Мир, который не выбирают. Книга 3

Глава 1

Мы бежали. Точнее – бежали наши лошади, но казалось, что именно мы несли их вперед. Потому что никто не может бежать так долго без остановки, никто не может перебарывать горящие легкие, отнимающиеся от перенапряжения ноги и мозги, которые стираются о ветер.

Еще этот бег стирал любые мысли.

Была только звенящая пустота: белый шум исчез на первом часу, а, когда звезды начали опускаться, оставил только блеклое чувство истощения. Ноа тоже ничего не говорил. Он ни разу не повернулся ко мне, не разгибая спины и рассекая все щебеночные дороги и просеки с выверенным, профессиональным цоканьем.

Только на пятом часу он начал сбавлять темп и прибиваться к лесной обочине. Сумерки не давали делать свободно шаг, да и лошади дышали все чаще, и даже под руками Ноа сбивались с темпа. На улице было тепло, а потому переночевать под открытым небом не было бы проблемой, но все-таки вдалеке удачно показался крохотный домик.

Мы спешились около сторожки, кони облегченно фыркнули и прилегли на сухостой. Не обмениваясь взглядами, мы с Ноа подошли к двери. Своей заброшенностью и обветшалостью сторожка напоминала нелькинскую смотровую башню – дверь практически развалилась на руках. Куски гнилого дерева были и внутри: много дыр в потолке и полу, из которых ползли муравьи и пауки. Постояльцев здесь не было. Ноа ничего не сказал, но отвел взгляд от низкого промятого дивана, который был покрыт простыней. Я тоже заставила себя повернуться, когда увидела почерневший скелет. Действительно, иногда смерть наступает тихо, без вина и слез, где-то в лесной глуши, где до тебя нет никому дела.

Находиться в пустой сторожке было неприятнее и сырее, чем снаружи, поэтому мы разве что взяли из старого шкафа несколько пледов и постелили их за домиком. Ноа как раз закончил лошадиную кормежку – еды было мало даже для нас, но все-таки получилось кое-как разбавить овес с водой, которую я набрала в ручье неподалеку. Немного овса перепало и Ери, который сейчас спал у меня на коленях. С Ноа мы съели по куску хлеба с холодной котлетой (Ноа практически поклевал), запили их водой с кусочком лимона, тоже припрятанного в Нельки.

Первым тишину, которая началась, кажется, слишком давно, прервал Ноа.

— Спасибо, – сказал он тихо, с несвойственным ему извинительным тоном. Я давно не видела Ноа таким – вымотанным, уязвимым, слишком открытым. И эта открытость – схожая с той, когда с тебя снимают не только одежду, но и кожу – заставила меня вздрогнуть.

— Да не парься. Ты же все-таки Ноа… Ну, в плане. Н. О. А. А не… Ноа… – я попыталась изменить интонацию, но моих актерских талантов было так же много, как и еды в сумке, так что пришлось замолчать с позором.

Но, кажется, это немного привело Ноа в чувства. Он сдавленно усмехнулся.

Мы снова замолчали. И в этот раз тишина была приятнее, не такой загруженной. Снова можно было спокойно дышать, снова мы были просто пришельцами из другого мира, от которых ничего не требуют, которых не погружают в чужие проблемы и не заставляют видеть чужие судьбы. В чьи головы не забираются, выпрашивая что-то, о чем я не имею ни малейшего понятия.

Как будто мы снова просто Лотта, Ноа и Лили, которым нужно поскорее вернуться обратно домой.

Лили…

— То… – мой голос дрогнул, — то, что сказал Золотой сила и адоним Релкнис – правда?

Ноа замер, как будто весь его организм поставили на паузу. Застыла и грудь, вобрав в себя глоток воздуха, от которого больше нельзя было избавиться. Но Ноа больше не прятался от меня: он молча протянул к лицу подрагивающую руку и снял маску.

Вокруг его глаз, по периметру маски находились грязные, бордово-красные борозды. Кровяная корочка где-то была с гноем, где-то – тотчас начала кровоточить и оставлять оранжевые разводы, а вокруг линий встречались рваные, висящие куски сухой желтой кожи. Кое-где не были выщипаны сгнившие красные нитки. Этот след был от маски, которую пришили к лицу и которую потом сорвали.

Тяжело вздохнув, Ноа повернулся ко мне. На меня смотрело красивое ровное лицо с гетерохромией – правый глаз был фиолетовым, как самый чистый сапфир, а левый – золотым с оранжевым рисунком. Ноа не стал надевать маску обратно.

— Прости, что ничего не рассказывал. Я не мог допустить, чтобы хоть крупица плана попала не в те уши. Чтобы хоть единая душа узнала, чем я занимаюсь по-настоящему. Но… сейчас это не имеет никакого смысла.

— Ты… боялся, что за наш разговор подслушают? – спросила я, вспоминая все снисходительно стряхиваемые, как пепел с плеч, слова. То, как он говорил со мной по-русски, то, как просил не доверять своим мыслям.

Нет, паззл не начинал складываться – но мне хотя бы дали в руки коробку и разложили все детали на столе.

А ведь сколько раз я оказывалась в иллюзиях тех, о ком никогда не слышала. Как часто мои мысли прослушивали и знали даже то, о чем я никому не говорила. Ноа был гораздо осмотрительнее и оградительнее к своим мыслям, чем я. Ноа изначально видел в них угрозу, пока я позволяла с собой играться.

— Да, – Ноа тяжело вздохнул и сдавил рукой лоб, на котором проступили борозды напряжения. — Все должно было получиться. Мы должны были выбраться из этой дыры и вернуться обратно домой… Но я облажался.

Голос Ноа звучал так, как будто ему переживали горло рукой, а слова выталкивались наружу огромной опухолью. И, если бы этот мир был чуточку честнее, из его рта определенно лилась бы кровь.

— А нам типа не привыкать? – я усмехнулась, когда Ноа вздрогнул и испуганно, совсем как звереныш, посмотрел на меня. — Ну, срать себе в штаны или типа того. За что ни возьмемся, все равно все пойдет, ну, ты понял.

— Ну, уж простите, что я пытаюсь хоть что-то сделать! – Ноа насупился и стрельнул в меня обиженными глазами.

— Ага, геноцидом, человекоубийством, экстремизмом, подделыванием документов и употреблением в пищу чилима.

— Последнее – мое самое злостное преступление, да?

— Конечно. Как ты вообще эту дрянь ешь? От одного вида у меня желание жить пропадает. Таким образом, ты саботируешь общемировую демографию, повышая общую смертность и понижая рождаемость.

— Тебе определенно политиком нужно было становиться.

— Хм, а мне нравится. Еще не поздно, думаю. Вроде порог входа в эту индустрию заканчивается в четырнадцать лет.

— Ага. Так ты еще и по правильной дорожке идешь. Уже на шее висит обвинение в государственной измене и пособничестве с террористом.

— Зато я бабушку через дорогу перевела.

— Это та самая, которая померла в итоге?

— Ну, так я ее перевела. А умерла она дома.

— Справедливо, – Ноа усмехнулся и задумался на мгновение. — Зато никаких хищений, растрат и присвоений. Кандидат-фаворит в Государственную думу, я считаю.

Неловкая пауза снова потонула в тупом смехе и нескольких взаимных пинках, из-за которых какие-либо долгосрочные проблемы с правительством потеряли важность. И Ноа снова по-настоящему, как умел, улыбался – исчезли боль и разочарование в самом себе, появились нахальность и остроумие (которые уже планируют Переворот 18 брюмера на русский лад). И я снова могла верить Ноа, могла доверять ему свою душу и даже больше.

— Раз теперь мы реальные «Partners in crime», – я закатила глаза, когда Ноа противно захихикал, — то все, деваться некуда. Рассказываешь все как есть. Что ты вообще хотел сделать?

Решительность в моем голосе и твердый взгляд все-таки заставили Ноа вздрогнуть. Тема все равно была для него морально тяжелой – это не просто заваленный тест (в случае Ноа – 97%), но очень тяжелый и кропотливый план. Как бы я ни старалась смягчить удар, падать с высоты своих устремлений всегда очень больно. Особенно, для Ноа.

— Мы могли выбраться из этого мира с помощью взрыва особой силы. «Праздник» был самим подходящим временем – огромная концентрация света в одном месте. Приложи я достаточно силы именно в момент затмения, в «атмосфере» появилась бы дыра, и мы бы выбрались с этой планеты.

— А куда мы бы выбрались? – я нахмурилась, напарываясь в словах Ноа какую-то фантастическую ерунду. — В плане… я не умею дышать без кислорода, да и путешествовать быстрее скорости света – тоже. Если у тебя такие навыки имеются, то я готова их проверить прямо сей…

Ноа легко увернулся от целящейся ему в шею руки и встряхнул головой, как мокрый пес.

— Ты, видимо, еще не понимаешь, как работают мир Альфа и мир Омега, да?

— Мы сейчас в мире Омега? Господи, Ноа, если ты сейчас угораешь и просто хочешь убедить себя, что типировался бы как сильный брутальный альфа, то заканчивай… нежная омежка с запахом лавандового мыла.

— Так я серьезно! – Ноа возмущенно насупился и боднул меня в плечо так сильно, что я грохнулась на землю. — Эти дебилы не смогли нормально греческий алфавит собрать. У них там все вразнобой идет, прям как у ИИ. О – орбуз, потому что круглый.

— Ну, все, нашел, чем заниматься. Просвещать местных будешь.

— Я так-то государственный преступник.

— Да, постоянно забываю об этом нюансе, – я снова закатила глаза. — А вот если чисто гипотетически. Если мы признаемся Императору Миралей, например, что пришельцы из мира Альфа, с тебя могут обвинения снять? Объясним, что вот, смотрите, по дому скучаем, мам, пап, собак кормить надо. Выбраться назад всеми силами пытаемся.

Ноа молча уставился на меня, как на умалишенную.

— Лотти, скажи, из-за того, что мы мало общались, у тебя мозги плавиться начали?

— Ой, да пошел ты! Пока ты там свои планы продумывал, мне тут мозги похлеще, чем ты, компостировали. Каждый день в какие-то иллюзии попадаю, с супер странными людьми общаюсь.

— Сочувствую, – абсолютно без эмоций отозвался Ноа и вдруг снова смерил меня тяжелым, внимательным взглядом. — Тебе уже рассказывали про Черту?

— Из-за нее сюда из мира Альфа попадает всякая информация.

— Мир Альфа и мир Омега связаны квантовым туннелем. Хотя так будет очень грубо говорить. Механизм там гораздо сложнее двух умных слов. Я сам не знаю всех деталей, но самое главное вот что – информация, души, даже физические объекты спокойно попадают по этому пути из мира Альфа в мир Омега. Но обратный путь не работает вовсе.

— То есть мы изначально не могли просто «пойти по этому пути», – задумчиво пробормотала, поднимая на Ноа почти восхищенные глаза. — Только взрыв мог «запустить» нас обратно.

— Именно, – Ноа усмехнулся и вдруг беспечно закинул руки за голову. — Но этот путь больше не канает. Все-таки я немощь и задохлик. Либо ждать пятнадцать лет и наращивать мышцы, либо еще думать.

Тудум. Тудум.

Вот ты жук, Ноа. Как же я тебя ненавижу.

Я почувствовала, как начинаю невольно улыбаться. Улыбка получилась кособокой, как просевший в землю сырой забор.

— Ты ведь уже все придумал, Ноа. Колись.

— Ах! Лотти! Что ты такое говоришь? Как ты можешь склонять бедного, невинного меня на такие ужасные вещи! Я даже таких плохих слов, как экстази, спайс, кокаин, мефедрон, амфетамин, героин, не знаю, – Он злорадно захихикал, прежде чем ловко выгнулся назад и капитулировал, вскинув руки. — Да я все расскажу, Лотти! Все расскажу. Но сначала мне нужно кое-что узнать. Когда ты проснулась в этом мире, где ты оказалась? Что ты помнишь?

Взгляд Ноа был пронзительным, слишком быстро сменившимся с грязной линзы со сколами на рентгеновское излучение, которое запросто проскальзывает под кожу и сжигает даже зародыши лжи.

— Я проснулась в повозке работорговцев, – последнее слово получилось скомканным. — Потом я работала них, а с тобой встретилась на аукционе. Все, что сам знаешь, ничего необычного. Хотя… (Я сделала глубокий вдох.) Я умею возвращаться назад во времени после смерти. Ну, и как ты понял, уже несколько раз откинулась.

— Хм? – Ноа наклонил набок голову. Он не выглядел удивленным, скорее заинтригованным, как будто уже планировал проверить мои слова на практике – Ноа уважал меня, поэтому точно предупредил бы о приближающейся секире за секунду до удара. Но, кажется, он действительно ожидал от меня чего-то другого. — И… на какое время назад ты возвращаешься?

— Не уверена. Со мной такое нечасто происходит, – мой сдавленный рык сквозь зубы не стал седативным уколом, когда Ноа нагло оскалился, и я решила просто договорить. — Стараюсь не использовать эту способность.

— И правильно. Лучше не эксплуатировать ее, пока не знаешь, как устроен механизм. Особенно, если на кону жизнь. Вдруг один раз ты не возродишься?

— Тоже так думала.

— Раз это все, тогда я начну, – не прерываясь на длинную паузу, Ноа заговорил сразу после меня, как будто иначе больше не нашел бы в себе сил открыть рта. Из его голоса выжали всякий энтузиазм и закупорили в плотно закрученную банку, так, что не выбраться. — Я проснулся в этом мире гораздо раньше тебя. По крайней мере, я так полагаю. Но я не появился в каком-то дворце, или повозке, или в каком-то дупле. Я проснулся в лаборатории. Я до сих пор не уверен, где это место находится, потому что мне не дали никакой возможности осмотреться. Единственное, что я видел – лаборатория. Видел, потому что это единственное, что я тогда мог. Двигаться не позволяли цепи, которыми меня приковали к стене. Там было очень темно, но почему-то я мог спокойно видеть – даже с маской на лице, которую обнаружил позже. Я никогда не ощущал неудобств, я буквально могу видеть через нее, но тогда я мало что понимал. Важно другое – там было очень темно и тесно. Скорее всего, это была подсобка лаборатории. Она была доверху забита какими-то приборами – теми, что работают постоянно без человеческого присутствия и контроля. Еще там было... – Ноа замолчал, его взгляд потемнел, но вдруг он просто покачал головой. — Нет, это не важно.

— Что там было, Ноа? – настояла я. — Если ты спотыкаешься, то это точно имеет смысл.

— Нет-нет, это правда бесполезно. Ну, для нашего побега. Типа… там было очень, очень много копий меня.

— Много копий тебя? – сердце сделало тяжелый удар, когда ужас стал карабкаться по рукам. — В каком смысле? Клоны?

— Типа того, – Ноа кивнул, и я увидела, как он слегка вздрогнул. Эта мысль тоже приводила его в ужас. — Кучи тел, которые буквально моя копия. Я тогда еще не знал этого, но подозревал.

— Жуть… – я вздохнула, но все-таки внимательно осмотрела каждое его слово, как хирург, который все равно погружает в тело пациента скальпель, как бы противно ему ни было. — Подожди. А как ты потом выбрался и нашел меня? Ты сказал, что не помнишь местности.

Ноа снова замер, и я вдруг почувствовала пугающую, действующую на нервы тяжесть. Как будто все до этого мгновения было детским лепетом, развлекательной программой 6+. И как будто сейчас сетка вещания перемешалась, и на экран вывели то, что даже детям 21+ не рекомендуется смотреть.

— Нашел я тебя… случайно. Точнее – я знал о том, что ты в этом мире, еще в лаборатории. Там, помимо всех тех тел и приборов, было много книг и бумаг. Я их хорошо видел в темноте, но не понимал. Кроме одной. Там был один необычный документ. Даже не так. Это была папка. И на самом верхнем листе этой папки были написаны имена на наших языках. Языках Земли. Английский, китайский, японский, немецкий, хинди. Я разобрал многие имена, но потом я увидел русский. И я увидел наши имена. То есть… мое и твое. Лурия Шарлотта Леопольдовна.

— Мое имя было в документах той лаборатории? И оно было написано на русском? Господи… что тут вообще происходит, – я прикрыла глаза и облокотилась о стену.

— Я тоже первое время был… – Ноа обстоятельственно пояснил, где он пребывал. — Но потом сообразил. Когда я научился местному языку, я сумел перевести то, что было там написано.

— Подожди… Ты запомнил все, что там было написано?! Слово в слово? Когда этот язык тебе незнаком даже чуть-чуть? – я посмотрела на Ноа с распахнутыми глазами, но потом только раздраженно вздохнула. — Ах, да, это же ты. Как я могла забыть… Полиглот Ноа, мое любимое напоминание о том, что потолок моего Бурдж-Халифа это пол чьего-то подвала. Да-да.

Ноа усмехнулся, и совершенно знакомый, наглый огонек блеснул в его глазах.

— Кто-то завидует, Лотти. Прям чувствую этот опьяняющий запах зависти, ха-ха! – он ойкнул, когда я боднула его в плечо, и продолжил спокойнее. — Конечно, я не запоминал слово в слово. Здесь помогла фотографическая память. Я запомнил, как оно выглядит, и потом просто переводил с образа в голове. Ничего сложного.

«Ничего сложного».

Я не смогла сдержать ухмылки. Как же мне не хватало Ноа все эти годы. Как же мне не хватало этого отрезвляющего присутствия рядом. Еще со школы я всегда задавала себе вопрос, а что для него тогда, черт возьми, сложно?!

— В тех записях шла речь о том, что каждые три года в этот мир, мир Омега, направляются соответствующие души людей из мира Альфа, то есть нашего мира. Я не знаю, что имеется в виду под «соответствующие». Наверное, те, кто умер… Ну, и попадают души сюда для выполнения «одной задачи». После выполнения «этой задачи» души обязаны быть освобождены.

Задачи?

«Помни об обязательстве, дитя».

«Помни о своем обещании, Шарлотта».

Именно об этом говорили ласка и голубь в той иллюзии. Они настаивали, каждый по-своему, на том, чтобы я сделала что-то для них. Они не переносили друг друга, они отстаивали разные мировоззрения, но, кажется, имели общую цель.

И я рассказала об этом Ноа, вспоминая в деталях всю встречу. Он только молча слушал меня, и взгляд его становился все задумчивее и задумчивее.

— Значит, то, что написано на той бумаге, правда. Мы не попали в этот мир случайно, а были призваны для какой-то цели. И мы будем освобождены, как только достигнем ее.

— У тебя есть предположения, что это за задача?

Ноа задумался на какое-то время, прикрыл глаза, и в этом спокойном, погруженным в сложные думы выражение мелькнуло что-то, похожее на озарение – но не неожиданное, а облегченное, как давно созданная гипотеза, которая только что нашла доказательство. Ноа снова посмотрел на меня чистыми глазами и кивнул.

— Да. Я, кажется, знаю, в чем дело. Помнишь, ту штуку, которую тебе дали в Герсине? Ну, точнее… я ее тебе отдал. А мне ее продали.

— Ты про… тот шар? С языком внутри? – я дернулась, ведь забыла о его существовании на следующий день. Я даже не имею малейшего понятия, где он сейчас. — Он какой-то важный? Я его потеряла.

— Не боись, я его сам таскаю. А тебя так, проверить решил, – Ноа усмехнулся и выудил из сумки ту самую сферу. Ублюдок. — Я сам не думал, что он важен. А ты меня барахольщиком еще называешь! Видишь, моя дальновидность нам пригодилась.

— Ты постоянно тащишь домой всякий хлам. Это чудо, что какой-то мусор, который ты подобрал, нам пригодился. Вообще-то в Нельки мы тащили маленькую сумочку с моими вещами и два твоих огромных чемодана! И где они сейчас?!

— Ах… да, мне тоже очень тяжело вспоминать об этой потери. Там был такой красивый костюм… и тапочки из сушеной травы… продавец сказал, что они успокаивают раздражения на пятках.

Я вздохнула. Для человека подобного склада ума Ноа был ужасно наивен, когда дело касалось продажников, которые готовы ему ноги лизать и клясться в любви, посмертной верности и том, что американцы не посещали луну. Ноа верил любым астрологам, нумерологам и коучам без образования, если хоть пять процентов их убеждений оказывались верными.

…

…

…

Я чувствовала себя погано за то, что всегда смеялась над ним за то. Только на смертном одре я признаюсь, что и сама обращалась к ним десятки раз за последние годы.

— И что с этой сферой-то? Зачем она нужна?

— Не в ней, а в языке, – успокоившись, Ноа пояснил. Он положил сферу себе на ладонь, и я увидела, как по стеклу плавает бледно-фиолетовый газ. Язык внутри был сухим и фиолетовым. — Это часть теда человека, который давно умер.

— Это… – я проглотила комок нервов и задержала дыхание, — язык Ноа? Ну, того, про которого говорил Золотой сила и адоним Релкнис.

— Думаю, что так. И мы были призваны сюда, чтобы собрать его тело.

— Это… звучит логично. Но почему они не сказали нам об этом сразу? Почему меня навещали в виде каких-то животных и говорили загадками, без всякой конкретики?

— Думаю… – Ноа прикрыл глаза и снова вздохнул. Его рука крепко сжалась в кулак, и он тут же накрыл его другой ладонью. — Здесь есть кто-то, кто не хочет, чтобы эта цель была достигнута.

— Кто-то? И ты… знаешь, кто это? – я наклонила голову и усмехнулась. — Ноа, которого я знаю, очень любит прибедняться, чтобы потом ровным невинным голосом рассказать про новый закон квантовой физики… Давай, рассказывай.

Ноа закатил глаза, немного надулся, но все-таки что-то было не так с его выражением лица. Что-то гложило его, что-то не давало ему спокойно просмеяться.

— Да, знаю. Ну, наполовину. Этот «кто-то» – это я. Точнее, тот, кто делит это тело вместе со мной, – Ноа вздохнул и опустил взгляд, когда я не смогла подобрать слов. — Ты спрашивала, как я нашел тебя? Очень просто. Я не выбрался из лаборатории сам. Я не помню практически ничего, что тогда происходило со мной. В какой-то момент я просто отключился от истощения, а проснулся уже в лесу недалеко от одного маленького южного города. При себе у меня были вещи, немного денег и договор купли-продажи по поводу Лили, где и адрес, и дата аукциона.

— Договор купли-продажи? Так это все-таки не ты списывался с Мэтом… – пробормотала я себе под нос. — Как понимаю, ты и не Серафим.

— Правильно понимаешь. Я Вася Пупкин, которому дали поиграться в важного дядьку на пару деньков, – Ноа усмехнулся и прикрыл глаза. — Я не знаю, кто, как и зачем дал мне эти бумаги. Но ясно одно – этому «кому-то» было важно, чтобы мы встретились. И я не сомневаюсь, что это взаправду был Серафим. Этот твой Матвей даже докопался ко мне в последний день, я явно не угадал ни ноту, ни характер. Но зато искать не среди пяти миллиардов, а всего семи подозреваемых.

— Как будто нам когда-нибудь перепадет встреча с реальным Серафимом, – я усмехнулась, теперь с еще большей жалостью вспоминая герсинцев и их воодушевление о встречи с Лжедмитрием. Ноа повезло убраться до раскрытия обмана, а то вытаскивать его с торговой казни из рук обезумевшей толпы было бы крайне сложно. — Скорее в Эдеме быстрее побываем, чем нас на аудиенцию вызовут.

— Ну, единственный Эдем, который нам светит. Пользуемся льготами.

— Ну, так что потом произошло? – решила я выбраться из леса нашего разговора обратно на тропинку. — Ты сразу в Герсин поехал?

— Не совсем, – Ноа вздохнул и запрокинул голову к небу. — До аукциона оставалось еще время, поэтому я решил на залечь на дно. Пожить как обычный человек, проанализировать, что происходит. Заселился в гостиницу, купил хороший обед. И снова впал в беспамятство. Я проснулся посреди разворошенной комнаты, с перевернутой кроватью, разорванным постельным бельем и выбитыми стеклами. Меня выселили, попросив больше никогда не появляться в их городе. Я не понимал, что происходит, это выглядело как горячечный бред, ну, и алкогольный дебош, но тогда я не выпил ни капли. Я понял, что дело в еде. Точнее – в моем состоянии. Когда я немного ослаблен физически, голоден и истощен, тогда мое сознание чистое, и я контролирую себя. Но стоит мне насытиться, перестать чувствовать голод, тело переходит под контроль кого-то другого. И я больше не могу ничего сделать, пока «зарядка» снова не упадет. Он… творил всякое, когда я все-таки давал слабину. Прости.

— Ничего страшного, – я покачала головой, чувствуя, как сердце сживается. Вина обжигала горло, а вместе с ней меня терзала жалость, от которой пекло глаза. Я улыбнулась и нежно дотронулась до его плеча. — Знаешь, Шарлотта – это не прям уж плохое имя. Почти как яблочный пирог.

Я почувствовала, как тело Ноа вздрогнуло под моими пальцами. И в его глазах – блестящих, очень красивых, таких же, как из реального мира – плескались облегчение и искренняя благодарность. Он кивнул, и его пальцы разжались.

— Я пока не знаю, кто это. Поэтому просто наблюдаю за его действиями. Как только я все пойму, я обязательно поменяю твое имя.

— Ловлю на слове, – я усмехнулась и подмигнула ему. — А то я знаю, как ты новогодние желания исполняешь. До сих пор торчишь мне обещанный Дайсон.

И мы засмеялись. Громко, весело, как в детстве. И даже заснувшие лошади нас поддержали сонным ржанием.

Я чувствовала, как какое-то тепло переполняет меня. Вокруг не было костра, да и от пледов оставалось одно название. Здесь не было никаких внешних источников тепла – оно исходило изнутри. А все потому что я снова была с Ноа, с которым говорила как в прежние добрые времена. Ноа, которому я доверяю и который доверяет мне. Мой лучший друг и соулмейт. Единственный и неповторимый. Ноа.

Именно с ним мы угодили в этот котел и из него выберемся. Целыми и невредимыми. Все-таки мы пережили вместе абсолютное количество дерьма. И, даже если в моменте было сложно, нас всегда в конце ждал хеппи энд. Потому что у Ноа была я, а у меня был Ноа.

***

Следующим утром нас разбудил не петух, а ворон. Ери оказался самым ответственным среди нас. Лошади тоже были недовольны, но высказаться принципиальной птице не захотели и только послушно готовились к отправке.

— Куда нам нужно? – спросила я, когда мы начали неспешное движение. Ноа как раз сверялся с картой.

— Нам нужно на землю Менкалинан. Она находится на самом севере Империи. Это автономная территория, которая находится под контролем Акаши. Так как в Империи мы теперь враги, я хочу добраться в Менкалинан. Там законы Империи не работают, а потому мы не будем считаться преступниками, пока не нарушим законов семьи Акаши.

— Все-таки мы и правда в розыске… Хах, – я горько усмехнулась, когда мы уже набрали скорость, и пригнула голову. Ветка так и намеревалась врезаться мне в глаз. Ери, к слову, решил размяться и сейчас летел над нами, лавируя между деревьями и делая всякие трюки. — Не думала, что мы когда-нибудь и правда окажемся вне закона. Точнее – я надеялась, что меня не будет рядом, когда ты что-то такое провернешь.

— Ой, ну, Лотти! Как ты можешь себе представить, что я да и буду всякие махинации без тебя проворачивать? Ты слишком ценное мясо, которое я бы засадил в тюрьму вместо себя, – елейно отозвался Ноа, стрельнув в меня взглядом из-за плеча. Он больше не носил маску.

— Хитрый засранец, – я оскалилась и боднула его лошадь своей.

Ноа не остался в стороне, и уже моя кобылка колыхнулась в сторону. И в этот раз животные оказались более зрелыми и здравомыслящими, чем люди: лошади просто отказались ударяться друг о друга и теперь пытались скинуть уже нас. Сдаваясь перед более крепкой волей, мы бросили свои пререкания и поехали молча.

Мы снова совершали марш-бросок. Сколько прошло часов, установить было сложно. Но в этот раз нас притормозил туман.

Сначала он наступал небольшими клубками пара, а потом стал расти вширь и в высоту: я поняла, что не вижу пиков деревьев. Туман был настолько густым, что я отказывалась в это верить. Как будто это стекла моих очков вспотели и никак не хотят вернуть мне зрение. Галоп сменился рысью, а рысца – осторожным, пугливым шагом. Кони все чаще ржали, вертели мордами, если я пыталась их выпрямить, и замедлялись до скорости, которая меньше человеческой.

Ери налетался уже на третьем часу и сидел у меня на плече. Но сейчас и он был встревожен.

— Эй, ты что остановился? – Ноа нахмурился, когда его конь встал столбом и отказался двигаться дальше. Он несколько раз ударил его ногами, но ни толстая кожа, ни животное не поддались. — Ты что о себе возомнил…? Аргх!

То, как Ноа свалился с лошади, я заметила сразу же: потому что следом на землю сбросили меня. Наши лошади встали на дыбы, завизжали, уронили все сумки и сбежали в лес. Их бешеное цоканье и перепуганное ржание еще долго отскакивало в наших головах, пока и эхо не стихло.

— И что нам делать? – спросила я, стряхивая с себя землю.

— Идти пешком, – прохладно озвучил Ноа единственный разумный, но не очень привлекательный вариант. Сейчас он просматривал карту, которая, благо, не убилась в хлам после падения. — Плохая новость. Тут почти ничего нет. Дремучий лес без гроша цивилизации.

— Класс, – я закатила глаза и взгромоздила на спину все сумки. — Твоя семейка явно не переносит людей.

— Вот видишь. У нас столько общего. Я был обязан родиться здесь изначально.

Мы пошли дальше молча. Ноа «зажег фонарик», то есть поджег свои пальцы, и этого небольшого клочка света хватало, чтобы видеть хотя бы землю под ногами и блеклые очертания одинакового, скучного леса. Он объяснил мне, что владеет магией света, и, так как его тела постоянно находится в физическом истощении, магию приходится использоваться ограниченно и очень осторожно.

— Ты ведь понимаешь, что лошадей что-то испугало? – спросила я, когда мы прошли уже какое-то расстояние.

— Понимаю, – кивнул Ноа, пригнувшись, чтобы пролезть под веткой. — Но что мы еще можем сделать? Искать их нет смысла. С дороги быстрее собьемся.

— Я не про это. В этих лесах есть дикие животные?

— Хм. Должны быть. Этот мирок еще не настолько прогнил, как наш. Бурелома не так много, а пластик еще не съел Мировой океан. Но я бы на месте зверья в этом лесу не хотел жить. Что тут вообще делать? Сухостой жевать?

Я усмехнулась, открыла рот, но не смогла вымолвить и слова. Притихшую туманную округу сотряс перепуганный, безумный конный визг. Это не был просто крик от падения или страха от пропажи в лесу – не блеющий, ноющий звук, – а рвущийся, не думающий ни о чем, практически агонический. Так, наверное, в аду вопят грешники.

Не сговариваясь, мы сорвались с места. Я бежала быстрее Ноа, но моя скорость никак не уберегла от открывшейся картины: на земле в луже крови валялись наши лошади. Они уже не двигались, хотя тела еще размякли, и их ноги были до сих согнуты. Их явно поймали на бегу.

Но больше испугало другое.

Все деревья вокруг были покрыты белой, толстой паутиной. Она была настолько плотной и тяжелой, что напоминала вышивные платки или скатерти. Паутина была повсюду, на каждом дереве, оплетая ствол и прячась в листву.

Теперь-то я понимала, почему этот лес казался таким пустым и необитаемым. Почему нельзя было встретить ни крота, ни лисы. Этим местом заведовал кто-то страшнее, кто-то кровожаднее, кто-то гораздо опаснее.

— Ч-что? – пробормотала я, почти поскальзываясь на месте.

Вокруг моих ног роились насекомые. Приглядевшись, я сильнее ужаснулась – это были черные пауки. Размером с большой палец с длинными маленькими ножками, которые в этой огромной каше издавали противные пищащие звуки. Все пауки, толкаясь в этом потоке, неслись мимо меня прямо к лошадям: колонны наступали стремительно, спешно вскарабкиваясь на трупы и покрывая их противной мохнатой коркой. Подавляя нарастающий ужас, я повернулась назад, туда, откуда и шли все эти армии. Я чувствовала, как начинаю задыхаться, когда смотрела в этот непроглядный туман – я знала, что туман прекрасно меня видит.

— Лотта, бежим, – сказал Ноа тихо и с нажимом, его челюсти еле двигались.

В ту самую секунду плотную стену тумана рассекла огромная паучья нога. По ней на землю скатывались более мелкие пауки, от нетерпения срывая куски черной кожи и огромные бородавки.

И я побежала, не жалея ни легких, ни ног. Страх бился о грудь, как перепуганная птица в клетке, пока я переставляла ногами, преодолевая свои пределы. Еще никогда в своей жизни я не бегала так быстро: глаза перестали видеть, а легкие превратились в раскаленные камни. Я помню, что Ноа мелькал где-то на периферии. Он ловко лавировал между деревьями, но все равно отставал. И тогда я переманивала внимание огромной паучихи на себя. Я помню, как она задела меня лапой, и орда пауков грохнулась на меня. Они пытались добраться до открывшейся раны, но я давила их без жалости.

— Ери! – я закричала, когда вороненок сорвался с моего плеча и рванул ввысь.

Он проносился между деревьями как истребитель, сбивая паучиху с темпа. Он ускользал от ее лап в самые последние секунды. Иногда он приближался к земле, что казалось, он и вовсе ползет по ней, а иногда пропадал из видимости, выбираясь за пики деревьев.

Тот момент, который произошел позже, я помню смазано.

Я помню, что сделала шаг, и стена тумана прервалась. Было ощущение, что я ступила в какую-то другую реальность, как будто в видео-игре не прогрузилось пространство. Яркий свет ослепил так сильно, что было больно даже пошевелить веками, чтобы закрыть глаза. Я сделала несколько шагов и грохнулась на колени, когда споткнулась о что-то. Кожа содралась, и боль завыла как полицейская мигалка. Следом за мной на землю свалился Ноа. Он пролетел дальше, проехав на руках, защищая лицо. И самым последним в это пространство оглушающего света ворвался Ери. Последним, потому что паучиха не смогла забраться туда же.

С оглушительными воплями монстр, который преследовал нас без остановки, рванул вперед прямо на нас и вдруг растворился в золотом сиянии. Его тело натолкнулось на сетку, разбитую на кучу квадратов, и в агонии исчезло с крошечным золотым огоньком. Линии пульсировали еще немного, прежде чем потухнуть.

Глава 2

Сердце потихоньку успокаивалось. Оно все еще билось о ребра, но уже не на грани быть выплюнутым. Чувство угрозы исчезло с первым же визгом твари и первой золотой линией, которая сожгла ее, не оставив и следа. Я знала, что нужно быть настороже, но и маленький передышке я была благодарна.

Я приподнялась, отряхивая ноги. Ссадины выли, но эта боль была скорее отрезвляющей, чем реально мешающей.

С Ери тоже все было отлично. Он лежал на земле, расправив потные крылья, и пытался надышаться. Измотан он был знатно, но, когда я поднялась с места, моментально взгромоздился мне на плечо.

— Ноа?

Ноа сидел на коленях неподалеку. Его спина стояла колесом и слегка подрагивала, как будто его тошнило. Руки уперлись в землю для баланса, волосы превратились в солому, а по покрасневшему, очень уставшему лицу катился водопад пота. Когда я позвала его, он только крепче сжал ладони и приподнялся. Его все еще шатало, и я быстро подскочила к нему, но Ноа почему-то легонько оттолкнул меня.

— Не нужно, – настоял он и снова посмотрел мне в глаза. Этот жест был гораздо интимнее и честнее, чем любые слова, поэтому я отступила. – Нам нужно еще понять, где мы.

Его взгляд устремился мне за спину, и я повернулась за ним. Противный режущий свет (который, видимо, исходил от той странной сетки) исчез, и теперь мы видели перед собой открытую местность. Это был город. Небольшой городок с двумя рядами домиков и какой-то структурой вдали.

— Что это за место? – спросила я, когда мы осторожно направились вперед.

— Не знаю. На карте не было никаких населенных пунктов в этом диапазоне, – Ноа звучал серьезно и очень напряженно, его челюсть была сжата с такой силы, что я уже воображала хруст.

— Может быть, пока мы бежали, начали сворачивать в сторону?

— Может быть. Но населенных пунктов не должно быть в тысячах километров. Либо мы с самого начала повели лошадей не в ту сторону, либо… – Ноа замолчал на мгновение, прежде чем встряхнуть головой и вздохнуть. — Я не знаю.

Городок, в котором мы оказались, был бедным, даже заброшенным. Настоящий город-призрак, который покинули жители. Одноэтажные домики со светелками, как в русских крестьянских домах, были не в лучшем состоянии: где-то была проломлена крыша, где-то выбиты окна, которые заменили доской, где-то за неимением двери прикрывались фанерой. Какой-то дом и вовсе лежал на боку. Здесь было очень мало зелени, один песок да глина под ногами: размякшая, о которую постоянно скользили ноги. Но что было удивительнее всего – в этом городе до сих пор жили. Было много пьяниц, валяющихся на дороге или на пороге своего дома, их выталкивали наружу вопящие, перегруженные стопками белья и детей женщины. Мимо нас прошла парочка тощих коров и коз, которых мужчины тянули за собой почти по земле. Другие женщины сидели на пыльной дороге с ведрами черной воды, в которой отстирывали кучи портков. Вокруг бегали голые чумазые дети, а совсем груднички лежали рядом, завязанные в грязные тряпки.

— Извините, адоним, а где мы сможем остановиться на ночь? – спросила я слепого старичка, который стоял, облокотившись на забор своего дома.

— Ах, странники к нам пожаловали. Как славно… Давно к нам не заглядывали прекрасные путники. Так вы идите вперед, там домишко красивенький стоит, тетка Сильвия там живет. Всегда милые путники у нее останавливаются. Постоялый дворик ее. Ах… как славно. Как славно.

Такой позитивный настрой транслировали не все жители. Более того, почти все пугливо оборачивались на нас, шептались и шарахались как от огня. Какой-то ребенок подбежал к нам и попытался стащить что-то из сумки, но я вовремя его оттолкнула. Мамаша, с еще тремя детьми наперевес, поспешно схватила его за ногу и отнесла домой.

— Это странное место.

— Ага. Не хочется здесь задерживаться, – сказал Ноа, и я снова увидела, как он слегка заваливается на новом шаге. Я поддержала его со спины, но он ничего не сказал.

То, что слепой старичок назвал «хорошеньким красивеньким домишко», оказалось таким же повидавшим лучшие годы строением. Он был лучше, чем большинство одноэтажных полуразрушенных домов в округе, но даже здесь были заколочены окна, а входная дверь поддалась только с нашими общими усилиями.

Только, когда мы позвали, крупная широкоплечая баба вышла к нам из глубины постоялого двора, недовольно ругаясь и вытирая грязь под носом.

— Сколько раз говорила: не беспокоить меня по ерунде. Ого, – женщина так и замерла. Она напоминала крупного ребенка, увидевшего человека другой расы на блошином рынке. Но она все-таки отряхнулась, выпятила вперед грудь и задрала подбородок. — Че, комнату надо? Говорю сразу: свободна у нас одна. Остальные не освободятся. И еще любая жрачка платная.

Женщина говорила грубо и резко, вовремя поясняя, что и дышать в этом месте придется за деньги. Но мы были слишком уставшими, чтобы выяснять отношения. Ноа отсчитал монеты и протянул их бабе, которая быстро спрятала их в липкий карман.

— А еще… у вас есть что-то, чем можно покормить ворона?

— Хм? – баба наклонила голову и задумчиво потерла подбородок. — Ну, могу птичий корм у Захара взять. Как раз мне должен за банку помидоров. Изысков, знаете ли, у нас нету.

— Это пойдет, – кивнула я. Женщина снова вытянула руку и так же быстро, как таракан, спрятала монеты.

— Вы подождите здесь чуть-чуть. Там прибраться надо, – сказала баба Сильвия, почесывая зудящую щеку. — Сейчас к вам девка придет. Все приберет, ну, и жратву принесет. ЛЮСЯ!

Из подсобки тут же выскочила девушка – невысокая, но очень фигуристая. Ее густые рыжие волосы были пышно начесаны, из-за чего девушка становилась еще крупнее. Она ярко улыбалась и подпрыгивала на месте от нетерпения: и так очень открытое, короткое платье съезжало по ее телу.

— Она тоже продается. За ночь будет…

— Нет, не нужно.

— Ну, как знаете, – Женщина закатила глаза и снова ушла к себе в коморку, откуда пахло тухлыми яйцами.

Когда девушка ушла, заливисто хихикая и иногда похрюкивая, Ноа повернулся ко мне.

— Надо проверить карманы и сумки. Могли что-то стащить.

В процессе получилось установить, что пропали наши бутерброды и спички, деньги были на месте, ведь лежали в карманах, до которых добраться не удалось. Впервые за все время я ощупала и свои штаны: там и правда лежало что-то, о чем меня предупреждал адоним Релкнис. Это была серебряная монета с изображением какого-то дворца и профиля человека. Мне потребовалось время, чтобы высмотреть там адонима Релкниса. Я усмехнулась: даже в свое отсутствие он решил напоминать обо мне.

— Проходите! – резкий, очень немузыкальный голос позвал нас, и мы с Ноа поспешили в комнату.

Она была небольшой, заставленной потертой мебелью. Неважно, сколько ее старались чистить, она все равно имела отпечаток старости. Но сейчас мне хотелось только спать, а не критиковать чужое убранство.

— Угощайтесь, адоним, гвирти! – девушка, не забыв тряхнуть грудью, протянула нам поднос с чайным напитком (его заварка, кажется, использовалась уже в десятый раз) и такой же жидкой кашей.

Я знала, что Ноа не будет притрагиваться к еде (даже такой, имеющей водянистую форму), а потому решила подкормить его порцией каши Ери. У меня самой аппетита тоже не было, и я принялась размешивать сахар в чашке.

Странное чувство одолело меня. Как будто мое горло кто-то стискивает.

Не желая мириться с плохим предчувствием, я достала из кармана серебряную монету и окунула кончик в чашку. Поверхность моментально покрылась черным налетом.

— Ноа! – я крикнула, разбивая чашку о стену и выхватывая из-под клюва едва наклонившегося Ери тарелку.

И Ноа, не теряя времени, сделал также. Чашка и ядовитая вода сгорели в золотых языках пламени. Но этого было недостаточно: в груди завизжавшей девчонки образовалась дыра, концы которой горели золотом еще какое-то время. Обуглившийся труп упал на пол и скоро сгорел, оставив после себя только горсть пепла.

Я видела, как Ноа тяжело, очень рвано дышит. Его лицо было напряжено, зубы плотно сжаты, как будто его челюсть могла вот-вот отвалиться. Ноа вздохнул, роняя голову и вытянутую руку. Благо, рядом оказалась кровать, и он упал на нее практически без сил.

— Все… все нормально. Я ничего не выпил, – пробормотал он с закрытыми глазами. — Мне просто… нужно отдохнуть…

Я не стала его будить. К каше я тоже не притронулась, хотя та и не оставила налета, чувствуя как звенящее отсутствие аппетита, так и какой-то долг перед Ноа.

До конца дня не отступили, как морские волны на рассвете, раздражение на всю ситуацию и волнение за состояние Ноа. Пытаясь найти себе занятие, я собрала пепел на кусок бумажных обоев и спустилась вниз. Женщина уже спала, облокотившись на стул, когда я подошла и сбросила мусор ей на колени. Глаза держательницы распахнулись, а рот с толстыми розовыми губами затрясся, как у задыхающейся рыбы.

— Вякните – снова ее встретите.

Вернувшись в комнату я, не раздеваясь, легла на кровать.

Ночь в новом месте ощущалась смазанной и тяжелой. Не потому что я была изнеженной белоручкой (жизнь меня заносила и в более неприятные места, да и крали у меня гораздо больше), а потому что какое-то странное предчувтсвие все еще сосало под ложечкой.

***

Сна как такового не было. Внешняя духота, сырость и общая непривлекательность помещения не были ключевыми причинами – скрипящее, уставшее и нормально не наевшееся тело не восстановилось бы и на Мальдивах. Но, когда я встала с кровати, растирая сухие глаза, вся боль и возмущения исчезли.

Ноа лежал на кровати в позе эмбриона, дергаясь и стоная. По его покрасневшему лицу катился водопадом пот, глаза были плотно сжаты, а руки крепко сжимали живот. Следов крови на нем не было, и казалось, что невыносимая боль произрастает изнутри.

Я уже выбегала из комнаты, когда Ноа выплюнул шмат крови и зашелся в неистовом кашле.

Толстая женщина сидела за переносным столом в лобби и раскладывала пасьянс.

— Завтрак за дополнительную пла… – ее слова оборвались, когда я уронила руку на стол и наклонилась к ней так, чтобы она не смогла сбежать.

— Лекарства.

— Н-не убивайте меня! Я… Я никому ничего не говорила! Ч-честное слово! И девчонка мне не нужна вообще! Сирота она и… и…

— Лекарства. Мне нужны лекарства, – твердо повторила я, наклоняясь ближе. Для большего устрашения я поднесла свободную руку к ее шее – пусть там и не было ножа, но женщина все равно тотчас разрыдалась.

— У-у нас ничего нет… Е-если у нас болеют, т-то мы их х-хороним тут же! Т-только алкоголь… ранку там обработать… Все лекарства у нас з-забрали.

— Где.

— У… У…. У Царя! Он самый богатый здесь. У него т-точно есть.

— Где.

— Н-на краю города…! Где водокачка. П-прошу, гвирти, не убивайте меня! У-у меня есть дочка… О-очень на вас похожа! И… и… Давайте я вам буду сама обеды делать! И завтраки! Бесплатно! Клянусь, ни малахима больше не возьму!

Женщина продолжала блеять и торговаться, выдумывая себе как можно больше слезливого прошлого, как многие новоиспеченные авторы-романисты. Не имея времени с ней церемониться, я ударила женщину локтем в висок, и та свалилась грузным бессознательным телом прямо на стол.

Значит, водокачка.

Народ на улице все так же затравленно поглядывал на меня, мельтеша вокруг как мурави. Но меня они не волновали. Далеко, в самом конце города высилась огромная железная водокачка. Где-то там должен был обитать человек, который мог помочь Ноа.

Мой поспешный бег прервал камень – чертов кусок брекчии, которая торчала из-под земли. Ругательство вырвалось изо рта, когда я почти свалилась с ног. Кончик ступни ныл, и от ярости, которая переполняла меня, я подобрала камень и закинула его на чей-то участок. Курятник тут же всполошился, полетели перья, и на забор взлетел, как ужаленный, лысоватый петух.

Дальше я побежала чуть медленнее, избирательнее выбирая шаги. Водокачка была совсем близко, когда я стала чувствовать конкретное, очень пристальное внимание. За мной наблюдали. И не просто бросали осторожные любопытные взгляды, а по-настоящему глазели, следили за каждым шагом. Шея покрылась гусиной кожей, когда я попыталась стряхнуть с себя нервозность, и резко, очень раздраженно посмотрела по сторонам. Я не увидела ничего необычного. Такие же бедные люди, занятые своими делами. И только небольшой таз с черной водой, на котором лежала сырая одежда, заставил меня напрячься. Тяжелое предчувствие усилилось.

Проклиная себя за то, что теряю время, я все-таки подошла ближе. Это был обыкновенный таз с мыльной, очень грязной водой. Определенно был, пока в нем не мигнула пара глаза.

Я дернулась и вскрикнула, когда услышала за собой веселый детский голос.

— Девочка! Ты такая красивая! Посмотри на мое представление!

Это был маленький мальчик, может быть, чуть младше Элефа, с темно-фиолетовыми волосами. Он был одет так же бедно, как и все люди здесь, и на фоне широкой, на все двадцать зубов, улыбки я не сразу заметила его глаз. У него была гетерохромия, прям как у Ноа, – правый глаз был фиолетовым, а левый – светло-голубым.

Ноа…

— Ну, так, сестричка, посмотришь?

— У меня нет времени, – отрезала я, снова набирая темп. Я слышала, как ребенок еще какое-то время жалобно зовет меня, что-то кричит вслед.

Когда я подобралась к водокачке, я поняла, что и она тоже переживает не лучшие годы. Это было ржавое железное сооружение, накренившееся набок и поддерживающееся деревянными брусьями. На земле стояли ведра, в которые постоянно капала вода через кучи щелей на самой водокачке. Иногда сюда подходили люди, чтобы забрать ведра, но на них так же иногда потявкивала худющая заросшая шерстью собака: она лаяла во все стороны, но и так ее умудрялись бояться.

Здесь же рядом с водокачкой находился и дом «Царя». Он производил двоякое впечатление. Дом был сделан из какого-то белого материала – то ли белого камня, то ли чего-то еще, – но годы так сильно потрепали его, что сейчас этот белый цвет превратился в серый, повсюду была втерта грязь и желтая крошка извести. Все высокие окна были в трещинах и заплатках из скотча, а дверь и вовсе подпилена, чтобы она могла нормально открываться из-за поехавшей крыши. Складывалось впечатление, что этот дом был собран из каких-то хороших качественных материалов и чего-то очень дешевого, взятого с городской помойки.

Когда я постучала в дверь, мне открыл человек, которого я в праве была испугаться: его лицо было покрыто тканью, кажется, носком с вырезами для глаз и рта. Он пропустил меня внутрь без всяких вопросов.

Интерьер подкрепил дуализм убогости и грации: деревянный пол был весь в дырах, а на потолке висела люстра с восковыми свечами. Они давно все выгорели, и на полу под ней лежали кучки грязного воска. По углам дома были свалены в одну гору всякие вещи: от еды до рыболовных удочек. Я заметила, что вся еда была тухлой, а несъедобные вещи покрылись пылью. И тут-то я увидела «Царя» – он сидел на очень красивом стуле, резном, сделанном на заказ с золотыми фигурами. Но сейчас его ножки проломились и держались на пыльных книгах. Это был мужчина, точнее, старик – седой, очень худой (у него так сильно впали щеки и глаза, что было сложно понять, куда он смотрит). Его костлявые пальцы очень сильно дрожали, а ранее красивое платье дрожало на скелете. Я увидела, что на его шее пульсировало огромное темно-фиолетовое пятно – Тоэва.

— Здравствуйте, – открыла я рот, прежде чем сердце прошиб разряд тока.

Окружающее убожество завертелось в мальстремский водоворот, и перед глазами появился совершенно другой мир.

Это было огромное, микеланджеловского размаха здание. Оно было вылеплено из девственно белого мрамора и кварца, и только деревянные элементы и статуи из золота выбивались из общей идеальной белизны. Потолка не было видно, вместо него – высокий витражный купол: с росписью десятков сюжетов и тысяч деталей, которых было так много, что они сливались в кашу.

Стилистика была греко-гедонистической, с любовью изображать жизнь кого-то важного на всех его вехах. Здесь тоже фигурировал человек, и каким же добродетельным и волевым он был изображен – мелькало ощущение, что видишь житие святого.

Но только цвета были в этом месте девственны, только на фреске была нарисована чистота, которой здесь не было даже намека.

С потолка дворца из кувшинов золотых ангелов вниз текли потоки чистой, питьевой воды. Она падала в бассейны, в которых отмокали абсолютно голые люди. Здесь никто не стеснялся своей наготы и желаний.

На стенах, рядом с водопадами, в большом висели изобилии ложе. Преимущественно на пару, но иногда попадались и такие, что вместят футбольную команду. Ложе были сделаны из стекла и темного дуба, в них не было никаких занавесок, внутри находились низкие подушки и низкие столы для любого вида азартных игр. А местный «мини-бар» был автоматизирован и обновлял напитки без человеческого вмешательства.

На полу тоже было очень много столов. Бильярд, казино, карточные игры – на любой вкус и цвет. Но гораздо больше было людей, которые свободно переходили от одного стола к другому, варились в этом человеческом месиве без всяких ясных мыслей – только хохот, только чоканье бокалов и стоны. У столов не было стульев, зато были длинные скамьи с перилами, обитыми мягкой тканью, на которых было очень легко стоять раком. Под каждым столом стояли клетки – с голыми людьми или гибридами в масках.

И везде, не на каждом шагу, но закрепляя за собой право здесь находиться, стояли деревянные шкафчики, в которые люди бросали деньги. И золотые скульптурки, лежащие на них спиной, только сильнее располагали поделиться лишней монетой.

Но эти скульптурки были ничем по сравнению с теми, которые стояли по всему дворцу. Золотые скульптуры были огромны – величиной с человека, каким он хочет себя видеть. Чистая золотая поверхность сверкала, когда о нее ударялись капли воды. Здесь был и мужчина в позе Давида, и Дискобол, и Колосс Родосский. Но большинство здешних скульптур были суггестивными и направленными на восхваление человеческого тела. Абсолютно голые статуи и женщин, и мужчин стояли в таких позах, в каких я бы не смогла долго продержаться. По огромными грудям женских фигур скатывалась спускающаяся с потолка вода, у кого-то – по впалому животу и ногам, которые были широко разведены. Одна женская статуя сидела на коленях, уронив голову глубоко в пол, а нога мужской фигуры стояла на ее спине. Часто статуи были сплетены в тесные узлы очень определенных поз. Но качество каждой фигуры было запредельным – внимание к деталям и изумительная работа с золотом до той степени, что тела имели фактуру и чудились мягкими. Я видела каждый сустав пальцев ног статуи, которая стояла на предплечьях, перекинув вперед раскрытые ступни.

Но над всем этим миром находился сонм богов.

Это был огромный стеклянный куб, отполированный так хорошо, что он казался невидимым. Куб был подвешен за цепи, которые поднимались к потолку и были украшены небольшими золотыми фигурами спящих змей. Он был сконструирован так, чтобы сидящие внутри всегда видели, как мельтешат под их ногами простые люди, но и он был достойно украшен. На потолке куба находилась огромная скульптура двух нагих гермафродитов, любовно лежащих друг на друге.

— Ах! Мой дорогой Виктор! Как прекрасны твои творения, – пробормотал поющим голосом один из заседающих в сонме.

Это был красивый мужчина с невероятно длинными белыми волосами. Они были так длинны, что ему требовалось несколько стульев, чтобы держать их распущенными, и несколько помощников, чтобы завязать в плотную косу. На нем не было ничего кроме тончайшего шелкового платья.

Рядом с ним сидел другой мужчина. Я почти не узнала в нем того старого, полусгнившего человека. Сейчас «Царь» выглядел солидно и дорого – черные блестящие волосы были зализаны, а серые глаза смотрели с умом и здравым смыслом. Неназванный красивый мужчина продолжал щебетать и болтать в руках граненый стакан с красным вином.

— Именно ты и твой Муска Бореалис смогли спасти меня от того гнетущего, пропащего существования, которое наш отец организовал в нашем доме. Лишенного свободы, лишенного человечности, лишенного любви… Ах, как же я счастлив выбираться сюда к тебе, подальше от той «Спарты», которую наш отец организовал на старости лет. А он ведь еще и сына своего подталкивает к этим кощунственным, негуманным, разрушительным идеям! Мой дорогой Виктор… Без тебя и твоего Муска Бореалис моя жизнь – ад!

— Я очень рад, что мой труд отозвался в вашей душе так звонко, Спика, – очень скромно ответил собеседник. Он говорил спокойно, но без всякой тяжести или неловкости. Коньяк в его стане закончился, и мужчина коротким жестом вызвал к себе официанта. Небольшие ступеньки начали появляться ровно под ногами персонала – такого же нагого, с одной плотной маской на лице.

— Ах-ха-ха-ха! Как удивительно! – Спика хлопнул в ладоши, как ребенок, и выпустил изо рта дым от кальяна. — Какой все-таки Виктор гениальный. Такие технологии! Самопоявляющая лестница! Какая прелесть. Ах… кажется, я совсем забыл про игру. Конечно, твои творения прекрасны, но еще большим теплом отзывается в душе твое благодушие. Я совсем недавно узнал, что на одном диалекте языка Альфа «Виктор» значит «победа». Если ты будешь болеть за меня, то я обязательно смогу одолеть каждого за этим карточным столом.

Игры продолжились мерно и тихо: с перерывами на разговоры о прекрасном и отвратительном и пополнение стаканов. В какой-то момент одна женщина раздраженно насупилась и громко чихнула.

— Знаете ли, здесь так сыро, адоним Соллус. Я могу заболеть от такого близкого нахождения к воде. Посмотрите! У меня уже вся кожа иссохла! Вы можете что-то сделать?

Виктор уже открыл рот, но Спика, заливисто смеясь, уже ответил за него:

— Любой каприз за ваши деньги, гвирти! Придется только подождать, пока вам построят отдельный Гранд центр.

Весь стол захохотал. Не прошло много времени, прежде чем недовольна дама ушла «по личным причинам».

В один из раундов покера, когда на столе лежали суммы, которых хватило бы, чтобы купить небольшой город, до этого абсолютно пассивный Виктор Соллус снова попросил наполнить стакан. В ту же секунду, приподнявшись со стула, он сделал малозаметный жест рукой. Дилер все понял.

— Не нужно, – нежное белоснежное запястье опустилось на более грубую, загоревшую руку Виктора. Красивый мужчина говорил тихо, одними губами и глазами, так, чтобы разговор остался только между ними. — Я хочу сегодня сам. Я очень хочу быть полезным.

Виктор не стал настаивать и больше не обменивался ни с кем жестами, значение которых знали все работники этого места.

— Я вот думаю… – выразительная женщина, очень похожая на сидящего перед ней беловолосого мужчину, задумчиво ударила изящными пальцами по подбородку. Она сидела, положив ногу на ногу, со всех сторон ее вылизывали гибриды и другие люди – женщины и смазливые мужчины. — Наш Виктор Соллус очень уж симпатичный на мордашку. Сколько будет, скажем, выкупить его на парочку ночей?

— Дорогая сестрица, – Спика улыбнулся так, что его лицо должно было разорваться от напряжения, а плывущий голос обрушиться на женщину градом стрел. Его глаза метали молнии, от которых стеклянный куб начало потряхивать. — Спешу тебя расстроить. Тебе не получится заплатить больше, чем это делаю я, чтобы выкрасть хоть фрагмент внимания Виктора. Вся его жизнь, а также три жизни после смерти выкуплены мной. Да и помни, что это я сейчас сижу на стуле Владельца Гранда А, а ты – всего лишь на гостевом.

— Это стул Почетного гостя, – добавил Виктор Соллус.

— Но не такого почетного, как я, ха-ха! – Спика снова засмеялся, забрасывая в рот еще один бокал алкоголя, как будто все до этого было лишь длинным тостом. Стеклянный куб перестало трясти.

Люди начинали постепенно уходить. Напитки были выпиты, все деньги были выиграны. Даже Виктор с трудом промаргивался, сражаясь с дремой. Но душное, очень жаркое присутствие рядом заставило его вздрогнуть. Сладкий расслабляющий запах, который был втерт в каждую трещину этой постройки, не давал полностью протрезветь. Голова была пустой, и только мягкое, такое приятное присутствие рядом оставалось в этом мире.

— Я слышал, ты собираешься строить еще одно Гранд здание, – мягкий, горячий шепот обжег ухо, и сладкий трепет парализовал конечности. Пухлые, очень сладкие губы прикоснулись к его шее и нежно укусили. — Я буду ревновать, Витя. Кому, кроме меня, ты хочешь построить такое сокровище? М-м-м-м?

— Себе. Своей семье.

— Ах! Вот оно что значит! – Спика оживился и откинулся назад: это позволило Виктору спокойно вздохнуть.

Но счастье не продлилось долго, ведь Спика снова прильнул к нему, кладя свой торс ему на спину и закрывая его ладонь своей. На руке беловолосого мужчины блестело обручальное кольцо из белого золота.

— Я же видел, Витюш… Я видел, как ты весь вечер смотрел на мои пальцы, на мое колечко. Ревнуешь, милый? Ха-ха… Не волнуйся. Я просто очень сильно хотел тебя подразнить. Закрой глаза, малыш, у меня для тебя подарок.

И Виктор закрыл глаза. Он не мог не закрыть – потому что Спика Акаши был человеком, который мог запросто выкупить всю его жизнь. Потому что он, Виктор Соллус, пусть и был мультимиллионером, все равно оставался собачкой в глазах Спики Акаши. Потому что это был Спика Акаши, в конце концов.

— Открывай.

Ледяное прикосновение металла обожгло кожу, а глаз не смогли бы снова закрыться, даже если бы его опустили в кислоту. На его ладони лежало произведение искусства. Сфера из белого золота в виде крошечной астрономической карты. Каждый символ на нем был выполнен из белоснежного, почти прозрачного бриллианта. Виктор знал, что это. Это была удивительная поделка: раскладывающее обручальное кольцо, на котором выгравировано «Целая вселенная в твоих руках. Как и мое сердце».

А еще Виктор знал, что эти бриллианты из мира Альфы. Этим кольцом можно купить несколько городов и провинций вместе со всеми их жителями.

— Это…

— Т-с-с-с-с… – Спика приложил палец к его губам и нежно улыбнулся. — Ничего не говори.

В то же мгновение воспоминание оборвалось и меня выбросило в реальный мир. Я снова стояла посреди комнаты напротив безумного, очень изменившегося Виктора Соллуса, и странное чувство неловкости обкатило меня как ушат с водой.

Оно исчезло сразу же, когда я вспомнила Ноа и то, сколько времени потеряла, варясь в воспоминании.

— Виктор Соллус, я…

— Что это такое?! – старик завизжал и начал ударять руками по стулу. — Почему в моем городе нарушаются правила?! Кем ты себя возомнила, челядь?!

— Царь хочет, чтобы вы надели маску, – спокойно сказал человек, который открыл мне дверь. Он протягивал мне такой же носок с вырезами на глазах и рту. Без лишних слов я надела его. — Садитесь на одно колено, если вам что-то нужно. И обращайтесь, пожалуйста, к нему как «Царь Соллус». Он очень чувствительно реагирует, если назвать его полным именем.

— Царь Соллус, – сказала я, садясь на одно колено. В этот раз мужчина не стал капризничать и даже издал самодовольных «хмык», — не будете ли вы так любезны, чтобы подарить мне, вашему верному холопу, набор лекарств? Моей семье нездоровится, и мы все искренне уповаем на вашу милость. Пожалуйста, не откажите нам в этой просьбе, Царь Соллус.

— Хм, – я видела, как безумное лицо старика наполняется удовольствием, как моя лесть трогает каждую струну его души. Наконец-то, старик сказал довольно, как сытый кот: — Ну, как же я могу отказать в просьбе своему верному подданному? Лояльность должна соразмерно оплачиваться. Принеси мне миллион арелим, и ты получишь лекарства.

— Миллион…? – я моргнула, прочищая горло. — Только за миллион отдадите?

— Только за миллион, – старик снова нахмурился, и его веселое настроение как ветром сдуло. Он снова насупился, снова занервничал. Его руки стало потряхивать еще сильнее. — Без миллиона арелим даже не смей показываться здесь, челядь!

— Ох, да, конечно, простите меня. У меня есть миллион арелим, – я спокойно кивнула, доставая из кармана серебряную монету и протягивая ее старику. — Вот мой миллион арелим. Эта монета стоила мне полтора миллиона арелим, но ради вас я готова простить эту мизерную разниц…

— Ты пытаешься мне мозги пудрить?! – старик взревел и бросил монету обратно мне в лицо. Он весь пылал: серая кожа раскраснелась, из носа текли сопли, а худенькие кулачки пинали воздух, пока он дергался как ужаленный на своем троне. — По-твоему, я не различу пробу?! Это даже не 960-ая! А… А 925-ая – максимум! Рыночная дешмань. Я из такого серебра даже ложки себе делать не захотел бы!

Я решила не спорить и только встала с колен. Куча не использующихся вещей выглядела очень соблазнительно, поэтому я без промедления рванула к ней.

Но меня остановили.

Мужчина в носочной маске тихим голосом попросил меня уйти и сам отнес меня к выходу, пока полоумный старик верещал на весь дом о том, что я нарушаю законы в его городе и должна быть повешена на главной площади.

Я вздохнула, когда снова оказалась на улице. Поиски лекарства не увенчались успехом, и мне с тяжестью получалось думать, как там сейчас страдает Ноа. Я должна была придумать, как обвести этого сумасшедшего с его прихвостнем… Я должна была…

— Эй, выходи, – я подняла голову, когда снова почувствовала, как за мной наблюдают. Куст неподалеку пошевелился, и из него неохотно, смущенно вылезла голова мальчишки, с которым я столкнулась в городе. — Что ты меня преследуешь? Я не хочу смотреть на твое представление.

— Я-я не преследую вас! – мальчишка быстро-быстро завертел головой. Он выглядел очень пристыженно, пока ковырялся носком дырявого ботинка в песке. — Я просто мимо проходил… Ну, знаете, я часто сюда прихожу и… заимствую некоторые вещи у Царя Соллуса. Знаете, получается сделать так, чтобы он не кричал, ну, и ничего не заметил… Я частенько так делаю, вот, ну, и сейчас пришел…

Я усмехнулась, поднимая бровь.

— Как тебя зовут?

— Ах! – мальчишка вздрогнул и смазанным, спешащим голосом отчеканил, как в строю. — Альби, гвирти! Меня зовут Альби!

— Меня зовут Лотта Арада. Альби, скажи… А ты сможешь «позаимствовать» у Царя Соллуса лекарства для меня? Тогда завтра я обязательно посмотрю твое представление. Моему другу сейчас плохо, и ему очень, очень сильно нужны эти лекарства.

— Д-да! Конечно! Сейчас принесу!

И он исчез в том же кусте. Я не знала, стоит ли верить этому мальчишке, но пока что у меня не было альтернатив. Стоило ли пробраться сюда ночью? Нет, время было слишком ценно, мне нужно было заполучить лекарства как можно скорее.

— Гвирти Арада! Гвирти Арада! – из тягучих мыслей меня вырвал застенчивый, но счастливый голос. Я резко обернулась и с распахнутыми глазами уставилась на Альби, который уже стоял за моей спиной с мешком лекарств наперевес. Там были и таблетки, и ампулы, и даже зеленка. Все названия были мне знакомы, еще Мэт старательно учил каждому, ведь профилактикой гибридов также занималась я. — Я принес.

— Альби… спасибо, – я пробормотала сухими губами, беря из рук ребенка пакет. — Я… я обязательно посмотрю твое представление завтра.

Спотыкаясь о слова и собственные ноги, я, рвано махнув рукой, рванула изо всех сил обратно на постоялый двор. Я бежала так, как не бежала от огромной рыбы-удильщика, не бежала от Третьего, не бежала от паучихи совсем недавно. И все потому что… потому что это было ради Ноа.

Ноа все так же лежал на кровати, весь в поту и ярких свежих царапинах, которые он поставил себе сам, пытаясь справиться с болью. Кровать и пол были заляпаны кровью, которая выплескивалась из его рта. Не теряя ни секунды, я сняла с его лба давно сухую тряпку и снова смочила ее ледяной водой. Заставила проглотить горсть таблеток и поставила в вену несколько инъекций. Кажется, после ампулы ему стало лучше – или же я просто так обманывала себя.

Я бегала весь день, меняя Ноа компрессы и обтирая его потное тело, я застирывала его постельное белье и отмывала пол от грязи. Я не отходила от него ни на секунду.

И поздним вечером, напряжение в его теле спало и он даже смог приоткрыть глаза, я наконец-то смогла вздохнуть. Не с облегчением, потому что радоваться было рано.

— Ноа… не двигайся. Ты… – я не успела закончить, как его слабая, все еще горячая рука схватила мое запястье. Кажется, вкладывая в этот жест последние силы, Ноа положил мою руку себе на грудь и снова закрыл глаза. — Спи.

Я вздохнула, слушая, как бьется сердце Ноа: быстрее, чем обычно, но зато живое и уже идущее на поправку. И не знаю, было ли это безумие от такого долгого, хаотичного дня, но моя рука, которую я не отпустила от груди Ноа даже во сне, излучала теплое золотое свечение.

Глава 3

Новая ночь прошла в ожидании утра. Я помню, что не смогла заснуть – все это были лишь выпадения из реальности на пару секунд. Думать тоже не получалось: то и дело мысли дрейфовали к Ноа, а сон обезображивал реальность.

Я просыпалась от видений, в которых Ноа умирает у меня на руках: надрываясь в кашле, стеная, как будто его режут наживую. И ничто не могло подарить ему хоть секунды небытия.

И, когда утром я открыла глаза и увидела Ноа, отвернувшегося от меня к стене, я еще несколько секунд буравила его спину взглядом в ожидании еще одной жестокой смерти. Но Ноа не умер, и это принесло как облегчение, так и страх. Потому что он все еще не двигался. Его кожа была такой же белой, как вчера, а грудь поднималась под рваными, добытыми силой и жаждой жить вздохами.

— Ноа?

— Я в порядке... Лучше, чем вчера, – ответил Ноа тихим, слабым голосом. — Спасибо. И... Мне нужно еще немного времени побыть одному. Не волнуйся.

Я не стала спорить, чувствуя тепло, растекающееся по лицу тепло – от тонкой, случайной улыбки. Ноа был жив, и большего мне не было нужно. Пока Ноа жив, пока Ноа просит меня верить в нас, пока Ноа привычно смотрит на меня своими уверенными, нахальными глазами – все хорошо.

В лобби так же, как и вчера, сидела хозяйка постоялого двора. Так же, как и вчера, раскладывала пасьянс. Я усмехнулась: он был такой же невезучий, как и вчера, прям один в один.

— Завтрак – за дополнительную плату, – сказала она грубо, не подняв на меня головы.

— Плату? Вы же обещали нас кормить бесплатно.

— Когда это я такое говорила, мелочь?! – женщина нахмурилась и смерила меня раздраженным взглядом. — Бесплатно тут только говно из-под коня! И то, пока теплое!

Видимо, память этой женщиной была как у золотой рыбки. Или она умела вовремя «забывать» то, о чем говорила раньше, прижатая к стенке. У меня не было времени с ней спорить, поэтому я просто оставила ее. В спину мне летели дешевые проклятья и угрозы.

Погода на улице была такой же нормальной, как и вчера. Видимо, такие убогие города вынуждены вечно преть в своей выгребной яме – с редкими подачками и без всякого милосердия со стороны того, кто мог бы их вызволить.

Люди смотрели на меня так же косо, прятались по домам или за бельевыми веревками. Никто не пытался наладить со мной контакта, и даже лысые коты в страхе сбегали от меня. Наверное, единственным человеком, который в этом городе был рад меня видеть, был тот мальчишка. А я ведь обещала ему посмотреть его представление. Надо будет обязательно его найти.

— Аргх! – я вскрикнула, когда моя нога зацепилась за что-то. — Черт... Что опять?!

Ярость снова вспыхнула, когда вчерашнее унижение повторилось. Но она потухла, как будто ее забросали ведром песка, когда я увидела камень. Тот же самый, который я вчера выковыряла и выбросила в чужой курятник. На забор рядом запрыгнул петух, подтверждая истинность адреса.

— Что происходит? – я нахмурилась, чувствуя неладное. Облегчение от улучшения состояния Ноа улетучилось.

— Гвирти Арада! – звонкий детский голос не дал мне окончательно утонуть в мыслях. Сзади ко мне подбежал Альби. Он улыбался во все зубы и махал обеими руками: мне казалось, он бы махал и ногами, если бы мог. — Гвирти Арада, доброе утро! Как вам спалось? С вашим другом все в порядке?

— Да, ему гораздо лучше. И все благодаря тебе, Альби, – я улыбнулась, но эта улыбка получилась смазанной.

— Я очень рад! Если... Если вам понадобится что-то еще – не стесняйтесь. Говорите сразу. Я обязательно... позаимствую это у Царя Соллуса.

— Я ведь обещала посмотреть твое представление, – пробормотала я скорее как напоминание самой себе. Но Альби, видимо, не было свойственно откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

— Ах! Да-да! То есть... Если вам не трудно, то я буду очень счастлив!

Альби завозился, начал мельтешить, бегать туда-сюда. Я бросила затею проследить за этим ураганом – прямо как за монеткой под пластиковым стаканчиком.

— Держите! – Альби подскочил ко мне и всучил в руки яблоко. Кажется, именно такое я видела у Царя Соллуса в куче дряни. — Крепко держите, пожалуйста.

Мальчик дотошно смерил меня взглядом, проверяя, насколько верно я исполняю его просьбу. Одобрение было получено без проблем, и довольный Альби снова исчез.

— Гвирти Арада! Смотрите, где я! – в этот раз голос раздался у меня за спиной. Совершенно необъяснимым мне образом Альби сидел уже на крыше здания рядом с нами. Это был небольшой, такой же бедный, как и остальные на улице домик: черепица кое-где обвалилась как старая змеиная кожа. Он стоял на ней без ботинок, как будто пытаясь снизить вес – под каждым движением дом потряхивало как дерево в грозу. — Гвирти Арада... А-а-а-а!!!

Вдруг Альби заверещал. Его глаза распахнулись, зубы сжались, а руки начали хаотично разгребать воздух, как будто он мог ухватиться там за что-то. Его ноги скользили по черепице как по мокрому льду, и он уже шатался прямо на краю крыши.

— Альби! – Я рванула с места, чтобы вовремя его поймать. Но я просто не успела бы перепрыгнуть через забор и всякий хлам, которым был завален двор.

В ту же секунду Альби снова вскрикнул. Его ноги скатились с крыши и только по чистой случайности перескочили на бельевую веревку внизу. Стало только хуже. Голые ступни скользили, а его самого шатало во все стороны.

— Гвирти Арада! Я сейчас...! – Альби снова закричал, и этот крик, полный страха, сжал мое сердце.

Я видела, как его повело вперед. Он вертел руками, как пловец загребая воздух, но это никак не могло помочь. На его глазах блестели слезы, а на лице застыла гримаса ужаса. Я уже перелезала через забор, в ушах звенел белый шум, когда Альби вдруг замер. Мне показалось, что у меня глюки: потому что законы физики могут ломаться только у сумасшедшего или солевого.

Но все было именно так: Альби не просто повис, а остановился в воздухе, находясь на бельевой веревке. Она тоже перестала трястись, и со стороны казалось, что остановилось само время. Я пригляделась и ахнула: Альби держался за бельевую веревку одними пальцами ног. Одни пальцы ног и сила пресса держали его в воздухе так, что я начала сомневаться в истинности происходящего. Он выглядел расслабленным, абсолютно спокойным – как будто и не вопил только что. Все-таки... Только настоящий профессионал может убить тебя, что победить гравитацию – сущий пустяк.

Но вдруг Альби пошел дальше. Я смотрела с распахнутыми глазами, как он осторожно, давая мне обзор на каждое свое движение, отпускает одну ногу и ведет ее вверх в вертикальный шпагат. Шпагат на высоте, шпагат, который он выполнял параллельно земле.

Бельевая веревка покачивалась, но это движение не было испуганным или желающим скинуть Альби вниз – это было движение, которое мальчик полностью контролировал. Веревка снова качнулась, и я поняла, зачем это было: Альби пытался наклониться как можно ближе к земле. Дыхание замерло, когда Альби снова оттолкнулся, и бельевая веревка как рогатка толкнула его вперед. Его шпагат стал еще больше, когда он завалился в сторону, и казалось, что он сейчас перескачет с одной ноги на другую. Но произошло нечто другое: пальцы его ноги вдруг обернулись вокруг сушащегося халата и выдернули наружу ремень. «Рогатка» снова подпрыгнула, и в воздухе закрутился пойманный ремень, как гимнастическая лента. Раз, два – и широкая петля появилась на ней.

— Аргх! – Альби немного скривился, когда большой палец соскочил с веревки.

Страх снова прострелил меня, но мальчишка ловко подпрыгнул в воздух, сделал сальто и приземлился на руки. В его рту был зажат конец лассо, которое он закрутил и вдруг бросил в мою сторону.

То, как яблоко выхватили из моих рук, я не заметила. Я только сделала неуклюжий шаг, пытаясь поймать фрукт, который уже улетел слишком далеко.

— Опля! – а Альби улыбался во все зубы. Он закрыл глаза, весело смеясь, пока с помощью ног жонглировал яблоком, каким-то железном ведром и рыбой, которые взялись у него непонятным образом. Я смотрела на него в благоговейном трепете, когда он подпрыгивал на бельевой веревке, когда складывал одну руку себе за голову или вовсе оставлял один мизинец. И все это время жонглировал и смеялся. — Ах-ха-ха-ха-ха! Опля!

Тогда-то и произошло самое удивительное. Альби оттолкнулся руками от бельевой веревки и ударил ступнями о предметы, которыми жонглировал. Рыба прыгнула обратно в ведро и приземлилась на середину дороги, полусгнившее яблоко разорвалось на две равные половины, и каждая из них приземлилась на клювы флигелей домов рядом.

И Альби, приземлившись на ноги прямо передо мной, неловко поклонился. Его лицо горело от алого румянца и пота.

— Ну, как вам, гвирти Арада?

— АХ ТЫ ПАСКУДА! – Неожиданно на дорогу выбежала крупная и очень обиженная женщина. — Куда мою щуку и ведро дел, скотина?!

— Ой... – Альби вздрогнул и смущенно улыбнулся. — Простите, гвирти Арада. Мне... Мне надо кое-куда... По делам... До свидания!

И он сбежал, пока за ним пыталась поспеть женщина, очень похожая на злую курицу.

Я все еще находилась под впечатлением от представления Альби. Такой силы ног и абсолютного контроля тела я не видела ни у гвирти Дункан, ни у циркачей в своем мире.

Но подозрения стали возвращаться, когда я осталась одна. Посреди города, застывшего во времени. Видимо, он был уничтожен после века, в котором позволялось поощрять всевозможные человеческие потребности. Хотя это и мог быть апоптоз – естественная, свойственная всему смерть.

Но больше никто, я думаю, из здешних не слышал ни о небоскребе «Гранд А», ни о стуле «Почетного гостя». Богатство и праздность тех лет, которые я увидела в воспоминаниях Виктора Соллуса, были преданы забвению.

Забвение... Исчезновение памяти.

Мне нужно было убедиться в своих предположениях.

Водокачка выглядела так же убого и не примечательно, но в этом городе всё застыло в янтаре бедности. Открыл мне дверь тот же «мужчина в маске». Он безучастно смерил меня взглядом и пропустил внутрь.

— Извините, адоним, а мы не встречались раньше? Вчера, например? Или, может быть, ваш коллега? У вас есть коллега?

— У меня нет коллег, гвирти. Я работаю здесь один.

Напряжение усилилось, а подозрения стали почти каменными. Но мне нужно было убедиться еще раз. Казалось, что я просто тяну время, тяну озвучивание единственной логичной мысли. Но мне это было нужно, чтобы не сойти с ума.

— Царь Соллус, – позвала я, подходя ближе к старику и натягивая на лицо «маску», — я, ваш верный и слуга и подданный, прошу вас об услуге. Попросите вашего подчиненного ответить на один очень важный для меня вопрос. Я буду очень признательна.

Виктор Соллус сидел на своем троне. Он не узнавал меня (но, может быть, маски и правда были так хороши, а его маразм тщательно вычищал воспоминания вчерашнего дня), но казалось, что ему было хуже, чем вчера. Его потряхивало: руки и ноги то и дело подлетали в воздух, а половина лица застыла, как будто его хватил инсульт. Он улыбался только половиной рта, смотрел на меня только одним глазом.

— Ха! Моя вероподданная! Как же я, всемогущий и милосердный Царь Соллус, могу отказать тебе в твоей просьбе? Только тебе стоит помнить, что я – Царь. А Цари не спрашивают, а приказывают! Ответь на ее вопрос, червяк!

Мужчина не изменился в лице, никакая эмоция не вытекла из-за «маски».

— Нет, гвирти. Мы не встречались раньше. Ни вчера, ни когда-либо еще. Вы, как мне известно, приехали в Муска Бореалис только вчера.

— Спасибо.

Внутри меня не было страха. И, может быть, клубок нервов не развязался, но опустился из живота в ноги.

На постоялый двор я возвращалась, не как пьяная, но уже проветривающаяся на сквозняке. Ноа нашелся в нашей комнате. Он сидел на кровати, прикрыв глаза.

— Ноа, эм. Мне кажется, или мы застряли во временной петле? – спросила я, садясь рядом. Неловкость появилась снова, но в этот раз я как будто извинялась. — Это... Не иллюзия? Знаешь, ну, как в Нельки. Меня же в такие дни сурка постоянно забрасывало. Может, теперь и нас двоих решили помотать.

— Нет. Мы и правда застряли во временной петле, – Ноа покачал головой и указал на подоконник. Там ничего не было, и, это, кажется, как раз было панчлайном. — Я заподозрил это еще вчера. Предчувствие было плохое. Ночью я положил камешек на подоконник, и он пропал утром.

— Ах ты жук, – я вздохнула, полностью ложась на кровать. Я была истощена, и поэтому, наверное, брать на себя роль «серьезного брата» мне не хотелось. — Вообще в умозаключениях не сомневаешься. Камешек ночью сдуло, так все – он в матрице. Это нам, плебеям, целый день нужно шарахаться, чтобы убедить себя в пятый раз, и то, только если сам Бог на ухо нашепчет, я, может быть, с огромным одолжением поверю...

Траурное выражение лица Ноа было стёрто высокомерной ухмылкой.

— Так что ты хочешь? Я же гений.

— Ты паскуда, вот ты кто. Мистер Пафос и Королева Драмы.

— Как это отменяет тот факт, что я гений?

— Эй, гений, – я нахмурилась и поставила ему на лоб щелбан, — вытаскивай нас отсюда. Твои гениальные мозги уже кучу лет растрачиваются на изучение всех кейсов Scattered Spider. Давай думай, подсказывай, мозги не…

— Эй! Я вообще-то их самый-самый-САМЫЙ-САМЫЙ-САМЫЙ большой фанат! – Ноа вскочил с кровати и с пылающими от фанатской ревности глазами затараторил: — НА НИХ ДАЖЕ МАЙКРОСОФТ ВНИМАНИЕ ОБРАЩАЮТ! ОНИ ВООБЩЕ...!

— Да помню я, помню. Такое даже спустя двенадцать лет не забывается... Жаль, я не вела записи, сколько раз в сутки ты мне про них напоминал.

— Аргх, Лотти! Вот ты умеешь настроение испортить, – Ноа насупился и обиженно отвернулся. Он ненавидел, когда я прерываю его разговоры о «любимом бойсбенде».

— Ну, и.... ты можешь сломать этот день сурка? – все-таки решила натянуть поводок и вернуться к теме я.

— Не уверен, – Ноа качнул плечами и расслабленно облокотился на стену. — Это очень странно. Я думал, у меня снова отравление или недоедание… но мне все равно плохо. Всякий раз, как пытаюсь магию использовать, она вытягивается из меня. И я не могу почувствовать, кем и куда. Потому что вытягивается в любом месте этого города – хоть там, откуда мы пришли, хоть здесь. И чем сильнее стараюсь, тем сильнее она вытягивается. Если попытаюсь слишком сильно... (Ноа закрыл глаза, и я увидела, как тяжело ему даются слова.) не уверен, что смогу себя контролировать.

— Ой, да задрал уже, – я толкнула его в плечо, и Ноа с криками повалился на кровать. — Говоришь так, как будто я такого хлюпика как ты не уложу. Я тут вообще-то каждый день занимаюсь. Ну, занималась...

Мысль о возобновлении тренировок гвирти Дункан показалась очень привлекательной. Но другая, менее оптимистичная мысль, придавила своим весом и ее.

— Как думаешь... Нас могут тут найти?

— Кто знает? Такие найдут в любой заднице. Но это им может и не понадобиться, если мы отсюда не выберемся.

На том и решили исследовать город. Ноа здраво рассудил и сам отправился к месту, откуда мы попали в Муска Бореалис, – у него было больше шансов справиться с копьями из воздуха и капканами из-под земли. Да и в принципе понять, хотят ли его прикончить.

Муска Бореалис абсолютно ничем не цеплял. Он даже отталкивал, настаивал на том, чтобы поскорее выставить меня вон. С жителями диалог не клеился: от меня прятались как от чумной. Забраться к кому-то на участок не получилось, а в белье – тем более. Поэтому мне оставалось только бесцельно бродить по единственной дороге.

И, когда я проходила мимо пустого дома, с которого сегодня утром сбежала кровля, знакомое чувство одолело меня. Чувство, как за мной наблюдают.

— Альби! – я повертела головой, чтобы найти мальчика, но ничего в округе не выдавало его присутствия.

Только предчувствие усилилось, когда я заметила небольшое пространство между двумя участками: оно было заброшено всяким хламом и казалось еще меньше, чем было на самом деле. Как будто там вовсе не было места для человека.

— Альби? – снова позвала я, подойдя к захламленному переулку. Предчувствие не подвело меня – я увидела небольшое движение за горой фанер. — Альби, все в порядке?

Я напряглась, ведь это движение было перепуганным, как у маленького животного. Не тратя времени, я резко заглянула на фанеры, но никого не нашла. На мгновение мне даже почудилось, что я брежу и начинаю видеть вещи: но подозрение развеялось, когда мой взгляд упал на землю.

Бумага...? Точнее... Рисунки. Да, именно рисунки. Смазанные, но очень талантливые наброски.

Это были силуэты людей и животных, а также много каких-то отвлеченных пейзажей: что-то, чего ты никогда не видел, но старательно пытаешься вспомнить. Удивительное чувство восхищения, которое подпитывается ностальгией: давно я не испытывала нечто похожего, разглядывая живопись. Но что еще больше удивило меня – каждый рисунок был выполнен одним темно-фиолетовым, почти черным цветом. Где-то краска была свежей, еще сочащейся, а где-то засохла. Засохла так, как мог бы застыть океан.

— Отойдите, – неожиданно из-за моей спины раздался тихий, но очень твердый голос.

Я развернулась и увидела Альби: мальчик стоял позади и затравлено, держась в защитной стойке, смотрел на меня. Его глаза опасливо блестели, как будто он боялся меня.

— Альби, что-то не так? – спросила я, опустив руку с рисунками.

— ОТОЙДИТЕ! – вдруг закричал он, и это так удивило меня, что я не посмела сделать и шага. — Не трогайте. Почему... Почему вы просто не можете сделать так, как вас просят?! Почему вы всегда делаете только так, как хочется ВАМ?!

Я не нашла в себе сил спорить с ним и осторожно положила рисунки обратно на землю. Потом – отошла, чтобы он смог проскочить мимо и забрать свои вещи. Когда мальчик уже собирался скрыться, я осторожно спросила:

— Ты... Не Альби, верно?

Мальчик остановился, и я не могла ничего понять, пока на меня смотрела его спина.

— Я Рео. Я не знаю, про какого Альби вы говорите. Вы спутали меня с кем-то.

И, когда Рео повернулся ко мне, мое сердце екнуло. На меня смотрело напряженное мальчишечье лицо с гетерохромией – правый глаз был светло-голубым, а левый – фиолетовым. У меня не получилось связать и пары слов, прежде чем Рео исчез без следа.

***

Столкновение с «Рео» или «Альби» произвело на меня тяжелый эффект. Страх от незнания, что происходит, воскрес и теперь противно царапал кожу. Альби был единственным, кто казался мне оплотом нормальности в этом городе, но сейчас эта уверенность растворилась. Альби больше не был Альби, на его месте появился «Рео» – да и этот самый «Рео» никогда не слышал об «Альби» с его слов.

Я вздохнула. В голове роилось много мыслей: безобидных или совсем апокалиптических; и снова вспоминался Ноа с его гениальной непосредственностью. Ему не было свойственно самокопание – по крайней мере, уже подросшему Ноа. В детстве он все-таки сомневался в своих решениях, частенько не делая вообще ничего, если попадал в тупик, но все равно пытался бороться с этим, намеренно надевая маску самоуверенного ханжи.

Но «становиться Ноа» у меня времени не было, поэтому я решила «побыть Лоттой» и вернуться к актуальной задаче. Нельзя было растрачивать ценное время, поэтому я решительным шагом снова направилась к водокачке.

Без приветствий, как только мне открыли дверь, я влетела внутрь и подскочила к старику Виктору Соллусу.

— Что происходит?! – заверещал он, но я закрыла его рот рукой и стала ощупывать его шею и лицо, которые были покрыты гадкими темно-фиолетовыми наростами. Подозрение о том, что это – Тоэва, подтвердились сразу же: я буду вспоминать поверхность нелькинского морского гада еще вечность. — Помогите! Помогите!

Когда меня скрутили и выставили вон, я не сопротивлялась – может быть, это и был акт милосердия, на который я была способна в ту минуту. Но была и другая причина: нечеловеческая слабость упала на мои плечи, и знакомый белый шум стал разрывать мою черепную коробку. И угрозы тоже просто растворялись в бульоне моей головы – все равно завтра никто ничего не вспомнит.

— Что-нибудь есть? – спросил Ноа, когда я вернулась на постоялый двор и села рядом с ним на ступени.

— Вроде как. Знаешь, я же лекарства тебе не откопала у нашей консьержки. Тут ни у кого ничего нет, даже угля или воды с лимончиком. Все пришлось по блату добывать. У местного «Царя» я и нашла лекарства, чтобы тебя хоть откачать. Он невменяемый, так еще и весь покрыт Тоэвой. И кажется, что с каждым днем дурнее становится. Как думаешь, он может быть связан с днем сурка?

— Все может быть, – Ноа качнул плечами. — Так как у нас никаких идей, нам нужно пробовать все.

— Сам-то что нашел? – я подняла бровь и смерила его скептическим взглядом. — Что это за поза познавшего таинства производства колбасы?

Ноа прыснул, но без явного энтузиазма.

— Я вернулся к тому месту, откуда мы попали в Муска Бореалис. Я хотел посмотреть, есть ли здесь какой-то сдерживающий барьер.

— И он есть?

— Да. Он там есть. Там же моя и магия поглощается еще сильнее. Я не могу даже нормально огонек зажечь: высасывается с меня, как пылесосом. Как псина со стола колбасу тащит... Но я все равно излазил то место как мог. Точнее – побился об него. Барьер не пропускает наружу ничего: ни нас, ни предметов, ни людей. Вообще сами жители здесь не знают ни о каком барьере, а еще не видят его. Я, так сказать, – Ноа сделал паузу, чтобы подобрать слова, и деликатно продолжил: – попросил одного добровольца врезаться в него на всей скорости. Им хоть бы хны! Отряхнутся и пойдут обратно в город! Они настоящие NPC, Лотта! Понимаешь?

— Не понимаю. Спорное доказательство того, что мы в матрице, – единственное, что ты нашел?

— Нет, – Ноа успокоился и раздраженно махнул. — Есть кое-что другое. Помнишь ту золотую клетку, которая разрезала Оэву? Она состоит из магии света. Примерно той же, какой обладаю я. Но только гораздо сильнее. Важно еще кое-что. На барьере, если к нему прикоснуться и долго держаться, возникает надпись. «Виновные: пять».

— Виновные? – я нахмурилась. — Хочешь сказать, Муска Бореалис – это какая-то тюрьма, о которой никто не слышал?

— Не думаю, – Ноа вздохнул и покачал головой. — Мне кажется, это название. Все-таки им нет смысла оставлять меня в живых. Да и я не настолько силен, чтобы меня запирать в Вечной тюрьме. Им известно, что я ослаблен – убить будет не очень сложно.

— Тем не менее… Они могут прийти за нами сюда? В плане. Почувствовать нас здесь.

— Все возможно, – Ноа прохладно пожал плечами и вдруг усмехнулся. — Нам все равно от этой информации ни горячо, ни холодно. Хоть придут, хоть не придут, пока мы отсюда не выбрались – значения нет. Другой вопрос важен. Кто эти пять виновных. Мы двое. Я не уверен, что твой ворон считается.

Я нахмурилась, и Ери, который все время спал у меня на плече, раздраженно каркнул.

— Мы, тот мужик из водокачки... Ну, Царь. Думаю, он тоже Виновный, раз на него разложение действует, – я начала загибать пальцы. Мозг работал на высоких частотах, пока меня не осенило. — Я, кажется, знаю двух остальных! Тут есть два мальчишки. Они близнецы. Я сегодня и спутала одного с другим. Думаю, они тоже «Виновные». Они не вели себя как NPC – один даже вспомнил меня со вчерашнего дня.

— Хорошо. Обнадеживает, что мы собрали всех так быстро, – Ноа довольно кивнул. — Раз это наши единственные зацепки, стоит наладить с ними контакт или просто понаблюдать. Они могут что-то знать. Ну, те, кто могут до сих пор связно говорить.

— Тогда я ими займусь, – я кивнула и встала, чтобы размять шею. Я бы и хотела спокойно лечь в кровать и заснуть, но выражение лица Ноа заставило меня передумать. — Хей. Это же не все, что ты хотел сказать, так? Что там еще?

Ноа усмехнулся, но этот клочок смеха был темным, что меня слегка передернуло. Ноа смотрел на землю, и казалось, что его утонувшие в тени, ставшие стеклянными глаза смотрят куда-то за пределы этого мира.

— Хах, Лотти... Тебя иногда бывает так сложно обмануть... И почему же ты просто не можешь закрыть глазки и сделать вид, что ничего не видишь?

— Не заговаривай мне зубы, – я нахмурилась. — Что происходит? Ноа, это серьезно? Ты ведь понимаешь, что сейчас мы не можем позволить друг другу что-то скрывать. В этом мире, в этом, черт возьми, городе мы абсолютно одни!

Ноа тихонько засмеялся. Я видела, как его потряхивает, как на лице расползается безумная, кривая улыбка.

— Ха-ха, ха-ха... Ах-ха-ха-ха-ха... Да, конечно, – Ноа резко отмер и посмотрел мне в глаза – он все еще был безумен, но почему-то искренне хотел поделиться со мной своим сумасшествием. — На самом деле... Я думал над кое-какой вещью. Что если мы просто убьем всех жителей? Что если мы останемся одни в этом чертовом городе, одни вместе с кучей дохлых NPC?

— Ноа... – я глубоко вздохнула и посмотрела ему в глаза, — я не думаю, что это хорошая идея. Мы не знаем ничего про это место. И, раз это что-то, где мы «Виновные», мы не должны делать ничего сомнительного. Да и прибегать к убийствам, пока мы не знаем наверняка, настоящие ли это люди или нет – я не хочу.

— Хм... – Ноа наклонил набок голову и задумчиво посмотрел на меня. Безумие в его глазах стало потихоньку потухать, и теперь на меня смотрел совершенно нормальный, знакомый мне Ноа. С насмешливой улыбкой на лице и беспечным настроем. — Хорошо. Я понял тебя. Прости, какой-то бред сказал... Кажется, у меня уже крыша едет.

— А это только второй день, – я закатила глаза. — Давай без геноцидов субботним вечером. Мы и так с тобой вне закона.

— Ну, так я собираю фулл-хаус. Будет, что внукам рассказать – Ноа, как ни в чем не бывало, состроил невинную гримасу и отвернулся к какому-то невероятно занятному дому на другой стороне улицы. — Ты так любишь портить все веселье, Лотти...

— А еще я очень люблю выбираться из всяких странных дыр, в которые нас с тобой – по твоей вине – заносит. Так что, пожалуйста, порадуй меня наконец-то и найди выход. Ну, завтра начни хотя бы.

— Звучит как отличная идея, – Ноа размашисто зевнул. — Спокойной ночи.

— Спокойной.

Я запрокинула голову к небу. Фальшивое небо равнодушно глядело на меня. Изо дня в день оно было одинаковым, оно делало одно и то же, и ни одна звезда на нем не была настоящей, чтобы хоть однажды взорваться и развеселить заскучавшего кота.

Интересно, какое сейчас небо там, на Земле? В моей родной Москве или не родном, но близком Циндао. А-Сю всегда любил дождаться полуночи, чтобы посмотреть на небо: еще его мама учила А-Сю карте звездного неба, а потом он учил меня.

Хм...? Откуда я помню это? Откуда я помню детали жизни А-Сю? И почему мне кажется, что безликий, пустой силуэт в моей голове пульсирует, как будто отчаянно пытается окраситься в какой-то цвет?

Глава 4

Сна снова никакого не было. Но в этот раз не было и беспорядочных кошмаров, только душная туманная оболочка, которая укрывала меня не как одеяло, но паутина.

Но звук – глубокое, томное постанывание, которое перебивалось рваным храпом. Именно этот звук заставил меня подорваться на кровати как в армии.

Рядом со мной, там же, где спал Ноа, лежал другой человек – рыжая девушка. Та самая, которую мы видели еще в первый день в Муска Бореалис и которую Ноа убил после неудачного покушения.

— Девушка... – позвала я, совсем забыв о правильных обращениях в этом мире, и встряхнула ее за плечо. — Девушка! Вы что тут делаете?!

— Мгм... – Незваная гостья боднула воздух головой, пытаясь сбросить мою руку, и только ближе прижалась к Ноа.

Она лежала на нем как на матрасе, и я сомневалась, может ли Ноа дышать в таких условиях. Но все-таки признаки жизни он проявлял – Ноа сдавлено взвизгнул и вытянул вверх руку, как утопающий посреди моря. Прошла еще секунда, и Ноа наконец-то сбросил девицу с себя. Он смотрел перед собой так, как будто выбрался из гроба, когда его похоронили заживо.

— Что такое...? – Девушка начала просыпаться, она потянулась и недовольно надула губы. — Зачем пинаетесь? Мне бо-бо...

— Что вы здесь делаете? – повторила с нажимом я. Девушки мой тон не понравился, и она, насупившись, снова попыталась лечь на Ноа, но тот оттолкнул ее гораздо грубее.

— Я просто делаю свою работу...

— Какую работу?

— Конечно же, интимного характера! – Девушка моментально загорелась, недовольство исчезло, и она почти подпрыгнула на кровати. — Ведь адоним Акаши за меня заплатил!

— Я ничего не платил, – отрезал Ноа, все еще восстанавливая дыхание и грубо сталкивая девушку на пол. Она заныла, но все-таки поднялась и с совершенно невинным выражением лица посмотрела на нас.

— Нет?

— Нет!

— А-а-а-а-а-а... – девушка завыла так многозначно, как любой студент, когда хороший преподаватель помогает закрыть предмет, и снова невинно улыбнулась. — Да, кажется, не покупали. Просто я так привыкла, что все гости покупают меня сразу же, как заселяются... Что я даже как-то не подумала. Хе-хе... Ах! А вы все-таки не передумали? Может быть, купите меня? Я много чего умею!

— Нет.

Девушка надулась, но все-таки стала отряхиваться, как кошка. Ее платье было помятым и рваным, но это ее никак не смущало: задумчиво сложив губы, девушка подтянула платье выше и завязала свободные концы в узел. Смотрелось это ненадежно и вульгарно.

— Лучше скажи, зачем ты пыталась нас убить?

— Ах?! – Девушка аж подпрыгнула на месте. — Вы... Вы ведьма?! Вы умеете читать мысли?! Как вы узнали, что я хотела убить вас?!

— Нет, я не ведьма. Почти все, кто не живут в Муска Бореалис, так умеют. Итак, зачем?

Моя строгость должна была ее припугнуть, но эффект был противоположным – девушка затараторила, как ужаленная, не сводя с меня восхищенных глаз.

— Вау! Вау! Вау! Люди извне такие классные! Я тоже хочу такой быть! Ах... Да-да! Я хотела вас убить, потому что вы такие классные. Вы выглядели такими богатенькими! У вас точно должны водиться деньги, ну, и я решила, что было бы хорошо подзаработать.

— Ты же понимаешь, что ты собиралась убить нас? Не просто обокрасть?

— Конечно, понимаю. Я же не тупая, – Девушка надулась и придвинулась ко мне так близко, что стало душно. — Я уже так делала! Ну, точнее... Пыталась. Я тренировалась на хозяйке, чтобы точно не сесть в лужу! Но я не смогла убить хозяйку, и меня посадили в свинарник! С такими интересными свинками познакомилась, Питером и Велесом. Они такие хорошенькие, а еще очень вкусно питаются!

Нет, она все-таки тупая. Все подозрения разбились о непроглядную глупость этой девушки. В ее глазах не было и проблеска интеллекта, а в словах, бросаемых на ветер, – ни капли разумности.

— Сколько тебе нужно денег?

— Много! – Девушка радостно подпрыгнула на месте. — Пять милльонов! Не! Милльон милльонов!

— Поняла, – я кивнула и посмотрела на Ноа. Он понял меня без языка Морзе и дал мне пару малахимов. — Вот твои пять милльонов.

— А-а-а-а-а-а! Спасибо! Спасибо! Спасибо! — Девушка прижала монеты к лицу и облизала их. — Вы – лучшая! Можно я буду звать вас мамочкой?

— Нет, спасибо, – я аккуратно убрала ее от себя в n-ый раз. — Давай договоримся. Ты больше не будешь пытаться нас убить, хорошо?

— Хорошо! Большое спасибо!

Девушка сбежала, сама не поняв, что купила у нас свое отсутствие. Ноа выглядел как глубоко несчастный, униженный человек, который еще и пережил, по меньшей мере, Афганистан. Он был бледнее обычного, и казалось, что на него напал ротвейлер или какой-то дикий зверь, а не просто привлекательная девушка.

— Кстати, тебе придется так каждое утро просыпаться.

— Что? – безумным тихим голосом переспросил Ноа.

— Ну, видать, здешние NPC и правда перерождаются. Просто, ну, с задержкой в один день. Да и к тому же... Раз мы живем здесь «одним днем», то это как раз тот самый день после нашего заселения. А значит, она всегда будет думать, что мы заселились вчера и ты выкупил ее себе на ночь. Поздравляю.

— Может быть...

— Даже не думай, – оборвала его я и щелкнула его по лбу. — Лучше сконцентрируйся на поиске зацепок.

Вместе с Ноа, который затравленным зверьем смотрел на каждого проходимца, мы все-таки начали новый день. На завтрак съели по плошке каши (за те же деньги, что и вчера, ведь они никуда не исчезли), и я поймала себя на мысли, что берусь за вилку с ножом только по привычке, а не из-за реального голода условиях. Я не знала, насколько этой сытости можно было доверять, потому что даже коматозных людей кормят через зонд. Ери тоже не чувствовал голода, но с моего указания все-таки поклевал разваренный жмых.

Муска Бореалис был таким же, как и вчера. Неприветливые люди и бедная округа, не засыхающая грязь вперемешку с куриным пометом и сырым сеном. Потихоньку я запоминала траекторию движения каждого жителя, запоминала слова, которые они говорили (до той самой секунды, пока я не заводила с ними диалог), запоминала, когда взвизгнет соседский кот или дернет лысым хвостом корова. Камня-диверсанта я обошла стороной и присыпала горстью земли, а красавцу-петуху скормила немного жмыха с завтрака. И, когда я проходила мимо двух старых домов, похожих на остальные на этой улице, я снова услышала тихое, немного смущенное копошение.

— А-ах! Д-доброе утро, гвирти Арада, – Альби поднял на меня глаза и нервно улыбнулся. Краем глаза я заметила, как он напряг руки и незаметно затолкал что-то под фанеру.

— Альби, у меня к тебе есть вопрос. Почему ты не сказал мне, что у тебя есть брат-близнец?

— Ах?! – Альби снова дернулся и испуганно посмотрел на меня. Он выглядел как маленький ребенок, которого застали за нарушением домашних правил. — Я... Я... Простите... У... У нас очень напряженные отношения с Рео, ну, и... Я был слишком сильно рад вас встретить... Я... Ну… Да…

Мальчишка бормотал, явно подбирая слова и причины, но он быстро начал запинаться, поэтому я просто усмехнулась и дружелюбно потрепала его по голове, как будто он был птицей. Альби замер как вкопанный.

— Ничего страшного. Я все понимаю. Но у меня есть еще один вопрос. Скажи... А вы с братом прибыли извне этого города?

— Извне...? Вы... Как вы поняли? То есть... Да, мы с братом прибыли извне Муска Бореалис. Точнее – наша мама, которая потом родила нас здесь.

— Оу... – я вздрогнула, но руки не убрала. — И как долго вы здесь находитесь? И где ваша мама?

Мое сердце екнуло быстрее, чем я поняла, что произошло.

Лицо Альби превратилось в камень, и какое-то пугающее, пустое, совсем не здоровое выражение проступило на нем. Я почувствовала, что Альби потерял связь с реальностью и больше не видит перед собой ни меня, ни этот захолустный уголок. Мои слова заставили что-то в его шестеренках споткнуться и замереть; мои слова причинили ему боль.

— П-простите... – так же неожиданно Альби отмер и завертел бледной, как мел, головой. — Простите, гвирти Арада. Я... Я не могу сказать. Это... И... Простите. Мне нужно побыть одному. Простите!

Извиняясь чаще, чем ставя запятые, мальчик сбежал.

Меня же придушил стыд: я была слишком обрадована тем, что моя догадка оказалась верна, что совсем не оценила вес своих слов. Все-таки если бы их мама была жива, то счетчик «Виновных» был бы шесть.

С горьким вкусом на языке я вернулась к исследованию города. Барьер, о котором говорил Ноа, не давал мне покоя, и я, закатав рукава и штаны, спортивной трусцой побежала туда.

Барьер и правда оказался на месте: он ощущался как очень сильное магнитное поле, которое и не отбрасывает тебя, но и не дает пробраться вперед. Я ударила его кулаком, и тихий глухой звук пронесся вокруг, пустив небольшую волну магию.

Все-таки этот барьер резонировал с физическим воздействием и не был неосязаемым для человека. А это значит, что его можно пробить.

Я усмехнулась. Даже на таком расстоянии философия гвирти Дункан не оставляла меня. Наверное, именно так она и рассуждала, когда ее заперли в Вечной тюрьме. Она никогда не была заложницей концепций, никакие рамки не могли повлиять на нее, и даже то, где тлеют самые отпетые преступники, было для нее санаторием. То, что имеет физическую форму, каким бы исполинским и божественным не выглядело, все еще было жителем нашего, человеческого мира. А значит, могло быть сдвинуто. Могло быть раздроблено.

Глубоко выдохнув, я встала в стойку. Как учила гвирти Дункан?

«Добейся того, что ты – есть свое тело. Что твое дыхание равно твоему пульсу, что пульс равен сокращению мышц, что сокращение мышц равно движению мыслей. Ты – это твое тело, а разум – это производное твоего тела. Если ты не укротишь свое тело, то ты не укротишь свой разум и мир, который окружает тебя. Только Ты можешь изменять мир по своему желанию».

И я чувствовала, как кровь течет по венам и капиллярам, как бьются легкие, резонируя с костями, которые тоже двигаются со скоростью, которую я чувствовала. С которой двигалась Я. И мышцы, дышащие так же, как моя кровь и как Я, сокращались не в неведомом ожидании, а зная, когда Я сделаю первый ход.

Я вздохнула – и рванула вперед.

Впервые в жизни я подлетела в воздух настолько высоко, что казалось, тут летают только птицы. Я сделала разворот в воздухе и ударила барьер со всей силой, которая была у Меня – всех моих мышц, всей моей крови, всех моих костей. Приземление тоже было мягким, хотя меня и отбросило назад.

На барьере не осталось ни царапины. Разве что он пускал круги чуть больше обычного. Что же... Это тоже успех. Все-таки никто не говорил, что все получится с первого раза.

И тогда я начала активно тренироваться. Я возобновила тренировки, которыми меня кормила гвирти Дункан. Дисциплина была краеугольным камнем моего пребывания здесь – она не только будет помогать поддерживать форму, но и охладит перевозбужденный разум, который определенно может накрениться после какого-то времени в дне сурка.

Весь оставшийся день я разбила на секции: физическая нагрузка и контроль. Медитацией я могла заниматься где угодно – все-таки присутствие Сириуса научило меня терпению и способности «выпадать» из реальности на необходимое время, а вот с балансом были проблемы. Сначала я пыталась забраться на чьи-то дома, но меня прогоняли дикие вопли и кучи летящего мусора, а бельевые веревки не выдерживали моего веса. Пришлось снова наматывать круги по городу в поисках подходящего места для тренировок. И вот, когда стемнело и я отвлеклась на новую пробежку, я наконец-то выбралась к месту, которое приметила еще вчера.

Огромный дуб, который рос недалеко от водокачки. Это было единственное живое и свежее растение в этом городе – не чахлое и запуганное соседством с сумасшедшим Царем и вечным недоеданием, а именно что красивое и статное. Дерево-долгожитель было огромным, оно было выше водокачки, а его толстые ветви даже не думали о том, чтобы пригнуться к земле, листва – аппетитно-зеленая, где-то – темный изумруд, а где-то – скисшее золото. И даже кора у дуба была идеальной, без единого птичьего пятнышка или укуса короеда. Оно так сильно контрастировало своим изяществом и ухоженностью с этим убогим потерянным местом, что я на мгновение почувствовала, как леветирую. Как будто мое тело избавили от моральной тяжести этого грязного места.

Ери тоже приглянулось это место: он, вечно спящий у меня на голове, проснулся и спрыгнул на землю, начав пощипывать зеленую траву прямо под стволом дуба.

Но копошение поблизости сорвало меня с пуховых облаков и сбросило обратно на землю. Я огляделась и увидела небольшой силуэт, который сидел с другой стороны дуба. Мальчик сидел в закрытой позе, плотно подобрав под себя ноги и положив на колени листы бумаги.

— О, Рео, привет.

— Кто дал тебе разрешение разговаривать со мной?

Резкий тон и еще более жестокие слова подействовали как нашатырный спирт.

— Что, прости?

— Ты глухая? Или тупая? Повторяю: кто тебе дал разрешение разговаривать со мной? Адонай? Саваоф? Бесправный я, в конце концов?

Чувствуя, как замешательство сменяется раззадоренным любопытством, я заглянула за ствол дерева. Рео сидел, почти не двигаясь, и смотрел на меня презирающими глазами. Это не был взгляд мрачного ребенка-одиночки, не любящего чужие компании, это был взгляд взрослого человека с устоявшимся нарциссичным поведением.

— Но ведь и ты разговариваешь со мной, не получив от меня разрешения. Или это так не работает?

Рео усмехнулся, и его глаза сверкнули высокомерным блеском.

— Когда мой собеседник нарушает правила, то я нарушаю в ответ. Закон джунглей. Или мне и это надо объяснять тупологовой солнечной девке?

— Значит, я все-таки твой собеседник. Значит, у нас есть беседа и мы можем говорить друг с другом. Или это не так?

— Адонай Всезнающий... – Рео демонстративно закатил глаза. — Почему вы, девушки, всегда такие сложные? Цепляетесь за каждое слово...

— Ого, так ты еще и мизогин, – я усмехнулась. — И так уж много девушек в жизни ты видел, хм? Или ты говоришь только за тех, кто живет в этом ненастоящем, искусственном городе? Кажется, ты такой же, как и все ребята твоего типа – из девушек только мать и повидал. И то не очень долго. Упс.

— Вот только не пытайся на меня матерью давить, – Рео нахмурился и серьезно посмотрел мне в глаза. — Я не Альби, чтобы у меня нервный срыв произошел. Мне давно фиолетово на труп, который меня выплюнул в месте, о котором я точно не мечтал.

— Значит, это правда, что вы с Альби – близнецы, которых родила женщина, которая попала в этот город извне?

Рео снова усмехнулся, но в этот раз его ухмылка была звериной – тонкие губы приподнялись, как занавес, оголяя бледные десна и острые клыки.

— Полуправда. Ну, как это Альби обожает... Хах. Хоть про наше вечное нахождение здесь не сорвал. Хотя я ставил на то, что обо всем врать начнет, как из рога изобилия покроет тебя во вранье.

— Значит... Вы не близнецы?

— Конечно, нет, дура! – нетерпеливо закричал Рео с таким чувством триумфа, что у него загорелись щеки. — Почему ты, тупица, никогда не видела нас двоих в одно и то же время? Муска Бореалис не очень большой город, знаешь ли! Мы – один человек. Точнее... Два человека, которые застряли в одном гадком теле.

— Два человека... В одном теле? Вы две разные личности?

— Нет, тупица, – Рео снова закатил глаза и развязно облокотился о ствол дуба. — Когда наша мамка была беременна, ей обещали, что родится двойня. Хотя в принципе рожать в таком месте – это самоубийство. Нет, это диплом «идиота». Ну, в любом случае, из-за недоедания и неестественной среды этой дыры один плод съел другого. Но не полностью – «съеденный плод» поглотился Тоэвой, которую наша мамка носила как глистов. А в итоге она родила одного ребенка с двумя конкурирующими сознаниями. Конец.

— Химеризм... – пробормотала я, чувствуя нездоровое восхищение от услышанного.

— Ага, тебе весело, а мне не очень. Делить тело с назойливым тараканом, которого даже сожрать не получилось, не очень прикольно.

— Ты... Гораздо словоохотливее и искреннее, чем твой брат.

— Не надо подбирать слова, чтобы покультурнее назвать меня м******, – Рео спокойно объяснил мне, кем он себя идентифицирует. — Ты учти, что словечками я не задабриваюсь, продолжу поносить только в путь. Хотя… «искренний», думаю, подойдет. Все-таки среди нас с дебилом я хотя бы от правды не ссусь.

— Хочешь сказать, что Альби – лгун?

— А сама как думаешь? – Рео снисходительно посмотрел на меня, как будто это я была маленьким ребенком. — Он тебя обманул. И не раз. Строит из себя святошу, чтобы тебе понравиться, а сам далеко не невинная овечка. У него мешок грязных мыслей и мутных мотивов, даже я не знаю, что у него в башке.

— Почему я должна тебе верить?

— Не должна, – Рео пожал плечами и снова увлекся своими рисунками – в этот раз он зарисовывал дуб. — Но ты поверишь, если тыковка работает хоть немного. Да, мы оба «ненадежные рассказчики», но у меня нет резона тебе врать. Да и... Я знаю, что таким, как я, доверяют больше, чем таким, как он. (Рео замолчал на пару мгновений, чтобы потом гораздо тише, почти самому себе пробубнить.) Если захочешь со мной встретиться, ищи меня здесь же после четырех дня.

Я знала, что больше Рео мне ничего не скажет. Да и уже стемнело: на небе не было туч, как и вчера, но человеческий компас требовал возвращения в постель и успокоения на короткое время. Мы обменялись с Ноа результатами бесплодных поисков и легли спать.

Чтобы встретить новый старый день.

Глава 5

Сна снова никакого не было. Только изношенные глаза и сухое горло.

Утро снова началось с того, как Ноа сбросил на пол ноющую девушку и всучил ей бронзовую монету. На завтрак мы снова съели по наитию плошку каши. Я съела даже больше с напоминанием о том, что вчера из-за погружённости в тренировки забыла пообедать. Ноа предупредил, что собирается изучать поселение, и я поняла это как «варварски забираться в дома, допрашивать обитателей и перерыть жилища вверх дном, пока хозяева лежат в отключке».

Я же все-таки хотела уладить ситуацию с Альби.

Я не верила Рео. Ни червячка сомнения не ползало у меня под кожей. Не выслушав Альби, я не собиралась ему не доверять. Все-таки всю жизнь я ныряю в болота клеветы – а еще чаще в болота предвзятости и поспешных выводов.

— Альби! – позвала я, когда подошла к переулку. За хламом он не прятался, но загорал на крыше соседского дома.

— А! Гвирти Арада! – Мальчик тотчас отмер. — Это вы! Я так рад вас видеть!

Он открыл глаза и, подпрыгнув высоко в воздух, приземлился передо мной. В его мышцах не было даже крупицы усталости или напряжения, а безоружная улыбка разогнала оставшуюся молочную кислоту. Я не могла игнорировать комок тепла в груди.

— Альби, скажи, почему ты соврал мне?

— Х-хах? Соврал? – Альби икнул и задрожал, как только-только родившийся кролик. — Когда...? Вы про Рео, гвирти Арада? Т-так я же вам объяснил, что мы близнецы, которые не очень хорошо ладят... И-или я что-то еще сказал глупое?

Я вздохнула, чувствуя, как горечь разливается по рту: если Альби и правда лгал все это время... Нет. Мне нужно знать причину: патология, общечеловеческий страх или что-то темное, что-то, о чем я не догадывалась раньше.

— Хорошо. Тогда давай встретимся с Рео. Очень хочу научиться вас различать.

— Ах?! З-зачем вам это, гвирти Арада? Все ведь очень просто! Я красивый, а Рео – уродец! Да и вы просто можете не выходить на улицу вечером, тогда и различать не придется. Ой... — Альби понял, что заговорился, и крепко накрыл рот руками.

— Так-то и я думала... – я вздохнула. — Альби, объясни мне, пожалуйста, это единственное, в чем ты мне врал? Или мне нужно допытываться обо всем у Рео?

— Рео... Этот ублюдок... – тихий голос Альби упал, как температура ночью в пустыне, а взгляд опустел, как будто ему инкрустировали в глаза черные дыры. — Стоило давно уже покончить с ним.

Я не позволила себе дернуться и даже подумать о том, чтобы уйти. Более того – рука, сжавшаяся на его плече, стала и я якорем, который не позволил и ему уплыть не вв ту сторону.

— Альби, послушай меня. Я хочу тебе доверять. Не хочу видеть тебя врагом, не хочу обрывать то, что еще не успело начаться. Просто объясни мне, что происходит. Я пойму. Честно слово. Дружба же строится на доверии, на честности. А я хочу быть твоим другом, Альби. Хочу выбраться из Муска Бореалис вместе с тобой.

…

…

…

Господи, как давно я не чувствовала этой жгучей боли.

«До свидания, гвирти Арада. Не грустите. Спасибо, что исполнили мое желание».

Элеф…

Его голос, тихий, всегда чего-то стесняющийся, но знающий куда больше, чем могло показаться на первый взгляд, воспроизводился в моей голове, как будто меня с головой опустили в котел жидких воспоминаний.

Но появиться в молочной пенке жалкому, завывающему кошачьему мяуканью не дали сдавленные стоны со стороны Альби.

Мальчишка схватился за голову и начал рвать на себе волосы, его глаза выпятились, как будто ему сдавливали прессом череп. Он бормотал что-то, но это была настолько бессвязная тарабарщина, что по моей спине пробежал холодок. Все его тело сотрясалось, как будто через него пускали разряды тока, и изо рта вот-вот должна была плеснуть пена.

— А-альби... – я позвала его, случайно поскользнувшись на имени.

— Пожалуйста! – он закричал, и я почувствовала, что он больше не прикидывается, что он действительно просит меня замолчать. Альби поднял на меня голову, и в его глазах стояли слезы. Я не успела даже слова сказать, как он снова заговорил, бегло и рвано. — Пожалуйста, гвирти Арада... Мне... Мне нужно побыть одному. Я не хочу вас беспокоить, поэтому, пожалуйста, просто дайте мне время...

Не смотря мне в глаза, Альби сбежал. Я не нашла в себе сил посмотреть ему вслед.

Происходящее напрягало меня. Но я и не поменяла своего мнения. Альби не пытался обмануть меня сейчас, хоть и ничего не рассказал. Он скорее напоминал нестабильного, перегруженного эмоциями подростка, который не знает, что с накопившимся социальным мусором делать.

К тому же, даже в порыве эмоционального нервоза он не дал себе накричать на меня.

Мне нужно будет обязательно встретиться с Альби завтра.

Прогоняя тяжелые мысли, я вернулась к своим тренировкам. Пошатнуть или вовсе сломать барьер стало моей идеей фикс, или, по крайней мере, квази-целью, чтобы занять себя за неимением других развлечений. Это снова была длинная пробежка, комплекс упражнений для разогрева и попытки воспроизвести по памяти основные удары фитбоксинга. Стандартный набор стандартной тренировки, которую разнообразить хоть чем-то не позволяли ни мои текущие физические данные, ни отсутствие каких-либо магических сил.

Я не была гвирти Дункан, чтобы заявить свою власть против всего мира и перестраивать все писаные и неписаные законы. Но я еще могла стремиться к этому.

Я закрыла глаза, и все мое тело стало Мной в это мгновение. Кости, мышцы, сухожилия, сердце, легкие, головной мозг. И Я снова сделала в воздухе удар торнадо. Нога (то есть Я) натолкнулась на тяжелую стену барьера, и Я отскочила назад. По инерции проскользила назад по земле, как напоминание о том, что сама двигать Землю я еще не могу.

Снова пробежка по городу. В наказание или в качестве наследия гвирти Дункан я сделала на два круга больше.

Было уже восемь часов вечера, когда я снова пришла к Дубу. Вчерашняя встреча с Рео принудила меня отказаться от занятий по контролю на этом дереве, и сюда я шла только ради встречи с ним.

Рео сидел на том же самом месте, и на его коленях были те же листы бумаги. И взгляд, вдумчивый, погруженный в свою работу как на глубину Мирового океана, не могло потревожить ничто. Ничто не могло оторвать кисточки от бумаги, ничто не могло потоку краски перестать течь. Краски, сделанной из его крови.

Было сложно поверить глазам: вена на его левой руке была напряжена и выступала на белой коже. Вся его рука, начиная от локтя и заканчивая предплечьем, была покрыта гадкой, флуктуирующей темно-фиолетовой массой. Она выступала как в роли рукава, так и капельницы: крошечная, почти невидимая струйка красно-фиолетовой крови оплетала сначала шею мальчика, а потом попадала прямо на его кисточку. Так кисть всегда оставалась в краске.

Это определенно была Тоэва.

Такая же, с чьей интеллектуальной формой мы столкнулись в Нельки и в лесу перед Муска Бореалис. Такая же, что пожирала Виктора Соллуса.

Но с Рео она не была агрессивной. Более того: казалось, что она укрощена как загипнотизированная змея, что подчиняется воли Рео. Тоэва, пусть и выглядела устрашающе, не пыталась оторвать ему руки или разорвать его внутренности.

Я не видела следов разложения. Я не видела агонии на лице мальчишки – только абсолютную сосредоточенность и абсолютное равнодушие к окружающему миру.

— Ты в курсе, что подглядывать нехорошо? – спросил Рео, как ни в чем не бывало. Но, кажется, мальчик просто не мог удержать своего грязного языка в узде, потому что все равно поднял рисунок и показал его мне. — Похоже?

На листе был нарисован человек. По крайней мере, это должен был быть он. Только вот стоящие торчком волосы, распахнутый визжащий рот и куча точек-мух рядом подавали какие-то смешанные сигналы.

— Это... Альби?

— Конечно, он! – Рео насупился. — Я красивый, а Альби – уродец. Это сразу понятно.

— Кажется, где-то я это уже услышала, – мои глаза упали вниз: «вспомогательный инструмент» из Тоэвы исчез, а Рео внимательно смотрел на меня. — Что это было у тебя на руке?

— Аргх… Только не надо мне тут гримасы строить, хорошо? Я не единственный тут, кто пользуется Тоэвой. Просто я хотя бы не лицемерю, как некоторые. Все равно в этом поганом городке никого нет, чтобы меня на костре сжечь. Или какие там санкции?

— Альби тоже пользуется Тоэвой?

— Конечно, тупица. Поменьше, чем я, но это потому что он бездарность, ха-ха! Все его кости и мышцы наполнены Тоэвой. Она помогает ему в трюках, хотя... – Рео на мгновение насупился и пробормотал гораздо тише: — Вынужден признать, что большая часть его физической силы это его заслуга. Засранец...

— И... Это не больно? Пользоваться Тоэвой?

— Хах! А что в этом мире вообще достается не через боль? – Злобный оскал Рео сверкнул на свету. — Все, что делает бесталанное существо сильнее, всегда больно. Да и вообще я не понимаю этого вопроса. Потому что я не понимаю, что такое «боль». Здесь не надо ни пить, ни есть, ни спать. В этом городе ты не растешь и стареешь. Ты не чувствуешь боли: по крайней мере, настоящей, какой она должна быть. Здесь все фальшивое. И, если Тоэва – это единственное настоящее в этом городе... То тогда я с радостью приму любую боль, которую она с собой приносит.

— Тоэва – единственное, что реальное в Муска Бореалис?

И впервые я прислушалась к своему телу. Приглушенное истощение, боль от стираемых в кровь костяшек, напряжение в мышцах. Все это было вязким, душным маревом. И даже душевная боль не была настоящей – это была ломота и целлофановый пакет на голову.

Я выдохнула – и не почувствовала тепла своего дыхания. И, когда Рео заговорил снова, его голос не сотряс готовящегося ко сну города.

— Я уже говорил, что наша мама родила нас здесь, но сейчас ее здесь нет. Попытаюсь быть оптимистичнее, – она выбралась из Муска Бореалис.

— Она умерла?

— Да. Точнее – она была поражена Тоэвой. Она умерла в мучениях после того, как Тоэва полностью сожрала ее тело. Я не знаю всех подробностей. Это случилось, когда бодрствовал Альби. Хочешь узнать больше – его допрашивай.

Рео снова говорил грубо и резко, как будто хотел поскорее избавиться от моей компании. Но он и не возвращался к рисунку, а только безынтересно смотрел куда-то в сторону.

— Скажи, Рео... – начала я, почесав Ери за ухом. Он снова поклевывал зеленую траву и совсем не обращал внимания на прилив нежности с моей стороны. — А сколько времени вы с Альби находитесь здесь?

Рео не ответил сразу. Он задумался, запрокинув голову высоко к небу, а потом резко поднялся на ноги, как будто не приложив ни грамма силы.

— Сейчас и узнаем, – ничего не объясняя, он завернул за дуб и, подпрыгнув, вытянул с ближайшей ветки топор. Я даже не видела его раньше. — Держи. Альби его постоянно здесь оставляет, наконец-то хоть на что-то сгодился.

Во взгляде Рео был экзамен на его благодушие, а в топоре – предупреждение, что меня ждет при неповиновении. Топор оказался легким, и я, крепко сжав его в руке, замахнулась. Громкие звуки утончающегося дерева под стальным острием сотрясали воздух – так же, как это могло быть в реальном мире. С каждым новым ударом мое сердце сжималось в тисках нетерпения и ожидания чего-то – чего-то настоящего.

И вот дуб упал.

Он издал посмертный стон и упал, подняв совсем немного пыли и совсем нисколько шума, как будто и не была оборвана жизнь векового дерева. Рео равнодушно оглядел кольца пня.

— Хм, понятно. Здесь мы находимся... 186 лет, 9 месяцев и 13 дней.

Я ничего не почувствовала. Как это могло быть в Муска Бореалис. Но мое сердце все равно застряло в горле, когда я осознала, что это – участь, страшнее смертной казни, страшнее посмертного заключения в тюрьме.

А это была тюрьма. Муска Бореалис была тюрьмой. Бесконечной, одинаковой, равнодушной. Без всякого человеческого присутствия. Без всякого старения. Без всякого взросления. Без всякой жизни. И в эту тюрьму двое детей попали сразу после рождения: они не видели настоящего белого света, не чувствовали настоящего воздуха, не трогали настоящей зеленой травы.

Это была тюрьма без будущего. По крайней мере, это «будущее» не наступило уже как 186 лет.

— Как... Как ты помнишь это так детально?

— Хах, – Рео горько усмехнулся, и я снова увидела в его глазах безумие. — Знаешь, когда ты живешь здесь так долго, то знаешь уже все. Каждый день здесь одинаковый, и я знаю, сколько конкретно занимает каждое новое кольцо этого дуба. Раньше я срезал его каждую неделю или каждый месяц, чтобы не сойти с ума. Но потом перестал.

— Значит, и дуб принадлежит реальному миру? Его кто-то посадил? Может, твоя мама?

— Не знаю, может, и посадил, но, когда мы родились, он уже был. Да и мама не то чтобы над ним трепетала. Она, кажется, даже не заметила в нем ничего необычное.

Меланхоличный голос Рео действовал как обнадеживающие слова хирурга перед погружением в небытие – не он вызывает наркоз, но к нему цепляешься в последние секунды бодрствования. И, как странная родинка на лице анестезиолога, водокачка отпечаталась у меня на сетчатке.

— Виктор Соллус... Был в Муска Бореалис раньше вас и вашей мамы?

— Да, был, – Рео кивнул, и его выцветший взгляд устремился на водокачку. — Я ненавижу его... Даже больше Альби. Ведь это он во всем виноват.

— Виноват...? В чем виноват Виктор Соллус?

— Хватит! – вдруг закричал Рео, и этот глухой, свистящий крик заставил меня оробеть. — Я и так рассказал тебе достаточно! Ты всегда только спрашиваешь и спрашиваешь! Спрашиваешь и спрашиваешь! Оставь меня в покое.

И он отвернулся от меня. В этот раз окончательно. Рео выудил из-за спины бумагу и, не обращая на меня внимание, превратил свою руку в источник чернил. Темно-фиолетовая Тоэва булькнула и обвела его предплечье, иногда издавая странные звуки и пузырясь.

Я не стала нарушить волю Рео. Ведь у нас было еще и завтра, и послезавтра, и день после этого дня. Наверное, я снова встречу его здесь – под дубом, который вырастет снова.

На Муска Бореалис опустились сумерки. Близился конец дня, и ненастоящее ночное небо снова выглянуло из-за облаков. Я уже начинала потихоньку запоминать расположение каждой фальшивой звезды – от безделья.

Не было настроения сразу идти на постоялый двор. Слишком много тяжелых мыслей варилось в голове, чтобы просто так переспать с ними, поэтому я решила сделать крюк.

Когда я проходила мимо барьера в том самом месте, откуда мы и попали в город, я встретила Ноа. Он стоял, полностью повернувшись к барьеру, и внимательно смотрел на него практически без движения. Его спина была слегка скрючена, а на запястьях даже в темноте я разглядела кровавые борозды, как будто он долго и упрямо растирал кожу.

— Ноа! Что ты тут делаешь? Давай в номер ско...

Страх заклокотал в груди, когда Ноа повернул ко мне голову.

Нет, это был не Ноа. Это был этот человек.

— Привет, Шарлотта.

Голос этого человека звучал спокойно, как будто он прекрасно понимал, что у него еще очень много времени в запасе. Он выглядел, как Ноа, смотрел на меня глазами Ноа – только вот горящими в этот раз бордово-красным цветом. И даже его голос был такой же, как у Ноа.

— Ты... – Я почувствовала, как зверею. Как тело наполняется яростью, как секундный страх сгорает в пламени бесконтрольного животного гнева. Настоящего гнева. Мои пальцы крепко сжались в кулаки, так сильно, что я чувствовала, как трещат кости. Не думая ни секунды, я бросилась на него, крепко хватая за грудки. — Ты! Ублюдок! Что произошло с Ноа?! Отвечай!

— Не нужно так нервничать, Шарлотта, – он не пошатнулся. Его красные глаза холодно смотрели на меня, и я четко видела, что он не моргает. То, что делал Ноа из-за своей человеческой природы, было безразлично монстру, который сейчас стоял передо мной. — Ты же не хочешь впасть в припадок быстрее, чем обычно? Зачем тебе лишние проблемы?

— ЗАТКНИСЬ! Не смей меня так называть!

Мой кулак без лишних прелюдий впечатался в скулу этого отвратительного создания. Но в ту же секунду я почувствовала, как противится сам воздух вокруг его лица, как электромагнитное поле колеблется и не дает мне дотронуться до него всего в жалком сантиметре. Слепая ярость накрылась страхом, когда я поняла, что не могу сражаться против этого нарастающего давления: я отпустила руку, и в ту же секунду невидимый, невероятной мощи удар опустился на скулу уже мне.

— Аргх! – я сдавлено ахнула, перевернувшись в воздухе и кое-как приземлившись на ноги. Этот человек все еще стоял в метре от меня в развязной ненапряженной позе.

Я снова бросилась к нему. Ноги оставляли после себя борозды, и я со всем своим опытом в сражениях с Сириусом и Оэвой обрушивала на него один удар за другим. И ярость – нечеловеческая, копившаяся десятилетиями и взорвавшаяся в эту секунду – вела меня вперед.

Никогда еще я не дралась с кем-то так яростно, никогда еще мне не было плевать на боль в руках и ногах, никогда еще я искренне не желала кому-то мучительной смерти.

Я хотела увидеть этого человека на эшафоте и себя в роли палача, я хотела увидеть его в петле, когда я – тот, кто довела его до самоубийства. Я хотела увидеть его рыдающим в моих ногах, чтобы сразу же разбить его череп топором. Я хотела, чтобы этот ублюдок получил по заслугам!

Я убью тебя. Я клянусь. Я убила тебя однажды. И убью столько раз, столько потребуется: дважды, трижды, десятки, сотни, тысячи раз.

— Ты умрешь от моих рук, мразь! – эти слова я прокричала, целясь кулаком ему в глаза.

Но, как и в прошлые разы, как и все это время, невидимый барьер оставил всего лишь один жалкий сантиметр от моего возмездия.

Мое тело работало на пике своих возможностей, пока я прикладывала всю силу, чтобы пробить этот купол. Я стояла, направив кулак прямо ему в лицо, и мне казалось, что я борюсь с цунами ими лавиной. Но мне не было дела, как тяжело это будет, сколько костей я сломаю и стольких конечностей лишусь – пока это равнодушное, как в ту самую ночь, лицо смотрело на меня без единого движения, без единого знака страха, без единого человеческого проявления.

— Ты думаешь, этого достаточно, чтобы меня убить?

Его спокойный, не впечатленный, даже разочарованный голос заставил меня вздрогнуть. Я чувствовала, как страх проникает под кожу и полностью расползается внутри: но силой воли я продолжала давить вперед, продолжала бороться против электромагнитного поля.

— Если ты и правда хочешь меня убить, тебе нужно что-то большее, чем это. Все-таки ты уступила мне даже в СВОЕМ мире. И ты серьезно надеешься победить меня в МОЕМ? Никогда не думал, что ты настолько глупа, Шарлотта.

В то же мгновение удар огромной силы отбросил меня назад. Эта мощь была гораздо сильнее, чем в прошлый раз: как будто в меня на полной скорости влетел гоночный автомобиль. И боль от приземления была соразмерной: она ощущалась, как касание до оголенных нервов, резко и очень неожиданно.

Я не могла пошевелиться, пока мои руки и ноги валялись бездеятельными приростками.

— Не разочаруй меня, Шарлотта. Иначе... Наверное, все и правда будет кончено.

— Что ты... Несешь... – я пробормотала, чувствуя, как кровь забивается в рот. Я ненавидела его голос, ненавидела то, что он говорит, то, что он еще и позволяет себе раскрывать свой рот в моем присутствии.

Этот человек...

Тот, кто виновен в том, что я оказалась в этом поганом мире... И тот, кто виновен в том, что я совершенно не помню А-Сю! Я уверена в этом! Я знаю, что только этому ублюдку захочется так истязать меня, только этому психопату будет в радость наблюдать за мной, страдающий от деменции и сомневающейся в своей памяти!

Только этот человек мог сотворить такое.

Я ненавидела его, я ненавидела его всем сердцем. И это гадкое, притворно сочувствующее выражение лица не могло обмануть меня. Его снисходительность и покровительство, этот взгляд скромного наставника не мог скрыть желчи, которая переполняла его – и тотчас, подчеркивая мои слова, оскал появился на его лице.

Красные глаза загорелись бордовым, а бледная рука лениво поднялась над головой.

Ч-что...?

Страх снова ошпарил внутренности, когда я увидела огромную петлю вокруг шеи Ноа. Она слегка покачивалась, и этот звук, медленный, тягучий, не давал мне пошевелиться. Я смотрела на нее, как загипнотизированная, как будто веревка и правда сдавит шею Ноа, если я опущу глаза.

— Тебе стоит помнить, что жизнь этого мальчишки – в моих руках. Не будь дурой, Шарлотта. Сделай то, что от тебя требуется.

— Ты... – Кровь тотчас хлынула наружу, пачкая губы и землю у меня под лицом. Яркая боль прошибла челюсть, но даже так я смогла пробормотать что-то. — Ты... Последний... Кого я буду слушать...

— Упрямство... Ненавижу упрямство, – этот человек вздохнул.

И вдруг раздался хруст.

С распахнутыми глазами я смотрела, как голыми руками этот человек ломает кости Ноа. Сначала под его руками щелкнуло бедро, потом – ступня. Этот человек дробил кости Ноа по всему телу, без предпочтений или антипатии. С каждой секундой, с каждой новой костью, я не могла перестать надать, как он до сих пор умудряется стоять на ногах. На его лице не было ни тени боли.

Я видела, как сломанные кости выступают из-под одежды, как куски тела просто висят без движения, как скрипят кости, на которые давят те, что сползли под силой гравитации.

— Этот мальчишка думал, что может меня перехитрить, – снова заговорил этот человек, и из его рта потекла кровь. — Он думал, что смог понять правила моих шахмат, но я давно переписал правила под себя. А он все равно умудряется кусать меня за задницу...

Последние слова он произнес сквозь зубы, и ярость, такая же первобытная, которая переполняла меня, на мгновение мелькнула в его глазах. И именно этот гнев подпитал еще больше мой собственный – страх улетучился. Нет, он все еще был внутри меня, я все еще смотрела на это трескающееся, переломанное тело с ужасом, но ярость душила все прочие чувства.

— Я ненавижу тебя! – выплюнула я вместе с ошметком крови и оторвавшимся зубом.

Боль сдавливала все мои мышцы и все мои кости, но я все равно облокотилась на руки и приподнялась. Вздувшиеся красные пальцы сжались в кулак.

Но этого человека это никак не впечатлило. Его оскал улёгся, и это отвратительное скучающее выражение лица вернулось. Он лениво, потрескивая сломанными костями, как мешком с монетами, подошел ко мне. Я видела его равнодушные потухшие глаза, которые смотрели на меня как огромные пожарища – пепелища, заваленные окровавленными телами и тлеющими ошметками былых цивилизаций.

— Постарайся получше, Шарлотта. Ты же знаешь, что в свои цели нужно вгрызаться.

В ту же секунду он аккуратно, легонько дотронулся до моего напряженного, хранящего в себе всю мою волю кулака.

И он рассыпался на осколки. Он взорвался, как букет рассыпавшихся алых роз, и капли крови вместе с крошкой костей окропил серую землю в наших ногах. Плащ Ноа не был запятнан, и только на белоснежное лицо упало пару капель.

В то же мгновение туман, который окружал нас, исчез. Я, обессиленная, упала на колени и уперлась здоровой рукой в землю. Рядом со мной упал Ноа: он проморгался, и я поняла, что это снова он.

— Н-Ноа... – пробормотала я, чувствуя, что не могу дышать от сухости во рту. Воздух вернулся, когда я обняла его двумя руками.

— Аргх...! – Ноа ахнул от боли, и я тотчас отцепилась от него. Он долго кашлял, прежде чем коротко выдохнуть и немного нагло посмотреть на меня.

— К-кажется, этот ублюдок знал, что делает... Специально... Подробил мне кости так, чтобы я еще ходить и дышать мог... Да так, чтобы боль адская была... Ха-ха...

— Ох, господи, – я вздохнула, не могущая сдержать улыбки. — Давай облокотись об меня... Или, я не знаю, как тебе помочь?

— Не... Не надо. Только больнее будет, – Ноа попытался встать, но тотчас грохнулся обратно. Благо, кости не разбились сильнее. — Все равно завтра все будет в порядке...

— До завтра еще доползти надо. Но, в принципе... можем и здесь остаться. Я не думаю, что что-то поменяется.

— Хм, ну, если настаиваешь, – и с дурацкой улыбкой Ноа лег обратно на землю. На улице было тепло, так что и мне не пришлось бежать ни за каким одеялом. — Кажется, он и тебя покромсал.

— Я за твою честь билась, – я закатила глаза, но все-таки отвернулась, чтобы не дать сухим глазами стать сырыми.

Мы сидели молча, прислушиваясь к фальшивым, но все еще успокаивающим звукам природы. Тишина и безмятежность, даже если искусственные до мозга костей, были гораздо лучше той мясорубки, в которую нас затянуло минутами назад. Я видела, как тяжело поднимается грудная клетка Ноа, как рвано он дышит – явно пересиливая себя и проглатывая боль, – а потому единственное, что я желала – это наступление нового дня.

— Эй, Лотти, скажи... – подал голос Ноа, и его голос собрал в себе слова «как бы между делом» и какую-то ненужную в эту секунду серьезность. — Человек, который, ну... Моя шиза. Ты его знаешь?

Я почувствовала, как леденею.

— Почему спрашиваешь? Ты слышал наш разговор?

Ноа поднял на меня голову и еще немного молчал, прежде чем покачать головой.

— Нет, не слышал. Я же говорил, что отключаюсь, когда он тело контролирует. Просто предчувствие было. Да и не стала бы ты морду набивать кому попало.

— Тонко, – я усмехнулась и снова прикрыла глаза.

Я искренне не хотела, чтобы Ноа знал о моем противостоянии с ним. Я не хотела, чтобы Ноа знал, что именно его жизнью мне угрожают, что именно карта Ноа – козырная в руках этого отвратительного, ненавистного мной существа. «Этот человек» – слишком гуманное и терпимое прозвище для монстра, коим он и являлся.

— Да. Я его знаю. Он... сделал очень много плохого в моей жизни.

Я задержала дыхание, чтобы собраться с мыслями и вспомнить то, о чем последние десятилетия пыталась забыть.

— Помнишь, Ноа, что случилось с моим папой?

— Он... утонул?

— Да. Для нас с мамой это была трагедия. Для мамы больше, потому что мне тогда было пятнадцать. Но мама быстро вышла замуж второй раз. Ей очень нужны были деньги, много долгов по бизнесу, который она открыла в 90-ые. Он был убыточным, и в последние годы она закрывала конские долги по невыполненным контрактам с крупными нанимателями. Вышла она за человека, которого мы называли Вячеслав Дубков. У него была хорошая должность в МВД, а еще много денег. Мы не спрашивали, как он их получает, что для этого делает. Мы просто пользовались ими, без спасибо и без пожалуйста. Точнее, так делала я. Мама же была вынуждена поступать... иначе. Понимаешь, о чем я. Для меня это выглядело как деловой контракт – маме платят деньги за определенные услуги. И мне искренне казалось, что и Дубков считает так же: он никогда не настаивал, чтобы я принимала его в семью, называл по полному имени и спрашивал только о том, сколько денег мне перевести. Он не делал ничего, чтобы я любила его. Но и не делал ничего, чтобы ненавидела. До одного дня...

Я крепко сжала в кулак здоровую руку, чувствуя, как ярость снова стискивает грудь.

— Одним днем этому ублюдку стало мало простого «договора». Он перестал играть мецената, берущего, так сказать, «символичную плату» за свою доброту. Конечно, когда к заднице приставили дробовик... Все добродетели исчезают, – я почувствовала, что меня трясет, и только после трех тяжелых глотков воздуха мне удалось продолжить. — Одним днем он потребовал, чтобы моя мама признала вину за его преступление и села в тюрьму вместо него. Я помню, что тогда утром нам пришла повестка в суд по какому-то зверскому обвинению, а уже потом объявился он, утащил маму на кухню и стал требовать от нее этого. Мама сдалась почти без боя...

— А ты...?

— А я объявила ему, что пойду в полицию, чтобы обвинить его в подкупе и перекладывании вины с применением силы. Я помню этот отвратительный разговор как наяву. Мне казалось, что вот сейчас он достанет из кармана револьвер и просто застрелит меня. И он достал его, но только указал им в сторону мамы, которая сидела в своей комнате перед иконами. Он пригрозил мне, что если я попытаюсь ему помешать, то он убьет мою маму, меня и потом покончит с собой. Я не могла позволить ему убить маму... Но еще больше я не могла ему позволить умереть, не заплатив соразмерную цену. На следующий день после того разговора я сбежала из дома.

— Значит, вот почему ты исчезла в конце одиннадцатого класса, – пробормотал Ноа очень тихо. Его глаза смотрели на землю, а в голове складывался пазл, в который я его не посвящала. — А я тебе названивал сутками... Я реально перепугался, что ты умерла или тебя похитили. Ну, а когда ты вернулась, я был слишком обижен, чтобы первым заговорить.

— Ага. А я слишком подавлена, чтобы вообще с кем-то говорить, – я усмехнулась и вдруг посмотрела на него с ностальгической улыбкой. — Кто бы мог подумать, что наша следующая встреча пройдет вообще в другом мире? Не где-то в Новой Гвинее или Пакистане, а вообще в другом мире.

— Зато это гораздо интереснее какой-нибудь тухлой встречи выпускников, – Ноа зубасто усмехнулся, но ненадолго. Его глаза потускнели, погрузились в какие-то воспоминания, в которых он плавал, явно переплывая буйную пологую реку. Он приоткрыл рот, какой-то интимный разговор завис в воздухе, и... Ноа просто поинтересовался дальше: — И что с тобой было, пока ты была в бегах?

Я чувствовала, что у него было что-то еще, чем он хочет поделиться уже сам. Но почему-то он решил спрятать это обратно в платяной шкаф за кучами пыльной одежды. Приберечь до лучших времен.

— Я искала помощь. Любую. У политиков, адвокатов, журналистов, любых других СМИ... Я писала о своей проблеме на плакатах, которые развешивала в спальных районах. Я пикетировала на патриках, в Коммунарке, на Арбате. Я даже ездила в Подмосковье и регионы, делая все то же самое.

— И... Ничего не получилось?

— Именно, – я снова вздохнула и загребла пальцами землю. — Я не знаю, какие связи его держали. Но ни один крупный медиахолдинг или даже НКО не стала со мной работать. Я много раз допытывалась, спрашивала о причинах, но они либо отказывались давать комментарии, либо извинялись и клялись, что ничем не могут помочь. Они не объясняли причин, не называли имен, но я всегда догадывалась, что стояло за их молчанием...

Я горько усмехнулась, и немного крови потекло у меня по десне.

— Да и что могла бы сделать школьница без денег и связей? Тогда еще московские депутаты и лидеры общественного мнения не следили так активно за цифровой жизнью. Не к кому было обратиться. Точнее, можно было, но с поправкой «подумать». У них и так была куча тем, а моя проблема просто утонула бы в их ежедневной повестке.

— А Тик Ток? – спросил Ноа, задумавшись на секунду.

— А Тик Тока тогда еще и в помине не было.

Тишина снова опустилась между нами, но в этот раз она была неловкой. Когда один вываливает свои проблемы многогодичной давности, а второй не знает, как и чем помочь, хотя оба понимают, что помогать здесь не с чем. Я знала, что хотел спросить Ноа, поэтому просто продолжила.

С каждой секундой говорить становилось все проще: как будто все эти годы эти слова только и ждали, когда я наконец-то поделюсь ими с лучшим другом.

— Ничего не помогло. Никакой реальной помощи я не получила. На суд я не пришла, но меня никто и не тянул туда. Потом я узнала, что Дубков сослался на мое плохое самочувствие и даже подделал мое письменное согласие. Самое отвратительное... Что Дубков без всяких разъяснений «принял меня» обратно, когда я вернулась. Он не насмехался, не прибегал к угрозам – потому что все было кончено и я больше ничего не могла. Он просто продолжил жить, как обычно. Как будто ничего не произошло. Как будто и мамы в доме никогда не существовало. Он даже нанял «жену на сутки», чтобы та «восстанавливала потерянные функции». Жизнь превратилась в настоящий ад. Пропитанный не физической болью, а психологической. Потому что этот урод вел себя так, как будто имеет право находиться в этой квартире – маминой квартире. Как будто имеет право жить вот так плечо к плечу со мной. С дочерью той женщины, которую он подставил. Он вернулся к тому «добродетельному» состоянию, в котором пребывал до этого. Он каждую неделю присылал мне деньги, а однажды и вовсе сказал, что оплатит мне учебу в МГИМО или зарубежном ВУЗе, если я захочу. Я чувствовала, что меня покупают. Покупают мое молчание.

— И ты... Не думала просто взять как можно больше денег и сбежать?

— Думала. Конечно, думала, – я вздохнула и накрыла лицо ладонью. — Но я понимала, что не могу так поступить. Потому что это было бы именно то, что Дубков хотел. То решение, к которому склонял. Забрать как можно больше и сбежать, забыв о прошлой жизни, которую у меня украли. Забыть и предать маму. Я понимаю, что мама хотела бы от меня именно этого – успешной счастливой жизни, даже если и такой ценой. Но я не могла позволить себе так поступить. Я не хотела, чтобы месть утонула в горе денег. Я не хотела, чтобы этот ублюдок продолжал спокойно жить, зная, что может делать что угодно. Я хотела, чтобы он получил по заслугам... И я убила его. Но... Что тогда, что сейчас я не чувствую удовлетворения. Потому что и умирал этот ублюдок, веря, что может творить, что хочет. Он умирал, давая мне понять, что и это было его ублюдским планом! Все это время он водил меня за нос, издевался и мучил мою психику! Игрался как с марионеткой! Я ненавижу... Я ненавижу его! НЕНАВИЖУ!

Я закричала, чувствуя, как рвутся волосы на голове от того, как сильно я их деру. Мои зубы так сильно сжались, что послышался треск, а из прокусанной губы потекла кровь. Меня потряхивало, пока я пыталась прийти в себя, – и отвратительные, ненавистные мной воспоминания проигрывались у меня в голове снова и снова.

Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова. Снова и…

— Тетя Ольга... – подал голос Ноа, и эта кличка, которой все дети пользуются в детстве и которая во взрослом возрасте кажется смешной, отозвалась теплом в груди. Кажется, Ноа сделал это специально. — Она вышла из колонии? С ней сейчас все хорошо?

— Ее оправдали спустя восемь лет. Восемь лет колонии общего режима, – я вздохнула, прикрыв глаза. Меня все еще било током от напряжения, но я хотя бы могла связно говорить. — Она не была создана для таких вещей. Я старалась навещать ее как можно чаще, постоянно передавала вещи да и вообще была рядом... Но те восемь лет прошлись по ней катком. Это были не восемь лет, это были восемь жизней, которые она оставила там. Мой адвокат... Андрей Астахов боролся за каждый год, но... Клеймо все равно осталось. Ей до сих пор сложно жить обыкновенной жизнью. Она встречается с психологом каждую неделю, но мне лично рассказали, что этот ПТСР останется с ней до конца. Я полностью обеспечиваю ее финансово, она живет в загородном доме на воздухе и с моей подачи завела двух кошек, джек-рассела и попугая. Но... Она уже совсем не тот человек, которым была. Это оболочка человека, которым она была.

— Хм... Ну, значит, придется купить ей хомячка.

Ноа усмехнулся, и этот глупый, совсем не подходящий под мои мрачные мысли комментарий заставил меня вздрогнуть.

С распахнутыми глазами я смотрела на Ноа, лежащего на земле – избитого, с раздробленными костями и кровью, пропитавшей насквозь одежду. Но улыбающегося.

Это был Ноа – тот самый Ноа, с которым я провела лучшие годы своей жизни. С которым мы бегали по заброшкам и воровали дорожные знаки, с которым сбегали с уроков ради пончиков на ВДНХ, которому набили морду, когда он вступился за пьяную меня на улице, которого я вытаскивала из чьего-то дома, когда уже он напился в дрова и кричал такие вещи, за которые и гражданства лишить было бы милостью.

Это был Ноа – Ноа, который обещал мне, что все будет хорошо.

— Да, придется, – я усмехнулась.

И я верила Ноа. Потому что это был единственный человек во всем мире, которому я могла верить.

Глава 6

Эта ночь прошлась по нам катком. Хоть сна и не было, я проснулась нервная, потная и уставшая.

Утренняя сцена повторила себя, разве что Ноа не смог сбросить с себя девушку, и мне пришлось ему помогать.

— Меня как будто комбайном переехало.

— У тебя или хорошее воображение, или плохое детство, – я усмехнулась и в пятый раз размяла кисть. — Кстати, мы все-таки проснулись на постоялом дворе.

— Ага. Если бы тебя тут не было, я бы подумал, что у меня шарики за ролики заехали.

— У тебя уже давно в башке ни царя, ни шута нет, – я погладила чистящегося Ери за ухом и поднялась. — Какие планы на сегодня?

— Думаю, отлежусь еще. Тело до сих пор синяк напоминает, — Ноа усмехнулся и дернулся, когда неосторожно положил руку на кровать. — Потом схожу к барьеру.

Я остановила Ноа отсыпаться, а сама, то и дело поглаживая руку, заново выросшую, как хвост ящерицы, вышла на улицу.

Да, столкновение с этим человеком выбило меня из колеи, но в то же время и привело в чувства. Я не заметила, как мой разум начал затуманиваться в этом фальшивом месте. А встреча с ним дала мне протрезветь и понять, что я не готова сражаться против всего мира. Все это время мне давали фору, игрались со мной, преследуя свои цели. Но этот человек был другим. Точнее, для меня этот человек был другим.

Я поклялась убить его собственными руками, а значит, не могла относиться к этому спустя рукава.

Да, я уступила ему в своем мире. Позволила обхитрить и убить себя. Но сейчас у меня была возможность завершить начатое.

Я убью его, чего бы мне это ни стоило.

У захламленного переулка я не нашла Альби. Брезгливость не позволила мне поднять каждую гнилую доску или грязное ведро с застывшим цементом. Стала осматриваться по сторонам, случайно принюхиваться. Тогда-то и в смесь навоза и сырой глины вклинился другой запах, металлический и едкий.

Кровь?

Я пошла на запах. Он нарастал по мере приближения к одному из старых домов. Окна были заколочены, дверь была вырвана с мясом, а потому ее приходилось поднимать, а не открывать. Запах стал невыносимым, как будто мне влили его в легкие.

Посреди комнаты лежали мертвые человеческие тела. «Утро» нового дня наступило недавно, а потому трупы еще не успели размякнуть и растечься по гнилому полу. Но даже так, слитый со скверным запахом плесени и сырости, этот резкий металлический запах был втерт в стены.

Рядом с ними лежал Альби. Его голова была закопана в гнилые доски, а правая рука сжимала окровавленный топор. На мгновение мне почудилось, что мертв и он, но бесшумное копошение, как у просыпающегося кота, растворило мои сомнения.

— Альби, если я сейчас тебя позову, на каком расстоянии ты не попадешь в меня топором?

— Ах, гвирти Арада, это вы, – Альби поднял голову и неуклюже, шатаясь на каждом шагу, как будто у него отказали ноги, поднялся. Все его рукава были в крови, волосы стояли торчком, а в глазах, потемневших и потерявших блеск жизни, потрескивали звезды. — Это вам засранец Рео наплел, что я сумасшедший? У него крыша поехала не меньше меня вообще-то.

— Ты не против того, что сошел с ума, Альби?

Мальчик усмехнулся и вдруг посмотрел на меня. Топор беззаботно, как будто загорая, лежал на его плечах, а лезвие щекотал его шею. Я заметила, что по его спине бежит кровь.

— Скажите, гвирти Арада, а вы бы не сошли с ума за столько лет? Я имею полное право называться сумасшедшим. Но вы, как бы я вас ни уважал, не имеете права меня судить.

— Согласна, – бросив смазанный взгляд на пол, я кивнула на выход. — Пойдем? Здесь душно.

— Да, хорошо, – Альби пошел за мной, задержавшись, только чтобы оторвать лоскут от своей штанины и вытереть им лезвие. — Куклы начинают визжать, когда видят кровь. А по одному запаху им мозгов не хватит ни о чем догадаться.

Молча, практически бок о бок мы побрели по городу. Альби играючи жонглировал топором, посвистывал и иногда подбрасывал носком ботинка камешки, пытаясь удержать их навесу как футбольный мяч.

— Гвирти Арада, вы правда думали, что я попытаюсь вас убить?

Я задумалась, прежде чем признаться:

— Нет. После разговора с Рео я ни разу тебя в этом не заподозрила. Хотя у меня до сих пор очень много вопросов.

— Этот засранец... – снова пробормотал Альби, и его рука крепко сжалась вокруг топора. Его улыбка лопнула и висела только на одной губе. — Ну, я рад, что он сделал хоть что-то полезное. Вам... интересно, что произошло с мамой?

— Да, если тебя не затруднит.

— Не беспокойтесь, гвирти Арада, – Альби покачал головой, и щеголеватая ухмылка растянулась по его губам. — У Рео есть отвратительная привычка считать, что он самый умный. Он уверен, что мы противоположны до мозга костей: по характеру, по увлечениям, по любимым вещам. И Рео искренне верит, что я до беспамятства любил маму, что она была для меня центром мира. Но правда такова... Что я ее ненавидел.

Мама попала в Муска Бореалис уже беременной. Точнее, залетевшей. Однажды проговорилась, что понятия не имеет, кто отец. Да и ей было настолько плевать, что она назвала нас, просто поделив свою фамилию – Альбирео. Она признавалась, ну, знаете, во время помутнения рассудка, что должна была по-хорошему от нас избавиться. Что пыталась сделать это десятки раз, что пыталась покончить с собой, да и она безмерно счастлива, что смогла избавиться хотя бы от одного. Она проводила почти все время со мной – просто потому что я «бодрствую» утром, и меня мама считала своим единственным ребенком, в то время как Рео она боялась как огня. Рео это, кажется, вообще не волновало – у него не было никаких теплых чувств к этой женщине, и он всегда, чтобы скрыться от ее криков, уходил на окраину города. Она обучала меня «своим навыкам», тому, что умела, когда была странствующей циркачкой. Конечно, многие приемы после беременности ей были не под силу, но я всегда улавливал все налету. По крайней мере, она пыталась показать, что любит меня. Первые шесть месяцев.

— Шесть месяцев? Ты понимал, что происходит в шесть месяцев?

— Конечно, – искреннее недоумение на лице Альби заставило меня сомневаться в себе. — Я все понимал уже на третью неделю. К концу второго месяца уже завершилось мое развитие, и я перестал расти.

— В два месяца ты выглядел, как десятилетний ребенок? – сухо переспросила я и поняла.

Все-таки он был «ребенком в колбе», «ребенком в тюрьме», в которой действовали совершенно другие законы, а рождение детей не предусматривалось. Тот факт, что Альби в принципе вырос, должен был пугать.

— Неважно... Продолжай, пожалуйста.

Спустя шесть месяцев поведение мамы стало меняться. Все чаще и чаще она бросала мою компанию, все чаще и чаще игнорировала мое существование. У нее начали сдавать нервы, а если точнее – ее душило одиночество. Это было необычно для меня и для Рео, все-таки мы были рождены здесь и не могли прочувствовать горечи утраты.

В этом смысле нам с Рео очень повезло – без всякого опыта за плечами мы всегда сходили с ума гораздо медленнее мамы. А мама правда сходила с ума. Она старалась подружиться с жителями Муска Бореалис, которых раньше очень боялась. Она искренне хотела увидеть в них личности и новых друзей. Постоянно разговаривала с ними, о своей прошлой жизни, о мечте поскорее вернуться к прошлой жизни. И ей постоянно поддакивали. Восхищались, обещали, что все обязательно сбудется, просили верить в себя и Адоная. Ее настолько завлекала эта беспочвенная лесть, что она не обращала внимания на подвох. Подвох, что каждый здешний человек был куклой, которая всегда, без всяких исключений забывала обо всем, что происходило прошлым днем.

Сначала ее это волновало, сначала она даже устраивала истерики и грозилась покончить с собой, если над ней не перестанут издеваться. Один раз она и правда покончила с собой. Это не возымело эффекта. Никто ничего не вспомнил.

Мама ходила подавленной, долго плакал, но одним днем в ней что-то щелкнуло. Мама впала в слабоумие.

Она была убеждена, что своими усилиями и любовью сможет разрушить чары этого злосчастного места, что ей получится уничтожить систему и она вместе со своим «прекрасным принцем в сияющих доспеха» или же, в нашем случае, заплатанных штанах сбежит из этого места. Она влюбилась в какого-то оборванца, который так же как остальные подбадривал ее. Она проводила с ним все свободное время, просила спасти ее из этого ада. Ей клялись сегодня, а на завтра все снова и снова забывали. Она даже начала спать с этим мужчиной. Но это не выливалось ни в беременность, ни в изменение памяти.

Я же, наблюдая за танцами слабоумия и самообмана своей матери, мог чувствовать только раздражение и... азарт.

Меня волновало: а на что действительно способны эти куклы? Каковы их лимиты? Тогда у меня не было представлений о том, каковы нормальные люди, с чем сравнить. А потому я начал аккуратно прощупывать почву. Я тоже начинал с дружбы, я тоже разговаривал с ними, выдумывал самые невероятные небылицы и просил о всяких одолжениях. Удивительно, но эти куклы все-таки на что-то способны. Например, они могут выполнять твои просьбы, если они осуществимы в этой дыре. Принести одеяло или подпрыгнуть пять раз. Это баловство мне нравилось – когда взрослый человек делает какую-то детскую ерунду.

Но одним днем я предложил кукле покончить с собой. Меня развеселило, что кукла отказалась. Она назвала меня сумасшедшим и даже закатила истерику, позвала на помощь мужа. Тогда я сказала ему, что убью его и всю их семью, если его жена не покончит с собой у меня на глазах. Всех детей, всех животных, и даже возьмусь за соседей, если потребуется.

Тот ужас, который был на их лицах... На мгновение мне почудилось, что они прозрели, что они мыслят как обыкновенные люди, что метод «смерти» оказался гораздо действеннее «любви».

Но я ошибался.

Женщина и правда покончила с собой, а мужчина остался лежать около ее трупа без движений. Но всего на один день. Спустя всего несколько часов эти люди снова были живы, снова смотрели на меня как на маленького безобидного ребенка и соглашались со всем, что я говорил.

Я возненавидел их всех. Все мои действия были безрезультатны, все мои слова были бессмысленны. А значит, и я сам не имел смысла.

Тогда-то я и решил пойти другим путем. Я решил проверить, правда ли им снова будет все равно, если я их всех убью. Я убивал и кромсал их направо и налево, я перебил целый город... Весь Муска Бореалис был залит кровью. И только маму я не тронул, вырубив в самом начале. Наверное, какое-то сыновье чувство принудило меня, не скажу. И тогда я кричал. Кричал в лица всех этих людей:

«ЗАПОМНИТЕ В ЛИЦО СВОЕГО УБИЙЦУ! ЗАПОМНИТЕ! ЗАПОМНИТЕ!!!»

Но ничего не изменилось. На следующий день Муска Бореалис был чист и полон «жизни» – полон кукольных статуй, которые ничего не помнили.

Я чувствовал, что начинаю сходить с ума.

Потому я подходил к каждой кукле и монотонно, в подробностях рассказывал каждой из них, как убивал ее и всю ее семью. И потом делал это снова. И снова. День за днем. Я делал это день за днем, сразу после пробуждения. Все, что мне было нужно, чтобы они наконец-то хоть что-то ЗАПОМНИЛИ. ЗАПОМНИЛИ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

Я не вспомню, как долго это продолжалось. Как долго я безостановочно их убивал. Просто одним днем я не смог сдержать своего отчаяния – и в этот раз зарезал свою маму. Я был в настолько глубоком отчаянии, что не контролировал себя: потому что я понимал, что никто все равно ничего не вспомнит, что бы я ни делал.

Но мама вспомнила. Она вспомнила и возненавидела меня. Точнее – стала бояться. Она смотрела на меня испуганными глазами каждый раз, когда просыпалась. Она не могла нормально говорить, но начинала безудержно рыдать, когда я подходил слишком близко.

Постоянно. Всегда. Потому что она помнила то, что я сделал.

Я понял, что, несмотря на свое сумасшествие, моя мама все-таки была единственным реальным человеком в этом проклятом месте, и я случайно полностью уничтожил ее доверие. Она рыдала днями напролет и заходилась в истерике, если видела меня, она даже начала звать на помощь Рео. Тогда я четко ощущал от нее искреннее желание по-настоящему умереть. Да, она достигла этой стадии очень быстро, а я стал ключом к этому желанию.

Наверное, именно тогда Тоэва приобрела физическую форму и начала фатально поражать ее тело. Тоэва, эта гадкая темно-фиолетовая жижа, покрывала маму. Она произрастала из ее живота и расходилась по всему телу. И бешеная прогрессия ощущалась не только внешне, но и в ее поведении. Животный страх передо мной стал переплетаться с яростью – плач сменился на визг и крики. Она визжала, плевалась желтой пеной и требовала убраться куда подальше. Она называла меня монстром, говорила, что должен был умереть я, а не «Вениамин» – тот мужчина, в которого она влюбилась и который каждый день просыпался целым и невредимым, как бы сильно я его ни пытал. Постепенно я привык к ее крикам. Потому что поклялся, что больше никогда не трону настоящего человека, того, кто может запомнить меня, кто может увековечить меня в своей памяти, для кого каждый мой поступок важен.

Я мог бы смириться с криками и вечным страхом, мне некуда было деваться. Но одним днем ситуация изменилась. Теперь это были не просто беззубые крики.

Мама начала пытаться меня убить.

И Тоэвы было так много, что не было видно ее лица. От нее нестерпимо воняло мясом и кровью, потому что Тоэва пожирала ее живьем.

Каждое новое утро я просыпался от того, что меня душат. Из-за Тоэвы в ней проросла нечеловеческая сила – я не мог ей сопротивляться.

С того дня я умирал всегда, каждый день, я умирал от рук своей мамы. И просыпался снова, чтобы меня снова душили, чтобы на меня снова рычали, чтобы на меня снова падали гадкие вонючие капли Тоэвы вместе с кусками гниющего тела мамы. К адовому коктейлю боли присоединилось постоянная тошнота и кислородное голодание.

Я не знаю, сколько прошло времени. Я признаюсь: я был искренне готов терпеть все это, потому что понимал, что заслужил. И я терпел, привыкая жить в постоянном мареве боли, тошноты и белого шума. Пока, проснувшись одним днем, я не почувствовал на себе что-то горячее и мокрое. Мама или точнее – то обезображенное нечто, в которое она превратилась – нависала надо мной и тем, что осталось от ее губ, шептала: «Убей меня, Альби. Убей меня».

И я убил.

Я дотянулся до топора, который всегда держал у себя под подушкой, и разрезал ее голову пополам. На следующий день она не проснулась, а еще через неделю ее труп был полностью съеден Тоэвой. От нее ничего не осталось.

Я никогда не любил свою мать. Потому что она никогда не любила меня. Но в тот день, когда она просила убить меня и я ее убил, я впервые плакал.

Альби замолчал, и я ощутила какую-то невообразимо глубокую пустоту. Как будто из меня когтями вырвали что-то очень ценное.

...

...

...

Я опустила взгляд: рука Альби дрожала, и лезвие топора лизало его голые ноги. Горькое предчувствие стало царапаться внутри, и я осторожно, боясь, что громкими словами разрушу что-то еще более хрупкое, спросила:

— Ты рассказал мне это все, чтобы...

Я не озвучила своего предчувствия, потому что вербальная оболочка уничтожала бы ее важность.

Альби и поднял на меня в глаза: в них стояли слезы, и я видела, что в них блестит что-то сокровенное и свойственное только тому, кто жив.

— Гвирти Арада, скажите, а я вообще могу считаться человеком? После всего того, что сделал... После всех этих лет... После всего этого?

Мои губы распахнулись, и какие-то слова не вырвались наружу. Я коротко кивнула.

Тогда Альби, прижавшись к моей груди, плакал во второй раз.

***

Успокоившийся Альби вернулся к тому, каким был раньше. Нет, он стал даже лучше. С теплом в груди я замечала, что Альби выглядит обновленным, живым: он начал сильнее жестикулировать, иногда хватал меня за руку и то и дело выбегал вперед, чтобы что-то показать.

— Альби, скажи, хоть кто-то, кроме твоей мамы, выбрался из Муска Бореалис?

Мальчик, запрокинув голову к небу, несколько раз перекинул в руках топор.

— Мне кажется, что вы еще сами не знаете, что хотите меня спросить. Но я покажу вам то, что вам может понравиться.

Не поясняя, Альби повел меня по знакомой, исхоженной дороге.

Дверь в дом у водокачки нам открыл все тот же мужчина в маске. Он не успел задать стандартный вопроос – в ту же секунду его череп разрезал пополам топор. Не изменившись в лице, Альби выволок обмякшее тело во двор, и мы вместе зашли в дом.

«Царь Соллус» выглядел еще хуже. Его глаза дергались от нервного тика, правая рука висела бесполезным балластом, а от ног остались какие-то облезлые, покрывшиеся гадкой темно-фиолетовой коркой культи.

Когда он увидел нас, единственный видящий глаз сконцентрировался на нас, побледневший зрачок сжался от страха, а еле работающий рот начал дергаться.

Альби смотрел на мужчину без всякого сострадания, и это был первый раз, когда я поняла, что не должна бояться его.

Альби никогда не был «человеком» – в том смысле, в каком его можем понимать мы. Его не воспитала ни мать, ни улица, его ситуация была хуже парникового созревания, ведь у него не было никаких примеров, никакой настоящей жизни.

Но человеческая природа все еще отвоёвывала свои права в его судьбе. Альби столкнулся с эффектом зловещей долины – на интуитивном уровне его пугала кукольность. Он резко ощущал свою инаковость, он протестовал против мира фальшивок.

Но урон этой камерности был слишком велик. Почти две сотни лет жизни в шкафу, полном кукол, не могли не оставить отпечатка: и теперь он боялся света. Альби жил, запертый в театральном шкафу в углу гримерки, и лишь иногда в щель просачивался свет реальной жизни, эхо голосов настоящих людей. Среди них – его матери. Которую он убил.

Запертый и изуродованный, но интуитивно жаждущий свободы, Альби стал человеком. Точнее – только в общении с «настоящими людьми». То, как он относился к куклам, Альби не позволял в общении со мной. Его отталкивало убийство «настоящих людей», потому что он понимал, что «настоящие люди» – не возобновляемый ресурс. «Настоящие люди» могут помнить, могут чувствовать.

В воздухе блеснуло лезвие топора, свистящий звук разрезал мычание обезображенного мужчины, и на пол грохнулась одна из культей. Без всякой брезгливости Альби поднял ее: гадкая фиолетовая субстанция стала пульсировать, вытягиваться и вдруг перепрыгнула на руку Альби. Она напоминала медузу, которая растекалась, не демонстрируя признаков интеллекта, но иногда яростно, как слепой зверь, кидалась по сторонам, чтобы сожрать хоть что-то.

— Гвирти Арада, скажите, вас ничего не смущает в этой Тоэве? – спросил Альби и поднял руку выше. Тоэва взвизгнула, лягнула его щупальцем и присосалась, как будто хотела оторвать кусок.

— Я не вижу ничего странного.

Внимательный взгляд Альби соскользнул с меня вниз. Он присел на корточки и положил рядом культю, потом поднял штанину и вытянул ногу по полу. Тоэва сначала осторожно ощупывала лодыжку, пытаясь заглотнуть, как змея – целое яйцо, но в конце концов просто отстранилась, не оставив даже красных пятен.

И в ту же секунду, когда Тоэва мазнула гниющую культю, мигнула вспышка. Совершенно спокойная, лишенная разумности субстанция взревела от ярости: она взвилась как кудри Горгоны и вцепилась в мясо с животным остервенением.

— Тоэва... хочет съесть именно Царя Соллуса?

Альби кивнул и легко оторвал от Тоэвы кусок.

— Сама по себе Тоэва разъедает плоть медленно. На это требуются месяцы и годы. От нее достаточно просто избавиться, ну, если не зевать.

Альби прищурился и сдавил Тоэву в кулаке: субстанция верещала, пыталась проскочить сквозь щели в пальцах, но Альби не дал ей надежды и тут же окунул руку в ведро с водой. Вода была грязной и давно не менялась, но мальчика это не смутило: совсем скоро Тоэва полностью растворилась, оставив после себя только грязный осадок.

— Мама к тому моменту, как Тоэва начала разрушать ее тело, уже сошла с ума. Она не могла контролировать ее распространение, – продолжил Альби, и его голос был задумчивым и очень серьезным. Презрение в его глазах сплелось с подозрительностью, животной предосторожностью, которая прела годами. — Мама стала неузнаваемой спустя несколько лет после того, как ее тело отравила Тоэва. И точно умерла бы спустя несколько месяцев, если бы я не сделал это быстрее.

— Виктор Соллус... должен быть уже давно мертв?

Альби кивнул и снова стиснул в руке топор: не медля ни секунды, он взмахнул им и начал кромсать старика. Кровь, гнилое мясо и темно-фиолетовая субстанция летели во все стороны, как фейерверки. Они усыпали лицо Альби как веснушки, но взорвавшаяся в комнате бомба с запахом аммиака, тухлых яиц и гноя была настолько едкой, что мало кто увидел бы их на самом деле.

Альби глухо дышал, его спина поднималась как гидравлический пресс, и мне казалось, что он скоро упадет с ног. Но он удержался и, не стряхивая с лица роящуюся, как колония тараканов, Тоэву, поднял на меня голову.

— Гвирти Арада... – Он тут же зашелся в тяжелом кашле. На пол грохнулся сгусток сжиженной темной крови, а потом – еще несколько рваных кусков Тоэвы. — В-все в порядке... Со мной всегда такое происходит… Скоро пройдет.

— Я поняла, – я кивнула и посмотрела вниз на месиво. Отвращение сворачивалось в клубок внутри горла, но поддаваться ему было нельзя, поэтому я только подошла ближе и присела на корточки. Ужас ударил меня как шаровая молния. — Он... не мертв.

— Именно, – кивнул оклемавшийся Альби и вдруг наступил старику прямо в глаз – поросячий визг задохнулся в бульканье горла, и новый всплеск пятен окропил лицо мальчика. — Несмотря ни на что он не умирает. Как бы я ни старался, что бы я ни делал, этот человек не умирает. У него может не быть мозга, а он все равно будет дышать. Я понимаю, что он «настоящий человек», но даже мне становится страшновато рядом с ним. Как будто он какая-то бессмертная бактерия, которая жила до нас и будет жить после нас.

В голове бурлило много мыслей (в первую очередь – блевануть где-то в углу), много идей. Но я решила не поддаваться каким-либо соблазнительным теориям и довериться практике.

Точно так же, как и в прошлые разы, масса оказалась отвратительной на ощупь – как будто трогаешь какое-то вздувшееся от бактериальной инфекции мясо. Но у меня не получилось взять ее к себе на руку – и не из-за брезгливости. Тоэва не только не перепрыгивала на меня добровольно, но еще и ускользала между пальцами как ртуть.

— Возьмите, гвирти Арада, – Альби вовремя подоспел. Он уже отплевался от большей части «своей» Тоэвы, но на его лице все так же ползали небольшие сгустки.

— Спасибо.

Как только наши руки соприкоснулись, мигнула золотая вспышка. Она началась с кончиков моих пальцев и перекинулась на Альби – я успела испугаться, прежде чем застыть как истукан. Кусочки темно-фиолетовой субстанции, которые облепили Альби, сгорали в золотом пламени. Они не оставили никаких разводов, и только крошечный дымок из переплетения фиолетовых и золотых нитей напомнил нам, что все это наяву.

— Гвирти Арада... Что вы только что сделали?

— Сама не знаю.

Но Альби оказался сообразительнее меня. Не медля ни секунды, он подскочил к распластанному на полу старику, загреб рукой Тоэву, как горсть песка, и поднес ко мне. Я снова дотронулась – и снова грязь исчезла в золотом свечении. Но Альби не унялся и бросил Тоэву на пол прямо перед моими ногами.

Субстанция испарилась с таким же золотым дымом.

— Гвирти Арада... дотроньтесь до Царя Соллуса еще раз, – Альби был серьезен и даже холоден, его явно волновало то, что нам удалось случайно открыть. — Почему... почему вы можете уничтожать Тоэву «с моих рук», но не можете то же самое с Царем?

— Не знаю, – я покачала головой, когда гадкая масса дернулась от моей руки как от огня и сильнее присосалась к телу мужчины. Кажется, я посадила Тоэве посттравматический синдром. — Аргх...

Я почувствовала, как стрела боли пронзила грудь и заставила сложиться гармошкой. Боль повторилась, но в этот раз стрелок прицелился в мой череп, и только тогда я все-таки отдернула руку. Голова пульсировала, а глаза накалились: было больно смотреть хоть на свет, хоть на темноту.

— Гвирти Арада! – Альби подхватил меня за руку и взволнованно прощупал мой живот. — Все в порядке?

— Д-да, все нормально, – я встряхнула рукой, чувствуя, как она немеет. Никаких внешних повреждений не было, даже покраснений, но на короткое мгновение я ощутила, что не могу ею шевелить. Беспомощность прошла после того, как я разогнала по ней кровь. — Кажется, мне становится плохо, если я слишком долго... Эм... «очищаю» Тоэву.

— Очищаете? Хм… звучит красиво. Я никогда такого не видел. Да и мама не упомянала. Хотя она всегда любила о куче вещей рассказать.

— Твоя мама никогда не слышала о таком?

Белый шум и звон успокаивались, разбросанные от взрыва мысли укладывались обратно. И одна, тихая и нарочито безропотная, выбралась на первый план.

А ведь это может быть козырем. Которые мне ой как нужны, чтобы убить этого ублюдка. Без силы и без тайных умений меня снова обведут вокруг пальца. Мне нужны все доступные способы.

— Альби, – я окликнула мальчишку, и он, отмывающий руки от остатков Тоэвы в ведре с водой, как кролик поднял на меня голову. — Скажи, а ты можешь научить меня убивать?

Я увидела, как Альби застыл. Его глаза потемнели, и завертевшееся в водоворот безумие сплелось с лентой воспоминаний, которые тонули под волей неумолимой стихии. Альби снова боролся со своей двойственной природой. И в этот раз его глаза остались без блеска, полные безумия и какого-то искаженного удовольствия – метаморфоза, сделавшая из Альби-куклы и Альби-человека гермофродита. Он усмехнулся, и я увидела, как наружу выступили два острых клыка.

— Конечно, гвирти Арада. Все-таки это лучше, что я умею.

***

Мы выбрались наружу, и этот запах свежего воздуха показался мне неестественным и даже пошлым, как будто я столкнулась в лифте с надушенной едкими духами женщиной. Альби играючи перебрасывал в руке топор и что-то насвистывал. Как бы ни старался, он не мог скрыть своего предвкушения – когда мы остановились под дубом, его щеки пылали, а глаза искрились.

— Гвирти Арада, – улыбка Альби была обманчиво теплой, — я клянусь приложить все свои силы. Но я не смогу научить вас быть хищником, пока вы не знаете, как быть жертвой.

В то же мгновение в сантиметре от моего лица пролетел топор. Сердце забилось как бешеное, когда я услышала этот свист – он потух и тотчас вернулся, когда топор сделал крюк и бумерангом приземлился в руку Альби. По его телу пробегали судороги – точнее, волны тонуса, но он вдруг отмер, безумный блеск растворился, и Альби заверещал:

— Гвирти Арада, все в порядке?! Простите! Я ч-что-то перегнул палку!

Я усмехнулась и смахнула с лица тоненькую струйку крови:

— Вот оно как... Кажется, сегодня мне и правда придется побыть жертвой.

Испуг Альби мгновенно растаял. Напряжение в теле вернулось – воспоминание о том, что он любит и умеет. И глаза снова потонули в серотониновом безумии, а вены на руках и ногах натянулись так сильно, что должны были лопнуть от счастья.

В этот раз Альби понесся на меня на всей скорости. Его хохочущее, улыбающееся кривой улыбкой лицо мелькало передо мной так же часто как лезвие топора. Происходящее напомнило мои спарринги с Сириусом: разница состояла лишь в том, что сейчас я сражалась не с диким животным, а с кровожадным монстром. Если с Сириусом я еще могла выстраивать логику поведения, провоцировать и контратаковать, то сейчас я не могла даже подумать – щелкнуть хоть единой мыслью, идеей сделать рывок, чтобы ударить Альби в ответ. Я чувствовала себя так же беспомощно, как в погребальной иллюзии Третьего, но только в разы, в разы хуже – потому что азарт Альби переплетался с языческой жаждой крови. Мое тело работало в разрыве от моего сознания, которое вопило от страха: и каждый прыжок, и каждый блок, и каждый кувырок делался кем-то другим, тем, кто царствует в моей голове.

— Аргх! – я стиснула зубы от хлыста боли, которая ошпарила меня как горячая комфорка.

Лезвие топора наконец-то задело меня, и фонтан крови вырвался из моего предплечья. Уставшие, перепуганные от удара глаза проследили за топором, который снова улетел мне за спину, и пропустили новую атаку Альби.

Со всей силой он, перевернувшись в воздухе для бо́льшей амплитуды, ударил меня двумя ногами в солнечное сплетение. Я полетела назад, собирая спиной всю грязь и камни. С меня будто стягивали кожу.

— Аргх... – я прикусила губу, чтобы успокоить дыхание, и из проколотой кожи тоже полилась кровь. Мои ноги дрожали от перенапряжения и серий ударов по сухожилиям, но я все равно встала.

В ту же секунду топор вернулся и ударил меня в симметричном месте другого предплечья. Руки, как ноги новичка-фигуриста, разъехались, и я упала в грязную землю. Темп был окончательно потерян, и единственное, что я могла делать – это громко, рвано дышать.

Я проиграла всухую двенадцатилетке. Дожили.

Я слышала размеренные, как у хищника, шаги. Альби поднял топор и покрутил его в руке, прежде чем занести его над головой. Его глаза все так же горели – от азарта, безумия, адреналина и нечеловеческого, райского наслаждения. Он тоже рвано, как собака, дышал, из его рта катилась фиолетовая слюна, а руки подрагивали. На мгновение мне и правда почудилось, что он опустит топор прямо на мою голову. Но руки Альби расслабились, и он уронил топор на землю, усмехнулся и немного игриво заговорил:

— Неплохо для первого раза. Мне такую встряску только штук семь кукол могли устроить.

Услышь это Сириус, он бы меня обоссал.

— Гвирти Арада, – Альби снова позвал меня, но в этот раз это был «Альби-человек». Его глаза с доверительностью смотрели на меня, когда он присел рядом, — расскажите, зачем вам это нужно? Зачем вам нужно «уметь убивать»?

Я понимала, что он не спрашивает по праву победителя, но просто дотрагивается до этого негласного правила. Ведет себя человечнее многих людей.

Я прикрыла глаза. Не потому что отказывалась отвечать, а потому что хотела, чтобы вопрос улёгся в воздухе.

— Я обязательно расскажу. Но не сейчас.

— Хорошо.

Альби не стал спорить, и мы какое-то время сидели молча на мокрой траве. Потом тренировки продолжились, и так – до того самого момента, пока не появился Рео.

***

— Почему-то ты выглядишь еще уродливее, чем обычно... Интересно, почему? – надменный голос вырвал меня из марева усталости. В голове не было никаких мыслей, их вместе с потом, кровью и, кажется, всеми внутренностями выколотил Альби.

— Привет, Рео, – я усмехнулась и через силу поднялась с земли. Тело зашипело от боли, и я, сморщившись, поняла, что кровь катится изо рта. — Кажется, ты сегодня в приподнятом настроении.

— Ага, – он смерил меня равнодушным взглядом. И снова на его лице появился оскал. — А я, вижу, здесь кого-то нужно ПОДНЯТЬ. Кто это тебя так избил? Неужто хозяйке денег не заплатила? Или пятилетке сарай из песка сломала?

— Я попросила Альби меня потренировать. Не хочется потерять форму, пока я застряла тут. И оказалось, что у твоего брата очень даже тяжелая рука. Ну, и нога. Да и топор тоже.

— Буэ-э-э-э... – сначала я не поняла, что происходит. Только, когда Рео выглянул обратно из-за дерева, поглядывая на меня с отвращением, как будто от меня разило навозом, а его лицо сменило цвет на зеленый, я расслабилась. — Мерзость. Я теперь тебя точно трогать не буду. Как ты только вообще позволила себе дотронуться до этой гадости?!

— А ты собирался меня трогать?

— Заткнись.

Рео нахмурился и красноречиво указал, где же мой истинный путь. Он снова демонстративно уткнулся носом в свои рисунки, но даже приспособление из Тоэвы не выкачивало из него кровь, а только лениво массировала ему руку.

— Скажи, Рео, – зашла я издалека, кое-как сдерживая веселье в голосе. Мальчик навострил уши, но не повернулся, выводя на листах бессмысленные загогулины, — ты можешь научить меня пользоваться Тоэвой?

— Пф-ф-ф-ф... Ты думаешь, что такой бездарности как ты хоть что-то поможет?

— Ну, даже такая бездарность может засиять в руках хорошего учителя.

— Лесть? Дохлый номер.

— Я буду называть тебя Великим Господином.

— Ну и бульварщина, – Лицо Рео снова стало кислотно-зеленым. — Да и если я захочу, ты будешь называть меня так, без всяких одолжений со стороны Прекраснейшего Меня.

— Я назову Альби придурком при следующей встрече, – решила козырять я.

И это сработало.

Рео аж воспрянул духом. Обесцвеченное лицо озарилось негой и светом жизни, в глазах зажглись новые галактики, которые создались, как только я сказала эти слова.

— Так уж и быть. Уговорила, – Рео сложил рисунки за деревом, лениво прощупал шею, как будто пытаясь разогнать молочную кислоту, и поднялся с места. — Сегодня я побуду великодушным. Все равно таким слабачкам без магии, как ты, приходится выкручиваться, чем попало. Тешить надежды на то, что ты что-то из себя представляешь. Ну, хотя бы и для меня будет праздник, когда ты поймешь, что бесполезна, что бы ни делала.

— Хм... У тебя ведь тоже нет магии, Рео. Значит, ты тоже «слабак, которому приходится выкручиваться, чем попало»?

Рео долго смотрел на меня тягучим взглядом, прежде чем прочистить горло и, как ни в чем не бывало, продолжить:

— Ты уже знаешь, что из себя представляет Тоэва?

— Это...

— Откуда она берется? Без воды. По существу, откуда Тоэва появляется.

Я открыла рот, чтобы прилежно ответить на вопрос, но следующая мысль осадила меня. Я не имела понятия, что такое Тоэва.

Мои знания основывались на общих словах, которыми меня потчевали: о том, что Тоэва появляется вместе с магией, то есть является здешними «выхлопными газами». Но эта идея не укладывалась у меня в голове – из-за ломающейся на корню логики. Ведь в Муска Бореалис никто не обладал магией. У Альби не было магии, но Тоэва все равно сочилась из всех щелей, как будто именно она заменяла кровь здешних людей. Да и как Рео мог управлять Тоэвой, если ему было нечем «ее поджечь»?

— Тупица все-таки иногда делает что-то полезное. Молчит, – Рео довольно усмехнулся. — Всякий бред очень уж популярен. Точнее – люди просто не хотят думать, а потому предпочитают верить во всякую чушь. То в ведьм, то в «антимагию» и т.д.

— Откуда ты это знаешь? Ты никогда не был в реальном мире.

— Кто-то очень хочет, чтобы я ушел? – Рео нахмурился, и я почувствовала, что в этот раз это не беззубые угрозы. Рео, может, и не вмажет, но не затерпит и свалит. — Научись открывать рот только тогда, когда тебя просят. Многим жизни спасешь, гордиться собой будешь. Итак, Тоэва. Если тебе и правда нужно обратить ее в свое оружие, то тебе придется признать одну вещь.

В ту же секунду плечо Рео снова обвила огромная темно-фиолетовая масса. Она флуктуировала и жила, как будто отдельное полуинтеллектуальное создание. Но то, что удивило меня, – это несомненная уверенность в том, что и Тоэва, и Рео дышат в унисон.

— Тоэва не противоположна человеку. Она не является порождением демонических выходок или, например, стремится завладеть нашим бесценным, чистым (ХА-ХА!) сознанием. Тоэва – это неотъемлемая часть человека. Я не буду говорить «не враг», ведь люди такие злопамятные и тупые, что найдут себе врагов даже в собственном отражении. Но если твоему ограниченному уму так проще, то да, Тоэва – это не враг и не «запретная сила», которой ты хочешь овладеть для какой-то великой цели. Тоэва всегда существовала внутри нас. Потому что Тоэва – это отражение наших подавленных эмоций. Тоэва гораздо искреннее, чем наш язык. Она появляется всегда, без исключений, если что-то идет не по нашему хотению. Любая, даже самая крошечная секунда ревности, злости, раздражения, брезгливости, разочарования или грусти порождает Тоэву. Наверное, это единственное правило, которое работает безупречно. Ну, еще и бутерброды, которые падают маслом вниз. Повторяю, Тоэва – это ты, это часть тебя, которая может либо убить, либо подчиниться. И все зависит лишь от того, насколько твой разум крепок, чтобы не позволить ему съесть самого себя.

И я чувствовала, что Рео говорит правду. Несмотря на едкость и снобизм, Рео никогда не врал: просто подавал правду под фирменным соусом. И сейчас его взгляд был пристальным, он не предлагал, но проверял.

И я прикрыла глаза.

Тоэва – не враг, а часть меня...?

У меня были закрыты глаза, но в то мгновение мои чувства обострились так сильно, что слились воедино – стали Моим чувством. Все мое тело снова стало Мной: кровь перекатывалась по артериям с тем же темпом, как раскрывались легкие и сокращались мышцы. С тем же темпом, выбравшись из моего сердца, дышало и нечто другое. Я чувствовала, как что-то незнакомое, но определенно родное, являющееся Мной, обволакивает спину и плечи, как оно скользит по коже, проникает через поры и укрепляет кожу как броней. Я не чувствовала угрозы от этого невидимого нечто, я чувствовала только бессознательное, родительское желание меня защитить.

Я осторожно открыла глаза. Вдоль моей руки расползлась теплая темно-фиолетовая масса. Она спокойно флуктуировала, на ней поднимались волны и прорывались расщелины, которые на мгновение оголяли мою кожу. Кожу, через которую проходили иголки темно-фиолетового цвета.

Панический страх ударил по тревожной кнопке в голове, и я дернула рукой. Тоэва тут же растворилась в золотом свечении. Иголки исчезли, не оставив даже красных пятен.

Рео смотрел на меня в шоке.

— Ч-что ты...? – пробормотал он, прежде чем закричать: — ТЫ ЗАЧЕМ ЕЕ СОЖГЛА, ДУРА?!

— Я не сжигала! Оно само! – я завопила в ответ, наверное, впервые за лет двенадцать.

— Да ладно?! Я это сделал что ли?! Или Адонай свалился с дерева и за тебя это сделал?!

— Да я же говорю – оно само сгорело! Я не знаю, почему и как! Сегодня с Альби произошло то же самое!

— А-а-а-х… с Альби произошло?! Так ты так прикольнуться надо мной решила?! Отлично! Иди н...

— Да нет же! – я закричала еще громче и в этот раз схватила Рео за руку, чтобы он никуда не сбежал.

Обида и ярость, излучаемые Рео, были осязаемы, и я видела, как сильно он хочет разбить мне голову или хотя бы покрыть трехэтажным матом. Но все ругательства потонули в ужасе, который рассек его лицо: прирученная им Тоэва тоже мгновенно исчезла в золотом огне. Я видела, как испуган Рео, как он кое-как перебирает языком, как будто я сорвала с него одежду или уронила в митингующую толпу.

— Что ты творишь?! ЗАЧЕМ ТЫ И МОЮ ТОЭВУ СОЖГЛА?!

— Я это делаю не специально! – я схватила его за плечи и встряхнула. — Рео! Именно поэтому я и обратилась к тебе!

— Ты дура или с ума сошла так быстро?! – встряски надолго не хватило, и Рео начал кричать прямо у меня в руках. — Как я тебя буду учить контролировать Тоэву, если ты ее естественный враг?! Давай ты еще будешь воду учить с огнем дружить!

— Но мне правда... очень это нужно! Рео, пожалуйста!

— Мне тоже много что нужно! Алкоголь, шлюхи и дурь! Ну, как ты видишь, не всем мечтам суждено сбываться!

Я вздохнула и отстранилась. Начинала болеть от голова от этого «челнока комплиментов». Я понимала возмущение Рео, но и не могла ничего внятно ему ответить, потому что все выглядело именно так, как Рео описывал. Либо я поехавшая, которая живет в мире совершенно другой физики и химии, либо меня подговорил Альби над ним поиздеваться. Я понимала, что никакие слова не будут звучать убедительно. Единственное, что мне оставалось, – это надеяться.

— Рео. Пожалуйста. Я клянусь. Мне правда нужна твоя помощь. У меня... Есть цель, которую я хочу достичь.

Рео насупился еще сильнее, но ничего не сказал. Он не выплюнул даже самой дешевой колкости, а только пристально, очень внимательно посмотрел мне в глаза. Мне чудилось, что он дотошно изучает истинность моих слов, ощупывает на наличие обмана, кладет разновесы на чашки весов и ждет, высчитывает результат.

В конце концов, Рео сказал:

— Если твоя цель и правда так огромна, чтобы нарушать законы мироздания, то тебе придется ой как много пахать. Пробуй еще раз.

Его слова были резкими, строгими, но дозволяющими, как зачет у монстра кафедры. Облегчение растеклось по телу, но я тотчас взяла себя в руки. Я не могла растерять те крупицы доверия Рео, которые мне высыпали на ладонь.

Я снова закрыла глаза. И снова мое тело стало сливаться со Мной. Я чувствовала, как шевелятся волоски, когда их трогает воздух, как пульсирует под счет пульса Халева, и тепло распускается на кончиках пальцев. Я чувствовала, как Тоэва снова надувается и обволакивает меня, как будто хочет спрятать в кокон безопасности.

Моя цель... так огромна, чтобы нарушить законы мироздания?

Я вспомнила родной мир – родной город, родной дом, родное рабочее место, родных людей и родных коллег. Я видела вереницу из розовых, бледных, желтых, темных лиц. Я видела Андрея, с которым мы по ночам ходили в ночные клубы или засыпали в офисе от переутомления. Я видела маму на своем дачном участке в окружении своих друзей: кошек, собак, помидоров, огурцов, тапинамбуров. Я видела новогодний отпуск на горнолыжном курорте с директорском составом своей компании. Я видела А-Сю...

Нет, я не видела его. Я до сих пор не видела своего мужа.

Я приоткрыла глаза, и мягкие касания Тоэвы на руках напомнили сахарную вату. Я глубоко вдыхала и выдыхала, заставляя себя смотреть на ее сокращения, на то, как пульсируют корни, растущие из моей руки.

Тоэва снова сгорела в золотом пламени, и я практически грохнулась на колени.

— Снова, – строго, не давая мне ни секунды передышки, приказал Рео.

И я еще раз закрыла глаза. Тело чувствовалось твердым, крепким, как и каждая частица этого «Я». Только ползущая по мне Тоэва была мягкой и нежной. Она напоминала только что купленное шелковое платье, что-то, что, тебе кажется, носят ангелы.

И я снова видела перед своими глазами свою жизнь в родном мире. Но в этот раз эту жизнь разделял Ноа. Повзрослевший настолько, насколько мой вскипяченный разум был способен изобразить. Он тоже делил со мной офисный диван, тоже катался на лыжах в Альпах, тоже ухаживал за грядками на мамином участке (с одетым в костюм Джека Воробья хомячком на плече). Я видела Ноа, с которым мы исколесили весь мир, родной мир: тут и Кельнский собор, и монастырь Ковадонга в Астурии, и мальтийская церковь Святого Петра, и Замок Белой Цапли, и Тяньтань. И везде мы были вместе с Ноа. Вдвоем. Как это и было всю нашу жизнь. По крайней мере, двенадцать лет назад.

С замершим сердцем я почувствовала, как языки Тоэвы лижут мои руки, как заживляют те многочисленные раны, которые оставил Альби. Тоэва долго и тщательно рассасывала мои царапины, пробиралась внутрь ран и выцеловывала их изнутри. Изумленно я смотрела на свое обновленное тело: никаких признаков смертельной бойни и в помине.

Но Рео не спешил меня хвалить. Он все так же пристально наблюдал за мной: дотошный скептик, который ни за что не поверит, пока трижды не получит удовлетворительный результат.

В то же мгновение Тоэва снова сгорела в золотом пламени. Страха не было – только запоздалое чувство стыда и вины. Рео качнул плечом и безапелляционно, даже не шелохнувшись, скомандовал:

— Еще.

Закрывая глаза в этот раз, я не могла не чувствовать зудящее, закручивающееся в ураган отчаяние. Зарождающееся ощущение безнадеги было горьким и терпким. Потому что... Я не могла врать сама себе, как бы ни старалась. Огонь не может подчинить воду. Если я могу «очищать» Тоэву, то я не могу ее подчинить. Это тупиковая ветвь, такая же, как спринт для инвалида-колясочника. Да и...

Действительно ли моя цель так серьезна, чтобы пытаться прыгать выше головы? Так ли мне это нужно? Что по-настоящему говорит за меня?

Если ты и правда хочешь меня убить, тебе нужно что-то большее, чем это.

Не разочаруй меня, Шарлотта. Иначе... Наверное, все и правда будет кончено.

Почему бы просто не закончить это все великим пожаром? Ты не хочешь посмотреть, как горит этот мир? Конечно, после того как ты выполнишь свою часть сделки.

Ярость бурлила. Она сочилась из каждой моей поры, переполняла каждый капилляр. Эта ярость была инфернальной, как божественный огонь, но росла она изнутри. Все мое тело, все мое Я было стихией гнева, ненависти, пожара, который желал только одного – вырваться и уничтожить этого человека. Эта ярость не имела больше никакого адресата. Эта ярость была слепа и глуха, но она знала одну единственную дорогу, которую была готова сжечь до щепоток пепла, если потребуется. Эта ярость ненавидела его так же сильно, как его ненавидела Я!

— Я УБЬЮ ТЕБЯ! – закричала я, распахивая глаза.

И Тоэва, обволакивающая меня, горела за моей спиной как разгорающийся, кидающийся на каждое живое существо в округе, огонь. Она буйствовала, кричала, рвалась к мести, и я чувствовала необычайное единение с ней: не нежное материнское убаюкивание, накрывающее как пуховое одеяло, а как свою руку. Руку, которая крепко сжимала меч, которым точно будет снесена башка этого ублюдка. Когда-нибудь, одним днем.

И оскал на удивленном лице Рео говорил, нет, триумфально кричал: у меня получилось!

Глава 7

— Не дурно, – объявил Рео. Секунда удовлетворения стерлась нежеланием показаться «слишком сентиментальным» или, того хуже, радующимся за меня. — Но это ты только кое-как приковыляла к стартовой линии. А в этом никакого достижения нет. Суметь поднять молот еще не значит уметь его метать. Нужно уметь им пользоваться, а то только раздавишь себе ноги.

Голос Рео достигал моих ушей, как через толщу воды, и поэтому мне приходилось прилагать усилия, чтобы слышать его.

— А как... Тоэва вообще может восстанавливать ткани человеческого тела?

Рео раздраженно закатил глаза, но этот жест был номинальным, чтобы я не расслаблялась.

— Тупица, я тебе кто, исследователь в области Тоэвы? Адонай Всезнающий? Откуда мне это знать? За лорной составляющей обращайся к создателю, а не ко мне, – Рео замолчал и смерил меня надменным взглядом. — Ну, на сегодня я прощу тебе твой идиотизм. Да, Тоэва может регенерировать ткани живых организмов. Даже целые конечности.

— Целые конечности? Даже... уничтоженные?

Оскал снова растекся по лицу Рео, и я видела, как безумие плещется в его глазах, а Тоэва, тихонько спавшая все это время, зубоскалит вместе с ним.

— Именно, тупица. Тоэва в принципе может воскресить твое бренное тупое тело из молекулы, если уметь ею управлять.

Я не смогла найти слов. В последние дни привычная картина мира методично, без всяких сожалений рушилась. Как карточный домик, который все это время упрямо утверждал, что является пригодным для зимовки. Мне говорили, что Тоэва не существует за пределами магического мира, а еще уверяли, что «исцеляющей магии» в стандартом смысле не существует – только катализаторы, которые могут срастить кости или соединительные ткани. Регенерация конечностей была «прерогативой» Адоная.

— Аргх... Вот что ты за Фома Неверующая, – Рео закатил глаза и вдруг подхватил на руки топор, который снова был заброшен на дерево. — Держи. Отруби мне руку.

— Что...?

— Так ты еще и глухая?! – Рео снова закричал, и мне почудилось, что сейчас по намеренной случайности топор застрянет у меня поперек шеи. — Твои идиотские сомнения только тянут хронометраж. Да и не ты ли вопила, как резаная, пять минут назад?! Как ты кого-то убивать собралась, если отрубить мне руку не можешь?!

Я почувствовала, как агрессивные слова Рео сбивают меня с ног. Как его прямолинейность, как пятитонный валун, прибивает меня к земле. И его глаза, горящие безумием, очень похожим на Альби, но в то же время абсолютно уникальные, разрывали мое тело как доведенный до белого каления пес.

— Хорошо, – я кивнула и взяла топор.

Мальчик закатил глаза, снова жалуясь на мое тугодумие. Он выставил вперед правую руку, чтобы мне было легче ударить, и в его глазах не было ни капли сомнения. Это отсутствие страха не было воспитано десятилетиями войны, его «не перебарывали», как пловцы-моржи, погружающиеся в прорубь на несколько часов. Нет.

Это была абсолютная, космическая пустота.

И я взмахнула топором. Раздался хруст, и в сторону отлетела конечность. Рео не шелохнулся. Из его плеча выплескивалась кровь, а рвано обрубленная кость с месивом мышц умоляла меня отвернуться. Но я понимала, что не имею права.

В то мгновение я увидела одновременно нечто удивительное и ужасающее.

Лужа и тоненькая струя крови начали уплотняться, накачиваться азотом и двигаться абсолютно так же, как и Тоэва за его спиной. Только в этот раз неинтеллектуальная масса вела себя, как зрячий и разумный субъект. Она охватила культю и стала медленно, методично ее прошивать. С замершим сердцем я наблюдала, как на пустом месте появляется новая, совершенно здоровая рука. Как только конечность была восстановлена и приобрела здоровый цвет, Тоэва спряталась в «гнездо» за спину Рео.

— Ну, как-то так, – Рео развел пальцы новой руки, чтобы доказать, что она функционирует так же, как и потерянная.

— Это… как-то слишком.

— Хм. Ну, уж получше махания кулаками, – оскал на лице Рео стал шире.

— Ну, знаешь, восстанавливать конечности – это только стартовая линия. Нужно еще уметь ими пользоваться.

Рео насупился как поднятый на руки во время умывания кот.

— У кого-то язык без костей, я смотрю?

— Не знаю. Наверное, досталось от моего учителя. Ваши сессии сказываются и на внешних характеристиках, наставник.

— Пф. Тебе никогда не стать такой же красивой, как я, – Рео закатил глаза, и его улыбка снова стала хищной, но игривой. — Может быть, только уродца Альби догонишь.

Мы обменялись еще парочкой едких комплиментов, прежде чем Рео забрал меня с перемены в класс:

— Итак. Тоэва – это очень многогранная структура. Она позволяет делать вещи, о которых обычный человек может только мечтать. Но Тоэва – это и не всемогущая пилюля. Ты уже видела, что может произойти, если потерять бдительность. Даже холодный разум может не спасти. Поэтому...

Рео замер на полуслове. Его губы дернулись, как будто какая-то мысль почти проскользнула наружу. Стеклянная улыбка стала поднятым разводным мостом.

— Неважно. Ненавижу сиськи мять. Все равно в процессе все поймешь. Итак...

Рео поднял с земли топор и перехватил его двумя руками – иначе просто ронял его.

— Начнем с пальца. Сразу ты не сможешь руку восстановить. Когда человек испытывает нечеловеческую боль, то желает только смерти, так что ты только сожжешь Тоэву. Да и я не хочу слышать твои вопли.

— Поняла, – кивнула я, делая глубокий вдох.

— Не смей закрывать глаза, – строго приказал Рео, и я знала, что он не шутит. — Не думай о боли, не позволь ей затуманить разум. Боль – это не конец.

В то мгновение на небе сверкнуло блестящее лезвие и взорвался баллон боли. Она испачкала все тело, как шарик с водой, и я бы не смогла определить ее источник, если бы не знала наверняка. Если бы не видела палец, который только что упал на землю.

Страх холодил меня так сильно, что я дрожала. Единственное, что не сотрясал этот ледяной мокрый страх, – палец, который лежал прямо у моих ног. Он был длинным и еще белым, только капелька крови смущенно выглядывала с той части, которой ему следовало прикрепляться к моей руке.

— Сосредоточься! – строгий голос Рео заставил меня вздрогнуть. И глубоко вздохнуть.

Конечно, единственное, на чем мне нужно было сосредоточиться, – это палец. Палец, который должен был появиться на месте старого, мне не так уж уже и нужного.

Я чувствовала, как Тоэва ерзает у меня на спине, как нервно хлещет меня, переживая тот же страх, что пронизывает меня. Тоэва медленно приближалась к моей руке. Она слепо, на ощупь текла к ней, и, когда я почувствовала, как она обволакивает, затягивает в теплый кокон мою культю, сердце заколотилось еще сильнее.

Это тепло не было неестественным, наоборот, приходилось искусственно к нему прислушиваться, точно так же, как ты прислушиваешься к своему дыханию. И я видела, я видела, как клубящаяся вокруг моей руки Тоэва двигается и щекочет меня.

— Аргх! – яркая вспышка сверкнула перед моими глазами.

Я ахнула и почти грохнулась на колени. Концентрация была потеряна, и Тоэва, так старательно пытавшаяся восстановить мой палец, исчезла в золотом пламени. Я не имела понятия, что только что произошло, и ошарашенно пялилась на Рео. Мальчик тоже дернулся, и на мгновение его Тоэва тоже исчезла – новая темно-фиолетовая масса появилась за считанные секунды, так что это можно было счесть за «глюк». Но мрачное выражение лица Рео говорило о том, что вспышка была реальной.

— Рео... – я подала голос, но так и не подобрала слов. — Мне пробовать снова?

Рео не ответил сразу. Он бросил смазанный, настороженный взгляд за спину, куда-то в глубину города, и вдруг раздраженно вздохнул.

— Нет, не нужно. Твои мозги сейчас плющит. Такой же добиться не получится. Да и тебя ведь колбасить начинает, когда слишком много Тоэвы сжигаешь. Любая нагрузка сейчас будет бесполезной. Но, если хочется потешить свое эго, но не получить никакого результата, валяй.

— Хорошо, – я кивнула и бросила осторожный взгляд на свой оторванный палец. Он уже слегка пожелтел и не выглядел как что-то живое. — Я приду завтра, хорошо?

— И че это ты спрашиваешь, хах? Как будто, если я скажу нет, ты не придешь, – знакомый самодовольный оскал снова появился на его лице. — Твоя упрямая задница просто так от меня не отстанет же.

— Я не могу позволить тебе скучать, – я улыбнулась и заметила, что Рео меня больше не слушает. — Спасибо.

Он ничего не ответил, но, когда я отошла на метр, его тихий голос все-таки догнал меня.

— Будь осторожнее. А то мне не над кем будет смеяться.

Когда я спускалась в город, я не могла стереть с лица довольной, теплой улыбки. И даже раненая рука казалась пустяком.

***

Вечер в Муска Бореалис был таким же тихим как вчера. Я уже потихоньку заучивала манеры поведения жителей, их ежедневную траекторию и скрипт действий. Конечно, эта зарождающаяся привычка была жвачкой для мозгов, механической сборкой кубика-рубика, который был разобран уже в пятисотый раз. Но сейчас я даже пользовалась этими бесполезными знаниями – получилось вовремя увернуться от ведра воды, которую недовольная хозяйка всегда выплескивала на дорогу ровно в 19:56.

Я не хотела заканчивать сегодняшний день так рано. Во-первых, потому что не хотелось приучать себя к длительному сну: потерять счет времени в зацикленном мире было опасно. Во-вторых, я хотела использовать каждый день на полную. Это место настаивало на лени и рутинизации, и мне искренне хотелось ему сопротивляться.

Когда я выходила из города, а до «входа» в Муска Бореалис оставался десяток метров, я заподозрила что-то неладное. Я уже видела вдалеке силуэт Ноа – высокий и неподвижный.

Он... снова не Ноа? Он снова одержим этим человеком?

И, пока я медленно шла к нему, я не знала, чего боялась больше: снова оказаться беспомощной перед лицом самого ненавистного мной человека или снова не суметь помочь самого ценному для меня человеку. Но я ошарашенно замерла, тоже без слов, тоже с рвущимся наружу сердцем.

Позади Ноа, точнее – прямо перед его лицом, стоял человек.

«Настоящий человек». Не житель Муска Бореалис. Совершенно новое, незнакомое лицо.

Это был молодой парень двадцати двух лет. У него было приятное круглое лицо и нежно-персиковые, потерявшие яркость волосы. Они были чуть длиннее шеи и спереди были связаны в два хвостика, которые держались ярко-красными ленты с золотыми колокольчиками. Его одежда была опрятной и дорогой: белый с вкраплениями сапфирового фетра костюм и высокие синие сапоги с толстым каблуком. Его же глаза были покрыты маской в виде ангельских крыльев.

Парень выглядел солидно, но ненавязчиво, без какого-либо невидимого барьера, который так свойственен запредельно богатым людям.

— Ох, Лотта, это ты, – Ноа повернулся ко мне вполоборота, и я не смогла прочитать на его лице абсолютно ничего. — У нас тут... гость.

— Добрый день, гвирти Арада, – Парень глубоко поклонился мне, и колокольчики на его волосах зачирикали. Говорил с дружелюбной мягкой улыбкой, как будто я была его давним другом. — Я очень рад с вами познакомиться. Меня зовут Лебедь Икс-1.

— Взаимно, – отрезала я и тотчас глянула на Ноа. Он уже должен был знать, что к чему: диалог они вели явно давно. Если это то, о чем я думала, то мои опасения первого дня все-таки выстрелили.

— Пожалуйста, не волнуйтесь, гвирти Арада, – Лебедь поймал мой настороженный взгляд и поднял руки. — Я не желаю вам зла. Я знаю, что вы и адоним Ноа в бегах. На самом деле я Восьмой Серафим, и мне было поручено вас убить. Но я ослушался приказа, потому что верю адониму Ноа, а также искренне желаю ему помочь.

Я нахмурилась, чувствуя, как спокойные, по сути сказанные, чтобы развеять мои сомнения, слова только сильнее сгущают краски. Я поймала задумчивый взгляд Ноа; он все еще был погружен в мысли, и что-то по-настоящему беспокоило его. Возможно, и не связанное с нашим подозрительным гостем, потому что я не чувствовала от Ноа никакой агрессии, только растерянность, как у человека, выброшенного из багажника тонированной машины в Богом забытом месте.

— Восьмой Серафим? Насколько мне известно, Серафимов только семь. Да и как мы можем быть уверены, что вы не втираетесь к нам в доверие?

— Д-да, конечно, прошу прощения, – Лебедь снова поклонился мне и остался в полусогнутом положении. Он звучал смущенно, и, кажется, даже бледные волосы немного набрали цвета. — «Восьмой Серафим» – это неформальное название «Серафима Икс». Приношу свои изменения за то, что ложно проинформировал вас.

— Он прав, – подал голос Ноа. Он все еще о чем-то думал, но все равно нашел секунду, чтобы смазано пояснить: — Серафим Икс, ну, или Восьмой существует. Все нумированные Серафимы принадлежат семье Акаши. В то время как Серафим Икс идет «из народа». Кто-то с силами, которые могут быть сопоставимы с сильнейшими существами этого мира.

— Н-ну, что вы, адоним Ноа, – Лебедь зарделся и отвел взгляд. — До остальных Серафимов мне еще очень и очень далеко! Я далеко «не сильнейшее существо этого мира», ха-ха! Просто Саваоф Миралей и Патриарх Акаши оказались достаточно благосклонны, чтобы удостоить меня этой наградой.

— Вы звучите очень почтительно, – я нахмурилась. — Слишком много комплиментов для того, кого вы только что предали.

— Я... – Лебедь замер, как будто его только что облили ледяной водой. Мне не было стыдно, ведь это все выглядело, как очень дешевая попытка саботажа, — прошу прощения, я понимаю, что очень подозрителен. Но я говорю правду: я ослушался приказа Саваофа Миралей и Ареопагита. Я не желаю вам зла, наоборот, искреннее хочу помочь. Я уже пообещал адониму Ноа, что не буду применять магию. Я отдал адониму Ноа все свои вещи, даже моя сменная одежда теперь у него. И, если потребуется, я могу все время сидеть на этом самом месте, пока не потребуюсь вам.

— В этом нет необходимости, – Ноа качнул головой, наконец-то полностью отмерев. — Все эти вещи – все равно формальность. У меня нет на тебя реальных рычагов давления.

— Не волнуйтесь, адоним Ноа! – поспешил не согласиться Лебедь. Его лицо блестело от воодушевления. — Это все – рычаги давления, ведь я не нарушу ни одно ваше правило!

— Это... не так работает.

— Скажи, – снова обратила на себя внимание я. — Почему ты «веришь» Ноа? И чем ты хочешь нам помочь?

— Ах... Да... – парень замешкался, и я интуитивно встала в оборонительную стойку. Но Лебедь не напал и даже не изменил позы, он только аккуратно дотронулся до своей маски и повернул ее вверх ногами. — На самом деле я «ноасист». Я понимаю, что вы не являетесь настоящим Ноа, ведь он умер почти двести лет назад. Но вы один из тех храбрецов, кто стремится восстановить нашу веру. У меня никогда бы не хватило смелости на такой героический поступок. Для меня вы – такой же Ноа, как наш легендарный владыка. Я готов следовать за вами, потому что я так же, как и вы, хочу спасения этого мира. Я верю, что вы – Ноа нового столетия.

Я почувствовала, как мое сердце делает очень тяжелый удар. Не из-за какой-то физически ощутимой угрозы, которой и вовсе не было в словах Лебедя. Именно из-за текучести этого нежного голоса, из-за искренней веры в произносимое.

Человек перед нами не желал нам зла, несмотря на то, что за наши головы была назначена награда, а он определенно подвергнется санкциям за государственную измену. Человек перед нами был фанатиком секты, руководителями которой мы стали по глупейшему стечению обстоятельств.

— Скажи, как ты добрался сюда, – спросил Ноа неожиданно строго.

— Ах! Достаточно просто, – кивнул Лебедь, и мы с Ноа замерли в напряжении. — Я приехал в Нельки и, поставив себя на место Владыки Ноа, начал рассуждать, куда он решит направиться первым делом. Я понял, что вы, скорее всего, решите попасть в Менкалинан. И я оказался прав! Ах, я так рад, что оказался достаточно умен, чтобы не подвести вас.

— И каков шанс, что и остальные окажутся «достаточно умны», чтобы тоже просчитать наш маршрут?

— Хм... – Лебедь задумался, совсем не смущенный морозом в моих словах. — Я не хочу принижать ничьих интеллектуальных способностей, да и я не могу знать всего наверняка... Но, наверное, таких людей будет крайне мало. Все-таки на вашу поимку были отправлены только представители Второго хора. Конечно, Саваоф Миралей говорил об этом, как о «всеимперской ответственности». Каждый житель Империи может попытать удачу доставить вас живыми или мертвыми во дворец... Но прямой приказ кому-то из высших эшелонов власти последовал только мне. Второй хор не настолько осведомлен о том, что по-настоящему происходит в Семьях. А потому для них нейтрально-осуждающего обращения Патриарха Акаши было достаточно, чтобы убедиться, что Семья А не одобряет происходящее и находится на стороне Империи. Вряд ли кто-либо из них додумается, что адоним Ноа сейчас находится на пути в Менкалинан.

— Вот как... Это... обнадеживает, – пробормотала я, чувствуя как сладкое облегчение, так и горький привкус беспомощности. Что-то очень сложное происходило все это время за сценой, пока мы были заняты только первым актом. Но, пока происходящее было нам на руку, я не хотела лишний раз себя нервировать.

— Как ты попал сюда? – спросил Ноа так же строго. На мгновение мне почудилось, что он прослушал ответ, но Лебедь сообразил, что к чему, быстрее меня.

— Ах! Вы имеете в виду – как я попал в этот городок? – парень неловко переспросил и вдруг отвел взгляд в сторону. Спустя небольшую, но душную паузу он глухо, силясь приправить голос позитивом, ответил: — Я не уверен. Наверное, мое искреннее желание найти вас привело меня сюда. Знаете, как волшебный клубок. Я долго бродил по лесу, пока не наткнулся на это странное место.

Я была уверена: он врет. И тяжелый взгляд Ноа говорил мне, что он тоже это прекрасно заметил. Но ни он, ни я не решили ловить его с поличным и тыкать лицом в собственное вранье. Нам же было гораздо выгоднее держать его под наблюдением: с мнимым доверием и пониженной вероятностью получить нож в спину на эту же ночь.

— Хорошо. Но нам все-таки стоит надеяться, что больше никто не будет так удачно собирать грибы именно здесь, – Ноа усмехнулся, складывая руки на груди. — Скажи, а ты знаешь, что такое «Муска Бореалис»?

Лебедь задумался, стал постукивать длинными пальцами по подбородку и стал похож на школьника, всерьез взявшегося за заковыристую логическую задачку.

— Кажется, это легендарный город. Он был создан магнатом Виктором Соллусом как остров вседозволенности и свободы для семьи Акаши. В те времена семья А вела довольно аскетичный, военный образ жизни, и многие члены семьи были этим ужасно недовольны. Виктор Соллус воспользовался этим и создал место, где было доступно все. Конечно, я полностью одобряю политику Дов Ахернар Акаши. В те военные времена это было единственное верное решение. Именно дисциплина и военная диктатура Дов Ахернар Акаши позволила во время Сингулярности снизить потери до минимума. Я понимаю, что, наверное, мои слова снова делают меня перебежчика или шпиона, но я не могу им не восхищаться.

— Что еще ты знаешь о Муска Бореалис? – продолжил допрос Ноа, полностью проигнорировав оду. — Что-то конкретное.

— Что-то конкретное? – Лебедь задумался и продолжил гораздо медленнее, как будто жуя каждое из слов. — Насколько мне известно... Именно в этом городе были созданы первые «Дома уважения» – публичные дома с индивидуальными запросами, созданные исключительно для семьи Акаши и еще нескольких известных магнатов в регионе. Символами города стали два огромных дворца – Гранд А и Гранд АС, там процветал игорный бизнес самых разных форм. А, ну и, конечно, Виктор Соллус – если я не ошибаюсь, Соллус несколько веков назад была очень успешной семьей, которая монополизировала переработку и транспортировку зерна по всей Империи. Их инновационные логистические проекты сделали сотрудничество с ними не просто выгоднее, но и обязательным для поставщиков. Личное хозяйство стало убыточным для всех главных регионов Империи, и даже низкие таможенные пошлины не могли его возродить. Монополия Соллус, кажется, не душила личные хозяйства огромными процентами, она активно сотрудничала со всеми, но и не давала обрести суверенитета.

— А что с ними произошло?

— Ох... – Лебедь начал хаотично перебирать всякие мысли в голове. — Я на самом деле не уверен... Наверное, Муска Бореалис потерял финансирование, ну, из-за Сингулярности и того, что Акаши тогда были объявлены вне закона. Вероятно, тогда и развалилась зерновая империя Соллус... Ах, да! Кажется, у Соллус и Данкур произошел какой-то конфликт. Они ведь раньше очень крепко дружили. Но что-то произошло, и они разошлись. Данкур, конечно, очень индивидуалистическая семья, и они вряд ли имели хоть какое-то отношение к падению Соллус... Но, наверное, они отказались даже поучаствовать, чтобы сохранить им жизнь. Соллус растерял своих двух главных спонсоров и угас. А за ними и Муска Бореалис. А почему вы спрашиваете, адоним Ноа?

Ноа не ответил и только отвел взгляд в сторону. Лебедь побледнел и пробормотал тихим, изумленным голосом:

— Вы хотите сказать... что это место – Муска Бореалис?! Тот самый исчезнувший легендарный город?!

— Да. Это именно он. Только...

Не спускаясь до простых слов, Ноа подошел к невидимому барьеру и дотронулся до него – точно так же, как в прошлые разы, по нему пробежали блинчики, как от камня по воде. Я пригляделась к надписи: число «Виновных» изменилось, их теперь было шесть.

— Мы заперты...? – переспросил Лебедь. На его лице появилось пятно страха, но он не дал ему овладеть собой и только спокойно, даже смиренно кивнул. — Я понял. Не знал, что Муска Бореалис стал тюрьмой.

— Ты звучишь как-то слишком сдержанно для того, кого заперли в захолустном городе, – едко, но холодно отозвалась я.

— Сдержанно? Наверное, – покладисто согласился Лебедь и легонько улыбнулся. — Неважно, где я оказался... Я уверен, что адоним Ноа сможет со всем разобраться. И я буду стараться изо всех сил ради всех нас! Конечно, только если у меня получится предложить что-то дельное.

Я вздохнула. Вряд ли получится получить от него что-то дельное или отличающееся от этих отшлифованных фраз. Раздражение продолжало навариваться у меня в груди – именно из-за совершенно незнакомого мне темперамента, а также неподкупной, уязвимой откровенности. Никакая косточка в моем теле не откликалась, никакой звоночек не звенел, никакой фальшью не смазывалась кожа. Все, что говорил Лебедь, было правдой. И именно этот диссонанс вызывал фрустрацию. Мне искренне хотелось вывести его на чистую воду, хотя он и так плавал в водах Байкала.

— Извините... – из тяжелых мыслей меня снова вывел голос Лебедя. Он неловко переминался с ноги на ногу, и его лицо снова было красным. — Мне очень стыдно спрашивать. Но... где здесь можно пообедать? Или поужинать. Я не уверен, сколько сейчас времени.

Мы с Ноа переглянулись.

Пока мы шли на постоялый двор, Лебедь не переставал легонько, совершенно безобидно улыбаться. Он вежливо, почти с глубоким поклоном, здоровался с каждым жителем, даже если ему не отвечали взаимностью, и, когда злобная держательница постоялого двора недовольно зыркнула на нас и снова захотела запросить несправедливо высокую оплату своего труда, так же обезоруживающе улыбнулся. Он сделал простой, но понятный заказ: «Принесите все, что у вас есть». Женщина неодобрительно и очень растерянно пробормотала сумму (она получилась космической), но все равно на деревянных ногах побрела выполнять заказ – с такими же широкими, как блюдца, глазами. Потому что Лебедь без всяких возражений за наценку, сравнимую с аэропортовской, только вежливо попросил Ноа взять из его кошелька столько денег, сколько потребуется. А изобилие монет и толстенные пачки купюр самой высокой ценности заставили даже меня замолчать и захотеть принести Лебедю что-то перекусить.

— Большое вам спасибо, Дэдэй! – улыбнулся Лебедь, когда его усадили за принесённый стол. И, хотя голод в его глазах и поджатых губах можно было зарисовывать, он не начинал есть. Как очень хорошо дрессированная собака, которая ждала разрешения.

Я поняла, что к чему, и сказала, что не голодна, так что он может начинать.

Господи… Он был таким джентльменом, что не начинал есть, пока я не возьмусь за вилку.

Но и обвинить в транжирстве Лебедя тоже было нельзя – он уплел все горы еды за парочку минут, и только довольно выдохнул напоследок, прежде чем спросить:

— А второе и десерт когда подадите?

Спустя несколько повторенных заказов аппетит Лебедя был удовлетворен, и он, сыто улыбаясь, ушел спать в одну из гостевых комнат. У меня же никакого сна не было, как будто вместе с тарелками еды его высосал Лебедь, поэтому я вышла на улицу подышать воздухом. Там же я нашла Ноа. Он стоял, прислонившись спиной к фасаду здания, и о чем-то сосредоточенно думал.

— И... какое твое мнение? – спросила я почти легкомысленно. Не хотелось сейчас ломать голову, поэтому я просто сложила руки на груди. Ноа качнул плечом.

— По крайней мере, мы узнали, что в Семьях Империи не все так просто.

— У них там свои игры. В которые нас, определенно, затянет, – я усмехнулась и увидела, как на лице Ноа тоже появляется полуулыбка. — Кстати, а что такое Сингулярность? Уже не первый раз слышу.

Ноа ответил не сразу. Он еще долго, но как будто бездумно смотрел на фальшивый лес вдалеке: тот самый, в который мы не могли попасть, как бы ни старались.

— Сингулярность – это общее название военных конфликтов, которые случились почти два века назад. Они относятся к тому времени, когда... Кхем. По определенным причинам Ноа Ахернар Акаши, о котором говорил и этот парень, и те ребята из Нельки, попытался устроить революцию. Он начал сражаться против Империи практически в одиночку.

— И... его одной силы было достаточно, чтобы это считали легендарной войной?

— Да. Ноа Ахернар Акаши был необычайно сильным человеком. Целые армии не могли справиться с ним, – кивнул Ноа, и его голос был совершенно бесстрастным. — Но это не все. Когда Ноа Ахернар Акаши начал революцию, начали высвобождаться огромные магические силы, и на фоне этих сражений по всей Империи начали возникать куда более опасные очаги. Это и последователи, ноасисты, но еще и Оэвы – гораздо более сильные и кровожадные, чем даже та из Нельки или в лесу.

Поток тягучих мыслей медленно тянулся в голове, и крохотное, как червячок, сомнение посетило меня:

— Тогда... почему Акаши так нейтрально относятся к «твоему» появлению? Они же были главным фронтом во время Сингулярности, разве нет?

— Не знаю, – Ноа прикрыл глаза. — Но мы «не нарушили законов Акаши», это факт. И на данный момент мы должны воспользоваться этой подвернувшейся возможностью.

— Хорошо, – я кивнула, чувствуя, что довериться Ноа просто необходимо. В голове все еще варилось много разных мыслей, но они почему-то не казались какими-то революционными или исторически ценными – пока рядом был Ноа с его спокойным, уверенным тоном, волноваться мне было не о чем. — Ты заметил сегодня что-нибудь странное с барьером? Ну, за исключением своего поклонника-перебежчика.

— Да, – отозвался Ноа прохладно и сыро, как будто снова погрузился в пучину мыслей. — Точнее, это не с барьером связано. Скажем так... Я решил провести небольшой эксперимент. Я хотел узнать, что происходит с теми людьми, которые умирают в Муска Бореалис. Я зашел в дом убитого жителя и заметил, что на кровати, которая, предполагается, принадлежит ему, «крадется пространство». То есть... такое ощущение, как будто на пустой кровати кто-то лежит.

— Хочешь сказать, что Муска Бореалис «заранее готовит место» для умершего NPC?

— Что-то в этом роде.

Я не знала, пригодится ли нам эта информация, потому что она не звучала как случайная угроза вроде заряженного на стене пистолета. Муска Бореалис, пусть и был маленьким, но был городом, а значит, его пространство распространялось как глубоко в землю, так и высоко в небо. Волноваться о том, что нас «раскулачат» как-то не приходилось.

Вдруг Ноа повернулся ко мне, и добрая, слегка нахальная улыбка появилась на его лице:

— А с тобой-то что? Где палец посеяла?

— Ах, это? – я усмехнулась и подняла руку, на которой уже успела запечься рана, а новый палец вырасти – нет. — Да так. Тренировки оказались... травмоопаснее, чем я полагала.

— Тренировки? – Ноа поднял бровь, а потом театрально всплеснул руками. — Кажется, один я тут прохлаждаюсь. Начинаю чувствовать себя каким-то неуспевающим. Ты мне даришь «FOMO», Лотти.

— Да ну, – я боднула его в плечо головой. — Что-то я не заприметила за собой вылавливания всяких опасных людей, которые клянутся, что выбирают нашу сторону. Знаешь, это как-то позначительнее отрубленного пальца.

Ноа захихикал, и я вместе с ним. Было как-то совершенно легко на душе, когда ты вот так можешь спокойно хохотать во весь голос, не волнуясь спугнуть соседскую кошку, которая позовет на помощь соседскую бабку, которая в свою очередь позвонит в полицию.

— Ну, а если серьезно, что с пальцем? Лотти, ты мне целой нужна. С двумя ногами и двадцатью пальцами. Желательно, не на каждой руке, конечно.

— Да не парься, – Я махнула рукой, только-только понимая, как выгляжу со стороны. И выплюнутое после оправдание звучало поспешно и абсурдно. — Я хочу научиться залечивать раны и восстанавливать конечности с помощью Тоэвы.

Взгляд, которым меня смерил Ноа, был худшей оценкой в истории Олимпийских игр. И нее было так важно разочарование семьи, Родины и классной руководительницы, нет, это было личное унижение – понимание, что даже для Ноа мои слова звучат как бред сумасшедшего. Было страшно, что я пала так низко.

— Да в плане! Аргх! Я просто узнала, что кровь – это главный источник Тоэвы, куда сильнее, чем негативные эмоции. Если приноровиться, ей можно научиться управлять.

Мне показалось, что я нажала на какую-то кнопку или потянула за тяжеленный аварийный рычаг, когда взмахнула рукой. На кончиках пальцах заискрились фиолетовые огоньки. Секунда. Мигнула огромная темно-фиолетовая вспышка, которая накрыла мой кулак так, как будто я несла огонь людям, и тут же погасла.

Но сомневаться в том, что вспышка была, мне не позволил Ноа. Он смотрел на мою руку широко распахнутыми глазами, и его губы что-то беззвучно шептали.

Ноа дернулся, когда тело вынудило его моргнуть, и случайно прикусил язык. Всяческие выводы тут же были забыты в ругательствах, которые я спокойно различала и без умения читать по губам.

— Ну, и что делать будешь? Дальше рубить пальцы?

— Ха-ха, – Я закатила глаза и снова боднула его в плечо. — Продолжу тренироваться, раз время есть. А ты? С ним будешь? Ты хоть ему сказал, что он завтра не встретит новый день?

— Сказал. И отреагировал он... Ну, скажем так, не очень адекватно, но зато не проблемно. И да, буду с ним время убивать. Надо побольше информации про мир собрать, про ноасизм да и про Семью А. Да и раз он Восьмой Серафим... Буду выдаивать его, пока молоко не закончится.

— Бедная птичка, – я театрально схватилась за сердце. — Его сердечко будет разбито, когда он узнает, что ты пользуешься им, как дешевая тарелочница.

— В тебе столько же театрального мастерства, как и грации.

— Да-да. Прости. Не отнимаю твой хлеб, – оскал сам собой появился на лице, когда Ноа показал мне язык.

И, наверное, за последнее время в Муска Бореалис эта ночь была самой живой. На мгновение мне почудилось, что и звезды смеются вместе с нами.

***

В совершенно далеком месте, на границе мира или даже дальше, находился красивый дворец. Внутри дворца тысячи величественных комнат, там же – десятки ванных комнат. В одной из таких – огромных, белокаменных, с тихими золотыми рисунками и большим количеством зеленых многолетних растений – уже была готова ванна с прозрачной, как слезы младенца, водой.

— Ах, благодать, – нежный голос довольно вздохнул, и высокий мужчина опустился под воду, не пустив ни единой волны.

Он был абсолютно гол, но длинные белые волосы прикрывали все интимные места, хотя вокруг не было ни единой живой души, которую могла бы возмутить его нагота. Только его правая рука, от кончиков пальцев до рукава, была завязана плотной дорогой тканью. Мужчина не опускал правой руки в воду, аккуратно держа ее на кварцевом борту.

— Патриарх Акаши, по нашим данным по оценке общественного мнения, люди преимущественно абсолютно не обеспокоены ситуацией в Нельки и приказом Саваофа Миралей. Ваше решение о том, чтобы настоять на обезличенном озвучивании приказа заимело успех – он был проглочен в огромном потоке информации практически всей общественностью. Только самые истеричные начали устраивать панику – но и они замолчали спустя неделю. Так держать.

В том же помещении, неподалеку от огромной ванны, стоял другой человек. Высокий худощавый мужчина с собранными в высокий хвост черными волосами. Он безэмоционально смотрел перед собой, сложив руки за спиной, и даже финальные слова получились с паузой, как будто он сомневался, какую интонацию для них выбрать.

— Благодарю, Дмитрий, – кивнул отмокающий в ванне мужчина. Его глаза были все так же закрыты, а широкая грудная клетка медленно и глубоко раскрывалась. — Как себя ведет Ареопагит? И те, что находятся во дворце, и те, что отсутствуют?

— Их негодование не выходит за рамки описанной вами нормы. Психоза нет, и с каждым днем все сильнее виден выбранный им курс на «смирение». Все большее и большее количество заседающих выбирает нейтральную позицию, говорят об этом меньше: бытовые беседы тоже меняются, наша тема поднимается реже. На данный момент нет ни единого эвпатрида, который мог бы изменить текущий порядок вещей. Есть парочка крикливых лиц, но их речи очень сумбурны и ни к чему не ведут.

— Ясно. Благодарю, – не меняя позы, как будто это он – изваянная лучшими скульптурами статуя победителя Олимпийских игр, – кивнул мужчина. Его голос лился как спокойная река. Но на мгновение эта река решила показать, что о ее мощи забывать нельзя; на лице мужчины проступила тоненькая ухмылка. — Я и не сомневался в этом. Все-таки они умеют только говорить, а говорить – не моя специальность.

Какое-то время чистая, полная свежего горного воздуха ванная комната была окутана уютной тишиной. Пока высокий мужчина, стоящий в углу как тень, не спросил:

— Вы уверены, что давать приказ Восьмому Серафиму было правильной идеей? Он ведь ноасист. Он определенно предаст вас.

— Не волнуйся, – голос отдыхающего мужчины остался таким же спокойным и нежным. Он убаюкивал и просил никогда вовсе не стараться о чем-то думать – все самые главные вещи были продуманы этим человеком; и оставалась только безоблачная, безопасная определенность. — У меня все под контролем.

Эти простые слова не унаследовали надменности, которая часто идет за ними. Они были такими же безмятежными, как чистый прохладный ветер.

Но вдруг (это слово было неправильным, ведь ничего в жизни этого человека не происходило «вдруг») мужчина поднялся из ванной. Он выглядел, как выросший из-под воды вулкан, по которому вниз бежали волны чистоты. Вода переплеталась с волосами, делая их тяжелее и темнее, но это никак не сделало облик человека менее прозрачным. Наконец-то его пышные белые ресницы колыхнулись, и два красивых, прозрачных, как два драгоценных камня, зеленых глаза блеснули на дневном свете. Мужчина распрямил спину и снова нежно, успокаивающе улыбнулся тонкими розовыми губами.

— Дмитрий, пожалуйста, не забывай, что каждый Серафим транслирует мою волю. Желает ли он того или нет, знает ли он об этом или нет. Да и... ты можешь сейчас этого не понимать, но Восьмой Серафим – это единственный правильный вариант. Ты увидишь это совсем скоро. Пожалуйста, запасись терпением. У нас еще много времени впереди.

Глава 8

Пополнение в нашем коллективе не поменяло мизансцены – рыжая девушка все еще спала на Ноа, но, впрочем, и улетала из комнаты очень быстро. Разве что хозяйка постоялой комнаты больше не раскладывала пасьянсы, а сонно потирала глаза и материла весь белый свет, пока накрывала на стол. Ноа едко пояснил мне, что женщина теперь спала в доме у своего «гражданского мужа», отдав Лебедю свою комнату.

— Доброе утро, гвирти Арада! Адоним Ноа, – позвал нас Лебедь, заходя на постоялый двор. Он выглядел бодрым и немного вспотевшим. — Давно я не бегал по таким тяжелым дорогам. Но это только плюс! Лучшая нагрузка – та, которую не ожидаешь.

Я увидела, как Ноа недовольно бормочет что-то под нос. Его раздражали поголовные «фитоняшки» в своем окружении.

— Знаете, Муска Бореалис – такой странный город. Я заметил, что один из жителей не может прибить доску к забору. Так я попросился помочь. Я обещал сделать все быстро и качественно... Но от меня сбежали. Он даже побросал все вещи, а, когда я перепрыгнул через забор, чтобы их вернуть, зарыдал и начал умолять меня, чтобы я не трогал его жену и детей. Я был так рад за этого мужчину! Все-таки у него есть любимая супруга и семья! Я так и сказал ему... А он пробормотал, что отдаст их мне... Я попытался объясниться, но он не слышал меня и встал на колени. Наверное, я как-то неправильно выражался... Вы не знаете, в Муска Бореалис говорят на каком-то диалекте?

Я не доверяла Лебедю. Опыт с адонимом Релкнисом научил меня тщательно осматривать, с кем садишься обедать. Даже ненавязчивый, вежливый, лучащийся дружелюбием Лебедь мог подложить свинью. Теперь я не доверяла никому, кроме Ноа.

Но я так же и придерживалась советов Ноа: вечные подозрения только измотают нас, и наша работоспособность уничтожится. Пока он ведет себя, как наш союзник, нам и нужно считать его своим союзником.

В этот раз Альби нигде не прятался. Он стоял прямо на просёлочной дороге с топором наперевес и лениво перебрасывал камешек на носке ботинка.

— Гвирти Арада! – пелена скуки исчезла, и Альби засверкал как начищенная монета.

Я усмехнулась и потрепала мальчишку по лохматой голове. Этот беспорядок было уже не остановить, так что я решила его усугубить. Он снова безостановочно говорил обо всем и ни о чем, жестикулировал и дразнил мои нервы топором прямо перед лицом.

— Гвирти Арада... – когда мы уже почти дошли до дуба, Альби резко оборвал свою прошлую мысль и увел взгляд куда-то вдаль. — Скажите... а ваш ворон и правда ручной?

— М? – Я наклонила голову, и Ери тотчас вынырнул из полудремы. Но никуда не сорвался и даже не каркнул – слишком уж сильна была птичья гордыня. — Ери? Да, он ручной. Хотя, думаю, просто умный. Но я не первая его хозяйка. Мне его доверили.

Боль сдавила грудную клетку, и я кое-как сумела ее проглотить.

Но Альби уже переключился на красующегося Ери, ни танк, ни голая Сабрина Карпентер не смогла бы его отвлечь. Кажется, энтузиазм Альби уважил вороненка, и тот даже позволил почесать себя за ушком.

— Этот ворон очарова-а-а-ателен! Я еще никогда не встречал кого-то... кого-то настолько... милого! – нахваленный, как кошка в Египте, Ери смущенно встряхнул перьями и спрятал клюв у меня на шее. — Знаете, а я слышал от такой вещи как «связь душ». Говорят, что человек, у которого очень крепкая связь с каким-то животным, может делиться частью своей магии со своим питомцем. Иногда даже посмертно! Н-но это к вам не относится, конечно.

— Связь душ? – я переспросила и бросила задумчивый взгляд на Ери. — Альби, ты же в курсе, что у меня нет магии?

Мальчик смотрел в сторону и как будто между делом заметил:

— Ну, связь душ касается не только магии... Я слышал, что Тоэва тоже может передаваться. Ну, я, конечно, не могу быть уверен на все сто процентов.

— Альби, – я не смогла сдержать ухмылки, — ты ревнуешь меня к Рео?

Альби вздрогнул и как пойманный за уши кролик посмотрел на меня. Его рот дернулся, как ноги у того же кролика, и только потом пробормотал что-то слабо различимое себе под нос:

— Я... я тоже могу предложить вам много полезного, гвирти Арада. Этот ублюдок Рео зазнался, считает, что лучше меня.

— Альби, – я нахмурилась и осторожно положила руку ему на плечо. Мальчик вздрогнул, но не отстранился, прислушиваясь к моим словам с опущенной, стыдливой головой, — послушай. Я не хочу, чтобы между вами была какая-то конкуренция. Я не выбираю между вами, потому что вы совершенно разные люди. Никто не лучше и не хуже. Да и ты... слишком пытаешься мне угодить, хотя это мне стоит искать повод тебе оплатить той же монетой. Ты сделал и так достаточно для меня, Альби. И даже не это главное. Мне искренне нравится проводить с тобой время, а то, что ты согласился научить меня драться, это просто прияттный бонус.

— Тогда... – Альби говорил тихо, как будто не хотел, чтобы хоть одно насекомое в мире услышало его, – если вы хотите осчастливить меня, обещайте, что выберете меня, а не Рео.

— Альби. Я же тебе только что объяснила. Я не выбираю...

— Обещайте!

— Я... – повелительный тон Альби почти вынудил меня согласиться.

— Обещайте! Гвирти Арада, – голос Альби стал еще холоднее и требовательнее, и на мгновение я его не узнала. Но мальчик вовремя остановился, и знакомая безобидная улыбка появилась на его лице. — Да и какая вам разница? Это же не значит, что вы будете должны оставить Рео... Просто выберете меня первым, если понадобится. Хорошо? Для вас это не принципиально, а для меня важно... И да, гвирти Арада, я вас сильно ревную.

Я вздохнула. Несмотря на то, сколько лет прожил Альби, он все равно себя как избалованный хитрый ребенок.

— Хорошо.

Эти слова не стоили мне и копейки, они ничем не связывали меня. А если я могла сделать ими Альби слегка счастливее, то и отказываться не хотелось.

— Если понадобится, первым я выберу тебя, Альби. Но это не значит, что я брошу Рео.

— Отлично! Большое спасибо, – Улыбка Альби стала шире и ярче, но он тотчас ахнул и схватил меня за руку — Гвирти Арада! Мы совсем с вами заговорились. Давайте, идемте скорее. Тренировка не может ждать.

После моих слов Альби преобразился. Он еще больше болтал, а во время тренировки находил по паре секунд, чтобы толкнуть мотивирующую речь и вставить комментарий – над чем поработать, что следовало бы сделать и как нужно повести себя в следующий раз.

Я заметила, что двигался он без всякого сдерживающего смущения. Альби выкладывался на все сто, а извинения за нанесенные удары становились все короче. Когда же я подняла руку, прося остановиться, он затормозил одними ногами, как танк. Его стоящие торчком от ветра волосы опали, а безумный блеск исчез, как будто я нажала кнопку или выбила пробки.

Тем не менее, и позитивный настрой Альби не был безупречным – я заметила, как скривилось его лицо, когда я планомерно начала восстанавливать раны с помощью Тоэвы. Пока у меня получалось это делать только при полной концентрации.

Остальной день тоже прошел спокойно. Мы встретились с Рео, и он, как всегда подарив мне горсть ласковых комплиментов и пожеланий счастливого будущего, занялся моим обучением. Снова палец упал на землю, и снова я страдала, пытаясь его восстановить. Получилось лучше, чем вчера – крошеный кусочек все-таки появился. Никто бы и не заметил разницы, но для меня это уже было кое-каким успехом.

Так Рео и отпустил меня, называя самым бесполезным учеником в мире. Но даже так я заметила, как он замалчивает что-то: его губы все время были сжаты так, как будто он держал за ними какой-то сильный, очень большой поток мыслей.

***

День для Ноа начался с нарастающего чувства фрустрации. Голова раскалывалась все сильнее, эпизоды становились все продолжительнее, а развязка так и не наступала – боль не исчезала, но понижала уровень. Да и добавилась еще одна «головная боль»: человек с подозрительным анамнезом и сомнительным багажом знаний.

Ноа рвано вздохнул и, перестав гипнотизировать дорогой листок бумаги, убрал его в карман. Все-таки ничто не могло выжечь из его памяти тот опрятный изящный почерк:

«Если вы когда-либо найдете себя в уязвимом положении, вы всегда можете найти помощь и поддержку в Менкалинане, в резиденции [неразборчиво] под покровительством Серафима [неразборчиво]. Вы найдете здесь убежище и место, чтобы заново обрести смысл жизнь и гармонию с самим собой. Это письмо будет сожжено, если Мы [неразборчиво] потеряем доверие к вам».

Это письмо тоже лежало с Ноа, когда он очнулся посреди леса – вместе с деньгами и подсказкой, где искать Лотту. И до сегодняшнего дня письмо не сгорело – значит, «Они» не потеряли доверия к Ноа.

— Адоним Ноа! Вы меня искали? Прошу прощения, я, кажется, потерял счет времени, – Лебедь выглянул из одного из соседских зданий. Он снова, видимо, попытался наняться разнорабочим к кому-то на участок.

— Пойдем со мной, – скорее приказал, чем предложил Ноа. — Есть дело.

— Конечно, адоним Ноа. Как пожелаете, – улыбнулся Лебедь, готовый, кажется, на все что угодно.

Ноа молчал, пока они шли к барьеру на границе Муска Бореалис, а Лебедя это нисколько не смущало. Он, как музыкант, соблюдал темп Ноа, идя за позади него в паре шагов. С его лица не сползала мягкая улыбка: без преувеличенного удовольствия, но с солнечным блеском, как будто ему и правда было достаточно просто быть рядом с Ноа.

Когда они остановились перед невидимым барьером, Ноа замешкался. Что-то не давало ему сплюнуть с языка знакомый приказ. Совесть, может быть. Истеричная бывшая, которую Ноа давно выставил вон.

— Ударь барьер со всей силы.

Лебедь вздрогнул, но не переспросил или поспорил. Легкое удивление потухло в послушании: мышцы на сильном теле напряглись, фиолетовые вены проступили как реки на картах местности, а ноги уперлись в землю с такой силой, что появились вмятины.

Короткий выдох. Рывок. Визг воздуха. Глухой удар ноги об абсолютно твердую поверхность.

Лебедя отбросило рикошетом назад, но он вовремя сделал в воздухе кувырок и приземлился на ноги. На лице парня мелькнуло удивление, и новый удар не заставил себя долго ждать: твердый, выглядящий крепче кирпича кулак врезался в барьер, и огромные волны разлетелись во все стороны. На месте удара не появилось ни вмятины, ни скола.

— Странно... – удивление в голосе Лебедя не успело вырасти в раздражение, когда он снова замахнулся. Его вены натянулись так сильно, что грозились лопнуть.

— Достаточно, – холодно оборвал Ноа. Он больше не смотрел на Лебедя, но куда-то в сторону, о чем-то сосредоточенно думая. — А теперь... Нет. Неважно.

— Адоним Ноа? – Лебедь тотчас отпрянул от барьера и обеспокоенно посмотрел на собеседника. — Я сделал что-то не так?

— Нет-нет, все в порядке, – Ноа покачал головой, и в этом жесте было столько незнакомой для него неуклюжести – невозможности сказать все, как есть – что он сам поморщился. — Я хотел попросить тебя использовать здесь как можно меньше магии. Она очень активно вытягивается. И я без понятия, почему и копится ли где-то.

— Магия вытягивается, говорите, – Лебедь опустил задумчивый взгляд на землю. — Ах! Да. Я чувствую. Я не придал этому значения, но раз вы так говорите, то я, конечно же, не буду ее использовать. Я так рад, что вы волнуетесь за меня. Вы именно такой, как и говорил Патриарх Акаши.

— Такой, как и говорил Патриарх Акаши?

— Ох! Вам, наверное, неприятно про него слышать.

— Все нормально. Я не имею ничего против семьи А, – Ноа покачал головой и сухо, слегка неуклюже пояснил: — Иначе бы я и не пытался добраться в Менкалинан.

— Ого... Не ожидал. В хорошем смысле! Я приятно удивлен, что вы хорошо относитесь к семье А и Патриарху Акаши. Все-таки для меня он очень важен.

Последние слова Лебедь пробормотал себе под нос. Несмотря на готовность взяться за любую работу, он еще не «оседлал волны разговорчивости»: в нем преобладала робость великана в стране лилипутов, он то и дело сжимался, свешивал плеч и опускал голову, как будто заранее капитулируя.

В этот раз Лебедь ни к кому не лез, но так же послушно шел следом. Его шаги даже соблюдали темп Ноа, и какой-нибудь слепой старик точно не понял бы, что протаптывали дорогу именно два человека.

Прогулка все-таки благотворно повлияла на Лебедя. Спина выпрямилась, уши вернули здоровый цвет, а взгляд то и дело оставлял на спине Ноа мазки. Он сам предчувствовал какой-то разговор.

— Знаешь, Лебедь... Я не очень хорошо знаком со всякими там «нюансами дворцовой жизни», – небрежно начал Ноа. — Ты гораздо больше погружен во все это. Можешь рассказать?

— Конечно, адоним Ноа. Что вы хотите узнать?

— Ну... например, про отношения в семье А. Я, может быть, и Акаши, но был оторван от семьи с самого детства. Почему семья А примет меня без всяких проблем? Для них я закона не нарушал, хотя для Саваофа Миралей – государственный изменник.

— М-м-м-м... отношения в семье А... – Лебедь задумался и стал перебирать губами незнакомые слова. — Ну, семья А – это очень специфичная группа людей. Так можно сказать о каждой семье АД3, но А очень отличаются от двух остальных. Потому что... Акаши не участвуют в политической жизни Империи. Они все время живут в Менкалинане, многие даже не знают имени Императора. Тем более, вряд ли слышали о вас и том, что произошло в Нельки.

— Но ведь Патриарх Акаши занимает не последнюю роль в Империи. Да и семь Серафимов состоят только из Акаши.

— Именно. Это... и есть главное противоречие, – Лебедь неловко улыбнулся. — Менкалинан занимает огромную территорию, почти как «страна», как, знаете, называют эти образования за Чертой. Менкалинан разделен на три зоны: ту, где прячутся беглые преступники, ту, где живут почти все Акаши, и ту, которая находится под контролем Серафимов. Последняя зона разделена на крупные города, в которых находятся дворцы каждого из семи Серафимов. Они практически не покидают своих территорий, кроме Четвертого и Второго. Они вместе с Патриархом Акаши большую часть времени проводят в Хадаре, заседают в Ареопагите или консультируют Саваофа Эйрене Миралей. Именно Патриарх Акаши, Четвертый и Второй Серафимы образуют ядро политической силы Акаши. Грубо говоря, только они знают и искренне заинтересованы в том, что происходит в Империи. Они знают о вашем появлении и приказе о вашем уничтожении. Но никто из них не высказался так, чтобы подвергнуть вашу жизнь опасности. То есть, для того, чтобы спокойно попасть в Менкалинан, вам стоит быть в хороших отношениях или просто не переходить дорогу Второму и Четвертому Серафиму.

— Понял, – кивнул Ноа, и какое-то время они шли молча. Это не была тяжелая тишина, но небольшая передышка, тайм-аут, чтобы все обдумать. — Лебедь...

— Да, адоним Ноа?

— Спасибо, – сказал Ноа спустя короткую паузу, и это слово, простое по звучанию и написанию, но такое сложное по произношению, еще долго отскакивало о барьер Муска Бореалис. Какое-то тончайшее, невесомое тепло было в этих семи буквах. — Ты... уже очень много сделал для меня. Даже отвечаешь на такие глупые вопросы. Я вижу, что Патриарх Акаши дал тебе очень хорошее воспитание. Ему стоит гордиться тобой.

— Н-ну что вы, адоним Ноа! – Лебедь вспыхнул, забормотал несуразицу, как будто разучился говорить, и завертел руками. — Я-я сделал минимум! И ваши вопросы совсем не глупые! Очень умные! И... Патриарх Акаши, конечно же, не мог вложить мне в голову что-то плохое. Он прекрасный, добрейший человек.

— Ты сказал, что он очень важен для тебя, – Ноа повернулся к нему всем корпусом и остановился. По инерции остановился и Лебедь. — Знаешь, я бы очень хотел пожать ему руку. Расскажи о нем поподробнее. И что он сделал для тебя, если тебя не смутит.

— Патриарх Акаши? – Лебедь замялся. Сомнение и интимность тайны блестели на его слегка вспотевшем, порозовевшем лице. Тем не менее, Лебедь начал говорить – тихо, медленно, тщательно выбирая каждое слово, как будто ощупывает. — Патриарх Акаши – это тот человек, который подарил мне ту жизнь, которая у меня есть сейчас.

— Жизнь, которая у тебя сейчас есть?

— Патриарх Акаши... очень приятный, самый добрый человек на моей памяти. У меня, адоним Ноа, нет семьи. Точнее, я совсем ее не помню. Первое воспоминание в моей жизни – это я, проснувшийся посреди разрушенной деревни. Там не было практически ничего. Только кое-где лежали доски и железные штыри, а вся земля была покрыта глубокими кратерами. На самом деле... Муска Бореалис очень сильно напоминает мне именно ту деревню, – Лебедь сделал паузу, и на его губах растекся сгусток горечи, про которую ему было сложно говорить. — Именно Патриарх Акаши нашел меня, когда я бродил по лесу в поисках еды. Он не испугался моего обезображенного, нищего вида и только спросил, что бы я хотел поесть. Я... я помню, что был так голоден, что не чувствовал абсолютно ничего другого. И Патриарх Акаши, не спрашивая ни моего имени, ни откуда я, дал мне столько еды, сколько я захотел. Мне было так стыдно просить добавки, хотя я хотел есть и после первой, и после второй порции... Мне было жуть как стыдно, потому что ни Патриарх Акаши, ни его компаньон почти ничего и не съели. Они не были против, но я понимал, что просто обираю добрых людей. Все-таки все люди, с которыми я пересекался до Патриарха Акаши, давали мне не больше куска хлеба или не самого свежего мяса. Со мной делились только тем, что было не жалко, и я понимаю, что это совершенно нормально... Я ведь совсем ничего не мог дать взамен. И я всегда был благодарен за каждую кроху сочувствия, которую мне давали: но мой желудок не мог чувствовать то же самое. Я-я искренне сожалею, что где-то на подкорке сознания злился на тех, кто не мог дать мне больше... Мне ужасно стыдно... А потому, когда мне разрешили есть столько, сколько захочется, мне стало боязно. В те секунды я думал, что меня убьют, а эта еда – мой последний ужин. Но... но меня не убили, меня даже не прогнали! Не сказали идти на все четыре стороны или пообещали молиться Адонаю за мое спасение... Патриарх Акаши только присел на корточки и спросил:

«Не нужно ли тебе что-то еще? Куртку или сапоги? На улице все-таки не очень тепло».

И он совершенно беззлобно засмеялся, когда я тихо поинтересовался:

«А их можно будет съесть?»

Я понимаю, какая это была глупость. Но Патриарх Акаши отреагировал так спокойно, что мне хотелось плакать. И Патриарх Акаши дал мне проплакаться, а затем одел в теплую одежду. Он предложил мне поехать с ними в Хадар – я слышал об этом городе только от бродячих торговцев, и мне тотчас стало страшно: несколько таких купцов хотели поймать и продать меня, но мне удавалось сбегать. Наверное, Патриарх Акаши увидел мой страх... А потому, легонько смеясь, без злобы или нетерпения, сказал:

«Прости нас за нашу настойчивость. Все-таки нам обоим очень хочется, чтобы потерянный сын Великого Королевства Астурия заново обрел то, что потерял».

«Королевство... Астурия? Я... я никогда не слышал об этом».

«Конечно, не слышал. Ведь оно было уничтожено, – Патриарх Акаши снова улыбнулся. — Мы счастливы повстречать наследника величайшего королевства. Многие уже потеряли надежду, но, видимо, наши денные и нощные молитвы были услышанны. Вы позволите взять вас с собой, принц?»

В тот момент я не имел ни малейшего понятия, что такое «королевство Астурия», про какого принца он говорит, да и про Хадар знал только то, что там есть много вкусных жареных куриц. Но тогда... Почему-то я поверил Патриарху Акаши. Я поверил его словам. Кажется, я даже ни секунды не сомневался в правдивости его слов.

— И ты... и правда наследник Астурии?

— Н-нет. Конечно, нет, – Лебедь смущенно завертел головой. — Точнее... Я не знаю наверняка. Но, когда я попал в Хадар, почему-то все называли меня принцем и относились как к императорской особе. Это было так неожиданно... Как будто все и правда верили в то, что я принц Королевства Астурия. То есть. У меня не было дворца или свиты, я был совершенно обычным человеком, но люди упорно называли меня принцем. И я поверил в это... Хотя, наверное, внутри себя всегда понимал, что это все – одна большая фикция. Все-таки, когда я искал в Библиотеке Трех информацию об Астурии, я ничего не нашел. Кроме одноименного королевства за Чертой.

— Патриарх Акаши действительно сделал для тебя многое. Это... все?

— Ах! Нет. Конечно, нет, адоним Ноа. То есть… Благодаря Патриарху Акаши я перестал быть бродяжкой, но еще и стал Восьмым Серафимом. Он разглядел во мне потенциал и попросил меня о помощи. Абсолютно символичной, по сравнению с тем, как много Патриарх Акаши для меня сделал.

— А какие ты выполняешь задачи как Восьмой Серафим? – твердо продолжил расспрашивать Ноа. Его взгляд был пронзительным, внимательным, без пятен смущения или нежности, которые был выпарены как алкоголь при 78 градусах.

— Да разные задачи... Не очень сложные.

— Какие? Чем ты занимаешься?

— Да разным... Там не такие уж сложные или интересные задачки, адоним Ноа.

— А мне очень интересно, – настоял Ноа. — Я хочу узнать о тебе побольше, Лебедь.

— Ах? Адоним Ноа, вы хотите узнать меня получше?! – Глаза Лебедя распахнулись, и абсолютное обожание вспыхнуло в них. — Вы такой добрый! Конечно, я все расскажу!

— Итак? – Лицо Ноа слегка разгладилось, сталь вынырнула из-под кожи.

— Знаете... мне очень неловко об этом говорить. Но раз это просьба адонима Ноа, я не могу отказаться, – Лебедь снова напрягся, когда опустил порозовевшую голову и набрал в рот воздуха. — Мой любимый цвет – желтый. Я родился под созвездием Кентавра 10 февраля. Я очень люблю гадать по звездам и на камнях. Любимая игра – «Семь минут в раю».

Ноа замер с глазами по пять копеек, и, только когда даже обрывочные слова тараторящего Лебедя перестали иметь смысл, все-таки прочистил горло и с приправой несвойственной ему нервозности переспросил:

— Так... ты сказал: любимая игра – «Семь минут в раю»? Ты... знаешь, в чем ее смысл?

— Конечно, знаю, адоним Ноа. Собирается группа ребят, случайно выбираются двое, потом решается поза, и тогда двум выбранным участникам нужно неподвижно стоять в этой позе. По правилам достаточно семи минут, но мы с друзьями часто соревнуемся, играем до того, как первый сдастся. Там странные позы часто бывают: полуприсед или стойка «упор лежа», иногда шпагат... В общем, это очень весело!

— Ох... Я-я понял, – Ноа прокашлялся, отводя взгляд в сторону. — П-понятно. Я не знал этой игры. Спасибо за пояснение.

— Адоним Ноа, вы очень многое упускаете! Если хотите, мы можем в нее сыграть. Ну, тогда получится, что нас будет двое, а это не рекомендуется... Но я думаю, можно и в качестве исключения сыграть вдвоем.

— Да, можно будет попробовать. Но не сейчас. Нам нужно еще выбраться отсюда, – задумчиво, снова погрузившись в мысли, пробормотал Ноа. — Я кстати думал, что ты назовешь любимое блюдо.

— Любимое блюдо? У меня нет такого. Как вообще еда может быть «любимой» или «нелюбимой»? Мы ведь едим не ради удовольствия, а ради насыщения.

— Логично, – пробормотал Ноа, как будто у него онемел язык, и он перебирал им, чтобы убедиться в его неисправности. — Еда нам и правда... для выносливости полезна.

— Именно, адоним Ноа! Я очень даже выносливый человек. Однажды меня хватило на всю ночь и еще восемь часов дня.

— Хватило на что? – нервно, с окаменевшим сердцем переспросил Ноа.

— На то, чтобы простоять на одной руке, конечно же! Это одна из главных поз в «Семь минут в Раю»! Ах, простите. Вы же сказали, что не знали правил... А я так сразу на вас набросился, как будто вы знали.

Какое-то время они стояли молча. Ноа о чем-то долго и тщательно размышлял – мысли практически бегали у него под кожей, вынуждая брови то сгибаться, то разгибаться.

— А сам Патриарх Акаши. Что он за человек? Может быть, ты знаешь, что ему нравится? Чем он занимается в свободное время?

— Ох... Что он за человек? – задумчиво повторил Лебедь. Счастье на его лице екнуло, как будто кто-то попытался допрыгнуть до яблока, но только смог коснуться его пальцем и толкнуть. — Прошу прощения, адоним Ноа. Я вряд ли вам помогу с этим... Я не настолько близок к Патриарху Акаши, чтобы знать что-то наверняка.

— Понятно, – голос Ноа был сухим, а взгляд не то чтобы разочарованным, но явно не удовлетворенным. Он отвернулся, снова заглядываясь на лес. — Я пойду. А ты... займи себя чем-нибудь.

— Да! Конечно, адоним Ноа. Хорошего дня. Отдыхайте!

Лебедь выпрямился по стойке смирно и глубоко поклонился, хотя Ноа этого и не заметил.

***

Когда я снова встретилась с Ноа снаружи постоялого двора, он выглядел недовольным. Даже взбешенным. Такой вид появлялся у Ноа, когда какой-то крупный (в реальности или только в глазах Ноа) проект недостаточно плодоносил по его мнению. Ему всегда хотелось, чтобы даже самая захудалая тыква превратилась в карету, и дотошно привинчивал к ней колеса, кормил пестицидами и проводил мотивирующие треннинги.

— Что случилось, моя раздраконенная прелесть?

В этот раз ответной колкости я не получила. Ноа только раздраженно смерил меня взглядом, что-то пробормотал и тряхнул плечом.

— Да весь день пытался из него полезную информацию выскрести. Но получил только дешевые флешбеки... А я там тако-о-о-ое тарантиновское кино разыгрывал! Только пяточки не лизал, а так, как будто в лучших традициях все делал.

— Ну, это ты зря. Пяточки можно было и полизать. У нас как раз давно с тобой фансервиса не было.

— А я и без фансервиса отлично продаюсь, – Ноа закатил глаза и, вдруг надувшись, повалился на меня. — Ну, вот серьезно, Лотти! У меня тут, между прочим, профессиональная трагедия произошла, а ты так холодно со мной обходишься!

— Да и что ты тут разнылся, а? Ну, может и правда пацан ничего не знает. Что ты сделаешь с этим? Пожалуешься Богу? Или тому... Как ты его назвал?

— Патриарх Акаши, – подсказал Ноа, и новый отпечаток обиды появился на его лице. — Ты опять меня не слушаешь! Вообще-то, это очень важная личность. Возможно, даже самая важная в этом мире.

— Да-да, я поняла. Но лизать пятки ему не буду.

Мы с Ноа действительно сильно отличались в наших подходах к оценке жизни. Он всегда жил чем-то долгоиграющим, строил планы наперед, не зацикливаясь на настоящих проблемах, которые «казались ему слишком простыми, чтобы обращать на них внимание». Он изучил логарифмы гораздо раньше кубических уравнений, после первой недели химии сразу же открыл учебник по органической химии, а «Фауста» Гетте, которого ни разу до этого не брал в руки, начал читать на немецком языке в оригинале. Постепенности в погружении у Ноа никогда не было; и даже с его гениальными мозгами это приносило проблемы. Ноа мог интуитивно понимать вещи, но на конкретных примерах, которые и соответствовали стандартной школьной программе, просто терялся или пытался изобрести велосипед на двигателе атомного реактора.

Я же предпочитала работать так, как это диктовалось поколением – конечно, не без хитростей, но, по крайней мере, без революционных подходов. Текущая проблема была для меня текущим собеседником, с которым я и разговаривала: а не с его родственниками, ищущими мести за пропавшего без вести домочадца. Поэтому и сейчас для меня было важно как-то выбраться из Муска Бореалис, а не заочно знакомиться с человеком, которого я, может быть, никогда и не встречу.

— Да иди ты, – Ноа закатил глаза, но все-таки посмотрел на меня свежим взглядом. — Сама-то что делаешь? Твои близнецы-то эти... Что с ними? Я их так и не видел ни разу. Вот если это у тебя голова барахлить начинает, а ты просто в кустах валяешься целыми днями... Я не прощу, что ты не позвала меня с собой.

— Правда? Ты ни разу с ними не сталкивался? – я наклонила набок голову. — Хотя... Хм… Там интересная ситуация. Они близнецы, но заперты в одном теле. Один утром бодрствует, другой вечером.

— Серьезно? Лотти, теперь я точно уверен, что у тебя белая горячка... Я начинаю сомневаться, что Муска Бореалис снисходительно относится к тому, как ты питаешься. Да и помнится мне, кто-то говорил, что это я первым сойду с ума.

— Да иди ты, – закатила глаза я, и чувство дежа вю ущипнуло меня за локоть. — Я серьезно говорю. Эти близнецы заперты в одном теле. И они друг друга ненавидят.

— Предсказуемо, – Ноа равнодушно качнул плечом. — Я бы тоже ненавидел своего близнеца, если бы он мешал мне др...

Рот Ноа, который на почве неудачного дня, был готов производить только колкости и несмешные шутки, заглох, как только я накрыла его рукой.

— И они ненавидят друг друга, – с нажимом повторила я, стреляя в него взглядом. Я считала долгом продолжить эту фразу без лирических отступлений. — Но зато мне удалось с каждым найти общий язык. Ну, почти. (Ноа не смог бы по достоинству оценить то, что Рео теперь оскорбляет меня на минуту меньше.) И оба учат меня всяким фишкам.

— Рубить пальцы и жить с культями? – Ноа снова подозрительно посмотрел на мою руку. — Ты уж прости, Лотти, но я сейчас включу волнующегося отца. Тебе не нужно водиться с такими мальчиками.

— Не всем дано родиться... или переродиться всесильным. Простым смертным приходится изворачиваться и что-то придумывать.

— Рубить пальцы? Лотти, я начинаю все чаще сомневаться в твоей интеллектуальной... ЭЙ!

Ноа взвизгнул, когда я пнула его в плечо, но устоял на ногах. Он очень звонко, беззлобно, но противно захихикал, и мне пришлось переключиться на партизанскую войну – Ноа тут же повалился на грязный дырявый пол, когда я начала его щекотать.

— Л-Лотта! Лотти, стой! Ха-ха-ха-ха! – он хохотал, пытаясь вывернуться из моих рук, и в какой-то момент ему это получилось. Я не успела сообразить, что вообще-то щекочу его плащ, потому что он ловко выскользнул и повалил на землю уже меня.

Той ночью мы катались по земле и хохотали. Возможно, если бы жители Муска Бореалис умели помнить, они бы еще долго вспоминали ту беззаботную, полную тепла и жизни ночь. Она была такой же, как вчера, но почему-то мне искренне верилось, что округа и небо не такие уж и темные, а притворяющиеся спящими дома нам завидуют.

Глава 9

Каждый новый день в Муска Бореалис ощущался для Ноа все тяжелее.

Это было связано не только со сгущающейся усталостью, но и ухудшающейся способностью сохранять рассудок. Экстремальный дефицит калорий больше не работал – формула дала сбой, и теперь ему, как брошенному на Чернобыльской АЭС стажеру, приходилось на месте разбираться в управлении: какая кнопка продлит его жизнь еще на пару дней, а от какого рычага он взлетит на воздух.

Каждый день Ноа приходил к барьеру и использовал магию – так, чтобы истощить себя, но не потерять сознание. Определить «норму» до сих пор было сложно, ведь Муска Бореалис не давал почувствовать усталости: мышцы тянуло гораздо меньше, молочная кислота почти не застаивалась, а боль от разбитых в хлам костяшек ощущалась как комариный укус.

Но, когда он случайно переступал эту невидимую границу, становилось поздно: сознание выскальзывало как склизкая рыбина.

И эта загадка, запертая в ларчике у Кощея Бессмертного, чей адрес ему никто не сообщил, только усиливала его раздражение. Это не была какая-то интересная головоломка, но тупая баррикадная стена – просто существующая, чтобы доставить проблем.

Но сегодняшнее утро отличалось.

Нет, ему снова пришлось стащить с себя рыжую девушку, отдать хозяйке мешок монет за завтрак Лебедя и обойти широкую лужу около одного из домов. Маршрут был неизменным, как и встречающиеся на пути события. Но вот у барьера, в том самом месте, где Муска Бореалис не давал ни единой душе выбраться наружу, все было по-другому.

Лебедь, тот самый молодой парень, который пришел сюда по свежему следу Ноа, чтобы ему помочь (хотя этот тезис все еще вызывал сомнения), беспощадно избивал неприступный барьер. Он был босым и с голым торсом – рубашка с пиджаком аккуратной стопкой лежали на траве, на них – любимые сапоги, которые он каждый день начищал гуталином. Белые ухоженные ноги то и дело въезжали в грязную землю, грунт забивался между пальцами и под ногти. Но ничто не останавливало движения, напоминавшего бурную реку, – без остановки, без передышки, без шальной мысли.

Воздух свистел, когда парень разгонялся и со всей силой ударял по барьеру. Это был настоящий град, ни секунды паузы или жалости: когда одна нога отскакивала или давила барьер, тотчас летела вторая, и их обеих поддерживали пулеметы-руки. Кулаки за считанные секунды набирали амплитуду и сеяли удары. Раз-раз-раз-раз-раз. Ни секунды было потрачено на «два».

Но в этом безумии не было и капли хаоса – Ноа с замершим сердцем наблюдал, как этот танец смерти проносится перед его глазами. Ни единого лишнего движения, ни капли воздуха, проглоченного зазря, только выверенная система и мастерская работа со своим телом.

— Что ты делаешь? – Ноа пришлось подать голос, потому что ему начало казаться, что Лебедь больше никогда не остановится, если его не окликнуть.

Только тогда Лебедь, сделав еще один кувырок в воздухе и окропив барьер еще одной массированной атакой, приземлился на землю. Он выдохнул, нервно стер с лица пот. И только потом вздрогнул – «Лебедь минутой ранее» без следа исчез в круглых, испуганно распахнутых глазах.

— А-адоним Ноа! Ч-что вы здесь делаете? Точнее... Я ни в коем случае вас не прогоняю! Наоборот, я очень-преочень рад вас видеть. Доброе утро!

— Как долго ты тут уже находишься? Я не видел тебя на завтраке.

— Ох... Да я тут не очень долго, адоним Ноа. Может быть, как первый петух закричал, – Лебедь неловко почесал шею и отвел взгляд в сторону. — Прошу прощения, что не отзавтракал с вами. Я привык встать пораньше... Но я заплатил полную стоимость! Не волнуйтесь, я не пытался вас подставить.

— Угу, понял, – Ноа сдержал намерение закатить глаза – Лебедь, может быть, и не пытался, но хозяйка-то постоялого двора все равно взяла и с него деньги. — Зачем ты избиваешь барьер? Ты нашел какое-то уязвимое место?

Пигментные пятна смущения снова покрыли лицо Лебедя. Прежняя сила и напряжение в мышцах окончательно испарились, и он снова превратился в беззащитного птенца.

— Я... я не нашел никакого уязвимого места, адоним Ноа, – пробормотал он одними губами. — Просто... знаете. Вчера вы сказали мне ударить барьер, и, когда у меня ничего не получилось, выглядели очень недовольным. Я почувствовал, что расстроил вас. Вы не сказали мне этого в лицо, но точно были разочарованы... Вы положились на меня, попросили о помощи, но у меня не получилось дать вам даже ее. Я облажался, хотя клялся быть полезным. И… и… и раз у меня не удалось исполнить даже такую маленькую просьбу, то я не имею права просить вас доверять мне. Я… последнее, чего я хочу, чтобы ваши старания пропали зря. Поэтому я буду стараться каждый день! Пока не разобью этот барьер! Пока не смогу доказать, что достоин вашего доверия!

Искренность в словах Лебедя была боевой, патриотичной, но в его глазах лежало что-то иное – что-то сырое, не имеющее вербальной оболочки. Что-то, что, кажется, было с ним всю его жизнь и никогда не подвергалось сомнению. И эта искренность исходила не от обычного обожания, но какого-то личного принципа, который не давал ему останавливаться. Ноа чувствовал, что его сердце сдавливает горечь.

Не говоря ни слова, Ноа подошел к барьеру. Его глаза испытующе рассматривали невидимую границу перед собой. Он кратко вздохнул, замахнулся и тотчас ударил барьер со всей силы. Несколько кругов зазвенело на поверхности, прежде чем Ноа ударил снова – менее профессионально, эстетично и систематично, чем Лебедь, но даже так тумаки обрушивались на барьер почти без остановки.

И только Лебедь стоял позади. Недоумение мелькнуло на его лице, как листок клена, зацепившийся на ветру, и растворилось в теплой улыбке. Ноа мог только догадываться, стоя спиной к другому парню, что тот ему искреннее благодарен.

Еще некоторое время Муска Бореалис был заполнен сдавленными звуками – борьбой двух людей против неприступной крепости. И, если бы хоть один житель Муска Бореалис обладал «любопытством», он мог бы запросто услышать, как звуки этих глухих тупых ударов превращаются в красивую, гармоничную симфонию.

***

Прошло несколько часов, прежде чем двое изнеможенных тел опустились на землю. Один – от нечеловеческой усталости, другой – скорее всего, из уважения и нежелания выделяться. Ноа еще долго пытался запустить заново легкие, прежде чем по-собачьи выдохнуть и распрямить спину. Его глаза блестели – возможно, от пота (в глазах не было потовых желез, но то, как интенсивно он занимался, переубеждало его), а лицо покрылось красными пятнами. Лебедь выглядел чуть лучше, не красный и почти не потный.

— Скажи... – подал голос Ноа, не поворачиваясь ни лицом, ни корпусом, — тебе не кажется, что мы занимаемся какой-то ерундой? В плане... мы столько времени угробили, а никакого результата: даже вмятинки нет.

Раздражение на лице Ноа вспыхнуло как спичка, и он с заново появившейся силой ударил барьер. Энергии хватило только на этот удар, а потому его рука тут же опала вдоль тела.

— Я не думаю, что это ерунда, адоним Ноа, – тихим, но необычайно убежденным голосом отозвался Лебедь. Рот Ноа приоткрылся под желанием выплюнуть какую-то колкость, но тотчас закрылся, как и потухло раздражение в его глазах, когда он посмотрел на молодого парня у себя под боком. Лебедь выглядел как маленький мальчик у подножия горы – ему явно не получится осилить ее сегодня, но мальчик все равно не сомневается, что окажется на вершине. И эта твердость в серых глазах, как у покрывшегося алмазной пылью после долгой работы бриллианта, заставила сердце Ноа екнуть – и оно екнуло еще раз, когда Лебедь повернулся и посмотрел ему глубоко в глаза. — Может быть, у нас не получилось сегодня. Может быть, не получится и завтра. Может быть, у нас не будет получаться очень долгое время... Недели, месяцы, годы. Но в этом нет ничего страшного. Мы должны продолжать пробовать, пока у нас есть время. Потому что абсолютно каждая мечта может сбыться, пока мы живы. Да и к тому же... Я уверен, что все то, о чем говорит адоним Ноа, обязательно произойдет. У меня нет ни малейшего сомнения.

И та нежная, блестящая улыбка, как мокрые камни на морском дне в солнечный день, подорвала что-то в груди Ноа. Он не мог пошевелиться, как будто его отключили от аппарата жизнеобеспечения, а распахнутые глаза не могли закрыться и оторваться от этого бледного, но счастливого лица напротив. Эта щемящая, безусловная верность пропитала воздух, ведь Лебедь излучал ее, как звезда, которой предстоит еще очень долго гореть. Ноа почувствовал, что не может дышать ничем, кроме этого воздуха.

— Ты... Ты странный, – пробормотал Ноа, спрятав голову в коленях и отвернувшись в сторону. — Ты меня даже не знаешь, а ведешь себя так, как будто я – смысл твоей жизни.

— Так вы и есть смысл моей жизни!

— Не... Не неси чепуху, – Ноа вздрогнул и отвел взгляд в сторону. Он определенно стал похож на надувшегося индюка. — Я ненавижу эти розовые сопли.

— Простите... Я думал, вам понравится. Когда я говорю это девочкам, они всегда сразу добреют.

— Значит, ты это говоришь всем кому не лень?!

— Нет, только симпатичным девочкам.

— Так я не девочка, дурень!

— Конечно, вы не девочка. Но вы очень симпатичный мальчик. Да и как я могу не быть искренним с адонимом Ноа?

Невинная логика Лебедя была непробиваемой. Более того, молодой парень определенно верил в каждое свое слово, и эта сахарная искренность, отсутствие даже намека на страх за свои слова подкашивали ноги. Даже невооруженным взглядом было видно, как перебираются слова во рту Ноа, но тот просто-напросто не может связать их в единое предложение. Что-то, что совершенно для него несвойственно – выпустить из рук бразды, позволить лошади нестись вперед в своем темпе, ведь сил ног ему не хватало. Кошмар, который доставлял ему проблем только в самом детстве.

И они оба сидели молча. Ноа – в тяжелых мыслях, спрятавшись лицом в коленях, как будто отсюда его никогда не достали бы, – а Лебедь – с нежной улыбкой, ни капли не обеспокоенный тишиной.

— Почему... почему для тебя так важен Ноа? – слова получились настолько тихими, как будто их вовсе говорил кто-то другой. Взгляд Ноа тоже отличался: ни капли насмешки или скрытности, наоборот, какая-то смущающая, очень неприятная для него оголенность – а оттого и пятно страха, который растекался внутри.

В этот раз Лебедь не ответил сразу. И Ноа, такой напряженный и уязвимый, мог спокойно почувствовать, как все пространство вокруг замирает: перестает дышать и молодой парень, как будто время пожалело только Ноа. Как будто даже время не захотело давать ему ответы на вопросы. Как будто время попыталось спасти его от чего-то.

Но Ноа не повернулся, продолжая неподвижно сидеть на месте. И в этом была какая-то своя игра: ответят ли ему или нет, доверятся ли ему или нет.

— Адоним Ноа... – голос Лебедя был сухим и низким, и на мгновение Ноа показалось, что слова шепчут ему прямо на ухо, так, чтобы ни единый звук не был унесен к любопытствующим зевакам. — Я уже говорил, что Патриарх Акаши для меня очень ценен... Патриарх Акаши стал для меня отцом, хотя у нас нет никакого кровного родства. И я благодарен ему всем сердцем, даже больше: я готов отдать за него свое сердце, если потребуется. Но... Как это и подобает отцу, он не может спрятать меня от каждой опасности в этом мире и не может понять чего-то сокровенного, интимного лично для меня. Но... Ноа, наш Великий Владыка, сумел. Когда я находился на дне своей жизни, когда мне казалось, что я вот-вот погибну, произошло чудо – и я был спасен. Ни единая молитва, пока я взывал к Адонаю, мне не помогла. Но оберег... Оберег, который я случайно нашел в Библиотеке Трех, пока изучал историю Империи, не позволил мне умереть. Я поговорил об этом с Патриархом Акаши, и он рассказал мне про Ноа, про то, что оберег когда-то принадлежал ему и, вероятно, сохранил его волю и силу. Мне было страшно, ведь раньше о нем я слышал только в лице государственного изменника и страшнейшего, кровожаднейшего монстра, который не знал ни пощады, ни добра. Но... Патриарх Акаши сказал мне:

«Я не хочу выкорчевывать твоей любви и веры, Лебедь. Я не хочу губить росток твоей искренности. Поэтому... верь кому угодно, если твои намерения чисты, какими они были всю твою жизнь».

«Но... не будет ли это ложной верой?»

«Тебе необязательно быть ноасистом в том смысле, как их все видят: готовым убивать за идею фанатиком. Все-таки Ноа давно мертв и у него вряд ли получится воскреснуть. Людям это несвойственно».

«Но... Если все-таки... однажды... мне нужно будет доказать свою веру? Если мне не получится быть "простым верующим в Ноа"?»

«Тогда... – Патриарх Акаши задумался, и абсолютное спокойствие не шелохнулось. — Тебе придется решить, по-настоящему ли ты хочешь «верить». Понять, что Ноа хотел бы видеть от тебя. И хочешь ли ты отплатить тому, вера в кого смогла удержать осколки твоей жизни вместе. И только потом сделать выбор».

«Но я не хочу выбирать...! Я не хочу предавать вас, Патриарх Акаши! Я не хочу предавать Империю!»

«Не волнуйся, дорогой мой Лебедь, – голос Патриарха Акаши был нежен и легок, как колыхающиеся на ветру лепестки. — Предательство – это что-то неожиданное, а оттого такое болезненное. Но если ты дашь мне понять свой выбор, то я приму его, несмотря ни на что».

— Я никогда не говорил Патриарху Акаши, какой выбор сделал. Мы в принципе больше никогда не заводили разговор об этом, а у меня не хватало смелости признаться. Это обещание понять и простить было гораздо более горьким и тяжелым, чем самая кровная обида, которую мог бы мне подарить Патриарх Акаши.

Лебедь снова замолчал, и тишина, в которую погрузилась вся округа, Муска Бореалис и даже сознание Ноа, были переполнены не разделенными эмоциями и не высказанными, очень ценными словами.

— Ты ведь знаешь, что я не настоящий Ноа, верно? – его голос был таким же тихим и мрачным, как будто ему было страшно нарушить этот момент уединения – как будто тогда иллюзия расколется и наружу хлынут страшные кошмары.

Но тогда же Ноа осознал, что было кое-что гораздо страшнее.

Смех. Тихий, чистый, слегка кислый смех сотряс воздух, и все то самообладание, которое Ноа старался собрать по кусочкам, рассыпалось. Со звоном, с треском, с фейерверками.

— Конечно, знаю, адоним Ноа, – Лебедь усмехнулся, и, даже если он не плакал, его глаза блестели. — Вы – не тот Ноа, который когда-то спас мою жизнь и потом помогал мне во всех делах и начинаниях. И я прекрасно понимаю, что для вас кажусь каким-то безумцем... Для вас я не «ноасист», не кто-то с «настоящей верой». Я никогда и не встречался с последователями Ноа, никогда не совершал обрядов или носил атрибутику. Я... я буквально впервые «правильно надел маску» в вашем присутствии, адоним Ноа. И, когда мне было приказано вас убить, в голове у меня практически не было мыслей. Не было размышлений о том, как вас встретить и как выразить свое почтение, как будет правильнее к вам обратиться или доказать свою верность.

— Тогда почему ты выбрал... «мою сторону»? Почему не решил убить меня? – голос Ноа был сух и строг, но вот в глазах что-то треснуло.

— Почему я не убил вас, адоним Ноа? – повторил Лебедь медленно и снисходительно, пока на его губах подрагивала усмешка. — Я не знаю.

— Ты много убивал людей? – спросил Ноа спустя какое-то время. Он больше не смотрел на собеседника, а только разглядывал рваные комки облаков на небе.

— Много, – кивнул Лебедь, и его голос покрылся таким глубоким, пробирающим до самых внутренностей льдом, что Ноа пришлось проглотить желание поежиться. Глаза молодого парня тоже остекленели, а растрепанные волосы потеряли форму. Он стал похож на мертвеца. — Наверное, потому что в вас было много уверенности.

— Уверенности? В чем?

— В какой-то своей цели, – тонкая горько-сладкая улыбка появилась на лице Лебедя, но его глаза все еще были бесполезными стекляшками. — Знаете, я... Часто встречал подобных вам людей. С горящим сердцем, какой-то мечтой за плечами. И такие люди меня всегда восхищали, ведь у меня самого никогда никакой мечты не было. Но... знаете, такие люди, как вы, никогда не жили долго. Чаще всего они загорались как языческий огонь и потухали ярко, с фейерверками магии и льющимся реками вином. И я часто был свидетелем именно этого огня. Мне никогда не удавалось дотронуться до еще теплого, но непременного жаждущего чего-то огня. И в вас... Я увидел именно его. Возможно, еще не знающий о своей скорой смерти, а потому полный борьбы и силы. И мне... мне очень сильно захотелось сопроводить вас. Помочь вам донести этот огонь до финиша, помочь вам достичь вашей цели.

— А если... я тоже сгорю в этом пламени? Не добравшись до цели? – тихо спросил Ноа. Его голос был таким невесомым, как будто что-то высасывало его, делало незаметнее и незначительнее.

— А если сгорите... – повторил Лебедь, и на мгновение Ноа почудилось, что он находится в совершенно другом месте. Ведь таким голосом, нежным, но пропитавшимся насквозь отчаянием, – определенно не мог говорить человек. Нереальность происходящего стала еще острее, когда Лебедь поднял голову. Стеклянные глаза сверкали, как драгоценные камни: драгоценные камни, которым самое время было зарыдать. — То ничего страшного. Я буду рад и такому. Все-таки... Ваш огонь все равно будет гореть, доберётесь вы или нет. И, если позволите, я хочу жить именно ради вашего огня, ради вашей цели. И я буду счастлив пройти с вами хоть какую-то часть вашего пути.

В тот момент что-то глубоко в груди Ноа окончательно оборвалось. Как будто эти простые слова так же нежно, чтобы не испугать, несколькими простыми движениями срезали все нити, привязанные к ваге. И теперь он не мог пошевелиться, даже глаза закрыть у него не получалось. И в тот момент в Муска Бореалис или, может быть, даже во всем мире и всех мирах – известных и еще нет – действительно застыло время. И ничего больше не было вокруг. И ничего больше не имело смысла, только два человека, сидящих напротив друг друга в знающей и сознающей так многое тишине.

— Знаешь, Лебедь... – тихий голос Ноа не уничтожил тишины. Кажется, застывший мир не сознавал его присутствия.

Произнесенные дальше слова были интимными, как будто только что он добровольно разрезал свою грудь. И ни у кого в мире не было доступа к тому, какие тайны были разделены между ними в те мгновения. Хотя, возможно, секретов там никаких и не было. Никто, кроме них двоих, не мог сказать точно.

Глава 10

Каждый новый день в Муска Бореалис ощущался как еще одна проверка на прочность. Открывать глаза каждый раз становилось все тяжелее и тяжелее – по дуновению ветра и скрипу окна уши определяли, сколько сейчас времени и что должно произойти. И даже «произойти» исчезло из лексикона, ведь я и так знала все наперед.

Про всех, кроме Ноа, Лебедя и двух относительно здравомыслящих детей. Конечно, «дети» – это тоже было нарушение матчасти, ведь по возрасту я им в правнучки годилась, а по эмоциональному развитию – они мне.

Было бы впору придумать какой-то новый термин, но заниматься такой ерундой мне не хотелось даже сейчас. Дети – так дети, а все остальное – уже в глазах смотрящего.

— Гвирти Арада! – энергично, как и всегда, позвал меня Альби. Он снова встретил меня у «того самого дома» – он принадлежал ухажеру их матери. Там они жили до ее смерти, там же Альби и просыпается каждое утро. — И тебе привет, малыш Ери!

Чем больше времени шло, тем больше я начинала замечать, что меня игнорируют в пользу Ери. Альби был сражен наповал строптивым вороненком и теперь всячески пытался выбиться в его фавориты. Ери и не был против, наоборот, именно Альби зажигал в нем дух соперничества – все-таки, наверное, он был единственным на моей памяти, кто мог заставить напрячься «Короля Неба». Не только ловкостью и скоростью славился Альби, но еще и своими невероятно высокими прыжками.

Сейчас Ери дулся – вчера Альби удалось до него дотронуться, и вороненку пришлось героически потерять перо. Мальчишка, кажется, и не осознавал, какой шрам оставил ему, а потому все время пытался накормить Ери «позаимствованным» у Царя Соллуса зерном.

В конце концов, Ери сдался и даже перестал клевать лысую траву неподалеку. Он взял за привычку находить в той или иной части города – чаще всего, на границе Муска Бореалис – щипать абсолютно голый дерн. Земля всегда в таких местах казалась сухой, перерытой кем-то, кто отчаянно искал в ней пищу или клад. Но Ери было невозможно от нее оторвать.

— Гвирти Арада, вы готовы? – спросил Альби, весело подбрасывая в воздух топор.

Реакция Ери оказалась острее моей – он сорвался в небо быстрее, чем я успела осознать, что топор рассек мою щеку. Альби никогда не предупреждал об атаке, потому что интуитивно понимал, что такое война.

Суставы скрипнули, и я почти бесшумно переместилась назад. Ноги напряглись, и рефлексы снова не подвели, когда топор сделал финт и, как крученый теннисный мяч, полетел к моим ногам. Я наклонилась и сделала кувырок, опираясь на одну руку, когда с противоположной стороны на меня набросился Альби. Он напоминал совершеннейшее животное, когда мы сражались.

Грязь под ногтями и тоненькая царапина на голени – ерундовые потери от такого удара.

Свист железа, визг земли, о которую стирались мои ноги и лапы Альби. Я совсем потеряла его из виду – да и себя тоже не ощущала в пространстве; каждое мое движение или же попытка выжить руководилась только рефлексами. Казалось, если я закрою глаза, станет проще: хотя бы перестану пугаться его кровожадного оскала.

— Аргх! – я крепко сжала зубы, когда когтистые пальцы Альби все-таки попали по мне в полете и соскребли немного кожи. Боль запульсировала, стремясь сбить с темпа, но я все равно упала на землю и откатилась в сторону: в то же место секундой спустя приземлился топор. Не давая мне и секунды передышки, Альби снова схватил его и пошел в атаку.

Сколько бы дней я ни изводилась, сколько бы ни пыталась заучить его движения, сколько бы ни оттачивала свои, результат был неизменным. Я топталась на месте. Более того: казалось, что я вовсе только отдаляюсь от стартовой линии, ведь сам Альби тоже заучивал мои движения – а для него это было даже важнее, чем для меня. Так он утолял свою тягу узнать что-то новое.

— Аргх! – боль пронзила спину так сильно, что я увидела звезды.

Только звук ломающейся кости и визг наточенного железа о мясо не дал мне тотчас потерять сознание. Удар отбросил меня, тогда же я потеряла баланс, а правая нога вывернулась: боль хлынула и в ноги. Водопад из пульсации и боли накрыл меня с головой, когда я влетела лицом в землю и прокатилась по ней, собирая сломанной ногой все камни. И только свист снова пикирующего топора заставил меня перевернуть свое тело, как лепешку на сковородке. Перед глазами я видела блеск железа, который уже был запачкан сегодняшней кровью: но там же мелькнуло и другое пятно.

Небольшое, но юркое и быстрое, как молния.

— Ери!!! – закричала я и от безысходности вытянула вперед руку.

Но было поздно, ведь топор, который определенно угодил бы мне прямо в лоб, разрубил тельце вороненка пополам прямо в воздухе. Две половинки одной птицы приземлились рядом со мной, и небольшая лужица крови растеклась как след от фрукта.

— Ох... Неудача-то какая, – беспечно, без всякой попытки сымитировать сочувствие, пробормотал Альби.

Но это и была его пощада – дать мне несколько секунд попрощаться с Ери на этот самый день. Без лишних слов он подобрал топор и рванул на меня. До этой секунды я не капитулировала, потому что чувствовала, что все еще в силах сражаться, но сейчас... Сейчас шок запрещал телу шевелиться. И я увидела в блеснувших глазах Альби, что он тоже это заметил. Это были только крошечные импульсы, искры, которых было достаточно, чтобы понять: Альби замедляется, колеблется.

Я тут же поспешила воспользоваться его оплошностью.

Яркая вспышка ослепила и его, и меня, но Альби было этого достаточно, чтобы собраться и накинуться на меня без сомнений.

Визг земли под ногами и тупой удар железа о что-то твердое висел в воздухе несколько секунд. Лицо Альби исказило раздражение, прежде чем он отпрыгнул назад. На лезвии топора появился скол.

Темно-фиолетовый туман отступил. На притоптанной, раскисшей поляне застыл Альби: он не двигался, не закрывая напряженных глаз и нервно вдыхая носом. Я не могла оказать ему сопротивления – ранение было слишком сильным, а темп был сбит окончательно. Но вот Ери мог.

Огромный, размером с бурого медведя, ворон покровительственно прятал меня за собой. Его оперение было черным с проблеском фиолетового, глаза – кроваво-красные, внимательные и высокомерные, лапы – тяжелые когтистые сучья. На его тяжелом плотном клюве блестел небольшой заруб.

— У вас... у вас получилось! – на лице все еще безумного Альби загорелось невинная, широченная улыбка.

— У нас получилось, – я усмехнулась и довольно погладила Ери по шее. Он замурлыкал, и в этот гортанный звук мог прогнать из прайда кого угодно.

— Ну-с, продолжим? – спросил Альби веселым, заново поймавшим волну азарта голосом. Улыбка радости сменилась на оскал, готовящийся упиваться победой.

— Погнали, – проглотив боль, я встала, и Ери бросил на меня короткий озабоченный взгляд. Короткий, потому что и он тоже был настроен только на победу.

Не переставая улыбаться, Альби снова сорвался с места.

Металл звенел, воздух свистел под взмахами огромной птицы, и только хохот и мои сдавленные вздохи были чем-то очеловеченным. Альби стал еще шустрее, или, возможно, это я расклеилась. Но ему приходилось все чаще отвлекаться на Ери, поэтому я успевала восполнять отставание – восполнять, а не нагонять.

В конце концов, я отскочила на несколько метров, встала на колено и подняла руку в воздух. Этого хватило, чтобы вернуть на землю «заклятых друзей». Альби все-таки потешил свою самооценку, и, пока Ери занялся гигиеной, использовал его как трамплин и в воздухе поймал топор ртом. Визжащий вороненок (который явно уже не помещался в это слово) требовал реванша и контрибуций.

— Это... просто... фантастика! – заверещал Альби с блестящими глазами. — Но вы играли грязно! Вы обманули меня!

— Правда? – я смастерила удивление. — Никогда в жизни!

— Вообще-то да! Это было потрясающе! Я почти поверил! Давайте еще раз так сразимся.

— Одна уловка не работает дважды, – я усмехнулась и потрепала его по волосам. Подключился и Ери – он прыгнул мне на плечо и ревниво укусил за шею.

— Я очень рад, гвирти Арада, – блаженная улыбка растеклась по лицу Альби, а мягкий розовый румянец сделал мальчишку очаровательным.

— Почему? Наш спарринг тебя утомил?

— Пф-ф-ф-ф! Нет, конечно! – Альби поспешил разрушить все мои надежды. — Я... я рад, что вы прислушались к моим словам и научились «связи душ».

— Альби... ты...

Я пристально смотрела на него некоторое время. Потом мой взгляд упал на удобно угнездившегося у меня на плече Ери. На мгновение мне почудилось, что близнец Альби – совсем не Рео.

— Иди сюда, – я снова снисходительно усмехнулась и крепко обняла Альби.

Он сразу же уткнулся носом в изгиб моей шеи. Это было посягательство на личное пространство Ери, но сейчас вороненок протестовать не стал, а только сам прижался ко мне плотнее, явно пытаясь отвоевать как можно большую площадь.

***

Но на сегодняшний день это был единственный прорыв. Точнее – за все время моих неуемных тренировок. Потому что каждый вечер я продолжала оставаться с отрубленным пальцем и непривлекательной культей.

— Значит, «Связи душ» научилась, а отращивать бесполезный палец – нет. Мне начинает казаться, что «на мои семинары» ты ходишь из-под палки, – голос Рео был равнодушным. Он все так же сидел под деревом и сейчас был более чем погружен в свою живопись – краем глаза я видела, что рисует он рыдающую, уродливую карикатуру на меня. — Че зыришь? Если есть время пялиться, куда не просят, тогда, может быть, наконец-то выполнишь простейшее задание?

Тоэва за моей спиной сделала еще один рывок, покрыла ладоня как перчаткой и даже укусила. Но ничего так и не произошло: культя осталась культей.

— Как ты узнал о «Связи душ»?

Тоэва потухла как пламя, которое забросали песком, и в этот раз Рео даже не порадовал меня еще одной порцией оскорблений; видимо, и сам уже растерял интерес.

— Я чувствую твою Тоэву в этой курице, дура.

Нет, видимо, растерял не полностью.

Ни я, ни отдыхающий на зеленой траве Ери не обиделись на язву Рео. Тем не менее, сердце все-таки екнуло, а во рту растекся привкус горечи.

Ежедневно я повторяла эти успокаивающие и в целом справедливые утверждения о том, что Москва не сразу строилась, не боги горшки обжигают, без труда не выловишь рыбку из пруда и все прочие звучные народные пословицы, которые красиво ложатся на язык. Повторяла их, как это делала мама, когда у меня не получалось понять тему по математике, и как это делала моя секретарша, когда касса не сходилась верно. Все это было методом успокоения, сладкой пилюлей-плацебо, которая действовала, пока ты веришь в нее. Потому что, если я позволяла себе на мгновение задуматься, на поверхность всплывала грязная правда – у меня ничего не получалось.

— Наверное, мне тяжело дается перебарывать боль, – пробормотала я, и это тоже было пилюлей. — Я не могу думать, когда мне больно.

— Да я понял это уже давно. Слабачка.

Мы сидели молча какое-то время, как компания вынужденных друзей – приглашенные кем-то третьим и оставленные наедине без общих интересов и достаточных социальных навыков, чтобы притворяться, что прическа напротив не вышла из моды еще в 2010.

— Кстати, Рео, – но одна любопытная мысль все-таки мелькнула в голове. — Почему ты общаешься только со мной?

…

…

…

— Что?!

Взрыв произошел там, где не ждали, но поток ругательств изо рта Рео не прекращался.

— Ты вообще в своем уме, дубина?! Я с ТОБОЙ ОБЩАЮСЬ?! Не смеши меня! Это ты вообще-то мне свою идиотскую компанию навязала! Я тебя ненавижу и хочу, чтобы ты поскорее сдохла! О каком тут общении вообще может идти речь?! Ты совсем с дуба рухнула?!

— Тогда почему Альби общается только со мной?

— У дебила и спрашивай. Я почем знаю, что в его тупой башке творится.

— Тогда почему ты не хочешь пообщаться с кем-то более умным? Ты же знаешь, что сейчас в Муска Бореалис нахожусь не только я. Двое других людей определенно гораздо умнее меня. И, наверное, хоть один из них не боится боли, а значит и не слабак.

Рео долгое время сидел молча. Более того, он даже не симулировал какую-то упорную интеллектуальную активность или погруженность в свое тайное мастерство. Нет, Рео сидел неподвижным истуканом, опустив голову, и лишь иногда его ресницы подрагивали.

Но магия закончилась быстро. Без предупреждений Рео поднял голову и заорал как иерихонская труба:

— ТЫ СЮДА ПРИШЛА СВОЙ ЯЗЫК ПРОВЕТРИВАТЬ ИЛИ ЗАНИМАТЬСЯ, БЕСТОЛОЧЬ?! МОЖЕТ БЫТЬ, Я НАКОНЕЦ-ТО СВАЛЮ ОТСЮДА?! А ТО МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО Я СИЖУ ТУТ ПРОСТО ТАК, ТЕБЯ, ДУРУ, РАЗВЛЕКАЮ! ВЫПРАШИВАЛА ПОМОЩЬ В КОНТРОЛЕ ТОЭВЫ ПОЧТИ НА КОЛЕНЯХ, А СЕЙЧАС СТРОИТ ИЗ СЕБЯ НЕ ПОЙМИ ЧТО!!! БЛА-БЛА-БЛА! БЛА-БЛА-БЛА-БЛА!

От криков проснулся Ери, а я в свою очередь насытилась отличной мотивацией снова попытаться отрастить себе палец – в столкновении с природным катаклизмом в лице Рео мне хотелось бы иметь как можно больше конечностей. Дополнительный уровень защиты.

***

Каждый новый день в Муска Бореалис ощущался как еще одна проверка на прочность. Открывать глаза каждый раз становилось все тяжелее и тяжелее – по дуновению ветра и скрипу окна уши определяли, сколько сейчас времени и что должно произойти. И даже «произойти» исчезло из лексикона, ведь я и так знала все наперед.

Про всех, кроме Ноа, Лебедя и двух относительно здравомыслящих детей…

По крайней мере, именно так я думала, когда мир не начал работать по иным правилам. Точнее – одно из звеньев.

Наступил новый день. Такой же, как и вчера: рыжая девушка, ворчливая хозяйка, встреча с Альби и партия новых ран, получасовой перерыв после прощания с ним и... Все.

Рео я не нашла.

Под дубом я прождала час, заглянула к Царю Соллусу и даже обошла водокачку – из нее перестала сочиться вода, но какой-то странная разбавленная ржавая жидкость. Стала обходить город. Я даже натолкнулась на разморенных Ноа и Лебедя – первый читал книгу (кажется, одну из тех, которую нашел в сумке гостя), а второй просто отлеживался. Они мало говорили, лишь иногда перекидываясь парой слов, и не обращали никакого внимания на окружающий мир.

Искала я Рео до самых потемок, и, когда стало совсем невмоготу, вернулась на постоялый двор. Заснуть получилось от усталости, а проснуться – от не успокоившихся нервов.

— Ноа, а ты случайно так и не встретился с мальчиком с разноцветными глазами? – спросила я утром, пытаясь скрыть обеспокоенность.

— С кем? – Ноа лениво зевнул, облокачиваясь на перила, и в любое другое время я бы обязательно подметила его странную бледность. — Ты про «Виновного» что ли? Ну, или «Виновных», раз их двое в одном теле, по твоим словам. Ты же сказала, что сама с ними общаться будешь?

— Я и общаюсь, – слова получились с нажимом, поэтому пришлось вздохнуть. — Ладно, проехали. Снова со своим этим Лебедем будешь весь день пинать...

— С чего это он мой? За языком следи, Лотти.

— Ого, кого-то за живое задели, – я усмехнулась, чувствуя, как случайно нашла больную мозоль. — А я-то все думала, чем это вы вчера занимались... А то знаешь, когда у парня на коленях лежит другой парень, подумать можно многое.

— О-он случайно упал, понятно? Заснул от усталости, а я будить не стал, – Поток оправданий тотчас полился изо рта покрасневшего, странно взведенного Ноа. Мне потребовалось время, чтобы проглотить смешок и совершенно невинно пояснить:

— А я это... пошутила. Не видела, чтобы у тебя кто-то на коленях лежал.

Пришлось оставить Ноа, замолчавшего, как набравшая в рот воды рыба, потому что у меня до сих пор были невыполненные дела и ненайденные люди.

Страх кое-как позволял мне перебирать деревянными ногами. Казалось, даже глина превратилась в зыбучие пески и стремилась утащить меня под землю. И, когда я не увидела на улице Альби, все мои внутренности свернулись в огромный комок нервов. Я бы так и выблевала его, если бы знакомый веселый голос не окликнул меня:

— Гвирти Арада, доброе утро! Как жизнь?

Дремавший Ери тотчас перескочил с плеча мне на голову – и как раз вовремя, потому что в этот раз Альби налетел на меня со спины. Он повис на мне как коала, и в надувшихся губах я узнала намерение поймать Ери за хвост.

— Привет, Альби, – я кивнула, когда мальчишка слез на землю, и потрепала его по волосам. — Ты не знаешь, что случилось с Рео?

— А с Рео что-то случилось? – без всякого беспокойства или попыток его сымитировать спросил Альби. В его глазах не было ни капли лжи, только капля циничного любопытства. — Он умер? Какое счастье!

— Нет, не умер. Я с ним вчера не встретилась. Искала по всему городу, но так и не нашла. Мне вот интересно... Может быть, он вчера не «проснулся»? Ты не бодрствовал еще одну половину дня, Альби?

— Хм... нет, – Мальчик покачал головой и обиженно посмотрел на меня. — Гвирти Арада, как вы могли так подумать! Если бы я бодрствовал, я бы от вас не отлипал! Знаете, это был бы лучший день в моей жизни. Наконец-то полностью быть хозяином своего тела. Вы бы первой узнали!

— Логично. Тогда куда он мог деться?

— Не знаю, – снова без лишних волнений качнул плечами Альби. — Не пытайтесь его понять, гвирти Арада. У него башка работает не как у нормальных людей. Постоянно психует на ровном месте.

— Тогда не уходи никуда, когда мы закончим, хорошо? Я хочу встретиться с Рео.

— Вы... правда этого хотите? – Энтузиазмом в голосе Альби не пахло. Даже больше – он скривился, как будто проглотил лимон. Глаза, полные надежды, уставились на меня. — Гвирти Арада... Это отвратительно выглядит. Я клянусь, это очень мерзко. Гадость та еще.

— Ничего страшного. У меня крепкий желудок.

— Ну, может быть, еще подумаете...?

Альби все еще пытался меня переубедить, подбирался то с одного бока, то с другого, но все-таки сдался. Тренировка же прошла в своем темпе: возможно, даже лучше – ран был гораздо меньше, – но я не спешила обольщаться, ведь без энтузиазма Альби даже ни разу «не попал в поток».

Наконец-то наступил четвертый час. С замершим сердцем я следила за мальчиком у себя под боком. Альби было неприятно мое пристальное внимание, но сейчас я была готова побыть плохой и циничной, поэтому не позволяла себе даже моргать слишком часто. Но начавшиеся метаморфозы вынудили меня дернуться.

Тело Альби начало бледнеть и сдуваться, как будто все из-под его кожи планомерно высасывали мышцы и суставы. Следом за этим погасли вены, оставив сухую, не очень пластичную кожу висеть на скелете, который так и остался сидеть на земле, прижавшись спиной к дереву. Я видела каждую косточку его колен, которые она накрывала, но самым страшным было лицо: тонкие, лишившиеся артерий веки провалились вниз, раз исчезли глазные яблоки, приоткрылась челюсть, и снаружи показался голый беззубый рот.

Больше всего на свете мне хотелось отвернуться, но я заставляла себя пялиться – отрывать глаза было нельзя, ведь каждая секунда могла подложить свинью, в любую секунду могло упасть в лесу дерево.

Наконец-то тело начало надуваться заново: и теперь я четко видела различия в физиологии обоих братьев. Мышечная масса Рео была гораздо меньше Альби, вены выпирали сильнее, а шея чудилась совсем крошечной, как у куклы.

Когда он открыл глаза, я сидела неподвижно, не выдавая своего присутствия. Но взгляд Рео резко охладел.

— Что...? Неважно.

— Рео, почему ты меня игнорируешь? – спросила я и в ту же секунду моргнула.

Плотный туман Тоэвы в мгновение ока покрыл Рео с ног до головы – он был плотным и упругим, никак не просунуть руки, и, прежде чем я поняла, что произошло, мальчишка исчез. Осталось пустое место, и только кипа примятой травы признавалось в том, что здесь кто-то был. Теперь меня переполнял не страх, а ярость. Такая зверская и грязная, что даже признаваться было стыдно, – меня и правда игнорировали!

Тот день я проносилась по городу, подстегиваемая желанием вызнать причину и получить ответ. Но Рео нигде не было: его и след простыл, и даже подключенный к работе Ери вернулся поздно ночью и смущенно скрыл клюв под крылом – знак капитуляции.

«Привычная жизнь» в Муска Бореалис начала меняться. Но определенно не в лучшую сторону и определенно не из-за преодоления барьера.

Я все так же просыпалась под вопли рыжей девушки, под ворчание хозяйки постоялого двора, проводила тренировку с Альби и приходила к вековому дубу, чтобы никого под ним не встретить. Больше я не пыталась донимать Альби: ему явно было стыдно показываться на глаза таким уязвимым, и искала Рео своими силами.

День за днем. День за днем. День за днем. День за днем. День за…

— Вам стоит перестать его искать, гвирти Арада, – сказал между делом Альби, когда я попросила тайм-аут. Мальчишка лениво жонглировал топором и разрубал невидимых врагов перед собой.

— Почему?

— Потому что Рео и не хочет, чтобы вы его находили, – Еще один враг был разрублен на кусочки. — Я уже говорил: мозги Рео работают иначе. У него никогда не было семьи, даже такой отвратительной, как у меня. Он всегда был аутсайдером и никогда не стремился с кем-то построить связь. Когда мама испугалась меня и попыталась найти утешение в Рео, он ни разу не пошел с ней на контакт. И это не было из-за обиды, наоборот, Рео никогда не видел в нашей матери ничего – она была для него пустым местом, которое не могло дать ничего взамен.

— Ничего не могло дать взамен?

— Именно. У Рео, так сказать, очень материальное мышление. Если ты полезен, то он тебя терпит. Если ты не можешь оправдать его ожиданий, то он просто выкидывает тебя как отжившую свой срок игрушку. Это странно, ведь Рео никогда не мог стать избалованным. Но... Я давно подозреваю, что он не человек.

— Вы ведь братья, как он может не быть человеком?

— Не знаю, – Альби равнодушно качнул плечами. Его не волновали эти псевдофилософские размышления. — Но у него определенно не все дома. Он меня всегда сумасшедшим ублюдком называет, а у самого мыслишки-то сгнили пару раз.

Я ничего не ответила. В голове все так же перекатывались мысли, насыщенные разными эмоциями: от беспокойства до пламенной, слепой ярости. Наверное, они сочились у меня из пор, потому что Альби остановился и заглянул мне глубоко в глаза.

— Гвирти Арада, я понимаю, что звучу предвзято. Но, пожалуйста, послушайте меня. Сейчас во мне говорит не ревность, но забота о вас. Рео не стоит ваших переживаний. Ему это не надо, он этого не оценит. Потому что у Рео нет эмпатии. У него никогда не было кого-то, кто мог ей научить. Это со стороны кажется, что он такой беззащитный, обиженный жизнью, как обозлившаяся собака, маленький мальчик. Нет, гвирти Арада. Рео – такой же ублюдок как и я, только вдобавок социопат, которому неведомы социальные нормы.

— Так ты ведь тоже социопат, – я усмехнулась, и Альби даже спорить не стал. — Тогда в чем ваша разница?

— Да, верно. Мы оба социопаты с очень высоким уровнем агрессии и ненавистью к людям. Но между нами есть огромная разница. Я готов меняться. Я понимаю ценность настоящих людей и понимаю, что не могу показывать им свою истинную натуру, если не хочу их потерять. Я учусь эмпатии, заставляю себя действовать так, как поступил бы нормальный человек. А Рео... этого не может. Даже больше – не хочет. Да и... он прожил уже почти два века так. Ему незачем меняться, у него нет принципов, которые могли бы его посадить на поводок.

Альби говорил спокойно, и ни в одном его слове не было лжи или утаивания. В его глазах не было ни ревности, ни зависти, ни какой-либо тьмы – только равнодушие или осведомленность, как у родственника инвалида, который прожил с ним уже несколько десятилетий.

— Гвирти Арада, – Альби снова пристально заглянул мне в глаза, и я увидела в них искусственную доброжелательность, — я понимаю, что не могу остановить вас. Но я рекомендую вам прекратить. Нельзя заставить человека идти на контакт, если он этого не хочет. Рео не будет ни горячо ни холодно от вашего волнения – он не понимает, что значит «волноваться». Поймите... вы просто стали для него «неудобной». Вы могли заинтересовать его, но потом он понял, что не может получить от вас чего-то ценное. Это не ваша вина, ведь вы ему и его искаженным фантазиям ничего не должны.

Какое-то время мы сидели молча. Я не пыталась спорить или уточнять, а Альби был вполне доволен тем, что находится рядом. Но назвать его «тихим» точно было нельзя: все время он шуршал, елозил, пытался выщипать у Ери перья. Вороненок игнорировал чужие заигрывания и только иногда щипал за пальцы.

— Скажи, Альби, а почему ты так ненавидишь Рео? Все-таки... вы одни в Муска Бореалис. Одни «живые».

Мальчик долго не отвечал. Снова закрутившийся разговор про Рео явно раздражал Альби: он не отказывался отвечать, но все равно недовольно выводил топором круги на песке.

— Потому что ублюдок попытался меня убить.

— Убить? Когда? И... почему?

— Да в первый год нашей жизни, – пробормотал Альби и вдруг надавил на топор так сильно, что тот ушел под землю на целый черенок. — Вот знаете, гвирти Арада! Я же точно выгляжу в ваших глазах каким-то противным завистливым злодеем! Так знайте: я ПЫТАЛСЯ с ним подружиться. Правда пытался. Потому что вы правы: у нас не было никого, кроме друг друга. Я постоянно писал ему что-то на земле, но никогда не получал ответа.

— Писал на земле? Но ведь... день обновляется. Его записи могли стереться.

Альби покачал головой и вдруг встал. Мы обошли дуб, и я замерла в недоумение, которое сразу же перекрасилось в шок: Альби осторожно приподнял подсохшую кору дуба, и я увидела нацарапанную внутри надпись.

«Привет, Рео! Я твой старший брат. Давай дружить».

Это была простая фраза, что-то, что говорят по умолчанию на детской площадке каждый новый день – возможно, даже тому же самому ребенку, чье имя ты благополучно забыл. Но эта фраза была особенной, ведь она так и осталась без ответа. Только вот нюанс: это дерево не умеет забывать, а потому на нем вечно будет выгравирован этот символ детскости и наивности, веры еще хоть во что-то – всего того, что Альби давно потерял. Или сам же выкорчевал из себя.

Фраза давно покрылась желтым налетом, пока дерево пыталось вылечиться, но шрам остался навечно.

— Он не ответил ни разу, – сухо пояснил Альби. — Я был тем, кто узнал об этом дереве первый. И Рео определенно знает об этой надписи. Ему просто никогда не было никакого дела. До меня или кого-либо еще.

— Почему он пытался убить тебя? – тихо спросила я, чувствуя, как горечь расползается по горлу. Альби стоял здесь передо мной с совершенно пустым выражением лица – и невозможно было понять, есть ли в нем еще хоть капля скорби или тоски.

— Я не знаю точно. Но подозреваю, что он узнал что-то важное. А, может быть, просто меня ненавидит. Опять же... Кто знает, что творится в его чернющей голове? Просто... одним днем я проснулся от того, что на моей шее удавка, а я свисаю с ветки дуба.

— Ты не проснулся в обычном месте? Значит, если ты «лежишь на дубе», то проснешься на нем?

— Да, в Муска Бореалис живое только то, что связано с дубом, – кивнул Альби и вдруг сорвал с высокой ветки листок. Он был так ловок, что дерево даже не взвыло от обиды. — Держите. Если вам нужно будет сохранить что-то на следующий день, положите на него листок. С человеком это не сработает.

— Спасибо. И ты... смог выбраться из удавки?

— Да, смог. Рео слишком сильно уповал на «свои мозги», чтобы понять, что я не буду плясать под его дудку. Меня не убить так просто, ха-ха!

— А что ты сделал потом?

— Сначала попытался понять, что он вообще творит. Я был так зол, что перебил половину Муска Бореалис и кровью исписал стены. Ну, послание такое. Да, гротескно. Да, можно было обойтись песком... Но он и так никогда меня не слушал! И не стал бы слушать и в этот раз. Да и я был зол, так что оправдан.

Насколько Алиби был оправдан в той ситуации, оставалось дискуссионной темой, но я просто слушала его.

— Ну, Рео предсказуемо не ответил. Но снова попытался меня убить. В этот раз подвесив надо мной топор. Помню, мне тогда отрезало ухо, – Альби скривился и сжал хрящ, как будто почувствовал фантомную боль. — Ну, а потом и я стал пытаться его убить.

— И как долго вы «охотились» друг на друга?

— Месяца три, наверное. Ну, активно, по крайней мере. Чтобы каждый день. А так у Рео иногда какой-то бздень происходит, и он снова начинает мне козни строить. Ну, и я иногда тоже... Но реже, гвирти Арада. Гораздо реже я первым начинаю!

— Понятно, – я усмехнулась и точно не должна была почувствовать легкость. Почему-то у меня не получилась бояться или ненавидеть Альби – нормальность могла существовать только там, где обеспечивались базовые человеческие права. И, на правах адвоката, я верила, что в подобных обстоятельствах Альби вел себя гораздо достойнее многих – Ноа так точно.

Тишина снова опустилась между нами, она не заполняла черепную коробку, как азот, но и не давала лишний раз напрячься.

— Скажи, Альби, а ты пошел бы навстречу, если бы Рео попросил у тебя прощения и захотел помириться?

— Гвирти Арада, что за небылицы вам в голову пришли! Рео и извиниться? – Мальчик усмехнулся, но все равно задумался. — Думаю, да. Все равно ничего убудет, если я дам шанс. Но этому не бывать, гвирти Арада. Для Рео «прости» – иностранное слово.

Больше я Альби не расспрашивала. Не хотелось лишний раз ворошить сгоревшие угли, да и чего-то нового я не услышала бы.

Закономерно Рео в тот день я не встретила. Как и на следующий и еще через день. Может быть, слова Альби и правда подействовали на меня или же сказывалась усталость, но я стала гораздо меньше тратить времени на поиски Рео. В конце концов, я сдалась. Никаких мыслей не озвучивала, ничем свое решение не оправдала. Просто прекратила искать, перестав даже что-то вызнавать у Альби.

Я помню, как стояла у подножия дуба. Он был исполинским, прожившим почти два столетия, и все еще стремился ввысь: и эта непоколебимость, несгибаемость заставила меня на мгновение задуматься, а есть ли в Муска Бореалис «потолок». Где заканчивается верхняя часть барьера, и сможет ли когда-нибудь этот дуб в него упереться, смогут ли его принципы пошатнуться после столкновения с жестокой реальностью.

Пришлось отогнать эти мысли – они только забивали голову, не давали приступить к настоящему делу.

Когда я взяла в руку топор, мне показалось, что он весит тонну. Эта тонна умножилась на три, когда я вытянула вперед ладонь и расставила пальцы. Сердце колотилось как бешеное, и только одна мысль мельтешила в голове: Зачем?! Зачем?! Зачем, черт возьми?!

Зачем мне это нужно? Зачем мне разучивать способ по регенерации конечностей? Зачем мне калечить себя, а потом мучиться, чтобы восстановить ее? Зачем я вообще бодаюсь в эту стену, которую не могу сломать?

Если ты и правда хочешь меня убить, тебе нужно что-то большее, чем это.

Не разочаруй меня, Шарлотта. Иначе... Наверное, все и правда будет кончено.

Мигрень пробила висок, и я практически выронила топор из трясущихся рук. Красные пятна покрыли весь мир, и перед глазами были теперь только пожары и кровавые озера, в ушах – стук отбойного молотка и тяжелый, ненавистный голос.

«Почему бы тебе просто не жить простой, ни на что не претендующей жизнью, Шарлотта»?

Это то, что этот человек говорил мне, когда еще притворялся моим отчимом.

«Ты не можешь ничего поделать с этим. Такова жизнь – очень несправедливая для маленького человека. Но жизнь безопасна, пока ты просто закрываешь глаза там, где просят. Зачем тебе лишние проблемы, Шарлотта? Я не хочу причинять тебе вреда. Мы все-таки семья. Просто закрой глазки, вернись в комнату и открой свою любимую книжку. Обязательно скажи, если тебе нужно будет купить что-то еще».

«Почему ты медлишь, Шарлотта?» – спрашивал он без всякого страха или волнения, когда был привязан к стулу в грязном гараже на краю города.

Округа была мертвецки пустой: абсолютно ничего в сотнях километров, отсутствие мобильной связи или человека. Только обветрившийся скелет собаки с ошейником, который давно ей был обручем.

«Не ты ли так ждала возможность убить меня? А сейчас медлишь... Мне начинает казаться, что ты придуривалась все время. Ты мне тоже симпатична. Но ты могла бы выразить свою симпатию по-другому. Простого "Я люблю тебя" было бы достаточ...»

— Заткнись!

Воспоминание было настолько ярким, что я не сразу поняла, что кричу и в реальности: мигрень отпрянула от головы так же, как волны от берегов под силой гравитации. Но ярость никуда не делась – возможно, это именно она сожрала всю боль, которая проедала меня, – и она горела так сильно, что я почти чувствовала, как плавится кожа. Как кипящий пластик на моей руке тает и липнет к черенку топора. Как моя рука и топор становятся единым целым.

Топор?

В то самое мгновение во мне не было страха. Он даже не был загнан в угол, он не помалкивал, как зашуганный каким-то авторитетом. Нет, его попросту во мне не существовало. Словно его выудили из меня хирургическим путем – и тело казалось гораздо сильнее, легче, чем обычно. Как будто вместе со страхом из меня изъяли все виды напряжения.

Мне не пришлось даже крепче сжимать топор: только страх заставлял меня переживать, что он может грохнуться на землю.

Это произошло быстрее, чем я могла представить.

Взмах, свист железа, вспышка боли, которая превратилась в раздражающую пульсацию.

У меня снова не было пальцы. Культя слегка кровоточила – прирученная мной Тоэва останавливала кровь без всяких команд. Но мне все еще нужно было научиться другому. С Рео или без значение не имело.

Весь оставшийся день я просидела, упорно пытаясь восстановить отрубленную конечность. Результат был таким же: я либо теряла концентрацию и Тоэва исчезала, либо я просто-напросто обжигала руку. Но ярость от отвратительных воспоминаний кипела так сильно и так долго, что провозилась я до самой ночи.

Жизнь постепенно восстанавливалась. Конечно, исчезновение Рео никак критически не повлияло на мироустройство, но на короткое время оно выбило меня из колеи. Теперь о Рео вспоминать приходилось редко: хотя и я сама старательно прогоняла тяжелые мысли о нем, если они и появлялись.

Альби, кажется, расцвел. Он был очень весел, постоянно лез обниматься, рассказывал самые захватывающие истории, которыми его кормила мама, и делился со мной всеми своими мечтами. Ери тоже оттаял и теперь даже позволял себя гладить – недолго, конечно, но и нескольких секунд в день для Альби было счастьем.

— Ты хочешь выбраться отсюда? – спросила я после одной из тренировок. Мы снова отдыхали под дубом, и Альби безостановочно тявкал о том, как он хочет на цирковое шоу в Хадаре.

— Конечно, хочу. Снаружи же ведь так много всего интересного! Там настоящая жизнь! Настоящие люди. И там каждый день нужно жить на максимум! Потому что каждый день – один единственный.

— Там не только хорошие люди, но и плохие.

— Я понимаю, что настоящий мир – это сложное место, – веселые глаза Альби смягчились, оголяя те самые уязвимые места, которые, возможно, видели только при его рождении. — Я никогда там не был, и мне точно будет не просто... Но я хочу туда! Я хочу жить как нормальный человек. Я не хочу быть бессмертной марионеткой, которая живет день, два и не видит никакой разницы. Которая окружена бездушными куклами, которые не могут ни любить, ни ненавидеть. Я хочу... Я хочу попасть в настоящий мир!

Альби не говорил громко, но я слышала – он кричал. Кричал на весь Муска Бореалис, кричал на весь мир.

И мне искренне хотелось исполнить его мечту.

Глава 11

— Аргх!

Тупая боль снова взорвалась: не только в пальце, но по всему телу, как будто между точками моего организма существовала круговая порука. За которую весь мой палец справедливо ненавидели.

Дни превращались в недели, а недели – в месяцы нашего заточения. В городе-тюрьме, которая не давала жизни течь в нормальном русле, которая отрицала саму концепции «жизни». Даже Лебедь был нанят в штаб неудачников, застрявших в Муска Бореалис. У меня же нагло украли право его в чем-то подозревать – Ноа нашел в его лице друга/питомца/психолога (нужное подчеркнуть) и проводил с ним все свободное время. Хотя, возможно, не с ним, а с его книгами, которые Лебедя привез в огромном количестве в огромной сумке. Я очень надеялась, что Ноа денно и нощно работает над планом побега, а не просто устроил себе внеплановый отпуск.

Но Ноа точно не был тем, кто мог ответить мне на один определенный вопрос.

Рео никак не мог исчезнуть из памяти окончательно. Гнев притих, и только иногда угли начинали краснеть, но никакого дыма не пускали: остался только интерес.

Я снова замахнулась топором, чтобы отрубить палец сегодня.

— Прекрати!

Громкий раздраженный голос появился так неожиданно, что я почти выронила из рук топор. Передо мной стоял Рео.

Тот самый Рео, чьи детали внешности начали выветриваться, но теперь казались очевидными. Сухощавый, по сравнению с Альби, с уложенными волосами, у которых просто не было повода шевелиться и электризоваться, с двумя высокомерными разноцветными глаза, а также огнем Тоэвы за спиной.

Но в этот раз что-то было не так. Хотя сейчас и заявить я не могла, что до этого что-либо было «так».

— Что, прости? – спросила я без явной агрессии, но и без безусловного энтузиазма. Топор бездеятельно болтался в моей руке.

— Прекрати страдать ерундой, дура.

Знакомый голос Рео определенно действовало на нервы. Как появление человека, исчезнувшего без предупреждений и подпортившего рабочий проект, а потом вернувшегося в последнюю неделю.

— И почему я должна тебя слушать? Ты мне кто, папочка?

— Заткни рот. Меня бесит твоя тупая физиономия, которая день за днем творит какую-то дичь. Ты реально такая тупая, что продолжаешь наступать на одни и те же грабли день за днем? Или ты мазохистка?!

— Ох-хо-хо! У кого-то, кажется, токсикоз, – я усмехнулась и не сумела сдержать расплывшийся на лице оскал. — Почему это тебя так волнует? Орешь на меня как истеричка, хотя все время прятался в какой-то дыре.

— Раздражаешь... – со вздохом, который в старших классах определенно хотел стать рыком, Рео прикрыл глаза. — Реально. Тебе стоит научиться закрывать рот, когда просят.

На языке вертелось едкое уточнение, кто и когда не закрывал рот, но колкость утонула вместе с провалившихся к ногам сердцем.

Это произошло в то мгновение, когда мои веки неосмотрительно закрылись, чтобы смочить оболочку глаза. Первым, что я почувствовала, была пустота в руке, а уже потом присутствие за спиной. Оно ощущалось волосками на шее, пока глаза пораженно пялились перед собой – на место, где только что стоял Рео.

Теперь мальчишка стоял прямо у меня за спиной. Больше равнодушный, чем раздраженный, что не выбивалось из его повседневного гардероба. Вокруг него лениво флуктуировали языки Тоэвы, и в одном из них покоился выкраденный топор.

Не медля ни секунды, я развернулась и дотронулась всей ладонью до Тоэвы – темно-фиолетовая жижа испуганно взвизгнула и исчезла в золотом пламени. Рео тоже сдавленно пискнул и неуклюже схватил полетевший на землю топор. Он оказался слишком тяжелым, и ему пришлось сесть на корточки.

— Что ты творишь, дура?! Я мог пораниться!

— А кто тебе разрешал у меня топор забирать?

— Он не твой вообще-то.

— Как и не твой, а Альби.

— Где это написано?

— А где подписано, что он не мой?

Рео фыркнул и отвернулся: явное поражение, которое в будущем можно будет раздуть в продолжительные дебаты – на несколько столетий, как это любят. Он бормотал под нос, возможно, какие-то ответные язвы, которыми не сумел воспользоваться.

— Так ты это... верни топор.

— С какого это перепуга?

— Иначе я предупрежу Альби, что ты снова планируешь его убить.

— Пф-ф-ф... Не удивила. Что мне этот идиот сделает?

— Может, и не сделает. Но подпортит настроение знатно. Так уж ли хочется каждый день просыпаться в Красной комнате в главной роли?

Рео снова послал меня к черту, но все-таки подчинился – кинул в меня топор со всей силы. Благо, тренировки с Альби прошли не зря, и я ловко схватила его в полете.

— Все? Я свободен? – едко спросил Рео, подняв на меня скукожившуюся голову, как будто он только что засунул под язык дольку лимона.

Краем глаза я заметила, как он с помощью своей крови оставил на черенке топора рисунок. Элегантные линии сплетались в пышный куст, на котором блестят миниатюрные ягоды и цветы. Несколько раз даже звезды.

— Это что?

— Что-то, что сделает этот грязный топор хоть немного привлекательным. Ну, и теперь он принадлежит мне тоже на пятьдесят процентов.

— Подожди, – в этот раз я окликнула его без всякой злобы или яда. — Рео, что ты скрываешь?

Мальчик ничего не ответил. Он неподвижно стоял на месте, как будто надеялся исчезнуть силой мысли (Тоэвы же у него теперь не было).

— Рео, что ты недоговариваешь? Почему тебе не нравится, что я пытаюсь научиться отращивать конечности?

— Да потому что ты вызываешь у меня головную боль, – Нахальный голос снова ожил. Более того – в его глазах горел огонь, адский, как будто разожженный на трупах. — Каждый раз, когда ты отрубаешь свой бесполезный палец, ты снова и снова высвобождаешь Тоэву! И что прикажешь мне делать с этим?! Я тебе не помойка!

— Тоэва появляется после того, как я отрезаю палец?

— Да, тупица, – голос Рео дрогнул, он сам понял, что проговорился, но не стал отпираться. — Раньше я рассказал тебе не все. Да, Тоэва порождается от негативных эмоций. Так ей нужно время для созревания и преобразования в физическую форму. Но Тоэва всегда появляется уже в «полноценной форме», когда льется кровь человека. Это и есть одна из главных причин, почему простые люди не могут полностью управлять Тоэвой – интуитивная связь со смертью. И эта «смерть» вечно стремится навредить человеку. Тебе, дуре, ой как повезло уметь ее сжигать.

— Тогда почему ты можешь контролировать Тоэву?

— Потому что я не человек. Или ты забыла, что тебе Альби говорил, дура?

Глаза Рео были такими, какими мог бы гордиться дьявол. У меня не было ни причин, ни желания сомневаться в правдивости его слов, а потому я спокойно спросила:

— Тогда что на самом деле может спасти от Тоэвы? Почему какие-то люди от нее не умирают?

Я хотела узнать как можно больше, но и прекрасно понимала свои птичьи права. У меня не было рычагов давления на Рео, но, кажется, звезды сегодня были в своем лучшем положении, потому что неожиданно мальчик поднял на меня суровый взгляд и отрезал:

— Люди не страдают от Тоэвы, если их защищает человеческая душа.

— Душа...?

— За мной.

Все дороги Муска Бореалис вели не в Рим, но к водокачке – единственное развлечение на весь город.

Мимо сторожа Рео прорвался в стиле Альби, но без «подслащивания» – труп остался лежать прямо в комнате на глазах у задрожавшего в припадке Царя Соллуса. Один глаз старика полностью заплыл, гноящаяся темно-фиолетовая масса вываливалась наружу, а на одной из ног я определенно видела гниющую кость.

— Достань то, что он держит в руке.

Рео не повторял дважды и только молча стоял рядом, нечеловечески равнодушным взглядом смотря на живой труп перед собой. В нем не было ни страха, ни сочувствия, ни отвращения, ни каких-либо других подделок.

Я опустилась на колени перед стариком. Действительно, все это время он что-то крепко сжимал в левом кулаке. Эта рука уже давно атрофировалась и висела мертвым грузом, а потому заподозрить какой-то тайник было сложно.

Старик жалко замычал, когда я вцепилась в его прилипшие друг к другу пальцы. Его кожа ощущалась отвратительно: как растопленный и заново замороженный жир. И старик не спешил мне помогать – он отчаянно визжал, барахтаясь на стуле, на голову мне постоянно падала желтая слюна.

Но, когда я почувствовала, что наконец-то поддела кулак, произошло удивительное. Волна огромной силы отбросила меня назад. Кое-как у меня получилось устоять на ногах: сердце екнуло, когда пространство наполнилось золотым светом. На меня пристально смотрел красивый мужчина с белыми волосами. Он стоял за спиной Виктора Соллуса и крепко обнимал его в защитном хвате. Его волосы трепетали, как змеи, и в глазах, тоже показавшихся мне змеиными, горело предупреждение – не лезть. На короткое мгновение изменился и Царь Соллус – больше не старик в маразме, поедаемый заживо, но уставший, очень бедный мужчина, которому только искренне хотелось умереть.

Я усмехнулась, когда увидела источник золотого свечения – между ухоженными пальцами Виктора Соллуса лежало золотое кольцо.

— Я ничего не отнимаю, – пацифистски объяснилась я, отходя на шаг.

Спика Акаши не разомкнул объятий, но, по крайней мере, слегка расслабился и перевел потеплевший взгляд на уставшего мужчину в своих руках. Сердце снова екнуло, когда очертания беловолосого мужчины начали блекнуть и совсем быстро исчезли, оставив на последнее мгновение только золотой огонек – он тоже исчезло, как и растворилась молодость и здоровье Виктора Соллуса, которого снова заперли в мясной тюрьме.

— Его посмертно защищают.

— Но ведь... Ему определенно хочется умереть. Не значит ли это... Что ему просто не дают упокоиться?

— Тут немного другая ситуация, – голос Рео был таким же холодным, но что-то нетипичное блеснуло в его глазах. Какая-то нечеловеческая форма жалости. — Муска Бореалис – это персональный ад Виктора Соллуса. Это место было создано с одной единственной целью – отомстить Виктору Соллусу как самому злейшему врагу. В Муска Бореалис течет вечная бедная жизнь, которую нельзя никак прервать или изменить. Но в Муска Бореалис все равно действуют законы реального мира. Кроме одного – Виктор Соллус не может умереть. Абсолютно неважно, взорвешь ли ты его мозг или перемелешь в труху. Он не умрет. Даже Тоэва не может его полностью поглотить: он всегда будет оставаться живым трупом.

— Значит, то, что делает Спика Акаши...

— Он просто замедляет скорость распространения Тоэвы. Снижает боль. Облегчает страдания.

У меня не было слов. Горечь снова растекалась по горлу, чтобы я больше не использовала его. Горечь забивалась в уши, чтобы я больше не слышала никаких звуков и даже своих мыслей. Горечь застревала в носу, чтобы я больше не могла дышать и чувствовать тошнотворных запахов.

— Откуда ты это все знаешь?

Рео позади меня больше не было.

Я снова осталась одна посреди дома, который заселяли только мертвый и живой трупы. У живого трупа в этой жизни не осталось ничего кроме призрака, чьи чувства оказались сильны настолько, что не позволили ему страдать и медленно, нечеловечески долго умирать в одиночку.

Я закрыла глаза, встала на одно колено и приклонила голову. Прошло очень много времени: наступил новый день, а я потеряла сознание и была перенесена на постоялый двор. Тем не менее, мне хотелось верить, что невесомое касание чем-то холодным действительно существовало.

***

Следующий день прошел как в мареве. Плохие воспоминания и горькие чувства не просто выбивали, но вышвыривали из колеи, и несколько раз я поскальзывалась и даже падала. Как будто это мои ноги поедала Тоэва на протяжении двух десятилетий.

Альби заметил мое разбитое состояние и даже предложил поддаться, если меня это развеселит.

К четырем часам дня я начала восстанавливаться. Но под дубом Рео я не встретила. Как будто он и не появлялся вчера, как будто все это было иллюзией разреженного разума. Только узор на топоре прокладывал зыбкую дорогу между «вчера» и «сегодня».

Отрубать палец в этот раз я не решилась.

Ери уже уснул на поляне, и я, глядя на уютно устроившегося вороненка, тоже почувствовала сонливость – не гадкую, как на закате, когда ты точно знаешь, что проснешься с квадратной головой, но приятная, нежно зовущая разделить досуг. Не могущая сопротивляться ее чарам, я тоже присела на свежую траву и облокотилась о ствол дуба. Несмотря на свою твердость, он показался мне мягче всяких пуховых перин. Казалось, я наконец-то сплю по-настоящему за очень большое количество времени.

В следующий раз мои глаза разомкнулись не с китайским петушиным пением. Наоборот, солнце давно село, а округа погрузилась в тишину и еще светлые, не страшные сумерки. Ери благополучно спал у меня на коленях, а под боком, облокотившись о тот же ствол, сидел и бесшумно рисовал что-то Рео. Он даже не бросил на меня взгляда, а я не смогла выдать ни звука – так и сидели, как будто я до сих пор дремлю, а он невидим для меня.

— Язык откусила? Или забыла, что здороваться – это норма приличия?

— Привет.

Рео ничего не ответил.

Мы продолжили сидеть молча. Не заводила сложных разговоров и я. Наоборот прикрыла глаза и прислушалась к окружающему миру – пустому, но в то же время переполненному, живому, но мертвому по определению. Было непривычно прощаться с этим миром вместе с Рео.

— Скажи, Рео, а почему ты хотел убить Альби?

— Адонай Всезнающий... – Мальчик тяжело вздохнул, но его голос не стал тише, наоборот, как будто очистился от любых эмоций. — Ты не оставишь меня в покое, пока я не отвечу на каждый твой тупой вопрос?

Я промолчала, но он и так прекрасно знал ответ.

— Как ты думаешь, кто из нас старший брат? – вдруг спросил Рео, не меняя голоса.

—Альби.

— Верно. Альби – это мой старший брат. Вернее, единственный брат. Именно он был тем, кто съел второй плод в утробе. А еще Альби – это единственный владелец этого тела.

— Единственный? Но ты ведь тоже делишь это тело.

— Я его не делю, – голос Рео был тверд, как железо, и только на краткое мгновение я уловила в нем тупую боль. — Это тело принадлежит Альби, и он один должен был родиться. Практически это и произошло – после поглощения осталось только тело старшего брата. Должно было исчезнуть и сознание – или, по крайней мере, вовсе не сформироваться, – но по какой-то причине это не произошло. Мой разум перенесся в тело Альби.

— Я не понимаю. В этом есть какая-то проблема?

— Ты точно дура. Ты определенно была либо одним, либо любимым ребенком. Иначе бы ты знала, что человек – это очень собственническая тварь. Территориальная, чувствующая себя комфортно только тогда, когда знает свои владения. Когда знает, что ее квадратный сантиметр – это ее квадратный сантиметр.

Я поймала себя на том, что задержала дыхание.

— В теле Альби я всегда был паразитом. Это тело никогда не принимало меня, ведь я вторгся на территорию, которая мне не принадлежала. И на протяжении всей жизни меня вечно пытались выкинуть отсюда. Как бы тебе объяснить... Каждый день, в четыре часа дня мое сознание начинало бодрствовать, но я не мог пошевелиться. Я был куском мяса, которым не мог никак управлять: у меня едва получалось дышать, поэтому все время я проводил на гране сознания. И каждый день единственное, что я мог почувствовать, это боль. Не прекращающаяся, зудящая, как пила, методично делящая меня на куски – и уже эти куски на те, что поменьше. Безостановочно, не давая мне ни отсрочки, ни передышки.

— Но... как? Альби говорил, что ты «убегал» от жителей?

— «Убегал»? Ха-ха! – горькая ухмылка появилась на губах Рео, и он громко, заливисто захохотал. — Если бы я мог хоть с места сдвинуться... Я, наверное, был бы самым счастливым недочеловеком в этом тупом мире! Нет. Я не мог «бегать». Повторяю, я едва дышал. Аргх... Наверное, Альби имел в виду, что я не показывался никому на глаза – это правда. Просыпаясь под дубом, я никуда не двигался, ведь не был способен на это. Уж извините! Парализованному инвалиду не удастся пробежать марафон или завести с кем-нибудь задушевный разговор! Ха-ха! Да... Это было отвратительно. Сидеть здесь, пока тебя изо всех сил пытаются выдавить из тела: когда глаза высыхают, потому что ты кое-как моргаешь. Да и они были бесполезны... Я же не мог двигать шеей. Потому днями напролет пялился на эти приторные сообщения и уродливые рисунки... Альби всегда рисовал отвратительно. Бесталанное чмо.

В голосе мальчика сквозила наглая улыбка, и казалось, что сейчас я вижу самого счастливого Рео на своей памяти.

— Ты видел эти сообщения?

Злое удовольствие тут же стерлось с лица Рео. Не говоря ни слова, мальчик поднялся с места и зашел за толстый ствол дуба. Мелькнуло мгновение, беззвучное, не выпрашивающее жалости. Я не вздрогнула, когда Рео надрезал кончики своих указательного и среднего пальцев.

Но я все равно почувствовала, как сердце падает в ноги, когда кровоточащие пальцы как влитые встали на давно высохшие темные пятнышки прямо под такой же давно позабытой надписью «Привет, Рео! Я твой старший брат. Давай дружить».

— Альби не заметил этих пятен. Да и тогда он уже не ждал от меня ответа.

— Не ждал ответа?

— Как ты думаешь, что происходило с Альби, когда он устраивал резню?

— Что происходило с Альби? Не знаю. С ним что-то происходило?

— Ах, какая жалость, – неожиданно Рео грустно вздохнул. — Как же тяжело жить в этом мире умственно отсталым... Конечно, мне стоит быть более деликатным с теми, кому нужен особый подход. Тогда я спрошу иначе: ТЫ ВООБЩЕ ПОМНИШЬ ТО, ЧТО Я ТЕБЕ РАССКАЗЫВАЛ ТЕБЕ ДНЕМ РАНЕЕ?

— Ах, ты ж... Ты и твой поганый язык... Как я могла забыть...

— Я долго буду ждать ответ на свой вопрос, тупица?

— Да я не понимаю, что ты от меня хочешь! О чем мы вчера с тобой разговаривали? О том, что Тоэва появляется на месте кровопролитий...

— Ого! Все-таки мозги включаются. Но только если наорать, – голос Рео стал довольнее, и его глаза шаловливо заблестели. — Правильно. А теперь включаем логику пятилетнего ребенка и думаем, что происходило с Альби, когда он устраивал геноциды вместо утренней планерки.

— Муска Бореалис заполнялся Тоэвой?

— Бинго! – Рео подчеркнуто пренебрежительно захлопал в ладоши. — Именно. Каждый уголок этого противного места был завален Тоэвой. Она валялась и гнила в огромных размерах. Весь город был просто свалкой из мяса и грязи. Только вот никаких мух или червей там не было. Только Тоэва, питающаяся плодящимися трупами! Ха-ха-ха-ха-ха!

Рео хохотал громко, и этот голос проносился по городу, как горячий ветер войны. Этот ветер проносился над реками крови, но ни один житель Муска Бореалис не помнил этого.

— Тогда почему Тоэва не поглотила Альби? Он же не умеет ее контролировать.

— Верно. Альби должен был давным-давно сдохнуть. Если бы он жил в нормальном мире, то уже обязательно отлеживался в тюряжке. Ха-ха! Вот же ж везучий говнюк... Не только от административной ответственности бегает, так еще и в реальной тюрьме помереть не может. Поцелованный Богом урод.

Рео смеялся, но в его глазах не было веселья, только звенящая пустота, которую от дефицита эмоций можно спутать с удовольствием.

— Тоэва наследует чувства своих носителей – тех, чью кровь пустили. Все жители Муска Бореалис не помнят, но подсознательно боятся Альби. Настолько сильно, что прежняя доброжелательность к новым «гостям» трансформировалась в параноидальный страх. Самого Альби жители Муска Бореалис избегают благодаря интуиции, но прямой установки у них нет. А вот Тоэва... Тоэва боится Альби как адское отродье. Альби со своим безумием так сильно запугал жителей, что их «посмертная эмоция» – это страх, а не ненависть. Большинство военных конфликтов лишены страха или же он идет вторым фронтом, пока авангардом выступает ненависть, ярость, стремление к мести. Жители же Муска Бореалис – невиновны, они все, так сказать, низший, и так запуганный диктатурой и пренебрежением класс. Но Альби со своими ежедневными кровавыми банями довел их до той степени, что кроме страха они не могут чувствовать практически ничего.

— Ты все время говоришь Альби... Значит, Тоэва не боялась тебя?

— Да. Тоэва боялась только Альби, – кивнул Рео, и его пустой взгляд не шелохнулся. Он не продолжил разъяснений, как будто сдавил все последующие слова в кулаке, не давая им высунуться наружу.

— Это как-то связано с тем, что ты смог научиться контролировать тело?

— Да, – слово выскочило из-за губ Рео словно по ошибке, не по желанию Рео, но самого слова, которое хотело быть услышанным. — Когда Тоэва... (Его голос дрогнул, и я увидела, как тонкие ветви лоз Тоэвы обнимают и затягивают его в кокон.) Когда Тоэва переставала чувствовать присутствие Альби, она начинала действовать. То есть стремилась уничтожить все живое, до чего могла дотянуться. И я... Я оставался единственным существом, которым она могла насытиться. Ну, кроме трупняка Соллуса.

— И что произошло с тобой?

— Ха-ха! – широкая шатающаяся улыбка появилась на лице Рео. — Значит, у тебя реально котелок не варит! Ну, наверное, я помер, а сейчас с тобой твоя шизофрения общается.

— Нет, я про другое, – в любое другое время я могла бы удивиться своему монашескому терпению, но сейчас я позволяла себе быть едкой. — Ты говоришь о Тоэве с таким спокойствием. Но сам понимаешь, как она опасна. Как... как у тебя удалось не умереть от нее? Да еще и подчинить.

Деформированная улыбка Рео поплыла – линия губ побледнела и начала бесконтрольно трястись. Мне почудилось, что через секунду и глаза, и губы упадут с его лица.

— Как же тебе неймется… хочется всюду свой нос засунуть, – Голос Рео был еле слышным, и мое сердце сделало кульбит, когда я поняла, что это новая привычка, которую он выработал в общении со мной. — Хочешь знать, как я не умер от Тоэвы? Тогда слушай. Каждый день я просыпался в теле, которое было для меня неподъёмным мешком бетона. Я просыпался с головой покрытый этой темно-фиолетовой жижей. Я не мог сопротивляться ее наступлению, и с каждым днем она пробиралась все дальше и дальше – она забралась ко мне во внутренности и оказалась в черепе. Невыносимая каждодневная боль стала еще сильнее, и, снова просыпаясь, единственное, о чем я думал, была смерть. Потому что к обыкновенной боли, к которой привыкаешь, добавились голоса. Те, что принадлежали людям, которых убивал Альби. Тоэва проносила с собой не только их страх, но еще и крики отчаяния, предсмертные агонические проклятья и мечты, которые у них изъяли. Да, конечно, ни у одного из этих людей нет будущего или прошлого, но ни один из них этого не знает. Они думают как обычные люди, и мысли перед смертью у них такие же, как у обычных людей. И каждый чертов день я слышал их крики: сотни голосов, которые взрывались в моей голове...

Рео замолчал. Его руки не переставали трястись, и Тоэва поспешила укрыть их.

— Тоэва была угрозой гораздо хуже меня. Тоэва вытесняла органы, препятствовала циркуляции крови и работе легких. И тогда тело Альби переключилось на борьбу с Тоэвой, оставив меня в покое. И так… одним днем я обнаружил, что могу двигать пальцами. Потом – целой рукой, и совсем скоро – всем телом. Я не мог поверить своему счастью... Хотя нет, никакому счастью я не могу верить, потому что все эмоции были подавлены Тоэвой. В конце концов... не уверен, что конкретно произошло, но... Тоэва не была вытеснена окончательно. Произошло то же, что и случилось «со мной», моим сознанием – Тоэва осталась внутри, но постоянно отторгалась телом: часто бывало, что я буквально ее выблевывал. Наверное, Тоэва была так же запугана и истощена как и я, потому абсолютно не сопротивлялась, когда я впервые «попытался дотронуться до нее». И она поддалась, как пластилин. Как глина, готовая измениться по моему хотению.

— Подожди... Если Тоэва постоянно находилась в коллизии с телом, тогда почему она просто не перестала пытаться тебя убить?

— Какая же ты все-таки тупая, – Рео снова вздохнул, но в его голосе совсем не чувствовалось агрессии – только нечеловеческая усталость. — Тоэва – это не разумное создание, это квинтэссенция эмоций, порождение подсознания, что угодно! Она не может «думать». Она не может слышать или чувствовать. Она может только действовать согласно своим посмертным желаниям, а также руководится голодом. Она всегда хотела съесть «меня» – мое сознание, но тело Альби оставалось слишком сильным для нее... Поэтому Тоэва была загнана в ловушку, из которой не могла выбраться. Да и сама не знала, как в нее попала.

Мы снова погрузились в тишину. Рео вернулся к наброскам, а я к созерцанию засыпающего мира. Какая-то необыкновенная простота его объяснений сочеталась с абсолютно удивительными совпадениями – чем-то вроде эскиза Мона Лизы на покрывшемся инее окне. Совершенно случайно в голове появилось сравнение – «Жемчужина». И я легонько улыбнулась: да, Рео определенно – небольшая жемчужина.

— Чего лыбишься, ненормальная?

— Ты хотел сказать «как ненормальная»?

— Я хотел сказать то, что сказал.

— Рео, – я выдохнула, и клочок белого пара смущенно вылетел наружу. Я и не заметила, как похолодало, — так все-таки... что вынудило тебя захотеть убить Альби?

— Что это сразу «вынудило»? – на лице Рео появилась усмешка, но только спустя паузу. — Почему бы мне не хотеть убить ублюдка Альби? Знаешь ли... Именно из-за него я был парализован полжизни, а теперь страдаю от голосов в голове! У меня есть более чем достаточно причин, чтобы стать злодеем! Ха-ха!

— Ты ведь любишь Альби, верно? – спокойно спросила я, подняв голову.

Вопрос не поверг мальчишку в шок, но он все равно замолчал. Пальцы сдавили в руках кисточку, сделав неаккуратную кляксу на листке.

— Ты помнишь, что такое Муска Бореалис? – тихо спросил Рео спустя какое-то время.

— Тюрьма... созданная для Виктора Соллуса?

— И у тебя не возникает никаких вопросов, когда ты думаешь об этом?

— Почему тогда и мы заперты здесь?

— Потому что для того, кого обидел Виктор Соллус, нет понятия «справедливости». И мы «слишком грязные», чтобы нас оставлять на свободе, на свету.

Подобная риторика не была свойственна Рео, это определенно была чья-то цитата – жестокие, страшные слова.

— Кто сказал тебе это?

— Как думаешь, кто построил эту тюрьму?

— Я не знаю, – признание получилось скомканным и тихим, потому что в голове не всплывало абсолютно никаких личностей, которые могли бы иметь к происходящему отношение.

— Я и не пытался уповать на твою «внимательность», – Рео закатил глаза, но в этом жесте не было ни снисходительности, ни надменности, только привычка. — Эта тюрьма построена Аль-Хайотом Данкуром. Аль-Хайот – лучший друг Виктора Соллуса. Бывший. И, вероятно, мертвый. Обычные люди все-таки не живут по две сотни лет. Виктор и Аль-Хайот были дружны, учились в одной группе в Семинарии, а потом вели общий бизнес в Хадаре. Они вместе работали над новейшей системой логистики и производства зерна. Но однажды Виктор Соллус украл все нажитые вместе с лучшим другом разработки и сбежал сюда, где основал Муска Бореалис – сначала логистическую компанию, а потом город, построенный на золотых реках и самых грязных пороках человечества. Виктор полностью оборвал все свои отношения с Аль-Хайотом и семьей Данкур, поменяв и приоритеты, и «главную семью-спонсора». Данкур и Акаши на протяжении всей истории не ладят, без явной ненависти в мирное время, конечно. Но этот переход был очень символичным для Аль-Хайота, он стер всякие надежды на восстановление отношений, поставил жирную точку в той дружбе, которую они строили долгие годы. Наверное, Соллус надеялся, что так заставит Аль-Хайота забыть о себе, закопает прошлое под своим детищем. Но он плохо знал своего бывшего лучшего друга. Он не знал, что своей «сменой приоритетов» не вырезал другого из своей жизни, а дал добро на абсолютно бесчеловечную, кровожадную месть. Данкур... Могут быть очень жестоки к тем, кто не являются частью их «гнезда». Они очень терпеливы по натуре, флегматичны и даже пассивны, но и их терпение лопается, если сделать что-то непоправимое. Соллусу не повезло ослепнуть в чужой компании – игривая, праздная, никуда не бегущая жизнь, которую принесли Акаши, ослабила его бдительность. Но ему только позволили поверить, что он смог построить свой Рай, спрятаться от реального мира. Нет. Чужие пуховые крылья и нежные слова не помогли. Ни один Акаши, растрачивающий миллиарды в Муска Бореалис, не смог спасти ни себя, ни города, ни Виктора Соллуса от катастрофы. Город был уничтожен подчистую, а на его месте появилась «тюрьма Муска Бореалис», в которой на вечные страдания обречен Виктор Соллус. Бессмертие и невозможность погрузиться в небытие даже на мгновение.

Рео прикрыл глаза, и в этом жесте было столько сочувствия, сколько он был способен испытывать.

— То, что ты и Альби «слишком грязные», сказал именно Аль-Хайот Данкур?

— Я видел его только раз и тогда узнал об истории Муска Бореалис, – взгляд Рео снова остекленел, и голос стал абсолютно пустым. — Он, видимо, решил проверить Соллуса. Удостовериться в его страданиях. Он... выглядел очень спокойно, как монах. Ни капли злорадства или грусти, как будто на его глазах гнил абсолютно незнакомый человек. Когда я спросил, чем Соллус заслужил такое наказание, Аль-Хайот сказал:

«Это не наказание, это всего лишь урок. В моих помыслах нет бессмысленного насилия. Этот человек был для меня дорог, а потому я хочу помочь ему понять те вещи, которые у него украли или он неправильно осмыслил. Он не умел ценить настоящее, постоянно жил будущим и воздушными замками, которые не имеют фундамента в реальном мире. Поэтому я хочу научить его – научить жить здесь и сейчас, этим самым днем».

«А сколько будет длиться его урок?»

«Пожалуйста, не торопись, ребенок. Спешка – это тоже порок. Но я не буду наказывать тебя, ведь ты еще совсем мал, чтобы ведать плохое и хорошее. Запомни: уроки не должны идти медленно, они должны усвоиться, отпечататься в сознании».

Аль-Хайот снова окинул прохладным взглядом страдающего, но, кажется, узнавшего бывшего друга Соллуса и развернулся.

«Подождите! – закричал я, и это было мне так несвойственно, что я почти сорвал голос. — А как же я? Заберите и меня с собой, пожалуйста! Это недоразумение. Я не должен был появиться здесь. Понимаете, моя мама...»

«Твоя мать – носительница грязи, поганая грешница, – стальной голос Аль-Хайота оборвал меня на полуслове. — Прошу прощения, ребенок, но тебе нельзя покинуть это место».

«Н-но... Но почему? Я ведь не имею никакого отношения к грехам моей матери! Вы же сами сказали, что я не ведаю плохого и хорошего!»

«Тут ты ошибаешься, ребенок, – Аль-Хайот покачал головой. — Да, ты еще не совершил греха, но ты был рожден с грехами своей матери. Ее грехи – это твои грехи, и ты должен принимать их с безусловной любовью».

В те секунды во мне полыхала ярость – что-то определенно отдаленное от кротости и смирения, на котором настаивал тот человек. В первый и последний раз я испытывал что-то настолько гадкое – обжигающее, отупляющее, ослепляющее настолько, что я не слышал даже голосов. Я бросился на него и схватил за руку – и меня тотчас отбросили в сторону, как бродячего пса. Тишина в глазах Аль-Хайота сменилась на брезгливость: он еще долго стряхивал с ладони грязь, пока снова пытался разговаривать со мной патетичный тоном, который ничто не может потревожить.

«Ты переполнен грязью, ребенок. Она прилипла к тебе как вторая кожа. Как бы грустно это не звучит, но ты не сможешь никогда от нее очиститься. А вот он... еще может».

Он прекрасно знал и про Альби, и про наше неделимое тело.

«Альби... Альби может очиститься? – повторил я бездумно и очень сухо. — Он может выйти отсюда?»

«Здесь нет двери, в которую может "выйти" запятнанный человек. Такой нет даже для того, кто очистил свои грехи. Но я определенно подумаю над этим – все-таки душа, которая смогла избавиться от греха, достойна награды».

«Как... Как это можно сделать?»

«Если ты умрешь, ты заберешь с собой все грехи, которые вы унаследовали от своей матери».

«А... А если умрет Альби?»

«Грехи останутся, – терпеливо пояснил Аль-Хайот. — Но... Хм... Ты получишь полный контроль над телом и избавишься от голосов в голове».

То, что сказал Аль-Хайот Данкур в тот день, вцепилось мне в голову как клещ. Мысль стала порождать паранойю. Потому что это было единственное, что пробивалось сквозь марево голосов, которые невозможно заткнуть. Казалось, что его слова вовсе произрастают не из реального мира – это не был звук, который застревает в воздухе, или звук, которым мозг обманывает сам себя. Всегда даже мои собственные мысли пожирались голосами внутри Тоэвы. Но те слова... Те слова еще долго и абсолютно четко, без искажений и зазубрин, повторялись у меня в голове.

Со смертью Альби я наконец-то перестану делить свой разум с голосами тех, кто не должен был там селиться.

Со смертью Альби я стану нормальным человеком.

Со смертью Альби я перестану чувствовать эту нескончаемую, каждодневную, выматывающую боль.

Ненормальный, выходящий за грани простого смеха хохот заполнил живой город, являющийся таковым только под отдельной лупой морали. Он не вторгался в дома, не мешал спать сном, который не приведет к следующему дню, но просто существовал – не чтобы быть услышанным хоть кем-то из них, а просто, чтобы убедить себя.

Убедить в чем? Кажется, он и сам давным-давно забыл, в чем.

— Ты хочешь выбраться из Муска Бореалис, Рео?

— Нет, не хочу, – паузы в ответе не было, как и лжи. — Аль-Хайот дал понять, что за пределами Муска Бореалис мы умрем. До нас нет никому дела в реальном мире. Более того, мы точно будем отбросами... Из-за Тоэвы нас будут пытаться убить или изгонять из городов и деревень. Мы не приучены к реальной жизни, мы не знаем, как зарабатывать деньги и как втираться в доверие. Альби – маньяк с нестабильной психикой и одним единственным умением – убивать. А я антисоциальный ублюдок, который не терпит людей. Если и выбираться, то только чтобы узнать, кто из нас продержится дольше.

— Проблема только в твоем страхе будущего?

— Проблема в том, что я не имею ни малейшего понятия, что произойдет с нашим телом за пределами Муска Бореалис, – откровенность в словах Рео снимала с него кожу, оголяя непонимание, что и как делать. Такое состояние появляется только у тех, кто уже пробовал в своей жизни и нигилизм, и бунт, и отчаяние. — Я слишком много времени провел здесь. Я не думаю, что смогу измениться и подстроиться под реальный мир.

— А голоса? Ты до сих пор их слышишь?

— До сих пор. Но я привык к ним так же, как и к боли. Я привык не слышать своих мыслей, так что, скорее всего, сошел бы с ума, если услышал бы свой же голос. Ха-ха! Даже на таком бытовом уровне я отторгаю реальный мир! О какой нормальной жизни может вообще идти речь?

Глаза Рео блестели с какой-то животной одержимостью. Он больше не был сфокусирован на рисунке, но смотрел на меня: его взгляд еще никогда не был таким – именно что смотрящим в душу, но не в попытке выскрести оттуда что-то. Просто смотрящим – бесцельно, как на ночное небо или вглубь заброшенного колодца.

— Рео, почему ты не хотел, чтобы я использовала Тоэву?

— Я уже говорил, тупица. Ты опять все забыла?

— Я помню твою слабенькую отговорку про головную боль. Если ты хочешь меня обмануть, придумывай что-то сложнее. Ну, или потом сам себе не противоречь, – фраза получилась куда язвительнее, чем хотелось, и я замолчала на полуслове.

— Скажи... – из голоса Рео снова высосали весь цвет, а глаза спрятались под волосами. Тоже привычка, выработанная со мной. — Что изменится, когда ты получишь ответ на свой вопрос?

—Узнаю правду? – интонация получалась неуверенной, подбирающей комбинации, и Рео это заметил.

— Серьезно? Эта правда раскроет какое-то преступление или тайну падения древней цивилизации? Это правда какого-то военного секрета?

— Правду твоего настоящего отношения ко мне.

— Ах-ха-ха-ха-ха-ха! ЭТУ правду хочешь знать? Так тут все просто! Я тебя НЕНАВИЖУ!

Улыбка – та самая, которая оголяет десна и сдавливает зубы – висела на лице Рео, пока он смотрел на меня с триумфом. Глаза снова блестели, и то, что я спутала с одержимостью, снова выступило на поверхность. Все-таки эмоции в голове Рео были перепутаны, как карты в перемешанной колоде. Он не знал, как стоит вести себя, как реагировать на чувства, которые взрываются внутри него. А вечная боль и вечный хор голосов делали опознание невыполнимым.

— Рео, почему ты не хотел, чтобы я использовала Тоэву?

Последовала тишина – колеблющаяся, испуганная, – а потом – ручей тихого голоса:

— Потому что я хочу, чтобы вы остались человеком.

— А почему со мной может что-то произойти?

— Потому что Тоэва – это энергия не живого мира. Она появляется только на трупах. И все люди, что хотят покорить Тоэву, хотят покорить и неживой мир, хотят подчинить себе нежизнь. А такие запросы стоят дорого. Очень дорого. Например, я потерял человечность.

— Но ты ведь человек, Рео.

Горький, абсолютно не впечатленный смех оросил округу.

— Не надо меня успокаивать. Я не обижусь, если признать правду. Я не хочу, чтобы меня жалели: вот Царя жалей, сколько влезет. А я еще не такой урод и в штаны не ссусь. Да и… я давно уже не считаюсь даже по меркам этого мира «человеком».

Рео замолчал, а у меня не хватило воли продолжить расспрос. То, о чем он так вскользь, без всяких пояснений, рассказал, посеяло в моей голове переживания. Действительно ли... Используя Тоэву, я могу потерять свою «человечность»? Хотя мысль и пугала, но на самом деле в ней не было полноценности – что значила «человечность» и что значило «ее потерять»? Я не посмела спросить Рео об этом.

Человечность?

— Погоди, – скромная мысль мелькнула в голове, — ты сказал... Ты говорил, что Тоэва – производное от человека? Тогда... Все жители Муска Бореалис – тоже живые люди?

— Что...? – Рео нахмурился и открыл рот, чтобы тотчас со мной поспорить, но вдруг закрыл его. — Погоди... Это невозможно. Они забывают обо всем на следующий день, а еще они не считаются «Виновными».

— Да, они отличаются от меня или тебя, – лицо Рео не дрогнуло, но я заметила, что его глаза стали на оттенок светлее. — Но тогда почему они производят Тоэву?

— В них... – Рео глубоко задумался. Его голова грузно поднялась под тяжестью мысли. В глазах стоял приглушенный, как будто скрытый туманом шок. — В них могут находиться частицы настоящего человека.

Одновременно, не сговариваясь, мы подняли голову на дуб за нашими спинами. Ловя меня на полувзгляде, Рео протянул мне лопату, которую ему принесла Тоэва. Он отошел в сторону, крепко прижимая к груди листок бумаги, а я принялась вскапывать землю. Ковш энергично нырял, и кучки грунта живо летели в воздух, как от собачьих лап. Земля легко поддавалась лопате, ни один булыжник не вставал на пути.

Сердце забилось чаще, когда рабочее полотно дотронулось до чего-то твердое. Точнее – «полу-твердого». Не такого рыхлого, чтобы спокойно копать дальше, но и не крепкого как крупная брекчия.

Я грубо смахнула пот, когда нависла над вырытой ямой. Рео стоял тут же, и мы оба без всяких слов смотрели на грязное, искалеченное тело. Ужас стал осязаемым, когда пришло осознание, что и этот человек жив – точнее, живо его тело. Череп с длинными белыми волосами лежал отдельно и давно потерял кожу, а вот туловище без конечностей еще было покрыто мясом. Гнилым и разъеденным кое-где, но оно определенно еще функционировало.

В мою протянутую руку Рео тотчас положил топор, а за спину меня аккуратно обхватила Тоэва на манер страховочного пояса для альпинистов.

Я мысленно извинилась перед Спикой Акаши и уронила оружие поперек грудной клетки живого трупа.

Туловище затряслось, как настоящее, и мощная силовая волна отбросила меня назад. Пальцами я загребла землю, готовясь к повторению, но за первой волной второй не последовало: туловище обмякло, и топор накренился, оставшись в нем почти лежа.

— И... Что теперь? – пробормотала я, вставая на ноги. — Эй, Рео, что думаешь? Ах!

На земле позади меня, там, где секунду назад стоял угрюмый мальчик, лежало безжизненное, побледневшее тело – мешок костей, тот самый, который мне удалось застать во время «смены» двух личностей.

— Рео! Альби! – настолько осторожно, насколько мог позволить мой воспаленный разум, я встряхнула тело перед собой. Никакого ответа не последовало. — Ноа... Господи, нужно найти Ноа!

Почти не думая, я подняла тело на руки. Так бы и побежала в город, но листок бумаги, который крепко сжимал в руках Рео до этого, заставил меня задержаться. Я делала все бездумно: и то, как положила поверх рисунка между пальцами неподвижного мальчика листок дуба, и то, как прицепила такой же листочек к черенку топора. Наперевес с телом мальчишки и топором я побежала в город.

— Ноа! – я звала его издалека, гораздо дальше того расстояния, на котором он мог меня услышать. — Ноа! Мы можем выбраться отсюда! Ноа!

Бум.

Со стороны площадки перед барьером раздался хлопок. Имя Ноа повисло в воздухе, который взорвался вместе со всем пространством вокруг. Вспышка ослепила меня – подобная той, которую представляешь при взрыве солнца. Безболезненная, но оглушающая сразу же. Без проносящейся перед глазами жизнью – хотя бы из-за своей скорости. Единственное, что мне получилось вспомнить, было:

— НОА-А-А-А-А-А!

Глава 12

Каждый новый день в Муска Бореалис был... Каждый новый день... Каждый...

Я подорвалась с места, но почти сразу же завалилась обратно – голова налилась свинцом. Во рту был гадкий сухой вкус, а в голове – бульон с разваренными воспоминаниями вчерашнего дня.

История Рео, человечность, «элементы живого» в жителях Муска Бореалис... Лишенное души тело, взрыв.

Тот взрыв! Конечно! Он произошел со стороны барьера! Значит, граница разрушена, и мы наконец-то сбежали!

Но воодушевление быстро исчезло с первым скрипом жесткой кровати, к которой моя спина привыкла за месяцы в Муска Бореалис. Я была на постоялом дворе. На твердом матрасе без простыней лежал топор – и сухой листок дуба.

Но вот больше здесь никого не было.

Ни Ноа, ни хозяйки, ни Лебедя. Постоялый двор покинули не только люди, но и их вещи: на столе не лежало самодельных карт, и не пахло даже самой дрянной кашей. На сердце стало тяжелее, когда и единственная улица Муска Бореалис встретила меня безмолвием. Ни ругани, ни визгов детей, ни криков петухов.

Муска Бореалис был пуст.

Еще никогда в жизни самым громким звуком для меня не был стук моих же шагов. Ни единой души не выглянуло в окно или спряталось за дверью – в воздухе не было ничего, ни страха, ни жизни.

Когда я подошла к дому Альби, я инстинктивно сжала в руке топор – тот самый, с узором из крови Рео, который он оставил, чтобы подсолить брату. Надежда как забитая в клетке птичка билась в груди – визжала так громко, что спокойно перекрикивала как параноидальные мысли, так и звенящую тишину улицы. Тяжелая, прилипшая к полу дверь слетела с петель, и трухлявое дерево разлетелось по сырой комнате.

Здесь никого не было.

— Альби? – позвала я на всякий случай. Закономерно мне никто не ответил. Тем не менее, я не могла позволить себе просто так покинуть это место – это было бы оскорблением той теплой дружбы, которую мы сформировали за эти месяцы. — Альби?

Я внимательно прислушивалась к звукам, но всё в этом старом хлипком доме молчало. Даже тихий шорох моих ног был неправильным в этом мире.

— Альби? Рео? – мой голос совсем иссох, и имена получались с каждым разом все тише. — Ах?!

Сердце взвилось в глотку, когда глаза упали на обесцвеченное, серое тело в углу комнаты. Оно было настолько бесформенным, что я спутала его с грудой одежды.

— Альби! – я подскочила к телу, заранее понимая, что это не знакомый мне мальчик. По крайней мере, не сейчас – с впавшими глазами и явным отсутствием сознания.

Тем не менее, его (или их) присутствие обнадеживало. Значит, не все потеряно, значит, и Ноа получится найти. Я заметила, что между пальцами мальчик сжимает клочок бумаги – тот самый рисунок, который Рео не оставил прошлым вечером до самого конца.

Взгромоздив тело на спину, я снова погрузилась в пустой молчаливый город. Никаких людей так и не появилось – водокачка пустовала, а в вырытой яме под дубом больше не лежало ничего. Ери, которого я отправила на облет местности, вернулся ни с чем и спрятался у меня на плече.

Иронично, что единственными в городе остались те, кто к этому городу никогда не принадлежал. Другая мысль вытекала из предыдущей – одним из живых в Муска Бореалис оказался то, кто отрицал свою человечность и жизнь.

— Не надо меня успокаивать. Я не обижусь, если признать правду. Да и… я давно уже не считаюсь даже по меркам этого мира «человеком».

Знакомый угрюмый голос звучал в воспоминаниями как настоящий. На секунду я даже подняла голову на неподвижное тело у себя на спине – нет, все-таки показалось.

Человек? Рео уже давно не считается человеком?

Подозрение зашевелилось под кожей, и я поспешила к барьеру. Выхода там не появилось, как и новых или старых друзей – боль снова сдавила сердце, когда на опушке прямо перед барьером мне почудился силуэт Ноа. Но его здесь не было, а в моей голове не должно было быть лишних мыслей.

Знакомое тепло и сопротивление поцеловало кожу, когда я дотронулась до барьера. Исполинская граница колыхнулась, и блестящие золотые слова загорелись:

«Виновные: два».

Два? В Муска Бореалис осталось двое людей? Кто? Ноа? Или Альби?

Гипотеза пусть и сходилась, но в то же время чем-то отталкивала. То самое свойственное людям предчувствие на экзамене или перед покупкой новых акций. Оно не поддается логике, но все равно не имеет оснований для сомнений. Когда помощь больше искать негде, волей-неволей начинаешь доверять чутью.

Лязг. Лязг. Лязг!

Я рванула в сторону быстрее, чем поняла, что к чему. Со свистом над моей головой пролетел боевой нож. Он сделал круг и приземлился в руки девушки за моей спиной. Рыжей девушки, той самой с постоялого двора.

Не медля ни секунды, она бросилась на меня, и десяток ножей тоже взвился в небо. Я резко поставила рукой блок и дала паре ножей пустить мне кровь – теперь с лозами Тоэвой, крепко держащей тело мальчишки у меня на спине, я могла дать бой.

Девушка безостановочно сыпала на меня удары: ее кулаки и ноги напоминали град, целящийся проломить автомобильный кузов. Летающие ножи пытались отрезать мне все пути для маневров, и только с помощью животной ловкости я обходилась малой кровью.

Удар. Удар. Блок. Удар. Блок.

Она таранила меня двумя кулаками в попытках уронить на землю. Мои запястья дрожали, сдерживая ее наступление, как плотина разлив бурной реки. Сделав короткий выдох, я поддалась под ее силой и в ту же секунду ударила в солнечное сплетение ногой. Со сдавленным криком девушка отлетела назад, как метательный снаряд.

Она лежала неподвижно, без признаков сознания и дальнейшего сопротивления.

Я коротко выдохнула и смахнула с лица кровь. Расслабляться было нельзя – она могла имитировать безвредность, чтобы напасть в спину.

Уложив тело мальчика неподалеку, я осторожно подошла к ней: девушка и правда была в отключке, даже рваное дыхание исчезло. Только сейчас мне удалось собрать мысли в кучу. Выглядела девушка иначе – ее пышные волосы были собраны в высокий хвост, а вместо вульгарного платья был удобный кожаный костюм. Ярость и обида на саму себя заклокотали в груди – все это время рядом с нами был предатель! Он спал с нами в одной кровати, так мы еще и торговались с ним! Уму непостижимо, как я позволила обхитрить себя так про...

Резкая боль пронзила грудь.

Холод от железа ошпарил внутренности, и кровь покатилась наружу, когда нож выудили обратно. Я свалилась на колени, поднимая опешивший взгляд.

Рыжая девушка, целая и невредимая, возвышалась надо мной и глядела вниз равнодушными темными глазами. На ее шее вздулась вена, по которой гонялась кровь. Это была та же девушка, что сейчас лежала у меня в ногах.

— Это было сложнее, чем я думала, – недовольно пробормотала она, смотря как будто и не на меня вовсе. Но девушка тут же закричала гнусавым, низким голосом: — Эй! Где сейчас Ноа?!

У меня не получилось бы выплюнуть и слова, даже если бы я и собиралась ей отвечать.

— Я тебя спрашиваю! ГДЕ. НОА?! – девушка мгновенно потеряла терпение и схватила меня за загривок. Встряски было достаточно, чтобы кровь одновременно рванула как из брюха, так и изо рта. — Ужас! Мерзость! Какая же ты дрянь!

Я снова влетела лицом в землю, а тяжелый пинок перевернул меня на спину. Было невозможно даже думать от воющей боли и не исчезающего ощущения, как из моего тела вытекают целые гемаконы крови.

— Молчать будешь?! Ну, хорошо, узнаем, насколько тебя хватит.

Мне не дали и мгновения усомниться в реальности угрозы. В ту же секунду вокруг девушки выросло две копии, и они все вместе набросились на меня. Пинки, ножи, плевки и оскорбления – на меня обрушился водопад боли и унижения.

— Аргх... Адонай Всезнающий... От него вообще никакого толка... Что за день такой? Потеряла Ноа... Так еще и застряла не пойми где... – девушка бормотала, монотонно вдавливая меня головой в камни. Лишь благодаря Тоэве, незаметно зализывающей мои раны, я еще не отправилась в мир иной. — Ого? Что это?

Девушка (та, что настоящая, видимо) с любопытством перекинула топор из одной руки в другую – реликвию, оставшуюся у меня от Альби с Рео. Единственное оружие, которое я выронила еще в начале боя.

— Это именно то, что мне нужно! – садистское удовольствие сверкнуло в ее глазах.

Быстрым движением она занесла топор над головой и уронила его точно по суставу, сцепляющему мое запястье с рукой. Невыносимая боль ослепила и вывернула наизнанку – казалось, что у меня под кожей взорвался залп фейерверков. С абсолютно пустым выражением лица девушка принялась обрушивать на меня все новые и новые удары – боль перестала быть эпизодичной, это был безостановочный поток.

— Все равно молчим?! – Девушка больше не кричала, но недовольно сипела. Кажется, измываться над моим телом ей надоело, и теперь она лениво подбрасывала в руке топор, измазанный моей кровью. — Аргх! Как же бесит! Мозги кипят!

Раздраженный бубнеж булькал между губ девушки, пока она массировала покрывшийся испариной висок. Яремная вена натянулась сильнее, и тогда обе ее копии, которые пинали балду в стороне, исчезли с глухим хлопком. Меня больше никто не сдерживал, но сил даже подумать о сопротивлении не оставалось.

— Аргх... Ну что за бесполезное дерьмо. Ненавижу!

Ярость перекосила ее лицо: зубы завизжали, на губах появилась пена, а темные глаза налились кровью. Она снова громко ругнулась и схватила топор обеими руками, подняв его в воздух и выставив вверх колено.

Страх заклокотал в груди, когда мне привиделось, как разломанный черенок летит в стороны, а железный наконечник закапывается под землю. Разгоряченный мозг видел в этом разорванные тела Альби и Рео.

Тоэва взревела как подбитое животное, и мое тело, не чувствуя боли, рвануло вверх. Перед глазами я не видела ничего кроме кровавой пелены и обезличенной красной фигуры с горящей голубым огнем магической кровеносной системой. Я не видела ее лица, чтобы сказать, испугалась ли она, но толстый голубой сгусток раздулся, и Халева забилась с бешеной силой. Запоздалая мысль пришла ко мне, когда я свалила девушку на землю и выхватила из ее рук топор – мое запястье было пришито Тоэвой на место.

Потасовка возобновилась. На одной силе животных инстинктов я билась с ней – и сейчас преимущество было определенно на моей стороне. Девушка выплевывала сгустки крови каждый раз, когда я отбрасывала ее как метательную гирю.

— Аргх! – Я зарычала от новых волн боли, когда в меня со спины вцепились две копии.

Они повалили меня на землю и принялись кромсать ножами. Кровь текла реками, но в те же секунды она приобретала физическую форму и заживляла раны, как будто стирала их ластиком. И ярость... Ах! Для полыхающей внутри меня ярости это был настоящий пир – не чувствуя ни усталости, ни веса, я сбросила оба тела с себя за секунду.

Копии исчезали с воплями, когда я рубила их топором или пробивала насквозь кулаками и ногами. Но и девушка не сдавалась: когда один клон взрывался, появлялся еще один. Они безостановочно, как будто не зная, что такое усталость, продолжали сопротивление. И сама девушка неслась первой в их числе – она метала в меня ножи, рубила и сбивала с ног, если подворачивалась возможность. Но на меня ничего не действовало, и теперь группы копий уничтожались мной за один взмах топора.

Когда мы отскочили друг от друга на метр, а ярость, пусть и горела, но уже развязала язык, я самодовольно спросила:

— Ты хоть в курсе, что пускать мне кровь – бесполезно?

Я не ожидала от девушки хоть какого-то ответа, но она неожиданно подала голос. Твердый и грубый, равнодушный ко «всяким тонкостям»:

— Мне плевать, сколько придется тебя колоть. Час или сутки. Плевать. Никто не сможет выжить, если из него выпустить всю кровь. Да и у меня все равно нет другого выхода.

Последние слова получились тише или спокойнее, с нотой обреченности, но готовности биться до конца. В ту же секунду она снова бросилась на меня.

Несмотря на ее остервенелую борьбу, я не позволила преимуществу выскользнуть из своих рук. Дыхание сбилось, но этого было недостаточно, чтобы уронить меня с ног. А вот девушка, теперь без всяких копий, абсолютно побежденная, лежала на земле. Ее тело было вдоль и поперек исполосано свежими ранами, а вокруг яремной вены расползся большой темный синяк. Ее глаза заплыли и практически ничего не видели, пока она рвано дышала, то и дело захлебываясь кровью.

Я не хотела рисковать, а потому издалека оплела ее тело Тоэвой как веревками. Сопротивления не было, только сдавленные, практически рефлекторные стоны боли.

— Кажется, я проиграла, – голос девушки заставил меня вынырнуть из марева мыслей. Говорила она буднично, без страха или интереса в своей неминуемой смерти. Я могла закономерно заподозрить какой-то козырь в рукаве, но девушка была истощена до смерти. Как бы жутко это ни было, но ее отстраненное, абсолютно не впечатленное поведение было правдой. — Конечно, не так я хотела сдохнуть... Уж точно не от рук уродливого феминного парня...

Что, прости?!

Слова грохнулись мне под ноги, и я о них же споткнулась. Темп был сбит, как кегля мячом для боулинга.

— Я не парень.

— Да ну? – Девушка тотчас подняла на меня голову, как будто и не висела мертвым грузом. — Врешь.

— Зачем мне врать?

— Да откуда мне знать, что там на уме у тупых парней?!

— Так я не парень.

— Врешь.

У меня начала кружиться голова. Из-за возродившихся подозрений или же желания отыграться я стиснула ее с помощью Тоэвы еще сильнее. Девушка издала раздраженный, но не протестующий стон и снова расслабилась.

— Ты же сама меня мамочкой звать хотела.

— Так я сначала прикинула, что ты девка. Форма челюсти, конечно, пацанская, но что-то миленькое было. Да и если бы ты не была парнем, то вы бы с Ноа определенно тра…

Несуществующий завтрак подступил к горлу, и даже Тоэва в моих руках колыхнулась, как будто тоже сдерживая рвотные позывы, прежде чем даже без моего прямого приказа попыталась ее прикончить.

— Это очень тупая мысль.

— Почему это? Это же захолустье! Что тут еще делать, кроме как заниматься сексом?

— Мы с Ноа друзья, – слова получились скомканными, шипящими, ведь мигрень от болтовни девушки становилась только хуже.

— Опять вранье! – Она закатила глаза. — Как девушке вообще в голову придет дружить с парнем?! Они же... бесполезны! И уродливы. Единственное, что можно получить от парней, – это деньги. На все остальное они не рассчитаны.

— Ты ведь хотела переспать с Ноа.

— Конечно, хотела. Секс – это лучший метод для притупления мужского внимания. Мужики убеждены, что без их пестика... Или тычинки? Да Адонай разберет! Без их тычинки женщина жить не может. Их мозги так сильно промыты своими же выдумками, что они всегда видят в решении заняться сексом одолжение со своей стороны. Поэтому их так сильно возбуждает идея «находиться в женщине», «проникать на чужую территорию», забирать «невинность» и «властвовать» над личностью, которой некуда деться. Они ловят экстаз от секса именно в психологическом плане. Мужики о-о-о-очень легковнушаемы.

— А зачем тебе нужно было притуплять внимание Ноа?

— Уже неважно. Все равно же сдохну сейчас. Ну, ты хоть немного успокоила, что девка. Хотя я тебе до сих пор не верю. Да и плевать. Даже если и парень, то вроде адекватный. Фригидные всегда поприятнее будут обычных мужиков.

Головная боль повторилась, и мне начало казаться, что у меня вырабатывается условный рефлекс – мигрень разной на любое слово этой девушки. Но, благо, сейчас я обрублю злокачественную опухоль вместе с чужой жизнью, и боль исчезнет. Я уже занесла топор над головой, готовясь к тишине. Но неожиданная мысль, как иголка в кукле Вуду, заставила меня вздрогнуть.

— Нет, я не буду это делать.

— ЧТО?! В смысле?! А, поняла. Пытать будешь?

— Может быть, и буду, – я небрежно качнула плечом и снова посмотрела на топор в руке.

Нет, я не хотела устраивать кровавых бань. По крайней мере, без острой на то необходимости. Проблема состояла в другом – Муска Бореалис. Она определенно переродится на следующий день и со своей непробиваемой глупостью снова попытается меня убить. Уповать на собственное боевое превосходство хоть и было возможно, но мне не хотелось повторять что-то дважды, если это можно избежать сейчас. «Work smart, not hard or whatever they say».

К тому же в подобной ситуации, когда ты застреваешь посреди дня сурка, не хочется иметь слишком много врагов – все равно плоскости наших интересов соприкасаются, а значит можно «успокоить» разбушевавшуюся фурию.

Я крепче натянула веревки на ее конечностях и аккуратно присела на стул, тоже хлебосольно предложенный Тоэвой.

— Как тебя зовут?

— Хах? – Лицо девушки искривилось, и она попыталась выпутаться из оков, чтобы ближе посмотреть на меня. — Че? Нахрена тебе это?

— Какое у тебя имя? – повторила я тверже, не спуская с нее взгляда. — Отвечай на вопрос.

— Адонай Всезнающий... Этот мужикоподобный говор... Тебя саму не тошнит от него? – Когда я никак не отреагировала, девушка надулась и неохотно пробормотала: — Марина. Марина Пожарская. Все?

— Хорошо, Марина Пожарская. Что ты делаешь в Муска Бореалис?

— Что-что делаю, деньги зарабатываю. Кто ж знал, что из этой дыры не выбраться...

— Деньги зарабатываешь? – я нахмурилась, чувствуя, как возрастает напряжение. — Как ты вычислила, где находится Ноа? У тебя был кто-то на хвосте? Тут есть еще наемники?

— Наемники? Я? Ха! Не смеши, мать. В эту глушу ни один человек не сунется, – она говорила самодовольно, задрав нос. — Я не наемница, я так, ну, денег нарубить хотела просто. А вас я вычислила очень просто. Отправила свои копии изведывать каждый уголок Империи. Так и нашла.

Это определенно не звучало, как что-то «простое» и «не затратное». Но Марина не видела в этом ничего экстраординарного, так что и я не стала комментировать. Глупая, но логичная мысль вырвалась изо рта быстрее, чем я ее остановила.

— А ты не можешь свои копии отправить работать на кучу должностей одновременно? Ну, или, не знаю, в армию пойти?

— Аргх... Такое же мужское мышление! Никакого глубокого анализа, просто тупая математическая логика. Конечно, я могу так сделать! – Марина театрально встряхнула руками. — Но ты имеешь хотя бы малейшее представление о том, сколько можно заработать на таких работах? МАЛАХИМЫ! Хоть убейся, хоть пожизненные контракты заключай. Все равно на жизнь мечты не хватит. Да и там постоянно жмотятся с выплатами, штрафуют за каждый чих. Только у женщин работать можно в нормальных условиях, но там либо денег мало, либо мужик позади стоит и объедками кормит. Единственное, где мужики не скупятся тратить деньги, – это в дорогих борделях. Себя любимого побаловать всегда готовы. Хотя и там сказки никакой нет. Если не иметь тяжелой руки или сильных челюстей, то обирают сразу же. Оставляют на булку хлеба, а работаешь как за три особняка.

— Значит, за голову Ноа дали высокую цену?

— Ах-ха-ха-ха-ха-ха-ха! Мне так нравится с тобой говорить, детка. Потому что мы абсолютно из разных миров! – хохот девушки улегся, и она посмотрела на меня с нездоровым румянцем блаженства на лице. — Сто тысяч арелим.

Сколько?!

Цифра вызвала у меня деменцию на короткое время: я хлопала глазами, мысленно пересчитывая деньги на привычный мне рублевый курс. Такие суммы за всю жизнь всей семьей не заработать, о чем-то подобном мечтается только маленьким ребенком, который подслушал у старшего брата супер-большую цифру «миллиард», «квинтилион» или «любое-длинное-слово-лион». Такие суммы банк считает подозрительными, а налоговая – приемлемым штрафом за парковку в неположенном месте.

На мгновение мне даже показалось, что самой сдать Ноа – хорошая идея.

— Ты ведь понимаешь, что такая сумма не выставляется от балды? Этот заказ не на какого-то рядового человека.

— Адонай Всезнающий... Да какая разница, кого ловить – дворника или Императора? – Марина снова закатила глаза. — У всех все равно одинаково работает тело. Если башку снести – не возродится.

Это как знать еще – решила я не уточнять, а только пристально посмотрела мне в глаза.

— Ты хоть знаешь, кто такой Ноа?

— Да что это за вопросы такие глупые! Ты совсем меня за дурочку держишь? Имя это, конечно же!

— В этом заказе Ноа – Серафим. А еще он практически уничтожил один большой город.

— Хм? Звучит фигово, – тон девушки не поменялся, если не стал еще ленивее. — Придется попотеть.

— То есть тебя не смущает, что он Серафим и мог убить кучу народа?

— Да Адонай Всезнающий... Я столько раз это уже говорила... Мне насрать, кто он – разнорабочий, чиновник, Серафим или сам Саваоф Миралей. Деньги есть деньги. Особенно такие вкусные. Никто не говорил, что будет легко.

— Так ты не собираешься бросать свою затею? Все равно будешь пытаться меня убить?

— Конечно! – Девушка всплеснула руками с явной обидой в голосе. — Ты такая смешная! Конечно, я буду продолжать пытаться тебя убить. Ты рассчитывала на что-то еще, оставляя меня в живых?

«Я рассчитывала на то, что у тебя хватит мозгов, чтобы не пытаться выносить мои», – подумала я, но сказала нечто другое, пусть по смыслу и идентичное:

— Я надеялась, что мы сможем объединить усилия, чтобы выбраться отсюда. Сейчас необходимы все средства, если хотим разобраться с этой ситуацией.

Мой дипломатичный настрой не впечатлил Марину, но рассмешил, как абсолютно не смешные шутки из Камеди Клаба нанятую неправдоподобно смеяться толпу. И смех этот был определенно похож на тот, что обитает в тех полупустых залах – прогорклый, как у вороны, пытающейся парадировать человеческую речь. Чувствуя необходимость извиниться перед Ери за то, что не произносила вслух, я погладила птицу по голове.

— Серьезно? Еще что смешного скажешь? – отсмеявшись, Марина посмотрела на меня с раззадоренным оскалом.

— Хорошо, тогда... Что насчет этого? Я знаю, где ты можешь найти золотое кольцо с бриллиантами из мира Альфа.

Девушка насупилась и смерила меня недовольным взглядом.

— Ты думаешь, я поверю хоть единому твоему слову? Ты уже пыталась меня обмануть. Если бы я тогда еще не скрывалась, то определенно засунула бы эту монету тебе в...

— Ты хоть знаешь, где находишься? – У меня не получилось скрыть раздражения, голос был сухим и вязким, потому что на языке тлело очень много ласковых выражений, которые Марине точно не стоило слышать. — Ты знаешь, что такое «Муска Бореалис»?

— Аргх... Только не надо мне сейчас экзамен устраивать, хорошо? Я не знаю, что такое Муска Бореалис! – Марина закатила глаза и недовольно пробормотала. — Я только знаю, что так же какой-то таинственный супер-богатый город называется. Там фонтаны с вином и сыр с плесенью растет на деревьях... А еще там все дома из золота, а люди вовсе не должны двигаться, потому что их всегда носит на руках прислуга.

Такое детализированное изображение совпадало только наполовину с теми иллюстрациями, что я видела в воспоминаниях Виктора Соллуса. Историю, конечно, любят мифологизировать, но очень вероятно, что большая часть здесь – обыкновенная выдумка Марины.

— Это и есть тот самый Муска Бореалис. Ну, слегка потрепанный. Долго объяснять, но тот самый золотой город был давно уничтожен. Все богатства исчезли, кроме одного. Того самого кольца.

— Че? Серьезно? – Марина стала озираться по сторонам как ужаленная и абсолютно свежая. — ЭТО Муска Бореалис?! Эта дырень?!

— Это единственное, что тебя смущает?

— Хм... Ну-у-у-у... То, что выбраться наружу нельзя, смущает... Точнее... То, что я снаружи потеряла контроль над своими копиями. Сначала все было нормально, но на следующий день, после того как ты нагло подсунула мне малахим, я не смогла выйти на связь со своей копией. Я тогда только находилась сюда на пути, так что не могла понять, что происходит. Благо, неподалеку находилась еще одна копия, и я запустила уже ее. Но потом снова потеряла связь. Пришлось заходить самой. Место отвратное.

— Подожди, – я нахмурилась, чувствуя, как страх холодит внутренности. — Ты хочешь сказать, что с момента, как ты запустила клона в Муска Бореалис... В реальном мире прошло несколько суток?!

— Ага, – Марина кивнула и любопытно посмотрела на меня. — Что-то не так?

— Мы с Ноа провели здесь несколько месяцев.

Происходящее по-настоящему начинало меня пугать. Это было связано не только с новоявленной угрозой, но и усиливающимся осознанием того, что я не могу больше верить своей голове.

Я не могу верить своему восприятию времени, я не могу верить своему восприятию пространства, я не могу верить своим воспоминаниям – которые и так ускользают, ведь все дни однотипны и менялись только благодаря усилиям живых людей.

А ведь у меня не было даже единого доказательства, что Ноа жив.

— Звучит паршиво, – хмурый голос Марины вырвал меня из мыслей, но они не стекли с меня как вода, а остались липкой сырой коркой. Но стальной взгляд девушки стряхнул и ее. — Значит, вот, что ты называла «ситуацией». Я точно не хочу застрять в этой дыре. А, если ты не врешь и тут правда водятся такие ценные безделушки... Ладно. Давай твое это... Сотрудничество сделаем.

В протянутой руке Марины – твердой, жилистой, с очень маленькими толстыми ногтями и рыжими пятнами – я чувствовала искренность. Хотя это слово было слишком нежным для кого-то вроде нее. По крайней мере, я не чувствовала, что мне снова попытаются всадить нож в спину. Может быть, у Марины были свои принципы.

— Хорошо, – мы крепко пожали руки, и Тоэва тотчас опустила ее на землю. Но ненадолго, ведь руки за спиной я ей все-таки связала.

***

Я решила снова дотронуться до барьера. Ничего нового не появилось, та же самая надпись «Виновные: два» мигала некоторое время, прежде чем потухнуть. Эксперимента ради я приказала Тоэве рвануть вперед – длинные косы темно-фиолетовой массы ударили по границе и вдруг растворились в золотом сиянии. Точно таком же, каким обладала я.

Это не должно было удивлять, ведь попали мы сюда от преследования Оэвы. До сих пор я не задумывалась над этим закономерным вопросом, но сейчас столкнулась с ним лицом к лицу: почему Аль-Хайот Данкур создал вокруг тюрьмы барьер против Тоэвы, но допустил ее рождение и эволюцию внутри? Была ли это недоработка? Или, может быть, какой-то психологический эксперимент? В портрете этого мужчины, который мне продиктовал Рео, не было ничего схожего с человеком. Мне определенно не хотелось бы встретиться с ним. Но он давно мертв, так что волноваться не стоило.

— Что-то не так? – спросила я Марину, пока мы осматривали Муска Бореалис. Она стояла, сурово нахмурившись, и совсем не реагировала на мои слова. — Все в поряд... Эй!

Я взвизгнула, когда девушка ни с того ни с сего сорвалась с места. Несколько секунд меня волокли по земле, пока я остервенело цеплялась за веревки Тоэвы, которые оказались крепче моих ног, и только потом выровняла шаг. Я решила не прерывать девушку и дать ей показать мне что-то.

Она снова притащила меня к границе и без всяких предупреждений ударила по нему ногой. Барьер недовольно засопел, пуская круги негодования.

— За границей ничего нет.

— Что? Ничего нет? В смысле нет?

— В прямом, – ее голос не разгладился, когда она снова впечатала ногу в барьер. Когда реакция не изменилась, девушка очень глубоко, по-собачьи принюхалась. — За этой фигней ничего нет! Я не чувствую ни леса, ни земли, ни городов, ни людей. Там нет ничего, пустота. Все перед нашими глазами – фальшивка.

— Вообще никаких запахов? Никаких людей?

Пусть мой голос был твердым, но волнение переполняло меня.

Ноа… Она не чувствовала запах Ноа!

Марина еще долго, тщательно принюхивалась и вдруг широко распахнула глаза. В этот раз я была готова к ее марш-броску, а потому устояла на ногах и даже поддержала темп. Бежали мы долго, пока не попали к дому под водокачкой (флешбеки… какие флешбеки). Никаких церемоний, и дверь слетела с петель. Марина влетела в дом и принялась принюхиваться к воздуху. В конце концов, ее твердый взгляд сфокусировался на «троне», покинутом своим хозяином.

— Что ты чувствуешь? Людей?

— Врагов, – абсолютно серьезно ответила Марина и подлетела к стулу. Она не успела уронить его, ведь в ее ногу тотчас вцепились огромные, темно-фиолетовые клешни. Они оплетали стул и словно произрастали из его «грибницы». — Хах? Что за?! Отпусти меня, дура!

Не медля ни секунды, я рванула вперед. «Разбушевавшийся стул» дергался как сломанная стиральная машина. Темно-фиолетовые клешни тут же растворились в золотом сиянии, оставив после себя только визг боли – хотя, возможно, он наложился на крик девушки, которая от неожиданности грохнулась на задницу.

Я до сих пор не освоила полный контроль Тоэвы, а потому исчезли и путы, стискивающие ей руки.

— Ты что творишь?! – взревела Марина, поднимаясь с пола одним рывком. — Это шутка какая-то?! Это твоих рук дело?! Как ты вообще подменила запах?! Почему... Почему твоя фигня пахнет иначе, чем эта фигня?!

— Это не моя Тоэва, – сухо пояснила я и потерла внутреннюю часть ладони. Кожа саднила, как будто я стерла ее наждачкой или едкой химией. — Я просто... Как умею ей пользоваться, так и сжигать. Не очень много, но на небольшое количество хватает.

— Не твоя? – Марина нахмурилась и, как будто и не была убийственно ранена, встала в стойку. Ее пронзительный взгляд снова прицелился к неподвижно лежащему стулу. — Эта фигня еще здесь.

— Что...?

В то же мгновение произошел взрыв.

Удар огромной силы повалил деревянные брусья хлипкого дома и выбросил нас наружу: мы пролетели несколько метров в свободном падении, прежде чем найти опору в земле. Боль засаднила на ноге, но ласковые касания Тоэвы, как язык пса, зализали все ссадины. Поднялся песок, грязь, и опилки, скрывая как занавес то, что только что произошло.

— Черт! – Марина ругнулась, придерживая висящую руку второй, и в последнюю секунду увернулась от тяжелого удара. Воронка в полтора метра образовалось на том самом месте, где девушки могло уже не быть.

Тогда же оторопела и я. Из тумана, который, видимо, пытался спасти нас лишнюю минуту, выбрался огромный монстр. Это было исполинского размаха чудовище с толстыми острыми клешнями и колючим панцирем – страх снова оглушил меня, оставив только белый шум, когда я поняла, что это была Оэва.

— Что здесь вообще творится?! – закричала Марина, делая пару копий. Они получились слабее, чем раньше, и быстро умерли от своей неуклюжести и медлительности. А девушка и сама получила тяжелый удар в грудь и почти улетела в нок-аут. Пришлось ее спасать. — Аргх... Хах? Что? Ого... Да это вообще какая-то суперская темка! Я ее у тебя куплю, хорошо? Сколько возьмешь?

Марина оказалась удивительно горластой для того, кто только что напоминал кусок отбивного мяса. Но, возможно, лечебные свойства моей Тоэвы восстанавливали ей и рассудок. Хотя такого у этой девушки явно недоставало...

— Разговоры потом, – оборвала я, продолжая лечение, пока неповоротливая, слеповатая, но крайне агрессивная Оэва крушила все подряд на своем пути. Путы моей собственной «темной магии» выбивали нам время, запутывая внимание монстра как надоедливые насекомые поздней летней ночью. Но этого времени было катастрофически мало, более того – у нас не было ни малейшего понятия, когда последняя песчинка часов вытечет. — Эта махина в любую секунду может нас заметить. Ты как?

— Пойдет, – Марина выплюнула кровавую слюну и поднялась, разминая руки. Энтузиазм от встряхнутых мозгов улегся, и она тщательно принюхалась. — Черт. Тут еще несколько таких фигней...

— Где?

Но и сейчас инициативность девушки превзошла поток моих мыслей: яремная вена на ее шее вздулась, и еще пятерка копий появилась рядом с ней. Они выглядели гораздо свежее, почти как готовые к забегу спорткары.

— Я беру троих на себя, две остальных с тебя, – объявила Марина быстрее, чем я успела согласиться или запротестовать, и рванула вперед. — За такую тушу мне точно отвалят кругленькую сумму!

Довольный хохот девушки и разъяренный рев Оэва сплелись воедино, когда оба монстра сцепились в схватке. Чудовище было малоподвижным и очень неуклюжим, а потому каждый раз теряло равновесие как кукла-неваляшка, когда пыталось поймать приземлявшуюся на его тело девушку. Она сеяла поверх его бронированного тела десятки ножей, но те никак не могли пробраться сквозь толстый панцирь и служили комариным отвлечением внимания.

Я решила довериться Марине хотя бы в затягивании времени, а потому рванула обратно к границе Муска Бореалис.

Город погрузился в хаос.

Проснувшийся в бывшем пристанище Виктора Соллуса Краб не был уникальной акцией. Нищенская, но в целом безобидная атмосфера беспробудного убожества исчезла – и адские пейзажи покрыли серый цвет бордово-кровавой краской. Я не могла и шага сделать, когда из-под земли вырывались гадкие гнилые руки и темно-фиолетовые массы Тоэвы. Неразумные, но свирепые создания из темно-фиолетовой жижи выскакивали из хлипких мертвых домов. Они кидались на меня, прибивали к земле, но мне удавалось их уничтожать и продолжать свой бег. Голова взрывалась от белого шума, а кожа на руке начала кровоточить и печься, как будто я обожгла ее об индукционную плиту. Но мне определенно не было сейчас до этого никакого дела.

Новый оглушающий взрыв заставил меня обернуться.

Страх оцепил тело, когда водочка взорвалась и кровавый дождь оросил землю, как будто излил магму. Но еще страшнее был монстр, выбравшийся наружу – Кракен, тот самый ужасный монстр с сияющим глазом, которого нам кое-как получилось победить в Нельки. Из щелей и дыр ударили струи кипятка, и этот кислотный дождь ошпарил землю. Щупальца, бившиеся о нестойкую железную конструкцию, напоминали клинки – и страх усугублял картинку, визуализируя, как они протыкают меня насквозь.

— Аргх...! – я упала на землю, когда из-под сухой почвы наружу вырвались зубастые гниющие лозы и вцепились мне в лодыжку. — Черт возьми...

Страх пришлось насильно смывать кровью и вырезать топором.

Я слышала, как позади меня догоняют взрывы, как разваливаются дома, как и так разваренная, зыбучая дорога разрывается на куски песка и глины. Город разваливался, это был Конец Муска Бореалис.

— Ери! – я громко закричала, когда увидела в небе небольшой клочок черного цвета. Вороненок остервенело, прямо как в Нельки, сражался с Паучихой. Пятерка ее лап увязла в земле, Ери упрямо пытался не дать ей выбраться. — Ери! Отойди! Не нужно!

Я снова попыталась докричаться до него, но вороненок не слушал. Ничто не могло сдвинуть его волю, если он был на что-то настроен. Никогда в жизни я еще не чувствовала такую беспомощность – не за свою жизнь, которая не была настолько важной, ведь ее ценность была снижена в несколько раз, а за существо, которое было слабым и слишком сильно верящим в свою тягу жить.

— ЕРИ! – Страх стал невыносим, он превратил мои ноги в слоновые, не давая нормально двигаться. — Ери!!!

Клац.

Сердце грохнулась в ноги, когда маленький черный сгусток исчез между челюстями Паучихи. Кучка перьев вылетела наружу как пригоршня грязного снега. По челюсти монстра потекла струйка темно-фиолетовой крови.

— Ери!!! Нет... Господи... Нет... – я закричала, и слезы рванули, как кипяток. — Что...?

— Ру-а-а-а-а-а-а!!!

Панический страх от потери вороненка исчез, как будто его залили водой, и я как мокрая грязная собака уставилась вверх. Огромная паучиха, от которой раньше нам удалось оторваться только по чистой случайности, ревела от боли. Ее лапы подкосились, и грузное, перепуганное тело полетело на землю. Но даже так монстр продолжал яростную борьбу – ее неистовый гнев смешался с несвойственным этим неразумным созданиям страхом. В благоговении я глядела на то, как ее тело содрогается, пока что-то без пощады и промедлений лишает ее всякого сопротивления.

Кто-то...

Ери, превратившийся в огромного ворона, беспощадно заклевывал полуживую Паучиху. Его красные глаза горели жаждой крови.

— Лот-тар! Лоттар! Лоттар! – я вздрогнула, когда Ери поднял на меня свою морду и каркнул. В новой крупной форме его голос звучал ниже и даже пугающе, а то, как он пытался произносить мое имя, и вовсе могло оставить меня без души. Но я могла простить этому упрямцу все что угодно до тех пор, пока он был жив.

Когда мы воссоединились с Ери, на душе стало спокойнее. И творящийся вокруг хаос уже не имел смысла, пока я могла держаться за его твердое оперение и крепкий клюв. Ери был моей семьей – и именно это внушало мне уверенность, помогало держаться на ногах.

А еще заявляло – громко, на весь мир – неукротимое желание жить. Жить вместе с теми, кого мы любим.

А потому, слушай меня внимательно, Ноа. Я обязательно тебя найду, чего бы мне это ни стоило.

Глава 13

Муска Бореалис и правда разваливался на части.

Это не была метафора или завуалированное сравнение – даже «конец света» не охватывал того ужаса, в котором пребывал город. Ведь «апокалипсис» подразумевает перерождение, вечный лучший мир. Но ничего подобного в том, что происходило вокруг, не было. Только разбой, отчаяние и непроглядная неизвестность.

Тоэва сочилась отовсюду: из-под земли, из-за обломков домов, из-за барьера, с неба. Темно-фиолетовый массы было так много, что ей затапливало город. Но она не только текла по улице, унося с собой обломки домов и всего Муска Бореалис, нет, она заполняла город доверху, как молочную канистру.

В какой-то момент я поняла, что погас свет: резко, как будто лопнула лампочка.

Все монстры, с которыми мы бились, исчезли под цунами, а нас с Ери и Мариной подняло в воздух, как будто Тоэва съела и гравитацию тоже. Страх снова заклокотал в груди, когда жижа попыталась забраться в уши и рот, но моя странная очищающая магия сработала вовремя – и золотая аура накрыла меня с Ери. Девушку я поймала за руку, и теперь мы втроем нервно оглядывались вокруг.

Муска Бореалис окончательно потонул под Тоэвой. Вокруг не было ничего, кроме нее: жидкая субстанция фиолетового цвета, которая наконец-то успокоилась, ведь сожрала все, до чего смогла дотянуться.

— Что это за чертовщина?! – пробормотала Марина, и я почувствовала, что ее потряхивает. — Что это вообще такое?!

Ответа не последовало. Все, на чем я была сконцентрирована, – дыхание, стабильное и долгое, чтобы случайно не сломать защитный купол. Гайки моего самоконтроля потихоньку раскручивались – Тоэва была так близко, всего в жалком метре, как свора акул, расслабленно плавающих вокруг клетки в ожидании, когда последний баллон с кислородом закончится.

Господи, мне так страшно.

Хотелось вопить во весь голос, хотелось рыдать, хотелось просто закрыть глаза и перестать сопротивляться. Хотелось получить быстрый безболезненный конец – такой, где больше не будет ни страха, ни боли.

Тоэва не была мне врагом. Так же говорил Рео?

Хах… Да, говорил. Но и он же показал мне, как мучительно умирают люди от нее.

Рео... Альби... А ведь они тоже исчезли в ее глубинах. Я не успела добраться до тела, ведь потоп начался слишком внезапно, чтобы мне хватило реакции.

«Интересно, если бы они все умерли… Стало бы проще?»

Странное воспоминание, которое казалось слишком далеким, чтобы помнить его так ярко, всплыло в голове. Те же бордово-кровавые огни, те же свалки человеческих туш, та же агония как мертвых, не упокоенных душ, так и живых, такими себя не считающих.

В тот день на Краснопресненской набережной я умерла. Возможно, наступило время, когда мне нужно умереть и в этом мире. Какое-то странное предчувствие подсказывало мне, что у меня не получится переродиться, если меня поглотит Тоэва.

Мне… мне очень сильно хотелось тепла. Того, что обнимало меня и в Нельки, и в Герсине и почему-то исчезло здесь. Господи, пожалуйста, вернись. Я не хочу умирать в холоде.

«Девочка! Какая ты красивая! Посмотри на мое представление!»

«Не трогайте. Почему... Почему вы просто не можете сделать так, как вас просят?!»

«Ах, странники к нам пожаловали. Как славно...»

«Снаружи же ведь так много всего интересного! Там настоящая жизнь! Настоящие люди. И там каждый день нужно жить на максимум! Потому что каждый день – один единственный».

«За пределами Муска Бореалис мы умрем. До нас нет никому дела в реальном мире. Более того, мы точно будем отбросами».

«Расскажите, зачем вам это нужно? Зачем вам нужно "уметь убивать"?»

«Потому что я хотел, чтобы вы остались человеком».

Хор голосов трезвонил в голове. Люди, как будто живые, но определенно нет, тихо бормотали или наперебой кричали – и только слова Альби и Рео я слышала отчетливо, ведь они давно были впечатаны мне в память.

А ведь я так и не исполнила обещание Альби. Да и вряд ли я смогла бы оправдать надежды Рео.

Более того – больше уже не было тех, кому я подарила эти обещания, кто мог бы обрадоваться тому, что я сделала то или иное. Не было больше Муска Бореалис – города-тюрьмы, одинокого и нищего, наполненного большим количеством страдающих от деменции людей. Это был город, созданный как персональный ад для одного единственного грешника, но который стал паутиной мертвой паучихи для многих других насекомых. Насекомых с атрофировавшимися конечностями, знающих, что у них нет возможности выбраться – и один грезил о свободе, а второй ее боялся как огня, ведь знал, что там, на земле, есть что-то страшнее.

Кто же знал, что одним днем даже без живого паука сама паутина отравит и поглотит их.

И теперь единственное, что мне оставалось, это терпеливо ждать своей очереди. Неминуемой, откладываемой несколько раз до этого смерти.

А я ведь так и не сделала ничего существенного, чтобы отомстить этому человеку.

Этот человек... Ха-ха! Как же это все-таки жалко. Всю сознательную жизнь я боюсь произносить его имя, как будто он откликнется. Это парадокс, ведь, кажется, почти всю жизнь я только и ищу его. Конечно, я много раз говорила себе, что у меня нет другого выбора, я не знаю, как по-настоящему его зовут. Но ведь... Если бы мне и правда хотелось это узнать, я бы точно его спросила. Он делил тело с Ноа, он угрожал мне жизнью моего лучшего друга. Хотя бы эта причина должна была заставить меня отбросить всякую осторожность, я должна была плюнуть ему в лицо и вызнать имя, чтобы назвать им вшивого пса.

Но я так не поступила, решив искать мести. От которой ему было ни горячо ни холодно. С которой мы сейчас дрейфовали посреди моря Тоэвы, дожидаясь, когда же золотой барьер (по сути, подарок свыше, который у меня могли отобрать в любой момент) лопнет и мы утонем.

Ха-ха! А ведь «мир» умертвил меня быстрее, чем зверь, на которого лаяла все это время.

Этот ублюдок. Почему я его так боюсь? Почему меня потряхивает при мысли о нем? Почему я теряю рассудок всякий раз, как он мелькает перед глазами? Потому что он испортил мне жизнь? Потому что из-за него мама потеряла десятки лет? Нет, это не была главная причина. Но я сама знала ответ: потому что я боялась, что сошла с ума.

Я ходила в психиатрическую больницу, чтобы проверить, есть ли у меня шизофрения. Друзья по работе помогли сделать все незаметно, так, чтобы ни одно упоминание о моем анамнезе и добровольном посещении клиники не просочились в интернет. Я принимала таблетки, ездила в восточно-европейские санатории, а в Китай поехала в первую очередь в поисках секретов народной медицины и очищения кармы и рассудка. Я помню, что следующей по курсу была Индия, но встреча с А-Сю на время ослабила мое напряжение. А-Сю разгрузил меня, помог вернуться в строй и ненадолго забыть об ублюдке. Тогда я по-настоящему влюбилась. Это были теплые нежные чувства, такие, какими переполнена первая любовь, которую тоже принес мне именно А-Сю.

Но эта свобода оказалась кратковременной, и после свадьбы и начала совместной жизни тревожные мысли начали возвращаться.

«А-Сю» не был онкологической хирургией, но сильной инъекцией, которая на время избавила от боли, но не решила патологии.

Ведь присутствие этого ублюдка мне до сих пор виделось. Сейчас, когда я видела неопровержимые доказательства своей трезвости, конечно, тревожности стало гораздо меньше, но в те годы... Наверное, я определенно бы сошла с ума, если бы А-Сю и Андрея не было рядом. Андрей был единственным, кто согласился поехать со мной на кладбище, чтобы проверить могилу Вячеслава Дубкова поздно ночью. Он всегда верил каждому моему слову и отдавал всего себя каждой моей даже самой фантастичной, неправдоподобной идее. А А-Сю...

Господи, я практически ничего не помню о том, что делал А-Сю.

Его присутствие было периферийным. Я могла видеть его размытый, бегущий силуэт только, пока думала о чем-то другом. А когда он выходил на передний план, его фигура снова обесцвечивалась и переставала быть личностью.

Прости, А-Сю. Я не смогла поздравить тебя с днем рождения.

...

...

...

— Хах?!

Ток ударил так неожиданно, что на мгновение даже сотряслась золотая аура. Заснувший на моей груди Ери испуганно каркнул, а пинающая балду Марина громко ругнулась, когда ее облила Тоэва.

Электричество снова пустили по моей коже: белый шум вытеснил из головы все мысли, а непроглядная тьма бездны перед глазами исчезла. Вокруг осталось только пустое белое пространство, которое на мгновение испугало меня, что я ослепла.

«Лотта, ты меня слышишь?»

«Н-Ноа...?! – знакомый живой голос звучал серьезно и сурово, но его существование было гораздо важнее, чем то, о чем он говорил. — Ты жив? Где ты?!»

«Лотта, пожалуйста, слушай меня внимательно, – ни тени улыбки, ни оживляющего облегчения не мелькнуло в голосе Ноа, наоборот, напряжение только усилилось. В этом рваном, очень коротком «пожалуйста» было очень много уговаривания, схожего с мольбой – того, чем Ноа в своей жизни никогда не занимался. — Опиши мне окружение, в котором ты сейчас находишься».

«Сначала это был Муска Бореалис, – адреналин взрывался в ушах петардами, стресс скручивал внутренности, но даже так я не позволила себе сказать ни одного лишнего слова. — Он был подозрительным – все NPC исчезли. Потом мир начал заполняться Тоэвой, появились Оэвы, даже те, которых мы видели раньше – Кракен и Паучиха. Я сражалась с ними какое-то время, но мир начал разрушаться сильнее. В какой-то момент Тоэвы стало так много, что она поглотила все пространство. Но я жива... С помощью магии».

Я понимала, что со своей «магией» звучу абсолютно по-детски, но у меня не было никаких более конкретных оправданий тому, почему я до сих пор могу дышать.

«Ясно... Как я и думал», – в голосе Ноа не было триумфа, только напряжение, придавливающее к земле как пресс.

«Ты знаешь, где я нахожусь?»

«Ты находишься в черной дыре».

«Черной дыре?! Что?! Как она вообще здесь появилась?! – забывая себя, я взревела. Эмоции били через край, а мысли носились как тараканы, на которых направили фонарик. — Подожди... А ты-то где сейчас?»

«Я все объясню потом, – Ноа оборвал поток моих мыслей и вдруг снизил голос до шепота. Мне показалось, что он за что-то извиняется. — Я... Я хочу объяснить все при встрече. Я хочу, чтобы ты выжила».

Сердце пропустило удар. Весь творящийся внутри меня хаос улегся – страх испарился, а паника заткнулась. В голове остался только эхо слов Ноа.

«Я хочу, чтобы ты выжила».

«Что мне нужно делать? Я могу тебе как-то помочь?»

«Тебе не выбраться из черной дыры своими силами. Просто продержись как можно дольше, Лотта».

Что бы он ни говорил, я слышала только одну просьбу – «Выживи». И, если я могла своими силами выгрызть хоть еще одну встречу с Ноа, я обломаю все свои зубы.

«Ни пуха ни пера».

«К черту».

Я усмехнулась, зная, что Ноа точно видит мою улыбку. Может быть, я и не сумела осуществить мечты каждого человека, которого повстречала на своем пути, но здесь все-таки был тот, чьи желания я могла исполнить. Я обязательно выживу, Ноа. Потому что я хочу услышать твой голос вживую снова.

Голос Ноа пропал, как и белое пространство, и меня снова выбросило в мир, переполненный Тоэвой. Благо, золотая аура никуда не исчезла.

— Что это с тобой было? – Марина смотрела на меня с подозрительным, но больше испуганным взглядом. — Я думала, ты сдохла. Глаза закатились, как будто душу высосали... Ужас какой.

***

Это было белое пространство.

Белое, потому что пустое, как будто выжженное хлоркой. Здесь не было ничего предметного и субъективного, не было ничего, что понятно человеческому уму, и не было ничего, что человек считает магией. Ни гравитации, ни света с его ультрафиолетовыми ожогами, ни времени. Ноа не слышал даже своего пульса, но верил, что будет жив, пока ему не докажут обратное.

Шаг не посеял за собой звука. Но в беге здесь не было нужды: Ноа знал, что все равно не добежит ни до кого, пока «кого» не захочется встретиться с ним.

— Ты имеешь наглость показываться мне на глаза? – Льдом в голосе Ноа можно было рубить железо. Он повернулся. Нет, ни единая клеточка его тела не подчинялась гравитации – на самом деле повернулся весь мир.

Вдалеке, но не на расстоянии страха стоял человек. Его тело было полупрозрачным, выцветшая кожа сливалась с окружающей белизной, а розовый цвет волос стал почти милым – пастельным. И только огромная, кровожадная, но безучастная черная дыра горела в его груди. Серо-зеленые глаза, которые теперь горели золотом, смотрели без эмоций, как будто и они были высосаны.

— Все это время ты врал нам.

— Внешность обманчива, – ответ стоящего впереди человека был прост.

Он не шелохнулся, как будто ничего и не произнес. Как будто и ни единый звук не предназначался чужим ушам. Как будто даже мысли проглатывались ненасытной черной дырой.

Ноа на короткое мгновение прикрыл глаза – это не было нужно в пространстве безвременья, но что-то определяющее было в этом жесте. Когда он открыл глаза снова, ярости в них не было, только ледяной расчет.

— Я даю тебе шанс свалить. Если ты встанешь на нашем пути, то мне плевать, как разлетятся твои мозги.

— Так боитесь признаться, что облажались? – голос Лебедя звучал едко и нагло, с примесью той фальшивой наивности, которой его поили на протяжении месяца. Чистый, полевой звон колокольчиков смешивался с ртутью произносимых слов. — Увольте, адоним Ноа! Быть искренним с собой – первый шаг к тому, чтобы вылечить свою голову. Хотя… Хм… Думаю, вам нужно что-то серьезнее. Все-таки вы без промедлений готовы довериться первому встречному! Удивительный вы человек, адоним Ноа. Открылись незнакомцу, как только он заговорил на приятном вам языке… И сразу же вся былая память исчезла! Сразу же выброшена ваша «ненаглядная подруга»! Ха-ха! Ах… те грубые, злые слова… Мне даже немного жалко гвирти Араду. Как вы там говорил? «Больше не могу доверять, больше не чувствую в ней ту Лотту, которой она была раньше». Знаете, мне было так сложно не зевать, пока я вас слу…

— Закрой пасть.

Инфернальный рев сотряс невозмутимое пространство – он сдвинул тектонические плиты, заставил того, чего здесь никогда не было, бояться. Оси координат поддались его воли, Евклидова геометрия стала геометрией Лобачевского, и родилась квантовая физика.

В ту же секунду весь бесконечный мир озарила яркая вспышка, а Ноа уже стоял прямо перед другим парнем. Из-под его рук вырывались искры ослепляющего света – они бились, как разъяренный улей ос, пытаясь пробиться через горизонт событий. Аккреционный круг, ярко-алый, как пламя, уже поддался, расступившись перед ним как перед своим господином.

Бах!

Коллизия завершилась огромным взрывом. Если бы свет не был стихией Ноа, он бы обязательно ослеп от такого выброса магии. Мир вернулся в статус-кво очень быстро – и производные квантов исчезли по щелчку пальцев, и разгладилась геометрия, и даже свет принял какую-то иную форму.

Оба человека стояли друг напротив друга, отброшенные на одинаковое расстояние. Свет на кончиках пальцев Ноа утих, но не потух, а черная дыра в груди Лебедя не шелохнулась, а только довольнее заурчала.

— Вы думаете, что у вас есть шансы? – спросил Лебедь в ту самую секунду, когда Ноа снова собрался атаковать. — Неважно, насколько вы быстры и умны, – парадокс вам не разрешить. Свет, пусть и эталонная величина, все равно ничего не может сделать. Вам не выбраться отсюда, адоним Ноа. Вы обречены.

Яркая вспышка снова встряхнула пространство.

Пустой мир деформировался под ударами двух яростно сражающихся монстров.

Здесь не существовало эмоций и памяти, но даже так пространство кричало, хрустело, выплескивало слезы и мялось под ногами, как будто от сырости. Два мужских тела тоже изменили свой состав и теперь были чем-то за пределами физических законов – это были «свет» и «черная дыра», а не органические создания, имеющие имена. Они сталкивались друг с другом, преследуя одну единственную цель – поглотить своего врага.

В этой битве не было фаворита. Это были две абсолютные силы, которые никогда не угрожали людям, но пугали тех, кто хоть на мгновение задумывался об их могуществе.

Свет был созидательным элементом, он был главным свидетельством жизни галактик и даже давным-давно умерших звезд. Его преобразовывали в энергию, он позволял человечеству видеть этот мир. Но в то же время свет всегда был кровожадной, неудержимой силой, могущей в любое мгновение забрать то, что он благородно даровал.

А черные дыры – это структуры, которым не существовать рядом с человеком, ведь вся их суть в уничтожении материи. Но они не представляют опасности для человека, который о ней задумался, – ведь тогда бы он уже давно был мертв. Черные дыры существуют в отдельных галактиках, поглощая все, что существует у себя дома. Но у них недостаточно относительного импульса, чтобы путешествовать между галактиками и погружать существующие космические порядки в хаос.

В своей галактике свет рано или поздно поглотится черной дырой, а до блеска той жизни, которую она видит вдалеке, ей не получится добраться.

Пространство снова стало возвращаться в норму, когда обе стихии набрали достаточную дистанцию, а их человеческие тела проявились.

Одежда не смогла бороться с космической скоростью и теперь висела на них оборванными лоскутами. Этого было достаточно, чтобы увидеть, как все вены в теле Лебедя окрасились в черный: они разрастались как корневая система, и их цвет увядал по удалению от черной дыры в его животе.

— Хм… Не дурно. Вы, видимо, очень быстро обучаемы. Крайне полезный навык. Знаете, очень много времени на личную жизнь оставляет. Наверное, вы всегда могли найти время для себя и для своих друзей, адоним Ноа.

— Заткнись, – голос Ноа опустился до едва различимого уровня.

— Что такое, адоним Ноа? – с подчеркнутой невинностью переспросил Лебедь. — Я же наоборот хвалю вас. Говорю с вами с абсолютным восхищением. Именно так, как вы заслуживаете! Как вы хотите. Хотите, чтобы я стал вашим… как у вас там говорят? Фанбоем?

— Заткнись... – голос Ноа стал еще тише, а искрящийся свет стал перепрыгивать с пальцев, крепко сжатых в кулаки, на голову.

— Ха-ха, адоним Ноа. А ведь сначала я вами даже заслушивался, – но Лебедь продолжал, и грубые, пилящие без анестезии слова лились из его рта. В свете, потрескивающем в каждой клеточке этого мира, его лицо исчезло – и он тоже стал NPC. — Вы рассказывали такие удивительные вещи о том мире. Вы даже рисовали для меня карту ночного неба, чтобы я гадал вам, ха-ха! Признаюсь: я правда вдохновился на какое-то время. Я слушал вас, слушал… и, знаете, понял… что вы совсем не тот «гадкий утенок», про которого мне рассказывали. Ха-ха-ха! Какой же вы жалкий, адоним Ноа! Вы так любите строить из себя жертву, так любите обвинять в своих неудачах окружающих, верить, что это «они не понимают вашего гения»! Хотя вас раз за разом тыкают носом в собственное отвратительное поведение. Ха-ха! Адоним Ноа, я буду с вами откровенен. В том, что вы отброс и ненавидимы всеми людьми вокруг, виноваты только вы сами!

— ЗАТКНИСЬ!

Громогласный рев сотряс мир, и сражение возобновилось.

Свет сверкал, пытаясь ослепить и сжечь без следа, а черная дыра поглощала все его намерения. И не было ни единого звука в этой битве, ведь и они тоже съедались непривередливой черной дырой.

Только абсолютно беззвучная битва – существующая, пока существует свет, ведь, как только последняя искра погаснет, прервется и ее жизнь. Останется только черная дыра, а, возможно, и она исчезнет, когда нечего будет поглощать.

Ноа знал – то, что он делает, неправильно. Он знал, что изнашивает тело, которое не предназначено для таких нагрузок, знал, что подвергает себя опасности. Но кипящий адреналин и обида были слишком сильны – они слились со светом, который не просто циркулировал по крови, но и был сутью его души. Пока он изо всех сил пытался разбить горизонт событий черной дыры, Ноа понимал, что так только отрывает от себя куски, пускает свою кровь, а значит – сознание. Он знал, что может в любой момент отключиться и снова потерять контроль.

И ведь риск был совсем не оправдан. Нужно было остановиться и подумать, и он бы обязательно нашел выход – так всегда говорила Лотти.

Но в эту самую секунду Ноа хотел только одного – убить Лебедя собственными руками. Убить любые воспоминания о своей доверчивости и мягкотелости.

— Аргх...!

Первый звук за все время окропил округу, когда Ноа неожиданно упал на одно колено. Его тело содрогалось в конвульсиях. Вены были натянуты до предела, а глаза распахнуты, как будто должны были вот-вот лопнуть. Искры света взрывались как напряженная проводка.

Изо рта Ноа хлынула густая кровь. С закатанными глазами он грохнулся на землю как мешок муки, и лужа темно-фиолетовой жижи еще некоторое время растекалась.

Глава 14

Лебедь стоял неподвижно, его слегка помутневшие, но все еще внимательные глаза безотрывно глядели перед собой. Тело Ноа не двигалось, и больше света в этом мире не было.

Тудум. Тудум. Тудум.

Здесь не было наблюдателей, чтобы увидеть, как какой-то спазм мелькнул на его лице. Откуда сердцу появиться в пустом теле? Как сердцу сохраниться внутри черной дыры? После того, как всякая материя была уничтожена?

Но движение бессознательного тела заставило Лебедя напрячься. Он чувствовал, как пульс Ноа утих, как сознание вытекло из него, как тело отключилось как перегоревший двигатель. У него не было возможности подняться. Не существовало никаких логических объяснений.

Но это мир работал по иным правилам.

Тело беловолосого молодого парня поднялось, как будто не сократилась ни одна мышцы. Бесшумно, безболезненно, безжизненно.

Парень стоял неподвижно какое-то время. Его лицо было расслабленным, как у манекена, а волосы выросли в несколько раз длиннее. Здесь не было ветра, чтобы их трепетало, и их блеск был застывшим, как снег на картине гениального художника. Что-то, что очень сильно хочет быть похожим на жизнь.

И, когда человек (не Ноа) открыл глаза, кажется, несколько звезд взорвалось. Кажется, появилось несколько новых галактик, какие-то из них слились вместе, а еще какой-то человек увидел вспышку пульсара на пустом ночном небе. В целом, ничего не произошло для того, кто остался жив. Но тем, кто находился вблизи, определено не поздоровилось. Или не поздоровится, ведь и время здесь было искажено.

Глаза человека были холодными и ярко-красными, как грязные драгоценные камни.

Шок ошпарил внутренности, когда Лебедь узнал этого человека. Точнее – почувствовал. Тот же запах, что был у его талисмана.

— Хм, мальчик, который может уничтожить весь мир, – голос проснувшегося человека был спокоен. В нем не было эмоций, этот голос не зажигал никаких чувств, и от того пугал еще сильнее. — Ты действительно удивительное создание.

— Ноа Ахернар Акаши… Как вы…

— Мы делим с этим идиотом воспоминания. Но он этого не знает, ведь я могу скрывать их от него, а он нет, – голос Ноа Ахернар Акаши не изменился. Его холодные скучающие глаза медленно скользили по фигуре Лебедя. — Но спасибо, что назвал это имя раньше меня. Терпеть его не могу. Так оно еще созвучно с этим идиотом.

Несколько секунд тишины не принесли расслабления.

— Хм? Что-то не так? – Ноа Ахернар Акаши наклонил набок голову. — Почему же ты еще не на коленях и не читаешь молитвы? Я ведь твой Владыка.

В то же мгновение две огромные черные дыры окружили его под ногами и над головой.

Бум!

Чёрные дыры схлопнулись – так же беззвучно, но мозг человека придумывал хлопок сам. И, только сам будучи черной дырой, Лебедь устоял на месте.

— Аргх?!

Глаза Лебедя распахнулись, когда под его ногами появились чёрные дыры. Столкновение не навредило ему, но тяжело встряхнуло. Высвобожденное гамма-излучение не причинило ему ничего, кроме короткой головной боли и шока.

Ноа Ахернар Акаши стоял перед ним цел и невредим.

— Я понял, – сказал он, в конце концов, и вдруг на его тонких сухих губах блеснула полуулыбка, которая, увы, не спасла от смерти в глазах. — Я не буду красть эту битву у тебя и ублюдка. Все равно я получил уже достаточно информации.

В ту же секунду что-то произошло. Так же беззвучно, как все в этом мире, но Лебедю привиделся хруст – подобный дробящемуся позвоночнику или стержню целого мира.

Ноа Ахернар Акаши упал на землю. Но это падение не принесло спокойствия, ведь оно не значило капитуляцию, но одолжение, которое он сделал по каким-то своим причинам.

...

...

...

Когда Ноа снова распахнул глаза, он чувствовал себя иначе.

Конечно, боль все еще циркулировала по его перенапряженному телу, но это была его боль. Она просачивалась через каждый палец, она вплеталась в каждую мышцу, она выступала на поверхности пор. Она закладывала уши, она пульсировала в звенящей черепной коробке, она заплывала на глаза, вынуждая его видеть только бордово-красный.

Но это была ЕГО боль.

Похожая на ту, которая на протяжении огромного количества времени оставалась только глухим воспоминанием. Все это время он был лишь проходимцем в теле, в котором его заперли без его согласия, сознанием на птичьих правах в марионетке. Он не мог вытянуть руку так, как ему хотелось, он не мог навредить себе так сильно, как ему хотелось – ведь только абсолютным самоконтролем он мог сдержать чужое навязчивое присутствие. Но этот самоконтроль дал сбой – и Ноа был абсолютно уверен, что больше никогда не проснется (и ему было плевать).

Но он проснулся – и Ноа было абсолютно плевать, как и почему.

Его тело теперь принадлежало ЕМУ.

— Ха-ха... Ах-ха-ха... АХ-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!

Рваный, булькающий смех произрастал изнутри его горла, он поднимался короткими импульсами, как под поршнем.

Ноа хотелось смеяться. Ему хотелось хохотать в голос – и он делал это! Ведь теперь все, что ему хотелось, он мог, черт возьми, делать! Он хохотал как сумасшедший, запрокинув голову высоко к небу, потому что хотел и мог. Он не откашливался от крови, хотя та мешала дыханию, потому что хотел и мог. Его глаза закатились назад, а по рту потекли струи темно-фиолетовой крови, но ему было плевать. Потому что теперь это были его глаза, его рот, его кровь.

— ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! – смеха стало так много, что он заполнил все бесконечное пространство. Ноа смеялся на силе своих легких, и этот хохот был безостановочным, ведь он существовал именно по его велению. И Ноа сделает все, чтобы этот хохот не выдохся, пока в этом поганом месте не закончится воздух.

Лебедю не получилось моргнуть (ведь моргание гораздо медленнее света), когда Ноа сорвался с места и понесся к нему. Тело, которое только что лежало бесполезным мешком цемента, больше не знало, что такое истощение.

Бесконечное упругое пространство содрогнулось.

Оно растягивалось под чужой волей, искажалось, когда ее физику и координаты насильно, но бездумно изменяли, – и только наблюдатель мог услышать тонкий звук рвущихся тканей. Свет больше не исходил из одной точки, казалось, что свет, застрявший в этом месте, это свет всей Вселенной, каждой существующей, существовавшей и собирающейся существовать цивилизации. Это был свет, нет, излучение – мюонное, инфракрасное, ультра-фиолетовое. Это был больше не только видимый свет, но всякая иная форма электромагнитного излучения, о которой мог задуматься случайный свидетель, если бы у его нейронов хватило времени. Этот «новый свет» не имел преград – потому что для того, кто и был сущностью этого «нового света», их не существовало. А потому он мог проникать куда угодно, мог нарушать порядок чего угодно, мог позволить себе делать все что угодно.

— ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! – и только на краткие мгновения «новый свет» расступался, чтобы оголить пылающее счастьем и безумием лицо. Его длинные белые волосы сами превратились в свет, а ярко горящие фиолетовые глаза не закрывались ни на мгновение, пока заглядывали внутрь души Лебедя. Все вены на его теле были натянуты до предела, и в некоторых местах даже текла темно-фиолетовая кровь, но Ноа было абсолютно плевать. Эта боль была слишком настоящей, чтобы захотеть ее прогнать. — Хах?!

Гримаса ярости и удивления исказила его лицо, когда удар огромной силы отбросил его назад. Но и это тоже были его эмоции, не дозволенные пародии, а то, что принадлежало именно ему. И в эту самую секунду больше ничего не имело значения.

Это было только начало изматывающей битвы ни на жизнь, а на смерть.

Две стихии снова сцепились. Жизнь, которая несла энтропию, и смерть, которая существовала на протяжении почти всей эволюции Вселенной. Это была жизнь, которая была готова выпивать ее из других созданий, и это была смерть, которая по своей природе наблюдала за полноценными циклами жизни горящих (а значит, живущих) галактик.

Свет сверкал и так же поглощался. И в этом пространстве – «Космосе» – было так же тихо, как и в настоящем. Эта тишина лишь иногда разбавлялась смехом, который тотчас исчезал в глубинах черных дыр, которые беспощадно уничтожали все следы его пребывания. Исчезало эхо, и оставались только воспоминания, которые тщательно хранились под огромной гравитацией и бесконечным давлением.

Эта битва шла на протяжении огромного времени. Это была битва на истощение, но и его достигнуть было практически невозможно, потому что человеческие признаки появлялись у них двоих только на кратчайшие мгновения.

Сменялись десятилетия, века, тысячелетия, эоны, а битва продолжалась.

Черные дыры поглощали все на своем пути, их аппетит был бесконечным, и никакие преграды не могли встать на их пути: все, что существовало, все, что было материей или даже то, что ее составляло, имело один единственный пункт назначения.

Это была битва двух бесконечностей – и в математическом мире у нее не было конца. Но математика – творение человеческого разума, а потому в какой-то момент, который не мог застать ни один человек, одна из сторон поддалась.

«Космос» замолчал, когда с двух противоположных концов мира начала усиливаться энергия, когда обе стороны начали заряжать свои самые сильные атаки. Их силуэты трепетали, пока их обнимали их собственные стихии, которые рвались вперед – которые действовали в унисон, хотя никогда не признались бы в этом.

Мир сотрясся в последний раз, когда две стихии столкнулись.

...

...

...

Экстаз пылал в фиолетовых глазах Ноа, когда его рука погрузилась внутрь груди Лебедя. Адреналин стал накачиваться еще сильнее, когда кончики его пальцев выступили с другой стороны черной дыры.

Но всякое безумие исчезло, когда Ноа посмотрел в чужие глаза.

Лебедь улыбался рваной на один конец, полупрозрачной улыбкой. Потерявшее краски лицо было совсем бледным, и единственное, что прошивалось сквозь каждую частичку его тела, была боль. Не ударившая по барабану нервов, но мучившая на протяжении слишком огромного времени.

Осознание обрушилось на Ноа, как лавина. Оно было ледяным и мокрым, сильный контраст к тому огню, который шпарил его внутренности все это время.

Свет стал потухать, а человеческие признаки проявляться все больше. И вот теперь в этом бесконечном пространстве, которое дало трещину, был старый (не самый добрый) Ноа. Ноа, который изо всех сил пытался вытащить свою руку из чужой груди.

— Не нужно, – прошептал одними губами Лебедь и вдруг обхватил тонкими, ослабевающими пальцами его запястье. Ноа не нашел в себе сил сопротивляться.

Они упали на трескающуюся землю. Но никто из них не поднялся.

Ноа лежал на земле с распахнутыми в ужасе глазами, не видя перед собой ничего, кроме выдохшегося, побежденного тела Лебедя. Его ужасно потряхивало: он окончательно грохнулся на землю, ведь рука, кажется, отказала, а ледяной тремор ампутировал оставшиеся конечности. Его нижняя челюсть висела без пользы, и из сухого рта вырывались сдавленные, рваные вздохи. В ушах стоял бордово-красный шум, а в голове безостановочно носились мысли. Миллионы, миллиарды, секстилионы.

Мысли. Мысли. Мысли. Мысли. Мысли. Илсым. Илсым. Илсым. Илсым.

мыслимыслимыслимыслимыслимыслимыслимыслимыслимыслимыслимысли

Мысли, которым он не давал до этого пробраться к себе в голову.

Тудум. Тудум. Тудум.

ТУДУМТУДУМТУДУМТУДУМТУДУМТУДУМТУДУМТУДУМТУДУМТУДУМТУДУМТУДУМТУДУМТУДУМТУДУМ

— З... зачем... – слова получились сухими и рваными, как будто ему сломали ребра.

Ноа так и чувствовал себя, когда пополз к лежащему плашмя телу. У него не работали ноги, а каждое касание земли рукой отзывалось фейерверками мигрени. Каждый сантиметр проделанного расстояния был наполнен бордово-красным, а вместе с каждым выдохом на землю катились сгустки темно-фиолетовой крови.

Его трясло, как будто его посадили на электрический стул, когда Ноа наклонился над угасающим на глазах телом.

— Зачем... ЗАЧЕМ?! – Ноа закричал, и темно-фиолетовая кровь рванула из его глаз тоже.

Жижа заполнила горло, и парень сотрясся в болезненном кашле. Кровь летела во все стороны, она лилась из его рта как из фонтана, и казалось, что все его тело рыдает. Но тремор только усилился, и Ноа, вцепившись еще работающей рукой в волосы, потянул их настолько сильно, что послышался хруст.

— Я... Я не очень хороший... Актер... Да? Ха-ха... – И именно слабый голос Лебедя заставил Ноа сжать корни волос еще сильнее, как будто вагу, управляющую его марионеточными конечностями. Боль была невыносимой, но Ноа было плевать. — Я... Я не хотел... Чтобы вы... Обо всем догадались... Простите...

— Заткнись... Все еще можно исправить.

Ноа потряхивало, а боль стискивала мышцы, когда он аккуратно, как будто обращался с фарфором, опустил руки на предплечья Лебедя. Еще один рваный, панический всхлип вырвался из его губ, когда пальцы провалились внутрь тела, как в сырую глину.

Лебедь пожирался черной дырой в своей груди.

Он снова улыбнулся, и в этой улыбке уже не было боли, а только слишком чистая, невинная благодарность и смущение.

— Зачем… Зачем… Я ведь мог найти выход для нас обоих… Я точно мог, черт возьми!

Лебедь ничего не ответил, но его нежная, извиняющаяся улыбка никуда не делась, как и потухающие глаза. Они оба знали, что не мог.

— Когда… Когда вы разработали ту теорию… – голос Лебедя был слабым, утекающим как струи воздуха прямо в разрастающуюся черную дыру.

— Заткнись…

— Я понял, что наконец-то могу быть полезным…

— Заткнись…

— Знаете, я ведь… Всю жизнь хотел всем помочь, – голос Лебедя продолжал выливаться из него, и Ноа с ужасом чувствовал, как будто это ему переливают кровь во время сложнейшей операции. — Когда Патриарх Акаши предложил мне… поедать Тоэву, я был рад. Я наконец-то мог быть полезным. Но так я помогал только мертвецам… Тем, кто умер физически или морально… Среди них не было живых… Ведь так или иначе Тоэва оставляла на них всех отпечатки смерти…

— Заткнись… – трясущийся голос Ноа продолжал бормотать одно и то же, как мантру. Он стискивал в пальцах прозрачное, неосязаемое тело Лебедя, но не давал себе прослушать хоть слово, пропустить хоть каплю крови, вытекающей из его рта.

— И… когда я понял… что черная дыра появилась внутри меня… что я сам стал врагом для самого себя из-за всей той Тоэвы, которую поглотил… Я понял, что должен сделать что-то полезное для живого человека… Хоть раз принести пользу тому, у кого впереди еще долгая счастливая жизнь...

Он не сказал «Та, которой у меня не может быть», но Ноа его прекрасно понял.

— Адоним Ноа, спасибо... Что показали мне, какого это – любить эту жизнь, – голос Лебедя трясся, но он все равно пытался улыбнуться чуточку шире, как будто боялся, что иначе ему не поверят. Его глаза совсем перестали видеть, они покрылись бельмом, но Ноа все равно казалось, что он смотрит именно на него.

— Заткнись... – голос Ноа надорвался, как будто ему надрезали голосовые связки. — Ты сам еще можешь любить эту жизнь! Хватит говорить так, как будто... Как будто...

Ему не получилось выпустить наружу тех слов, которые каждый из них понимал.

— Когда вы разработали ту теорию... – голос Лебедя остался таким же тихим, когда он начал повторяться. Это было так свойственно старикам в деменции, которые медленно уходят на тот свет, – повторять что-то несколько раз, – и эта мысль перекрыла Ноа дыхание. — Я был очень благодарен... Вам, разумеется... И Патриарху Акаши...

Лебедь сделал небольшую паузу, чтобы набраться сил, и каждую секунду его молчания Ноа отсчитывал у себя в голове.

— Простите меня, пожалуйста, адоним Ноа... Я причинил вам столько вреда... Я был так груб с вами...

— Заткнись... – Ноа крепко сжал зубы и зажмурился, так, что его глаза начало печь. — Тебе незачем извиняться... Господи... Тебе вообще незачем передо мной извиняться!

— Я благодарен Патриарху Акаши за то, что он знал лучше меня самого, что мне нужно... – Лебедь снова продолжил брошенную на полпути фразу. Это тоже было свойственно умирающим людям – путать окружающих в своих мыслях. Но Ноа готов был распутывать его белиберду. Только бы он, черт возьми, был жив... — Те книги, которые вы брали у меня... Я их редко читал. Их в мою сумку положил Патриарх Акаши... Я... Простите, я не силен в точных науках... А про то, что находится за Чертой, всегда знал мало... Я... Я всегда хотел увидеть ночное небо мира Альфа... Оно всегда описывается как что-то волшебное... И вы… Вы показали его мне несколько раз...

— Хватит извиняться... Хватит! Мы еще увидим с тобой ночное небо! Мы увидим его, черт возьми! И сыграем в «Семь минут в Раю», и я покажу тебе Большой Театр, как я тебе обещал! – Глаза Ноа горели, но он отказывался их закрывать. Его пальцы онемели, но он не позволил себе оторвать их от растворяющейся в его руках тела хоть на мгновение. — Зачем... Зачем ты поверил мне? Я идиот... Идиот со сломанным неработающим мозгом...

— Что вы... Адоним Ноа, – улыбка Лебедя стала еще нежнее, но это было определенно не возможно. — Вы самый лучший, самый умный неидиот на свете.

— Заткнись... Я подверг тебя опасности... Я... Я...

— У меня... И так не было много времени, – Лебедь заговорил так, как будто он снова извиняется, и за это Ноа искренне хотелось его придушить. — Но вы... Адоним Ноа... Ваша целеустремленность... Ваша несомненная уверенность... В том, что с помощью огромного выброса энергии можно будет выбраться отсюда... Вы объяснили мне это тогда таким простым языком, утаили подробности, чтобы не нагружать меня... Но я знал, что вас волновало... Пространство должно было быть меньше... Гораздо меньше... И... Что-то должно было... Не дать ей раствориться в мире...

— Заткнись... – Паника снова начала подниматься в груди Ноа, пока тихий голос Лебедя продолжал литься ручьем, как и последние крупицы воздуха. — Просто заткнись... Не говори... Не надо... Пожалуйста...

И в этот раз Лебедь послушался.

Он выдохся, и его сухие розовые губы остались приоткрытыми. Они не двигались, ведь уже давно дышать ему было не нужно.

Чувствуя, как его внутренности сворачиваются в узел, Ноа поймал себя на мысли, как медленными, практически невесомыми касаниями очерчивает испаряющуюся фигуру. Несвойственная ему чуткость покрыла его пальцы и ладони – и только из-за знания и веры у него получилось обнять Лебедя.

Ноа искреннее хотел провести так еще вечность.

Вечность, которой не страшна эрозия и излучение Хокинга, которая продлится дольше, чем испарение черной дыры.

...

...

...

— Знаете, адоним Ноа, а я… – вдруг Лебедь сорвался на кашель, но это было невозможно, ведь его легкие и другие внутренности уже давно были съедены черной дырой. — Я очень сильно хотел посмотреть вместе с вами на звезды... Ах, смотрите... Вон, кажется, одна загорелась … И еще одна! Ха-ха!

Его смех был мягким и тихим, как будто доносящимся из другой галактики.

— Не неси чепухи! Молчи! Господи, просто ЗАТКНИСЬ! Мы еще увидим звезды! Увидим, черт возьми! – Ноа не смог сдержаться и закричал. Его горло горело от горечи и крови, а от мигрени он был готов лезть на стену. Но какое это имело сейчас значение?! — Почему ты такой тупой?! Такой упрямый?! Ты умираешь! Умираешь!!! А еще пытаешься нести какую-то чепуху!

— Адоним Ноа…

— Заткнись! ЗАТКНИСЬ!!!

Ноа снова закричал, и их обоих накрыл дождь. Только он не понимал, что дождь состоял из его же слез.

Но даже так Ноа не расцепил объятия, не дал себе переступить границу, не смог смириться с тем, что одержал победу.

— Тогда… – он стиснул зубы так, что эмаль начала трескаться. — Тогда назови меня моим настоящим именем!

Рот Лебедя раскрылся, но никаких слов из-за него не вырвалось. Только улыбка стала мягче, а стеклянные глаза наполнились щемящей нежностью.

— Простите, адоним Ноа, но я не могу оскорбить вас таким образом.

— Да не оскорбишь ты меня, ублюдок! Назови! Просто скажи это! Скажи!

Дождь усилился, и Лебедь даже не моргнул, когда горячая слеза упала прямо в центр его глаза.

— Адоним Ноа, я так рад… – Но Лебедь больше не слышал его. Его тело совсем перестало двигаться, и на мгновение Ноа почудилось, что тихо бормочущие губы Лебедя – это его сумасшедшая фантазия. Но нет, Лебедь определенно говорил, и его голос был наполнен упрямством – как будто все человеческие качества из исчезающего тела перетекли именно в голос, то, что могло просуществовать чуточку дольше. — Большое спасибо, что позволили мне быть рядом. Спасибо, что дали мне дотронуться до вашего света.

— Заткнись… Заткнись…

И голос Ноа, горький, вытекающий из него как кровь из рубленой раны, безостановочно бормотал. Без намерения быть услышанным, потому что слышать больше было некому.

— Ах… Как же красиво звездное небо… Ваша Луна очень красивая.

Голос Лебедя был тихим, ведь он даже не перебирал ртом.

— Что ты несешь…

Ноа знал: Лебедь не мог видеть, его глаза ослепли. Он не мог видеть ни звездного неба, ни тем более Луны. Ведь и сам Ноа не видел Луны уже очень давно.

Ноа больше ничего не говорил. Слова, как и кровь, вытекли, и теперь он мог только молча смотреть, как тело Лебедя окончательно растворяется в его руках. И нежная розовая улыбка вместе со слепыми глазами были последним, что ускользнуло в небытие, не оставив после себя ничего.

И Ноа, сидящий в этом пространстве, в котором не было ничего, беззвучно рыдал.

Почему?

Да и вспомнить уже не получится. Вероятно, и слёзы он лил над ничем.

— Ваша луна очень красивая… Ха-ха… – эхо не разогнало горький смех Ноа, ведь эхо может существовать только там, где есть что-то. — Какой же ты… Идиот… Здесь нет и никогда не было никаких звезд. А последняя… потухла только что.

В то же мгновение что-то треснуло. Воспаленному разуму Ноа показалось, что это было его сердце. Но треск повторился. Снова. И снова. Он нарастал, как будто кто-то наступил на кромку только что образовавшегося льда. И паутина трещин разрасталась, как корни многовекового дуба в симбиозе с грибницей белого гриба.

Ноа резко поднял голову, и страх заклокотал в груди: над его головой и правда показалось звездное небо. Смущенно выглядывающее из-за скорлупы белого, пустого пространства.

В котором не было никого, кроме Ноа. В котором не осталось памяти ни о ком, кроме Ноа.

Звезды сверкали как равнодушные, безмолвные, всеведущие зрители всего, что происходит на земле.

И в той пустоте, которая заменяла что-то в груди Ноа, росли ярость и обида. На весь этот несправедливый мир, на всех этих людей, которые не предприняли ничего, чтобы предотвратить то, что произошло. На самого себя за свое бессилие. За то, что убил Лебедя собственными руками.

Если бы он не делал поспешных выводов, если бы не был так недоверчив к людям, если бы остановился хоть на мгновение, чтобы обо всем подумать... Если бы он верил Лебедю до конца...

Если бы...!

— Хах? – Горячая слеза скатилась по щеке, но он не попытался стереть эту влагу.

Темное ночное небо усеивали десятки тысяч огоньков – загорающихся, оставляющих свой след и исчезающих. Это был метеоритный дождь. Такой красоты, какой Ноа никогда не видел. Все эти осколки проносились прямо над его головой – и рука бессознательно потянулась вверх, поймать хоть одного светлячка за хвост. В его кулак ничего не попало, но прямо здесь, между сжатыми, слегка трясущимися пальцами, один из осколков блеснул слишком ярко.

Как падающая звезда – метеорит, который захотел осчастливить какую-то несчастную душу и сгорел в атмосфере.

Ноа почувствовал, что улыбается сквозь слезы, когда приложил сжатый кулак к своим губам.

«Прощай. И спасибо, Лебедь».

Глава 15

В реальный мир я вынырнула, широко распахнув рот. Рефлекс был слишком силён, а потому я все равно искала воздух там, где его и так было в избытке. Просто наличие кислорода означало безопасность.

Безопасность?! Кислород?!

Сердце колотилось, пока я нервно оглядывалась по сторонам. Темно-фиолетовые стены отпечатались на сетчатке глаз, а потому видеть хоть что-то нормальное было физически тяжело. Я почувствовала, как меня мутит, и, не стесняясь, сблевала в ближайшие кусты. Своеобразный тост в честь нашего спасения.

Нашего – я была уверена. Ведь Ноа обещал нас спасти.

Ери тоже потихоньку приходил в себя: он, как пьяный, шатался по сторонам. Когда лапы несколько раз подвели его, я подняла его на руки.

— Ноа!

Глаза распахнулись сами собой, а счастье затрезвонило в колокол-сердце, когда я увидела его. Ноа стоял неподалеку и беззвучно глядел на небо. Было раннее утро, но некоторые звезды еще отказывались исчезать.

Я хотела подбежать и крепко его обнять, но предчувствие остановило меня быстрее, чем я поняла, что к чему.

Мы стояли посреди пустыря, который не намекал ничем, что здесь раньше был какой-то богатый город или иллюзия. Здесь не было никаких людей – и рядом с Ноа никого не было.

Я решила его не беспокоить и стала осторожно осматриваться. Действительно ли… Муска Бореалис – всё? Исчез без следа, оставив после себя только воспоминания в наших головах, которые тоже однажды исчезнут?

И где Марина, в конце концов?

Последняя проблема поспешила разрешиться раньше всех. Высокая рыжая девушка сидела на коленях и раздраженно раскапывала песок. Ее броски были сильны, и грязь определенно ее побаивалась – в воздух летели булыжники, щебень, гравий и редкие остатки «цивилизации». Ничего, впрочем, перспективного для заложения в ломбард.

— Отвали! – рявкнула Марина, хотя я даже не успела подойти. — Не смей здесь ничего трогать! Оно все мое!

Девушка вряд ли подразумевала весь этот океан ничтожества и руин, но я решила не претендовать и на них. Горькое чувство пронеслось по горлу, заставив его сжаться и снова захотеть прокашляться.

Муска Бореалис больше не существовал. А значит, и все люди, которые заселяли его. И не только те, кого можно было назвать людьми, – куклы, рожденные из полумертвого тела Спики Акаши, погибли тоже. Может быть, они и не обладали памятью, ведь были вплетены в систему тюрьмы, но что-то человеческое в них и правда было.

Изнутри меня продолжало клевать тяжелое чувство, пока я не села на колени и не закрыла глаза. Мыслей в голове не было – как и голосов, которые пытались докричаться до меня все это время. Наконец-то наступила тишина, наконец-то души погибших здесь людей были упокоены.

...

...

...

Аминь.

Я открыла глаза и сделала глубокий вдох. Пахло пылью, засохшим навозом и преющей травой. Тем не менее, каждый из этих запахов был живым, он был частью реального мира. Противного и гадкого, что хочется закрыть нос, но настоящего – реальной была и боль, когда я ударила себя по лицу. Я хлестала себя безостановочно, как будто это было моим любым развлечением, и прекратила только с первой струей крови из носа.

Боже... Как было приятно чувствовать боль так, как она и должна ощущаться, без анестезии и удаления краски. Прошло только несколько месяцев (а в реальном мире вообще несколько дней), а я уже чувствовала, как начинает подтекать крыша. Даже сложно представить, что со мной произошло бы спустя полторы сотни лет.

Полторы сотни лет... Альби и Рео...

Сердце снова непроизвольно сжалось. Вспоминать об этих детях не хотелось – все, что было рождено в Муска Бореалис, должно было остаться в Муска Бореалис. По крайней мере, это была одна из частей их завещания.

Ха-ха... Хотя я и обещала «выбрать» Альби, когда потребуется, у меня получилось исполнять обещания только Рео.

— Аргх! Ничего дельного! – слишком громкий и обиженный крик Марины вырвал меня из мыслей. Голова снова разболелась, и я вспомнила всю «прелесть» мигрени. — Аргх... Еще и этот трупак... Адонай Всезнающий... Почему вот он так хорошо сохранился, а сокровища нет?! С ним еще и дура носилась сломя голову...

Что?

Мои ноги завели двигатель быстрее, чем я переварила услышанное. Сердце билось в ушах как отбойный молоток, и ни одной мысли не было в бордово-красном мареве в голове. Я толкнула рыжую девушку в сторону, и она с визгами грохнулась в грязь.

На земле, припорошенное песком и гравием, лежало тело мальчика. Оно не выглядело как труп или мешок костей, но совершенно нормальное человеческое тело, разве что не подающее признаков жизни.

— Альби! – Крик вырвался сам собой. Сердце колотилось как безумное, а подкосившиеся ноги сами опустили меня на землю. — Альби! Аргх...

Боль ошпарила ладонь. Настоящая и определенно не шуточная – кончики пальцев припеклись, и только с помощью Тоэвы я вылечила поврежденную кожу.

Тело Альби скрывалось полупрозрачным фиолетовым куполом, который мигал некоторое время, прежде чем исчезнуть.

В этот раз я протянула руку к нему гораздо аккуратнее. Вылечившиеся кончики пальцев трепетали, и тонкий электрический заряд пробежал по ним, как будто барьер проверял меня на добродетельность и дресс-код. Воздух качался по моим легким с тяжестью, ведь все мои чувства были сконцентрированы только на том, чтобы не дать силе, «очищающей Тоэву», вырваться.

Разрешение было получено, и барьер больше не отбивался от меня. Не медля ни секунды, я взяла Альби на руки. Он был легким как пушинка, и подавленное волнение за его жизнь поднялось снова. Но я заставила себя его проглотить – нужно было что-то делать, а не переживать на месте. Да и, когда я снова повернулась к Ноа, мне на мгновение привиделось, как темно-фиолетовые путы Тоэвы пробираются в вены Альби и кормят его.

— Ноа, куда нам сейчас нужно?

— В Менкалинан.

Он даже не развернулся. Ноа был так неподвижен, что со спины напоминал статую.

— Ты... Не хочешь сделать здесь небольшой памятник или что-то вроде того? – аккуратно спросила я и удобнее перехватила Альби. Пустырь все еще был переполнен мусором, в нем нельзя было углядеть никакой красоты и истории, но для определенного человека даже такое место могло стать самым прекрасным на свете. — Я думаю, он был бы рад этому.

— Кто «он»? – голос Ноа был пустым. И, когда он обернулся ко мне, а на меня посмотрели холодные глаза, я почувствовала, как меня запирают в ледяной тюрьме. — Лотта, у тебя глюки. Здесь никого никогда не было. Мы просто пролежали здесь без сознания несколько дней. Побыстрее приходи в себя, у нас еще долгая дорога впереди.

Ноа снова отвернулся и в этот раз совсем ушел из кратера – единственного отпечатка, оставшегося от Муска Бореалис.

Я не смогла так просто оставить это место позади. Я не могла доверять своей памяти в том, что сохраню историю этого места. Все-таки в тайне А-Сю я почти не продвинулась. Поэтому за несколько рваных ударов я вырезала на ближайшем к кратеру дереве с помощью кончика топора (с зазубриной и рисунком Рео):

«Муска Бореалис. 188 лет. Здесь упокоены Спика Акаши и Виктор Соллус».