жесткого мяса и разваренными корнеплодами.

В первый раз, когда перед Лехой поставили миску с этой баландой, парень набросился на нее с такой жадностью, что чуть не подавился. Горячая жижа обожгла язык, но он не остановился, загребая ложкой так, словно это был последний прием пищи в жизни. Ханс смотрел на него с каким-то сдержанным одобрением, покачивая головой.

Процесс обучения начался стихийно. Мужчина, казалось, задался целью превратить своего подопечного из немого овоща в нечто способное изъясняться. Он указывал массивным пальцем на предметы и чеканил названия, заставляя парня повторять их до тех пор, пока произношение не переставало резать слух.

— Тиш, — бросал он, хлопая по столу. — Брот, — протягивая корку хлеба.

Вот кружка. Вот стол. Вот огонь. Каждый предмет сопровождался четким рубленым словом, которое нужно было повторить. Алексей повторял, спотыкаясь на чужих согласных, коверкая ударения. Ханс хмурился, поправлял, заставлял произносить снова.

Было сложно. Язык ломался во рту, отказываясь подчиняться непривычным звукам. Слова путались, вылетали из памяти, едва он их усваивал. Леха злился, чувствуя себя идиотом, который не может запомнить название чертовой ложки.

Но потом начало получаться.

Сначала он не заметил. Просто в какой-то момент лекарь показал на очаг, и слово «фойер» всплыло в голове само собой, без усилий, без мучительного перебора вариантов. Потом еще одно. И еще. Алексей поймал себя на том, что повторяет вслед за мужиком не задумываясь, что слова ложатся в память ровно, без сопротивления.

В школе он учил английский девять лет и так и не смог освоить его полноценно. Здесь же, в этом гребаном лазарете, слова прилипали к сознанию, как репейник к одежде.

Становилось все легче и легче. Алексей с удивлением обнаружил, что информация впитывается в мозг с пугающей скоростью. Слова не просто запоминались, они будто прорастали прямо в сознании. Каждое новое название предмета откликалось внутри странным узнаванием.

К концу недели Леха уже мог связать пару фраз, не боясь, что язык сломается о суровые согласные этого германоподобного языка. Не свободно, но достаточно, чтобы объясниться. Фразы получались корявыми, рваными, но лекарь его понимал. И это была маленькая, нелепая победа, которая грела сильнее, чем огонь в очаге.

Первым делом Алексей спросил, сколько прошло времени. Ханс задумался, глядя в потолок, затем показал шесть пальцев.

— Зекс таге, — сказал он. Шесть дней.

— Где я? — парень заставил себя сесть, превозмогая тягучую слабость в мышцах.

Лекарь подошел ближе.

— Форт. Граница, — мужик неопределенно махнул в сторону двери. — Патруль нашел тебя. Голый, в крови, среди дохлых Grünhäuter - зеленокожих.

Они притащили его сюда, к Хансу, который оказался не просто лекарем, а чем-то вроде полевого хирурга.

— Glück, — сказал бородач, качая головой.

Удача. Леха хмыкнул. Да, удача. Если бы патруль прошел на полчаса позже, его бы сейчас доедали вороны.

Ханс спрашивал. Много. Кто ты? Почему голый, как новорожденный, шлялся по лесу? Алексей отвечал урывками, подбирая слова, которые знал. Он не мог объяснить правду — да и кто бы ему поверил? Поэтому он молчал, пожимал плечами, делал вид, что не помнит.

Лекарь хмурился, но молчал.

Ханс присел на соседнюю койку, рассматривая Алексея. Его взгляд задержался на светлых волосах и серых глазах парня, в которых застыло напряженное ожидание.

— Ты странный. Кожа бледная, руки не знавшие плуга или меча, — он замолчал, подбирая слова. — Откуда ты пришел? Кислевит?

Леха задумался.

— Кис... левит? — переспросил он, думая, что это какое-то новое словечко. — Не понимаю.

Ханс поднял брови, явно удивленный, что Леха не понимает. На секунду задумался, затем начал подбирать слова, складывая их в простые, короткие фразы, активно жестикулируя, чтобы донести смысл до «контуженного» чужеземца.

— Ну, Кислев! — он изобразил руками что-то широкое. — Север. Зима. Медведи. Снег по пояс. Квас и ледяные девки. Кислев, ну!

В мозгу парня что-то щелкнуло. Пазл, который он не мог собрать, сложился с оглушительным грохотом.

Кислев.

Алексей медленно выдохнул. Воздух в легких стал тяжелым, словно его разбавили свинцом. Мир вокруг не изменился — та же полутьма, те же грубые стены, тот же запах трав и дыма. Но внутри что-то оборвалось, провалилось в пустоту.

Кислев.

Он облизал внезапно пересохшие губы, чувствуя, как соломенная подушка за спиной внезапно стала колючей, словно была набита иглами.

— Блядь…

Ханс подозрительно прищурился.

— Ты... в порядке?

— Да, — через силу ответил парень, закрывая глаза.

Но это была ложь.

Глава 8

Ханс ушёл, оставив за собой тяжёлый звук захлопнувшейся двери. Алексей остался один. Один в полутьме лазарета, один со своими мыслями, которые уже не просто роились — они грызли изнутри, как крысы, пожирающие труп.

Он сидел на койке, уставившись в одну точку на противоположной стене.

Вархаммер. Ебучий Вархаммер.

Леха знал эту вселенную. Даже любил её. Прочитал десятки книг, наиграл тысячу часов в Total War, раз за разом переигрывая кампании за разные фракции. Знал лор, знал географию, знал имена богов и героев.

И именно поэтому понимал, в какую жопу попал.

Он не сразу заметил, что сжимает одеяло. Пальцы вцепились в грубую ткань сами, сминая её так, что костяшки побелели. Алексей посмотрел на руки — как на чужие. Разжал. Медленно.

Ладони лежали на коленях, раскрытые вверх. Он уставился в них.

Чуть ниже запястья — тёмный синяк, расплывшийся в желтизну по краям. На ладонях мозоли — появившиеся не то от копья, не то от непонятно чего.

Он поднёс правую к лицу, согнул пальцы, разогнул. Большой палец гнулся с ноющей болью — там где он вырывал булыжник из земли, содрав ноготь до половины. Ноготь уже отрастал, кривой, с тёмной полосой у основания.

Этими руками он несколько дней назад размозжил голову живому существу. Слышал хруст. Чувствовал, как камень проваливается.

Леха опустил руку обратно на колено и некоторое время просто сидел, глядя в стену.

Из всех выдуманных миров — в этот он хотел бы попасть меньше всего. В эту ваху и в её сорокатысячного собрата.

И самое страшное: он знал, чем всё это закончится.

Конец Времён.

Алексей встал.

Получилось не с первого раза — пришлось опереться ладонями о стену, потому что левая нога отозвалась резкой вспышкой в бедре, едва он перенес вес. Зашипел сквозь зубы, переждал. Встал всё-таки. И выпрямился, чувствуя, как натягиваются швы на груди.

Пять шагов до стены. Он прошёл их медленно, касаясь пальцами грубых досок. Потемневшее дерево было холодным и шершавым. Развернулся. Пять шагов обратно. Добрался до койки, остановился рядом.

Официально фэнтези-Ваха просто закончилась — апокалипсисом, в котором погибли почти все. Империя пала. Бретония пала. Кислев пал. Вся реальность была разорвана на части. Выжили только самые важные персонажи, чтобы их потом переродили в Age of Sigmar — убогую пародию на то, что было раньше.

Леха снова посмотрел на руки.

Этот мир обречён. Все его усилия, все попытки выжить — просто отсрочка. Рано или поздно Архаон приведёт свои орды, и всё, что он здесь построит, всё, к чему привяжется, будет стёрто. Финальный счёт известен.

— Бляяяяяяяяяя, — выдохнул он.

Он снова сел на койку и прижал ладони к лицу.

Хотелось проснуться. Обнаружить, что это бред от температуры, галлюцинация от потери крови, что угодно. Он уже пробовал себя ущипнуть. Не работало. Раны болели. Запах лазарета был настоящим. Холод досок под босыми ногами — настоящим.

Всё было настоящим.

Медленно Леха опустил руки на колени. Дыхание немного выровнялось, но внутри всё равно клокотало — смесь ярости, отчаяния и страха, который не имел конкретного объекта, потому что объектов было слишком много.

Что теперь делать?

Бежать? Куда? В этом мире не было безопасных мест. Империя — бесконечные войны с зеленокожими, нежитью, зверолюдьми и Хаосом. Бретония — феодальная помойка, в которой крестьяне жили хуже скота. Кислев — вечная мясорубка в снегах, на границе с Пустошами Хаоса. Даже эльфийский «бублик», даже гномьи крепости — всё под угрозой.

Может, затаиться? Найти деревню, устроиться пахарем, прожить тихо?

Он почти засмеялся. Тихая жизнь в Вархаммере. Конечно. Пока на деревню не нападут орки. Или зверолюди. Или дезертиры. Или охотники на ведьм не решат, что уж больно деревня удачлива в урожае, и не устроят показательное сожжение.

И Система. Эта чертова Система, которая обещала снять лимиты, дать ему шанс. Но как ей пользоваться? Он пробовал. Пробовал десятки раз. Ничего не работало. Может, она вообще не работает? Может, это просто издевательство — дать ему иллюзию контроля, а потом бросить умирать?

Алексей сжал кулаки. Потом разжал. Потом снова сжал, на этот раз сильнее, и стиснул зубы, когда рана на груди отозвалась болью.

— За что? — прошептал он в потолок. — За какие грехи?

Балки молчали. В глубине очага тлели угли, изредка выплёвывая тусклую искру. За стенами слышались глухие удары — размеренные, деловитые. То ли кузнецы, то ли солдаты. Мир продолжал работать, равнодушный к тому, что творилось внутри этих четырёх стен.

Леха повалился спиной на койку и уставился вверх. Грубые балки, заткнутые мхом щели, темнота. Усталость навалилась сразу — тяжёлая, без намёка на сон.

Он не хотел думать. Не хотел строить планы. Не хотел вообще ничего.

Но реальность не спрашивала.

— Ну и ладно.

Глава 9

Тяжелая дверь лазарета поддалась с натужным скрипом, неохотно выпуская Алексея в мир живых. После душного, пропитанного запахом сушеных трав и застарелой соломы, открытое пространство ударило по органам чувств наотмашь. Свет, хоть и приглушенный свинцовыми облаками, заставил парня прищуриться, а резкий порыв воздуха едва не унес остатки тепла.

На нем теперь была казенная солдатская сбруя, притащенная Хансом из каких-то закромов. Грубые сапоги, подбитые массивными гвоздями, ощущались на ногах непривычно весомо; каждый шаг по твердой, подсохшей корке земли отдавался глухим стуком. Высокое голенище плотно обхватывало икры, серая льняная рубаха, хоть и была чистой, колола плечи и шею тысячей мелких заноз, а широкие бриджи, заправленные в сапоги, топорщились пузырями на коленях.

Леха осторожно перенес вес на другую ногу. Рана на бедре отозвалась тянущей, тупой болью, заставляя его слегка прихрамывать, но это было лишь досадной помехой по сравнению с тем состоянием, в котором он пребывал неделю назад.

— Пфлюгцайт, парень, — пробасил Ханс, неспешно выходя следом.

Лекарь с видимым удовольствием раскуривал длинную глиняную трубку. Сладковатый, тяжелый дым смешивался с ароматами хвои. Мужчина кутался в добротную куртку из валяной шерсти, которая явно не боялась пронизывающего ветра.

С гор спускался ледяной бриз. По ощущениям все это напоминало начало апреля где-нибудь в средней полосе: снег уже сошел, оставив после себя лишь влажные темные пятна и податливую грязь, но весна еще не успела по-настоящему прогреть землю. Воздух был кристально чистым, пропитанным сыростью растаявшего снега и чем-то бесконечно свежим.

Над частоколом форта, заслоняя добрую треть неба, высились исполинские кряжи. Черные горы — так назвал их Ханс. Алексей задрал голову, разглядывая их зазубренные пики. В тусклом весеннем свете они казались скорее пепельно-серыми, неприступными и безмолвными.

Черные горы. Юг Империи, юг Виссенланда — это то, что Леха узнал вчера у Ханса. То, что знал и так.

За этими горами Порубежные княжества.

А внутри, в глубоких кавернах и заброшенных гномьих штольнях плодились гоблины.

Сам форт был невелик. По периметру тянулся высокий частокол из заостренных бревен, потемневших от времени. С внутренней стороны вдоль стен шел боевой ход — грубо сколоченный помост на подпорках, по которому мерно прохаживались немногочисленные часовые. Их алебарды тускло поблескивали, вычерчивая в воздухе строгие линии.

Очередной порыв ветра забрался под тонкую рубаху, заставив парня поежиться. Он с нескрываемой завистью покосился на лекаря. Ханс выглядел максимально уютно в своей куртке из плотной, валяной шерсти. Мужчина не спеша раскуривал трубку, щурясь на бледное солнце за облаками.

— А мне... что-нибудь такое не положено? — Леха кивнул на куртку, обхватив себя руками за плечи.

Ханс весело ухмыльнулся, выпуская облако ароматного дыма в сторону гор.

— Тебе полезно проветрить кости, Алекзи. Глядишь, дурь из головы быстрее выветрится. Да и тащить дублет мне лень было. Двигайся больше и согреешься.

Лекарь коротко хохотнул и подтолкнул парня вперед, к центру двора.

С десяток новобранцев у дальнего края частокола усердно, дырявили копьями соломенные манекены. Удары сопровождались короткими, гортанными выкриками и шелестом разлетающейся трухи. Чуть левее несколько человек тащили тяжелые холщовые мешки к длинному приземистому зданию, из трубы которого валил густой сизый дым. Пахло той самой подгоревшей кашей, ставшей для Алексея единственным мерилом времени за последние дни.

Это были первые живые люди, которых он видел с момента своего «пришествия», не считая невозмутимого костоправа. Солдаты провожали его настороженными взглядами. В их глазах читалось не столько сочувствие, сколько угрюмое любопытство к чужаку.

Парень чувствовал, как по коже пробегает неприятный зуд. Он прекрасно понимал: слухи в таких закрытых местах разлетаются быстрее лесного пожара. История о голом человеке, найденном среди трупов гоблинов, наверняка обросла жуткими подробностями.

Ханс остановился у приземистой пристройки и кивком указал на крепко сбитого мужчину.

— Поссе! — крикнул лекарь. — Принимай пополнение. Живой, целый, почти не хромает.

Тот, кого назвали Поссе обернулся. Он был довольно невысок, с острой бородкой и лицом, словно высеченным из дубовой коры. Его взгляд, холодный и колючий, прошелся по парню сверху вниз, задерживаясь на подбитых сапогах и бледном лице.

— Алек-зи, — произнёс он наконец. Имя в его устах звучало как приговор. — Значит, ты тот самый оборванец.

Это был не вопрос.

Он подошел ближе, обходя парня по кругу, словно лошадь на ярмарке. Алексей замер, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение, но вовремя прикусил язык.

Поссе сплюнул в грязь прямо под ноги парню.

— Говорю один раз, — Поссе остановился прямо перед ним, смотря снизу вверх, обдав запахом дешевого табака и прогорклого жира, — Мне плевать, из какой дыры ты вылез. Ты в моем форте. Ты жрал наш хлеб, ты извел запасы нашего лекаря, и ты носишь одежду, за которую платит наш любимый Виссенланд.

Сержант ткнул коротким, заскорузлым пальцем в грудь парня, глядя снизу вверх.

— Ты отработаешь каждый медный пенни, потраченный на твою шкуру.

Он ухмыльнулся.

— Начнешь с дерьма.

Глава 10

Авгиевы конюшни местного разлива встретили Алексея густым амбре. Лошадей в стойлах стояло всего пять, да в отдельном загоне фыркали два массивных вола, но по ощущениям здесь не прибирались со времен основания Империи. Слой того, что накопилось под копытами, успел спрессоваться в плотный, влажный пласт, от которого исходил густой аммиачный дух, выедающий глаза.

Поссе вручил Алексею тяжелую, обитую зазубренным железом лопату. Сержант не стал утруждать себя инструкциями — просто кивнул на гору навоза и ушел, чеканя шаг по подсохшей грязи двора.

Леха проводил его взглядом и скривился.

— Ну почему всегда дерьмо? — пробормотал он, едва дыша, пробуя вес инструмента.

Стоило ли проваливаться сквозь пространство и время, едва не стать кормом для зеленокожих, чтобы в итоге оказаться в этой вонючей колее?

Память моментально подбросила картинку из прошлого: школьные каникулы, деревня, дед с точно такой же кривой ухмылкой, как у Поссе. Тот тогда тоже оставил его один на один с хлевом, заявив, что «городской неженке полезно понюхать жизни».

Алексей тогда ненавидел деревню каждой клеткой тела. Но там хотя бы была добрая бабка, которая после работы кормила пирожками и парным молоком. И к сентябрю он вернулся в город другим человеком: вытянулся, раздался в плечах и окреп. Дедовская "школа" дала плоды тогда, похоже, придется вспоминать те уроки и сейчас».

— Ну, блядь... — выдохнул он, сплевывая на солому. — Раньше начнешь — раньше закончишь.

Парень перехватил поудобнее скользкую от времени рукоять лопаты, готовясь вонзить ее в первую кучу, как вдруг воздух перед глазами задрожал. Знакомое марево начало проступать сквозь пыль и полумрак, сплетаясь в четкие, светящиеся строчки.

Система. Та самая дрянь, которую он звал, умолял и проклинал ночами в лазарете, решила явить себя именно сейчас. Среди дерьма и вони.

Получен квест: «Двенадцать подвигов... Алекзи. Часть 1.»

Цель: очистить конюшни форта.

Награда: Усталость.

Штраф: Боль.

Леха замер, так и не подняв первую лопату навоза. Текст мерцал, пульсируя в такт его участившемуся пульсу. Он перечитал строки дважды, надеясь, что это галлюцинация от аммиачных испарений.

— Награда — усталость? «Вы серьезно?» —прошептал он в пустоту, обращаясь к невидимому интерфейсу.

Но Система не ответила, плашка лишь мигнула и растворилась в воздухе.

Ему предлагали поработать за возможность просто вымотаться, а в случае отказа грозили физическими муками. И этот штраф в виде боли пугал, учитывая, что свежие шрамы и так пульсировали при каждом резком движении.

Злость, густая и горячая, вытеснила остатки растерянности. Алексей вогнал лопату глубже, чувствуя, как мышцы спины натягиваются до предела. Если эта чертовщина хочет, чтобы он стал местным Гераклом, он вычистит эти стойла так, что сержант сможет есть с пола. Не ради награды, которой не было, а просто из чистого упрямства.

Работа была монотонной и изматывающей. Мышцы, ослабшие после почти двух недель неподвижности, начали протестовать уже через десять минут. Рубаха быстро пропиталась потом, прилипая к спине холодным пластом. Тяжелые сапоги вязли в жиже, превращая каждое движение в битву с земным притяжением.

Один из волов повернул к нему массивную голову и шумно выдохнул, обдав парня влажным, горячим паром.

— Не смотри на меня так, — буркнул Леха, вытирая лоб потным предплечьем. — У меня выбора меньше, чем у тебя.

Он методично выбрасывал навоз в тяжелую деревянную тачку, стараясь не думать о том, сколько еще куч осталось в тени дальних стойл. Мысли путались. Почему «Двенадцать подвигов»? Он что, Геракл? Какие еще подвиги будут? Леха помнил только про Немейского льва и гидру. Но Система явно издевалась над его земным прошлым.

Через час рубаха насквозь пропиталась потом, липко пристав к лопаткам. Руки, непривычные к такому труду, начали гореть. Тонкая кожа на ладонях быстро покраснела, обещая к вечеру превратиться в сплошную кровавую мозоль.

«Штраф: Боль», — всплывало в уме каждый раз, когда он хотел бросить всё и присесть. Алексей слишком хорошо помнил, как гоблинье железо входило в его плоть, чтобы проверять, какую именно «боль» приготовила ему эта артефактная дрянь за провал задания.

Он снова и снова вонзал металл в липкую массу, чувствуя, как его тело медленно адаптируется. Мозг, подстегиваемый страхом штрафа, гнал мышцы вперед. Система снимает лимиты? Возможно. Но пока она лишь снимала с него стружку, заставляя пахать за гранью привычных сил.

К полудню Леха уже не чувствовал ни вони, ни холода. Спина превратилась в один сплошной очаг напряжения, но он вошел в какой-то механический транс. Мир сузился до размеров стойла и ритма: нажим, рывок, бросок. Конюшня постепенно преображалась. Из-под слоев грязи показались крепкие половые доски.

В какой-то момент он поймал себя на мысли, что работает быстрее и эффективнее. Движения стали экономными, дыхание — ровным. Было ли это действием Системы или просто инстинктом выживания — парень не знал.

Когда последняя тачка была выкачена за порог, Алексей обессиленно опустился на перевернутое ведро. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая верхушку частокола в багровый цвет. Руки дрожали так сильно, что он едва не выронил лопату.

Перед глазами снова вспыхнула плашка.

КВЕСТ ВЫПОЛНЕН: «Двенадцать подвигов... Алекзи. Часть 1.»

Награда получена: Усталость.

Это было нечто монументальное. Каждая клетка его тела будто превратилась в свинец. Веки стали неподъемными, а мысли — вязкими, как тот самый навоз. Он сидел в чисто убранной конюшне, вдыхая свежий запах сена и чувствовал, что если сейчас закроет глаза, то не проснется до следующего «Пфлюгцайта».

В дверях показался силуэт Поссе. Сержант молча окинул взглядом помещение. Его глаза расширились, когда он увидел чистые доски пола. Он прошел в центр, шаркнул сапогом, проверяя результат, и наконец посмотрел на Алексея.

— Иди на кухню, — коротко бросил сержант. — Скажи, что Поссе велел выдать тебе двойную порцию.

Глава 11

Утро встретило Алексея неожиданной легкостью в теле.

К его глубочайшему изумлению, вчерашняя запредельная усталость, обещанная Системой в качестве награды, испарилась без следа. Вместо того чтобы чувствовать себя разбитым, парень ощущал странный, почти покалывающий прилив энергии. Мышцы, конечно, потягивало характерным нытьем, а шрамы на груди и бедре отозвались на движение тупой пульсацией, но в целом он был, как говаривал дед, «бодрячком».

Было ли это специфическим даром Системы, которая так своеобразно «выплачивала» награду, или его организм в экстренном режиме подстраивался под суровые реалии нового мира, Алексей не знал. Но внутри росло глухое чувство благодарности этому нечто.

Завтракать пришлось в общей столовой — длинном, приземистом срубе, где воздух застаивался от испарений полусотни тел и аромата пригоревшей пшенки. Это был первый раз, когда Леха оказался в такой гуще местного гарнизона.

Солдаты, заполонившие скамьи, выглядели на удивление однородно: почти у всех над верхней губой топорщился лишь жиденький юношеский пушок, а подбородки еще не знали уверенной щетины. Будто бы крестьянские дети, выдернутые из-под плуга волей какого-нибудь курфюрста. Однако в их плечах и узловатых кистях угадывалась та самая крепость, которую дает только многолетний труд на земле.

Пятьдесят пар глаз пялились на него без всякого стеснения.

Леха же сделал вид, что не замечает, и уставился в миску. Каша как каша. Серая, горячая, с кусочком жирного мяса, которое лениво расплывалось по краям. Не изысканно, но после вчерашнего марафона с лопатой — самое то.

— А я думал, ты сдохнешь, — подал голос парень за соседним столом.

Леха не спеша повернул голову. Собеседник был темноволос, как и большинство присутствующих, но его лицо выделялось кривым шрамом, рассекающим верхнюю губу. Из-за этой отметины любая мимика парня превращалась в некое подобие хищного оскала.

— Я тоже, — коротко бросил в ответ Алексей, возвращаясь к своей миске.

Сосед не унимался. Он подхватил свою деревянную плошку, кружку и бесцеремонно пересел за стол.

— Курт. А ты, стало быть, Алекзи?

— Алексей, — поправил его парень, стараясь произносить имя четко, без местного акцента.

— Алексей... — протянул Курт. — Ребята болтают, ты из Кислева приблудился.

— Как бы не так, — вклинился в разговор кто-то с другого стола. Детина с бычьей шеей и ладонями размером с небольшую лопату. — Говорят, на севере зима длится по полгода, а ледяной ветер способен содрать с человека кожу живьем.

— Брехня это всё, — отмахнулся Курт.

— Может и так, — прищурился тот, бесцеремонно разглядывая лицо Алексея. — Но ты посмотри на него. Кожа нежная, будто у младенца.

Вокруг раздался гогот в ответ на такую нехитрую шутку. Леха обвел их взглядом. Здоровяк был прав в одном: лица этих парней, несмотря на их юность, напоминали дубленую подошву. Они выросли под открытым небом, под секущими дождями и палящим солнцем полей. На их фоне он действительно выглядел барином, решившим поиграть в простолюдина.

— Видать, ты из знатных, Алекзи? — Курт подался вперед, в его глазах блеснуло любопытство. — Сбежал от папаши, дабы не жениться на какой-нибудь баронессе?

— Не знаю, — Алексей привычно выставил щит, за которым прятался всё это время.

— Не знаешь? — Курт недоверчиво вскинул бровь.

— Не помню, — отрезал парень.

Разыгрывать карту амнезии в лазарете казалось правильным решением, и сейчас он лишь утвердился в этой мысли. Попытаться объяснить, что он из другого мира, где этот — лишь выдумка — верный путь на костер.

— Удобно устроился, — буркнул здоровяк, ковыряя пальцем в зубах.

— А я ему верю, — Курт неожиданно хлопнул ладонью по столу. — Уж больно натурально он валялся, когда мы его нашли. В чем мать родила и весь в кровище, рожей в грязь... А в тридцати футах — дохлые зеленокожие — один с раскроенным черепом, другой насаженный на копье.

— Ты эту историю уже кучу раз рассказывал, — огрызнулся здоровяк.

— И еще столько же расскажу, Эббо! — Курт оскалился своей кривой улыбкой, — Какой дурак позволит гоблинам себя вспороть, просто чтобы в попасть в эту дыру?

— Тому, кто задумал недоброе или разнюхивает что-то. Что скажешь, Алекзи?, — не сдавался Эббо, сверля Леху взглядом.

Алексей аккуратно проглотил последний кусок хлеба, тщательно пережевывая его, чтобы выиграть время. Запил всё это теплой бурдой — напоминающее почти безалкогольное разбодяженное пиво.

— Скажу, что благодарен тебе, Курт. Ты вытащил меня с того света, и это единственное, что я знаю наверняка.

— О, с тебя должок, это точно, — хохотнул Курт, явно довольный признанием.

— Слышите? — Эббо обернулся к товарищам. — Он даже говорит так, будто каждое слово из него клещами тянут. Чужак он и есть чужак. Не наш это говор.

— В том-то и дело, тупая твоя башка! — Курт перебил его, не дав развить мысль. — Ханс рассказывал: парень поначалу вообще ни черта не понимал. Будто рейксшпиль впервые в жизни слышит. Какой дурак отправит лазутчика, который не может двух слов связать? Он же все равно, что немой! Кабы не костоправ наш, много бы он тут выведал? Любой в нем признает чужака, едва он рот откроет.

Эббо насупился. Аргумент Курта явно попал в цель. Лазутчик, не знающий языка — это звучало как анекдот, даже для простоватого рекрута.

***

Солнце взобралось к зениту, нещадно прожаривая внутренний двор форта. Прохладный бриз, скатывавшийся с перевалов, больше не кусал кожу, а приносил желанное облегчение, слизывая капли пота со лба. В воздухе перемешивались запахи свежей древесной стружки, конского пота и разогретого железа.

К рубке дров он добрался ближе к полудню. После переноски воды, сена и чистки кормушек.

Топор оказался тяжелее, чем выглядел, — рукоять отполирована чужими ладонями до скользкого блеска. Первые удары выходили криво, бревно раскалывалось неохотно. Потом нашёлся ритм. Дерево было сухим, звук получался резким и чистым — тот самый стук, который он слышал из лазарета и принимал за кузнечную работу.

Он расколол очередную чурку, воткнул топор в колоду, вытер лоб рукавом.

Парень остановился, оперся на топорище и шумно выдохнул. Гряда Черных гор, нависающая над горизонтом, в полуденном мареве казалась вылитой из тусклого свинца. Снежные шапки на пиках слепили глаза, отражая свет с такой яростью, будто там, наверху, само серебро стекало по склонам. Величие этих каменных гигантов давило, напоминая о том, насколько мал этот деревянный пятачок цивилизации в сравнении с дикой мощью мира.

Днем форт заметно пустел. Основная часть гарнизона, разбившись на пятерки, уходила в патрулирование окрестных троп. Леха знал, что именно такая группа под командованием Курта и наткнулась на него в лесу. Оставшиеся солдаты — пара десятков человек — были предоставлены заботам сержанта Поссе. Сегодня под его тяжелую руку попали как раз Курт и тот детина Эббо.

Леха наблюдал за ними в перерывах между замахами. Сержант носился вдоль строя, подгоняя неторопливых тонким гибким прутом, который свистел в воздухе, словно змея. Удары прута по стеганым поддоспешникам отдавались сухим хлопком, заставляя парней двигаться быстрее.

Затем началось самое интересное. Пятерки схлестнулись в тренировочной свалке. Сначала в ход пошли длинные учебные копья с тупыми наконечниками и тяжелые щиты. В этом столкновении грубая сила взяла верх: группа Эббо, действуя как единый таран, просто выдавила противника с импровизированной площадки. Здоровяк пер напролом, работая щитом, будто стенобитным орудием.

Но когда пришло время мечей картина изменилась. Курт, оказавшись в поединке один на один с Эббо, сотворил нечто странное. Он просто отбросил свой щит в сторону. Перехватив меч обеими руками, парень начал двигаться так быстро, что Эббо со своей массой перестал за ним успевать. Курт был ниже, суше, но его юркость и яростный напор заставили гиганта пятиться. Один точный выпад в незащищенный бок — и Эббо повалился на колени, признавая поражение.

Алексей смотрел на это, и внутри него зрело холодное понимание. В этом мире, где магия была реальностью, а за стенами жили твари из ночных кошмаров, единственной твердой валютой была сталь. И Система должна была помочь, если Леха правильно понимал её работу. Судя по всему, этот артефакт, ускорял обучение чему-либо в разы. По крайней мере, рейксшпиль давался легко, и его слова сами собой липли к сознанию. Да и вчерашняя работа не убила его, а наполнила странной бодростью.

— Алекзи! — Громовой окрик разрезал тишину двора.

Поссе шел к нему, чеканя шаг. Сержант остановился вплотную, заставив Леху смотреть на него сверху вниз. В маленьких глазках горело нескрываемое раздражение.

— Чем ты занят?! — прорычал Поссе, брызгая слюной.

— Смотрю, сержант, — спокойно ответил парень.

Короткий, резкий удар кулаком в солнечное сплетение заставил Алексея согнуться пополам. Воздух с присвистом вырвался из легких, перед глазами на мгновение поплыли темные пятна.

— Неправильный ответ! — рявкнул сержант. — Твое дело — дрова, а не раздумья! За работу, живо!

Леха стиснул зубы так, что челюсти заныли. В ушах зашумело от прилившей крови. В голове на секунду вспыхнула картинка: как он выбивает зубы этому сержанту. Но парень лишь медленно выпрямился, заставляя себя дышать ровно. Эти угрюмые люди в потертых дублетах были его единственным шансом зацепиться за жизнь. Чужак, затеявший драку, закончит в лучшем случае в колодках, в худшем — на виселице.

— Я хочу тренироваться с солдатами, сержант, — голос парня прозвучал глухо, но твердо.

— Что? — Поссе на мгновение лишился дара речи. Его лицо начало приобретать багровый оттенок.

— Я хочу в строй!

Сержант ткнул коротким, мозолистым пальцем прямо под нос Алексею, почти касаясь кончика его носа.

— Ты?! Ты, свиная отрыжка, безродный чужак! — Поссе орал так, что заложило уши. — Не тебе и не таким, как ты, позорить гордость армии великого Виссенланда! Ты здесь — никто! Грязь под сапогами солдат Империи!

Леха скользнул взглядом по «гордости Виссенланда». Курт, Эббо и остальные рекруты кое-как держались на ногах после занятий. Кто-то сплевывал кровь из разбитой губы, кто-то поглаживал синяки. Они выглядели как банда оборванцев, а не как элита.

— Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю! — Поссе схватил его за ворот рубахи, дергая на себя.

Алексей уставился прямо в зрачки сержанта. Поссе был невысок, но плотен — из тех людей, которые всю жизнь проводят на улице и от этого становятся чем-то средним между человеком и дубовым пнём. Взгляд у него был острый, но без злости.

— За работу, — уже тише, но с явной угрозой процедил сержант и оттолкнул его.

Поссе развернулся и зашагал прочь, что-то ворча себе под нос о «наглых кислевитских выродках». Леха проводил его взглядом, затем медленно поднял колун.

«Гордость Виссенланда...» — мысленно повторил он, вонзая сталь в очередное полено.

— А вы что уставились?! — услышал Алексей.

— Ровняйся, свиньи! Бегом марш! Отсюда и до обеда.

Глава 12

Форт жил своей размеренной жизнью — и Алексей в ней занимал место где-то между волом и лопатой.

Дни шли один за другим, похожие, как бревна в частоколе. Конюшни, кормушки, дрова, колодец, помои, голубятня — всё это наваливалось с утра и не отпускало до заката. Казалось, именно на нем сошлась вся грязная работа этого пятачка цивилизации на краю гор.

Алексей перехватил тяжелую бадью с помоями, чувствуя, как деревянная дужка впивается в мясо. Плечи сводило судорогой. Казалось, за эти пять дней он перетаскал на себе весь гарнизонный скарб, вычистил все конюшни и выгреб столько дерьма, сколько не может произвести даже целая кавалерийская дивизия.

Форт — по сути, кусок скалы, обнесенный частоколом и застроенный угрюмыми срубами, — оказался прожорливым чудовищем. Здесь постоянно что-то ломалось, тупилось, засорялось или требовало немедленной переноски из пункта «А» в пункт «Б». На Алексея сваливали всё.

— Эй, Алекзи! Шевелись, пока кони не задохнулись в собственном навозе! — гаркнул Поссе.

Парень даже не повернул головы. Он молча вылил зловонную жижу в канаву за стеной, вытер лоб испачканным предплечьем и направился к плацу. Это стало его личной традицией и маленьким утренним адом.

Сержант Поссе уже стоял в центре площадки, наблюдая за тем, как рекруты — такие же измотанные и злые — отрабатывают удары тяжелыми деревянными мечами. Он напоминал старый пень, который невозможно выкорчевать: приземистый, кряжистый, с лицом, как древесная кора.

Алексей подошел и встал прямо перед ним.

— Сержант, — голос парня прозвучал хрипло от пыли и усталости.

Поссе медленно перевел взгляд на него. В маленьких глазках-щелках мелькнуло нечто, подозрительно похожее на удивление, смешанное с раздражением. Пятый день. Пятая попытка. Другой бы уже смирился с ролью конюха, но этот пришелец из ниоткуда продолжал гнуть свою линию.

— Ты снова здесь, — констатировал сержант.

Алексей выпрямил спину.

— Я могу больше, чем выгребать конюшни.

Поссе внезапно и очень коротко усмехнулся. Это была не добрая улыбка, а скорее оскал старого пса, который увидел забавную глупость щенка.

Удар в живот был резким и привычным. Сержант не вложил в него и половины силы, но Алексей пошатнулся и отступил на два шага. В этот раз он не согнулся, лишь хмуро не отрывал взгляда от Поссе.

***

Вечер в столовой пах кислой капустой, застарелым потом и дешевым табаком. Огромный сруб, служивший одновременно столовой и залом для собраний, тонул в неверном свете масляных ламп и жаре камина. Алексей сидел на краю длинной скамьи, сосредоточенно ковыряя ложкой в миске с серой кашицей, в которой изредка попадались волокна жесткого мяса.

Руки подрагивали.

— Не надоело еще? — Курт, сидевший напротив, придвинул к себе кружку с мутным пивом.

— Нет, — соврал Алексей.

— Зачем тебе это? — протянул Курт прищурившись, — никто не хочет в армию.

— Он просто тупой, — раздалось рядом.

Эббо, здоровяк с бычьей шеей и тяжелым подбородком, сидел чуть поодаль, лениво обгладывая кость. Он чавкал громко, с каким-то вызовом, демонстрируя всем присутствующим крепость своих челюстей и отсутствие воспитания.

Алексей медленно положил ложку.

— Странный ты, чужак, — продолжал Эббо, выплевывая кусок хряща прямо на земляной пол. — Чем дальше, тем страннее.

Внутри Лехи, где-то за слоями физической усталости, начала шевелиться холодная, колючая злость. Она копилась все эти дни — вместе с грязью под ногтями, вместе с насмешками и ударами сержанта.

— Что ты ко мне привязался, а? — Леха поднял взгляд на верзилу.

— А ты как думаешь?

Здоровяк дожевал, вытер жирные пальцы о штаны и подался вперед, наваливаясь грудью на стол.

— Ты мне не нравишься, — отчеканил он. — И не только мне, если хочешь знать.

— А я не девка, чтобы тебе нравиться, — парировал Леха, не отводя взгляда.

Курт коротко, лающе хохотнул, но остальные солдаты за столом промолчали. Эббо же не смутился. Он подался вперед, нависая над столом массивной тушей.

— И все же. Слишком ладно всё складывается.

Скамья взвизгнула, когда он поднялся. Ростом Эббо был почти под потолок — в полумраке сруба он казался темной горой.

— И память тебе, вишь, отшибло. Очень удобная история, нет?

— Не начинай, брат, — попытался вклиниться Курт.

Эббо же повернулся к залу, обводя солдат взглядом.

— Часто вы находите голых мужиков в лесу? — спросил он, и его голос ударился в стропила.

— Я — нет. — отозвался жилистый парень с другого конца стола, почесывая небритую щеку. — А вот матушка моя, помню, батю частенько нагим находила. Правда, не в лесу, а всё по канавам да подворотням. Да и пьян он был чаще, чем трезв...то есть всегда!

По залу прокатился гогочущий смех. Напряжение на мгновение спало, но Эббо даже не улыбнулся. Его лицо застыло в суровом выражении.

— Вот и я нет, — отрезал он, пресекая веселье. — Но вот что важно. Вспомните ту ночь и свет Мертвой луны.

Смех оборвался мгновенно. Словно кто-то невидимый набросил на столовую тяжелый, холодный полог. Воздух в помещении загустел, стал липким. Солдаты, еще секунду назад расслабленные, подобрались.

— Курт! — Эббо ткнул пальцем в сторону парня. — Ты же помнишь, что я сказал тогда? Мы смотрели на её изогнутый серп. Она словно улыбалась нам своей гнилой, бледно-зеленой улыбкой.

— Как ты завернул, брат... — Курт попытался выдавить ухмылку, — Может, тебе в менестрели податься? Сказки сказывать?

— А я сказал, что не к добру это всё! — Эббо перекрыл его голос, не давая соскочить с темы. — Было такое?

— Было, — неохотно признал Курт.

— А наутро вы нашли его, — Эббо медленно перевел палец на Алексея. — Случай? Или рок выплюнул нам “Алекзия” на погибель?

Столовая погрузилась в тяжелое молчание. Теперь на Алексея смотрели все. В этих взглядах не было открытой ненависти — пока нет. Но настороженность.

Леха смотрел в ответ, обводя их взором. Для этих людей не существовало физики и химии. А мир был местом, где боги гневаются, и злобная луна может родить чудовище. И сейчас он, Леха, выглядел в их глазах именно таким «подарком» с небес.

Он медленно отодвинул скамью. Скрип дерева о землю показался оглушительным.

Встав, парень расправил плечи. Эббо был выше, шире в кости, его кулаки размером почти с голову Лехи. Но Алексей смотрел прямо в зрачки верзилы, не позволяя себе моргнуть. В этот момент он понял: если он сейчас промолчит, если отведет взгляд — его судьба в этом форте будет решена. И решит её не сержант Поссе, а вилы в бок или «случайное» падение со стены в темную ночь.

— Хватит ходить кругами, Эббо, — голос Алексея был тихим, но в наступившей тишине его услышал каждый. — Говори как есть. Не тяни.

Тишина в столовой сделалась такой плотной, что ее, казалось, можно было резать ножом. Эббо не мигал. Его зрачки, маленькие и темные на фоне воспаленных белков, впились в лицо Алексея.

Курт, напротив, выглядел вызывающе спокойным: он откинулся на спину, подпирая плечом шершавую стену сруба, и на его физиономии застыла кривая ухмылка, которая казалась хищным оскалом из-за шрама на губе. Остальные солдаты замерли, превратившись в безмолвные изваяния, ожидающие развязки.

Леха чувствовал, как внутри все сжимается. Кишки завязались в тугой, горячий узел, а во рту стало сухо и горько. Он понимал: сейчас решается, кем он будет в этом гребаном форте — человеком или диковинным зверем, которого рано или поздно забьют камнями из чистого суеверия.

Потом ударил колокол .

Не один раз — часто, резко, захлёбываясь.

Динь! Динь! Динь! Динь! Динь!

Резкий, дребезжащий звук вспорол тишину.

Курт уже стоял.

— К оружию! — воскликнул Курт.

И столовая взорвалась. Скамьи загрохотали по доскам, кружки полетели, кто-то опрокинул миску. Всё это стадо в тридцать рыл ломанулось к выходу, не разбирая дороги. Алексея толкнули в плечо, потом в спину, потом просто понесло потоком — он успел лишь упереться ладонями в дверной косяк, чтобы не вылететь кубарем на крыльцо.

На улице стремительно темнело. Небо наливалось тяжелым, свинцовым цветом, а тучи, набухшие от влаги, висели так низко, что, казалось, цеплялись за верхушки частокола. Пахло скорым дождем, озоном. В центре плаца, у вкопанного столба, стоял сержант Поссе. Он методично и яростно лупил в колокол, и каждый удар отдавался в зубах Алексея противным зудом.

Чуть дальше, возле приземистого здания лазарета сидел солдат, его голова была запрокинута, а по лицу бежала кровь. Белая ткань бинтов в сумерках казалась неестественно яркой, пока ее не начинали заливать темные пятна. Ханс бинтовал его одной рукой и одновременно орал что-то двум рекрутам, тащившим ещё одно тело. Те тащили неловко, спотыкались.

— Тащите его внутрь! Живее, мать вашу! — орал Ханс, не оборачиваясь.

Курт, Эббо и основная масса солдат, не сговариваясь, рванули к длинному сараю оружейной. Алексей же, поддавшись какому-то неясному импульсу, метнулся к лазарету. Он поспел как раз к тому моменту, когда Ханс закончил с первым раненым и нырнул в дверной проем, следуя за парой бойцов, тащивших второго.

Едва переступив порог, Леха замер. Воздух внутри был густым от испарений: здесь смешались запахи крови, рвоты и знакомые запахи трав.

На узкой койке лежал человек. Еще в сознании. Его глаза бешено вращались, а пальцы, побелевшие от напряжения, судорожно впивались в края раны на животе. Кольчуга была разорвана, плотная стеганка, под ней, висела лохмотьями. Из зияющего разрыва лезли скользкие, багрово-сизые петли кишок.

Желудок Алексея совершил кульбит. К горлу подступила горячая, жгучая желчь. Он сглотнул, вонзая ногти в ладони, чтобы не выдать все содержимое ужина прямо на дощатый пол.

— Держи его! — рявкнул Ханс одному из помощников.

Лекарь работал быстро, Он влил раненому в рот что-то белёсое из склянки, тот захлебнулся, закашлялся, но проглотил и почти мгновенно перестал метаться, хотя стонать не прекратил.

— Воды! Горячей воды и чистых тряпок! — продолжал командовать Ханс.

Сам он взял массивные ножницы и начал резать стёганку. Ткань поддавалась плохо.

Двое бойцов с натугой стягивали с раненого кольчугу. Железные кольца скрежетали, цепляясь за куски плоти.

Леха стоял у входа и смотрел — не из любопытства, а потому что ноги не двигались. Он думал о том, какой силы должен быть удар, чтобы так. Кольчуга — это не рубаха. Она не рвётся просто так. Это выглядело так, будто по человеку ударили огромной зазубренной пилой или рванули его когтями невероятной мощи.

— С дороги! — в спину толкнули так сильно, что Алексей едва не упал.

В лазарет ввалился Поссе. И не один. Рядом с ним был юноша — лет двадцати, не больше. Леха видел его раньше, но лишь издалека. Холеный, с тонкими усиками, которые он явно отпускал с усердием и надеждой, в чистом мундире, сидящем на нем слишком идеально для этого забытого богами места..

Они оба подошли к койке. Юноша побледнел, его кадык судорожно дернулся, но он заставил себя смотреть на изувеченного солдата.

— Зеленокожие? — голос лейтенанта сорвался на высокой ноте.

— Орки, — коротко ответил Поссе.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь хлюпающими звуками, с которыми Ханс обмывал рану, да стонами с тяжелым, хриплым дыханием раненого. Снаружи слышался топот множества ног и отрывистые команды — форт готовился к обороне.

Лейтенант посмотрел на Поссе. Алексей видел, как побелели костяшки пальцев, когда юноша вцепился в рукоять сабли, что висела в ножнах. Алексей чувствовал его страх…и от этого его собственные кишки свернулись в узел, в этот раз вовсе не от отвращения.

— Никаких патрулей, — наконец выдавил лейтенант, стараясь придать голосу твердость. — Утроить стражу. И пошлите голубей.

— К кому, господин лейтенант? — Поссе прищурился.

— Ко всем! В Виссенбург, в ближайшие деревни, форты…

Молодой помолчал. Облизнул губы.

— И... запалите костры. По периметру. Я не хочу, чтобы эти твари вынырнули из тени прямо под нашими носами.

— Но лейтенант. — Поссе кивнул в сторону частокола. — там же лес. Искры полетят, мы спалим лес и сами себя поджарим.

— В бездну лес! — вдруг вскрикнул лейтенант, и на его бледных щеках проступили красные пятна. — Выполняйте!

Поссе кивнул. Его взгляд скользнул по помещению и наткнулся на Алексея, который всё еще стоял в углу, чувствуя себя лишним в этой кровавой драме.

— Алекзи! — рявкнул сержант так, что парень вздрогнул. — Тащи дрова!

Алексей не стал спорить. Он развернулся и выскочил из лазарета, жадно вдыхая холодный воздух, который теперь казался божественным после вони госпиталя.

Глава 13

Последний свет умирал медленно, истекая серыми сумерками за чернеющие горы. Небо, тяжелое и водянистое, окончательно низринулось на форт, принося с собой промозглый ветер. Дождь начинал неохотно накрапывать. Редкие капли, почти незаметные, если бы не холод, с которым они касались кожи.

Леха сбросил последнюю вязанку у крайнего костра и выпрямился, разминая поясницу. Курт стоял рядом, уставившись в сторону леса. От его привычной развязности, от этой вечной маски шутника и бездельника не осталось и следа.

Лес начинался в сотне шагов. Эту полосу отчуждения когда-то старательно вырубили, но природа уже пыталась вернуть свое: из земли лезли цепкие кусты, а молодая поросль тянулась к стенам форта. Сейчас, в угасающем свете, старые деревья выглядели уродливо. Корявые стволы извивались, а голые ветви, еще не успевшие подернуться зеленью, царапали небо, точно пальцы утопленника, пытающегося ухватиться за уходящий день.

В этом хаосе теней Леха кожей чувствовал чужое присутствие. Злобные, немигающие глаза смотрели из-под хвойных лап. Воображение, подстегнутое недавними криками из лазарета, рисовало сгорбленные фигуры, затаившиеся в подлеске, — твари с гнилыми клыками и крохотными злобными глазками только и ждали команды, чтобы сорваться с места.

Парень подставил ладонь редким прохладным каплям, не сводя глаз с темной чащи. На фоне этой безмолвной угрозы всё происходящее казалось дурным сном.

— И зачем всё это, если дрова промокнут и не будут гореть? — пробормотал он, скорее обращаясь к самому себе.

— Затем, что это армия. И держится она на подчинении приказам, — раздался за спиной строгий голос.

Алексей вздрогнул, резко обернувшись. Поссе стоял в двух шагах, возникнув из мрака абсолютно бесшумно. Сержант выглядел еще мрачнее обычного, если это вообще было возможно.

— Даже если они бессмысленны?

Поссе смерил его долгим, тяжелым взглядом.

— Даже если.

Больше он ничего не добавил. Просто стоял рядом и смотрел туда же, куда смотрели они с Куртом.

***

Тяжелые бревенчатые створки ворот сомкнулись с протяжным, надсадным скрипом. Солдаты, налегая плечами, загнали на место массивный засов. Железные скобы лязгнули, окончательно отрезая крошечный островок цивилизации от враждебного океана леса.

Внутри форта обстановка была не лучше. Напряжение сгустилось вместе с приходом тьмы. Часть людей отправилась в казармы. Другие поднялись на боевой ход и теперь там, вдоль частокола, темнели силуэты. Разговоров слышно не было. Форт притих, и в этой тишине каждый скрип и каждый порыв ветра снаружи звучал чуть отчётливее, чем нужно.

Сержант Поссе подошел к одной из оружейных стоек, стоявших под навесом. Он медленно провел ладонью по ряду древковых топоров, задержавшись на алебарде. Вытащил ее, осмотрел стальное острие, тронул пальцем зазубренный крюк, предназначенный для того, чтобы стаскивать всадников с седел. Будто бы взвесил на руке всю тяжесть предстоящей ночи.

— Алекзи! — рявкнул он, не оборачиваясь.

Тяжелое дерево свистнуло в воздухе. Алексей инстинктивно выбросил руки вперед, перехватывая древко. Оружие оказалось неожиданно тяжелым и пахло старым маслом и холодной сталью.

— Добро пожаловать в армию, — произнес Поссе.

Леха молчал, глядя на алебарду. Дерево было отполировано чужими ладонями, древко чуть смолило — старое, видавшее виды оружие, которому нашли нового хозяина.

— Надеюсь, это не последний день твоей службы, — вдруг добавил сержант.

На мгновение его лицо дрогнуло, и Поссе едва заметно, одними уголками губ, улыбнулся. Это было так странно и неуместно, что Леха едва не выронил алебарду. Но секунду спустя маска суровости вернулась на место, став еще тверже.

— Курт! — сержант повернулся к парню, который как раз вытирал руки о штаны. — Позаботься, чтобы новобранец выглядел как подобает солдату Виссенланда.

Курт кивнул, его лицо снова приобрело то самое выражение хитроватой сосредоточенности.

— Пойдем, вояка, — он хлопнул Алексея по плечу, подмигнув. — Сейчас мы из тебя сделаем настоящего воина Империи и Виссенланда.

Они двинулись через двор к одному из приземистых зданий, где хранилось снаряжение. Под ногами хлюпала грязь, а дождь, набрав силу, монотонно барабанил по крышам, смывая остатки тепла и надежды на спокойную ночь.

***

Луны не было — ни обычной, ни мертвой. Только звёзды, мириады незнакомых звёзд, рассыпанные по чернильно-чёрному небу так густо, что казалось, кто-то просыпал соль на тёмную ткань.

Алексей долго всматривался в эти далекие огни, пытаясь отыскать хоть что-то знакомое. Ни привычного ковша Большой Медведицы, ни путеводной Полярной звезды. Созвездия сплетались в чуждые узоры, лишенные смысла. А еще этот лазурный блеск, едва заметная дымка, плывущая между светилами, природу которой Леха не мог определить и предпочитал пока не думать об этом.

В другое время это могло бы показаться захватывающим — стоять и смотреть в небо другого мира.

В голову лезло деревенское — почему-то именно сейчас, некстати. Дед, бабка, выносящая чай в кружках без ручек. Они тоже смотрели на небо, полное звёзд, только то небо было знакомым и ничем не угрожало. Дед, попыхивая вонючим самосадом, показывает ему «хвост» кометы и рассказывает байки, которые тогда казались важными и вечными. То небо было своим, понятным.

Леха поморгал, прогоняя картинку, и заставил себя смотреть вниз — на лес. Костры давно погасли, сдались под напором сырости. Дождь не прекращался, мелкий и упорный, и теперь за частоколом была просто тьма — ровная, без единого огня. Поссе велел потушить фонари на стенах ещё час назад: незачем слепить собственных часовых. Правильно, наверное. Только темнота от этого не стала приятнее.

Пальцы в жестких кольчужных рукавицах занемели. Он плотнее запахнул плащ из грубой, колючей шерсти, но ветер все равно находил лазейку, пробираясь под одежду и щекоча кожу ледяными пальцами.

Обмундирование давило на плечи. Стёганая куртка, подбитая льном, под кольчугой казалась панцирем, сковывающим движения. Шлем — простая железная миска с небольшими полями — давил на лоб, а ремешок неприятно натирал подбородок. Алексей поправил его, чувствуя, как холодный металл обжигает уши. Несмотря на все эти слои железа и льна, он не чувствовал себя защищенным. В памяти стоял тот несчастный из лазарета. Все это не спасло его от клинка орка.

Страх ощущался как нудная зубная боль. Леха осознавал свою беспомощность. Его единственный боевой опыт ограничивался панической дракой с гоблинами, где он выжил скорее по чистой случайности, чем благодаря мастерству. Теперь же в руках была алебарда — длинная, неуклюжая штуковина с топором и крюком. Курт потратил полчаса, объясняя основы, но в голове осталось лишь короткое: «бей острым концом».

— Не вздумай размахивать ею, — поучал Курт, криво ухмыляясь. — Медленно, да и равновесие потерять недолго.

Парень сжал древко крепче. Шершавое дерево слегка успокаивало, давая опору. Ладони под рукавицами были влажными.

Тихие шаги по настилу заставили Леху вскинуть оружие. Из тени выплыл Курт, он остановился рядом, привалившись плечом к зубцу стены.

Некоторое время они молчали, вслушиваясь в шелест дождя и скрип деревьев в лесу.

— Он умер, — негромко произнес Курт, не поворачивая головы. — Тот бедняга, которому вскрыли брюхо.

Алексей сглотнул вставший в горле ком. Он не знал имени того солдата, видел его всего пару раз на плацу. Теперь его нет. Просто кусок остывающего мяса в госпитале, который завтра закопают в сырую землю, если, конечно, будет кому копать.

— Боишься? — спросил Курт.

— Да.

— Я тоже.

И вновь молчание. Лес тоже молчал. Дождь продолжал барабанить по шлему, по плечам, по дереву частокола.

— Когда… если что то начнется. Держись рядом со всеми. Не беги. И не бросай оружие, что бы ни случилось.

Леха лишь кивнул в ответ.

Глава 14

Разговоры выдохлись давно, растворившись в монотонном шелесте дождя. Алексей не чувствовал кончиков пальцев, ощущая лишь тяжесть алебарды, которая с каждым часом становилась всё массивнее.

Они окончательно превратились в бесформенные груды мокрой шерсти и железа, кутаясь в плащи, которые за часы стояния на стене потяжелели вдвое. Влага медленно, но верно просачивалась под воротник, ползла холодной змеей по позвоночнику, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться.

Они торчали здесь уже добрых полночи. Курт, каким-то внутренним чутьем определявший время, обронил короткое «пару часов до рассвета», и с тех пор не проронил ни слова.

Леха ему верил — предрассветная тьма была гуще, плотнее, почти осязаемой. Звёзды никуда не делись, но свет от них не доходил до земли. Силуэты двух ближайших часовых едва читались на фоне неба, метрах в двадцати по боевому ходу. Стояли. Не двигались.

Пальцы под рукавицами онемели. Уши тоже. Хотелось спать — тупо упасть куда-нибудь и отключиться. Зато воображение, до этого увлеченно рисовавшее рогатых чудищ во тьме, наконец притихло.

А потом что-то изменилось.

Леха не мог сказать — что именно. Ничего не произошло. Лес стоял так же. Темнота никуда не делась. Но по коже прошла волна, и он поёжился. Не от ветра. Он до боли в глазах впился взглядом в черноту за частоколом, пытаясь расчленить эту жирную тьму на составляющие.

Ничего.

И всё же чувство неправильности нарастало. Оно было неявным, липким, заставляющим волосы на затылке шевелиться под кожаным подшлемником. Мурашки густо посыпали по спине.

— Курт?

— А?

— Что-то не так.

Пауза. Курт моментально подобрался.

— Где?

— Не знаю.

Леха выдохнул, и облачко пара тут же растворилось в сырости. Он физически ощущал на себе чужие взгляды. Они кололи кожу, заставляли тело наэлектризовываться, будто перед мощной грозой.

Может, воображение?

Но волосы на руках стояли дыбом — он это чувствовал, не видя кожи под рукавицами. Ладони в перчатках внезапно стали мокрыми от пота.

Парень резко тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Я пройдусь, — бросил он.

— Куда? Мы на посту, — Курт недовольно дернул плечом.

— Знаю. Разгоню кровь, до... как ты говоришь его зовут?

— Вилли.

— Да, пройдусь до Вилли. Посмотрю, как они там.

— Стоят, — буркнул Курт, вглядываясь в едва различимый силуэт соседа. — Я это и так вижу.

— Я тоже.

Леха замолчал, вглядываясь в напарника. В этой кромешной мути разобрать черты лица было невозможно, но Алексей кожей чувствовал, что Курт больше не ухмыляется.

Парень двинулся вдоль настила. Кольчуга отозвалась едва слышным, осторожным позвякиванием. Сапоги бухали по дереву тяжело, глухо, словно вбивали сваи в болото. Леха перехватил алебарду поудобнее.

Чем ближе он подходил, тем сильнее давило на виски. Вилли не обернулся. Он вообще не двигался. Алексей замедлил шаг, чувствуя, как кишки скручиваются в комок.

— Вилли?

Ответа не последовало. Зато в двух шагах от Вилли что-то слабо блеснуло — холодный отблеск металла в темноте. Нечто тёмное отделилось от мрака и бросилось прямо на парня.

Алексей едва успел вскинуть древко. Глухой удар металла о древко отдался в обе руки до локтей.

— Курт! — заорал Леха, со всей силы толкая перед собой древко оружия, чтобы отбросить нападающего.

Темный силуэт отпрянул, шипя, как рассерженная гадюка.

— Тревога! — донесся сзади надрывный голос Курта, а вслед за этим послышались звуки возни и скрежет стали о сталь.

Колокол ударил. Один раз, потом сразу частой дробью — резкой, рвущей тишину на куски. В безмолвии ночи этот перезвон казался настоящим громом.

Леха кольнул в темноту, промахнулся, но почувствовал, как крюк зацепил что-то. Дёрнул со всей дури — в сторону и вниз.

Тварь, истошно вереща, перелетела через край стены и исчезла в темноте.

Форт взорвался криками. В казармах началась суматоха, послышались торопливые шаги, лязг железа о дерево. Вспыхнули первые факелы, разрывая тьму. Рыжий свет заплясал на мокром дереве и железе.

Алексей обернулся и, едва не поскользнувшись, побежал назад к Курту. Тот стоял в темноте, его алебарда глубоко ушла в грудь гоблина, пригвоздив мелкого зеленокожего к настилу. Гоблин еще сучил кривыми ногами, а его узкое, скуластое лицо застыло в посмертной гримасе ненависти.

За частоколом что-то скреблось. Потом из-за бревенчатых зубцов показались руки, потом голова, потом ещё одна. Маленькие, тёмные, злобно верещащие. Курт с натугой выдернул лезвие из трупа и с размаху, по широкой дуге, всадил металл в морду ближайшего гоблина, который только что высунул голову над зубцом.

— Надо сдержать их, пока остальные поднимаются!

***

Руки налились свинцом, а плечи горели так, будто под кожу насыпали раскаленных углей. Алексей перехватил древко алебарды выше, направляя граненое острие в очередную перекошенную рожу, вынырнувшую из серой мути дождя. Гоблин взвизгнул, захлебываясь собственной черной кровью, и сорвался вниз, увлекая за собой еще двоих сородичей.

Частокол форта превратился в зубастую пасть, из которой одна за другой вываливались визжащие тени.

Твари лезли на частокол с одержимостью самоубийц. На стенах кипела суматошная, грязная свалка. Леха колол методично, короткими тычками, стараясь не размахиваться: места на помосте катастрофически не хватало.

Он вогнал наконечник в шею ближайшего врага и тут же перехватил древко, блокируя удар второго нападавшего. Тот пошатнулся, открывшись, Курт, возникший сбоку, с хлюпающим звуком проткнул его насквозь, и уродец, дергаясь в конвульсиях, повалился назад.

Гоблинское копьё ударило прямо в грудь. Кольчуга выдержала, но дыхание вышибло начисто, и секунды три Леха просто стоял, не понимая, почему не может вдохнуть.

— Пусть Рейкланд хвалит золото... — надрывный, хриплый крик Поссе перекрыл гвалт схватки, долетая откуда-то слева.

Леха рванул алебарду назад, отдирая её от застрявшего в плоти гоблина. Рядом Курт, не глядя на напарника, выплюнул кровавую слюну и отозвался с каким-то остервенелым спокойствием:

— ...а Мидденхейм — клыки.

Леха покосился на товарища. Задавать вопросы было некогда.

— Но в Виссенланде серый... — снова прорычал сержант.

— ...строй сжимает кулаки! — подхватил Курт, и к нему присоединился еще один солдат, стоявший в метре от них.

Алексей едва успел парировать удар кривой железки, скрежет которой прошелся по зубам.

— Не убоимся мы троллей... — голос Поссе стал еще громче.

— ...не страшен звон мечей!

Голоса множились, вплетались в какофонию битвы, превращая хаос в странный, маршевый ритм.

— Ведь мы из тех...

— ...кто видел смерть в тени пустых полей!

Леха сплюнул, тяжело дыша, чувствуя, как пот, смешанный с дождевой водой, заливает глаза. Соль щипала веки, перед взглядом всё плыло, но он продолжал тыкать алебардой в серую массу перед собой.

— Шагай, солдат!

— ...Бей громче, барабан! — Громовой ответ, казалось, заставил даже дождь на мгновение замереть в воздухе.

— За Солланд мстим...

— ...сомкнув наш серый стан!

Алексей с рыком пронзил гоблина, который уже успел поднять тесак на Курта. Парень пришпилил тварь к частоколу, глядя, как гаснет жизнь в ее злобных красных глазках.

Глаза теперь нещадно щипало. Смесь дождя, едкого пота и чужой крови заливала лицо, превращая мир в расплывчатое багровое пятно. Алексей тяжело, со свистом дышал, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле. От того ледяного оцепенения, что терзало его на посту, не осталось и следа. Кожа под стёганкой горела, а адреналин бил в голову почище любого спиртного.

И тут реальность на мгновение дрогнула. Прямо перед глазами, перекрывая вид на окровавленные зубцы стены.

Получен квест: «Двенадцать подвигов... Алекзи. Часть 2. Немейский орк».

Цель: Убить вожака орков... и выжить.

Награда: Великая сила.

Штраф: Смерть.

Леха замер, едва не пропустив удар сбоку, благо Курт прикрыл. Проклятая игровая механика, о которой Алексей почти забыл за эти дни, вернулась в самый неподходящий момент.

Но осознание пришло мгновенно. Если квест говорит об орке, значит, гоблины были лишь прелюдией. Грязной, шумной, но массовкой.

— Орки... — выдохнул Алексей.

Глава 15

— Орки? — переспросил Курт.

Ответом ему стала рука.

Она появилась над зубцом частокола раньше, чем истаяла полупрозрачная плашка — слишком широкая для гоблина, тёмно-зелёная, с пальцами толщиной в черенок лопаты.

Курт отреагировал мгновенно. Его алебарда взметнулась и с коротким сочным звуком обрушилась на эту конечность. Лезвие перерубило кости, отсекая едва не половину ладони, что, впрочем, нисколько не мешало.

Орк перемахнул через частокол одним тяжелым рывком. Он приземлился на настил, и Алексей почувствовал, как бревна под ногами вздрогнули. Тварь была ростом с мужчину, но в плечах она вдвое превосходила любого из защитников форта. На грубых, поросших редкой жесткой щетиной плечах висели невыделанные шкуры. Ржавые пластины железа были прибиты к коже грубыми гвоздями. Из массивной нижней челюсти торчали два желтых, кривых клыка, а маленькие красные глазки горели неприкрытой, чистой ненавистью.

И вонь. Страшная вонь пробивалась сквозь свежесть дождя и аромат хвои — смрад разлагающегося мяса и гнилых отходов.

Леха застыл. Мир вокруг сузился до размеров этой невозможной, противоестественной горы мышц. Исчезли азарт песни, жар недавней стычки, холод сырой ночи. Только эта тварь.

Орк рванулся вперед, занося кривой тесак. Курт встретил его ударом алебарды: острие легко пробило грубую кожу и скрылось в плече, но зеленокожий лишь дернул торсом, вырывая оружие из рук солдата вместе с куском собственного мяса. Курт ушел в сторону, коротким движением выхватил меч и полоснул наотмашь. Тварь отшатнулась, мотая головой, и черная жижа обильно залила ее грудь.

Курт поймал момент.

Кольчужная рукавица хлестнула Алексея. Боль вспыхнула ослепительной искрой. Голова парня дернулась, во рту мгновенно разлился соленый, металлический вкус. Он едва не завалился назад, ухватившись за зубец стены.

— Не стой! — яростно выплюнул Курт и снова повернулся к орку.

Морок спал. Щека саднила, возвращая парня в реальность. Он перехватил алебарду и со всей силы вогнал ее в живот твари. Орк зарычал, наваливаясь на древко. Курт тут же рубанул по шее, оставляя глубокую рану, из которой толчками пошла кровь, но зеленокожий продолжал стоять.

Орк извернулся всем телом, буквально вспарывая собственный живот еще сильнее, лишь бы добраться до парня. Крюк оружия заскрежетал о позвоночник монстра. Орк резко рванул алебарду на себя. Тесак просвистел в какой-то ладони от головы Лехи. Но вторая лапа…

Тяжелый удар в грудь, похожий на столкновение с бревном, выбил дух. Все перевернулось, завращалось, превратившись в мешанину из теней, искр и криков. Раздался оглушительный треск.

И мир погас.

...Он услышал собственный судорожный, рваный вдох за мгновение до того, как разлепил веки. Перед глазами плясали серые мушки, затылок горел так, будто в него вбили раскаленный гвоздь и пульсирующая боль отдавалась в самые зубы.

Леха лежал на спине, и первое, что он увидел, было бесконечное черное небо, усыпанное холодными искрами звезд. Капли холодного дождя стекали по лицу. Звуки боя вернулись не сразу — сначала они казались далеким гулом прибоя, который постепенно нарастал, превращаясь в лязг, вопли и звон колокола.

Он был внизу. Во внутреннем дворе форта. Под спиной ощущались острые щепки и обломки какого-то ящика, который, судя по всему, и спас ему жизнь, смягчив падение.

Леха с трудом перевернулся на бок. Каждое движение причиняло муку, грудную клетку сковало тисками. Он попытался подняться на четвереньки, но шлем, съехавший набок, начал душить: ремешок впивался в горло, не давая вздохнуть. Попробовал ослабить крепление. Пальцы в неуклюжих кольчужных рукавицах не слушались, путаясь в пряжке.

Рыча от злости, он сорвал рукавицы, отшвырнув их в грязь. Затем, дрожащими пальцами, наконец расстегнул засаленный ремень шлема. Железная миска с грохотом покатилась в сторону.

Стало легче, хотя боль в затылке никуда не делась.

Сел, опираясь спиной о стену, каждый вдох сопровождался колющим ощущением в ребрах. Морось мягко касалась лица. Волосы, пропитанные потом, мгновенно стали холодными, и эта прохлада после жара схватки казалась почти приятной.

Он запрокинул голову, открывая рот и пытаясь поймать хоть немного влаги. Язык был сухой как пергамент.

— Я сдохну... — голос был едва слышным шепотом. — Точно здесь сдохну.

Подняться получилось не сразу.

Леха упёрся ладонями в колени, согнувшись, и попытался выровнять дыхание. В легких словно застрял комок битого стекла.

Грязь у подножия частокола была перемешана с кровью и обломками дерева. В нескольких шагах лежали тела. Гоблины — скрюченные, в своих обносках; один орк, застывший в нелепой позе с раздробленным черепом; и несколько солдат. Разглядывать их лица совсем не хотелось.

Алебарда обнаружилась в паре метров, наполовину погруженная в раскисшую землю. И тут по телу снова пробежала та самая искра — невидимый разряд, заставивший волоски на затылке встать дыбом. Парень вскинулся, дико оглядываясь по сторонам.

Торопливые, шаркающие шаги за спиной заставили его развернуться на каблуках с быстротой, на которую он сам не считал себя способным. Кинжал, короткий и зазубренный, полоснул по воздуху прямо перед его лицом. Алексей отпрянул, чертыхнувшись, и едва не завалился назад, зацепившись пяткой за окоченевшее тело.

— Блядь, — выдохнул он сквозь зубы.

Уже в третий раз за эту бесконечную ночь ржавые железки зеленокожих едва не вскрывали ему черепушку.

— Ну давай, ублюдок, — прорычал Леха.

Гоблин медлил. Его длинный нос дергался, принюхиваясь к запаху. Тварь не ожидала, что «розовокожий», упавший с высоты, будет сопротивляться. Леха это заметил — и заметил кое-что ещё: в красных глазках, привычно горящих тупой яростью, мелькнула неуверенность.

Леха облизнул разбитую губу, почувствовал медный привкус, и расплылся в улыбке, которая, наверное, выглядела не слишком здраво.

С маниакальной ухмылкой он сам бросился на коротышку. Гоблин попытался ударить снизу, целясь в незащищенный пах, но Леха просто перехватил запястье твари. Резкая подсечка — и зеленокожий с глухим стуком повалился в грязь. Навалившись сверху всем весом, Алексей вывернул руку гоблина так, чтобы острие его же кинжала смотрело в серо-зеленую, похожую на плесень шею.

И начал давить. Каторжные работы не прошли даром: мышцы под кольчугой налились упрямой силой. Гоблин отчаянно засучил короткими ногами, пытаясь вырваться. Леха давил.

В красных зрачках твари плескался животный, захлебывающийся ужас. Леха расплылся в оскале, чувствуя, как под его ладонью дрожит чужая кость. Гоблин широко открыл пасть, обнажая ряды мелких, острых зубов, и заверещал — тонко, пронзительно, как пробитая волынка.

Кинжал коснулся серой кожи шеи. Медленно, сантиметр за сантиметром, металл начал погружаться в плоть. Визг захлебнулся, превратившись в невнятный хрип, а затем — в клокочущее бульканье. Темная кровь брызнула Алексею на лицо и залила рукава стёганки. Он не отпускал, пока кинжал не вошел по самую рукоять, пригвоздив голову твари к земле.

Жизнь угасла в глазах гоблина, оставив лишь пустой, остекленевший взгляд.

Затем поднялся. Выпрямился. Зло сплюнул вязкую слюну, перемешанную с кровью из губы, которую ему разбил Курт.

— Я тут не сдохну, — мрачно выдохнул парень.

Его взгляд метнулся к стене. Там, в отсветах факелов, продолжалась резня. Крупный, бесформенный силуэт сорвался с края боевого хода и с тяжелым хрустом обрушился на землю. Это был орк. Возможно, тот самый, что сбросил Леху, но теперь тварь выглядела жалко — явно не один Курт постарался его разделать.

Он был еще жив. Ворочался в грязи, издавая утробные, клокочущие звуки, попытался опереться на перебитую руку. Алексей не дал ему шанса прийти в себя. Он бросился к своей алебарде, вырывая ее из грязи, а затем в два широких шага сократил дистанцию и с размаху, вкладывая весь вес тела в это движение, вогнал граненое острие алебарды прямо в единственный уцелевший глаз орка. Сталь вошла легко, пробивая кость и погружаясь глубоко в мозг. Монстр вздрогнул, его конечности на секунду вытянулись в предсмертной судороге, и он окончательно затих.

Краем глаза Леха уловил какую-то возню у ворот. У массивных створок копошились тени. Несколько гоблинов, каким-то образом проскользнувших мимо защитников на стенах, уже добрались до тяжелого дубового запора. Они навалились на него всей гурьбой, пытаясь поднять.

— Вот же... — прошипел Леха.

Глава 16

— Сержант! Курт! — Леха надрывал связки, задрав подбородок, пытаясь пробить криком плотную завесу из шума дождя и лязга железа наверху.

Бесполезно.

Наверху кипел ад. Скрежет стали, предсмертные хрипы и утробный рев зеленокожих сливались в единый монолитный гул, забивавший уши. Никто не обернулся. Защитники форта были слишком заняты тем, чтобы не дать зеленой волне окончательно захлестнуть частокол.

Внутри все сжалось в тугой, вибрирующий узел, кишки скрутило спазмом от осознания того, что он собирается сделать. Ребра при каждом вздохе прошивало острой иглой, затылок гудел, а левая нога мелко, противно дрожала, выбивая дробь по раскисшей грязи.

— Сука! Сука! — выдохнул он сквозь плотно сжатые зубы, пытаясь вытеснить ужас.

Пальцы, лишенные рукавиц, намертво вцепились в древко алебарды. Леха зажмурился на мгновение, собираясь с духом, и этот миг растянулся в бесконечность, прежде чем он сорвался с места.

— Урааааааааааааааа! — дикий, надрывный крик вырвался из его груди, больше похожий на вой раненого зверя, чем на боевой клич.

Леха понесся вперед. Грязь разлеталась из-под сапог жирными ошметками. Стайка гоблинов, возившихся у ворот, вскинулась на звук. Большинство, увидев несущегося на них человека с перекошенным от ярости и страха лицом, на мгновение замерли, а затем брызнули в стороны, словно крысы, застигнутые светом. И лишь несколько, самых смелых или глупых продолжали тянуть засов.

Острие алебарды с сухим хрустом вошло в грудную клетку первого коротышки. Тварь дернулась, вытаращив красные глазки, и обмякла. Парень рванул оружие на себя, освобождая лезвие, и тут же, не сбавляя инерции, рубанул по ногам второго. Сталь со свистом рассекла воздух и плоть. Гоблин рухнул, захлебываясь визгом, а его культяпки в обрывках грязного тряпья отлетели в сторону, оставляя на земле жирные пятна черной жижи.

Леха вновь перехватил древко, направляя острие вперед. Парень сделал выпад, протыкая горло очередному недомерку, но другой уже успел освободить конец засова.

Брусок с оглушительным грохотом рухнул в грязь.

Гоблины, только что суетившиеся у ворот, с поразительной прытью кинулись прочь, даже не пыталаясь напасть сейчас. Они жались к стенам, подрагивая и поскуливая. Маленькие красные глазки были прикованы к расширяющейся щели ворот. Они боялись того, что стояло снаружи, гораздо сильнее, чем одинокого человека с алебардой.

С той стороны в створки что-то ударило. Леха, повинуясь какому-то бездумному импульсу, навалился плечом на дерево, пытаясь удержать врата, но это было всё равно что пытаться остановить поезд голыми руками.

— Назад, Алекзи! — Надсадный крик заставил вздрогнуть.

Это был Ханс. Лекарь бежал со стороны лазарета, сжимая в руках короткий меч. За ним следовали несколько солдат — лица их были бледными, как полотно, в свете факелов. Леха отскочил к ним, и в этот момент ворота распахнулись полностью.

В прямоугольнике прохода, на фоне предрассветной мглы и пляшущих искр от догорающих костров, возникли тени.

Орки. Четверо, пятеро... и один впереди.

Эти были заметно крупнее тех, что на стене. Но вожак…на голову выше остальных, шире в плечах, обвешанный ржавым железом и какими-то вонючими шкурами.

— А как же раненые… — выдавил парень, чувствуя, как пересохло в горле.

— Латать будет некого, если эти сейчас ударят нашим в спину.

Тварь широко разинула пасть, в которой легко могла поместиться человеческая голова. Желтые, тупые клыки, размером с ладонь, блеснули в полумраке.

И зарычала.

Звук был настолько низким и мощным, что отозвался вибрацией в костях Алексея.

Время загустело, превратившись в липкую смолу. Алексей застыл, глядя в эту пасть самой смерти — дикую, лишенную проблеска разума, сотканную из чистой жестокости. Этот низкий рокот, казалось, вытряхивал душу из тела.

На краткий миг перед глазами промелькнули обрывки из прошлого: ворчание деда на веранде, бабка, разливающая чай, мать в ее неизменном фартуке. И даже игры поздними вечерами.

“Нет”.

Леха сквозь охвативший его морок дернул левой рукой. Он вскинул запястье к лицу и, не раздумывая, до хруста впился зубами в собственную плоть. Боль вспыхнула ослепительной искрой, прошивая нервы до самого мозга, выжигая оцепенение.

Алексей вскинул алебарду и со всей дури метнул её. Стальное острие, тускло блеснув в свете факела, с сочным звуком вошло в массивное плечо гиганта.

Орк пошатнулся.

Вожак перестал рычать. На его морде, изборожденной шрамами, застыло выражение, которое Леха никак не ожидал увидеть у такой горы мяса — почти детское удивление. Зеленокожий скосил маленькие красные глазки на древко, торчащее из собственного плеча. Сталь ушла глубоко, утонув в мощном пучке мышц. Черная кровь, густая и зловонная, медленно поползла по древку алебарды, смешиваясь с дождевой водой.

Мелкий дождь продолжал моросить, превращая землю в скользкое месиво. Холодные капли оседали на разгоряченном лице Лехи, но он их не чувствовал.

Рядом судорожно вздохнул Ханс. Лекарь тряхнул головой, будто выныривая из ледяной воды. Его явно пробрал тот же ледяной ужас, от которого парень избавился укусом.

Только сейчас до Лехи дошло, какую херню он сотворил. В порыве чистой, незамутненной ярости на этот мир и собственный страх, он выбросил единственное, что отделяло его от смерти. А ведь Курт предупреждал: «не бросай оружие, что бы ни случилось». Хотя вряд ли он имел в виду это.

Орк не стал долго размышлять. С рыком, от которого завибрировали кости в груди, он схватился за древко и одним рывком выдрал сталь из плеча. Рана была глубокой, но тварь даже не поморщилась. Напротив, в красных глазках вспыхнул огонек азарта.

Зеленокожий замахнулся и швырнул алебарду обратно. Оружие пронеслось в воздухе с чудовищным свистом, врезавшись за спиной во что-то с треском ломающихся досок.

Орки, стоявшие за спиной вожака, взревели в унисон и рванули вперед. Ханс, на удивление ловко для своего возраста, уклонился от первого выпада и, выждав момент, вонзил короткий меч в бок ближайшего врага. Солдаты сцепились с остальными.

Но самый крупный из них, тот, с чьим плечом поздоровалась алебарда, выбрал своей целью именно Алексея. Зеленокожий урод двинулся на него, перехватывая огромный, зазубренный топор.

Леха побежал. Вся его недавняя удаль испарилась. Теперь он сожалел, что бросил — в самом прямом смысле — вызов этой горе мышц. Метнулся за толстую дубовую опору боевого хода. Огромное лезвие с глухим воем врубилось в толстое бревно ровно на уровне его груди, выбив сноп щепок. Алексей вильнул влево. Орк, не сбавляя темпа и даже не пытаясь вытащить застрявший топор, просто вырвал его вместе с куском древесины и двинулся следом.

Каждый вдох отзывался резкими уколами в ребрах, пот заливал глаза, смешиваясь с дождем. Леха рванул вправо, сиганул через какие-то ящики с провизией, надеясь запутать преследователя. Орк просто прошел насквозь, разметывая их.

Алексей споткнулся, чудом удержав равновесие в этой сраной луже. Отступать некуда — спина почти коснулась бревен частокола. Под ногами что-то звякнуло. Его шлем. Тот самый, который слетел еще в начале всей этой заварухи.

Парень поднырнул под очередной горизонтальный замах, от которого воздух загудел над головой. Пальцы нащупали холодный металл. Леха схватил шлем и, вложив в движение остатки сил, швырнул его в морду вожака. Железная кастрюля с лязгом ударилась о скулу орка, не причинив тому видимого вреда, лишь разозлив еще сильнее.

— Ни дрыгайся, юдишка! — прорычал он на ломаном рейксшпиле.

В его маленьких глазках вспыхнуло что-то похожее на веселое предвкушение. Лехе было совсем не весело. Пара-тройка гоблинов, мерзко хихикая, и тыкая копьями зажимали парня к стене. Но здоровенный орк небрежной оплеухой впечатал одного из них в стену. Другие, вереща, брызнули в разные стороны.

Алебарда нашлась в десяти метрах позади орка. Древко торчало из большой бочки с водой, которую разворотило мощью броска вожака. Вода разлилась широкой лужей, отражая тусклые огни факелов со стен.

Нужно было просто как-то оказаться там. Пустяк — если не считать двести килограмм орчатины на пути.

Вожак ударил сверху вниз. Леха дернулся в сторону, затем еще удар — на этот раз сбоку. Парень сложился пополам, поднырнул под руку монстра. Рванул к бочке, надрывно дыша и шлепая сапогами по луже. Дождь, мелкий и колючий, застилал обзор, превращая двор в марево из теней и огней.

Воды возле раскуроченных обломков натекло столько, что образовалось маленькое болото. Подошва предательски поехала по жиже. Он взмахнул руками и заскользил, едва не свалившись, но в последний момент схватился за древко, не давая себе упасть.

Алебарда сидела крепко, зажатая обручами и деревом.

— Давай же! — прорычал он, уперся ногой в кованый обруч и с натугой рванул оружие на себя.

Сталь вышла из дерева с неохотным скрипом. Удивительно, но после такого броска оружие осталось целым. Леха крутанул древко, перехватывая его поудобнее, и направил острие на приближающуюся зеленую гору. Алебарда больше не ощущалась как неуклюжая длинная палка. Была ли это работа Системы — обдумывать было некогда.

Орк уже несся на него, сокрушая сапожищами грязь.

Именно в этот момент монстр угодил в ту же ловушку. Тяжелая туша поскользнулась на разлитой воде.

“Сейчас!”

Острие вспороло толстую кожу на шее орка. Темная кровь потекла по грудным пластинам. Зеленокожий зарычал, и в этом звуке Алексей надеялся услышать агонию. Но рана, которая отправила бы на тот свет человека, только раззадорила тварь.

Леха ткнул еще раз, целясь в уродливую рожу, но наконечник замер в считанных сантиметрах от цели. Огромная лапища вожака перехватила древко алебарды. Блеснул топор. Парень отпрянул назад, чертыхнувшись, упал спиной на дровницу. Раздался сухой, громкий хруст — вожак одной рукой переломил алебарду, словно сухую ветку, и небрежно отшвырнул обломки.

Топор взметнулся снова. Тяжелое лезвие с треском вошло в поленья ровно в том месте, где мгновение назад находился парень. Полетели щепки, дрова.

Леха скатился с дровницы прямо в холодную грязь, увидел обломок алебарды, теперь больше похожей на секиру, и бросился к нему. Схватил, кувыркнулся через плечо, вскакивая на ноги.

Орк уже наносил финальный удар. Алексей закричал и ударил навстречу.

Металл встретился с металлом.

Раздался пронзительный, режущий уши звон.

Осколки алебарды брызнули в стороны. Леху крутануло в сторону, противоположную удару. Разряд боли прошил ладони, локти и ушел в позвоночник, вышибая сознание на доли секунды.

Он рухнул в грязь. Руки горели. Казалось, вместо крови по венам пустили расплавленный свинец. Та боль, что до этого пульсировала в ребрах и затылке, растаяла, поглощенная этой новой, всеобъемлющей агонией.

Он попытался подняться, вцепившись пальцами в скользкую жижу, но мир внезапно дернулся вверх. Что-то жесткое и горячее сомкнулось на его макушке. Его вздернули вверх, лишая опоры под ногами.

Вонь стала невыносимой. Смрад гнили, дерьма и старого меха забил ноздри. Только сейчас парень осознал, что его держит вожак. Огромная ладонь орка полностью обхватила его голову, закрывая обзор. Леха видел лишь маленькие красные глазки. И в них плескалось веселье. Чудовищное, искреннее удовольствие хищника, который решил поиграть с добычей перед тем, как раздавить её.

Пальцы зеленокожего начали сжиматься.

Леха закричал, вцепляясь в запястье монстра, но это было всё равно что пытаться разжать стальные тиски голыми руками. Черепные кости жалобно заскрипели под диким давлением. Боль стала настолько острой, что крик превратился в сдавленный хрип, а перед глазами поплыли багровые круги.

Мир схлопнулся до размеров этой лапищи. Огромные пальцы впились в череп, превращая голову в переспелый арбуз под прессом. Красные пятна пульсировали в такт с бешено колотящимся в висках пульсом. В ушах, заглушая шум боя, раздался отчетливый сухой треск — звук, который невозможно спутать ни с чем: кость начала сдаваться под напором нечеловеческой силы.

Парень вцепился в жесткую, как подошва сапога кожу, что обтягивала бугристое запястье, беспомощно пытаясь разжать этот живой капкан, а ноги его молотили по грубой коже живота твари, не причиняя ей ни малейшего вреда.

Где-то наверху, на грани угасающего зрения, на стене вспыхнула яркая искра. Воздух расколол тяжелый, сухой хлопок, похожий на удар грома. Плечо орка внезапно взорвалось ошметками мяса и кости. Густая, тошнотворно пахнущая кровь брызнула Алексею прямо в лицо, заливая едкой горечью.

Тварь зарычала. Хватка мгновенно ослабла, и Леха рухнул вниз, тяжело впечатавшись в раскисшую жижу. В легких не осталось воздуха, лишь хриплый, судорожный всхлип.

Орк, позабыв о мелкой добыче под ногами, рыча развернулся к стене. Из его развороченного плеча хлестала черная дрянь, но монстр, казалось, лишь разъярился еще сильнее. Леха с трудом перевернулся на живот, мотая головой в попытках прогнать пятна, плывущие перед глазами. Поднялся на четвереньки, преодолевая тошноту и звон в голове. Сплюнул грязь и чужую кровь.

Вожак перехватил топор целой рукой и рыча метнул его. Тот прочертил дугу и врезался в одного из солдат на боевом ходу. Человека просто снесло с помоста, будто по нему шарахнули из пушки; тело куклой улетело в темноту двора.

Алексей опустил взгляд. Рядом с его руками в месиве тускло поблескивали осколки разбитой алебарды. Некоторые крохотные, другие — размером с добрый нож. Леха, не раздумывая, сгреб два самых крупных куска стали. Рваные края мгновенно впились в ладони.

План в голове сложился сам собой, такой же безумный, как и вся эта бесконечная ночь.

Он поднялся, пошатываясь, и в два прыжка взобрался на остатки дровницы, по которой недавно скатился. Перехватил осколки обратным хватом и с истошным воплем сиганул на вожака орков.

Орк вскинул голову, его пасть раскрылась в очередном рыке, обнажая желтые клыки. В этот миг парень с размаху вогнал зазубренные куски стали точно в маленькие, налитые кровью глазки монстра.

Сталь вошла глубоко, с влажным, хлюпающим звуком пробивая мягкие ткани и вонзаясь в мозг.

Рык вожака изменился. Теперь в нем не было ярости — только чистая, первобытная боль. Тварь задергалась, дико вращая головой, ее целая лапа вслепую сомкнулась на теле Алексея, пытавшегося удержаться сверху.

Орк забился в конвульсиях. Тело тупоголового монстра еще пыталось бороться, но разум уже погас. Хватка внезапно ослабла. Вожак тяжело осел на колени, вздымая облако брызг, а затем рухнул лицом в грязь, окончательно затихая.

Алексей так и остался сидеть сверху на массивном затылке, тяжело и часто дыша. Он не разжимал рук, продолжая сжимать окровавленные обломки. Боль в распоротых ладонях смешивалась с дождевой водой.

Алексей с трудом заставил себя поднять голову.

Двор превратился в скотобойню, залитую липким багрянцем. Повсюду валялись тела: три массивных туши орков, изломанные гоблины и несколько солдат. Грязь больше не была просто землей с водой, она стала густой, серой жижей, пропитанной запахом требухи и железа.

Взгляд парня выцепил Ханса. Лекарь, прижатый к стене склада, отбивался от двух наседавших орков. Его движения стали медленными и тяжелыми.

— Ваш вождь мертв! — Леха вытолкнул эти слова из горящей груди, с трудом вставая на подрагивающие ноги.

Орки замерли. В их приплюснутых рожах, заляпанных грязью, проступило тупое, почти комичное замешательство. Они синхронно повернули головы к распластанной туше своего лидера, затем уставились на избитого парня, сжимающего окровавленные осколки.

Переглянулись.

Тяжелая, окованная железом дубина одного из них с тошнотворным хрустом впечаталась в челюсть напарнику. Разлетелись желтые зубы, перемешанные с темной кровью. Оглушенный орк рухнул навзничь. Нападавший, не теряя ни мгновения, набросился на сородича, несколькими бешеными ударами превращая его голову в бесформенное месиво из костей и мяса.

Для них смерть вожака означала только одно: вакантное место освободилось.

Ханс не стал дожидаться финала. Его меч вспорол ногу выжившего орка. Тварь взревела, заваливаясь набок и вскидывая дубину. Но лекарь уже был рядом. Клинок вошел снизу вверх, прошел сквозь подбородок, пробив пасть и вышел с треском из макушки. Зеленокожий дернулся и осел на еще теплое тело своего товарища.

Лекарь с трудом вытянул застрявший клинок. Опираясь на стену и тяжело хромая, он заковылял к Алексею.

— Жив? — одобрительно кивнул Ханс.

Алексей пожал плечами.

Наверху, на боевом ходу, бой всё еще кипел.

— Помоги перевернуть, — прохрипел лекарь, кивнув на тушу вожака.

Вдвоем, надсаживаясь и скользя в грязи, они перекатили массивное тело на спину. Оно с влажным звуком шлепнулось, уставившись в серое небо пустыми окровавленными глазницами.

Ханс, не медля, наступил сапогом на грудную пластину доспеха орка. Он занес меч и с размаху вонзил его в шею, начав пилить плоть. Раздался мясной, влажный звук разрывающихся жил и скрежет стали о позвонки.

Леха смотрел на это, не отрываясь. Еще недавно от такого зрелища его бы вывернуло наизнанку. Но не сегодня.

Наконец голова отделилась от туловища.

— Возьми её. Дуй на стену, — лекарь указал мечом вверх. — Ори во всё горло и показывай этим выродкам. Они струхнут, если увидят, что вожак сдох.

Глава 17

Орки и гоблины разбежались, увидев отрубленную голову вожака.

Алексей дрожал. Не то от холода, не то от внезапно схлынувшего напряжения. Он уже стоял внизу, во дворе. У ног, в грязи, валялась та самая башка. Казалось, весь мир навалился на ослабевшее тело. Хотелось развалиться, пусть бы и на этой грязи. Но отчего-то он стоял. Занялся рассвет. Снежные шапки Черных гор запылали алым и оранжевым. Рассвет медленно стекал по склонам вниз, и где-то там, в вышине, уже было утро. А здесь, внизу, ещё стояла та серая муть утренних сумерок, которая хуже темноты — уже видно, но ничего не разобрать.

Порезанные ладони саднили, кровь медленно стекала по пальцам в месиво под ногами. Рёбра ныли при каждом вдохе. Стёганка была мокрой насквозь — от дождя и от пота.

Перед глазами вспыхнула плашка, отчего он дернулся.

КВЕСТ ВЫПОЛНЕН: «Двенадцать подвигов... Алекзи. Часть 2. Немейский орк.»

Награда получена: Великая сила.

Ты взглянул в глаза Смерти. И не моргнул.

Плашка истаяла. И... ничего.

Двор остался двором. Грязь осталась грязью. Ладони продолжали кровить.

— Ну конечно, — скривился он, — как всегда с этой сучьей системой. Одни вопросы и никаких ответов.

Кто-то хлопнул его по плечу.

Это был Поссе. Сержант не остановился, шлепая по грязи к штабному зданию. Он шёл энергичным пружинистым шагом, будто и не рубился полночи с зеленокожими. Леха проводил его взглядом и вдруг заметил заткнутый за пояс массивный пистоль. Неужели это был он? Тот самый выстрел, спасший Алексею череп от неминуемого размозжения?

В груди похолодело, стоило ему посмотреть на выживших. Их осталось совсем мало. Десятка полтора, может чуть больше — большинство изранены и с той особенной неподвижностью, которая бывает у людей, когда адреналин уже ушёл, а мысли ещё не вернулись.

Несколько мертвых лежало у частокола. Их лица были серыми и землистыми. Леха вгляделся, боясь узнать среди них своего единственного товарища. Ханс ковылял между ранеными, заметно хромая. Бинт, настойка, пара слов и дальше. Работал так, будто ничего другого не существовало.

Эббо же сидел у стены столовой, голый по пояс, привалившись спиной к брёвнам. Повязка шла наискось через весь торс — от плеча к бедру, широкая, уже потемневшая с одного края. Здоровяк поймал взгляд Алексея и зыркнул с угрюмой злобой. Злой — значит будет жить.

И снова кто-то хлопнул по плечу.

Курт стоял рядом со своей вечной кривой ухмылкой из-за шрама на губе. Только сейчас ухмылка не шла дальше губ.

Леха уставился на него.

— Не напоминай, — сплюнул Курт.

Левая половина лица была перемотана тканью, повязка в том месте, где должен был быть глаз, темнела от крови.

— А глаз...

Тот качнул головой.

— Больно? — глупо брякнул Алексей.

— А ты как думаешь?

Они замолчали.

Орочья голова лежала у их ног.

— Здорово ты это придумал, — кивнул Курт на стену — показать тварям, что их вожак сдох.

— Это был Ханс.

— Значит, здорово Ханс придумал.

Курт пнул сапогом орочью голову. Та перевернулась, выставив напоказ пустые залитые кровью глазницы.

— Ты его так?

— Да.

— Силён, — протянул Курт. Помолчал немного, глядя на мёртвую морду. — Будет что детишкам рассказать.

Алексей недоуменно уставился на него.

— У тебя есть дети?

— Нет, но будут же когда-нибудь. Дома меня ждет наречённая — златовласая Хельга. Девица, каких во всем Виссенланде не сыскать, а то и в целом свете.

Курт мечтательно вскинул лицо к утренним облакам.

— Мы с ней с детства, считай. Отец её меня вечно гонял. А Хельге все весело было.

— Ты не говорил, что у тебя есть невеста.

— А ты не спрашивал.

Курт хотел было еще что-то сказать, но дверь штаба распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Из проёма вылетел молодой лейтенант. За ним — Поссе, с лицом темным и каменным.

— Это неправильно, — сказал сержант.

Лейтенант даже не посмотрел.

— Коня!

Двор молчал. Пока с конем возились и вели его, каждая пара глаз угрюмо смотрела на юношу.

Наконец, лошадь подвели, лейтенант поставил ногу в стремя, вскочил в седло. Ворота медленно отворились, за ними стелился светлеющий, молочный туман.

— Я за подмогой, — бросил он, ни на кого не глядя.

Копыта ударили по грязи и вскоре лейтенант растворился в мареве.

Поссе сплюнул, глядя ему вслед.

— Чего расселись?! Собирайтесь. Мы уходим.

***

Солнце стояло в зените, приятно припекая макушку. Воздух дрожал, наполненный стрекотом насекомых и запахом разогретой травы. Они двигались по узкой тропе, огибающей горный склон. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался хвойный лес: высокие, уходящие в небо ели и сосны отбрасывали густую, прохладную тень, в которой почти не ощущалось дневного зноя. Хвоя под сапогами пружинила, источая терпкий смолистый аромат, смешанный с запахом прелой земли и влажного мха.

Позади, закрывая горизонт, мощным барьером высились Черные горы. Их каменистые пики, казавшиеся отсюда безжизненными и холодными, упирались в безоблачное небо. Алексей топал по тропе, чувствуя, как ребра ныли при каждом вздохе. Возможно, не говорить об этом лекарю было неправильным решением. Но язык не поворачивался жаловаться на это, глядя на раненых, истекающих кровью ребят.

Зато ладони были перебинтованы. Это постарался Курт.

Товарищ шел рядом. Новая повязка белела на солнце. На губах играла вечная ухмылка, но он почти не говорил с самого отправления.

За спиной с глухим скрипом осей тянулись повозки, запряженные волами; их тяжелое дыхание и редкое постукивание копыт нарушали лесную тишину. Они везли тех, кто уже не мог идти сам, и остатки имущества, которое сержант счел нужным вывезти из оставленного форта. И в ближайшей растянулся Ханс. Пока другие раненые стонали и причитали, лекарь флегматично покуривал трубку. Должно быть, он уже сделал все, что мог.

А Поссе… Поссе был Поссе. Он бодро вышагивал перед Лехой и ни бессонная ночь, ни орки ему были нипочем.

Шагах в двадцати, сбоку от тропы, лес расступался, обнажая край обрыва. Там начинался резкий спуск к реке, которую Леха не видел, но отчетливо слышал.

— Река Сол, — негромко сказал Курт, еще минут тридцать назад, когда тропа только приблизилась к обрыву, — стремительная, пусть и не очень глубокая.

С тех пор Курт молчал.

Форт остался далеко позади и Алексей все никак не мог понять, что чувствует. Не облегчение и не тоску — что-то между, без названия. И неясно, то ли его выпустили из тюрьмы, то ли вышвырнули из дома. Меньше месяца он провёл за теми брёвнами, сначала страдая от ран, потом страдая от дерьма, да работы, и кажется ни разу нормально не выспался. И все же…

От безделья лезли всякие мысли, те, что он старательно гнал от себя все это время. О том мире, что остался в прошлом.

Он поссорился с матерью в тот вечер. Наговорил лишнего. А теперь жалел.

Леха досадливо пнул камешек.

Она всегда была уставшей, часто болела. Но все равно находила время потрепать его по голове, несмотря на то, что он далеко не ребенок.

А ведь дед всегда наставлял: не говорить и не делать того, о чем потом пожалеешь.

Интересно, ждут ли они, ищут ли? Он не знал, сколько времени прошло там. И прошло ли вообще — может, то утро в том мире ещё не кончилось, а может, давно сменилось другими утрами, которых он не видел. Стало не по себе. Но что он может? Лишь прогнать темные мысли.

Но мысли все никак не хотели уходить.

Вспомнилась Катя. Их последняя встреча.

Тогда она сказала ему, глядя голубыми глазами поверх стаканчика кофе:

«Ты хороший, Леш, правда. Но скучный, безынициативный. Жизнь у тебя — работа, дом, и игры эти дурацкие. Никаких эмоций».

А голос у нее был такой спокойный-спокойный и немного снисходительный. Затем она просто встала и ушла, оставив его одного посреди шумного зала.

Леха коротко хохотнул, глядя на перебинтованные ладони. Черт знает почему, но было смешно. Что сказала бы Катя теперь, узнай, во что «гоняет» её бывший сейчас?

— Полное погружение, — пробормотал Леха, взглянув назад, на громадину Черных гор.

— А тебе весело, как погляжу, — раздался голос Курта. От него тянуло запахом травяного настоя Ханса, столь знакомым Алексею.

— Не особо. Вспомнил кое-что.

— Так-так. — Курт покосился на него уцелевшим глазом. — И что же? А то всё «не помню, да не помню».

Леха осекся, сдержав внезапный порыв рассказать этому человеку всю правду. О себе, о своем мире. Но закончить на костре не очень хочется, хотя вряд ли Курт бы сдал его… но кто знает?

— Ты как рассказал о своей Хельге, так и мне вспомнилась моя. Помнится смутно, но звали её Екатериной.

Курт окинул его внимательным взглядом.

— Ты точно кислевит.

— Может быть.

— Ну и, ждет тебя Катерина?

— Вряд ли. Насколько вспомнилось — бросила она меня. Сказала, что я скучный и жизнь моя — болото.

Курт вдруг расхохотался, а потом ойкнул и прижал ладонь к повязке.

— Не смешно, — с легкой улыбкой отозвался Леха.

— Женщины, — внезапно протянул, идущий впереди Поссе.

Парни переглянулись.

И все.

Сержант продолжал шагать, как шагал. Леха удивленно уставился на его затылок, пытаясь понять — это было началом какой-то мысли или законченным суждением. Затылок молчал.

Глава 18

— И всё же странно это.

— Что именно? — Леха переступил через торчащий из земли корень, едва не споткнувшись.

— Твоя память, — Курт покосился на него своим единственным глазом. — То помнишь, то как отрезало.

— В основном как отрезало.

Солнце, перевалившее зенит, начало медленно сползать, просеивая сквозь густые еловые лапы косые золотистые лучи. Воздух здесь стал тяжелее, в нем сильнее проступил запах прелой хвои и влажной коры. Дорога заметно пошла под уклон, а мерный гул реки Сол, доносившийся с левой стороны, становился отчетливее, превращаясь в низкий, вибрирующий рокот.

— И что, совсем ничего, даже о доме родном?

— Я же говорил: смутно, — бросил Алексей, сжимая челюсти. — Какие-то лица, которые сразу расплываются, стоит сосредоточиться.

— Катерину свою ты ведь вспомнил, — настойчиво напомнил Курт.

— Потому что ты завел разговор о Хельге.

Они замолчали. Повозки за спиной надрывно скрипели, колеса тяжело проворачивались в глубоких колеях.

— Если я вспомнил Катерину после твоих рассказов, — решив сменить тему, начал Леха, — быть может, и о доме что-нибудь проклюнется, если ты расскажешь о своем.

Курт задумался, разглядывая верхушки деревьев.

— Ну, родом я из городка Келль. Не так далеко отсюда, ниже по течению, где Хорнберг впадает в Сол. Хотя вряд ли это тебе о чем-то скажет.

— Отец мой — имперский рыцарь, — Курт криво усмехнулся, поправляя повязку на лице. — Можно было бы сказать, что человек я благородный, да только бастард.

— Так вот почему ты хорош с мечом?

— Есть немного. Отец обучал иногда, когда захаживал к матери в подходящем настроении.

— Он не признавал тебя своим сыном, но все равно обучал?

— Честь, — сплюнул Курт, и в этом слове было столько яда, сколько хватило бы отравить целый колодец. — Обрюхатить крестьянскую девку — это не порочит чести. А признать сына — вполне себе.

— Ну и ну, — только и смог ответить Леха.

— Ага. Знать, чтоб её. Вот и получилось, что пока он не признает, меня как бы и не существует, а честь не запятнана.

Колеса повозок вязли в рыхлой земле, издавая монотонный, ноющий скрип. С гор потянуло свежим, бодрящим бризом, принесшим аромат влажных скал.

— В Келле я родился и вырос, — продолжал он, глядя под ноги. — Мать так и осталась одна. Ни один порядочный парень на нее и не посмотрел после того, как отец... Ну, ты понял. Жили впроголодь. Повезло, что бабка — знахарка местная — взяла мать к себе, помогать по хозяйству.

— Отец иногда появлялся, а мать… не знаю, не понимаю я её. Она зла на него, но и любит, что ли?

Алексей слушал, не перебивая. Ветер трепал волосы, остужая разгоряченную кожу.

— Соседом нашим был кузнец с семейством. Хельга — дочка его младшая — вечно крутилась рядом. Мы росли вместе. Мне и семи зим не было, а я уже тогда клялся, что женюсь на ней. А она всё смеялась, зараза.

Курт снова запрокинул голову вверх, к облакам.

— Отец её гонял меня нещадно. Все припоминал, что я безотцовщина, голь перекатная, которой нечего предложить его кровинушке. Ни пенни за душой, ни честного имени.

Курт внезапно дернул рукоять меча, висящего на поясе. Сталь блеснула, отражая солнце.

— Да только клинок этот — его работа. Подарил в день моего отъезда. Хлопнул по плечу и сказал: вернись живым, иначе я найду тебя даже в царстве Морра.

Алексей молчал, подбирая слова.

— Хороший человек, должно быть.

— А то. В наших краях иных и не отыщешь, — Курт убрал меч обратно в ножны. — Рейкландцы и прочие чужаки вечно твердят, мол, мы, виссенландцы, хмурые да нелюдимые. Может, оно и так. Зато надежные.

— Это точно, — Алексей кивнул.

Леха замолчал, чувствуя, как внутри свернулся ком признательности. Он посмотрел на Курта, на его перебинтованную голову, затем на свои ладони, замотанные его же руками.

— Повезло мне, что вы нашли меня тогда.

— Не то слово, — хмыкнул Курт. — Но и ты не подвел, когда нужда была.

***

Солнце заметно осело, окрашивая вершины гор в цвет запекшейся крови. Задул колючий, пронизывающий ветер. Колеса повозок поскрипывали, утягиваемые волами. Ханс, примостившийся на краю одной из телег, вновь раскурил трубку; едкий, крепкий табачный дым щекотал ноздри.

Алексей чувствовал, как внутри снова ворочается тяжесть. В голове крутились серые лица тех, кого пришлось оставить в форте. Он не был им другом, многих едва знал, но вид молодых парней, еще совсем мальчишек, пожираемых погребальным огнем, не давал покоя. В нос снова ударил фантомный смрад паленого мяса — память о костре, который распорядился развести Поссе, чтобы трупы не достались зеленокожим тварям.

Леха покосился на Курта. Тот шел рядом, криво ухмыляясь, но глаза смотрели в землю, а брови были сдвинуты к переносице. Впереди, не сбавляя темпа, маячила спина Поссе.

«Он вообще человек?» — пронеслось в голове у парня.

— Куда мы идем? — негромко спросил Алексей.

— Соннефурт, — вместо Курта ответил Поссе.

— Соннефурт? Далеко еще?

— Ты что, утомился? — Голос сержанта прозвучал без тени сочувствия.

— Ночка выдалась так себе, — буркнул парень.

Поссе коротко хмыкнул.

— Дальше, чем хотелось бы, — тихо добавил Курт.

— А мне хотелось бы не закончить в орочьем нутре, — вновь вмешался сержант.

— Справедливо, — кивнул Леха.

Он покосился на товарища, затем снова на спину сержанта.

— Думаете, они ждут нас?

— Если голуби Ханса долетели.

— Или если лейтенант доехал?

Сержант промолчал.

— А что дальше? Мы соберемся в поход на зеленокожих?

— Мы — что прикажут. Ты — не знаю.

— Вы же приняли меня в армию, нет?

— Да. Но я лишь сержант.

Леха нахмурился, затем перевел взгляд на Курта.

— Они запросят подмогу у Империи?

Тот посмотрел с легким недоумением.

— Зачем? Мы и сами справимся.

— Но если орков много? Если это была не просто вылазка, а начало чего-то большего?

— Тогда мы были бы уже мертвы, — отрезал Поссе.

— Но все же… — Алексей не унимался. — Если их тьма тьмущая, то император лично явится?

Поссе дернул плечом. Курт фыркнул.

— Карл-Франц-то? Вряд ли. Я слышал, он сейчас в Бретонии, занят делами поважнее нашего форта.

Разговор окончательно умер.

Как все изменилось всего за месяц. Он чуть не помер, выучил чужой язык, подружился с сыном рыцаря, дрался с орками.

Вопрос о реальности этого мира уже давно не стоял. Но что теперь делать? Его зачислят в армию или отправят куда подальше в этом Соннефурте? Да и с Системой нихрена яснее не стало. А если Карл-Франц уже правит, то до конца времен не так много времени.

Алексей запахнул плащ поплотнее.

Глава 19

Сумерки сгустились, поглощая дорогу в густые, липкие тени. Ветер, спускавшийся с горных вершин, приобрел ледяную остроту, пронизывая одежду насквозь. Колеса повозок продолжали издавать свой бесконечный скрип, чуть заглушая шум воды. В воздухе, густом от запаха прелой хвои, отчетливо ощущалась близость дождя.

— До Соннефурта не дотянем, — бросил Курт, кутаясь в свой плащ. — Ночь застанет в пути.

Мышцы ног горели от напряжения. Алексей покосился на напарника: лицо того было бледным, повязка пропиталась сукровицей, а единственный глаз блестел в полумраке.

— И что делать?

— Тут есть деревушка, — Поссе не обернулся. — Заночуем там.

Солдаты двигались понуро, почти волоча ноги. В повозках, укрывшись пропитанными потом одеялами, жались друг к другу раненые, пытаясь сохранить остатки тепла. Поссе, чья выдержка казалась нечеловеческой, развернулся и одарил подчиненных тяжелым, пронзительным взглядом.

— Вы что, в штаны наложили? А ну, бодрее! — гаркнул он, и его голос эхом ударился о стволы деревьев.

Солдаты лишь невнятно промычали что-то в ответ.

— Что?! Запевай! «Пусть Рейкланд хвалит золото...»

— Сержант, может не надо? — Курт поморщился.

— Заткнись и пой! — Поссе прибавил шагу, задавая ритм. — «Пусть Рейкланд хвалит золото...»

— ...а Мидденхейм — клыки, — неохотно подхватили солдаты.

— Но в Виссенланде серый... — Поссе выделил это голосом.

— ...строй сжимает кулаки! — отозвались они.

— Не убоимся мы троллей…

— ...не страшен звон мечей.

— Ведь мы из тех, кто видел смерть в тени пустых полей! — проорали все вместе.

— Алекзи! Я не слышу! — Поссе обернулся.

— Шагай, солдат! Бей громче, барабан! — заорал Алексей, на ходу повторяя за остальными. — За Солланд мстим, сомкнув наш серый стан!

— Пусть Нульн кует нам пушки, а девы плачут вслед, — выводили они под такт шагов.

— Для нас в горах застывших иного пути нет.

— Нас ждет не пир победный, а холод и туман,

— Да привкус ржавой меди, средь криков воронья.

— Шагай, солдат! Бей громче, барабан! За Солланд мстим — не счесть на теле ран!

Люди действительно чуть подобрались. Стали бодрее, темнело, ветер играл с хвоей и листьями. А Леха немного разогрелся от этих выкриков.

— Пусть колокол Нульна гудит вдалеке... — затянул сержант следующую.

— Твой локон припрятан в моем кулаке, — отозвался хор.

— Мы долг свой оплатим золой и свинцом.

— Не каждый вернется в отеческий дом.

— Прощай, моя Марта, не плачь у ворот.

— Серый полк Виссенланда на север идет!

Песня затихла, сменившись тяжелым дыханием людей.

— Какие-то не вдохновляющие песни, честно говоря, — сказал Леха.

— Это марш.

— Лучше не стало.

Лес начал редеть. Дорога вывела их к небольшому плато. Наконец показалась река, что все время была скрыта склоном. Ее стремительные воды играли и переливались в последних лучах умирающего солнца.

Впереди показалась деревня. Точнее частокол.

— Нахтвайд. Крошечная деревенька, — сказал Курт, — но хоть в тепле заночуем.

— Ты знаешь эту деревню?

— Я знаю все места от Келля до Черных гор.

Отряд быстро приближался к частоколу. Ветер усилился. Леха плотнее замотался в плащ, но ветер все равно пробирал до костей. Над частоколом кружили стаи ворон, их хриплое карканье резало слух, словно металлом по стеклу. Птицы опускались на частокол, их черные, как смоль, перья топорщились на ветру, а глаза-бусины следили за приближением людей.

По загривку пробежали мурашки.

— Ворота открыты, — тихо бросил Курт, кладя руку на эфес, а сержант схватился за рукоять пистоля.

— Алекзи! — Ханс окликнул Леху и метнул алебарду.

Леха схватил ее, это была другая, но ничем не хуже прежней. Телеги остались позади. Те, кто мог драться, вошли вслед за Поссе.

— Кровь Сигмара! — шагавший сзади Эббо глухо выдохнул.

Алексей сдержал рвотный позыв. Деревня была завалена телами. Истерзанные, брошенные как попало. Над ними, перепрыгивая с одного трупа на другой, сновали жирные мухи.

— Что здесь произошло? — почти прошептал Алексей.

— Бандиты, — бросил Поссе, осматриваясь.

Алексей подошел ближе к женщине, чье горло было вырвано до позвоночника. Пропитанная кровью земля чавкала под сапогами, а в воздухе витал тяжелый, приторный аромат свежей крови.

— Не похоже на бандитов.

— Довольно свежие, — сержант присел у тела, внимательно изучая раны. — Еще не воняют. И дня не прошло.

Леха осторожно переступил через мужчину. Его лицо было объедено до кости.

— Их... ели?

— Вороны поклевали.

— Нет… будто бы зубами рвали, — ответил Алексей.

По спине вновь прошел озноб. Он резко крутанулся, вгляделся в темноту ближайших окон — пустых, как глазницы черепа. Распахнутые ставни хлопали на ветру. Внутри срубов было пусто, но ощущение чужого взгляда не исчезало.

— Значит, звери пришли пировать вслед за людьми, — сказал Курт, склонившись над другим.

— Этому голову отсекли, — кивнул Поссе на обезглавленное тело у стены.

— А тому будто бы когтями брюхо разорвали, — добавил Курт.

— С бандитами были звери? — Леха с трудом отвел взгляд от окон и посмотрел на ворона, который приземлился на плечо мертвеца совсем рядом с ним. Птица дернула головой, выклевывая что-то из глазницы. Алексей замахал руками, прогоняя падальщика.

Курт подошел к другому телу. Раны были странными — длинные, рваные полосы, которые невозможно было нанести клинком. Он вытянул ладонь и почти приложил ее к ране.

— Какой зверь разрывает пятью когтями?

— И рубит головы? — добавил Эббо.

Солдаты замерли, переглядываясь.

Поссе поднялся. Он выглядел старше и жестче, чем когда-либо.

— Упыри.

Поссе резко развернулся, выискивая что-то в стремительно густеющих сумерках. Алексей проследил за его взглядом: последние золотистые блики на пиках Черных гор мигнули. И погасли.

— Все в храм! — голос сержанта перекрыл шум реки, превратившись в хриплый лай. — Тащите раненых! Живо!

Только сейчас парень заметил приземистую часовню, сложенную из грубого камня. Над массивным входом темнел выбитый знак в виде черного ворона, а вокруг стояли покосившиеся надгробия.

Леха рванул к повозкам. Ханс уже суетился, стаскивая стонущих бойцов на землю. Алексей поднырнул под плечо одного из раненых, чья нога была раздроблена орками, и, кряхтя от натуги, потащил его к дверям. В домах вокруг площади началось шевеление — сначала робкое, а потом все более отчетливое. Раздался скрежет дерева, утробный рык, от которого внутри все сжалось.

Поссе стоял у входа, удерживая тяжелую дубовую створку. Леха метнул свою ношу на скамью и, не давая себе передышки, побежал назад к площади, к повозкам. Сердце колотилось в горле, каждый вдох отдавался горечью во рту.

Всех раненых уже забрали. Эббо, тяжело дыша, волок последнего, Курт поддерживал хромого Ханса. Леха пробежал еще несколько шагов, когда взгляд зацепился за лошадей и волов. Животные рвались с привязей, их глаза, полные животного ужаса, вылезали из орбит, а пена текла с морд.

— Куда?! — Курт вцепился в его запястье, тормозя на бегу.

— Лошади!

— Забудь о них! — рявкнул Курт.

Парень уставился в единственный глаз товарища, вырвал руку и бросился к телегам. Взмах тяжелого древка, еще один — путы лопнули. Животные, обезумев, рванули прочь, в сторону леса. Алексей обернулся, собираясь бежать к храму, но из черноты ближайшего окна вылетела бледная, узловатая тень.

Удар был такой силы, что Леха рухнул в кровавое месиво под ногами, чувствуя, как по ключице потекло горячее. Когти, длинные и грязные, с омерзительным звуком рвали кольчугу и плоть. Леха захлебнулся криком. Горячая, липкая кровь залила грудь.

Вдруг упырь с визгом отлетел. Курт, выскочивший из темноты, снес твари полчерепа. Он тут же вздернул Леху на плечи и, едва не свалившись, помчался к храму.

Алексей зажимал рану, чувствуя, как по пальцам хлещет пульсирующий поток. Из всех окон ближайших домов уже лезли бледные, искаженные фигуры, их рычание сливалось в единый низкий гул. Тварей было чертовски много. Подобно зверям, они неслись следом, пригнувшись к земле, скалясь и скребя когтями по камням.

Курт влетел в проем, и Поссе с грохотом захлопнул дверь, тут же наваливаясь на тяжелый засов. Снаружи сразу заскреблись, завыли, застучали в дерево десятки когтистых рук.

Алексея скинули на скамью. Рана горела огнем, словно в нее влили расплавленное олово. Он вцепился пальцами в дерево, оставляя глубокие борозды. В висках стучала кровь, а перед глазами плыли багровые круги. Сверху нависло лицо Ханса. Лекарь что-то говорил, его губы двигались, но в голове стоял гул, заглушающий любые слова.

Кольчугу и стеганку содрали с парня грубо, не церемонясь. Алексей глухо зарычал сквозь сжатые челюсти, вцепившись свободной рукой в край деревянной скамьи. Лекарь грубо ткнул стеклянное горлышко фляги прямо в зубы раненому. Горькая, отдающая спиртом жидкость залила горло, вызывая немедленный рвотный позыв.

Парень закашлялся, давясь пойлом, а в следующее мгновение лекарь щедро плеснул на вскрытую плоть густую, невыносимо воняющую травяную настойку. Леха истошно завопил. Едкая жижа вгрызлась в обнаженное мясо, выжигая края рваных борозд. Рана, и без того пульсирующая непрерывным жаром, отозвалась новой, ослепляющей вспышкой агонии. Юноша задергался, засучил ногами, силясь вырваться, но тяжелые чужие руки намертво вжали его плечи в дерево.

Слух и восприятие реальности вернулись резким ударом. В нос ударил густой коктейль запахов: кислый уксус, вековая пыль, застоявшаяся сырость и металлический привкус собственной крови.

Даже сквозь собственный хриплый крик, разрывающий связки, он отчетливо слышал царящее снаружи безумие. Десятки грязных, твердых когтей молотили и скребли по двери, вырывая щепки.

Ханс наложил бинт и перетянул его с такой силой, что хрустнули хрящи.

— Не вставай! — рявкнул лекарь, завязывая тугой узел и немедленно отворачиваясь.

Парень стиснул зубы до скрежета, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Он прижал ладонь к искалеченной ключице, чувствуя, как ткань моментально становится влажной и липкой. Грудь тяжело вздымалась, впитывая прохладный воздух.

Вокруг кипело торопливое движение. Каждый, кто мог стоять на ногах и держать оружие, выстраивался полукругом перед входом.

Массивная деревянная створка, столетиями защищавшая покой усопших, не выдержала напора. Старые, изъеденные ржавчиной железные петли с оглушительным треском вырвало из каменного косяка. Дверь рухнула внутрь, поднимая облако серой пыли.

Искаженные, бледные уродцы сплошным потоком хлынули в образовавшийся пролом. Их худые, покрытые трупными пятнами тела налетали на выставленные древки, но задние ряды бездумно толкали передних прямо на острия алебард.

Началась свалка. Виссенландцы встречали тварей в упор, не давая тем растянуться по помещению. Курт снес одному голову, тут же отразил удар длинных когтей и вскрыл другому живот. Эббо взревел, насаживая тварь на острие алебарды. Поссе врезал кулаком в морду твари и без жалости добил обмякшее тело ударом сапога.

Но их было слишком много. Солдаты пятились, теснимые волной бледных, костлявых тел.

Леха заскрежетал зубами, вцепившись в край лавки. Рана отозвалась диким жаром. Он дернулся, пытаясь встать. Из горла вырвался задушенный вскрик и парень с глухим стуком рухнул на пыльные плиты пола.

Грубая повязка стремительно набухала красным. Алексей уперся ладонями в ледяной пол, прижался к шершавой поверхности мокрым от испарины лбом, жадно хватая ртом пересушенный воздух. В носу стоял густой запах железа, пота и прелой земли. Издав низкий, совершенно звериный рык, он заставил тело двигаться. Поднялся на четвереньки, перенес вес на колено и с титаническим усилием выпрямился.

Во рту пересохло, язык лип к нёбу. В висках стоял глухой, ритмичный стук. Взгляд зацепился за оставленный на краю скамьи предмет — короткий нож Ханса, покрытый липкими пятнами травяной мази.

Медленно, переставляя ватные ноги, качаясь, как пьяный, он двинулся в сторону бушующей свалки.

— Лежи! — заорал Ханс, заметив краем глаза шатающуюся фигуру.

Один из уродов, учуяв легкую добычу, метнулся к парню. В скрюченных, похожих на сухие ветки пальцах, монстр сжимал зазубренный кусок заржавевшего железа.

Реальность исказилась. Тварь замахивалась своим самодельным клинком, но все её действия растянулись, будто сквозь кисель. Леха отчетливо слышал лишь свой собственный частый пульс.

В лицо ударила удушливая волна смрада гниющего мяса и застоявшейся воды. Упырь распахнул непропорционально широкую пасть. Кривые, обломанные желтые клыки торчали из воспаленных, почерневших десен в абсолютном беспорядке, роняя густую слюну.

«Найди его… Белого волка» — прошелестел сухой шепот, прямо внутри головы Алексея.

Мысль не успела сформироваться. Монстр заскользил. Длинные когти с омерзительным скрипом проехались по полу. Упырь издал пронзительный, полный абсолютно животного ужаса писк. Он резко развернулся на месте, споткнулся о собственные переплетенные конечности и на четвереньках бросился наутек, вжимаясь в тени.

Алексей закричал. Его нутро будто вспыхнуло изнутри.

Яростное фиолетовое пламя вырвалось прямо из него. Огонь хлынул во все стороны неистовой, разрушительной волной, жадно набрасываясь на мертвую плоть. Упыри вспыхивали яркими факелами. Их истошный визг заполнил древнюю часовню, пока сморщенные тела осыпались черным жирным пеплом за считанные мгновения.

Виссенландцы в панике отшатнулись назад, закрывая лица от внезапной вспышки. Бушующее пламя лизало их кожаные сапоги, обвивалось вокруг полов плащей, но не оставляло даже легких подпалин.

— На выход! — рявкнул Поссе, перекрывая гул стихии. — Все наружу!

Солдаты бросились к выбитому проему, подхватывая раненых товарищей под руки, спеша убраться подальше от колдовского пожара.

Алексей остался стоять на месте, замерев изваянием. Внутреннее убранство храма вспыхнуло с пугающей скоростью. Сухие деревянные балки перекрытий, старые массивные скамьи, истлевшие гобелены на стенах — всё это мгновенно поглотил разрастающийся огненный шторм.

Юноша сделал неуверенный шаг вперед. Затем еще один. Он медленно шел прямо сквозь густую завесу дыма и бушующего пламени. Летящий пепел не резал глаза, а раскаленный до предела воздух не обжигал легких. Нестерпимый жар горящего здания ощущался на коже лишь едва заметным теплом. Переступая через дымящиеся угли, он пересек разрушенный зал и вывалился в ночь.

Уцелевшие упыри бесследно растворились в темноте окружающего леса. На вытоптанной, залитой кровью земле двора лишь тихо потрескивали скрюченные, догорающие останки тех, кто не успел сбежать от огня.

Солдаты сбились в плотную группу и стояли в абсолютной тишине, сжимая оружие, и во все глаза смотрели на вышедшего из огня Алексея.

За его спиной яростно пылал каменный храм. Высокие языки пламени пробивали провалившуюся черепичную крышу, с громким треском выбрасывая в ночное небо снопы золотистых искр. Пожар заливал всю вымершую деревню ярким, неестественно ровным светом, отбрасывая длинные танцующие тени.

— Брось нож, сынок, — голос сержанта прозвучал непривычно мягко.

Алексей опустил взгляд. Зажатый в кулаке нож раскалился добела. Металл тихо шипел, лезвие медленно изгибалось, оплывая и теряя форму под собственной тяжестью. В воздухе отчетливо запахло горелым человеческим мясом. Но он не чувствовал боли.

Изможденные лица виссенландцев, ревущие руины, черные силуэты елей на фоне неба — всё вокруг резко накренилось.

Мир качнулся и провалился в густую черноту.

Глава 20

Из бездонного небытия его выдернул ритмичный металлический лязг.

Тюк… тюк… тюк…

Звук вкручивался в виски раскаленным сверлом. Алексей с трудом продрал слипшиеся веки. Правую щеку немилосердно кололо. Он лежал на чем-то жестком, и это что-то нещадно впивалось сквозь тонкую ткань подстилки, прямо в кожу.

Взгляд неосмысленно уперся в потолок — массивные, грубо стёсанные и плотно подогнанные друг к другу дубовые балки, щели между которыми густо забили высохшим мхом. Совсем как в лазарете их форта.

В ноздри ударил густой, въедливый смрад. Воздух здесь стоял неподвижно, насквозь пропитанный застарелой мочой и немытыми телами. Юноша попытался сделать глубокий вдох, но закашлялся от поднявшейся с матраса пыли. Совсем не как в лазарете.

Лишь спустя несколько долгих, тягучих мгновений туман в голове окончательно рассеялся. В памяти возникло осознание: они покинули форт.

— Проснулся наконец? — прозвучал знакомый голос.

Леха медленно, преодолевая сопротивление непослушного тела, повернул голову. Затекшие мышцы шеи отозвались тупой ноющей болью. Он недоуменно нахмурился, щурясь и пытаясь сфокусировать зрение в полумраке.

Перед самым его лицом возвышалась толстая железная решетка, с прутьями толщиной с три его пальца. Покрытые шершавой ржавчиной, они намертво уходили в деревянные балки пола и терялись в своде потолка.

— Что за...? — хрипло выдавил узник, чувствуя, как пересохший язык царапает нёбо.

— Ты в темнице, — ответил Курт. Он сидел по ту сторону решетки, ссутулившись на узкой деревянной скамье и привалившись затылком к стене.

— Мы в темнице?

— Нет. Ты в темнице.

Леха уперся ладонями в колючую соломенную подстилку матраса и одним резким рывком сел. Пространство перед глазами на секунду поплыло серыми пятнами, к горлу подкатила тошнота, но он заставил себя выпрямить спину.

— За что?!

— Ты не помнишь? — Курт был хмур. В густой тени коридора влажно поблескивал его единственный глаз.

— Я... не знаю... — Алексей с силой потер лоб грязной рукой, пытаясь собрать разрозненные обрывки вчерашнего вечера воедино.

— Ты сжег упырей.

— Сжег?! Как?

— Что вообще ты помнишь?

Алексей зажмурился. Темнота под веками начала окрашиваться багровыми всполохами.

— Мы тащили раненых, потом... лошади! Точно, я бросился к лошадям, освободил их. А затем... затем меня укусила эта тварь!

Парень дернулся, словно его ударили плетью. Он потянул за ворот грубой, незнакомой рубахи, и скосил глаза на собственную ключицу. На месте укуса отчетливо выделялись глубокие, безобразные вмятины. Следы сомкнувшихся кривых клыков. Но ни раны, ни разорванной плоти, ни крови, ни даже свежей бурой корки. Лишь затянутая бледной тканью плоть, словно с момента укуса прошла пара месяцев.

— Да, — произнес Курт, внимательно наблюдая за его судорожными движениями. — Это и странно.

Леха пораженно молчал. Пальцы машинально ощупали гладкий рубец. Чувствительность была, кожа реагировала на касания, но ожидаемой вспышки боли не последовало.

— Они хотят сжечь тебя, — произнес другой голос.

— Сжечь?!

Алексей резко отшатнулся от прутьев, больно впечатавшись лопатками в холодную стену своей клетки. Воздух застрял в горле. Грудь тяжело и прерывисто вздымалась от бешеного стука внутри, а на висках моментально выступила холодная испарина.

Только сейчас Алексей заметил присутствие Ханса. Лекарь, стоящий чуть поодаль, сливаясь с густой тенью у стены, коротко отсалютовал узнику зажатой в пальцах дымящейся трубкой.

Леха медленно вдохнул через нос. Так же медленно выдохнул, прижавшись затылком к шершавому дереву и гася нарастающую панику. Мышечная дрожь стихла.

— Ты выпустил колдовское пламя, а затем исцелился за ночь. Может, Эббо был прав насчет тебя. — Курт не сводил с него мрачного взгляда.

Страх испарялся, сменяясь жгучим раздражением. Леха подался вперед, вцепившись пальцами в холодное, покрытое шершавой ржавчиной железо решетки.

— Ты думаешь, я колдун? — Леха уставился в единственный глаз товарища.

— Неважно, что думаю я. Важно, что решит командование.

— Мне важно, что думаешь ты!

— Не знаю, — Курт опустил голову, а спустя мгновение вскочил на ноги. — Но я отказываюсь в это верить.

Леха лишь кивнул.

— А сам ты что скажешь? — спокойно спросил Ханс, выбивая пепел из трубки.

Темница погрузилась в вязкую, давящую тишину. Сквозь небольшое зарешеченное окно под самым сводом потолка пробивался тусклый дневной свет и приглушенные звуки оживленного поселения. Скрипели несмазанные оси телег. Кто-то громко ругался. Мерный стук кузнечного молота — тот самый звук, что вырвал его из беспамятства — продолжал упрямо отбивать свой рабочий ритм: тюк… тюк… тюк…

— Не знаю, не помню я, чтобы был колдуном, — наконец выдохнул Алексей, разжимая затекшие пальцы и отступая на шаг от решетки.

— Поссе использовал весь свой авторитет, чтобы не позволить командованию казнить тебя сразу. — Ханс выдохнул густое облако сизого табачного дыма, которое медленно поползло под свод коридора.

— Он сказал, что не позволит, пока ты не дашь ответов, — добавил Курт.

— Что за командование? Мы дошли до Соннефурта?

— Да. Эббо и еще несколько парней хотели бросить тебя в Нахтвайде. Мы не позволили. Но дальше все зависит от тебя.

— И какие у меня варианты? — Алексей тяжело осел обратно на колючий матрас, вскинув лицо к потолку.

— Признать вину. — Курт ощерился.

— И сгореть? Нет, спасибо.

— Тогда все отрицать, — жесткий голос разрезал полумрак.

В проеме коридорной двери, почти сливаясь с мраком, возникла коренастая фигура Поссе. Он шагнул вперед.

— Сержант. — Леха мгновенно подобрался, отбрасывая слабость, и вскочил на ноги.

Поссе долго сверлил узника острым, немигающим взглядом. Повисло напряженное молчание, прерываемое лишь их дыханием. Алексей не отвел глаз, выпрямив спину.

— Тогда отрицать, — ровным голосом повторил сержант.

— Соглашаться на сожжение добровольно я точно не собираюсь. Не в этой жизни.

— Я попросил их хотя бы рассмотреть твой случай. Выторговал немного времени.

Алексей помолчал, обдумывая услышанное.

— Вы помогаете мне, — наконец произнес он. — Почему?

— В этом мире всякое случается, — сержант пожал плечами, скрипнули кожаные ремни портупеи. — А если ты колдун, то я, должно быть, генерал.

Курт невесело усмехнулся.

— Но вы видели пламя, — Алексей подался вперед, вцепившись руками в решетку. — Все видели.

— А еще я видел, как жрица Шаллии воскресила мертвого, а сигмарит сжег стригоя одним лишь взглядом.

Снова повисла тишина. Ханс в углу глубоко затянулся, кончик его трубки ярко вспыхнул в полумраке.

— Тебя ждет капитан. Собирайся. — Поссе развернулся и вышел.

***

Дневной свет с трудом пробивался через узкое окно, затянутое мутным, давно немытым стеклом. В просторном кабинете стоял густой, приторный запах благовоний — в углах чадили пузатые бронзовые курильницы.

Алексей стоял прямо по центру комнаты. Тяжелые, грубо выкованные кандалы плотно сжимали запястья, заставляя держать руки перед собой. Широкая, пропитанная чем-то горьким тряпка намертво стягивала рот, врезаясь в уголки губ. Любая попытка заговорить превращалась в невнятное, приглушенное мычание.

Леха перевел взгляд на писаря.

Всего несколько минут назад тот с трясущимися руками ползал вокруг него на коленях, щедро рассыпая по полу крупную соль, вычерчивая неровный белый круг, под скептически вздернутую бровь Лехи. Теперь этот юнец сжался за своим столом, нервно покусывая кончик гусиного пера, то и дело поглядывая на пленника.

Леха вздохнул, насколько позволяла повязка, и обернулся через плечо.

Сзади, чуть поодаль, застыли два дюжих стражника. Они держали наизготовку взведенные арбалеты, тяжелые кованые болты которых смотрели ровно в затылок Алексея. Парень почти физически ощущал, как сильно эти бугаи хотят выстрелить при малейшем подозрительном движении.

Поссе замер у окна, скрестив руки на груди.

В кабинете царила тишина, нарушаемая лишь сухим шелестом плотной бумаги. За массивным дубовым столом сидели двое. Капитан — крупный мужчина с пышными моржовыми усами и лысым, как отполированное яйцо, черепом и тучный человек средних лет в богатом камзоле, по-видимому, местный чиновник.

Наконец второй с раздражением отбросил бумаги в сторону.

— Мы лишь тратим мое время! — воскликнул он. — Сжечь его, и дело с концом!

Леха нахмурился, впиваясь ногтями в ладони. Поссе лишь едва заметно качнул головой.

Капитан медленно повернул блестящую лысину к чиновнику.

— Вы торопитесь с выводами, господин магистрат, — густо, словно из пустой бочки, пробасил офицер.

— Вздор! — чиновник подпрыгнул на стуле, возмущенно отвечая на тяжелый взгляд. — Этот неизвестный... этот кислевит исторг из себя колдовское пламя! Это видели ваши же солдаты и сержант. Какие еще доказательства нужны?

— Его пламя не ранило наших бойцов. Ни единого ожога. Это признают все свидетели.

— Всякое бывает... — недовольно протянул магистрат, потирая пухлые щеки. Затем он сбавил тон. — Капитан, пойдут слухи. Вы же знаете, как это бывает. Сюда нагрянут охотники на ведьм. А чего доброго, и люди баронессы из Виссенбурга... или... или из самого Нульна!

Последние слова он произнес с таким трепетом, будто сами звуки могли призвать в кабинет Эммануэль фон Либвиц во плоти.

Алексей бы с удовольствием рассмеялся в это потное, перепуганное лицо. Если бы, конечно, его рот не был забит грязной тряпкой. И если бы на кону не стояла его собственная шкура.

— За него ручаются мои люди, — упрямо гнул свою линию капитан, побарабанив пальцами по столу.

— И может быть они правы, — магистрат неопределенно взмахнул рукой. — Но что, если нет? Храмовникам это не понравится и полетят головы. Ваша будет первой.

Алексей нарочито громко хмыкнул. Чиновник нервно дернулся, стрельнул в него недовольным взглядом и снова уставился на капитана.

— Сожжем, да забудем как страшный сон!

— Уверен, вы бы так и поступили, если бы тут не была замешана армия, — капитан прищурился.

— Можете быть уверены.

Тяжелые звенья цепи тихо звякали. Руки мелко подрагивали, но не от страха, а от глухой, бессильной ярости. Понять местных можно: вселенная Вахи полна тварей, мутантов и культистов. Но стоять здесь, словно скот на убое, ожидая решения этого разжиревшего бюрократа, было невыносимо. Ему мучительно хотелось сорваться с места и впечатать кулаки прямо в эту самодовольную физиономию.

Но если он дернется, болт пробьет череп раньше, чем он сделает и шаг. А все усилия Поссе пойдут прахом.

— Снимите повязку, — приказал капитан.

— Что?! Нет! — воскликнул магистрат, вжимаясь в кресло.

Писарь за столом стал походить на лист бумаги. Солдаты переглянулись.

— Ну! — рявкнул усатый офицер.

Один из бугаев неохотно шагнул вперед. Грубые, мозолистые пальцы сдернули грязную тряпку вниз. Стражник отдернул руку с такой поспешностью, словно Леха мог в любой момент откусить ему пальцы.

Алексей медленно, со вкусом втянул пересушенный воздух полной грудью, чувствуя, как освобожденные мышцы лица слегка подрагивают.

Капитан сверлил узника немигающим взглядом. Все в комнате, казалось, перестали дышать. Стражники позади напряглись, их пальцы легли на спусковые крючки арбалетов. В воздухе повисло ожидание: вот-вот чужак начнет бормотать заклинания, исторгать проклятия или плеваться огнем.

Алексей молчал.

Откуда-то издалека, сквозь толстые каменные стены, доносился приглушенный ритм кузнечного молота.

Тюк… тюк… тюк…

— Ты признаешь вину? — густой бас капитана нарушил затянувшуюся тишину.

Леха скривил губы. Кожа вокруг рта, растертая жесткой тряпкой, болезненно саднила.

— Признать вину значит пойти на костер?

— Отвечай на вопрос, Алекзи, — в голосе Поссе, до этого неподвижно стоявшего у окна, прорезались стальные нотки.

— Не признаю, господин капитан.

Магистрат с шумом откинулся на спинку резного стула, заставив деревянные ножки жалобно скрипнуть.

— Это фарс! Разумеется, он не признает. Никто из них добровольно не признает, пока им как следует не подпалишь пятки раскаленным железом. Капитан, отдайте его мне, я избавлю вас от этой головной боли.

Офицер проигнорировал выпад чиновника, не отрывая взгляда от узника, сдвинул массивную стопку пергаментов на край стола.

— В рапорте сказано, что дозорные форта нашли тебя без сознания в лесу. Это правда?

— Да, господин капитан.

— И ты абсолютно ничего не помнишь о своей прошлой жизни?

— Да, господин капитан.

Магистрат презрительно фыркнул, промокая блестящий от пота лоб кружевным платком.

— Как удобно.

Леха смерил тучного чиновника долгим, немигающим взглядом, тот нервно дернул подбородком и отвел глаза в сторону.

— Ты находился в форте, когда гарнизон атаковали зеленокожие, и помогал держать оборону? — продолжил допрос офицер.

— Да, господин капитан.

— Что можешь рассказать о событиях в Нахтвайде?

Парень переступил с ноги на ногу, звякнув кандалами.

— В деревне были упыри, а местные убиты. Сержант скомандовал укрыться в часовне Морра. Пока мы тащили раненых, на меня из темноты прыгнула одна из тварей и укусила. Дальше я помню смутно.

— Укусил упырь! — воскликнул магистрат, подавшись вперед.

Капитан посмотрел на раскрасневшееся лицо чиновника, затем опустил глаза в бумаги.

— Да, в донесении так и указано. Сержант, вы подтверждаете? Вы видели это лично?

— Своими глазами, господин капитан, — глухо отозвался Поссе.

— Покажи, Алекзи.

Леха поднял скованные руки, неуклюже цепляясь огрубевшими пальцами за ворот рубахи, и потянул ткань вниз, демонстрируя шрамы от клыков упыря.

Магистрат всплеснул пухлыми руками.

— Какие еще доказательства вам нужны?!

Лысый офицер молчал, задумчиво поглаживая пышные усы.

Чиновник подался к капитану.

— Вы же знаете лучше меня, укусы этих мерзких тварей практически невозможно пережить без должной помощи. Укус — гнилая зараза проникает в кровь, и через день — всё! Покойник! А этот стоит целехонький!

— Что ты знаешь о колдовском пламени и своем исцелении? — проигнорировал его капитан, обращаясь к Алексею.

— Ничего, господин капитан. Я очнулся уже в камере.

— Сержант, что скажете вы?

Поссе отлепился от подоконника и сделал шаг к центру комнаты.

— Скажу одно: если бы не Алекзи, мы бы все остались в той часовне. Упырей лезло слишком много. Его пламя спалило чудовищ, но не тронуло никого из наших парней. Ни единого ожога.

Магистрат снова громко фыркнул.

Капитан шумно выдохнул, потирая переносицу широкой ладонью.

— Тут нужен суд.

— Нельзя суд! — чиновник подскочил на месте. — У нас на носу Миттерфрюль! Праздник весны! Селяне уже стекаются в город со всех окрестных деревень. Торговцы разворачивают шатры. С минуты на минуту бородатые коротышки вылезут из своих подгорных нор. Нельзя суд!

Леха хмуро наблюдал за их перепалкой, плотно сжав кулаки.

— Парень не признает вину.

— Так вырвите ему пару ногтей! Или просто сожгите. Кому какое дело до приблуды? Хуже точно не станет. — Магистрат вновь всплеснул руками от досады.

— Я не стану этого делать, пока за него ручаются мои люди.

— Вы им настолько доверяете?

— Да.

— Ох, я не знаю. Вы утомляете меня, — чиновник раздосадованно откинулся в кресле, яростно протирая взмокшую шею платком. — Казалось бы, решение очевидно.

— Да. Суд.

— Нельзя суд! — снова завел шарманку магистрат. — Я уже говорил! Сюда явятся охотники на ведьм!

Алексей глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь в коленях. Его правая стопа нервно отбивала тихий ритм по каменному полу. Где-то снаружи, перекрывая гул городской суеты, всё еще продолжалось монотонное тюканье кузнечного металла.

— Почему вы так боитесь охотников, господин магистрат? — пробасил капитан, прищурив глаза.

— Боюсь? Вздор! — чиновник покраснел до самых корней волос. — Я лишь опасаюсь, что эти фанатики засядут тут на месяц. А то и больше! Будут мешать нашей работе. Совать свой нос в каждую дыру, докучать добрым людям нашего прелестного города. И... и барону это тоже не понравится.

Офицер промолчал, продолжая буравить собеседника тяжелым взглядом.

— Может... всё-таки сожжем? — заискивающе, с надеждой заглянул магистрат в широкое лицо капитана.

— Нет.

— Шаллия милосердная! — чиновник отвернулся, гневно сложив руки на внушительном животе.

— Но у меня есть мысль получше.

Тучный мужчина мгновенно обернулся. Его глазки заинтересованно блеснули. Леха стиснул кулаки так, что побелели костяшки. Вот оно. Сейчас решится всё. Сердце в груди забилось быстрее, отдаваясь глухими ударами в ушах. Даже Поссе стиснул челюсти.

— Мы не будем судить его здесь, а отправим его к ближайшему охотнику на ведьм, — отчеканил капитан.

Чиновник подскочил на стуле, едва не опрокинув чернильницу.

— Сплавим проблему куда подальше?! Отличная мысль! По рукам!

— Вы довольны таким исходом?

— Более чем! А куда именно? Впрочем, нет, не говорите мне. Мне совершенно плевать.

Он торопливо придвинул к себе лист пергамента, схватил длинное гусиное перо и принялся быстро строчить, громко поскрипывая о бумагу.

— Держите, моя официальная резолюция. Полностью одобряю и поддерживаю ваше мудрое решение.

Магистрат вскочил, схватил широкую ладонь капитана и энергично, с преувеличенным энтузиазмом ее затряс.

— Я знал, я просто чувствовал, что мы найдем идеальный компромисс! А теперь прошу меня простить, мне пора. Нужно проконтролировать последние приготовления к завтрашнему празднику. Очень надеюсь, капитан, что вы вышлете этого... колдунишку сегодня же. Ну, или на крайний случай, завтра на рассвете.

Глава 21

Радость от того, что его не бросят в огонь прямо сегодня, испарилась в один момент, не оставив после себя даже бледной тени облегчения. При упоминании охотников на ведьм внутри все похолодело.

В груди клокотала бессильная злоба, просилась наружу руганью и криком, но парень заставил себя промолчать и лишь немигающим, колючим взором проводил суетливого чиновника. Магистрат, задержавшись у порога, погрозил пухлым пальцем, развернулся на каблуках и резво выкатился в коридор.

Дверь с грохотом захлопнулась.

В кабинете повисла звенящая тишина.

Алексей повернул голову. Поссе застыл, будто высеченный из камня истукан. Лицо его было непроницаемо, глубокие морщины прорезали переносицу. Мрачный, как грозовая туча, взор Лехи столкнулся с не менее угрюмыми глазами сержанта.

Поссе повернулся к капитану. Тот лишь неопределенно повел массивными плечами, скрипнув кожей кресла, и устало потер широкую переносицу.

— Увести.

***

Протяжный вой разорвал ночную тишину. Звук донесся издалека, со стороны невидимого во мраке леса, заставив узника плотнее закутаться в драное, пропахшее чужой грязью одеяло. Маннслиб щедро лил сквозь зарешеченное оконце под потолком свой бледный свет. Белый прямоугольник вытянулся на полу, выхватывая из темноты кружащиеся на ветру пылинки. Леха свернулся клубком на матрасе, набитом колючей соломой, и наблюдал за их танцем.

В нос настойчиво лезла вонь застарелой мочи, перемешанная с кислым душком немытых тел. Промозглый ночной ветер, тянущий из окна, немного разгонял этот спертый дух. Парень ежился, пытаясь определить, от чего его колотит больше: от пронизывающего холода, забирающегося всюду, или от тошнотворных запахов темницы.

Сегодня костра не будет. Это хорошо. Настолько хорошо, что в данных дерьмовых обстоятельствах можно было посчитать за временную победу. Зато потом отправят прямиком к охотнику на ведьм. Это плохо.

Может быть, получится убедить охотника, что он не колдун. Но вряд ли, и если нет…

Леха подорвался с матраса. В один прыжок он преодолел расстояние до выхода и вцепился в ледяной металл решетки. Прутья противно скрипнули, когда он со всей дури дернул их, но не поддались. Парень принялся маниакально проверять каждый штырь по очереди, дергал, расшатывал. Уперся ступней в стену, обхватил крайнюю железяку обеими руками, и потянул, глухо рыча.

— Сука! — взорвался узник, с размаху впечатав кулак в стену.

Костяшки немедленно содрались в кровь. Острая боль обожгла руку, прострелив до самого локтя, но лишь сильнее раззадорила кипящую внутри ярость.

Чертова Система. Она обещала великую силу. Сейчас Алексей был готов голыми руками придушить того, кто придумал её, а еще всех и вся, что было замешано в его попадании в этот мир…

Он прижался затылком к стене и медленно стёк вниз.

Ни "великой силы", ни даже крошечной силы, никаких снятых лимитов. Было ли то пламя её наградой? Черт его знает. По крайней мере укус каким-то образом зажил, да порезы на ладонях от осколков алебарды тоже.

Узник потер саднящую руку, восстанавливая в памяти мерцающие буквы недавнего сообщения.

«Ты взглянул в глаза Смерти. И не моргнул».

Что это вообще должно значить?! Он обхватил голову руками, с силой массируя пульсирующие виски. Правая стопа сама собой задергалась, отбивая по полу нервный, рваный ритм.

Времени оставалось катастрофически мало. Империей уже правит Карл-Франц. Точный год начала апокалипсиса Леха вспомнить не мог, как ни напрягал извилины. Сколько у него осталось? Год? Пять лет? Десятилетие?

А может Кислев уже пал.

Юноша вскочил с пола, не в силах сидеть на месте. Сделал три широких, размашистых шага вперед. Уперся грудью в стену.

— Нет, тогда все говорили бы об этом, а не каком-то там Миттерфрюле, — пробормотал он.

Развернулся. Снова три быстрых шага. Теперь решетка.

Даже владей он точными датами, календарями Империи и подробными картами грядущих сражений, что с того? Он всего лишь человек. Причем один. И далеко не самый сильный.

Ноги продолжали механически мерить шагами пространство камеры. От решетки к узкому окну. От окна обратно к решетке. Туда-сюда. Взад-вперед. Живой маятник, запертый в коробке.

— Система, система, блядская ты система, — цедил Леха сквозь зубы.

«Снимает естественные лимиты смертных». Строчка из старого сообщения въелась в подкорку, пульсируя в такт учащенному сердцебиению.

Парень резко затормозил посередине камеры, прямо в луче света Маннслиба. Опустил взгляд на свои предплечья. Сжал и разжал кулаки. В полумраке под кожей перекатывались плотные узлы мышц. Он прислушался к ощущениям в собственном теле. Он действительно изменился. Стал шире в плечах, суше, гораздо крепче.

Алексей рухнул на пол, приняв упор лежа.

Вниз. Вверх.

Грудные мышцы растягивались и сокращались как тугие пружины. Движения выходили ритмичными. Он отжимался от грязного пола, мысленно отсчитывая повторения. Десять. Двадцать. Тридцать.

Леха замер в верхней точке, до конца выпрямив локти. Дыхание оставалось на удивление глубоким и размеренным.

— Раньше так не мог, — тихо пробормотал он, без усилий отталкиваясь и пружинисто вскакивая на ноги.

Сделал ли его таким каторжный труд в форте или это Система, работающая в фоновом режиме?

Он снова зашагал по камере, но уже без прежней дерганой паники. Истерика перегорела, выкипела до дна, оставив после себя лишь холодную, расчетливую злобу и мрачное упрямство.

Раз уж он здесь, а можно ли вернуться домой — пока непонятно, то придется играть по правилам этого мира. Дед всегда говорил: «Лучшая драка — та, что не состоялась. Но если драка неизбежна — бей первым» .

— Что ж, язык теперь есть, — Леха криво усмехнулся, — осталось не сгореть на костре.

***

Бледное зарево рассвета неохотно пробивалось сквозь сизую дымку, постепенно окрашивая рваные края облаков в нежные персиковые тона. Алексей стоял у щербатой каменной стены внутреннего двора, жадно втягивая прохладный утренний воздух. Впервые за долгие часы заключения ему удавалось дышать нормально, не давясь подвальным зловонием нечистот. От земли тянуло кристальной свежестью. На траве тускло поблескивала колючая изморозь, а бодрящий ветерок беспрепятственно забирался под ворот грубой льняной рубахи, заставляя ежиться.

Ночь выдалась дрянной, под утро он провалился в дремоту, но ненадолго. Голова гудела, а в теле чувствовалась противная разбитость.

— Что это за “Миттерфрюль” такой? — зевнул Леха.

— Праздник весны, — монотонно отозвался Курт, глядя куда-то поверх черепичных крыш. — Благодарим Ульрика, что пережили зиму. Готовимся к пахоте, доедаем остатки зимних запасов.

Ханс устроился неподалеку, на продавленной деревянной скамье, прислонившись к стволу раскидистого дуба и меланхолично пуская ровные кольца сизого дыма.

Капитан, доверившийся слову Поссе, позволил встретить утро не в душной камере.

— До сих пор не сказали, куда тебя везут? — Курт подался вперед.

— Не-а, — Леха пожал плечами. — Вроде в Тальфанг какой-то, но это не точно.

— Тальфанг…Тихий городок. Поменьше Соннефурта.

В кронах деревьев за высоким забором уже вовсю щебетали птицы.

Солнце еще не показалось из-за деревьев, но со стороны центральных площадей и широких улиц уже плыл нарастающий гул. Разрозненные звуки сливались в единую городскую какофонию: обрывки разухабистой крестьянской музыки, перезвон струн, дробь барабанов и раскатистый хохот.

— Уже гуляют.

— Да, — кивнул Курт, — Скоро запалят огромный костер на центральной площади и потащат туда старое тряпье. Считается, что вместе с дымом в небеса унесутся прочь и все зимние хвори.

— Не напоминай про огонь и костры, пожалуйста.

Ханс хохотнул со своей деревянной скамьи, выбивая трубку о каблук сапога.

Из-за поворота, виляя между хозяйственными постройками, показалась коренастая фигура Поссе. Сержант шел неспешным, размеренным шагом, а в его руках…

Курт присвистнул. Леха же вытаращил глаза.

— Вот это по-нашему, — с одобрительным хмыком бросил Ханс.

Сержант без лишних церемоний раздал каждому из присутствующих по внушительной деревянной кружке. Алексей обеими ладонями принял свою порцию. Широкая емкость вмещала пол-литра, никак не меньше. Дерево приятно холодило кожу. Парень заглянул внутрь: напиток оказался абсолютно непрозрачным, черным как деготь, а сверху возвышалась плотная, кремового цвета шапка пены.

— Солландское Темное, — с предвкушением произнес Курт, поднося посудину к самому лицу. — Его я всегда узнаю.

Леха осторожно принюхался. Аромат оказался невероятно плотным, с явными нотками пережаренного солода, отдающий чем-то дымным и землистым.

— За старый Солланд! — торжественно провозгласил Ханс, поднимая кружку на уровень глаз.

— За Йозефа Багмана и его месть! — немедленно вторил ему Курт.

— За тех, кто не с нами, — добавил Поссе.

— За возвращение домой. Где бы он ни был, — тихо закончил Леха.

Сержант кивнул.

Троица одновременно наклонила кружки, выплескивая часть пива на землю. Алексей недоуменно посмотрел на них.

— Иной раз смотрю на тебя и думаю: из какой дыры ты вообще вылез? — Курт усмехнулся, покачав головой.

Ханс хмыкнул.

— Запомни, чтобы не прослыть невеждой: первый глоток в Миттерфрюль всегда льют на землю, чтобы уважить старину Багмана.

Леха последовал словам Курта. Затем все четверо опрокинули кружки.

Пиво пошло как жидкая смола, моментально обволакивая язык. Мощный, насыщенный вкус сильно прожаренной корочки ржаного хлеба ударил по мозгу. К нему примешивался странный, но приятный привкус, подозрительно напоминающий горелую древесную золу. Следом шла терпкая и вяжущая сухость, заставляющая немедленно требовать еще одного глотка. Напиток проскальзывал на удивление мягко, без раздражающих пузырьков, оставляя после себя лишь прохладный, неспешно расползающийся хмель .

Леха допил последним, громко крякнув.

Над двором повисла уютная тишина. Они стояли неровным полукругом, неспешно смакуя остатки эля и вслушиваясь в доносящиеся из-за стен звуки городского праздника. Ханс достал кисет и снова принялся набивать трубку.

Алексей посмотрел на них. Внезапно в груди неприятно кольнуло. Что произошло бы, если бы металл вдруг поддался его рукам? Он бы растворился во мраке переулков Соннефурта, спасая собственную шкуру?

И подставил бы Поссе, который поручился за него перед местным капитаном.

Алексей сглотнул вязкую слюну, собираясь с духом. Открыл было рот, намереваясь произнести искренние слова благодарности, объяснить, как много значит для него их поддержка, но нужные фразы застряли на языке.

Со стороны раздался протяжный, визгливый скрип деревянных осей.

Из-за угла медленно выкатила громоздкая повозка. На ее дощатом настиле возвышалась массивная клетка, из толстых, покрытых темной окалиной железных прутьев. На козлах горбился возница, замотанный в потертый дорожный плащ. По бокам телеги, чеканя шаг по брусчатке, вышагивал конвой из пятерых стражников. Их лица под глубокими стальными шлемами были хмурыми. Не иначе от того, что вместо праздника они должны конвоировать его невесть куда.

Повозка со стуком остановилась посреди двора. Вороная тягловая лошадь нервно всхрапнула, замотав головой и перебирая копытами по камням.

Солдаты, бряцая оружием, двинулись к Алексею. Один из них уже доставал с широкого кожаного пояса увесистую связку металлических кандалов.

— Минуту, — Поссе остановил их.

Конвоиры замялись.

Ханс подошел первым. Лекарь протянул жесткую, шершавую ладонь, и крепко стиснул пальцы Алексея.

— Береги себя, — проворчал он. — Не всегда рядом окажется тот, кому по силам тебя подлатать.

Поссе, без лишних слов пожал руку Алексея. Хватка сержанта оказалась стальной. Командир посмотрел ему прямо в глаза, а затем мощно, от души хлопнул по плечу так, что Леха едва не сложился.

Курт приобнял его за плечи, на мгновение притянув к себе.

— Выживи там, — он улыбнулся и улыбка как всегда вышла кривой. — Хотя что с тобой станется.

— Постараюсь. Ещё увидимся. — только и сумел выдавить Леха.

Он развернулся и самостоятельно пошел навстречу конвою.

Грубые руки стражников немедленно заломили его запястья за спину. Раздался сухой металлический щелчок — холодное железо кандалов намертво обхватило кожу. Следующий конвойный бесцеремонно запихнул ему в рот жесткую суконную повязку, насквозь пропахшую кислым потом, и грубо затянул узел на затылке.

Двое стражников подхватили юношу под локти, заставили подняться по скрипучим деревянным ступеням и втолкнули внутрь тесной клетки. Железная дверца с лязгом захлопнулась. Загремел навесной замок.

Возница коротко щелкнул длинным кожаным кнутом. Повозка дернулась, колеса застучали по неровной брусчатке, постепенно набирая ход.

Леха вцепился связанными руками в железные прутья за своей спиной и обернулся как мог, глядя сквозь частую решетку.

Троица виссенландцев стояла. Курт торжественно поднял ладонь в прощальном салюте.

Телега вильнула, выезжая за ворота, и свернула за угол.

Глава 22

День не задался.

Колеса телеги с садистской точностью собирали каждую выбоину на грунтовом тракте. Железная клетка непрерывно вибрировала, дребезжала, передавая тряску прямо в позвоночник. Челюсть сводило от глухой, нарастающей боли. Суконный кляп, намертво стянутый на затылке узлом, врезался в уголки губ, превращая нижнюю часть лица в один сплошной пульсирующий нерв. Грубая ткань намокла от слюны, отдавала застарелой пылью и чем-то кислым. Парень пытался размять занемевшие мышцы, чуть двигая подбородком, но жесткая повязка лишь сильнее впивалась в натертую кожу.

Повозка тащилась издевательски медленно. Старая тягловая лошадь часто переходила на ленивый шаг, мерно кивая головой.

К полудню по обеим сторонам дороги потянулись ухоженные поля, а затем показались крыши Тальфанга. Городок заметно уступал Соннефурту в размерах, зато совершенно не отставал в размахе гуляний. Весенний праздник захватил узкие улочки целиком. В воздухе стоял удушливый, плотный запах жареной свинины, пролитого кислого эля, конского навоза и дыма от десятков разведенных костров. Из переулков неслась визгливая трель флейт вперемешку с аритмичными ударами барабанов и пьяными хоровыми распевами.

Телега со скрипом остановилась на небольшой мощеной площади, окруженной двухэтажными фахверковыми домами. Старший конвоя, раздраженно сплюнул под копыта лошади. Он бросил своим подчиненным короткий приказ стеречь арестанта, спрыгнул на землю и быстро скрылся в бурлящей толпе. Отправился искать местное начальство и сбагривать нежеланную обузу с рук.

Оставшиеся стражники немедленно расслабились.

Леха же моментально превратился в главную ярмарочную диковину.

Сначала на него просто глазели. Праздная публика, разгоряченная выпивкой и пригревающим весенним солнцем, начала стягиваться к железной клетке. Они окружили повозку плотным кольцом, тыча в прутья пальцами, отпуская сальные шуточки и гогоча над каждым движением парня. Крестьяне в цветастых рубахах, ремесленники с красными, потными лицами, чумазые детишки. Люди перешептывались и откровенно пялились, рассматривая закованного в цепи юношу.

Кто-то громко рыгнул, отпуская грязный комментарий о внешности чужака. Толпа раскатисто загоготала. Сыпались оскорбления и насмешки.

Алексей вжался спиной в угол клетки, стараясь смотреть строго перед собой и не встречаться ни с кем взглядом. Металл кандалов неприятно холодил запястья. Внутри нарастало напряжение. Он ждал худшего и больше всего боялся плевков или, чего доброго, острых кусков брусчатки.

Вместо этого сквозь прутья пролетел огрызок репы, больно чиркнув парня по скуле. Толпа радостно взвыла, приветствуя меткое попадание. Следом в клетку отправилась обглоданная кость, шлепнувшись Алексею на плечо и оставив на сукне рубахи жирный след. Кусок гнилой капусты разбился о железный прут, осыпав колени мокрыми ошметками.

На губах зевак играла хищная усмешка.

Леха брезгливо скривился и стиснул зубы так, что челюсть прострелило новой вспышкой боли. В груди начал стремительно разгораться жгучий, пульсирующий клубок ярости.

На долю секунды он живо представил, как из его связанных рук вырывается тот ревущий фиолетовый поток. Как этот огонь мгновенно пожирает издевающиеся, скалящиеся физиономии. Как плавится кожа на их красных щеках, как крики веселья сменяются хриплыми воплями чистого ужаса, а в воздухе вместо печеного мяса начинает вонять паленой человечиной. Выжечь их всех дотла. Каждую ублюдочную свинью, бросившую в него объедки.

Но вместо этого получил гнилой помидор в грудь и дернулся. Юноша резко мотнул головой, прогоняя наваждение. Осознание собственных мыслей окатило его ледяной водой. Да, они ублюдки и свиньи, но теперь сжигать их за это?

Конвоирам происходящее быстро наскучило. Один из солдат, допив эль, лениво взмахнул тупым концом алебарды, отгоняя особо ретивого пьяницу с куском гнилой тыквы в руке.

— Пшел прочь, деревенщина! Казенное имущество! — гаркнул стражник, не особо стараясь звучать угрожающе.

Толпа неохотно подалась назад, продолжая выкрикивать ругательства и непристойности с безопасного расстояния.

Вскоре из людского моря вынырнул старший конвоя, с кислым лицом. Он грубо оттолкнул зеваку, запрыгнул на козлы и выхватил вожжи из рук возницы.

— Сворачиваемся, — отрезал командир.

— Что такое, капрал? Не нашли охотника? — спросил солдат, торопливо возвращая пустую кружку разносчику.

— Нашел магистрата. Ведьмак покинул город еще на рассвете. Двинулся на север по тракту. И это не он, а она.

Стражники удивленно переглянулись, их брови поползли вверх.

— Баба? Охотник?

— Именно, — ответил старший, и уже тише добавил, — по словам местных — сущая ледяная стерва.

Алексей слушал этот короткий диалог, чувствуя, как и без того паршивое настроение стремительно пробивает дно. Ледяная стерва. Отличные перспективы для обвиненного в колдовстве. Шансы договориться, объяснить свою непричастность к темным богам или банально попросить о честном расследовании таяли на глазах.

Кожаный кнут с резким хлопком опустился на лошадиный круп. Животное дернулось, деревянные колеса вновь загрохотали по неровным камням площади, прокладывая путь сквозь недовольно гудящую толпу.

Солдаты шагали рядом с повозкой, недовольно обсуждая работенку, которой обязаны были узнику.

— И куда теперь? До самого Нульна за этой стервой потащимся? — проворчал один из пехотинцев, поправляя съехавший ремень арбалета.

Мнения самого Лехи по этому поводу, разумеется, спросить забыли.

— Да тише ты! — рыкнул старший. — Сказали, отправилась в Келль.

Келль. Город Курта.

***

Солнце уже миновало зенит и медленно клонилось к западу, окрашивая перистые облака над кронами в бледно-оранжевые тона, однако до заката оставалось еще прилично времени.

Судя по редким репликам конвоиров, до Келля осталось совсем ничего — миновать лес и на месте. Стражники давно исчерпали темы для разговоров, и теперь просто угрюмо месили дорожную пыль сапогами. Процессия двигалась в полном молчании, прерываемом лишь фырканьем уставшей лошади.

Тракт снова вильнул, вплотную прижимаясь к реке. Это была всё та же Сол, только здесь ее русло заметно расширилось, усмиряя бурный горный нрав. Леха не видел водной глади из-за сплошной стены густого орешника и высоких, раскидистых ясеней, но отчетливо слышал ее ровное, умиротворяющее журчание. В воздухе приятно пахло прохладной влагой, речной тиной и нагретой на солнце древесиной. В ветвях заливались невидимые птицы, совершенно игнорируя шагающих внизу людей. Природа жила своей обычной весенней жизнью, резко контрастируя с незавидным положением узника.

Парень трясся на колючей соломе, с головой погрузившись в мрачные размышления. Мозг лихорадочно перебирал немногочисленные варианты. Как спастись? Что говорить этой фанатичке в Келле? Чем вообще было то фиолетовое пламя в часовне Морра? Выложить всё начистоту? Заявить прямо: «Знаете, госпожа инквизитор, я пришелец из другого измерения, а весь ваш мир — просто выдумка для игр. Смиритесь».

Леха нервно, безрадостно хмыкнул, тут же скривившись от рези в натертых губах. Отличный план. За такое искреннее признание его не просто бросят в огонь, а предварительно вывернут суставы на дыбе.

Широкая суконная повязка нещадно стягивала рот. Затекшая челюсть тупо ныла от постоянного напряжения. Руки, заломленные за спину и зафиксированные металлом, занемели. Железные браслеты безжалостно впивались в запястья при каждом рывке повозки, стирая кожу. Юноша попытался осторожно потянуться, надеясь хоть немного размять окаменевшие плечи, но стало только хуже — мышцы свело острой, простреливающей болью. Он со сдавленным мычанием обмяк, привалившись к ржавым прутьям решетки.

Его сожгут. Точно сожгут. Местные не терпят несанкционированных магов, тем более безымянных бродяг, извергающих колдовское пламя. А если каким-то чудом удастся избежать костра? Что дальше? Всякий раз, когда разум умудрялся нащупать крохотную соломинку надежды, на заднем плане немедленно вырастала громада Конца Времен. Угроза неминуемого глобального пиздеца безжалостно вкручивалась в мозги.

Хотя... Алексей прикрыл слезящиеся от пыли глаза. Возможно, встреча с охотницей — не самый худший исход. Во всяком случае, за ней стоит реальная сила. Если повезет не превратиться в пепел. Если получится убедить ее в своей полезности для Империи.

Нужно было срочно выстроить железобетонное алиби. Выбрать, о чем умолчать, а в чем придется опираться на чистую правду. Парень заставил себя вернуться в тот проклятый день в Нахтвайде, кропотливо восстанавливая хронологию событий.

Отступление к кладбищу. Раненые. Лошади. А затем прыжок твари. Боль от укуса тогда поглотила его целиком, вытеснив все остальные инстинкты.

Ключица фантомно заныла под грубой тканью рубахи, напоминая о зубах твари.

А потом... потом…

«Найди его... Белого волка».

Острая, ослепительная вспышка моментально прострелила череп, от затылка до самых глазниц. Алексей глухо замычал сквозь кляп и судорожно откинулся назад, с размаху ударившись головой о железную балку. Голова принялась яростно пульсировать в такт ударам сердца, грозя расколоться на две половины.

Но он вспомнил. Фраза прозвучала не снаружи. Она возникла прямо в его сознании. Странный, пугающий шепот, словно бы сухой шелест.

Что, блять, это вообще значит? Белый волк.

Юноша мучительно сморщился, пытаясь перетерпеть мигрень, которая невидимыми сверлами вгрызалась в виски.

Вряд ли этот потусторонний шепот давал ему квест на поиск Геральта из Ривии.

Одна мысль потянула другую, как длинные нити из запутанного клубка. Он заставил себя копаться в обрывках лора, оставшихся в памяти с прошлой жизни. Игры, статьи, прочитанные книги. Он вспомнил один старый роман. Там рассказывалось про Влада фон Карштайна и его жену Изабеллу. Они разоряли имперские провинции, поднимая легионы мертвецов. И среди персонажей, противостоящих нежити, действовал старый командир. Магистр рыцарского ордена, кажется. Ордена Рыцарей Белого Волка.

А сам Белый Волк…

Глаза Лехи резко распахнулись. Боль неохотно отступила на задний план, вытесненная внезапной, кристально ясной догадкой.

Ульрик. Бог зимы и битвы. Покровитель Мидденхейма.

Значит, шелестящий голос требовал найти Ульрика? Или кого-то из его высокопоставленных жрецов? Чем больше парень анализировал ситуацию, тем бредовее она становилась. Последователи Ульрика открыто презирали магию. Они уважали отвагу и грубую физическую силу в ближнем бою. Они не баловались фиолетовым огнем. Колдовство, по их мнению, являлось уделом трусов, не способных удержать сталь. Если все это как-то связано с Ульриком, откуда взялось колдовское пламя, испепелившее упырей дотла?

Логика трещала по швам.

Повозка сильно накренилась. Правое колесо угодило в глубокую рытвину, вырвав парня из размышлений. Клацнули зубы, кандалы больно дернули за плечевые суставы.