Мир, который не выбирают. Книга 2

Глава 1

Глава 1

В тот день было очень душно – у нашей школы было ужасная система вентиляций, от которой люди нормально не дышали до конца выпуска. А еще чесалось все тело, что вполне свойственно всем пятнадцатилеткам.

Учительница литературы, милая безымянная женщина за шестьдесят, прежде чем начать разговор про «Героя нашего времени», потратила двадцать минут, чтобы рассказать о трагичной истории любви Лермонтова. Неудачные интрижки авторов мировой литературы всегда занимали ее больше всего, но все-таки ей удалось вернуться к учебному процессу.

— Скажите, детки, как вы считаете Григорий Печорин – плохой человек?

«Детками» учительница называла нас всех, несмотря на то, что многие терпеть этого не могли. Но никто с ней не спорил, не желая обижать ранимую женщину. А кому-то и вовсе нравилось, когда с ними нянчатся. Среди них отличница с первой парты, которая подняла высоко руку.

— Да, он плохой. Он испортил жизнь Бэле, погубил княжну Мери, заставил страдать Веру, обидел Максима Максимыча. Он приносит только боль.

Марина Петровна кивнула, но ее взгляд случайно скользнул дальше, к последним партам. Только одного человека эта воздушная женщина побаивалась называть «деткой» – Ноа. И именно там, у окна, сидел он, скучающе смотря на серое небо.

В школе Ноа был хулиганом. Но не задиристым парнем с домашним насилием в семье, а чем-то более «романтичным» что ли. Это был сознательный выбор Ноа, «политическая позиция» на уровне базаровского нигилизма. У него были идеальные оценки, но так же и оскорбляющие все меньшинства разом мнения – одна из причин, почему его избегали как чуму.

— А ты что думаешь, Ноа? – спросила Марина Петровна с неловкой улыбкой.

Ноа медленно перевёл взгляд с окна на неё. Пожал плечом. Движение вышло ленивым, почти наглым.

— Я ненавижу делить людей на «хороших» и «плохих». Это так же бесполезно, как перечислять, скольким людям он испортил жизнь. Мне же… этот мужик просто неинтересен. Скучная бесцельная жизнь, в которой он не делал ничего, кроме как портил ее другим. У него не было ни близких, ни друзей, ради которых можно было бы совершать такие вещи.

Он сделал паузу. Я сидела через ряд от него и видела, как на скулах у него заходили желваки.

— Я ненавижу бездумное насилие.

Марина Петровна смотрела на него с абсолютно овечьими глазами – в них не было понимания, но желание понять, как у какой-то очень доброй бабушки.

— То есть, – тихо переспросила она, — ты хочешь сказать, что совершил бы преступление ради дорогих тебе людей?

Ноа не отвёл взгляд сразу, как будто подумал, что может ей поверить. Но шальная мысль не задержалась долго.

— Я готов быть антигероем. Мне нет дела до мнения окружающих.

Повисла гробовая неловкая тишина. Даже спящие одноклассники приоткрыли глаза и молча глянули на Ноа, прежде чем спрятать взгляд в тетрадях. Никто не смел открывать ртов или смотреть на него слишком долго, как будто боялись, что будут прокляты.

В конце концов, Марина Петровна прочистила горло и повернулась ко мне.

— А ты что думаешь по поводу Печорина, Шарлотта?

У меня не получилось спрятаться, ведь женщина смотрела на меня как на миротворца.

— Я… я думаю, что помогать людям – правильно. Печорин дела неправильные вещи.

— Хах? – Марина Петровна, все еще слегка сбитая с толку, хлопнула лысыми ресницами. — Ты «думаешь», Шарлотта? Ты не чувствовала боли в сторону Веры или бедной Бэлы?

Я опустила взгляд вниз и повторила, почти как робот:

— Я думаю.

Прозвенел звонок, и класс стал поспешно собираться на выход. Мне же весь день было очень холодно.

***

Через поволоку дремы пробивались приятные запахи, потом – не особо приятный свет.

Я лежала на неудобной лавке в крытой карете, там же, где и заснула вчера, когда мы уехали из Герсина. Скрипнули кости, засопела спина, которая еще была молодой, но все равно жаловалась на отсутствие хороших матраса, и кое-как я выбралась наружу.

— Аме! — первой меня заметила Лили. — Как спать? Еда вкусная! Пробовать!

Меня усадили на плед, растянутый на траве рядом с походным столиком, и принялись душить заботой. Девочка неуклюже накладывала на мою тарелку все подряд: горячую кашу из каменного горшочка, три булочки (четвёртую она положила себе в рот в качестве чаевых), персик, который сразу же утонул в каше. Чай налить она побоялась, но чашку положила в руки и теперь сидела рядом с довольной улыбкой.

— Спасибо. Все выглядит очень вкусно.

— Лили стараться! Точнее… не Лили…

— Что значит «не Лили»?

— Ака сказать, что Лили не Лили!

— И с чего бы «Аке» тебе мозг ломать? – задумчиво пробормотала я, закусывая хлебом и наливая себе до краев чашку чая. Но даже так плавающие мозги перебрали папку с воспоминаниями и вспомнили, что у нас с Лили до сих пор не было документов. — Тут был юрист?

— Юри… юрись?

— Эти люди точно творят какую-то юрись.

Я снисходительно качнула головой, снова пытаясь прокормить ненасытную черную дыру у себя в животе. Неподалеку стояла походная печка, из которой палило остывающим теплом. Ноа поблизости не было. Да и голосов я не слышала.

Голосов… Их и правда уже давно не было.

После той «встречи» посреди Герсина я больше ни разу не слышала этого человека. Он не окликал меня посреди улицы, не дотрагивался до плеча и не смотрел глазами какого-нибудь ребенка. Нет, этот человек больше не появлялся – ни наяву, ни в виде призрака.

То же самое касалось и того человека с голубыми глазами. Больше о нем (я все-таки решила придерживаться «мужских» местоимений, как бы он ни прятался за женским телом) не было ни слуху ни духу. Появившись лишь раз, он исчез, как будто его никогда и не было.

Действительно, воспоминание той странной, короткой встречи стало совсем блеклым – как что-то придуманное наяву или во сне.

…

Но я не могла заставить себя хоть сколько-то беспокоиться. Может быть, из-за задобренного желудка сонным утром посреди пропитанного кислородом леса или из-за того, что грызло меня куда сильнее.

Ноа.

«Серафим Акаши. Тот, который приобрел тебя и с которым ты проводила все это время… вероятно, он не тот, за кого себя выдает».

Я понимала, что Ноа что-то скрывает. И у него было на это конституционное право – мысли не облагались налогами, и на них нельзя было наложить санкции. Тем не менее, простой человеческий эгоизм обижался на то, что от меня что-то утаивалось.

Конечно, Мэт мог просто накручивать себя, причем и не на пустом месте. Ноа запросто можно было спутать с инопланетянином или психопатом, ведь социальные конструкты он игнорировал только в путь. Мэт не знал настоящего Ноа, а я знала. Мэт был типичным предпринимателем с исправно работающим инстинктом самосохранения, я же всегда была адвокатом дьявола, поэтому-то и относилась к его поступкам гораздо терпимее.

Тем не менее, наверное, все-таки стоило спросить у Мэта, почему он так решил.

— А где Ака, Лили? Кто с тобой сидел? Или ты уже такая взрослая, что можешь сама о себе позаботиться?

— Да! Лили может! Но… нет. Лили не быть одна. Лили быть с мужчина. Лошадки кормить. Странный и скучный. Бе-е-е-е!

Я усмехнулась. Все-таки наш кучер не сумел пройти строгий отбор Лили.

Вдалеке послышалась фырканье лошадей, и пара неразборчивых голосов стала приближаться. Мы с Лили обернулись одновременно: она могла бы и на пару секунд раньше, но девочка уже научилась «слышать» на тех же частотах, что и люди вокруг нее.

Рядом с Ноа как раз шел кучер. До безобразия высокий, вытянутый как веточка с ногами и руками, которые он прятал под одеждой, мужчина. На нем гроздьями висела кожаная форма, которая была ему не по размеру, а голова была накрыта безвкусной соломенной панамкой. За ней кое-как выглядывали сальные салатовые волосы, а в узких расщелинах угадывались глаза.

— Ох, Лотти уже проснулась! – воодушевился Ноа, бессердечно предавая свою компанию. Он прыгающими шагами подлетел ко мне и согнулся надо мной с улыбкой на лице, которая явно появилась от слабоумия. — Как спалось, Лотти? Надеюсь, ты не в сюжет дзюндзииттовский попала. Ну, тот, где люди во сне гнить начинают. А то ты что-то совсем заспалась. Я аж разволновался!

— Утро, – Я безучастно кивнула, продолжая доедать свой остывающий завтрак. — Не порть настроение. У меня праздник – выспаться наконец-то получилось.

Ноа хихикнул и стащил со стола последний персик. Лили засопела, тоже нацелившись на него (или захотев его, потому что его захотел Ноа), и через меня потянулась за ним. Я могла почувствовать себя Атлантом, потому что в этот момент на мне висело само мироздание.

Но у Ноа оказался иммунитет к детским манипуляциям, и фрукт исчез в его рту под недовольное шипение Лили.

— Ты спала как убитая, хе-хе.

Я молча посмотрела на него, веря, что мой взгляд может вызвать у него приступ раскаяния (или, на крайний случай, эпилепсии).

— Ох, Лотти-Лотти, как же я по тебе скучал – Ноа расплылся в сытой улыбке и положил подбородок мне на голову. — Ах, кстати. Готовься к шестичасовой поездке компанией «Победа»! Шум будет стоять адский. Наушников с шумоподавлением не дам, но вы всегда можете написать нам на почту, которую мы отдаем нашему генеральному директору. Ваше мнение очень важно для нас и нашего шредера! Я это про что? Мне только что рассказали, что цивилизация здесь разве что насрала, а не дороги проложила. Их подобия есть, конечно, но они рассчитаны на отбитых экстремалов. А прекрасные колодки на колесах убьют наши последние надежды на сон! Ну, как тебе план?

Это не звучало как нечто привлекательное.

— Это как-то относится к нашему возвращению на Землю? Если нет, то я еду обратно в Герсин.

Ноа энергично завертел головой.

— Все относится! Не надо никаких обратно! – Он снова повис на мне как обезьяна и вдруг тихо прошептал на ухо: — Я все расскажу позже. Ну, могу и раньше, если ты назовешь меня Пап…

Резкий удар локтем в грудь заставил Ноа сложиться пополам.

— М-молчу! Молчу-молчу…

— Тут Лили начала что-то странное болтать. Что она теперь не Лили, – перевела тему я, когда хвост девочки случайно ударил меня по лицу. — Какие статьи уголовного кодекса ты нарушил в мое отсутствие?

Лицо Ноа опустилось, на нем застыло выражение вселенской обиды. Я бы не удивилась, упади он на колени и поклянись в мести всему человечеству, отцу, любовнику матери и злокачественной опухоли в своей селезенке.

Столько театральщины в моей жизни давно не было. Сложно признаться, но она и закончилась-то вместе с Ноа. Но, как бы хорошо мне сейчас ни было, ему я никогда не призна…

Укол холода ошпарил шею.

Если бы я могла видеть себя со стороны, я бы определенно увидела две ледяные руки, стискивающие мою шею. Другая пара клешней лежала у меня на ушах, искажая звуки реального мира.

Голос Ноа стал распадаться на волны – и со мной уже общался кто-то другой.

— Моя очаровательная Лотти, ты безжалостно ранишь мне сердце! Ты оставляешь на нем неизгладимые раны. Oh mi amor. Usted es mi vida. И в моем сердце больше нет весны и лета, когда ты – безъэмоциональный камень. Женская любовь так же коротка, как и прологи в книгах.

— Ясно. Значит, ты не особо заморачивался, – я закатила глаза, но тут же замерла. — Погоди, ты…

— Ну, знаешь ли, хорошие предприниматели всегда стремятся к сокращению издержек! Да и программисты не очень любят коды, как у ЯндереДева, – перебил меня Ноа и вытащил из-под плаща два свертка. На них стояли сургучовые печати в виде императорского герба. Здесь же – подписи юристов: от них неприятно тянуло холодком магии. Тянуло холодом и от Ноа. — Ты Шарлотта Арада, а Лили… (Он приблизил лицо к бумаге и прочитал по слогам.) Белла… Беллатрикс А.

— Звучит отстойно. Да и почему «Арада»? И что с фамилией Лили? У тебя лимит на буквы закончился… Эй!

— Какая же ты все-таки очаровательная, Лотти! – Ноа воодушевленно хихикнул, снова перебивая и хватая меня за руку. — Так много вопросов, на которые и так уже даны ответы!

— Эй! Отпусти! Не хочу идти мыться лишний ра…

И вдруг он наклонился еще ближе и поцеловал меня в губы.

Глубоко, с языком, который напоминал копошащуюся у меня во рту многоножку. Он облизывал мои десна, дотрагивался до языка, и казалось, что хочет что-то из меня вытащить. И каждое движение – резкое, даже не думающее контролировать силу, чтобы я не могла даже сообразить, как ответить.

И только шок и возмущение не давали мне полностью распознать одно уникальное ощущение. Точно так же я себя чувствовала, когда на моих пальцах сгорала Тоэва.

Ноа отстранился так же резко, как и приблизился. На его лице сияла довольная, как у сытого кота, ухмылка.

Вот… вот Иуда!

Я кое-как сдержала рвотный позыв, а вот поток нецензурной брани – нет.

Ноа заливисто засмеялся, ловко уклоняясь от моих бросков и угроз. Только в последнюю секунду он поймал меня за запястье и закрутил в вальсе, проворно завернув на своих руках в свадебном стиле.

Он был сегодня в отвратительно хорошем настроении.

— Я так рад! Так рад! Я забрал твой первый поцелуй!

— Только в этом мире, – ворчливо пробормотала я и ловко сбросила себя с его рук. Прежде чем отряхнуться, я наступила Ноа на ногу и проводила его угрожающим взглядом.

— Ладно-ладно, не кипятись, Лотти. Нам, кстати, тут еще часок куковать нужно. Так что займи себя чем-нибудь. А мне тут карту изучить надо. Такие страдания только контурные карты приносили… – Ноа брезгливо вздохнул, и его перекошенное лицо красноречиво комментировало его отношение к картографии и всему, что подразумевает интеллектуальную деятельность.

Я не сказала и слова и тут же улизнула, как только подвернулась возможность.

Честно говоря, меня волновала психическая стабильность Ноа. Да и этот поцелуй… Слишком отчаянный даже для такого неуравновешенного человека как Ноа. Еще в школе он мог ни с того ни с сего обнять и облапать меня, засунуть мне в уши пальцы или ущипнуть за ляжку. Но Ноа всегда ненавидел французский.

…

Я втянула воздух через зубы и прополоскала рот водой из стеклянной бутылки, которую взяла с привала. Стало чуть-чуть спокойнее.

***

Округа была погружена в позднее лето. Листья еще держались на ветках, но без былой уверенности. Не сдающаяся перед приходом осени зелень все еще лежала, придавленная утренней росой, но так же бодро не подскакивала.

Дышалось здесь намного легче: сырой воздух очищал легкие от городского пота и суеты и заставлял еле заметно пружинить на пятках, бегущих вперед быстрее самих ног. Живности вокруг не было, кроме маленьких птиц-разведчиков, пикирующих с одного дерева на другое. Они последовательно следовали за мной, чтобы разведать все, что можно, для застолья птичьих сплетней.

Дорога, около которой остановилась карета, оказалась не изъезженной, очень пыльной, с проросшими сквозь песок сорняками. Деревья росли неоднородно, без дискриминации и фаворитизма – по настроению. Бурелома не было, а пострадавшим от бурь пням давалась вторая жизнь в виде экосистемы для грибов и ленивых муравьев.

Позади, на горизонте, куда шла дорога, высилась каменная постройка, вокруг которой разросся город. Она блекла из-за магического смога, который окутывал ее. Именно там, на горе, добывался источник жизни для людей, богатств и поводов для неоправданной гордости. И где-то там, под крылышком этого металлического города, сидел птенец с гордо задранной головой.

Я снова почувствовала укол в сердце, но в этот раз это была совесть – Сэм определенно обиделся бы на мою жалость. Потому что они жили в самом лучшем городе на земле, в «императорском подмастерье».

Я покачала головой с тоненькой улыбкой на лице: интересно, чем они сейчас занимаются? Сейчас было «обеденное время» – у Айрата оно наступало семь раз в день без бесполезного деления на полдники и чаепития.

Меня вырвало из мыслей, когда я почувствовала копошение рядом.

Глаз сфокусировался не сразу, когда именно подсознание подтолкнуло меня сесть на колени и ощупать землю руками. Здесь, похороненный под небольшим для человека, но огромным для кого-то поменьше куском коры, лежал птенец.

Ощипанный, больной вороненок, чья бородка слиплась и оголяла пожелтевшую кожу. Глаза – такие же сухие и желто-бурые – не моргали, а только еле-еле дрожали. Они вряд ли что-либо видели.

Я аккуратно протянула вперед руку, уже чувствуя, как пальцы покрываются землей, мхом и муравьями. А потом резко отбросила кору в сторону. Вороненок никак не отреагировал, когда на его лицо упал клубок муравьиных тел. Мне стоило слегка приглядеться, чтобы понять почему.

Вороненка натурально разъедали.

Его крыло было распорото, кровь давно превратилась в гнилое, дурно пахнущее, сочащееся гноем месиво, а на ране копошились муравьи и личинки. Это было сложно заметить, так как рана была смешена с пухом, грязью и кровью, но само безостановочное копошение и звуки поедания показывали больше, чем было доступно глазу.

Гадко.

Гадко.

Гадко.

Гадко.

Гадко.

Я могла почувствовать, как такие же личинки копошатся у меня в горле.

Я видела, как приземлившиеся на его лицо муравьи рассасываются – забираются внутрь, теснятся прямо под веко. Еще оставшиеся в его теле слезы делали все возможное, чтобы их вытолкнуть, но упрямым насекомым было все равно.

Я не хотела думать, поэтому лишь села на колени и подтянула птенца ближе, снимая с него горсти муравьев и личинок. Потом достала стеклянную бутылочку с водой, которую взяла еще на привале, и стала осторожно его промывать. Здесь не было ни одного конкретного сантиметра на его теле, которое нужно было промыть, потому что в чистой воде нуждался он весь. Я аккуратно вымывала ему перья, иногда вырывала их, и вместе с грязью по воде бордового цвета плыли муравьи. Я принялась за крыло, которое поперек рассекала очень грубая, рваная рана. Вороненок не дергался, но что-то отлегло в нем, когда с него сняли паразитов, все его тельце размякло у меня на коленях, а ранее неслышный пульс стал тихонько трепетать под пальцами.

Он скоро умрет.

Я не могла знать, сколько еще яиц отложено в нем, сколько дней он не ел и не пил. Это был живой труп, зомби, которого обрекли на самую жестокую, безмолвную смерть.

Я не знала, правильное ли решение приняла.

Было бы лучше его убить или забрать с собой, попытаться побороться за мертвую жизнь?

Или просто принять позицию наблюдателя и констатировать смерть?

Я не знала и не хотела об этом думать.

Тем не менее, я оторвала лоскут со своей штанины и аккуратно перевязала его тельце.

Ткань тут же покрылась желтыми пятнами.

Птенец не дернул крылом, не попытался встать, он продолжал лежать у меня на коленях, отдавая все свои жизненные силы на дыхание. От бессилия я приставила бутылочку к его клюву, насильно вливая в него воду, но та лишь полилась ему в нос; он никак не отреагировал. Поэтому я больше не пыталась.

Я дождалась, когда его сердцебиение остановится, аккуратно пригладила перья, через силу закрыла высохшее веко. Потом вырыла ямку, положила в нее тельце и прикрыла сорванными рядом клочками травы. По причине какого-то странного наваждения я воткнула рядом маленькую веточку. Лишь потом я встала и ушла в обратном направлении – точно не туда, куда планировала изначально. Мои ноги передвигались только из-за одного панического желания доказать себе свою жизнь.

Я жалела… себя? Так сказал тот старик на Краснопресненской набережной. Так сказал этот человек, прежде чем убить меня.

Смерть никогда не бывает красивой. В ней не может быть изящества, смерть не подразумевает под собой ничего. Тело превращается в гниющий мешок мяса, который становится пищей для насекомых и бактерий. Тело не приобретает того удивительного белого оттенка, а только покрывается гадкой желтой кожей, о мертвеце никогда не говорят «почти как живой», если видят его в последние секунды. Когда жизнь вытекает из тела, оно больше не имеет ценности и может быть только разукрашено талантливым художником для успокоения душ живых. Когда же жизнь сливается со смертью, это становится настоящим кошмаром. Это не равноправное противостояние, ведь у смерти всегда есть преимущество. Смерть – это всегда итог, рано или поздно.

Я чувствовала, словно у меня самой под кожей копошатся личинки и муравьи.

Как будто они копошились там всю мою жизнь.

Наверное, именно это чувствовал тот гибрид кролика.

Наверное, именно это я должна была чувствовать, если бы мое бессмертие было «более реалистичным».

…

Когда умер папа, он был таким же, как этот вороненок.

Он провел много лет, изводя себя ради семьи, и на больничной койке в онкологическом хосписе ему оставалось гораздо меньше времени. Папа никогда не был разговорчивым человеком, пустых разговоров не любил да и не умел поддерживать, но в последнюю неделю жизни он не сказал ни слова. Нам никто не сказал, но я и мама догадались, что папа ослеп, оглох и был почти полностью парализован, – если ему и хотелось сказать что-то, он не мог этого сделать.

Поэтому, когда в моих ушах раздался протяжный писк, а меня стали поспешно выводить из комнаты санитары, мне казалось, что это были его последние слова.

…

…

…

Тем не менее, над смертью папы я никогда не плакала. Потому что ему это никогда не было нужно. Все-таки ни один мертвец не расчувствовался от чужих слез, которые нужны лишь тем, кто жив.

Именно. «Лишь тем, кто жив». И я была жива. А, значит, я должна обязательно вернуться домой и встретить А-Сю с мамой. И, пока я жива, у меня всегда был шанс.

Я подняла голову, и вся поляна, казавшаяся погруженной в траур, вдруг озарилась светом. Здесь были и толстые кони, лениво жующие травы, и серые комочки-воробушки, резвящиеся в пруду неподалеку. И даже Лили успешно вписалась в пейзаж – сидела в кустах, насторожившись, чтобы с секунды на секунду доказать всем, что на самом деле хищница. Под одним из деревьев сидел кучер, накрыв голову панамкой, чтобы скрыть от дотошного нанимателя, что украл пару минут сна. Его мышцы были расслаблены, как распущенные волосы в конце долгого изнурительного дня, и столько жизни было в этой позе, что я потерла затекшие ноги.

Нужно было идти вперед, пока светило солнце.

…

Я похлопала Лили по спине и тоже села на корточки перед рекой, рукой щупая воду и пугая прибившихся к берегу мальков.

Лили в подражание мне тоже опустила руки под воду и стала гонять мелкую рыбешку: все-таки дух охотника в ней пробудился, пусть и не на ту добычу, которой можно хвастаться. Лошади стали ей неинтересны.

Я закрыла глаза, прислушиваясь к звукам природы и пропуская эту живую безмятежность через себя. Даже маленькие птички – бурые, янтарные, полные жизни – прилетели на водопой, суетливо чирикая. Они явно не видели в Лили хищника и забавно ерошили крылышки, когда напивались и резвились в воде.

Никто не подозревал, что совсем рядом кто-то умер.

— Погода сегодня хорошая, – Из-за спины ко мне подошел кучер. Его голос был глубоким и сухим, как будто он боролся с диалектом или маленьким ртом. — Лошадям здесь нравится. Хорошее место. И вы лошадям нравитесь.

— Нравлюсь? Очень… радует. Меня животные не особо жалуют, – Я повернулась, вставая на ноги. — А вы с нами докуда едете, адоним?

— Не знаю. Сколько адоним Акаши скажет, столько и поеду. Хотя, думаю, нам придется до самого Нельки ехать вместе, на перекладных вряд ли получится. Хотя адоним Акаши и настаивал. У него, знаете ли, очень устаревшие взгляды. То, что он мне показывал, века два назад использовалось.

Я услышала в его голосе заслуженную гордость узкого специалиста.

— В Нельки никто из Герсина не ездит. У нас другие популярные маршруты – в Наос или Акрукс, на крайний случай. Я уже давно в Нельки никого не возил.

Я кивнула. Это было единственное, что я могла сделать, когда эти слова для меня не значили ровным счетом ничего.

— А вы, гвирти Арада, откуда? Из Олеха или Элдига? – уточнил он, не давая мне никаких подсказок. Но, благо, и в разговорах был многозадачным: сам придумал ответ за меня. — Да… очень живописная земля. Такая колоритная роспись. Мне как-то пришлось остаться в Элдиге на пару дней из-за сезона дождей, так я никогда больше не видел подобной зелени. Такой насыщенный зеленый может встретиться только в сказках. А ярмарки… Наверное, самые лучшие ярмарки в моей жизни. Дочка все подарки оттуда облюбовала.

Я пристально оглядела мужчину, который осыпал комплиментами мой родной уголок, о котором я никогда не слышала. Несмотря на свою стоическую фигуру, в нем была неуклюжесть высокого человека, который окружен пузатой мелочью. Кожа слегка блестела, на подбородке трепетала поросль щетины.

— Мы с адонимом Акаши путешествуем с того самого дня, как он посетил мой дом. Там своя… история. Я решила оставить прошлую жизнь позади, не вспоминать о ней и больше никогда к ней не возвращаться.

— Ох, значит, вы эпопт, – поднял брови мужчина, и его голос закружился в водоворот из-за удивленной интонации. Даже конь-одиночка бросил на нас разбуженный косоглазый взгляд. — Вы, наверное, скучаете по семье. У вас есть братья или сестры?

Он уставился на меня, совершенно пропустив мимо ушей мой комментарий о том, что я «оставила жизнь позади и не хочу к ней возвращаться».

— Скучаю, конечно, – соврала я, чувствуя, как кончики пальцев леденеют.

Конечно, я скучала по маме. Тем не менее, годы заочного общения притупили трепет к отношениям на расстоянии, даже если сейчас это расстояние увеличилось до «нового мира». У меня получалось лишь эпизодически грустить, не придавая этой разлуке глобального значения. Но вот отец…

Забыть его мне не позволила даже смерть, даже перерождение.

Даже этот человек.

— Ни братьев, ни сестер у меня нет.

— Большая неудача, – просто, но четко рассудил кучер. — У вас многие уже погибли, наверное. В центре можно назваться единственным ребенком в семье, только если женщина бесплодна или дети рано умерли.

— Именно так. Все умерли.

— Это печально, – с той же эмоциональностью сказал мужчина. — Но как говорит Адонай: «Ни Эдем, ни Вефиль человеком не выбирается». Судьба бесконтрольна, никто никогда не знает, когда умрет и как Адонай рассудит – был ли ты хорошим или плохим.

Я неопределенно кивнула. Лед на кончиках пальцах стал откалываться, а пульс выравниваться.

— А Эдем… извините меня, это что такое?

— Эдем.

Мужчина нахмурился, одними губами бормоча что-то себе под нос.

— Эдем – это место пребывания кошмаров всех людей. Оно перекрывает Матерь и Дочь. Вас разве в детстве не запугивали присказками вроде: «Не будешь кашу есть – Херубиму отдам, в Эдем заберет»? «Не увидишь больше звезд, если не будешь слушать Адоная Всезнающего»? Нет? Счастливый вы человек. Тогда может, вы замечали это странное пятно на небе?

Мужчина задрал голову, указывая на бесформенную тень, которая всегда напоминала мне близкий к планете спутник.

— Это и есть Эдем. Тюрьма для самых опасных, непригодных для жизни и смерти преступников. То место, где не властвует свет звезд, где день не сменяется ночью и день не наступает, сколько бы часов ни прошло. Там заключены под стражей Эдемских Херувимов существа, которые отреклись от любви Адоная, которые никогда не обернутся в прах.

— Те преступники обречены на вечную жизнь? Это и есть высшая мера?

— Не бессмертие, но что-то очень близкое к нему. Думаю, сама проблема в том, что мы не знаем, что считать бессмертием. Вечную жизнь тела? Такое невозможно, многочисленные старания прошлого это доказывают. Но ведь бессмертием можно назвать и сохранение рассудка. Понимаете, о чем я? Личность очень хрупка, она ломается, стоит лишь дотронуться до нужного места. Еще никто не придумал способа сохранить личность так, чтобы она не стачивалась со временем, чтобы не прогрессировало безумие. Все-таки деменция – это тоже разложение.

Мужчина задумался, и его взгляд устремился на диск над нашими головами. Я не встревала, позволяя страдающему уму, как у всех хороших мужичков, вырывающих на стройке время на перекур, рассуждать о вечных вещах. Тяжелый труд рождает тяжелые думы, и, увы, ответы на них часто остаются в пепельнице.

— Да и созревает более сложный вопрос. Что делать с душой? Или что происходит с душой, когда достигается граница гипотетического бессмертия? Я не знаю ответа, возможно, просто недостаточно умен.

Он неожиданно повернулся ко мне. Вся его поза выдавала озабоченность темой и то, что на меня возлагаются огромные надежды в разрешении загадки.

— Вот вы сами когда-нибудь встречали людей, которые, ну, не знаю, перерождались в другом теле? И помнили о своей прошлой жизни, ко всему прочему. Это же противоречит всем законам биологии и физики.

— Да. Я, например.

Мужчина уставился на меня с глазами по пять копеек, а потом тихонько рассмеялся.

— Охотно верю. Если вы переродились, тогда я Саваоф Эйрене Миралей. Хотя, знаете, моя дочка тоже любит воображать всякое… что она принцесса какого-то далекого королевства, например. Я не буду вас переубеждать, если вы не шутите. Только помните, что вам любой ценой нужно сохранить свою личность целой. И не влюбляйтесь в принцев, в сегодняшний век драконы куда благороднее.

Мужчина прикрыл глаза, подставив лицо прохладному ветру, и вдруг тихо спросил:

— Вы хотите остаться здесь? Здесь хорошо. Я бы очень хотел на вашем месте.

Я почувствовала, как Дамоклов меч предостерегающе накренился, обдавая мою шею холодом.

— Я не думаю, что могу оставаться где-либо. Я напрямую связана с адонимом Акаши, и наша жизнь на данный момент состоит из пути.

Мужчина внимательно вслушался в мои слова, оценивая тяжесть моего преступления.

Я увидела блеск яркого изумруда из-под полей шляпы.

…

Мы погрузились в тишину на считанные секунды, которые растягивались в жизни. Невысказанные слова тонули в умиротворении, смешиваясь с природными голосами и резонируя с тем, что человеческий язык вряд ли понимает, но чувствует и слышит. Я думала, правильные ли поступки совершала, по правильному ли пути иду – пути, который я до сих пор не вижу.

Я думала, какой огонь горит внутри меня – белый или черный.

— Знаете, гвирти Арада, как бы вам ни было тяжело вспоминать об отчем доме, он все еще остается вашей жизнью. Не спутайте ваше приключению со своей жизнью. И помните, что в вашем родном доме вас все еще определенно ждут.

— Ах, вот вы где! Прячетесь от меня? – послышался энергичный голос Ноа. Кучер обернулся, поправляя панамку и выпрямляя спину, – его лицо тут же приняло бесстрастное, готовое к работе выражение. — Когда уже отправляемся, адони NPC? Не хотелось бы ехать в самую темень!

Я глянула на небо, чтобы понять, что Ноа в который раз преувеличивает, а звезда Матерь еле-еле доползает до середины неба. Звезда Дочь застенчиво выглядывала из-за верхушек деревьев, смазывающих ее коралловый румянец.

Глава 2

Треск колес и стук колодок создавали странную колыбельную, которая по заветам предков отгоняла злых духов. Уродливое скрипящее животное не нервировало диких существ, – и только самые любопытные запрыгивали наверх кареты и обнюхивали страшненького братца. Теряли интерес при первом взмахе хлыста.

Мы ехали уже четыре часа, беспроглядные пробки сменялись поворотистыми поворотами и зыбучими песками, в которых лошади постоянно вязли.

Только бы добраться до какой-либо ночлежки до грозы.

Ноа разделял мой настрой. Он не совсем удачно скрыл зевок за потягиванием и вытянул из кожаной сумки сложенную карту.

— Если тебя посещают мысли, что мы в какой-то дыре, то все верно, – сказал он, пока пытался справиться с картой. Он сдался, высунулся к кучеру через шторку и перебросился с ним парой слов. — Да-да, именно так. Мы заехали в прибрежную зону.

Кучер снова что-то сказал, и Ноа демонстративно закрыл шторку.

— Да-да, я это и имел в виду, душнила. Мы не прям у моря. Оно здесь просто рядом, а мы ему параллельно едем. Или…

Ноа снова высунулся к кучеру, да так сильно, что ноги повисли в воздухе. Потом вытянулся обратно с веником вместо волос на голове.

— Короче, море здесь есть, но далеко. Так что без бикини какое-то время. Часа два еще ехать... Аргх! Попа квадратная уже.

Ноа застонал, облокачиваясь о стену, потом снова заговорил, сонно и раздраженно.

— Мне сказали, что места здесь называют чем-то вроде «Мертвого леса». Я уж обрадовался, в горы Аппалачи попали. Сейчас будем хоррор-квест проходить, свалка трупов, скинвокеры, все дела. Но нет. Интересные названия своим проектам придумывают только программисты, послы и работники спецслужб. Утопился здесь кто-то, но этого маловато будет. Везде, где вода есть, люди топятся.

Ноа раздосадовано насупился, а я взяла бумаги, которые он так и не оценил.

Это оказалась неполная карта местности, где куча населенных пунктов была зачеркнута, другая переименована, добавлена россыпь каких-то еще. Карта начиналась на северо-западе с диких лесов и заканчивалась морской границей на юге и востоке. Сверху черными чернилами было коряво выведено:

«Нулевая территория, Нельки, покровительство Престола К. Лампедо».

Снизу кто-то подписал предупреждение, заведомо зная, что будет проигнорирован:

«Здесь находится мертвая зона, строительство запрещено, а объект находится под защитой КОПН».

Ноа объяснил, что КОПН – это «Комиссариат по охране природного наследия», что-то вроде местного ЮНЕСКО.

Я заметила, что и кучер не обманул на берегу: почти все дороги шли по северу и вели не в Рим, но город Нельки, который жирной точкой был отмечен где-то в центре. И только мы тащились по тоненькой дорожке на юге, которую на карте даже нормально не прорисовали.

Где-то на востоке, в нескольких сантиметрах от моря, была клякса с сухим названием «Храм Краснозема», рядом – «Дом срубленных деревьев».

— Зачем нам сюда?

Ноа качнул плечами.

— Ну, тут в Нельки скоро Праздник чистого неба. Что-то вроде местного Рождества или Дня мертвых. Несколько дней подряд звезды Матери-Дочери будут на небе висеть. Это приведет к очень заметному отливу. Прощай рыба, привет уха. Это происходит раз в… Кажется, лет пятнадцать? Так как только в этом время эклиптика обеих звезд одновременно пройдет небесный экватор. Но вот что главное, – в эти дни какая-то эпилепсия будет происходить с небом. Говорят, ощущения, как будто на тебя со всех сторон смотрят прожекторы. Это типа если два огромных спейс шаттла зависнут над морем.

Ноа снова лениво вздохнул.

— В общем, заумно звучит, но на деле просто звезды друг друга накроют. Как затмение, но так как это две звезды, то глаза точно не оценят. Хотя я вот никогда на затмениях или параде планет рот не открывал. В Москве за ними наблюдать, как через объектив грязнющего телефона.

— То есть… – уточнила я, уже не раздраженная, но уставшая. — Эта поездка вообще никак не связана с нашим…

Я распахнула глаза, когда Ноа резко навалился на меня и накрыл мой рот ладоням.

— Ну, Лотти-и-и-и-и! У меня от тебя уже уши вянут. Отдыхать мы едем! Отдыхать! Это наш курорт! Отпуск! Почти как Сочи, только море тут чистое и пустых банок пива найти не получится.

Я прорычала ругательство ему в ладонь и резко оттолкнула, опустив взгляд на сидение. Лили продолжала сладко посапывать, лишь иногда дергая задней ногой, когда мы подскакивали на ямах или резко поворачивали.

— Ты что-нибудь узнал про три самые крутые семьи?

— Конечно. И я там самый крутой.

— Не ты, а твоя семья.

— Это сути не меняет, – пренебрежительно смахнул с себя неудобную правду Ноа. — В Империи есть три семьи, которые происходят от Первых – тех, кто Империю в свой век и построил. Они и есть Империя, если по чесноку. Весь бюрократический и чиновничий аппараты, почти все деньги держатся ими. Каждая семья отвечает за одну из руководящих сторон человека: силы, ума и чувств. Сила – Акаши, ум – Данкур, а чувства… чувства…

Ноа завозился со своим словарным запасом, почесал репу, потом пошевелил языком, как будто ожидал, что нужные слова сами прибегут к нему в рот.

— Да я не знаю… опять забыл… Они там постоянно меняются. То этот, то другой, то пятый, то десятый. Сколько можно вообще? Ну, они сами-то по себе много чего не делают. Бесполезный приросток. Так что они просто «Третьи». Да и пес с ними. Акаши все равно самые крутые.

Мы обменялись еще парой комментариев, но первой замолчала я, заметив, как Ноа клюет носом. Совсем скоро в тишину, полностью состоящую из шума, вклинилось еще и тихое сопение Ноа.

Я же отвернулась и приклонилась лбом к окну.

Окружающий мир постепенно погружался во тьму, тучи густились, звуки закапывались в песке под копытами тружениц-лошадей. Лес постепенно редел, животное окончательно вымирало с каждым новым шагом, но вдали все равно ничего не было видно.

Тот человек… Кучер. Он не был простым человеком. И его вопросы не были простым интересом расфилософствовавшегося воротничка. Что он подразумевал, на что намекал, что проверял? И каков мог быть итог, если бы я ответила неправильно?

Вдобавок… я чувствовала, как будто бы общалась с двумя разными людьми – с двумя людьми одновременно. То, о чем говорил мне Мэт.

И… почему чувство, что за мной наблюдают, так усилилось?

Стоило ли мне спросить все в лоб? Вывести на чистую воду? Или хотя бы рассказать Ноа?

Я вздохнула, встряхивая головой. Бросаться обвинениями было бы глупо – особенно, пока от этого человека зависело наше успешное прибытие в город. Да и ему куда лучше были известны местные канавы и овраги. К тому же… помню, Андрей сказал мне еще на первых годах нашей дружбы (я тогда еще не была подкованной, боялась крови и угроз головорезов): «У нас с тобой нет времени на пустомель. Думать надо только о тех угрозах, которые реально могут разбить тебе череп. Кровавые кресты на дверях и мертвые птицы – это максимум, на который они способны. Главное собрать о них информацию и уже потом решить, на каком языке с ними говорить. Нет информации – нет дела».

Пока он не представлял опасности, я не собиралась действовать.

За окном все так же лишь протягивались кустарники да лысеющие деревья, карету чуть-чуть вело влево. И вот оно. Море. Темно-синяя, почти фиолетовая полоса воды казалась неподвижной и глянцевой, на ней не мелькало и тени, как будто она существовала вне пространства и времени.

Как-то стало легче дышать: моя грудь глубоко распахивалась, встречая не просто лесной воздух, но очищенный кислород. И, как бы я ни старалась бороться, небытие поглотило и меня.

***

Сон напоминал одно долгое, тяжелое моргание. Как будто я закрыла глаза, подержала их так десяток секунд и открыла заново.

Только вот приятной неги не было, хоть карета и остановилась. Ноа совсем не тихо храпел, а Лили заснула в какой-то неестественной позе, из которой мне пришлось ее перекладывать. Только тогда я заметила кое-что странное.

В округе не было ничего. Звенящая тишина. Я не слышала ни чужого копошения, ни уханья ночных птиц, ни шелеста травы под чужими лапами. Было так тихо, что я улавливала перекатывание пульса в ушах.

Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум.

Я аккуратно приоткрыла дверь и выглянула наружу.

Я не видела ничего.

Плотный, вязкий, как будто сшитый из пластов необработанной шерсти туман заполнял округу – ничего не было видно дальше вытянутой руки. И страх, что я потеряю руку, если продержу ее снаружи слишком долго, больше не казался абсурдным. Мне не хотелось даже опускать ногу в это болото: как будто тут же провалюсь в бездну.

Звуки не просачивались сквозь этот туман, и никакое движение не могло быть поймано. Он точно находился в сговоре с теми, кто рыскает там в ночи. Я дотронулась до дверного проема и потянулась к двери, чтобы прикрыть ее, как завеса стала редеть – ее словно растягивали пальцами, а показавшийся лунный свет дырявил ее сверху. Пух стал кусками отлетать в стороны, прибиваться к земле, где-то и вовсе растворяться, когда сквозь него прорвалась пара желтых глаз. Следом за немигающими фонарям вытянулась и длинная волчья морда. Лапы животного бесшумно ступали, разгребая себе путь, а глаза глядели прямо на меня. Волк не издавал ни звука. Я тоже не делала никаких движений.

В толще тумана постепенно загорались все новые и новые пары глаз – такие же ярко-желтые, но как будто более грязные, попившие немало крови. Они появлялись и появлялись: две, три, пять, восемь, десять, пятнадцать, двадцать. Их было намного больше, я чувствовала, как те же десятки глаз смотрят на меня со спины, притиснувшись к окну. Но морды не спешили показываться, и только вожак являл мне свое лицо, внимательно глядя на меня.

Я не сумела сдержать зрительного контакта и моргнула – глаза и вожак шагнули ко мне. Из-за страха я моргнула снова – и они снова приблизились. Вожак делал тихие, но уверенные шаги, оставаясь в застывшем положении, когда снова обретал со мной зрительный контакт.

Я чувствовала себя запертой в игре – не той, где я играю, а где мной. Где моя беспечность может стоить мне разорванной глотки.

Я потянулась, чтобы закрыть дверь, но тут же отдернула пальцы – дверь была раскалена.

Испуг выбил меня из равновесия, я зажмурилась, и животные снова приблизились.

Туман сгущался, забиваясь мне в горло, пока толпа волков окружала меня. Морды с сияющими глазами уже липли к задней части кареты, прижимаясь зубастыми пастями к стеклу, но никто не издавал и звука. Я видела голодные, сочащиеся слюной морды, пока силилась держать глаза открытыми. Чем больше я фокусировалась на этом, тем больше проваливалась, и моргать я начала чаще.

Моргание – шаг.

Еще одно – шаг.

Раз – два.

Раз – два.

Волк с желтыми глазами уже поставил свою лапу на ступень кареты, а его собратья прилипли к дверям, готовые наброситься на меня в любую секунду. Я чувствовала ужасное оцепенение, как будто мое тело парализовано и подается кому-то на ужин. До моей согнутой лодыжки оставался один шаг, один лишь миг моего глаза. Я уже чувствовала тяжелые зубы, впивающиеся в мою ногу, от которой в мгновение отрывают лоскут мяса. Я чувствовала, как с моих запястий стягивают кожу, как срывают скальп. Я чувствовала вонючее, гадкое, горячее дыхание животного у себя на шее.

Сдаваясь физиологии, я моргнула.

И ничего не произошло.

Золотоглазый волк продолжал пристально смотреть на меня, как будто ища ответы на волнующие его вопросы. Я моргнула еще пару раз, слегка прищурилась и наклонила набок голову. Животное повторило за мной. Я наклонила голову в другую сторону. Животное снова повторило за мной. Желая убедиться, что это не совпадение, я приоткрыла рот, и животное сделало точно так же, оголяя угрожающую клешню острых белых зубов. Я решила попытать удачу:

— Ты… меня понимаешь?

Животное прикрыло рот, уставилось на меня немигающими факелами. А потом издало протяжный вой. Воздух затрясся, вернув себе голос, когда остальные волки подхватили вожака, и многоголосый надсадный вой заполнил округу. Он разрастался со всех сторон, он поднимался до самой звезды Дочери, он приводил в движение весь заснувший мир.

Желтоглазый волк закончил свою партию и, бросив на меня пронзительный, очень умный взгляд, развернулся и бросился обратно в туман. Глаза моргнули и устремились вслед за ним, бесшумно растворяясь в воздухе и оставляя после себя только громогласное эхо.

Мир снова погрузился в тишину.

***

В следующий раз я проснулась так же грузно, как будто мне на веки положили мешки цемента. Ночь все еще властвовала и не планировала уходить на упокой. Заснуть же не получалось: и блеклые, как сам туман, картинки всплывали в памяти. Почему-то мне не верилось, что это был просто яркий сон. Но с реальностью эта встреча мало имела общего.

Я стала следить за дорогой, понимая, что больше не засну.

Животные давно спали, и любопытные глаза филинов мигали как фонари. Мимо мелькнуло странное дерево в форме переплетенных любовников. Ноа обязательно бы посмеялся с чего-то настолько глупого, но я решила его не будить.

То, что опустилось на меня, было дремой, но не сном. А потому, как мы проехали мимо того же необычного дерева, а глаза филинов блеснули в каком-то слишком знакомом месте, я заметила только на третий раз.

Тревога усилилась, когда я достала из корзинки фруктов персик и кинула его в окно. Он, как теннисный мячик, отпружинил и угодил в корни к дереву.

Тревога стала невыносимой, когда в следующий раз рядом со странным деревом лежал тот же самый персик. Блестящий и аппетитный, без самого крошечного насекомого-сладкоежки.

Мы точно ходили по кругу.

Я осторожно заглянула за шторку. Кучер сидел в неизменной, идеальной позе и, казалось, вовсе не дышит.

— Прошу прощения, адони. Все в порядке? Мы не заблудились?

Когда мужчина не отозвался, я осторожно дотронулась до его плеча и потрясла его.

Его кожа оказалась холодной, как кусок льда.

И, когда я подняла руку, на ладони остались куски ткани и какой-то темной, кое-как различимой липкой субстанции, которая отслаивалась от него как от гнилого овоща. Я почувствовала леденящий ужас и, когда карета подпрыгнула на очередной кочке, кое-как сдержала крик.

Тело кучера повалилось на землю, как домик из детского конструктора. Голова, руки, ноги, туловище. Все разлетелось по дороге вместе с отвратительным, болотистым, жеваным звуком. И только пятно липкой темной субстанции осталось на сидении.

А кони продолжали бежать. Бежать вперед, не сбавляя темпа. В моей голове звенело, и начало казаться, что лошади несутся вперед, пытаясь набрать скорость, чтобы нас убить. Каждая новая кочка, каждый новый сук, каждый новый корень дерева встряхивал карету как бутылку газировки. Не удержав равновесия, я свалилась на сидение.

И Лили, и Ноа были в том же состоянии, что и кучер. Мешки гнилого мяса, которые тут же развалились и покатились по карете от галопа сошедших с ума лошадей. Липкая жидкость потекла по карете, тошнотворный запах заполнил легкие. А, когда голова Лили скатилась мне на колени, я не выдержала.

Стиснув зубы, я навалилась на дверь кареты и вылетела наружу. Паника и адреналин притупили взрыв боли, когда я собрала лицом все коряги, всю щебенку и всю грязь. Помутневшими, близорукими глазами я видела, как карета с капающей наружу жидкостью уносится в глубину леса.

Я не могла пошевелиться, когда лежала здесь, под открытым небом, которое было не более чем вырезкой из астрономического атласа. Ничто не двигалось по нему, ни одно облако не плыло, Звезда Матерь не сдвинулась ни на миллиметр. Я лежала здесь, неподалеку от странного дерева, в корнях которого валялся персик – никому не нужный, никем не найденный.

Я решила не поощрять этот фальшивый мир своим вниманием и стала долго, бесцельно смотреть на яркий оранжевый фрукт. Он был таким вкусным этим утром, но никто больше не пытался откусить от него хоть кусок. Он был ярким, как солнце. Не как Звезда Матерь – крохотная красная звезда – или Звезда Дочерь – звезда побольше, холодного синего цвета. Нет. Как Солнце. Звезда, которая стала символом жизни для многих людей в моем мире, в моем доме.

Я стиснула зубы и встала на одно колено. Адреналин прошел, и боль дала о себе знать. Кажется, были отбиты печень и селезенка, кости кое-где смещены, несколько суставов вывернуто. Но я все равно встала и потихоньку двинулась к дереву.

Я ни в коем случае не должна забывать о своей цели. Вернуться домой. На Землю. К А-Сю. Вернуться к Солнцу, вернуться домой. Вернуться туда, где я должна быть.

И, когда я схватила персик, я, кажется, плакала. Потому что он светился в моих руках. Светился, как кусок моего дома, как кусок Солнца.

Светился?

Это чувство было похоже на касание плазмы в стеклянной сфере. Но это чувство тут же исчезло, а яркий свет, пробивший мне глаза, обезоружил меня. Я сидела, смотря перед собой с бледным, как у трупа, видом.

Передо мной стоял Ноа, с колыхающимися волосами и плащом. Из-под его маски горел бледно-золотой свет, а вокруг головы сиял золотой круг, который полыхал, как священный огонь.

Я осмотрелась и поняла, что мы находимся на опушке, у того самого странного дерева, неподалеку стоит карета, а вокруг нее лежат спящие люди и животные – и Лили, и кучер, и даже кони. И сейчас был вовсе не день, а все та же глубокая ночь, и только свет вокруг Ноа делал невозможным отличить одно от другого.

— Ты молодец, Лотти, – сказал Ноа, не поворачиваясь ко мне. — Не брось ты этот персик, я бы тебя еще вечность искал в этих иллюзиях.

— Иллюзиях? – я повторила, чувствуя во рту ужасающую сухость. — Она была не одна?

— Нет. Это была очень сильная комплексная иллюзия, которая поразила всех нас. Ее нельзя покинуть, если все не найдут из нее выхода. Я сломал их все изнутри, найдя всех по магическому следу. Но тебя найти не мог, пока ты не дотронулась до персика. Он был тем, кто связывал тебя с реальным миром.

— Связывал? Но я трогала его еще в карете.

— Это… сложно объяснить, – Ноа вздохнул, и ореол света снова полыхнул. — Пока ты находилась в карете, персик был частью иллюзии. Но снаружи кареты власть иллюзии уменьшилась, и я смог тебя отыскать.

— Но почему только после касания?

— Иллюзии – очень крепкие вещи. Они могут существовать годами, даже веками. Они как компьютеры, не будут выполнять то, что не нужно, если не будет сигнала извне. Пока ты не трогаешь персик, персика не будет существовать. Как-то так.

Я чувствовала, как начинаю успокаиваться от этого нелепого разговора. Мне казалось, что я пьяная, сижу здесь и таращусь на землю, прислушиваясь к своему дыханию.

— Спасибо, Ноа, – сказала я тихо, почти самой себе.

— Не за что, – коротко бросил он и вдруг так же тихо пробормотал: — В этом месте нельзя доверять даже собственным мыслям. Будь всегда наготове.

***

Просыпаться получалось со скрежетом, не выспавшиеся глаза свербели. За окном накрапывал дождь. Лили слеповато протирала глаза и одними ушами присматривалась к округе. Мы потихоньку сбавляли ход, лошади уже перебирались рысцой.

Тихое облегчение покинуло мою грудь – больше не было никаких иллюзий.

— Доехать? – спросила спросонья Лили.

Огни приближались, оставаясь доблестными защитниками города и благородными маяками, которые прокладывали путь заплутавшим морякам на сушу.

На пару мгновений мне показалось, что эти огни обязаны завыть.

— Почти, – лениво уточнил Ноа, как будто и не поменял позы за все это время. Он только размашисто потянулся, его кости предупредительно затрещали. На его лице не было никаких воспоминаний этой ночи.

— Лили… плохо. Голова болеть.

— Мы куда прибываем? – спросила я, когда Лили легла мне на колени и уперлась мордочкой в ладонь. — Я не очень хочу шастать под дождем в поисках ночлега.

— Какие ты все-таки правильные вопросы задаешь, Лотти. И правда – здесь действительно не много мест, где можно остановиться без приглашения. Хотя всегда можно и под куст лечь, правильно?

Я без всякого выражения посмотрела на него. Если нам придется пережидать ночь без кровли, сделанной хоть из шифера, черепицы или стеклянных бутылок, то первым делом я его раздену, забью да куплю на эти деньги хороший номер в любой убитой ночлежке.

— Шучу, шучу! – Он вскинул руки почти моментально. — Я попросил довести нас до гостиного двора. Он здесь самый первый, всегда под ночь людей собирает.

Я с подозрением посмотрела на него, но ничего не сказала. У меня совершенно не вызывали доверия рекомендации Ноа. Никогда не вызывали. В школе все, на что падал его глаз, было либо полулегальным, либо вышедшим из моды еще при моей прабабушке.

Но в школе я ему даже наивно верила. И, когда мы поздно вечером брели по узенькому переулку с ближайшим фонарем в пяти километрах, я искреннее верила, что иду именно что в колоритный китайский ресторанчик. Я верила в это, когда нас встретила с головы до ног обмазанная девица с огромным декольте. Я верила в это, пока нас вели по узенькому коридорчику с экстравагантными картинами вдоль стен – где единственным элементом одежды женщин могли быть только листья салата. И я даже верила в это, когда меня начали расспрашивать про мой типаж, какие у меня есть предпочтения и как я отношусь к [редактировано]. Не зная, что [редактировано] такое, я решила относиться к нему положительно. И много чего той ночью уяснила.

В первую очередь, что доверять Ноа в выборе досуга нельзя.

— Мы приехали, – объявили нам снаружи спокойным и негромким голосом на случай, если мы все еще спим.

— Наконец-то, – недовольно засопел Ноа и первым запросился на выход.

— Гвирти Арада, гвирти А, будьте осторожнее. Много луж, – предупредил кучер, груженный кучами сумок, которые почти все принадлежали одному Ноа.

Совет был как нельзя кстати, потому что Лили оступилась и точно бы грохнулась лицом в грязь, если бы не тот же кучер. Одной рукой он держал сумки, а другой – шкирку Лили, которая недоуменно хлопала глазами.

— Спасибо, – сказала я, забирая начинающую злиться Лили из его рук. — Вы очень ловки и сильны для кучера.

Мужчина резко качнул головой, как будто мои слова дотронулись до оголенного нерва – у него немного поднялись волосы и окрасились щеки. Но он не обнаружил в себе достаточного красноречия и в тишине продолжил растаскивать вещи, пока я шла к островку цивилизации в этом глухом лесу. Лишь когда я была уже на лестнице, мужчина снова подал голос.

— Было приятно провести с вами время, гвирти Арада. Надеюсь, мы еще встретимся. Желаю вам успехов на вашем пути.

Я не знаю, почему не сказала ничего в ответ, но, замерев на секунду, ушла, как будто не услышала его.

— Будьте бдительны и не верьте алмазам и рубинам. Ключи жизни – в изумрудах и золоте, – услышала я его голос, хотя это было невозможно на том расстоянии, которое я установила между нами.

Кому принадлежали эти слова?

И… кому принадлежала эта нежная невидимая полуулыбка?

— Лотта, Белла, сюда, – позвал нас Ноа, зависнув белым светлячком впереди.

Место, в котором мы высадились, напоминало потерянный в шумном лесу полуобитаемый коттедж. Пахло елью, а капризный дождь делал этот запах только ярче. Казалось, что сам дом вырос как гриб под дождем прямо здесь, посреди высоких синих елей.

— Вы же не хотите промокнуть насквозь?

Лили отмерла, когда ей на нос упала холодная клякса воды, и она побежала за Ноа. Я же напоследок обернулась, и огоньки колыхнулись, как будто встречая меня. Они находились в глубине леса, белели в тумане, который обитал в чаще, и любопытно поглядывали на меня. Где-то там должно быть море.

Гостиный двор встретил нас запахами уюта, одиноким скрипом кресла-качалки и потухающим светом ламп, методично качающихся на волнах прохладного сквозняка. Первый этаж соединял всех жителей вместе за толстыми круглыми столами, в которых от прежней резьбы остались только царапины от ножей, здесь же горел камин, в котором довольно трещали о свежих сплетнях угли, под его ногами лежала серая шкура дикого зверя. Пара муляжей лосей, медведей и кабанов висела по углам. Поздние посетители смаковали настоявшееся вино, иногда переключаясь на чай. Кто-то читал, кто-то дремал, кто-то душевно щебетал о маленьких вещах.

Молодая девушка улыбнулась, проворно вытаскивая из-под стойки пару комплектов белья, тарелку мыла и лампу. Она повела нас на второй этаж, каждые три ступени поворачиваясь, чтобы убедиться, что мы не покатились вниз. Нас провели в одну комнату – небольшую, хорошую для одного и сомнительную для двух и двух с половиной людей.

— Спасибо за вашу работу, – отсалютовал Ноа, обходя девушку так, что в маленьком помещении ее выталкивало наружу.

— Не за что, адоним. Мы рады вас видеть в нашем городе Нельки, – Девушка поклонилась, а потом тихонько спросила. — А вы… адоним Акаши, верно? Я совсем забыла спросить ваши документы. Вы потом подойдите к стойке регистрации, пожалуйста!

Ноа, не слушая ее, лениво кивнул и начал осматриваться, как будто ему предложили не комнатку в хостеле, а президентский люкс в Марриотт Маркис Дубай.

— Это… это честь… для нас. Я… я обязательно передам все ма… владелице! Она с вами обязательно встретится и… Адонай Всезнающий, что же я такое говорю?

Я видела, как на лице Ноа пробежала тень усталого раздражения.

— Вы… а-а-а… знаете, лучше не афишируйте мое присутствие. Понимаете, о чем я? – на всякий случай переспросил он с интонацией, как будто ее вот-вот схватит инсульт, а он как полуграмотный врач впервые берется за реальную практику.

— Ах! Да-да! К-конечно, понимаю! – девушка вздрогнула и тут же собралась с мыслями: — Н-наша семья обещает сделать вашу поездку незабываемой. Если вам захочется перекусить, спускайтесь на первый этаж, я буду дежурить всю ночь. А если вам нужно ополоснуться, то…

— Спасибо за беспокойство, – отрезал Ноа голосом, которым обычно прогоняют спикеров, которые превысили лимит занудства. Он прихватил ее за плечо и вытолкнул из комнаты, успев ловко выхватить из ее пальцев ключ и полотенца.

— Ах… да-да, спасибо за…! – заверещала девочка, и ее голос доносился из-за двери как соседская дрель. — Хорошего вам отдыха! Персонал начинает работу с раннего утра, но я советую вам проснуться пораньше, так как с восьми мы выпекаем свежий хлеб и печенья.

Заснувшая Лили заинтригованно дернула ушами, их поддержал и забурливший живот.

— Да-да, будем иметь в виду, – равнодушно повторил Ноа, отходя от двери и грохаясь на кровать. — У вас осталось что-нибудь с ужина?

— Сегодня у нас тушили говядину в острых специях! Она больше пряная, но осталось много острого соуса, если любите, я попрошу сделать поострее! Или…

— Ага-ага, очень занимательно. Принести все, что вы там сказали, и две тарелки.

— Конечно! Я все принесу сию минуту!

Со своим энергичным настроем ее могли использовать как модель в рекламе энергетических напитков.

Ноа решил по-хитрому предаться гедонизму и захрапел с таким громом, за который чувствительные соседи присылают сообщения в полицейские участки. Лили, несмотря на урчание в животе, снова прикрыла глаза.

Комната погрузилась в тишину, и минута спокойствия позволила собрать мысли воедино. Прохлада живительным источником пробивалась внутрь и соблазняла высунуться в окно.

Невыразительные, поплывшие в каскаде дождя глиняные фигуры домов сливались в масляную палитру, ничего не было видно за плотным частоколом деревьев. Звезды на небе заменяли светлячки, запертые в дорожных и садовых фонарях. Это была необходимость, ведь лес вокруг был исполински высок.

Я взяла в руки скрепленные нитками бумаги и стала вглядываться вдаль. Впереди должен был быть город Нельки. И новая часть моего путешествия.

Сквозь поволоку сна этой ночью я слышала тихое завывание поломанной скрипки.

Глава 3

Утро могло напомнить заставку к хоррор фильму, потому что встретили меня не ласковые лучи солнца, а раскрытая пасть, из которой на меня капала слюна. Впрочем, не меня сочли за вкусное угощение, но обещанные печенья.

Меня потянули на первый этаж, пока Ноа досыпал за всех нас.

Двери на первом этаже были открыты, они впускали много света, воздуха и жильцов. Гостиный двор еще просыпался, лишь пара столов была занята, но и те постояльцы лишь цедили утренние напитки и ворковали что-то невразумительное. За стойкой вместо молодой дворницы стояла ее копия, которая повзрослела и набрала формы за одну ночь.

— Доброе утро, надеюсь, вас сон никто не тревожил, – улыбнулась она, ее голос был размереннее и опытнее. — Очень приятно познакомиться, гвирти Арада, гвирти А. Дочка вчера с таким воодушевлением рассказала о вас с адонимом Акаши, что не оставила никаких сомнений – вы прекрасные люди.

Все-таки дочка не услышала просьбу «не рассказывать» о нашем прибытии.

— Вы, наверное, за печеньями поспешили? Рада обрадовать! Пять минут назад как раз достали из печи. У вас явно хороший нюх.

Женщина не успела исчезнуть на кухне, как улыбающееся лицо, на котором слабые морщины были украшением, вернулось к нам. С плетеной корзинкой неаккуратного, но дьявольски ароматного печенья. Там был и подсолнечник, и гречка, и длинные тыквенные семечки, и обычный овес с пшеницей.

— Чем будете завтракать?

— У вас осталась еще курица с брокколи и сыром? Две порции. Без специй. Добавьте больше курицы и меньше подливы во вторую тарелку.

Мы с Лили сели неподалеку, все-таки ходить далеко от места раздачи ароматного печенья совсем не хотелось.

Но дворница оказалась гораздо проворней наших ожиданий, потому что, стоило нам отодвинуть стулья, а на нашем столе уже стояли две тарелки завтрака, а также не заказанная нами корзинка желтых слив. На локте она несла тарелку со свежайшим багетом и пиалой оливкового масла. Вместе с коротким объявлением, что все это – утренние комплименты – компанию на столе пополнил большой кувшин чая.

Я не успела погрузить и вилки в свою порцию, когда позади раздался грохот, на пол полетел стул, а из-за стола повалился человек.

Это был высокий, но очень худой мужчина с неаккуратно побритой щетиной и неопрятными, топорщащимися каштановыми волосами – в них, кстати, тоже затерялись веточки и листочки. Мужчина неловко улыбался и что-то бормотал под нос, когда пытался поставить стул обратно; ножки как будто нарочно шатались, а мужчина вместе с ними. Кое-как победив стул, мужчина попятился назад, натолкнулся на проходившую мимо старушку (которая выглядела гораздо крепче него), смазано извинился, и, взяв в руки тарелку, пошел в сторону кухни. Боясь града из кукурузы, брокколи и печеных баклажанов, я предусмотрительно подвинула стул подальше от прохода.

— Простите, Дэдэй. Простите! – жалко пробормотал мужчина. Дворница выглянула из кухни. — Вы знаете… мне… мне очень неловко это говорить, но у меня ужасная аллергия на кукурузу. Я весь чесаться начинаю… Я, наверное, забыл сказать.

— Дорогой адоним! Ну, как же вы забыли об этом? Блюдо-то и называется «Говяжьи рулетики с початками кукурузы».

Мужчина продолжил неловко улыбаться, на его лице появился стыдливый румянец.

— Вы знаете, я… я не подумал. Я же его из-за орешков взял в первую очередь…

— Я их могла вам отдельно принести, адоним, – сказала со вздохом дворница. Гость-неудачник не мог ничего ответить и только ковырял носком ботинка половицы и забредший сюда с улицы песок. — Что вы хотите есть, адоним?

— Д-да вы знаете, любезная гвирти. Я все могу съесть. Только не кукурузу… И то, что без тех страшных специй, от них меня пучит.

Женщина вздохнула, складывая третью тарелку себе на локоть.

— Тогда совсем беда. В говяжьих рулетиках много специй, так бы я вам просто кукурузу поменяла.

— З-значит?

Мужчина все еще переминался с ноги на ногу и потирал плечи, по которым гуляли табуны мурашек – как будто бы от голода.

— Приготовлю вам другое блюдо, и за него придется заплатить, – вторую часть предложения дворница сказала почти с жалостью. Губы незадачливого гостя затряслись, и он потянулся в карман своих растянутых шаровар и начал пересчитывать мятые, липкие банкноты.

Я не знаю, что повлияло на мое решение. Материнское воспитание, которое научило меня никогда не оставлять на тарелках еду, или желание поскорее избавиться от жалостливой сцены – я не знала. Но, тем не менее, я встала с места и спросила:

— Вы едите курицу?

Лицо мужчины моментально просветлело, его рот еще несколько секунд трепетал, как бабочка, прежде чем он пискнул: «Да!» Я была уверена, что в это мгновение он был готов съесть все что угодно, кроме кукурузы и специй.

— Хорошо, тогда можем обменяться. Я возьму ваши рулетики, вы мою курицу.

— Как замечательно! – забормотал мужчина, на его лице выступили слезы счастья. Он тут же бросился меня обнимать, но споткнулся о собственную ногу. — Какое счастье, что я встретил вас! Прекрасная гвирти! Как вас зовут? В-вы моя спасительница.

— Лотта, – я откашлялась, исправляясь. — Шарлотта. Шарлотта Арада.

— Шарлотта Арада? – переспросил мужчина с микрозаминкой. — Я… я невероятно рад, гвирти Арада. Счастливее меня человека нет…

Развернутую рецензию прервало громкое урчание.

— Ах, простите меня за такое бескультурье. Но… я ужасно хочу есть. Пожалуйста, пойдемте к моему столу, там намного больше места.

В нем было так много энтузиазма и голода, что он потянулся за двумя тарелками одновременно, но почти сразу поскользнулся на мокром листочке, который кто-то принес сюда с утренней пробежки. Охраной пищи занялась я.

Мужчина сидел за столом в самом углу, где всегда либо слишком жарко, либо слишком холодно. Над нашими головами висела огромная оленья морда. Все здешние поделки таксидермистов были крайне качественными, что вынуждало невольно здороваться и с ними.

Когда мы все-таки присели за стол, а мужчина и положил салфетку себе на колени, я спросила:

— Вы уже знаете мое имя. Как зовут вас?

Мужчина только-только отправил в рот кусочек куриного филе и постанывал, так что и ответов я дожидалась долго.

— Ах, да-да, конечно. Я… Я, наверное, оторопел от голода и вашей доброты. Совсем все позабыл. Я Эйб. Эйб Релкнис. И, пожалуйста, гвирти Арада, не смущайтесь. Завтракайте вместе со мной.

Для этого меня точно не следовало отдельно приглашать.

— Рассказывайте, пожалуйста.

А этим заниматься я совершенно не хотела.

— Рассказываете, как попали сюда, зачем приехали. Интересуетесь местным морем? Или, может, вы на Праздник приехали? Удивительное событие! Я вам как ветеран говорю. Впечатления на всю жизнь. А если несколько раз его увидеть – то и на несколько жизней. Откуда вы, гвирти Арада? Где уже успели побывать?

Еда явно возродила в нем и жизнь, и говорливость.

— Я путешествую со своим наставником.

— Наставником? – переспросил адоним Релкнис. Его серые глаза блестели, и на фоне темных мешков это казалось посмертной агонией. — Значит, помимо большого сердца у вас не менее большая голова! Ох… Это, наверное, звучит странно? Прошу прошения… Все-таки это может быть и язва какая-то …

Я не успела сориентироваться, как чужая рука так же незаметно, как и медведь на пустыре, пробралась в мою тарелку и ловко прихватила горсть… чего-то. Это были какие-то черные орехи – скукожившиеся треугольники, которые не вызывали никакого аппетита. Они не вызвали его даже тогда, когда мужчина сделал осторожный надрез и выудил наружу белую мякоть.

— Это чилим. Их еще называют водяные орехи или чертовые орехи. Или бычьи орехи… но это, знаете, даже как-то неприлично. Их тут в Нельки навалом, они вызревают два раза в год, и так получается, что как заканчиваются запасы прошлых, появляются новые.

На пробу я взяла один в руку. Запаха у ореха не было, на ощупь — гладкий и мясистый, проминающийся под касаниями, как будто гнилой. Я положила его в рот, прожевала. Вкуса у чилима не было.

— Они безвкусные, – сказал адоним Релкнис как ни в чем не бывало, закидывая в рот еще парочку. — Они и не прям уж полезные. Знаете… как люди. Ни вкуса, ни пользы. Просто есть. Со смешной формой и названием. Я их ем как воду, просто чтобы что-то жевать. Я, наверное, был коровой в прошлой жизни.

Благо, нас отвлекли быстрее, чем мои мозги начали плавиться. Грузный хмурый мужчина еле-еле шевелил толстенькими ножками из-под листьев одежды. Он что-то прогундел, и какой-то невразумительный жест спрятался за попытками держать равновесие. Мужчина все время поправлял свой шарф, которым скрывал частый мокрый кашель.

— Я… принес, – пробормотал мужчина, но все звуки были съедены шарфом и насморком. В его маленькой ручке тряслись два прямоугольника серебряного цвета. Купюры были мятыми, рисунок на них стерся. — Отыграться…

Адоним Релкнис резво поднял голову, но тотчас завалился в сторону и начал промаргиваться. Ему явно не хватало глюкозы и здравомыслия. Потом, запинаясь, пригласил меня сесть рядом, а гостю присесть за мой стул.

— Ох, да, здравствуйте, дорогой адоним. Хотите еще раз сыграть? Конечно-конечно. Садитесь, пожалуйста. Во что играем?

Мужчина грузно забрался на стул, положив маленькие пухлые ручки себе на колени. Лось над нашими головами любопытно наклонился вперед, сузив глаза и дернув широкой мордой в предвкушении.

С неловкой улыбкой адоним Релкнис выудил из кармана колоду карт и шелуху от семечек. Пачка оказалась дырявой, и карты полетели на пол. Извиняясь, он полез на пол их поднимать – ударяясь о стол так, что можно было заподозрить землетрясение.

Одна золотая монета, как лягушонок, тоже выскочила из его кармана, ударилась о стол и поскакала по полу. Монетка завертелась и тихонько опустилась рядом с грязным, ободранным как соседская собака башмаком. Пьяница втянул носом воздух и проглотил мокроту вместо обеда. Его пальчики затряслись, пот собрался на носу и на перепонках. Он уже собирался нагнуться и выловить рыбешку, но тут вся его фигурка замерла, крошечные глазки расширились. То ли он испугался не подняться после погружения, то ли что, но мужчина не решился выуживать монету.

— Ну, дорогой мой приятель, приступим?

Адоним Релкнис принялся тасовать карты – они то и дело вылетали на пол, переворачивались и мялись. Когда колода все-таки была разложена, мужчина всплеснул руками и смущенно улыбнулся, ведь обсчитался и забыл положить себе пару штук.

Игра кое-как началась.

— Ах! Дорогой мой приятель, простите меня! – пробормотал невероятно смущенный адоним Релкнис, когда он снова перепутал ход и просидел без движения несколько минут.

Действительно, происходила какая-то неясная китайская комедия – одна их тех, над которыми никто не смеется даже из уважения. Адоним Релкнис постоянно путал карты, их масти, иногда держал свой веер рубашкой наружу, ронял и потом долго и нудно переспрашивал, какие карты выбыли и какие принадлежат ему. И каждый пятый ход мужчина замирал, промаргивался и спрашивал с невинной улыбкой, кто сейчас ходит.

Я успела заскучать, Лили – вылизать обе наши тарелки, прежде чем я снова услышала веселый голос адонима Релкниса.

— Ой, кажется, я победил.

Мне потребовалось время, чтобы понять, как и в чем адоним Релкнис победил. Действительно, карты лежали на столе в положении безупречного триумфа – мне казалось, что они смущены этим не меньше меня. Только лось над его головой довольно облизывался, посмеиваясь над моим невежеством.

— Это все удача, гвирти Арада. Мой дорогой друг играл крайне достойно! Сам не знаю, как у меня так получилось.

— Еще.

Но «его друга» комплименты не растрогали, и он выудил из кармана еще пару купюр, которые адоним Релкнис поспешил спрятать к себе в карман.

Игры продолжились. Адоним Релкнис все еще ронял карты, забывал обо всем на свете, иногда прерывался на «чашечку кофе».

Три, пять, семь раз. Иногда пьянице удавалось выиграть небольшую сумму, и он повышал ставку. На одной из партий он даже предложил изляпанную липким сиропом купюру – адоним Релкнис по доброте душевной принял и ее. Потом в дело пошла вся мелочь, которую пропащий пьяница мог найти – юбилейные монеты, ножи, портсигар, крошечная иконка, какое-то ожерелье с женским именем (бесполезное на самом деле, из эпоксидной смолы с веточкой тимьяна внутри). Взяв его в руки, адоним Релкнис помялся, но не принял, назвав слишком дешевым.

На очередной ставке адоним Релкнис достал из своего кармана золотую цепочку с черным драгоценным камушком на ней. Даже на дневном свете он не синел и не краснел. Это была чистая чернота, как будто на этой цепочке в капкан поймали черную дыру. Адоним Релкнис ничего не сказал, но просто сжал цепочку в руках, как четки. Пьяница расценил этот жест как проявление слабости, и довольно заулыбался полусгнившими зубами, ведь только что смог отвоевать обратно тридцать пять малахимов.

Раз-два, три-четыре, и…

— Победа за мной, – как ни в чем не бывало улыбнулся адоним Релкнис. Он быстро спрятал украшение в карман и сгреб выигранные деньги другой рукой. Лось утомленно похрапывал. — Спасибо за игры, друг мой. На сегодня все. Я немного подустал.

Ошалевший мужчина начал нервно лизать свои искусанные губы. Он схватился за край стола и попытался отрыть в рваных карманах хоть что-то. Денег у него уже давно на не было, и на пол летел весь мусор – ключи, фантики, стащенные за обедом салфетки.

— Н-нет! Я… Я еще могу… У меня есть! – забормотал он, сжимая в кулаке горсть монет, от которых разило йодом.

— Нет, – оборвал его адоним Релкнис, безапелляционно подзывая к столу хозяйку. Не оборачиваясь к мужчине, он строго, но вежливо заявил: — Вы можете идти, друг мой. Ваша компания была очень мила и мне, и моей дорогой подруге. Всего доброго.

Мужчина хрюкнул и грузноватым телом поковылял к выходу. Видимо, он не останавливался здесь, но приходил за алкоголем и играми.

— Вы хороший игрок, адоним Релкнис? – спросила я, дождавшись, когда шаркающие шаги исчезнут в бесшумье улицы.

— Я? Бросьте, гвирти Арада! Я самый обычный, – мягко улыбнулся он, любезно поблагодарив хозяйскую дочь, которая уже вышла на работу, и вложил в корзинку парочку выигранных купюр. — Наверное, даже слишком обычный. Знаю же, что играть плохо, а играю… Если б я был женат, моя жена была б самой несчастной женщиной на свете.

Его лицо снова стало нелепым и немного жалким.

— Этот мужчина ходит именно к вам играть.

— Ох, вы правы, гвирти Арада! Да-да, этот мужчина мой приятель. Я частенько бываю здесь, поэтому те, кому это нужно, всегда могут меня найти. Я никогда не прочь хорошей игры. И нехорошей тоже. Я ж вам уже сознался, что игрок, ужасный игрок… Но вы не убегайте, гвирти Арада! Я не хочу, чтобы вы меня ненавидели.

— Да-да, я поняла, – кивнула я, вставая из-за стола и хватая Лили за руку. Она уже успела присмотреться и к этим отвратительным орехам. — Извините… нам надо…

Не успела я закончить, как адоним Релкнис схватил меня за руку и заглянул мне в лицо с сияющими глазами. Он сошел с ума, не меньше.

— Гвирти Арада! Не будете ли вы так любезны сыграть со мной? Мне будет очень обидно, если вы откажитесь! Я буду очень сильно расстроен, не смогу есть и пить. А потом умру. Прошу вас, не умертвляйте меня.

Адоним Релкнис действительно звучал так, как будто сейчас упадет на колени и начнет молиться. Я огляделась по сторонам и заметила только оживленно переговаривающихся мать-хозяйку и хозяйскую дочь, обе периодически кидали на нас взгляды, но тут же отворачивались с красными пятнами на щеках.

Наконец, я увидела и Ноа – точнее, его новые брюки и рубашку за пять сотен долларов, когда он спускался с верхнего этажа. Его волосы находились в том беспорядке, с которым люди выходят из душа, а потом попадают под разряд тока.

— Хорошо, адоним Релкнис. Я обязательно сыграю с вами, – сказала я, расслабляясь, чтобы выскользнуть из его хватки. Но мужчина оказался проворнее и начал активно трясти мою руку со всем своим недюжинным энтузиазмом.

— Какое счастье, гвирти Арада! Это самый лучший день в моей жизни. Спасибо вам, вы осчастливили этого немолодого человека. Дважды… нет, трижды! Вы невероятно добры, у вас такое доброе сердце. Вы только что осчастливили этого немолодого человека!

У меня уже начала болеть голова, и я искренне надеялась, что у Ноа хватит этим утром мозгов, чтобы меня спасти.

— Ох, кажется, я вас стесняю, да? Извините нечуткого, нелепого меня, пожалуйста. Вы мне просто та-а-а-к понравились! Та-а-а-к понравились! Пожалуйста, встретьте меня сегодня вечером. Часиков в семь, хорошо? Я буду очень вас ждать.

— Да, хорошо, адоним Релкнис, я все поняла.

Когда мы с Лили убегали, мужчина пытался исправить устроенный им беспорядок. Он опустился на колени и начал под незлой смех собирать все, что разбросал, – к нему на помощь прибежала хозяйская дочка, и они уже вдвоем любезно выдирали из рук друг друга метелку.

Ноа подловил нас на выходе, он жевал эти отвратительные орехи.

— Кто это?

— Адоним Релкнис. Мой новый друг, судя по всему.

— Что делать? – спросила уже Лили, облизываясь и тыкая на мужчину пальцем.

— Зарабатывает деньги, – глухо ответила я, не сдерживая яда. — Он зарабатывает деньги тем, что умеет лучше всего.

— Деньги… зарабатывать… дело лучше всего?

— Ага, типа того, – Я зевнула, думая над тем, что мне всегда везло на крайне занимательных личностей.

***

Мы выбрались на улицу.

Тот лес, который поздно ночью казался диким, сейчас был пропитан нетронутостью заповедника, пока тихая узкая дорога не спеша тянулась вниз.

— Итак… Сейчас вокруг ушей нет? Ты можешь мне объяснить, что происходит?

Ноа ответил не сразу. Я видела, как его беззаботный настрой не погас, но застыл, как будто время поставили на паузу, и только спустя пару кругов кровообращения, он все-таки заговорил.

По-русски. Ноа заговорил со мной на русском языке.

— Я знаю, что выгляжу как кретин. Но я правда не могу сейчас все рассказать. Скажу только это: если все пойдет по плану, то мы выберемся из этого мира в Праздник чистого неба.

Мое сердце екнуло, как будто каждый слог каждого его слова дотрагивался до нервов.

— И знаешь… больше не делай таких глупостей, – сказал Ноа как ни в чем не бывало, с беззаботной интонацией и наглой улыбкой, но уже на местном языке. — Все-таки все начальные боссы поддаются игрокам, чтоб завлечь в игру. Дальше казуалить не получится.

— Да, я уже поняла, что была тупицей, – я усмехнулась с краской стыда на лице, вспоминая, насколько удачно все сложилось в Герсине. Не будь тогда удачи, держащей меня за руку, я бы расшибла лоб о лед. — Иначе пришлось бы заняться… не самыми гуманными делами.

— Да-а-а-а-а… Очень жаль, что ты не вышла на ветку с массовой резней. Я бы разыгрался. Обожаю мочить NPC пачками.

Я снова толкнула его в бок, и мы, посмеиваясь, продолжили наш путь.

По карте мы должны были находиться вблизи города Нельки.

Только я подняла голову, как тут же обомлела.

За одним лишь поворотом, в кармане густого леса вырос не просто настоящий город, но диковинные, хитро спрятавшиеся в раздолье сине-зеленой природы коттеджи. Они встречались по пути, наслаждаясь своей тихой роскошью. У каждого коттеджа – огромная веранда, блестящие стойла и живая изгородь. В содержание домов вкладывали явно большие деньги: весь газон был коротко подстрижен, цветные горшки благоухали, порог, который еще пару часов назад должен был быть сырым, был насухо вычищен. Именно эти дома лениво встречали нас, пока городская дорога вела по солнечному городу вперед.

Странная жизнь превращалась в статический шум, который усиливался с каждым шагом и резонировал с шарканьем по каменной крошке. Та жизнь, о которой слышишь постоянно, но тяжело представляешь, та самая, которая живет и будет жить, кто бы к ней ни постучался в двери и какого бардака ни навел. У людей здесь был свой порядок и свое утро, которое может быть хоть в три часа дня, здесь иначе течет время и совершенно другие приоритеты в жизни. Ведь даже сейчас, к десяти часам дня, около видных кабаков – бревенчатых, с резными рисунками медведей и табуретками, как будто только что привезенные с лесопильни пнями, – толпился народ, стекло чокалось, а тосты и холодное пиво летело ввысь. Тут и там читали газеты, а мальчишка-почтальон резво колесил на велосипеде. Его то и дело зазывали к себе, и мальчишка высаживался у столов и залпом выпивал стакан сока. Откуда-то из-за поворотов выбегали запыхавшиеся люди; не сбивая ритма, они быстро убегали дальше, а им вслед летел добродушный гогот и звон стаканов. Молодых людей и детей здесь было мало, куда не глянешь — люди среднего возраста за сорок-пятьдесят, где-то и за семьдесят. И каждый как на подбор писаный красавец — веселый, резвый, хохочущий во все горло. Эти люди уж точно не вызывали ненужной жалости: они явно жили здесь свою лучшую жизнь.

— Это… и есть Нельки?

Было стыдно признать, что я ожидала потерянный город-призрак, который постепенно съедается разрастающимся лесом и выживает только из-за туристов и морской рыбалки.

Ноа усмехнулся, но в его ухмылке был скол, легкое смятение.

— Ага, самый настоящий. Город Нельки, центр Нулевой территории. То место, куда ссылают интеллигенцию и неугодных власти приятелей. За несогласие с политическим курсом или какие-то «недопустимые» дела. Свое мнение то есть.

— Ого, – пораженно выдохнула я, пытаясь подобрать слова. — Не ожидала. Честно. Они выглядят, как будто всю жизнь добивались, чтобы их сюда увезли.

— Ну, да. Я сам ожидал увидеть увядающее Царство Снов со своим тлеющим королем, который погряз в странных идеях и обмоченных подгузниках. Обиженных дикарей там… Зато нам меньше проблем и больше хлеба.

— Меня теперь больше волнует, что ты планировал привезти нас в еще один отстойник на отшибе.

— Ну, так не привез же, что бубнить-то, – пожал плечами Ноа и засмотрелся по сторонам, полностью игнорируя меня.

— А нам вообще куда сейчас?

Вопрос потонул в сиреневом калейдоскопе, который появился у нас перед глазами. Калейдоскоп двинулся в сторону, и я узнала в нем ажурный зонт, а под ним – человека. Мужчина не был высоким, но тоненькие ручки в черных перчатках и длинные рукава-штанины его фиалкового костюма утягивали его вверх. Когда он повернулся, я увидела острый подбородок и большой орлиный нос, на котором было так много пудры, что казалось, что его опустили в муку.

Мы бы с Ноа и прошли мимо, если бы я не увидела валяющийся около его ботинка портмоне.

— Адоним, вы обронили, – сказала я, быстро поднимая его.

Мужчина так и отпрянул – толстый каблук его высоких сапог набрал дистанцию, как будто я замельтешивший на свету таракан. На мертвецки бледном лице сначала пробежал испуг – незаметный, как у людей с залитым под кожей ботексом. Потом испуг погас.

— Благодарю. Я совсем не заметил пропажи.

Его пальцы аккуратно взяли из моей руки портмоне, и он еще некоторое время смотрел мне в глаза: черно-карие глаза под пухом белых ресниц тоже казались кукольными пуговицами.

Но он отвел взгляд, когда пауза стала неприличной, и поднял голову на Ноа. Как только ушла с чужого прицела, я почувствовала, как Лили набросилась на меня: ее уши стояли торчком, а нос нервно вдыхал воздух, в котором появилось слишком много лаванды.

— Вы не здешние, адоним Акаши, гвирти? Прошу прощения, если звучу грубо, я не вкладываю никакой злобы в свои слова, лишь подчеркиваю, что раньше вас никогда здесь не видел. Вы… приехали на Праздник?

— Да, на Праздник, – кивнул Ноа, его голос все еще держал ноту беззаботности. — Еще никогда здесь не были. Мы все в предвкушении.

— Ох, меня и всех нелькинцев это очень радует, – сказал мужчина, кивая из-под зонтика.

Он снова посмотрел на меня этим внимательным, тягучим, как паутина, взглядом.

— Меня зовут Вольф Оливер Воланд Грейс, зовите просто Вольф Грейс, – Он снова повернулся к Ноа, руки перехватили рукоять зонтика, на котором заблестели капельки пота. — Не желаете заглянуть ко мне домой? Если вы, конечно же, не заняты и не направляетесь по неотложным делам, от которых я вас отвлекаю. Я живу неподалеку. Я смогу угостить вас чаем с аминой и зверобоем. Это не что-то диковинное или роскошное, но мне искреннее хотелось бы поблагодарить вас за оказанную мне услугу. Без вашей расторопности и внимательности я бы потерял все свои деньги.

Я четко ощутила ненужное преувеличение – Нельки выглядел как место, где вы спокойно можете оставить открытый чемодан с миллионом долларов за обеденным столом и вернуться за ним через неделю. Или же услышать тем же вечером звонок в дверь и увидеть в глазок этот же чемодан с группой совершенных незнакомцев, которые кооперативно выяснили ваш адрес.

Но какой был резон отказываться от чая? Даже если не так давно выкатились из-за стола.

— Не откажемся, – сказал Ноа, и мы последовали за мужчиной.

Он задавал базовые вопросы: все ли нам нравится, откуда мы, что планируем делать, и именно благодаря этому мужчине мне самой удалось продумать свою предысторию.

Наконец, мы подошли к нужному дому. Он был обыкновенным, похожим своей ухоженностью и большими вложениями на все прочие. Здесь был газон, заселенный белым клевером, у высокой двери – колокольчик без веревки, там же железная пластина с деревянным орлом снизу – почтовый отсек, из которого вываливались письма.

Нам не пришлось дергать домишко за косички, так как мужчина ловко отпер все пять замков. Если бы еще нужно было предъявить сетчатку глаза и кодовое слово, меня это не удивило бы.

Адоним Грейс первым сделал шаг внутрь, поставил сложенный зонтик в черную зонтовницу, расслабил бант на шелковой рубашке, и только тогда обернулся к нам.

— Проходите, разувайтесь. У меня гости редко бывают, так что заранее приношу свои извинения за неподобающий вид. Жена у меня тяжело болеет, к ней в комнату лучше не заглядывать, она очень чувствительная и может разнервничаться. И не пугайтесь кашля, пожалуйста. Она очень смущается своей болезни.

Мужчина исчез внутри дома, пока мы разувались и привыкали к габаритам. За торопливыми шагами скрылись неразборчивые слова и скрип половиц. Видимо, он отошел предупредить жену.

Дом изнутри напоминал разработки первоклассных дизайнеров, которых выкупил себе миллионер, на старости лет пожелавший «пожить в скромности» и «в гармонии с природой». Природная чистота и безмятежность ныне обходятся недешево.

Здесь все стояло на своих местах. Даже книги, лежавшие на овчинном ковре около кожаного дивана, смотрелись «на месте». Книги здесь были повсюду: все шкафы были заставлены почти доверху, одна открытая — на столе, и в ней старательно выделяли слова, обводили карандашом или фиолетовой краской, постоянно что-то писали на полях. В серванте стояли фарфоровые фигурки ангелов, иногда у них в ногах лежали львы или сидели орлы. Пара картин: заколоченных в стекло, со своей рваной подписью, что-то безобидное вроде бабочек и цветов, которые были написаны нарочно резкими взмахами.

— Как вам в нашем доме, друзья? – стал четче вырисовываться голос мужчины, когда он спускался к нам. — Прошу прощения за свою бестактность, мое имя вы знаете, а вашим я не поинтересовался, уважаемые гвирти. Мне нередко говорят, что я могу показаться грубым и черствым, но это совершенно не так. Как вас зовут?

Адоним Грейс вышел к нам, ставя на столик фарфоровой поднос с чайничком и четырьмя чашечками чая. От него приятно пахло лавандой, а от пепельных волос, которые мужчина начал приглаживать гребнем – мылом.

— Эта гибрид гепарда очаровательна, я хочу вас заверить. Я был уверен, что их всех истребили при штурме племени Увейру. Так что встретить хоть одну сейчас – неслыханная удача. Гепардов же всегда считали покровителями роскоши, верили, что из их шерсти можно сплести золотые нити, которые сплетают сердца людей.

— Я Арада Шарлотта, адоним Грейс.

— Белла, – буркнула Лили, все еще прячась у меня за спиной. К чаю она не притрагивалась.

Девочка была достаточно умной, чтобы понять, к чему относилось это странное незнакомое слово «истребили».

— Арада… Шарлотта?

Взгляд мужчины остекленел, челюсть дернулась, как будто сдерживая гримасу. В помещении вдруг стало холодно, ранее теплый безоблачный день стал суровее, он озлобился и покрылся ледяными иголками. Но взгляд мужчины тут же смягчился, лицо разгладилось, а холод отступил.

— Ох, кхем, прошу прошения. Вы Арада Шарлотта, верно? Шарлотта – очень необычная фамилия.

Я поспешила исправиться, думая, что интуитивно не хочу называть это противное имя.

— Нет-нет, простите меня. Это я ошиблась. Я Шарлотта Арада. Мое имя Шарлотта.

— Ах! – облегченно воскликнул мужчина, прочищая горло. — Да-да, имя Шарлотта мне знакомо. Приятно познакомиться, гвирти Арада, гвирти А. Надеюсь, город Нельки вам понравится, а Праздник чистого неба не оставит вас равнодушным. Говорят, Нельки следует посещать только в это время, так как иначе он невероятно скучен. Про скуку ручаться не могу, но точно знаю, что лучше моря вы не найдете. Тот сказочный цвет, который он приобретает в это время, не может быть сравним ни с чем. Хотя и в обычные дни нашим морем можно любоваться. Конечно, я редко плаваю, у меня очень сушится кожа, но поговаривают, что нелькинцы потому и молодеют с каждым годом, что очищаются в этой воде. Обязательно окунитесь хоть раз, не пожалеете.

— Да вы сами-то ходячая реклама шампуней и местной воды, – усмехнулся Ноа, лакнув чай кончиком языка, и ойкнул, когда я пнула его под столом. — То есть… уверен, ваша жена скоро поправится.

Мужчина не сразу ответил, позволяя словам Ноа осесть в комнате вместе с легким сквозняком. Он не спускал с меня задумчивого взгляда.

— Я очень благодарен вам за добрые слова. Действительно, прикованность моей жены к постели – лишь временный недуг. Моя жена всегда была сильной женщиной, и мы вместе обязательно встанем на ноги. Я признаюсь, мы сюда и приехали с этой целью – в поисках чудотворной силы. Моя жена уже много лет лежачая, но именно в Нельки почувствовала себя лучше. Я обещаю позвать вас к себе, когда моя жена сможет сесть вместе с нами за один стол.

Чувство дежа вю проснулось во мне – и боль уколола сердце, когда я вспомнила адонима Мурель. Нет-нет, его жена цвела и пахла, хотя и пережила ужасные вещи.

— А чем вы увлекаетесь, адоним Грейс? Вы случайно не рисуете?

Отмерев, мужчина повернулся и еще несколько секунд смотрел на стены, сам впечатленный найти картины у себя дома.

— Ах, да. Конечно. Да-да, рисую. Как настроение будет, рисую понемногу.

Но мужчина не успел продолжить. Со второго этажа дома донесся тяжелый, гортанный кашель и скрип кровати. Кашель был безостановочный, разрывающий горло. Адоним Грейс изменился в лице, в его взгляд вплелись стальные пластины, челюсть болезненно сжалась, кожа побелела еще сильнее.

— Моей жене нездоровится. Я прошу меня извинить. Заглядывайте к нам, как вам будет удобно. Я разве что по утрам редко открываю, не слышу. Но если вам что-то понадобится, не медлите обращаться ко мне. Помогу чем смогу.

Мужчина откланялся и поспешил на второй этаж, так и оставив нас без гостинцев и конфет: скрипнула дверца на верхних ступенях лестницы, какую ставят от домашних питомцев, и торопливые шаги поспешили к комнате наверху. Кашель не прекращался еще какое-то время, как и суетливый топот и скрип мебели. Не допивая чая, мы поспешили оставить адонима Грейса с его больной женой.

Только странный, полностью симметричный флюгер-звезда трясся в смятении от того, куда все-таки сегодня дует ветер.

— Кто это?

— Адоним Грейс, – Ноа качнул головой, но с какой-то задержкой, как будто он вытянула себя за голову из тяжелых мыслей. Яркая улыбка почти скрыла эту микропаузу: — Или ты думаешь, у нас есть какая-то скрытая правда нашего знакомства?

Я решила не давить, если он был не в настроении.

— Ну, не знаю. Вдруг, вы зависали в каких-нибудь тайных обществах или держали в руках документы, от которых зависела судьба человечества? Все самые скромные люди оказываются странно вовлеченными в правительственные дела.

Ноа некрасиво загоготал, единственный, кто всегда смеется со всех моих шуток.

В городе к нам относились с тем же дружелюбием, с которым относились и к соседскому красавцу-петуху, когда тот взгромождался на забор и пушил свою бороду, и к ребенку, который тягал с дичьки гроздья яблок.

И каждый прохожий что-то щебетал и кому-то желал счастья – птичий галдеж следовал по пятам. Белки бросались с ветки на ветку – в такой позе, в какой полетела бы белка-летяга, и всегда они что-то жевали, что-то пищали, с кем-то ссорились. Птицы ворковали и отвоевывали территории, дрались и мирились, и с деревьев постоянно сыпалась труха, перья и компот из червяков.

Но чем дальше мы шли, тем больше редела городская полоса, тем больше зеленой пустоши было вокруг, тем громадней и роскошней казались усадьбы. По пути встречались конные кортежи, перебиравшиеся спокойным шагом, где-то – перламутровые ахалтекинцы на самовыгуле. И местность здесь была более уединенной, где из звуков не галдеж и скрип стаканов, а шелест ручья и кукование ложных предсказательниц.

Я только приоткрыла рот, чтобы обсудить что-то еще, как Лили сорвалась с места. Мне даже не удалось среагировать, ведь каждые пять минут она то и дело отбегала к траве поглядеть на насекомых. Когда прошло неприлично много времени, мы, нервничая, поспешили за ней. Благо, местность была плоской, много куда деться было сложно. В этот раз она прибилась к чему-то, отдаленно напоминающему человека, потому что оно дергалось и верещало от страха.

Мы подошли ближе. Нечто оказалось крошечным ребенком с торчащими от испуга заячьими ушами. Они были огромными, как надутые парашюты, и от одного лишь взгляда на них терялось равновесие.

— Ч-что в-вам н-нужно, – запинаясь на каждом слове, проблеяла девочка. Лили продолжала цепляться за зайчонка, который был на полголовы ниже нее, и все пыталась куда-то ее утянуть.

— Идти! Надо! Помощь!

— М-мне… м-мне н-не н-нужна п-помощь, – И противореча самой себе, крольчиха почти завопила. — П-помогите!

— Что здесь происходит?

Не успели мы подоспеть на помощь, как тяжелый бас пригвоздил нас к месту и заставил таращиться на небо в ожидании бури. Громовержцем оказалась женщина, в один ряд с которой можно ставить скалы Циншуй и Чогори, потому что вряд ли и каждый второй в общении с ней выживал. Ее тело не напоминало человеческое, но выкованный из железа прямоугольник, на широких плечах могло с легкостью поместиться целое небо, и даже сейчас, в более-менее расслабленной позе, она производила пугающее, ужасно подавляющее впечатление. Взгляд ее был пронзительный: левый глаз пристально изучал нас, пока правый был скрыт широкой кожаной повязкой. Волосы Атланта переливались на солнце красивым ониксом и были завязаны в тугой хвост.

— Я-я н-не з-знаю-ю. Э-эта д-девочка н-набросилас-сь н-на м-меня, – проблеяла крольчиха, вздрагивая каждую пару секунд.

— Просим прощения. Это наша девочка, как видите, тоже гибрид. Она недавно была выкуплена и не совсем знакома с миром. Она, наверное, очень обрадовалась, когда увидела другого гибрида, – обратил на себя внимание Ноа, улыбаясь беспечно и глупо.

— Угу, – хмыкнула без угрозы в голосе женщина, но натяжение никуда не делось. — Маген, ты опять перетрусила. Серьезно, ты боишься любой мелочи, а если эта мелочь двигается, то начинаешь вопить. Как ты могла испугаться этой маленькой девочки?!

— Я-я… И-извинит-те. Я-я, н-наверное, п-просто у-ужасная т-трусиха.

— Перестань. Все это и так знают. Начинай бороться с этим, иначе всю жизнь будешь от всего прятаться да помрешь от нервного срыва.

— Д-да. Я-я п-помру н-не о-от н-нервного с-срыва, – пропищала ей в ответ Маген и глубоко поклонилась нам с Ноа. — И-извините м-меня. Я-я п-просто и-испугалас-сь.

— Все в порядке. Белла у нас очень бойкая, так что и испугаться можно запросто. Нам самим иногда достается, – Ноа с интересом повернулся к женщине. — Мы вряд ли раньше встречались. Я Акаши.

— Акаши? – Громовержец прищурила глаза, пристально осматривая Ноа. В ее взгляде снова вспыхнуло недоверие. На краткое мгновение мне почудилось, что изогнутый и начищенный до блеска клинок дадао сейчас вскроет ему яремную вену. — Что Акаши будет делать в такой глухомани?

Я видела, как дернулась улыбка Ноа, как забродило раздражение в ее кончиках.

— Мне жаль, если кажусь подозрительным, гвирти. У меня нет никаких дурных намерений, клянусь светлой памятью Адоная, – Он беззаботно встряхнул головой, как будто омолаживая себя этим жестом. — Я здесь не по рабочим вопросам. Да и я всегда любил Нельки, мечтал побывать здесь, встретить Праздник чистого неба да и своих компаньонок развеять.

Не давая ему закончить, женщина раздраженно вздохнула и потерла переносицу – с нее тут же посыпалась морская пыль.

— Праздник… Все ясно. Я не буду извиняться. Моя жизнь всегда сталкивала меня с самыми гнилыми Акаши. Нарциссы и лицемеры, у которых не было бы ничего, кроме палочки на могиле, если бы не их фамилия. Вы все, как тараканы, – наглые, где не надо мельтешите и извести вас никак, – сказала женщина, не скупясь на подбор комплиментов. — Я Льмандина Дункан. Вы либо не запоминаете этого имени, либо не болтаете, где не надо. Из трех семей ваш язык имеет самое меньшее содержание костей.

— Приятно познакомиться, Льмандина Дункан, – спокойно ответил Ноа, заставляя лицо женщины скривиться сильнее. — Эта девушка, Шарлотта Арада, рядом со мной – мой эпопт, а девочку...

— Эпопт? Акаши да и брать под опеку эпопта? – Женщина подозрительно нахмурилась. — Вы ж все затворники, которые сделают все, чтобы подольше сидеть у мамки под жопой и не высовываться из своей дыры. Оправдываться только больно любите, вы в этом прям сильны: классическое семинарское воспитание, бла-бла-бла, что вы там еще говорите? Хм, кажется, я поняла. Вы Ноа, так?

Ноа громко засмеялся, ни капли не впечатленный выпадами женщины. Но не было ясно, насколько необидчивый характер смилостил гвирти Дункан. Сильнее насупившиеся брови вряд ли были хорошим знаком.

— Вы так искренни, что я почти заплакал. В нашем мире подхалимов вы редкий камушек, гвирти Дункан. И да, я знаю. Мы не святые, но увольте, Родины не продавали. Да и зверств мы никаких не совершали, людей заживо не сжигали. Так, лишь кожу стягивали. И да, я Ноа, вы угадали.

Попытки в дискуссию только сильнее рассвирепели женщину. Она издала гортанный рык, от которого мир должен был пошатнуться.

— Бросьте этот пафос, Ноа. Ваше имя вас никак не спасет, потому что все Акаши – зазнавшиеся лицемеры. Даже тот мужик, что на старости лет учил сирот по всей Империи, такой же. Простое желание потешать свое самомнение: бабы ж красивые давать перестали, так тут хоть какое-то внимание. Да, он верил, что Акаши проклятыы со времен согласия на Тетрархии. И с этим я более чем согласна. Но он был слабаком, так на его нищую тушу поголовно молиться начали. Несправедливо и так в характере Акаши.

Она не давала и шанса отыграться, сказать что-то в ответ, и даже Ноа было некомфортно. Его улыбка подрагивала от раздражения, и я начинала гадать, начнется ли драка.

Но самой женщине в какой-то момент надоело происходящее, и она, схватив крольчиху за загривок, развернулась к своему дому.

— Вам следует научить манерам своего гибрида. А тебе, Маген, не ссать в штаны при первом хлопке, ясно?!

Крольчиха послушно кивала, никак не сопротивляясь воле гиганта. Их встретил мужчина неприметной ухоженной внешности, больше напоминающий дворецкого, чем супруга, женщина поцеловала его в губы, и они вернулись в усадьбу.

Мы обменялись взглядами, но ничего друг другу не сказали и продолжили дальше опускаться в глубину Нельки.

Дикая местность постепенно отвоевывала права, и вот уже практически все намеки на цивилизацию стерлись. Щебень под ногами сменился белым притоптанным песком, синий горизонт проглядывал вдалеке. Там же поднималась из земли и тянулась к небу дремлющая смотровая башня.

Странное чувство охватило меня, и сильнее становилось ощущение, что она сама живая, и сама шевелится, и трясется, и шатается, и взлететь пытается.

Мне пришлось насилу зажмуриться, чтобы прогнать наваждение.

Это был дикий морской берег – весь в острых, выточенных упрямой водой камнях, по которым было крайне сложно передвигаться. Я порадовалась, что он не затоплен, потому что даже так здесь свернуть шею было легко.

Огромным грибом показалась замшелая каменная башня, которая давно просела в землю и была разъедена кое-где плесенью. Окна маленькие, хаотично разбросанные, парочка из них заколочена. Здесь же деревянная покосившаяся дверь. На верхушке – колокол. Большой, грязный от пыли и долгих лет службы.

Бах.

У меня замерло сердце, схваченные судорогой мышцы застыли, боясь сделать лишний шаг. У меня должны были взорваться барабанные перепонки, вытечь мозг и свариться глаза от подскочившего давления. Резкий глоток воздуха попал не туда, и я повалилась на землю.

Пронзительные желтые глаза смотрели на меня впритык. Они не моргали и не двигались. Огромные желтые дыры без зрачков и вменяемости не существовали ни для какой-либо другой цели, кроме как прожечь меня.

В ушах страшно запищало, ватными стали и звуки, и осязаемые предметы – земля больше не держала ног, но пружинила как батут. Стали неметь пальцы рук, губы загорелись, как будто я держала их обветренными неделями, глаза сохли и покрывались белой слизью. Желтыми пятнами покрывалась кожа, черной – десна и ногти.

В ушах визжала сломанная скрипка.

Глава 4

Солнце затянулось тучами.

Хотя его здесь почему-то потряхивало. Я моргнула и поняла, что солнцем оказалась кучка жуков – оранжевых, с красным вытянутым хвостом. Они раскачивались на потолке как маятник, и я страшно надеялась, что они не свалятся вниз.

Я была внутри «смотровой башни». Которая оказалась такой же неуклюжей, какой и виделась снаружи. Стены давили. Сырость была впечатана в косяки и щели, где-то по углам скреблись грызуны и ежи. На лысом одеяле, на котором я лежала, грязные пятна давно превратились в заплатки. От них жутко воняло аммиаком.

— Как ты себя чувствуешь? – спросил меня мягкий, хрипловатый голос. Пожилая женщина с круглым лицом и крошечными, часто моргающими глазками подошла ко мне. — Не болит головка, доченька? Ты ей так тяжело ударилась, что я совсем с ума сошла.

— Что со мной случилось? – грубо отрезала я, чувствуя нарастающий страх.

Я не была дома. Условном доме – чекпоинте. Там, где всегда перерождалась. И я ведь была уверена, что умерла. Тот страх, тот скрип и хруст костей, тот запах и холод…

Все это было слишком реальным.

— Доченька! Тебе нехорошо? Воды?! – закудахтала женщина. Она зашаркала к ведру с дождевой водой, быстро начерпала большую кружку и протянула мне. — Ты еще не пришла в себя, да? Конечно-конечно, прости меня глупую клушу, доченька. Ох-ох…

Я отмерла и покачала головой, чувствуя, как страх немеет и смущение покрывает кожу.

— Извините. Меня немного тошнит. Не хотела вас пугать, – Я сделала корявый глоток. — Вы сказали, что я потеряла сознание? У меня не было никаких… серьезных увечий? Просто потеря сознания?

— Ох! Не дай Адонай! Пусть обойдет стороной его безразличие! – всплеснула руками женщина. — Не говори всуе таких страшных вещей, доченька. Терять сознание, то есть связь с миром, который Адонай созерцает, так же страшно, как и руку ломать!

Мясистые губы зашевелились, и из-за них показался покосившийся забор желтых зубов.

— Ах да! Вы ведь очень смелая, путешественница все-таки, вот поэтому так и рассуждаете. Конечно, кто я такая, чтобы вас учить… Но все равно! Как же это все страшно!

— Со мной никого не было? – грубее, чем планировала, оборвала я.

— Да, одна. А кто-то еще должен был быть? Ты выглядела очень задумчиво для кого-то, кто гуляет с подружками. Или ты про того прелестного адонима? Он должен был тебя встретить? Наш благородный покровитель! Ох… Ты уж прости меня, доченька, что так беспардонно в личную жизнь твою заглядываю, мне просто Элеф так много про тебя рассказал, что я уж и не сдержалась.

— Элеф? – переспросила я без интереса, будучи мыслями далеко не здесь.

Какого черта произошло? Так ли слепа эта пожилая женщина, чтобы спутать двух людей с березами? Вряд ли. Все-таки ни Ноа, ни Лили не отличались скромностью.

Именно этого я и боялась – проблем с краткосрочной памятью. Когда ты переезжаешь в другую страну или перерождаешься в другом мире, нельзя терять бдительности, нельзя обманываться удовольствием достойно прожитого дня.

До текущего момента все было вполне логично, частное произрастало из общего и люди не ходили на головах. Даже герсинская катавасия пусть и вызывала вопросы, но осталась секретом, который уйдет со мной в могилу. Перерождение помощницы Власти не двигало тектонические плиты мира, но разве что игралось с моей психикой, путая реальность и вымысел. Но сейчас…

Хах?

«В этом месте нельзя доверять даже собственным мыслям. Будь всегда наготове».

Ноа… Ну, конечно. Ведь именно об этом он меня и предупреждал. В этом городе обитают иллюзии. И, если лишь подъезжая к городу, мы столкнулись с чем-то настолько сложным, что даже Ноа напрягся и назвал это «проблемным делом», то определенно пахло жареным.

Конечно, никаких гарантий не было, и делать поспешные выводы не стоило, но даже простое существование подобной вероятности успокаивало.

— Ах. Так это наш мальчик. Очень добрый, только пугливый немного, – сказала женщина, и мне пришлось вспоминать, о чем она вообще говорит. — Он же все время здесь сидел, не заметила что ли? Погляди-ка наверх. А ты Элеф, чего такой неразговорчивый? Будь вежливым с гостьей! Слезай-слезай.

Как только я подняла взгляд, я тут же вздрогнула.

Большой черный глаз пристально следил за мной сквозь щель на полу второго этажа. Только воля случая спасла меня: я пошевелилась, и вместе со мной заморгал глаз, зашелестели перья и забегали маленькие птичьи лапки по дереву. Не прошло и десятка секунд, как на верхнюю жердочку деревянной лестницы примостилась крупная птица. По цвету – темнее ночи, без самых легких вкраплений серебра или древесины. Тем не менее, шорох продолжился, и вслед за птицей со второго этажа показалась другая голова – почти такая же враная, с неаккуратным кустом черных волос и темно-карими глазами.

Пожилая женщина хрипло захихикала.

— Ох, и Ери здесь? Совсем забываю, что вы неразлучники у нас. Слезай, Элеф, не бойся. Девочка не кусается, она очень хорошенькая. Выходите.

Мальчишка тут же скрылся на втором этаже, делая вид, что и не смотрел на меня. Прошло пара секунд – и его волосы, а потом и любопытные карие глаза показались снова.

— Если он не хочет, не нужно, – поспешила сказать я. — Простите, а что это за место?

— Ох. Так это местечко, доченька, зовут Домом срубленных деревьев. Приют для сиротушек. Хотя живем здесь только мы вдвоем – точнее втроем – я, Элеф и Ери.

— Ясно, – кивнула я, приподнимаясь с места. Тело до сих пор покачивало, и я еле-еле распознавала свои руки-ноги. — Большое спасибо за ваше гостеприимство. Без вашей внимательности я могла бы и пролежать под кустом весть день и пневмонию поймать.

— Пневмонию…? – пробормотала женщина, смешно разводя губами. — Ах… наверное, это какое-то животное с вашего дома! Ну, у нас пневмонию не водится, как я знаю. Хотя, может и завелась где-нибудь… Ну, я надеюсь, что ты, доченька, пневмонию не поймаешь… или она тебя? Главное: по сторонам оглядывайся, а если плохо станется – к людям обращайся, они тут хорошие, помогут.

Я чувствовала себя выброшенным на берег детенышем черепахи, которого неудачно перевернуло на спину после часов изнуряющего путешествия к морю под зорким прицелом диких птиц и змей. Свет казался грязным, слепящим.

Эта тяжесть и отвлекла от самого главного – мне пришлось почавкать несколько минут, чтобы заметить: все это время я шла по отвратительнейшему болоту.

Сколько прошло времени, чтобы прилив затопил весь берег? Вода не была прозрачной, но густой, в нее было вмешено много глины, песка, каких-то водорослей.

И чего-то красного и золотого.

Пахло серой и железом. Клочки золотых ниток прилипали к острым пикам камней, которые никакая вода не могла покрыть полностью. Мне показалось, что вдалеке, ближе к морю, какой-то вздувшийся, серый объект покачивается на волнах.

Я решила ничего не проверять и поспешила на незатопленную сушу. А потом побрела обратно в город. Через лес.

Каждый шаг запускал оползни песка, ноги вязли, но упрямство вылалкивало меня вперед. Лес ярко-зеленых лиственничных деревьев разрастался и казался намного плотнее и глубже, чем был… сколько-то часов назад. Осина, орешник, клен, безымянное дерево, которое взяло что-то и от осины, и от орешника, и от клена. Убежища роющих ос, на которые лишний раз боишься наступить. Гниющий пень с кучкой мха и зародышей несъедобных грибов, рядом – копошащиеся муравьи. Деревья предостерегающе скрипели как ненастроенные скрипки, они обещали свалиться с грохотом, когда разразится буря.

Осина, орешник, клен, пень, норы сфецид, муравьи.

Полуосина, полуорешник, полуклен, пень, который, кажется, немного накренился, норы, муравьи.

Клен, осина, норы, муравьи, которые должны были уже трижды переехать и провести капремонт, орешник…

Муравьи.

Пень.

Осина.

Наверное, какая-то другая – там точно какие-то иные узоры. Я присмотрелась – какой-то странный, перевернутый мягкий знак.

Клен – точно другой, этот выглядел привитым, ненатуральным.

Норы.

…

…

…

Я ходила по кругу.

Все-таки это и правда была иллюзия. Эта мысль принесла облегчение, которому стоило бы появиться гораздо позже. Нельзя было расслабляться на половине пути.

Я заставила себя грузно шагать, но никаких следов у той же осины я не видела, то же самое, когда я пошла вперед спиной – неудачно наступила в муравьиную кучку, и те разбежались во все стороны, разбросав всех детей. Но мне простили мою неуклюжесть, и на следующем пролете муравьи снова занимали себя сменой дислокации: я начала потихоньку замечать траекторию их движения и до какой финальной точки они могут добраться, чтобы потом застрять на месте. То же самое с норами – как бы глубоко я их ни вскапывала, камень или тугая глина мешали продвинуться дальше. На n-ую попытку я решила повернуть в сторону и выбраться из двумерного мира – двинуться туда, где должно быть море. Но деревья принялись сгущаться, и, в конечном счете, разгребая колючие ветки раздраженных осин, я оказалось на том же самом месте. Я решила забраться на дерево, но его верхняя часть была смазана маслом, и я свалилась вниз.

Примитивная сценка никак не менялась, сколько бы шагов я ни делала, как бы ни извращалась. Только на одежде и коже оставались царапины, синяки и грязь. Иногда к ним добавлялись муравьи и грибные разводы, но их можно было легко стряхнуть. Уже не считая, я вернулась на полянку с осиной и пнем и решила-таки осмотреться.

Вокруг не было никаких звуков кроме скрипа деревьев.

Здесь не было животных и не было птиц, как будто в этом лесу уже давно некому и нечем питаться. Только иногда выглаженную обстановку разбавляли царапины на деревьях. В них не было смысла, лишь единожды мне удалось разглядеть буквы «Ш» и «Н». Иногда их разбавляли вопросительные знаки и глаза. Или же заброшенные в норы мятые бумажки – на них не было писем и подсказок, только какие-то очень талантливые рисунки: пейзажи неописуемой красоты, музыкальные ноты.

Один единственный раз мне удалось наткнуться на что-то вразумительное – стихотворение.

«Осенняя луна. О, если б вновь родиться Сосною на горе».

Я чувствовала себя запертой на неубранной сцене театра, где единственными зрителями остаются дешевые декорации из театрального института – плохо вырезанные, кособокие, которые не подвинуть в одиночку.

Только когда я позволила себе признать усталость, я уловила шелест.

Мое сердце сделало страшный кульбит.

Пара желтых глаз на мохнатой волчьей морде пристально следила за мной сквозь кусты.

Скрипнула ветка, и на меня уставилась такая же пара желтых глаз с лица черного, как смоль, ворона.

Шаркнула кора – на ствол орешника забралась белка с такими же яркими желтыми глазами.

Зашуршали то ли перья, то ли кусты, и из-за кустарника на меня уставился петух. С желтыми глазами.

Из-под лап волка выбралась дворовая кошка, и на ее морде тоже были желтые глаза.

Из норы выползла змея, за ней, прицепившись ей на хвост – группа лесных ос.

У всех них были желтые глаза.

Они все пристально глядели на меня, сканируя каждое мое движение, отслеживая каждый мой вздох.

Я вздрогнула, когда попятилась и наступила на что-то вязкое и мягкое, – под моей ступней, раздавленный, лежал вороненок, по которому бегали муравьи, оставляя в его глазницах своих белесых детей.

И я почувствовала ужасный страх, когда волк сделал шаг в мою сторону.

Я не помнила, как развернулась и бросилась бежать, расталкивая ветки, которые хлестали меня по лицу.

Я не помнила себя, но чувствовала пристальный взгляд желтых глаз, – и лишь периферическим зрением улавливала бесшумное мигание черных крыльев, которые следовали по пятам.

В ушах бешено стучало, как стучали колодки, когда стучали копыта лошадей, летящих по пыльным дорогам, как стучал Сэм по клеткам строптивых животных, как стучал ногой о стол из-за тремора сердечный друг адонима Релкниса, когда проигрывал новую партию.

Как стучало сердце в груди человека, когда его тело разрывало на части.

Я сделала последний рывок, и меня выбросило на городскую площадь.

Тудум-тудум. Тудум-тудум. Тудум.

В этом месте было так много солнечного света, что у меня защипало глаза.

Но я не соглашалась отвернуться ни на мгновение, хотя у меня горело все тело: от глаз до легких. Ведь я так сильно хотела увидеть что-то кроме серого и зеленого… и желтого, черт возьми.

Что-то кроме бесконечных осин, муравьев и нор.

Я сделала осторожный шаг вперед, заставляя себя заново дышать.

Наконец-то… Господи, наконец-то!

Жизнь в городе продолжалась, не заметив моей пропажи.

И с каждым шагом она все больше расцветала, а серость и камерность отступали. Звуки наполняли мир: смех детей, смазанные разговоры, лай собак, которые охотились на собственные хвосты, довольные кудахтанья красных курочек, когда им наконец-то приносили мешки зерна.

Я чувствовала, как начинаю успокаиваться. Люди взволнованно спрашивали, все ли у меня в порядке (все-таки выглядела я как Маугли, но мне не было до этого дела). Я шла дальше, заглядывая вперед, как будто вот-вот увижу знакомое лицо.

И наконец-то я увидела его. Лили очень энергично и ловко выполняла какие-то трюки: бросалась то в одну сторону, то в другую, пока компания мальчишек раздраженно сопела в попытках ее догнать. Лили хихикала и снова совершала маневр, ускользая от них между ног, даже если ее втроем загоняли в угол – зрителей это веселило еще больше, и они охотнее забрасывали монеты их в кулек на земле.

И, даже когда ее стали окружать, Лили не дала забыть, из какого мяса сделана.

Ей хватило пары мгновений, чтобы молниеносно оказаться за спиной самого крупного мальчишки, опереться о его спину ногами и сделать в воздухе сальто. Она не сумела сдержать смеха, когда мальчишки, потеряв равновесие, повалились вперед – теперь они точно остались «одной командой»: вместе с переплетенными конечностями.

Зрительский зал взорвался! Золотые монеты полились рекой, как и апельсины, и яблоки, и морские орехи. Люди окружили Лили и подняли на руки.

— Белла! Белла! Ай да красавица! Ай да молодец! Браво! Белла! Браво!

— Браво!

— Невероятно! Просто невероятно!

Я усмехнулась, чувствуя теплую гордость, какую чувствует родитель, видя успехи ребенка в том деле, в котором он когда-то провалился. Мне обязательно нужно ее поздравить.

Я не успела сделать и шага вперед, как небольшая, но крепкая ладонь придержала меня за плечо.

Знакомое лицо, покрытое маской с белыми крыльями. Такие же белые волосы растрепанным, не прирученным водопадом скатывались по лицу Ноа; крылья маски были направлены вниз, и это превращало ее в большую, отдыхающую бабочку на его лице.

Только вот…

Глаза под его маской оказались желтыми.

Его губы дернулись, растягиваясь в знакомую улыбку – искусственную до тошноты, или же меня просто тошнило от происходящего. Небольшая рука с аккуратными пальцами, не смягчая хватки, скользнула по моей шее, притворно-нежно обхватывая мою голову. Голова пульсировала от боли, когда я посмотрела назад.

Все люди, все до единого, пристально смотрели на меня такими же желтыми глазами. Декорации начали сдуваться как воздушный шарик, расплавляясь, как воск, и оставляя после себя только бесформенное месиво.

Пустые взгляды всех кукол: зрителей, мальчишек, Лили наблюдали за мной. Взгляд одного продлевал другой – желтые пуговицы были одинаковы, куда ни глянь. Они были вырезаны с одного лица, с одного тряпичного месива.

Когда я сделала шаг назад, я услышала писклявый детский смех. Он быстро перерос в истерический хохот – единственное, что я слышала, когда холодная ладонь закрыла мне глаза.

— Царь Небесный, Советник, Дух истины… приди и поселись в нас, очисти нас от всякого греха и спаси, Преблагий. Ла-ла-ла.

Я резко открыла глаза, чувствуя под спиной сырую землю, а под пальцами – мягкую подушку мха. И впервые за все время моей беготни эта камерная полянка из осин, орешников, кленов и их подобий показалась мне невероятно притягательной.

Умиротворяющей.

Здесь не было звуков, не было человеческого присутствия, здесь не было жизни. Человек стремится покинуть замкнутый круг, только когда ему есть ради чего жить. Или же потому, что так принято – убегать от неизвестности или притворяться мертвым. Но какая разница, где гнить? В аду или на земле, если и то, и другое может предложить мне примерно одно и то же.

Наверное, потому что человеку страшно терять свободу воли. Когда твои усилия ни к чему не приводят, когда ты ходишь круг за кругом, воображая в голове все новые осины, новые орешники, новые клены, только чтобы не сойти с ума. Страшно, когда кто-то управляет твоей жизнью. Когда каждый прожитый год чокается о стакан с шампанским, в котором тонут обугленные клочки мечт, которым никогда не сбыться, когда врач снова смотрит в пол и сухо штампует: «Мне очень жаль», когда звонок на отцовский номер перебрасывает на робота. Он единственный, кто, кажется, искренне переживает и просит прощения, что этого номера не существует.

Но страх уходит – или просто встраивается в организм, как такая же функция, вроде дыхания.

И, может быть, жить не становится проще, но и умереть становится не так страшно.

Я почувствовала, как что-то впивается мне в кожу. Это было лишь легкое давление, слегка упрямее самых строптивых игольчатых елей. Потом оно стало утяжеляться, кожа недовольно сопела. А затем стало больно. Снова.

Я втянула воздух через зубы, прищурилась, чтобы увидеть, как мои ноги грызли волки. Они утробно сопели, вгрызаясь в мое мясо; я почувствовала за спиной слабое движение, и через мгновение мне в кожу вонзила длинные клыки змея. Каждый укус запускал импульс боли, который заставлял дергаться, а глаза надрывно стенать и слезиться.

Только желтоглазый волк сидел неподалеку и, наклонив голову, наблюдал за мной с бесстрастным выражением лица, на котором самой малостью прокатывалось любопытство.

И только счастливый детский смех проносился по округе, начиная новый виток, новую жизнь и новое утро, как и колокола с далекого берега.

Это продолжалось снова и снова.

Снова и снова.

Снова и снова

Снова.

И снова.

Если я шла вперед, то на меня нападал кто-то из картонных жителей города. Если я сидела на месте, то меня разгрызали звери.

В один из циклов я снова пробралась сквозь колючие ветки обратно на поляну, мои ноги еле передвигались, а глаза уже и не смотрели вперед. Все давно слилось в одну огромную кляксу, и такой же смазанной казалась небольшая петля, которая висела на одной из толстых осин. Она была небрежно привязана к суку, ветер слегка развевал ее, превращая в странный монотонный маятник.

Я долго смотрела на нее, в голове не было никаких мыслей. Поэтому и шаг получился во многом бездумным, но в то же время максимально осознанным.

Но я не успела даже дотронуться до нее, когда озлобленный ворон сбил меня с ног.

Больше ни одной петли я так и не встретила.

Я начинала уставать. Детский невинный смех вызывал головную боль, кровь начала течь из ушей, и мне постоянно приходилось ее выгребать, пачкая одежду, которая и так напоминала использованные салфетки. От желтого рябило в глазах, и я постоянно ощущала фантомные челюсти, которые снова смыкаются вокруг моих лодыжек. Ноги все больше вязли в земле, суставы скрипели — да и мне приходилось чаще прощупывать свои бедра, ведь на одном из витков, когда я таки заснула бессонным, тяжелым сном, на меня напала колония муравьев.

Снова стряхивая пыль брезгливости с голеней, я вдруг почувствовала незнакомую тяжесть в районе пустовавшего все это время кармана. В нем никогда ничего не было, я не любила таскать еду в одежде, а на что-либо еще у меня не хватало фантазии, так что я только и недоумевала: срастутся ли они, если я не буду обращать на них внимание.

Но внутри что-то все-таки появилось.

Этим оказались карманные песочные часы. Их каркас был сделан из темного дерева, которое красиво перекликалось с застывшими внутри белоснежными песчинками. Они самую толику переливались фиолетовым.

И они, кажется, все-таки шли.

Я оказалась достаточно удачливой, чтобы не проморгать, как песчинка неохотно упала вниз. Или все-таки неудачливой, чтобы подтвердить эту неутешительную мысль: время, которое мне отводилось здесь, близилось к вечности.

Я испытывала томительное желание встряхнуть эти часы, а может даже – разбить о ближайшее дерево. Как разрезать Гордиев узел, как взломать игру через консоль разработчика, как отравить соперника в спарринге.

Но я понимала, что так нельзя. Ни в коем случае.

Тот, кто играется со мной, жаждет слома моего разума, жаждет моей слабости, которая заставит меня ошибаться. Поверить своим глазам.

И поэтому я продолжала ждать.

Животные, которые раньше не могли бороться со своими потугами сожрать меня, терпеливо слонялись по окрестностям, окружая и лишь приближаясь достаточно близко, чтобы я чувствовала их дыхание. Но они не нападали. Им не давали такого приказа. И мне приходилось повторять себе это раз за разом, когда морда клыкастого вепря или медведя с выбитыми зубами подползала ко мне и дышала в загривок.

Наконец, я приняла решение. Я встала с земли, неловко отряхнулась и огляделась по сторонам в поисках единственного очеловеченного создания здесь. Ворон услужливо сидел на толстой осиновой ветке, выжидающе смотря на меня своим красным глазом. Когда я подошла ближе, юное перышко с его грудки прилетело мне на ладонь.

— Привет, поможешь мне выбраться отсюда?

Ворон любопытно наклонил голову.

Я чувствовала, как он оценивает меня, как внимательно разглядывает – то ли проверяя меня на вменяемость, то ли ища на мне признаки разложения. И то, как шевелились кусты, скрипели ветки и проминалась земля, я слышала собственной спиной: задняя сторона шеи видела, как желтоглазые животные пялятся на меня из-за кустов, как их морды вытягиваются, а носы втягивают запах дичи. Но они не позволяли себе сделать и шага в мою сторону. А я не позволяла себе отвернуться от моего проводника.

Ворон оценил мою лояльность – и тут же сорвался с дерева, перелетая на один из кленов рядом. Я последовала за ним – и ворон снова, накрывая своими огромными крыльями поляну, перелетел на другое дерево. И клен, и осина, и орешник содрогались под его весом, но услужливо оставались на месте: иногда ворон останавливался, чтобы окунуть клюв в отверстие под деревянной кожей и вытянуть наружу муравьев. В эти моменты я как никогда четко слышала чужое присутствие. Присутствие, на которое мне нельзя было смотреть.

Ни в коем случае.

Нельзя.

Смотреть.

Ворон снова летел вперед, и деревья испуганно колыхались в благоговейном страхе перед хозяином леса. Иногда нас догонял детский голос, но его попытки отравить мой разум были тщетны, и мое тело не дергалось при его шепоте мне на ухо.

Но я не оборачивалась, пока ворон снова занимал себя поиском пропитания. Пока не дремлющий рубиновый глаз продолжал проверять мою выдержку.

Мы вместе продирались сквозь кусты, противостоящие нам ветки деревьев, отбивались от назойливого болота, которые бросали все свои силы, чтобы утянуть меня под землю. Ранее безмолвные подземные осы поднимали шум и следовали за нами, как и выстраивали огромные баррикады муравьи, в надежде поймать меня в ловушку.

Под каждым кустом сидел зверь и внимательно смотрел на меня, пытаясь поймать мой взгляд, они не двигались и не моргали; с каждым новым пройденным шагом их становилось все больше: волки, петухи, собаки, белки – все они лежали друг на друге, свисали с деревьев, выглядывали из нор. Но не могли сделать и шага в мою сторону. Потом они стали сливаться вместе, и отвратительные, искривленные физиономии, которые могут получиться только в результате мутации или человеческого эксперимента, следили за нами.

Шаг.

Еще один.

Очередной куст, который нужно отодвинуть и при этом разодрать кожу на руках.

Сломанная виолончель, листы с математическими уравнениями, стихи, бюст статуи, который получился не по задумке, а открытого перелома. Футбольный мяч, грязный мольберт, разбитый бутылек ядреных духов…

Все это мешалось под ногами, все это утопало в болоте, висело на ветках деревьев, высовывалось из дупел, иногда – из голов животных.

И, наконец, я увидела, как ворон спикировал вниз, исчезая за пушистыми зарослями у меня перед лицом. Я вдохнула как можно больше воздуха и вдруг провалилась под землю.

Только детский смех, который я смогла развеселить за все это время, продолжал звенеть у меня в ушах.

***

Я распахнула глаза и подскочила с места.

Нет, рядом не копошились муравьи, я не чувствовала под собой сырой земли, а из растений здесь вокруг была только комнатная гортензия.

Было тепло и спокойно – лежать на мягких простынях широкой кровати. Это казалось счастьем за то бесконечное время, которое я провела во временной петле.

Но мне нельзя было расслабляться, потому что если это счастье отберут, то будет намного проще впасть в безумие.

Это была большая комната. На стенах висели охотничьи ружья, мачете, еще какие-то колюще-режущие приспособления. Здесь же было огромное количество шкур, и из-за их свежести и блеска я ошибочно дорисовывала им глаза и рот. Вся комната была до потолка заставлена всякой ерундой вроде железных ящиков с камнями, статуэтками, пестрыми шляпами, непригодными для жизни вазами и картинами, которые были сложены стопкой у одной стены. Из-за этой нарастающей плотности бесполезности у меня пестрило в глазах, и мне начинало казаться, что я угодила в сорочье гнездо.

Но мне не дали оценить интерьер, дверь – расписная с кучей некрасивой резьбы – резко отскочила в стену, заставив все помещение подпрыгнуть. Огромная скала мышц влетела в комнату так, что вся моя жизнь пронеслась у меня перед глазами.

— Очнулась? – проревела она громче, чем могут выдержать хрупкие стены бронепоезда, и только тогда имя женщины пришло мне в голову. Льмандина Дункан говорила голосом, из-за которого мне хотелось выпрямиться. — Славно.

Мне послышалось «вольно».

— Ты очень хлипкая, эпопт. С таким слабым телом тебе ни за что не стать достойным слугой своему Отечества. Ты собираешься падать без чувств при малейшей угрозе?

Ее слова сочились осуждением, пока она рассматривала меня с ног до головы.

— Вы, Акаши, всегда любите оправдывать свою лень «неактуальностью» грубой силы. Опасностей нет, все враги повержены, да и вы сами гражданские. Серьезно, вы свою историю совсем не чтите, только от Ноа какой-то толк еще остался. Все остальные лишь бесхребетные лицемеры.

Ее интонация не становилась мягче, и мне было некомфортно выглядеть слабой перед ней – как будто я не удовлетворяла силовой ценз, чтобы вести с ней диалог.

Тем не менее, когда я попыталась встать, она рявкнула:

— Не рыпайся, раз уж слегла. Уже темно, так что останешься здесь, раз тебя твой ненаглядный учитель оставил. Сейчас врач зайдет, осмотрит и скажет, что делать. Ты его предписаний нарушать не смей, мужик реально в своем деле разбирается, а если будешь права качать и как-то его обижать – пеняй на себя. Он может и добрый не в меру, но я всегда пойму, если его кто-то всерьез не воспринимает.

Женщина по-солдатски резко развернулась.

— Пока я на ночном обходе, Маген принесет тебе поесть. Мне нет дела, если ты не ешь мясо или картошку. У нас не шведский стол.

— Извините. А вы не знаете, где Лили?

— Это че вообще?

— Ну, кхем… То есть Белла, гибрид… гепарда, – постаралась объяснить я, чувствуя нарастающее напряжение.

Это был тот надлом, который должен был разрушить иллюзию и вернуть меня обратно на поляну с муравьями, верно?

— А-а-а-а, поняла, – лениво протянула женщина, узнавая что-то в моих словах. — Так это Белла? Все, поняла. У меня ужасная память на имена, Дейзи.

— Я Лотта.

Женщина махнула рукой.

— Да-да, именно, Вайолет. Короче, эта ваша Бенни сейчас на улице с ребятами мяч гоняет. Она здесь уважение уже завоевала, все пацаны ее к себе в команду зовут, – Голос женщины наполнился гордостью, но он тут же снова пропитался железом. — Все, долой пустой треп.

Она ушла, громко хлопнув дверью, и мне оставалось только поражаться выдержке дерева, чтобы не пойти трещинами от сожительства с этим зверем.

Комната снова погрузилась в тишину, и она не была нарушена даже тогда, когда дверь аккуратно приоткрыл невысокий для таких потолков и такой женщины мужчина. У него были темные с толстой волнистой проседью волосы, которые никак не могли нормально уложиться. Когда мужчина подошел к кровати, я разглядела у него тяжелые мешки под глазами.

— Как вы себя чувствуете? – спросил он, ставя на прикроватный столик чемоданчик, в каких обычно мужчины за пятьдесят хранят инструменты и снасти. Ему так виртуозно удалось найти место на этой захламленной тумбе, что не оставалось сомнений, что он живет в этом доме достаточно долго.

— Нормально.

— Есть какие-то недомогания? Звон в ушах? Рвотные позывы? Диарея? Краткосрочная потеря зрения?

— Нет, все в порядке.

— Были ли раньше такие же эпизоды потери сознания? Вы знаете свой стандартный уровень гемоглобина? Холестерина? Менструальный цикл уже начался?

Этот милый человек удивился бы тому факту, что месяц назад я еще числилась как беспородное бесправное существо. А до этого и вовсе прожила полноценную жизнь в другом мире.

— Нет, не случались, но у меня временами кружится голова, – соврала я, потому что разобраться в своем теле обычные люди не успевают и к тридцати годам. — Стандартный уровень не знаю. Менструация еще не пришла.

— Интересно, – сказал он без всяких эмоций, надевая на руки перчатки и снимая с меня одеяло раньше, чем прося об этом. — Отодвиньте одежду, я проведу аускультацию, перкуссию и пальпацию.

Мужчина проделал путь к моей грудной клетке гораздо быстрее, чем я могла бы поднять пальцы к одежде, и принялся методично прощупывать мою кожу. Делал он все быстро, смазано, при этом бубня что-то под нос. Несколько раз меня подняли на ноги, потом повалили обратно на кровать, схватили за руку, выложили ее на прикроватный столик и простучали пальцами. В общем, развлекались всем, чем могли.

— Инфильтрации легочной ткани не обнаружено, явных признаков бронхиальной астмы тоже. Грыжевых ворот нет. Все органы допустимого размера, разве что… Хм, размер сердца не соответствует норме, – он неожиданно продавил пальцами мою грудную клетку. — Вы чувствуете какие-то изменения в сердечном ритме? Вам не становится тяжелее дышать? Пальцы ног не леденеют?

Как только он сказал это, я действительно почувствовала изменения в своем организме. Но я не спешила отзываться, ведь то могло быть простым плацебо: этому человеку должны были завидовать все современные маркетологи, потому что из-за его монотонного голоса мне начинало казаться, что я болею всем, что он сказал.

Но мое тело незамедлительно отреагировало: у меня перехватило дыхание, а его твердые пальцы, казалось, ощупывают мое сердце сквозь кожу.

Я рвано кивнула и хрипло спросила:

— Это какая-то проблема?

Мужчина убрал пальцы с моей груди и, торопливо записывая что-то в блокнот, расплывчато ответил.

— Нет-нет, это нормально. Точнее – это свойственно людям, которые сталкиваются с большой концентрацией магии. Это естественное состояние любого семинариста, который переходит на второй курс. Хотя это больше касается детей лет шестнадцати-семнадцати, так как на адаптацию уходит очень много времени – сердечный ритм, гормональный фон, внутричерепное давление, густота крови сильно влияют на это. Поэтому… Нет, все в порядке. Женский организм вполне способен перестроиться к новым условиям гораздо быстрее мужского. Женщины всегда были крепче мужчин. А вы и эпопт к тому же, так что у меня нет никаких вопросов.

— Ага, – многозначительно сказала я, как и любой человек, который давно не бывал у врачей.

Мужчина продолжал бормотать себе под нос: легкие признаки гипертермии, пониженный порог чувствительности, рассеянное внимание, небольшое нарушение речи. Я чувствовала себя униженной.

— Ну, нет. Конечно, следует наблюдаться, – вдруг заметил он подбирающим слова голосом. — Вы, конечно, ведите здоровый образ жизни, не перенапрягайтесь, соленые-жирное-сладкое старайтесь исключать из питания. Угу, да. Спортом занимайтесь. Пейте воду с лимоном.

Когда типичные терапевтические советы были исчерпаны, мужчина замолчал. Я тоже не особо стремилась поддерживать разговор.

Так мы и сидели, пока он лишь изредка просил меня совершать какие-то действия – открыть рот, попрыгать на одной ноге, дотронуться пальцем до кончика носа. Когда тестирование закончилось, мужчина встал и, низко поклонившись, вышел из комнаты. Я не знала, сколько баллов за тест я набрала, но надеялась на порог.

Мне не дали времени оклематься от опыта морской свинки, как в комнату кто-то снова вторгся – и в этот раз дверь стала тяжелым препятствием на пути. Это была та самая девочка, гибрид зайца, которую до беспамятства испугала Лили. Девочка поднялась на ноги, стала отряхивать пыль с заплатанного платья (но почему-то не с ушей, которыми до сих пор вытирала пол).

— З-здрав-вствуйте. Х-хозяйка п-прос-сила поз-забот-титься о в-вас. В-вы б-будет-те к-кушать?

— Спасибо, я была бы не против. Что вы сегодня готовили?

Девочка подскочила от моего голоса и торопливо отчеканила:

— С-сегод-дня а-адоним Д-джон г-готовил к-крол-лика в т-томат-тно-п-переч-чном с-соусе, п-пе-ченые о-овощи и… и… р-рис. В-вы б-будете?

— Ох, – мне пришлось выдержать небольшую паузу, чтобы собраться с мыслями. — Я была бы не против овощей с рисом. Уверена, адони Джон их замечательно приготовил.

Девочка снова дернулась, как будто мои слова проходились по ее коже хлыстом, запрокинула на меня глаза, но тут же уставилась обратно в пол.

— Д-да! С-сейчас! – пискнула она, не зная, как развернуться и куда бежать. Она сделала шаг и тут же впечаталась лицом в дверь и только со второй попытки выбежала из комнаты. Мне даже стало тревожно за свою еду, потому что с таким неуклюжим доставщиком она могла спокойно оказаться где-нибудь на полу.

Тем не менее, я постаралась не уподобляться пессимизму, все-таки мне предлагали бесплатно отужинать.

Девочка не заставила себя долго ждать и, к счастью, легко втиснулась в комнату с подносом в руках. Когда Маген со всей своей осторожностью поставила шатающийся поднос мне на колени, она тут же отступила в угол и стала пялиться в окно. Превратиться в мраморную статую ей мешал вечный тремор и то, что она клевала носом.

Проглатывая ложку, я спросила:

— Ты не голодна?

Девочка снова дернулась, выпучила на меня глаза и в незнании, что делать, залепетала:

— Я? В-вы м-мне? Я-я н-не г-голодна… Т-точнее. К-конеч-чно, я н-не г-голодна!

— Ты уверена? Ты выглядишь усталой. Ты высыпаешься?

— К-конечно! – снова пискнула девочка, но так неуверенно, что ее уши в смущении накрыли ей лицо. — Х-хозяйка н-никогда бы н-не л-лишила м-меня с-сна! Я в-всегда с-сплю с-тольк-ко, с-скольк-ко и х-хозяйка! И-и е-еще я м-много сплю д-днем!

— Я вижу, – Я отвела взгляд, подбирая слова. — Но ведь тебе может захотеться спать в неподходящий момент, верно? Нет ничего страшного в том, чтобы лечь пораньше, если так хочется. Ты и так сделала достаточно, можешь идти.

Девочка побелела и оставалась стоять на месте.

— Н-нет, н-нет! В-все в пор-рядке. Я д-должна п-подож-ждать, к-когда х-хозяйка в-вернется с об-бхода. Только т-тогда я л-ложусь спать. П-пока она н-не дома, я д-должна п-поддерж-живать пор-рядок.

Я кивнула, отправляя в рот еще одну ложку риса с овощами. Было недурно, хотя мне не хватало мяса.

— Можешь лечь со мной. Подреми немного. Я тебя разбужу, когда нужно.

— Н-но… Я! – запротестовала девочка, но ее ноги уже сделали непроизвольный шаг к кровати, и это испугало ее еще сильнее. Я похлопала по месту рядом с собой, отодвигая край одеяла, и она сдалась. — С-спасибо.

Она невероятно осторожно забралась на кровать, помещая себя так, что одна ее половина свисала вниз. Все ее попытки занимать как можно меньше пространства, увы, не увенчались успехом, потому что она не брала в расчет свои уши. Поэтому я подвинулась сама, накреняя кровать под своим весом, так что девочке просто стало необходимо забраться на кровать поглубже.

Ее не хватило и на пять минут, прежде чем в комнату проник тихий сквозняк – сопящий, но иногда дергающийся и пинающий одеяло неожиданно сильными ногами. Меня непроизвольно согнали с кровати.

…

Я предалась раздумьям.

Впервые за все время с моего пробуждения мне стало спокойно: больше никто не донимал меня, не веселил без надобности и не проверял на стойкость.

Я снова вздохнула и подошла к окну. Блуждающие огоньки освещали путь для потерявшихся кораблей и душ: они путешествовали по поймавшему меня в ловушку лесу и по кромке воды. Они переливались как чешуя саламандры в сумерках, иногда исчезали под ленивыми взмахами волн и тут же игриво выпрыгивали обратно. Две фигуры – побольше и поменьше, но которые были одинаково высокими – шли мимо моря: одна, как сыч, проверяла местность во время своего дозора, а вторая торопливо повторяла за ней, иногда выбегая вперед в погоне за ночной зверушкой.

Приятный холодок пощекотал кожу, когда я дотронулась до ручки, чтобы открыть окно.

«Это все ложь».

По комнате пронесся тихий голос, который лишь слегка поднял занавески и испугал волоски на моих лодыжках. В этом голосе не было никакой вражды, так что я даже не сразу его заметила.

«Жизнь – это ложь».

Нежный баюкающий голос шелестел не громче шуршания листвы; листвы, в которой прячутся каракурты.

«Лотта, – прошептал нежный голос на ухо, благородно принося с собой тепло. – Лотта».

Я впервые дернулась. Наваждение спало, и холодный пот обрушился на меня – только место поцелуя горело от ожога.

Комната была погружена в сумерки, которые раньше приносили умиротворение, а сейчас обернулись союзником моих кошмаров. Я чувствовала, как сгущаются тени, как из каждой вазы, из каждого ящика, из каждой шляпы на меня глядят невидимые зрители, как из тесного помещения выкачивается воздух, а потолок опускается мне на голову.

«Лотта, – снова пронесся скрипучий голос. – Лотта! Лотта! Лотта!»

Голос был везде и одновременно нигде: он нарастал и потухал, не давая мне взять себя в руки. Он щекотал изнутри уши, пробирался до мозга, щипал за поясницу, застревал под языком. Из-за него кружилась голова, и я чувствовала, как комната начинает вертеться, как ноги сдаются под взбесившейся гравитацией.

«Лотта! Лотта! Лотта! – закричал голос, резонируя в моей голове. Стало мутить. – Лотта! Лотта! Лотта!»

Голова начала взрываться: я схватилась за нее в попытках смять мигрень в кулак, но она только озверела – пол накренило под моими шатающимися ногами, и меня прибило к закрытому окну. Из него на меня лился холодный желтый лунный свет.

Я потянулась к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха, как вдруг к стеклу прибило яростно пищащую желтоглазую летучую мышь. Ультразвук прорезал мои, и белый шум заполнил черепную коробку, когда я отшатнулась: голова трещала по швам, как и стены комнаты.

«Жизнь – это ложь».

«Реальность – грех».

«Все вокруг – враги».

«Все вокруг – враги».

«Все вокруг – враги».

Пищали летучие мыши, кричал сычи и совы, надрывались петухи и кошки, которые прилипали к окнам снаружи. Желтоглазые грызуны выглядывали из тумбочек и шкафов и тоже скандировали.

Я сделала неосторожный шаг назад и напоролась боком на кровать: желтоглазая зайчиха повернулась ко мне, как проворачивают головы совы.

«Жизнь – это ложь, – проговорила она не своим голосом. – Аме, Лотта, Шарлотта!»

Я тут же рванула к окну, слыша, как рвутся лоскутки моего сознания.

Летучая мышь кровожадно следила за мной, распахнув крошечную зубастую пасть. Я зажмурилась и толкнула оконную раму. Доброжелательный ветер обдал мое лицо холодными ночными ароматами.

В одно мгновение стало тихо, прохладно и свежо.

Весь ужас выветрился вместе с желтоглазыми тварями, которые поселились у меня по соседству. Округа была погружена в сонную негу, только отдельные собаки начинали полуночные разговоры посреди спящего царства и им раздраженно отзывались их спящие собратья. На небе уже давно не было видно ни одного из светил, медленно к календарю подкрадывался долгожданный праздник, и только их бледные тени накрывали город. Ночи становились все короче и все светлее, но это не мешало людям и животным потворствовать издержкам своей праздной жизни и засыпать строго по будильнику.

Лишь краем глаза я заметила слегка колыхнувшийся клочок кустов и дрогнувшую от испуга ветку.

Глава 5

На гостином дворе было людно и шумно.

Бокалы чокались, столы двигались, стулья ерзали, ароматная еда выплевывалась с кухни каждые пять минут, занося в помещение довольный смех и бурные аплодисменты, когда молодая дочь хозяйки умудрялась удержать на руках по шесть блюд за раз. Пьяненькие мужчины не изменяли своей джентльменской натуре и спешили к ней на помощь, но девушка к моменту, когда мужчины только выходили из-за стола, уже разливала холодные напитки и раскладывала закуски. Тогда аплодисменты зажигались с новой силой, и смущенные мужчины просили предупредить, когда им в следующий раз демонстрировать свою мужественность. Девушке же проворства и правда было не занимать, и она даже успевала перебрасываться с подругами фразами, когда пробегала мимо стойки регистрации.

— Ты сегодня такая старательная, Китти, – заискивающе улыбнулась одна из ее подруг, и остальные захихикали. — Сама на себя не похожа.

— Брось ты, – Китти махнула рукой, красная то ли от стыда, то ли усердия. — Я-я просто решила, что мне нужно работать больше. Я всегда только ночные смены беру, а это же вообще ни о чем…

— Ага, ага, так уж мы и поверили. А мне кажется, кому-то очень приглянулся тот адоним с каштановыми кудряшками!

Китти так и подпрыгнула на месте, впервые за весь вечер подвергая яства на подносе опасности.

— Это… это не так!

— Да ну? Значит, ты просто так уже седьмой раз за вечер якобы «случайно» проходишь мимо его столика и интересуешься, надо ли ему еще что-нибудь? Не дует ли ему? Принести ли воды?

— И просто так ты умоляешь своего папу готовить этот отвратительный чилим как можно чаще.

— О-он не отвратительный! – попыталась защитить свое достоинство Китти, но она явно начала не с самого важного.

Девочки переглянулись, прекрасно все понимая. Но прежде чем кто-то из них мог продолжить свои разоблачения, Китти рванула к столикам с «У меня много работы!» Ее подруги снова переглянулась, и одна из них со вздохом уронила голову на стол.

— Я совсем ее не понимаю. Как ей может нравиться этот… дрищ. Серьезно, он же обычный пьяница, который просто чуть-чуть смазливый и чуть-чуть харизматичный. Таких полно. А он же еще и дед!

— С чего сразу дед? Ему же не больше тридцати пяти.

— Именно! Тридцать пять для мужчин это уже пик эксплуатации. Ну, или этап перестройки, когда ценится достаток, стабильность и сила, чтобы как за каменной стеной. С таким разве что… за соломенной стенкой получится.

— Ты слишком категорична, Рита. Почему ты так не доверяешь смазливым парням? Да и мальчишки всегда взрослеют позже, так что в свои тридцать пять ему психологически еще двадцатка. Тебе самой уже, ну, не двадцать два.

— Потому что все смазливые игроки и бабники! И я не хочу, чтобы наша наивная Китти страдала! Такие же еще и сильных женщин ищут, чтобы их обеспечивали, пока они в свои игрушки играют! – Она начала отвечать, прежде чем ее подруга преступила женский декалог, а потому и обиделась позже. — Эй! Девушке всегда двадцать два, пока ей не шестьдесят! Потом уже «женщина в соку»!

— О боже, – засмеялась одна из девушек, прикрывая глаза рукой. — Да ты никого к Китти не подпускаешь. Кто тебе-то угодить может, Критик?

— Мне нравится любовь как у Золушки! Чтобы любил не за, а вопреки! Чтобы добивался и был верен до конца! Чтобы… чтобы как у адонима Грейса с его женой!

— Чтобы по домам сидели, – ткнула в бок подругу другая девочка, и те громко захохотали, пока Рите оставалось только обиженно глотать воздух.

— Хватит смеяться надо мной! – обиженно вскрикнула Рита, ударяя по барной стойке с такой силой, что чересчур любопытная ваза с антресоли почти грохнулась им на голову.

Самая благоразумная и старшая девочка сделала все, чтобы проглотить незлой смешок.

— Ты не обижайся, Рит. Мы же не со зла. Просто разговоры с тобой о парнях давно превратились в шутку. Мы давно знаем твой типаж, только слепоглухонемой бы не выучил. И какого бы красивого, харизматичного, богатого и красивого мужчину мы тебе ни предложим, всегда от тебя слышим одно.

Девочка качнула головой другой подруге, и та, сдаваясь перед щекоткой в животе, вместе с громким хохотом выплюнула:

— «Ну, это же не Данкур!»

— Именно! Если бы сам Адонай во плоти явился, ты бы нашла к чему придраться. Слишком старым назвала бы.

Покрасневшая и насупившаяся Рита пискнула: «Это неправда!» и ее подруги закатили глаза.

— Хотя бы тот же самый Филипп. Художник, поэт, виолончелист, при деньгах. Младше тебя.

— Он слишком галантный, вежливый и склизкий! Сто процентов где-то на стороне есть любовница или подруга детства, по которой он вздыхает по ночам. Или он садюга. У таких всегда какие-то странные фетиши обнаруживаются. Как, по-вашему, художники в наши годы могут состояние себе сделать? Только если всякую гадость на заказ рисуют. Да и жениться ему пора в этом возрасте, а раз холост так долго, то там явно какие-то проблемы с головой.

Подруги переглянулись и снова попытали удачу:

— Ну, а Давид? Он государственный служащий, в хороших отношениях с верхушкой. Его во всякие проекты приглашают, советуются. С бывшей женой в хороших отношениях, детей воспитывает, охотой занимается.

— А вы его вообще видели?! У него же пивной живот! А ему каких-то тридцать девять! Он же совершенно не следит за собой. У него никакой структуры, графика, а значит, и в семейных делах будет все на жену сбрасывать, усядется на шею еще, а потом и вовсе себя растеряет. А охота это так, хобби. Вы как будто не знаете, чем они там на охоте занимаются? Усядутся на полянке и давай пиво хлебать! Да и он же обычный Сила, ничего особенного, «белый воротничок».

Сначала подруг одолевал азарт, чтобы таки найти мужчину, который бы смог пройти проверку безопасности: но с каждым новым именем энтузиазм пропадал, ведь их категоричный критик как будто намеренно искал фиктивные недостатки, только чтобы не дать подругам насладиться победой. Претензии доходили до абсурда вроде веснушек, отсутствия буквы «А» в фамилии, даты рождения и свистящего голоса из-за небольшого отверстия между верхними зубами.

— Это невозможно! – признала свое поражение эмоциональная подруга, и более зрелая сочувственно похлопала ее по плечу. — Серьезно. Тебе не нравится никто кроме отпрысков Данкур. В этом нет никакого смысла! Почему они тебе так нравятся? Надеешься, что дети красивые будут?

Она покачала головой и беззлобно боднула в плечо их благоразумную подругу:

— Столько требований, а к ней все равно табунами ходят. Это мы с тобой непридирчивые да перебиваемся, дай Адонай, букетиком на день рождение. Бусы бутафорские подарили, и те потеряла…

Девочки снова вместе захихикали, а Рита покрылась красными пятнами.

— Э-это неправда! Н-не табунами. И я же уже сказала, что мне еще отношения как у адонима Грейса нравятся. И-и я тоже потеряла недавно свой браслет!

— Тебе они нравятся только потому, что адоним Грейс – копия любого Данкура.

Подруги захихикали, и одна, пухленькая и хохочущая девушка, влюбленно вздохнула.

— Хотя… мне тоже они нравятся. Жена-то его замухрышкой была. Скромненькая, тихонькая мышка, никому слова не скажет… Она, говорят, совсем бедной была, училась днем и вечером сразу бежала работать. Полы мыть, туалеты чистить, одна грязная работа. Так ее адоним Грейс из унитаза вытащил! Кхем, ну, вы поняли. Влюбился с первого взгляда, так ее руки и сердца попросил тем же днем… Она-то скромница, долго от него пряталась, бегала, говорила, что ему б достойнее жены найти, кого-то с приданым побольше, а он не отставал и только чаще цветы да конфеты дарил… Сдалась девочка.

— Золушка!

Девушки продолжали разговаривать и предавать суду хрупкие мужские жизни, пока я лениво наблюдала за ними с лестницы второго этажа.

Лили отсыпалась за нас двоих – утром гвирти Дункан вывела нас на прогулку в тридцать тысяч ускоренных шагов, и на постоялый двор мы вернулись только к обеду. Ноа же встретил нас с невинным вопросом, почему мы выглядим чуть лучше трупов, и легко увернулся от моего уставшего кулака, снова сбежав по своим делам.

На мой пересказ моих приключений в лесу Ноа лишь принюхался и заметил:

«Хм… Ну, теперь я понимаю, почему ты так плохо пахнешь».

Ноа всегда «знал, что сказать» в тяжелые минуты, но это не значит, что меня не задело его равнодушие. Я уже давно не была маленькой обидчивой девочкой, но что-то все-таки укололо меня в груди.

Мне начало казаться, что Ноа меня избегает. Эта мысль приносила не меньший дискомфорт.

В конце концов, я спустилась на первый этаж, чтобы выпросить себе горячительного напитка, желательно с резким привкусом чего-то, что не предназначено детям. Но исполнению моих планов помешали – и даже не цензура с законами этого государства, а один невероятно общительный мужчина.

— Гвирти Арада! Гвирти Арада! Идите сюда!

Мысленные аффирмации, увы, не сделали меня невидимой.

— Добрый вечер, адоним Релкнис.

— Добрый вечер, любезнейшая гвирти Арада! Он всегда добреет в вашем присутствии, – Мужчина не терял времени и поспешно налил мне чашечку чая – так щедро, что он был готов выплеснуться от малейшего дуновения ветра.

— Я…

— Почему вы не встретились со мной вчера? Я так ждал вас. Все штаны просидел, а возможно, и проседел вовсе! Почему же вы оставили меня? Я вам больше неинтересен? Да, конечно… Все-таки этот немолодой мужчина ужасно некрасив и неприятен…

— Прошу прощения. Я впервые в Нельки и не смогла устоять перед местным… колоритом. Так много приятных людей, природа, еда. Совсем потерялась во времени.

— Приятных людей? – переспросил мужчина, его лицо стало очень похоже на рыбье. Любой намек на депрессию испарился. — Да, конечно же! В Нельки изобилие хороших людей. Рассказывайте, с кем успели познакомиться! Кого мне еще вам рекомендовать! Вы уже успели повидать адони Берри? Приятнейший человек, лучший рыбак Нельки, – привезет вам на уху и вяление любую рыбу, даже ту, которую вы придумали. И ох, только не говорите, что познакомились с грымзой Дункан? Гадкая личность! И очень завистлива до красивых молодых девушек. Сама ведь давно уже не первой свежести.

— Нет, мы не познакомились с гвирти Дункан. Советуете избегать ее?

— Конечно! – всплеснул руками мужчина, не рассчитав урон собственной экспрессии, из-за чего чай из наших чашек полетел на пол.

Перепуганная Китти, которая то и дело скашивала на нас взгляд, хотя и тряслась над другим столиком, тут же сорвалась с места.

— В-вы в порядке?! Вы не обожглись? Вам принести бинты?!

Адоним Релкнис так и замер, возможно, впервые за все время нашего общения достаточно ошеломленный, чтобы не найти слов.

— Все в порядке, дорогая гвирти. Чай уже давно остыл. Не волнуйтесь.

— Ах!

Поняв, какую неловкую ситуацию усугубила, Китти покрылась красными пятнами и тотчас убежала в служебное помещение под взволнованные взгляды подруг. Мужчина же еще некоторое время глухо смотрел на свою ладонь, по которой текли не менее смущенные капли сладкой воды.

— Так… о чем мы с вами говорили, гвирти Арада? Добрая гвирти поразила меня своей чуткостью...

— У меня тоже все вылетело из головы, – призналась я. — Адоним Релкнис, скажите, а чем занимаются Херувимы и Силы? Точнее, против каких угроз они выступают? Людей учат сражаться, но против кого? Города окружены защитными барьерами, но внешней угрозы нет.

Мужчина проводил каждое мое слово внимательным взглядом.

— Интересные вопросы вы задаете, гвирти Арада. Да, верно: в Империи нет «международных отношений». Крайне занимательный термин, скажу я вам! С каждым годом Принципат находит все больше интересных словечек. «Эскапизм», «одеомотороный эффект», «найк про»... Это мои любимые. Еще, конечно, непонятно, в каком контексте эти слова использовать, но я думаю, что это что-то романтичное, – Адоним Релкнис встряхнул головой и снова посмотрел на меня. — Так, о чем это я? «Международных отношений» в Империи нет, но «из уважения к нашему прошлому» до сих пор существуют Принцепсы. Они изучают, уточняют историю, переводят послания из Мира Альфа… По правде говоря, я считаю это простой борьбой с безработицей, куда-то же идиотов девать надо!

Мужчина весело хихикнул, а я подумала, что гуманитарная революция не произошла даже здесь.

— А насчет Херувимов и Сил? Хм, это все сложные нюансы, но скажу так – Херувимы гораздо влиятельнее. До реформ Миралей они были главой частью регулярной армии. Позже… ну, вектор поменялся, теперь военных субсидий этим людям не хватает, поэтому большинство из них сейчас работает в столице «полицейскими» – тоже, кстати, очень забавное слово! А Силы… сегодня они стоят на страже города, хотя, в общем-то, сил у них куда меньше, чем у Херувимов.

Мужчина замолчал на пару мгновений, как будто вспомнил что-то неприятное, но безобидная улыбка быстро вернулась на его лицо.

— И, знаете ли, гвирти Арада, с юридической точки зрения именно Силы должны выполнять надзирательную функцию, быть этими модными «полицейскими». А Херувимы – быть частью гарнизона и военных отрядов. Но не спешите обвинять меня в слабоумии.

Адоним Релкнис улыбнулся, перекатывая между пальцами золотую монету.

— Помните мои первые слова? Херувимы по-свински влиятельны хор. И они будут оказываться в удобных для себя местах в удобное для себя время. Быть частью гарнизона невыгодно, хотя многим и нравится. Мало делаешь, мало требуют. Но и мало платят. И знаете, что самое смешное, гвирти Арада? В далеких регионах может и вовсе не быть ни одного Херувима! А потому Силам приходится становиться частью гарнизона целой земли – честно вам скажу, Силы достойны своего имени. Ни у кого из других чинов я не встречал такой выдержки.

Улыбка адонима Релкниса растеклась в мечтательную, похожую на те, которые появлялись на лицах остальных посетителей, когда они обсуждали лучших женщин и мужчин современности.

— Так… от такой все-таки опасности защищает гарнизон?

Мой вопрос поднял мужчину на ноги, и он легонько засмеялся над своей неуклюжестью в выборе слов.

— Ах! Прошу прошения, гвирти Арада! На меня нахлынуло такое патриотическое чувство, что я не смог остановиться. Вам, наверное, надоела моя сентиментальность?

Отсутствие реакции с моей стороны вынудило мужчину вернуться к рассказу. Кажется, он был раздосадован, что не был романтиком в моих глазах.

— От кого защищают, от кого защищают… Хм… как бы мне вам ответить на этот нелегкий вопрос, гвирти Арада? На такие вопросы отвечают на третьем или четвертом курсе Семинарии… Но вы мне невероятно нравитесь, поэтому я постараюсь собраться со всеми своими силами и ответить вам здесь и сейчас. Мой любимый учитель политических наук, адоним Джонсон Лавлок, Царствие ему Небесное, любил сравнивать государство с человеком. Сначала он сопротивляется миру, который пытается его сожрать, выкручивается всеми силами, вынужден развиваться и заключать союзы, чтобы выжить. Идет время, человек крепнет и сам начинает насаждать свои условия там и тут. Человек все еще берется за оружие, чтобы защищать свой дом, но уже гораздо чаще – чтобы этот дом расширить, сделать богаче, удобнее, чтобы хвастаться перед соседями и врагами. Когда же у человека не остается соперников, когда все соседи добровольно или нет становятся его союзниками, когда наступает мир, человек складывает оружие. Но ненадолго – на время Великого пира чаще всего. Только вот огромное число летописцев забывает, что после Пира жизнь не заканчивается. «Долго и счастливо» наступает только на несколько десятков лет максимум. От кого же приходится защищаться дальше? От самих себя. Как человека в его лучшие годы начинают одолевать всякие противные болячки. Знаете, гвирти Арада, как болят эти высыпания старческие! Иногда даже не спине спать не получается.

Мне начало казаться, что «защищать Империю» потребуется уже от меня, если он и дальше продолжит лить воду.

Видимо, он собирался увиливать от ответа до самого конца. Поэтому я решила попытать удачу в последний раз:

— Адоним Релкнис, вы когда-нибудь встречали в Нельки людей с желтыми глазами?

…

…

…

Мужчина не ответил.

Его лицо остекленело и превратилось в маску, которую он даже не поднял на меня. На мгновение мне почудилось, что сейчас его серые глаза приобретут желтый цвет.

Но мужчина быстро вернул себе самообладание.

— Ах! Желтые глаза, говорите? Никогда не встречал. Но звучит очень экзотично. Наверное, такой цвет появляется у южан, которые очень много пашут в знойную погоду. А может…! А может это удел стариков. Я желтый белок только у стариков встречал. Ну, или животных с отказавшей печенью. Бедняжки…

Он задумался, и я заметила, как в его стакане закручивается еще один водоворот.

— Хотя я кое-что, кажется, слышал… Бытует легенда, что какое-то странное существо с желтыми глазами появляется ночью в Мертвом лесу. Эта легенда стара как мир, она от травников и моряков еще идет – так и считается, что этот «желтоглазик» охраняет какие-то сокровища и тайные знания. Я лично в нее не верю, потому что в Мертвой зоне уже давно ничего нет, но вспомнил, раз такой случай.

Мужчина снова стал перебирать в голове мысли:

— А знаете что? Загляните к адониму Грейсу. Вы все-таки умная девушка, науке доверяете больше всяких городских легенд. А адоним Грейс – это весь ум Нельки. Он раньше преподавал в Семинарии. Как мне рассказывали, ему даже предлагали стать доцентом на кафедре энергетики. Да и просто человек начитанный и нестандартно мыслящий. Точно что-то подскажет.

Адоним Релкнис вернулся к своему щебетанию, забывая, про что уже успел рассказать, а про что нет.

***

На улице было спокойно и тихо. Накрапывал дождь, загоняя домоседов по домам и собирая всех любителей хорошей компании в питейных заведениях. Даже собаки попрятались по будкам или пристроились в ногах хозяев – и каждая мечтала, чтобы им перепала крошка с барского стола.

Чем дальше в лес я шла, тем тише становилась округа, тем сильнее растягивался клубок, который связывал мой мизинец с цивилизацией.

Когда же приятный шелест травы под ногами сменился на шуршание земли, я остановилась.

Здесь действительно было тихо как в гробу. Не суетилась потревоженная живность, ни одна из цикад не имитировала мигания полицейских машин. Я не слышала даже плеска воды, море, которое обладает силой распространять свои жития по всему миру, как будто исчезло.

Кажется, я все-таки попала в Мертвый лес.

Подозрение стало фактом, когда я увидела гнилую деревянную табличку: краска давно вымылась, но очертания все равно можно было разобрать. Хотя бы потому, что в эти слова вкладывали всю угрозу, на которую был способен деревянный знак.

«МЕРТВАЯ ЗОНА. Опасно»

Через пару шагов на дереве висел другой:

«Не ходить. Опасно. Нестабильные породы»

И еще:

«Опасно. Природные нестабильные вещества. Опасно»

Совсем рядом стояла большая железная табличка. Без схожих кислотных призывов, но сухой констатацией, которая напоминала некролог.

«Администрация Нельки, а также руководство заповедника Лампедо не несет ответственность за жизнь, здоровье и достойное погребение субъекта, переступившего границу города. Администрация предоставила рекомендованный КОПМ перечень предупреждений и сдерживающих факторов, которые должны были препятствовать попаданию на запретную территорию [неразборчиво], далее – Мертвая зона. При пересечении границы субъект перестает подчиняться законам Империи, а также лишается права запроса помощи в случае любых возможных недомоганий, ранений легкой тяжести или травм с угрозой жизни»

«МЕРТВАЯ ЗОНА НЕ НАХОДИТСЯ ПОД ЮРИСДИКЦИЕЙ ГОРОДА».

Видимо, писатель перенасытился юридической каймой и вернулся к тому, к чему лежала его душа.

…

…

…

Все-таки это место не выглядело как что-то «безобидное» и «вышедшее из моды».

Мне следовало развернуться и последовать советам истероида, который делал эти билборды. Но что-то держало меня – любопытство, слабоумие или синдром главного героя.

Хотя, нет, я точно знала, что не дает мне уйти.

Если… Если только эти желтые глаза взаправду принадлежат этому человеку, никакой страх не должен остановить меня. Двенадцать лет издевательств, сомнений в себе и своей нормальности, годы психологического насилия, которые растягивались в столетия. И сейчас эти иллюзии… Это был его метод, это была часть его портрета, его почерк. Внушение нереальности того, что ты видишь, или последовательное дробление личности, пока та раз за разом борется со своими кошмарами.

И, если эти желтые глаза хоть сколько-то приблизят меня к поимке этого ублюдка, то я вырву их из глазниц любого на своем пути.

Да и…

Я все еще должна была возродиться в любом случае.

Да, я до сих пор не понимала принципов своего возрождения, но самой мысли было достаточно, чтобы уверенность затмевала любые сомнения.

Поэтому я шла дальше.

Это действительно был Мертвый лес.

Вокруг стояли лишь голые стволы, а под ногами булькало вонючее выпаренное болото, на котором росли сухие черные грузди. На опушке проклюнулись упрямые кусты странных желтых ягод. Выглядели они несъедобными настолько, насколько это было возможно, – они вряд ли надеялись, что ими полакомится даже самая ленивая муха.

Не было никаких оснований трогать их руками – они могли быть заразны или ядовиты. Поэтому я их раздавила – их сок был фиолетовый.

Незаметный шум веток вывел меня из лесной безмятежности.

Лес был пуст, никакой живности здесь не водилось вовек.

Я знала, кто мог следовать за мной в этот час и в эту погоду.

На ветке одного из самых толстых деревьев сидел ворон с пронзительными красными глазами. Взгляд его был очеловеченный, слишком въедливый даже для такой умной птицы. Поздоровавшись с ним двойным морганием, я опустила глаза в поисках брата. Мальчишка прятался сразу за стволом дерева, на которое уселся ворон.

В ушах сразу же зазвенело, соединяя ворона и мальчишку в одно существо.

— Привет, Элеф, Ери. Давно не виделись.

Мальчишка никак не отреагировал, не сводя с меня немигающего взгляда. Ворон же, напротив, любопытно поглядывал на меня, распушив грудь.

— Я очень рада вас видеть, а вы?

В моем голосе засквозило слишком много ненужного поддразнивания, но даже его не хватило, чтобы разговорить мальчишку.

Над головой раздался шелест – это Ери перелетел на дерево позади меня. Ветка выразила протест, но не сломалась под его весом.

Я повернулась. Звон дождя о землю совсем улегся, и мне начинало казаться, что дождь идет повсюду кроме этого клочка земли, задевает всех кроме нас. Земля здесь источала белоснежно-голубой свет, и крошечные огоньки бесновались на ней. Нога начала тонуть в полузасохшем болоте, и я отступила назад. Любопытные огоньки веселись рядом и разок перепрыгнули мне на носок ботинка – и тут же испарились с легоньким облачком пара.

Шелест крыльев снова привлек внимание. Позади меня, в нескольких шагах, лежал бумажный конверт – а куст, за которым прятался мальчишка, предательски шевелился. Застенчивые карие глаза снова показались из-за сухостоя, а заходивший по ветке ворон одобряюще потерся клювом о ствол дерева.

Я подняла конверт, открыла. Кончики пальцев сразу окрасились в фиолетовый – сок с тех ягод, которые я раздавила. Именно этим соком на пожелтевшей бумаге было нарисовано улыбающееся лицо, рядом – две кляксы. Одна – с четырьмя палочками, другая – с двумя.

— Я видела такие же конверты у мальчишек, которые письма разводят. Неужто кто-то их… позаимствовал? Я думала, что вы вороны, а не сороки.

Я говорила с улыбкой в голосе, за которую быстро я поплатилась – мою ладонь больно укусили. Ери сидел на земле, в его глазах – обида, а в клюве – кусочки хлеба. Я совсем не заметила, как он бесшумно спустился с дерева и сейчас таскал крошки из моего кармана. После попадания в день сурка я взяла за привычку брать с собой везде бутылку воды и кусок хлеба.

Человеческие шаги было пропустить мимо ушей сложнее, поэтому и новое письмо я заметила быстро: карие глаза больше не подглядывали за мной.

Новый листок был так же в фиолетовых пятнах от ягодного сока. Мальчик и ворон был зачеркнуты, а рядом был нарисован очень сожалеющий, грустный смайлик. Сок был так свеж, что из одного глаза потекли слезы.

— Не вы, значит, – я пожала плечами. Потом все-таки побаловала себя и подбросила в воздух кусочек хлеба – Ери, как самый дрессированный пес, рванул в небо и поймал комочек клювом. Приземлился обратно и теперь настойчиво поглядывал на меня – он ожидал гораздо большего жалования.

— Элеф, Ери, вы не знаете, есть ли здесь человек с желтыми глазами?

Мальчик снова исчез за кустом, а ворон предостерегающе щелкнул клювом около моей ладони – в его взгляде пылало возмущение: как будто я спросила какую-то невероятную глупость.

В новом письме был нарисован сундучком, зачеркнутый большим крестом.

Послышался шорох, и новый листок (уже без конверта) появился в шаге от меня. К ворону и мальчику добавилось еще одно лицо – с небольшим хвостиком на голове. Видимо, я. Под тремя фигурами была нарисована стрелка, а также написано слово – большими корявыми буквами.

«уХадnти».

— Уходите? Зачем? – спросила я, и ворон снова клюнул меня в ладонь – в этот раз достаточно сильно, чтобы я отшатнулась. — Эй!

— Уходите… – попросил позади тихий голос. Я не сразу поняла, что это Элеф, ведь он до сих пор не высунулся из-за куста. — Уходите, здесь… плохо. Опасно.

— Опасно? Что это значит? – я не успела продолжить, потому что меня снова укусили – и в этот раз я четко ощутила, что меня тянут за собой. — Так здесь есть кто-то с желтыми глазами или нет? Ау!

Я поддалась, практически падая вперед.

Потому что ноги мои увязли в трясине. Было грязно, сыро и отвратительно – и с каждым шагом холод разрастался только сильнее. Я чувствовала, что меня начинает мутить, в ушах стоит белый шум, а глаза покрывает бельмо. Я совсем этого не чувствовала, пока меня не окликнули.

Тяжелое, ложащееся едким смогом и туманом присутствие сковало шею – оно не давало двинуться мышцам, не давало подсмотреть, не давало оторвать взгляд от тянущего меня Ери. Я чувствовала себя лошадью, которую шоры спасают от бегущих тот же марафон волков.

Визг сломанной скрипки, который был лишь подзвуком в шевелении кустов и треске деревьев, стал разрезать уши.

Тудум-тудум.

Тудум.

Тудум.

Тудум-тудум-тудум-тудум.

Не сговариваясь, и я, и Элеф, и Ери рванули вперед.

Жаркая челюсть скрипнула там, где секундой назад была моя нога. Рев разрезал уши вместе со скрипом деревьев, которые повалились на землю.

И я бежала, бежала, бежала. Ветки и корни хлестали ноги, руки, лицо, земля затягивала за собой, но я успевала выворачиваться за мгновения до схлопывающихся челюстей. Я потеряла ботинок, порвала рубашку, но все равно бежала.

Бежала. Бежала. БЕЖАЛА.

Нога снова увязла в песке, а табличка, на которую я напоролась, разбила мне коленку.

Аргх!

Я почувствовала, что падаю, – моя лодыжка перекрутилась как голова курицы в хвате лисы. Корень сбил темп, и я с бьющей в голове кровью кувырком полетела вперед, спиной собирая все сучья.

Позади натужно рычали. Я слышала, как разрывается земля под чужими лапами, как накаляется воздух от прелого дыхания.

Ну, вот. Еще одна смерть.

Размышлять о ней было просто, когда перед заплывшими глазами нельзя было разглядеть хоть что-то. Темнота наступала со всех сторон, как у теряющего последний заряд телефона.

…

…

…

Я… Я до сих пор боялась смерти.

Я плотно зажмурилась, ожидая хлыста боли.

Но тут же разжала их и даже прикусила язык – кровь затопила горло, но я об этом не думала.

— Бегите! – закричал Элеф так громко, что я оглохла на секунду.

Его крохотная, но невероятно сильная рука вцепилась в мою. Карие глаза горели, а черные волосы стояли дыбом как взъерошенные перья. Я видела, как черная тень пронеслась мимо нас и набросилась на зверя – он завопил так, что стало еще страшнее. Деревья падали без остановки, и только благодаря Элефу я вытащила свою обмякшую ногу из-под повалившегося ствола.

И тогда...

Я оттолкнулась ладонью от земли и побежала вперед. Элеф тянул меня за руку, виляя между деревьями. Но невыносимая боль звенела в черепе. В горле бурлила кровь, которую я не могла ни откашлять, ни проглотить – и она текла по подбородку, оставляя после нас вязкий след.

Я услышала сдавленный вороний крик – и стук своего сердца.

Я повернула голову не специально, как любой повернет голову на пронзительный визг на всю улицу. Огромная, смердящая, грязно-красная челюсть с покосившимся забором желтых зубов сверкнула прямо перед моим лицом.

Кровь снова булькнула, и меня резко бросило на землю – так, что мне спокойно могли выломать плечо. Мы покатились вниз – голова шла ходуном, кровь брызгала из всех отверстий на лице, каждый камень и каждый корень был новым гвоздем в крышке моего гроба. В ушах стоял белый шум, мир покрылся красной коркой.

Мы катились какое-то время, пока не остановились.

Мы лежали, зажмурившись, и рвано, тяжело дышали.

Тудум.

Тудум.

Тудум.

Шум исчез, только несколько раз скрипнуло дерево: как кричит ломающийся пучок лапши или банный веник. Остался только ветер, который заставлял пережившие бурю ели качать головами.

Я осторожно приоткрыла глаза. Элеф секундой позже – тоже.

Его голова поворачивалась резко, а глаза всегда оборонительно смотрели в другую сторону. Но никакой угрозы больше не было – мы улетели далеко, но недостаточно, чтобы голодный зверь смог потеряться или остаться без ужина. Что-то было не так. Но сейчас я была слишком истощена, чтобы думать об этом.

Тех же мыслей был и Элеф. Тревога на его лице стихла, волосы все еще были неряшливыми, но не испуганными. Он как раз слегка подвинулся и…

Его взгляд напомнил мне крошечного зверька.

В мгновение ока он соскочил с меня – я даже не заметила тяжести, ведь он был нездорово легким, даже скелет в школьной лаборантской был увесистее. Да и более громким. Потому что почему-то, когда мы вместе с Ноа повалили его в девятом классе, на шум сбежались все: от глухой биологички до решившей именно в этот день выползти из своего серпентария директрисе.

Элеф отскочил от меня на метра два, как будто я саботировала карантин и вышла заражать всех холерой. Здесь не было никаких кустов, поэтому он просто прижался к земле, как детеныш олененка при появлении угрозы. Он очень испуганно вытянул из-за резинки штанов пачку листов.

— Эй! – я окликнула его, и Элеф снова дернулся. — Ты… знаешь, не нужно ничего мне писать. Я не прочь поговорить, ну, как нормальные люди. Ты меня очень выручил... И не в первый раз. Ну, то есть, вы… выручили…

Было сложно благодарить одного героя, зная, что его товарищ похоронен под обломками глубоко в чаще.

Какое-то время Элеф пристально смотрел на меня. Он не двигался, слушая меня кожей, и только ресницы над карими глазами подрагивали на ветерке.

— Ох… – сказал он, в конце концов, и встряхнул головой: мое сердце екнуло, потому что из-за его уха выскочило пушистое черное перышко. Элеф помялся, но все-таки спрятал листы. — Ничего страшного. Вы первые помогли нам, поэтому и мы хотели сделать что-то взамен. Да и… вы хорошая, гвирти. А хорошим людям нужно помогать.

На его бледном лице показались тоненькие ямочки.

— И, ну… – продолжил Элеф как ни в чем небывало. Его карие глаза стали настоящими пуговками, когда он задумался и даже немного надул нижнюю губу. — Ери должен скоро вернуться… Он тоже будет рад вашим словам. Он строптивый, и кажется, что ему нет никакого дела, но его это точно тронет. Вы это легко поймете.

Мое сердце сжалось в комок чего-то очень горького.

Элеф не понял, что Ери умер в потасовке с тем животным?

Я видела в его глазах спокойствие, как у реки, которую летом ласкают лучи солнца. Я знала это выражение лица. Точно так же выглядела мама, когда на моего деда пришла похоронка.

Она была голубоглазой блондинкой, и самые поэтичные люди любили сравнивать ее глаза со всем, что породила природа: небом, морем, васильками. Тем вечером в ее глазах поселились кусочки Байкала. Спокойная, тихая, не могущая потревожиться тишина с прозрачной водой, которая только обнимет брошенный камень и унесет его на беспроглядное, такое же голубое дно. Она улыбалась, рассказывая про успехи дедушки на службе, про то, как его уважают в части, как это хорошо сказывается на его форме… И очень много пила воды. Выпивала стакан, наливала другой, выпивала и его. Она не притрагивалась ни к еде, ни к алкоголю, ни к таблеткам, но пила одну воду.

Никто не осмелился сознаться.

Все либо играли в ее постановке, не обращая внимания на то, что сцена затапливается, либо бесшумно покидали зрительский зал. Никто не смеялся, не говорил.

Поэтому и я не хотела ничего говорить Элефу.

Я закрыла глаза и отвернулась.

…

…

…

— Ах, вот и он!

Я не хотела смотреть на чужое сумасшествие. Мама тоже слышала деда и разговаривала с ним на протяжении недели.

Единственные, кто смотрели на меня, когда я сходила с ума, были А-Сю и Андрей…

Но шелест крыльев заставил меня резко поднять голову.

Красивая черная птица грациозно села на протянутую руку Элефа и гордо распушила грудь. Это был Ери: та же лысоватая спина, то же пятнышко на клюве, те же красные глаза. Но на нем не было и следа потасовки, как будто с тем зверем он переговорил за стаканчиком пива и даже не получил по голове табуреткой.

Это был не Ери. Точнее – не тот Ери, которого я видела десять минут назад. Как отражение в зеркалах торгового центра: вроде бы ты сам, но в то же время совершенный незнакомец.

— Спасибо тебе, Ери, – тем не менее, сказала я.

И этот Ери не разочаровал: он дернулся и вдруг спрятал лицо за крылом, как будто сиюминутно нуждался в контроле гигиены. Только его лапки нервно переминались на руке Элефа, который тихонько посмеивался и легонько гладил ворона по спинке.

— Я же говорил, гвирти Арада.

Я усмехнулась и повернулась назад.

Мы все-таки покинули Мертвую зону. Здесь было светлее, зеленее и дышалось как будто гораздо легче: и это не был психологический обман, здесь действительно было куда приятнее. Из-за забора тоненьких деревьев виднелись фасады усадеб и дач. Их желтые огни гостеприимно заманивали, показывая, куда идти.

— Я…

Я обернулась, чтобы попрощаться, но за моей спиной уже никого не было. Только вскрытый конверт с письмом, на котором было коряво написано: «спАкаинаи наnи!»

Все-таки от этого путешествия был какой-то смысл. В глубине леса, там, откуда на нас побежал зверь, я видела кусок земли с сухими букетами цветов и игрушками. Рядом с единственным уцелевшим деревом, на котором была повешена красная ткань.

Глава 6

Этим днем у меня было хорошее настроение.

Одно из тех, когда заниматься делами сил нет, а лежать на диване – не хватает духа. Так что я занимала себя бесцельными прогулками. Добродушная хозяйка поделилась со мной, где бы я могла себя занять. Она принадлежала к тому числу людей, которые будут рекомендовать что-то, только когда вы по-соседски дружите. Действительно, она совершенно скромно призналась, что их семья владеет еще и местной таверной.

Это оказалась наиклассическая таверна. Грубая деревянная вывеска почернела от сырости, и кое-как можно было прочитать «Дельта-3». Меню было такое же наитипичнейшее: пиво и вонючие сыры. Но застенчивая предпринимательница явно знала свою публику, а потому здесь разливали и свежевыжатые соки. Но воняло здесь, конечно же, пивом.

Когда я открыла тяжелую дверь, которая сама выступала возрастным цензом, и взгромоздилась на барный стул, бармен посмотрел на меня с выпученными глазами.

— А вам можно пить?

— Мне можно и есть, и пить. Пока что удовлетворять базовые потребности человека не запрещено, – раздраженно бросила я. Но бармен был миловидным, лишь при коротком взгляде вызывающим стыд за язвительность. Да и мне стало неловко, когда я невзначай уронила взгляд на его спрятанные в перчатках руки – на каждой из них было четыре пальцы. — Я совершеннолетняя. Мои документы сейчас у моего учителя.

Нелькицы были наивны до глубины души, поэтому верили в любую чушь, говори только уверенно. Парень лишь быстро оглядел полупустой бар да кивнул сам себе. Какой-то нравственный порог был переступлен.

— Хорошо. Отдыхайте.

— Запишите на счет адонима Релкниса.

— Адонима Релкниса?

Хоть и удивленный, парень не уточнял. Долг бармен обязывал звал всех гостей города поименно.

Ему на помощь пришел какой-то недовольный мужчина в самом углу бара.

— Этот шарлатан сейчас так зовется. Хотя ему намного больше подошел бы «крыса». Я ему столько денег проиграл, столько денег, а ему хоть бы хны! Такие, как он, всегда наживаются на простых людях. Гиена...

— Ах! – Бармен с облегчением выдохнул и улыбнулся, узнав личность внесценичного персонажа, но тут же закашлялся. — Точнее… мои соболезнования. Со знающими людьми всегда играть тяжело.

— Да он ваще ничего не знает! Просто дурит и все, много ума не нужно дурить простых людей.

Бармен сочувственно вздохнул и завел бестолковый разговор, который ни я, ни обиженный мужчина не слышали. Я на пальцах сориентировала его по моему заказу и совсем скоро получила свой напиток.

Ах… Это точно было то, что мне нужно: вместе с чесночными гренками мне подали ностальгию. Ленный скрип стульев, в котором было больше осмысленности, чем в булькающих голосах, спертый воздух, который заклеймит волосы на несколько недель.

Андрей точно бы облюбовал это место, и уже через пару дней нам бы делали скидки.

Я сделала глоток, и знакомый жар ударил горло.

…

…

…

Релкнис. Эйб Релкнис. Паршивый кусок вонючей псины. Дрянная паскуда и предательская морда. Отправить меня на верную смерть в Мертвую зону со своей приторной улыбочкой. Кем он себя возомнил?! Мужик явно позабыл, что ходит под Богом.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Нужно держать эмоции под контролем, иначе ничего не получится. Да и на меня повесят штраф, если разобью казенное имущество.

Я закрыла глаза.

Конечно, это была моя явная оплошность. Как-то быстро я ослабила хватку, поверив, что за пределами леса я в безопасности – без иллюзий, желтых глаз и животных-людоедов. Но все-таки и обычный мир полон уродов и монстров.

Я попалась в такую легкую ловушку по своему же идиотизму. Я должна была прислушаться еще к первой табличке, присмотреться к непротоптанной тропинке и развернуться с первым скрипом веток.

Но я этого не сделала, потому что всегда все, что касалось этого человека, стирало из моей головы всякий здравый смысл. Я теряла самоконтроль и слепла – все, что обязательно бы задело мое внимание в обычное время, исчезало с радаров.

Хотя…

Мне ведь действительно не было дела, заселен ли Мертвый лес монстрами или нет, – я бы хоть в ад опустилась, скажи мне только, что я найду там этого человека.

Ладно. Раз у меня была возможность расслабиться, не стоило ее растрачивать на всякий мусор.

Стеклянная посуда аккуратно цокала, люди шаркали, бормотали, обсуждали погоду и первые новости, иногда скрипела дверь подсобки, откуда выносились толстые кружки, с которых на пол катилась пена. Там же нарезались мясные и сырные тарелки, пахло ржаным хлебом, базиликом и благородной плесенью.

Дверь скрипнула, когда я потянулась за новым брусочком гренок.

Вкус хлеба сразу же затерялся внутри горла, стало отдавать горечью.

Внутрь помещения пытался протиснуться человек. Точнее – инвалидная коляска с человекоподобным чудищем внутри. Иссохшее, как будто помятое существо лежало в красивой коляске. На лице человека застыло выражение, которое каждый боится поймать на фотографии: рот был приоткрыт, и из него по сухому, впавшему лицу катилась желтая слюна, и только бордовый, как настоявшийся борщ, язык чуть-чуть потряхивало. Глаза человека двигались вразнобой, как тараканы, и это казалось еще отвратительнее, ведь ресниц у человека не было, а веки были такими прозрачными, что через них можно было разглядеть красную паутину сосудов. Из волос на теле оставалась только парочка волосинок желтого, масляного цвета.

Следом за коляской вошел человек, который ее вез. Это был высокий, крайне красивый мужчина в застегнутом на все пуговице костюме. У него были зализанные назад черные волосы и очень суровое выражение лица.

Когда коляска въехала в заведение, бармен тут же рванул в подсобку. Совсем быстро он вынес поднос с кашей, соками, жидкой крупой. Они не обменялись с красивым мужчиной и словом, когда коляску отвезли в угол, а парализованному человеку повесили на грудь слюнявчик.

Начались настоящие унижения.

Мужчина в костюме начал медленно кормить парализованного человека. Он аккуратно набирал ложку каши, подносил ко рту и вливал внутрь – масса не проглатывалась и начинала пузыриться. Парализованный человек постоянно стонал и издавал звуки, которые встречаются в фильмах ужасов, по его лицу лились слезы, иногда он начинал трястись и беситься, как будто пытаясь куда-то вырваться. Но мужчина в костюме никак не реагировал.

Мне больше и кусок в рот не лез, поэтому я сложила весь свой заказ на барную стойку и ушла.

***

На постоялый двор я практически бежала. Весь мой аппетит был уничтожен, готовое отдыхать настроение – испорчено.

Ярость взрывалась и визжала, как пулеметные очереди, и все потому, что мне было страшно видеть то, что я увидела. Ругательствами, растиранием кожи до крови и избиением земли я пыталась прогнать эту картину из головы – я хотела видеть красный, а не мертвецки-желтый. Я хотела ненавидеть, а не бояться.

Ублюдок Релкнис наконец-то оказался кстати.

Неряшливый мужчина сидел за столом и лениво потягивал какой-то дорогой напиток.

После нашего разговора прошло три дня, и с его стороны не дуло никаких муссонов. Мужчина все так же играл, флиртовал, паразитировал и мозолил мне глаза.

Как будто ничего и не было.

Но больше не зазывал к своему столу.

Как будто проверяя меня на прочность.

— Ах, добрый день, гвирти Арада. Приятно видеть вас в добром здравии, – Как я и думала, мужчина поздоровался первым, когда я подошла к его столу. Белые всегда выигрывают – правило, которое очень любят неудачники. — Вы живы, хм? Приятно удивлен.

Я выдвинула стул и села за стол.

— Вы, видимо, хотели, чтобы я умерла.

Некрасивый хохот сотрясал воздух и пустил цунами по напитку.

— Ах! Нет-нет, конечно, нет. Мне очень хотелось, чтобы вы выжили. Я не люблю кровавых расправ и детских смертей. Я даже пацифист в душе.

— Почему вы отправили меня в Мертвую зону?

— Отправил? – Мужчина снова театрально наклонил голову, пытаясь казаться задетым моим обвинением. — Прошу прощения, очаровательная гвирти Арада, но я попрошу вас изменить формулировку! Отправил? Извольте! Мои слова были чистой воды рекомендацией. Предположением, разговором вслух, если разрешите. Я же вам рассказывал про легенду, не так ли? Откуда мне знать, как там все обстоит на самом деле. Да и ни к чему я вас не принуждал – выбор всегда оставался за вами. Вы не видели табличек? Там их много. Разве что слепой или, знаете, очень упрямый их не заметит.

Он снова захохотал, его глаза сузились, но все равно пристально следили за мной из-за волос, которые не давали мне видеть его полностью.

— Да и гвирти Арада. У вас ведь всегда был выбор пойти к адониму Грейсу за советом. Уверен, он получился бы очень подробным!

Я слегка наклонила голову и украла из его тарелки морской орех.

— Думаю, окружающим будет очень интересно послушать про то, как взрослый мужик советует маленькой девочке погулять по Мертвой зоне. Хотя… – Я задумалась, и орех под моими пальцами хрустнул. — Думаю, вашей репутации ущерб нанесен не будет. Вы же простой пропащий, ни на что не способный пьяница. Что с вас взять, адоним Релкнис? Привыкли быть отбросом общества?

— Ох, очаровательнаяЛотта!

Мое тело предательски дернулось. Раскрытие секретов всегда неприятно, но это не должно означать конца света. Все-таки, решая копаться в чужом грязном белье, ты всегда должен помнить, что и в твое могут заглянуть.

— Я же могу тебя так называть? Мы ведь с тобой такие близкие друзья, верно, Лотта? – Его голос звучал все надменнее и медовее. — И да… насчет «моей репутации». Ни в одной игре нельзя недооценивать соперника. Особенно той, о которой ты понятия не имеешь. Почему ты не предположила, что я не позволил бы кому-либо услышать наш приватный разговор? Все это время все наше общение проходило лишь у нас в головах. Ты же слишком привыкла к тому, как говорят люди, так что бездумно воображала движения их ртов. И, конечно же, я сделаю так, чтобы и сейчас никто из наших дорогих друзей нас не побеспокоил.

— Хм, – задумалась я, наливая себе чашку чая. Я делала все размеренно, анализируя каждое слово. — Видимо, вы совсем не гениальный игрок, а просто читер. Боящаяся всего крыса. Вы, видимо, не умеете ничего без чтения мыслей. Вам это очень подходит.

Адоним Релкнис снова громко засмеялся, хлопнув в ладоши.

— Ох, не волнуйся, Лотта, я не пользуюсь телепатией без необходимости. Я сам люблю хорошие игры и хорошие победы.

Я пригубила чашку чая и откинулась на спинку стула. Мое дыхание и пульс были спокойны, как течение реки, а на губах медленно растянулась полуулыбка.

— Тогда давайте сыграем, адоним Релкнис. Вы ведь этого так хотели.

— Как славно! Как славно. Именно этого мне не хватало в этот скучный погожий вечер.

— Во что будем играть?

Пустой болтовне никогда не получалось меня зацепить. Мне ее всегда хватало на работе и том, что работа на высоком уровне подразумевает. Почему-то держатели полумира очень любят чесать языками, как выдастся время. Хотя соревнования в стихосложении уже давно вышли из моды, именно эти люди планомерно ее возрождают.

Я поймала себя, спотыкаясь о покер на языке: здесь же он должен называться иначе. Хотя вряд ли его правила сильно отличаются – в каждом уголке Земли люди догадываются изобрести как мясо в тесте, так и карточную игру, которую делают азартной сумасшедшие люди.

— Хотя я совсем не знаю правил. Будете водить меня за ручку и всему обучать, адоним Релкнис?

Мужчине понравился вызов в моем голосе, и он с громким хохотом хлопнул по столу.

— Да! Конечно, наипрекраснейшая Лотта. Конечно! Более того! Я не хочу иметь при себе никакой форы, все-таки я за честные и интересные игры. Поэтому, пожалуйста, выбирай ставку. Я буду играть с тобой на все, что угодно.

Интонация, которую он выбрал, подразумевала игры на души и жизни. Люди делятся на тех, кто охотно бросает слова на ветер, и тех, кто прекрасно понимает, куда эти слова могут долететь.

— Ваше украшение, – сказала я, недолго думая. — Ну, то с черным камнем. И ответы, конечно же.

Я видела, как расширились зрачки в чужих глазах, как дернулись уголки губ, как зашевелились тени под его глазами. Но мужчина все равно вытянул из кармана кулон: блестящий и абсолютно чистый, как будто его трогают только спиртовыми перчатками.

Игра началась.

Может быть, она и называлась иначе, но это был натуральный покер. Все-таки у чисел и символов есть занятная особенность быть неоригинальными.

Адоним Релкнис как раз закончил рассказывать, какая в колоде самая красивая карта – ему очень нравилась «Дама» – мужчина с длинными темными волосами и прозрачным кубом в руках; я пригляделась – это был тессеракт, внутри которого были заключены пять ярких стеклянных осколков.

Он любил заговаривать зубы, но, когда мы вскрыли карты, адоним Релкнис почему-то замолчал.

— Ох, кажется, этот раунд за мной, – сказала я, как ни в чем не бывало.

Моя «рука» была сильнее всего на две, что совершенно ничего не значило.

— Ах! Да-да, именно так. Ты очень быстро учишься, Лотта. Такой уникум! Как там говорят? «Семь пудов во лбу»?

— Семь пядей, – поправила я, и взяла в руки колоду. Карты были приятны на ощупь и хорошо пахли – новые. Все-таки адоним Релкнис оказался принципиальнее, чем я думала.

У нас не было дилера, который бы философски отнесся к тому, что взрослый мужчина играет в покер с маленькой девочкой, поэтому и карты раздавали мы сами. Все в нашей игре строилось на доверии (даже если друг другу мы бы не доверили и чашку воды подержать) – и лучшая стратегия игры в «Дилемму заключенного» работала. Не предавай, пока другой не предаст. Играй по правилам, пока второй строит из себя святошу.

Начался новый кон.

— А я так и не спросила, что вы хотите получить от меня? С чем мне придется распрощаться, если сегодня на нас упадет метеорит?

Мужчина снова хохотнул.

— Ах, моя дорогая Лотта. Мне казалось, я был так предсказуем! Та-а-ак предсказуем, что даже не подумал говорить об этом вслух… Конечно, когда я выиграю, я заберу вашу жизнь.

Я не повела бровью.

— Хм, вы действительно предсказуемы. Я бы даже сказала – скучны. Для меня люди, которые играют в игры, чтобы украсть чужую жизнь, очень поверхностны. Таким людям нечего рассказать, они рассуждают черно-белыми величинами и умеют только вставать в позу. И совершенно не знают, как можно доить живого человека. (Небольшая пауза, которую я позволила себе.) Мне кажется, это вам подходит.

— Какой безупречный психологический портрет, Лотта! Я сейчас расплачусь от твоей точности! Даже неловко от того, как ты ловко людей читаете. Я ведь сейчас подумаю, что сотни лет с тобой дружу. Душа в душу, в одной коробке под мостом. Я, кстати, выиграл.

Да, действительно, он выиграл. В этот раз его пара карт была выше моей всего на один пункт, но зато какой: как каре бьет фулл-хаус, так и его скромная улыбка убивала мое самообладание.

Игры продолжились.

Раунды шли и шли, и мы все общались и общались. Иногда адоним Релкнис подзывал работников и просил донести нам какой-то еды. Он всегда брал две порции, зная, что я все равно из общей тарелки есть не буду. Внимательность даже от ненавистного человека приятна.

Выигрывала то я, то он: два раза подряд – совсем редко, чаще всего мы чередовались. И всегда – с минимальным разрывом, как будто это и не проигрыш вовсе, а ошибка вычислений, математическая погрешность.

Проскальзывало ощущение, что на каждый раунд мы подбрасываем монету: орел или решка, я или он.

Но, несмотря на бесцельность игры, несмотря на то, что мы были заперты в замкнутом круге, как жидкость в градусе – преимущество перекатывается то в одну сторону, то в другую, хотя итог всегда – середина, то есть забвение. Несмотря на все это, я не позволяла себе и дрогнуть. Я не позволяла и крошечной мысли показать истинных красок.

Я увидела, как мужчина дернулся, его глаза стали шире, как у испуганного зверька, на щеках появились красные пятна. Он скрыл смущение за кашлем, и я ничего не сказала.

Последний раунд. Тринадцатый. У каждого из нас шесть побед.

…

…

…

Мои карты были отвратительными, как знак судьбы. Как наступить в дерьмо перед собеседованием или нарваться на толпу черных кошек перед экзаменом. Настолько плохо, что смешно.

Иногда звезды (и карты) складываются в такое сочетание, что не остается никаких цензурных слов.

Но даже с такими наборами побеждают, верно? На него может упасть кирпич или его карты превратиться в пепел волею Божью: если карты останутся только у меня на руках, это будет значить, что я выиграла, да? Мне действительно следовало спасовать, это было бы лучшим решением. Но... Кто не рискует, тот не пьет шампанское, верно? Мы живем в мире, где безопасность не бывает оправдана. Нет, мы живем в мире, где безопасность – прерогатива скучных, ни на что не годных людей.

Риск – вот ключ к успеху!

— Вскрываемся? – спросил адоним Релкнис с невинной улыбкой. Он только что заказал себе кружку пива: казалось, что и по стеклу, и из его рта катится пена бешеного животного.

Я не позволила себе дрогнуть и решила:

— Конечно.

Раз.

Два.

Три.

...

...

...

— А-ах, – серые глаза адонима Релкниса широко распахнулись, замутненный зрачок стал еще менее осознанным, рот приоткрылся, на щеках появился нездоровый румянец, а рваное дыхание выходило наружу так, как будто ему периодически давили на шею. — Х-ха. Ха-ха-ха-ха-ха! ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!

Мужчина разразился хохотом. Этот смех не был человеческим, но животным, не знающим, что смеяться нужно над чем-то веселым и хорошим. Он хохотал, запрокинув голову так высоко, что и виден был только ходящий маятником кадык. Все его тело содрогалась, как будто его били током.

— Ха-ха... Ха-ха-ха... Гвирти Арада, ты такая... Такая... Хитрая. Ты блефовала даже в своих мыслях...

Я усмехнулась и немного расслабилась, положив подбородок на одну руку. На столе лежал местный Роял-Флеш.

— А вы все-таки решили читать мои мысли. Я думала, вы не решитесь.

— Да, я не хотел, – адоним Релкнис неловко почесал шею, румянец стал блекнуть. — Когда ты думала про... Кхем... Определенные вещи.

— Я думала про *****, – легко призналась я, зная, что нас не услышат.

— Ты говоришь об этом так спокойно...

— Я о многом говорю спокойно, – я пожала плечами и перевела взгляд на стол. — По итогам нашей игры я могу судить, что победила. У вас есть желание это оспорить? Может быть, вы хотите упрекнуть меня в жульничестве? (Лицо мужчины не шелохнулось, но покрылось корочкой стали.) Если у вас нет никаких претензий, то я предпочту забрать свой приз.

Я уверенно протянула руку к украшению и поднесла его к лицу. Адоним Релкнис не сопротивлялся и не пытался заговаривать мне зубы. Он больше вообще не разговаривал, возможно, и не дышал.

Украшение и правда было красивым. Вычищенным, издалека кажущимся новым. Но черный камень был мутным, с потертостями и царапинами времени, красивая огранка стала менее резкой.

— Хм... Чем больше я смотрю на вас, адоним Релкнис, тем больше мне становится вас жалко. Вы ведь болен, верно? – сказала я, держа украшение так, что для мужчины оно замещало мой правый глаз. — Вы больше не можете жить без внешней подпитки, без постоянной стимуляции определенных точек. Вы умны и способны, вы многое знаете и, вероятно, многого достигли на рабочем месте. Но эта зависимость не дает вам спокойной жизни, потому что из адонима Релкниса, умного обаятельного человека, вы превращаетесь в...

Я задумалась, подбирая слова.

— Адонима Синклера, – Мне очень нравилась моя игра слов, так что я не обратила внимания на то, как мужчина дернулся. — И этот человек не может остановить себя, когда дело касается игр. Вам очень повезло обладать такой силой, ведь вы практически никогда не проигрываете. И это подстёгивает вас продолжать. Безнаказанность и уверенность, что ваш запасной план всегда сработает, держат вас в идеальном равновесии. Но это нити, идущие от ваги, и ваш марионеточник – ваша болезнь. Вам повезло, что вы ничего не теряете, но это не значит, что вы хоть что-то получаете. И знаете… если вы думаете, что однажды сможете обыграть кого-то, кому когда-то проиграли, оставьте эту затею. Игру нельзя выиграть, если проигрыш стирает ваше существование.

Последние слова я бросила наобум – возможно, даже самой себе, ведь фраза получилась слишком личной и идеально сложенной для того, кто рассуждает о теме в первый раз.

На мгновение я задумалась и вдруг тепло улыбнулась.

— Если бы вы не сказали о том, что умеете читать мысли, я бы обязательно проиграла.

Чувство какой-то благодарности проступило на лице адонима Релкниса, намерение что-то сказать – но оно осталось лежать на его челюсти.

— Но я все-таки победила, – сказала я и крепко сжала в руке украшение. — Думаю, получится много срубить, если заложу.

Мне показалось, что из-под моих пальцев доносится визг боли, а камень излучает болезненный жар.

— Хотя нет. Я не буду его брать. Все-таки это единственное, что помогает вам не потерять себя окончательно, – сказала я и разжала кулак. Жар исчез, но тепло все еще оставалось на поверхности и предупредительно покалывало. Адоним Релкнис снова дернулся, как будто я ударила его током, а не просто положила украшение обратно на стол. — Я чувствую сегодня себя очень великодушно. Но я не мать Тереза, поэтому амнистию даровать не буду. Я хочу обналичить вторую часть своего выигрыша.

Адоним Релкнис кратко выдохнул и быстро убрал украшение в карман.

— Что ты хочешь узнать, гвирти Арада?

— Это очевидно. Почему вы хотели убить меня?

— Гвирти Арада, – Мужчина вздохнул, и мне показалось, что это было совершенно искренне, — я не хотел тебя убить. Я абсолютный пацифист и «либерал», и мне неприятны детские смерти. Уверен, ты думаешь иначе, но для меня не будет праздником, если я увижу колодец с кучей детских трупов. Просто ты… уникальный случай.

— Такое не следует говорить ребенку, – холодно отрезала я. — Чего вы хотели этим добиться?

Он снова посмотрел на меня из-под своих волос. Несмотря на то, что он был искусным игроком и филигранно скрывал свои эмоции, я чувствовала, что он изучает меня, взвешивает за и против, но не читает мыслей.

У меня все-таки получилось заработать унцию уважения.

— Я слышал в твоей голове странные вещи. Как будто ты, ну… не из этого мира. Или точнее, как будто ты заново проживаешь какой-то момент. Или даже готовишься его прожить заново. У тебя нет привязанности к настоящему, нет восхищения или отвращения к жизни. Даже самые пропащие люди реагируют на новое место, на новые лица. Я встречал такое у… так сказать, не самых счастливых людей.

— Не самых счастливых людей? Что вы имеете в виду?

Адоним Релкнис невинно усмехнулся.

— Скажем так, у Фомальгаута есть много скелетов, которые прячутся в его переулках и стенах академий и институтов. С твоим любопытством, – Его голос стал игривым. Вот говнюк, – ты обязательно все узнаете. И даже то, что Офанимам не понравится.

— Вы так уверены во мне.

— Конечно, уверен. Ты ведь продолжаешь доказывать, что верить в тебя – правильное решение.

Мужчина снова начал улыбаться спокойно и любезно. Даже лось, который был застигнут врасплох и не смог улизнуть куда подальше из-за своей недееспособности, расслабился и сыто посапывал.

Большего улова сегодня не будет.

Но и Москва не за один день строилась…

— И я правда хотел бы извиниться, гвирти Арада, – сказал вдруг адоним Релкнис, и серые глаза ясно блеснули. Мне показалось, что на дне в вулканической пыли дымятся лава и угольки. Искренность кольнула мое сердце. — Я вел себя отвратительно.

…

…

…

Но я ничего не ответила.

Я получила то, что хотела. В этот раз мне получилось перейти на язык, на котором говорил мой собеседник, – и уже на нем одержать победу. Когда ты говоришь на языке лучше, чем носитель, это всегда более ценно и более обидно. Но прежде чем уйти, я наклонилась над столом, хотя это и не было нужно: наш диалог все равно будет интимным.

— Надеюсь, мне не нужно уточнять, что вам больше нельзя читать мои мысли, – Мой взгляд похолодел, когда я подняла руку и показала ему пальцы, кончики которых приобрели фиолетовый цвет. Я кротко улыбнулась. — Вы сами говорили, что нельзя недооценивать своего соперника. Не у вас одних есть тузы в рукаве. Вдруг... Только вдруг я могу как-то влиять на объекты на далеком расстоянии. Скажем, за несколько сотен километров. И я буду ой как расстроена, если вскроется, что вы решили нарушить наше с вами сотрудничество. Я на многое способна, если у меня плохое настроение.

— Ах, – Улыбка мужчины не дрогнула. — Конечно, гвирти Арада. Я все прекрасно понимаю и помню. Твое доверие для меня крайне ценно. Я уже сказал, что желаю сделаться твоим другом, а потому соблюдение твоих просьб для меня – главная задача. Больше никогда не прочитаю ни одной твоей мысли. Если ты не попросишь, конечно.

Я четко увидела на его губах «мысленно попросите», но никак на это не отреагировала.

Я уже развернулась к выходу, когда шальная мысль уколола меня. Не двигая туловищем, я посмотрела на него через плечо.

— Что вы успели узнать?

Адоним Релкнис ответил не сразу.

— Ничего серьезного, гвирти Арада. Ты принадлежишь к тому типу людей, которые не доверяют даже собственным мыслям. Я узнал только то, что ты путешествуешь вместе с Серафимом Акаши.

— Вот как. Надеюсь, вы понимаете, что это должно остаться между нами. Серафиму Акаши не понравится, если о его присутствии здесь узнают.

— Конечно! Положа руку на сердце.

— Отлично.

Это было последнее, что я сказала адониму Релкнису в тот вечер. Снова бесчестно переложив бремя оплаты нашего общего чека на него, я ушла. Настроение бродить по городу появилось снова, довольство жизнью – тоже.

Когда я набрала с постоялым двором дистанцию, я остановилась и обтерла пальцы о штанины. Фиолетовая краска тех ягод всегда плохо оттиралась.

Глава 7

Этим утром я решила прогуляться по лесу.

Просыпаться раньше петухов в белые ночи было просто. Праздник уже был на пороге, а потому и темнота наступала только с одеялом на голове. Да и мне самой хотелось развеяться после нашей с адонимом Релкнисом дуэли, а во сне мысли только герметизировались.

Я думала об Элефе и Ери. Мы больше не пересекались, но иногда я замечала элементы их присутствия – кулек ягод на подоконнике, следы птичьих лап на земле под окном или пропавшие карандаши.

Я думала о «наследии» адонима Релкниса (воспоминания о самом мужчине я хотела бы выжечь железом): моя слабость почти стоила мне жизни. Я была погружена в «сверхъестественные» проблемы так сильно, что забыла, что мир заселен психопатами – и любой наглый «обычный» человек мог доставить проблем не меньше политических игр или инопланетного вторжения.

Шелест листьев выбросил меня из мыслей обратно на лесную опушку. Ветки деревьев скрипнули, и я напряглась.

Кто это был? Здесь не должно было быть никаких монстров, ведь это была не Мертвая зона. Я снова попала в закулисье? Мне снова придется провести несколько часов жизни, пытаясь не сойти с ума?

Но страх улетучился, как только из-за куста можжевельника выглянули сначала красные глаза, затем пернатая мордочка, а потом уже и не менее птичья голова мальчишки.

— Гвирти Арада, добрый день, – тихо пробормотал Элеф, его карие глаза осторожно следили за мной, как будто боясь, что мне не понравится громкость его голоса. Но Ери схожих беспокойств не имел: громко каркнул и, подняв крыльями жухлую листву, сел мне на голову.

— Привет, Элеф, привет, Ери, – я усмехнулась и на пробу потянулась погладить вороненка, но клюв тут же предупредительно щелкнул. — Поняла-поняла.

— Как вы себя чувствуете?

— Все хорошо. А вы?

Элеф всегда аккуратно подбирал слова, а у Ери всегда было, что сказать: он громко каркнул и выпятил вперед грудку, чтобы я точно увидела, что его оперение обновилось. Хвостовые перья были свежими и изящными, как несколько сложенных вееров. Хорошо выглядел и клюв: чистый, без пятен и паразитов, с благородным блеском, как будто его принесли прямиком из салона таксидермии.

Элеф же вытащил из-за спины листок бумаги. Немного мятый, с землей и грязью по бокам, а слова, которые были написаны посередине, совсем от нее не отличались.

— Эм... Здесь написано... – я присмотрелась, стараясь не выглядеть оскорбительно. — Хорошего дня?

Мальчик густо покраснел и быстро убрал листок.

— Я... Я написал «Вы хорошо выглядите». Точнее... Хотел написать.

— Ох… Кхем! А, знаешь, я могу подправить твои недочеты. Могу помочь лучше писать.

— П-правда?! – Настроение мальчика поменялось в мгновение ока: разулыбался, взбудоражился. На мгновение мне почудилось, что он вот-вот взлетит. — Поможете?!

— Конечно, буду только рада.

Дети всегда легче взрослых усваивают как новые языки, так и новую письменность. Это какая-то детская привилегия, которая знакомит с азартом и агитирует к работе. И, несмотря на то, что я уже давно не была ребенком, благодаря своему положению я пользовалась этими же привилегиями. За пару недель общения с Сэмом я выучила алфавит и базовый набор слов, а по вечерам читала легкие книжки для детей. Язык здесь не был сложным, понимался интуитивно, и меня саму удивляла та легкость, с которой он мне давался.

Треск деревьев за нашими спинами снова заставил меня дернуться. Насторожились и Элеф с Ери, ворон аккуратно спланировал с моей головы и устроился на плече мальчика. Но треск прогремел снова. И снова. Это была серия ударов, когда дерево не успевало переводить дыхание и издавало лишь эти сдавленные стоны. Не предупреждая, Элеф и Ери растворились в осеннем воздухе. Я же пошла на шум.

Аргх!

Агрессором, нападающим на деревья, оказался высокий парень – это я рассмотрела сразу же, как меня повалили на землю. Его лицо было красным и потным, он тяжело дышал, но это никак не мешало гримасе ярости гореть на его лице. Дышала через силу и я, поэтому и поняла кое-что еще лишь пару секунд спустя – это был тот самый парень, которого я встретила в бане Герсина.

Агрессивный нарцисс с очень большим самомнением.

Меня он тоже узнал. Гримаса ярости сгорела, оставив после себя пепелище брезгливости, как будто он потрогал крысу.

— Ты меня че, преследуешь?! Сталкер! Все никак от меня не отвяжешься! Хах! Да ты даже не подкачался: как был дрищем, так и остался. Только волосы отросли. Думаешь, я умру от зависти?

Он загоготал, но вдруг опустился прямо к моей шее и мерзко, как какое-то дикое животное, принюхался.

— Адонай Всезнающий! Какое же ты слабачье! В тебе же ни капли магии! Как вообще Данкуры такого, как ты, в живых оставили… Из жалости, наверное. Им же тоже иногда собачки нужны.

Я попыталась привстать (прелый запах из его рта и подмышек напоминал сернистый газ, а потому с минуту на минуту я должна была впасть в припадок), но на меня сели верхом, заломив руки и вдавив лицом в землю.

— Давай! Попытайся встать. Покажи мне свою силу! Давай!

— Я вообще-то девочка. И понятия не имею, кто ты.

Мне почудилось, что его ударили под дых. Его глаза широко распахнулись, рот открылся, как будто ему выбили челюсть. Возможно, мои слова оказались чит-кодом, из-за которого у него произошло короткое замыкание, а его текущая личность стерлась. Заговори он на древнерусском или бинарным кодом, я бы не удивилась.

Но, увы, он только засмеялся.

Загоготал с такой силой, что все его тело затряслось. Он смеялся, как припадочный: его грудь дергалась, глаза бешено блестели, оскал стал настолько огромным, что было видно побелевшие челюсти.

— Девчонка?! Ха-ха! Серьезно?! Ну, тогда все понятно. Вот откуда ноги этой бездарности растут! Че, они там совсем с ума посходили, что теперь девчонок за мной отправляют? Ох, Адонай Всезнающий, что ж творится с этим миро…

Но меня не успели унизить еще больше. Мальчишке резко отключили гравитацию. Я подняла голову: физикой манипулировала Льмандина Дункан, появившаяся за нами, как тень.

Единственный глаз женщины горел, как костер, раздразненный бензином.

— Что тут происходит?!

Когда парень практически влепил ей в лицо ногой, женщина ловко скрутила его за руки и вытянула перед собой как пучок сорняков. Новое ругательство забурлило на языке парня, и он точно бы его выплюнул, если бы не споткнулся о каменную грудь женщины. И теперь мел был здоровее его лица.

— Д-Диана А, – пробормотал парень белыми губами, — знаете, я…

Договорить ему не дали – сразу встряхнули как котенка, и я увидела в этом отпечаток не уничтоженной справедливости. Без лишних прелюдий женщина схватила его за ухо и подтянула к себе.

— А предки сейчас своих паразитов не учат лишний раз держать язык за зубами, а?!

— Аргх! Больно! Больно, черт возьми!

— Так для того и тяну, дебил, – гвирти Дункан закатила глаза и все-таки отпустила мальчишку.

Нанесенная обида была огромной, которой парень и не скрывал: потирал ухо и тихо бормотал «старая карга». Увы, но у гвирти Дункан был отменный слух, поэтому теперь болело и второе ухо.

— Хм. И что это отпрыск Одоевских делает в такой глуши и нападает на беззащитных девчонок? Да и не ты ли тут кричал, что у девчонки магии нет? Сам-то вон кабан какой, да тоже ни капелюшки магии! Прям как водки в желудке у психбольного!

Мальчишка очень густо покраснел, но ему снова не дали права голоса.

— Ну, как там тебя? У меня нет на тебя вагона времени.

— Сириус.

— Да я не про это, – Женщина махнула рукой, и, даже если она определенно была неправа, с ее газлайтингом согласились все. — Что тебе надо?

— Я приехал, чтобы вы научили меня рукопашному бою.

Женщина так и подавилась зевком, а потом тяжело закашлялась.

— И на кой черт щенку имперских мечников забрасывать свои зубочистки? Не вы ли считаете мой подход варварским? Я ж «дикая крестьянка без изяществ и принципов». А-а-а! Поняла. Ты один из тех, у кого максимализм в жопе вместе с глистами трепыхается. Сам-то земли зубами никогда небось не хватал. А батьку доказать что-то надо, раз на жопе ровно не сидится. Ну! Правду говорю или как?!

Лицо парня тут же остекленело. Челюсть плотно сжалась, то же случилось и с кулаками. Даже небесно-голубые перчатки, которые были испачканы смолой, землей и водой, не могли скрыть паутины вздувшихся артерий.

— Че язык проглотил? – Кипяток все еще выплескивался изо рта женщины, но уже по инерции, а не чтобы обжечь. Вдруг она посмотрела на меня. Ее взгляд был оценивающим – сверху вниз, и он был ни капли дружелюбнее. — Мне так-то насрать, что там у тебя произошло. Выперли из семьи или ты сюда по своему желанию приехал. Больше волнует другое: че это ты над этой девчонкой смеялся как конь, а тут у меня помощи выпрашиваешь. Какие-то двойные стандарты, молокосос.

Сириус тотчас отмер.

— Двойные стандарты? Почему?

Гвирти Дункан посмотрела на него, как будто он недоразвитый.

— Потому что я тоже женщина.

— Женщина? – Сириус пару раз моргнул в недоумении. — Вы женщина?

— А кто по-твоему, ****?

— Ну, дак… я думал, что… эм… Ну, когда женщина становится такой же сильной, как вы, то она больше не женщина. Мужчина-женщина там… Бесполое существо. Как-то там Лаван ляпнул че-то умное, а я забыл.

— Т-ты… сейчас… серьезно?

— Да.

Льмандина Дункан и Сириус играли в гляделки какое-то время. Оба смотрели друг на друга с подозрением: первая – выискивая вменяемость у психбольного, второй – уже у своего лечащего врача.

Первой сдалась гвирти Дункан, и я расстроилась – все-таки реальный мир себе отвоевывают психи.

— Короче, встречаемся завтра здесь в это же время.

Гвирти Дункан грубо уронила парня на землю и лениво побрела из леса. Мнение Сириуса ей было абсолютно неинтересно – так же, как и научным работникам РАН и преподавателям с кафедры истории.

Но я не успела даже открыть рта, чтобы посмеяться над ним, как молния рассекла воздух рядом со мной.

Горящий синим огнем кулак впечатался прямо в лицо смятенного Сириуса – в дымке смога остались только свист перепуганного воздуха и глухой удар. Парня сместило с места – по земле тянулись глубокие борозды, и только напряженные, стоящие как штыки мускулистые ноги торчали в конце. Ботинки затопило грунтом, а к штанам прилипла грязь с травой. Сириус не двигался, в шоке смотря перед собой. С его сложенных в крест рук шел пар, в рукаве была дырка. И только по щеке скатилась одинокая капля пота

Гвирти Дункан стояла рядом в расслабленной позе и разминала пальцы левой руки.

— Тебя не учили, что даже от лучшего друга можно ждать подставы? Нужно всегда быть наготове, – сказала женщина стальным голосом. Но в ее взгляде был блеск, тот самый, который появлялся в ее глазах, только когда она крайне довольна.

Сириус опустил взгляд, его челюсть тяжело сжалась, но он тут же выпрямил спину и с абсолютной серьезностью посмотрел на гвирти Дункан.

— Я понял.

— Отлично, это хорошее качество. Оно у людей часто отсутствует, – так же быстро, как и обычно, отрезала женщина. — Короче, у тебя есть потенциал. Ты все-таки не такая заморашка, каким является твое семейство. Так уж и быть, буду с тобой заниматься. Но только при одном условии. Она.

Женщина ткнула в меня пальцем.

— Будет посещать тренировки тоже. И если я увижу хоть какое-то неуважение по отношению к… – Гвирти Дункан задумалась, вспоминая, как меня зовут, — к ней, то нашему соглашению конец. И ты спокойно поплетешься обратно в свой свинарник.

Сириус скорчил рожу, но спорить не стал. Все-таки он был обучаем.

Моего же мнения здесь, конечно, не спрашивали.

— Отлично. Жду вас здесь завтра в это же время. Опоздаете – я развернусь и слезы не пушу.

Без предупреждений и поцелуев гвирти Дункан ушла. По-настоящему, без новых проверок. Во мне же плескалось злое ехидство – вот специально возьму и не приду, и будет этот неандерталец сам кашу расхлебывать. Но, кажется, ум этого мальчишки замещали инстинкты: он точно понял мои намерения.

— Только попробуй, – прошипел Сириус, нависнув надо мной. — Если ты испортишь мне договоренность с Дианой А, я тебя лично под землю закатаю. Я клянусь, ты пожалеешь, если попытаешься мне насолить.

Я стиснула челюсти так, что они скрипнули, и пристально посмотрела ему в глаза.

— Твоя мамочка не научила тебя манерам? – железным голосом спросила я, не контролируя себя. Навалившийся стресс, раздражающее окружение или просто этот мальчишка так хорошо провоцировал – не знаю, но я уже крепко сжимала кулаки. — Или это так модно сейчас – выпячивать отсутствие мозгов?!

— Что ты несешь?! – взревел кипящий от ярости Сириус и встряхнул меня за грудки так, что голова пошла кругом. Его карие глаза налились кровью. — Я и не подумаю, что ты девчонка! Задушу и сброшу в реку. Не сыщут никогда!

— Ты только угрожать и умеешь, – не дав себя дезориентировать, я схватилась за свой воротник и уперлась ему ногой в солнечное сплетение. — Лаешь, лаешь, а как гвирти Дункан за яйца схватила, так сразу паинькой стал.

— Диана А это совсем другое!

— А-а-а-а-а! У кого-то шишка стоит на женщин постарше, я смотрю.

— Я не про это, тупица! – Сириус снова встряхнул меня. — Ты вообще хоть малейшее понятие имеешь, кто такая Диана А? С какой живой ЛЕГЕНДОЙ разговариваешь?

Моя тишина засчиталась Сириусом в несколько раз значительнее ее реальной нулевой ценности в нашем споре, – и парень тут же наглехонько разулыбался.

— Диана А – величайшая воительница. Ее магия настолько сильна, что раньше она ее сжигала изнутри! Но у нее не только удалось подчинить свою магию, но еще изобрести боевое искусство, в котором магия нахрен не нужна!

Сириус громко ругнулся, когда запутался языком, и ударил кулаком по дереву рядом. Остался глубокий след, запахло жженой древесиной.

— Диана А – первый человек в мире, который научился идеально управлять своим телом: не только мышцами и суставами, но и циркуляцией крови, поглощением кислорода, перевариванием пищи и выработкой молекул энергии. Ее мышцы сокращаются быстрее скорости звука, а тело двигается в пространстве настолько органично, что весь урон поглощается в несколько десятков раз.

— Хм… Вижу, кому-то не хватает няньки, которой он будет жаловаться при каждом удобном слу…

— Кому-то здесь надо научиться держать язык за зубами! А то и без зубов остаться можно!

— Так ты попробуй. Давай, повыбивай мне зубы, – с вызовом, не сдерживая оскала, выплюнула я.

Мы оба тяжело и глубоко дышали. Слезились глаза, но этого не было достаточно, чтобы оторвать наши взгляды. Стучал пульс, выбивая мысли, и руки тряслись, как будто только так мы могли пережить землетрясение.

Раз.

Два.

Три.

Его хватка разжалась, толстая вена спряталась под кожу, и он отступил назад. То же сделала и я.

— Тебе повезло, что Диана А. откажется от работы со мной, если с тобой что-то случится.

— Тебе повезло, что гвирти Дункан вообще решила заниматься с такой эмоциональной истеричкой как ты.

Мы снова смерили друг друга взглядами, но драки не устроили. Сириус только сгорбился, буркнул какое-то ругательство, и ушел из леса. Я осталась одна.

И, раз у меня получилось сохранить за собой опушку, значит, победа присуждается мне?

Я вздохнула, думая, что меня ожидают занятные будние.

Все-таки слова Сириуса задели меня за живое – в мире, где меня могли убить в любой подворотне, я не могла полагаться лишь на Ноа. Магией меня обделили, но, как и всегда, и решение моей проблемы было уже изобретено. Просто в этот раз мне повезло оказаться в нужном месте в нужное время. Проигнорируй я этот шанс, закопала бы себя на месте – сколько все-таки денег и времени я потратила ради таких «шансов» на Земле.

***

Сегодняшняя погода была отличной, и ни один странный парень не мог ее испортить. Было светло и свежо, морские волны обдавали берег: вода потихоньку подбиралась к лесу, а перед смотровой башней сгущались лужи. Приходилось осмотрительно выбирать шаги, чтобы не промочить ноги.

Немолодой женщины нигде не было видно, и я, подталкиваемая странным чувством, разбросала лопатой по лужам песок. Это не было сложно, но и не было очень полезно – если море продолжит наступать, то смотровая башня окончательно потонет через пару дней. Этот песок ее не спасет.

Но тепло все равно плотно скрепляло ладони с черенком лопаты. Периферическим зрением мне то и дело чудилось, что кто-то стоит за моей спиной и придерживает за плечи. Кто-то хороший, кто-то знакомый.

— Гвирти Арада! Вы пришли.

Элеф и Ери сидели наверху смотровой башни и выглядывали из-за ржавого колокола. Я помахала им рукой, и они тут же телепортировались ко мне.

В щенячьих глазах Элефа блестело предвкушение, но он все равно не решался действовать без команды. Ери же лениво поглядывал на меня одним глазам, как будто ему не было никакого дела.

— Да, пришла, – я легонько улыбнулась. Только потом шальная мысль похлопала меня по плечу, – что, в общем-то, я пришла без всякого плана в голове. — Я не принесла никаких книг или тетрадок… у вас есть что-нибудь?

Элеф с энтузиазмом закивал, но его глаза тотчас распахнулись, а губы начали нервно перебирать слова, которые он не сказал вслух.

— У вас нет ничего, – угадала я. — Сидите здесь. Я схожу в город, возьму бумагу и книги. Потом вернусь.

Какое-то смутное, заметное только на свету чувство появилось в глазах Элефа. Смесь тревоги, воодушевления и стыда. Он снова приоткрыл рот, но ничего не сказал и только отвернулся с коротким «До свидания». Они с Ери исчезли за моей спиной даже быстрее, чем я успела моргнуть. Между тем меня одолевало странное чувство ответственности: я поспешила в город так быстро, как могла.

…

…

Пробираться обратно получалось гораздо сложнее. Я нагрузила себя бумагой, азбукой, книгой сказок и карандашами и закономерно боялась каждого шага. Этот лес, вероятно, не предусматривал подобных переправ интеллектуальной собственности.

Элеф и Ери сидели все так же на верхушке смотровой башни. Немолодая гвирти так и не показалась, а новые лужи появились рядом с притоптанным песком. Я начинала переживать за женщину: справится ли она с аномальными приливами?

— Элеф, Ери! – позвала я, натужно выдохнув, когда перехватила вещи.

Мальчик с вороном появились передо мной еще быстрее и даже не скрыли своих фокусов: растворились в фиолетовых искрах и черных перьях и материализовались прямо передо мной.

— Вы вернулись! – чувство дежа вю накрыло меня, когда Элеф снова очень густо покраснел. — То есть… Мы очень рады вас видеть. Большое спасибо, что принесли все это. Вы нашли для нас время, а у нас даже какой-то там бумаги не было…

— Брось. Я ведь сама предложила. Да и что это была бы за глупая отговорка? Если человек хочет помочь, он найдет как, а если сливается, потому что у тебя чего-то там не было – бумаги, яхты или космического корабля, – то, значит, и не слишком-то рвался помогать.

— Да! – каркнул Ери почти по-человечески, и я вздрогнула. Интеллект воронов все еще был для меня загадкой, но, кажется, Ери был со мной солидарен.

Элеф же ответил не сразу. Его черные глаза сверкали, как два небольших колодца со смолой, и на мгновение я разглядела в них пузырьки смеха и удовольствия.

— Тогда… что мы будем делать? Без яхты и… косм… космического корабля.

— Давай начнем с азбуки, – предложила я и огляделась. Ни лавочки, ни беседки, ни одинокого стула посреди моря в лучших традициях Адлера и Шарм-эш-Шейха. Совесть снова стала натирать мозоли, и я поежилась. — Элеф, скажи… а у немолодой гвирти все в порядке? Вода скоро совсем затопит берег.

— С Дэдэй все нормально, – отрезал Элеф, смахнув мой вопрос с плеч. Его глаза быстро осматривались по сторонам, и в них не мелькнуло ни тени заинтересованности, ни тени волнения, как будто мой вопрос – один из сотни таких же, задаваемых в соцопросах.

— Но все-таки, – настояла я, — приливы это не шутка. Я не знаю, Элеф, сколько тебе лет, но ты мог не видеть прилива такой силы. Ты, наверное, не встречал прошлый Праздник чистого неба, а при нем вода и до леса дойти может. Смотри, тут даже ограждения ставить начали.

Уже заканчивая говорить, я почувствовала себя неуютно. Не потому что в мои слова затесалось умаление возраста, которым Элеф мог обидеться, а потому что на лице мальчика появилось абсолютно незнакомое мне выражение. Пустота, которой никогда здесь не было. Тишина, как в глубине одинокого, далекого от глаз людей и даже животных леса.

Впервые меня посетила шальная и очень логичная мысль – я не имела ни малейшего понятия, кто такой Элеф.

— Я могу только радоваться, ведь у Ери скоро появится возможность перекусить, – услышала я тихий голос – совсем как старающийся умереть в водах реки, но всегда будящий округу камень. Но меня оттащили от берега, не дав даже приглядеться ко дну, когда Элеф снова поднял на меня умные глаза и неловко улыбнулся. — Точнее! Я хотел сказать… Дэдэй живет здесь уже не первый год. Жители Нельки ей всегда помогают. Еду приносят, убирают мусор, по мелочам тоже – лекарства, одеяла, книги. Она не пропадет. Да и… знаете, гвирти Арада, с законами природы человек ничего поделать не может. Время течет для всех одинаково, и все обязательно приходят к одному финалу. Рано или поздно она будет свободна. Может быть, этот день придет сегодня, а может быть, завтра или через несколько лет. Людям свойственно удивлять друг друга и даже саму жизнь.

— От чего свободна? – осторожно уточнила я.

Элеф посмотрел на меня чистыми, не сомневающимися в ответе глазами.

— От страданий, конечно же.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но мне не дали этого сделать. Глаза Элефа широко распахнулись, и он совершенно косолапо схватил меня за руку.

— Гвирти Арада, я придумал! Закройте глаза. Раз. Два…

Я поспешно зажмурилась и прижала к груди все вещи. Как раз вовремя, ведь на меня с другого бока навесили груз в виде двух колючих птичьих лап. Мир завертелся, как будто я выпила слишком много алкоголя, и все, что я услышала, был трепет крыльев.

— Три… Открывайте, – пробормотал Элеф воодушевленно, и я послушалась. Как ни в чем не бывало, мы втроем стояли наверху смотровой башни. Холодный ветер трепал волосы, с которых мне в ноги свалилось длинное, немного растрепанное перо. Ери не дал мне ни минуты для практики японского любования и болезненно укусил за ухо, чтобы я тут же его подняла. — Давайте здесь. Я смогу писать на полу.

— Хорошо, – я согласилась, попыталась убрать перо в карман, но после нового укуса вплела его в волосы, и только потом разложила бумагу и книги. — Итак, начнем.

Мы занимались долго, до самого заката.

Элеф был прилежным учеником, он впитывал каждое мое слово, выполнял каждое задание: прописывал каждую букву, каждый слог, называл каждую букву, какую я ему загадывала. Он был не просто усидчивым, но еще и схватывал все налету; мы «летели по программе».

Меня же периодически покусывал стыд. Такой умный мальчишка был лишен базового образования, которое ему так нравилось и так легко давалось. Да, он допускал ошибки, к концу занятия начал путаться и заговариваться, а рука начала косить, но даже с этими пробелами он перепрыгивал несколько детских голов.

Я заметила, что у него с особой легкостью получались три буквы. В алфавите этого языка они писались не очень просто, зато читались как вполне приличные звуки – твердый английский «n», переходный звук с русской «й» на индийский « ण» и такой же смежный «е-э». В конце концов, сколько бы закорючек буква себе не дорисовывала, новый звук изобрести у нее не получалось.

К учебе подключался и Ери. Сам он не был впечатлен нашей работы, а потому улетел спустя пятнадцать минут. Он возвращался, чтобы проверить, закончили ли мы маяться ерундой – и всегда с клювом, полным червяков, ягод и жуков. Сначала он подсовывал их мне – пытался взяточничать, – но потом переключился на тактику разбоя и хаоса. Он, как камикадзе, бомбардировал раскрытые книги, топтался на бумаге, утаскивал карандаши и сам что-то мазюкал поверх записей, которые делал Элеф. Подпись Ери оставил практически везде – что бы я ни открыла в конце дня.

— Ери, ну, хватит… – говорил Элеф, но сам не переставал хихикать, когда вороненок носился по крыше с карандашом в клюве. — Из-за твоих выходов гвирти Арада уйдет.

Этот аргумент заставил Ери остановиться и уставиться на нас с ликующими глазами. Если бы у Ери был свободен рот, он бы обязательно радостно каркнул: «Наконец-то!» Но свою радость вороненку удалось выразить иначе – он заносился по крыше с новой силой.

— Большое вам спасибо, гвирти Арада, – сказал Элеф, когда начало смеркаться. Он хлопал глазами, но все еще пытался скрыть усталость.

Я видела, как и его пальцы сонно качаются над бумагой, как стрелка маятника; мальчик недолго отпирался и смущенно вручил мне листок с корявой записью:

«Спосиба».

Ну, думаю, это отличный прогресс. Некоторые носители могут писать точно так же, и их ничего не будет смущать.

Я дружески похлопала его по голове.

— Отличная работа.

— Г-гвирти Арада! – мальчик густо покраснел, но скорее по привычке, потому что и уставшее, лишенное экспрессии выражение вернулось к нему довольно быстро. Его глаза покрылись стеклом, как какой-то тепличный выставочный цветок. — Знаете… а я ведь совсем не был уверен, что вы вернетесь.

— Не вернусь? Почему? Я выглядела настолько ненадежной?

Элеф не ответил и только крепко сжал лист бумаги. Вдруг он ослепительно улыбнулся.

— Ничего. Просто мысли вслух. Не волнуйтесь и, пожалуйста, возвращайтесь домой. Сейчас в лесу и заблудиться можно. Ери вас проводит.

***

Следующим утром я была на поляне как штык. Сириус тоже. Мы ничего друг другу не сказали и предпочли вести себя так, как будто мы незнакомы. Стояли буквально в двух углах поляны, как будто это был ринг, я – американец, голосовавший за Трампа, а он – трансгендерный мужчина. Мы не принимали существования друг друга.

— На месте? Отлично, – громко поздоровалась Льмандина Дункан. — Начнем разминку. Сто пятьдесят отжиманий, двести пресса, тридцать минут планка.

Выражение моего лица могло сравниться с теми, с которыми умирают люди в газовой камере или на электрическом стуле. Набор упражнений звучал как что-то, после чего я буду восстанавливаться еще полтора года на консультациях у психолога, но Льмандину Дункан мой настрой не заботил.

— Вперед! Особое приглашение нужно?! – заорала она так, что я поняла: еще полтора года я буду вздрагивать от громких звуков.

Мы начали тренировку.

Сириусу это давалось в разы проще (когда я была только на половине отжиманий, он уже заканчивал пресс), и им ни разу не была упущена возможность меня в этом упрекнуть: «Ха! Ну, что, девчонка, сдаешься? Что же ты будешь делать, если припрет?» У меня не было лишних легких, чтобы его послать, но и сама Льмандина Дункан спешила вставить ему по первое число. Громко повторяла перед ним счет: «Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать шесть, двадцать шесть, двадцать-****-шесть!» Садилась на спину и очень едко насмехалась, когда он трясся как припадочный и не мог распрямить руки. «Ха! Ну, что, молокосос, сдаешься? Что же ты будешь делать, если припрет?»

— Ну… в принципе, как я и ожидала, – объявила Льмандина Дункан, когда мы доделали разминку. У меня уже открылось второе дыхание – и так же закрылось, оставив меня без воздуха. — Ниже среднего.

Тогда уже и еле державшийся Сириус не справился и громко ругнулся. Впервые за последние две минуты.

— Аргх… какие же вы невыносимые, – пробормотала гвирти Дункан, потирая лоб. Но она снова гаркнула так, что мы подпрыгнули. — По местам. Будете спарринговаться.

— Спарринговаться?! С ней?! Я думал, мы будем заниматься с вами, Диана А!

— Знаешь, что было с петухом, который много думал? – мрачно спросила женщина. — Чтобы с тобой мне можно было сделать хоть что-то, я должна понимать, что ты такое. Да и вдруг девчонка лучше тебя окажется, и я буду заниматься с ней вместо тебя.

Сириус закатил глаза, и его лицо снова превратилось в гримасу.

— Да это какие-то сказки, Диана А. И я все равно буду самым лучшим вашим учеником. Уступить какой-то соплячке? Да не в жизнь.

— Ну, так докажи, – жестко оборвала женщина. — Или слабо?

Сириус засопел, но решил не спорить, а наконец-то хоть что-то показать делом. Моего мнения, как это уже вошло в привычку, никто не спрашивал.

Мы встали по местам, в разных частях поляны. Было светло и немного сыро из-за росы и пота, который катился по ногам. Я не нервничала, но все-таки держала в уме кое-какое беспокойство. У меня не было никакого доверия к этому телу. Оно было слабое, и я до сих пор не привыкла к его габаритам и скорости. При таких данных я проиграю этому сосунку, не двинувшись с места. Сириус и сам это прекрасно видел и своими гадкими комментариями выводил меня из себя.

Но выводить – это одно дело. Поставить на место – другое. Да и досрочная аналитика часто оказывается ошибочной. Всегда нужно дожидаться первого квартала и первого набора японских свечей на бирже.

Да и куча лет, которые я отдала кикбоксингу, могут отлично использоваться как топливо. Придется перенапрячь эту машинку всем тем, что помню.

— Раз, – мрачно начала отсчет гвирти Дункан. — Два.

Я приготовилась, находя баланс и напрягая ноги.

— Три!

Сириус сорвался с места с такой скоростью, что я услышала визг земли и воздуха. На его лице сверкал кровожадный оскал, а глаза горели безумием. Лишь в последнюю секунду у меня получилось броситься в сторону. Я сгруппировалась и перекатилась, ловя себя руками и ловко распрямляясь – оставлять открытой спину было бы самоубийственно.

— Х-хей! – в его голосе было столько же недовольства, сколько и удивления. Он кое-как затормозил на шестом шагу, почти врезавшись в дерево, и с обидой повернулся ко мне. — Ты че увернулась?!

— А ну цыц! – гаркнула женщина. — Или дисквалифицирую.

— Твою ж… – пробормотал Сириус и снова рванул ко мне.

Его шаг стал еще быстрее, он рассекал поляну, как дикий зверь, оставляя после себя тяжелые следы в глине и земле. Где бы он ни шел, была тяжелая борозда; земля, песок и зелень летели во все стороны, хлестали по лицу. Но я все равно уклонялась. Я смогла найти удобное положение, с которого удается стартовать и для которого не нужно много движений. Чем больше он нападал, тем лучше я овладевала своим телом.

— Дерьмо…! – рявкнул Сириус, когда я снова увернулась. В этот раз он оказался совсем близко и оставил на мне ссадину: рука саднила, и эта боль перекликалась с бешено стучащим сердцем. — Да когда ты уже перестанешь петлять! Ты только и делаешь, что отступаешь! Ничего другого не можешь!

Он жаловался, пока вставал с земли и оттирал лицо. В этот раз он замахнулся слишком сильно и стер подошву ботинок, пока пытался совладать со своей скоростью.

— Готовься, сука, – холодно сказал он и отхаркнул грязь. И снова рванул на меня.

Тудум. Тудум. Тудум-тудум.

Тудум-тудум.

Я стиснула зубы и… рванула вперед, прямо на него, наклонив перед собой головой. Глаза Сириуса расширились, он опешил, когда я пролетела рядом и толкнула его лодыжку своей, как хоккейную шайбу. Сириус, мчавшийся на бешеной скорости, попытался хоть как-то развернуться, но только навредил себе и полетел на землю с переплетенными, как паутина, ногами.

— С-сука… – пробормотал он, отправленный в нокаут.

Фух… Я тяжело выдохнула, но не расслабилась, не вышла из стойки. Сириус был настоящим монстром, а потому мог подняться даже сейчас.

— Хм… – услышала я короткий звук позади. Это гвирти Дункан встала с дерева, на которое взобралась для судейства, и теперь стояла позади меня. Ее единственный глаз очень пристально осматривал на меня. Мне казалось, что ее зрачок плывет, как пятно нефти. — Неплохо. Но ты же понимаешь, что это единственный такой случай?

Она поняла все за считанные секунды. Она тоже монстр, бесспорно.

— Вижу, ты из числа тех, кто выбирает ум, а не грубую силу. Я таких не люблю, больно наглые и высокомерные. Хотя… у тебя все равно не было другого выбора, – холодно сказала женщина и скосила взгляд на Сириуса, который постанывал и силился подняться. — Ты заметила, что его слишком уж заносит на виражах. Ты усыпила его бдительность, вывела на слепую ярость и выиграла за счет его же идиотизма. Если бы он хоть чуточку брал тебя в расчет, этого бы не произошло.

На этот раз Сириус все-таки поднялся и теперь громко откашливал грязь.

— Ум это хорошо. Но он не может быть голым. Так же как мышцы должны быть скреплены мозгами. Тебе надо работать над физическими данными, реакциями, понимать реальный мир – а он непредсказуем и опасен. Не все здесь шахматная игра, – Женщина помедлила, как будто выбирая между ролями диктатора и советчика. — Ну, это все равно тебе решать. У тебя права победителя, а победителей не судят. А ну подъем! Пора отрабатывать свое жалкое поражение!

Женщина приказала Сириусу пробежать весь лес двадцать раз, и парень, скрипя зубами и похрамывая на левую ногу, побежал. То же сделала и я. Мы пересекались то на одном кругу, то на другом, и снова зубоскалили, обменивались ругательствами, но продолжали. Несколько раз он поставил мне подножку, несколько раз я ударила его в лицо отрикошетившей палкой.

Мы закончили к сумеркам и завалились спать так, как никогда раньше.

Глава 8

На следующий день Сириус пришел ищущий мести. Его уязвленная гордость никак не пряталась – мне ясно дали понять, что от меня ждут реванша, проверки на допинг, публичных изменений и репараций.

Бой начался без разрешения запаздывающей гвирти Дункан. Сириус нападал на меня как разъяренное животное, которому уже мало просто убить – и только Бог свидетель, когда бы он удовлетворился.

— Довольно, – Гром встряхнул землю и наэлектризовал воздух, когда женщина приземлилась между нами. Ей не потребовалось нас трогать, ведь даже молекулы воздуха подчинялись ее воли – я застыла с крякнувшими суставами, а Сириус потерял равновесие и упал ей в ноги. Льмандина Дункан смерила его раздраженным взглядом и боднула ногой, как подозрительный мешок на скамейке.

— Зачем вы нас остановили, Диана А?! Я почти надрал этой дуре зад!

— Если мне нее изменяет память, в последний раз именно ты ушел с красной жопой.

— Закрой рот! У меня просто кожа легко краснеет!

— Кому я сказала заткнуться?

Строгий голос гвирти Дункан обладал отличной убедительностью – у нее всегда получалось доносить до нас подразумеваемую мысль в невинной, ни к чему не принуждающей и личных неимущественных прав не оставляющей интонации.

— Никогда еще с такими отбросами работать не приходилось. Сколько ни делаете, все равно как рыбы… Так!

Это слово работало на нас как на собаках Павлова – конечно, слюна не текла, но кровь начинала биться в ушах и вытягивать нас по стойке смирно.

— За мной.

Никаких дипломатических переговоров не понадобилось, чтобы мы хвостиками посеменили за женщиной.

— Тут.

Мы остановились так же по команде. Нас не вывели из леса, наоборот, завели еще глубже – и подозрение о том, что от нас наконец-таки решили избавиться, казалось все вероятнее. Это была северная часть лес, которая значилась как полная диких животных и бурелома. Ни того, ни другого на своем пути мы не встретили – возможно, и их прогнала гвирти Дункан, перепугав даже самых бесстрашных, голодных и безумных. Она ничего и не объясняла, остановившись в метре от огромного дуба. Точнее – двух дубов-близнецов, которые росли из одного саженца, но не сцеплялись по мере роста в борьбе за ресурсы. Они были идентичны настолько, что казались ненастоящими.

— И что это? – спросил Сириус, и тут же попал под хорошего леща.

— Наверное… Это для проверки нашей силы. Каждому по дереву, которое мы должны… уронить?

— Правильно. Плюс балл, – гвирти Дункан одобрительно кивнула. — Но минус балл за безынициативность и подстрекательство.

— Ха-ха! Лохушка! Ты в нуле!

— Так че ты радуешься? У тебя вообще минус сто.

— За что?!

— Минус пять баллов.

— За что, Диана А?!

— Минус двадцать.

Женщину начали утомлять пререкания с человеком, который во время прокачки характеристик своего персонажа забыл о графе «Интеллект», и лениво зевнула.

— Кто начинает? – спросила она безынтересно. Пока что в ее голосе не было раздражения, но поставленная на огонь кастрюля могла закипеть с минуты на минуты.

Сириус глядел на меня с оскалом, явно не планировавший заниматься волонтерством. В его планах было дать мне опозориться и потом с триумфом поставить новый рекорд.

— Придется постараться сохранить второе дерево цел… – вздохнула я, разминая руки.

— В сторону! – закричал Сириус, толкая меня в бок так, что я точно бы упала, если бы не расставила ноги заранее. Разогревая (а точнее – зажигая) мышцы ног, он не переставал зловеще лыбиться. — Я и щепки здесь не оставлю!

— Хах… попробуй. Маген, может быть, и трусиха, но в магии много че умеет.

Все тело парня напряглось. Вздулись вены на шее, голенях и предплечьях, глаза налились кровью и прекратили тратить ценное время на моргания. Несмотря на то, что Сириус не обладал магией, пространство все равно искажалось и боялось его, как будто он был огромным пожаром посреди тлеющего леса. На мгновение мне почудилось, что его кулаки и лодыжки поплыли, сжигаемые беспощадным, эгоистичным, тупым пламенем.

Бах!

Скрип зажженных мышц и суставов не успел исчезнуть и слился вместе с серией глухого скрежета коры и визга костяшек, обтянутых кожей. Сириус безостановочно избивал дерево – кажется, не проходило и мгновения, чтобы его руки отстранялись от коры и давали ему передышку.

Запахло жженой целлюлозой и дымом, а в бульон звуков избиения встроилось рваное, тяжелое дыхание.

Он набрасывался на дерево как на злейшего врага – иногда его удары косили, воспроизводя мишень в тире у человека с болезнью Паркинсона. И все чаще, приземляясь на землю, Сириус выплевывал рваные ругательства.

— Дерьмо…! – пробормотал он и снова поднял напряженный кулак. По плечу, которым он замахивался, текла кровь, смешанная с потом, малиновая жижа струилась из носа, а самого парня вело в сторону, как будто его голова приобрела пару лишних килограмм. — Аргх!

— Достаточно, – Льмандина Дункан поймала его за кулак, останавливая на половине шага.

— Нет! Я… я еще могу!

— Достаточно, – повторила женщина, и это был редкий случай, когда повторение действительно требовалось. Сириус вырывался из ее рук как обозлившийся зверь, а его кулак пытался пробиться через ее хватку как через стальные наручники. — Чем больше ты пытаешься что-то доказать, тем быстрее в могилу попадешь. Иногда признать, что ты облажался, бывает полезно для мочевыделительной системы.

Женщина исчерпала свой запас воодушевляющих призывов и уронила парня на землю. Огонь в нем потух как под комком песка – вместе с его тяжело ударившейся башкой и мешком ругательств.

— Особое приглашение нужно? – спросила Льмандина Дункан, поворачиваясь ко мне. Ее пронзительный взгляд напоминал, что роль Сириуса в груше для битья могла в любую секунду перепасть и мне.

Я подошла ко второму дереву. Пусть я и не одобряла такого наплевательского отношения к природе, но бессистемные старания Сириуса окупились – поверхность дерева не была абсолютно ровной, и на тридцати сантиметрах от земли ствол был уже. Это было слабо заметно невооруженным глазом, но при должном внимании это можно было понять. Хоть шанс и был мизерным, я решила рискнуть.

Я сгребла в руки самый крупный и острый брусок, оставшийся от усердия Сириуса, и вставила его между корой. Он шатался, а потому пришлось навалиться на него всем телом, чтобы посильнее вогнать в крошечную трещину. Потом я поднялась, сделала глубокий вздох и рванула вперед. Затормозив, я повернула напряженным, подготовленным туловищем и ударила ногой с разворота по головешке. Дерево скрипнуло, и брусок, разломавшись пополам, разлетелся в стороны. Дерево не шелохнулось.

Черт.

Стиснув зубы, я приняла вызов. Земля скрипела под ногами, и воздух резал по ушам, когда я закручивалась и увеличивала амплитуду для ударов. Свежий пот тек по лицу и даже попадал в глаза, и я заметила кровь на костяшках пальцев, когда подключила к ногам руки.

А может быть…

Мелькнула в голове мысль, когда я остановилась для секундной паузы, и мои глаза упали на выставленный вперед локоть.

Мне так хотелось утереть нос этому ублюдку. Даже если придется раздробить в хлам все кости, даже если польются реки крови, даже если…

НЕТ! Проиграть войну после триумфальной победы было бы несмываемым позором.

Я резко зажмурилась и тряхнула головой. Холодного душа рядом не было, поэтому пришлось кусать себя за язык и перечислять все, что находится вокруг. Счет закончился на трухлявом пне, когда Льмандина Дункан уронила свою громадную ладонь мне на плечо и практически вонзила меня в землю как кол.

— Пока ты тоже, как дебил, не поперлась дальше, – бросила женщина и все-таки отступила, когда я вышла из позы и убрала с лица потный клочок волос.

Я обернулась к двум деревьям – удары на моем были куда точнее, практически все получались ровно по самому уязвимому месту, и только к концу меня тоже начало вести в сторону. Тем не менее, глубина поражения у нас с Сириусом была практически одинаковой – мне не хватило силы, а ему точности (мозгов).

— Итак, – гром снова заклокотал на ясном небе, и мы с парнем вытянулись по стойке смирно.

Сириус уже восстановился и пихал меня плечом – ну, и я не была терпилой, так что теперь пинались мы оба.

Так же мы оба теперь стояли с тяжелыми синяками и послушно смотрели в землю.

— Я здесь для того, чтобы поздравить вас. Ваша итоговая оценка оказалась даже выше той, которую я ожидала, – Женщина выдержала паузу. — Две целых и три десятых из десяти. У каждого.

— Аргх… серьезно?! У каждого?! Это несправедливо, Диана А! Я точно сделал лучше!

— Хорошо, – неожиданно легко согласилась гвирти Дункан. — У дебила – две целых и двести одна тысячная.

— Ха-ха! Выкусила?! Я победил! Я победил!

Я решила не спорить – все-таки с душевнобольными следует быть снисходительнее, никогда не знаешь, получалось ли им в детстве питаться чем-то кроме подсолнечного жмыха.

— У тебя так-то еще штраф сто с чем-то баллов.

— Заткнись! Лузершу не спрашивали!

***

Наши тренировки продолжились: разминка, как будто готовящая на эстафету с Богом, и спарринги, которые я теперь все время проигрывала. Но с небольшим дополнением. Льмандина Дункан добавила в программу «контроль» и «баланс».

Она не тратила время на разъяснения и только бросила, выводя нас на светлую поляну, что будет учить нас быть в ладах со своим телом.

— Хоть неделю пинай один камень, если ты делаешь это рукой, а не сам, то ты никогда его не сломаешь. Понял, идиот? – спросила гвирти Дункан, прежде чем разрубить перед нашими глазами валун голыми руками.

Это действительно была чистейшая человеческая сила – пока я смотрела на нее одним глазом, халева не перекатила по ее мышцам ни капли магии. Это была физическая мощь, которая подчиняла себе физику и биологию, ведь даже царапины не осталось на ее руке.

— Нам нужно разбить валун? – предположил Сириус и снова схлопотал оплеуху.

— И кто тебе такое сказал, бестолочь? – Женщина явно отбивала у Сириуса желание как активничать, так и пассивничать. Но я ведь уже говорила про его тупоголовость, да? Он не учился на своих ошибках, наоборот, повторял их снова и снова, либо уповая на забывчивость женщины, либо теряя по сотням клеток мозга с каждым ругательством. — Нет. Валун вы бить не будете. С вашими баллами вы даже камешек не раскрошите.

В ее насмешливом голосе мелькнуло что-то – возможно, и то, что она сама не различила.

С того дня тренировки с гвирти Дункан стали занимать в полтора раза больше времени, Сириусу и то больше, ведь каждое задание на баланс он переплывал с кучей допущений и переводом в другую систему исчисления.

Мы балансировали на бревнах и перетянутых между елями канатах, которые гвирти Дункан раскачивала со всей силы. Мы переходили по ним с закрытыми глазами и даже уклонялись от снарядов – насколько удачно, это был уже другой вопрос. Стояли на руках и носили двадцатикилограммовые грузы на вытянутых предплечьях.

Проходило время, и я ловила себя на мысли, что с каждым новым днем сливаюсь с новым телом, как будто мое сознание растворяется в нем как в размякшей глине под руками опытного гончара. Это чувство конкурировало с моим постоянно включенным мозгом, который паниковал, когда на пару мгновений растворялся в эфире – бульоне моего «Я», от которого оставалась только эта наэлектризованная энергия и фигура. Моему сознанию нужно было еще время, чтобы окончательно встроиться в тело.

Однажды гвирти Дункан подошла ко мне, пока Сириус снова ломал деревянные черенки и отдавливал себе ноги.

— Как я и думала, у тебя мозги заточены под такое. Дебилу еще долго до того, чтобы охладиться. Хоть и немудрено. У всех парней шило в заднице до сорока лет вертится.

Я не была уверена, стоит ли мне радоваться или ожидать повышения своего экзамена. Но гвирти Дункан только вытянула вперед руку и вдруг резко рванула ей вверх – ей на ладонь грохнулась подбитая летучая мышь. Животное встревоженно дернулось, проверило исправность крыльев и с визгом сорвалось в воздух.

— Добейся того, что ты – есть свое тело. Что твое дыхание равно твоему пульсу, что пульс равен сокращению мышц, что сокращение мышц равно движению мыслей. Ты – это твое тело, а разум – это производное твоего тела. Если ты не укротишь свое тело, то ты не укротишь свой разум и мир, который окружает тебя. Только Ты можешь изменять мир по своему желанию.

Эти слова выбивались из ее привычного скудного красноречия. Мне точно дали понять – со мной делятся философией. Она больше не говорила так высокопарно и не использовала сложные конструкции, но эти слова я вспоминала гораздо чаще, чем хотела.

***

Наши занятия с Элефом тоже продолжились. Мы собирались после обеда, и я тщательно занималась с ним чтением и письмом. Эта часть обучения была уже сложной – тем порогом, о который спотыкается большинство: измененный язык телефона и новая клавиатура не помогали с чтением реальных текстов. Но Элеф преуспевал и здесь, писал все лучше и лучше, хорошо запоминал слова. И – главное – много трудился и радовался каждому маленькому успеху. То, как он повторял новые слова, как аккуратно прописывал их... Заставляло меня испытывать гордость. И всякая усталость куда-то ускользала.

С Ноа мы пересекались редко. Он куковал у кого-то в домах или просто дрых весь день на постоялом дворе – Ноа взаправду отдыхал. Он умел исполнять обещания – и масштабные, и мелочные. И, если он обещал пинать балду целый день, он плевал в потолок не меньше суток.

…

…

…

Разве что однажды произошло кое-что, чему я до сих не могу найти объяснений.

Это была поздняя ночь. Ноги тянуло той приятной болью, которая заставляет делать еще одно отжимание, а потом превращает картон в гусиные перья.

И, когда я услышала глухой скрип кровати и сдавленные стоны, я очень хотела прибить Ноа. Но я не смогла пошевелиться, когда приподнялась на локте.

Леденящий страх пронзил мое тело, каждая вена, каждая артерия была переполнена им и отбивала тяжелый ритм. И только шум со стороны кровати Ноа перекрывал этот взрыв. Он ерзал по простыням и болезненно стонал. Я слышала, как что-то разрывается – возможно, ткань простыни или мышцы Ноа, как скрипят его кости, как он болезненно всхлипывает и тут же кричит в подушку. Я не знала, как долго это продолжалось, но мне казалось, что до самого утра.

Я отключилась в беспамятстве и проснулась с ощущением, что не сплю уже целый месяц. Ноа на месте уже не было, а Лили сонно потирала глаза. Может быть, она и слышала его, но ничего не сказала.

Я потратила целый день на его поиски и, найдя отдыхающим на побережье, вцепилась в его плечи и с силой встряхнула.

— ЧТО ПРОИСХОДИТ, НОА?!

— О чем ты? – невинно спросил он, и ни мышца не дрогнула на его лице.

— Господи… Ноа… – я сжала челюсти и грубо, очень грязно ругнулась, стискивая пальцы на его плечах. Это должно было быть чертовски больно, но Ноа, черт возьми, не реагировал! — Просто ответь мне. Что с тобой?! Ты почти ничего не ешь, все время спишь, а вчера метался по кровати, как в припадке! Это ненормально, Ноа! Что… что происходит?!

— Ничего не происходит, Лотти. Все прекрасно, – стеклянная улыбка появилась на его лице, и меня затошнило. — Тебя так бесил скрип кровати? Хорошо, я перееду в другую комнату. А насчет еды… ну, мне ведь нужно соблюдать диету и не нажираться как сви…

Моя рука действовала в разрыве с моей головой. И хлопок был чем-то выбивающимся из окружающих звуков – как будто его вырезали из газеты для уродливого письма ведущему следователю.

Ноа не сразу поднял повисшую на плече голову, и только кончиками пальцев потер покрасневшую кожу.

— Я… прости. Я не хотела.

— Брось, Лотти. Все путем, – он улыбнулся и распрямился, как неваляшка. — Я же все равно понимаю, что это все фарс. Все-таки у тебя было двенадцать лет, чтобы поинтересоваться, что у меня со здоровьем. Откуда вдруг такое любопытство?

— Я…

Ощущение было схоже с тем, когда о голову разбивают бутылку. Сначала тяжелый удар и бордовая глухота, потом – въедающиеся в кожу стекляшки и смешивающая с алкоголем кровь, которая накрывает глаза.

Я вглядывалась в лицо Ноа, чтобы увидеть намек на шутку – веселый смешок, хлопок в ладоши и знакомое «Повелась, Лотти!»

Но на лице Ноа не было ничего, кроме прохладной маски вежливости. Ничего кроме пластилиновой улыбки и холодной серебряной маски, за которой не было ничего видно.

…

…

…

Я ушла оттуда на деревянных ногах, а Ноа ни разу не обернулся мне вслед.

Спарринг того дня я снова с позором проиграла – Сириус только радовался, а гвирти Дункан вставила по первое число. Пришлось на время забыть об этой проблеме.

Проблеме? Нет. В этом не было никакой проблемы. Ноа не заслуживал моего скепсиса: мы слишком много провели бок о бок, даже попадание в другой мир, черт возьми. И, раз эти недомолвки случились, значит, за ними лежал какой-то смысл. И, раз Ноа предпочел приберечь объяснения, значит, так было нужно.

«Вероятно, он не тот, за кого себя выдает».

Я встряхнула головой и сжала на затылке клок волос, прогоняя видение. Как бы мне ни импонировал Мэттью, как бы я по нему не скучала, но это не были те слова, которые я бы хотела вспоминать.

Нет, конечно. Все было в порядке. Все было в порядке. Все было в порядке. Все было в порядке. Все было в порядке. Все было в порядке. Все было в порядке. Все в порядке. Все в порядке. Все в порядке. Все в порядке. Все в порядке. Все в порядке. Все в порядке.

Мне обязательно нужно хорошо поспать.

***

Тем вечером мы с Сириусом сцепились. Это было ожидаемо, ведь с каждым днем едкость, с которой мы обменивались комплиментами, возрастала, мы все чаще ставили друг другу подножки и портили жизнь. Даже Льмандина Дункан не могла надолго закрыть нам рты.

Начала новый виток войны я – решила, что он перегибает палку и заслуживает воспитательного пинка, а он – что я много на себя беру для соплячки.

Мы набросились друг на друга за секунду до сигнала гвирти Дункан. Она недолго была шокирована, и воодушевление быстро переполнило ее: «Наконец-то вы проснулись, майские жуки! Быстрей! Быстрей! Сильней! Сильней!»

Я смогла застать Сириуса врасплох, и он еще какое-то время был дезориентирован: бой он покинул с подтекающим носом, хромая на правую ногу. Меня же он оставил с пробитым ухом и очень болезненным синяком на животе.

В конце концов, Льмандина Дункан подхватила нас под обе руки и потащила к себе домой. Разбросала по разным комнатам и наказала сидеть тише воды ниже травы. Еще какое-то время я слышала громкие ругательства Сириуса, но и он взвизгнул, как девчонка, когда гвирти Дункан пошла болтать с ним тет-а-тет.

Тоненький неразговорчивый врач-муж положил мне под язык какой-то горький сверток, повесил плотную повязку на живот и заложил ухо ватой. Он уже убирал свой чемоданчик, когда я поднялась на локте. Ничья с Сириусом воодушевила, а странный сверток – окончательно развязал язык.

— Как вы познакомились с гвирти Дункан? Если не секрет.

— Я ее спас.

— Спасли?

Вопрос получился слишком резким, ведь это слово даже с маслом не втиснется в список потенциальных причин, который возглавляла «Она нашла меня на улице и назвала своим мужем».

— Гвирти Арада, вы знаете, что в центральных землях ходит легенда об одинокой воительнице, которая рассекает морские просторы на своем корабле, спасает людей, фауну и флору? – заговорил мужчина неожиданно бойко. Еще никогда он не выходил за не оговариваемый «лимит слов». — Эта женщина существовала еще сотни лет назад. Это очень редкая, но известная среди своих людей байка. Моя семья, например, часто читала мне про нее сказки. Эту воительницу звали Льмандина Дункан.

Сердце ударило в верхнюю челюсть, выталкивая наружу язык.

— Вы не думаете, что ваша жена вас обманывает?

Лицо мужчины заледенело и как будто покрылось изнутри стальной коркой. Что-то страшное было в этом выражении, сочетание абсолютного упрямства и болезненной верности, которая не шелохнется, даже если начать избивать, если унижать, если пройтись по каждому члену семьи и поставить револьвер к виску.

— Гвирти Арада, – холодно сказал он, — я ее верный слуга и муж, а потому обязан быть ее поддержкой. Я должен ей помогать, защищать, а не задавать вопросы.

Я не решилась продолжать тему. Мужчина вежливо извинился, собрал свои вещички и покинул меня, советуя пить больше воды и не перенапрягаться.

Он был таким быстреньким во всем, что делал, и это было даже обидно, как будто он недостаточно ответственно подходил к работе. Раз-два-три, диагностика без сбора анамнеза и только с вопросом «Где»? Но профессионализм не пропивается.

Совсем скоро я стала приходить в себя, боль не мучила, и я даже что-то слышала. Горечь во рту сменилась на вязкость, и я встала с кровати, чтобы глотнуть воды.

Я была в той же захламленной комнате, в которой, казалась, мусора только прибавилось. Еще больше пестрых шляп, оружия с инкрустированными драгоценными камнями, карнавальных масок. Любопытство только дополнило физику, когда я открыла один из лопающихся от избытка вещей ящиков. Здесь вместе с прочим хламом лежали взъерошенные тетради и книги с торчащими, мятыми листами. Я бы так и закрыла комод, если бы не кончик картона у стенки. Он лежал, плотно зажатый между корешками книг, и в этом положении чувствовался какой-то трепет.

Это оказалась фотография, которая была обрезана справа и слева. Посередине была изображена высокая улыбающаяся девушка. Даже без знакомой мышечной массы Льмандина Дункан легко угадывалась. Здесь у нее были длинные, но такие же непослушные волосы, повязка на глазу отсутствовала, а одета она была в бело-синюю форму с галстуком, который она повязала на руку. Она приятельски обнимала кого-то, кто был вырезан с фотографии.

Я перевернула ее: по диагонали, неаккуратным, бегущим почерком было написано «С днем рождения! Диане А от твоего лучшего врага...»

— Аргх... Сука… – сначала до моих ушей добрались ругательства, потом – скрип двери.

Льмандина Дункан терла голову, как будто хотела отодрать себе ухо. Повязка с ее головы была снята, и только на веко был прикреплен кусочек смоченной спиртом ваты.

Но не это не дало мне не пробормотать ни слова.

Гвирти Дункан была наполовину голой, в руках она держала стащенную с тела рубашку. На ее сильной груди и спине оставались лишь тугие, пропитанные потом повязки и страшные, совсем как пятна оцелота, ожоги.

— Аргх. И эта еще здесь... Вот кой черт я ее к себе в комнату приволокла?

Не знаю, заметила ли женщина мой испуганный взгляд, но она лишь смазано ругнулась под нос и грубо оглядела меня. Ее лицо стало тверже.

— Ты...

Ледяная ярость пропитала голос женщины. Я чувствовала, как комната сжимается в страхе, как потолок опускается, а стены плющатся. Мое сердце снова подскочило, а живот, который только что с такой любовью обработали, завыл от ожидаемой боли.

Но Льмандина Дункан только тяжело, устало вздохнула.

— Ты же все слышала и все понимаешь, да? – Я решила никуда не двигаться, ничего не видеть и ничего не понимать, это женщине не понравилось еще больше. — Конечно, слышала. У тебя мозги точно имеются... Черт. Всегда с вами одни проблемы, нет бы тупицей быть и внимания ни на что, кроме своих мышц не обращать.

Она протянула мне руку, и я отдала ей фотографию. Женщина хотела убрать ее обратно в комод, но случайно взглянула на нее и крепко сжала в кулаке.

— Этот молокосос называет меня Диана А. Меня действительно звали так раньше, но это больше не имеет значения.

Она на мгновение задумалась и смерила меня оценивающим взглядом.

— А ведь мы с тобой похожи, Камилла. Не обольщайся, это все косметика. Просто раньше я была частью семьи Акаши. Конечно, не родной ребенок, который может претендовать хоть что-то. Меня купили из группы детей-рабов, которых привезли в Фомальгаут для... ну... того, для чего в Фомальгаут их привозят. Ты вряд ли знаешь, но Акаши часто проводят этот отвратительный отбор среди детей: говорят, что стресс оголяет реальные лица и показывает потенциалы. Но я знаю, что они просто гребаные психопаты, у которых встает хер на перепуганных до смерти детей. Но это абсолютно не мое дело. Я была выкуплена и переправлена в ту часть их семейки, которая еще не позакрывалась от всего мира. Там со мной начали заниматься их маги и бойцы. Я быстро показала высокие результаты, как они любят говорить. Но никто из ихних «наставников»… черт… как вспомню, аж зубы ломить начинает! Они всегда про всё говорят с таким пафосом, даже срут, наверное, под звуки виолончели. Короче. Никто из них даже не подумал, что я не какой-то там талант, а просто надрывалась целыми месяцами, пока их детишки «работали по графику с обязательным перерывом на медитацию и чайные церемонии». Ну, и меня заметили. Я, конечно, ненавижу всю эту акашинскую ораву, но есть там все-таки такие… ну, у кого мозги на плечах имеются. Меня решили отправить в Семинарию. Тогда еще Акаши иногда отправляли детей в Семинарию. Редко, по праздникам, но бывало. Сейчас, видимо, даже по приказу Адоная не отправят. Они ж все плешивые, чопорные мумии, которые преют в своих резиденциях, закрывшись от всего мира. Ненавидят все, что может хоть как-то их роднить с простым народом, хотя все время говорят о народности и всеобщей равности. Равности в выплате огромных налогов, наверное, но и здесь они точно себе в карман закладывают…

Гвирти Дункан остановилась, смерила меня взглядом и почесала макушку.

— Тебе же там… эм… сколько? Тринадцать? Да и ты же эпопт. Че ты там про Семинарию вообще знаешь… Короче.

Семинария это такое место, где все работает по строгому графику. Вставать в 5:30, завтракать в 6:00, отбой в 22:00, и ни минутой позже. Это место с огромной нагрузкой, где отсеивают слабых за считанные месяцы. Все-таки первые пять курсов проходят у всех единую программу и подготовку. Потом на основе личного рейтинга, достижений и личных взглядов преподавателей выделяются направления, среди которых студент может выбрать свое дальнейшее будущее. Я тебе все это рассказываю, потому что Акаши ни слова про Семинарию не вякнет, даже если эпопта, прости, Адонай, держит. Все равно экзамен, наверное, тебе купил. Ну, и вот совсем зеленой я пришла на первый курс. Как и все в тринадцать лет. Меня распределили в группу… Аргх, как же стыдно это все рассказывать, как будто трусы свои показываю. Ну, так вот. Там же на первом курсе я познакомилась с парнем по имени Си, ты, наверное, слышала про него, он достаточно известен сейчас в адвокатуре там, много знает про суды и законы. Склизкий тип. Что сейчас, что тогда, совсем не поменялся… Наглый, заносчивый, всегда сам себе на уме. С первого дня начал задирать меня, якобы я носорог, который кроме как драться ничего не умеет. Мышечная извилина, мускульная железа…

Я не сумела сдержать смешка, и гвирти Дункан подарила мне крепкую оплеуху.

— Извините-извините…

— Отставить, – строго, но совсем не обиженно сказала она и продолжила. — Он потом, на старших курсах, стал протеже Данкур и еще долго меня по этому поводу кошмарил. Талантливым был сопляк, хотя и работящий, если дельцо ему вкалывало. Этим они с Данкур похожи, как будто и нагулял там ихний кто-то на стороне. И вот не свезло-то мне тогда угодить в одну с ним команду. Сначала на неделю, потом на месяц, потом на год, и так до конца учебы. Преподаватели постоянно оправдывались, типа, людей нет, проект уже начат, поздно пришли, да и вообще отлично работаете. Аргх… просто сидят там такие же ленивые черти, которым лишь бы работу не делать. Мы работали вместе очень долго, собачились все время. Аргх! Как вспомню, аж ударить кого-нить хочется!

Женщина начала заводиться, и теперь уже я уклонялась от ее кулаков.

— Ну, в любом случае. Как-то так получилось, что стали мы чуть лучше общаться. Он все равно был невыносимым, но как-то мирились тут и там. Как-то получалось его терпеть.

Гвирти Дункан снова остановилась, ее взгляд потух, а пальцы сжали фотографию, но не так, чтобы разорвать.

— Пока он не предал меня, – я услышала, как что-то треснуло в ее голосе, как растеклась горечь по ее языку, но женщина проглотила ее, не поморщившись. — Я должна была сдохнуть. Я не помню подробностей, но меня обвинили в каком-то несвязном бреде, который я даже вслух не повторю, и планировали уничтожить. Мне объявили высшую меру. У них там свои какие-то приколы в карательной системе, но я знаю, что они нарушили кучу правил. Да мне даже возможности оспорить их ублюдочное решение не дали. Хотя я все равно не стала бы на них кислород тратить. Обойдутся. Такие, как они, ничего кроме грубой силы не понимают, хотя все время ведут себя как интеллигенты, «язык дипломатии выбирают». А я выбираю язык вырывать, если ведут себя как псины обоссавшиеся. Ну, и вот… В тот день я действительно должна была подохнуть, потому что меня заперли в «Вечной тюрьме». Это место, где содержат самых страшных преступников Империи. Оттуда нельзя выбраться без выполнения условия – ну, а оно, понятно дело, невыполнимо. Прожить пять тыщ лет или че-то такое. Чаще всего Вечную тюрьму просто оставляют, пока осужденный сам не откинется. Но бывают и случаи, когда суд Сангедрин ха-Гадоль объявляет смертельный приговор. Это происходит редко, но, черт, видимо, метко. Продавшиеся за деньги мрази… Я не знаю, кому так нужен был мой труп, но все эти процессы, все эти обвинения, все эти заключения произошли так быстро, как мужики не кончают от вида Аманды Риевской. И Си вообще ничем мне не помог, он просто… аргх… исчез, как будто его никогда и не было. Хотя он должен был находиться в те дни в Сангедрине, знать, что за чертовщина там творится! Но нет, он молчал, молчал до последнего, пока против меня вся Империя не ополчилась.

Льмандина Дункан зарычала, и стены снова испуганно вздрогнули.

— Если Сангедрин объявляет смертельный приговор, то на территорию Вечной тюрьмы направляют еще одного человека. Палача, которого это пространство наделяет невероятной силой. Единственное, что остается заключенному, это надеяться на быструю смерть, но палачи это сумасшедшие ублюдки. Мне даже иногда кажется, что Вечные тюрьмы для того и ввели в обиход, чтобы еще и психопатов там запирать, давать им периодическую дозу, чтоб они на гражданских не бросались. Я сама училась на палача, Херувима, я знаю, про что говорю. Мои сокурсники постоянно шептались, как собираются расправиться со своей первой жертвой. Обязательно изнасиловать во все щели, расчленить, поиграться с кусками мяса… И весь прочий шлак.

Она встряхнула головой, и очень злой оскал появился на ее лице, неприятное воспоминание забралось под кожу.

— И моим палачом стал Акаши. Один из выродков, которого я обогнала на итоговом экзамене да и вообще побеждала все время. Он всегда был завистливым ублюдком, никак не мог угомониться, что слабак и ничтожество, но тогда… У-у-ух, сколько ж в нем было нахальства! Он ржал где-то пять минут без остановки! Как же он радовался этой возможности! Как же он хотел меня убить, но главное – унизить, победить! Он никогда не мог ничего сделать в честном бою… Это был единственный вариант, который у него оставался. И даже его он просрал.

Оскал женщины стал шире, и она захохотала, как дикое животное.

— Именно. Он избивал меня, дубасил с такой силой, что я свет белый видела, кидал по всему пространству взад-вперед, хотя там нет ни стен, ни потолка. Я помню, как не чувствовала своего тела, как ничего не видела, потому что лицо опухло так сильно, что гематомы перекрывали глаза. Он ломал мне ребра, выбивал коленные чашечки, вырывал волосы и зубы. Я помню, как он пробивал мне барабанные перепонки, засовывал гвозди под ногти…

Она остановилась, когда поняла, что переходит границу, и совсем буднично заметила:

— Ну, я его победила. Он умер, и я смогла покинуть Вечную тюрьму. Не знаю точно, снимаются ли обвинения с человека, если тот выполняет условие Тюрьмы, но… на меня повесили еще и убийство этого Акаши. С этим я согласна, я действительно его убила. Но он нарывался почти десять лет, так что мне могли бы и простить. Но не в этой жизни. Ну, я и сбежала. Как есть, почти голой с кучей ран и переломанными костями, без всяких вещей. Уже сейчас я думаю, что бежать так далеко, было глупо, но что сделано, то сделано. Я бежала через всю Империю, останавливалась у каких-то сердобольных бабушек, спала пару часов, перекусывала куском хлеба и снова бежала. Я хотела уйти как можно дальше, чтобы обо мне забыли, но такого места, где бы меня не мог поймать взгляд Адоная, не было. Я так думала, пока не попала в Нельки. Я слышала об этом месте всего пару раз от Си, якобы сюда ссылали раньше интеллигенцию, но точно не знала, где оно находится. Наверное, меня привела сюда судьба. Я помню, что сначала попала в густой лес. Я бежала по нему, но быстро заблудилась, а потом и силы покинули меня. Адреналин тогда еще бил ключом, и уши кровоточили из-за перенапряжения, поэтому я совсем ничего не слышала. Только завывания своего мозга. Я помню, что опустилась к какому-то дереву отдохнуть на минут пять-семь, но уже сейчас понимаю, что обязательно умерла б прям там. Если бы не Иван. Он по случайности собирал там грибы. И по случайности оказался доктором. Если бы не он, я б определенно откинулась. Он обработал мне раны и на горбу понес в город. Не знаю, конечно, как ему это удалось, потому что сейчас он не таскает ничего тяжелее своей медицинской сумки.

Льмандина Дункан остановилась, и я увидела, как несвойственная ей нежность выбралась к ней на лицо, как разгладились суровые линии, как посветлели глаза.

— Да, я б определенно померла без Ивана. Поэтому не смей больше в нем сомневаться.

Да, конечно, она определенно слышала наш разговор.

— Иван спас меня не единожды. Глава города встретил меня настороженно. Он долго и нудно осматривал меня со всех сторон, расспрашивал, но я молчала в тряпочку. Си как-то научил, что немым верят гораздо больше, чем любому оратору. Но, наверное, не в этом случае, потому что меня обязательно выкинули б обратно в лес, если б не Иван. Он подхватил мой обман и лично поручился за меня, взялся за мое восстановление. Он никак меня не принижал, ничего от меня не требовал, ничего не расспрашивал, просто лечил и был рядом. В другой комнате – эта усадьба – его дом, кстати – или на улице, но я всегда знала, что он недалеко и всегда готов помочь. Мне действительно становилось легче. Кости срастались, раны заживали, синяки рассасывались. И только глаз пришлось ампутировать: он и так у меня висел, когда я пришла сюда, но не то чтоб прям мешал, но Иван настоял, что какой-то там сепсис может развиться. Я решила не спорить. В Нельки было хорошо, спокойно, я впервые почувствовала себя принцессой… Пока не появился «дракон».

Гвирти Дункан процедила сквозь зубы, и снова то ядреное сочетание горечи и обиды ошпарило мое лицо.

— Я ненавидела Си. Потому что он был предателем. Я ненавидела его до дрожи, хотя, если честно, быстро позабыла – с вагоном дел было явно не до него. Но его появление возродило это чувство. Я хотела его прикончить. Потому что, черт, не помог на берегу, когда меня убивали, так приперся сюда, когда я смогла начать новую жизнь! Я думала, что он пришел с поручением Сангедрина о моей ликвидации… но он меня не узнал. Я помню ту встречу, как вчера. Яркое солнце, жарко и душно как в подмышке, я впервые выбралась на улицу на костылях, дышу как болеющая лошадь из-за смещенных костей и огромного гипса. И тут из-за спины выходит Си. Со своей уродливой суровой физиономией – у него оно всегда такое, когда пытается официозничать.

«Что ты расселась, Льмандина Дункан? Твой корабль попал в шторм?» – спросил он грубо, и я не сразу поняла, что он сказал. Имя было странным и пошлым, как у какой-то дешевой проститутки.

«Что молчим? Язык проглотила?» – спросил Си снова, и один из жителей Нельки хотел уже выйти ко мне на подмогу, но я решила подыграть ему. В последний раз.

«Никак нет, адоним», – отчитала я севшим голосом, и нелькинцы шокировано уставились на меня. Я не знала, убьют ли меня после этого или просто выгонят. Но и в этот раз Иван меня спас.

«Да, действительно, достойное внимание, уход и хороший климат могут сотворить и такое чудо, – сказал он тихо и с достоинством настоящего врача. — Даже обрести голос. Здравствуйте, гвирти Дункан. Мы рады, что вы чувствуете себя лучше».

— С того дня я решила жить под именем Льмандины Дункан, забыв навсегда то, чем меня решили назвать пиявки Акаши.

Она замолчала, и приятная тишина опустилась среди нас. Еще никогда до этого я не чувствовала в ее присутствии подобного спокойствия. Как будто все ее беды исчезли, а молочная кислота в мышцах выведена долгими сеансами массажа.

— Вы… – подала голос я, стараясь не встряхивать воздуха, — не боитесь, что я могу это передать кому-то? Сдать вас?

Гвирти Дункан нахмурилась, но никакой ярости за ее раздражением не было. Я знала, как выглядит ее злость, и знала, с какими синяками потом ходят люди.

— Сдать? Да у тебя кишка тонка это кому-нибудь ляпнуть. А если Ноа что-то узнает… Пф-ф-ф-ф. Меня страшилками похуже в полгода пугали, я от этого даже не описаюсь.

Несмотря ни на что, у меня было четкое ощущение, что ей очень хотелось защитить честь своего мужа.

И, возможно, я ей самую малость нравилась.

Глава 9

Густые сумерки опустились на город на границе мира. Слабое тепло скорее предлагало остаться дома, чем выбраться наружу для пробежки или ночного купания в море. Лес был тих, но, погрузившись в дрему, все равно наблюдал за поздним гостем. Лес был единственным, кто мог распознать его присутствие, но все равно не сдавал его – и трава ни разу не шелохнулась, и песок не перелетел на другую стоянку под чужим невесомым шагом.

Этого не мог знать никто из ныне живущих, но этот день был очень сильно похож на тот, который произошел более ста пятидесяти лет назад.

Человек выбрался из леса, и его тело окропили капли лунного света – и только сонным светлячкам, прячущимся в траве, оставалось гадать, из этой или какой-то другой реальности доносится этот свет.

Человек сделал глубокий вдох, и наружу вылетело облачко бледного пара. И только черное море, как зеркало, равнодушное, не готовое делиться секретами ни за какие дары, пребывало в безмолвии и слепоте – ведь никто не верил, что море может видеть, а потому ему никогда этого не позволяли.

— Хорошая сегодня ночь, не так ли?

Голос не разрушил сложившейся тишины, наоборот, он пролетел по округе как выбравшийся на охоту сыч – тихо, не шелохнув воздуха. Безмятежность покрывала прохладный мир и только немного перебирала волны спящего моря. И даже черный, как ночь, револьвер, который был наставлен на затылок человека, не разрывал ее.

— Капюшонные ужи всегда пытаются делать вид, что представляют из себя хоть какую-то угрозу.

Голос человека не дрогнул, даже когда его макушка коснулась ледяного дула. Немудрено, ведь даже его отросшие волосы, белые, как первый снег, не шевелились – они не были подвластны воле ветра, желающего заплестись в его косы, и текли по его плечам как гималайские животворящие воды.

— Ужи? Вы очень любезны в выборе слов, адоним Акаши, – Мужчина впечатал револьвер в голову человека, предупредительно щелкая предохранителем.

Человек с белыми волосами ничего не ответил. Но в этом молчании не было капитуляции или страха. В этом молчании было неподдельное желание избавиться от любого источника звука, снова погрузить лес в заслуженный сон.

Долговязый мужчина с неопрятными каштановыми волосами не сумел среагировать, когда из его рук выбили пистолет. Оружие разбилось с характерным треском, и только рука мужчины висела в воздухе какое-то время, прежде чем он убрал ее в карман. На лице появилась картонная улыбка, которая не достигала глаз.

— Даже не расскажете, зачем пришли, адоним Ноа?

— Ответ «Не твое дело» не примешь?

— Бинго! Как вы догадались?

— У меня всегда получался психоанализ. Издалека вижу клинических идиотов.

— Да? А я думал, с такой маской мало что видеть получается.

— У тебя не очень получается думать. Советую бросить.

Мужчина с каштановыми волосами усмехнулся и любопытно наклонил голову набок.

— И почему вы не делаете то, что хотели сделать? Вас так стесняет моя компания?

— Ты ведь не свалишь по-хорошему? – Молодой парень с белыми волосами тяжело вздохнул. Он и правда не двигался с места, не продолжая свое дело, но и не возвращаясь обратно.

— И побегу первой собакой, как только увижу хоть что-то интересное, – весело подсказал ему свой план другой мужчина. — Ну, что будете делать? Ослепить вам меня все равно не получится, потому что вам нужна каждая единица магии.

— Ты прав… – задумчиво пробормотал адоним Ноа. — Тогда придется по старинке.

Спокойный мир мелькнул перед глазами незваного гостя в последний раз, прежде чем тяжелый кулак впечатался ему в лицо и отправил в глубокий сон.

***

Наконец-то Льмандина дала нам выходной. В ее раздраженной позе четко прослеживался настрой тащить нас на тренировку даже так – когда мы оба хромаем, не различаем верха и низа, а перед глазами все троится. Но все-таки нам выделили день передышки – на решение повлиял ее муж, настоявший (насколько это мог сделать такой кроткий человек) на нескольких днях тайм-аута.

Планировала я пользоваться выходным на все сто – спать за троих и оборвать свое присутствие в мире на несколько часов. Ни тому, ни другому сбыться не получилось.

Сначала меня донимал комариный писк – назойливый, ведь не подлетит же поближе, но будет ездить по ушам наждачкой. Стало еще дурнее, когда оказалось, что упрямый комар кидал в мое окно камни.

— Эй! Проснись!

Продираясь сквозь полудрему, я открыла ставни и посмотрела вниз как угашенная. В эту секунду меня не волновало, какие хтонические монстры могут меня поймать, порождением какой страшной иллюзии был этот голос и какие коллекторы пришли по мою душу. Для каждого у меня на языке уже лежал емкий совет, куда кому стоит деться.

Под моим окном стоял адоним Релкнис – потрепанный, в замызганной грязью одежде и всклокоченными больше, чем обычно, волосами.

— Наконец-то! Гвирти Арада, есть де…

Я захлопнула окно и легла обратно спать.

Но комар, как и заложено его скудным интеллектом, с первого раза не понял и продолжил кидать в мое окно камни. Пока я пересчитывала в голове овец (которых, увы, тоже кидали мне в окно), я искренне надеялась, что у него закончатся камни или у кого-то из соседей сон окажется аристократически чутким.

Сегодня удача была не на моей стороне, и я снова открыла ставни.

— Гвирти Арада! Это очень важно! – шепотом прокричал мужчина. Таскаться по лесу в поисках чего-либо этой ночью мне хотелось меньше всего на свете, поэтому я показала ему средний палец и снова попыталась закрыться. — Я серьезно! Это касается адонима Ноа Акаши.

Я помедлила, чувствуя, как что-то внутри меня утяжеляется.

— Вы думаете, что можете предложить мне что-то, чего я не знаю? Очень сомневаюсь.

— Не сомневайтесь. Хотя бы потому что я знаю, что адонима Ноа Акаши сейчас нет в вашей комнате.

Тудум. Тудум. Тудум.

Жалко поддаваясь на провокации, я обернулась и убедилась, что Ноа и правда здесь нет. Его кровать была пустой и холодной, и только Лили громко храпела у меня в ногах. Тренировки с гвирти Дункан высасывали из меня все соки вместе со всяким интересом к окружающему миру – в таком режиме я точно бы пропустила апокалипсис.

— Я выхожу, – бросила я, закрывая ставни и по-армейски быстро оказываясь снаружи. — Ну, и?

— Ах! Гвирти Арада! Мы с тобой так давно не виделись, а ты, кажется, совсем не соскучилась. Ты до сих пор злишься на меня за ту шутку? Я думал, мы с тобой теперь супер лучшие друзья!

— Мы не друзья.

— Как холодно, гвирти Арада. Я ведь я со всей душой к тебе…

— Я ухожу.

— Стой! – Адоним Релкнис схватил меня за руку и со вздохом убрал с лица волосы. — Это… это правда важно. Идем.

В его голосе исчезла всякая веселость, и он, не теряя больше времени, потащил меня в лес. Мужчина не отпускал моей руки, как будто все еще сомневаясь в моей добровольности, и решил соблюдать социальную дистанцию, только когда я сама его оттолкнула.

Лес выплюнул нас к морю быстрее, чем обычно меня доносили сюда мои же ноги. Как будто самой природе хотелось разобраться со всем поскорее и с Богом отпустить меня спать.

Берег был чист и спокоен, и только секущаяся, рвущаяся об острую кору веревка покачивалась не на ветру, но его воспоминаниях.

Мужчина прошел дальше, спустился к воде и остановился, устремив взгляд далеко вперед. Фиолетовая вода не двигалась и не отражала свет, и, если бы я не знала, что это море, я бы обязательно попыталась пройти по этой бесконечной дороге.

— И что? – Я обернулась к мужчине, прогоняя минутное помутнение рассудка. — Если это все, то я добавлю в ваш утренний чай одну интересную приправу…

— Здесь я видел адонима Ноа Акаши этим вечером.

— Ну и что? – Я стряхнула с плеча удивление. — Вроде он не под домашним арестом. Где хочет, там и ходит. А сталкинг, между прочим, тоже преступление…

— Адоним Ноа Акаши пытался разрушить небо. У него не получилось, и он исчез.

— Зачем?

Мне потребовалось несколько вязких секунд и тяжелых ударов сердца, чтобы задать этот вопрос. Мужчина не смотрел на меня, но на простирающееся море-пустыню, и его ответ тоже появился не сразу.

— Не знаю. Меня вырубили.

— П-ф-ф. Лох. Даже со слежкой справиться не можете.

— То есть ты сама можешь пойти на такое? А кто-то мне только что про преступления и гуманность лекции читал.

— Вообще-то я только преступление как факт упомянула. Гуманность у меня даже на языке не мелькнула.

— Значит, ты разделяешь закон и этику?

— Значит, я не задаю тупые вопросы, а перехожу сразу к делу. Зачем вы меня сюда притащили? Мне не очень интересно, с кем вы свой досуг скрашиваете.

Мужчина ничего не ответил и только указал пальцем в воду. Мне потребовалось время, чтобы за плотным цветом, который поглощал свет, словно трясина, заметить что-то золотое. Сначала я спутала этот блеск с рябью на глазах, но он мелькнул еще раз – на дне моря лежало что-то, что явно не попало сюда по морскому течению.

Я почувствовала, как мое левое ухо забивается водой, фиолетовой кровью и белым шумом, а голову наполняет визг бьющегося о наковальню железа.

Забери. Забери. Забери. Забери. Забери. Забери. Забери. Забери. Забери. Забери. Забери

— Когда адоним Ноа Акаши пришел сюда, этого здесь не было, – подсказал мужчина, и его тихий голос придал разделенному между нами секрету интимность. — Я думаю, он не хотел бы, чтобы кто-то его нашел.

— Хм… вы правы, – я усмехнулась, чувствуя, как азарт клубится в груди. Я сделала шаг к морю, но тут же развернулась, схватила мужчину за грудки и прижала его к стволу дереву. — Что это вы мне тут мозги пудрить пытаетесь, адоним Релкнис? Что это вы тут меня посреди ночи будите, зовете куда-то, Ноа прикрываетесь, а потом так занимательно рассказываете про всякую ерунду? Если так хочется ручки в золоте покупать, так может сами и нырнете за ним?

Мужчина оказался худее даже Сириуса, а потому перекинуть его через себя прямо в воду мне не доставило никаких проблем.

Но вместо всплеска раздался тяжелый удар.

На поверхности моря, которое не должно было удерживать человека, какой бы сегодня ни был час и сколько бы ни было наблюдателей, лежал адоним Релкнис. Он болезненно постанывал, приподнимаясь на руках и используя воду как опору.

Я не была сумасшедшей. Но лежащий на воде мужчина заставлял меня сомневаться в этом утверждении. Ведь только для душевнобольного плотность воды может оказаться больше человеческой – и не нужно учить уроки физики в пятом классе, чтобы знать, что ты, черт возьми, уйдешь под воду, если спрыгнешь в реку с тарзанки. Разбиться в лепешку получится только с американских Золотых Ворот, но тело все равно придется вылавливать, а не соскабливать.

— Именно в этом и есть проблема, – адоним Релкнис усмехнулся, вставая в полный рост. Его ноги находились аккурат над мутным золотым объектом.

— И как я должна ее решать, по-вашему? – раздражение вспыхнуло как керосин в огне. – Не я законы Вселенной пишу и потом нарушаю…! Что?!

Мою ногу ошпарило ледяной водой, и тому, что она утонула, я удивилась сильнее, чем неработающим законам физики. И только нежелание расстаться с таким «багом», который единственный связывал меня с моей нормальностью, я проглотила испуг и осталась по щиколотку в воде.

— Как я и думал… – пробормотал мужчина, и эта заносчивая улыбка легко вернула прежние чувства. У адонима Релкниса имелась отличная способность никогда не давать забыть, что ты его ненавидишь.

— Что вы там думали втихоря? – прошипела я. — У вас явно нет к этому таланта, так что советую прекратить. За умного сойдете хоть раз.

— Кого-то мне это напоминает… Нет, гвирти Арада, это не моя магия. И это не мой план, чтобы над тобой поиздеваться. Я действительно не могу опуститься под воду, пока ты можешь.

— Почему? Почему вы были уверены, что для меня этого барьера не будет?

— Я всегда в себе уверен, – Мужчина оскалился и снисходительно пожал плечами. — Ну, а если бы не получилось, я бы просто стер тебе воспоминания.

— Вы умеете так делать? – я нахмурилась, нисколько не веря его словам.

— То, что ты об этом не помнишь, говорит лишь о том, какой я все-таки мастер своего дела!

— Я ухожу.

Голос мужчины остановил мои планы за эту ночь уже в пятый или семьдесят пятый раз. Но сейчас, как бы мне ни было противно признаваться, он звучал, прекрасно понимая, что я останусь. Его спокойный голос шевелил волосы на моем затылке, которые сами любопытно заглядывали в морскую гладь, которая стала преградой для одного, но возможностью для другого. Но это могла и быть ловушка, избирательно подходящая к выбору жертвы.

— Эта очень мощная и древняя магия. Я бы сказал… это механизм с автономной системой защиты. Такие устройства способны различать намерения и эмоции окружающих существ и активироваться при опасности. Они присутствуют на всех реликвиях и артефактов государственной важности. Ну, знаешь… чтобы защитить от кражи.

Слова перестали достигать моих ушей в качестве звука, ведь все мое сознание было заполнено фиолетовым. Но и мое тело было ненужным мусором в эти мгновения, оно не слышало, не видело, не чувствовало ничего, кроме фиолетового, который объяснял все, что мне было нужно.

И даже в этом фиолетовом хаосе, в этой энтропии (ведь разум каждого человека – Вселенная, просто иногда уничтоженная Богами) все равно был какой-то порядок. Мысли, которые принадлежали мне.

Потом какой-то умный человек скажет – для машин, которых демократично назовут «искусственный интеллект», не существует порядка. Аггшы и Привет имеют одинаковую ценность, ведь весят 24 байта. И еще один умный человек (преподаватель культурологии Л) скажет, что человека от обезьяны отделяет не прямохождение, а культура и осознание своей смертности. А еще – все начинается со слова.

В эту самую секунду я не знала, могу ли называть себя человеком. В эту самую секунду я не знала, являются ли мои слова хаосом или порядком.

А потому, когда я с разбегу нырнула в ледяную воду, я думала о том, что делаю это из-за Ноа – я верю ему, но мне все равно нужно во всем убедиться самой.

А еще о том, что сейчас бы ответила кучеру так же, хотя мы оба знаем настоящий ответ.

***

— Реально прыгнула… Сумасшедшая, – пробормотал мужчина с каштановыми волосами, стоя на берегу пустынного моря.

Окружающая тишина если и казалась привлекательной и доверительной в первое время, то сейчас ощущалась как бездна, равнодушная пустота, которая навсегда сотрет твое существование, прояви ты хоть каплю слабости. Эта мысль не пугала мужчину, ведь ему ничего не угрожало – вся его жизнь полна голосов, случайных и нет, близких и далеких. И то, что он был здесь один, тоже его не пугало.

Нет, единственное, что могло его испугать, – это ощущение, что он всегда был здесь один.

Но он пристально следил за удаляющимся в глубине воды силуэтом девушки, и только робкая мысль шептала ему, что именно его взгляд связывает ее пятку с реальным миром.

— Ты спросила «зачем», хах? – продолжил говорить мужчина, не переходя на шепот. — Ты спросила позднее того, как задают вопросы. И ты даже не удивилась тому, что небо в принципе можно разбить. Ведь ты знала об этом, верно? Ты знала, ведь сама пришла из-за пределов неба.

Мужчина усмехнулся, и довольный хохот обязательно полился бы из его рта, если бы его взгляд снова не упал в воду. Нить ускользала из его рук вместе с силуэтом девушки, которая погрузилась на дно и не выплывала на поверхность. Золотой блеск исчез, и одеяло вязкой темноты укрыло каждого, кто попал в этот мир по своей воли или был выброшен сюда, чтобы о нем больше никогда не вспомнили.

Прошла минута, вторая. Возможно, пошел третий эон.

Время тонуло в море – и никто не знал, тонет ли там же жизнь.

— Черт…

Адоним Релкнис сплюнул ругательство и поднял острый взгляд на петлю. Она заманчиво покачивалась на слабом, еле заметном ветру.

— И почему я вообще это делаю? – пробормотал он, снимая сапоги с носками и закатывая рукава. — Если я из-за тебя поймаю менингит, я тебя убью…

Мужчина поежился, когда холод десятками булавок уколол его лодыжку, и уронил себя в воду. Глаза пекло, потому что он сильно жмурился, и не было ясно, что было бы лучше – ведь, лишь слегка приоткрыв глаза, его ослепило. И, только зная, что именно там внизу лежит девушка, он начал грести вперед. Руки прорывались сквозь воду, как через патоку, и ему приходилось насильно двигать немеющими ногами. Холод притуплял боль, но и останавливал жизнь, и только бешено стучащее сердце сражалось за него в этой гроссмейстерской партии.

Руки обхватили тело девушки, которое уже было припорошено песком и грязью, и потянули его наверх.

— Аргх… – Мужчина вынырнул на поверхность, заходясь в тяжелом кашле. — Черт…

Он стер с носа струю крови и посмотрел на ледяное, бледное тело девушки. Ее посиневшая кожа стала наливаться кровью в районе лимфатических узлов, а на лице проступал желтеющий треугольник.

— Черт… – Адоним Релкнис подполз к девушке, положил ее лицом вниз на свое колено и надавил на спину – несколько плевков воды выскочило наружу. Пальцами он прощупывал ее яремную вену. — Дышит… хоть на этом спасибо.

Мужчина облегченно вздохнул и откинул назад голову, наконец-то позволив гипервентиляции выйти на первый план. Кровь бухнула в ушах, а ошпаренные легкие начали потихоньку визжать после того, как с них сорвали кожу, – адоним Релкнис дышал, не прерываясь ни на секунду, чтобы попробовать этот воздух на вкус.

«Эй, Рон, нужна твоя помощь».

«Не называй меня так. Я ненавижу прозвища, – другой ледяной голос не всколыхнул воздух, но сознание мужчины. — Тебе нужен только я или кто-то еще?»

«Ну, если тебе нужна группа поддержки, то…»

Голос испарился, и адоним Релкнис снова тяжело вздохнул. Ему не нравилось, что все его друзья так пренебрежительно относятся к нему. А он, между прочим, спас одной из них жизнь. Конечно же, он забудет добавить, что именно он ее почти и убил.

— Хм? – Какое-то чувство кольнуло его, и мужчина опустил взгляд. Что-то поймало его внимание – что-то, о чем он еще сам не подозревал. — Что это…?

Тело девушки лежало в позе эмбриона, спрятав голову в коленях. Там же затаились и тонкие руки, которые плотно прижимали что-то к груди.

Это оказался Кинжал Правосудия. Его свет был приглушен, если не полностью потух, и только знакомая мужчине вибрация доказывала его реальность.

Поставленный конный цокот разбил корку льда, и мужчина быстро спрятал Кинжал в карман.

— Ах, Рон, ты так быстро приехал! Всегда знал, что на тебя можно положиться.

— Отставить, – твердый голос разрубил слова как Гордиев узел. Мужчина в белой накидке с шестью золотыми линиями спешился, ловко привязывая своего коня к ближайшему дереву. Острый взгляд человека очень быстро оценил местность и опустился на петлю. — Только не говори мне, что…

— Не говорю! – тотчас подоспел адоним Релкнис и неловко почесал заднюю часть своей шеи. — Ну, сам же знаешь, люди постоянно таким занимаются.

— Не знаю, – отрезал мужчина с красными волосами и опустился на колено перед бессознательной девушкой. — Сводят счеты с жизнью только слабаки. Если у тебя хватило сил, чтобы затянуть удавку, значит, у тебя были силы, чтобы бороться. Но человек просто решает сдаться. Я ненавижу трусов. Кто это?

Мужчина переключался как военный, и адонима Релкниса это уже давно не удивляло.

— Не знаю. Какая-то брошенка. Я пришел сюда из-за вспышки, но увидел только ее.

— Мне сообщили про вспышку, – пробормотал мужчина в форме. — Отряд прибудет сюда утром. Ты заметил что-то необычное?

— Нет, все спокойно. Ну, кроме неудачной утопленницы. Это поможет делу?

— Может быть, поможет, – Серьезность стерла веселость как наждачной бумагой. — Но сейчас главное – доставить ее в город.

— Брось ее к Льмандине. У тебя же… к ней нет претензий?

— Хорошо, – Мужчина ловко поднялся на коня, взгромоздив на него тело девушки. Его голос налился железом лишь на мгновение. — К ней у меня нет претензий. Но только потому что я слишком хорошо ее знаю.

— Ты ведь в курсе, что ты мне уже ничего не должен? – беззаботный голос адонима Релкнис задержал и коня, и наездника. Животное не позволяло себе ни единого лишнего движения, возможно, и дышало только с разрешения хозяина, чье лицо было скрыто тусклыми красными волосами.

— Я не пытаюсь ничего тебе оплачивать. Я всегда все делаю по своей инициативе.

И только лихой, выверенный кентер галоп отбивал ритм сердца, становясь все тише и тише, пока не исчез вовсе.

***

Когда я снова проснулась в кровати гвирти Дункан, паники вокруг не было. Иван снова, как в матрице, осмотрел меня и посоветовал пить воду с лимоном, но белого билета так и не вручил.

Гвирти Дункан в помещении не было, но я слышала снаружи какой-то неразборчивый разговор. Женщина разговаривала, как всегда, на повышенных тонах и времени зря не теряла – дверь в мою комнату снова выбили, и раздраженный взгляд пригвоздил меня к кровати, как мог это сделать гидравлический пресс.

— Отвечать. Что ты знаешь о вчерашней вспышке на южной стороне леса?

— Вспышке? Какой вспышке?

— Краткосрочной и очень сильной вспышке магии. По предварительным данным это магия категории Еа. У вас есть какая-либо информация? Вы сталкивались с кем-либо на берегу моря тем вечером?

Спокойный, но ледяной голос, как замерший насквозь океан, принадлежал мужчине среднего роста и тридцати пяти лет. У него были красные волосы – не рыжие с разводами, но как разлитый по простыне гранатовый сок, и собраны они были в толстый пучок на затылке. На твердом каменном лице были сильно выражены челюсть и орлиный нос, глаза – темный изумруд с парой капель золота, которые прикрывали короткие ресницы.

Странное чувство одолело меня, когда я смотрела на этих двух людей, стоящих рядом – как будто меня изучает пара греческих воинов, решая, взять ли меня в плен или уничтожить в руинах Троады.

— Молчать и притворяться тупой не поможет, – отрезала гвирти Дункан. — Отвечай на вопрос Золотого Силы Омикрона как положено.

— Омикрона? – переспросила я и подавила смешок.

— Что-то смущает? – уточнил мужчина, без угрозы и обещания встретиться в темном переулке на свидании, но явным холодом – таким, который вынуждает выпрямиться и начать отсчет времени про себя.

— Никак нет. Просто имя знакомое.

— Надо же? – Лицо мужчины не шелохнулось. — Я не уверен, что когда-либо встречал вас.

— Нет-нет. Мы вряд ли виделись. Просто имя необычное и запоминающееся. Знаете, как у звезды. Или какого-то механизма. И я ничего про вспышку не слышала. Ни с кем вчера вечером не встречалась.

— Хм… понятно, – мужчина задумался на мгновение. — Мне никогда не делали комплиментов по поводу моего имени. Приятно слышать. (И сразу же, не делая паузы.) Значит, вы никого не видели. Это печалит.

— Прошу прощения.

— Ничего. Это не какое-то ваше регламентированное обязательство. У вас нет ни единой причины просить прощения, кроме как пытаться меня задобрить. Бросьте это льстивое угодничество. Иначе я могу решить, что вы что-то скрываете.

Ледяной голос заморозил мои голосовые связки. Но на меня уже и не обращали внимания. Мужчина общался с гвирти Дункан так, как будто я какое-то местоимение.

— Я полагаюсь на вашу добросовестность и принципиальность в том, чтобы проследить за сохранностью этой гвирти. Никому из нас нежелателен неблагоприятный исход, который может принести всем нам кучу проблем. Прошу меня извинить.

Мужчина вышел из комнаты беззвучно, но все равно оставил эхо своего сердцебиения и призрак волевого владыки.

— Я не знаю, что за ерунду ты пыталась сделать, но разбираться не имею ни малейшего желания. Если и собираешься сводить счеты с жизнью, то накалякай заранее завещание или типа того. Мне от тебя лишние проблемы не нужны, – Гвирти Дункан развернулась к выходу. Ее голос не изменил темпа, он был таким же грубым и вколачивающим каждое слово в стены. — Надо всегда помнить, что вода бывает холодной.

***

— Гвирти Арада, – позвал меня Элеф, когда уже и я спрятала зевок за локтем. Все утро мы провели за учебой: мальчик читал почти бегло, иногда выдумывал слова, но сразу же стыдливо признавался, что не понимает, о чем речь. — Знаете, я… я вам очень благодарен. Вы так много мне всего дали.

— Ты это говоришь каждую нашу встречу. Я начинаю чувствовать себя святой.

— Ах! – Элеф вздрогнул и завертел головой, как собачонок. — Я… Я не это имел в виду! То есть! Я все свои слова имел в виду! Но… но не хотел называть вас святой! И… ах! То есть… Я не имею в виду, что вы не святая! То есть… я не могу этого знать! И… И…

Он совсем заговорился и накрыл рот руками, как будто так лечится синдром Туретта. Я же улыбнулась и нежно потрепала его по голове – Элеф вздрогнул, но все-таки прикрыл глаза и осторожно прильнул ближе.

Если бы у меня когда-нибудь будет ребенок, я очень хочу, чтобы это был Элеф.

Я вздрогнула, когда эта мысль мелькнула у меня в голове. Она звучала как что-то, с чем я не хотела спорить.

А-Сю бы он тоже определенно понравился.

— Кстати, Элеф, – подала я голос, продолжая медленно его гладить. — А почему ты вообще хочешь научиться писать?

Это был лишь отпечаток, полуэмоция, – не что-то, что могло испугать или обидеть, но спазм боли все равно прокатился по лицу мальчика, и Элеф замер, как будто завороженный красотой Медузы Горгоны.

— Меня… гвирти Арада, так сказать, не понимают.

— Не понимают?

— Когда я говорю, люди всегда поспешно уходят. Раньше, когда я набирался смелости и дозывался кого-то перед их домом, люди сразу же закрывали окна и шептались, что стоит ожидать неприятностей. А если слышали в лесу мой голос, то убегали домой, боясь приближающегося дождя.

— Ты… можешь вызывать дождь?

Элеф мило усмехнулся и по-собачьи потряс головой.

— Нет-нет, конечно, нет. Просто люди очень суеверны.

— Тогда… как тебя слышат люди? Ау!

Укус неудовольствия моей тугодумностью пропечатал мое ухо, как зачетную книжку неудачливого студента, – и подписью самого строгого преподавателя кафедры стал громкий, очень недовольный «Кар!» Ери повис на моем ухе, и под его весом я повалилась на крышу – фейерверк из листков бумаги, карандашей и перьев был недолгим, но запоминающимся, ведь мир вертелся у меня перед глазами еще кучу времени. Ери улегся мне на лицо и начал пощипывать мои волосы.

— Е-Ери! – крикнул оклемавшийся Элеф, но стянуть вороненка с моего лица не сумел. Ери распушился, начал визжать и махать крыльями так, что скорее поднял бы меня в воздух, чем отцепился.

— Тогда… почему я тебя понимаю? – осторожно спросила я, и в этот раз вопрос не противоречил политике вороненка.

— Потому что проклятия здешних Богов на вас не распространяются, гвирти Арада.

Голос Элефа стал тише, как будто он рассказывает мне какую-то интимную тайну. И размеренное, не волнуемое ветрами течение звука убаюкивало – ощущение страха просочилось внутрь гораздо позже того, как холод забрался в кончики пальцев.

Элеф и правда знал больше, чем я могла представить.

— Откуда… откуда ты это знаешь? – мой голос иссох, как будто анальгетик в голосе Элефа высосал из меня всю влагу.

— Я многое знаю, гвирти Арада.

— Многое знаешь, говоришь… – пробормотала я, и ярость вспыхнула неожиданно, как взрыв бензобака в перетрудившейся машине. — Может быть, тогда ты мне все-таки ответишь, кто такой человек с желтыми глазами?!

Вечное ощущение игры в театре, о котором знают все, кроме меня, стало невыносимым. Оно сдавило шею, и в этот раз я не была готова с ним мириться. Если потребуется, я буду выбивать ответы из них всех силой!

Но Элеф… этот скромный до кислоты на зубах мальчишка молчал. Он снова отводил агнчий взгляд. Снова сидел, набрав в рот воды.

Снова… Снова, черт возьми!

— Ты будешь говорить или нет?! В чем проблема ответить на один тупой вопрос?! Ты же точно знаешь, кто это такой!

Ярость вспыхнула и выбила из-под глаз реальность, принеся с собой только багряный пожар и кроваво-красную морскую воду, которую я видела краем глаза. Я схватила Элефа за шкирку и подняла к себе – лицо мальчишки окрасилось красным из-за моего вскипяченного дыхания. Ери вспорхнул, поцарапав мне щеку, но мне было плевать. Мне было плевать, если придется накричать. Мне было плевать, если придется причинить ему б…

Холод ошпарил внутренности, как будто меня кинули в ледяную купель.

Тепло, которое сопровождало меня все время и стало настолько родным, что казалось второй кожей, исчезло, когда мой взгляд упал на Элефа. Он не вырывался и не прятался – его потухшие карие глаза выглядели уставшими, потрепанными и какими-то пугающе беззащитными. Свет не отражался на их поверхности, как будто тонул в бездонных колодцах, и ни разу ресницы не рассеяли этой иллюзии – Элеф не моргнул ни разу.

Мне стало очень стыдно и страшно.

Что я вообще делаю? Почему позволяю себе срываться на беззащитном ребенке? Который провел жизнь в таком беспроглядном одиночестве, что радовался даже жалкой минуте нашего времяпрепровождения? Который радовался не сладостям и игрушкам, а возможности научиться писать? Который не знал человеческого общения? У которого из семьи осталась только старуха и ворон?

Да, Элеф хранил секреты, все хранили. Но у меня не было никакого права допытываться их, не было никакого права их требовать. Не было никакого, черт возьми, права причинять ему боль!

— Прости… Боже, Элеф, прости, – Слова получились рваными и безумными, когда я отпустила его воротник. — Я… я не хотела. Прости.

— Человек, про которого вы спрашиваете, – это мой друг.

Спокойный, не шелохнувшийся ответ проколол мое сердце насквозь. И холод начал разрастаться, когда я увидела звенящую, серую пустоту на лице Элефа.

— Друг? Я рада.

Я понимала, что после вспышки гнева звучу лицемерно, но лжи в моих словах не было. И Элеф, Господи… этот милейший, невиннейший мальчик только солнечно, как свет ночника для маленького ребенка, улыбнулся.

— Я думаю, вы еще успеете с ним встретиться. Он очень хороший человек.

— Я верю. И буду рада, – Стыд все еще циркулировал по венам, но светлое лицо Элефа против моей воли поднимало уголки губ. Только одна, не выведенная морозом мысль, как червяк, шевелилась на языке. — Скажи, Элеф, а сколько лет вы уже дружите?

— Хм… пятьдесят шесть лет.

— Понятно. Тогда я желаю, чтобы вы дружили еще как минимум столько же.

— Да, гвирти Арада. Спасибо.

***

Когда мы пробрались через полусонные деревья в город, я его не узнала. Вокруг не лаяли собаки, не играли дети, ставни усадеб были плотно закрыты. Как будто весь Нельки нес траур. Даже Ери, который решил прятаться у меня в кармане, высунул голову и настороженно осматривался по сторонам.

Когда я засобиралась на обед, Элеф настоятельно попросил меня взять вороненка с собой. Меня предупредили, что Ери будет всячески делать вид, что это я его на коленях упрашивала – так и получилось, ведь вороненок ни разу не сел мне на плечо, по которому я гостеприимно хлопала.

Сами собой ноги привели меня к таверне Дельте-3. Снаружи никто не сидел, на столиках было разлито пиво, неубранные тарелки раскалились на солнце, привлекая не посетителей, а мух.

Внутри было так же тоскливо и сыро. За барной стойкой стоял тот же мальчик, столы были пусты, только пара гостей либо лакала напитки, либо лежала головой в недоеденной тарелке супа. Когда я сделала заказ, мальчик ничего не сказал. Он был сам не свой, хмурый и неразговорчивый.

— Что-то произошло? – спросила я, когда бармен принес мне два больших стакана пива и пиалу несоленых подсолнечных семечек – Ери стал энергично их проглатывать.

Мальчишка подскочил на месте. Его глаза забегали, а пальцы вцепились в галстук, который он стал наматывать на пальцы.

— Эммм, а-а-а. Вы… Вы не знаете?

— Не знаю что?

— Ну, эм, того, что произошло…

— А что произошло?

Мальчишка сильнее заволновался, его глаза забегали, а он сам попытался спустить все на тормозах:

— Ну, раз вы не слышали… то и не надо. Правильно ж говорят: «меньше знаешь, крепче спишь».

— Мой сон никакие происшествия не нарушат. Что произошло?

Бармен еще пытался сопротивляться, как-то отнекиваться, но сдался раньше, чем я ожидала:

— Наш лесничий случайно пристрелил одного человека. Возможно, слышали про Давида Раца. Славный человек был… Умный, старательный, не пьющий. Из той породы, что даже на свадьбе в рот ни каплю не возьмет. Я слышал, он из-за погибшей жены так поступал. Считал, что в безумие впадать не хочет, чтобы ее святую память не порочить.

— Да, хороший человек был. А зачем вообще в лесу сторож? Разве лес не пустой?

Не считая монстра в Мертвой зоне, который точно бы загрыз меня без помощи Элефа.

— Ах, ну-у-у… Лес действительно пуст. Там никаких животных нет, но… Иногда, как я знаю, в канун Праздника там начинают появляться существа, – Бармен огляделся по сторонам, как будто сонное царство могло нас подслушивать, и понизил голос. — Всякая чертовщина твориться начинает. Завывания по ночам, карканье, синие огни… Люди с пятью головами и фиолетовыми глазами появляются.

Бармен поспешно завертел головой:

— То есть! Я не про вас говорю, гвирти Арада. Другие фиолетовые глаза. Чтобы весь белок был фиолетовым, и чтобы кровь была фиолетовой. Вот это – самое страшное. Если кровь даже из самой маленькой ранки фиолетовая, значит, это монстр, а не человек. Говорят, эти монстры разумность научились имитировать. Они даже пробраться к настоящим людям могут, вливаться в толпу и притворяться человеком.

— Притворяться? Зачем это им нужно?

— Ну, гвирти Арада, еще спрашиваете! Это же очевидно. Убить весь человеческий род хотят. Никого не пощадят, чтобы занять наше место.

Он продолжил верещать и делиться городскими легендами, вспоминая слова «того самого адонима» или «близкой подруги той самой гвирти». К разговору подключились и другие посетители: вставляли свои пять копеек или обзывали все чушью. Бар начал постепенно просыпаться.

Но от окончательной бомбардировки сплетнями меня спасла входная дверь. В таверну вошел человек.

Это был вытянутый по струнке мужчина с пепельными волосами и гладкой кожей, такой, которая не сохранила природного блеска, но появилась очень придирчивой рукой. Он, сложив зонтик, придирчиво осмотрелся.

Я почти не узнала его.

— Адоним Грейс, доброе утро, – но его узнал бармен, чей профессионализм не смогла пошатнуть даже задушевная беседа. — Решили одарить нас своим бесценным присутствием?

Мужчина стряхнул с пальцев воображаемую пыль.

— Да, решил. Настроение появилось после прогулки. Наш еловый лес всегда меня расслабляет, но сегодня как-то по-особенному. Почему наши люди сидят по домам?

Я испытала дежа вю, потому что бармен замялся, начал подбирать слова. Адоним Грейс выглядел как человек, который узнает городские новости, только когда менял газеты в лотке кота.

Я невзначай поправила хвостик отросших волос и пригубила свое пиво.

— Как ваша жена, адоним Грейс?

— Очень хорошо. Спасибо за беспокойство. Она в бо́льшем здравии, чем была пару дней назад, – заряжено отозвался мужчина. Он, видимо, оценил наш смолток как приглашение и сел за мой стол. — Мы сегодня прогулялись вместе до набережной, ее очень зацепила наша природа. Мы никогда не ходим так далеко, поэтому для нас это огромный прогресс. Она, право, радовалась как ребенок, когда видела дикие цветы, чувствовала свежие утренние запахи.

На припудренном лице мужчины проступил легкий румянец.

— Мне, знаете ли, стало стыдно за ее невинную радость, хотя я приношу ей букеты каждый день. Но она все-таки еще недостаточно здорова, поэтому мы скоро вернулись домой. У нее начинает кружиться голова, когда она чувствует пыльцу.

Мужчина вежливо, даже слишком, поблагодарил бармена, который принес ему неалкогольный напиток.

— И, гвирти Арада, здравствуйте. Совсем забыл поздороваться с вами. Приношу свои искренние извинения за свои плохие манеры. Не ожидал вас встретить в таком месте в таком часу. Вы производите впечатление поздней пташки. Совушки, которая предпочитает искать пропитание по ночам.

Пиво уже промазало горло и притупило все тяжелые мысли. У меня не было планов на сегодня, но адоним Грейс уже составил их без моего ведома.

— Да? Надеюсь, я не выгляжу слишком отвратительно. Хотя по сравнению с вами любой покажется неухоженным невежей.

Мужчина легонько посмеялся и с долей любопытства взял в руки, которые успел защитить перчатками, брусочек батата и окунул его в пиалу оливкового масла.

— Ах, пожалуйста, не обижайтесь. Вы выглядите прекрасно, гвирти Арада. У вас очень правильные черты лица, красивый синеватый тон кожи и восхитительные глаза. И благодарю за комплимент. Я правда стараюсь работать над собой. Вблизи моря часто развивается грибок и сушит кожу. Приходится прикладывать усилия.

— Если честно, вы последний человек, которого ожидаешь встретить в этой дыре.

Моя справедливая оценка с легкостью добралась до ушей заработавшегося бармена. Он не стал спорить.

— У каждого есть что-то, что выбивается из их образа. Да и, знаете, я очень люблю места, где запоминают, что мне нравится.

Мужчина положил брусок моркови в рот и стал медленно ее рассасывать, как будто боялся испачкать рот. Его взгляд опустился мне на колени.

— Ох, вы завели себе вороненка, гвирти Арада? – почти удивленно (на лице-маске всё получалось «почти») заметил мужчина и потянул к нему ладонь.

Я даже не успела среагировать, когда Ери нахохлился и очень больно цапнул его за палец. На перчатке осталась дырка.

— Прошу прощения, – я поспешно накрыла Ери руками и прижала к себе. — Ери не подпускает к себе никого кроме семьи.

— Ничего страшного, гвирти Арада, – сказал мужчина спокойно, но раздражение оставалось вещественным в его голосе. — Вороны очень умные птицы, но ужасные собственники. Я их за это и уважаю. Наверное, единственное, за что их можно уважать.

— Что вы имеете в виду?

— То и значит, – отрезал адоним Грейс и пригубил напиток. — Они носят на своих перьях смерть. Если ворон цепляется к кому-то, то и смерть выбирает этого человека. Эти птицы предвещают потери, ссоры, безумие. К тому же, они еще и падальщики, они пьют их кровь мертвых, чтобы удлинять свою жизнь. Вы же знаете, что вороны живут три сотни лет? Если позволить им питаться человеческим мясом, они могут жить вечно.

Я была готова осадить мужчину с первым его словом. Но, когда он закончил, по моему телу пробежала не волна ярости, но холод.

— Мне не нравятся еще вороны и потому, что они страшные лгуны, – продолжил мужчина и перевел на меня глубокий, как у хирурга, взгляд. — И все это, только бы полакомиться мертвечиной. Может быть, вы когда-либо слышали детские крики, доносящиеся с деревьев?

Тудум. Тудум. Тудум.

…

…

…

— Наверное, это миф, который популярен в вашей семье, – сказала я спокойно, погладив напрягшегося вороненка за ухом. — Откуда я родом, вороны считаются символом мудрости. Они всегда сопровождают святых и великих героев, помогают на перепутье и блестяще решают загадки. Вороны говорят с теми, кого считают достойными, предсказывают судьбу и одаривают героев священными дарами: молодильными яблоками или живой водой.

Адоним Грейс внимательно прислушался ко мне, еще раз посмотрел на нахохлившегося Ери и неожиданно вздохнул.

— Наверное, вы правы, гвирти Арада. Мы воспитаны разными сказками. Прошу прощения, если показался грубым. Я не хотел обидеть ни вас, ни вашего дорогого… питомца. К тому же, как ваша учеба? Мне, как пенсионеру и заслуженному профессору, приятно встретиться с молодым поколением, за плечами которого прогресс.

На пару мгновений в его глазах загорелся энтузиазм – действительно, один из тех, который просыпается в глазах пожилых людей, которых что-то сильно позабавило.

— Все не так радужно, как вы можете ожидать. У меня нет многих учебников, и на многие мои вопросы не находятся ответы.

Мои слова звучали оптимистичнее моего реального положения. Как-то я позабыла, что чтобы притворяться пытливым учеником, надо учить хоть что-то. Все, абсолютно все, мои академические знания об этом мире заканчивались… они не начинались.

— Когда на вопросы учеников не находится ответов, это значит, что ученик очень сильный.

Или до неприличия безответственный.

— У меня есть учебники, которые я сам когда-то писал для Семинарии. На каком хоре вы сейчас?

— Знаете… я была бы не прочь изучить все учебники, которые у вас есть. С самых азов. Все-таки мое обучение проходит в вольной форме, и именно структурированных академических знаний мне не хватает.

— Понял. Тогда можно начать с «Классического кисхуф». Посмотрите мои полки, может, кое-какие книги и заинтересуют. Я все-таки не смогу сразу лучший вариант подсказать. А «два ка» считается дружелюбным к новичкам материалом. Я старался подложить эти книги моей жене, но она с ними не справилась. Видимо, кому-то бывает дано, а кому-то нет. Но моя жена прекрасна и так, а о всяких неинтересных вещах ей могу рассказать и я.

Эти слова вполне могли сойти за тост, и я потянулась за своим стаканом.

Мы продолжили говорить о чем-то, и бармен снова подошел к нам. Он был отличной компанией, так как лакал свой глинтвейн и рассказывал нам обо всем и обо всех. В какой-то момент бармен дошел до пьяных объяснений в любви – в любви к таланту адонима Грейса. Бармен навалился на меня и клялся на кресте, что нигде подобного гения не видал. Он на пальцах (восьми) пытался объяснить мне, где был спрятан и гений, и дьявол, а адоним Грейс с розовыми скулами пытался усадить его за стол и все повторял: «Он преувеличивает, он преувеличивает».

И даже Ери подключился к диалогу, подчеркивая каждое громкое слово громким «да!»

Глава 10

Мы дошли до его дома, не заметив времени. Всю дорогу мужчину укрывал меня зонтиком и предупреждал о лужах, а потом протянул мне руку, чтобы я не споткнулась о ступеньки. Рядом с порогом я заметила тканевый мешок, наверное, мусор.

Зонтик поставили в корзину в прихожей, здесь же мне выдали тапочки. Это было то же самое прибранное светлое помещение, в котором повсюду пахло лавандой и были разбросаны книги.

В прошлый раз мужчина показался мне сумбурным и немного потерянным – именно то, что и ожидаешь от человека с больной женой. Сейчас же он был живее всех живых, свеж и даже болтлив. Наверное, жена и повлияла на его выздоровление. А она точно могла.

Это была миловидная, но очень даже фигуристая девушка, которую еще стыдно назвать женщиной. Она проходилась тряпкой по всему, что и так блестело. У нее были скучные светлые волосы, большой рот и лучезарные серые глаза. На ней было платье приглушенного зеленого цвета, такое легкое, что ждешь, как она вот-вот взлетит. Она что-то подпевала под нос, и было слышно, что голосом нимфа была обделена.

Сначала мне показалось, что ее шею накрывает платок или опиоидный пластырь, но пластырь вдруг сорвался с места и приземлился мне на предплечье. Боль прокусила кожу и пустила тоненькие струи крови быстрее, чем я угадала в синем платке крупную бабочку.

Бабочка не доставляла мне проблем, но адоним Грейс все равно любезно снял ее с меня и посадил к себе на палец. Изящные фиолетовые крылья трепетали, а лапки усиленно пытались разорвать ткань перчатки.

— Ах! Дорогой, ты пришел. И у нас гости! Доброе утро, гвирти. Не бойтесь! Наш бабочки очень любопытные, но ни капельки не опасные. Хотя слегка вредные, – Голос девушки звенел как колокольчики, на лице не было и тени болезни. — Я очень рада видеть вас. Вольф нечасто приглашает кого-то к себе. Все в делах, все в делах. Знаете ведь таких людей? Он очень многосторонен, знаете? И тем, и сем займется. И картины пишет, и книги, и на охоту выбирается иногда, и на рыбалку… Ах, простите меня! Как некультурно с моей стороны. Я Серебрянка Л, от Лиов, но Вольф или, то есть, адоним Грейс зовет меня просто Вай. Вы тоже может звать меня именно так, я очень люблю это имя, иногда даже кажется, что оно мое настоящее.

Мыслями девушка уносилась далеко вперед, и лишь эти крохи ее личности показывали, как в эту девушку можно было влюбиться.

— Приятно познакомиться, гвирти Вай. Меня зовут Шарлотта Арада. Рада, что вы чувствуете себя лучше. Вам идет здоровый цвет лица и улыбка. Поэтому еще вопрос, кому здесь с кем повезло.

Девушка посмотрела на меня с распахнутыми глазами, покраснела и закивала с энтузиазмом.

— Конечно, это мне повезло с Вольфом! То есть… Ха-ха. Он умнейший человек нашего времени. Адоним Грейс пишет поистине культовые вещи. Вы читали его «Полноценный анализ магического потенциала критически важных регионов Империи»? Хотя это, конечно, книга редкая, в типографию не отдавалась. Адоним Грейс ее самостоятельно печатал, с моей подачи, кстати. Он очень много вещей с моей подачи делает. Знаете, я как его шея и руки и ноги вместе взятые.

Мужчина, о котором шел бурный разговор, отвел глаза в сторону.

— Вай слишком много говорит, вы не обращайте внимания. Присаживайтесь, гвирти Арада. Вай, принеси гостье чай с аминой. Вы пьете чай с корицей или медом?

Как бы странно ни звучал вопрос, он был ожидаемым от человека, который дома не держал ни сахарницы, ни лишнего жира. Почему он появился в таверне, строившейся на основе солода и свиного жира, до сих пор оставалось загадкой.

— Ни с чем. Я люблю вкус чая, а не добавок.

Девушке второй раз повторять было не нужно. Она, задорно хихикая, убежала на кухню. Сразу же затопали энергичные ножки, забились приборы, зашипел чайничек, захлопали столешницы, запел несценичный голос.

Странное чувство ностальгии обрушилось на меня. Чета Мурель жила в своем доме почти так же.

— Вай бывает слишком энергичной, когда чувствует себя хорошо, – уточнил мужчина, не провожая девушку взглядом. — У нее язык без костей. Не берите на свой счет и, пожалуйста, говорите, если чувствуете себя неловко. Даже мне с ней приходится нелегко.

— Ничего страшного. В этом мире нет ничего милее красивой девушки, говорящий обо всем подряд.

Мои слова тоже были сказаны наобум, но каким-то образом заинтересовали мужчину – он с абсолютно невинным, увлеченным выражением лица начал что-то бормотать себе под нос. Чувство неловкости ползло по коже: как будто я продала ему что-то абсолютно не свежее, а мне вдобавок дали щедрые чаевые.

Гвирти Вай не заставила себя долго ждать и скоро вернулась с подносом в руках. Ароматный запах нежных трав начал пропитывать комнату, пока девушка ловко кружила над нами и расставляла перед нами чашечки. Именно чашечки – почти как из игрушечного набора.

— Большое спасибо за вашу заботу, гвирти Вай.

— Спасибо, Вай, – обстоятельственно повторил за мной мужчина.

Пухлые щечки девушки заалели, и она снова ускакала куда-то вглубь дома. Радостное некрасивое пение отскакивало о стены.

— Амина бывает кисловата, поэтому рекомендую добавить меда. Мед хороший, из гречи, – посоветовал адоним Грейс, помешивая своей крохотной ложечкой чай в своей крохотной чашечке.

Я вряд ли бы почувствовала, будь она хоть соленая – так мало было чая. Но я все равно набрала деревянной ложечкой меда – тягучего, но очень плотного, который поднимал за собой волны. Но в чашку не положила.

— Адоним Грейс, а не могли бы вы мне дать свою чашку? Хочу попробовать этот чай в лучшем исполнении. Чтобы у меня не осталось никаких сомнений.

— Хм… – Мужчина задумался, и его пальцы, покрытые тонкими, как натуральная оболочка, перчатками, мерно постукивали по столу. Тонкая линия улыбки проступила, как рубцы на высохшей акварельной картине. — Конечно, гвирти Арада. Держите.

Он подвинул мне свою чашку, и пригубил мою. Не знаю, можно ли было сказать, что мы «пили на брудершафт», но мы определенно стали ближе.

— Насчет книг… у меня достаточно художественной литературы тоже. Как классической, так и редкой. Если вас что-то интересует, только скажите.

Мне было очень стыдно признавать, что за прошедшее время не взяла в руки ни одной книги по истории или магии. Я была слишком занята занятиями с гвирти Дункан и учебой Элефа, а потому перечитывала только местные сказки в лучшем случае.

Но мужчина спас меня и сам начал набрасывать примеры:

— Может быть, кто-то на уме есть? Тант? Мартин Густ? Его творчество достаточно специфическое, но для общего кругозора будет полезно, – на его лице начала прослеживаться тревога, свойственная человеку, который переходит с одного языка на другой, чтобы собеседник его хотя бы понял. — Простите, я и правда не знаю ваш «бэкграунд», как сейчас модно говорить. Что вам интересно, гвирти Арада?

— У вас случайно нет каких-нибудь записей о поселении Вейру?

— Вейру? – удивленно переспросил мужчина. — Хм. Не ожидал… точнее. Я редко натыкаюсь на людей, которым интересна история этого поселения. У вас коммерческие цели, гвирти Арада?

— Я наслышана об их истории. Мне говорили, что их культура во многом повлияла на формирование формы жизни южных поселений. Они оставили много загадок после себя…. И не вы ли занимались исследованиями их жилой местности? Я часто видела фамилию Грейс у фолиантов в библиотеке моего учителя.

Адоним Грейс отвел взгляд в сторону и поставил чашку на стол со смущенным скрипом.

— Не я, а мой прадед. Воланд Грейс… был большим специалистом. Я сам не фанат истории народов и их традиций, но про Вейру знаю в силу… обстоятельств, – Мужчина сделал паузу, направляя взгляд куда-то в потолок, как будто тут же на диване сидел его прадед. — Полторы сотни лет назад это было развитое поселение шаманов. Они были способны лечить болезни, предвидеть будущее и улучшать плодородие земли, а по слухам – еще и превращать любой металл в золото. Хотя это, скорее всего, миф, потому что сами жители, которые жили в основании горы, приносили им золото и другие драгоценности, чтобы задобрить.

— Задобрить? Они были агрессивны?

— Я не скажу «агрессивны». Просто имели привычку пугать людей. Веселья ради.

— Пугать? Веселья ради? Это не звучит как проявления высокого интеллекта.

Адоним Грейс ответил не сразу, его пальцы продолжали отсчитывать мелодию на поверхности стола.

— Вы очень правы, гвирти Арада. Племенные структуры … приспособляемы, но очень недоверчивы. Они скорее закроются на своей горе и не будут никого пускать, хоть с топорами, хоть со сладостями. Примитивное общество не может «не бояться» других групп, тем более не может «подарить цивилизацию». Но Вейру смогли, поэтому в южных землях сейчас жизнь чуть лучше животной. Понимаете ли, Вейру не были простыми кочевниками. Те самые Вейру, которые изъездили всю Империю и даже выбирались за ее пределы, а потом забрались на гору Альмари и погрузились в шаманизм. Понимаете ли, «племя Вейру» это не племя как таковое. Это просто красивая метафора, которую кто-то сказал, второй повторил, третий рассказал четвертому. На самом деле Вейру – это выходцы из богатых и сильных семей, крайне талантливые и успешные маги и интеллектуалы. Их лишь объединяло одно – вера в то, что мир, в котором они живут, неправильный.

— Неправильный? В каком смысле?

— Это… это будет сложно объяснить с наскока. Но… Я вам скажу так. Шаманы Вейру верят, что настоящий мир – это тот, который находится за Чертой.

— Чертой?

— Вы… не знаете и что это такое? Ах, неважно. Это сложное понятие, но… это то, откуда к нам попадает вся информация. Все эти истории, сюжеты, слова. Оттуда к нам попадают и… кхем… не важно. Принципат отслеживает и расшифровывает сигналы, которые попадают к нам из-за Черты, из мира Альфа.

— Альфа? Вы… знаете, что значит это слово?

Адоним Грейс покачал головой.

— Нет, по крайней мере, на данный момент. Но это слово, которое было расшифровано из мира Альфа одним из первых.

— А во что в итоге превратилось поселение? Там все еще верят в это? Все-таки сейчас о Вейру говорят очень снисходительно, а о том, что это были интеллигенты, я впервые слышу.

Мужчина снова снисходительно пожал плечами.

— Верят? Возможно, кто-то и верит. Еще сто пятьдесят лет назад, во времена Сингулярности, это были светлейшие ума человечества. Но им недоставало одного – правильно передавать свои знания. Они не брали с собой книг, все, что у них было – это сложнейшие вычислительные приборы и ум. Но этого недостаточно, чтобы обучить детей, а дети гениев не рождаются гениями. В конечном счете, Вейру не смогли «продолжить рода», детям железные приборы, чертежи и формулы ничего внятного не говорили. Огромные памятники науки остались там, в горах, пока их потомки обменивали величайшие изобретения современности на несколько куриц и пять буханок хлеба. В конечном счете, родители их умерли. Разве что…

Адоним Грейс остановился, его взгляд потемнел и упал на мое лицо. Я почувствовала, как стальные обручи сжимаются вокруг моей груди. Но это чувство исчезло, когда мужчина прочистил горло и продолжил так же спокойно:

— В конечном счете, родители умерли, остались неучи-дети. Они активно пользуются терпимым постановлением Императора. Эта территория принадлежит им, и никто посторонний не имеет права пересекать ее без разрешения Вейру. А в итоге страдают местные жители, через города которых ежемесячно проходят огромные кортежи и чьи посевы и деньги частично уходят на кормежку замуровавшихся в горах неандертальцев. В Вейру давно не осталось ничего романтичного. Так что это и не Вейру вовсе, а «Увейру» – но так их никто не называет, кроме ограниченной части людей.

Адоним Грейс кратко выдохнул, на его лице появилось выражение той усталой разочарованности, которая иногда одолевает людей старше 45.

— Эти бабочки. Они же хищные, верно? – переключилась я на другую тему, когда все это время лениво ползавшая по руке мужчины бабочка нетерпеливо замахала крыльями. С них на стол посыпалась фиолетовая пыльца. — Зачем вы их держите?

Усталость на лице мужчины растворилась в невинном любопытстве – оно закономерно возрождается, когда гениальный человек спустя годы обнаруживает в глубине шкафа чертежи машины времени. Возможно, машина времени упрощенного толка уже была им изобретена или же он вовсе сменил свой профиль (который, прошу заметить, не задавил его гениальности), но любопытство все равно зажигается в нем, как в первый раз. И глаза вчитываются в каждое слово, всматриваются в каждый штрих, замечая как неточности, так и не различимые раньше отпечатки гениальности.

— Гвирти Арада, вы меня сегодня спрашивали про мир Альфа, – Голос мужчины зазвучал как будто из другой реальности – стеклянный, стерильный. И глаза, которые адоним Грейс поднял, были такими же. — А вы случайно не слышали о том, кто первым попал к нам из-за Черты?

— Вы хотите сказать, что бабочки – это создания не нашего мира?

— Именно, гвирти Арада, – Голос мужчины тек мерно и предсказуемо, как вода, бегущая по зеркалу. — Бабочки никогда не существовали в нашем мире до того, как они пересекли Черту. И ни на одном этапе своей жизни они не являются созданиями Адоная: ни яйца, ни гусеницы, ни куколки, ни имаго – никто из них, даже если уже многие тысячелетия живут среди нас. Они… поистине удивительны.

— Но ведь бабочки живут очень мало. Как у них получилось остаться здесь?

Смех – легкий, как колеблющий гроздья вишни ветер, – наполнил холодную комнату. Он трепетал, как крылья бабочки, которая напивалась кровью мужчины.

— Я слышу в вашем голосе упрек, гвирти Арада. Вас, наверное, одолевает праздная уверенность в том, что прочие создания, которые иногда попадают к нам из-за Черты, живут дольше. Я возьму на себя дерзость разубедить вас: часто, чтобы смириться с этой мыслью, требуются годы. Ни одно человекоподобное существо из-за Черты не живет дольше бабочки.

— Но как это возможно, – Мой голос скрипнул, как будто ударился о металл. — Нам достоверно известно, что продолжительность жизни человека гораздо выше.

— Да, действительно, срок службы человека в среднем выше в 58 500 раз, если мы берем в расчет бабочек, которые успевают прожить до двух дней. Если же мы говорим о видах-«долгожителях», то число сокращается до 80, что тоже внушительно. Но гвирти Арада, я попрошу вас поверить мне на слово, – Голос адонима Грейса не дрогнул, когда на поверхности заблестели блики поддразнивания. — Еще никогда в жизни я не видел такого, чтобы человек после истечения срока службы снова встречался мне на глаза. А с бабочками так происходит постоянно.

— Вы ведь полностью отвергаете концепцию индивидуальности. Когда умирает человек, то умирает история. Когда умирает бабочка – умирает крошечная оболочка, которой очень легко найти замену.

— Ах, гвирти Арада… как же я вам все-таки благодарен. Вы возвращаете меня в мои юные годы. Вы говорите те же фразы, которые когда-то говорил я, – Тихий смех лился как нектар, как кровь, подаренная бабочке в последний путь. — Гвирти Арада, вы слишком уповаете на оригинальность человека. Что до сих пор удерживает ваше умное сердце от того, чтобы признать очевидное? Человеку, как вы выразились, «очень легко найти замену».

— Значит, и вам тоже, адоним Грейс?

— Конечно, – легко признался мужчина, и разочарованный вздох звучал почти искренне. — Хотя очень многие люди почему-то считают иначе.

— И… эти бабочки, – снова заговорила я, охлаждая губы фарфором, который не нагревался бы даже с налитой в чашку магмой. — Чем они полезны вам? Просто философское рассуждение? Интеллектуальная энигма, которая развлекает вас на пенсии?

Снова полился тихий, живущий только между нами смех. Он не нагревал воздух, не распугивал молекулы, которые могли бы, как встревоженные сороки, носиться во все стороны. Этот смех лишь слегка высушил губы, как что-то очень соленое.

Когда мужчина хлопнул ладонью, воздух не встрепенулся.

Никакой страх не мазнул по нерву, когда на раскрывающейся, как бутон на рассвете, руке осталась только фиолетовая пыльца.

И крошечная лужица крови, которой бабочка и правда насладилась в последний раз.

— Не волнуйтесь, гвирти Арада. Хотя, если вы хотите надо мной посмеяться, то я сделаю это вместе с вами. Ха-ха! Для меня эти создания интересны в первую очередь тем, что они – это примитивное доказательство того, что все состоит из одного простейшего вещества, – Мужчина замолчал, методично растирая между пальцами пыльцу. — Ну, и, наверное, это все-таки «интеллектуальная энигма», как вы выразились. Среда меняет нас даже изнутри. Нет, среда в первую очередь меняет нас изнутри. То, что раньше оставляло после себя кровь, теперь оставляет то же, что и все остальные существа.

— Вы хотите сказать… – я почувствовала, как слова иссыхают с каждым вздохом. — Вы хотите сказать, что можно расщепить и человека?

На белом лице мужчины появилась тонкая улыбка.

— Конечно. Такими вопросами бы никто не задавался, если бы их нельзя было обернуть против человека.

Фарфор больше не охлаждал, но и инъекции бензодиазепинами не были нужны моему разуму, чтобы спокойно разговаривать с этим человеком.

— Что еще вы знаете про мир Альфа, адоним Грейс?

— Что еще знаю… Хм… – взгляд мужчины поднялся высоко к потолку, как будто именно там кто-то мог подсказать ему ответ. В его снова полившемся голосе мелькнуло озорство. — У меня не получается отвечать на такие общие вопросы. Давайте я лучше отвечу на «Что вам больше всего нравится о мире Альфа». Все равно ведь вы не сможете узнать, говорю я правду или нет.

Этот мужчина не подозревал, что разговаривает с бактерией в чашке Петри, которую так старательно изучал на первых курсах университета.

— Мир Альфа – это место, откуда к нам поступает огромное количество информации и вещей. Тексты, камни, бабочки… Это все смешные примеры того, как крепко наш мир связан с миром Альфа. И… хм… Помните, гвирти Арада, я сказал, что Вейру верят, что реальный мир находится за Чертой? Я скажу вам так. Этой позиции придерживаются далеко не только эти сумасшедшие изгои.

— Не только Вейру? Существует… какая-то секта, верящая в настоящую жизнь за Чертой?

— Хм… Да, возможно, их можно назвать сектой. Хотя сектой я бы скорее назвал любовь к кровавым мистериям среди четырех человек. Все же чаще всего, когда такое движение охватывает широкие пласты населения, люди предпочитают использовать слово «религия».

Мы продолжали общаться и пить чай. Разговор тек вместе с янтарной жидкостью из чайничка, который то и дело обновляла гвирти Вай. Ери лишь иногда вставлял свой звучный «Кар» то ли вместо пропущенной запятой, то ли восклицательного знака. Взаимная неприязнь не исчезла, но спряталась – у мужчины благодаря нашему разговору, а у Ери – тарелке зерен и мяса, которую тоже принесла девушка.

— Вы увлекаетесь живописью, адоним Грейс? – спросила я, когда наши темы начали повторяться. Алкоголь первым начинает складывать язык в оригами, но и «закусочные беседы» тоже утомляют. — Наш друг из бара вас так расхваливал.

— Я? Да, думаю, я увлекаюсь живописью. Это не что-то гениальное, но, наверное, очень личное. Знаете, я буду звучать банально, гвирти Арада. Но моя жена – это моя муза, источник моего вдохновения и душевного спокойствия. Именно благодаря ей, возможно, для меня живопись и приобрела ценность.

— Вы не интересовались живописью до встречи со своей женой?

— Конечно, – кивнул адоним Грейс, как будто это было само собой разумеющееся. — В такое монотонное искусство влюбляются только от большой любви или большого одиночества. Ни у какого человека в здравом уме не хватит терпения, чтобы закончить хоть одну картину, если у него нет хотя бы квази-мотивации. Люди живут переходящей, непостоянной любовью. Подарят вам разве что минуту своего времени. А про деньги и говорить нечего. Поэтому в моей голове художники – это люди, которые умеют первоклассно любить себя и свою жизнь.

— А причем же здесь ваша жена?

— Как причем? Я же вам только что все рассказал. У вас уже путаются мысли, гвирти Арада?

— Я спрашиваю, причем здесь любовь к жене, если вы считаете художников нарциссами?

— Ах, все ясно, гвирти Арада, – Голос мужчины звучал покровительственно, как будто убаюкивал маленького ребенка, задающего какие-то очень глупые вопросы. — В вас еще преобладает ложная концепция равенства в отношениях. Прошу прощения. На своем году я уже давно знаю, что в брак супруги сливаются в единое целое. А потому, говоря про любовь к самому себе, я, конечно же, и говорю про мою прекрасную жену.

— Вы считаете, что в браке личность одной из сторон подавляется? Не из-за нее ли вы влюбляетесь в первую очередь?

Мужчина размеренно, как будто перебирая струны арфы, стучал длинными пальцами по кофейному столику.

— А вам интересна личность бабочки, гвирти Арада?

Глаза мужчины горели синим огнем, и в этой комнате, на которую постепенно опустилась темнота (из-за подползшего вечера или серых туч, принесших фальшивый вечер), они оставались единственным источником света.

Тудум. Тудум. Тудум.

…

…

…

— Гвирти Арада, не хотите взглянуть на мои рисунки? – темнота расступилась, и осталась только дымка. — Вы меня обрадуете хотя бы мнимым интересом.

— Мнимый интерес может показать и ворон.

— Ха-ха, – Чистый, лишенный примесей сарказма или принужденности смех зазвенел как стук серебряных столовых приборов. — Не волнуйтесь, мнение вашего ворона мне тоже будет очень интересно.

Ери, не прося приглашение дважды, тут же нагадил на стол.

Стеклянная улыбка мужчины не дрогнула, и он без всякой брезгливости протер стол влажной салфеткой. Потом, задумавшись выудил из того же комода новую пару тонких перчаток и маску.

— Наденьте, гвирти Арада. Краска там еще свежая, может вызвать раздражения на коже и слизистой.

Лестница сонно поскрипывала, когда мы поднимались на второй этаж. Ери спрятался у меня в кармане, и только его любопытный клюв выглядывал наружу. Адоним Грейс уверял меня оставить его в гостиной (краска, по его словам, вотрется в кожу и испортит цвет перьев), но слушаться я его не стала. Мужчине я верила, а вот Ери с его нарочито невинным взглядом – нет.

— А что вы рисуете?

— Самое прекрасное, что есть на земле в моих глазах, – лирически ответил мужчина, и ручка фиолетового зонта скрипнула между его пальцами. Он настоял на том, чтобы укрывать им и меня, пока мы будем рассматривать его галерею.

Второй этаж дома адонима Грейса не создавал даже иллюзии плюрализма – первая дверь вела в хозяйскую спальню, а вторая, высокая, резная, с пятнами фиолетовой пыльцы на ручке и периметру дверного полотна, – в мастерскую.

Пышный зонт вошел в комнату авангардом, но даже такой фронт не спас кожу от соприкосновения с сыростью. Органы чувств напряглись, как опущенные в купель без предупреждения, и теперь я слышала, видела и чувствовала эту комнату.

Холодный воздух казался сжиженным и медленно циркулирующим по полу. Запахи тоже сгущались и позли по ногам – сырость, не высохшая краска (едкая мысль «краска, который не дали засохнуть»), мускус.

В помещении было темно, и тонкий прохладный фиолетовый свет, исходящий от висящих на стене картин, освещал лишь полотно и крошечный сантиметр перед ним – мелькало ощущение, что только картинам здесь позволено дышать.

Первая картина была обрамлена в серебряную раму, как в пышное свадебное платье. С холста на нас скромно, даже боязливо смотрела молодая девушка. У нее было красивое нежное лицо, которое слегка утягивалось подбородком. Широкий лоб голубого цвета и очень большие глаза с пышными букетами синеватых ресниц. Тонкие бесцветные губы, небольшие щечки, которые округляли ее лицо.

Девушка была прекрасна, и ее смущение было хорошо передано через опущенный взгляд и сжатый рот, как будто она никогда раньше не позировала для портретов. И люминесцентные краски окончательно отрывали холст от реального мира.

Ее светлые волосы переливались синими оттенками, нежным сиреневым была выкроена форма лица, проведена тень под глазами и впадинка под губами, а более темным фиолетовым уже были нарисованы тени, уши и радужка глаз.

Следующая картина тоже была прилично одета. Та же милая молодая девушка, но в этот раз лежащая на одеяле из фиолетовых и синих цветов. На ее бледном лице сидела крупная фиолетовая бабочка, перекрывающая почти всю ее голову своим грандиозным размахом крыльев. На этой картине акцент был сделан на цветах и бабочке – краской не писали, а вышивали рисунок. Цвета переливались из одного бутона в другой, как по водопаду, а детализация бабочки была настолько высокой, что ее крылья начинали трепетать.

Картины сменяли друг друга на стене как на выцветшей фотопленке. На всех – сине-фиолетовые цветы и бабочки, перетекающие из картины в картину. Везде так же пряталась и девушка – чем дальше шла «линия эволюция», тем примитивнее становился ее образ. Терялись линии, тени, форма, объем. Сначала потекли глаза, затем и красивое ромбовидное лицо, постепенно превращаясь в замкнутую ломаную линию.

Только бабочки и цветы оставались такими же проработанными и живыми – рисовались поверх клякс выцветшего синего цвета. С каждым новым рисунком их становилось все больше: бабочки накрывали друг друга, рисовались поверх, и даже в таком приглушенном свете горка краски, как грыжа, выступала вперед.

Следом рисунки перестали иметь какой-либо смысл.

Сырость и токсичная краска сгущались, клубились у потолка, и ледяной страх крался вверх по коже: я бы однозначно потеряла сознание, если бы упала на пол.

Девушка больше не угадывалась – и только паникующий мозг заставлял узнавать ее. Иначе можно было просто сойти с ума. Вместо анатомических признаков на лице – синем пятне – лишь небрежные кляксы, в которых с недоверием угадывались глаза, нос, рот, уши. Все они темно-фиолетового цвета.

На финальной картине никакого человека не было. Только бледно-синяя краска, которая стала цвести гораздо раньше даже своих самых старших братьев, – по периметру наступали пятна желтой плесени.

Этот рисунок был противно липким – грязные, смазанные фиолетовые отпечатки лапали его, как голодное, беспощадное животное.

— Не останавливайтесь, гвирти Арада. Впереди мой шедевр. Моя гордость. Моя любовь.

И я повернулась к тому, от чего намеренно открещивалась, на что отказывалась смотреть, во что оказывалась верить. Синий люминесцентный цвет все это время сокращал поле зрения – и оставался только туннель в 40 градусов с темнотой голубого цвета.

На стене теснились, как селедки в бочке, десятки, нет, сотни бабочек. Фиолетовых, синих, голубых, белых. Их было так много, что они казались шерстью какого-то страшного зверя или листвой оперившегося дерева. Их крылья трепетали, и это постоянное, несинхронное, лишенное темпа движение вызывало ужас на каком-то подсознательном уровне. И мокрый страх становился сильнее, когда одна скромная, но закрепляемая каждым органом чувств мысль выплыла на поверхность, как труп утопленника.

На стене висело тело. В нем, так же как и на картинах, перестала угадываться молодая девушка, но в эту секунду мне абсолютно не хотелось в ней видеть хоть какие-либо отпечатки человека.

А ведь это подозрение не покидало меня с первого шага внутри этого дома. Я знала, что та энергичная девушка гвирти Вай не была его женой. Я знала, что в этом доме обитает опасность – или, по крайней мере, скелеты. Тем не менее, я все равно пошла сюда.

— Зачем вы это сделали? – спросила я неожиданно спокойным голосом. — В этом лежала какая-то интеллектуальная задумка? Идея с апломбом и великими знаниями?

Мужчина не спешил отвечать. Его пальцы аккуратно ощупывали ручку зонта, а глаза с нездоровым чувством восхищения и стеклянной меланхолией смотрели на «картину».

— Знаете, гвирти Арада, раньше я действительно различал в своих поступках какую-то исключительную тягу к познанию этого мира. Уникальные методы, которые будут оправданны, несмотря на неэтичность и аморальность… Все-таки я серьезно обижусь, если вы скажете, что в моем понимании прекрасного нет никакой логики. Понимаете ли, гвирти Арада, фиолетовый цвет, как и бабочки, это порождение не нашего мира. Это пришелец, который выглядит в голове каждого человека совершенно по-разному. Это очень распространенная лирическая заметка среди семинаристских кружков и тайных обществ.

Ностальгическая дымка накрыла лицо адонима Грейса, когда он погрузился в теплые воспоминания.

— Тем не менее, с течением времени я заметил, что… наука здесь играет малозначительную роль. Мне нравится та власть, которой я обладаю. Мне нравится то, какой бабочкой она остается в моих руках…

Губы мужчины шевелились – облепившие его зонт бабочки зверски вгрызались в шелк. Мужчина спасало только то, что бо́льшим хищником среди них был он.

Неожиданно со стороны адонима Грейса послышался тихий, развеселившийся смех. Как будто первоклассный фокусник усыпил внимание и удивил его скептический настрой, как никто другой.

— Знаете, гвирти Арада… а я, наверное, невероятно жалкий человек. Потому что не могу даже придумать какой-то красивой гипотезы, почему мне так нравится моя жена.

Хоть мужчины искренне не понимал себя, но я прекрасно видела всю картину.

Бабочки – это хрупкие беззащитные создания, живущего для него в абсолютно другом мире. И та покровительственная роль, которую он смог принять с этой молодой девушкой, привлекала его подразумеваемой, прячущейся под свадебной фатой вседозволенностью – он мог прихлопнуть ее, как бабочку, в любую удобную секунду.

— Почему вы мне все это показали?

— Почему? Хм… Гвирти Адара, а вы поверите, если я скажу, что и сам не знаю, почему? – Фарфоровая улыбка снова появилась на лице мужчины, когда он посмотрел на меня. — Хотя… наверное, мне просто очень давно хотелось поговорить с кем-то об этом. Наконец-то позволить себе быть услышанным.

— Выговориться можно и домашнему животному.

Тихий смех снова был наполнен исключительным светом – если и не согласием со мной, то нежностью и снисходительностью, с которой слушает ребенка, мечтающего достать до звезды, или берут на руки слепого котенка.

— Конечно, гвирти Адара. Выговориться можно кому угодно. Но… иногда человеку хочется получить отдачу, увидеть в глазах собеседника разумность. Не идиотизм и безумие, как у этой дуры, а хотя бы малейшее подозрением на интеллект!

Свет мигнул, ребенок упал со стремянки, а котенок испуганно сбежал, когда мужчина закричал. Даже бабочки сорвались с его зонта и попрятались по углам. Его лицо, кое-как различимое в голубом свете, исказила инфернальная ярость, и даже всегда меланхоличные глаза налились фиолетовой кровью.

Но это была лишь вспышка.

Маятник снова качнулся и вернулся в исходное положение. Лицо мужчины спряталось под маску, бабочки вновь закружились вокруг нас.

— Прошу прощения, гвирти Адара. Не хотел пугать вас. Просто… ах. Наверное, я был так впечатлен вами, что больше не могу не сравнивать всех с вами. Прячущийся в вас потенциал виден невооруженным взглядом. Ему лишь нужна небольшая помощь, как очень красивой женщине при родах. Пожалуйста, гвирти Адара, позвольте мне работать с вами. Позвольте мне обучать вас.

Елейный голос мужчины продолжал литься как ручей – и лишь валяющиеся вокруг природного источника трупы птиц предупреждали держаться от него подальше.

Мойстрах заглушил какие-либо мысли и звуки, заложив ватой как уши, так и череп. Страх был бордово-красного цвета, когда я осознала одну вещь – я абсолютно не могу двигаться. Мое тело не ускорило сердечного ритма, по крови не циркулировало никакого беспокойства. Только спокойствие – морское, космическое, – ненастоящее, но кажущееся.

И, когда твердая рука, плотно закрытая перчаткой, обхватила мою челюсть и повернула к себе, я не сопротивлялась. Несмотря на то, что скрутило мой живот, закружилась моя голова. Несмотря на страх, который бился у меня в шее, как под секирой палача.

Дышать тоже было невозможно. Каждый вдох отправлял спазм в желудок. С каждым вздохом бабочка сильнее протискивалась мне в горло. Каждая бабочка резала горло и не разрешала дышать.

— Гвирти Адара, давайте закрепим нашу дружбу. Это будет совсем не больно, не волнуйтесь. Мне просто… нужен будет ваш прелестный фиолетовый глаз.

Мое тело прошиб холод, а все конечности одеревенели. Пугающая (для меня, но не моего мозга) мысль о том, что я заперта в клетке своего тела, звучала робко – и только из-за того, что я держалась за нее всеми силами, она не исчезла.

«Ери… убирайся отсюда!» – прокричала я в мыслях и с облегчением услышала поспешно удаляющийся шелест крыльев.

Тяжелый удар по затылку ослепил меня, а острая игла, погрузившаяся внутрь моего глаза, убедилась, что у меня не получится восстановиться. Я больше не обращала внимания на осушающий страх – смерть сейчас не имела значения.

Сознание потухло вместе с последней мигнувшей бабочкой: стая, все это время лишь ждавшая команды, опустилась на меня и начала пировать.

Глава 11

Я подавила в себе желание резко распахнуть глаза.

Сначала прислушалась к пульсу – сердце ровно билось, не ведая, что остановилось пару секунд назад. И, когда я все-таки открыла глаза, зажмурилась от яркого солнечного света. Как же разительно он отличался от того мертвого голубого света.

Все-таки самым гадким в возрождении было то, что ты помнил, как умирал.

— Гвирти Арада, все в порядке?

Чуточку встревоженный голос заставил меня опустить голову. Раздражение заклубилось и поднялось к горлу, когда я наконец-то снова смогла чувствовать эмоции.

Адоним Грейс укрывал меня зонтиком и с беспокойством смотрел на меня. Голоса нелькинцев приглушенно звучали вдалеке, ведь мы уже отошли от эпицентра шума и жизни. То, что адоним Грейс жил в отдалении ото всех, укололо меня еще в первую нашу с ним встречу.

Ублюдок. Абсолютный ублюдок. Психопат. Маньяк.

— Все нормально, – спокойно сказала я. Хотя ярость бурлила на языке, этого не было достаточно, чтобы затмить мою разумность. Ери нетерпеливо боднул меня головой в ладонь, и я опустила взгляд на землю, на мусорный тканевый мешок. — Вы проходите, пожалуйста. Я сейчас подойду.

— Хорошо. Я буду вас ждать внутри. Не возьмете зонтик? На таком солнце легко сгореть.

— Нет, спасибо. Я ненадолго.

Мужчина вошел в дом. Дверь тихонько закрылась, оставив только крошечную щелку.

— Да. Да. Да! Да!

Шевеление и странная суета не дали мне погрузиться в мысли. Ери увлеченно возился с тканевым мешком, вгрызался в него и раздраженно порыкивал от нетерпения.

— Что такое, Ери?

Я присела рядом и осторожно развязала мешок. Отвратительный запах ударил в нос, и я зажмурилась, чувствуя слезы. Вороненок же с энтузиазмом набросился на кусок мяса. Это был труп кота – грязный, со слипшейся шерстью, весь в волдырях, с кучей фиолетовых пятен. Я резко закрыла мешок и оттащила Ери в сторону: вороненок обидчиво укусил меня за палец.

— Я тебя накормлю позже, хорошо? Нормальной едой…

Это успокоило Ери, но он еще несколько раз больно прищемил мне ухо.

С тяжелым вздохом я толкнула дверь и вошла в дом адонима Грейса, гвирти Вай и его жены, которая уже вряд ли осознавала этот статус.

— Гвирти Арада, вы уже закончили со своими делами? – спросил адоним Грейс, стоя посреди кухни и причесывая волосы. Стол уже был накрыт, из чайничка валил жар, а две чашки были доверху наполнены водой. — Прошу, садитесь. Угощайтесь.

— Да, спасибо. А у вас не будет чего-нибудь к чаю?

— Конечно. Вай, принеси гостье брусочки со сливовым вареньем, – Девушка исчезла ина пару мгновений и вернулась с большим подносом в руках. — Надеюсь, у вас нет аллергии на сливу, гвирти Арада?

— Нет, все в порядке, – я покачала головой и начала аккуратно намазывать ножом пасту на хлеб. — И не могли бы вы принести моему ворону отдельную плошку воды? Он очень чувствителен к любым примесям, пьет только родниковую. Я уверена, в вашем доме найдется именно такая. А если нет… то я очень сильно расстроюсь.

Девушка снова исчезла на кухне, а потом – и из дома, ее поспешные шаги и звон ведра удалялся, как звон колокольчиков на пастушьей собаке. Мне льстил такой фаворитизм мужчины, но и «картины» в тусклом помещении напоминали о том, как заканчивали его любимицы. Но мне не стоило бросаться в огонь: он еще мог быть полезен. Я обязательно выдою из него каждую каплю информации.

Я смазала остатки сливового варенья на хлеб, сделала щедрый укус и тут же вытянула руку с ножом перед собой. Лезвие было далеко от лица мужчины, и этот жест можно было бы посчитать безобидным, небольшой разминкой мышц руки.

— Скажите, адоним Грейс. Что вы знаете о Черте? О мире Альфа?

— Мире Альфа? Интересные вопросы вы задаете.

— Без воды и общих слов, пожалуйста, – я нетерпеливо махнула рукой. — Что вы знаете о людях, которые попадают сюда из мира Альфа?

— Вы не играете в любезности, я смотрю, – Мужчина усмехнулся, в его голосе не селилось никакого раздражения или обиды – только прозрачное, как вода, спокойствие. То, которое в прошлый раз ослабило мою бдительность. — Я не имею права отказывать в ответе на ваши вопросы. Хотя он и достаточно… общий. Люди из мира Альфа появляются у нас с определенной периодичностью – эта информация засекречена, а по открытым данным можно лишь предположить интервал не меньше пяти лет. «Трансгрессируют» люди из мира Альфа «в своем теле», разве что с рядом физических осложнений. Субъекты могут жаловаться на потерянную конечность, исчезнувшее зрение или ряд сердечно-сосудистых заболеваний, с которыми по их словам «на Земле» они не встречались. Несмотря на высокую чувствительность к новой среде, а также упомянутые склонности к ишемической болезни, тела людей-Альфа очень выносливы и крепки. Их восстановление протекает быстрее, им требуется больше времени, чтобы потерять сознание, как при введение наркотических средств, так и физического доведения тела до изнеможения. Так же у субъектов наблюдается невосприимчивость к Тоэве. Иногда даже после их смерти, но это скорее исключение, чем правило.

— Вы говорите, что субъекты попадают из мира Альфа в «своих телах»? Как вы это понимаете? Они попадают сюда в какой-то странной одежде?

— Вы задаете очень хорошие, но очень смешные вопросы, гвирти Арада. Все-таки каждый человек спокойно отличит своего земляка от пришельца, – Улыбка мужчины была такой же фарфоровой, как и чашка между его пальцами. — Но насчет одежды вам не стоит волноваться, гвирти Арада. Вещественной материи невозможно сохраниться при пересечении Черты – она всегда уничтожается без остатка. Да и кое-какой ментальный урон субъектам наносится – шок и сотрясение мозга достаточно продолжительны. Этого времени всегда оказывается достаточно, чтобы субъекты попали под надзор Империи.

— Вещественная материя аннигилируется на горизонте событий Черты? Тогда почему телу получается перенестись, если и оно тоже вещественно?

— Гвирти Арада, – Адоним Грейс рвано выдохнул, и его пальцы взяли более рваный, галопный темп, — в подобной ситуации я могу лишь верить, что вы никогда не озвучивали эту мысль где-либо еще. Все-таки Империю населяют глубоко верующие люди, для которых ваши слова покажутся богохульством. Люди верят, что душа и тело переплетены между собой, как корневая система с землей. Каждая рана – это рана на душе, а сила души определяет стойкость тела. Так что и через Черту может перебраться тело, если у души это получилось.

— Душа всегда путешествует вместе с телом? Не может быть такого, что душа человека из мира Альфа попала сюда без своего тела?

— Хм… – впервые за все наши разговоры лицо адонима Грейс погрузилось в стеклянную, глубокую задумчивость. Его глаза покрылись ржавчиной, а потом ионы принесли на его сетчатку тончайшую сетку родия. — Знаете, гвирти Арада. Мне совершенно не хочется вас разочаровывать, но в этот раз моим ответом будет «нет». Описанные вами сценарии никогда не происходили за всю многотысячелетнюю историю Империи. Более того, чтобы такое произошло, тело человека в мире Альфа должно быть уже уничтожено, а душа аккуратно доставлена сюда – с проявлением разумной силы.

Тудум. Тудум. Тудум.

Тудум-тудум-тудум.

— У вас есть доказательства?

— Прошу прощения, гвирти Арада. Но в этот раз я позволю себе защитить свое достоинство – миром Альфа, Чертой и Увейру я занимаюсь уже на протяжении трех десятков лет.

Только благодаря силе воли у меня получилось начать пусть и медленно, но тщательно анализировать произнесенные мужчиной слова.

— Как попасть в мир Альфа?

— Это такое милое проявление вашей оптимистичной натуры, гвирти Арада, – задавать вопросы, которые подразумевают, что что-то можно сделать. Я скажу вам, что в таких вопросах очень много уничижительного по отношению к тем, кто тратит десятки лет, чтобы доказать, что это нельзя сделать.

— Нет, мне неинтересно, смогли ли вы это когда-либо сделать. Как попасть в мир Альфа? Как это делали раньше?

Между нами растеклась тишина, как река, вышедшая из берегов, потопившая город и теперь решающая, начать ли отступать. Я слышала только мерное тиканье его пальцев о фарфор, которое напоминало дождь из капель подтекающего крана.

— Я продолжу настаивать на своем утверждении, что в мир Альфа попасть невозможно. Но дополю его, чтобы обрадовать вас. В мир Альфа не может попасть ни один человек. Лишь одному монстру удалось покинуть наш мир. И, слава Адонаю, он не вернулся.

— Кто это был?

Несмотря на мою настойчивость, мужчина мне не ответил. Его потемневший взгляд опустился, а тиканье замедлилось, как будто от глубокой задумчивости. Раздражение же снова заклубилось. Этот человек не имел никакого права утаивать от меня информацию.

— Вы мне не скажете? Вы оглохли? Отупели?

— Ну, что вы, гвирти Арада. Прошу вас, не бросайтесь такими злыми обвинениями, – стеклянный голос мужчины трещал, как кусок льда, брошенный в горячую воду. — Я не имею против вас никаких скрытых мотивов. Мне лишь не хочется… так сказать… насыщать вас раньше времени. Зачем же нам торопиться? У нас здесь все-таки не какое-то деловое собрание, а милая встреча друзей.

Друзей, хах. С Дьяволом лучше выпить на брудершафт, чем этому ублюдку дать подержать свой стакан в ночном клубе.

Но ярость вскипала во мне не только из-за подчеркнутой приторности и слизи, оставшейся на руках, но и понимания, к чему эти слова ведут. Становиться «друзьями», жертвуя глазами или еще чем, можно было, только получая что-то равноценное. Но, видимо, его полезность оказалась даже меньше той, что я предполагала.

— Знаете, адоним Грейс, – я заговорила снова, поигрывая в руке с ножом, который так и не опустила на стол. — Мне кажется, что у вашей жены какой-то нездоровый цвет лица. Наверное, это какая-то страшная болезнь, раз она потеряла обе руки и обе ноги.

Скрипнул фарфор под мужскими пальцами, подпрыгнул стол из-за ноги, которая резко ударила по полу. Я услышала, как за моей спиной взвизгнула входная дверь, и воздух рассек свист железа.

— Спешу вас предупредить, что моя жизнь соединена с адонимом Акаши. Серафимом Акаши. Он ощущает активность моего пульса, а также знает наверняка место, в котором я нахожусь, – сказала я холодно, делая новый укус такой силы, что зубы ударились друг о друга.

— Вай, – Ледяной голос не дрогнул, и только на мгновение мерное постукивание пальцев прервалось коротким замыканием, — не смей. У меня все под контролем.

Вернувшаяся женщина недовольно засопела, но нож убрала и ушла на кухню по чужому приказанию. Адоним Грейс сделал новый глоток и поставил чашку обратно на блюдце с противным скрипом. Раздражение стало выплескиваться, и я не сдержала оскала.

— У вас выработан иммунитет к ядам или вы просто сами по себе как Бледная поганка? Жалко, что она, конечно, зеленая, а не фиолетовая.

— Не уверен, как именно вы догадались о яде. Да и обо всем другом. Но не волнуйтесь, говорить вам, есть ли у меня резистентность, я не буду. Я явно ошибался на ваш счет, а потому не буду лишний раз делиться информацией, которая могла бы невыигрышно сказаться на моей жизни. Чего вы хотите?

— Многое. Засадить вашу сумасшедшую задницу в Эдем, например. Ну, а для начала получить некоторые ответы.

Чашка под чужими пальцами снова скрипнула, так же дернулась и улыбка: меня одолевало четкое ощущение, что еще секунда – и его лицо поплывет, как воск.

— Прошу прощения, гвирти Арада, но я попросил бы вас не разбрасываться подобными несправедливыми и обидными выражениями. Я – не сумасшедший. Все-таки и вы сами не стали бы интересоваться чем-то у помешанного. Вы задаете вопросы очень даже вменяемому человеку.

Каждое его слово было пропитано спокойным, но твердым торгом. Он обрисовывал границы и ставил мне условия, хотя и находился в заведомо невыигрышном положении. Мне хотелось запихать каждое его слово глубоко ему в глотку.

— Кто был тем, кто смог выбраться в мир Альфа?

— Гвирти Арада…

— Отвечай!

Ярость вспыхнула, как спичка, брошенная в раскаленное масло, и нож, все еще измазанный вареньем, рванул вверх, оказавшись в миллиметре от его сонной артерии, как хирургический скальпель, щупающий кожу перед вскрытием.

Но мужчина не вздрогнул. Его пульс спокойно пробегал по горлу, не дотрагиваясь до ножа, но своей невозмутимостью отталкивая его от себя. Я стиснула нож сильнее – на белой, как бумага, коже выступила роса темной крови. Не красной и не фиолетовой.

— Гвирти Арада, – Какая-то незнакомая эмоция мелькнула в голосе мужчине, та самая, которая была впечатана в его серые глаза, внимательно смотрящие на меня. Я подавила желание поежиться, — я искренне хочу заверить вас, что дать ответ на этот вопрос у меня не получится. Не из-за моей личной антипатии, но коммерческой тайны, которой связаны руки всех, кто занимается Чертой и миром Альфа в фомальгаутских лабораториях. Я с превеликим удовольствием отвечу на какой-либо другой ваш вопрос.

— Да ну… – Мой оскал скрипнул, и я надавила на тупой нож сильнее. — Даже под предлогом смерти разыгрываете сценку? Ваш блеф очень посредственен, скажу я так.

— Я абсолютно серьезен, гвирти Арада. У меня нет привычки говорить больше того, что имею в виду, но да, я готов умереть, если вы захотите меня убить. Та тайна, о которой вы спрашиваете, стоит гораздо больше, чем моя жизнь.

Моя рука дернулась лишь на мгновение, которое спокойно можно было спутать с напряжением мышц. Раздраженно вздохнув, я убрала нож от его горла.

— Значит, вы просто трус. Послушная собачонка, которая только скулит в ногах хозяина, выпрашивает грязную тарелку, чтобы ее вылизать. А она строит из себя не пойми что и отыгрывается на более беззащитных.

— Метафоричные описания всегда более броские и запоминающиеся. Позволю уточнить. Вы имели в виду – беспокоюсь за свою жизнь и выбираю безопасные стратегии? Если так, то да, я именно что «послушная собачонка». Хотя я искренне сомневаюсь, что какая-то либо «собачонка» допускалась к государственным засекреченным проектам. Молчание в таких вещах равняется не одной жизни. Так что, гвирти Арада, это у меня есть все основания подозревать в вас человекоубийственные тенденции.

Беспечность на моем лице не пошевелилось. Все-таки у меня не получилось спровоцировать его на эмоции – тактика, не целящаяся в короля, но скорее принуждающая сделать рокировку. Конечно, я знаю, что такое документация «top-secret». И знаю, что своя рубаха всегда ближе к телу.

Тем не менее…

Кем был тот человек, «монстр», чтобы его личность могла влиять на национальную безопасность?

— Мне интересно, а в чем тогда разница? Умереть от моей руки или умереть потом, когда Старший Брат придет затыкать слишком болтливый рот? Конец всегда один, а во втором случае у вас даже больше времени в запасе останется.

— Ох, гвирти Арада, – Фарфоровая улыбка снова выступила на лице мужчины, — я понимаю, что для вас не существует никакой разницы. Как вы и сказали, конец всегда один. Но во время работы в Фомальгауте у меня было время, чтобы и опровергнуть еще одну гипотезу – когда дело касается фомальгаутских лабораторий, конец действительно перестает быть единым для всех. И я, гвирти Арада, не побоюсь этого слова, предпочту закончить жизнь самоубийством, если по каким-то причинам перейду дорогу этим людям. Все-таки все работники моего типа всегда имеют… хм… привилегированное отношение. И неважно, сколько прошло лет, каким ремеслом занимаешься сейчас, сменил ли имя или потерял память. Отпечатки каждого хранятся в Фомальгауте. Мизинец каждого хранится в тех пробирках.

Мое сердце екнуло, когда мужчина посмотрела на меня с совершенно чистыми, искренними глазами.

— Хм? Даже на самоубийство пойдете? Страшные вещи вы говорите. Адонай определенно не простит подобного. Хотя… хм… думаю, вы уже так от него далеки, что Он даже из всех сил не разглядит вашей гнилой душонки в адских котлах.

— Не волнуйтесь, я знаю, что Рая мне не видать. Но даже так вечный Ад гораздо привлекательнее того, что может произойти с человеком там.

В голосе адонима Грейса не было насмешки, которая непроизвольно появляется после панчлайна. Абсолютная искренность – та самая, которая выворачивает наизнанку, ведь не имеешь ни малейшего понятия, что с ней делать.

Я слегка расслабилась и спросила гораздо спокойнее:

— Кто такой «Адара»?

— Адара… – задумчиво повторил адоним Грейс. – Я не помню, чтобы называл вас так в вашем присутствии, но, видимо, не заметил этого. Я не вижу смысла разыгрывать комедию, так что честно отвечу на ваш вопрос. Адара – это один из отверженных магов племени Вейру. Он был потомком семьи Акаши, очень талантливый маг крови, радикальный изобретатель, который предпочитал нестандартные методы в исследовании человеческой природы и Черты. Вероятно, вас назвали в его честь.

— Кто умер здесь?

— А кто-то здесь умер? – удивленно переспросил мужчина. – Хотя… Конечно, здесь кто-то умирал. Люди всегда умирают. От старости или их убивают. Но вас, наверное, интересует кто-то конкретный. Прошу прощения, но я не смогу назвать хоть кого-то имеющего историческое значение.

Он улыбнулся, и эта ненатуральная невинность, такая же липкая и оставляющая следы как его макияж, выводила меня из себя.

Но еще больше меня выводило из себя то, что я не знала, что еще я могла у него спросить. У меня не было ни одного вопроса, который мог бы помочь мне. Кроме того единственного, за молчание на который мужчина был готов отдать жизнь.

…

…

…

Я была разочарована в своей поспешности; мне не стоило выводить его на чистую воду так скоро, мне нужно было подождать и придумать, как лучше воспользоваться им, как лучше выдоить из него информацию.

— Это все, – призналась я, вставая с места. — Благодарю за то, что развлекли меня в этот час, адоним Грейс. Конечно, никому не будет известно то, о чем мы с вами говорили.

— Мне тоже было очень приятно общаться с вами, – Мужчина не поднялся за мной, чтобы подать пальто или зонтик, но какая-то привычка подсказывала мне, что он действительно имеет это в виду. — Двери моего дома всегда будут открыты вам. Не стесняйтесь заглядывать сюда. В следующий раз обещаю напоить вас чаем без яда. Или, по крайней мере, также положу на блюдце антидот.

Я остановилась посреди комнаты, ловя шеей заплясавшее в воздухе веселье. Помедлив, я садистски усмехнулась.

— Так надоела компания гвирти Вай?

— Не то слово, – оскал на губах мужчины стал различимее. — Приходится выходить наружу даже при палящем солнце, чтобы развеяться. Духота иссушающая.

— А со мной, что, охладились?

— Именно так, гвирти Арада. Прохладный душ, о котором так долго мечталось.

Я хмыкнула, и тихая мысль мелькнула в голове как мотылек.

— Адоним Грейс, вы ведь эксперт, много лет потратили на исследования. А мне до безумия любопытно: какая я бабочка?

Толика задумчивости поселилась на лице мужчины. Мысли шевелили крыльями в его голове, пока он снова отсчитывал какой-то свой поставленный ритм.

— Думаю, я не смогу назвать только один вид. Все-таки вы очень уникальный человек. Первая это, безусловно, Parnassius mnemosyne или просто мнемозина – очень нежная перламутровая бабочка с полупрозрачными, как шелк, крыльями. А вторая это Calyptrа eustrigata – внешне они не особо привлекательны да и известны как «бабочки-вампиры». Питаются кровью и жидкостью из глаз животных, прокалывая кожу хоботком.

— Очень интересно, адоним Грейс, – Я вывела на лицо стеклянную улыбку. Решение было принято. — И, знаете, я все-таки подумала над вашим предложением. Я обязательно загляну к вам снова. Вместе с Властью и понятыми.

Мои движения были быстрее хлопка ресниц – холод зубчиков испугал натянувшуюся кожу, когда вилка угрожающе нависла над его сонной артерий.

— Все-таки дня через три ваш труп начнет разлагаться, вонь будет стоять невыносимая, соседи начнут волноваться, – прошептала я, надавливая на вилку совсем чуть-чуть. Я услышала гром посуды и женский крик, но и он затих, когда я направила на девушку нож. — Интересная получится история. Про идеального мужчину, который был настолько одержим своей женой, что превратил ее в одну из своих картин. И, конечно, у такого прилежного семьянина и интеллигента всегда припасена любовница. Красивенькая, но эмоционально нестабильная истеричка. И как же хорошо сложится история, если одним днем этот идеальный мужчина решит, что его бренная жизнь переполнена грехами и должна быть закончена. И он решит покончить с собой. Ну и, конечно, сделать это вместе с любовницей, для романтики.

Я видела, как пульсируют зрачки в глазах мужчины, как холодный пот катится по щекам, как желтеют белые губы. Я видела, как девушка стискивает в руках нож, как хочет наброситься на меня, но мужчина осаждает ее одними губами.

Уж лучше умереть, чем попасть под самосуд.

Ублюдок. Жалкий мерзавец. Трус. Грязное эгоистичное животное.

Я чувствовала, как ярость вскипает, как дрожат мои пальцы, как я сопротивляюсь желанию выцарапать ему глаза. Всего-то нужно нажать на вилку. Я знаю, мне ничего не будет, так как я сумею инсценировать их парное самоубийство.

Я плотно сжала зубы и надавила…

«Не надо», – спокойный, как ручей, голос пронесся в моей голове, и я вздрогнула. «В этом мире ценна любая жизнь. Не нужно пытаться искупить первородный грех чьей-то смертью, потому что это никак не повлияет на текущий порядок вещей. Смерть лишь избавит нас от этого человека, но не ответит по заслугам за его грех. Гораздо большую ценность принесет его трансформация. А судить его будут бесстрастные судьи, по законам его страны».

Странная тоска переполнила меня, и я только силой воли удержала внутри себя всхлип. Испуг попал мне под кожу ледяными иголками: я не знала причину этой неясной грусти, как не знала и того, кто прошептал мне это на ухо. Но тепло, которое растеклось по телу, принесло умиротворение.

Я чувствовала, что это кто-то знакомый, кто-то важный, но кого я забыла. И это причиняло боль – физическую, потому что мне очень хотелось плакать.

Это был А-Сю. Имя без аватара и синопсиса, единственное, что не было проглочено амнезией. Ни голоса, ни лица у имени не было. Но было тепло, которое выручало меня уже не в первый раз.

Я искренне хотела верить, что это сказал именно А-Сю. Но я боялась, что он никогда этого не говорил. Я боялась, что схожу с ума от неведения, от слабоумия.

А-Сю, пожалуйста, прости меня.

— Но я не буду этого делать, – сказала я, убирая вилку от шеи мужчины.

Моя рука тряслась, но этого никто не заметил. Адоним Грейс тихо выдохнул и до кровавых борозд растер кожу на шее. Гвирти Вай вцепилась в него с испуганными воплями и повалила на пол. Мужчина раздраженно скинул ее с себя, но девушка подползла снова и теперь рыдала, размазывая сопли по его штанам.

— Мерзость, – пробормотала я и навсегда вышла из их дома.

***

Мы попрощались с Ери, когда он съел у меня с рук большой кусок мяса, и я пошла в глубокий лес. Свежий воздух должен был успокоить рой мыслей, чье изводящее жужжание догоняло всякий раз, стоило мне остановиться.

Адара, отшельник Вейру, гениальный потомок Акаши… Шарлотта Арада.

Это было случайное совпадение или продуманный план Ноа? Какая-то шутка или несущий смысл артефакт?

Я хотела спросить Ноа об этом лично. Да и про прочие вещи тоже. Но после нашей ссоры и моего прыжка в воду мы с ним больше не общались – контактировали, обменивались парой-тройкой слов, но тут же расходились, как в море корабли. Я начинала сомневаться, что мне ответят хоть на один вопрос.

Нет. Сомнения – это всегда токсичная вещь, которая с легкостью отравляет мозги. Они не имеют ничего общего с реальностью. Сомнениям в принципе можно поддаваться только при верстке бюджета и принятии рискованных контрактов. Когда же дело касается твоего лучшего друга, воображать что-то в голове, не обсудив все как есть, можно даже считать нарушением братского кодекса. Да и, может быть, тогда у Ноа был ПМС, вот и вел себя как ублюдок.

…

…

…

Видимо, Ноа был беременным. Иначе объяснить, почему он раздраженно сбросил с себя мою руку и практически послал меня, не получалось.

— Ноа! Что происходит?! Я просто хочу поговорить!

— Господи… – раздраженно зарычал он и накрыл лицо руками. — Почему ты всегда такая тугая, Шарлотта! Я уже сказал – я занят. Тебе надо двадцать раз повторить или доверительное письмо написать?! Официальную ноту направить? Записку от мамы? Что тебе (треск посуды) еще от меня нужно?

— Ноа, ты вообще из ума выжил? – я нахмурилась, но не поддалась и только ближе подошла к нему, хватая за плечо уже двумя руками. — Ты что вообще себе позволяешь? Я пришла только для того, чтобы узнать у тебя одну простую вещь. А теперь я хочу задать тебе еще один вопрос: а ты случаем не (звон упавших на пол вилок)?! Я на тебя не быковала, претензии в уши не заталкивала! Мы вообще с тобой почти не общаемся в последние дни. Так я тебя все равно почему-то бешу!

— Как всегда, Шарлотта. Все у тебя виноваты. Все должны делать только то, что тебе нужно. А послушать, что там вообще-то кто-то болтает, мы не будем. Может быть, ты меня уже просто достала! И я не хочу видеть тебя даже раз в МЕСЯЦ!

— Ноа, что вообще происходит? Ты белены объелся? – Я нахмурилась, чувствуя, как раздражение сдувается как жир на экстремальном голодании – очень быстро, но с мешками кожи, не поспевающей за скоростью таяния. — Что произошло? Я спрашиваю без претензии. Мне правда хочется узнать, в чем проблема. Я… я не хочу тебя терять.

Ноа лежал в моей хватке долгую, высасывающую кислород минуту, прежде чем нагло усмехнулся и резко стряхнул меня как надоедливое насекомое.

— Какие красивые слова. Я почти расплакался. Даже готов билет купить! Хотя… хм… я уж лучше двойную стоимость заплачу, чтобы вообще тебя никогда не видеть.

— Ты издеваешься? Ноа, что происходит? Что я сделала, что ты так на меня обозлился?

— Все та же глупая, непросвещенная Шарлотта. Никогда ничего не видит дальше собственного носа. Так еще и жалуется, что ей не разжевывают и не приносят все на золотом блюдечке c голубой каемочкой.

— Я не жалуюсь. Просто хочу получить объяснения.

— А может меня уже достало тебе постоянно все разъяснять, объяснять, показывать?! Может быть, меня достал твой эгоизм! Может быть, меня бесит, что ты начинаешь хоть как-то двигаться, только когда я веду себя так, как неприятно тебе! Всегда так было. Всегда, Шарлотта!

— Ноа…

— Нам уже не пятнадцать лет, – злой, очень холодный голос Ноа скрипнул, и я поежилась. — Твоему «Я» больше не будут подтирать задницу. Если захочешь, сама разуешь глаза и поймешь, что делаешь не так. А если нет… то грош цена нашей «дружбе».

Горечи во рту становилось все больше – она иссушала неба, приклеивала язык к зубам и забивала горло, не давая спокойно дышать. Я смотрела на Ноа с бешеными глазами, искреннее надеясь увидеть в его глазах шутку или безумие. Но его глаза были от меня скрыты, а никакая прочая часть тела не была такой же честной.

Я приоткрыла рот, чтобы вывалить на него все, что думала – чтобы высказать, как сильно меня ранят его слова. Как меня бесят его недомолвки. Как меня бесит, что он назвал меня Шарлоттой, а вдобавок и еще какой-то там Арадой. Как меня раздражает, что о том, что он занимается какой-то ерундой на улице, я узнаю от мужчины, которого вовек больше б никогда не видела.

Я хотела сказать это все и даже больше, но не стала.

Странное чувство – несильное, но дотрагивающееся до нужных точек с хирургической точностью; я была уверена, что это производная от ностальгии. Именно это чувство остановило меня и заставило сделать глубокий вдох.

— Ноа… пожалуйста, не забывай, что ты очень ценный для меня человек. Я всегда открыта для диалога и готова ждать столько, сколько потребуется.

— Держи в курсе.

Ноа ушел, не развернувшись ко мне ни разу, а я не пыталась его догонять. Разве что мои пальцы подрагивали, и мне пришлось спрятать кулак в кармане, чтобы никто не увидел моей слабости.

***

Эмоционально я была подорвана.

Странное поведение Ноа, отвратительный разговор с Воландом Грейсом. Загадки, на которые мне отказывались отвечать.

«Более того, чтобы такое произошло, тело человека в мире Альфа должно быть уже уничтожено».

Я встряхнула головой, смахивая ледяной пот.

Нельзя было поддаваться панике. На данный момент «это» было лишь гипотезой, не имеющей достоверного обоснования, за исключением слов психопата. Следовало лишь держать в уме, что такое могло быть, а с проблемами разбираться по факту их поступления. Все-таки сейчас мне было до возвращения в свой мир как до Китая, а возродить коматозное тело (если оно именно таковое) отсюда виделось еще более сложной задачей.

Хах?

Знакомый звук избиения деревьев вырвал меня из мыслей. Я взяла за привычку ранним утром прогуливаться по лесу перед тренировками с гвирти Дункан, но никогда на нашу поляну не заглядывала. Сегодня же ноги вывели меня сюда сами – как психика с пробитой дырой, которая раз за разом приводит милых девушек к своим насильникам.

Я не хотела попадаться Сириусу на глаза, но любопытство все равно пересилило меня.

Он меня не учуял, как это получалось у него все время. Парень, тяжело дышащий, ругающийся между каждым рваным вдохом, сидел на земле. Его руки были сложены за спиной, а к ногам были привязаны пятикилограммовые гири (такие я видела в комнате гвирти Дункан). Его босые ноги были красными как вареные раки – ботинки со сгоревшей подошвой стояли рядом.

Когда он, кряхтя, начал подниматься с места, я тут же спряталась обратно в лес. Пусть он и был ослаблен, но уши мои от его криков точно завянут.

Только краем глаза, когда убегала, я увидела, как он с минимального разгона избивает дерево ногами. Рядом валялись, рвано разрубленные на куски с торчащим пеньком, два других, тех самых, которые гвирти Дункан просила нас сломать.

Глава 12

Наше обучение с Элефом продолжалось. Я наконец-то попала в круг приближенных Ери, и теперь вороненок почти не саботировал нашу работу. Большую часть времени он разминал крылья, летая над смотровой башней, или спал то у меня, то у Элефа в коленях.

— Хорошая работа. Отлично позанимались. На сегодня все. До за…

— Гвирти Арада! – Элеф оборвал меня на полуслове. – Я… то есть… Мы с Ери хотели подарить вам кое-что.

— Ох, нет-нет, спасибо. Мне ничего не надо…

— Это очень важно! – воскликнул Элеф с неожиданным для себя упрямством. Он на полную пользовался инъекцией уверенности: вытащил что-то из кармана и теперь пихал мне в грудь. – Б-берите!

Это была сосновая шишка, залитая темной, до сих пор ароматно пахнущей смолой. Шишка блестела на солнце как медная скульптура.

— Ери заметил на вашем запястье браслет, и… и мы подумали сделать вам такой подарок. Все-таки праздник через неделю… и потом вы уедите. И… и мы… ну… – снова заговорился Элеф, не смотря мне в глаза. Ери, который сидел на его голове, лениво ущипнул мальчишку за ухо. — Ай, Ери! И… да, мы нашли эту шишку, а потом я взял у Дэдэй иголку и продел ниточку. Мы… мы будем очень рады, если вы ее возьмете.

Я почувствовала, как лицо мальчишки расплывается из-за влаги, появившейся у меня на глазах.

— Гвирти Арада…? Ах! – Элеф вздрогнул, когда я крепко обняла его. — Спасибо.

— Тебе спасибо.

Тепло, которое заискрилось на кончиках пальцев, напоминало то, которое я чувствовала всякий раз, когда думала об А-Сю. Интересно… как бы он отреагировал на Элефа и Ери?

Почему-то я была уверена, что они оба ему очень понравились бы.

…

…

…

— Элеф, не хочешь прогуляться в город?

— Прогуляться? Д-да! Да, конечно. Очень хочется...! Но... все ли будет нормально?

— Да, все будет хорошо. С Ери же ничего не случилось.

Я решила не упоминать, что кое-что все-таки случилось – пугать его страшилками, в которых я умираю от рук психопата, мне не хотелось. Ери поддержал мою игру (хотя он и не знал, что я умирала) и, каркнув, прыгнул мне на голову.

— А насчет твоего голоса… хм… давай ты будешь притворяться немым? А раз я рядом, то даже писать ничего не придется.

Пока мы пробирались через лес, мы не общались. Мальчик держался на расстоянии, но я видела, как всякий раз он пытается подобраться поближе, поэтому в какой-то момент взяла его за руку. Он просиял, а Ери поудобнее устроился на гнезде, которое иногда подрабатывало моей головой.

Когда мы выбрались в город, в нем уже кипела жизнь. Легко она все-таки переварила смерть «того славного человека», которого пристрелили в лесу.

И, хотя возни было много повсюду, люди подсознательно тянулись к дому гвирти Дункан, как насекомые к фонарю поздно ночью.

Лили все еще была непобедима, но за мое отсутствие группировки уже успели провести аналитику и принять решение. Часть мальчишек перешла на сторону Лили, а другая наоборот – объявила войну. Сейчас они играли в вышибалы, и каждый мальчишка, даже говорливый громила, который не терпел, когда с ним спорили, внимательно слушал Лили. Они как раз закончили раунд, когда мы подошли.

— Аме!

Лили ловко, как будто и не задыхалась, подскочила ко мне, но тут же застыла как вкопанная. Элеф смущенно выглядывал из-за моей спины.

— Белла, познакомься, это Элеф и Ери.

— Зачем? – твердо спросила Лили, смотря на Элефа впритык.

— Он…

Я сама не знала ответа, просто помнила, что Элефу хотелось иметь друзей. Он хотел быть частью коллектива, веселиться с другими и не быть изгоем.

— Он хочет найти себе друзей. Примите его к себе, пожалуйста. Он очень умный и добрый. Только не умеет говорить. Не обижайте его за это.

Я видела, как по лицу Лили пробежал гнев, а потом – яркая, еще не та, которую умеют скрывать, ревность.

— Приятно познакомиться, – пробормотала Лили, смотря в землю.

Элеф робко кивнул, все еще прячась за моей спиной, и я аккуратно погладила его по плечу, чтобы успокоить. Опешивший взгляд девочки тут же метнулся к моей руке, и Лили, немного погодя, предложила треснувшим голосом:

— Ты… хотеть… сыграть? Сыграть... игра. Меня догонять? Хотеть?

Я пристально посмотрела на Лили. Ее явно напрягало присутствие Элефа, а сыграть в догонялки она предлагала именно потому, что запросто обыграет его. Мне было тошно от такого гадкого поведения. Хотя, наверное, такое собственничество свойственно детям, когда они только познают границы «моего», «нашего» и «твоего».

Элеф же ничего не видел. Ни тени сомнения, ни крупицы подозрения, только невинное воодушевление, которое даже излучало тепло. Он почти ответил Лили словами, но вовремя остановился и только часто-часто закивал.

Я взяла Лили за руку и осторожно отвела в сторону. Остальные же ребята окружили Элефа с сияющими глазами, как будто он вынес во двор какую-то очень редкую коллекционную фишку. Громила прибился к нему самым первым.

«Это настоящий ворон?! Еще и ручной! Вау!» – «Старшая сестра Беллы сказала, что ты классный!» – «Ты не можешь говорить? Давай ты будешь загадывать слова, показывать их пальцами, а я буду угадывать!» – «Я буду твоим… этим… переворщиком!» – «Эй, нечестно! Это я хотел им стать!» – «Нет, я!»

— Лили, – я присела на корточки и пристально посмотрела девочке глаза, — пожалуйста, подружись с Элефом. Он правда очень хороший мальчик. Немного робкий, но это от того, что он редко играет с детьми. У него нет друзей и никогда не было мамы.

— У Лили тоже мама нет, – девочка недовольно насупилась.

— Да, но у тебя есть я. А у Элефа нет даже кого-то вроде меня. У него нет никакой семьи.

Лили вздрогнула, и даже недовольство растаяло в чувстве вины. Оно тоже свойственно детям, которые всегда отличаются не подсознательной, но искусственной эмпатией – дети легко считывают эмоции, которые испытывают или принуждают их испытывать другие люди.

— Хорошо, – пробормотала Лили и тихо засопела. — Лили дружить с он стараться.

Девочка схватила Элефа за руку и отвела в центр улицы. Дети всегда быстро адаптируются к динамичному миру – хотя, может быть, мужская солидарность все-таки дала о себе знать, и теперь куча мальчишек болела именно за Элефа. Даже толстощекий громила выбрал его сторону.

— Один! – начал отсчет хиленький мальчик, подняв руку. — Два!

— Три! – нетерпеливо крикнули все дети хором.

Элеф сорвался с места как новейший спорткар.

«Ах!» – «Он такой крутой!» – «Нужно заманить его к нам» – «Эй! Это я вообще-то к нему первым подошел. Он наш!» – «А я его первым увидел» – «Пф-ф-ф. Да он вообще ерунду делает. Я тоже так могу. Просто… не в настроении».

Действительно, Элеф был быстр и ловок. Даже Лили потеряла равновесие, когда в последнюю секунду утянула себя в сторону – он по-настоящему застал ее врасплох. Но Лили быстро пришла в себя и отряхнулась с каким-то неуклюжим раздражением. Теперь-то она воспринимала его всерьез.

Элеф бросался вперед, грамотно сокращал расстояние и быстро разворачивался, не испытывая никаких проблем с инерцией. Он двигался так плавно, как будто летал – прижимал крылья к телу, чтобы нарастить скорость, и ставил их поперек потока, чтобы притормозить.

Несколько раз он так ловко развернулся, пользуясь воздухом, как стеной, что кончиками пальцев встревожил волосы на затылке Лили – так близко он к ней оказался. И не знаю, был ли это предрассудок или какая-то галлюцинация, но я видела, как Элеф в последнюю секунду отстраняет свою руку на пару сантиметров-погрешностей. Как будто он специально ей поддается.

Но это мог быть просто самообман – я никогда не была спортивным обозревателем, а разворачивающееся передо мной противостояние было матчем NBA. Две бешено двигающиеся фигуры превратились в золотое и черное пятна, а хор голосов вытеснил из головы все остальные звуки: «Элеф! Элеф! Элеф!» – «Белла! Белла! Белла!»

Тогда-то и произошло это.

Элеф – весь красный, но улыбающийся – испуганно распахнул глаза. Лили же стояла рядом, тяжело дышала, а ее заостренный локоть, которым она толкнула мальчика в спину, еще не опал. Я увидела, как Элеф полетел вперед быстрее своей головы, секундой позже я услышала глухой удар о каменную плитку. Сразу за этим – радостные крики Лили, которая подбежала ко мне, схватила за руку и стала требовательно тянуть к себе.

— Аме! Аме! Белла победить! Белла молодец! Белла лучшая!

Мне стало противно.

Я выдернула руку и смерила ее полным презрения взглядом.

— Что ты творишь, Беллатрикс?! Ты вообще в своем уме? Зачем ты толкнула его? Ты совсем не умеешь играть честно?!

— Н-но… он… он… он сам, – испуганно пробормотала Лили одними губами. Я видела, как они подрагивают, а ее глаза трясутся. Не из-за страха передо мной, но удивления, что не получилось обмануть. И ведь она прекрасно понимала, что поступила подло, но продолжала гнуть свою линию.

Я не хотела сейчас на нее кричать, поэтому прорычала сквозь зубы ругательство и рванула к Элефу. Меня уже успели опередить какие-то мальчики – они окружили его, как волчата, и даже оставшиеся в стороне беспокойно поглядывали на него. Ери тоже нервничал. Я чувствовала, как он очень больно впивается когтями мне в кожу.

— Ты в порядке? – взволновано пролепетал один мальчик.

Элеф не плакал. Он вовсе не издал никаких звуков, только осторожно кивнул и поднял на нас голову.

Волосы Элефа были еще сильнее растрепаны, пот лился ручьем, а из широкой косой раны на щеке выступала фиолетовая жижа. Это не была какая-то человеческая рана, синяк или ссадина – чтобы кровь выступала решетом. Нет, рана была полой. Как будто под кожей не было ничего, никаких внутренних слоев, только непроглядный мрак и фиолетовая жижа.

Когда Элеф попытался подняться, он закашлялся, и из его рта, а потом из и раны на камень вырвались клочки фиолетовой грязи.

— Надо срочно обработать рану! – пролепетал тот же мальчик, который слыл здесь самым умным. — Пап…!

Тяжелая ладонь упала ему на плечо и грубо оттащила в сторону. Мужчина, который выглядел как постаревшая версия этого мальчика, потемневшими глазами смотрел на Элефа.

Других детей тоже оттаскивали подоспевшие родители.

— Мам! Что ты делаешь? Нужно ему помочь!

— Замолчи! – закричала перепуганная женщина. — Уходим скорее. Это не мальчик, это монстр!

— Какой монстр?! Элеф мой друг!

— Друг? Сколько ты его знаешь? День? Он монстр – видишь, кровь фиолетовая! Именно он адонима Давида и убил.

— У-убил? – пробормотал другой ребенок белыми губами. — П-правда?

Истеричный хор голосов начал слипаться в разваренную кашу. Многие дети начали рьяно защищать Элефа, а другие – зарыдали, до смерти испугавшись. Некоторые, кто пять минут назад хотели дружить с Элефом, теперь смотрели на него зверьем и проклинали теми же словами, которые произносили их родители.

Перешептывающиеся люди начали окружать нас, подходить со спины и доставать ружья. Я видела, как трое уже нацелили их на Элефа, двое их жен пытались тихонько успокоить супругов, а третья и сама выудила из-за спины охотничье ружье и наставила его Элефа.

Я, не думая, рванула вперед и закрыла его собой.

— Что вы делаете?! – закричала я. Все дети до одного взвизгнули, мужья раздраженно, как по команде, щелкнули языками, их жены завопили, а третья дернулась от страха и выстрелила – пуля улетела куда-то в лес, подняв на уши птиц.

Я почувствовала, как с моего плеча сорвался груз, больно ударив сильным крылом по уху. Я тут же посмотрела назад.

Мальчика на месте не было. На земле лежали только перья, пропитанные фиолетовой жидкостью.

***

Я выбралась к смотровой башне с неповоротливым телом, которое весело в три раза больше. После неудачи в поимке Элефа нелькинцы сговорились уже против меня – из рук сумасшедшей дамы вырвали ружье, но она все равно орала, что я тоже монстр, раз привела одного в город.

В целом все остальные разделяли схожую мысль – пусть кто-то и не говорил этого вслух. А там, где стесняются говорить, рано или поздно закрепляются и прорастают идеи тех, кто вопит громче всех. Я видела в глазах мужчин зарождающуюся идею самосуда, но ей не дали даже проклюнуться – из усадьбы вышла гвирти Дункан и растаскала всех по сторонам.

«Эта девочка притащила сюда монстра!» – «Не надо мне тут рот раскрывать. Ты ей не мать, чтоб нотации читать» – «Но из-за нее мог пострадать мой сын!» – «Да ну? Я вообще из пострадавших вижу только мою дуру. Твое дите вон штаны надул от страха, и не от «монстра», прости, Адонай, а того, что ты вопила как резаная» – «Ч-что вы себе позволяете?!» – «То, что и ты себе, дорогуша. Кто тебе вообще дал право против моего ребенка что-то говорить?! Если надо, я сама ей лекции прочитаю и на горох поставлю!» – «Но…» – «Свободны!»

Нелькинцы расходились со смущенными лицами, и дети активно впитывали их настроения. Но гвирти Дункан мне лично ничего не сказала – разве что бросила строгое «Потом поговорим» и увела Лили в дом. Девочка была не в себе, но у меня не было сил, чтобы беспокоиться об этом.

Я увидела Элефа сидящим наверху смотровой башни. Он не обращал на меня внимания, его спина еле двигалась, а волосы и вовсе казались искусственными, ведь совсем не шевелились на ветру.

Вода забралась к лесу и теперь баррикадировала дверь: ни зайти, ни выйти через нее точно не получится. Песок еще не успел привыкнуть к новому уровню моря и очень глубоко просаживался под ногами – каждый шаг был проверкой на внимательность. Я не знала, что сейчас было с Дэдэй, но все равно осторожно заглянула в грязное потрескавшееся окно – смотровая башня была затоплена и внутри, в беспорядке плавали коробки, чайник, одеяло. Немолодой женщины нигде не было.

Перебарывая тревогу, я схватилась за железные прутья лестницы, которая была сделана поверх камней, и полезла наверх.

Элеф неподвижно сидел на самом краю смотровой башни. Ери лежал рядом, спрятавшись клювом под крылом в поисках тепла. Когда я подошла ближе, Элеф все-таки повернулся ко мне, и я увидела...

Я увидела, как он зашивает собственную рану.

А еще то, что его глаза – полностью фиолетовые, от белка до тонущего в них зрачка.

Но фиолетовая кровь отступила, стоило ему моргнуть пару раз. Как будто слезы смыли еще не засохшую краску, оставив только разводы и мокрую бумагу.

Мальчик то и дело загребал пальцами пучок кожи и сшивал ее вместе, так что на поверхности оставались только крошечные точечки. Фиолетовая жидкость больше не сочилась, но пальцы Элефа были покрыты ей, как перчатками.

— Вы пришли, – констатировал он меланхолично, продолжая зашивать рану. Его руки были оголены, и я видела точно такие же крест-накрест – иногда хорошо, иногда не очень – прошитые раны. Он не хотел говорить про это, потому не собиралась и я.

— Элеф, а ты знаешь что-нибудь про Храм Краснозема?

— Храм Краснозема? – В его меланхоличном голосе мелькнуло недоумение, которое появляется на лице бывшего приятеля, когда вспоминаешь об их любимом цвете, фильме или семейном конфликте. Такое недоумение всегда теплое, потому что людям нравится знать, что о них помнят. — Ах… ну да, знаю. Это место раньше было детским приютом. Раньше в Нельки было много беспризорников, а Храм Краснозема построили для них.

— Беспризорников? Я еще не встретила здесь ни одного.

— Сейчас бездомных в Нельки и правда нет, – легко согласился Элеф. — Но это не всегда было так. «Хорошим местом» он стал в ближайшие сто лет. Раньше это были пустые земли на отшибе Империи. Вокруг – только густые леса и вулканы под толщей соленой воды, в которой и рыбы почти нет. Сюда ссылали интеллигенцию, но она была настолько на всех озлоблена, что уж точно не собиралась что-либо строить и менять. Многих коренных жителей выгоняли из домов. Кто-то дрался, кто-то смирялся, кто-то уезжал в ближайшие города. Детей же оставляли одних.

Элеф замолчал, устремив взгляд на не шевелящееся, как будто прислушивающееся к нашему разговору море.

— Когда люди уселись поудобнее, решили навести порядок. Одна милая женщина организовала здесь сторожку. За пару месяцев она построила небольшой домик и стала принимать детей, от которых отказались родители. Она о них заботилась, образовывала и просто относилась как к своим. Ее поэтому все и звали «Дэдэй».

Элеф снова замолчал, чтобы собраться с мыслями.

— Потом здесь же поставили смотровую башню. Тогда уже начали выходить в море, а отсюда все хорошо видно.

Мальчик снова притих, его потемневшие глаза смотрели куда-то за горизонт.

— Когда Дэдэй умерла, люди думали продолжить ее дело. Но за приютом следить было слишком сложно, никто не хотел браться за это. Вместо этого Престолы Нельки приняли приказ. Каждая семья, у которой не было детей, была обязана взять одного ребенка из приюта. Справедливости ради, сами Престолы взяли по одному или двум детям. Они проводили еще какие-то мероприятия, в общем, сделали все, чтобы в Нельки не осталось беспризорников.

Мальчик снова замолк и вдруг тяжело вздохнул.

— В итоге приют пришел в запустение, его снесли, но смотровую башню оставили, как памятник. Сейчас и она никому не нужна. Хотя этому можно только радоваться. Все-таки каждый сирота нашел себе дом.

— А ты?

— А я… Я сам не мог найти себе дом. Меня брали разные семьи, с севера и юга, охотно и по приказу. Но каждый раз я сбегал. Я сбегал раз за разом, иногда встревал в драки с отцами и братьями. Я просто… Наверное, не могу стать частью человеческой семьи. Ери — единственный, кто полностью понимает меня, с кем я могу жить.

Несмотря на тяжесть, которую несли эти слова, я не слышала в его голосе боли. Это был безобразный шрам, давно вшитый в кожу, не болящий, а разве что иногда чешущийся – он не мешает жизни, если не общаться с людьми, которые попытаются расспросить о его истории, но лишь иногда вызывающий тоску, когда неаккуратно дотрагиваешься до него.

— Хотя, думаю, у меня все-таки была семья, – вдруг сказал Элеф задумчиво, но очень тепло. Так говорят люди, которые умирали от кластерной головной боли несколько месяцев, но они исчезли следующим же утром. — Это произошло, когда еще не было ни «Храма Краснозема», ни приказов Престола. Это было так давно, что я… хах… я даже не помню себя в те годы. Тем не менее, милые мужчина и женщина взяли меня к себе. Они считались юродивыми в Нельки, их избегали, ведь они не ели мяса, верили в «Богов природы» и на старости лет не имели ни одного ребенка. И, может быть, они и были «не от мира сего», но, думаю, все-таки любили меня. Заботились, кормили, даже старались учить, хотя сами были неумны, а я не разговаривал. Но… я все равно не мог жить взаперти и сбежал. Тот мужчина пытался отговорить меня, и у нас затесалась драка. Я поцарапал ему лицо, а меня он оставил в синяках. Это была самая тяжелая драка в моей жизни. Но я все равно сбежал. Эти люди сначала уговаривали меня вернуться, но, в конце концов, смирились. Но… «не перестали любить». Они навещали меня каждый день, приносили еду и теплые вещи, которые сами шили. Мужчина прожил на три года больше своей супруги, они так и не завели ребенка до конца жизни.

Мальчик сделал паузу, но его взгляд не изменился.

— Я не помню их имен. Я вообще редко разговаривал с ними, когда они приходили. Мне было как-то… Обидно. Не знаю почему. Мне просто не хотелось с ними говорить. Но мне было неприятно, когда они молчали. И, наверное, мне до сих пор обидно, что я не помню, где они похоронены.

Он закрыл глаза, и убаюкивающая тишина опустилась на нас пуховым одеялом.

— Вы же пришли сюда не из-за этого, гвирти Арада. Что вы хотите узнать?

Элеф снова повернулся ко мне, и в его взгляде, спокойном, как замершая вода Байкала, проступило как конденсат обещание, что он все и так прекрасно знает.

— Кто ты такой, Элеф?

Слова заскользили по притихшему воздуху и опустились к земле, словно и не достигнув ничьих ушей. Вечерняя тишина вдруг лишилась звуков и движения – ни ленивых всплесков воды, ни шевеления листьев, ни уханья готовящихся к охоте сов. Время застыло между нами – и на этом небольшом клочке трехмерной камеры не было созерцательной красоты, но вакуум, в котором человек не может ни жить, ни умереть.

— Хм… если мне не изменяет память, то те люди уже всё сказали.

— Я не верю, что ты монстр.

— Не верите? – В ненатуральном свете, который освещал Нельки в преддверии Праздника, мелькнула такая же пустая улыбка. В ней были симулякры горечи. — А почему нет? Вы знаете меня от силы месяц. Как вы вообще можете верить, что я не кровожадный монстр, убивающий людей?

— Ты убиваешь людей?

Небольшая пауза чувствовалась как обрыв.

— Нет. По крайней мере, больше нет.

— Тогда почему ты считаешь себя монстром?

— А как еще, по-вашему, можно называть существо, которое не может ни насытиться, ни умереть уже на протяжении нескольких тысяч лет?

Мое сердце не забилось быстрее, в мир не влили ни ихора, ни бензина, и этот вопрос растворился бы в земле вместе с бактериями, трупами и водой, если бы я не обладала разумом.

— За что ты был проклят?

— За предательство.

В голосе Элефа снова пробежали волны получувства – выцветшего смирения.

— Кого ты предал, Элеф?

Мальчик отвел взгляд в сторону, и впервые за весь наш разговор на его лице мелькнула искренняя эмоция – сожаление. Это пятно появилось на считанное мгновение, в промежутке между моим морганием, и исчезло, как разжиженное чувство счастья во сне при писке будильника.

— Одного очень хорошего человека. Того, кто дал мне шанс, которым я не воспользовался. Я предал его благосклонность и пошел на поводу своих минутных желаний.

— Этот человек мертв?

— Конечно, – на его лице затрещала усмешка. — Хорошие люди заслуживают хорошей смерти.

Я решила не упоминать, что не все «хорошие» люди получают безболезненный конец. Иногда «хорошие» люди живут и умирают в мучениях, а «плохие» – засыпают пустым сном, не сожалея ни о каких злодеяниях. Всё потому что реальный мир бесстрастен и лишен справедливости – что хаммурапинской, что фрасимаховской, что мальтузианской. Люди часто живут и умирают в разрыве с тем, что человек считает «справедливым», а потому именно в том, что следует после смерти, видят клятву – образ несбывшихся желаний.

— Ты сказал, что живешь уже не одну тысячу лет. Ты не помнишь, сколько именно?

— Я… не уверен, – Элеф вздохнул и прикрыл глаза. — Моя память давно начала подводить меня. Я давно не воспринимаю время как человек. Для меня это не поток, но вязкий гороховый суп. И именно в этом бульоне тонут мои воспоминания. Они разлагаются, хотя мое тело продолжает функционировать. Для меня давно нет разницы в секунде, часе, дне, месяце, десятке лет…

Элеф замолчал, и с крепко сжавшимся сердцем я увидела, как его глаза заблестели.

— Было до вашего появления.

Я не успела даже открыть рта, как странное чувство, нет, предчувствие парализовало меня. Застывшее пространство снова начало робкое, держащееся за трости движение. Свежий соленый воздух проникал в легкие, сытое птичье щебетание – в уши. Над морем выглянула радуга.

Тудум. Тудум. Тудум.

— Гвирти Арада, а вы знаете, почему то место назвали Храмом Краснозема? Потому что отсюда всегда много людей бросается в воду. Раз в год появляется хотя бы десятка. Трупы всегда выбрасывает обратно на берег, а потом птицы и дикие животные растаскивают тела по песку.

— Каждый год минимум десять человек? Это очень много.

— Много? Возможно. Но для меня уже давно нет, – меланхолия снова наполнила его голос, который уносился куда-то далеко в море. — Я уже давно потерял счет. И, знаете, когда впервые увидел вас и тот отпечаток смерти в ваших глазах, я не смог позволить себе просто наблюдать. Я не смог позволить вам шагнуть дальше и попросил своего друга спасти вас. Он, конечно, сделал все в своем стиле, предложил заключить пари, в котором я победил, но…

Элеф вздрогнул, как будто поток мыслей наткнулся на корягу, и резко замолчал.

— В моих глазах есть отпечаток смерти?

— Если бы его не было, вы бы не понимали, что я говорю.

Я замолчала, боясь за то, что стук моего сердца спугнет то хрупкое, что появилось между нами. Проснувшийся от холода Ери сонно поковылял к моим ногам и, когда я подняла его на руки, прижался всем телом к моей груди. Он был лысоват, а вокруг глаз перышки были совсем мокрыми. Я аккуратно гладила клочки свалявшихся перьев, как будто распутывала крошечный узелок.

— Элеф, скажи, почему у тебя такие раны?

Вопрос сжег горло как глоток перекиси водорода, и я бы точно развалилась, если бы мальчик сделал резкое движение. Но Элеф пощадил меня и абсолютно спокойно снял с себя рубашку.

В то мгновение я увидела то, за что каждый человек будет ненавидеть себя до конца жизни. За что себя не простит даже самый хладнокровный и бывалый воин.

Все его тело было испещрено шрамами. Вдоль и поперек, одни перекрывали другие, иногда съезжались вместе в негеометрические фигуры, и нельзя было сказать, какие из них свежие, а какие старые. Какие-то шрамы уже вросли в кожу – чаще всего те, которые были на подвижных зонах тела, вроде локтей или коленных чашечек, но большинство были яркими, глаз не мог их не заметить. Какие-то раны были зашиты правой рукой, какие-то – левой, а другие – «по-полевому», что казалось, что они вот-вот разойдутся.

— Они болят?

— Нет, все в порядке. Я не чувствую боли.

— Это хорошо.

Мы снова погрузились в тишину. Элеф не спешил натягивать рубашку обратно, сидя на своем месте без единого движения.

Элеф как-то сказал мне, что никогда не чувствовал тепла, – но в ту секунда я видела, как он трясется. Его губы дрожали, зубы бились друг о друга с железным скрежетом, как желоба комбайна, как наручники о проржавевшие прутья гнилой камеры; все его тело сотрясалось, словно в эпилептическом припадке.

Чувствуя, как задыхаюсь, я крепко обняла его, прижимая к себе так крепко, что его кожа должна была поплыть. Ни глотка воздуха не попало в легкие, но это объятие сделало агонию гораздо холоднее. Я стиснула зубы от озноба, когда мальчик в моих руках задеревенел, а холод его тельца перебросился на меня. И я не вздрогнула, когда маленькие трясущиеся ручки обняли меня в ответ.

Тудум.

Тудум.

Тудум.

— Спасибо, что выслушали меня, гвирти Арада.

Он легонько улыбнулся, и в этой поломанной улыбке я видела искренность. Скудная лужайка ресниц разъехалась, когда чудесные карие глаза заблестели под прозрачным светом. Но море снова украло его внимание, и Элеф отвернулся.

— А вы… носите то украшение, которое я вам подарил?

Я моргнула и взглянула на браслет: я присоединила шишку тем же днем, и теперь она вместе с другими шармами висела на моем запястье.

— Я очень рад, – сказал Элеф и снова повернулся к горизонту. — Спасибо.

***

С того самого дня Элефа я больше не видела.

Он исчез, как будто провалился сквозь землю.

Глава 13

Элефа нигде не было.

Я поняла это случайно, когда после тяжелейшей тренировки выбралась к смотровой башни. Иногда мне приходилось ждать Элефа и Ери, потому что они и сами уходили куда-то, но тогда они не пришли.

Гуляя по лесу, я больше не слышала шаловливого скрипа деревьев под вороньими лапами, а в городе ни разу не нашла листка бумаги с пожеланиями хорошего дня – Элеф взял за привычку класть их там, где я обязательно найду, с горстью орехов или ягод.

Я слонялась по городу, исхаживала весь лес и снова возвращалась к смотровой башне – ни Элефа, ни Ери там не было. Я забралась наверх и не нашла никаких следов присутствия. Они никогда не оставляли после себя чего-либо: ни окурков, ни костей, но это все равно заставило меня нервничать.

Что могло с ними произойти? Куда они могли деться?

Холодное, не дающее успокоиться предчувствие не отпускало ни на минуту. Тревога не парализовывала, но вынуждала отказываться от механических функций и брать под контроль тело, как это приходится маленькому ребенку – ложки еды тщательно жевались, каждый шаг измерялся, и даже вдохи-выдохи находились под моим чутким контролем.

Чувство безысходности только прорастало – я не могла попросить нелькинцев о помощи, ведь они все боялись Элефа.

Хоть я и пыталась убедить себя в обратном, но я сильно нервничала. Настолько, что вздрагивала от каждого громкого звука. Я помню, что грубо осадила Лили, которая пришла мириться. Она держала в руках куклу – ту, которую еще в Герсине нам подарила гвирти Мурель. Она мялась, но у меня не нашлось никаких сил, чтобы даже выслушать.

Элеф же исчез, как только начал мне открываться. Он поделился со мной секретами, которые вряд ли доверял кому-либо еще – или, по крайней мере, не помнил об этом. Мне ведь даже не удалось задать ему и половины волнующих меня вопросов. Потому что казалось, что у нас есть время. «Немного» или «много» – я вряд ли бы определила, ведь мир Элефа уже давно не руководствовался такими величинами. Я просто надеялась хоть на какое-то время сохранить появившееся между нами умиротворение, дать ему «минуту» спокойствия.

…

…

Нет, я не должна была поддаваться панике. Все будет в порядке. Все будет в порядке…

Истощение наступило не сразу, но дало о себе знать к концу дня – ноги пульсировали, а пустой желудок запрашивал у черепа экстренную посадку. И, когда я снова выбралась к берегу, это получилось случайно.

Смотровая башня стояла одиноким, умирающим напоминанием о том, что жизни забываются гораздо быстрее камня.

— Гвирти Арада, – я услышала тихий голос и резко подняла голову.

Но это был не Элеф.

Серое улыбающееся лицо с копной непослушных каштановых волос смотрело на меня. Адоним Релкнис стоял вдалеке, с лодыжками, которые накрывала вода, и дружелюбно махал мне рукой.

— Что вы здесь делаете? – тверже, чем хотелось, гаркнула я и не сумела сдержать злую насмешку. — Так много мамочке в грудь рыдали от потерянного улова, что теперь сидите здесь целыми днями?

— Ах, гвирти Арада! Как ни встреча, так море комплиментов. Так еще и вспоминаете наши прошлые встречи. Знаете, а ведь мне самому жуть как любопытно, что вы тут делаете!

— Любопытной Варваре на базаре нос и кое-что еще оторвали.

— Вы же про руку говорите?

— Ну, все люди свои части тела по-разному называют.

Мы замолчали, как бывшие друзья, которые по какой-то причине поссорились и теперь вынуждены использовать фотошоп у себя в голове, чтобы вырезать чужое присутствие перед глазами. Мое раздражение все еще было сильным, а потому я лишь слегка вздрогнула, когда заглянула наверх смотровой башни и снова никого не увидела. Поза же мужчины была расслабленной, а руки сложены за спиной.

— Какая все-таки красота, гвирти Арада. Не находите? Тишина, спокойствие, влажный воздух… Нет говорливых птиц и животных.

Ярость вспыхнула быстрее, чем я успела ее осознать, а горечь, растекшаяся по горлу, остановила от опрометчивых поступков.

Тудум. Тудум.

ТУДУМ.

Черный, как ночь, пистолет смотрел на меня. Я видела темную бездну дула – оно было полое и гладкое, как яблоко. Палец мужчины стоял на спусковом крючке, курок был опущен, но как-то ненатурально, как будто его зажало.

Страх сковал ноги, кончики пальцев заледенели, а дыхание стало рваным и грязным.

Я подумала, сама не отвечая за свои мысли: даже если он застрелит меня, это не будет иметь смысла, я смогу найти к нему подход в следующий раз. Эту холодную мысль подкрепила другая: он ни за что этого сделает.

«Ты не сделаешь этого», – я услышала мужской, но другой, равнодушный ледяной голос, которой мог быть у уставшего оракула, который знает все. «Ты не убьешь меня. Я слишком ценен для тебя, даже в таком виде».

Я увидела, как дернулась рука мужчины. Я не закрыла глаз, смело, без всякого страха, который испарился от перепада температур, смотря ему в глаза. Щелкнул спусковой крючок, и… ничего не произошло.

Ах, вот оно что.

Торжественная улыбка появилась на моем лице.

— Это же иллюзия, не так ли?

Мужчина ничего не сказал. Разве что его рука опустилась вдоль тела – раздались взрывы, но инерция не сдвинула пистолет с места, а пуля не пробила мне лба. Декорации начали растворяться, как масляные краски на солнце: адоним Релкнис стоял на берегу с сосновой шишкой в руке.

— Заняло больше времени, чем я ожидал.

— Иногда я искренне завидую вашему самомнению. Верить, что эта шишка хоть кому-то навредит…

Мужчина усмехнулся и ловко бросил шишку мне в лоб – я увернулась, и та с треском ударилась о ствол ели.

— Знаете, гвирти Арада, мой подход более взвешенный и деликатный, чем просто грубая сила. Фу! Как вообще можно восхищаться такой вульгарностью? Разве что в цирке с таким выступать… где зверью и место! Ха-ха! Мои иллюзии нацелены на психику, на разрушение тонких тканей, фасций и сухожилий разума. Если ты слаб морально, то даже мысль о змее тебя отравит, а сердечко лопнет как муха. Мне чудилось, что вы вот-вот умрете от страха, гвирти Арада.

— Проверьте голову, адоним Релкнис. Если вам чудится всякая ерунда, вам явно стоит прекращать пить, – Я закатила глаза и тут же нахмурилась, когда шальная мысль мелькнула в голове быстрее не выстрелившей пули. — Иллюзии…

Желтые глаза. «День сурка». Друг Элефа…

— Я не знаю ничего о твоем друге, – бросил мужчина быстрее, чем я открыла рот.

— Мне кажется, мы договаривались, что вы больше не читаете моих мыслей. Или мне стоит тоже нарушить свои условия?

— Я просто предположил. Да и за что судить-то меня? Я же взаправду никаких ваших друзей, кроме адонима Ноа, не знаю, – пожал плечами адоним Релкнис. В его невинном голосе четко прослеживалась насмешка как надо мной, так и юридическими формами – состава преступления нет, а за нарушение «личного когнитивного пространства» ответственности ведь не предусмотрено. — Никаких мыслей, гвирти Арада. Никаких нарушений.

Я закатила глаза и подошла к нему. Ноги быстро промокли и увязли, и теперь я только отдаленно думала, как буду потом жаловаться по пути домой. И взгляд снова утонул в бледном закате, который вчера я наблюдала с Элефом.

Тихий вздох достиг моих ушей быстрее, чем смог встревожить волосинки на шее.

— Вы так похожи на него… Но так же и кардинально отличаетесь, – пробормотал мужчина больше самому себе, чем мне. — Я совсем не знаю, могу ли вам доверять.

— Вы не сможете «довериться» мне, пока связываете меня с кем-то. По крайней мере, я не верю, что «доверие» может быть выращено по отношению к манекену, состоящему из тезисов, характеристик и воспоминаний.

Мужчина посмотрел на меня сверху вниз, и этот взгляд был пронзительным, рассекающим все ткани без предупреждений и спирта. Впервые я чувствовала, что не могу повлиять на его решение: все, что происходит, складывается только из тех решений, которые я принимала до этого. Из тех случайных мыслей, не созданных искусственно после перерождений, но сформированных жизненным опытом и личностью. Из тех действий, которые я претворила в жизнь или избегала. Я чувствовала себя на суде, в закрытой душной комнате с тысячами запахами и нулем путей отступления.

Приговор был вынесен.

Мужчина вздохнул и снова повернулся к морю, тяжелый взгляд устремился за горизонт.

— Знаешь, Лотта, чтение мыслей – это всегда проклятье, без всяких «но».

Его голос звучал тихо, в такт волнам, которые щекотали наши лодыжки.

— Оно всегда делает из тебя свидетеля, заставляет слушать и судить чужие жизни. Оно заставляет видеть, чем руководствуется человек – даже самый отвратительный, бездушный душегуб. Да, я никогда не был защитником слабых. Это «бесчеловечно», но я считаю, что закон – это единственный справедливый способ контроля жизни. А закон, как знаешь, абсолютно искусственен. Справедливость не должна быть «честной». Абсолютной правде, чистым мыслям нет места в зале суда. Никто не должен знать, что на самом деле было в голове как преступника, так и жертвы.

Мужчина замолчал, и между его бровями мелькнул фантомный спазм боли. Его рука сжалась в кулак, как будто лопая мигрень, и тут же стянула через голову рубашку.

Хилое, бледное тело без лишней мышечной массы выступило из-под нее, а ярким пятном на нем был шрам – огромный, колотый шрам на шее. Он находился под халевой, задевая ее одним из краев, и даже со стороны казалось, что шрам проходит через мужчину насквозь.

— Я до сих пор ненавижу современные принципы судопроизводства, – сказал адоним Релкнис холодно и ощупал шрам так, как мог дотронуться до культи на ноге бывший Олимпийский атлет. — Миралей, конечно, смогли остановить сумасшествие прошлых десятилетий. Ввели «суды присяжных», но в бедных регионах Империи все еще используют этот отвратительный метод. В народе его называют «Правда, правда и ничего кроме правды». То, что ты видишь у меня на шее, это гнездо для «Кинжала правосудия». Четырнадцать лет назад я испытал это на себе. Меня отправили в центральные земли Светлостью. Там живут самые гадкие, лишенные всякого морального кодекса люди.

Пульс екнуло в горле мужчины, когда его пальцы крепко сжались вокруг шрама и слегка приподнятой халевы – мне почудилось, что его сердце лопнет сию секунду.

— Бедные люди беспощадны. Беспощадны к чужакам и слабакам. А если это беспомощный чужак – это отличный повод для общественного веселья. Веселье, которое приводит в экстаз всех, – публичная смертная казнь. Но они запрещены в Империи, поэтому люди довольствуются ее аналогом. «Правдой». Светлости очень уязвимы, если обозленный на что-то человек узнает суть Кинжала. Кинжал правосудия – это артефакт, созданный из эфера мага, который знал любую правду. Его используют Светлости для разрешения судебных споров. Светлость – это судья, но чье мнение никому неинтересно без Кинжала в его груди. Кинжал не может сказать абсолютную правду кого-то другого, только самого Светлости, а потому в конце каждого суда Светлость использует Кинжал и выносит приговор. Он говорит правду, ту, о которой думает, которую чувствует. Неважно, насколько иррационально эту чувство, он скажет, как есть, и на его основе будет вынесен приговор. Только вот… Кинжал оголяет чувства Светлости, он делает его более чувствительным ко всему, как будто снимает кожу и оставляет на холоде. И люди, которым хочется шоу, этим пользуются.

Мужчина вдохнул прохладный воздух и прикрыл глаза.

— Люди совершают изощренные убийства, только чтобы вывести Светлость на эмоции, позлорадствовать над заходящимся в истерике человеком. Люди убивают детей десятками, насилуют их и насилуют уже мертвые тела. Люди очень изобретательны, но креатив часто выражается не в тех вещах. Нет, людям не нужна правда.

Я слышала в его словах притупленную анаболиками боль. Он ненавидел этих людей, хотя и уже холодной ненавистью. Но ее корни проросли слишком глубоко, его нельзя было никак переубедить.

— Правда может спасти невинных людей, – спокойно заметила я, и мои слова подхватили морские волны. — Деньги и связи могут оставить жертву без должной расплаты. Преступник не получит по заслугам, а многие жизни рушатся.

— Да, такое часто бывает. Незащищенные слои населения слабы перед законом. Но это неизбежно. Как я уже сказал, закон искусственен, и его справедливость – тоже. Закон не работает автономно, только человек сам или через адвокатов или общественную поддержку может получить что-то от «законов». Компенсации, извинения и «кара Адоная» – все это «покупается» в суде. Хотя стоит сказать, что большинство приговоров справедливо. Просто по мнению одного или десятка людей.

Мы снова замолчали, и слова оседали в воде: возможно, сразу тонули, а возможно, утекали, чтобы достичь Афин и ушей «мудрейшего из людей».

— Кинжал изначально создался из этого расчета? Или причина в «эфере»?

— Скажу так… 50% на каждый вопрос, – Мужчина усмехнулся, и его голос заметно повеселел. — Всегда существовали умные дядьки и тетки, которые могли предполагать умные вещи. Я, например, предполагаю, что тебя сейчас водой обольет.

В ту же секунду адоним Релкнис ударил меня ногой в бок. Точнее – попытался. Его ловкости оказалось мало, а моей реакции – много, поэтому потерял равновесие и упал в воду именно он. Предсказание не сбылось.

— Аргх… Короче… предсказания – это не про что-то, что сбывается раз на раз. О коллективном насилии много говорили, но предсказать, как это будет конкретно происходить, никто не мог.

— Значит, тут нет оракулов? Даже Данкуры не предсказывают будущее?

— Хм… Это зависит от того, кого вы считаете оракулом. Есть Данкуры, которые видят будущее. Но они не могут о нем ни с кем поделиться.

— Жестоко.

— Это субъективно, гвирти Арада. Магия никогда не задумывалась как благодетельный подарок. Она в принципе никак не задумывалась, – Мужчина прервал поток мыслей, сразу нырнув в другой. — Вы ведь знаете, что такое эфер, верно? Эссенция человека, которого распылили. Ха-ха! Даже после смерти люди проблемы доставляют. Конечно, никто еще не знает, от чего зависит поведение эссенции, но мне нравится думать, что от характера. Так, тот, кто «лежит в основе» Кинжалов Правосудия точно был каким-то принципиальным кретином.

— Вам не противно, что вы пользуетесь человеческим прахом?

— Противно. Но я видел, трогал и делал вещи куда отвратительнее.

— Секс с женщиной в среднем не оставляет таких серьезных психологических травм.

Мы замолчали. Высасывающая звуки тишина стирала и мысли – даже те, что остались полуголыми, с витилиго и без пары пальцев. Исчез даже белый шум. Но осталось тепло.

— А у Воланда Грейса есть какой-то приговор?

— Ну, он почитаемый ученый в Фомальгауте и учитель, которого многие любят. Кажется, против него возбуждены уголовные дела за хранение наркотических веществ и воровство «испортившихся образцов» эфера и магии. За убийство ему никто не предъявлял.

— Понятно, – я закатила глаза. — За «заслуги перед отечеством» можно и жену убить.

— В такой век живем, – Мужчина качнул головой и ехидно стрельнул в меня глазами. — А за наркотики на самосуд не пустите? Подозрительно, гвирти Арада. Подозрительно.

Адониму Релкнису явно не хватало прохладного душа, так что я по доброте душевной толкнула его обратно в воду.

Как бы сложно это ни было признавать, но это была наша жизнь.

Многие умирают по случайности, жизни крадутся без разрешения, истории целых семей оказываются загублены из-за того, что воля кого-то «выше». Если человек «лучше» – сильнее, умнее, богаче, – он будет диктовать свою волю. И ему будут идти на уступки, если он не запросит свыше размеров своих щек.

— Он всегда был странным, – вдруг заговорил адоним Релкнис, поднявшись из воды. — Он меня старше на пять лет, поэтому знал я о нем только заочно. Ближе познакомился только на пятом курсе, когда начал работать в «Шофетиме». Это самый большой архив Империи, дочерний орган Сангедрина. Еще Шофетим рассматривает экономические споры: те, которые в суд отдавать дорого и лень, а проблемы решить без Дуэли хочется. А раз многие Светлости именно в Шофетиме и работают, так вообще ни у кого вопросов нет.

Я не знала, почему мужчина решил поделиться со мной анамнезом адонима Грейса, но я его не останавливала.

— Тогда я только начинал работать. Там Воланд Грейс был архивариусом, на которого многие полагались. Он работал сутками напролет и почти ни с кем не разговаривал. В Семинарии он тоже не был общительным, никто не знал, кто он, откуда родом: только то, что отлично знает магномику и занимается исследованиями в области эфера в Фомальгауте. С ним было невозможно разговаривать, он как будто всегда был не здесь, а в каком-то другом мире. А потом он начал ухаживать за молоденькой девочкой. Она работала уборщицей за гроши, приехала из центра на заработки, но ее никуда не взяли, а возвращаться домой не позволяли региональные нравы: от нее бы либо отказались, либо насильно выдали бы замуж. Воланд же стал очень любвеобильным. Каждый день одаривал ее цветами, конфетами, дорогой одеждой, писал стихи и картины. Она отказывала, но Воланд не отставал, казалось, стал только настойчивее. Он преследовал ее, мыл за нее полы, навязывался к ней спать – в крошечную комнатушку для полулегальных работников в Семинарии. Кто-то трубил тревогу, но большинство только пожимали плечами. Говорили что-то вроде: «Мужик-то хороший. Работящий, умный, не урод. Молчаливый и не агрессивный, бить не будет. Да и смотри, как любит тебя, замухрышку. Готов на тебе жениться хоть сегодня. Когда у тебя еще такой шанс будет?» Он действительно не выглядел как худший вариант – особенно, когда других нет. И девочка сдалась, как бабочка угодила в его паутину.

Адоним Релкнис щелкнул пальцами, и красивая сиреневая бабочка появилась перед нами. Она судорожно махала большими крылышками, черные усики трепетали на ветру.

Пальцы снова щелкнули: огромная гадкая лапа с волдырями и сочащейся из широких пор слизью схватила бабочку. Она билась, сражалась из всех сил, но лапе стоило надавить только капельку – и глухой треск заполнил всю округу.

Адоним Релкнис дождался, когда усики опадут, и небрежно взмахнул руками. И бабочка, и лапа монстра исчезли. На лице мужчины появилась стеклянная, ничего не рассказывающая улыбка.

— Но таких бабочек – уйма. Бабочки на то и бабочки, чтобы расцвести на пару дней и сгореть в огне свечи. Бабочек – много, а монстров – мало.

Он пристально смотрел на меня, не пропуская ни единой мысли на моем лице.

— Не согласна со мной, гвирти Арада?

— Суть не в том, согласна ли я, а в том, что я никогда об этом не задумывалась. Но я все равно могу уверенно сказать – эта мысль мне отвратительна.

Я увидела, как стекло треснуло, и по лицу мужчины заструились чувства, эмоции, мысли: те, которые он уже глотал на своем веку. Те, что вызывали абстинентный синдром, оттек Квинке и кластерные головные боли. Те, с которыми он не мог смириться, которым противился и отрицал, прежде чем смириться.

И всего на мгновение на этом сером лице мелькнул призрак – слишком яркий, слишком испуганный, слишком сломленный, чтобы оставаться в живых.

Я услышала приглушенный смешок, прежде чем фантом утонул в фиолетовой воде, как дымка тумана ранним утром.

— Ха-ха-ха! Как интересно, гвирти Арада. Давай прогуляемся, а то у меня совсем ноги затекли.

Я согласилась, и мы со скрипом вытащили ботинки из воды и медленно побрели в сторону города. Мужчина недовольно растирал ноги, пытаясь соскрести пятна соли и выжать сырые носки.

Приятное чувство спокойствия снова окружило меня. Здесь было море – спокойное, хладнокровное, но уверенно покоряющее своего заклятого врага – сушу. Это море пестрело, как будто одетое в весеннее платье; оно явно давило ей в груди, потому что море то и дело пускало волны, и бледно-желтые полоски тонули.

— Вы скучаете по Диане?

— Скучать нужно по мертвецам, а эта карга еще жива, бодра и весела.

— Она считает вас предателем.

— Все еще? – раздраженно переспросил мужчина. — Она никогда не была умной, но чтоб настолько… Я думал, что все женщины умнеют к сорока. Но, кажется, это не ее случай.

— Вы ее не предавали?

Адоним Релкнис ответил не сразу, его непроницаемое лицо снова повернулось к морю.

— Я сделал все, чтобы ее побег был безболезненным. Диана всегда любила переоценивать себя. Она сильна, но против всей Империи не выстояла бы. В тот день, когда она разбила оковы Вечной тюрьмы, ее должны были ликвидировать. Уничтожение границ Тюрьмы автоматически объявляет сбежавшего в розыск. Вечная тюрьма – это всегда тупик, идеальная ловушка, которую не переиграть без внутреннего вмешательства. И у меня получилось это вмешательство. Я удалил ее приказ в ту же секунду, когда он появился, и объявил ее убитой. Империи нет смысла сомневаться в данных Сангедрина, да и смерть в Тюрьме – это единственный исход для каждого.

— Вы не рассказали ей всю правду?

— Пф-ф-ф, – Мужчина самодовольно усмехнулся. — Я ей даже половины правды не рассказал! Мозгов понять не хватит.

— Вы знаете, почему ее объявили вне закона?

Мужчина замолчал, и я увидела в его взгляде отчаяние. Он знал, определенно знал.

— Знаешь, гвирти Арада. Я не тот человек, который кого-то боится. Мне это ни к чему. Но… Я скажу так. В этом мире есть только два человека, которых стоит бояться. С которыми нельзя ссориться. Муса и Флин Кемберий.

Я почувствовала, как сердце ударилось в горле как маятник.

— Эти люди... Чем они опасны?

Адоним Релкнис снова щелкнул пальцами, и огромный боров появился на опушке. Хряк порыкивал и копал землю копытами, иногда опускал морду и начинал таскать землю как плуг.

— Муса – это первородная ярость. Он молод, у него горячая голова, но эта сила ни капли не безобидна. Он учится в Семинарии, находится на учете, но нечеловечески силен. Он эмоционально нестабилен, очень агрессивен, а все проблемы решает мордобоем. Менеджмент Семинарии, как и я, придерживается меритократических установок, а потому его вряд ли исключат. Но я уверен, что через несколько лет он совершит какое-то страшное преступление.

Мужчина сморщился, когда хряк откопал в земле шишку и начал жевать ее: слюни летели во все стороны, и отвратительный запах из его рта долетал и до нас. Адоним Релкнис брезгливо щелкнул пальцами, и хряк взорвался с противным визгом.

— А Флин Кемберий? Чем он опасен?

— Флин Кемберий... – повторил адоним Релкнис медленно и отрешённо. — Это никто. Никто, которому просто повезло стать кем-то.

Я услышала крик ярости в этом ледяном голосе. Мужчина злостно щелкнул пальцами, и огромная кобра выползла из-под песка.

— Если Мусу стоит бояться, раз тот может убить тебя без причины, то Кемберия, если он выберет тебя своей жертвой. Это хитрая змея, которая отлично втирается в доверие. Он тратит кучу времени: месяцы, годы, чтобы вызнать все твои слабости, и только потом нападает. Он будет играть твоего лучшего друга, твоего соулмейта, он будет помогать тебе ценой своей репутации, будет поддерживать все твои идеи, всегда будет идти против толпы, если этим занимаешься и ты. Ты будешь думать, что он самый важный человек в твоей жизни: который знает тебя, как не знает родная мать, который думает о том же, о чем думаешь ты, который готов броситься грудью на меч врага, если это будет ради тебя.

Мужчина остановился, тяжело вздохнул, и я почувствовала, как подавленная ярость не может вырваться из его горла.

— Но Кемберий опасен не только своими... личностными способностями. Таких людей много. Кемберий опасен, потому что у него есть власть. Глава Третьей семьи нетрудоспособен, он лишь символ, ритуальный инструмент. Реальной же властью обладают абсолютно другие люди. Это семья Кемберий, а Флин – это Офаним, то есть глава своей и реальный правитель Третьей семьи. У него есть огромные ресурсы, связи по всей Империи, а также очень, очень много амбиций. Он не остановится ни перед чем, а непокорность только разожжет в нем дух соперничества. И это будет совсем не теплый огонь, а убийственное пламя, которое оставит после себя только мертвую землю.

— Вы беситесь, потому что проиграли ему в карты?

Мужчина усмехнулся, и знакомый веселый блеск порадовал меня.

— Я ненавижу проигрывать. Потому что все люди вокруг меня непроглядно тупые.

— Может быть, вам просто алкоголь мозг разрушил?

Мужчина закатил глаза и махнул рукой: каракатица выпрыгнула из воды и плюнула мне в лицо чернилами.

Вот ублюдок.

Адоним Релкнис захихикал и скормил каракатице рачка.

— Тот проигрыш – моя глупая ошибка. Я победил бы, если б ты не сбежала. Ты же воспользовалась единственной возможностью, чтобы не продуть, а я тебя пожалел.

— Это запрос реванша?

— Как долго до тебя доходило, гвирти Арада. Тебе явно нужно есть побольше рыбы и грецких орехов.

— А вам нужно перестать носить подгузники.

Адоним Релкнис надулся и снова призвал каракатицу, но на этот раз она промахнулась. Я быстро присела на корточки, набрала в руки сырой песок и бросила в его сторону. Мужчина завизжал и повалился в воду. А материализовавшийся за моей спиной скат унес под воду и меня.

Мужчина захохотал, когда я схватила еще одного морского гада, а тот взорвался и окрасил меня в фиолетовый. Мужчина взвизгнул, когда я набросилась на него и потопила: мы барахтались как морские котики, и он совсем не напоминал мне взрослого человека. Да и я сама не напоминала себе таковую.

— И откуда в тебе столько силы… – пробормотал адоним Релкнис, пытаясь отдышаться.

— Это все старость, адоним Релкнис. Старость.

Мы замолчали, наслаждаясь приятным напряжением в теле.

— Скажите, адоним Релкнис, вы не знаете, куда в Нельки мог подеваться человек?

Мой вопрос был тихим, и лицо мужчины тоже затихло.

— Нельки – это один из самых безопасных городов Империи. Исчезнуть тут может только тот, кто никому не нужен. Но и этого человека рано или поздно найдут, – Мужчина повернулся ко мне, и в его стеклянных глазах на мгновение блеснуло сочувствие. — Если человека нельзя найти в Нельки, значит, он находится не в Нельки.

— Вы уверены?

Адоним Релкнис пожал плечами и развернулся обратно к морю.

— У меня нет гарантий. Но это то, что я знаю.

***

Я снова брела по мертвому, пустому лесу. Летучие мыши предупредительно пищали, когда я проходила мимо. Лысые деревья шелестели, над болотом поднимался синий дымок.

Я прошла мимо деревянной таблички, потом – мимо железной.

Я шла, слыша только свои шаги и нервно колотящееся сердце. Тревога тихо, но настойчиво кусала за кожу, а воспоминания того, чем закончилось мой прошлый визит сюда, не давали расслабиться.

Шаг. Еще один. Шаг, и моя ступня увязла в сухой земле. Я брезгливо встряхнула ногой, но тут же внимательно посмотрела по сторонам – только бы ни услышать рев.

Чем дальше я шла, тем больше я задумывалась, что хочу увидеть. Живого Элефа? Ничего? Что бы успокоило меня? Да и вообще… Почему я так сильно переживала из-за его пропажи? Он был простым мальчиком из другого мира. Ладно, да, он не был простым мальчиком, но он все еще не принадлежал моему миру, он не был никак связан с моим возвращением, с моей жизнью.

Почему я так сильно привязалась к нему?

Тудум.

Тудум. Тудум…

Когда я сделала еще один шаг, я смогла ответить на один вопрос.

Ничего. Я хотела увидеть ничего. Ничего не видеть.

Уж лучше бы Элеф исчез навсегда, чтобы я больше никогда о нем не слышала. Чтобы забыла о нем спустя месяц или год, чтобы сомневалась, был ли он реальностью. Чтобы грустила о его пропаже, чтобы думала, как вспомнится, что с ним могло произойти.

Да. Господи, я хотела ничего. Я хотела неведения. Я хотела ничего не видеть.

Но нет. Моим мечтам не суждено было сбыться.

Потому что я все-таки нашла Элефа.

Мертвого.

Я почувствовала, как что-то оборвалось внутри меня. Маленькое тельце лежало, распластанное на земле. Земля вокруг пропиталась фиолетовой жижей, черные лохматые волосы опали, на них висели сосульки из фиолетовой грязи. Он был босоног, а одежда порвана там и здесь. Пальцы грязные, с такими же фиолетовыми пятнами. А вокруг – кучи, десятки тел. Воронов и воронят. Их было так много, что издалека напоминали тараканов или пауков. Где-то они свалились в кучу, где-то – лежали, как живые.

Здесь же лежала и немолодая гвирти, а еще какой-то молодой мужчина.

Но здесь не было никого живого.

Я сделала тяжелый вдох и подобралась ближе: надежда на то, что он жив, еще удерживала меня на ногах. Ведь… Ведь он был совсем не обычным мальчиком. А необычные люди не умирают просто так, верно?

Я задержала дыхание и дотронулась до его плеча.

— Да!

Сдавленный, хриплый голос испугал меня, и я уронила грузное тело обратно.

Элеф?!

Но тело мальчишки не шелохнулось. Оно упало с всплеском обратно в лужу грязи, и только одинокий муравей выполз из-под его челки. Я, перебарывая страх, стряхнула его на землю.

— Д-да! – звук повторился, и в этот раз я услышала копошение.

Под грудью Элефа выглядывал Ери. Он был помятым, лысым и сильно похудевшим. Вороненок изо всех сил пытался подняться: раз, два, и лапы снова подвели его.

Еле сдерживая слезы, я протянула руки и выудила Ери из-под тела Элефа. Вороненок бесконтрольно дрожал, его лапы совсем ослабли, и он не смог даже зацепиться за мои пальцы. Он то и дело бормотал «да, да, да», пока прижимался к моим ладоням. В залысинах застряла фиолетовая грязь, один глаз слипся. Второй был сырым, как океан, и из него не переставали течь слезы.

— Все хорошо, все хорошо, – пробормотала я, втирая тепло в его тело.

Лес молчал.

Он отвернулся, не желая видеть, что за картина разворачивается здесь. И только муравьи и мухи лакомились на устроенном пире. Они шевелились, въедались в тела, отвоевывали куски друг от друга.

Я чувствовала, как слезы бегут по моему лицу. Как они падают на все еще дрожащего Ери. Как трясется моя рука, когда я сбрасывала с тела Элефа насекомых, как счищала грязь не менее грязными пальцами. Я терла его тело, развязывала колтуны, как будто ждала, что вот сейчас он откроет глаза.

Я не знала, сколько времени я провела в Мертвом лесу около его трупа. Но меня никто не съел, хотя мне этого очень сильно хотелось. Я просто заснула беспокойным сном.

…

…

…

Если бы я умерла прямо здесь, это ни на что не повлияло бы.

Я не добилась ничего за то время, что провела здесь, в этом новом мире. Я не продвинулась ни на шаг к возвращению, я до сих пор не помню, кто такой А-Сю. Я хожу по кругу, притворяясь, что куда-то иду.

Единственное, что я сделала, – это умертвила этого мальчика.

Если бы я не позвала его в город, если бы он не порвал себе щеку, если бы люди не решили, что он опасен…

Элеф, зачем ты это сделал?

Зачем?

Зачем?

ЗАЧЕМ?

Даже во сне я чувствовала, как рыдаю. Как горячие слезы покрывают лицо, как я не могу перестать жмуриться, ведь глаза жжет. От горечи, от грусти, от вины.

Я не была готова к его смерти. Я хотела забрать его с собой, а потом обратно в наш мир, к А-Сю. Я хотела показать ему Россию, сводить на ВДНХ и в Большой театр. Я хотела отвести его в Вегас, выиграть ему плюшевого ворона и познакомить с детьми своих коллег. Ведь именно такого ребенка мы с А-Сю все жизнь ждали – такого ребенка у нас не получалось завести.

Именно такой ребенок мерещился мне в лихорадочных снах после очередного отрицательного теста на беременность. Именно такого ребенка мне предсказывали гадалки и травницы. Именно такому мальчику мама втайне от меня шила и отбирала костюмчики. Именно так мама им говорила нам: наш сын будет не похож характером ни на меня, ни на А-Сю, но моего папу – немного скромного и застенчивого, но очень талантливого и верного, готового на все ради семьи.

Я хотела сделать так многое…

Но этому больше не бывать.

«Так убей себя».

Что?

«Убей себя. И Элеф будет жив. Помнишь ведь? Ты отмотаешь время назад, и он будет живее всех живых».

Но ведь я не знаю, перерожусь ли. И самоубийство – самый страшный грех.

«Ха-ха-ха! Как будто раньше тебя это заботило. Милая врунишка».

Сначала холод пробил меня, но он быстро осел и обнял меня. Потому что идея и правда была заманчивой. Обнадеживающей. Если я была проклята, то почему не могу один единственный раз воспользоваться этим проклятьем ради себя?

Поэтому я продолжала дремать, позволяя своим мозгам разваливаться. Мое тело уже постепенно размякало. Притуплялись сложные физиологические процессы, упрощалось мышление – и даже монолог стал диалогом. Я хотела умереть от обезвоживания. Или от того, что меня разъедят муравьи. Волки, кошки, петухи, крысы.

И все это – на опушке с осинами, кленами, орешниками.

Я не знала, сколько прошло времени. Может, всего несколько часов, а может и дней. Но меня никто не искал.

«Лотта, вставай».

Голоса давно стали нашептывать мне всякое, поэтому я больше не реагировала.

«Вставай, – настойчивее повторил голос, и он был таким теплым и нежным, несмотря на строгость, что я не хотела выполнять его просьбу. Я хотела укутаться в него и навечно заснуть. — Вставай, Лотта».

Чувствуя какой-то подсознательный долг, я через силу открыла слипнувшиеся глаза.

Это был человек. Он стоял надо мной, и его затуманенное, покрытое дымкой золота лицо разговаривало со мной. Он не приближался, хоть и находился совсем рядом.

«Вставай, – повторил он с нажимом, с примесью отчаяния, когда я не сдвинулась с места. — Ты ведь не оставишь Ноа одного, верно?»

Тудум. Тудум.

Хах. Ноа… Конечно, Ноа. Как я могла о нем забыть? Что же произойдет с ним, если я умру? Я не могу его бросить.

Человек улыбнулся – я не видела этого, но чувствовала – и протянул мне руку. Помедлив, я взяла ее, и человек легко потянул меня наверх. Тепло разлилось по моему телу, когда он случайно, как будто не планировав, но подсознательно желая этого, обнял меня. Мой нос уперся в размытое золотое плечо, и в его невесомом касании была заложена такая сила и любовь, что у меня не получилось бы утонуть даже из вредности.

И, только часто-часто моргая уставшими глазами, я, кажется, видела красивые карие глаза из-за оправы тонких квадратных очков от Seiko. Его тонкие бледные губы что-то прошептали, но я ничего не увидела, когда сморгнула ресницами видение.

Меня как будто выдернули с глубины океана. Я распахнула глаза и, судорожно хватая воздух, смахнула с лица что-то вязкое – фиолетовую слизь, которая покрывала меня по всему телу. Мне стало не по себе: я как будто выбралась из паутины по чистой случайности.

Но я все равно отряхнулась, аккуратно положила заснувшего Ери в карман и повернулась к выходу. В последний раз я обернулась к Элефу – и увидела рядом с ним лист бумаги.

«До свидания, гвирти Арада. Не грустите. Спасибо, что исполнили мое желание».

Горячие капли упали на бумагу, размазав пару букв.

— Пока, Элеф. Спи спокойно, – пробормотала я, улыбаясь опушке в последний раз.

Глава 14

Проснуться получилось без всяких проблем. Хотя и назвать «это» сном было сложно. Я лежала на кровати, иногда смотря в потолок и иногда закрывая глаза. Когда наступило утро, я не почувствовала, но догадалась. Ери тоже не спал – сидел всю ночь на подоконнике, засунув клюв в мой браслет.

Я помню, что встала раньше обычного. Я сделала это, потому что понимала, что нужно спуститься на завтрак. Но я пришла так рано, что даже энергичная хозяйка сонно пожелала мне «утрого добра» и попросила «пожобдать за соликом». Я выбрала одно место, но так и не смогла выдвинуть стул, а потому пересела.

— Ого! У вас питомец появился, – голос женщины донесся до меня, как будто через толщу воды. Когда я не ответила, хозяйка смущенно кивнула на Ери, чьи лысые перья я медленно расчесывала. — Ну, птенчик. Такой миленький! И умненький, скорее всего. Что вам принести для него?

— Ах? Я… я не знаю. Принесите, что обычно едят птицы, пожалуйста.

Женщина что-то спросила, и я кивнула, хотя ничего не расслышала. И к пиале зернышек Ери притронулся не сразу – только когда я поднесла ладонь к его клюву.

— Вы немного рассеяны сегодня, – сказала хозяйка, поставив на стол красивый стеклянный чайник. — Эти дни?

— Эти? – Я снова моргнула, смотря на чашку, которую мне тоже любезно наполнили ароматным розовым чаем. — Нет-нет. Не эти… все в порядке.

— Тогда ладно. Хорошего дня, гвирти. А-а-ах!

Я хотела зажмуриться от шума, который повлек за собой ее спонтанный крик. Но он, как и прочее копошение кое-каких забредших гостей, потонул в треске стекла (таком сдавленном, как будто в мои уши запихали вату) и тянущей боли на ладони. Я опустила глаза и поняла, что по моей руке катится кровь. Небольшими струйками, как реки на карте мира. Я посмотрела еще ниже – под моими ногами валялись осколки чашки.

— Гвирти, будьте осторожнее! – подбежала ко мне молодая работница гостиного двора. Она была перепугана до смерти, пока перевязывала мне руку.

Я помню, что меня попросили пересесть и очень долго убирались. Еще я помню, что начала есть совершенно спокойно. Иногда у меня с ложки падала кукуруза, и я почему-то никак не могла собрать ее обратно. Я помню, как Ери, поклевав полтора зернышка, снова заснул у меня на коленях.

***

Лили спустилась вниз, когда помещение уже начало заполняться посетителями. Я совсем не могла понять, что это был за час, сколько бы ни смотрела на часы.

Когда я вышла на улицу, девочка не отлипала от меня. Она просила меня поиграть со своей любимой куклой, лезла обниматься и мило мяукала.

Но все-таки игровой интерес пересилил, и Лили сбежала к зазывающим ее ребятам. Я не была уверена, но она, кажется, была не такой победоохотливой, как пару дней назад. Лили часто оборачивалась ко мне и даже иногда проигрывала из-за этого.

— Что стоим прохлаждаемся? – волевой, громкий голос обрушился на меня вместе с тяжелой ладонью. Я почувствовала, как заваливаюсь назад, но и тут рука удержала меня на месте. — Что-то совсем расклеилась. Мне повысить интенсивность тренировок, раз мы лениться вздумали?!

— Добрый день, гвирти… – я кивнула, поднимая налившуюся свинцом голову. Хотя эта женщина точно была мне знакома, у меня совсем не получалось вспомнить ее имя. — Гвирти… Айседора?

Кажется, мой ответ был неверным.

Женщина прищурилась единственным глазом и, наклонившись так близко, что я слышала ее дыхание, резко схватила меня за лоб. Мне казалась, что одна ее ладонь сейчас разломает мой череп как кокос.

— Да ты вся горишь, Оливия. Что, карандашный грифель грызла утром? Тебе не повезло, дорогуша. Я все эти уловки знаю! Мои бестолочи часто пытаются травануться, чтоб прогулять занятия. Но на такой случай у меня есть отличный способ! «Традиционная медицина», так сказать. Безотказно работает.

— Нет-нет, – Я покачала головой. — У меня все в порядке. Правда. Я приду на тренировку по расписанию… Напомните, пожалуйста, когда и куда приходить?

Женщина очень внимательно, выискивая подвох, оглядела меня.

— Ладно. Отлежись-ка денек-два. Мне не нужны трупы на моих занятиях. Ты вроде девка не тупая, врать не будешь. Так что давай проваливай. А начнешь пользоваться моей добротой – прибью. Поняла меня?!

Я кивнула и вдруг почувствовала, как земля уходит из-под ног. Как будто моя голова раздулась до размера баскетбольного мяча. Который был переполнен белым шумом.

Это был тот вид отвратительного воздействия, которое поражает не только уши, но и глаза, и все тело. Я не видела перед собой ничего, кроме этого шипучего, шевелящегося шума – который настолько яркий, что глаза сами собой остаются открытыми.

А потому, когда Лили вдруг набросилась на меня, мне почудилось, что меня разрывает дикое животное. Как будто я больше не на светлой площадке перед домом той сильной женщины, а посреди Мертвой зоны, поедаемая тем монстром, от которого меня спасли Элеф с Ери.

Элеф…

— А ребенок со мной будет. Заражать мне ее тут не надо.

Лили тут же от меня отодрали. И дышать стало гораздо проще, и белый шум стал тише. Прояснились и мысли, как будто женщина разогнала туман.

— Спасибо.

Гвирти Дункан только снисходительно фыркнула, проглатывая парочку оскорблений, и вдруг заговорила снова. Ее голос звучал тише обычного, как будто она подбирала слова.

— Знаешь, в жизни разное приключается. Дерьмовое, как известно, чаще. Но вместо того, чтобы унывать и закапываться у песок, лучше уж надрать задницу тем, кто тебе жизнь подпортить пытается. Это и полезно, и приятно. А вообще… – Женщина вдруг встряхнула головой, как собака, и я увидела на ее лице каплю смущения. — Не вздумай с собой ничего тупого сделать, поняла?! Узнаю – до смерти тебя загоняю! Ты меня на коленях молить будешь, чтоб я тебя к родной мамке отпустила.

— Поняла, – кивнула я, чувствуя, что не хочу проверять ее угрозы на своей шкуре.

Но белый шум все равно не исчез.

***

Я бродила по Нельки весь день. Это получилось спонтанно, потому что бродила я со скрытой мыслью истощить себя, износить суставы до той степени, что они перестанут меня слушать. Ери, слава Богу, чувствовал себя лучше. Иногда даже клевал меня, хотя все равно большую часть времени прятал нос под крылом.

Снова из всех возможных мест я пришла именно сюда. Ни размокшая земля, ни затопленный берег не смогли не дать мне прийти к смотровой башне.

Я видела, лежа на мокром дереве и глупо смотря на небо. Неподвижное, неизменное, ведущее обо всем, что здесь происходит, но никогда не вмешивающееся.

Интересно, о чем думает сейчас мама? А друзья? Они горюют? Или уже забыли, как прошел месяц после погребения? А у меня ведь даже не было завещания. Что делают А-Сю? Вернулся ли он обратно в Китай или остался жить в России? Может быть, он забрал мой прах с собой, чтобы сохранить «призрачный брак».

Интересно, а моя смерть… ощущалась так же?

Я закрыла глаза, не заметив этого, и только смазанные картинки прошлого, далекого, видимого сквозь экран мыльного фотоаппарата, мелькали перед глазами.

Я видела маму. Такую же красивую, какой она всегда была. Но все равно что-то на ее лице было иначе. Без души, без глаз, без воспоминаний. Я видела ее дома (таком же мыльном, собранном из «правильных» деталей), на работе (хотя там я ее никогда не видела), на улице – какой-то знакомой, но в то же время вряд ли когда-либо существовавшей. Я видела ее уже не молодой, но для меня застывшей в хрустале, не стареющей женщиной, на берегу пляжа. Ее ноги ласкали бирюзовые, ненастоящие волны. Она не смотрела на меня, но что-то постоянно говорила. И разобрать хоть слово было невозможно.

Только белый шум. Белый шум. И шум волн.

…

…

…

Я осторожно открыла глаза.

И сразу же почувствовала, как тяжела моя голова. Мои волосы пропитались водой и тянули меня вниз. Водой, потому что я больше не была на смотровой башни, а дрейфовала посреди моря.

Мне удалось проглотить страх и осмотреться. Была глубокая ночь – ночь? В преддверии Праздника? И нигде не было видно ничего. Ни берега, ни сонной лодки. Никакого намека на человеческое присутствие. Только темная, почти черная вода, которая не вела себя враждебно, и легкий свет от блеклой звезды.

Конечно, это была иллюзия. Очередная западня, созданная, чтобы добраться до меня за счет психического покорения. За счет страхов и слабостей. Я позволила оказаться себе в уязвимом положении, и тот (кто бы это ни был) воспользовался им. Мне срочно надо найти Ери.

Яркая вспышка вместе с громким хлопком вспыхнула у меня за спиной. Что-то огромное осветило это пустое, темное пространство, и теперь я могла видеть свои руки под водой. Я обернулась, и сердце сделало тяжелый удар.

Прямо за моей спиной завис огромный яркий диск. Он был настолько велик, что почти закрывал горизонт. Раздался еще один удар, потише, но все еще очень громкий в этой гробовой тишине – веточка на блестящем диске подвинулась. Это были часы – со стрелками, но без циферблата. Часовая еще только-только двинулась с одиннадцати, пока минутная начинала новый круг. Я дождалась еще одного витка – и хлопок повторился.

Что отсчитывали эти часы? Это был таймер? Но до чего? Не должна ли карета превратиться в тыкву к полуночи? Не должно ли все вернуться на круги своя, когда пробьет двенадцать часов?

Я не знала, потому что больше ничего в этом бесконечном пространстве не было. Только вода и огромные часы. Но все-таки стоять на месте было бы неправильно. У меня уже затекали ноги, да и в движении было гораздо проще соображать и реагировать на все, что могла подсунуть эта иллюзия. И я поплыла прочь от таймера, чувствуя, как его немое присутствие жарит мою кожу. До полуночи оставалось пятьдесят семь минут.

Вокруг ничего не было. Такие же непроглядные просторы воды, которая везде была одинаково темной. Никакого шевеления, никаких разводов, никаких примесей или гущи от земли и тины. Тревога потихоньку разъедала меня вместе с водой, из-за которой у меня скукожилась кожа: страх того, что я лишь стою на месте. Но он потухал с мыслью о том, что я делаю все для выживания. Все-таки таймер шел, и удары по чуть-чуть да возвращали мне рассудок каждую минуту.

Когда до полуночи оставалось двенадцать минут, я разглядела что-то. Это не был берег или лодка, но какой-то дрейфующий объект. Я сразу перешла на кроль, боясь, что это мираж. Но объект никуда не исчез и даже не потонул под запущенной мной волной.

— Ах! – Я дернулась от неожиданности, и молчаливое море встрепенулось. Это был труп ворона. Лысоватый, с надувшимся брюхом. Но это не был Ери – я не заметила знакомого шрама на клюве.

Стараясь успокоиться, я поплыла дальше, и новый удар часов даже приободрил меня.

Я плыла вперед, а трупов воронов становилось все больше: ими было усеяно все море. В какой-то момент мне перестала помогать даже избирательность – я дотрагивалась до них, как бы ни старалась. Сердце бешено стучало, а зубы были до того крепко сжаты, что начала болеть голова. И птичьи трупы все проносились мимо: некоторых из них были открыты глаза, а другие и вовсе выглядели как живые.

Я остановилась, чтобы перевести дух, и вдруг поняла, что тельца не останавливаются. Они продолжают проплывать мимо. Как будто какое-то подводное течение уносит их.

В тот момент часы пробили без семи минут полночь.

И тогда я увидела, как огромный, ужасающий зверь мчится на меня. Он напоминал рыбу-удильщика: уродливую, зубастую, с фонариком над головой. В этом темном безграничном пространстве фонарик был похож на удочку, на которую я должна попасться. Глотка рыбы-удильщика была распахнута, и в эту бездну утекали все вороны.

Сердце сделало еще один удар, и я кролем рванула вперед. Брызги летели мне в лицо, о меня врезались вороны, но я не останавливалась. Я бросала одну руку вперед, потом вторую. Первую. Вторую. Первую. Вторую. Я не была профи, а потому совсем быстро вода стала попадать мне в уши и нос. Свист в ушах, боль в носу, взрывы перед глазами. Я была совершенно дезориентирована, и только монотонный, не собирающийся ускоряться бой часов держал меня в сознании. Я бешено считала: раз… два… три… четы…

Когда часы ударили в четвертый раз, я почувствовала просветление. Второе дыхание или вторая ясность ума перед смертью у больного деменцией. Несмотря на жжение в глазах и ушах, я резко повернула назад голову. И поняла: монстр уже совсем рядом. Его острые, кособокие зубы почти касались моей пятки, пока я бросала и бросала себя вперед. Я чувствовала себя пингвином, пытающимся спастись от хищника. Я слышала запах – гадкий, зловонный, кровавый – и видела перья и даже головы, торчащие между его зубами. Я знала: мне не прожить так еще три минуты. Не прожить, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

Я сделала еще несколько самых сильных гребков в своей жизни и почувствовала ледяную, костлявую поверхность челюсти монстра на своей ноге. Они царапали ногу, но не закрывались, пока рыба плыла напролом. Но боли и страха было достаточно, чтобы я еще сильнее сбилась с темпа и потеряла дистанции. Я поняла, что уже по колени в его пасти.

Страх стучал в ушах отбойным молотком. Он звенел, как бьющаяся посуда. Он краснел, как фейерверк, от которого не удалось сбежать вовремя.

И тогда я сделала это. Я соединила обе ноги и вдруг оттолкнулась ими прямо о верхнюю челюсть монстра. Силы и набранной скорости хватило, чтобы я нырнула на несколько метров, оставив рыбу на поверхности. Но воздуха было катастрофически мало, как и сил гнать. Моя правая нога повисла мертвым грузом. Как бы я ни старалась, я не могла ей грести. Но я и не оборачивалась, чтобы в чем-то удостовериться, а только гребла вперед, как можно глубже, надеясь, что мой организм выживет три минуты без кислорода.

Мои руки визжали от напряжения, я чувствовала, что нахожусь на пределе своих возможностей. Но я продолжала. Продолжала. Продолжала. Пока не увидела что-то.

Это была постройка, какое-то здание, которое стояло вверх ногами.

Страх снова заклокотал в груди, и я обернулась, хотя и не собиралась. Позади, заглянув под воду с головой, на меня смотрел монстр. Его фонарь гнал прочь темноту, и теперь я видела, как щелкают его зубы, как кровожадно пялятся глаза, как челюсть проглатывает дорожку крови. Я поняла, что у меня нет другого выхода, когда монстр начал набирать скорость. Часы снова ударили.

Стук в ушах, рвущаяся из вен кровь, руки, которые остались единственными, кто двигал меня вперед. Все это противостояло этому несправедливому, ждущему моей смерти миру и этому гадкому супер-хищнику, которому этот мир благоволил.

Холодный воздух ошпарил голову, когда я вынырнула и схватилась перенапряженными, кое-как работающими руками за свисающую со здания веревочную лестницу. Только среди взрывов потухающего сознания, слишком похожих на удары дефибриллятора, я уловила, что это – не что иное, как смотровая башня.

Всплеск воды и ослепляющая боль в горле существовали за пределами тела – где-то очень далеко.

И, когда я свалилась на совершенно сухую крышу, не обращая внимания, что мир перевернулся, я услышала последний, двенадцатый удар.

Пробила полночь.

Весь мир вдруг стало потряхивать, свет мигал, как будто зазвонил будильник. И в ту же секунду над моими глазами пронеслись какие-то тени – стрелы, я разглядела. Их было сотни, тысячи, и они все рассекали не успевшего спрятаться под воду монстра. Они проходили насквозь, не останавливаясь, чтобы помолиться Богу или запеть реквием, несмотря на бешеные вопли.

Когда рыба замолчала, стрелы продолжали лететь в нее еще какое-то время. А я же просто лежала, как не меньшая мертвая рыбина, пока тишина снова покрывала это пространство.

…

…

…

В тот самый момент я услышала еще один стук.

Глубокий, не видящий и не слышащий ничего на земле обетованной.

Сухими глаза я видела, как на пустом небе загораются еще одни часы. До полночи оставались еще сутки.

Во мне не было страха. Он был сожран этой изнурительной гонкой. Больше не было мыслей, которые вымерли в попытках спасти работающее на пределах возможностей тело. И только отчаяние медленно оседало у меня в легких как азот.

Мне ведь ни за что не выбраться отсюда. Если на меня натравят еще одного монстра, я не смогу оказать сопротивления.

Я обманула себя. Я поверила, что это таймер, который поможет мне выбраться, но эта иллюзия была глубже и сложнее. Хотя… Какая вообще разница?

Я бы не справилась в любом случае.

Даже если бы я знала, что эта иллюзия бесконечна, я бы не смогла с этим ничего сделать. Ведь отсюда нет выхода. Как и в предыдущих иллюзиях. Раз за разом меня вытаскивали оттуда другие: Ноа и Элеф.

В одиночку я бесполезна. В одиночку я не могу защитить ни себя, ни тех, кто мне дорог.

Я услышала, как что-то трещит. Возможно, это снова был белый шум, а возможно – и мои кости. Но я не хотела смотреть. Потому что смерть и так была на пороге. Я не знала, проснусь ли снова или вовсе позабуду обо всем. Но…

Господи, какой был вообще в этом смысл?

«Смысл есть всегда, дитя, – нежный, баюкающий, до жути знакомый голос растекся по моим ушам как ручеек. — Он может быть понятен только Адонаю, а для нас, живущих под его крылом, искать его незачем. Смысл должен только вдохновлять, а не разрушать».

Прохладный ветерок трепетал мои волосы, и казалась, что я больше не посреди беспроглядной, безжизненной морской бездны, а в цветущем поле где-то на Кавказе. И, когда я осторожно приоткрыла глаза, нежный голос заструился вновь.

«Пожалуйста, хрупкая душа, прими мое искреннее сочувствие за все те страдания, которые те пришлось пережить за всю жизнь и сегодня в частности. Я понимаю, что слов, какими же нежными они ни были, не хватит, чтобы залечить раны на твоей душе. Но… – голос замолчал на мгновение, — думаю, тот страдалец просто не знает, как правильно выражать свое беспокойство. Он видел, как ты потухаешь, а потому выбрал единственный способ, который, насколько он помнил, мог снова зажечь в тебе огонь».

Голос, похожий на колокольчики, продолжал литься, как березовый сок, по девственно зеленому полю. Такая светлая, слегка приглушенная от света трава трепетала на прохладном ветерке. В тихой округе не было никого кроме пасущихся пятнистых коров и сонных берез. Они покачивались, и в одну, ближайшую ко мне, был воткнут клапан для сборки сока.

Этот голос… он был таким знакомым. Но он внушал доверие не только этим, ведь не пищал и не бормотал слишком тихо. Имей Бог голос, он звучал бы именно так.

…

Точно. Я узнала этот голос. Тот самый, что приснился мне в первый день, как я очнулась в этом мире. Это точно был он!

Я распахнула глаза и резко обернулась.

Совсем рядом со мной сидел чистый белоснежный голубь. Его круглый черненький глаз нежно смотрел на меня. И ни пятнышка грязи не было на его перьях, как будто он был чище всей мирской цивилизации.

Я почувствовала странную тягу к этой птице. Такую, какую вызывают ангельски красивые люди. Это место, странное место, в котором я очутилась неведомым образом, было таким живым, и этот голубь был живее всех.

«Ах, кажется, ты меня узнала, дитя, – голубь заговорил, не открывая рта, но у меня не было сомнений, что это был он. — Мне очень приятна твоя внимательность. Но тебе пока что рано знать мое имя. В день, когда ты найдешь меня, ты получишь все ответы».

«Его зовут [цензура], – новый голос, пронесшийся по безмятежной местности, не дал мне собраться с мыслями. — Ах ты старый гондон! Ты заранее поставил цензуру на свое имя, как только вмешался в эту иллюзию?!»

В то же мгновение из-за моей спины выскочила ласка. Ее круглые ушки и длинные усики мило шевелились, а глаза-пуговки блестели на свету.

Но я не успела даже моргнуть, когда ласка одним длинным ловким прыжком кинулась на птицу. Неподвижный голубь моментально взвил в воздух, и только длинное хвостовое перо было обронено.

Позабыв обо мне, ласка с голубем вступили в петушиный бой. Перья и шерсть летели во все стороны, и раннее напоминавшая кусочек рая лужайка взлетала на воздух. В конце концов, птица заклевала грызуна так, что тот с воем нырнул в невидимую под травой яму, и тут же взлетела на ветку березы. Ее нежные крылья были помяты, но головка – такая же чистая. Голубь встряхнул крылышками, и поле вновь озарилось мягким белым светом – трава пригладилась, испугавшиеся коровы успокоились, расцвел клевер и незабудки и даже сок из березы снова закапал.

«Дитя нужен отдых. Ей нужно подготовиться, привыкнуть. Она все-таки у нас в гостях».

— Кто вы? – сухим голосом пробормотала я.

«Мы? – одновременно отозвались голубь с лаской, которая выглянула из норы. Первой начала птица: — Мы – это те, кто помогли тебе очутиться в этом мире».

«Мы перенесли сюда твою душу после смерти твоего тела».

— Перенесли? – пробормотала я скорее для самой себя, и беседа с Воландом Грейсом сама собой. — Я не попала сюда по решению Господа? Или из-за математической случайности?

«Математическая случайность, ха! – Ласка загоготала знакомым до леденящего пота голосом. Я знала его – этот смех, эту манеру речи. Но я не помнила. В моей голове снова был обрыв, вырезанная картинка правильного ответа. — Чтоб в такую попасть, нужно ждать миллиард лет. У нас столько времени нету».

«Адонай не занимается такой рутиной, как транспортировка или расщепление душ. На такой случай с самого зарождения мироздания были созданы свои автономные системы. Никто в мире не перерождается… Кроме, кажется, индусов».

— Зачем вы перенесли меня сюда? Что вам нужно?

«Прошу прощения, им была выбрана неправильная формулировка, – нежно уточнил голубь после небольшой паузы. — Мы не преследовали цель перенести сюда лично тебя. Сюда попадают разные люди, и ты была одной из них. Но у нас действительно много на тебя надежд».

— С чего бы я буду вам помогать? – Яд попал в каждое слово, которое я проговорила. — Я здесь живу уже больше двух месяцев. Как-то и без вас справля…

У меня не получилось договорить, ведь голубь сорвался с березы и перелетел на крошечное, совсем юное дерево рядом со мной. И странная сладость тотчас наполнила воздух. Она засахарила и так тихое, безмятежное место: и воздух стал чище и вкуснее, и земля вдруг напомнила пуховое одеяло. И так светлые цвета начали терять яркость и превратились в пастельные, как будто какой-то любезный художник с любовью к миру перенес видимое им на холст.

«Я не хочу тебя принуждать, дитя. Я хочу, чтобы поступки, совершаемые тобой, шли от твоей души, чтобы они были наполнены только лучшими устремлениями».

Голос голубя баюкал, и странная сонливость одолевала меня, пока сладкие капли березового сока как будто специально падали в оставленную одиноким пастухом деревянную кружку.

«Я не хочу прибегать к запугиванию и шантажу. Твоя жизнь и воля так же ценны, как и наши, а потому ломать их мы не желаем. Я хочу дать тебе возможность почувствовать себя живой еще какое-то время, чуть больше, чем тебе было отмерено. И взамен мы просим о маленьком, безобидном одолжении. Я обещаю тебе, что после исполнения своего долга я сделаю именно то, что ты желаешь больше всего».

Я почувствовала, как леденею. Нежные завлекающие слова лились как ангельские золотые слезы, и в них было столько доверительности, честности, что я не могла даже заставить себя сказать что-то едкое.

То, что я желаю больше всего…?

Перед глазами снова появилась пелена, и стало так мягко и спокойно, что больше не хотелось ни думать, ни беспокоиться за свою безопасность.

И пальцы, коснувшиеся моего виска, показались частью прохладного ветра. Но пальцы осмелели и полностью опустились на мое лицо, аккуратно поднимая его выше.

Передо мной стоял мужчина с нежной, как солнечный снег в феврале, улыбкой. Его глаз не было видно из-за света или моего слабоумия, но я почему-то не могла избавиться от ощущения, что смотрит он на меня с чистейшей любовью. Возможно, той, которую он все никак не мог в себе удержать, несмотря на джентельменскую натуру – ведь его большой палец едва заметно гладил меня по щеке.

— А-Сю… – выдохнула я и вздрогнула, когда слеза замылила мой левый глаз. Мне было страшно моргать – вдруг он исчезнет так же, как и появился.

…

«ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!»

Нежный свет исчез, как туман, а вместе с ним и видение А-Сю.

Но мы оказались на совсем иной «весенней поляне».

Сочная зеленая трава припала к земле и сгнила в мгновение ока, листва сгорела, и страшные, воющие звуки наполнили луг. Доверительные пастельные цвета сменились на бордово-красный. И единственный оставшийся светоч, не дающий бордово-красному тебя поглотить: кровавая луна, зависшая в небе.

«Какой же ты все-таки старый болван!»

Хохочущий голос ласки разрезал воздух – злой и громкий, с помехами как из старого радио, он исходил из каждой точки этого пространство, доносился изо рта каждой коровы. Я видела, как вместо сока из берез сочится кровь, как она переливается из ведра и затопляет луг.

«Твои манипуляции такие сырые. Ты даже не удосужился придумать ему уникальную внешность, а лишь наложил на манекен свою физиономию. Я могу начать подозревать тебя в интересных наклонностях. ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!»

Голубь молчал некоторое время, прежде чем холодно, без всякой нежности, отрезал:

«Мне не нравится то, что ты там подразумеваешь. Я верен своей жене и никогда не пытался искать ей замены».

«Да-да. Все вы так говорите до первой молодухи».

…

Какими все-такими неправильными, мелочными были эти разговоры на фоне развертываемого перед нами хаоса. Бордово-красный мир булькал, горел, взрывался, умирал прямо перед нами, и я совсем не могла пошевелиться, как будто и я сама уже была наполовину жива.

И то, что голоса замолчали, я поняла того тогда, когда насмешливый голос заговорил слова. В этот раз словно у меня в голове.

«Иногда мир ужасно несправедлив, хах?»

Ласка усмехнулась, и этого хватило, чтобы заставить луну кровоточить. Я видела, как линии и пятна – те самые, которые я помню еще со своей луны – наполняются кровью и бегут вниз, падают водопадом в метре от меня.

«Все от тебя чего-то хотят, садятся на шею и вешают лапшу на уши».

«Почему бы просто не закончить это все великим пожаром? Ты не хочешь посмотреть, как горит этот мир? Конечно, после того как выполнишь свою часть сделки».

И мир загорелся.

Полыхнуло пламя, и пожарища поглотили в своей ярости весь чудный, когда-то ангельски красивый мир. Зелень исчезла, оставив после себя только выжженную, горячую землю и обуглившиеся камни. Вопили животные, которые сгорали заживо: пахло пережаренной говядиной. И только я вместе с лаской оставались здесь, посреди этого конца света. Я не могла пошевелиться от ужаса и, когда треснула луна, смотрела только на нее.

И, когда начал дробиться весь мир, когда пространство затрещало по швам, я услышала голоса – два голоса тех, кто был ответственен за мое попадание в этот мир. Эти голоса были искажены, как будто между нами была потеряна связь, а они все равно пытаются достучаться до меня.

«Помни о том, о чем мечтаешь, дитя».

«Помни о своем обещании, Шарлотта».

И я вспомнила. Я вспомнила, кому принадлежал второй голос, кто стоял за маской ласки. Этот человек. Точно… ЭТОТ ЧЕЛОВЕК! Мой отчим, которого я убила. Монстр, притворявшийся человеком и сводивший мою мать с ума много лет. Гадкое отродье, которое долго отравляло мою жизнь. Из-за которого я потеряла так много. Из-за которого я перестала общаться с Ноа. Из-за которого мама забыла о папе. Из-за которого я навсегда в долгу у Андрея Астахова, моего адвоката.

Этот человек. Нет, теперь я точно знаю: его не звали Вячеслав Дубков, это не был человек, за которого моя мама вышла замуж во второй раз. Нет, это был не он.

Но именно ЭТОТ ЧЕЛОВЕК испортил мне жизнь. И после стольких лет он не оставил меня, не дал даже упокоиться должным образом. И он еще смеет говорить, что я у него в долгу?! Бесчувственная, социопатичная гнида. Я не знаю его имени (настоящего имени), но знаю гораздо больше, чтобы заявлять без всяких сомнений.

Я ненавижу тебя. И я позабочусь о том, чтобы твое заветное желание никогда не исполнилось. Гори в аду.

Глава 15

Всю следующую ночь я спала как убитая. Путь до гостиного двора стерся из памяти серной кислотой, но проснулась я с первым петухом. А все из-за сна.

В нем я застревала посреди бесконечного океана, запущенная как корм для отвратительного глубоководного монстра. И сон этот был бесконечным – и в легких вместо воздуха оставалась только боль. Но к боли, ужасу и унижению привыкаешь – а вот к ненависти, которая горит внутри, – нет.

Этот человек. Он тоже был в моем сне – в образе моего ублюдка-отчима, хотя я и понимаю, что это вряд ли его настоящая внешность. И он хохотал каждый раз, когда мои части тела пропадали в глотке монстра, он скалился и заискивающе спрашивал: «Ты закончила?» – «Это все, на что ты способна?» – «Кажется, кого-то папка недоучил».

Я помню, что рявкнула на хозяйку гостиного двора, когда столкнулась с ней на лестнице. Она так и отшатнулась, перебирая губами всякие извинения, и только взволнованный визг Ери заставил меня прийти в себя.

— Все еще не очень хорошо себя чувствуете?

— Уже лучше, – сказала я грубее, чем хотела, и ничего не сделала, чтобы извиниться. Вкусный завтрак был горьким и сухим, но Ери все нравилось. Он проспал всю ночь без задних ног да и в целом очень повеселел. Видимо, тот человек действительно не врал.

Тот человек… Некто. Второй человек, повлиявший на то, что я оказалась здесь. По крайней мере, по его словам – доверять ему у меня не было никаких оснований, но и отказываться от идеи тоже. Пока не предвидится других вариантов, он – мои единственные спортивные кроссовки. Даже если на улице снегопад.

На фоне другого ублюдка именно его я видела «добрым копом», стороной добра в этом странном противостоянии, которое они задумали.

«Я обещаю тебе, что после исполнения своего долга я сделаю именно то, что ты желаешь больше всего».

Эти слова до сих пор звенели у меня в ушах, а перед глазами стоял А-Сю – пусть и иллюзия. Тот человек точно знал, на какие точки давить, – или же просто предлагал равноценный обмен, как и обещал. Тем не менее… если он не врал. Значило ли это, что я правда смогу вернуться домой?

Я встряхнула головой, прогоняя неправильные мысли. Думать о таком было опасно – особенно в мире, где я была не более чем марионеткой в чужих руках. Где загоняли в иллюзии, так же милосердно из них освобождали, требовали исполнения какого-то долга. Ноа был прав: здесь следует бояться даже собственных мыслей.

***

Хотя Праздник приближался, город никак не менялся. Он и так всегда выглядел с иголочки, вычищенным и приятно пахнущим, как самый педантичный театрал, а потому был всегда готов к праздникам. Разве что людей на улице было меньше – возможно, кто-то из встревоженных «монстром» родителей был еще слишком мнителен, чтобы выпускать себя и детей на улицу, а, возможно, они просто отсыпались, полностью сбив режим сна. Ери снизившееся число надоедливого народа только подкупало, и он отдыхал у меня на голове.

Но, когда мы проходили мимо таверны Дельты-3, безынициативный Ери вдруг всполошился и с диким воплем бросился к двери. Щепки летели из-под его клюва, пока он вгрызался в дерево, как будто хотел прорубить себе путь.

— Ери!

Мои руки вороненок принял с боем – верещал, кусался, но мне все-таки получилось завернуть его в рубашку. Он замолчал и начал дуться, совсем как человек.

И, хотя мне следовало нарастить темп и тотчас сбежать, странное предчувствие распорядилось иначе. И моя рука, потянувшаяся, чтобы толкнуть дверь, вряд ли была на сто процентов моей.

Кровь.

Изнутри пахло металлом, а еще тошнотворными массами и переваренной кашей.

Тудум. Тудум. Тудум.

Десятки, если не сотни голосов переговаривались – они находились всего за одной тоненькой деревянной дверью, все секреты, которые они могли делить, были так близко, почти у меня на ладони.

Как в этом маленьком баре может тесниться так много людей? И что они обсуждают здесь, в этой компании, с этими запахами рука об руку?

Моя рука дернулась, когда я заглянула в щель, которую Ери прогрыз. Никаких фонарей не горело, стояла типичная для бара темень. Но что-то в этой темноте было не так – что-то зловещее, что-то личное, непредназначенное для чужаков. И я убедилась в этом, когда блестящий золотой глаз бармена неожиданно уставился на меня.

На негнущихся ногах я развернулась и ушла, не сказав ни слова и не подняв об этого разговора даже сама с собой. И только Ери больно кусал меня за пальцы, которыми я крепко его держала. Почему-то я была уверена, что его очень сильно заинтересовала мертвечина, которая там была.

***

Мертвая зона была такой же отвратительной – пустой, сухой, полной бурелома. Раньше это уродство мелькало только в титрах и на заднем фоне, ведь я постоянно что-то искала: ответы, золотые глаза, Элефа. Когда ты на чем-то сфокусирован, то пропускаешь и поп-звезд, и конец света. Но сейчас моя цель не была настолько срочной, как поиск Элефа, или разъедающей кожу, как ненависть к тому, кто надо мной издевается.

Тот молодой мужчина, который лежал рядом с ним. Он мог быть кем-то важным для Элефа. И, если каким-то чудом он был еще жив или хотя бы внешне опознаваем, я могла бы притащить его в Нельки и расспросить очевидцев.

Даже если Элеф был мертв, я хотела узнать о нем хоть что-то.

Я не боялась здешних монстров. Странное предчувствие, что я больше не найду их, не покидало меня. И оно оправдалось – от меня прятались. И оставались только те, кто не мог скрываться.

Среди них был и Элеф. Он лежал на поляне вблизи болота с поросшими рядом синими елочками и серыми подберезовиками. Я не пыталась вынести его в город – я хотела уважать выбранное им места смерти. Я хотела полностью уважать Элефа, но чисто человеческий порыв победил, а потому сняла с себя куртку и укутала в нее мертвое тело. Я не хотела видеть, как насекомые будут разъедать его, я хотела смотреть и верить, что он просто спит.

Здесь до сих пор лежали тела мертвых воронов и немолодой гвирти. Получилось разглядеть и другие трупы – диких и домашних животных, наверное, впервые нашедших консенсус. Молодого мужчины нигде не было.

Эта мысль не встревожила так, как должна была. Эта «цель» была вторичной – все-таки пришла я навести того, кому уже некуда спешить.

И, когда Ери спрыгнул на землю и подскочил к мальчику, я боялась только за то, что ворон не узнает своего брата и попытается съесть. Но Ери только прижался к нему, и они вместе лежали здесь, лицом к лицу, закрыв глаза, как будто взаправду спали.

И я сидела тут же, и запахи покинутой, брошенной, никем не облюбованной природы соединялись с запахами ферментации и гнили. Было сложно дышать из-за высокой влажности и этого удушающего, как будто съевшего весь кислород запаха сфагнума и метана. Темп мыслей замедлялся, картинки в голове блекли, какая-то идея повторялась раз за разом, как будто ей требовалась доработка. Мое тело хотело уйти отсюда, уйти от дискомфорта и физической изоляции – это место не издавало звуков кроме редкого бульканья и взрывов летучих газов, но оно четко давало понять, что живым здесь места нет. Что живые здесь не задерживаются.

Но мое сердце говорило иначе. Я хотела сидеть здесь, как будто именно так могу наконец-то побыть наедине с собой, наедине со своими мыслями. Мертвая зона – это была она. Вдобавок, это было болото, на котором обитает смерть. Сюда не сунутся просто так, даже тот, кто очень любопытен, вряд ли проберется сюда ради одной меня. Кто будет менять рай на один из кругов ада? Кто захочет покидать веселый, бурный, полный жизни Нельки ради средоточия смерти?

Но я была все еще человеком. И человека, к счастью, часто шестое чувство толкает к правильным решениям. Например, держаться подальше от Мертвой зоны.

Я видела, как на подзолотившемся сфагнуме пляшут бледно-голубые огоньки. Они носились, прыгали, взрывались и тут же загорались снова. Крохотные, шебутные, слишком живые.

Я видела, как болото с его вздутиями и грыжами превращается в человеческое мясо.

Оно пульсировало, бродило, двигалось как отдельный живой организм. Неэстетичный темно-зеленый цвет превратился в кроваво-красный с белыми и голубыми прожилками, и еще более отвратительный металлически-гнойный запах наполнил воздух. Страх заклокотал в груди, когда я попыталась подняться с места.

— Ери!

Я закричала, когда моя нога увязла в мясе, но это не помогло: вороненок уже барахтался в зыбучих песках. Его крылья бились о мясо, он яростно вгрызался в него клювом, но ничего не помогало. Мое сопротивление тоже было тщетно. Я увязала все больше каждой секундой, все сильнее я чувствовала этот отвратительный гнилистый запах.

Тудум. Тудум. Тудум-тудум-тудум.

То, как меня поглотило мясо, я не помнила – я так сильно жмурилась, что взрывался череп, но зато помнила совсем другое. То, как свалилась на светлую зеленую поляну.

Она была мягкой из-за свежей травы и океана голубых цветов, но и земля здесь была твердой, внушающей надежность. По крайней мере, на то, что я больше не буду съедена землистым куском мяса. Я понимала, что это иллюзия, но я не понимала, почему попала в нее: я была так далеко от города, так далеко от цивилизации. Действительно кто-то был готов преследовать меня так далеко?

Но мысли оборвались, когда я увидела кое-что. Человека, сидевшего в центре поляны.

Это был молодой мужчина, не великан, но приятного роста. Он сидел с вытянутой спиной и аккуратно, очень нежно водил смычком по бронзовым струнам скрипки, и мелодичный, гениальный, заставляющий замирать сердце звук трепетал в каждой травинке этой маленькой поляны. Я узнала эту мелодию – та самая, что я иногда слышала на берегу моря или в чаще леса, она была сломанной и некрасивой, но здесь… ее наконец-то играли так, как ее задумывали.

И эти чары покоряли не только меня – всю поляну заполняли отдыхающие животные. Дикие: лоси, лисы, волки, медведи, кукушки. И домашние: кошки, собаки, петухи, зайцы. Были и вороны. Они сидели в ногах мужчины или на его голове и, прикрыв глаза, покачивались на волнах прекрасной музыки.

Но еще больше удивило другое – длинные, блестящие, как ручьи золота, волосы лежали по всей округе. Они были даже заброшены на сучья деревьев, которые были рядом, и я совсем не могла уловить их полной длины.

— Ах! Благодать! – наипрекраснейший, как ангельский мед, голос зазвенел, когда человек на мгновение остановил свою скрипку. — Наконец-то! Нэр, гюъ н эфчлб прчлюз – прчлх, ыъюъшя гюъ н шфьр шрьюнжб, цяпл юж ыъхпрдз, щрю щф ьлмъюж, щф ьлушждчрщфк, щф ущлщфк, щф шяпьъэюф.

Чувство восхищения исчезло. Оно лопнуло, как шар с гелием, как лопнуло и умиротворение этого места.

Все животные, склонившиеся так близко к человеку, были сшиты нитками. Из рваных швов сочилась фиолетовая кровь, которая пачкала все, кроме прекрасного мужчины.

На мгновение мне показалось, что я ослепла – вспышка света не разукрасила, но украла все цвета, оставив только черный и белый. Воздух нагрелся и исчез прямо передо мной, и только благодаря реакции мне удалось сгруппироваться и свалиться на землю. Я не видела, но чувствовала: прямо за мной, на том самом месте, где я только что стояла, горела земля и разломанное пополам дерево.

— Ах! – Я вскрикнула, когда рядом с моей головой ударил кулак. Глубокая воронка пахла гарью и пустила трещины.

Криво улыбающееся, хохочущее лицо с топорщащимися золотыми волосами нависало надо мной.

— Наконец-то! Наконец-то! Наконец-то я могу это сделать! Наконец-то я могу! ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! Щрю чягдр пчк грчънрцл ыъп эъчщврш, цлц рэюз, ыфюз ф нрэрчфюзэк: июъ эъыьънътплрю роъ н юьяплб нъ пщф тфущф роъ.

Тяжелый кулак снова рассек землю, но с другой стороны от моей головы. Я чувствовала себя запертой в клетке птицей, где безумный человек перед собой – кровожадная рука, которая вот-вот схватит и размажет по асфальту.

Не знаю, что пробудилось во мне, но со всей силой и тягой жить, которой давно в себе не замечала, я рванула вперед и толкнула парня в плечо. Молодой мужчина распахнул золотые глаза и отшатнулся – совсем недалеко, ведь даже не разжал кулака, – но мне этого хватило, чтобы вывернуться и отскочить в сторону.

— Кто вы такой?! – закричала я, не давая ни единому движению парня проскочить мимо моих глаз. — Как вас зовут?!

— Кто… я… такой? – медленно, прожевывая каждое слово, спросил он.

Парень не двигался и только ошарашенно, немного потерявшись в пространстве, смотрел перед собой. Мне почудилось, что он просто не знает, что можно двигать головой, и сейчас все равно смотрит на меня периферическим зрением. Но тут он дернулся, его голова упала как кукольная, и снова резко, как недалекий марионеточник, поднял ее.

— Я глава Третьей семьи. А насчет имени… – Парень задумался, его взъерошенные волосы опали, и даже в золотых глазах появилась выбивающаяся из контекста смесь эмоций. Любопытство, беззащитность, искреннее недоумение. — Не знаю. Я не помню, как меня зовут.

— Не помните? – сухо переспросила я.

— Неа… совсем память подводит. Ах… как грустно! А ведь одно только имя могло бы дать так многое, та-а-а-к многое.

Я не знала, о чем он бормочет себе под нос, есть ли хоть какой-то смысл в этом бессвязном, часто прерывающемся белым шумом и непереводимыми словами монологе. Казалось, что он и вовсе не здесь, не разговаривает со мной, но кем-то извне, кем-то, в ком еще не иссякла его надежда.

Но этой мысли не дали развиться: парень закрыл глаза и, раскрывая грудь, как старую, давно засохшую книгу, вздохнул. И невинное чувство, которое он вытолкнул из груди вместе с углекислым газом, было ужасающим – облегчение настрадавшегося Сизифа.

— Вы глава Третьей семьи?

— Ага! – Он усмехнулся и снова хлопнул в ладоши. — Собственной персоны! Ах! Сколько лет я не мог этого сказать… Сколько лет я вообще не мог ничего сказать! Ха-ха-ха! Наконец-то! Наконец-то. Наконец-то…

Он говорил еще долго. Его речь то и дело прерывалась на бессвязные предложения, которые складывались из группы согласных и капель здравого смысла.

Мне казалось, что Ноа двинутый, но это был совсем другой уровень.

Я не знала, что делать, куда двигаться, что говорить. Все его действия перегружали психику, не давали предсказать следующий шаг – мозг болел, как у синхронного переводчика.

Но неожиданно парень остановился. Он был вытянут по такой прямой линии, что мне показалось, что его подвесили на невидимый крюк. Но труп начал двигаться и, вывернув голову, по-настоящему жутко посмотрел мне в глаза. Холодок пробежал по спине, когда его золотые безумные глаза стали бурить во мне дыру.

— Мчлоъплюз… Но тебе не понять, что значит быть оторванным от простых человеческих прав, от возможности двигаться, от возможности самостоятельно есть, от возможности говорить, от возможности испражняться, от возможности заниматься сексом. Ты не знаешь, что значит думать, слышать, видеть все, что происходит вокруг, но не иметь возможности сделать хоть что-то. Ты не знаешь, каково это, когда к тебе относятся как к мусору, когда от тебя ждут только твоей кончины, когда люди уже настолько измотаны необходимостью вытирать за тобой постельное белье и менять подгузники, что просто не обращают внимания, если ты корчишься на полу в грязной луже.

Я видела, как ранее райская поляна ломается. Теплое солнышко сменилось на красную зловещую луну, а какие-то деревья подожгли и повалили наземь. Вместо нежных голубых цветов с изумрудной травой под ногами пульсировало мясо, а по всей длине золотых волос парня открылись огромные змеиные глаза. Они тоже, не моргая, пялились на меня. Звук скрипки снова стал фальшивить.

— Но сейчас… – сказал он снова, и белый шум резанул по ушам как острый нож по куску мяса. — Я могу чувствовать себя человеком. И в твоих глазах я тоже являюсь человеком, а не полуживым мертвецом. И все это благодаря тебе.

— Мне? Я ничего не делала.

Я увидела, как треснула луна – эта трещина продолжилась на его лице, в улыбке, один из концов которой грохнулся оземь. В то же мгновение взорвался безумный, задыхающийся хохот, и парень снова бросился в мою сторону. Он летел со скоростью, которую никакой человек не может развить. Я даже не видела его лица, но золотой огонь волос и глаз, которые не хотели ничего иного кроме как сжечь меня.

Тяжелая, как будто сделанная из титана, рука ударила меня в грудь, но я успела поставить блок. Ноги поехали назад, собирая всю землю. Я чувствовала, как они пылают, как кровь хлюпает в моих сандалиях.

Вторая рука тоже ударила меня в грудь, и я снова поставила блок – страх зашелся подбитым животным, когда я увидела струю черного дыма на своем предплечье. Но я не могла расслабляться, не могла пугаться, потому что никто не собирался меня жалеть.

Удары сыпались один за другим. Мне не давали даже секунды на передышку. Или возможность даже помыслить о контратаке.

Удар. Удар. Удар.

Запах подгоревшей кожи и крови становился все сильнее. А каждый новый удар попадал в гораздо более упругую и мягкую материю: моя физическая форма четко отражала мой моральный настрой. Он отбрасывал меня назад, колотил так, что я сама себе напоминала грушу для битья.

И, когда он снова поднял руку, немного дальше, чем обычно, я поняла – это мой шанс. Стиснув зубы, я отвела корпус в сторону, чтобы усилить амплитуду, и ударила со всей силы.

Мои глаза с ужасом распахнулись, когда кулак столкнулся с обыкновенным воздухом. Но моя рука повисла всего на мгновение: парень отскочил назад на считанные доли секунды, только его волосы сверкнули дразнящим, наглым светом. Он подпрыгнул и на развороте ударил меня ногой прямо в живот.

Я почувствовала, как кишки выплескиваются у меня изо рта, пока я летела спиной назад. Каждое дерево, которое встречалось на пути, ломалось и хлестало меня по спине. Я помню, что пролетела где-то десять метров, прежде чем грохнуться в груду пыли, грязи и опилок. И боль, растекшаяся по спине, слилась с кровью, которая хлестала из ран, рта и носа – горячая, отупляющая, визжащая.

А он стоял все там же на поляне, и нестерпимый хохот заставлял дрожать все его тело.

— Ничего не делала? – прерываясь на смешок, пропищал он, и длиннющая, как будто нечеловеческая улыбка расползлась по его лицу. — Может быть, и так. Ты не делала ничего намеренно. Но от тех, кому благоволит судьба, это и не требуется. Ах-ха-ха-ха!!! Да кому вообще какая разница?! Ах-ха-ха-ха! Я прожил столько лет в этой мясной тюрьме, что просто… ах-ха-ха-ха… начал сходить с ума! Мои мозги гниют! Они уже не должны функционировать, они не должны соображать! Я должен просто задыхаться в куче своих испражнений, пускать слюну и умереть от того, что меня забыли покормить! И к этому всё шло… всё это время…! Пока одной ночью… обыкновенной, черт возьми, ночью я понял, что могу двигаться. Могу моргать, могу открывать рот, могу говорить, могу щупать себя! Все эти ублюдочные годы я мог «жить» только в своей иллюзии, в этом тупом, разрушенном, больном пространстве, где нет никого. Пространстве моей башки, которая давно трещит по швам. Но в тот день… в тот день я смог снова дотронуться до реальности. Я проснулся в иллюзии как здоровый человек. И я смог двигаться, как здоровый человек, не по крошечной поляне, а целому лесу – такому, какой ты помнила. Потому что эта иллюзия появилась от соприкосновения с тобой, она запустила заржавевшие механизмы в отрыве от моего разлагающегося сознания. Ха-ха-ха-ха-ха… Адонай Всезнающий! Я не мог даже на мгновение представить, что получу такое благословение! Что смогу снова быть человеком… Ах… Ах-ах-ах-ах… Как обычный заблудившийся человек, я бродил по лесу в поисках ответов, я бродил часами, пытаясь стереть кожу до крови, чтобы напомнить себе, какого это чувствовать боль. Я бился головой о каждое дерево, царапал ветвями кожу, растирал о ноги ягоды и траву. Но это была иллюзия, и меня она не могла убить… не могла убить… ха-ха-ха-ха… НО КАКАЯ ВООБЩЕ РАЗНИЦА, ЕСЛИ Я НАКОНЕЦ-ТО СНОВА СМОГ ЖИТЬ?

Парень упал на колени и схватился руками за лицо. Его длинные, покусанные, с вырванными где-то ногтями пальцы хаотично мяли его, оттягивали ресницы и веки, массировали брови и пересчитывали зубы. Его язык то и дело выглядывал из-за забора зубов, пока он бормотал какие-то скороговорки и непереводимую кашу звуков.

— Ты стала ключом к моей свободе. Пока ты была рядом, я мог свободно мыслить, я мог вспоминать, я мог использовать свою силу. И, когда мне получалось погружать тебя в иллюзию, я наконец-то мог жить как обыкновенный человек. Все это время, пока ты спала, я погружал тебя в иллюзию и выпускал, стоило рассвету наступить, чтобы ты ничего не заметила. Я думал, мне будет этого достаточно, но…

Парень свалился лицом на землю и, плотно прижавшись щекой к песку, захохотал.

— Мне этого недостаточно! НЕДОСТАТОЧНО! ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! Я хотел больше… больше! Я хотел быть еще бо́льшим человеком, чем был! Я хотел осязать, я хотел нюхать, я хотел лизать… я хотел ощутить всю гамму человеческих чувств, которых был лишен все эти годы. Я хотел чувствовать пожар страсти и ураган ненависти, я хотел, чтобы меня резали и сжигали, и хотел сам спустить с кого-нибудь кожу и вспороть живот! Я хотел снова вступить в ожесточенный бой! Я хотел снова ощутить вожделение от распластанного в луже крови, измученного, с потихоньку утихающим пульсом тела! Я хотел сам ощутить трепет от удушья и вытекающей из моей тела крови… Я хотел, чтобы меня кололи и резали, чтобы меня топили и жгли железом. Я хотел, чтобы мне показали, что я жив!

Парень продолжал смеяться. Безостановочно, безумно. Он не прерывался на дыхание, и половина его слов звучала еще более невменяемо, чем должна была. Его золотые глаза горели огнем, а место зрачков давно заняли черные дыры.

И тем страшнее казался его взгляд, когда я поняла, что он был абсолютно осмысленным.

Вдруг лицо парня снова исказилось. Мигнула иллюзия – как будто землетрясение пустило по земле трещины и сложило деревья ничком. И он бросился в мою сторону. Страх стиснул сердце в тисках: он несся быстрее меня, брошенной сюда ранее. Это была скорость, которая превышала мыслимое, а потому ломался и мир. Деревья трескались, ломались пласты земли, как бисквитное печенье, и пожар следовал за ним по пятнам.

Единственное, что я видела – это горящие безумием золотые глаза.

— Аргх! – я зажмурилась и, стискивая рукой рубашку, рванула в сторону.

Секундой позже дерево, на котором я лежала, сгорело без следа, а ряд теснившихся позади осин исчез под грудой грязи и щепок, как будто здесь проехался огромный валун, организованный по инициативе разочарованного Яхвы. И с переставшими видеть больше, чем нужно, глазами я видела только пожар и свой труп – мокрое место, которое должно было остаться от меня. И здесь же стоял он – человек, который совсем не напоминал его. Он все еще хихикал, счищая со своих костяшек опилки: так щепетильно, как ни один педант на моей памяти. Я знала, что должна бежать.

И я побежала. Моя сломанная правая рука бездеятельно болталась и билась о каждый ствол дерева, между которого я проносилась. Мне чудилось – еще мгновение, и она выпадет из гнезда.

— Куда ты убегаешь?! – зазвенел скрипящий голос. Он даже не пытался меня обмануть и практически сразу нетерпеливо закричал: — Конечно! Убегай! Убегай как можно дальше! Дай мне на тебя поохотиться!

Я не оборачивалась, чтобы не сорвать темп, но чувствовала, как он практически касается моих пяток.

— Убегай! Спасайся! Развлекай меня! Дай мне насладиться последними часами жизни! Покажи мне жизнь! Дай мне напиться! Дай мне вкусить! Дай мне дай мне дай мне дай мне дай мне дай мне дай мне дай мне дай мне дай мне дай мне!

Он смеялся, и этот смех дезориентировал сильнее подрывающихся как мины деревьев и жгучего дыхания у меня на затылке. Ветки хлестали по лицу, ноги, которые случайно цеплялись за деревья, были исполосованы: смесь пота и крови застывала и утяжеляла ноги, как цемент. Но я продолжала бежать. Петлять между деревьями, стачивать ноги до кровавых мозолей. Без мыслей, без надежд, без планов. Просто бежать.

— Сила – это ложь! Ум – это ложь! Любовь – это ложь! Силаумлюбовь – ложная фигура, коллективный обман!

Голос парня то и дело пропадал из моей головы – с новой веткой, выбивающей меня из сознания на мгновения, или белым шумом, который трещал в воздухе как бульканье воды при чистке зубов. Речь снова шифровалась, снова становилась диалектом, которого я никогда не слышала, или изобреталась им в эти секунду. Но неизменным оставался сумасшедший хохот – не затухающий, ставший частью воздуха.

— Ты – это Воля. Пик, который возвышается над всеми. Он всегда скрыт от насекомых, которые живут в мире, где правдой считается треугольник. Но ведь в мире всегда была только пирамида. Ха-ха-ха-ха-ха!

С новым всплеском пространства я поняла, что мои руки больше не имеют объема. И не только они – весь мир превратился в двумерный. Я больше не бежала вперед по оси аппликат, я бежала вправо по оси абсцисс, как персонаж RPG-игры.

— Ты – это выход из двумерного мира! Ты – это выход из отвратительной, скучной, бесполезной жизни! – закричал он вперемешку с хохотом, роняя прямо передо мной огромное дерево. Я зажмурилась, готовясь превратиться в лепешку, но мы снова вернулись в трехмерный мир, и дерево свалилось рядом со мной с оглушительным хлопком.

Он снова и снова перекраивал нашу реальность, меняя гравитацию, цвета, нашу скорость, наш внешний вид и даже наши роли – в какой-то момент уже я преследовала его. А он продолжал что-то верещать и заливаться безумным смехом.

Я помню, как солнце подожгло мое лицо, когда я прорвалась через новые ветки и практически повалилась с ног. Глаза болели от слишком яркого света: я выбралась на ту же самую поляну, с которой все началось. Те же вмятины, те же полозья, те же кратеры и перевернутые камни. Практически задыхаясь, я резко обернулась и встала в оборонительную стойку – это было бесполезно, ведь он не замедлился и врезал кулак мне прямо в челюсть. С прыгающими в черепной коробке мозгами и органами, играющими в бутылочку, единственное, что я могла видеть – это пламя одержимости в золотых глазах.

— Твой свет… твоя воля… – бормотал он с придыханием, и его кулаки снова и снова обрушивались на меня. — Ах… как же я хочу… увидеть мир… полный этого света… как же я хочу… СГОРЕТЬ В ЭТОМ СВЕТЕ!

Он захохотал, и слезы покатились по его лицу, когда он запрокинул голову к красному искаженному небу. Его руки ловко скрутили меня, прижав к груди мертвой хваткой. Я чувствовала, как кислород больше не проталкивается в горло, как его хватка сдавливает мои запястья, как будто хочет вырвать.

— Я люблю тебя, – прошептал он мне на ухо, и горячее дыхание обожгло сильнее раскаленного железа.

Стиснув зубы, я боднула его в плечо и попыталась скинуть с себя, но тяжелый удар в солнечное сплетение выбил из меня остатки сил. Я почувствовала, как скатываюсь вниз на разворошенную поляну, заваленную обломками деревьев и трупами животных. Побелевшая изумрудная трава быстро окрасилась в красный. На небе, смотреть на которое мне только и оставалось, не было ничего, кроме двух звезд, – золотых, безумных и очень счастливых.

Кулак, сложенный из элегантных белых пальцев, сверкнул в небе как комета и тут же обрушился на мое запястье. Кости раздробились, и в кратере, пустившем кровавые слезы, он переплел свои пальцы с теми, которые сохранили хоть какую-то форму. Я не чувствовала боли: только белый шум в ушах и пожар в легких.

— Я люблю тебя, – повторил он и, наклонившись к моему лицу, глубоко поцеловал.

То, что произошло после, было для меня как в тумане.

Глава 16

Мелодичный звук скрипки плясал в воздухе. Он звучал как пара, танцующая на заледеневшем озере, как прохладный бриз, который не замораживает, но немного охлаждает воду: не лишает шанса провалиться под лед, но создает чистый орнамент.

Он сидел передо мной, положив скрипку на плечо, и нежно передвигал смычком. Поляна снова приобрела свой первозданный, покойный вид. Синие цветы колыхались в попытках дотянуться до чистого звука.

И даже я, хотя должна была бояться и ненавидеть его, не могла найти и зародыша этих эмоций внутри себя.

— Ты глава Третьей семьи?

— Именно так, – Он на мгновение отпустил смычок, но райская музыка не перестала литься. — Называй меня как угодно. Я уже сказал, что не помню своего имени.

Моя голова пульсировала, как будто стала одной сплошной опухолью, и даже намеренно у меня не получилось бы придумать какое-нибудь оскорбление.

— Тогда… Третий.

Я замолчала, потому что сейчас мне нечего было сказать. Да и Третий тоже не спешил начинать разговор и просто хмыкнул.

Хмыкнул?

— Я сказала что-то смешное?

— Хм? Нет-нет, почему ты так считаешь? Ха-ха, – в этот раз смешок оказался громче, и скрипка тоже хихикнула под его пальцами. Но даже так музыка осталась чистой и живой, и пологость лишь сделала ее изумительнее.

— Ты… – Я заставила себя подняться из сахарной ваты, в которую было окутано мое сознание, и пристально вгляделась в его лицо. — Ты не помнишь, как скрывать свои эмоции?

Третий тут же надулся, и в его блестящих глазах загорелась неприкрытая детская обида.

— Нет… Я все могу.

— Да ну? – Я скептично смерила его взглядом и тут же с абсолютно пустым лицом сказала самое отвратительное, до чего могла додуматься. Визг скрипки, похожий на тот, что оставляют сожженные об асфальт шины, заглушил мои слова, а искривленное лицо Третьего заставило закрыть рот.

— Л-ладно-ладно… да, я совсем не помню, как контролировать эмоции...

— Ты хочешь, чтобы я звала тебя как-то иначе?

— Нет-нет, – Парень покачал головой, и в этот его лицо излучало искренность. — Мне правда нет дела, как ты будешь меня звать. Я просто никогда не пойму, каково это быть третьим. Или даже вторым.

— Не поймешь?

— Ага, – кивнул Третий, и вдруг рядом с нами материализовался мольберт.

Одна рука осталась на скрипке, а вторая взяла деревянную кисточку. За несколько мазков на холсте появилась я – красивее, чем в реальном мире, пойманная в движении, как будто это – очень качественная съемка с фотоаппарата.

— Я всегда был гениальным. Во всем, чем бы ни занялся, я всегда был лучше всех. Науки, лирика, живопись, боевые искусства. Я всегда был лучшим. Ха-ха! Как же я обожал это время! Как же я обожал издеваться над ними! Как обожал разрушать их мечты! Как обожал играться! Притворяться, что мне сложно, что не успеваю и сдаю позиции, и потом разрушать их надежды в самый важный момент их жизни!

Злой смех Третьего оборвался так резко, как будто он сорвался с обрыва. И красивый голос стал ниже, и неприятные воспоминания снова появились в полуразрушенном сознании. Замолчала скрипка, мое лицо на мольберте размазалось, и все птицы разбежались, оставив только притоптанную траву и спрятавшуюся за грозовыми тучами луну.

— В детстве быть лучшим прикольно. Но, когда меня выбрали главой Третьей семьи, я понял то, о чем гениев не предупреждают. Тем, кто обладает настоящей властью, гении не нужны. Такие как мы – просто «особенный арсенал», ресурс для расширения мощи государственной машины, которую эти мужички и дамочки построили. И выбора-то у нас не остается – либо подчиняешься правилам, либо стираешься из истории. Пуф! Такой же никому не нужный, как и сотни миллионов вокруг! Только вдобавок униженный, ведь сколько лет тебе в уши ссали. «Ты такой необычный», «За тобой будущее», «Ты изменишь историю»! Ха! Вранье чистой воды! «Менять мир» позволяется только там, где нет денег, а мне, извините, тоже жировать хочется. Девушек красивых трахать, вкусной едой объедасться.

— Ни разу не перепало?

Третий усмехнулся, и бахвальства со слепой гордостью в его словах стало только больше.

— Не волнуйся. Я уже счет терять начал. Но твою маму вспоминаю с особым трепетом.

— Такое разве что в эпилептическом припадке привидеться могло.

— Да, она не была красавицей, но на женские лица только от большой любви смотрят. Вы с ней в этом похожи, я не говорил?

Мы обменялись еще парой колких комментариев, и я, мысленно признавшись, что в баттле оскорблений уступаю, сменила тему:

— Как тебя притесняли в Третьей семье? Права голоса лишили?

— Да не то чтобы лишили… – Третий качнул головой. И взгляд его стал осмысленнее и глуше, как будто он ушел на перезарядку или опустился под воду, ведь мы соскочили с интересной для него темы. — Я все еще мог спокойно их всех гонять, бросать на пол дерьмово прожаренный стейк и заставлять их таскать меня руках. Но это все была фальшь. Потому что мне возвращали тот же стейк, уходили ленивым шагом, когда я, выгонял их на улицу, и возвращались на следующий день, находили лишнюю причину опустить меня на землю. Никто не считался со мной, ни для кого я не был авторитетом.

Голос Третьего заскрипел, и весь мир содрогнулся: мои ноги повисли над беспроглядной пропастью, из которой доносились агонические вопли и скрип сломанной скрипки. В сантиметре от моего лица приземлилась вырванная с корнями ель. Раскололась луна, и огромная глыба разрубила пополам не успевшую спрятаться кобру.

— И мне было бы насрать – больно надо что-то доказывать бесполезным куклам, чьего имени никто не вспомнит через месяц после смерти. Если бы одним днем тот ублюдок не сказал мне это в лицо.

Но вдруг ярость начала утихать, а мир возвращаться на круги своя. Сгнило дерево и за считанные мгновения выросло новое, наполнив ноздри свежим смолистым запахом, и размножились животные, как будто только-только выпущенные с ноева ковчега. Но ни один крокодил, ни один волк не мог знать, что и он сам был безжалостный властолюбец, устроивший катастрофу секунду назад.

— Я отказался подписывать бумагу, которую мне снова подсунули «в рабочие часы». Мне их постоянно подсовывали – не все, но только те, где нужны мои подписи. Это единственная работа, которая от меня вообще требовалась.

— Ты в них вчитывался?

— Конечно, нет, – Третий обиженно закатил глаза, но потом все-таки добавил. — Ну, в тот раз я прочитал. Специально вчитался в каждое слово, чтобы потом объяснить свой отказ. Ко мне пришли быстрее, чем я ожидал.

«Вы пропустили одну из бумаг сегодня. Но не волнуйтесь, я перенес вашу подпись на документ, – спокойно сообщил мне мужчина в аристократическом костюме простого кроя и светло-голубыми волосами, собранными в хвост на затылке. — Больше не допускайте похожих ошибок, пожалуйста».

«И зачем ты мне это говоришь? – Я не смог сдержать яда в голосе. — Да и че я тут тогда делаю, если ты даже подпись мою копируешь направо и налево?»

«Я был обязан сообщить вам об обнаруженной опечатке».

«А может, это не опечатка? Может, я отказываюсь подписывать этот документ», – я поднял голову, чтобы выглядеть выше, и холодно уставился на него.

«Отказываетесь? – переспросил он удивленно. — Почему? Вас не устраивает питание или отношение слуг? Вы хотите изменить расписание процедур по уходу за кожей или занятия по улучшению пластичности?»

«Меня не устраивает то, что вы не выполняете свои предписания. Это моя подпись и моя зона ответственности. Я обладаю правом не подписывать и не соглашаться. Я – глава Третьей семьи. Мое слово – закон».

Мужчина ненадолго замолчал, и его темные, вечно скрытые под густыми бровями и толстыми линзами очков глаза внимательно осматривали меня со всех сторон. Мне впервые было не по себе. Еще никто никогда не выдерживал моего взгляда, более того – позволял себе бесстрашно осматривать меня, как выставочное животное.

«Верно. Вы глава Третьей семьи. И ваше слово закон. Все в Третьей семье подчиняются вашей воли. Вас не устраивает чье-то послушание? Пожалуйста, укажите на них, если не помните имен, и мы обязательно все исправим».

«Меня не устраивает, что ты, – я с нажимом обратился к нему и щелкнул шеей. — Слышишь только то, что хочешь. Я не собирался повторять дважды, но тупицам это всегда требуется. Я имею полное право не подписывать эти бумаги».

«Конечно, имеете. Если вы устали, поставить подпись может ваш личный ассистент».

«Хватит уходить с темы! Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! – нетерпеливо закричал я, сам себя не узнавая. — Я не хочу подписывать это! Значит, этот документ не будет подписан и приведен в исполнение. Понятно?!»

«Адоним ******, я поспешу вас заверить, что я абсолютно улавливаю суть вашей претензии, – вежливо, намеренно удлиняя предложения, ответил мужчина. — Главный же вопрос другой: а понимаете ли вы, кто вы и где вы находитесь?»

Я захотел тут же заткнуть его чем-то едким, но мне запихали слова обратно в горло, когда ледяной голос снова достиг моих ушей – его слова были тяжелы и, опускаясь на шею как колодки, пригибали к земле.

«Адоним ******, вы ведь умный человек, а потому должны понимать, что разрушение установленных правил и традиций влечет за собой турбулентность и общественный коллапс. Наша семья служит Третьей семье на протяжении многих сотен лет. Мы никогда не давали Императору и императорскому двору ни единого повода для сомнения. Зачем же изменять ход шестеренки в механизме, который отлаженно работает?»

«Эта шестеренка, – я выплюнул оскорбительное слово, трясясь от злости, — может доставить много проблем, если случайно пропадет».

«Хм… Да, вы правы. Нам не хотелось бы, чтобы наша ценная шестеренка исчезла. Нам действительно будет проблематично найти еще одного человека с пробудившими Желтыми глазами. Мне придется потратить шестнадцать минут и двадцать девять секунд, чтобы добраться до своего кабинета, в котором я смогу отследить магическую активность по всей Империи и обнаружить его местонахождения. И семь минут, чтобы плотно упаковать в плотную, мягкую ткань человеческое тело и унести его на задний двор».

«Ты мне угрожаешь?»

«Конечно, нет, – Мужчина покачал головой и улыбнулся. — Лишь рассуждаю вслух о своих перспективах, на которые вы меня надоумили».

«Я ненавижу такую жизнь. И я сбегу, если она будет продолжаться».

«Ненавидите? – переспросил мужчина удивленно. — Нам искренне жаль, что вы испытываете такие тяжелые эмоции из-за пребывания в нашем доме. Мы сделаем все, что есть в наших силах, чтобы исправить это».

Раздражение снова заискрилось внутри меня, ведь каждое мое слово билось о пустоту его речи. Каждый мой крик поедался, не оставляя даже эхо. Моя воля тонула и постепенно растворялась в водах Мирового океана, в который я нырнул ради предложенного заплыва, и где теперь вынужден вечность дрейфовать.

Я хотел уйти обратно к себе, чтобы забыть о бесполезном разговоре, но мужчина снова заговорил.

«Тем не менее, если вам действительно тошна такая жизнь, то мы не имеем права вас останавливать. Мы разве что позволим себе устроить вам последний ужин, снарядить в путь и помолиться Всезнающему Адонаю за ваше здоровье и благостное дальнейшее существование».

«Ты убьешь меня?» – с легкостью угадал подтекст я, и стеклянная улыбка мужчины блеснула удовольствием учителя, на чей вопрос талантливый ученик дал правильный ответ.

«Я вас не убью».

«Кто-то, нанятый тобой?»

«Если на то будет воля Всезнающего Адоная, тогда то и произойдет. Мы не можем предугадать свою судьбу».

У меня не получилось подобрать слов, и мужчина, глубоко откланявшись, ушел. И остался только промозглый, гадкий холод, который с того дня я чувствовал постоянно.

— Ты говоришь про Кемберия? – спросила я, когда Третий закончил говорить.

— Фу, не матерись в моем присутствии, – Парень закатил глаза, и кровожадный оскал повис на одной части его лица. — Хоть я и хочу сдохнуть уже как-то пятьдесят семь лет, но ради мести этим ублюдкам мог бы остаться. Да и вообще с ними в ад один угодить.

— А ты не думал, что ты заслужил такое отношение к себе?

— Так я ничего такого не делал!

Я смерила Третьего взглядом и убедилась, что он действительно не видит проблемы.

— Ты жалеешь, что родился таким?

Третий задумался лишь на мгновение и только равнодушно пожал плечами. Теплое солнце вздрогнуло, и сонные, тихонько прислушавшиеся к нашим разговорам деревья осыпали нас листопадом розовых лепестков и белых цветов вишни.

— Нет. Не жалею. Потому что гораздо лучше сдохнуть овощем без друзей и семьи, но гением, чем прожить скучную жизнь бесполезного воротничка.

— Ты сказал, что уже хочешь умереть как пятьдесят семь лет, – вспомнила я и задумчиво переспросила. — Так тебе…?

— Я стал главой Третьей семьи в тринадцать лет, а овощем – в девятнадцать, – наигранная беззаботность Третьего не выбивала из колеи, а выводила из себя, ведь парень то и дело стрелял в меня блестящими от предвкушения глазами. — Так что мне уже семьдесят шесть.

— Капец мне тут пенсия мозги делает. А я-то думаю, что так старостью и слабоумием тянет.

— Я предпочитаю не старый, а опытный. Ну, или «выдержанный», как вино, – Третий пожал плечами и вдруг наклонился к моему уху. Горячее дыхание ошпарило кожу, острые клыки прикусили хрящ уха, а язык с серебряным проколом лизнул раковину. — Но я буду совсем не против, если ты будешь называть меня папочкой. Ай!

Третий тут же завизжал, когда я вдавила ногу в его пах, а рукой прихватила загривок и триггерную точку на шее.

— И что с тобой в итоге, ну, произошло? Ты сбежал от Кембериев?

Лицо Третьего снова обернулось непроницаемой маской – и безмятежный мир замер в ожидании грозы: которой никогда не наступило бы именно для этого мира, ведь он бы определенно ее не застал, погибнув под мощью ядерного распада, если бы Третий действительно разочаровался в нем или попросту заскучал. Третий предпочитал кровь всякой воде и резню играм «Форд Боярд».

— Не сбежал и не принял их правил игры. Я решил действовать на опережение, а потому попытался покончить с собой, – слишком спокойно ответил Третий, и в его голосе не было ни намека на насмешку. — Я сделал это здесь, ну, точнее, в «Мертвой зоне». Затянул удавку на приглянувшейся елке и шагнул вперед. Было вообще не страшно. Даже скучно как-то… всегда казалось, что перед смертью в голове какие-то прикольные картинки всплывают. Жизнь там проносится, лучшие события вспоминаются. Думал, побалую себя напоследок. Но в башке не было ничего, кроме красной опухоли и не стихающего треска, который только и повторяет проклятья, маты и кричит от боли. А потом, как стал овощем, так вообще «сказка» началась.

— Звучит, как очень глупое решение.

— Думаешь? – Третий меланхолично наклонил голову и повернулся в мою сторону. — А мне нет никакого дела, что ты там думаешь. У меня были причины, и тебе их не понять. И не потому что ты никогда не была на моем месте, а потому что ты отрицаешь даже вероятность того, что человек мог проживать в жизни такое, что ему смерть казалась теплее и добрее.

Я не смогла найти в себе силы, чтобы как-то ответить, и Третий пластмассово усмехнулся.

— Люди не решают умереть одним днем. И я тоже, хотя и многое делаю с наскока. Ты не поймешь. Да и зачем тебе это, правильно? Раз даже мое настоящее имя тебе не нужно.

Хотя я и звала его «Третьим» с его личного разрешения, во мне не было достаточно наглости и заблуждений, чтобы пытаться спорить. Третий был интересным человеком, аномалией в научной работе антрополога, но не кто-то, чью историю жизни я бы хотела послушать. Он уже был мертвецом. А меня всегда интересовал реальный мир, а не то, что было погребено под благородную почву или чумные тела и мусор тысячи лет назад.

— Итак! – Третий неожиданно хлопнул в ладоши, и пелена исчезла. — У нас с тобой еще есть немного времени! Так что давай! Расспрашивай меня обо всем, что хочется! Расскажу все от параметров до предпочтений в женщинах и…

— Почему ты сказал, что Любви, Ума и Силы не существует?

— Хм? А я так говорил?

— Да, когда гнался за мной.

— А-а-а-а! Понятно, – Третий облегченно выдохнул и беззаботно оскалился. — Я вообще ничего не помню, что вчера было. Что говорил, что делал. У меня же мозги гниют, забыла?

— Как ты тогда собирался мне хоть на что-то отвечать?

— Ртом, – Третий пожал плечами. — Но я не обманываю. Я могу ответить на что-то, что знал пятьдесят семь лет назад и к каким выводам приходил уже после. Но я вообще ничего не помню о том, что происходило «вчера». Для меня этого понятия уже давно нет.

У меня не получилось не вздрогнуть, когда спокойные, отшлифованные смирением слова пробежались по коже спины. Это была мертвецкая прохлада – легко скрываемая «пузырчатой» личностью и непредсказуемым поведением Третьего. Но труп не сможет вечно скрывать свое состояние – ведь кто-то обязательно захочет до него дотронуться или случайно почувствует гнилое дыхание.

«Моя память давно начала подводить меня».

«Они утекают из моей головы каждый день, они разлагаются, хотя мое тело продолжает функционировать, они трещат и наполняются белым шумом. Для меня давно нет разницы в секунде, часе, дне, месяце, десятке лет…»

«Я очень рад, гвирти Арада. Спасибо».

Элеф, который стоял перед моими сырыми глазами, выглядел как настоящий. Видение было настолько искусно выверенным, вырезанным прямиком из моих воспоминаний или даже линии всемирной истории. Воспоминаниям редко удавалось зашевелить струны моего тела, и никогда им вовсе не удавалось заставить меня дрожать и отказываться дышать или моргать в страхе, что видение исчезнет. Воспоминания о мертвых, даже самых близких людях, рано или поздно истончаются, память выветривает «ненужные» детали заднего фона и даже внешности любимого человека: сначала стираются веснушки и небольшое акне, потом – оттенок глаз, а затем и все лицо. И даже голос, каким бы глубоким и красивым он ни был, рано или поздно сливается с голосом в голове – единственным собеседником, который остается с человеком до конца жизни.

Но тот Элеф, который стоял передо мной, не был воспоминанием – даже самым свежим, которое еще можно цитировать или прогонять в памяти.

Это не была человекоподобная фигура до туловища или колен, как мы чаще всего видим людей, когда общаемся с ними. Нет. Элеф стоял передо мной, как тогда на смотровой башне, и я могла спокойно разглядывать его со всех сторон.

— Этот мир состоит из моего сознания. Поэтому и сознание каждого, кто попадает сюда, тоже становится целым миром, – меланхолично заметил Третий и искоса посмотрел на меня. — Нет, не сможешь. Воспоминания невозможно выцепить, если нет какой-то связывающей веревочки, то есть ключа.

— Значит, я могу вспомнить то, чего не помню? – спросила я и замерла на полуслове. — Знаешь, это крипово, когда твои мысли читают. Ты это делаешь, потому что я в твоем сознании?

— Хм, я не знаю, скорее всего, – Третий равнодушно пожал плечами и вдруг оттопырил мизинец. — Думаю, я просто позаимствовал силы того уродливого парня с ужасным вкусом. Это получилось случайно, я же вообще ничего в реальном мире не контролирую. Но, видимо, моя башка все-таки на что-то еще способна.

— Ты можешь красть силы других людей? Адониму Релкнису было больно?

— Хм… не думаю. Может быть, чесаться или чихать начал, – и, ловя мой разочарованный взгляд, с ухмылкой добавил. — Но у меня точно больше, чем у него. Ну, иллюзии получаются. И мысли читать я могу спокойно у кого угодно.

— Это как-то слишком, если честно. Моральное унижение. Подожди… это и есть сила Третьей семьи? Ты можешь красть магию вообще каждого человека?

— Нет. Конечно, нет, – Третий зевнул и вдруг опустился на землю, его волосы растеклись по зеленой поляне как золотые реки. Выбравшаяся из леса олениха с двумя пятнистыми детьми тоже легла на траву, а медведица продолжила слизывать малину с кустов, пока на ее спине посапывали крошечные бурые комочки. — Только тех, кто считается Третьей семьей. Их узнать можно по отсутствию мизинцев на руках. Они все клянутся своей душой быть частью Третьей семьи и взамен на ее поддержку быть всегда готовым отдать за нее жизнь. Ни Данкуры, ни Акаши стать Третьей семьей не могут. А Кемберии решили, что правила не для них, и на самом деле никто из них клятвы не давал.

— Я бы так же поступила.

— Справедливо. Я тоже, – согласился Третий, но все равно недовольно насупился. — Но я их все равно ненавижу.

Мир снова погрузился в тишину. Полную каких-то воспоминаний о жизни, которая была у этого человека, и сейчас потихоньку иссыхала. Полную движения животных, которые любили Третьего, несмотря ни на что: несмотря на катастрофы, на которые он их обрекал из-за крошащегося сознания, несмотря на боль, которую он им причинял. Третий объяснил, что сам зашивал животным раны, ведь они, как и он, не могут умереть.

И безмятежность этого мира, который появился на остатках его сломанного сознания, действовала как бензодиазепин. И только поэтому я решилась спросить то, на что смогла бы набраться смелости только с Ноа за руку или в наркотическом угаре.

— Скажи… ты друг Элефа, верно?

Третий все еще лежал на поляне, погрузив в полудрему весь мир, и мой вопрос не разбудил окрестность, но лишь вынудил олениху поднять голову и дернуть пятнистым ухом.

— Если этого парня-ворона звали именно так, то да, я его друг. По крайней мере, это то желание, которое он загадал на какое-то свое день рождение.

— А что еще он загадывал?

— Хм… – Третий замолчал, и в раздумье погрузилась вся округа: замедлилось пение скрипки, стали тише вычесываться птицы, и заснули в крепком объятии бурый кролик и кобра. — Он почти ничего не просил. Он, как и я, не помнил, когда у него день рождение, и мы праздновали его, как вздумается. Как настроение будет, так и отпразднуем. Хм. Я ему часто историю всякие рассказывал и зачитывал по памяти те, что наизусть помню. Еще он как-то попросил у меня щенка. Так, как только один умер в городе, сюда и пришел.

Мой взгляд случайно упал на уставшего, прячущего нос под мышкой золотистого ретривера (или какую-то его местную производную). Щенок не поддерживал всеобщего веселья, не тянулся к музыке, не убегал в страхе, если оползни без следа стирали поляну. Он лишь неподвижно лежал на месте и иногда начинал выть, как будто звал кого-то.

— Еще иногда он просил меня зашить ему новую рану. Или закрыть ему рот рукой, пока он жует еду и полощет ею горло.

— Полощет горло? То есть… не глотает?

— Ага. Он же был проклят на то, чтобы никогда не утолить голода и жажды. Его желудок отторгает любую пищу, – голос Третьего оставался таким же меланхоличным, но вот уставшие, посеревшие глаза, выглянувшие из-за пуха ресниц, смотрели с каким-то неопознанным чувством. — Знаешь… не помню, говорил ли, но тебе нужно отказаться от идеи воскрешения кого-либо. Игры со смертью ни к чему хорошему не приводят. Потому что в какой-то момент ты теряешь всякое ощущение того, что тебе можно, а что нельзя.

Третий замолчал, и вдруг весь мир пришел в движение.

— Просто помни, что ты никогда не можешь знать всего наверняка – тем более другого человека. То, каким он остался в твоих воспоминаниях, это только крупица его личности, его жизни, его тревог и трагедий. И, раз я хочу, чтобы мои слова не вышли из твоего кишечника на следующий день, я покажу тебе это сам.

В ту же секунду Третий исчез.

Он испарился в воздухе, как будто в паузу моего моргания мне подложили одну фотографию вместо другой. Но шок испарился, когда я поняла, что подмен действительно произошел: светлая поляна под безоблачным небом сменилась на темный гремучий лес, где деревья были высажены так густо, а ветви заслоняли небо, что не давали разглядеть время суток.

— Третий? – позвала я, оглядываясь по сторонам.

Черт… а я ведь надеялась, что, встретившись с «творцом моих иллюзий», наконец-то избавлюсь от их преследования. Видимо, Третий еще не достаточно наразвлекался.

— Ты мог бы пожарить его. Ну, кролика.

Я дернулась, когда услышала знакомый ленивый голос. Не было никаких сомнений, что он принадлежал Третьему – но вот «оттенок» отличался. Леность и разочарованность лежали на перинах скуки, а не картоне усталости, к которому я успела привыкнуть.

— Так будет еще хуже. Желудок напряжется раньше времени и вытолкнет все наружу.

— Аргх! Адонай Всезнающий! Упаси меня от ненужных подробностей! Гадство…

Мои глаза распахнулись в ужасе, а шея повернулась так быстро, что у меня прищемило нерв. Но какое мне было дело до суставов, когда прямо перед моими глазами, посреди кустов морошки, черных груздей и осок, на торфяной поляне стояли Третий и Элеф?

Молодой парень был по-настоящему молодым – дополнительные пять столетий еще не добавили своего серого отпечатка, а эмоции он еще умел контролировать. Несмотря на расслабленную позу, зевки и подчеркнутое равнодушие, золотые глаза все-таки выдавали любопытство. Да и я сама не могла скрыть его, когда рассматривала молодого Элефа.

Как и Третий, он мало поменялся. Разве что одет он был в какой-то опрятный дорогой костюм, причесан и даже надушен: возможно, именно в это время Элефа взяла на попечение Дэдэй. Ери тоже был тут – крупный черный вороненок со шрамом на клюве, который сейчас был покрыт кровью. Птенец то и дело вгрызался в кроличье мясо, проглатывал крупные куски, постоянно вертел головой, как будто у него вот-вот его вырвут.

Красным был и рот Элефа – мальчик мерно, долго жевал кусок мяса и, не моргая, смотрел на скривившегося Третьего. В его усталых пустых глазах поблескивал какой-то интерес.

— Противно? Почему? Ваше тело ведь станет таким же через несколько минут. Оно станет пищей для диких животных, а потом удобрением для бактерий и микроорганизмов. Вам это не противно?

— И откуда ты это знаешь?

— Так вы сейчас умрете.

— Ого! Отлично! – Третий хлопнул в ладоши и довольно оскалился. — Хоть здесь все получится. Ну, давай, бывай. Приятно аппетита там и так далее.

С этими словами Третий просунул голову через натянутую заранее на дереве петлю и повесился. Ери тут же засуетился, почуяв запах более крупной добычи.

Меня замутило – но не из-за натуралистичности, а потому что мир стал разваливаться. Меня снова утянуло в болото, а Элеф, Ери и труп Третьего слились в одно не перевариваемое целое. Белый шум нарастал, и мне пришлось зажмуриться, чтобы сдержать цунами боли.

— Аргх! Ты же сказал, что я сдохну?!

Недовольный голос Третьего заставил меня снова распахнуть глаза. Театральная сцена поменялась, и меня снова вернули в зрительный зал. Мы снова находились на поляне, созданной сознанием Третьего.

— А вы думаете, что живы? – спросил Элеф, который тоже оказался тут. Он помолчал пару секунду, прежде чем тихо заметить – без эмоций, но так, как будто хотел поддержать. — Это место создано вашим сознанием, вашего реального тела здесь нет, только его проекция. Теперь вы больше не будете чувствовать боли.

Элеф сидел на земле, а Ери спал на его ногах, и чистыми бесхитростными глазами смотрел вперед. Никто (и даже Третий) не смог бы найти в себе силы накричать на него: Третий разве что раздраженно зарычал, ругнулся под нос и резко буркнул:

— Ты кто такой?

— Я Элеф. А это Ери.

— И что тебе от меня надо, Элеф?

— Мне? Ничего.

— Ага. Охотно верю, – Третий закатил глаза на застенчиво отвернувшегося мальчишку. Он бы и замолчал, не найдя интереса продолжать общение, как резко замер и абсолютно сурово уставился на него. — Погоди… ты же проклят?

Ответ не последовал сразу. Более того, застывшая маска на лице Элефа заставляла сомневаться, задавался ли этот вопрос вовсе. И глаза, которым полагается давать ответы, в этот раз не несли никакой пользы – это были пустые колодца со стылой водой, из которых не напивались ни люди, ни птицы уже несколько десятилетий.

— Я психопомп, адоним. Я могу водить людей из мира живых в мир мертвых, потому что никогда ни жизни, ни смерти не видел.

— Тогда что сидишь на жопе ровно?! Отведи меня в мир смерти! – Третий взревел от ярости и, схватив мальчишку за воротник, грубо встряхнул. — Что с тобой не так, черт возьми?! Веди, я тебе сказал!

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь? – прошипел Третий, сдавливая руку сильнее. И, как ил в лесном озере, кипящая ярость непроизвольно поднимала на поверхность простую мысль: ему не доставит никаких проблем сломать эту шею. Это не украдет ни времени, ни усилий – но кое-что другое не давало ему это сделать.

Мальчишка абсолютно не сопротивлялся. Он не вырывался, не рыдал, не молился. Он не кричал, не держал нараспашку рта, чтобы надышаться, ведь пальцы Третьего пережимали ему сонную артерию. Он и не моргал, пристально смотря в глаза Третьему, как будто был куклой.

— Не могу.

— А когда сможешь? – зарычал сквозь зубы Третий и снова встряхнул мальчишку. — Когда рак на горе свистнет? Или когда я тебе задницу надеру?!

— Я не могу этого сделать, – повторил, как заезженная пластинка, Элеф. — Меня понимают только люди, которые приближены к смерти. Которые находятся на пороге в мир мертвых. Которых окружает смерть. Но ваша душа… она… хм… расколота.

— Что это значит? – Третий засопел, но все-таки слегка расслабил руку.

— Хм…

Элеф снова помедлил с ответом, и этого бы хватило сполна, чтобы вывести Третьего из себя. Но сейчас он позволял себя оглядывать – позволял единственному, кто существовал в этом мире, удовлетворять свое любопытство ради возможности получить ответ. И ему самому следовало приклоняться, вымаливать милость и торговаться за помощь, ведь этот проклятый мальчик и проклятый ворон с кроваво-красными красными могли забираться туда, откуда он не мог выбраться.

Но любой, кто думал схожим образом, должен был засунуть себе в горло все свои мысли и претензии. Потому что он был Третьим. И мир всегда работал по его правилам, даже если заранее подкладывали шулерскую колоду и связывали ноги в десятикилометровом забеге.

И, кажется, эта часть души Третьего понравилась психопомпу и его ворону, потому что на его лице растянулась слабая, призрачная улыбка.

— Думаю, можно сказать, что одна половина вашего туловища уже находится в мире смерти, а вторая застряла в царстве жизни. Проще говоря, вы лежите поперек порога между мирами жизни и смерти.

— И, типа, сложно мои ноги перебросить через этот порог или что?

— Сложно, – кивнул Элеф с полуулыбкой на лице. В ней не было насмешки, скорее милое удовольствие из-за успешной разгадки. — Точнее – невозможно. Этот порог может пройти только сам человек, и даже кто-то пожелавший пожертвовать своей жизнью не сможет ничем помочь. Границу смерти видят только существа вроде меня. А я проклят вечно отторгаться царством жизни и никогда не быть принятым царством смерти.

— Отлично. Просто прекрасно.

Третий глухо зарычал и упал спиной на траву, бездумно глядя на серое, заплывшее грозовыми тучами небо. Элеф больше не заводил с ним разговоров, хотя и продолжал безотрывно его разглядывать: внимательно, неподвижно, не прерываясь даже на моргание. И удушающая, сводящая с ума тишина не исчезала в присутствии этого мальчишки – потому что он не был ни мертвецом, ни живым человеком, чтобы приносить какие-либо изменения. Единственное, что было ему доступно, наблюдать и имитировать: человеческую речь, человеческую жизнь.

Третий еще не знал, но интуитивно понимал, что ему придется привыкать к этой тишине.

— И… я теперь типа тоже бессмертный? Или как?

— Нет, конечно, нет, – Элеф покачал головой, и симулякры голоса на пару мгновений смогли прогнать из ушей белый шум. — Не волнуйтесь, адоним. Когда ваше тело перестанет функционировать и достигнет биологической смерти, вы тоже окончательно умрете. На это уйдет еще примерно… хм… если прикинуть… пятьдесят семь лет.

— Адонай Всезнающий… Еще пятьдесят лет овощем быть. Лучше б в кислоте утонул.

Третий снова раздраженно уронил голову на подушку из зеленой травы, но потом (может быть, через минуту, или час, или эон) приподнялся и лениво глянул на снова притихшего мальчика. Ворон потерял в Третьем интерес гораздо быстрее и теперь злостно колотил клювом еловый пень, пытаясь депортировать всех насекомых.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что я больше не буду чувствовать боли?

— То и имел в виду, – спокойно ответил Элеф, не двигаясь с места.

Но неожиданно мелькнула, и бездеятельный, пассивный ворон сорвался с ног мальчишки и набросился на Третьего. Ему не удалось даже пискнуть – так быстро клюв погрузился ему в глазницу и вырвал наружу глазное яблоко.

Мир мигнул, как будто выбило пробки, и подсознание, о котором говорил Элеф, перезапустило операционную систему. Снова благоухающая поляна – и все глаза на месте. Но, к своему ужасу, Третий осознал, что не почувствовал боли. Разве что успел испугаться и придумать, какой бы эта боль могла быть – все-таки ему никогда глаз не выкалывали.

— Потрясающе…

Третий выплюнул через зубы ругательство, чтобы скрыть поднимающуюся в горле панику. Такую же неполноценную, не формирующуюся в его теле, но воссозданную с помощью воспоминаний.

Он все еще был не в себе, но уже догадывался, что потратит очень много времени, чтобы возненавидеть свою «новую жизнь». Он все еще был не в себе, но уже догадывался, что теперь «не будет чувствовать боли» во всем, что касается обычной человеческой жизни.

— Ты же тоже сдохнуть хочешь, верно?

Элеф опустил взгляд на землю, но никакой эмоции не появилось в нем: как будто и эти жесты он совершал из чистого уважения к человеку перед собой.

— Верно. Я хочу умереть, адоним. И вы, возможно, сможете мне в этом помочь, – Тихий голос мальчика пробежался по коже, не разбудив волос, но оставив легчайший след пепла – как будто след давно сгоревшей идеи, которая излучала тепло только в воспоминаниях. — Вы ведь Третий, верно? Глава Третьей семьи?

— Да, и что с того?

Грубость Третьего растворилась в спокойствии Элефа, чей голос продолжил течь как ручей, прорубающий себе путь через многовековой валун.

— Ваше тело сейчас находится в вегетативном состоянии, сильно повреждены спинной мозг и лобная доля головного мозга. Ни один врач не обладает силой восстановления подобных травм, потому что, как я уже сказал, ущерб во многом связан с вашей душой. Доступа к которой, увы, у людей нет, – Элеф снова никак не отреагировал на выразительное ругательство Третьего. — Ваше состояние интересно еще и тем, что теперь жизни всех существ, которые отдали вам свои души и таким образом связались с вами, так же не смогут умереть на протяжении пятидесяти семи лет.

— Хватит городить. Мое тело сейчас ослаблено, я даже похуже овоща буду. Любой человек с силой побольше крысиной порвет эту связь как Тузик грелку.

— Ох! – Элеф вздрогнул и тотчас смущенно покачал головой. — Я не имел в виду людей. Прошу прощения за неправильную формулировку. Я хотел сказать – все животные. А если совсем точно, то все животные, которые обитают в Нельки. Они не постареют и не умрут, пока вы живы. У них не получится ни перелететь, ни переползти, ни перелезть границу между двумя мирами. И… знаете… по этой причине…

Элефа остановил не он сам, а случайная улыбка, выбравшаяся на лицо быстрее мыслей, которые могли бы нацепить на нее ошейник и снова спрятать под маской смирения, которая давно приросла к лицу.

— Теперь и я могу тесниться в толпе этих животных. Из-за такого обилия существ, которые случайно стали заложниками того же проклятия, что и я, барьер больше не различает разницы между нами.

— Значит, ты сдохнешь тогда же, как разложится мое тело? Отпад. Теперь хотя бы понятно, что ты ко мне прицепился. А я-то думал, что тебе понравился.

— Вы мне понравились. Вы очень симпатичный для человека.

— Это был сарказм, идиот, – Третий закатил глаза, запустил пятерню в волосы и, лениво подергивая пряди у корней, снова посмотрел на мальчишку. — Ну? Что-то же еще сказать хочешь. Я же вижу. Давай выкладывай.

В этот раз что-то в Элефе поменялось. Какая-то слишком человеческая эмоция залегла между его смущенно сведенными бровями и пятном красной краски, легшей в борозды стесняющейся кожи.

— Знаете, адоним. Я ведь всю жизнь мог общаться только с теми, кому предстоит умереть в ближайшие часы. И, раз у вас так сложились обстоятельства… Давайте станем друзьями. На ближайшие пятьдесят семь лет.

И, возможно, по той самой причине, что весь этот мир был сознанием Третьего, я чувствовала даже те эмоции, которые он сам мог не понимать десятки лет назад.

Я чувствовала, пока смотрела на ненатурально, не к делу улыбающегося Элефа, как в груди растекается озеро горечи и чего-то, что Третий давно вырезал из своей памяти – чувства вины.

— Я подумаю.

…

…

…

— Как-то так все и было.

Голос Третьего – не постаревший, но наполнившийся каким-то комплементарным, ощущающимся только кожей и интуицией возрастом и усталостью – вырвал меня из мыслей. Парень с длинными золотыми волосами снова был здесь – все здесь работало если не противореча логике, то точно балансируя на ее зыбком пороге. А потому и появился он с новым морганием, с новым перезапуском операционной системы в моей голове, которую я не заметила.

Третий сидел на поляне в окружении сонных животных и играл на скрипке. Попытайся он меня убедить, что никаких видений с Элефом не было, я бы поверила.

— Смотреть за тем, как человек сомневается в истинности своей жизни, интересно… но только в кино, видео-играх или специально режиссированных книгах, – спокойно заметил Третий. — У меня осталось не так много времени, чтобы тратить его так неразумно. Да и для того, чтобы превратить твои мозги в фарш, у меня есть куча других способов.

Я не могла найти в себе силы сомневаться в его словах. Даже раздражение не могло затуманить мой разум и заглушить мерное, тихое тиканье часов.

Часов?

Неожиданно (так же, как и все здесь) рядом с нами на поляне появился камень, на котором стояли небольшие песочные часы. Стекло давно закоптело и пошло трещинами, но этого было недостаточно, чтобы его разбить. Почти все песчинки уже находились на дне, и лишь самые крошечные до сих пор теснились в узком горлышке. Если бы не отсутствие других развлечений, я бы их и не разглядела вовсе. И шальная мысль в голове тоже появилась от скуки.

А что, если…

— Даже не думай, что можешь мне как-то поднасрать. Я эти часы сам специально придумал, чтобы с ума сходить помедленнее, – Третий снова лениво прикрыл глаза. — Ну, так… Что-то еще узнать хочется? Или, как всегда, все желания Золотой рыбки потратишь на ерунду и что-то «благородное»? Хотя… я бы назвал их «эгоистичными». Но люди так часто подменяют эти понятия, что я не буду изменять традицию.

— Третий, скажи, ты знаешь, как выбраться из этого мира?

— Хм, глобальненько. Ничего не скажешь, – в голосе заскучавшего Третьего мелькнуло удовольствие, но он даже не поменял позы. — Не могу знать наверняка. Я все-таки, ну, сама понимаешь, овощем стал в девятнадцать лет. Хотя, думаю, все-таки есть несколько способов. Первый – это заключать контракт с Богами этого мира. Они не Боги как таковые – по крайней мере, в моем представлении. Это просто люди, у которых достаточно сил и самолюбия, чтобы играть их роль. Да и мы слишком ненавидимы Адонаем, чтобы он занимался нашими проблемами. Ха-ха! Я бы тоже сложил полномочия и уехал отдыхать, если бы мои созданиями вели себя как люди.

— А другой способ?

— А другой способ… – меланхолично повторил Третий и повернулся ко мне вполоборота. Его мертвые золотые глаза блестели с каким-то нечеловеческим весельем, — слегка богохульный. На случай, если ты терпеть не можешь Богов. Все-таки всегда единственным способом, чтобы противостоять их воли…

Два пальца, сложенные пистолетом, уставились мне прямо в лоб. Золотые глаза не прекращали блестеть – и на мгновение мне показалось, что в них шевелятся молекулы, формируясь в водород и гелий.

— Был взрыв.

В ту самую секунду мои мозги разлетелись по поляне. Моя голова взорвалась как маленькая петарда.

***

Поляна посреди сознания Третьего была погружена в безмятежность. Разве что даже малейшие подсказки о том, какое сейчас время суток, исчезли – на светлом небе одновременно плыли блеклое солнце и плачущая кровавыми слезами луна.

Но это спокойствие не было никак связано с эмоциями Третьего. Его контроль над пространством таял с каждой новой песчинкой: мир больше не двигался. Не менял агрегатное состояние, гравитацию или оси координат. Наоборот, если у Третьего происходили вспышки, то окружающий мир всеми силами стремился его успокоить. И животные, обступившие его со всех сторон, словно вили вокруг него кокон – в котором он наконец-то может отдохнуть.

Белые ресницы встрепенулись, когда он через силу снова открыл глаза. Их золото все еще было блестящим, высшей пробы, но слегка потемневшим – как происходит всегда, если его носить слишком долго.

Вдруг Третий усмехнулся и переплел наши пальцы. Скрипка бесшумно приземлилась на траву, но продолжила плести свою прекрасную музыку, когда он поднялся на ноги и потянул меня за собой.

— Не хочешь немного потанцевать? – спросил он с вдохновленной, слишком настоящей улыбкой, и я увидела, как поляна леденеет и превращается в чистейшее застывшее озеро.

Мы скользили по прозрачному льду, не оставляя следов, и мир под нашими ногами был таким же абсолютно реальным. Стайки разноцветных рыб прибивались к ногам, любопытно тыкались мордочками, как будто мы с ними игрались. Все еще яркие, полные жизни водоросли шевелились, и в них прятались более застенчивые рыбы-клоуны, а за камнями спали те, что покрупнее. Я видела затонувший клад с золотом и драгоценными камнями, я видела заржавевшие пиратские мечи.

А еще я видела танцующего передо мной Третьего. Он улыбался, мастерски ведя меня в вальсе, и каждый его шаг рисовал что-то. Что-то поистине гениальное, как он умел. Что-то, что никто кроме меня больше никогда не увидит.

Он кружился со мной в этом ледяном вальсе, нежно смеясь и говоря о чем-то. Обо всем на свете. О том, о чем я не имела ни малейшего понятия, и о том, о чем даже ребенок был осведомлен. Он говорил – и с каждым новым шагом лед позади нас трескался. Я видела, как ломается небо, как рыба всплывает кверху брюхом, как огромные песочные горы вырастают прямо из-под осколков льда, как всплывают бумажные плоские драгоценности.

И звук скрипки снова заиграл – глубокий, чистый, не сбивающий ни одной ноты.

Я видела, как день сменяется ночью и ночь сменяется днем. Я видела, как день-ночь замерла между нами, делая практически все невидимым кроме лица Третьего и льда под нашими ногами. Я видела, как идеальное красивое лицо начинает течь, как длинные волосы седеют, истончаются и вовсе выпадают с сухого, покрытого бородавками и родинками черепа. Я видела, как белые ровные зубы гниют и падают нам в ноги. Я видела, как иссыхают его пальцы и чернеют ногти. Я видела, как кости начинают выглядывать из-под мешка серой кожи, как красивая элегантная одежда превращается в грязную наволочку и желтые подгузники. Я видела, как нежная улыбка застывает, а с правого кончика вниз катится желтая слюна.

И я видела глаза – золотые, блестящие, как настоящие драгоценности.

Они продолжали гореть даже тогда, когда пространство начало развалиться на части, когда груда костей и пыли свалилась вниз, а полусгнивший череп треснул.

Они продолжали гореть до того самого момента, пока скрипка не сыграла последнюю ноту.

«Спасибо, Лотта. Спасибо, что встретила меня на своем пути».

***

Когда темнота расступилась, а в носу снова зашевелился запах гниющего мха и тухлых яиц, я услышала пронзительный визг Ери. Черный вороненок впечатался мне в затылок и повалил на землю. Прижав дрожащей рукой перепуганную птицу к груди, я прощупала голову. На моих волосах висела небольшая золотая заколка с несоразмерно скромной фигуркой душистого горошка на ней.

Той ночью, когда я брела на постоялый двор, моя голова пухла от эмоций. В ней не было никаких мыслей кроме одной – до самой последней секунды Третий все-таки жалел.

***

В тот день не произошло ничего из ряда вон выходящего. Ни город, ни мир не шелохнулся, когда умер еще какой-то человек.

Может быть, в тот день не исполнились желания сотен людей, но одно точно стало явью – о самом гениальном человеке своего времени, человеке, чье имя забыли все, в том числе и он сам, никто не вспомнил.

Разве что одно существо, которому еще предстояло заслужить право называться человеком, почему-то покинуло свою дорогую гостиничную комнату глубокой ночью и, пачкая не менее дорогую одежду, пробралось в глубокую лесную чащу в том самом месте, о котором советуют даже не думать. И Данши, робот, у которого сердце оказалось больше человеческого, стоял долгие часы на припорошенном свежей землей болоте. Он стоял неподвижно, как будто у него сел заряд, и безотрывно смотрел на пробившийся у его железных ног слабенький росточек душистого горошка.

Если бы кто-то гулял в Мертвой зоне в этот поздний час, он мог бы увидеть, что на щеке робота блестела одинокая слеза.

Глава 17

Наконец-то наступил день Праздника. Конечно, я не отсчитывала последние секунды, как перед открытием продаж какой-нибудь коллекционной куклы. Но, с другой стороны, почему я не могла ему радоваться? Все-таки сегодняшний день был исключительно хорош. И идеальный баланс между теплом и прохладным воздухом, и отсутствие надоедливых насекомых. Да и мы наконец-то помирились с Ноа.

Это произошло так же буднично, как и сама ссора.

Ноа спустился на первый этаж тогда, когда я лениво заканчивала завтрак. Сначала Ноа застыл, но все-таки неохотно подошел к столу, когда я позвала.

— Что как не родной? – я усмехнулась и боднула его в бок локтем. — Что, месячные до сих пор не прошли? Ты смотри, если идут больше нормы, это значит, что ты либо родил месяц назад, либо у тебя эндрометриоз.

Ноа недовольно насупился и раздраженно приоткрыл рот, но я успела вовремя заткнуть его чилимом, которые, я заметила, он тоже неведомым образом облюбовал.

— Я вот что хотела сказать. Знаешь, ты реально был прав. Я мразота и очень плохой друг. Мы не общались с тобой почти двенадцать лет. Во многом из-за моего эгоизма… я… Кхем… – Я прочистила горло, но в этот раз решила не скрывать пятна стыда и заглянула Ноа прямо в глаза. Ну, туда, где они должны были быть под маской. — Мне реально очень стыдно за это, и я буду извиняться хоть каждый день. Но… знаешь… вчера один человек надоумил меня на одну мысль. Я, черт возьми, не хочу больше молчать рядом с тобой. Потому что ты мой лучший друг, Ноа. И даже после всего того дерьма, что я сделала, я хочу, чтобы мы оставались лучшими друзьями. Я хочу говорить с тобой, хочу делать фигню и, ну, аргх… короче, Ноа! Жизнь бывает очень непредсказуема. Ты не знаешь, когда на тебя упадет кирпич и ты попадешь в кому на пятьдесят лет. Поэтому я хочу жить так, чтобы даже в коме не сожалеть о том, что мы могли бы успеть.

Моя речь была абсолютно не подготовлена – более того, сама идея сказать это все в лицо Ноа появилась, когда я его увидела. Было неловко, как будто мне снова шестнадцать лет.

— Пф-ф-ф… – вдруг лед на лице Ноа треснул, и он отвернулся от меня вполоборота. — Вот надо было тебе все испортить, Лотти. Извинялась так красиво, а потом меня в кому загнала. Просто прекрасно.

— Тупое сравнение?

— Хуже только стэндапы, где над своими женами смеются.

— Так придумай лучше!

— А кто тут извиняется? Я или ты?

— Ой, да иди ты.

— Только, если мне путь покажешь.

Ноа снова стал надоедливым, громким, придурковатым собой. Повис на мне, как обезьяна, когда мы разговорились о какой-то ерунде и, когда жался щекой мне к затылку, все-таки засунул косточку чилима мне в ухо. Ублюдок.

— Чем сегодня заниматься будешь? – спросил Ноа, когда уселся на достаточном от меня расстоянии, чтобы я точно его не достала. С едой играться мне не позволяло воспитание, а от косточек он уворачивался, как от пуль.

— Да гвирти Дункан позвала с собой в море, на Праздник вблизи посмотреть.

— Ой! Какое счастье. Давно хотел на круизном лайнере покататься.

— Ты на берегу сидишь, тебя же не пригласили, – мой взгляд случайно упал вниз. — Вместе с Лили.

— А у меня это… аллергия на животных.

— Месяц назад, когда покупал ее в Герсине, никакой аллергии не было.

— А вот сейчас появилась! – Ноа демонстративно чихнул, потом еще раз для убедительности. — Не похоже?

— Похоже на то, что ты прекрасно здоров, полон сил и энергии, чтобы пару часов повозиться с Лили. Как за ребенком собрался ухаживать? За хлебом что ли сбежишь?

— Ты что, Лотти! Никогда! Я что, изверг какой-то? – Ноа возмущенно ударил по столу руками. — Я планировал сразу семнадцатилетнего ребенка рожать. Чтобы годик в квартире посидел, а потом сразу свалил.

***

Мы разошлись, и предвкушение Ноа перед предстоящим праздником оставалось спорной темой. Но лично для меня день начался отлично – и он стал еще лучше, когда, идя по городу, я наталкивалась на улыбающихся жительниц и таскала с их подносов рыбные и мясные закуски. Гостей за последние дни в городе прибавилось (не как в Шанхае на Китайский новый год, но душно все-таки было), и предприимчивые нелькинцы «собирали налоги». Меня уже считали своей, поэтому и закуски доставались мне бесплатно.

Я стояла на берегу моря, пока рядом спешно загружали корабль. Матросы перебрасывали коробки, проверяли устойчивость и поворотливость мачт, свежесть швартовых тросов на вьюшке. Какой-то матрос споткнулся о кнехту, и коробка благополучно грохнулась на палубу. Даже забравшийся на Воронье гнездо марсовой спрыгнул и тоже стал помогать: они знали, как карает капитанша за невыполнение приказов.

— Че как Аманда, – сильная рука грохнулась мне на плечо. Гвирти Дункан подозрительно зыркнула на копошащихся матросов. — Сразу говори, если блевать будешь. Я тобой загрязнять море не хочу.

Перед нами, на горизонте, куда уходило море, блестели две небольшие, практически невидимые звезды. Они были уже совсем близко, вот-вот возьмутся за руки. Но при таком ярком свете и пропустить их можно было запросто. Я почему-то была уверена, что добрая часть нелькинцев и вовсе не придет сюда. Для них этот день не был праздником, скорее подпраздником, поводом пошевелить языком. Поэтому-то и народу было мало. Побольше, чем обычно, да все равно маловато. Не Красная площадь под Новый год.

— А что, происходило уже такое? Или по своему опыту говорите?

В этот раз гвирти Дункан зыркнула уже на меня, и я тут же схлопотала подзатыльник.

— Кто-то больно разговорчивый сегодня, хах? Выздоровела, я смотрю. А на тренировки что-то бежать не торопишься.

Но в этот раз она обошлась без воспитательных бесед и просто раздраженно вздохнула.

— Знаешь. Ты, может, и слабачка, водящаяся с подонком Акаши. Но сама по себе-то нормальная девка. Проблем не доставляешь, да и мозги имеются, – Женщина поняла, что слишком много меня расхваливает, и тут же встряхнула головой. — Так мы и решили подарить тебе что-то на память. Ваня как раз заметил у тебя на руке браслет со всякими там безвкусными бусинами. Вот мы и решили тоже тебе подарить парочку. От меня, Вани и Маген. Только посмей потерять! Узнаю – кранты!

Женщина снова вернула командирский настрой, но все равно очень аккуратно выудила наружу трое шармов. Первый был камушком причудливого персикового цвета (бесполезный ортоклаз, но который, скорее всего, продали женщине с огромной наценкой), второй – отполированным, как будто снятым с обручального кольца розовым морганитом, – и последний – пуговицей в виде морковки.

Я почувствовала, как сжалось сердце, когда я осторожно повесила новые шармы на свой браслет. Он еще не был полным, но постепенно тяжелел. Ери, который все это время спал у меня на кармане, недовольно каркнул и снова прикусил шишку.

— Че это за игрушки? – наглый полусонный голос раздался позади. — Тебе пять лет, чтоб такой ерундой маяться?

Сириус стоял, наклонив голову, и со смесью любопытства и насмешки смотрел на нас. Он выглядел живеньким, красующимся, но следы тяжелых тренировок все еще были заметны по кое-как обработанным ссадинам, ранам и синякам.

— А кто тут тебе давал право уши греть? – суровый голос гвирти Дункан вернулся. — Ты че, сосунок, все пластыри и тряпки содрал?! Я что тебе сказала в прошлый раз?! Совсем память рыбья?! Говорила же: увижу, что хоть немного подковырнул, убью на месте!

В этот раз женщина доказала, что не терпила, и, схватив парня за ухо, потащила вдоль берега. И до самой последней секунды нельзя было сказать, что было громче: возмущения Сириуса или поучения гвирти Дункан. В конце концов, воительница отпустила его, и мальчишка остался стоять в стороне как нагадивший, получивший нагоняй, но все еще очень обиженный пес.

— Что ж… – Женщина размяла плечи и посмотрела на уже загрузившийся корабль. Матросы стояли у борта, выпрямив спины, как будто их за сколиоз лишали премий. И только один осмелился прокричать, что корабль готов к отплытию. — Малявка, загружаемся.

— О, ну, наконец-то...

— А кто это, значится, тебя приглашал? Со мной плывет только малявка.

— Что?! Я тоже должен плыть! Если эта дура плывет, то я тем более!

— Давно твой рот мыла не видел, я погляжу? – ледяной голос гвирти Дункан заставил Сириуса понизить громкость. — Я сказала: только малявка. Значит: только малявка. Разговор окончен.

— А а я что буду делать? Я тоже хочу патрулировать море.

— Здесь будешь стоять. Караулить с остальными. Мне так-то плевать, чем ты заниматься будешь. Хоть лес пожги, – Женщина задумалась на мгновение и активно завертела головой. — Нет, не жги. Еще поджигателя-идиота мне не хватало…

Сириус кипел от злости. Он бормотал что-то под нос, пока гвирти Дункан была с нами, и продолжил проклинать меня, когда она отошла для финального досмотра.

— Я тебя ненавижу, – прорычал он.

— Я тебя тоже.

— Потому что ты бездарная, бесталанная, ни на что не способная слабачка. Потому что ты ни с чего получила расположение Дианы А. Потому что ты даже не понимаешь серьезности ситуации. Вот где ты была вчера, дура?!

Я очень сильно хотела сказать, что «расположение» гвирти Дункан – не более чем обратная реакция на его наглость и раздутое эго. Я хотела сказать, что он заносчивый незрелый мальчишка, у которого вместо мозгов гантель. Но я сказала другое:

— Да так, нигде. Встретилась с главой Третьей семьи и устроила с ним спарринг. Я выиграла, кстати.

— Ч… Че? Че ты заливаешь вообще?! Третий – не двигающийся, полудохлый старик в деменции. Как ты вообще могла с ним встретиться? Да и спарринг… я этого деда уложил бы, подув с трех метров.

— Хм. Ну, тогда почему я знаю, что этой ночью он умер? – спросила я резко, и дерзость скрыла появившуюся в горле горечь.

Сириус ответил не сразу. Его глаза распахнулись, рот приоткрылся бросить еще одну колкость, но так и остался висеть, когда мальчишка замер, как перед важной битвой, и по-животному резко обернулся к городу.

— Ты… – Он поднял на меня глаза, и впервые я увидела в них не самонадеянность, а изумление, какую-то невиданную раньше уязвимость. — Ты… правда?

— Сара, на борт, – позвала гвирти Дункан, и я, не теряя времени, помчала на сматывающиеся сходни.

***

Большой парусник с золотыми буквами «Феникс» медленно двигался по спокойному морю. Разбитый по судну, перебрасывающийся непонятными мне словами экипаж успешно производил впечатление, что держать наплаву такую махину – сущий пустяк. Гвирти Дункан стояла на носу корабля, облокотившись на фок-мачту и очень широко, как дикое животное, улыбалась.

— Ну что, Леона, как тебе? – обратилась она ко мне, ее глаз блестел от воодушевления.

— Очень хорошо, гвирти Дункан, – ответила я, отстранившись от борта. Ери лежал на палубе, раскинув крылья и упершись носом в борт. Я не знала, что у птиц тоже бывает морская болезнь. — Скажите, а зачем мы выбрались в море? Зачем этот патруль?

— Да так. Официальный регламент, – гвирти Дункан махнула рукой и сплюнула в море. Спрашивается, кто еще его портит. — Требования от людей, которые очень любят их выписывать. Считают, что подводная активность может возрасти в это время… Хотя до сих еще никогда никаких «аномалий», как они любят говорить, не происходило.

— Понятно. Вы просто пользуетесь лишней возможностью выбраться в море, да?

— Так, – Женщина нахмурилась и снова подарила мне подзатыльник. — Кто-то и правда слишком много болтает. Надо было тебя тоже оставить на берегу.

— Простите-простите!

Когда гвирти Дункан ушла и я осталась одна на носу корабля, странное чувство свободы одолело меня. Корабли и покорение мира никогда не были моей страстью, но сейчас, когда прозрачно-голубые волны запрыгивали на борт, а возня и говорливость матросов держала судно наплаву, что-то трепетало внутри меня. Спокойствие, может быть. Как будто все… вся чертовщина закончилась, и я могу наконец-то отдохнуть. Как будто вот сейчас, когда две звезды обнимутся, начнется новая жизнь, очистится мир и все плохое будет похоронено здесь, под илом этого моря, под старой кожей новой истории.

И в это трепетное ожидание были погружены все. Даже муштрованные матросы начали медленнее грести, говорили реже и тише, присматриваясь к горизонту. И я смотрела туда же. На нежно-голубое, девственно белое небо, на котором не выскочило ни единого облачка. И только две звезды – почти прозрачные, с темненьким контуром – были уже практически единым целым.

Как же все-таки мне хотелось, чтобы и он тоже это увидел.

Я не помню, кто такой А-Сю. Уже прошло так много времени, а я до сих пор про него ничего не вспомнила. Ни внешности, ни имени, ни возраста. Как будто этого человека никогда не существовало. Как будто я его выдумала, чтобы не сойти с ума.

— Лотта…

Странный, неопознанный голос донесся до меня, и я резко повернула голову. Погрузившись в мысли, я и не заметила, как затмение началось. Все так, как и предсказывал Ноа: ярко, белым-бело, как будто на меня направили десятки прожекторов. Мне даже пришлось поставить ладонь кепкой, чтобы немного привыкнуть к свету.

Передо мной, в паре метров, стоял человек. Он, кажется, стоял на палубе – кажется, ведь и ее я не видела. Он был высоким, немного худощавым, но не так, чтобы обратить на это много внимания. Перед глазами рябило, и я совсем не могла разглядеть ни его лица, ни одежды.

— Лотта, – снова позвал голос, и я убедилась, что говорит именно эта фигура, — ты совсем не скучаешь по мне, Лотта?

Тудум. Тудум.

Тудум.

Я почувствовала, как сухо становится во рту, когда фигура не только тяжело вздохнула, но и протянула мне руку.

— А-Сю? – слова вырвались быстрее, чем я смогла их остановить.

— Слава богу… Я так рад, что ты все еще меня помнишь, Лотта, – Фигура улыбнулась, и ее нежный, как тихий звон кристаллов, голос оросил округу. — Я так скучаю по тебе. С того самого дня как тебя застрелили на Краснопресненской набережной, я не перестаю думать о тебе… Вспоминать нашу прожитую жизнь и мечтать о той, которую мы могли иметь. А ты… вспоминаешь меня хоть иногда?

— Ты… т-ты… не А-Сю… – пробормотала я, чувствуя, как трудно словам выбираться из пережатого комком страха горла. Мой голос не дрожал так ни на похоронах папы, ни в одной из иллюзий. — Т-ты… просто… гадкая иллюзия…

— Я… – фигура вздохнула, и ее голос притих, наполнился плохо скрываемой грустью и искренним сожалением. — Я понимаю, что звучу подозрительно. Я понимаю, что с тем, как над тобой издеваются, ты не можешь никому доверять. Даже… даже мне. Я не имею права настаивать, чтобы ты мне поверила. Но… я… слишком сильно скучаю по тебе. Я… не могу контролировать эту тоску.

— Не подходи! – закричала я, чувствуя, как слова режут горло. — Говори на расстоянии.

— Конечно, – кивнул он, не двигаясь с места. Фигура молчала какое-то время, прежде чем немного повернуть голову. – Ты… нашла здесь много друзей, как я погляжу. Я очень рад за тебя, Лотта.

— Ты следишь за мной?! Кто ты такой?!

Фигура замерла и легонько, практически незаметно вздохнула.

— Я уже сказал это. Я – А-Сю, как ты меня всегда любила называть. Конечно, это немного оскорбительно, но я уж слишком привык к этому прозвищу. Оно приросло ко мне намного сильнее полного имени. Я никогда не придавал этому значения, но тебе как русской девушке было, наверное, так гораздо проще его произносить. Прости, что иногда сетовал на это, Лотта.

Я почувствовала, как сердце падает мне в ноги. Как иллюзия могла знать о том, что я русская, и о том, что А-Сю – это китайское имя? Откуда ей было знать про Краснопресненскую набережную и то, что меня убили пистолетом?

— Я знаю, что ты все еще не доверяешь мне, – продолжила фигура и вдруг сделала небольшой, но уверенный шаг вперед. У меня не нашлось сил, чтобы остановить его. — Я прямо-таки слышу, как ты кричишь внутри себя этим милым голосом. «Я не верю тебе!», «Я не верю тебе!» Меня… это очень ранит, дорогая Лотта.

Он замолчал, обойдя меня и встав прямо за спиной. Я чувствовала его присутствие: теплое, совершенно человеческое дыхание и невесомое касание наэлектризованного воздуха, из-за которого на шее шевелились волосы.

— Скажи, Лотта… ты так сильно хочешь ранить меня? Тебе так хочется исполосовать мое сердце? – тихий, грустный шепот обжег ухо, и страх ошпарил внутренности, когда я поняла, что не могу двигаться. Голос человека причинял боль, и слезы становились слишком плотными, чтобы сомкнуть глаза. — Скажи, Лотта, кто-нибудь на этой земле может знать то же, что знаю я? То, как нам было хорошо вместе?

Те картинки, которые вдруг появились в моей голове, пригвоздили меня к месту. Это была боль от ножа, которую смешали с теплом и лаской любимого человека. Я видела жизнь, настоящая жизнь, которую я делила с А-Сю. Я помню, что там была свадьба, путешествия, совместный быт. Там были и ссоры и очень нежные извинения. И каждое мгновение отзывалось тянущей болью в груди: той, которая липнет к легким и не дает сделать ни вдоха.

А я сопротивлялась.

Я завертела головой и зажмурила глаза, хотя боль и горечь тут же сомкнулись на шее, как лезвие гильотины. Потому что передо мной была иллюзия. Иллюзия, страшная не своей обезображенной натурой, а оголенной безоружностью, простой, тупой, прорезающей до сердца болью. Потому что, как бы я ни пыталась отрицать, эти картинки выглядели слишком реальными. В них не было лжи, не было злого умысла. В нем была только любовь – такая, которая могла быть у нас с А-Сю.

И, когда он обнял меня, я не сопротивлялась. Я не могла оттолкнуть А-Сю. Я не могла причинить ему боль.

***

— Ч… Что происходит?! – закричал моряк, охранявший капитанский мостик, когда корабль нехило тряхнуло. Марсовой крепко держался за мачту, хотя его волосы стояли дыбом, пока из трюма выбегали остальные матросы.

— Мы наткнулись на что-то… Точнее… На нас напало что-то, – прокричал матрос, ответственный за корма. Он наклонился за борт, чтобы посмотреть, что мешает движению, и тут же отшатнулся. Даже не от страха, а по инструкции. — Тут щупальце! Огромное щупальце!

— Что…? Как осьминог мог помешать движению? Мы их на обед едим. Ты их огромными зовешь, потому что они тебе в рот не влезают?

— Все по местам! – громогласный крик остановил поднимающуюся перебранку, и каждый матрос, зная, что ему делать, вернулся на свое место. Льмандина Дункан спрыгнула на палубу из-за штурвала, ее твердое, напряженное лицо было направлено на корму корабля, а в руке был крепко сжат меч. — На нас совершено нападение. Взять курс на восток. Д и С – загружайте пушки. И – штурвал. Объявлена чрезвычайная ситуация.

Никому не нужно было повторять дважды. Добрая часть матросов схватилась за весла, выбегающие из трюма люди присоединялись к ним или же быстро, без всякой задержки устремлялись к пушкам. Никто не жаловался на прерванный сон, никто не говорил понапрасну.

Корабль колыхнуло. Серая вода ударила по палубе, роняя какого-то матроса с ног, и с отвратительным, звенящим визгом над водой показался огромный спрут. Он был выше судна в пять раз, а щупальца, которые бились об воду и цеплялись за корабль, и разглядеть полностью было невозможно. За треском дерева послышалось безумное бурление воды, затем – стук молотков и ног о днище корабля.

— Пли! – закричала Льмандина Дункан, и пушки рванули.

Снаряды ударили по двум из восьми щупальцам, и те отступили под воду, пряча рвущуюся наружу фиолетовую кровь. Но этого оказалось мало. В этот раз щупальца появились у носа корабля: огромные склизкие конечности выбросились на палубу, в сантиметре от одного из матросов.

— Арх! – вскрикнул он, но так и не отпустил весла, даже когда щупальце ударило его в ногу.

— Держать! – закричала Льмандина Дункан снова и вдруг спрыгнула с вант. Она схватилась за один из тросов и спикировала прямо к спруту. На ярком свету сверкнул меч, и одна из грязных щупалец упала на палубу. Мокрая и склизкая, она оставляла следы и еще долго подрагивала, пока окончательно не скукожилась. — З и К – раскручивать швартовые тросы. Остальные группы – придерживаться прошлых приказов. Стрелять – только по конечностям, не задевая лица и кармана на брюхе.

С синхронным «Есть!» вся команда приступила к работе. Четверо человек плотно закручивали тросы вокруг кнехты и киповых планок. Вьюшки гундели, и визг металла сотрясал воздух. Сложивший мачты матрос ловко спикировал на свободное место у весел и с подбадривающими криками налег на них. «Раз-два, раз-два!» разрезали воздух, пока корабль буксировал о сопротивляющееся, озверевшее морское чудовище.

Несколько петель сверкнули на свету и грохнулись в воду, но их быстро взгромоздили обратно на борт, и уже несколько новых тросов обхватили беснующиеся щупальца спрута. Тогда же Льмандина Дункан вскочила на бушприт и, оттолкнувшись от него, взлетела в воздух. Она летала как ястреб, а меч от силы сверкнул три раза, прежде чем еще три щупальца с громким всплеском упали в воду.

Женщина приземлилась на палубу у штурвала и одним рваным движением стерла с лица горячую кровь. Синие огни вспыхнули на ее коже, но тут же погасли, оставив после себя лишь пару новых ожогов.

Еще один грузный хлопок о воду заставил женщину вздрогнуть и поднять голову. Наглое, горящее лицо мальчишки, который все еще висел на вантах, возродило в ней ярость.

— Я тебе что сказала, бестолочь?!

— А вы что-то говорили? – Мальчишка сделал удивленное лицо и спрыгнул на палубу, демонстративно позевывая. Но скрыть в глазах азарт у него не получилось. — На берегу тоже всякая хрень творится, но здесь! Это же совсем другое!

— На берегу тоже? – суровый голос женщины не дрогнул.

— Ага, – качнул плечами Сириус и указал за спину. — Какие-то монстры стремные из воды повылазили. Но они вообще лузерные по сравнению с этим осьминогом! Я аж издалека почуял запах вкусненького шашлыка, ха-ха!

Льмандина Дункан напряглась, когда подошла к борту и пристально посмотрела на сушу. При таком ярком свете и поднявшемся тумане было практически невозможно увидеть хоть что-то. Тем не менее, острое зрение и твердая воля сумели разглядеть десятки силуэтов. Всплески воды, звон железа и короткие крики на суше смешивались с теми, которые сейчас обитали на корабле. Сражение действительно шло с обеих сторон.

Тем временем на берегу было слышно твердое цоканье копыт.

Уже некоторое время небольшой отряд Сил, которых поставили сюда по регламенту, а не из-за реальной опасности, отбивался от тащившихся из моря монстров. Это были пугающие морские твари, которые одновременно напоминали и людей, и морских гадов, но в то же время были самой обезображенной формой обоих этих видов.

Стук копыт остановился, и несколько Сил, только-только отбившихся от еще пары монстров, повернули головы. Их уставшие лица тут же озарили улыбки.

— Золотой сила Омикрон!

Находившийся впереди всей кавалерии мужчина среднего роста с красными волосами, завязанными в толстый пучок, спешился. Он не медлил ни секунды, чтобы вступить в бой. Золотой клинок блеснул, и десятки морских гадов взорвались, как шары с краской. И казалось, что страшные, обозленные на человечество вопли остались в горячей фиолетовой крови, которая выплеснулась на лицо мужчине в посмертной агонии. Но Золотой сила только грубо стер ее с глаз и тотчас поспешил к самой отстающей группе.

Остальной гарнизон не оставался позади: по короткому приказу подключившаяся группа стала спешно заменять тех, кто держал оборону все это время. Экипаж привез с собой не только новых людей, но и снаряжение: с тяжеловозов снимали пушки и подключали к работе, как людей.

— Это же Верховный Даян Синклер! Что вы здесь делаете? – стараясь перекричать звон оружия и вопли морских тварей, позвал один из Сил.

Высокий худощавый мужчина с каштановыми волосами, тот самый, которого можно было нередко встретить на гостином дворе Нельки, тоже спешился. Щеголеватая улыбка блестела на его лице.

— Прошу прощения. Но мое имя «Релкнис».

— Адоним Релкнис. Пожалуйста, не отвлекайтесь от своей работы, – Золотой сила мелькнул рядом, и тут же им двоим в ноги грохнулся разрезанный надвое морской гад. Он бился в конвульсиях, верещал, и фиолетовая кровь выплескивалась из него, как из передержанного пирожного. Золотой сила смерил Релкниса ледяным взглядом, прежде чем наступить каблуком сапога монстру прямо в глаз. — Займитесь организацией дамб и других защитных приспособлений, как и договаривались. Не вынуждайте меня выполнять вашу работу за вас.

— Какие мы злые, – Релкнис закатил глаза, но все-таки распределил доставшийся ему отряд вдоль берега. Перед тем, как Золотой сила мог вступить обратно в бой, Верховный Даян окликнул его: — Эти твари неуязвимы. У них бешеные темпы регенерации. Хоть через мясорубку пропусти – все равно возродятся. Помни: основной фронт – не наш, а на корабле. Наша главная задача – сдержать продвижение, ослабить тварь через миньонов и сохранить как можно больше солдат.

Золотой сила не сказал ничего. Но что-то все-таки поменялось в его взгляде. Возможно, между ними были годы взаимного презрения и целые жизни различия мировоззрений, но оба знали, что на слова друг друга можно положиться.

Золотой сила снова вернулся к своей команде. Он начал чаще ротировать группы и требовал, чтобы каждого монстра разрубали на как можно большее количество кусков, все больше забот возлагал на пушки. Тем временем подняли и закрепили ограды. Общий поток монстров стал сокращаться, и уничтожать их теперь получалось проще и безопаснее. Темп хоть немного, но замедлился.

Релкнис вздохнул и посмотрел глубоко в море, когда выдалась передышка. Вдруг его глаза загорелись, зрачки запрыгали, как будто он был куклой, которую отчаянно трясли.

Вспышка.

— Аргх! – Льмандина Дункан схватилась за голову, когда боль прошибла висок. Она стояла на корме, как раз только что свалив в мор еще одну щупальцу. Ее руки по локоть были в крови, ведь ей пришлось прорезать щупальце насквозь. — Предупреждать надо… эй!

Женщина еще раз дернулась, когда ее тело совсем неосторожно повернули в сторону и наклонили вперед, чтобы приглядеться к спруту. У него отсутствовало несколько конечностей, его поворотливость и агрессивность были снижены, а перспективу быть утащенным под воду экипаж успешно миновал.

«Ты следуешь моим советам?»

— Конечно, следую, дегенерат! – закричала Льмандина Дункан, и несколько матросов опасливо повернулись к ней. — Никто не бьет ни в голову, ни в карман. Я бы и без твоих советов догадалась.

«Охотно верю, – наглый голос усмехнулся, но очень быстро вернулся к теме. — Спрут не начал восстанавливать конечности?»

— Он может…? – строго повторила женщина. — Нет, не начал. Сколько у нас времени?

«Не начал? Странно… монстры у нас начинают восстанавливаться спустя минуту после серьезного ущерба, пять минут уходит на полное восстановление. Видимо, мы и правда его ослабляем … — Релкнис в теле Льмандины бормотал очень быстро и рвано, как скороговорку, прежде чем резко воскликнуть: — Вам надо в кратчайшие сроки уничтожить оставшиеся конечности. И четыре последние – одновременно».

— Поняла, – женщина кивнула и тут же посмотрела на монстра уже сама. Пушки продолжали палить, не давая ему и секунды на передышку. — А что потом?

«Не знаю, – честно признался Релкнис, и Льмандина Дункан раздраженно закатила глаза. — Ты же все и без меня знаешь? Аргх! Что за…?!»

Колкость потонула в испуганном крике мужчины. Телепатическая связь прервалась, и Льмандину выбросило на шаг вперед. Она встряхнула головой и лишь на мгновение бросила взгляд к берегу – она не знала, что там произошло, но у нее не было сейчас права об этом волноваться.

Сириус, которого Льмандина послала сидеть на веслах, скорчил гримасу и раздраженно выплюнул:

— Почему только я тут?! Опять?! Где эта дура прохлаждается?

Тогда-то Льмандина Дункан впервые вздрогнула. Она поняла, что не видела девчонку с того самого момента, как спрут атаковал корабль. Сириус, хорошо понимающий намеки там, где не надо, оскалился и злобно, очень громко захохотал.

— Что, реально?! Она померла?! Ну, слава Адонаю! Я думал, это никогда не произойдет!

Известие придало ему очень много сил, и мальчишка налег на весла, как за пятерых.

***

В то же время на берегу произошло непредвиденное. Земля тряслась. Так, как будто на человечество обозлились десятки вулканов. В строю поднималась паника. Потому что трещала не только земля, но и ограждения. Несколько деревянных пластин накренились и рухнули бы, если бы не Золотой сила, который навалился на них всем телом.

— Отставить панику! – закричал он, и люди отмерли.

Люди поспешно восстанавливали дамбу, тащили еще больше тяжестей, чтобы подпереть самые агрессивные линии, и то и дело отбивались от пробивающихся монстров. Силы работали как отлаженный механизм, как профессиональный музыкальный ансамбль: ни одного лишнего движения, ни одной лишней раны. И дирижером был человек, который бился с ними в первых рядах.

— Что…?

Стоящий неподалеку Релкнис нахмурился и тревожно посмотрел назад. Он думал, что привык к тряске, но невозмутимость улетучилась, когда он понял: это не были проснувшиеся вулканы. Источник бешеной тряски был позади, и сейчас он бежал прямо на них.

— Всем…!

Релкнис не успел дать никакой команды, когда мимо его уха что-то проскочило. Оно поцарапало его, и по его щеке потекла горячая кровь. Но и позже у него не получилось сдвинуть язык с места, потому что всё было прямо перед глазами каждого.

Из леса мчалась толпа животных.

Это были волки, лисы, кабаны, медведи, лоси. Даже кроты, дикие зайцы, белки, ежи, куницы, хорьки, летучие мыши. Десятки хищников, травоядных, грызунов и птиц: все они бежали через лес напролом. Могло показаться, что это хищники спешат поймать добычу, но это было не так. Животные неслись сплошным фронтом, кто-то дальше, кто-то ближе, и никто не нарушал курса.

— Они… боятся чего-то? – тихо спросил один из опешивших Сил, но Релкнис только покачал головой.

— Нет, я так не думаю, – мужчина дотронулся до щеки и понял, что его поцарапала летучая мышь. — Они…

— Они не нападают на нас, – сухо сказал Золотой сила, не смея сдвинуться с места. — Им нужно что-то другое.

— Им нужно что-то в море, – добавил Релкнис, и все люди одновременно уставились туда, где воевали небольшой кораблик и огромный спрут. Лицо мужчины напряглось, боль прошибла висок, заставив его крепко зажмуриться.

— С-смотрите! – закричал один из Сил. Впервые в жизни его голос дрогнул. — Животные атакуют спрута!

И правда. Вся армия животных, начиная с медведей и заканчивая белками, упрямо плыла через все море и нападала на монстра. Они кусались, бодались, клевались. Цеплялись за щупальца и разрывали присоски. Кто-то тонул еще не полпути, кого-то сбивали в воздухе, а кого-то переворачивали волны, но они все, без страха, без лишних мыслей, плыли вперед и делали все возможное, чтобы его утопить.

Релкнис вздрогнул: лес позади снова колыхнулся, и из-за вершин синих елей вылетела огромная стая черных воронов.

Что-то удивительное было в этом круге смерти – они неслись, как бомбардировщики, на спрута. Каждый ворон беспощадно рвал, клевал, царапал и, даже если его сбивало щупальце, все равно поднимался и на сломанном крыле летел обратно.

Все небо над спрутом заполнила эта обозленная, жаждущая мести и крови черная туча, а багряно-серое море было усеяно черными перьями и тушами.

На мгновение мужчине показалось, что один ворон выделяется из общей толпы. Он ловчее остальных лавирует, постоянно летает, чтобы запутать, и пикирует в главные болевые точки. Этот ворон был беспощаднее и яростнее всех остальных. На мгновение Релкнису почудилось, что это человек.

Новый взрыв на корабле заставил мужчину отмереть и вернуться к работе. Животные сломали слишком много фортов, суматохой и звуками были испуганы кони, многие пушки перевернулись, а монстры не имели джентельменского кодекса, чтобы дождаться восстановления позиций.

— Помощь не помешает?

Релкнис вздрогнул, когда из-за спины к нему вышла толпа местных жителей. Впереди всех – Престол города Нельки, давний знакомый Релкниса. Люди поспешно разгружали повозки, выкладывали медикаменты и оружие, настраивали ружья и с криками азарта начинали стрельбу.

— Не помешает, – усмехнулся Релкнис, и весь берег тут же воодушевился.

Битва еще не была окончена.

***

— Это че такое вообще?! – закричал Сириус, подрываясь с места, когда увидел кружащихся над ними воронов и летучих мышей. Остальной экипаж тоже был впечатлен, но работу продолжил и только красноречиво облил мальчишку матами. Льмандина Дункан, как раз подрезавшая еще одну щупальцу, только смерила его взгляд: Сириус быстро нашел свое место и снова принялся раздраженно грести.

— Не знаю, но они, кажется, на нашей стороне, – женщина нахмурилась и подошла к борту.

Она видела, что животные, пытаясь разорвать спрута, выбирают одно конкретное место. То самое, о котором ее предупреждал Си: карман на брюхе. Это была выпуклая, как грыжа, структура более темного фиолетового оттенка и по ощущению более плотная, чем обычное тело спрута. Такого же фиолетового цвета была и голова, на которой горел большой глаз – или что-то, что должно было быть им. Льмандина уже сделала несколько осторожных, тестовых ударов по этой толстой коже – и меч ломался всякий раз, когда она пыталась хоть немного ее поддеть. Это точно были «ахиллесовы пяты» (Льмандина ненавидела, что до сих пор помнит эти заумные фразочки Си) этой громадины. Но трогать их, пока были активны щупальца, было опасно. Но что могло произойти, если животные все-таки вспорют спруту брюхо? Женщина не знала, но заставила себя выплюнуть всю тревогу за борт – и не такое дерьмо в жизни бывало. Все равно придется действовать по ситуации.

В ту же секунду животные наконец-то смогли разорвать карман. Кабан глубоко впился кривыми зубами в кожу и прорвал ее: животные заволновались, завизжали и всей толпой набросились на открывшуюся рану с новыми силами. Они толкались, пинались, верещали, пока брюхо не лопнуло.

Громкий хлопок пронесся по всему морю. Он подбросил корабль и отшвырнул Сириуса к борту: мальчишка, решивший полодырничать, потерял равновесие и сейчас лежал в груде отсыхающих тросов.

— Что происходит? – пробормотал матрос, который стоял у штурвала.

Льмандина ничего не ответила, но ее взгляд потяжелел. Что-то напрягло ее. Какое-то потаенное чувство: то самое, нажитое годами жизни, посвященной сражениям. Это чувство вырабатывается кровью и потом, оно встраивается в организм вместе с менструальным циклом и чувствительностью к погоде. Оно не дает обманываться и никогда не обманывает.

Льмандина видела, как после хлопка животные разлетелись во все стороны. Они больше не были живыми: звери всплывали вверх пузом. Все море было усеяно трупами животных, серая вода окрасилась в тошнотворную смесь красного и фиолетового.

Она поняла, в чем проблема: было слишком тихо. Подозрительно тихо. Бездушно тихо!

Раздался еще один хлопок. А вместе с ним – яркая вспышка. Льмандина зажмурилась, чувствуя, как ее видящий глаза печется и слезится от боли. Она закрыла его руками, не зная, поможет ли, и только силой воли приоткрыла его снова.

Распоротое брюхо монстра плевалось фиолетовой кровью, а из него самого на борт выбросило человека – испачканного фиолетовой кровью. Льмандина пригляделась: это была девчонка! Только как будто выше, чем обычно, да и ее волосы были гораздо длиннее. Они источали свет, горели фиолетовым огнем.

— Эй, ты! – подбежала к ней женщина и, сев на колено, встряхнула за плечо. Девчонка зажмурилась, как при схватках, и вдруг тяжело выплюнула твердый сгусток фиолетовой крови. — Живая?

— Ж… живая… – пробормотала девчонка, через силу приподнимаясь и смотря по сторонам. Ее глаза тут же потеряли былой туман, когда она увидела огромного спрута. — Это… не иллюзия?

— Пф, – Женщина закатила глаза, но подзатыльника давать не стала. Только встала и снова уперлась серьезным взглядом в монстра. — Доброе утро, детка. Пока кто-то сладко посапывал, мы с морепродуктами баловались. Иди-ка на штармов…

— Это Оэва. Нам надо уничтожить все щупальца одновременно, – вдруг строго сказала девчонка, поднимаясь на ноги. Несмотря на ее побитый вид, она выглядела решительно.

— Мы это и без тебя уже выяснили, – Льмандина зубасто усмехнулась. Почему-то девчонка показалась ей очень раздражающей. Кого-то она напоминала.

— Но главное, – Девчонка снова заговорила, и ее фиолетовые глаза, полные воли и силы, посмотрели на Льмандину впритык, — мы должны это сделать до того, пока звезды не разойдутся. Я чувствую, что иначе мы не сможем его убить.

— Звезды, говоришь? – Льмандина нахмурилась и поняла: вот, что не давало ей покоя все это время! Затмение. Оно было напрямую связано как с появлением монстра, так и с победой над ним. — Значит, у нас осталось две с половиной минуты. Не густо.

— А ты че, живая?! – вдруг закричал Сириус, выпутавшись из тросов. — Ты ж померла!

— Отставить, – строго осадила Льмандина Дункан и осмотрела детей со всех сторон. — Итак, у нас есть две минуты, чтобы уничтожить этого спрута. Иначе – нам всем кранты. Если вы облажаетесь – я вас всех убью. Поняли меня?!

И Сириус, и Шарлотта не имели никаких возражений.

Несмотря на разногласия, между ними была отличная синергия. У каждого было то, что недоставало другому, а взаимная антипатия настраивала на то, чтобы завершить задание как можно скорее. На мгновение капитанше показалось, что эти двое детей всегда были частью ее корабля.

— Готовьсь! – крикнула Льмандина Дункан, и вся команда напряглась. Вероятно, тот хруст, который пронесся по всему судну, был хрустом и рук, который стискивали весла, мечи и тросы, и ног, которые впивались в палубу. Это был хруст костей, которые цеплялись за жизнь и за корабль, который они хотели спасти. — Вперед!

В то мгновение произошло многое.

Десятки тяжеленных тросов натянулись как струны виолончели. Петли, обхватившие щупальца, натянулись так крепко, что конечности спрута начали надуваться. Десятки людей впивались ногами в пол, держа тросы, и даже маленький ворон тянул его своими небольшими лапками. Рванули орудия, во все стороны полетели осколки стекла, деревянные щепки и мяса монстра.

Спрут завопил, и этот визг поломал одну из мачт, которая накрыла тех, кто стоял на веслах. Корабль начал завалиться на бок, но матросы с подбадривающими друг друга больше, чем себя криками вернули баланс.

Сверкнул мечи в руках Льмандины Дункан, Сириуса и еще двух матросов. Этот свет был ярче двух звезд, которые сейчас стояли прямо над кораблем, наблюдая за их борьбой.

Несколько раз высокие волны обдали корабль, попытались перевернуть его, но гордый и храбрый «Феникс» устоял. И, даже когда матросы просчитали про себя четыре тяжелых удара о воду, никто не бросил своего занятия в ожидании капитанского слова.

Льмандина Дункан приземлилась на бушприт, выпрямилась и положила огромный двуручный меч себе на плечо. Ее взгляд твердо, как не ломаемый луч, смотрел на огромного спрута, у которого больше не было ни единой конечности. Он дергался, извивался, бился о воду и верещал – но все это было в разы безобиднее, чем минутами ранее, даже по-детски.

Рядом с ней приземлился Сириус. Глаза парня горели от азарта, но он демонстративно зевнул и сбросил сломанный меч в воду.

Шарлотта сидела неподалеку. Она свалилась с ног от усталости, ведь та конечность, которую она и другие матросы держали, была самой агрессивной. Только одноглазый матрос-ветеран с длинной седой косичкой на подбородке помог ей подняться.

Но ни Сириус, ни Шарлотта не обменялись язвительными комментариями. Никто не раскрыл рта. Потому что взор каждого был целиком и полностью направлен в небо – на две звезды, которые наконец-то разомкнулись.

Тудум.

Отбойный молоток ударил в груди каждого члена экипажа, когда яркий свет приглушился, а затмение исчезло, оставив после себя только два еле заметных диска с темных контуром.

— Все… кончено? – спросил осторожно один из матросов. Он переглянулся с лучшим другом, который сам не знал, что сказать.

— Все кончено! – закричал другой, более решительный парень.

— Мы победили! – завопили матросы.

Из глаз даже самых стойких и застенчивых текли слезы. Матросы обнимались, благодарили друг друга, а еще отца, мать и Адоная. Даже из глаза старика потекла слеза, которую он оправдал песчинкой. Многие грохнулись на палубу от усталости. Кто-то умывался попавшей на корабль фиолетовой кровью и кричал «Ура!!!» Кто-то уже раздумывал над тем, кому продать щупальце или с кем его съесть за ужином.

Льмандина кратко вздохнула, Сириус закатил глаза, но все-таки тоже расслабился. И даже Шарлотта, все еще сидящая на палубе с бешено колотящимся сердцем, улыбалась.

— Мы победили! – Она улыбнулась и повернулась к миловидному старику.

В то же мгновение улыбающееся морщинистое лицо было смятенно вниз огромным щупальцем.

Треснуло дерево – и в небо полетели щепки, железо и человеческие тела. Кусок Феникса был отломлен, в нем зияла дыра, через которую вода начала стремительно заполнять трюмы. Воздух, в котором раньше были слышны звуки триумфа, заполнили крики ужаса.

Паника разрасталась, ведь не только корабль начал утопать, но и люди без предупреждения утаскивались под воду. Люди кричали, когда пытались удержаться хотя бы одной рукой за борт, кричали и их товарищи, цепляясь за них со всей силой.

Льмандина Дункан давно не чувствовала себя настолько застигнутой врасплох. Щупальце, которое попыталось ее убить со спины, грохнулось в воду. Но пугало другое: конечность опустилась под воду, а не упала. Той же силы не хватало, чтобы его уничтожить: его цвет и твердость стали такими же, как вокруг головы и брюха.

Отбившись от еще одного атаки, женщина осталась на бушприте. Двуручный меч в ее руках потряхивало – впервые за очень, очень долгое время.

— Всем группам – немедленно забраться в шлюпки и покинуть судно, – закричала она, и этот голос был единственным, что могло перекричать агонический вой и крики боли. Женщина не предлагала, она приказывала. — Самоличной эвакуацией не заниматься! Направляться к берегу в темпе, эшелонами по шесть человек. Попытки саботажа, вольное покидание команды или же попытки нарушить строй ненужным грузом будет равняться предательству! Главная цель – сохранить себе жизнь. На корабле остается только группа А, а также раненные и демобилизованные. Их жизни – наша ответственность. Всем ясно?!

Никто не пытался спорить с капитаншей. Даже самые лучшие друзья прикусывали губы и проглатывали слезы, когда кто-то из них падал в воду или его превращало в непознаваемую лужу. Люди экстренно покидали тонущий корабль.

Один молодой матрос, стоявший в последней группе, боязливо повернулся и осторожно дотронулся до плеча девочки с фиолетовыми волосами.

— Гвирти… Гвирти… Пожалуйста, проходите вперед. Гвирти…?

Матрос снова дотронулся до чужого плеча, но его руку тут же сбросили. Девочка с перепуганными до смерти глазами смотрела на него.

— Ери? Где Ери?!

Глава 18

— Феникс тонет! – закричал один из Сил на берегу. Он только-только разрезал одного монстра, но тут же, не давая и секунды вздохнуть, оба куска поползли в его сторону и обернулись уже двумя тварями. — Черт!

— Ни в коем случае не разрезайте их полностью! Толкайте обратно к морю, заталкивайте за ограждения! – новый приказ Золотого силы был встречен агрессивным сарказмом.

— Мой форт сейчас лопнет, как пузо моей бывшей!

— Адонай Всезнающий… Когда там ублюдок Сигнус уже появится?!

Усталость сказывались на общем настрое. Оборону все чаще прорывали, все чаще ломалось оружие и пропускались удары. Новообретенная способность к зверской регенерации и делению подкосила былую уверенность, а неудачи на флоте только сильнее расшатывали темп. Паника не была свойственна этим людям, но тот языческий страх, который вызывал этот монстр – Оэва, как подсказал Верховный Даян Релкнис – не могла перебороть никакая подготовка и опыт. Лишь железная воля Золотого силы Омикрона не давала команде рассыпаться, как карточному домику.

— Релкнис! – закричал Золотой сила, когда отбился от еще одного монстра.

В то же мгновение одно порождение Оэвы прорвало оборону и с огромного расстояния кинулось на Верховного Даяна. Он не был готов к этому, и то, как обезображенная, грязная морда зверя летит к нему, мужчина видел смазано.

— Аргх! – сдавленно охнул он, свалившись на землю.

Боль пробила копчик и колени, кожа содралась и завыла, а сустав на стопе, кажется, вывернулся. Но это была единственная боль, которую мужчина почувствовал: ни вырванной ноги, ни зубов, вцепившихся в лицо, ни содранного куска мяса с груди. Только немного тяжести, которая прижала его к земле.

Мужчина открыл глаза и увидел на себе знакомую девушку – ту самую с гостиного двора. Она постоянно крутилась вокруг него и краснела при каждом его вздохе. Вот и сейчас девушка, рвано дыша и отплевываясь от грязи, смотрела перед собой перепуганными глазами.

— В-вы в порядке?!

— Все хорошо… – пробормотал Релкнис. – Спасибо.

— Ах! – Девушка тут же покрылась краской и только сильнее вцепилась в ружье, на прикладе которого блестела свежая фиолетовая кровь. — Это… это ничего такого. На вас просто напал монстр… и… и я запаниковала, ну, и… Вот…

— Ах, наша Китти! Ай-да молодец! Это она так прибедняется, адоним. Хочет показаться беззащитной, – рядом раздалось несколько тяжелых хлопков, и немолодая парочка, чем-то очень похожая на Китти, показалась позади с ружьями наперевес. Женщина и мужчина обменялись взглядами и тотчас подстрелили еще двух выпрыгнувших монстров. — Она с детства на охоту ходит. Еще ложки в руке не держала, а знала, как ружьем пользоваться.

— М-мама!

Женщина хотела сказать что-то еще, но Релкнис осадил ее деликатным:

— Прошу прощения, гвирти. Но не могли бы вы находиться вблизи меня? Мне не помешает защита, пока все наши резервы сражаются ближе к воде.

Семья переглянулась и снова настроила ружья. Им не нужно было повторять дважды.

***

Когда я поняла, что Ери пропал, паника окончательно накрыла меня. Напряжение и так было колоссальным: таким, что я постоянно подтирала кровь из-под носа. На фоне всех событий, что произошли со мной в Нельки, было очень сложно признать, что это все – реальность, а не очередная иллюзия. Более того – я надеялась, что это иллюзия. Но обжигающе горячая кровь, боль и крики слишком хорошо заземляли.

Я видела напряжение гвирти Дункан, я видела, с какой тяжестью ей дается каждый шаг и каждое слово. Как все чаще выходит из-под контроля и хлещет по коже синий огонь, оставляя пятна ожогов. То, что происходило сейчас, она удерживала только собственными титаническими усилиями.

А потому, когда я оторвалась от группы и рванула к носу корабля, я услышала только ее разъяренный крик, а потом – приказ оставить меня, не двигаться с места.

Я видела, как спрут, который восстановил все свои конечности и приумножил их в два раза, агрессивно разбивает корабль. Как кусочки огромной машины лопаются в его щупальцах, как щепки разлетаются во все стороны так же, как трупы.

— Ери! – закричала я, когда все-таки увидела его на макушке спрута. Вороненок упрямо клевал его глаз – стеклянный шар, который, как пряжей, был прикрыт толстой фиолетовой шкурой. Ери ловко кружил вокруг спрута и совершал все новые и новые удары. — ЕРИ!

Страх поглотил меня, когда спрут хлопнул щупальцами, когда между ними проносился Ери. Корабль снова колыхнуло, и я свалилась на палубу. Голова разбилась о железную кнехту, и мой правый глаз полностью заплыл. Не чувствуя боли за стеной колотящегося страха, я поднялась на локтях и снова судорожно всмотрелась в небо.

Я не увидела Ери, но кое-что другое.

Вместо стекляшки-глаза в раздутой голове монстра пульсировал комок синей энергии, от которого расползалась нежно-голубая паутина.

Тудум. Тудум. Тудум.

Мне показалось, что пульс Оэвы совпадает с моим.

В то же мгновение я увидела кое-что еще. «Халев», то есть «сердец», качающих магию, у монстра было три. Одно было уже разорвано животными – в кармане, в котором чуть не умерла я сама. Второе – самое большое и яркое – в «голове». Этот сгусток был таким огромным, что накрывал «глаз» существа, как бельмо. А последний – в основании одной из щупалец. Именно оно вело себя менее агрессивно, редко поднималось из воды и почти не нападало на корабль. Заметить это в творящемся хаосе было невозможно, но, чем больше я наблюдала, тем быстрее застывал фундамент моей теории.

Просто уничтожить конечности – недостаточно. Нужно еще уничтожить «Халевы».

— Куда ты полезла, дура!

Льмандина Дункан не оставила попытки меня вразумить, когда увидела, как я забираюсь на бушприт и отвязываю одну из веревок с фок-мачты.

— Верьте мне, гвирти Дункан! – закричала я и, набрав дистанцию, спрыгнула с корабля.

Ноги скрипнули, пресс напрягся так сильно, как никогда в моей жизни, и я, вцепившись в склизкую, сырую кожу щупальца плотно прижалась к ней всем телом. Когда меня не сбросили, я сильнее сжала пальцы вокруг его кожи и подняла в воздух руку с сжатым в ней мечом.

— У спрута очень ограничен обзор. Его голова не видит ничего ниже палубы корабля. А реагирует он в первую очередь на сенсорные импульсы. Если замереть и лечь на него, то ему не хватит мозгов никого обнаружить! – мой голос дернулся, когда прямо над моей головой пронеслась еще одна щупальца. В лицо полетело дерево и железо, но я не разжала рук. — Чтобы его убить, нужно уничтожить две Халевы и все конечности! Одна… Аргх!

Я не успела договорить, потому что та самая конечность, к которой я прилипла, встрепенулась – она поднялась из воды и с силой опустилась обратно. Всплеск обдал тонущий корабль и должен был сбросить и меня. Мои ноги трепетали в воздухе, как флаг в бурю. Пальцы горели, ногти крошились, а по лицу катилась кровь – какая-то железяка все-таки рассекла мне лоб.

Но у меня не было времени. Голова спрута стала медленно поворачиваться, а другое щупальце подниматься над водой. Меня почувствовали.

Я подтянулась на руках и, находя сцепление там, где его нет, стала карабкаться вверх. Свист железа, хлопки пушек и треск дерева забивались в уши. Но для меня они уже не существовали – только блестящий клочок магии, который пульсировал, горел, зазывал.

Тепло ошпарило лицо, когда я подобралась к Халеве. Я оказалась в слепой зоне спрута, и щупальце больше не пыталась меня сбросить – как будто заранее принимая поражение.

Тудум. Тудум. Тудум.

С замершим сердцем я подняла над головой меч и ударила им по сгустку.

— Аргх! – Я стиснула зубы, когда меч раскрошился. Осколки тут же располосовали и лицо, и голые руки.

В ту же секунду спрут завизжал – ударная волна снесла оставшуюся мачту корабля и сбросила меня вниз.

Голова взрывалась от боли и напряжение, кровавые фейерверки застилали обзор, а об и ушах говорить было не о чем – я точно оглохла. Лишь тупая человеческая тяга жить скапливалась в держащих меня пальцах, скапливалась в мышцах рук, которые подтягивали меня вверх, скапливалась в ногах, которые находили и держали баланс, скапливалась в сердце, которое гоняло кровь, как бешеное.

У всего в моем теле была одна единственная цель. Все мое тело было Мной.

Я была своими пальцами, ногами, руками, зубами, глазами, кожей. Мои легкие сокращались так же, как Мое сердце, как Мои мышцы, как Мой мозг.

И в эту самую секунду Я знала: Моя цель передо Мной – тончайшие нити, расходящиеся от Халевы по всему телу спрута.

— Ты умрешь со мной, гнида! – как гром оглушительный крик пронесся по всему морю, когда в небо взвилась воинственная, горящая синим пламенем фигура.

Железные осколки мечей полетели в воду, когда гвирти Дункан быстрее и сильнее солнца ударила кулаком по спруту. Взрывы были сильнее, чем от десятков пушек, и их было больше, чем от десятков пушек. Она наносила удары безостановочно, вколачивая осьминога в воду. Вместе с отвратительным запахом крови, разбавленной морской водой, запахло жареным мясом.

Лишь благодаря Себе у меня получалось сохранять равновесие.

Спрут завизжал, пытаясь сбросить с себя женщину, но та цеплялась за него раскаленными как ядро планеты руками. Кожа отслаивалась и падала. Сердце сделало удар, когда первое щупальце упало в воду. Еще два женщина вырвала из гнезд голыми руками.

— Аргх! Все! С меня достаточно! – еще один разъяренный крик, как у загнанного в ловушку дикого животного, сотряс весь корабль. — Почему только вы веселитесь, Диана?!

Глаза Сириуса горели красным огнем. Его волосы колыхались, а на лице была распластана безумная, нечеловечески широкая улыбка. Десна оголились, изо рта капала пена, а щеки блестели возбужденным розовым цветом.

Сириус тоже взвился в небо. Огонь, который окружил его, был зловеще черным.

В то мгновение произошло многое.

Льмандина Дункан уронила в воду оставшиеся тринадцать щупалец, оставив после них только выжженные, черные как уголь гнезда.

Сириус, не переставая хохотать от экстаза, ударил кулаком в центр глаза Оэвы.

И я, собрав в охапку все нити, разрезала их осколком меча.

Я не могла избавиться от чувства, что мою ладонь плотно держит еще одна – теплая, горячая, очень знакомая. Которая не дает сбиться с курса в непроглядном тумане.

…

…

…

Сквозь образовавшуюся в плотном дыму дыру блеснул яркий свет.

Затем – пошел дождь. То, что это была фиолетовая кровь, мы поняли только тогда, когда спрут, издав финальный жалкий вой, погрузился под воду. Только фонтан фиолетовой крови, разрушенный, тонущий корабль и горы трупов оставались напоминанием о том, что здесь когда-то был этот огромный монстр.

А черную точку, которая стремительно приближалась ко мне, я случайно спутала с Ери.

— Аргх…! – застонал Сириус, упав на меня сверху. Он был абсолютно истощен. Его тело практически не двигалось, но он все еще хотел съязвить, все еще хотел быть лучше меня. — Вот… видишь… идиотка… а ты… вообще… ничего… не сделала… ха-ха…

Его глаза захлопнулись, когда он окончательно обессилел и потерял сознание. В ту же секунду корабль полностью погрузился под воду. Спрут тоже – и мы вместе с ним. Я не знаю, смогла бы выплыть сама и выправить Сириуса, если бы не подоспевшая гвирти Дункан. Она взвалила Сириуса себе на плечо, а меня взяла под мышку и трусцой побежала по воде. Только брызги морской воды хлестали наши ноги, пока ветер бил в лицо. Но это было последнее, о чем хотелось волноваться.

— Вы чокнутые… говорила же садиться в шлюпки, – пробормотала гвирти Дункан, перехватывая нас удобнее. Но вдруг ее взгляд потяжелел. — Этот мальчишка…

Туман начал опадать, и я смогла увидеть сушу. После затмения вода начала постепенно отступать, открывая не только рубленное фиолетовое мясо, но и темный мокрый песок. Ранее белоснежный берег был очернен смердящими под солнцем телами монстров. Тела мертвых людей были накрыты простынями. Я видела, как много незнакомых мне людей жмут друг другу руки и прощаются с почившими, как простые нелькинцы обнимают вернувшихся солдат и стоят на коленях у покрытых тел. Я не знала, что ожидала увидеть, когда вглядывалась в каждое лицо.

Но, когда я увидела стоящую вдалеке ото всех фигуру с пушистыми белыми волосами, слезы непроизвольно навернулись на глаза. Я поняла, что жизнь, которую у меня получилось вырвать собственными руками, была гораздо ценнее тех, которые мне дарили все это время.

Отделиться от гвирти Дункан получилось без проблем. На нее тут же со слезами накинулся ее экипаж. Муж стоял позади, но женщина сама первой подошла именно к нему. Я не слышала, что было дальше, но видела, как ее муж опустился на колени к отключившемуся Сириусу, всегда холодное выражение его лица напряглось.

— Ноа! – крикнула я, спотыкаясь о песок.

Ноа все так же стоял на месте, но я видела, как на его лице блестела полуулыбка. Не наглая и не заносчивая, а искренняя, очень теплая. Он крепко обнял меня.

— Ты жива, – вздохнул с облегчением он.

— Жива, – я усмехнулась и безболезненно ударила его в плечо. — Своими силами вообще-то! Где ты пропадал вообще?! Эй…!

Я ахнула, когда меня ударили под дых. Я опустила голову и увидела Ери – вороненок врезался мне в живот на всей скорости и сейчас цеплялся за мою рубашку всеми лапами и клювом. Вокруг его маленьких закрытых глаз блестели слезки.

— Ери! – Не могущая сдержать счастья, я сжала вороненка в крепких объятиях. Ноа не вмешивался, только тихонько посмеиваясь. — Эй… Ноа, а где Лил…?

— Не с места! Поднять руки и опустить оружие! ЖИВО!

Громогласный рев разрезал теплую атмосферу счастья тех, кто выжил. В то же мгновение я почувствовала, как мое сердце опускается в пятки.

Невысокий мужчина с красными волосами, который очень сильно отличался от других солдат гарнизона, направлял в нашу сторону меч. Его холодные глаза смотрели на нас, не моргая.

— Именем Саваофа Миралей и Империи приказываю: поднять руки! – повторил Золотой сила Омикрон, когда пауза затянулась. — Человек, который прикрывается фальшивым именем Ноа Ахернар Акаши, должен предстать перед судом за попытку уничтожения города Нельки. Любой акт сопротивления будет расценен как террористическая угроза. В случае неповиновения будет открыт огонь на поражение. Повторяю: поднять руки!

Но Ноа, на которого было наставлено оружие, не двигался с места. Он неподвижно стоял спиной к Золотому силе, не произнося ни слова.

— Что? – Льмандина Дункан скривилась и ругнулась на новый укус боли. — Мне кто-нибудь объяснит, что тут происходит? Что не так с тем парнем? Ноа как Ноа.

— Ну, это старая шарманка, – адоним Релкнис, стоящий неподалеку, закатил глаза. — Если бы карга хоть когда-нибудь включала мозги, тогда бы не пришлось тратить время.

— Адоним Синклер, – с нажимом сказал Золотой сила. Его взгляд был темным, злым, не стерпящим неповиновения. В нем больше не было никакого тепла, — избавьте нас от вашей бесполезной болтовни. Если своими тупыми разговорами вы позволите преступнику ускользнуть, я потребую объявления в имперский розыск уже вас.

Я видела, как адоним Релкнис незаметно вздрогнул. Холод и какое-то другое чувство ошпарили его, в глазах появилась неестественная решительность. Но он все равно раздражающе легкомысленно улыбнулся.

— Да, конечно, адоним Боде. Я ни в коем случае не хочу, чтобы преступник сбежал. Но ведь рядом с ним есть и человек, который не причастен к преступлениям. Высокоуважаемая гвирти понятия не имеет о том, что сейчас происходит, верно? Вы не хотите помочь этому гражданскому?

Потемневшее лицо Золотого силы не изменилось, взгляд был таким же режущим и непреклонным. Но он все равно очень коротко, как будто сдвинул с места танк, кивнул.

— Замечательно.

Хотя это и был полутон, я заметила в голосе мужчины крошечный вздох облегчения. Короткий, ведь адоним Релкнис тотчас поднял на меня глаза и шагнул вперед.

— Гвирти Арада. Пожалуйста, послушай меня внимательно. Человек рядом с тобой – государственный преступник. Именно он виновен в том, что Оэва смог восстановиться после затмения. Именно из-за него здесь погибли люди. Мы не знаем, кто это. Но это определенно не Ноа, как он себя называет. По крайней мере, не тот Ноа, которым он кажется.

— Не тот Ноа? – вместо меня глаза распахнулись у гвирти Дункан. — Ты хочешь сказать, что… это… тот самый Ноа…?

— Эта перспектива маловероятна, – грубо отрезал адоним Релкнис, не отрывая от меня взгляда. — Гвирти Арада, у меня есть весомые основания полагать, что человек рядом с тобой – ноасист.

«Ноасист?» – мелькнуло в толпе, и другой беспокойный голос его подхватил: «Да это же бешеные фанатики!» – «Их же уже давно нет» – «Именно! Херувимы Императора Миралей преследовали ноасистов десятилетиями! Как ноасист может быть в Нельки?» – «А если… А если… все это ложь!» – «Типун тебе на язык! Император Миралей – честнейший человек».

— Гвирти Арада, помнишь, я рассказывал тебе о том, что адоним Ноа пытался разрушить небо? – несмотря на нарастающий шум, адоним Релкнис не перестал говорить – строго, холодно, как будто продвигал шахматные фигуры, хотя вокруг не прекращалась резня. Я видела, как напрягается лицо Золотого силы, как скрипят его зубы. — Адоним Ноа, вероятно, пытался «совершить акцию признания». Ведь почти сто пятьдесят лет назад именно здесь в Нельки Ноа Ахернар Акаши совершил попытку разрушить Небо над нашим миром.

Я почувствовала, что у меня больше нет сердца – или оно было выкрадено и сейчас торгуется где-то далеко, гораздо дальше того, докуда могут дотянуться мои руки.

— Присмотрись, гвирти Арада. Маска, которую носит этот человек. Это утерянный, забытый многими символ ноасизма. Тело Ноа Ахернар Акаши пропало без вести после его смерти, но среди ноасистов жива легенда о том, что первый последователь Ноа Ахернар Акаши посмертно назначил своего господина Новым Серафимом. Этот титул – тоже символ извращенной и анархичной природы ноасистов, которые хотят уничтожить Старый мир. Старый – потому что в представлении ноасистов Старый мир обречен и будет стерт. Серафимы носят маски в виде ангельских крыльев, которые смотрят вверх. Ноасисты – которые смотрят вниз. Хотя… я никогда не встречал ноасиста, действительно носящего маску. Несмотря на свою одержимость, у большинства хватает мозгов не светить своей физиономией. Но этот, видимо, слишком сильно погружен в свою больную фантазию.

— Подожди, – гвирти Дункан нахмурилась. — Так ведь все Ноа носят такие маски. Почему именно эта значит, что он ноасист?

— Потому что, – адоним Релкнис раздраженно выдохнул через нос, но взгляда от меня не оторвал, — ноасисты носят свои маски на крови. Они никогда не снимают их. Да и не могут – их маски пришиваются к коже нитками.

— Снимайте маску и не оказывайте сопротивления, – тяжелый голос Золотого силы забил последние гвозди гроба, в котором покоилось все, сказанное адонимом Релкнисом.

Я чувствовала, как мои ноги наливаются железом, как невозможно становится дышать.

— Пожалуйста, пойдем с нами, гвирти Арада. Ты ведь… просто жертва, так? Ты ничего не знала о том, кто спит рядом с тобой, – голос адонима Релкниса звучал уверенно и обнадеживающе. Впервые в жизни я увидела, как он улыбается – не скалится или хохочет, а именно улыбается.

Он протягивал мне руку.

А Ноа молчал.

Он стоял рядом со мной, и казалось, что и вовсе не дышит. Я не знала, что это значит: капитуляция, триумф, презрение или равнодушие. Я вдруг осознала, что не понимаю, о чем думает Ноа. Не понимаю, что у него на душе. Что у него в планах. Что он за человек. Эти годы, которые прошли между нами, изменили нас обоих (хотя я искреннее верила, что нет). Эти годы притупили воспоминания, они покрыли пылью то ценное доверие, которое всегда существовали между нами. Ту невидимую, непонятную, никогда между нами не поднимавшуюся связь: я всегда доверяла Ноа всю себя. И я всегда верила, что и он тоже. Я вдруг поняла, что сомневаюсь в этом.

Я видела, как рука адонима Релкниса висит в воздухе, как монолитный камень. В нем была гарантия и обещание.

И я видела, как Ноа не протягивает мне руки. Он просто стоит без движения, полностью отдавая мне право решать. Не смотря мне в глаза, не говоря ничего.

И я сделала выбор.

— Понятно, – безэмоциональный, строгий голос разрезал воздух быстрее, чем я сделала шаг назад. В то же мгновение я почувствовала, что я больше не человек в глазах Силы с красными волосами. Что я – не более чем гадкое насекомое, недостойное пощады. — Шарлотта Арада тоже признается вне закона (Он сделал небольшую паузу, чтобы выплюнуть яд.) Глупый выбор. Терпеть не могу малолеток.

Оглушающие взрывы ружей, визг металла и сдавленные крики заполнили округу. Тогда же с ударом сердца пространство снова заполнилось туманом. Боль прошибла висок, во рту появился тошнотворный вкус, когда я услышала голос адонима Релкниса – копошащийся у меня в голове.

«Лотта. Слушай внимательно. Я знаю, что ты пришелец из другого мира. Я не знаю, почему ты выбрала этого самозванца, но понимаю, что переубедить тебя не получится. Сейчас вокруг нас находится моя иллюзия. Она не спасет надолго, но поможет вам сбежать. Позади вас стоят две лошади – Ноа постарался. Беги туда. И потом… если выживешь, навести меня в Хадаре. Улица Андромеда, дом 15. Кодовое слово: гибискус. Ты все поймешь на месте. И… не беспокойся о Лили. Я позабочусь о ней. До встречи. Я хочу, чтобы она все-таки наступила. И, кстати, проверь потом свой карман».

Кажется, в тот момент моими ногами управлял кто-то другой. Потому что я действительно побежала. И там действительно были лошади. На одной уже сидел Ноа, и он помог мне взобраться на другую. Я никогда в жизни не седлала лошадей, но, видимо, и вел меня кто-то другой. В голове снова стоял белый шум, от которого никак не спасало цоканье копыт.

И, когда берег, на котором начал рассеиваться туман, разрезал жалкий, очень громкий детский крик, я не обернулась. Только слезы жги глаза, которым я не позволила соскочить с дороги.

— АМЕ-Е-Е-Е-Е!

Я знала, что Лили упала на колени, когда попыталась добежать до меня. Ее остановили гвирти Дункан и адоним Релкнис, пока она билась в их руках и кричала, что хочет к Аме. В руках она крепко сжимала куклу – ту самую, которую в Герсине нам подарила гвирти Мурель. Ту самую, на которой была изображена я.

Я не знала, правильное ли приняла решение. Я не знала, было ли правильно довериться Ноа. Я не знала.

Но сейчас я не хотела ничего знать.