Мир, который не выбирают. Книга 1

Глава 1

Часть 1. Глава 1

Здесь было душно и пыльно. Глаза щипало, а плотный смог не давал разглядеть ничего дальше носа. Не спасали и звезды: небо давно стало сплошной грозовой тучей. Но молнии не сверкали, а гром молчал – как будто сам боялся чего-то.

Десятки людей столпились на высоком склоне горы. Даже кони отказывались ржать, не видя, но чувствуя прячущуюся внутри смога фигуру. На лицах людей застыло отвращение, страх и безумная решимость – в разной мере у каждого.

Кто-то из молодых солдат втиснулся в переднюю колонну, а кто-то забился в самую дальнюю. Говорить боялись, как будто монстр внизу мог их услышать. Он точно мог.

Совсем редко себе под нос шептали молитвы и то, что очень было на них похоже: «Ненавижу», «Чудовище», «Должны убить», «Отомстить за всех невиновных», «За отца», «И мать», «И сына».

Самый младший из солдат, мужчина в тринадцать лет, с замершим сердцем пробормотал: «За Империю», и все до единого, вся армия, согласилась с ним. Они могли не слышать этого шепота, но эта мысль была выжжена в голове каждого.

«Отомстить за Империю».

Люди молчали, ожидая боя и боясь его не меньше.

И только одна белоснежная фигура зависла в воздухе, как путеводная звезда. Вокруг нее расходились всполохи света – и этот ореол становился и покровительственным щитом, и предвестником бедствия.

— Сдавайся. Ты окружен, – пронесся по погруженной в мертвую тишину местности звонкий, как церковные колокола, голос. — Мы не позволим тебе приносить еще больше страданий. Ты наигрался достаточно. Помни: твое бегство лишь отсрочивает неизбежное. И, если в тебе осталось хоть что-то человеческое, просто сдайся, не нужно больше жертв.

Но человек снизу никак не отреагировал.

— Что же, мне ясен твой ответ. Тараканы всегда борются за свою гадкую жизнь яростнее остальных, – Генералиссимус вытянул вперед ладонь. — Настало время казни.

Из-за его спины в воздух поднялись десятки воинов в таком же белоснежном одеянии – и тут же бросились вниз, разрывая смог на части. Их свет ослеплял и отбрасывал назад. Свет загорался тут и там, окропляя землю золотым дождем.

Смог расступился, открывая изувеченную землю: от нее поднимались струи пара, валуны стерлись в труху, а угодившие под горячую руку деревья были выкорчеваны и догорали с тихим шелестом.

Только вот на земле под слоем каменной пыли лежали ангелы. Их тела были вспороты – и ярко-золотые, почти белые дыры зияли в их грудях. И на единственном не тронутом клочке земли стоял человек – в темном плаще, на который прилипла кровь тысяч людей и ни капли грязи. Человек – нет, монстр в человеческом обличии – не проронил ни слова.

Но белоснежное существо не шелохнулось. Ни жалось, ни боль не исказили его лица, и в выпрямленной руке не мелькнуло и спазма, когда он поднял в воздух новых солдат.

С боевым кличем вниз по горе полетела конница: пара неуправляемых лошадей вылетела с обрыва и покатилась по земле, и новые, не знающие еще, что трупы, тела повалились на твердую глину.

Пыль снова поднялась. Полыхали огни, поднимались ледяные скалы, сверкали молнии, ураган пожирал слетавшие с людей экипировку, иконы, обереги. Сверкнули кандалы, сковав монстра по рукам и ногам, но они тут же раскрошились, и кавалерист грохнулся оземь с вывернутым позвоночником. Взбесившийся конь встал на дыбы и бросился вперед – и тут же упал, разрезанный надвое. Другой конь пошатнулся и грохнулся на землю к своему уже не дышащему хозяину, мордой утыкаясь ему во вспоротую шею.

Теневые маги пожирались собственными тенями, ледяные маги умирали от асфиксии в ледяных тюрьмах, огненные маги сгорали в убийственном пламени.

Человек не уходил со своего места, поддерживая каждый фронт: спереди, сзади, справа, сверху и снизу. Только раз ему пришлось отскочить назад, когда сильнейший мечник Империи прорвался к нему сквозь смог. Монстра задел его удар, но он не заставил себя долго ждать и тоже схватился за меч.

Металл звенел, горячился, по сторонам летели искры, и взрывы не давали другим подобраться к двум мечникам.

Шаг, рывок, укол. Шаг, парирование, рывок, укол.

Шаг, еще шаг, свист, вопль, укол.

Меч улетел в сторону, расколовшись надвое. Сильнейший мечник Империи, придерживая распоротую наискосок грудь, сбежал обратно в туман. Его взгромоздил к себе на коня человек, который вывернутой рукой держал свой покосившийся, как забор, позвоночник.

Монстр в плаще тяжело дышал, заставляя себя твердо стоять на ногах и крепко сжимать меч. По его лицу катились водопады пота.

Вдруг холод пробил его тело, и он скосил взгляд на свою ладонь. От царапины по телу расходился яд, из-за которого его конечности начали неметь. Он прекрасно знал, что такая жалкая уловка не заденет его, организм спокойно выведет любую отраву, а вот тому славному мечнику явно не поздоровится – и его родственники совсем скоро запоют заупокойную мессу.

Как печально.

Ха. Ха-ха. АХ-АХ-АХ-АХ-АХ!

Хоть кому-то в этом жалком подобии «государства» хватит мозгов, чтобы понять – я неуязвим? Хоть у кого-то гордость не встанет поперек горла – вместе с так присущей этой отвратительной «нации» лицемерием?!

Резкая боль пронзила его грудь, вышиб все мысли. Угловатый стальной меч, чей свист не слышен человеческому уху, проскальзывал у него прямо под сердцем. Его тело по инерции дернулось, когда мечник так же быстро выдернул меч наружу. Как с лезвия, так и изо рта монстра на землю покатилась густая бордовая кровь вперемешку с фиолетовой пеной.

Монстр сделал вперед два хромающих шага, и их хватило, чтобы фонтан крови, вырвавшийся из груди удалого воина позади, попал на его плащ лишь парой капель.

Он обрывисто, тяжело дышал из-за серьезного недуга, но этого было недостаточно, чтобы победить его. Эта жалкая попытка перехитрить лишь больше разозлила его.

Отвратительные вредители. В вас никогда не было ничего святого. Только лицемерие, страх и алчность. Тупой, животный страх перед чем-то, что гораздо сильнее вас!

Сдохнуть под моей подошвой – даже благородная судьба для такой грязи, как вы!

Его борьба стала яростнее: обезображенные люди отлетали в стороны, кони сталкивались между собой, перепугано визжали и разбегались кто куда, когда в грудных клетках их хозяев не оставалось ни намека на внутренние органы. Сгоравшие дотла люди поднимали пыль, когда грохались, как мешки с мукой, и другие беспристрастно наступали на них и шли в атаку, падая на землю совсем рядом. Если друг выглядывал в этой мясорубке знакомый искалеченный труп, то тут же переворачивал его на живот и царапал на спине его инициалы. Кто-то бросался вперед грудью на летящие ледяные глыбы, крича неписаные ругательства, что он – человек, чье имя он не спросил и с которым познакомился только сейчас, не смотрит по сторонам. А кто-то падал на землю и кидал вперед попавшегося под руки ребенка в амуниции, который потерялся на поле.

Так продолжалось какое-то время, пока ноги монстра не пошатнулись. Его тело пробил спазм, как будто одновременно защемило все до единого нерва. Рот распахнулся, меч грохнулся на землю.

Белоснежный генералиссимус отвел руку, приказывая всем остановиться.

И поле тут же замерло: только дым и смог не могли улечься, как будто в страхе раскрывать кровавую картину. Желтый ядовитый свет блеснул перед глазами.

Прошло не больше пяти секунд, прежде чем лицо монстра искривила гримаса первобытной ярости. Он схватился руками за голову, падая на колени, — и волны магии небывалой мощи побежали от него во все стороны. Все трупы и люди оказались снесены, кого-то заваливали валуны и деревья, кто-то удавливался под горой трупов.

Белые глаза генералиссимуса сверкнули. В его руке материализовался огромный, переливающийся золото-фиолетовым огнем меч.

И золотой свет возмездия обрушился на землю и на монстра, рубя без промаха и права на искупление.

***

В тот день весь мир ожидал конца света.

В тот день на небе засверкала звезда – настолько яркая, что знающие люди перепугались, что это последний запечатленный ими свет из другой реальности. Но более знающие люди только затаили дыхание, придерживаясь плана, хотя находились в сотнях или даже тысячах километров друг от друга.

***

Голова раскалывалась, во рту растекался гадкий вкус, как будто там кто-то умер. Я открыла глаза и ничего не увидела. Попробовала снова, и хоть какие-то очертания стали проступать, как выцветшая картина под кусочком ваты в руках реставратора.

Перебарывая боль, я приподнялась и обнаружила себя запертой в тесном вольере. Я находилась в окружении существ – едва вылупившихся детей с хвостами и пушистыми ушами. Они тоже сидели в вольерах, возможно, даже меньше моего.

Мне пришлось протереть глаза, чтобы убедиться, что это взаправду собачьи уши, а не прогрессирующая опухоль.

Нет. Это не была галлюцинация.

Кто-то бешено грыз и колотил кулаками о прутья. Кто-то елозил спиной по скудной пригоршне сена. Кто-то сопел без задних ног.

Я не успела оглядеться, когда самый говорливый – мальчишка с покусанными заячьими ушами, – завизжал. Выглянувший из-за шторы мужчина ударил его клетку рукой. Высокий визг подхватили и другие существа, а потом и нетерпеливый мужчина.

У меня заныло в затылке и над левым глазом, и мне пришлось откинуться спиной на прутья клетки. Брезент повозки предостерегающе зарычал, но не разорвался под моим весом. А жидкость, которой почему-то были заляпаны мои руки, я втерла в пол.

Итак, где я нахожусь… На этот вопрос я вряд ли могла бы ответить, поэтому начала с чего-то простого.

Меня зовут Лотта Лурия. Я гражданка Российской Федерации. Бывшая, судя по всему.

Рост 173 см.

Вес: Без комментариев.

Группа крови AB.

Дата рождения 01.01.Без комментариев.

В каком-то комоде лежит диплом адвоката, хотя работала по профессии около года. Сначала была простым менеджером по продажам и переводчиком с оплатой в виде пары кружек кофе в месяц, а спустя время приобрела и руководящую должность вместе с полномочиями просить моего заместителя готовить американо. Я терпеть не могу кофе, но в первый день после инаугурации хотелось изведать все открывшиеся привилегии.

Тем не менее, это больше не имело смысла. Потому что, если не брать в расчет, что я сошла с ума на дефиците углеводов, то правда на лицо – я реинкарнировала в другой мир.

Реинкарнировала в другой мир…

Реинкарнировала…

И ЗАЧЕМ МНЕ ЭТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, НУЖНО?!

Все эти годы поисков?! Все это время, все эти нервы, все эти деньги – все это кануло в лету от одной несчастной пули?!

Все эти двенадцать лет, которые изводили меня… Были нужны только для того, чтобы мне рассмеялись в лицо и убили?! А потом еще и с грязью смешали. Зачем… Зачем мне это перерождение?! Чтобы лишний раз напомнить, как я облажалась?! Уж лучше гнить где-то в земле или развеяться над пиком Эвереста, чем это вот все!

— Черт возьми! – рык вырвался из-за зубов, когда я с силой ударила по полу. Гибриды закопошились, но все-таки побоялись снова бунтовать. Пришлось успокаиваться и мне.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Аргх!

Я зажмурилась от нового витка мигрени. Черт возьми.

Я совсем не могла нормально вспомнить прошлое.

В голове вспыхивали обрывочные картинки. Вот со мной в раннем детстве нянчится суровый папа, который упросил свою коллегу показать, как шить тряпичных кукол, потому что мама и так ужасно устает и напрягать ее он не хочет. Вот мама собирает меня в школу, плетет тугие косички, которые будут держаться вертикально даже в дождь. А вот я уже учусь в университете, послушно записываю лекции и смеюсь над чужими шутками за широким столом в столовой. Вот здесь первое собеседование на работу, а вот тут – уже обычное утро, когда первым делом я плыву на кухню на запах ароматного завтрака, целую в щеку мужа и начинаю недовольно комментировать новости.

Моя голова заболела сильнее, когда я попыталась всмотреться в лицо мужчины.

А-Сю всплыло в памяти…

А-Сю, А-Сю… Так вообще каких-нибудь людей зовут?

Я не могла даже припомнить его цвета волос, и от этого меня начал пробирать страх. Я совсем не знала, что было страшнее: прожить бок о бок с человеком, которого я не могу вспомнить, или не помнить человека, с которым прожила всю жизнь.

Когда боль стала невыносимой, а на лице мужчины стали проявляться очертания каких-то совершенно не тех людей – Леонардо Ди Каприо, Ви Хаджуна или Антона Чехова – я встряхнула головой.

Мне нельзя было поддаваться панике. Насущными оставались те проблемы, о которых «Я» вчерашнего дня даже не задумывалась.

Нужно было решать, как возвращаться обратно. А для этого все-таки придется хоть немного да оглядеться и оценить глубину той задницы, в которую я угодила.

Зеркал вокруг не было, а потому пришлось себя тщательно ощупать. Мое новое тело находилось в состоянии неопределенного детского возраста. Костлявое, худое, лишенное вторичных половых признаков – мне могло быть как семь, так и пятнадцать – пятнадцать заторможенных лет. Я решила придерживаться второго варианта.

Чтобы смело назвать себя девочкой, мне пришлось проверить это прямым путем. Волосы на голове оказались слишком короткими, но клочок, который я выдрала, все-таки был темным с фиолетовым оттенком. В остальном – натуральное бесполое существо. Идеал ницшеанского времени, когда немцы открывали в себе задатки пансексуальности.

Я вздохнула, прекрасно понимая, куда меня везут. Работорговля и наркотики – не стареющий бизнес, который придумали не вчера и даже не позавчера.

— А-а-а, ты про Аметист, что ли? Я даже сначала не понял, что это девчонка. Больно уж на пацана смахивает, — донеслись до меня разговоры мужчин, которые вели повозку.

Разговоры?

Удивление продлилось секунду, прежде чем я снова сосредоточилась на голосах. Это было огромное удобство, что речь «прогрузилась» в голове и со мной не стали играть в «Вавилонскую башню» – с меньшими проблемами придется разбираться.

Один курил, и запах тяжелых сигар под потоком ветра пробивался внутрь. Пришлось встряхнуть головой: запах напомнил Андрея, и неприятная тревога нахлынула на меня.

Нет, все обязательно обойдется. Я выберусь отсюда, вернусь в свой мир, и мы еще раз встретимся, сходим в любимый бар и обязательно поржем над этой ситуацией. Андрей всегда верил во всякую паранормальщину, которая творится со мной, и этот случай не будет исключением.

Шурх-шурх-шурх.

Копошение в клетке рядом вырвало меня из мыслей.

Вместе с мышиным шуршанием из-за огромного облака тонкого одеяла показалась светлая голова, которая очень напоминала дыню. Это была очаровательная девочка, почти комочек солнечного света. Ее золотые волосы были растрепаны, и невменяемые глазки слепо озирались по сторонам. Она выглядела хрупкой и беззащитной: и прижатые к макушке, еле опушившиеся пятнистые уши, создавали из нее потерянного малыша, ищущего теплого маминого бока. Гибрид завозилась, стала перебираться в клетке на утопавших в покрывале коленках. Она то и дело облизывала губы да все никак не могла унять обезвоживание; девочка стала царапаться о прутья, хотя из ее рта не вылетало никаких членораздельных звуков, только хрип и скулеж.

Возню заметили бандиты. Разговор сразу же оживился, прогорклый немузыкальный гогот стал громче.

— Ох, Лилия. Такое золотце.

— Да-да. Курочка, которая яйцы золотые несет! Хотя, можит, и не несет, я не спец в биологии. Да и черт с ней! Полштуки на руки! А если приударить, то и на процент дваццать можно поднять!

— Ты так кипятишься, как будто с тобой в первый раз легла какая-то секси красотка. Уже не первый год со мной разъезжаешь. Знаешь же, что этот клиентик очень щедрый. Хотя я все равно буду брать выше. Рабы ж дорожают. И все из-за либеральщины, которая императору вместе с мочой в голову ударила. Нигде не пролезть, если своих людей нет. Тьфу.

Заговорил новый голос, молодой и тревожный:

— И все равно… насчет девчонки. Что нам делать?

Главарь, с прокуренным голосом, раздраженно зарычал:

— Что-что? Снимать штаны и бегать! Ты совсем дурной или последние мозги вышибло из-за кислорода? А-а-а-а… я понял, тебе ночных дежурств мало было. Я тебя услышал, сегодня сидеть всю ночь будешь, без хлеба и масла, чтобы мозги работать захотели.

И, пока мальчишка не успел сжечь ему уши своим визгом, лениво заметил:

— Как всегда забросим в Дом да и все. Как будто большая проблема. Ты лучшее над чем-то другим мозги свои куриные ломай.

Разговоры начали потихоньку затихать, пока не превратились в неразличимый шепот и окончательно уморили меня. Хотелось вздремнуть, пока дают.

Но я не успела даже прикрыть глаз, когда страшный скулеж разрезал уши. Лилия – та самая гибрид гепарда – плотно прижималась к прутьям клетки и яростно била о них руками. В силу физиологии ее ладони были толстыми, как меховые перчатки, и не могли просочиться наружу. Она выла, скулила, жалась щекой до красных отметок. Как будто пыталась вырваться ко мне.

Нет, такого не могло быть. По какой причине незнакомая мне девочка будет хотеть связаться со мной? В этом не было никакого смысла.

Поэтому я спокойно отвела взгляд. Девочка поскулила какое-то время, но все-таки успокоилась и села обратно. Она проводила меня (точнее – точно не меня) долгим взглядом и тоже отвернулась. Позже девочка размашисто зевнула и сложилась в калачик.

Сквозь плотную ткань крытой повозки не было и шанса разглядеть округу, но постоянно взлетающие по камням колеса говорили о козьих тропах, по которым бандиты скрывались от преследователей. Где-то заревели полузвери, но их быстро приструнили легким ударом по прутьям клетки. Так я и заснула на долгие часы.

***

Во сне я слышала приятный голос. Голос был тихим и нежным, как родительское убаюкивание. Я не видела лица человека, но почему-то знала, что он был золотым.

Мы ждем от тебя многого, Дитя. Пожалуйста, продержись подольше. И найди меня. Я буду ждать тебя.

Человек шептал, не раскрывая обескровленных, мертвых губ. И улыбался – и вместе с движением этой улыбки поворачивались целые миры, целые вселенные. Они поворачивались не со скрипом ржавых механизмов, но таким долгим, чистым звуком, какой могли бы издавать ручьи, решившие повернуться вспять. И я долго держала дыхание, как будто один мой неаккуратной вздох может испортить заложенный порядок вещей, нарушить процессы этого медленного, могущественного движения.

Найди меня. Найди меня. Найди меня. Найди меня.

Улыбающееся лицо растворилось в лучах заходящего солнца, когда один из бандитов грубо встряхнул меня за плечо и вытолкнул на улицу.

Мы находились посреди леса, неприятный холод царапал кожу вместе с каплями воды несущейся неподалеку реки.

Крупный, плотный бандит повел меня к покошенной деревянной кибитке, а другого раба – малюсенького гибрида бурундука – молодой, низенький парень вел обратно в повозку. Чихающего бурундука только-только укутали в одеяло, когда красноречивый мат нагнал нас, как торнадо.

— Мать моя женщина, отец нищий подонок! Она же откинулась. Эй, дебил малолетний, ты вообще мозгами своими куриными хоть иногда пользуешься?! А глазами?! Я тебя отправлял их проверить десять минут назад! Почему этот дура не дышит?!

Лицо молодого бандита побелело:

— Я… Я… Но я же не знал! Я-я думал, она просто спит…!

— Спит?! Она буквально пустила желтую слюну и не двигается! По-твоему животные спят ТАК?!

— Н-но… Сэм! Но я…

— Никаких но, дебил! Она стоила много денег. И что ты теперь мне предлагаешь?! Что я буду им объяснять?! Что мой тупой подчиненный не догадался, что она подохла?! Ты меня так без трусов оставить решил?

— Н-нет! Нет! Я не хотел! Я не… – продолжил щебетать мальчишка, по его лицу потекли слезы. — Я-я заплачу. Я заплачу за нее… Я заплачу-у-у.

— То-то же, – главарь резко сменил гнев на милость, на его розовом, живом лице загорелась довольная улыбка. Было очевидно: он лукавил, а о самой девочке волновался только в пределах, куда все-таки можно было снести труп. Подписываясь под моими словами, Сэм с чванливой улыбкой схватил мальчишку за плечи и лилейным голосом, как будто не готовился только что отправить его к праотцам, приказал: — А сейчас пойди-ка да избавься от тела. Нужно тебе «карму почистить». Ха-ха.

Когда главарь захохотал, засмеялся и бандит, что стоял рядом со мной. Я почувствовала отвратительный запах какого-то мяса из его рта.

Двое мужчин смеялись над смертью ребенка, как будто ничего не произошло. Жизни рабов оценивались наравне с мебелью – просто материальный объект, по которому будешь плакать, только если не продашь вовремя.

И когда раздраженный голос мальчишки выбрался из повозки, мое сердце застыло. В руках он нес тельце в запачканной простыне. Несколько раз мальчишка попытался прикрыть открытые глаза гибрида, но его толстые пальцы все никак не могли совладать с деликатной структурой: по мертвому лицу девочки потекли слезы, потом – кровь. Мальчишка, громко ругнувшись, просто натянул ей на лицо покрывало. Он подошел к реке, прицелился и выбросил труп в воду. Подумал несколько секунд, сгреб немного земли с камнями и бросил туда же.

Усилий оказалось мало – глаза девочки все еще были открыты, грязь забилась внутрь, но ее это уже совершенно не волновало. Я знала, что она мертва, но не могла перестать смотреть. Смотреть ей в глаза.

В эти потухшие, пустые зеркала.

Такие же, какие были у этого человека, когда он лежал на полу той обшарпанной, грязной комнаты. У него был приоткрытый синий рот, из него вываливался желтый язык, как у этой девочки. Но у этого человека было очень много красного – лужа под его телом, белок глаз, лоб и корни волос. Вся комната, в которой он тонул, была красной.

Головная боль стала невыносимой, а весь мир стал бордово-красным. Единственное, что я слышала – это визжащие, слепящие звуки гражданских машин, которых здесь не могло быть.

Нет. Нет.

Нет. НЕТ. Не хочу. Я не хочу. Я не хочу… Нет. Я не хочу оказаться здесь же, на дне этой реки или в овраге, мимо которого мы могли проехать. Я не хочу оказаться выброшенной на помойку из-за лихорадки или необработанного пореза. Я не хочу… Я не хочу умереть ВОТ ТАК. Как клоп, как таракан, как вредитель.

Для них я – «проблемный товар» с минимальной ликвидностью, непредвиденная ответственность. Меня спокойно могут задушить этой же ночью, если им только захочется. Или сдать в публичный дом, где я сдохну еще быстрее.

И я буду такой же, как он.

Господи! Я не хочу сдохнуть такой жалкой смертью! Я не хочу закончить, как он… Я не хочу, чтобы он знал, что победил!

Нет. НЕТ!

— НЕТ! – я закричала, сама не веря себе, и схватила штанину коренастого бандита. Хохот тут же утих, и пара опешивших глаз уставилась на меня. Я чувствовала, как трясусь, как не слышу ничего, кроме бешеного стука в ушах, как единственное, что я чувствую – это чужое намерение избавиться от меня. — Послушайте. Я… Я… Я умею говорить и считать. Я могу пригодиться вам. Я… Я…

Я не могла связать и пары слов, но знала, что допускаю отвратительные ошибки. С каждым произнесенным словом я ловила себя на обреченной мысли – они меня не слышат. Нет, они меня НЕ услышат. Не тогда, когда они только-только избавились от ненужного трупа, когда знают, что нужно делать с неликвидным товаром. Их перепуганные глаза смотрели мне за спину – на манящую своей молчаливостью реку.

Я почувствовала, что сорвалась с обрыва, когда притихший главарь совершенно серьезно пробормотал что-то на ухо своему крепкому товарищу. Они обменялись взглядами, и я поняла, что это мой приговор.

…

…

…

ЗНАЧИТ – ВОТ, ЧТО ВЫ ИЗ СЕБЯ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ, ЖАЛКИЕ ПОДОНКИ! ЭТО ВСЯ ВАША БЛАГОДАРНОСТЬ?!

— СДОХНИТЕ!

Ярость клокотала в груди, и я, видя только то, как весь мир стал кроваво-красным, набросилась на них. Я повалила упитанного мужчину на землю и стала царапать ему кожу, выбивать ногами суставы и коленные чашечки. Его рев смешался с моим рыком, который я давно не слышала у себя. Мужчина болтыхался подо мной, как рыба, – сбросить меня у него удалось, и я разорвала ему глаз и кожу до мяса.

Но мне было плевать.

Они не были людьми, но бордово-красными пятнами, которые хотели меня убить.

— Эй-эй! Успокойся! Успокойся, я сказал! – главарь (еще кое-как угадывающийся) рявкнул и попытался поймать меня за руку, но почти тут же взревел как бешеный медведь – кажется, я разбила ему пальцы. — Что ты творишь, идиотка!

— Аргх!

Я взвыла, когда хилый мальчишка, который не знал, куда себя деть все это время, прыгнул на меня. Его вес был важнее ловкости, чтобы уронить меня с крупного мужчины и вдавить в землю. Он испуганно верещал, пока я пинала его и пыталась вывернуться наружу. Удар в промежность и в солнечное сплетение сделал свое дело, но меня тут же скрутили оклемавшиеся мужчины покрупнее.

— СДОХНИТЕ! СДОХНИТЕ! СДОХНИТЕ!

Я вопила, не помня себя. Человеческие очертания окончательно исчезли – остались только бордово-красные силуэты. Исчезли и голоса – остался только белый шум.

Но то, как тяжелый локоть ударил меня в висок, я помнила слабо. Кажется, у меня подпрыгнули мозги, когда я влетела лицом в камни. Заплыл глаз, треснули передние зубы, и кровь ударила в горло.

— Эй! Ты что творишь, идиот! Ты ее убил!

— Так я не специально. Я-я же не хотел!

— Ты всегда ничего не хочешь, но почему-то всегда лажаешь. Быстрей неси сюда бинты и спирт.

Я ничего не чувствовала, когда сознание вытекало из моей головы. Только тупая бордово-кровавая боль не оставила меня до конца. И мысли. Роящиеся, как мухи над падалью. Странные глупые мухи… Странные глупые мысли…

Я не знала, в каком мире очутилась и какая сегодня была дата. Но это был именно тот день, когда я умерла. Во второй раз.

Глава 2

Глава 2

Я резко распахнула глаза и подорвалась с места. Рванула рукой к затылку, который должен был быть пробит насквозь, и не обнаружила ничего кроме спутавшихся волос. Дотронулась до щек, но и на них не оказалось крови, только капли прохладной воды. В страхе я вставила в рот пальцы: все зубы оказались на месте.

Все мое тело тряслось: то ли из-за холода, то ли облегчения. Ведь холод, черт возьми, этот собачий холод значил, что я жива. Я жива… Я не умерла. Я не лежу и не раздуваюсь на дне реки, ил и грязь не забиваются мне в глаза. Меня не свалили в мешок и не выбросили как отходы. Я жива. Я дышу, я чувствую холод, из меня не течет кровь.

Я жива… Господи, я жива.

Я чувствовала, как слезы появляются на глазах и голову изнутри царапает мигрень. Я ощущала эту жажду жить куда сильнее, чем в прошлый раз. В прошлый раз, когда очутилась в этом странном новом мире.

Странном новом мире?

Я снова открыла глаза и внимательно посмотрела по сторонам. Да, все было именно так.

Я все еще сидела в клетке среди похищенных зверолюдей. Значит, моя реинкарнация не была сном. Тогда что произошло со мной? Я четко помню боль и страх, я помню гадкий вкус крови во рту. Мне точно не могло этого привидеться. Ощущения были слишком реальными, а тот страх – морозящим кожу. Страх, испытанный во сне, забывается, когда растворяется картинка. А этот…

Нет, это точно произошло со мной, только вот когда? И что случилось позже? Почему я до сих пор жива? Почему мое тело не напоминает кусок отбивной?

— Аргх, черт! Сэм, Айрат, тут… Тут одна дохлая лежит! – из тягучих мыслей вырвала ругань молодого бандита. Он стоял рядом и плевался на что-то у себя под ногами. Но плевки быстро сменились на повизгивания, когда к нему вышел Сэм и схватил за ухо. — Я-я не знаю, почему она сдохла! Я правда не знаю! Я ее кормил и убирался!

Я неохотно глянула туда, где происходил сыр бор, и мое сердце снова ухнуло.

Это была та самая девочка, которая умерла. «В тот раз» – приснившийся мне или произошедший неясно когда, непонятно как. Те же спутавшиеся волосы, те же выпавшие мятые перья, те же пустые мертвые глаза. Это не мог быть кто-либо еще, если только не ее сестра-близнец.

Что-то точно было не так.

— Ладно. Когда будем их от блох промывать, в реку и скинешь. И, Адонай Всезнающий, вынь уже голову из задницы! Мы не можем из-за твоей безалаберности терять деньги.

— Д-да понял я! И я следил, мамой клянусь, следил! Она просто… Просто лежала-лежала да померла!

— Ага-ага. Давай ты полежишь-полежишь да помрешь, а? Нам же проще будет.

Когда они ушли, их голоса продолжали отзываться в этом тусклом, смрадном помещении. Страх снова одолел меня: страх от встречи со своим насильником после провального суда или пятнадцати лет тюрьмы.

Стоп. «Когда будем их от блох промывать, в реку и скинешь».

Это значило, что я сейчас, как бы пугающе это ни звучало, нахожусь «до купания», до своей истерики и крайне дешевой смерти. Получается, что я предвидела смерть той девочки? Тогда… каков был смысл моей смерти? Да и… почему ее обнаружили сейчас, гораздо раньше «прошлого раза»?

Происходящее нервировало меня, пугало, что я потихоньку схожу с ума. Самым важным для человека в кризисное время остается холодный рассудок и доверие собственному разуму. Когда ты гость в своей голове, когда неожиданно обои твоей комнаты меняются за один день, немудрено и спутать свою жену со шляпой. Сойти с ума – вот самый худший конец для человека.

Мне оставалось только ждать. Действовать так, как бы я поступила, если бы мне дали еще один шанс. Тот самый, который я получила. Стоит хотя бы попытаться выбраться отсюда. Все-таки я ненавижу боль.

Когда повозка остановилась, ситуация полностью повторились. Гибридов выводили мыться. Когда очередь дошла до меня, я не проронила ни слова. Страх заклокотал в груди, когда мальчишка вынес наружу кулек с мертвым телом и так же неаккуратно сбросил в реку. Я сама поспешно разделась и даже не дернулась, когда крепкий бандит толкнул меня в кибитку. Он даже облил меня еще одним ведром воды, но я так и не пискнула.

На самом деле к гибридам относились нормально.

За гигиеной тщательно следили, заглядывали в каждую складку, в которую могла забиться грязь. Раны обрабатывали и заматывали бинтами. Я же старалась вести себя послушно и не приносить никаких проблем. Все-таки я настраивалась идти с ними на контакт, а помогать ребенку, который качает права, которых у него и нет, никто не захочет. У них и так были «проблемные» единицы: строптивые гибриды, которые устраивали революцию каждые три часа. Они бились о железные прутья и отказывались есть, если их заматывали в подручные смирительные рубашки. Когда они начинали наперебой кричать, я понимала, почему именно такая суровая судьба настигла Иерихон – все-таки в их время наушники с шумоподавлением не изобрели. И совсем чуть-чуть я начинала ненавидеть этих самых «бешеных», как их справедливо обзывали бандиты.

Так прошло несколько дней – наших путешествий и моей лояльности. Прогресс был уже на лицо. Меня жестко не контролировали, с ног до головы не прощупывали, как остальных, держали дверь клетки открытой, когда останавливались на привал, и даже кормили с «барского стола».

«Ну почему все остальные не могут быть как ты, Аметист?»

Это был хороший знак: когда люди бросают абсолютную толерантность и искренне признаются, кого считают в коллективе крысой, от кого неприятно пахнет, а кто сделал отвратительную операцию на нос или слишком качественную липосакцию вместо покупки абонемента в тренажерный зал.

Но я все равно ждала подходящего момента. Ситуации, когда первой реакцией на просьбу раба «нанять его на работу» будет не предложение закатать губу, а попытка выслушать.

И, наконец, такой момент настал.

Бандиты остановились на ночь в глубине леса, был уж поздний вечер. Воздух был чист и прохладен, в голове не кишели неправильные мысли.

Вся группа сидела вокруг костра, на котором стоял горшочек с кашей. А уже в тарелках лежали «топпинги». У Сэма две куриных ноги и ломоть ржаного хлеба, а у молодого мальчишки только одна нога и горбушка, отломленная от буханки, которую с аппетитом грыз Айрат.

— Добрый вечер, – тихо поздоровалась я.

Бандиты вздрогнули. Айрат подавился и закашлялся, ложка вязкой каши грохнулась молодому мальчишке на штаны, и тот тяжело ругнулся, и только Сэм осторожно кивнул мне.

— Добрый. Тебе что-то нужно? – в его голосе не было угрозы, но он все равно поменял позу и аккуратно вытер пальцы. — Если нет, то вернись обратно в пово…

— Можно мне с вами работать? – четко спросила я, смотря только в глаза их главаря. — Я умею считать и ориентируюсь во времени. Я могу спокойно выполнять любые несложные поручения.

— А еще че хочешь? Чтоб тебя по головке погладили и спать уложили? – рявкнул мальчишка, настроенный агрессивно из-за пятна каши на своих штанах – примерно так же, как не позавтракавшие судьи.

— Я могу убирать за гибридами, кормить их.

Совсем как региональный судья со взяткой в кармане, молодой мальчишка тотчас поменял настрой. Но лицо Сэма до сих пор не было убежденным.

— У меня для этой работы уже два нахлебника есть, – тут же возразил Сэм, его глаза недоверчиво осматривали меня, как будто выискивая, куда я могла спрятать самодельный нож. — Да и откуда нам знать, что ты не свалишь с первым окном возможностей.

— Я не собираюсь убегать, – заверила его я. — Мне некуда идти, я совсем не знаю, где мы находимся. И я готова работать за еду.

— Конечно, за еду, как будто тебе кто-то платить вздумает, – усмехнулся, как гиена, молодой мальчишка, и они на пару с Айратом засмеялись.

Но я точно видела, что Сэма мои слова зацепили, и он, немного подумав, сказал:

— Хорошо. Тебе повезло, что так обстоятельства сложились. Ты не приносишь проблем, да и глаза вроде умные. Будешь работать. И даже не вздумай воспользоваться нашей добротой и сбежать, тебя потом больше никто никогда не увидит. Поняла?

Я послушно кивнула, не давая радости проскользнуть ко мне на лицо. Мне нельзя было расслабляться, это было только начало. Мой желудок, в свою очередь, так не думал и закономерно заурчал, когда молодой мальчишка опустил новую ложку каши себе не на штаны, а в рот. Сэм смерил меня грозным взглядом и жестом подозвал к себе. Меня грубо опустили на землю и всучили в руки небольшую тарелку с разваренной кашей. Ее я ела с необычайным удовольствием.

***

Удивительно, но меня не прибили на следующее утро, решив подарить последний ужин. Хотя меня и отправили спать обратно в клетку, спозаранку меня все равно разбудил молодой мальчишка, с которым мы были одинаково сонными.

Он отдал мне тряпки и ведро с мыльной водой. Все его полусонное, непричесанное, но очень довольное лицо не скрывало того счастья, которое ему принесла потеря грязной работы.

Я драила клетки, выносила грязную бумагу и сжигала ее, приносила гибридам еду – кашу с редкими проблесками мясного фарша или фруктов.

Я бралась за любые поручения: уборка, кормежка, купание, даже пьяные развлекательные просьбы – что-то вроде «пересчитай лед». И не без удовольствия замечала, что бандиты оттаивают. Мне не давали таскать тяжелых грузов, изымали самых сложных гибридов, а потом и вовсе разрешили спать в отдельной палатке. Но с увеличением порции моей обеденной тарелки, увеличивалось и неудовольствие того мальчишки – его звали разными именами, а откликался он и на обычный свист. Я решила звать его Васей.

Чем больше я работала, тем сильнее проникался мной Сэм. Когда вываленный в грязи, злой и расцарапанный Вася возвращался к общему костру, старшие только и делали, что громко гоготали. Им совсем не нужен был повод, чтобы засмеять Васю: снова обляпается в еде или поскользнется на луже, они громко смеялись. И Сэм, крепко прижимая меня к груди, говорил с папской гордостью: «Даже у этой крохи мозгов больше, чем у тебя». Мне было приятно, но и без этих слов я бы спокойно выжила. Но вот для кое-кого они точно имели смысл.

Тем вечером мы все вместе сидели на привале, костер слабо дымился. Пусть на улице и не было холодно, Сэм не пропустил шанса отправить Васю искать новый хворост в сыром, как рисовые посадки, лесу. Но они все были пьяными до беспамятства, поэтому Вася споткнулся о сук и свалился на землю. Айрат лежал ногами кверху с обглоданной куриной ножкой в зубах, а сам Сэм и сам позабыл о своем капризе. Он был последним выжившим и сейчас неразборчиво бормотал что-то.

— Ты прости меня… идиота. Мы же… Мы же и не хотели тебя забирать. Не в наших правилах… Но ты лежала. Знаешь, как вот прям… как дочурка моя, когда поймала эту чертову болезнь. Худенькая, бледненькая, все волосы свалялись и повыпадали. Думали, что померла, но ты так… так дернулась болезненно. Прям… Прям как Олечка, когда в себя приходила после… того ужаса. Она несколько дней лежала на кроватке, ее кидало из стороны в сторону, вся красная в поту, и кричала. Ничего ей не помогало, ничего! Адонай Всезнающий… Как же она мучилась, как мучилась…

На глазах мужчины появились злые слезы, которые тут же испарились в жаре костра.

Я молча сидела рядом. То, что было у меня на душе, вряд ли можно было поместить в слова. Простила ли я его? Конечно, нет. Осуждала ли я его? Презирала ли? Тоже вряд ли. Чтобы заработать право быть возненавиденным, нужно очень сильно постараться.

— Эти отбросы Вейру… – пробормотал с пьяным привкусом в словах Сэм, роняя полупустую бутылку на землю. — Сами небось блохастые и заразные. Да еще и камнями закидали… Аргх, спина до сих пор болит…

Когда мужчина повалился на землю и устроился спать, я выудила у него из-за спины бутылку и закончила ее за него. Приятная легкость и жар прошибли тело, и мне даже показалось, что моя новая жизнь не так уж и плоха.

…

…

…

Хотелось их всех убить, но это принесло бы только больше проблем.

***

Одним днем мы снова остановились на привал. Местечко было светлым и тихим, сосновый аромат висел в воздухе, а тихое течение реки успокаивало. Присмирел и ворчавший все утром Сэм – «бешеный» кролик так долго бился о клетку, что расшиб себе лоб и заткнулся.

Решили порыбачить. Вся дружная компания так редко занималась этим, что и на удочки без слез было не взглянуть. Отмывать от паутины и смазывать их смолой послали Васю, и теперь уже мы вдвоем сидели на берегу.

— Ну, вот в чем смысл-то… – пробормотал Вася, отплевываясь от паутины и смолы. Мы сидели уже полчаса, и каждые пять минут он тряс удочкой, вынимал ее из воды и, удостоверившись, что на полудохлых червей никто не позарился, забрасывал обратно. — Да тут же ничего нет! Безрыбье. Это как… в сортире рыбу ловить.

Река должна была сильно обидеться, потому что в ту же секунду его удочку зашатало, а шишку-поплавок несколько раз утянуло под воду. Вася подавился зевком и попытался поймать удочку: свалился на землю и теперь пытался поймать уже самого себя.

— А…! А-а-а-а! Помогите! – заверещал он, когда удочку снова дернуло, а его перевернуло вверх тормашками.

Ноги и руки Васи жили отдельными жизнями: дезориентированный, он продолжал сражаться с речным бодибилдером, чей жирный, мускулистый хвост то и дело показывался на поверхности воды. В конце концов, рыбина одержала победу и поймала на удочку Васю – он с визгами полетел в воду. И я следом за ним.

— А! Ах! По… мо… гите! – глотая воду, заблеял мальчишка. Он барахтался, запутавшись в леске, и бойкая рыба, которая начала на него охоту, вместе с ним. — Помогите!!!

Я рванула вперед и вцепилась в огромного сома – он сам легко и задорно сорвался с крючка, как будто только и ждал, когда от него уберут эту психованную истеричку. Он и ерзал-то у меня в руках как будто понарошку, а удары плавников и вовсе напоминали хороший тайский массаж.

Когда я одной рукой гребла к берегу, мое сердце ухнуло, и мне в ярчайших подробностях привиделось что-то.

Это был Вася, Вася, который пришел ко мне следующей ночью и задушил, а потом скинул труп на дно этой самой руки. Его глаза блестели от безумия, а губы бормотали что-то мало имеющее смысл. Только обрывочные пожелания смерти и «Ты забрала у меня все!» получалось разобрать.

А потом, когда я получила по лицу отрезвляющий удар плавником, до меня добрались и вопли реального Васи. Который еще не был в том физическом состоянии, чтобы причинить мне вред.

Не думая ни секунды, я выбросила рыбину на берег и за пару гребков добралась до Васи. Удочка мельтешила в небе как воздушный змей – а он сам исчез под водой. Сначала я схлопотала оплеуху по лицу, потом – по талии, ту, что целилась в плечи, я смогла избежать и ловко нырнула к нему под пузо и потащила на берег. Он схватился за мою голову как за буек и начал топить, но кое-как я все-таки смогла переправить его на сушу. Мы, оба до смерти истощенные, сияли пузами и пытались отдышаться.

— С… Спасибо, – пробормотал Вася, выплюнув крючок. Его все еще потряхивало. — Я… Я бы без тебя помер.

— Не парься.

— Не-не, реально. Спасибо, – протараторил Вася, перекатившись на живот. — Ты не такая плохая, как я думал. Да и!

Он вдруг подорвался, размахивая кулаками.

— Да я бы эту рыбину сам уделал! Это просто… Ну, аффект! Она меня испугала! А так бы я точно ее размотал!

Он попытался встать и вступить с сомом в битву уже на земле, но запутался в леске и повалился обратно с болезненными стонами. Рыбина и сама скосила на него взгляд, так как явно сомневалась в его способностях.

— Че разлеглись, лентяи-тунеядцы, – подошел к нам Сэм и сплюнул табак в сторону. — Ого. Кажется, не зря вы мучились полдня. И уха добротная получится, и стейков штук шесть. Красота. А ну, поднимай свою тощую задницу и дуй разделывать. Ты же все равно ничего полезного не сделал.

Сэм исчерпал лимит комплиментов и пнул Васю под пузо. По его лицу пробежал болезненный спазм, и, когда он встал на четвереньки, я подняла руку.

— Я могу разделать рыбу. Это я совсем ничего не сделала, только сидела рядом и ворон считала.

Сэм, закинувший за щеку новую порцию табака, подозрительно скосился на меня.

— Ты? Откуда маленькой девочке знать, как разделывать рыбу?

Тудум.

Я почувствовала, как тяжелый ком застрял у меня в горле, не давая выдавить ни слова.

Я знала, что передо мной стоял Сэм, а рядом на траве лежал безоружный Вася, но я все равно видела только этого человека. Он не мог причинить мне вреда: узлы были тугими, а вколотый транквилизатор – конским. Да и его точно не могло быть здесь, в этом мире.

Но я все равно боялась его. Боялась, как огня.

Мое сердце бешено стучало, грозясь выпрыгнуть из горла.

«Чего ты медлишь? – сказал этот человек спокойно, почти заскучавши. – Ты хотела сделать это столько лет, а сейчас пасуешь? Неправильно, милая, неправильно. В этом мире нужно быть сильной».

Этот человек улыбался. Улыбался. Улыбался. Улыбался.

УЛЫБАЛСЯ.

Я встряхнула головой, прогоняя видение, и пробормотала:

— Ну, знаете. У меня все-таки никого не было. Ни мамы, ни папы. Пришлось научиться. Неочищенную рыбу же никак не съесть.

Сэм смерил меня таким же подозрительным взглядом, но все-таки хмыкнул, отвесив только вставшему Васе легонькую оплеуху.

— Этот точно бы съел. Да еще добавки попросил. Ладно! Тогда иди разделывать рыбу, Аметист, а ты, дебил, мой овощи и… не знаю, займи себя чем-то.

На деревянном столике рядом с повозкой лежал нож, а рядом стояло ведро воды. Я помедлила, заглянув рыбине в ее светлые глаза, в которых было даже больше разума, чем у моих спутников. Но биологические потребности оказались сильнее, поэтому я только кратко извинилась и принялась за работу. Мои руки действительно помнили, как разделывать рыбу, а еще закономерный азартный трепет. Сегодня удача оказалась не на моей стороне, и на вскрытии показались молоки. Только одно я успела позабыть – каким грязным ты выходишь. Мои руки до локтей были измазаны кровью.

Мое сердце застыло, когда я резко ощутила за спиной присутствие. Я дернулась, стискивая нож сильнее, – это был Вася.

Он стоял, возвышаясь надо мной, его лицо казалось тусклым, и я никак не могла разглядеть его глаз: они словно исчезли с его лица.

Что это, черт возьми, значило? Он все-таки затаил на меня обиду? Он все еще ищет моей смерти? Моей предосторожности было недостаточно?

— Прости меня, – сказал Вася, и его лицо окрасилось красным. Даже уши заалели и немного примялись.

Мне потребовалось время, чтобы переварить эти слова.

— Все нормально.

Я погрузилась обратно в рыбину, находя в этом методичном занятии какую-то свою йогу. Вася заглянул на стол из-за моей спины и закашлялся под куст.

— Я… это… – снова пробормотал он, вернувшись, но теперь заглядываясь куда-то за горизонт. — Помочь пришел.

— Хм? А, ну да. Овощи готовы? Я сейчас стейки нарезать буду, можешь их забирать.

— Да! Конечно! Хорошо! – Вася засуетился, забегал – с моей указки все-таки в правильную сторону, – и меня это очень веселило.

С Васей под боком процесс пошел куда быстрее и веселее, у него все подряд валилось из рук, но он отрабатывал у себя жонглерскую ловкость и все-таки справлялся со своими задачами. Когда я заканчивала с головой и другими субпродуктами, Вася сидел рядом и пытался отдышаться.

— Знаешь… – подал голос Вася, смущенно потирая щеку, – я ж до смерти боюсь плавать. Так что ты меня и правда спасла. Прям. По-настоящему.

— Да ничего такого. Тебе нужно было сказать раньше.

— Ну… – Вася засмущался еще больше. — Сэм считает, что страхи выводятся страхами. Если б я это сказал, он бы меня в воду кинул и оставил там, пока не потону…

Это действительно было в духе Сэма, поэтому я не стала настаивать.

— А как ты попал сюда, Вася? – спросила я и тут же дернулась, разорвав рыбине глаз. — И… как тебя зовут?

Мальчишка захлопал глазами, совсем как рыба, и любопытно перекатил на языке имя.

— А! Ну-у-у… Родители меня назвали Киз, но Вася мне нравится больше. Прикольно звучит.

Меня смутил его беззаботный тон, и я уточнила:

— Подожди. У тебя же есть имя. Почему ты не хочешь, чтобы тебя называли им? Тебе не обидно?

Он (Вася или Киз, или ВВЕДИТЕ ИМЯ) пожал плечами и отвернулся.

— У меня есть имя. Но не я же его выбрал, – неожиданно его лицо замерло, по нему пробежали спазмы ярости – такой, что я напряглась и вцепилась в нож. — А почему я здесь… Да потому что моим мамаше и папаше мозгов не доложили. Ни имени нормального, ни жизни не дали. Паршивые неудачники! Бесталанные актеришки, которые решили, что скитаться по городам и развлекать богатеньких жиров – настоящая свобода. Искренне верят, что их кто-то искреннее любит! Ха! Да никому не усрались ни их бездарные сценки, ни их стишки позорные! Они всегда были просто блохастыми дворнягами, которые за корочку хлеба сальто назад сделают! Это даже хуже дворового шута, потому что их хотя бы держат в чистоте и сытости. А здесь – побираться да драться за еду с крысами остается.

Огонь обиды пылал внутри Васи, и яд сцеживался через зубы. Но пауза безумия прошла, и Вася рвано вздохнул, положив покрытую шрамами ладонь себе на глаза.

— Прости, Аметист. Я всегда злиться начинаю, когда вспоминаю наш караван. Там все были «тю-тю», но когда среди сумасшедших еще и твои родители… Аргх, все, хватит! Я снова завожусь.

— Ты путешествовал с караваном? – спросила я не от интереса, а скуки.

— Ага, – Вася кратко зевнул и лениво поковырялся в ухе. — Это интересно всяким тепличным дамочкам. (Он кинул на меня осторожный взгляд и прокашлялся.) Ну, это тебя не касается, конечно. Я просто, ну, образно. На несколько деньков выбраться – это да, но всю жизнь… Нет, нет, тебе такое не надо, Аметист. Это собачья жизнь, хотя и учит выживать. Я вряд ли пропаду.

Он говорил беззаботно, с блеском гордости. Мне очень хотелось подколоть его – почему это сейчас он своими навыками не пользуется.

— Я рада за тебя, – я помедлила и добавила с каким-то искренним чувством. — Удачи тебе, Вась.

Этим вечером мы ели очень вкусные рыбные стейки – пищу богов за последние дни. Все были до смерти умаяны, поэтому заснули после первого тоста, и я смогла спокойно пробраться к клетками с гибридами. Лили притворялась спящей, но, когда я положила рядом с ее клеткой несколько жирных кусочков, ее нос любопытно дернулся. Когда меня уже не было внутри, я отчетливо слышала аппетитное чавканье.

Глава 3

Глава 3

Странные глухие звуки разбудили меня поздно ночью. Они были совсем рядом, но через палатку я не могла ничего разглядеть. Будить Васю, чтобы использовать как пушечное мясо, я не собиралась – заорал бы как труба, потому лишь осторожно выглянула наружу.

— Аргх!

Сдавленный крик раздался снова. В нем была боль, но которую отрывали от тела вместе с кусками мяса.

Раздался еще один крик. Нет, вой. Животный обезображенный вой. Он повторился, как будто специально, чтобы я убедилась: на поляне, которую освещали только костер и парочка звезд, сражались два зверя. Огромный медведь с текущей по его морде темно-фиолетовой слюной свирепо бился, поднимался на дыбы, махал сильными лапами. Но всего этого было недостаточно, чтобы остановить другого монстра – Сэма. Мужчина рычал сквозь зубы и безостановочно, практически не дыша разукрашивал медведя ударами. И, как бы нереалистично это выглядело, – именно Сэм побеждал в этой схватке.

Это не он был загнанной в угол жертвой, это не он пытался вырваться из чужих лап. И, когда, повалившись с животным на землю, он схватился руками за челюсти медведя – это не вокруг его шеи хотела схлопнуться пасть.

Послышался треск, и кусок кости пролетел мимо меня быстрее, чем я осознала, что произошло. И повторившийся вой тоже продлился не так долго, прежде чем громадная туша упала на землю.

Мужчина стоял над трупом, как победитель – со спиной, дышащей чаще, чем лёгкие. Он резко обернулся ко мне, и я увидела, как он смахнул с лица мазок крови.

— Что ты тут делаешь?

— Странные звуки услышала. Хотела позвать на подмогу.

— И где «подмога»? – Сэм с легкостью прочитал меня, но не стал стыдить. Только вдохнул и стянул с тела ошметки той рубашки, которой раньше он хвастался. — Иди спи. Че стоишь.

— А почему у этого медведя была темно-фиолетовая слюна?

— Слюна? – Мужчина лениво посмотрел назад. — А мне почем знать? Болеет фигней какой-то.

— Понятно, – кивнула я, но никуда не двинулась, все еще рассматривая неподвижное животное впереди.

— Слышь, ты, понятно ей. Я сказал – иди спать. Узнаю, что трупак трогала – выброшу с первым петухом. Мне болезни с собой заносить не надо.

— Так вы тоже его трогали. Вы не заразный?

— Я дезинфицированный, – Сэм зубасто усмехнулся и ушел к реке неподалеку, чтобы помыться. Я не решилась трогать медведя и легла спать.

На следующий день Вася и Айрат его сожгли.

***

Наконец-то мы заехали в торговый город. Он назывался Герсин, обитал на рыбных местах и был частью провинции Шедар – про нее торговцы говорили только матами, жаловались на поднявшиеся пошлины и то, что они лижут жопы верхушке.

Впрочем, такие скудные описания относились ко всему. Когда я пыталась разузнать больше про Империю, мне не говорили ничего конкретного.

«Как называется Империя? – Да так и называется. Империя и Империя. – Кто управляет? – Да нам-то какое дело? Миралей вроде в прошлом году был, хотя там не разберешься... Деньги им некуда тратить. Вот и маются ерундой».

Оглядеться в городе тоже не получилось, мы сразу забрели на какой-то постоялый двор. Кучка высоких, похожих друг на друга мужчин выбралась к нам и стала перетаскивать клетки в подвал. Делали они это с одинаковым равнодушием на лице, и ни один бешеный не мог этого равнодушия смыть. Сэм как раз стоял около повозки и лениво кормил лошадь обрубком морковки, когда к нам подошел еще один мужчина. Этот человек был выше и уже Сэма, хорошо причесан и одет.

— Не трогай девку, она с нами.

— Сэм, ты не так долго в отъезде был, чтобы ребенка в штанах привести, – Мужчина внимательно оглядел меня. — Ей на вид лет двенадцать. Ты уже тогда Маше изменял?

— Да тихо ты! – Сэм подорвался и двумя толстыми ручищами накрыл рот мужчины. — Мэт, сукин ты сын! Тише! Я уже давно ей не изменяю! Это было всего…

— Пять раз, – подсказал Мэт, вывернувшись из хватки.

— Ну, не десять же. Да и вообще! Аметист не моя дочка, идиот. Мы ее нашли в деревне под горой. Планировали привести и в Дом сдать. Но она, знаешь, какая мозговитая! Получше тех дебилов.

— Да ну? – Мэт снова посмотрел на меня и наклонился. — Ну, если мозговитая, значит, и сама должна понять, что ей нужно отсюда убираться.

— Что это значит?! – Теперь уже Мэту пришлось закрывать Сэму рот. Мужчина процедил сквозь зубы ругательство и с необычайной для своей формы силой затащил нас двоих на постоялый двор. Сэм с бешеными глазами начал закатывать рукава. — Что ты творишь?!

— Это ты что творишь?! – прошипел не менее взбешенный Мэт, и двое мужчин вцепились друг в друга. — Ты так долго дома не был, что совсем правила позабыл?!

— Да ничего я не позабыл! – рассвирепел Сэм. — Я же… Я же ее не продавать привез! Говорю же – она с нами работает. Ра-бо-та-ет! В найме. Только… за еду.

— В найме, говоришь, работает? Наверное, это очень распространенное явление – двенадцатилетний ребенок работает на тех, кто этих самых двенадцатилетних детей и продает. Невероятно! Просто фантастика. А документы у этого ребенка есть? А законный представитель есть? Что ты скажешь Мурелю, если он вот сейчас заглянет к нам и увидит этого «простого ребенка в найме»?!

Оба мужчин вздрогнули, когда входная дверь приоткрылась. Их глаза были размером с блюдца, а сами они были похожи на грызунов, которых застали врасплох. Но это оказался лишь Вася.

— Простите, а я…

— Свали отсюда! – хором рявкнули мужчины, и Вася поспешно ретировался из помещения.

— Ты нас со свету сведешь, Сэм. Или Муреля до инфаркта доведешь.

— Да понимаю я, – буркнул Сэм, стыдливо почесывая щеку. Вторжение Васи явно выбило его из колеи. — Ну а что еще делать-то было!

— Что-что? Снимать штаны и… Кхем, – прокашлялся Мэт и отвел смущенный взгляд. — Почему ты вообще против Дома? Ее там не съедят. Получит образование и с детьми своего возраста общаться будет. Да и от твоих идиотов и товаров болячек не нахватается.

— Да зачем эта морока? Ей неприятно будет в новом коллективе… а образование она и от меня получит.

— Да ну? – Мэттью не поверил в чужие способности к просвещению, но все равно внимательно оглядел его, как будто прошелся толстой щеткой по коже. — Кому-то было мало двоих идиотов, так он все продолжает расширять свой детский сад. Тебе Мурель уже скоро платить будет должен.

— Ты давно по шапке не получал или что?! – рассвирепел Сэм снова, но дальше закатанных рукавов не пошел, и только уже разреженный, с выпаренной угрозой рык вырвался наружу. — Я повторяю: она с нами работает. К тому же, получает прожиточный минимум. Избавиться от нее будет невыгодно. Слышишь меня, Мэт? Экономически не-вы-год-но.

— Все твои сотрудники – это экономически невыгодные элементы.

— Ой, заткнись, – Сэм красноречиво пожелал ему всего самого лучшего и рассказал о ближайших курортах на Парадайз-Бич в Греции. Но прошло время, прежде чем в его глазах сверкнула идея. — А знаешь, что… Давай будем ее парнем считать? С них спрос меня, а она что на пацана, что на девку мало смахивает. А документы, ну, потеряла она… он. Сделаем их ей… ему по-быстрому после аукциона. Как идея?

И я поспешила вставить слово, пока Мэттью не успел выставить меня вон:

— Я могу быть мальчиком.

***

С того дня я поменяла свою гендерную идентификацию. Ну, образно говоря. Моя жизнь никак не изменилась после такого перехода, просто пришлось привыкнуть, что обо мне говорят «он».

***

За день до торгов я страдала бессонницей, ворочалась на кровати и только с рассветом грохнулась в ту неприятную дрему, которая ни капли не расслабляет.

Вокруг не было ничего кроме тумана. Я стояла посреди него, осматривалась по сторонам, пыталась расчистить его руками, но он оставался на месте, как будто никакая воля не была для него указом.

— Что ты делаешь здесь?

Этот шепот пробежал по всему пространству так, как будто был частью тумана, и я не сразу распознала в нем осмысленную речь.

— Что ты делаешь здесь? – повторил шепот тем же нежным, спокойным голосом, и я обернулась так резко, что туман резанул по ушам. — Что ты делаешь здесь?

Что ты делаешь здесь? Что ты делаешь здесь? Что ты делаешь здесь? Что ты делаешь здесь? Что ты делаешь здесь? Что ты делаешь здесь? Что ты делаешь здесь? Что ты делаешь здесь? Что ты делаешь здесь? Что ты делаешь здесь? Что ты делаешь здесь? Что ты делаешь здесь? Что ты…

Я металась из стороны в сторону, пытаясь поймать голос за хвост. И каждый раз что-то да проглядывало в этом лживом, злостном тумане, какое-то присутствие, чей-то силуэт – кого-то. Кто определенно насмехался надо мной.

— Что ты делаешь здесь? – снова спросил меня ненавистный голос, и, когда я снова обернулась, я остановилась как вкопанная. Вдали, скрытый плотным серым туманом, стоял человек. Это был высокий мужчина, он стоял невозмутимо и даже развязно, облокотившись на одну ногу.

— Что ты делаешь здесь? – спросил человек, чьего лица я не видела. Его голос был искажен этим отвратительным туманом, который словно не хотел, чтобы я слышала его. — Что ты ищешь, Шарлотта? Зачем ты живешь?

— Кто ты?! Отвечай! – изо рта выплеснулась кровь, когда крик разорвал горло.

Я рванула в его сторону, разрывая легкие и лоскуты тумана. Ярость. Инфернальная, животная ярость горела в груди, и это пламя сжигало весь мир, оставляя только одну единственную фигуру. Которая смела издеваться надо мной!

И когда я добралась до него, мои пальцы дотронулись до чего-то твердого и ледяного. Человек растворился в тумане, когда я вцепилась в него и развернула к себе лицом.

Это было зеркало. Высокое, разбитое зеркало, в котором было видно только мои глаза – распахнутые в ужасе, горящие красным огнем. По моему лбу текла темно-фиолетовая жижа.

***

Я подорвалась с кровати со сдавленным криком. Сердце бешено колотилось, картинка ходила ходуном, в ушах звенел белый шум.

Уже было раннее утро, животные давно проснулись и лениво ходили по клеткам, ожидая завтрака. Спальное место мне соорудили в том же подвале, но я и не жаловалась, потому что Вася и Айрат вовсе спали внутри повозки снаружи.

Я вздохнула, положив ладони на виски. Тот человек в моем сне… Я не знала, кто это был и почему задавал те странные вопросы. Но это точно не был простой безумный сон и это не был простой человек. Это ощущение было стойким, но бездоказательным – оно произрастало не из мысли, но плазмы крови, кислорода, протекающего по венам.

Но сейчас это не имело значения.

Когда я пошевелилась, чтобы размять плечи, четко ощутила чужое внимание – за мной долго и внимательно наблюдали. Это была Лили – девочка-гепардка. Она сидела в своей клетке, ее зеленые глаза не моргали, а узкие, почти растворившиеся зрачки только из-за одолжения не разрезали железные прутья.

Я снова отвернулась к стене, чтобы поспать еще пару минут.

***

[Герсин. Постоялый двор Икар. День аукциона.]

Для всех это был сложный день, который Вася и Айрат пропустили – они не работали на аукционах, так как «на них нельзя рассчитывать в ответственные моменты», по мнению Сэма.

Когда мы приводили в порядок зал, я заметила четырех подростков-гибридов. Мальчишки стояли в каждом углу комнаты с завязанными ногами и руками. На них были надеты ошейники, за которые они были прикованы к стене.

— На время торгов они будут нашими светильниками, – ответил Мэт, когда мы проверяли устойчивость стульев. Это не звучало исчерпывающе, поэтому он пояснил: — Раньше вместо всех светильников и механизмов, которые работают на эфире, использовали гибридов-магов. Сейчас это не востребовано, но многим покупателям нравится исторический колорит, поэтому мы нанимаем этих ребят на несколько часов.

— Магов…? – переспросила я. За все время наших странствий я не видела, чтобы ни один из торговцев прибегнул к магии в стандартном смысле. Я была уверена, что нахожусь в совершенно обычном мире средневекового сеттинга, где лишь обитают зверолюди.

— Да. Сейчас маги, ну, есть, конечно, но в реальном мире от них мало пользы. Конечно, в Хадаре и Фомальгауте быть магом почетно, за это хорошие деньги платят, но это все косметика. Обычное проедание государственных бюджетов ради вредного атавизма.

Я не успела расспросить его побольше, потому что из подсобки выглянул Сэм и украл внимание Мэта.

Итак, представление началось.

Меня попросили стоять в зале и время от времени разносить гостям воду. Это требование было единственным, на котором Мэт настаивал: даже «хлопать» и «смеяться с дерьмовых шуток» было не так обязательно. Это не звучало как невыполнимая задача (меня даже не связали по рукам да и вообще нарядили в миленький костюмчик с выбеленной рубашкой, пышным жабо и длинным галстуком), поэтому я не жаловалась.

Мэт, как ведущий, был одет с иголочки, как будто сам Джанни Версачи подбирал ему костюм. Его волосы были чисто вымыты и зализаны ароматным маслом (со мной он тоже поделился). В то же время Сэм надел лишь паршивенький парадный костюм и так и не справился с галстуком.

— А его безопасно хоть дома держать? Не набросится? Или мне тоже подвал им строить? — Кто-то из гостей загоготал противным голосом и заставил зал засмеяться не со смешной шутки, но того, что это вроде как была шутка.

— А не заразные? Сейчас же совсем с этим плохо, вдруг подсунуть товар низкокачественный пытаетесь, — заверещала мелочная дама. У нее ужасно тряслись руки, а на воротнике блестели пятна воды.

— А вы их говно не ешьте и не заразитесь, — ответил тот же крикливый остряк. Зал снова потрясла волна смеха.

Впрочем, это были лишь анекдоты журнала со скандвордами.

Общий поток гостей составляли мелкие чиновники, которые еще не успели сменить рабочей одежды. Среди толпы, как гвозди, выглядывали головы в белых капюшонах – имперская элита. Там же были и купцы в широких шароварах и расстегнутых на две пуговицы рубашках. Они были громче и задористее остальных – очень уж хотели выделиться.

Сами торги проходили сыро. Лишь раз произошло то, что заставило голубиную толпу подняться в воздух, но почти сразу же опуститься обратно с нервным курлыканьем.

— Аргх… А-а-а-а…! – один из мужчин в заднем ряду согнулся пополам и свалился со стула прямо в проход.

Его туша ударила стул впереди, а нога, застывшая под ненатуральным углом, запуталась в платье сидевшей рядом женщины. Она завизжала, но подскочить не смогла – побоялась порвать, – и уже подняться дальнейшей панике помешал Сэм. Он ловко подхватил мужчину с закатанными глазами и лицом, грязным от темно-фиолетовой массы, которая лилась из его рта, и спокойно вынес из зала. Мэт даже не остановил своей речи, а первые ряды были так увлечены продажей, что не заметили бы в комнате носорога.

Торги продолжались схожим образом, пока предметом торгов не стала Лили.

Ожидаемый фурор она произвела. Зал ахнул, увидев очаровательную кошечку, такую смирную и тихую, как будто вокруг не было никого кроме нее.

«Милейшее создание», — пронеслось по залу, который тут же развеселился. И, хоть процедура не поменялась, какое-то неясное напряжение трещало в воздухе. Мэт все так же улыбался и бессвязно щебетал, но в жестах мелькала скованность, какая случается у бывалых фальшивомонетчиков, которых не заподозрили в обмане

Ничего не происходило. Лишь мой опыт говорил о подлоге. Что-то обязано было произойти, но я никак не могла раскусить, что именно.

Я отсчитывала секунды до последней ставки.

Один.

Два.

Три.

Но так ничего и не произошло.

Лили была продана молодому аристократу – одному из тех, кто сидел в последних рядах в обнимку с красивыми женщинами с нарисованными лицами и натянутыми грудями. Рядом с ними (единственный, потому что к ним на ряд больше никто не лез) сидел оскорбительно высокий и накаченный громила: казалось, что пропорционально росту у него выпадали волосы, потому что в его идеальной лысине отсвечивало розовое лицо мальчишки. Молодой аристократ все время пытался вбросить какую-то остроту, но ему разве что получилось повторять чужие шутки. И как же он начинал раздувать грудь, когда одна из молодых дам все-таки дарила ему крошечку своего внимания и хихикала: скорее всего, просто выполняя план по хихиканью на вечер.

Продана Лили была за две тысячи арелим, золотых монет высшей ценности. Это вызвало огромный ажиотаж, другие покупатели, которые не смогли предложить суммы выше, срывались с места и тыкали в молодого аристократа пальцами. Сэм толкнул меня в спину и сам стал оперативно разносить воду между рядами.

И когда Мэт громко досчитал до десяти, его лицо озарилось, он почти запрыгал от счастья — и я поняла, что к чему. Все неожиданно встало на свои места.

Суть этих аукционных вечеров была не в том, чтобы торговать сумасшествием, а в том, чтобы создать атмосферу богатства и развлечь публику, ведь каждый товар был уже куплен. И тем абсурдна была ситуация — в зале не было настоящего покупателя, не было человека, уже купившего Лили. Да и поднятая цена была ограблением – товары до этого были в десятки раз дешевле. И никто в зале не знал об этом, ведь был уверен, что все идет по негласным правилам.

Я почувствовала, как улыбаюсь.

Да, это неэтично и негуманно – обманывать ребенка, который только-только вырвался из-под родительского крыла и совсем ничего не знает о реальном мире. Но… с перспективы бенефициара я была готова «предать свою человечность».

Радость от случившейся аферы закопала рациональное зерно в землю, а также то, что ставки заключались вокруг Лили. А потому, когда тихий голосок пробежал по зале, я не сразу обратила внимание.

— Вы взять только меня?

Молодой аристократ удивленно уставился на нее.

— Конечно.

Тогда-то и произошло самое удивительное.

Лили ощетинилась, зарычала, ее уши встали торчком. И вдруг она сорвалась с места и за несколько размашистых прыжков добралась… до меня. Я не успела никак среагировать, когда гепардка вцепилась мне в руку и повалила на землю. Я въехала носом в брусчатку и порвала костюм.

— Нет! Лили не оставить Аме! Лили с Аме!

Зал так и вытаращился на нас, но почти сразу пронес за собой довольный смех, приняв происходящее за заготовленный спектакль. Все, кроме молодого парня, покрывшегося седьмым потом, напрягшегося телохранителя да нас с Сэмом и Мэтом. Из эйфории нас вытряхнуло быстро, как из мешка с крупой.

— Что ты имеешь в виду? — испуганно пробормотал молодой аристократ. Его глаза перескочили на нас и обратно на счастливую толпу.

Благоразумный Мэт пришел в себя первым. С деловой улыбкой он подошел к нам. В его глазах застыл немой вопрос, на который у меня не было ответ.

— Я уверен, это лишь реакция на стресс. Все-таки маленькому ребенку сложно переносить такое избыточное внимание. Ну же, золотце, отпусти его и иди быстрей к своему покровителю.

Лили зарычала, стискивая меня сильнее. Даже развести плечами не получилось в ее хвате.

— Нет! Аме и Лили! Только Аме и Лили!

Сэм и Мэт переглянулись. Никто из нас не понимал, откуда взялось это собственничество, что случилось с кроткой, послушной девочкой. Да и я помочь ничем не могла: постучала Лили по плечу, но она только сильнее вдавила меня в пол.

Молодой аристократ продолжал подозрительно поглядывать на них, успев вернуть себе достаточно самообладания, чтобы выглядеть более возмущенным, чем перепуганным.

Но смерть от асфиксии в кошачьих лапах была не самой главной проблемой; публика начинала подозревать неладное.

— Молодой Архонт Имос, – развернулся на триста шестьдесят градусов Мэт, на его лице сверкнула лилейная улыбка. — Как вы знаете, мы относимся благосклонно к пожеланиям наших подопечных. Мы все-таки все здесь просвещенная публика, так что предлагаем и вам согласиться на условия нашей дорогой Лилии. Аметист выйдет вам в размере всего трех арелим.

Было видно, как побелело лицо парня, как куда-то ухнуло его сердце. Да и у меня тоже, если быть честной. Но Мэт стрельнул в меня взглядом и успокаивающе, одними губами прошептал: «Все под контролем».

Но чувств не разделял парень.

— Ч-что вы себе позволяете? Хотите меня надурить, да? Он же ваш работник! Как вы смеете?! Я весь ваш бизнес закатаю под ковер Престолов! Вы хоть знаете, кто я и какие у меня связи?!

Телохранитель отвел взгляд в сторону – какие там были связи, еще было дискуссионной темой.

Но все-таки конфликт нарастал.

Молодой аристократ напоминал испуганную канарейку: верещал и сжимался всякий раз, когда на него повышали голос. Сэм кипятился и делал агрессивные выпады, а Мэт держал его за шкирку. Телохранитель с кулаками не лез, да и в общем был положительно настроен – один раз даже предложил потратиться из своего кармана, – но его тут же заткнули писклявым визгом.

Воздух накалялся. Шепот заполнил весь зал, волны подозрения проходились по толпе, напряжением насыщался воздух: забуянили другие гибриды, забранился взведенный Мэт и какой-то мужчина снова выхаркнул в платок темно-фиолетовую жижу. Даже заспавшиеся «светильники» с любопытством поглядывали на сцену.

— Поймите, Архонт, мы – демократичный бизнес и следуем принципам гуманизма. Мы готовы сократить цену Аметиста до пятидесяти ишим.

— Мне больше неинтересен никто из вашего мусора! И я не приходил сюда, чтобы потратить хоть на малахим больше, чем рассчитывал. Вы не имеете права! Вы даже не скрываете, что грабите меня! Я засужу вас. Ведите сюда вашего главного! Куда мне жаловаться? Где ваше начальство?! Хорошо, я напишу. Я говорю вам, я напишу! Всем на вас нажалуюсь, и вашу шарашкину контору позакрывают к чертовой матери! Разберись с ними, Никита-а-а-а-а!

— Да бесплатно его заберите уже, Адонай Всезнающий!

— А-а-а-а! За бесплатно отдаете, потому что он больной, да?! Не дождетесь! Я засужу! Засужу всех!

Они продолжали ссору, повышая голос с каждой секундой. В какой-то момент их речь потеряла последние крупицы смысла – остался только белый шум, который лишь иногда рассекали, как молнии, особо звонкие маты.

Только в момент, когда буря достигла своей кульминации, а собравшаяся толпа была убеждена в неестественности происходящего, по залу пронесся громогласный окрик.

— Ха-ха-ха! Кажется, это то самое время, когда я должен ворваться! Две тысячи десять арелим за двоих сразу!

Зал застыл в гробовой тишине.

...

...

...

И тут же взорвался аплодисментами. По лицам самых сердобольных заструились слезы.

Так вот развязка! Так вот в чем соль! Нас подловили, пощекотали нервы! Нас так ловко разыграли!

Напряжение тотчас спало, неурядица разрешилась.

Да только главные герои постановки замерли, как пойманные в свете фар олени. Никто из них не узнавал нового актера.

А я чувствовала, как мой мир переворачивается.

Тудум. Тудум. Тудум. Тудум.

Этот голос… Эти слова…

«Кажется, это то самое время, когда я должен ворваться!»

Это больная шутка? Или слишком злое совпадение? Эти слова… в этом тоне. Этим же, точь-в-точь таким же голосом, говорил только один человек на моей памяти. Мы придумали эту фразу вместе, и с каждым годом она наполнялась все большим пафосом, все плотнее срасталась с кожей этого парня. Она не была кринжом, она была историей. Моей историей.

Как… КАК ТЫ ТУТ ОКАЗАЛСЯ, НОА?!

Я резко подняла голову, чтобы убедиться. Мои глаза были распахнуты, волосы стояли дыбом, как будто меня ударили током.

Человек, который выдавал себя за Ноа, был не особо высок, что не мог скрыть даже бесформенный серебряный плащ. Его голова была покрыта капюшоном, но из-под него выглядывали растрепанные белые волосы, а на губах играла насмешливая улыбка. Глаза вдобавок были покрыты серебристой маской чудно́й формы: стоящие вверх ангельские крылья.

Люди довольно улюлюкали, хлопали и даже насвистывали. Они не скупились выворачиваться, чтобы посмотреть на гостя, и щедро хвалили его. Один из самых веселых даже выудил из своего растянутого кармана пачку мятых банкнот и попытался пихнуть ее в руки безымянному человеку. Но пачка так и не дошла до адресата.

Тем не менее, никто не узнавал его. Кроме меня.

Нет, этот человек не был внешне похож на Ноа, которого я помню. Но и я ведь выгляжу сейчас по-другому. Нет-нет. Я знала, что это Ноа по другой причине. Мы столько всего пережили бок о бок: и в горе, и в радости, и под фейерверками приближающегося апокалипсиса. Даже если он сейчас занимал чужое тело, я знала – это он.

Ноа… Тот самый Ноа.

Господи, я хочу блевать.

Наконец запотевший от тревоги Мэт решил заговорить, его голос слегка трясся:

— Серафим Акаши, мы не знали, что вы в городе. Нам, конечно, сообщили ориентировочные даты, но мы и подумать не могли, что вы уже здесь… Мы даже никак не были готовы к вашему визиту. Но мы невероятно рады видеть вас в добром здравии!

По залу пробежала волна приглушенных голосов: Серафим Акаши? Те самые Акаши?! Нет, нет. Не просто Акаши, а СЕРАФИМ! Понимаете?!

— Да-да, непредвиденные дела оказались не такими срочными, и я поспешил обратно к вам. Не хотел присылать телеграмму, чтобы не отвлекать от работы, – Ноа заговорил лилейным голосом, от которого по телу пробегали мурашки. Его голос как будто отскакивал от стен, попадая внутрь ушей и крутясь по раковине с железным звоном, как в эхокамере. По моему телу тоже пробежала дрожь: даже интонация была такой, какую я помню. — Но не надо почестей. Можете выписать их мне вместе с моим товаром на чеке. Ах, подождите, кажется, я спешу. Надеюсь, я не нарушаю правил? Я могу еще вступить в гонку? Пожа-а-а-алуйста?

Несмотря на смех в его голосе, и Сэм, и Мэт становились все больше похожи на мертвецов. Мэт, который явно знал гораздо больше, кинул на меня обеспокоенный взгляд – в его глазах плескалось такое отрезвляющее отчаяние, что я сама почувствовала, как леденею.

— Ох, ну что вы, Серафим Акаши, конечно, вступайте.

— Как славно!

Ноа хлопнул в ладоши и развернулся в воздухе. Из-под капюшона выглядывала веселая улыбка. Но смешинки в его голосе были колючими, как вьюга, оставляющая ожоги.

Ноа повернулся к молодому аристократу.

— Ох, и кого я тут вижу. Моя собачонка. Не знал, что собачат могут интересовать кошечки.

Зал снова по-настоящему захихикал, только одна намалеванная женщина с последнего ряда промолчала, сурово смотря на запоздавшего гостя. Телохранитель нахмурился и встал перед мальчишкой.

— На-на, псинка побольше, я общаюсь с твоим хозяином. Точнее… Ну, сынком твоего хозяина, – Ноа хихикнул и приобнял громилу за плечи. — Он супер надоедливый, да? Даже со стороны вижу, что бесит. Но с него посмеяться можно сполна, жалкое зрелище. Ха-ха!

Ошарашенный молодой аристократ покрылся краской, чувствуя, что теперь смеются не с ним, а над ним. Телохранитель же на мгновение опешил, но тут же сбросил с себя руку Ноа и прогундел что-то грубое и страшное. Ноа это никак не впечатлило.

Но молодой аристократ быстро пришел в себя. Резко втянув носом воздух, он приподнял подбородок и положил руку себе на талию. Его картонная ухмылка чуть-чуть шевелилась.

— Ох, что вы, адоним Акаши, нисколько. Не сочтите за грубость, но совершенно не помню вашего полного имени. И прошу заметить, я не «собачонка». И мой телохранитель Никита тоже. Я Абраам Имос. Это значит «отец народов».

— «Отец народов», говоришь? А я слышал, что это имя так и есть «собачонка». Знаешь, такая вытянутая, как сосиска!

— Хах? П-правда?

Ноа не изменил своему веселому тону:

— Я пошутил! Ха-ха! Но собачонка тебе подходит гораздо больше. Ты был создан для этого имени, клянусь!

Собранная по кусочкам уверенность безжалостно дробилась.

Адоним Имос пытался найти пятый угол. Он понятия не имел, что ему делать: что говорить, как реагировать, смеяться или молчать, чтобы защищать свою уязвленную гордость. Ему оставалось разве что открывать рот как выброшенной на берег рыбине – как он пытался найти достойную остроту, которой начинал стыдиться, только приоткрыв рот, так и ерши могли сомневаться в своем красноречии.

— Будете повышать ставку? — лилейно спросил Ноа.

— П-повышаю. Д… Две тысячи пятнадцать арелим.

— Ах! Как славно, как славно! У моей собачоночки режутся зубки. Как мило. Скоро и на кормящую руку кидаться начнет.

Ноа начал нести какой-то бред, но полумертвый Мэт и вовсе позабыл, что от него требуется вести обратный отсчет.

Мэттью… На его лице играли желваки, глаза нервно, но очень внимательно следили за гостем; на мгновение он кинул на меня тяжелый взгляд, и я увидела в его глазах желание что-то сказать.

— Три тысячи арелим!

Это желание тут же было выбито из горла.

У всех нас полезли на лоб глаза, а больше всех – у молодого аристократа. Это были немыслимые траты. На вещи, которые полностью вылетели у него из головы. Чтобы проверить связь с реальностью, он повернулся к нам с Лили, осматривая нас с ног до головы безумными глазами.

Тем же занималась и публика.

Кто-то принялся протирать глаза, кто-то нацепил на нос очки в попытках разглядеть на нас золотое тиснение. Кто-то с умным видом качал головой и бормотал: «Да-да! Такая цена вполне оправдана для гибрида подобного происхождения».

— Вы собираетесь повышать?

— Три тысячи десять арелим, — тихо-тихо сказал адоним Имос, глядя перед собой пустым взглядом и вряд ли понимая, что говорит.

В этот раз Ноа больше не разыгрывал трагедию и сквозь зевок поставил точку:

— Пять тысяч арелим. За двух сразу. И за пакет салфеток.

Ноа наклонился к уху ничего не понимающего мальчишки и тихонько прошептал:

— А то запахло обоссавшейся псиной. Ты не знаешь, кто это, собачоночка?

Молодой аристократ так и остался стоять на месте, как и заледенел весь зал, стоило предложению стать озвученным. Огромные деньги в контексте подобных аукционов, да и просто сумма, которую большая часть населения за долгие годы упорной работы позволить себе не могла. Это был не просто ультиматум, это было натуральное унижение, растягивание вымученной мыши на вертел.

На лице Ноа продолжала играть насмешливая клыкастая ухмылка.

Адониму Имосу и не потребовалось подписываться под собственным поражением – когда молодой парень со струящимися по лицу слезами сделал шаг, все всё поняли. Но зрители не спешили поднимать в воздух бокалы, они осторожно, не менее перепугано переглядывались между собой. Тот самый критик с потерянным взглядом пробормотал: «Нет-нет, такие деньги – ненормально…» Никто не мог почувствовать пьянящего вкуса победы, здесь не было противостояния, не было коллизии, не было ничего кроме последовательного избиения лежачего.

Только вот победителю было совершенно плевать – он уж точно наслаждался происходящим на полную.

Когда адоним Имос поскользнулся и почти свалился на пол, никто не засмеялся. Телохранитель быстро подхватил его за плечи, а та самая красивая женщина в летах стала вытирать его лицо салфетками. Кто-то сунул им в руки банкноты, девушки что-то сочувственно пробормотали. Самые молодые и самые красивые дамы испуганно поглядывали на Ноа, но все равно по привычке оттягивали декольте.

Только когда самый веселый человек, для которого каждый день праздник и любой повод – тост, начал хлопать, зал все-таки взорвался аплодисментами. Как только адоним Имос покинул сцену, дышать стало гораздо легче. Цена снова стала неважной по сравнению с ценностью хорошего шоу.

И только Сэм и Мэт молчали. Все действительно было не под контролем.

По губам Мэта я прочитала: «Прости», а Сэм и вовсе отвернул голову.

Я же проживала третью разновидность ада.

Да, это был Ноа. Несомненно.

В его зеленых глазах, скрываемых маской, но которые не могли спрятаться от моей памяти, отпечатались огни Везувия. Я снова узнала его – может быть, по его сигнатурной улыбке.

Это был мой дорогой друг.

Ноа. Давно не виделись.

Глава 4

Глава 4

Когда все гости разошлись, мы встретились с Сэмом и Мэтом в пустом подвале. Мое спальное место было неубранным и мятым, оно зазывало остаться.

— Прости, – вздохнул Мэт с опущенными в пол глазами. Он был тем человеком, от которого «прости» значило капитуляцию, а решение сдаться – подступающий апокалипсис. — Мы не знали, что так получится. Если бы… если бы это был только тот идиот Имос, все было бы в порядке.

Мужчина вцепился ладонью, с которой стянул перчатку, в волосы, его глаза бешено бегали по комнате. Неожиданно он стиснул зубы и со всей силы ударил кулаком по стене, на пол посыпалась штукатурка.

— Мы не знали, что этот… этот… – ругательство потонуло в каком-то иностранном слове. — Мы не знали, что адоним Акаши появится. Все было… все было тщательно спланировано. Мы и раньше вели диалог с адонимом Акаши, успешные транзакции. У нас никогда не было с ним проблем. Его вообще здесь не должно было быть.

— И эта… Лилия, – вдруг выплюнул Сэм. — Мы и подумать не могли, что она учудит что-то такое.

Я слышала в его голосе скрежет, железный, с еле сдерживаемой яростью. Но в то же время на виду были его глаза, в которых плескалось такое невинное, как будто детское замешательство, шок ребенка, который не понял, как его обыграли в его собственной игре. И когда он упомянул Лили, я ощутила клокочущую внутри меня злость; что-то красное блеснуло в моих глазах.

Это чувство потухло, как свеча под потоком воздуха, когда дверь в подвал смущенно отперлась.

В проходе стоял Вася – он переминался с ноги на ногу и нервно почесывал шею, его глаза бегали со стены на потолок и с потолка в угол. В любое другое время Сэм и Мэт, не сговариваясь, выставили бы его вон, но сейчас ни один из них не сказал и слова. Все стояли молча, занимаясь своими делами и рассчитывая на телепатические способности друг друга, пока из того же коридора, рядом с Васей не послышался тихий всхлип. Он оказался таким жалким и нежным, что все незамедлительно подумали на Васю (даже он сам). Но тут из-за двери, нависнув над доходягой-Васей, выглянула сопливая, красная голова Айрата.

— Амети-и-ист! – заныл он и бросился внутрь, благополучно сшиб Васю с ног. Я никогда не видела его таким расчувствовавшимся. Он прилетел и стинул меня в объятьях, подняв над землей. Что-то горячее прижалось к моей спине. — Тебя правда забирают? Как так? Я не хочу… ты мне так нравилась!

Думаю, Айрат так расстроился, потому что потерял единственного члена экипажа, который постоянно отдавал ему половину своего обеда. Но сказать мне этого не получилось – что-то горячее отлипло от спины, а в нос ударил аромат жареного, вываленного в жире, маргарине и масле мяса. На мгновение мне почудилось, что завернутая в фольгу рулька светится золотом, а мы с Айратом и вовсе переместились из сырого подвала на гору Синай. Если он делился со мной едой, это значило многое.

— Пф, – оклемавшийся Вася подошел к нам, на его лице сияла заносчивая улыбка, но он все равно не смотрел мне в глаза. — Если бы я там был, я бы точно не дал тебя в обиду. Я бы этого наглого Акаши точно…!

Мальчишка дернулся и нервно осмотрелся по сторонам.

— Я-я бы точно…

Вася все еще пытался додумать, чтобы он точно сделал, но его не хватило надолго. На его глазах выступили крошечные слезки, и мальчишка зарыдал.

— Прости…. Прости… Аметист.

Пустил слезу и отвернувшийся Сэм, а Мэт только крепко сжал челюсти, между которыми пробегала брань и очень злые слова.

Какое-то странное, пощипывающее чувство дотронулось до моего сердца. Кажется, это был стыд.

— Эй-эй! – позвала я. — Не переживайте, пожалуйста. Все нормально. То есть… я тоже не хочу с вами расставаться, но мы уже ничего не можем сделать. Что произошло – то произошло. Да и я не хочу расставаться с вами на грустной ноте. Я же не умерла, верно?

Сэм и Мэт в унисон вздрогнули, Айрат проглотил кусочек рульки, которую все-таки надкусил, а Вася и вовсе завизжал.

— То есть! – я поспешила поправиться, чувствуя еще больше неловкости. — Меня купили за такие огромные деньги. Уверена, со мной все будет в порядке.

— Но… – пробормотал притихший Сэм, в глазах которого мелькнул страх. Это всегда выглядело смешно, глаза, в которые затесался страх, на скале мышц. — А если он… вон те вещи тебя заставит делать…

Сдавленный смешок вылетел из моего носа быстрее слов изо рта, но я поспешила запихать его обратно в горло. Ноа – вечный девственник, который боится женщин.

— Ну, вы чего! Ребят, не волнуйтесь. Этот… человек вряд ли будет делать какие-то непотребства, – Сэм и Мэт переглянулись; они явно не выглядели убежденными. — То есть… Все со мной будет в порядке. Я не дам себя в обиду. Клянусь. И мы еще обязательно свидимся, чтобы вы убедились.

Это были те самые слова, которыми я смогла поймать внимание каждого. Они все подняли на меня глаза, и, распознав шмыганье Айрата как зеленый свет, все вместе навалились на меня. Айрат снова стиснул меня в объятьях и поднял над землей. Сэм пристроился сзади, одной рукой держал меня, а другой притянул решившего отсидеться в стороне Мэта. Я слышала недовольное пыхтение потерявшегося Васи, но и он не разочаровал меня и высоко подлетел в воздух как тушканчик, повиснув на моей голове, в которую начал пускать сопли и слюни.

— Идиот… – пробормотал расчувствовавшийся Сэм, и все засмеялись.

***

Меня повели в гостевую комнату. Мэт (с вороньим гнездом и красными глазами) поспешно объяснял мне что да как; он постоянно прерывал свою речь сдавленными ругательствами и резко пришедшими ему в голову «советами по выживанию». Его паршивый внешний вид заставлял меня чувствовать себя неловко, но я все-таки спросила.

— Вы назвали этого человека Серафимом Акаши, верно? Серафим… он какой-то влиятельный человек, да?

Мэт горько усмехнулся.

— Влиятельный? Не то слово. Серафимов всего семь на всю Империю. И их власть настолько велика, что границы их деятельности не прописаны даже в главном документе Империи – «Постановлениях Адоная». У них самый высокий магический арсенал, и они могут влиять на любые действующие процессы в Империи. Серафимы редко пользуются своим правом вето, на моей памяти за последние сто пятьдесят лет только два раза. Они настолько сыты и озолочены, что им не нужно даже в криминал опускаться, – Мэт задумался на мгновение, желваки ходили по его лицу, как насекомые, забравшиеся под кожу. — Серафимы вообще редко выбираются в люди. Но если придется, то появляются только для наблюдения, вся воля доносится через посредников. Ну, это то, что мне известно. Для простых людей Серафимы – небожители, без имени и внешнего вида, многие сумасшедшие вообще верят, что их не существует и это императорский заговор. Так что встретить одного, особенно так далеко от столиц… это чудо.

— Если он такой влиятельный… почему в Герсин не нагрянул народ?

— Хм? – Мэт задумался на мгновение. — Так как это неофициальный визит, Серафим Акаши никак его не афишировал. Никто не мог знать, что он здесь. Даже я впервые увидел его вживую… Ну, а сейчас в Герсине нет никого, кто мог бы «проговориться». Это было одно из условий – не выпускать из города никого, пока Серафим Акаши здесь. Мы оплачиваем им проживание, питание и медикаменты – хотя, если честно, я не видел никого, кто жаловался бы. Для всех Серафим Акаши – диковинка.

Но я не слышала в голосе Мэта воодушевления, только растерянность и подозрение. Он держал что-то в уме, о чем мне не рассказывал.

— Вы хотите сказать что-то еще?

— Нет, это все, – ответил через небольшую паузу Мэт, и я его больше не расспрашивала.

…

…

…

Я чувствовала себя неуютно. Пусть это и был Ноа, но это был Ноа, которого я вижу спустя двенадцать лет безосновательного молчания.

По неизвестной причине я испытывала стыд – тоже неясно, за что.

***

Комната была простенькой, но в ней хорошо пахло и не мелькало ощущения, что постояльцы могут подслушать твои мысли. Лили уже давно лежала здесь – недовольно ворочалась на кровати. Еще на сцене ее все-таки решили усыпить. Лили была настоящим монстром, так как только двойная порция транквилизатора на нее подействовала.

Мы остались с Лили вдвоем. Она тут же энергично, как будто и не лежала под слоновой дозой наркотика, вскочила, ее уши по-собачьи дергались. Я скосила на нее взгляд, чувствуя смесь раздражения и жалости. Аппетита не было, и я кинула ей рульку.

Лили второй раз предлагать было не нужно, и рулька моментально исчезла в чужом клыкастом рту. Я искоса поглядывала на нее и думала – что все-таки не так с этой девочкой? Почему я была для нее так важна? Откуда появилась эта привязанность? Произошел импринтинг? Импринтинг… на фоне благодарности за то, что я ее подкармливала? В школе я подкармливала стайку воронов, и те ходили за мной по пятам: подбирались к окнам и из вредности подворовывали конфеты учительницы по физике, которая громче всех их гоняла. Может быть, здесь было что-то подобное.

Но мои мысли прервали – дверь комнаты резко распахнулась. Стены подпрыгнули от страха, с карниза свалилась пристроившаяся на солнце птица.

— Адоним Акаши, пожалуйста, не захотите сейчас в комнату!

— Они еще не готовы к вашему приходу!

— Пожалуйста, будьте терпеливее!

Ответ Ноа был краток и понятен – ему даже не потребовалось слов, чтобы с помощью мощного удара магии прибить всю кудахчущую компанию слуг к стене. Постоялый двор снова встряхнуло, но никто не пискнул. Более того, даже мелькнувший позади постоялец не посмел засунуть нос в чужие дела – который точно оторвали бы хлопнувшей дверью.

Ноа не изменял себе, и его «джентльменская» сущность не шелохнулась, даже когда из-за двери продолжали доноситься голоса – он даже постучал о дверь с внутренней стороны.

— Йо, Пудинг, как делишки? — отсалютовал он, наклоняясь вперед. Плащ все еще был на нем, но пушистые белые волосы норовили вырваться наружу как поднимающееся тесто.

Все волнение как рукой сняло. Это был все тот же старый добрый (не очень) Ноа.

— Нормально, – я качнула плечами и глянула на напрягшуюся Лили – она послушно опустилась обратно. — И что ты тут делаешь, Ноа?

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы наконец-то громко, знакомо мне рассмеяться: меня даже передернуло, ведь голос был идентичным тому, что я помнила. Как будто я снова в десятом классе упорно записываю урок, пока он рядом играет в морской бой сам с собой.

— Никак не обмануть тебя, Лотти. У меня же такая отличная конспирация была, а все насмарку. Как же так? А, знаю-знаю! Я настолько незабываем, что ты не можешь меня с кем-либо спутать?

— Нет, просто даже спустя годы я буду помнить свой ночной кошмар.

— Моя очаровательная Лотти! Твои жестокие слова ранят мою хрупкую, стенающую душу. Как ты можешь класть этот холодный камень в мою иссохшую ладонь, когда я лишь молю о твоей любви?

— Ты хоть знаешь, кто этот стих написал?

Он резко замолчал и многозначительно закивал. Его рука хаотично прощупывала собственные ляжки, пока он шепотом пытался докричаться до Бога: «Окей, Гугл! Окей, Гу-у-у-угл! Гугл, Окей!»

— Ах! Тут же нет Гугла. Да и Яндекса нет. Господи, тут вообще ничего нет! Даже такси заказать никак, как будто я в Европу приехал.

— Ну, да, современная Европа особенно полна людьми из третьего мира, рабами и животными.

Он не смог сдержаться и снова разразился гусиным гоготом. Пока Ноа не видел, я сама не могла стереть с лица усмешки. Ноа никогда не узнает, что он – именно то, о чем я не догадывалась, но в чем позарез нуждалась.

— Ну, а если серьезно. Что ты тут делаешь? Как ты сюда попал? Да и, кажется, будто ты совсем не поменялся.

Лицо Ноа неожиданно затихло. Опустилась линия челюсти, даже волосы застыли как у статуи. Ко всей его коже как будто приложили гипсовую маску, не дающую ни дышать, ни двигаться. Я чувствовала, что он больше не смотрит на меня, что больше не находится здесь; может быть, он вернулся обратно к себе домой или в наш учебный класс. Ноа как будто растворился в обрушившихся на него мыслях. Еще в школе я замечала за ним эти «пропажи», когда ничего кроме отключившегося тела не оставалось.

Но он всегда приходил в себя, когда кто-то еще только планировал его позвать – так и сейчас на его лице снова возродилась самодовольная, глянцевая улыбка.

— Вообще-то мы с тобой оба выглядим отстойно. Но мне хоть повезло. У меня пол определен, да и я сам красавец. Хотя это наследство. А ты что была Бабой Ягой, так и осталась. Так еще и сиськи растеряла… Эй!

Видимо, в наследство ему перешла и «тараканья ловкость», ведь от брошенной в него подушки он увернулся.

— На правду не обижаются вообще-то. Уйми свой пыл, Лотти. Я все равно на малолеток не заглядываюсь. Да и ты за нас двоих изменений собрала. Спасибо, что проглотила наши общие годы. Я буду вечно молодым, вечно красивым. А ты… ну… не за внешность же любят, Лотти!

Я начала задумываться над тем, чтобы иметь при себе домашний арсенал снарядов средней дальности. Но пока что приходилось обходиться подушками и тарелками – с удовольствием я заметила, что и Лили начала подтаскивать мне что-то, что могло увеличить шанс попадания по мишени.

— Так во-о-от! Лотти! Мне очень нужна твоя помощь.

— Помощь? – я с подозрением прищурилась. — Я не буду помогать тебе становиться диктатором, как в школе. Когда ты принес голубя на физику, наказали почему-то нас двоих.

— Это потому что ты ему хвост оторвала, – он высунул язык, как ни в чем не бывало, но тут же отскочил в сторону от полетевшей в него чашки.

— Так я не знала, что они линяют! Я думала, я ему реально хвост оторвала! Ты знаешь, какую психологическую травму ты мне нанес тогда?

— Вообще-то это ты нанесла травму уборщице. Ей перья пришлось убирать целый день.

— А должен был ты! – Я снова бросила в него что-то, и он снова захохотал, потому что все-таки повалился на пол.

И я поспешила воспользоваться возможностью – стянула с него плащ и еще долго щекотала за шеей, за ушами, по бокам да всюду, куда рука могла добраться. Он хохотал, надрывался в кашле, пытался вывернуться, но, в конце концов, просто принял неизбежное, дергаясь как парализованная курица на птицефабрике. Это было забавно, что Ноа переродился в теле, которое было так же чувствительно к щекотке, как и он сам.

И впервые за очень долгие годы я сама чувствовала себя хорошо, как будто и правда снова очутилась в старшей школе – в кабинете директрисы, которая снова опаздывает на брифинг по отчитыванию меня и Ноа. Его всегда прощали с подпиской, что он обязательно перерастет, а его мозги «встанут на место». На меня же всегда качали головой и с тоном, с которым прокурор зачитывает обвинения в Верховном суде, пытались «достучаться»: «Он-то мальчик, они все дети до тридцати пяти, вы же сами это понимаете. Но вы? Блестящая ученица, медалистка, из интеллигентной семьи. Зачем же вы поддаетесь на его провокации? Ну и, Шарлотта...

…

…

…

«Ну и, Лурия, вы же должны понимать, что мальчиков между пахом бить нельзя, даже если они натворили каких-то глупостей…»

Эффект этих воспитательных бесед держался где-то неделю. Потом ситуация повторялась, и мы снова ждали, когда же директриса допьет чай – в какой-то момент мы уже сами стали заходить к ней в кабинет. Она пыталась шантажировать Ноа конфетами с коньяком, ну, а Ноа пользовался ее благодушием и забирал из ее серванта виски.

Эти воспоминания проносились в моей голове с теплом: у меня не было никаких обязательств, мне не нужно было поступать как-то правильно, я снова была школьницей со своими школьными заботами, школьными проблемами. Папа еще был здесь, а этот человек еще не просочился в мою жизнь, не диктовал правил, не вводил своих порядков...

Наверное, именно это облегчение, которое кольнуло сердце, и побудило меня крепко обнять Ноа. Он, не теряя времени, обнял меня в ответ.

— Я тоже рад тебя видеть, Лотти, – с кряхтением Ноа все-таки поднялся с пола. Он отряхнул волосы, но даже этого не хватило, чтобы скрыть румянец от удушья. — Итак… по поводу помощи.

Ноа глубоко втянул носом воздух, но тут же наклонился ко мне, его голос стал тверже. Таким, ради которого я всегда напрягала уши, потому что знала: Ноа серьезным бывает крайне редко.

– Я знаю, как нам вернуться в наш мир.

Тудум. Тудум. Тудум.

Тудум.

В то мгновение что-то случилось. Что-то незначительное – с карниза свалилась дворовая кошка или взорвалась одна звезда из мириад таких же. Но это что-то бесповоротно запустило какой-то процесс, какое-то движение. И я, не зная, что это, понимала: рассчитывать на обыкновенную жизнь мне не придется.

Я хочу вернуться обратно домой. Хочу вернуться домой вместе с Ноа. Моим лучшим другом.

Глава 5

Глава 5

— Итак, какой у нас план действий? – спросила я, подперев щеку рукой. — Надеюсь, это не какой-то сомнительный старт-ап. Сожительство с тобой научило меня доверять только золоту и Швейцарии, и то только после длительных бесед с психологом и финансовыми аналитиками.

Ноа усмехнулся и тряхнул головой, как собака: вытряхивая то ли перхоть, то ли последние нейроны. В школе у него были ужасно ломкие, вечно грязные, стоящие ежиком волосы, которые он красил в экстравагантные, не воспринимаемые взрослым населением цвета. Видимо, это была проблема целого поколения – их радуга была черно-белой.

Но фиолетовый это уже история.

— Не волнуйся, Лотти. За годы нашей разлуки я научился уму разуму и теперь так просто друзей на алкоголь не меняю, – заявил он с помпезностью, которой полагались овации, крики счастья и признания в любви. — Дешевый.

— Господи, Ноа, – я зарычала, приложившись лицом к ладони. — Ты невыносим. Что-то я не верю, что ты хоть чуть-чуть повзрослел. Все та же семнадцатилетняя бестолочь, которая любит лить воду.

— Я тебе потом все расскажу, не беги впереди паровоза. Как только не будет никаких ушей рядом, – Он подмигнул или, по крайней мере, планировал это сделать, если бы не маска на его лице, и неожиданно оживился. Я не успела спросить, про какие уши он говорит. — Кстати, Лотти! У меня к тебе ма-а-а-аленькая просьба! Крошечная совсем. Можешь одолжить мне… эм… сколько они там просили? 4500 долларов? Или у них не доллары? Короче, эти да. Ашоки? Антанты? А да, арелимы! Да. Их.

Я моргнула раз. Моргнула два. Его просьба оказалась настолько наглой, что даже сидевшая тише воды ниже травы Лили подняла бровь.

— Ты сейчас серьезно?

— Абсолютно!

Ноа хлопнул в ладоши, и этот жест, как всегда, не имел ничего общего с эмоциональной окраской той ситуации, в которой мы оказались.

— Кхем, да… Ну, значит, мы бомжи со следующего дня, – тут же сделал вполне оптимистичную аналитику он. — Или нам придется драпать. Как тебе идея, Лотти? Романтично же! Вместе в бегах, спать под звездным небом, дарить тепло друг другу через наши тела. Благодать!

Против воли я вообразила картины нашей совместной беглой жизни. Той самой, где мы перебираемся от города к городу, напрашиваемся в дома к сердобольным женщинам, спим на полу или твердой земле. Где не несем никакой ответственности за свои поступки, можем спокойно тратить часы ночной службы, чтобы рассматривать пенящиеся на небе галактики и размышлять о своем месте на этом звездном полотне. Где мы бегаем от разъяренных сельских жителей из-за пропавших неведомым образом украшений из дома местного зажиточного кулака или спасаемся от диких зверей в густом беспроглядном лесу. Где забираемся в местное казино, грабим его, растрачиваем все деньги за один вечер и оказываемся в черных списках всех держателей полулегальных фирм страны. Где один ловит шальную пулю, а второй спивается с горя и умирает от панкреатита.

С показа оживленного красочного кино меня вырвала Лили, которая взволнованно дергала меня за плечо. Нет-нет, конечно, все эти картины принадлежат к жанру хоррора.

— Не дай Бог.

— Не дай Адонай. Ну, здесь так говорят. Всезнающий Адонай и все такие. Так что выражайся по правилам, Лотти.

— Иди ты… – выразилась я понятно на любом диалекте, показав ему его судьбоносный путь. — Куда ты деньги все потратил? Или ты реально пришел на аукцион выкрикивать самое большое число на твоей памяти?

— Скажем так… инвестиции в себя, – Ноа отвел взгляд и под невинный свист стал бормотать что-то о погоде, о природе.

— То есть ты накупил кучу бесполезных шмоток?

— Не кучу, а кучку, – оправдание получилось слабоватым, на троечку и всего пару отсуженных месяцев в суде.

— Кучка – это то, где твоя ответственность находится. А то количество бесполезного барахла, которое ты покупаешь на бюджеты маленьких бизнесов, – это преступление против человечества.

У Ноа определенно был подготовлен еще список острот, которые и я была готова парировать, – что-то вроде нашего личного «словесного фехтования», спорта, выдуманного двумя остряками для самих себя. Но рефери поднял желтую карточку – к нам в комнату снова ворвалась толпа работников.

— Адоним Акаши!

— П-пожалуйста, пройдемте с нами! Адоним Мэттью хочет с вами пого…!

— Чертовы NPC…

Приглушенный, гортанный рык оказался таким неожиданным, что я не сразу поняла, что он исходит от Ноа. Да, мне действительно нужно время, чтобы заново привыкнуть к нему.

— Вы не понимаете человеческой речи?! – голос Ноа не стал спокойнее или тише, когда он обернулся к кучке трясущихся работников. Они жались к косяку двери и осторожно пятились назад, явно жалея о своей поспешности. — Так сложно выполнить одно тупейшее поручение – не лезть, пока не дали команды?!

— Н-но… мы… – пробормотал один из работников, но тут же зажмурился, как будто его ударили по лицу.

— Вон!

У них не получилось ослушаться приказа. Хотя исполнить его каждый хотел гораздо больше, чем настоять на своем, поэтому совсем скоро наша комната снова опустела. Но былой настрой было уже не вернуть, хотя никто и не пытался. По лицу Ноа прокатывались волны раздражения, а между зубами мелькали ругательства.

— Эти NPC выводят меня из себя, – сказал Ноа, массируя виски.

— Почему NPC?

— А кто это еще, кроме как NPC? – Ноа усмехнулся, и знакомое веселье появилось в голосе. — По-твоему они заслуживают звания повыше? Или просто слово не нравится? Хочешь от англицизмов избавляться?

— Это обычные люди, просто выполняют свою работу. Ты слишком строг с ними.

— Ох, господи, Лотти, – Ноа раздраженно закатил глаза. — Откуда эта демократия и сердобольность? Особенно к дерьмовому машинному коду. Я не думал, что ты будешь той, кто обольстится нейросетями. Фу, Лотти, фу!

— Машинный код? Ты настолько недооцениваешь воображение Бога?

— Как можно хоть немного в него верить, если только после смерти тебя отправляют в мир магии? – Ноа усмехнулся и щелкнул пальцами. Его белые волосы стали шевелиться и излучать чистый свет. — Ну, а так-то да. Этот мир – скучный искусственный симулякр, который пытается подменить отсутствие оригинальности магией. Какому-нибудь задроту, может быть, и вколет, но у меня планка слегка выше плинтуса. Меня не избивали за школой, и меня мама любила.

— Про маму и школу – чистая ложь.

Мы снова сцепились кулаками, но в этот раз Ноа, потерявший самообладание от моих психологических атак, поддался первым – он недовольно гундел что-то под нос, пока поправлял одежду и демонстративно не обращал внимания на синяк на шее.

— Аргх… Ладно, Лотти. Мне еще нужно кое-какие дела решить. Некоторые NPC присуждают себе слишком много важности… и мир в это верит. Приходится мириться.

Смирение Ноа было живописным и дублированным – на всякий случай даже шрифтом Брайля. Его рот был искажен, и даже из-за серебряной маски гримаса раздражения проступала, как убежавший кофе. Ноа даже перестал левитировать, и еще долго тяжелые шаги отбивались о стены постоялого двора, отпугивая как злых духов, так и испустивших дух.

Засиживаться здесь не хотелось, потому я тоже пошла на выход. Но и здесь меня настигли – тотчас «столпы правопорядка», слуги, которые хорошо спрятались от гнева Ноа, увели нас с Лили обратно в комнату. Впервые у меня проснулось желание позвать на помощь Ноа, но я бы скорее съела свои трусы.

Пришлось терпеть. А терпеть нужно было многое – по крайней мере, дискуссионные решения из мира моды. У слуг было свое представление, в какие шелка меня одевать и каким дихлофосом душить, и мое мнение их не волновало.

Это пробудило бездействующую Лили, и в своей мести за транквилизатор она, пусть и не одержала победу, но явно нанесла противнику серьезный ущерб: самый пугливый из прислуги еще неделю ходил с царапинами по всему лицу.

Уличный солнечный свет превратился в свет в конце туннеля: старательные работники перестарались, вложив в наши образы все свои силы и все свои средства для ухода. Нас надушили и покрыли маслами до той степени, что между пальцами скользило, а воздушные шаровары плотно прилипали к ногам.

Лили нарядили в красивое платье как куклу: пышное с рюшами и крайне зауженной талией. Платье ей совсем не нравилось. Она рычала, щетинилась, а работники водили вокруг нее хоровод, уговаривая, чем придется. Просили и меня ее угомонить, но я только качала головой, что, ну, извините, бессильна, инглиш нот спикинг.

— Йо! – позвала я Ноа.

Он как раз вышел с постоялого двора через главные двери и сейчас был на достаточном расстоянии от нас, которых вывели через служебные. Гримаса раздражения с него не сползла, и даже новый дорогой костюм (на который и ушли все наши деньги) не задобрил его.

Но окликнуть его снова я не успела – прямо как у ребенка, внимание Ноа сместилось на что-то, и он увяз в этом с головой. В этот раз несчастливый билет вытянул мальчишка с торгов.

Адони Имос старательно жался к своему ахалтекинцу, которого снимал с привязи. Красивый белый конь лишь иногда тряс благородной вытянутой мордой, но сохранял спокойствие в отличие от своего хозяина.

— Ну, что, собачоночка моя, как у тебя дела? – невинно залепетал Ноа, приобняв трясущегося парня за плечи. Он напоминал гопника, которого боишься не когда он тебя прижимает к стенке, а когда по-дружески расспрашивает про выходные и как там у отца дела с машиной. — Как тебе городок? Прикольненький, да? Для дурачков, как ты. Много сюда, наверное, приезжают папиных сыночков. Такие же щеночки, как и ты. А ну-ка дай потискать! Ну, дай!

— Вы… – пробормотал парень, переливаясь всеми цветами радуги, пока Ноа замешивал тесто из его щек. — Перестаньте издеваться. Я… Я бы никогда не поехал в такую даль просто так.

— А че так? Плохо живется под папиным крылышком?

Говорить уверенней у парня не получалось – Ноа так плотно жался к нему, что нос молодого парня упирался ему в грудь.

— Что… Что вы себе позволяете? Вы не можете говорить таких вещей незнакомому человеку. И… не трогайте меня!

— Боже, ну и курятина же ты, – Ноа издал раздраженный стон и вдруг вцепился в мальчишку с новой силой. Его ладонь впилась в чужое плечо и почти подняла над землей. — Ну что, адони Имос, готов со мной устроить забив? Давай выйдем раз на раз! Может, папка наконец гордиться тобой будет!

Парнишка весь задеревенел, а в глаза затесалась паника – как будто в суде ему зачитали преступающий международное право приговор. На радужке глаз, которые так же покрылись потом, показалась сама смерть.

— Вы… вы что. Вы что такое говорите? Нет-нет, я не… я не могу. То есть… меня такому не учили. В Семинарии. Да и я просто… просто Архонт! Не какой-то там Херувим или Сила. Я… Я… Адонай Всезнающий, вы же не всерьез, верно? Понимаете, Серафим Акаши. Сейчас. Сейчас век такой! Младший хор боевому искусству не обучают. Я же всего лишь Архонт, мне только сидеть в посольствах и… и переписью заниматься. Бумажками всякими заведовать. Никогда. Никогда сражаться не учили…! Пожалуйста, не надо. Не надо, Серафим Акаши, Я… Я…

Но Ноа не отставал.

Неожиданно его губы разверзлись в кровожадный оскал, острые белые зубы оголились, и даже на расстоянии я почувствовала жар. Воздух из пространства вокруг начал выкачиваться, а острота зрения снижаться – видеть я могла только их двоих да заволновавшегося коня. Темнота накрывала со всех сторон, но больше всего ее было сверху, как будто на нас спускали небо.

— Да ну? – голос Ноа был наполнен медом, но он начал искажаться, звенел, как сломанное радио, и каждое его слово отзывалось болью в черепной коробке. Еще чуть-чуть, и полилась бы кровь. — Может быть, самое время что-то поменять? Опасность может нагрянуть отовсюду.

Его голос стал еще более угрожающим, в нем трещали угли и свистело железо. Волосы трепетали, превращая его в Медузу Горгону.

Мальчишка же стоял ни жив ни мертв. Он трясся, как крольчонок в кольце анаконды, глаза испуганно смотрели вверх, и мел казался более пигментированным, чем его лицо.

— Например,– снова сказал Ноа, и из носа и уха мальчишки заструилась жирная бордовая кровь. — От своего отца. Ах-ха-ха-ха-ха-ха!

В тот же момент кожа лица, запястий, шеи и голеней адони Имоса натянулась, побелела, стала подниматься горкой. Наружу рванули бордовые цепи: они произрастали из самого тела мальчишки, из его крови, которая брызгала наружу. Цепи в мгновение ока обвили адони Имоса по рукам и ногам, стиснули шею так, что он не мог пошевелиться.

Мальчишка заорал. Но крик быстро потонул в кашле, потому что ему больше не давали дышать. Адони Имос вертел головой, которая быстро белела, а шея синела и превращалась в один сплошной синяк. По его лицу бежали слезы и сопли.

— Ах-ха-ха-ха! Ты похож на жалкую рыбину. Которую и продать-то нельзя, больно уж костлявая и горькая!

Ноа продолжал хохотать. Он смеялся и смеялся, и с каждой секундой тиски сжимались все сильнее: голова мальчишки вспухла и начала напоминать воздушный шар, раздувшиеся пальцы дергались, как сосиски.

— АХ-АХ-АХ-АХ-АХ-АХ! – Ноа снова засмеялся, когда сильнее сдавил чужую шею. Я видела, как выпучились глаза мальчишки, как они готовы выпасть из орбиты.

Это была та секунда, когда я поняла, что нужно останавливаться.

— Ну, все, достаточно, – бросила я, подходя ближе и кладя ладонь на плечо Ноа. Я заметила, что он дернулся, как будто его вырвали из транса, но никто из нас не подал виду.

Тогда Ноа разочарованно вздохнул, но все-таки щелкнул пальцами. Кровавые цепи ослабли и быстро спрятались обратно под кожу мальчишки, на нем не осталась даже рубцов, только синие губы, белая кожа и бешеные глаза.

Отступила и темнота, стало гораздо легче дышать. Показались и другие люди, которых скрывал туман: они перепугано жались к стенам зданий и неслышно молились. В окне гостиного двора Сэм до треска сжимал плечо Мэта, который так плотно прикусил сигарету, что та разломалась пополам.

Адони Имос грохнулся на колени. Он глубоко хватал ртом воздух и растирал шею руками.

— К-как… как… о-откуда вы з-знаете эту м-магию? Только… только отец так умеет…

— Ну, как видишь, твоего папку было очень легко скопировать, – рявкнул растерявший всякий интерес Ноа. — Пусть лучше выбирает пароли на теле…

Я боднула Ноа в плечо, и тот проглотил неуместные комментарии.

— Ты его сейчас до инфаркта доведешь.

Адони Имос нервно перебрасывал взгляд с него на меня. И когда я посмотрела ему в глаза, он заплакал. Слезы полились с новой силой, нижняя губа начала дергаться, и он заблеял сквозь всхлипы:

— А-адоним… А-адоним… вы… вы так добры… С-спасибо вам.

Меня позабавило, как мало понадобилось парню времени, чтобы понять баланс сил в нашем дуэте, но всякий едкий комментарий исчез вместе с двумя тонкими руками, которые обвились вокруг моей лодыжки. Мальчишка был так испуган, что втирал слезы мне в шаровары.

— Ну-ну, прекрати, – смущенно попросила я и похлопала его по голове. — Ты уже взрослый мальчик, не нужно плакать. Ты же не умер, верно? Никогда нельзя плакать, если жив.

Это была самая отвратительная воодушевляющая фраза на моей памяти. Но мальчишка купился и зарыдал в два раза сильнее. Я напряглась, где-то на фоне рыгнул Ноа и зашипела Лили. Она даже перестала рвать на себе платье и теперь ревниво смотрела на нас двоих. Перебарывая брезгливость, я крайне аккуратно погладила мальчишку по голове и насилу отцепила от себя.

— Давай, собирайся. Приводи себя в порядок и, ну… давай.

— К-конечно, – он еще раз всхлипнул. Противоестественное чувство вынудило меня дотронуться до его головы и снова погладить.

— Хороший мальчик.

Я развернулась, а он (слава Богу) остался сидеть на месте и вытирать лицо. Отбежавший в сторону ахалтекинец осторожно подошел к нему и стал вылизывать ему загривок.

Ноа стоял рядом и недовольно сопел:

— Да пошутил я. Пошутил. Ну, Лотти. Почему он шуток-то не понимает, а? Да и че сразу в штаны срать.

Я отреагировала не сразу, а только когда мы отошли на некоторое расстояние.

— Когда ж ты денежный нюх наконец-то разовьешь? Запугал парня до смерти, так все равно шиш с маслом.

Я не смогла сдержать смешка. Сценка снова пробудила ностальгию, ведь была точной копией того, как Ноа вымогал у младших классов обеды. Заговаривал, запугивал, перегружал сенсорные каналы, как цыганка в толпе, – и пюрешки с котлетой как не бывало.

Только потом я услышала, как Ноа заливается довольным хохотом. Так смеются люди, которым открылась дверь в Нарнию. Так смеются люди, обнаружившие, что земля не стоит на трех слонах, а шарообразна и является центром Вселенной. Он обернулся, и адони Имос съежился так, как будто в него выпустили целую обойму.

— Ну, бывай, собачоночка моя. Передавай бате привет.

Когда мы отошли уже на достаточное расстояние, краем глаза я заметила, как Адони Имос следит за мной тяжелым, ничего не выражающим взглядом. Но хватило лишь крошечного движения головой, чтобы он тотчас отвернулся и спрятал горящие щеки.

— Ну, так ты мне расскажешь, как нам наружу выбираться?

Я поймала себя на странной мысли, что веду себя так, как будто ничего не произошло. Хотя ничего действительно не произошло, ведь никто ничего не засвидетельствовал: люди отворачивались и занимались своими делами, мамочки уводили детей подальше.

Ноа приоткрыл рот, но строгий, ледяной голос из-за наших спин не дал ему заговорить.

— Серафим Акаши.

Ноа лениво, с подчеркнутой раздраженностью развернулся, и его позеленевшему лицу было понятнее любого психоанализа. Никто не мог испугать Ноа, даже двухметровый громила с протеиновым шестиразовым питанием.

— Ах! Телохранитель. Или лучше сказать «тельцехранитель»? Куда это ты запропастился, герой, пока твоего нанимателя унижали? Гулял где-то, в штанах мокрых от страха сидел, а как опасность миновала, так и появился. Жалкое зрелище. Пойдем, Лотти.

— Серафим Акаши, – повторил телохранитель даже тверже, чем в прошлый раз. — Я вызываю вас на дуэль.

Кажется, весь город замолчал. Тишина была такой плотной, что слышно было каждый вдох. Какая-то женщина уронила цветочный горшок и коротко вскрикнула. Курящий мужчина обжег пальцы и сдавленно ругнулся. А ребенок споткнулся, грохнулся на землю, но не пискнул, до боли сжимая челюсти.

— Ухты… Дуэль. Даже такое слово знаешь, – в голосе Ноа мелькнуло ледяное презрение. Произносимые им слова изменили агрегатное состояние и уже сами могли причинить боль. — Даже семью свою не пожалеешь? Они будут горько плакать, когда им твой искалеченный труп пришлют. Радоваться останется, если со всеми конечностями.

Решительное выражение лица телохранителя не пошатнулось. Он все так же стоял на месте, пристально, почти не моргая глядя на Ноа, только вздувшиеся мышцы на шее и кулаках сдавали то напряжение, которым было переполнено его тело.

— Ну? Вали. Поиграл в героя? Деньги свои отработал? Все, молодец. Я, конечно, люблю хорошее шоу, но я еще и циник очень противный. Избивать лежачего становится скучно к третьему разу. Давай, вали. Никто твою репутацию бесстрашного скинхеда не уничтожит.

Но решительность на лице телохранителя не дрогнула. Он продолжал смотреть на Ноа прямо, с поднятой головой и сжатыми кулаками. Это был взгляд человека, готового убивать. С четкой уверенностью, что другого выхода нет. И даже Ноа ощутил эту пустоту интерпретаций, безысходность выбора: возможно, так выглядели самураи, совершая сеппуку, или советские солдаты во время сталинградского «Кольца».

— Я тебя понял.

Слова Ноа не были наполнены никакими эмоциями, они и не звучали как устная речь, но какой-то юридический термин – не сотрясся воздух, – и ни одна живая душа не дернулась, ведь эти слова не пугали, но утверждали. Ноа не делал лишних движений, а потому аккуратно снял с себя плащ и протянул его мне. На его лице появилась милая улыбка:

— Лотти, подаришь мне поцелуй на удачу?

— На твоей могиле.

— Никогда не работало… – пробормотал Ноа, зачесывая волосы и разминая руки. — Ну… Я давал тебе шанс, а ты его проигнорировал. Без обид и кровных месть, хорошо?

Окружающие инстинктивно отступили, нервно вглядываясь на «море», которое вот-вот начнет штормить. Я видела, как Сэм и Мэт нервно переговариваются внутри здания, а Вася прильнул к окну так, что вот-вот проломит стекло.

— Я буду использовать магию по минимуму, не хочется от хорошенького города щепки оставлять.

Я слышала, как некоторые жители начинают переговариваться. Нервно, взволнованно, иногда – с предвкушением. «Серафим Акаши будет драться?! Мы увидим Серафима в действии?!» – «Он не будет сражаться в полную силу. Слава Адонаю» – «Но это все равно такая возможность! Один на миллион» – «Но даже так сила Серафима Акаши пугает… она очень похожа на силу Серафима Сурьи Акаши» – «Другой Серафим? Ты встречался еще с одним Серафимом?!» – «Ам… Ну… Когда в Хадаре был на День Единства, мимолетом увидел. Эта пугающая сила у них все бьет через край» – «Везунчик» – «Жалко, конечно, того парня» – «Это, кажется, один из этих… ну… ты понял» – «Данши? Все понятно. Тем и лучше. Хотя я все равно их жалею, у них же есть чувства» – «Не знаю насчет чувств, но никто не хотел бы быть сожженным заживо» – «И то верно».

— Ну, что, начинаем? – лениво спросил Ноа. — Я спрашиваю именно потому, что не считаю это за реальный бой. Все-таки настоящие войны начинаются не по расписанию.

Он усмехнулся и рванул с места. Безумный, леденящий кожу смех наполнил улицу. Я видела, как он проносится по земле, как золотая молния, и бело-фиолетовые языки пламени на его кулаках сверкают, как ленты художественных гимнасток, когда он наносил удары.

Его оппонент тоже вступил в рукопашный бой: он ловко уклонялся и блокировал выпады – с каждым новым разом гарью и печеным мясом пахло все сильнее. Иногда они разлетались в стороны, ноги каждого со скрипом оставляли горячие полозья песка, но тут же летели друг на друга, не сбавляя темпа.

Когда они снова поднялись в воздух, Ноа оказался спиной к сопернику. Лишь на мгновение, ведь они вот-вот приземлились бы, но опытному бойцу этого было достаточно. Я видела, как напряжено лицо мужчины, как кровь течет по его лицу, а один глаз и вовсе заплыл. Но этот вид исчез в зеленом свете: вокруг его лодыжек заискрились зеленые кольца. Они пульсировали и троились, так быстро, что, скорее всего, копировали сердечный ритм.

Это произошло за доли секунды, пока они находились в воздухе. Я увидела, как дернулся Ноа, и моргнула, потому что яркая вспышка света скрыла их от наших глаз. Все, что я могла – это слышать. И я услышала. Я услышала тяжелый удар, как мешком муки об асфальт. Потом – треск, как будто машине подорвали шины, и ее колеса стираются дорогу. А потом я почувствовала еще больше гари.

— Никита!!! – перепуганный голос сотряс округу.

Когда свет перестал жечь глаза и стал терпимее, я протерла глаза и увидела неподвижное человеческое тело.

Нет.

Нет. Это был не человек. Это была бездыханная груда железа. То, чем раньше был телохранитель, сейчас валялось у фасада здания. Его корпус был помят, одна рука вылетела из гнезда, а на ноги и смотреть было страшно: вместо них осталась лишь лужа расплавленного железа. Голова робота свисала, как у настоящего человека, но дыра в черепе, оголяющая провода, не давала позабыть, что это было на самом деле.

— Н-Никита! – снова взвизгнул адони Имос и бросился к груде мусора. — Ты… Ты… Нет… Нет-нет! Меня… меня ж папа убьет! Он сказал, что это последний Данши. Он был у меня всего полтора месяца…

Я осторожно посмотрела на Ноа. Он стоял на другой стороне улицы. Его дыхание было спокойным, как будто он совсем и не напрягался, только волосы были слегка взъерошены.

«Это же… Это же Данши с кровью усиления! Редкий, я слышал, что они очень дорогие». – «Да в принципе, если Данши может применять магию – это уже большая надбавка. Этого пацана точно хорошо кормят дома».

Несмотря на циничность, их разговор был нервным и тяжелым. Люди с подозрением и страхом посматривали на груду металла, и только парочка тихо переспросила: «А это, ну, убийство или как?» – «Серафиму все можно».

Тем временем Ноа молчал. Это не было свойственно ему. Он не был тем типом людей, которые после секса или хорошей потасовки замолкают и пялятся на ночное небо. У него всегда было, что сказать, как сострить и про что начать болтать в ту же секунду.

Я снова осторожно посмотрела на него. Странное предчувствие сдавило грудь.

И оно не подвело. Потому что Ноа резко поднял голову и ладонь, с которой на землю безостановочно катилась кровь. Он приоткрыл рот и пошатнулся.

— Спирт сюда! – закричала я громко, как мог кричать гром, вынуждая сонное царство содрогнуться. — Серафима Акаши отравили!

Мое сердце бешено колотилось, когда я подхватила Ноа за плечи, а он белый и холодный свалился на меня. Мэт и Сэм оказались рядом в мгновение ока, Мэт все понял без разжевывания, и начал обрабатывать все те небольшие порезы, которые были получены в драке, а Сэм по его указанию разводил активированный уголь.

Глава 6

Глава 6

Руку Ноа обработали быстро. Очистили желудок – тоже.

Сейчас он стоял снаружи гостиного двора, рядом со стеной, чтобы в случае чего не поцеловать землю. На мое приятельски подставленное плечо Ноа отмахнулся, а на предложение Мэта присесть за стол на веранде вспомнил самое грязное ругательство. Так нас и оставили, занявшись другими делами на «вежливом» расстоянии.

— Добрый день, – твердый голос и уверенный стук каблуков разрушали неуютную мизансцену, заставив нас обернуться.

Это был высокий, стройный мужчина с хорошей мышечной массой, которая выступала из-под аккуратной рубашки с пышным жабо и длинных глаженых брюк. На его талии висел толстый кожаный пояс с большим карманом. У него было не старое, но покрытое паутиной морщин светлое лицо, серые волосы и внимательные голубые глаза.

— Серафим Акаши, – обратился человек, подходя ближе, — я искренне сожалею, что наше с вами знакомство проходит в такой неприятной обстановке. Меня зовут Николас Мурель, я глава города Герсин. Мне передали о происшествии. Я уже вызвал в город Власти, они прибудут из Шедара с минуту на минуту.

Ноа, еле-еле стоящий на ногах, все равно не сдержал злого оскала:

— Кажется, в вашем городе мне не очень рады, Николас Мурель.

— Пожалуйста, не переживайте. Расследование пройдет в соответствии с законами Империи, отравитель будет наказан со всей строгостью, а с этой секунды я лично обязуюсь обеспечивать вашу безопасность.

— У вас это как-то сразу не задалось. Может, и начинать не следует.

Колкость не задела мужчину, и вежливый приятный голос не шелохнулся:

— Вам уже оказали первую помощь?

— Я ее сам себе оказал.

Разговор не клеился. И, зная Ноа, диалог бы начал еще сильнее трещать по швам, попытайся подъехать к нему на какой-нибудь иной кобыле. Глава города, кажется, уловил эту особенность характера, а потому, извинившись и еще раз попросив Ноа не волноваться, подошёл к Мэту и начал расспрашивать его о произошедшем.

Наконец, прибыли Власти, местный следственный комитет.

— Что-то вы не справляетесь с управлением, Светлость Мурель. Отравляете Серафимов на досуге, а на поддержку Шедара носом воротите.

Это оказался худощавый невысокий мужчина тридцати пяти лет в простой белой накидке с двумя серебряными полосками. Я быстро узнала его: он сидел среди толпы на аукционе и предлагал самые крупные суммы. На него оборачивались люди, которые ему завидовали и которые хотели с ним дружить, пока он демонстративно не замечал внимания. Он был ярчайшим представителем тех, для кого эта система и создавалась – он купил какие-то сомнительные безделушки, ценность которых даже Сэм побоялся предположить, но зато вдоволь покрасовался собой. И сейчас он тоже был навеселе – на лице мужчины была распластана наглая, зубастая ухмылка, накидка висела косо, а широкие штанины неравномерно накрывали дорогие сапоги.

— Повезло, что я все время здесь был. Чуял же, что нечистый у вас городок. Запах гнилой всю неделю стоял… Вот обязана была свинья где-то лежать! Но я не думал, что вы так амбициозно начнете. Травить Серафимов даже я побоялся бы.

Как только он сказал это, я поняла, что выбрался он с того же гостиного двора. Здесь мужчина снимал комнату на время аукциона.

А за его спиной совсем рядом шел другой человек. Маленький и молчаливый. Я даже сначала не поняла, что это девочка: она была с ног до головы скрыта аксессуарами. Безразмерная кофта, штаны, черная маска, накрывавшая рот, очки с толстыми линзами. А короткие темные волосы скрывала теплая шерстяная шапка. Пусть сейчас и была ранняя осень, но зубы не трещали и собаки не мерзли, так что и причины так утепляться нужно было еще поискать.

— Пожалуйста, – отозвался глава города с нажимом, — Давайте продолжим работу. Нахождение преступника – наша первостепенная задача, а споры насчет текущей герсинской политики никак не помогут в расследовании.

— Хорошо, давайте продолжим. Надеюсь, ваши дуралеи не избавились от металлолома. Вы точно покрывать преступника захотите.

— Мне сообщили, что в останках Данши по имени «NGC 463», которого для сокращения звали «Никита», никаких признаков яда не обнаружено. Поломка произошла вследствие серьезного удара в корпус, где находился Главный узел. Так как фатальная поломка наступила в процессе Дуэли, то подобная смерть не классифицируется как убийство.

— Не надо мне зачитывать статьи из «Постановлений», хорошо? – недовольно засопел Власть. – Это я здесь веду расследование, помним, да? Я не доверяю никому из вас, а потому займусь проверкой самостоятельно.

Николас Мурель ничего не ответил, когда Власть развернулся к гостиному двору. Мэт поздоровался вежливо, но с явной формальностью: ни шага в сторону, ни знака даже малейшей признательности. Прохлада дула с обоих берегов – и так было лучше. Не обмениваясь любезностями, они вместе прошли внутрь гостиного двора: его освободили минутами раньше, и многие постояльцы, наспех одетые и накрытые пледами, недовольно сопели и демонстративно чихали. Они жаловались, когда им наливали горячего чая и угощали бесплатной едой, но все равно с аппетитом уплетали все, что клали в тарелку.

— Как ты? – спросила я Ноа, с которым Власть уже обменялся любезностями – настоящими (хотя скорее – приторными, угодническими), и теперь боролся еще и с мигренью.

— Меня каждый день наше общество травит, так что ничего удивительного.

— Давай без шуток, я серьезно за тебя переживаю.

— Ну, если без шуток, то я ой как хочу найти того идиота, который подумал, что может так бездарно покушаться на мое убийство.

Голос Ноа стал ледяным, как пики Эвереста, и, если бы его глаза не были скрыты маской, меня бы определенно проткнула молния. Ноа всегда был очень принципиальным и злопамятным, он не забывал ни одну обиду и хладнокровно мстил на протяжении долгого времени. Хотя и не всегда хладнокровно, потому что Ноа не умел контролировать выражение своего лица; каждый прекрасно знал, насколько сильно Ноа его ненавидит и каким он счету он идет в его личном списке непереносимых продуктов (наряду с фундуком, потому что аллергия, и цукатами, потому что очень гадкие).

— Я тоже хочу. И думаю, у них получится. Герсин не большой город. Ты сам, кстати, что думаешь?

Ноа пожал плечами и скривился, когда ноги снова расшатались.

— Да кто-то из работничков, сто процентов. Я нигде больше ничего не ел.

Я почувствовала странную тревогу, одну из тех, которую может почувствовать должник, застрявший у пограничников. Страх не безосновательный, но который сам прогоняешь, как назойливую муху, с надеждой на лучшее.

— Мы узнаем, – дипломатично сказала я. — Нужно подождать результатов. Может быть, и не найдут ничего. Это же только первый день. Преступник должен быть умен, чтобы попытаться тебя убить. Он вряд ли оставит улики на месте преступления.

Ноа машинально встряхнул плечом, но ничего не ответил.

Мне нужно было потихоньку восстанавливать привычки – по крайней мере, вспоминать алфавит «языка Ноа». Что какой жест значит, какую из десяти египетских казней знаменует именно эта напряженная физиономия и так далее. Мне могла изменять память, но вот именно это положение бровей и напряженная челюсть говорили о бурной мозговой деятельности. Не «возбужденную интересной энигмой»», а «неприятную и гадкую», которую он совершает не по доброй воли. И, когда Ноа поднял на меня взгляд, мне что-то почудилось. Я не была лингвистом, но что-то мне подсказало: у него есть, что мне сказать.

— Что-то не так?

— Нет, все в порядке.

Чувство дежавю неприятно царапнуло щеку. Почему-то всем абсолютно не хотелось со мной делиться новостями. Но я решила не настаивать. У меня не было права требовать от Ноа хоть что-то – он только что пришел в себя после долгого опорожнения желудка. Да и это была первая встреча за двенадцать лет – он должен был насладиться свободой воли хотя бы какое-то время. В конце концов, Ноа тяжело вздохнул.

— Аргх. Если бы они просто дали мне взятку, было бы в разы проще.

У Ноа не получилось продолжить свой список желаний, ведь главные двери постоялого двора снова отворились. Наружу вышли Мэт и девочка, которая старательно записывала что-то в блокнот, не отрывая взгляда ни на мгновение.

— Что за чудачка… – пробормотал Мэт, подойдя ко мне и достав из кармана сигарету. Его пальцы нервно зажгли ее и положили между сухими губами. — Она как будто неживая. Я сказал ей, что дальше главной комнаты ей нельзя, так она даже не кивнула, а просто резко остановилась и застыла. Она просто стояла и смотрела в стену все время, пока Власть не вернулся.

— Она не осматривала комнаты?

— Нет, только он этим занимался. Мне кажется, он ее в рабстве держит, – Мэт подавился и тотчас прочистил горло. — Ну, в плане. Она вообще рта не открывает. Он ей дает приказы, и она их безукоризненно, без да-нет, выполняет. А если передать что-то надо, пишет в блокноте. Немая, наверное.

— Чье это? – не успела я открыть рта, как твердый и громкий голос Власти оборвал линию моих мыслей.

Куча голов тут же повернулась в его сторону. Даже Ноа, задремавший, когда облокотился о стену дома, поменял угол своего обзора и теперь хоть немного, но слушал его.

Власть держал над головой небольшую коробку, завернутую в подарочную бумагу, с большим красным бантом поверх. Он держал ее достаточно времени, чтобы все увидели.

— Чье это? – повторил он так же спокойно.

— Эй, положи на место, – голос Сэма пусть и был как обычно суровым, но в нем все равно мелькнуло смущение. Он жевал табак, и окрасившиеся в зеленый зубы то и дело показывались из-за губ. — Зачем трогать подарок? Я понимаю, ты сейчас властью упиваешься, раз в чужое белье лезть разрешение получил, но давай не борзей.

Власть повернул голову в его сторону. В черных глазах, которые не перестали глядеть на всех как на надоедливых насекомых, мелькнуло веселье – и вряд ли от чужой колкости. Он напоминал приличного, почитаемого за свою дотошность ученого, которому очень занятна реакция гусеницы на смертельные инъекции.

— Хм? Я и не думал, что ты признаешься так быстро. Кажется, ты реально дебил. Даже похуже, чем кажешься.

Сэм утробно зарычал и засучил рукава, и только подоспевший Мэт остановил его, поймав за шкирку. Но чужое раздражение было лишь еще одним ингредиентом идеального рагу для Власти – и своей снисходительностью и самодовольством он успешно тушил его, ведь ярость Сэма никуда не делась, но все еще не могла найти выхода.

— Светлость Мурель, у вас ведь день рождения через неделю, верно? – Власть резко сменил своего собеседника. В его голосе мелькнуло подчеркнутое сочувствие, но глаза продолжали блестеть с извращенным триумфом. — Если бы не эта неприятная случайность, вы его, скорее всего, провели бы в тюрьме. Как все-таки кому-то везет в этом мире… Несправедливо даже.

— Что вы имеете в виду? – голос Николаса Мурель не дрогнул, но кожа налилась сталью.

— А то и имею в виду, – пожал плечами Власть и, явно наслаждаясь происходящим, выдержал паузу. На его лице появилась насмешливая, наглая ухмылка. — Ваш дорогой друг хотел вас отравить, Светлость Мурель. Эта коробка находилась под кроватью Сэмуэля Маккензи, затолканная к самой стене. А внутри – предполагаемое оружие преступления. Крысиный яд. Вместе с хорошеньким бронзовым браслетом. Прошу прощения, Светлость Мурель, что испортил сюрприз, но для следствия знать полное содержимое маскировки преступника крайне важно.

Я почувствовала, как что-то внутри меня надорвалось. Сердце ударилось о ребра, как будто хотело протиснуться наружу. В уши забился белый шум.

Тудум. Тудум. Тудум-тудум-тудум-тудум-тудум.

Крысиный яд, коробка, бронзовый браслет, Светлость Мурель, Сэмуэль Маккензи…

Сэм – отравитель?

Это откровение не было каким-то пугающим, скорее, неожиданным лично для меня. Все-таки ты никогда не готов к тому, что твой сосед – радикальный фетишист и серийный убийца.

— Ты что несешь, большеротый доходяга?! Мозги совсем отшибло от выпивки? Вещи мерещатся от белочки? Я даже поверю в это, ведь стольким спиртом, сколько ты бухаешь на день, можно роте солдат наркоз сделать! Я тебя еще терпел эти недели, но это уже ни в какие ворота! – Сэм взревел и в этот раз действительно нацелился на драку. Но его снова остановили – в этот раз гораздо более нервно.

— Что это значит?! – рассвирепел и Мэт, его волосы растрепались, лицо рассекал злой, пылающий от ярости оскал. — Вы не имеете права посадить его! Он единственный дееспособный кормилец в семье с больным ребенком! Посадите меня, если так надо кого-то упечь!

— Это искреннее признание? – холодно спросил Власть, и Мэт вздрогнул. — Если нет, то предлагаю прекратить этот театр абсурда. Вы можете разыгрывать комедии у себя дома в постели, а мне надо выполнить свою работу. На данный момент Сэмуэль Маккензи является главным подозреваемым в отравлении, а соответственно и покушении на убийство Серафима Акаши. Но это не значит, что это действительно он. Под подозрение попадают все жители и резиденты города Герсина. В то же время Сэмуэль Маккензи направляется под домашний арест.

Когда Сэма уводили (в наручниках, которые он благополучно разломал пополам, и без чужой помощи в передвижении, потому что она понадобилась бы надзирателям), никто не проронил ни слова. И только потом Светлость Мурель, крепко сжимая кулак до побелевших костяшек, с нажимом заговорил. Он проговаривал каждое слово, как маленький ребенок, которого строгая мама учит иностранному языку.

— Нам нужно выполнить что-то еще?

— А вы, кажется, еще и глухой, Светлость Мурель. Или слабы умом. Если бы вам нужно было выполнить что-то еще, я бы вам об этом сказал.

— А банка? Из-под крысиного яда. Вы нашли ее? Нам нужно знать, кем она была продана.

— Да обычный крысиный яд, моя мама такой же дома держит, – Власть закатил глаза. — Мы сразу же покажем банку, как только найдем ее. Так что перестаньте нервничать раньше времени. Вы и так уже с этим опоздали.

Светлость Мурель ничего не ответил, только послушно, но очень тяжело, как будто на нем висели двадцатикилограммовые гири, ушел.

— Аргх, – вздохнул вдруг раздосадовавшийся Власть. Его спина округлилась, и он лениво поковырял в ухе. Вдруг мужчина заметил хмурую Лили, что стояла рядом со мной, и с грязной улыбкой потянул к ней руку. — Ну вот как так можно, а? Продал такую милашку за бешеные бабки, а потом укусил свою же кормящую руку… Ай-ай, как неправильно.

Я видела, как напряглась Лили, ее уши встали торчком. В кошачьих глазах плескалось бешенство.

— Хе-хе, ну, что за котеночек… Иди к папочке. А-а-а-а!

Мужчина завизжал громче, чем любая девчонка на его месте. Он взревел и вцепился губами в свою руку, которую пометили огромным и глубоким укусом. Это точно не был безобидный «кусь», но твердое намерение оторвать кусок. Лили стояла, щетинясь, в оборонительной позе. У нее не было когтей (их вырывали всем хищным гибридам), но скрюченные пальцы могли бы запросто выцарапать ему глаза.

— Ну, все, довольно! – Власть зализал укус и топнул ногой. — Эта мерзавка тоже попадает под домашний арест! Я уверен, она соучастница! Под домашний арест, живо!

Двое коренастых «оперов» послушались приказ безропотно и равнодушно. Лили взревела: она сопротивлялась и брыкалась, рычала и скалилась, но ее все-таки скрутили и унесли на постоялый двор. Власть все еще зализывал рану и бормотал всякие оскорбления под нос. Наконец, он успокоился, выпрямился и заявил громко:

— Никому не разрешается покидать город без разрешения со стороны ведущего следователя. Попытка побега будет расценена как укрывательство или признание своей вины.

Он посмотрел на всех нас презрительно, как будто мы были хуже грязи из-под его ногтей.

— Не мельтешите под ногами. С завтрашнего дня я начинаю перерывать город вверх дном. Советую вам не пытаться мешать следствию, потому что я все равно все узнаю.

Не прощаясь, Власть развернулся и скрылся на гостином дворе. Жильцы, которых до этого выгнали, нервно переглядывались между собой: «Что все это значит?» – «Нам можно возвращаться?» – «Надеюсь, при обыске они не нашли мои секретные игрушки…» – «Да кому нужна ты. Мне вообще неинтересно, как ты свое одиночество скрашиваешь» – «Ага, а ты у нас никогда одинокой и не бываешь».

Ноа лениво зевнул и тоже пошел на гостиный двор. И только адони Имос, который все время сидел на лавочке ни жив ни мертв, побледнел еще больше. Он держался за свою рубашку, пальцы нервно теребили пуговицу, пока он пытался то ли отдышаться, то ли родить. Когда я посмотрела на него, мальчишка испуганно икнул.

— Я-я… Я тоже должен? Тут… Остаться? С Серафимом Акаши?!

Глава 7

Глава 7

Несмотря на происшествие, Герсин все еще был Герсином. Я знала, что это был очень суетливый и живой город. Он все время спешил заработать: перепродать партию не самых чистых, но дорого выглядящих драгоценных камней или подсунуть за бесценок парочку подделок старины, которые покупали не из-за их происхождения, а очков харизмы.

Но все-таки этот улей был подавлен, жужжание было грустным. Люди тихо переговаривались, пинали друг друга и многозначительно кивали, если делили одну мысль на двоих. Заманивали в свои лавки совсем слабо, скорее по привычке.

По настоянию главы города Ноа поселили в отдельный дом на главной улице, а также постоянно таскали на разговоры. Я могла бы воспользоваться еще чьей-то компанией, чтобы убить время, но почти все герсинцы пребывали в таком посттравматическом состоянии, что мне было стыдно кого-либо беспокоить. Пришлось гулять в одиночку.

…

…

…

«…»

Это было мгновение, когда я услышала странный шум. Он напоминал возню мыши, надевшей на хвост колодки и натирающей на терке морковь, – и лишь на фоне скромно звучал шелест деревьев и плеск воды.

Но треск поломанного радио тут же исчез, как будто нырнул под воду спокойной реки, рядом с которой я шла, стоило мне обернуться. Только редкие голоса и всплески доносились до ушей.

Когда я осторожно приблизилась к реке, я поняла, что вода была совсем мутной.

Казалось – чем больше я вглядываюсь в эту бездну, тем пристальнее она смотрит в ответ. Тем больше ила поднимается со дна, тем сильнее плотнеет корка из земли, шелухи и водорослей, сырее становится песок, на который то и дело забирается вода.

«…»

Шум повторился, и я резко подняла голову.

Лес на другой стороне реки шевелился.

Деревья кивали, хохолки из хвои трепетали, и каждое из них пыталось что-то сказать: и тень темного, фиолетового цвета поползла по траве. Она пряталась под камнями, шевелила травинки, которые тут же чернели и обмякали, расталкивала каменную крошку и глину. Тень добралась до берега и нырнула в реку; по воде побежали пузыри, небольшие волны поднимали на поверхность пух. Тень бежала по дну лихо, как не смог бы ни один первоклассный пловец. Она добралась до берега, по которому приливы могут попасть в город, и остановилась – глубоко под водой, пристально наблюдая за мной. Я не верила, что эти глиняные стены могут быть достойным препятствием на ее пути.

Я не пыталась отползти или набрать дистанцию, лишь пристально следила за каждым ее движением. Она и не пыталась меня обмануть, не сливалась с песком и не замирала, как притаившийся хищник, но настраивала со мной диалог.

Я чувствовала странное влечение. Страстную тягу дотронуться до чего-то темного, страшного, явно неестественного и не принадлежащего миру света. И узнать самые сокровенные тайны этого мира.

Моя рука тряслась: сам воздух вокруг заполнялся намерением, которое можно измерять в амперах. Кромка воды колебалась, она поднималась горками под моими пальцами, сражаясь с силами гравитации. Мое отражение плыло, и только горящие красным огнем глаза оставались неподвижными.

Тень затряслась и наконец-то потянулась в ответ. Длинные фиолетовые пальцы вытягивались из-под воды, которая скатывалась по ним жирными, черными водопадами.

Я почувствовала себя магнитным полем, когда один из пальцев дотронулся до моего, – и тут же дернулась от боли.

«Лотта!»

Пальцы вытянулись из воды и сгорели в золотом сиянии без следа, а все пятна на воде закрутились в водовороты и тоже испарились. И только на мгновение кучка страшных криков прорезала мои уши.

Лотта. Лотта. Лотта. Лотта. Лотта. Лотта. Лотта. Лотта

убить убить убить убить убить убить убить убить убить убить

монстр монстр monster монстр M0иSт3R монстр монстр

МОНСТР

Я резко встала на ноги, чувствуя, как бешено колотится сердце. Визжащие голоса тут же растворились, как будто я выдернула штекер наушников из розетки. Тишина – типично герсинская, с криками людей и ругательствами невезучих рыбаков – снова опустилась на город. Я подняла голову на лес по ту сторону реки: только следы выжженной травы говорили, что это был не сон.

«Что за чертовщина здесь творится…» – думала уже я, поспешно убегая оттуда.

***

Когда я возвращалась к гостиному двору, привычной суеты вокруг не было. Только парочка пожилых людей сидела на веранде, в воздухе пахло жженным кофе. Люди держались подальше от проклятого места, как будто даже неосторожный взгляд мог повесить на человека долю ответственности в таком зверском преступлении.

На пороге стоял высокий, как фонарь, мужчина с такими толстыми усами, что не сразу получилось найти рот. Он смерил меня тяжелым взглядом и спросил тоненьким голосом:

— Визит?

Я кивнула. Усатый мужчина, не прощаясь, всунул голову за дверь и визгливо позвал: «Артем!» Пришел другой мужчина – полненький, как бочонок, с толстыми бровями. Он прогундел что-то и засеменил обратно. Я поспешила за ним.

— Ар… Ну-р… – бормотал он, пока мы поднимались по лестнице. Мужчина сопел и тяжело дышал, по его лбу тек пот. — У вас-ар… Органиченное-ар… количество посещений… Ар… Записаться надо… Время. Ар… Долго нельзя. Штраф… Ар.

Мы остановились перед высокой тяжелой дверью. Мужчина схватился за нее руками – чтобы удержать равновесие, а не вежливо открыть ее передо мной. Тогда я увидела Мэта. Он стоял неподалеку от двери, и сдавленные ругательства вылетали из его рта, пока он жевал свой ноготь. Перчатка с дыркой на большом пальце торчала из его застегнутого в неправильной последовательности пиджака, волосы были растрепаны, а лоб блестел от лака.

— Мэттью, почему вы здесь стоите?

— Да… – махнул рукой он и с убийственным взглядом посмотрел на дверь. — У меня время закончилось. И попытки. Типа я слишком долго сижу, план побега ему придумывать помогаю. Гадство…

— Проходите, адони, – позвал меня толстенький мужчина. Я быстро написала на бумажке, которая висела на двери, время и вошла внутрь.

Сэм сидел на низенькой кровати с кривой, как колесо, спиной. Его глаза были закрыты, а челюсти плотно сжаты: еще секунда, и наружу бы посыпалась эмаль. Я знала, что обычно комнаты гостиного двора щедры на наполнение, но сейчас здесь была только голая кровать с одной подушкой и лысым одеялом без наволочек, маленький деревянный столик, стульчик, на который Сэм никогда не поместится, и пустой шкаф. Даже к окну прикрепили деревянные пластины. Они вряд ли бы помогли, если бы Сэм решился на побег, но зато практически лишали солнечного света. Даже лампочки здесь не было.

…

…

…

Белый шум ударил уши, как струи соленой воды, и только сила воли удержала меня на ногах. Мигрень ослепила, и, пока я часто-часто моргала, пытаясь сбросить с глаз линзы на неправильные диоптрии, в комнате было какое-то движение.

Крупный мужчина (точнее – темное пятно) сидел на кровати, а перед ним нависало еще одно пятно – с сияющим клочком света там, где у людей обычно растет сердце. А еще – по его фигуре катилась склизкая, темно-фиолетовая масса. Если бы у меня еще были силы, чтобы искать сравнения, я бы назвала второго человека потекшей матрицей.

Они о чем-то разговаривали – я не поняла ни слова, но догадалась, чем на самом деле был белый шум.

Но пятна исчезли, когда мигрень улеглась, и даже белый шум замолчал.

— Привет. Как ты?

— А! Аметист, это ты. А я думал опять Мэт, – Сэм зубасто усмехнулся и шире расставил ноги, но напряжение в его лице никуда не делось. — Вы тут ко мне ходите, как поссать. Даже Айрат с дебилом заходили раз пять. Дебил еще и плакался, на коленях стоял. Я думал, он по зарплате плачет, видите ли, я ему не заплачу, пока в тюряжке сижу, а он нет, че-то мямлит. «Не нужны мне деньги! Не нужны мне деньги!» Ха-ха-ха-ха! Я-то думал, он ждет не дождется, когда я коньки отброшу. А тут такие сопли.

Хотя Сэм и смеялся, но в его глазах не было веселья. Я прищурилась: как бельмо, на плечах мужчины мелькнула темно-фиолетовая слизь.

— А вы с кем-то еще общались?

— С кем-то…? – хмуро повторил мужчина и только лениво пожал плечами. — Да было дело. Куча народу заходила, че-то знать все хотели. Я так много внимания только, когда родился, получал.

— Может быть, разговор с кем-то забыть не можете.

— К чему ты ведешь, Аметист? Хорош мне мозги канифолить, – Сэм поморщился. Ему не нравилось, что я так и эдак пытаюсь забраться к нему под кожу.

Но к моему удивлению он неожиданно посмотрел мне в глаза и снова заговорил – дипломатичнее, без всякого «Сэма» в голосе.

— Я знаешь, че подумал… Может, я Серафима Акаши реально и отравил. Бухал по-черному последнюю неделю. От Машки и Мэта скрывал, но ничего, что в те дни делал, не помню. А, ну да… Со мной тот наглый мужик поболтал. Я думал, он ржать начнет, что вот я, видите ли, Серафима отравил, но он просто спокойно расспросил меня. Где был, чем занимался, как яд в коробку попал. Профессионально так, без визгов, писков. Он так себя вел, видать, для устрашения. Только вот Муреля жалко… Как-то некрасиво вышло. Даже адвоката нанимать не буду.

Я глубоко втянула носом воздух.

Что-то было не так.

Произошедшее напоминало вырезку из региональной газеты про самое жестокое, но и самое глупое убийство деревни. Что-то в духе забитого табакеркой собутыльника или на спор проглоченной иглы. Впрочем, в реальном мире большинство преступлений совершаются именно из-за человеческой глупости. Мне должно было спокойно вериться в его гипотезу: Сэм не был очень умным, и преступление было очень глупым. Формула сходилась.

Тем не менее…

— Вы сами-то верите в это, Сэммуэль?

— Верить или нет – вопрос субъективный, – Сэм спокойно пожал плечами. Его тон был не впечатленным, почти по-буддийски безмятежным. — Важно то, как все было на самом деле. А это уже решу не я, раз ничего не помню.

— Вы правы. Самое важное – то, что действительно произошло. На принципе истинности строится судопроизводство. Но, скажите мне, пожалуйста, вы когда-нибудь были довольны приговором судьи? – У меня не получилось избавиться от стеклянной улыбке, от которой немели губы. — Я это про что. Истинность субъективна, она искажается нашими глазами, восприятием истории и верой. Верой особенно. Вы что-нибудь слышали про человека, который обжегся о выключенный утюг, после того, как ему сказали, что он включен?

— Аметист, – Сэм нахмурился, и его голос приобрел знакомую животную угрозу, — твоего дела во всей этой ерунде нет. Серьезно. Не надо меня выводить и настроение портить.

Тишина, разлившаяся между нами, была вязкой и стесняющей движения. Я решила не продолжать разговор:

— Простите, Сэммуэль. Я не хотела вас расстраивать. Можно пожать вам руку? В знак признательности.

— Валяй.

Его жилистая рука ощущалась как застывший цемент – скорее сустав лопнет, чем рука наружу выскользнет.

Но меня волновало другое. Сэммуэль вздрогнул, как будто его ударило током. Он не проронил ни слова, хотя бы потому, что еще не осознал, почему из него высосали все напряжение. Я сама не понимала, что происходит, но больше не видела и не чувствовала на нем никакой темно-фиолетовой жижи.

Когда я выходила из комнаты, я была слишком погружена в мысли, что о кого-то споткнулась. Это была худенькая женщина с плоским серым лицом и жидкими светлыми волосами. Ее тоненькие с паутиной морщин ручки были сложены перед собой, а легкое платье обнимало фигуру так, что было видно и обвисшую грудь, и торчащие кости таза. Она ничего не сказала, когда я извинилась, и просто прошла в комнату. Сквозь щель в двери я видела, как вытянулся Сэм, а по лицу растеклась глупая улыбка.

— М-машенька! Ты пришла! То есть… Конечно, ты пришла! Я так рад!

— Хватит верещать, – неожиданно строго отрезала женщина. — Если собирался кого-то отравлять, должен был сказать мне. Я бы тебе помогла, а так ты по-крупному облажался. Оставить Олю на меня одну вздумал?

Я слышала, как Сэм пытался оправдываться, а жена холодно обрывала его посреди фраз и ругала, как нашкодившего кота.

***

Тем днем я приняла решение. Быстрое и не самое гуманное. Но то, которое должна была принять.

Тем вечером, я ждала, когда весь Герсин уснет – это происходило очень поздно, ведь последние жители могли заснуть под утро, когда заснувшие самыми первыми просыпались. Но мне повезло – город все еще был подавлен и сильно хотел спать.

Когда последняя лампа на гостином дворе была потушена, когда последний сторож захрапел, я выбралась из своей кровати и аккуратно поднялась на один этаж. Открыла дверь выкраденным у Мэта ключом и так же тихо прошла внутрь. Достала из кармана иглу с транквилизатором, который тоже хранился у Мэта в сейфе, куда мне был открыт полный доступ, и вколола его в сонную артерию спящего человека. Его тело дернулось лишь на мгновение и обмякло. Я вздохнула, позволяя себе секундную радость, что задача не обросла отягощающими обстоятельствами. Не включая света, я принялась раздевать человека. Удивительно, но она и спала доверху одетая, только очки сняла, но и маска, и длинные бесформенные штаны были на месте. Потом, порывшись в ее вещах, я поняла, что у нее не было сменной формы, как и пижамы. Но прежде всего я раздела ее догола, крепко связала, вставила в рот тряпку и аккуратно положила внутрь шкафа.

Когда я компактно перевязывала ей ноги, я заметила кое-что странное. На ее локтях, коленках, стопах, груди и шеи были шарниры. Толстые деревянные кусочки, которые вращались под движением пальцев. Тревога заверещала, и я аккуратно поставила пальцы под ее горло – пульса не было. Помощница Власти была куклой.

Тогда я заметила еще кое-что странное. На ее правом безымянном пальце был небольшой черный след, как будто кто-то втер ей в кожу уголь. Такие следы часто оставляют золотые украшения, если их долго не снимать. Но никакого кольца на ней не было.

Той ночью я не смогла заснуть. Я сидела, полностью одетая, как помощница Власти. Мне пришлось выдавить линзы, чтобы не сойти с ума из-за низкого зрения, и растрепать волосы, чтобы они сильнее накрывали лицо.

Наверное, только тогда, наедине с собой, когда никто не мог подслушать мои мысли, у меня получилось признаться самой себе: то, что я делала, было не для Сэма, но Меня – той, у которой не получилось, той, которая очень хотела бы, чтобы за нее заступились, когда те события происходили.

И, когда в дверь постучали, я заледенела. Я смотрела на дверь, как будто ко мне вламывается грабитель. Впервые за очень долгое время я чувствовала подобный страх – оглушающий, обездвиживающий, который, кажется, снимает кожу и оголяет все мысли, выводя их на какой-то отдельный экран на манер видео-игр.

В голове метались все неудачные детали плана, а все «удачные» обнулялись и становились первыми стукачами. И картинки безрадостной действительности были яркими – я видела, как мы вместе с Сэмом сидим в одной сырой камере и делим скудный паек, соревнуясь на «цу-е-фа».

Мое сердце колотилось, когда я открыла дверь.

Передо мной стоял Власть. Он недовольно постукивал ногой об пол и пренебрежительно смотрел на меня сверху вниз.

— Что ты так долго?! – взревел он и вдруг напрягся. Его глаза приоткрылись, а тело застыло, готовясь к атаке. — Погоди… ты…?

Страх отравил меня изнутри. Сердце забилось так быстро, что я больше ничего не слышала. Только тяжелые, как бомбардировка, удары, из-за которых содрогалось все тело. Я знала, что это была глупая идея, что не должна была даже пробовать.

Мне следовало просто проспать эту ночь, как и ночи до этого, жить свою простую, ни на что не претендующую жизнь. Я должна была просто вернуться в свою комнату, взять «Вавилонскую библиотеку» Борхеса и заткнуть уши берушами.

Мне нужно было просто дождаться решения Власти, ведь он прилежно выполнял свою работу и обязательно бы решил эту проблему.

Нет.

Я не могла развернуться на полпути. Это было бы хуже, чем испугаться и в принципе не начать – это было бы предательством. Себя, Сэма, Мэта, Ноа, мамы.

Борьба – единственный выход. И, если потребуется, я буду сражаться. Вырублю и сбегу – он не знает меня в лицо, чтобы детально опознать. Все будет в порядке. Все будет в порядке. Все. Будет. В порядке.

— Ты с каждым днем все ниже и ниже. Скоро совсем в креветку превратишься. А ну выпрямляй спину.

Я вздрогнула, но все-таки выпрямилась – мужчина еще несколько раз ударила меня по лопаткам с воспитательными призывам, и, только когда я начала дергаться от его поднятой руки, довольно дал команду «вольно». Он развернулся и почти вприпрыжку пошел в обеденный зал, приказав мне идти следом.

От удивления я даже разжала пальцы – и шприц с транквилизатором выпал из пальцев. Пришлось его поспешно поднимать и прятать.

Все прошло… нормально? Власть не заметил никаких изменений кроме потерянных сантиметров роста. Видимо, свою помощницу он считал собачкой – а такие, как он, путают свою с любой той же породы.

Во время завтрака я чувствовала себя неуютно. Власть постоянно издевательски комментировал каждое блюдо, уточнял у кухарок, не отравлена ли его каша, его творог, его чай, его банан. Он то и дело скармливал каждую первую ложку мне, явно чтобы убедиться опытным путем, наблюдал, парализует ли меня, и только потом ел сам.

А еще в этой комнате был Мэт. Он формально общался с Властью, не поддавался на провокации, выполнял только адекватные поручения. Несколько раз он посмотрел на меня, но не узнал, и я смогла доесть кашу спокойно.

Я начала работать под началом Власти.

Сразу вспомнились мои первые рабочие годы. Такое же бесчисленное количество бесполезных поручений, такой же наглый, любящий посплетничать начальник. Трижды переписать листок с уликами и резюме текущего расследования. При опросе одного из постояльцев провести проверку на слабоумие – зачитать задом наперед алфавит, но почему-то всегда говорила его только я, а от постояльцев этого же не требовалось. Десять раз спуститься и подняться с пятого этажа на первый, проверить, как быстро человек устает и как быстро привыкает к пространству.

Когда мы сидели в его комнате, ожидая обед, Власть нудно жаловался вслух. Я перемывала его комнату, потому что «Эти герсинцы сплошные дебилы, даже мытье комнаты им не доверишь!»

— Ну что за город… Город идиотов и уродцев. Ни мозгов у людей, ни мордашек симпатичных. Вообще ни одной красивой бабы! Все, как одна, перекошенные и страшные. Зубища кривые, глаза косые, прыщавые. Ни сисек, ни жоп, плоские, как разделочные доски. Так еще и потные и вонючие, как будто эти доски в рыбных кишках измазали. Хоть ту худющую возьми, жену олуха. Я до нее не дотронулся б, даже если б мне заплатили. Ха-ха!

Я ничего не ответила, продолжая намывать пол. Это был хороший способ отвлечься и оправдать свою безучастность в разговоре.

— Хотя… Есть тут одна секси. Прям слюни текут, как смотришь. Волосики красивые, мягонькие, кожа бархатистая, ушки пушистенькие, тискать только в путь.

Я почувствовала, как леденею. Тихая ярость клокотала, как гром, как разъяренное животное, засевшее в засаде. Я не видела перед собой ничего, кроме швабры, которой скребла одно и то же место. Шкряб-шкряб. Шкряб. Шкряб… Я услышала, как швабра потрескивает у меня в руках.

— Но больно мелкая. Проблемы будут. Да и не я люблю детей. Короче, пустой город. Никакого улова. Ничего интересного.

Он махнул рукой и закрыл глаза, решив подремать перед обедом.

***

Работа продолжилась. Я присутствовала на опросах и занималась синхронным конспектированием чужих показаний. Власть ненавидел, если я пропускала хоть слово, поэтому, если я не успевала, я просто что-то наспех выдумывала или вообще не писала целого предложения.

Сейчас мы занимались адони Имосом.

Нервного и ничего не понимающего мальчишку притащили на гостиный двор, посадили на стул и попросили представиться. Но и этого было достаточно, чтобы заставить его потеть, как в бане к третьему часу.

— Я-я не буду говорить без своего адвоката. И-и вообще! Я ничего не знаю, ничего не делал. Я здесь всего лишь по личным делам! Точнее… Бизнес делам! Точнее… Нет-нет, конечно, не бизнес делам. П-просто проездом. И-и… Вообще! Я отказываюсь говорить, пока на меня оказывается психологическое давление! Я требую соблюдения всех регламентированных требований по ведению допроса гражданских лиц, которые не являются резидентами региона! И-и… Серафим Акаши первым на меня напал, я только защищался!

Мы вместе с Властью сидели молча. Мужчина с крайне холодным, но внимательным взглядом смотрел за парнем, а я и вовсе остановила движение рукой, потому что конспектировать хоть что-то было бы наплевательским отношением к плантациям деревьев по всему миру. Мальчишка же, продолжая мести языком, бросал испуганные взгляды то на Власть, то на меня. И с каждой секундой его пульс ускорялся все больше, пот тек все активнее, а лицо все бледнело.

— Х-хорошо! Я все расскажу!

Даже заскучавший Власть подорвался, его брови подпрыгнули, спина вытянулась, а уши навострились. Я тоже схватила карандаш и приставила его к листу бумаги.

— М-меня зовут Абраам Саиф Ригель Имос, сын Саифа Ригеля Имоса, внук Ригеля Ригеля Имоса, правнук Ригеля Имоса, верного слуги Империи и заслуженного ветерана войны периода Сингулярности. Я седьмой ребенок в семьей, рожден от союза моего отца и моей матери, которая не является полноправной владелицей дома Имосов. Родился 15 июня. Поступил в Семинарию на год позже из-за болезни. Сейчас нахожусь на четвертом курсе, лучшие дисциплины – магномика и история Империи.

Он начал рассказывать историю своей жизни с самого начала. Когда он дошел до детального пояснения, чем, как и с кем он проводил свой первый курс и у кого первый раз попробовал алкоголь, я заподозрила что-то неладное. Я подняла голову, заметив, что карандаш источился, и посмотрела на Власть. Он сам сидел с распахнутыми глазами и мало что улавливающим выражением лица.

В какой-то момент адони Имос зарыдал и начал вставлять в свою речь икающие комментарии: «Я не хочу в тюрьму-у-у...!» или «Пожалуйста, не рассказывайте папе, что меня посадили». Мы обменялись с Властью взглядами, и я встала, чтобы принести адони Имосу воды. Мальчишка зарыдал только пуще, но, когда я вернулась, замер, как насторожившийся хорек, и набросился на меня с объятиями.

— Пожалуйста, не сажайте меня! У-у меня аллергия на грязные комнаты!

Тем днем мы проделали много работы: опросили почти всех постояльцев и работников гостиного двора. Оба устали до смерти, так как интересные кадры всплывали постоянно. Один начинал сразу же с угроз, требовал немедленно «закрыть эту шарашкину контору и вернуться в свой вонючий Шедар», ведь «герсинцы сами разберутся со своими проблемами». Другой сразу подсовывал конверт денег. Третий сочетал обе тактики.

На уступки шло меньшинство, каждый второй пытался мешать следствию.

Попался человек, который притворялся глухонемым и во время допроса сидел с глупой улыбкой: когда Власть отпустил его, сразу же под дверьюмы услышали довольное «Как легко этих идиотов шедарских обмануть! Ни у одного, ни у другой мозгов нет». Власть тогда размял плечи и пошел возвращать рано радующегося обманщика обратно.

Власть такое сопротивление не радовало. Он начинал раздражаться, срываться на самых наглых и с самого начала предупреждал, что с ним шутки плохи. Это не был удачный ход, ведь нейтрально или даже позитивно настроенные люди мгновенно закрывались или отвечали криками на крик. Каждая новая встреча напоминала базарный треп.

«Где были утром дня, когда произошло преступление?» – «Был там, где был» – «А конкретней?» – «Да я че помню? Был где-то, где меня сейчас нет» – «Вы же понимаете, что сейчас даете мне заведомо ложные показания» – «Почему это ложные? Я же говорю, где меня сейчас нет» – «Вы же не помните, где были. Вы отрицаете вероятность того, что вы были в этой комнате или, может быть, в комнате, где оказалось оружие преступления?» – «Да сдалась мне эта комната паршивая. Знал бы, что сюда заселились, вовек бы здесь не показывался!»

Только работники администрации и приезжие общались в пределах этикета.

Когда к нам зашел адоним Мурель, Власть скривился и пробормотал «Вот и королева ос приперлась», но мужчина никак не отреагировал и только вежливо поинтересовался, где может присесть. Власть опешил, но все-таки указал на стул. Беседа началась с базовых вопросов, на которые Светлость Мурель отвечал терпеливо и развернуто. Мужчину никак не задевали чужие едкие комментарии, а самому Власти стало даже неловко. Впервые я увидела на его лице эту неестественную эмоцию – он и сам ее стыдился, а потому и выпроводил адонима Мурель гораздо раньше обычного.

Потом пришла очередь Ноа. Власть недовольно жевал пирожное, кусая его так сильно, что зубы трещали, но ради Ноа даже поднялся с места.

— О! Наконец-то можно поговорить с умным человеком. Присаживайтесь, Серафим Акаши, – сказал Власть, протягивая ладонь для рукопожатия.

Ноа проигнорировал протянутую руку, и Власти пришлось смазано положить ее себе под подбородок. Я старалась сидеть тише воды ниже травы, но ленивый взгляд Ноа все равно опустился и на меня. Хотя его глаза были закрыты, я видела, как изменилось его лицо, как вспыхнуло и тут же потухло удивление под нагрянувшим самодовольством.

Черт возьми, Ноа!

Еще вечером перед своей «секретной операцией» я кратко предупредила Ноа, что ухожу по делам и искать меня не нужно. Он юлил, выпрашивал, куда я собираюсь, но все-таки согласился подыграть. Якобы я, маленький хрупкий Аметист, так сильно испугался за него, что сам изъявил желание спрятаться в каком-нибудь отдаленном доме, пока расследование не завершится. Со словом Серафима не спорили, а потому меня и не искали. Все шло как по маслу, но сейчас…

Я знала Ноа достаточно хорошо, чтобы понимать, что хорошее шоу ему дороже денег.

— Серафим Акаши, где вы были… – начал Власть, но Ноа оборвал его жестом, каким обычно останавливают собак:

— А ты уже всех постояльцев опросил? Не рано ли меня зовешь? Знаешь ли, отрывать Серафимов от важной работы очень, ОЧЕНЬ некультурно. И даже нелегально.

— Да, конечно. Мы уже опросили всех, кто пребывал на территории гостиного двора в день преступления, – послушно объяснил Власть, чувствуя себя не очень уютно. Он бросил взгляд на тарелку с пирожными и улыбнулся. – Угощайтесь, Серафим Акаши. Вам принесут любые сладости, если вам захочется.

Ноа искривился в лице.

— То есть вы серьезно предлагаете мне что-то есть, пока вы расследуете мое отравление? У вас совсем мозги отшибло?

— Я…

— Итак. Абсолютно всех опросил? Даже уборщиков? Даже… хм… Детей?

Я услышала в голосе Ноа крошечную насмешку. Он явно знал, что делал, потому что Власть, которого застали врасплох, ее точно не заметил.

— Ими занялась я, – поспешно написала в блокноте я.

И Ноа, и Власть удивленно посмотрели на меня. Я почувствовала, как становлюсь меньше под их взглядами, как мне очень хочется вцепиться в беленькие волосы Ноа и с чувством повыдирать их. Но еще больше я чувствовала фрустрацию – я ненавидела, когда план рушится не в начале, а где-то на середине.

— А кто тебе давал такой приказ? – спросил Власть подозрительно.

Ноа молча наблюдал, подперев щеку рукой.

— Ты… – сказал Власть глухо, его взгляд потемнел. — Аргх. Отлично. Я бы не смог еще и детские истерики слушать… Молодец. Впервые что-то дельное сделала. Может, как-то ты и умнеешь от общения с умными людьми. Ну, мной, конечно.

— Ваша помощница много работает, – подал голос довольный Ноа. — Да она еще и красавица. Неразговорчивая милашка. Исполнительная, непривередливая. Идеальная покорная женушка.

Я почувствовала ядерное намерение громко и чувственно высказаться, что я думаю по поводу его характеристик. Но пока я думала, Власть действовал. Его лицо искривилось, и с гримасой ужаса он уставился на меня.

— Кто? Она? Не смешите, Серафим Акаши. Она исполнительная, но бесхарактерная. Бревно. Да еще и доска. Нечего в руках подержать. Я вам как человек, который с ней три года носится, говорю. Я ее как облупленную знаю.

Ноа усмехнулся, выражая и мою реакцию тоже: знает как облупленную, а увидеть, что вместо нее сидит совершенно другой человек, не получилось. Но Власть ничего не заподозрил, и мы в спокойном темпе, с небольшим перерывами на едкие комментарии Ноа, продолжили разговор. Когда мы заканчивали, Ноа подошел ко мне вплотную и одними губами прошептал:

— Я не знаю, что ты затеяла, но я надеюсь, что это что-то веселое.

И, приятельски пнув в бок, Ноа ушел.

***

В тот вечер я несколько раз вспомнила, почему после работы с людьми выходишь седым – заснуть хотелось на несколько десятилетий.

Я хотела как раз поскорее пойти в постель, но чувство вины кольнуло меня, и ни кусок вкусной печеной курицы не полез в горло. Я знала причину.

За несколько часов до сна я, когда Власть отпустил меня, поблагодарила всех работников за ужин и ушла. Но за несколько дверей к своей комнате я повернула в другую сторону. После краткого щелчка дверь поддалась, и я вошла внутрь.

Маленькая, но совсем не беззащитная Лили тут же подорвалась с места: она ощетинилась, хвост и уши встали торчком, зрачки сузились до небывалых размеров. Цепь, которой за лодыжку ее привязали к стене, предупредительно зазвенела: только эта хлипкая веревочка сдерживала ее от того, чтобы наброситься.

Но я все равно сделала пару шагов. Лили зарычала сильнее, но вдруг замерла и принюхалась.

— Тс-с-с, – сказала я тихо, приставив к губам указательный палец. – Это секрет.

Девочка хлопнула глазками и аккуратно, очень осторожно повторила мой жест. Я улыбнулась и нежно похлопала ее по голове.

— Молодец. Хорошая девочка.

— Сикрет! – повторила Лили тихонько и хихикнула. Потом размашисто зевнула и свернулась клубком на голой кровати. Она подняла голову и жалобно, немного смущенно спросила. — Остаться? С Лили?

— На немного, – сказала я и снова погладила ее за ухом. Девочка тихонько замурлыкала.

Глава 8

Глава 8

Тем утром Власть разбудил меня раньше обычного. Но без объяснения причины – абсолютно как обычно. Власть просто развалился на диване в своей просторной комнате, снова заставил меня ее перемывать и занялся любимым хобби: жалобами.

— Аргх… Несколько дней в этом поганом месте, а кажется, что лет. Иммунитет уже подорвался, какую-то болячку подхватил. Хоть сегодня домой вернусь…

«Вы возвращаетесь в Шедар?» – написала я ледяными пальцами.

Страх снова просочился в кровь. Поддерживать игру в окружении одного слепого нарцисса было сложно, но возможно, но то же самое я точно не могла сказать про родной город: где могли жить и родители, и близкие друзья.

— Ага, – лениво зевнул Власть. — Надо заверить документы и улики. Я мог бы отправить Ангела туда, но я сам бы себе выходной устроил. Так что поеду сразу после завтрака. Ты здесь сидишь.

«Зачем? Вы думаете, в наше отсутствие герсинцы могут укрыть виновника?»

— Аргх… – Власть закатил глаза и демонстративно накрыл уши руками. — Не говори это поганое слово в моем присутствии, Адоная ради! Понятия «герсинцы» не существует! Этим грибкам в принципе существовать нет смысла. Уже сколько лет как заноза в заднице. Обещали, что проблем доставлять не будут, а тут на тебе! Отравленный Серафим. Я бы и тебя с собой взял, понимаю, что лишний день здесь как в тюрьме. Да и ты заслужила. За последние дни как-то послушнее и умнее стала. Но по законам Империи на месте преступления должен находиться хоть один доверенный. Так что будешь здесь куковать. Но я тебе привезу что-нибудь вкусное.

«Спасибо».

— Брось эти лесть, – засопел он, как будто ему было лень передвигать языком, и вдруг заметил: – Знаешь, за эти дни ты стала совсем покладистой. И раньше все команды выполняла, но без души как-то. А сейчас охотно прям. Мне даже казаться начинает, что я тебе нравлюсь. А ну… поднимай рубашку.

Я почувствовала, как мое сердце удвоило вес. Кончики пальцев онемели, и швабра в руках продолжила двигаться по инерции. Я смотрела куда-то мимо, и четких мыслей в голове не было. Пустота – пустота подобного типа, когда ничто не может занять ее, когда пространство занято этой тяжелой, удушающей пустотой.

— Хах! – веселый голос Власти прорезал уши, и он снова упал на диван с грязной улыбкой. — Молодец. Хоть чуть-чуть приличия в тебе осталось. Ненавижу безэмоциональных кукол. Да и у тебя все равно не на что смотреть. Ни мальчик, ни девочка. Не пойми что.

Тяжесть отступила, как вода из затопленного дома, и я смогла вздохнуть. Пальцы скользили вокруг стержня швабры, и я крепче перехватила ее – руки тряслись, как будто меня только что спасли от инфаркта.

Я бы не хотела его убивать, когда уже так много было сделано.

— А, еще кое-что.

Ступней Власть вытолкнул из-под кофейного столика какую-то коробку. Таких было много в его комнате: с книгами, бумагами, бутылками коньяка.

— Вынеси этот мусор. Хотя нет. Вынеси в лес и сожги. Я не хочу видеть это вовек.

Я решила не уточнять, что там лежит, и Власть одобрительно усмехнулся. В течение этих дней я уже знала, как задобрить этого человека, что сказать и где промолчать. Впрочем, именно мою «неспособность говорить» нужно было благодарить: всегда больше времени на принятие решения.

— Хорошо.

Власть уехал сразу после завтрака, и я осталась одна. У меня уже были планы на день, но нужно было еще кое-что проверить.

Я снова поднялась в свою комнату, проверила, что дверь закрыта, а шторы плотно запечатали окна. Не выдыхая лишний раз, я аккуратно открыла дверь шкафа. И все-таки дернулась.

На месте, где я спрятала помощницу Власти, никого не было. Только завязанные веревки, кляп и небольшая куча железа. Я закрыла дверь, как ни в чем не бывало.

***

Мэт, уставший и поникший, стоял перед гостиным двором и курил. Когда я осторожно подошла к нему, он скосил на меня взгляд и начал смахивать табак в другую сторону.

— Аметист, давно тебя не видел. Сказали, что ты съехала в другой дом. Сейчас лучше?

— Да, все хорошо, – я кивнула, вставая рядом. — А вы… как себя чувствуете? Как прошел опрос?

— Да… – Мэт махнул рукой, и горсть табака все-таки угодила мне на голову. — Отвратительно, как и ожидал. Ненавижу шедарских прихвостней. А Власти одни из самых противных. Хорошо, что много времени не заняли. Я не знаю, как долго еще смог бы держать себя в руках.

Мы снова замолчали. Я не хотела ковыряться в подсушившейся ране или солить ее расспросами, да и Мэту хотелось просто помолчать. Приятный аромат качественного табака иногда долетал до моего носа, и я не спешила покидать его компании.

— Вы выглядите подавленным, – все-таки подала голос я, когда Мэт закашлялся в третий раз. У него никогда не было проблем с табаком, но сейчас он был сам не свой. — Это… из-за Сэма?

Мэт усмехнулся и выплюнул сухой смешок. Его глаза блестели в беснующемся огоньке на конце сигареты.

— Из-за Сэма? Ха-ха! Я уже как-то устал из-за Сэма деньги упускать и клиентов подводить, – горечь его слов перекинулась мне на язык, и я нервно сглотнула: — Нет… Вообще, не знаю, может я каким-то циничным стал. Мне так жалко подарок Мурелю. Ему так тот браслет нравился. Все время говорил, что вот сейчас с зарплаты отложит и возьмет. И каждый раз, как пройдет мимо того торговца, заметит.

— Каждый раз? Это как-то странно звучит. Как намек.

— Намек? Нет-нет-нет. Я не так выразился. Он не пытался надавить на жалость или что-то такое. Мы же дружим, а потому всегда делимся сокровенным.

— Понятно, – сказала я даже слишком покладисто, и Мэт определенно это заметил, но ни в чем обвиняться не стал. — Мэттью, а вы когда-нибудь видели… темно-фиолетовую жижу? То есть… Ну… из людей вытекающую.

— Темно-фиолетовую жижу… – повторил мужчина, и его рассеянный взгляд вдруг собрался в кучу. — Аметист, ты задаешь странные вопросы. Ты уже мылась сегодня? Иди ополоснись еще раз. А лучше дважды.

***

— Ах! Лотти! Как я рад тебя снова видеть! – залепетал Ноа, набросившись на меня с объятиями. Он не встречал меня так после двенадцать лет молчания. — Ты так… выросла! Так похорошела.

— Меня не было три дня.

— Даже три дня достаточно, чтобы монгол взял Владимир, – Ноа усмехнулся и потрепал меня по голове. Я решила не уточнять, что хан Батый покорил Владимир за пять дней, и только закатила глаза. — Ну-с. Раз ты сегодня вызволена, мы обязаны прогуляться. Шоппинг больные сердца лечит!

Я усмехнулась и тут же глянула вниз. Лили ревностно вцепилась в мою руку и не планировала отпускать даже под угрозой смерти. С моей подачи Власть отпустил ее с домашнего ареста: я предложила проверить ее вместе, и, если Лили не будет проявлять агрессию, отпустить с миром. Конечно, я лишний раз не хотела, чтобы Власть и Лили пересекались, но мужчина, благо, растерял к ней всякий интерес. Хотя он и так был в отличном настроении из-за поездки домой, а потому был готов почти на любые уступки.

— Где ты деньги нашел, упырь?

— Инвестиции дали сок, – подозрительно беззаботно ответил Ноа.

— Если ты их украл…

— Ну, Лотти! Почему сразу «украл»? Почему в моих успехах ты всегда подразумеваешь разбой, угрозы да и вообще отсутствие легальности и морали? – У меня было несколько комментариев к его претензии, но Ноа не дал им жизни. — К тому же все проходило абсолютно добровольно! Без принуждений и текста мелким шрифтом!

— Что проходило?

— Ну, вот все тебе объясняй, Лотти, – Ноа вздохнул и, как будто делая мне огромное одолжение пояснил. — Герсинцы очень любят объяснять за меня, почему у меня нет денег. Кучу причин нашли, я не шучу. Но моя любимая эта – номинал моих купюр такой огромный, что они всем городом размена не найдут. Даже для меня такой уровень самообмана – космос.

— То есть тебе дали деньги люди, верящие, что не найдут сдачи? – я нахмурилась, не веря подобной непроглядной тупости. — Уж лучше бы ты их запугал.

— Ну, Лотти, как я могу кого-либо запугать? Я ведь сама невинность!

Баловать Ноа новой словесной перепалкой не хотелось, поэтому я опустила взгляд на Лили и нежно почесала ее за ухом.

— Мы идем за покупками, Лили. Возьмем тебе сладостей и… переоденем.

Она все еще бегала в том же пышном и безвкусном платье – только разве что растянутом и разодранном. Один рукав был короче второго, подъюбник виднелся из-за лысых перьев юбки, а на воротнике секлись нитки – так же, как и борозды на ее шее, ведь Лили каждый день пыталась его с себя содрать как ветеринарный воротник.

— Сладости! – воодушевилась девочка, и ее красивая прическа предупредительно пошатнулась: скоро от нее останутся только рожки да ножки.

Город быстро проглотил нас в свой бешеный поток. Герсинцы постепенно просыпались от сна подавленности, гнусавый и не вокальный говор снова висел в воздухе вместе с запахами свежего сока. Продавцы шушукались, когда мы проходили мимо, а маленькие дети и вовсе падали при виде Ноа.

— Ох! Дорогой адоним! Мы очень рады знать, что с вами все в порядке, – позвал нас один неравнодушный торговец. Он был такой же улыбчивый, как все остальные, но более уверенный, чтобы завести разговоры чуть дольше двух-трех слов: он продавал магические артефакты и должен был пользоваться популярностью.

Магазинчик был светлым и уютным, на прилавках были разложены безделушки, как будто специально припудренные легким слоем магической пыльцы, чтобы неосторожный покупатель попытался ее смахнуть. Остальное зависело от добропорядочности продавца – заставят ли купить, ведь своим отпечатком ты испортил паспорт товара, или расскажут о заготовленной судьбой встрече, зове, который доносился из этой ракушки или из этой иголки.

— Да-да, – Ноа махнул рукой, отгоняя от себя либо бедность, либо неприятный запах изо рта. — Что по предложениям?

Глаза продавца загорелись, а проявленный Ноа интерес заставил выпрямиться.

— Одну минутку! У меня точно найдется то, что вас удивит!

Торговец прыгал по магазинчику как тушканчик: раз-два, и вот он здесь с кожаным мешочком в руках. И еще одним продавцом, пухлым и немного зализанным, – он улыбался так любезно, что легко было заподозрить, что он сам шел в комплекте.

— Не цепляйтесь за внешний вид, адоним! То, что внутри, бесценно! – заговорил торговец помпезно, как будто был на сцене. — Мне это досталось по старой дружбе у знакомого шахтера. Именитый человек в наших краях! Циник и прагматик в хорошем смысле: никогда не сделает ничего спустя рукава и сам вырвет из рук, если видит, что брак. Убегать начнет и притворяться глухим, представляете? Да и я сам не захотел продавать, совесть не позволяла такую роскошь в дилетантские руки отдавать. А вы, Серафим Акаши, как никто другой поймете исключительность такой вещицы, подойдете к оценке как специалист, я вам доверяю.

— И что это? – вполне разумно спросил Ноа, наклоняя голову почти на 180 градусов, чтобы понять эту «особую ценность».

Действительно, и что это? Внутри кожаного мешочка находилась сфера, а уже в ней – скукожившийся, серый, очень не аппетитно выглядящий кусок какой-то мякоти, которая потеряла мягкость как минимум два десятка лет назад. Объект напоминал подошву, доживающую свои последние годы на улице под ливнями и морозами. Тем не менее, чем больше я всматривалась, тем больше замечала на стекле фиолетовые блики – пятна флуктуировали, бегали по сфере изнутри. Это не было что-то, что можно было с криками обозвать инопланетным симбиотом, а только пятна странного, то ли прозрачного, то ли фиолетового света. Странное, отягощающее чувство пробежало по моим рукам – кроткое беспокойство о том, что я вижу ультрафиолет.

— Ну, то есть…

Продавцы смущенно переглянулись, и тонкий взял на себя инициативу.

— То есть, адоним Акаши, это артефакт древности… Который попал к нам еще со времен Сингулярности. Вы, ну, именно вы, Серафим Акаши, адоним Ноа, – мужчина дважды сделал акцент на имени, как преподаватель в коррекционном центре, который пытается подтолкнуть ребенка произнести правильно слово, — должны понимать, о чем я говорю.

Ноа, не изменяя своему дурному характеру даже в другом мире, раздраженно вздохнул и махнул рукой так, что сфера точно бы грохнулась на землю, если бы не наперебой заверещавшие торговцы. «Горячая картошка» осталась в руках толстого.

— Очередной никому не нужный хлам, да? «Артефакт древности»? Видимо, он нестерпимо воняет. Давайте еще говно мамонтов продавать, тоже древнее и тоже артефакт.

Продавцы тяжело сглотнули, а пухленький и вовсе скривился, видимо, представил вкус.

— Мы готовы вам продать ее за полцены, – перешел на план Б первый продавец.

— За четверть.

Продавцы снова обменялись усталыми взглядами и согласились. Какая там была исходная цена – не знаю, но сферу с сомнительным наполнением мы получили за какие-то смехотворные гроши. Любой, но не Ноа заподозрил бы в этом какой-то подвох. С таким рвением мне пытались продать только капусту, которая была настолько свежей, что дала сок и заквасилась.

Символично получалось. Видимо, эту тактику Мэт и Сэм изобрели не сами.

— Ты хоть знаешь что это?

Ноа легкомысленно пожал плечами.

— Понятия не имею. Какая-то хрень, которую отхаркнул динозавр. А раз это отхаркнули в прошлом, значит, это непременно важно.

Он так и не смог найти ничего занимательного в сфере и перекинул ее мне.

— Бери, если надо.

Я поймала и перекатила ее в руках, чувствуя, как будто держу идеально отполированный шар: на нем не было никаких шероховатостей, что становилось страшно, что он попросту выскочит из моих рук.

Ноа уже оцепили другие продавцы, которые пользовались теми же изъезженными стратегиями и устраивали представления получше индийских рынков; они кружились вокруг него, что-то лепетали и кормили с рук. Я же не могла оторвать взгляда от гипнотического шара. Чем больше я буравила его взглядом, тем яснее становилось – внутри сферы находился кусок человеческого тела.

Это был язык.

Голова закружилась, а тень накрыла со всех сторон так, что я могла видеть только сферу в своих руках: но и она растворилась, как растворился и фиолетовый туман внутри нее. Все, что я могла видеть, – это скукожившийся, как изюм, сухой, почерневший язык. Я чувствовала, что каждый вздох становился все громче, что из-за него рушится плато, на котором я стою – как будто движение моих легких и ноздрей забирает камни из-под ног.

— Здравствуй, Шарлотта. Давно не виделись.

Яркий белый прорезал глаза, и я резко развернулась, так как мое периферическое зрение украли. Это был Ноа (Ноа ли?): все те же пушистые белые волосы, все та же одежда с бесформенным плащом, вся та же маска в виде ангельских крыльев, но повернутая вверх ногами. На его лице застыла небольшая, но тихая, уверенная улыбка, которая никак не касалась мимических мышц и белоснежной кожи. Даже уголки губ не складывались в борозды. Улыбка словно была приклеена к лицу, как вырезка из глянцевого журнала.

Я четко ощутила, как страх парализовал меня.

Нет. Нет-нет. Это не мог быть он… Не мог быть...

Как он попал сюда?!

Человек, который притворялся Ноа, не переставал улыбаться – улыбаться этой глянцевой, этой ненастоящей, этой страшной улыбкой. Его глаза были скрыты, но я точно знала, что два красных, как у бешеных псин, глаза внимательно следят за мной. Как они смакуют каждый мой вдох – из-за которого брусчатка, а с ней мироздание рушится, летит в тартарары. Там, где он обитает.

Я заставила себя закрыть глаза и сделать глубокий вдох: возможно, земля подо мной разверзлась, возможно, наступил конец света, но я точно знала, что поступаю правильно. Холодная голова – закон успеха, холодная голова может оседлать стихию, холодная голова помогает не потеряться в водовороте фондовых рынков и инфляции.

Стук крови в ушах, неразборчивые голоса исчезающих в бездне людей, ржание тонущих коней. Сладковатый запах гнилых фруктов и пыли. Железный вкус горячей крови.

Как же я тебя ненавижу. Гори в аду.

…

…

…

Я сделала глубокий вдох и открыла глаза.

И брусчатка снова оказалась под ногами, и видеть я снова могла как обыкновенный человек, и бездна выплюнула хор голосов из своего лона, и Ноа стоял здесь и торговался с какой-то крайне принципиальной дамой. Ее, как и цену на какие-то фрукты, было танком не сдвинуть, но Ноа всегда был тем еще бараном, поэтому он продолжал выторговывать что-то, о чем сам не имел понятия.

Я почувствовала, как мой рукав натянулся. Лили с беспокойством смотрела на меня. Я улыбнулась и попросила ее не волноваться.

Ноа проиграл, и теперь мы гуляли по городу с крайне раздраконенным человеком, который то и дело бросал под нос какие-то изобретательные ругательства, которыми не воспользовался в споре с «капризной дамой». В конце концов, я спросила:

— Ты… не сказал мне ничего? Там, у прилавка.

Ноа нахмурился с таким недовольством, как будто все мышцы его лица стали морщинами.

— Ты о чем вообще, Лотти? У тебя все нормально с головой? Ты ее не ушибла, пока падала с неба?

Если это был подкат, то он был отвратителен, и на моем лице это отразилось с полной палитрой. Не нужно было даже рот открывать.

Мы продолжили наше путешествие. Золотое имя Серафима оправдывалось. Мамы наказывали детям: «Сделай ему скидку, он тебе потом мешок золота подарит». Герсинцы «по секрету» рассказывали о важных точках, где высокопоставленный адоним мог бы найти нечто, что порадовало бы его незаурядный ум. Уверенность в уме куда-то исчезала, стоило Ноа размашисто зевнуть и спросить, куда и как вставлять новый артефакт. Ноа всегда был барахольщиком, но умелым барахольщиком, который мог найти применение любому мусору – еще в седьмом классе он торговал мусорными бомбами, а в девятом соорудил автомат, пуляющийся чем-то, что даже мусором обозвать было бы щедростью.

— Платье! – Лили требовательно ткнула пальцем на один из ларьков, за которым тут же расплывалась в улыбке молодая девушка.

Дикость по отношению к Ноа у нее не исчерпалась, но в голосе уже прорастали зародыши принципиальной и пробивной дамы. И подобной даме было необходимо новое платье, а точнее – выразительный мужской костюм из какой-то красивой синей ткани.

Ноа не страдал от предрассудков, поэтому начал вызнавать условия заключения бессрочного обмена без внесения каких-либо денежных средств, а Лили облизываться на наряд. Торговке потребовалось время, чтобы понять, что такая очаровательная девочка хочет носить именно высокие подтянутые штаны и рубашку с пышным жабо.

Я подождала несколько секунд позади, огляделась по сторонам да свернула на соседнюю улицу.

Это был спальный район Герсина, где людской бульон был совсем жидким и не болтливым.

Пахло выпечкой, и слегка припекало. Двухэтажные здания вырисовывались по сторонам улицы в неаккуратную, но не назойливую картинку: одна часть в цветах и аккуратных клумбах, другая – из сплошного камня и резных бревен. В бревенчатых домах угадывались общественные бани, которые тоже еще только разогревались. Каждый из гостиных дворов был почти общественным, через большие окна можно было с легкостью углядеть, кто чем занимается.

Низенькая женщина, укутанная по горло в не по погоде плотную ткань, поспешно семенила с двумя увесистыми мешками наперевес. Она как раз проходила мимо меня, когда совершенно неожиданно пнула меня в спину. Мешок оказался тяжелым, и из него тут же выпрыгнула парочка зеленых яблок. Они покатились той же траекторией, что и я.

— Ах! – взвизгнула женщина, роняя мешки и бросаясь навстречу яблокам. Поймав их, как собака теннисные мячики, она сразу же ринулась обратно, хотя я не успела и подняться. — Ничего я тебе не дам, поросенок! Ни малахима! Ничего не дам! И не смей выпрашивать, поганец малолетний! Уйди от меня! Ни малахима не дам!

Ее повизгивания стали растворяться в недовольном шепоте, когда ее рот снова укутался в шарф. Женщина взяла в руки мешки и побрела дальше, продолжая с недоверием посматривать по сторонам.

— Не обращай внимания, шкет, – окрикнули меня сзади. Мужчина своих ранних сорока лет с щетиной-одногодкой беззаботно махнул рукой и размашисто зевнул. — Эта бабка на всех огрызается. Она ж с юга у нас, приехала еще давно с кучей вещей – и все завернуты то в штору, то в скатерть, то вообще в газету, прикинь? Она ведь сама не бедствует – выкупила все три дома на краю города, чтобы ее точно никто не трогал. Карга.

Мужчина снова зевнул и стал методично разминать плечи.

— А, кстати. Держи, – Он ловко вытащил из-за спины два яблока, пожонглировал ими и кинул одно мне. — Не боись, это не ее яблоки. Она сама-то за них и малахима не отдала. Тут лавка неподалеку с бесплатными фруктами, бери, сколько влезет.

— Бесплатными? – переспросила я, прекрасно зная, что за мой бесплатный английский завтрак обязательно кто-то заплатит.

— Ну, технически да. Мурель решил так нам помогать – дать людям возможность попробовать сезонные фрукты, все, что в год уродилось. Он сам торговцам платит оптовую цену, а они уже палатки ставят на главной площади, чтоб люди брали. Таких палаток штуки три на весь сезон будет, и все понимают, что там фрукты и овощи не самые лучшие. Нормальные, но получше найти можно запросто. Такое уже какой год происходит, все привыкли и не наглеют. Обычно возьмут десяток, да хватит на всю семью, а эта бабка каждый день бездонные пакеты набирает. А потом выбрасывает кучами, потому что гниет.

Мужчина закатил глаза и откусил от яблока. Потом скривился и пробубнил: «кислятина».

— Николас Мурель? Он кажется хорошим человеком.

— Да, хороший мужик. Странный только. На детях помешан. Но это и немудрено, в его-то положении. Он всякой «социально-полезной» ерундой занимается. Как-то организовал массовую пробежку. У меня тогда ноги болели, как будто мне их телега отдавила. Да… это прям его. Людей пытать, ты понял?

Мужчина весело подмигнул мне.

— Ну, это лишь мои пристрастия, – Он потряс собачьей головой и снова зевнул, оголяя рот настолько, что там могла запросто поместиться моя голова. Мужчина отхаркнулся и повернулся к своему дому. — Ну, бывай, шкет. И бабке этой на глаза не попадайся, еще сожрет ненароком. Старая карга… Вот такие Серафимов и травят, а не Сэм… На отличного мужика повесили невесть что…

Мужчина ушел. Я же посмотрела на яблоко и надкусила его.

У него не было никакого вкуса.

Николас Мурель… Глава Герсина. Благодетельный, добрый Светлость. Но кем он был на самом деле?

Я продолжила гулять по этой укромной части города.

Пейзаж был одним и тем же — и лишь разбавлялся пятнами серого. Безликие здания: каменные коробки, которые напоминали бетонные недострои хрущевского времени, ведь ни окон, ни дверей у таких кусков пространства не было.

Аргх…

Снова этот белый шум. Ставший слишком знакомым, то и дело вставляющий иглы в голову, но уже как будто даже терпимый. Я чувствовала: он идет из одной из «расщелин». Не прячется под ногами или над головой, не пытается запутать. Нет, он течет оттуда.

Аргх… Если… Если этот белый шум хоть косвенно связан с этим человеком, то я… Нет. Рассуждать о том, чему нет даже малейших доказательств – прямая путевка к паранойе.

Здесь нельзя было ничего увидеть. Темнота была плотной, как грязь, и ни клочок света не мог сюда пробраться. Как будто это место и правда существовало за пределами реального мира. Но белый шум стал «громче» и «разборчивее» – всего на мгновение мне чудилось, что я разбираю какие-то членораздельные слова, но они тут же потухали, как искры над костром, стоило сердцу сделать удар.

Под ногами была та же дорога. Камень. Камень. Камень. Что-то мягкое. Странный звук, похожий на тот, который издают давленые помидоры.

Растерянная, я еще раз прокатилась ногами по этой массе и посмотрела вниз. Казалось, что интуитивно я отказывалась видеть. Я отказывалась признавать, даже когда из-под подошвы потянулась вязкая темно-фиолетовая жидкость. Слишком густая, как клей, и такая же вонючая, как едкая краска.

Тошнотворный, гадкий, слепящий запах пробил нос. Сознание перегрузилось. Череп наполнился этим запахом. И больше не было ничего. Ничего.

ничегоничегоничегоничегоничегоничегоничегоничегоничегоничего

И то, что плавало в луже из гнилой крови и темно-фиолетовой жижи, было ничего, а не рука. Побледневшая, покрывшаяся трупной влагой, с короткими пальцами, которые потеряли гибкость и застыли как иссохшие ветки, и желтыми грязными ногтями.

Рука, которую отгрызли на уровне предплечья.

Там, откуда даже после смерти выплескивалась темно-фиолетовая масса – шевелящаяся, пульсирующая, что-то безостановочно жующая, как разорванная, растасканная по рифам подводным течением медуза.

Я вздохнула и отступила назад, нервно размазывая кровь и отпечатки подошвы по земле. Темно-фиолетовая масса кидалась на ботинки, пыталась их заглатывать, но все равно возвращалась обратно к мясу, вгрызаясь в него с животным голодом. Игнорируя тошнотворные запахи и заставляя себя дышать носом, я опустила взгляд на кровавую дорожку, уходящую глубоко в темноту.

Тудум. Тудум. Тудум.

Вымеряя каждый шаг, я пошла вперед.

Белый шум нарастал, а зрение не становилось лучше. Казалось, что у меня изымают зрение взамен на более острый слух – и эта мысль, пусть и достигла моего сердца, показалась слишком реальной, когда я начала различать в белом шуме какие-то голоса.

«Вот же м0ыUда жирная! Так бы и плюнула этой ее недовольной физиономии! Так еще и скидку выпрашивала, сучка!»

«Опять Зинка пилит… И что такого, что я пару разочков налево сходил? Подумаешь, трагедия! Она сама виновата, что запустила себя после третьего ребенка!»

«Шедарский ублюдок. Приперся без приглашений да права качает. Вот бы 9%gG#0 все от угарного газа п0L3/лi».

«Гр-р-р! Ненавижу! Холодно! Есть хочу! Спать на полянке хочу! К маме хочу…»

«Мама...»

Голоса становились различимее и громче, потом – громкими до неузнаваемости. Не было больше смысла в ушах, которыми даже собственные вопли больше не узнавались. Я чувствовала, как по вискам у меня течет кровь, но все равно продолжала идти вперед.

Пока не застыла на автопилоте – и так же на инстинктах встала в боевую стойку, напрягая до скрипа ноги. В глубине переулка, рядом с железной дверью, еле различимой в этой темноте, сидел человек.

И это открытие не принесло никакого счастья. Ведь в таком состоянии могут находиться только изувеченные адскими пытками трупы.

Это был гибрид кролика, которого не продали на аукционе и отдали в «Дом». Я даже помыслить не могла, что с ним должны были там сделать, чтобы получить это. Полуживой кусок мяса, который тяжело, натужно дышал и что-то очень злобно, нетерпеливо жевал. «Что-то» было куском мяса с потерянной руки. Он сидел в большой луже крови, которая не переставала растекаться, ведь из его плеч, голеней, шеи то и дело выплескивалась темно-фиолетовая жижа. Которой был переполнен и рот – сверкнувший слишком ярко в темноте и вдруг уставившийся на меня.

Я рванула с места.

В переулке было узко – не разогнаться. Но силе ног я проиграла гибриду, даже такому искалеченному. Он нарастил дистанцию за считанные секунды и одним толчком повалил меня на землю.

— Аргх! – я взревела от боли, но тут же пнула его в живот и в челюсть.

Она повисла, как открытый багажник, но монстр как будто и не почувствовал никакой боли. Ему хватало и одной руки, чтобы царапать меня за руки и бить головой о землю. Адреналин вспыхнул как фейерверк, и я не осталась в стороне: спустила его ногами вниз и локтем ударила в глаза, потом – в ключицы и в кадык.

Гибрид нечеловечески завопил. Он бился головой о землю и каменные стены, но промахивался по мне: боясь, что нас услышат и прибегут на помощь, я, не помня себя, стала жестоко его избивать. И только когда стоны заглохли, а его тело обмякло, я отступила – и тут же рванула наружу. Вскипяченный мозг не понимал, что происходит, где я и как меня зовут.

Когда переулок выплюнул меня на улицу, а свет полоснул по глазам, сила из ног тотчас испарилась, и я упала на землю.

Тудум. Тудум.

Тудум-тудум-тудум-тудум-тудум-тудум.

Я… Я убила его. Я убила!

Я убила! Я УБИЛА ЕГО!!!

Но… но ведь это была самозащита, верно? На меня напали первой! Да кому какая разница?! Все равно всех под одну гребенку гребут! А если меня упекут под домашний арест, тогда и откроется исчезновение помощницы Силы! Следы… Я оставила там следы… Да и на мне же…

Кровь?

Я вздрогнула, когда глаз упал на дрожащие руки. Потом – на ноги и одежду. Она была чистой, как из химчистки, а на пальцах разве что блестел пот. Лишь на кончике указательного пальца мелькнула золотая дымка – она была такой короткой, а я – такой перепуганной, что не заметила ее. Страх пробежался холодом по коже, когда я поняла, что начинаю сомневаться в реальности происходящего – но снова заглядывать в переулок побоялась.

Сделав глубокий вдох и досчитав до тридцати, я встала с земли. Я все еще была не в себе, перед глазами было мутно и слишком светло, в ушах стояла вата.

— Что ты здесь делаешь? – стальной голос разрезал уши, как сабельная пила.

Надо мной стоял мужчина с тяжелым, как метеорит, лицом и острыми внимательными глазами. Он стоял так близко, что я видела и потерявший цвет от щелока заплатанный мундир, и высокие сапоги – похожие на те, которые носил Власть, но без меховой прокладки, да и приглушенным блеском от тысячной чистки.

— Николас Мурель…

— Адоним Мурель. Называть чье-то имя, когда вы незнакомы, – большая фамильярность, – резко поправил меня мужчина тем же ледяным голосом. Он всегда говорил на дистанции, но сейчас звучал так, как будто я его кровный враг.

В тот момент мой мозг, который работал на пределе возможностей, вдруг вспомнил: я видела, как он заходил в один из «серых» переулков.

— Что я вижу? Моего Аметиста к каким-то несанкционированным субботникам принудить пытаются? – веселый голос Ноа послышался позади, и я увидела его и перепуганную Лили, которая тут же подлетела ко мне.

— Добрый день, адоним Акаши, рад видеть вас в добром здравии, – глава города повернулся к Ноа, и его серьезное лицо стало нейтральнее. — Я знаю, что наше с вами общение не задалось. Вы до сих пор сердиты на меня за то недоразумение.

— Недоразумение? Вы сейчас так называете покушение на убийство? Где вы образование получали? В подворотне? И там же, наверное, этике учились.

Мужчина поспешно покачал головой, его лицо чуточку смягчилось, а взгляд полностью сполз с меня.

— Нет-нет. Конечно, нет. Прошу прощения за неверный выбор слов. Это ни в коем случае не недоразумение, а реальное преступление, за которое преступник понесет наказание. Я лишь не хотел поднимать эту тему. Все-таки вы и сами пресыщены такими разговорами.

— Вам следует поменьше решать, чем я пресыщен, а чем нет.

— Конечно, – Мужчина замолчал на пару мгновений и продолжил с тем же сдержанным тоном. — В вашем присутствии я допускаю непозволительно много ошибок. Вы не будете против, если мы начнем наше общение заново?

Я видела по раздраженному лицу Ноа, что эта идея ему не нравится. Он не любил изменять свое первое впечатление, но в этот раз что-то заставило его проглотить парочку острот.

— Хорошо. Меня зовут Ноа Акаши.

— Здравствуйте, адоним Акаши. Я Николас Мурель, Светлость города Герсин.

Взгляд мужчины снова упал вниз, на мою и лилины головы. Он недолго буравил нас взглядом, прежде чем выудить из мешка яблоко в карамели. Только сейчас я увидела, что его руки не были пусты: два растянутых мешка, в которых лежали фрукты, целая курица и несколько овощей.

— Прошу прощения, ей можно сладкое? – спросил мужчина запоздало, когда девочка уже вгрызлась в сладость.

Ноа небрежно махнул рукой, он не знал, что Лили было можно, а что нельзя, сам ведь был животным и действовал по животной логике.

— Не хотите заглянуть к нам? Моя жена печет очень вкусные пироги с белой смородиной, – Адоним Мурель сделал паузу и с толикой смущения добавил. — Я лично проконтролирую, чтобы они не были отравлены.

— Будьте любезны.

Мужчина развернулся, чтобы повести нас за собой, и даже его спина угрожала мне, что все видит и все слышит. Что-либо рассказывать Ноа времени не было.

Глава 9

Глава 9

Дом Мурель показался за щеткой остроголовых домов. Он стоял на самой вершине, глядя на вечно оживленный город с одной стороны и на густой лес – с другой. Домик был простеньким – бревенчатое, перекроенное и доделанное руками собственника здание. Таких встретишь в городе мало в эту успешную пору.

Но все-таки первым, за что цеплялся глаз, был не дом, но дремлющая рядом церковь, которая утонула в покрывале ярко-голубых немофилов. Церковь была деревянной, размером не больше приходского собора в пригородах, куда ходят только верные служители да молодые девушки с престарелыми родственниками, которые никак не могут вырваться на волю.

Я засмотрелась на аккуратно выщипанную лужайку и дощатые ступени, которые подметала служительница — в длинной белой мантии, с плотным платком, который закрывал ей и рот, и нос. Ее длинные волосы были черными как смоль, а зона декольте плотно покрыта белой тканью. Темп ее движений напоминал колыхание цветочных бутонов на ветру.

Шарк. Шарк-шарк. Шарк. Шарк-шарк.

— Эбед эль, как звезды на небе? Как чувствуете себя? — поздоровался Светлость Мурель, когда мы остановились перед калиткой.

Служительница не подняла на нас голову и лишь легонько кивнула. Мое сердце кольнуло. На круглом лице, подведенном наждачной бумагой, блестело два глаза. В каждом из них застыло по звезде: огромной, которую когда-то инкрустировали в чужое глазное яблоко. Фиолетовые блики блестели, превращая слезную жидкость в стылую воду глубоких колодцев, в которые проваливаются от излишнего любопытства.

Она была слепа.

— Звезды благосклонны и милосердны, дорогой адоним. Наши беспечные дни облегчают ношу наших ночных покровительниц. Вам не кажется, что утренний свет стал приятнее в последние дни?

Ее голос лился, как прохладный ветер.

— Утренний свет? Не замечал.

— Вот как, – спокойно, никуда не торопясь, отозвалась Эбед эль. — Может быть, и как обычно. Мы имеем привычку принимать желаемое за действительность, когда воодушевлены или счастливы.

Никто не спросил, что ее осчастливило.

— Как моя жена? Заглядывала к вам?

— Да, гвирти Мурель была сегодня здесь. Мы, как и всегда, с теплом ее приняли. Наши пономари всегда рядом, чтобы помочь гвирти Мурель, ведь каждый, кто попадает в храм Белой звезды, оказывается под надзором звезд и их верных слуг. Даже в пасмурные дни, когда звезды не видны, их свет доходит до нас, как и их забота.

— Конечно, – сказал мужчина, моргая с какой-то невидимой тяжестью. И, хотя она этого не заметила, он поклонился. — Мы очень благодарны вам за ваш труд.

Но Эбед эль ничего не ответила. Она с такой же внеземной прохладой обернулась к нам. Ее слепые, медленно моргающие глаза гипнотизировали – тем страшным гипнозом, когда осознаешь, что не можешь двинуться с места. Ты боишься смотреть в глаза слепому не потому, что боишься слепого белка, а потому, что боишься, что он что-то видит.

Неожиданно для всех нас Эбед эль снова подала голос.

— Знаете ли. Я долго размышляла, к чему все-таки приводят прятки за маской. Ложь против ближнего своего это страшное преступление. Но ведь ложь может и спасти душу, не так ли? Гораздо правильнее укрыть правду, чтобы спасти ребенка или своего брата. Но… все-таки ложь это очень опасно. Как алкоголь может одурманить человеческий разум, так и ложь может властвовать над человеком. И тогда… больше не будет света звезд, больше не будет своего лица.

Мое сердце снова кольнуло. Каждое ее слово ощупывало внутренности, пальпировало тут и здесь. Она играла на чувствах так, что я непроизвольно, не замечая враждебности, леденела. Как будто она говорила со мной, не обращаясь ко мне.

Странное воспоминание всплыло в моей голове.

Когда-то я встретила человека: в тибетском Лабранга, монастыре, зажатом в горной долине и политических дискуссиях. Этот человек был приятным уйгуром, говорящим по-русски и любящим русские анекдоты про Штирлица. Он учил тибетскую медицину в местном буддийском университете и принимал любых туристов к себе домой. Я четко помню тот ужин, ту пресную лепешку с таким же пресным, но насыщенным кислородом чаем. Я помню, как он вручную стирал свою красную кашаю, а одним днем после службы пришел в разных ботинках. Именно там я повстречала еще и…

Аргх.

Голова заболела с новой силой, когда я попыталась присмотреться к воспоминаниям.

— Ах! Кажется, колокол звонит, – вдруг выдохнула Эбед эль и выдернула меня из воспоминаний.

— Колокол?

В воздухе стояла непривычная для города тишина.

Эбед эль не пояснила, и тут же по всей округе пронеслось громкое воронье карканье. Звучное, как у чернокрылых гордецов, – и я совсем рядом увидела одного, сорвавшегося с пышной ветки красного клена и спикировавшего вниз, прямо к лесу. Его бунт сбросил с уставшего дерева коралловую шубу, и водопад из листьев разлетелся по округе. Синева и оранжевый закат сцепились в схватке.

— Было приятно свидеться с вами, Эбед эль. Да благословят вас звезды.

— Да благословят вас звезды, дорогой адоним, – она сделала паузу, и я четко ощутила, что ее слепой взгляд рассекает меня как мюонные космические лучи – проникает глубже любого рентгеновского взгляда, стоит в предостерегающей близости: когда лишний вдох может привести к катастрофе. — До скорой встречи.

Мы покинули ее. И она, так и не сдвинувшись ни на шаг, продолжила скрести метлой ступени храма. Мелодичный, шаркающий шум преследовал нас.

…

…

…

И никто из них не должен был знать, что лицо Эбед эль поплыло: загноились невидимые швы, а наружу потекла темно-фиолетовая жижа. Остались только глаза – две немигающие звезды.

***

— Кто этот человек?

— Тебе следует развивать свою память, Аметист, – сказал адоним Мурель так холодно и так строго, что я поежилась. Былая задумчивость испарилась. —В твоем присутствии я упоминал, что ее зовут Эбед эль. А если тебя смущает ее социальное положение, то я настоятельно рекомендую немедленно выплюнуть эти предрассудки. Каждый достоин уважения. Не имеет значения, если это какой-то высокопоставленный чиновник, профессор или обычный человек, находящийся за чертой бедности. Эбед эль может быть городской сумасшедшей, но это никак не отменяет того факта, что она человек.

Я бросила на Ноа взгляд, ожидающий если не гуманитарной помощи, то поддержки в виде «да, кринж». Но и он был смущен ничуть не меньше. Почему-то Ноа бездействовал всю нашу прогулку: шел позади всех, клевал носом и даже спотыкался о плащ.

— Извините, – пробормотала я, униженная.

— Прошу прощения, – строго поправили меня. И теперь даже Лили вытянулась по стойке смирно, и сейчас шла рядом со мной, как намуштрованный солдатик.

***

На пороге дома Мурель нас не встречали люди, но аромат свежей выпечки. Лили осторожно осматривалась, а Ноа зевал себе за пазуху, пока все разувались. Я же побаивалась сделать и лишнего шага, а потому сняла ботинки только после адонима Мурель.

— Дорогой, ты вернулся, – послышался мелодичный, но слабый голос.

Дом оказался уютным и домашним, как будто собранным из воспоминаний и самодельных безделушек: то тут, то там лежали вязаные игрушки, гербарии, кувшины и поделки из соленой глины да небольшие картины. Они не захламляли пространство, в расположении чувствовалась любовь и нежность, ведь их ставили на видные места и постоянно брали в руки.

— Ох, с тобой гости! Я так рада, что вы решили заглянуть к нам. Вы адоним Акаши, верно? Мой муж рассказывал про вас. Я так хотела с вами пообщаться!

Светлость Мурель попросил нас пройти в гостиную. Это оказалась милейшая женщина почти хрустального телосложения: она сидела на плетенном из ивовой лозы кресле, ее ноги и туловище были покрыты вязаным платком, он был хорошо сшит, но местами мелькали секущиеся нитки. Волосы гвирти Мурель были медно-рыжие с почти незаметными, укромно спрятавшимися в прическу седыми прядями. Большой пучок закалывал красивый золотой гребень. Женщина улыбалась, и на ее лице проступала паутина морщин вместе с россыпью веснушек. Завидев Лили, она загорелась: даже волосы, казавшиеся грязными, впитавшими пыль, стали переливаться благородным бронзовым оттенком.

— Какая миленькая девочка! Как тебя зовут, золотце?

Лили не ответила, она все еще стояла с вытянутой спиной и, кажется, даже задержала дыхание. Она не знала, что ей-то волноваться не стоило, это я сюда на расстрел шла.

— Это Лилия, – ответил адоним Мурель и подошел к девочке. Его голос смягчился. — Не бойся. Моя жена тебя не обидит.

— Никогда-никогда не обижу! – поддакнула женщина, и на ее сером лице появилась нежная, немного кривозубая улыбка. На мгновение их пара и правда превратилась в ту самую счастливую пожилую семью, которая прожила вместе всю свою жизнь без даже крошечного сомнения в своем счастье. Это тепло не могло не подкупить, и Лили осторожно пошла к женщине. Та, не переставая улыбаться, подняла со своих колен платок и вытащила из-под него плюшевую куколку. Глаза Лили распахнулись, и она вцепилась в игрушку всеми лапами: податливый плюш проминался под ее пальцами, как тесто. Гвирти Мурель это только забавляло, и она заливисто, очень мило смеялась.

Это была та секунда, когда ко мне со спины подошел адоним Мурель. Мне показалось, что мне в холку дышит медведь.

— Мне кажется, Аметист должен проявить должное уважение и последовать нормам этикета, – он тут же строго подсказал: — Подойди и поцелуй руку моей жены.

— Ник, не стоит, – подала голос женщина. – Они же все-таки наши гости. Мне не нужны эти фамильярства.

Она еле-еле выговорила это слово, явно не раз повторяла наедине.

— Это нормы приличия, дорогая. Они для всех едины, – непреклонно парировал мужчина, и ему я поверила сильнее.

Я осторожно подошла к женщине. Она все еще смущалась, бормотала под нос, что ей совсем этого не нужно, но свою ладошку все-таки вытянула. Ее кожа была серой и морщинистой, пальцы потрескались, на отдельных отсутствовали ногти, но на ощупь… Ее ладонь была бархатной, как будто ей позволяли купаться только в благородных маслах. Мне пришлось контролировать каждое движение, чтобы не задержаться краешком губ на ее коже дольше положенного. Я все еще сражалась за свою жизнь.

— Какой очаровательный мальчик. Какой учтивый и нежный, – хихикнула гвирти Мурель. — Тебе нужно быть менее строгим с ним.

— Строгость в воспитании необходима, если мы не хотим получить эгоиста, который не заинтересован в строительстве своей страны и своей семьи. Тем не менее, он достаточно умен, чтобы не задавать лишних вопросов.

— Ах! – гвирти Мурель встрепенулась, как куропатка. — Ник, мы же совсем не гостеприимны, как рассказывали. Почему ты до сих пор не пригласил адонима Акаши за стол? Пожалуйста-пожалуйста, адоним, очаровательные гости. Присаживайтесь. Мы сейчас все принесем.

— Мы все в предвкушении, гвирти Мурель, – сказал Ноа, который наконец-то дал о себе знать. — Ваш муж уже хвастался вашей готовкой.

— Да, Ник всегда такой. Расхваливает меня ни за что, а я и не знаю, куда деться. Хотя я не так уж и идеальна, – замахала ручками женщина, но багряный румянец раскрасил и ее ушки. — Хотя в смородиновых пирогах я действительно хороша.

Только гвирти Мурель попыталась встать, как к ней подоспел ее муж и придержал за предплечье. А я смогла выдохнуть.

— Милая, может, не нужно? Ты и так весь день на ногах. Мне Эбед эль уже рассказала, что ты в храм ходила. Давай я сам, хорошо? А ты здесь посиди с гостями. Расскажи им истории всякие, какие книги и газеты читаешь, им точно будет интересно.

— Ник, сколько раз я тебя просила перестать волноваться. Я не беспомощна, – надулась женщина и попыталась встать, но ее муж продолжал нежно сдерживать все порывы. Мне казалось, что я бы на ее месте сейчас валялась с выбитой челюстью. — И я хожу в храм очень редко, хотя наш домик к нему совсем близко!

— Милая, не начинай это снова. Даже поход в храм может быть опасным. И я точно знаю, что упражнений для твоих ног вполне достаточно! Да и во время готовки ты поработала более чем достаточно. Тебе не нужно перетруждаться.

Гвирти Мурель вздохнула и покачала головой. Было ясно, что она в n-ый раз сдается перед своим мужем.

— Дай мне хотя бы пирог нарезать. Я старалась над ним очень долго. И чай. Брусничные листья, которые мы собрали прошлой осенью. Я тоже хочу его заварить сама. Я правда-правда сегодня совсем не устала. Для меня… для меня это ритуал! Ритуал, да, Ник. Именно ритуал.

И снова это было слово, которое перекатывалось во рту как нечто несъедобное. Но мужчина все равно задумался, нежно поглаживая виски своей жены.

— Хорошо. Угости наших гостей. Но я накрою на стол. Давай я тебя придержу, – выражение лица мужчины никак не изменилось, пока он помогал своей жене подниматься, но каждый жест был переполнен нежностью. — Вы присаживайтесь, пожалуйста. Мы скоро все принесем.

Звон посуды и домашняя возня загремели где-то на фоне, пока мы втроем остались в гостиной. Лили залипла на плюшевую игрушку: она мяла и растягивала ее во все стороны, проверяя на прочность. Ноа же совсем расклеился, он открыто зевал, навалившись на спинку дивана. Куда делся его энтузиазм, я не имела понятия.

— Почему мне кажется, что меня здесь ненавидят?

— Тебя ненавидят, – Ноа пожал плечами и размашисто зевнул.

— Классно. И ты… помогать мне не будешь?

— Не буду. Ты меня извини, Лотти. Но инстинкт самосохранения у меня не отбит. Будешь выкручиваться сама. Меня тут любят, уважают, вон, за стол зовут… а тебя, ну… Я, конечно, поплачу. Потом.

— А я нет, – сквозь зубы прошипела я и вцепилась ему в воротник. — Ты неблагодарное исчадье ада. Иуда, предатель, Брут, Фредо Корлеоно! Ты был мне братом! Отцом, дядей, кумом!

Ноа хихикал, пока я трясла его за плечи, но поражения не инициировал. Он-то знал, что ему по шапке не прилетит, что я одна здесь на пороге медвежьего рта.

— Гори в аду, – процедила я и вдруг заметила, как на виске Ноа натянулась от напряжения вена. Мои попытки его растормошить дали противоположный результат. — Подожди… Ты вообще спал сегодня? У тебя же мигрень жуткая.

— Конечно, я не спал, – Мне стало не по себе от его слов. Последствия отравления были не такими легкими, как казалось на первый взгляд? — Я с твоей мамой был.

Всякое сочувствие испарилось с первым кулаком, который я стала запихивать ему в рот.

— Милости просим! — керамический чайник, появившийся в проходе, спас этот дом от кровавой расправы.

Вместе с чайничком в комнату вошла и чета Мурель. Тяжелую посуду мужчина своей жене носить не разрешил, — только вилки да ложки сверкали в белых ручках женщины. Но даже так гвирти Мурель сияла. С торжеством на стол было поставлено плато с благоухающим пирогом.

— Смородиновый пирог моего авторства. Лучший в Герсине!

Женщина очень проворно разложила каждому по куску и налила по чашке чая. Она была такой быстрой, что ее мужу только и оставалось, что мигать глазами и неодобрительно качать головой.

Но мне все-таки повезло.

Гвирти Мурель сидела так, чтобы Лили была обязательно повернута к ней, мы с Ноа на диване, а мужчина в основании стола. Стул был хлипким и потертым, с кучей заплаток, но я все равно чувствовала к нему уважение. На меня не обращали никакого внимания.

Я как раз хотела прикоснуться к чашке (я никогда не понимала тех, кто не притрагивается к еде и питью на вечеринках и деловых встречах). Чай и так очень приятно пах – свежестью и молодостью, а я успела проголодаться.

— Аметист, – строгий голос прорвал воздух так резко, что по поверхности чая побежали круги, — я приношу свои искренние извинения, адоним Акаши. Я знаю, что не занимался его содержанием самостоятельно. Тем не менее, мне следовало провести воспитательные беседы и научить его основам этикета. Все-таки понимание, что первым за кружку берется Серафим и другой представитель Первого Хора, затем женская часть, мужская часть и только потом дети, должно быть в головах каждого с пеленок.

Я поспешно поставила чашку обратно и уставилась на стол, то же сделала и Лили, которая уже распахнула рот и хотела спрятать там кусок пирога. И даже Ноа сидел без всяких остроумных комментариев.

И когда с минуту на него выжидающе смотрел адоним Мурель, Ноа все-таки совершенно косолапо взял в пальцы чашку и сделал глоток. Потом начала пить гвирти Мурель, ее муж, и уже мы с Лили.

Теперь мне приходилось оглядываться на адонима Мурель постоянно и во всем: меня одолевало подозрение, что если я буду жевать пирог слишком долго или хлюпать чаем, то меня четвертуют.

— Вам понравился пирог, адоним Акаши? Планируем с женой в этом году собрать еще брусники, по прогнозам должно быть изобилие. Год удачный, плодородный, как сам Адонай по земле прошелся.

— Правда такой удачный?

Его жена оживилась, всплеснула руками и стала перебирать маленьким ротиком быстрее, чем какие-либо слова покидали его.

— Да-да! Год очень-очень хороший. Давно такого не было! И происшествий почти никаких нет, – Женщина с чувственностью произнесла «происшествий», это еще было одно слово, которым она гордилась. — Дорогой! Я слышала какие-то страшные новости от своей подруги! Света говорит, что ты судить кого-то собираешься. Это правда? Почему ты мне не рассказывал? Твой последний раз ведь… совсем давно был. Так плохо тебе тогда было. Так плохо… А кто виновный, Ник? Кого судить будешь?

Я видела, как натянулась кожа на лице адонима Мурель, как глаза отказались смотреть на свою жену. Гвирти Мурель лепетала, как птенец, выпрашивала правду, но мужчина ничего не говорил.

— Серафим Акаши! Пожалуйста, ответьте мне. Кого Ник мой судить будет? Вы ведь должны знать! Обязательно должны знать.

Мнимое спокойствие Ноа тоже треснуло, но не рассыпалось, и он, методично постукивая пальцами о края чашки, спокойно сказал.

— Главным подозреваемым считается Сэммуэль Маккензи, гвирти Мурель.

— Ах?

Глаза женщины распахнулись, как бутоны цветов. Ее лицо побледнело, нижняя челюсть повисла, оголяя цепляющиеся за воздух зубы. Ее пальцы не выдержали и уронили полупустую чашку на стол: звон фарфора прорезал уши. Лили недовольно зажмурилась, а адоним Мурель тотчас рванул к жене. Он шептал что-то через губы, пока вытирал пятна со скатерти и нежно хлопал жену по плечам.

— Ник… Ник… Что это значит? Как… Сэм? Сэм виновный? В чем? Что там случилось? Что случилось, Ник? Ответь, пожалуйста!

— Спокойно-спокойно… – тихо бормотал ее муж. — Не волнуйся. Не волнуйся. Не переживай.

— Но… но как же Сэм… – В глазах женщины стояли слезы. — Он же такой хороший, Ник. Он ведь твой лучший друг! Вы… вы вместе на р-рыбалку ходите. В-всегда приносите такую рыбку вкусную… И какие сладкие абрикосы он нам дарил. И Машенька такая хорошая. Ник… Что произошло? Почему Сэм? Что случилось? Что случилось?

Она продолжила испуганно переспрашивать, но никто ей ничего не ответил.

Глава 10

Глава 10

Нам удалось успокоить гвирти Мурель. Муж спокойно, как будто привыкший к таким бурным реакциям, пообещал купить ей «любимые абрикосы» и «решить все, как он умеет». Женщина вздыхала еще какое-то время, но вдруг успокоилась. Все-таки нехорошо хозяйке дома так «халатно вести себя в присутствии гостей». Заговорили про городские новости, но без запретных тем – зарплат и работы ее мужа – и даже не заметили, как пролетело несколько часов.

— Будете еще чаю, адоним Акаши? – спросил Светлость Мурель, когда закончил ухаживать за мурлыкающей женой.

— Нет, спасибо, – Ноа встряхнул головой и попытался встать. У него это получилось, но с большим трудом, потому что он еле-еле стоял на ногах. Даже со стороны я чувствовала, как тяжело ему сейчас держать голову на плечах. — Я могу у вас остаться на некоторое время? Я ужасно хочу спать.

— К-конечно! – гвирти Мурель встрепенулась и бросила умоляющий взгляд на мужа. — Дорогой, отдай адониму Акаши нашу спальню. Пусть поспит. Я как раз сегодня все выстирала, должно спаться как в мамином животике. Да и сон после хорошего обеда должен быть обязателен у таких вечно занятых и трудящихся людей!

— Подождите несколько минут, адоним Акаши. Я подготовлю вам спальное место.

Чета Мурель удалилась.

— Эй, Ноа, ты в порядке? – Я нахмурилась. Прошлые слова Ноа не убедили меня, и сейчас он не убеждал в своем здоровье даже самого себя. — Ты же не бухал? Это же… не отравление? Еще одно?

— Нет-нет, – Ноа вздохнул, его спина скрутилась колесом, и он опустил голову так низко, что я увидела вспотевшие, очень мокрые виски. — Но голова раскалывается. Еле держусь.

Я тут же подошла к нему и подхватила за спину. Ноа выплюнул жаркий вздох облегчения, как будто все это время ему сковывали внутренности в том самом месте, где сейчас лежала моя рука. Так мы и стояли в этот неловком полуобъятии, Ноа рвано и очень сухо дышал, а мне на лицо падал его горячий пот.

Я волновалась за него. А ведь он уже несколько дней был сам не свой, хотя и не подавал виду. Это были последствия отравления? Нет, иначе Ноа обязательно бы об этом сказал. Да и сейчас он моментально отказался от этой идеи. Я знала его слишком хорошо, чтобы безоговорочно доверять: если он молчал, перебивать его не рекомендовалось.

— Знаешь, – вдруг прошептал он мне на ухо. — Тебе стоит заглянуть к той сумасшедшей через дорогу. Ты узнаешь много нового и…

Он не успел договорить, потому что дверь скрипнула. И сейчас мне не было никакого дела, разозлятся ли на меня за «недопустимую» близость, обвинят ли в государственной измене или заставят носить клеймо позора. Благополучие Ноа было куда важнее чьих-то нездоровых претензий.

— Проходите, пожалуйста.

Ноа сам не захотел вести меня за собой и, собрав все силы, поковылял в комнату. Разволновавшаяся гвирти Мурель сначала бездумно ходила по дому, насколько позволяли слабенькие шажки. Она не понимала, зачем шла в одну сторону да и зачем решала пойти в другую. Волосы растрепались, а гребень болтался где-то снизу. Но женщину все-таки осенило: здесь же была Лили! Гвирти Мурель снова увлеклась развлечением девочки.

Потом пришел и адоним Мурель. Не говоря ни слова, он начал убирать со стола.

— Аметист, – снова обратился он ко мне. Его суровый взгляд совсем не двигался, как у статуи, пока он неотрывно смотрел на меня.

Меня раздражал его повелительный тон, этот настрой, который подразумевал, что я должна делать все это без подсказок, а если без подсказок, то с первого раза и идеально.

Кто он такой, чтобы командовать мной?!

Я могла стерпеть пару-тройку скотских комментариев, но бежать по первому зову, так еще и слушать безбожные оскорбления в свой адрес уже не собиралась. Я не была ребенком, чтобы мной так потакать, а он не был мне мамкой, чтобы в принципе позволять себе такое отношение.

Я открыла рот, но тут же закрыла его – гвирти Мурель и Лили могли устроить истерику, если бы услышали хоть слово повышенным тоном.

Мужчина проводил меня тяжелым взглядом, и мы вдвоем скрылись на небольшой кухне. «Ожидание» висело в воздухе, оно как будто само подталкивало меня к раковине и вкладывало в руки посуду с огуречной губкой.

— Скажите, – начала я, чувствуя, что не могу избавиться от глумления, и провела по тарелке губкой так, что она заскрипела, — а если… в процессе расследования вскроется, что реальным преступником являетесь вы, что произойдет?

Атмосфера мгновенно изменилась. «Ожидание» застыло и поменяло свое агрегатное состояние на «напряжение», его можно щупать и даже нюхать. Я видела, как опустилось лицо мужчины, как его глаза потемнели и уставить перед собой, как крепко сжались мозолистые пальцы вокруг посуды.

— У тебя, я смотрю, голова не тем занята. От безделья глупые мысли появляются. Серафиму Акаши нужно будет обязательно пересмотреть тот набор задач, которые он тебе назначает, – его голос дернулся, но почти сразу вернулся в норму, когда мужчина поправил сушащиеся на подносе тарелки. — Но раз тебе интересно, я отвечу. Все пройдет в соответствии с нормативными документами, а также этическими представлениями группы присяжных. Если виновным окажусь я, то я понесу соответствующее наказание.

Он посмотрел на меня. Это было обыкновенно спокойное и лишь чуть-чуть раздраженное лицо мужчины в летах, даже красивое для своего возраста.

Но та ярость, которая проснулась во мне, не хотела ничего выслушивать о внешней привлекательностью.

Кровь бухнула, оборвав все мои мысли и подбросив сердце прямо к горлу. Что-то вязкое, густое, липкое, фиолетовое не давало мне проглотить его и сдвинуться с места – ярость разрасталась внутри меня, как плесень, паразитировала в легких и кровеносной системе.

Я моргнула – и лицо адонима Мурель поплыло.

Он стоял в паре шагов от меня и напоминал злой мифический дух – и вязкая субстанция стекала по его лбу, как кровь лавкрафтовского монстра. Тени неприятно расползались по стенам и залегали на его лице, края его тела шевелились как адский огонь. Тот же огонь горел в глазах — ледяных, бездушных, немигающих, фиолетовых.

Ярость вспыхнула снова, как подожженное подсолнечное масло. В моей голове, как будто зажав одну клавишу, скандировало без остановки:

Убить. Убить. Убить. Убить Отдай Убить Убить

УБИТЬУБИТЬУБИТЬУБИТЬУБИТЬУБИТЬ ОТДАЙ!!! ОТДАЙ МНЕ!!! ОТДАЙ ЭТО МНЕ!!!

— Вам что-то нужно, адоним Мурель? — спросила я безэмоционально, позволяя этой отвратительной жиже запутываться у себя волосах и присасываться к скальпу. Фиолетовый дребезжал, заходился в экстазе, исходил воплями, когда дорвался до моего левого глаза и попытался забраться под кожу.

ОТДАЙ ОТДАЙ ОТДАЙ ОТДАЙ

УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ УБИТЬ

УБДАЙ УБДАЙ УБДАЙ УБДАЙ УБДАЙ

Но мужчина ничего не ответил. Он смотрел на меня тягучими, пугающими глазами, в которых не было и проблеска вменяемости. Никаких эмоций, пустота: тяжелая, глухая, тупая. Тихая. Лишенная индивидуальности и человеческих признаков.

фиолетовая

убить убить убить убить

ьтибу ьтибу ьтибу ьтибу

ОТДАЙ Я СКАЗАЛ ТЕБЕ

Кровь бешено стучала в ушах, крики ярости заполнили всю мою голову. Мир сделался фиолетовым и расплывчатым, как будто у меня в глазах выкрутили несколько диоптрий.

— Достаточно, – холодная ладонь схватила меня за руку, и я почти свалилась на пол от неожиданности. — Тебе нужно помыться.

Я распахнула глаза, и фиолетовый исчез, оставив после себя только крошечную, заметную краем глаза дымку золотого пара. Улеглись крики в голове, и даже пульс начал утихать, хотя страх до сих пор клокотал, пока меня куда-то тащили.

Что это было? Почему я испытала такую страшную ярость? Откуда у меня появились такие мысли? Со всем уважением к адониму Мурель, но ненавидеть я его не могла. Не переносить, раздражаться им, но точно не ненавидеть.

Страх снова поднялся внутри, когда я попыталась возродить ту же ярость, вспомнить причину: я вспомнила лицо мужчины, но и оно поплыло, начало плясать и кружиться.

Подозрение забралось под кожу. Мне внушили эту ярость. Но кто и каким образом?

Я не успела ничего додумать, когда адоним Мурель провел меня в ванную.

Здесь оказалось именно так, как того и ожидаешь от деревенской уборной во времена до проведения в город труб и цивилизации. Дырка в полу, в которую боишься грохнуться, когда выпиваешь, да бочка с водой с приделанным рядом желобом. Хотя и здесь были свои милые детали: рядом с дыркой было сделано аккуратное ограждение, а также средневековой прототип стульчака, на который были пришиты подушки. Используемая вода была двух видов – одна бочка стояла снаружи, проглатывая дождевые капли, а другая – внутри, в ней воду кипятили.

Удивительно, но здесь совсем не пахло, только приятное легкое мыло было втерто в стены.

Мужчина не медлил и подтащил меня к деревянной ванне: она тоже была так искусно организована, чтобы женщина с больными ногами могла туда забраться. Меня поставили внутрь и отвернулись к шкафу рядом, где лежали стопки полотенец, склянки с мылом и огуречные губки.

— Ты почему не разделся?

На мое бойкотирование всяких реакций мужчина нахмурился.

— Оставлять вопросы без ответов – неприлично, Аметист. Но сейчас это неважно. Снимай одежду. Я надеюсь, мне не надо тебя учит тому, что люди не моются в одежде?

Когда я снова не покорилась, адоним Мурель стал строже и раздраженнее.

— Прекрати это немедленно. Чистота нашего тела определяет чистоту наших помыслов, мыслей и чувств. А под одеждой много грязи, от которой нужно избавляться. Ты казался мне достаточно сообразительным, чтобы это понимать.

Все еще томящаяся внутри задиристость никуда не исчезла, но я решила не продолжать: избитые методы на то и недобитые. Да и, наверное, мне стало жалко мой костюмчик, который Мэт выбирал с акцентом на практичность, а Сэм – на красоту и престиж. Он стоил денег (которых у нас больше не было, спасибо, Ноа) да и уже растянулся подстать фигуре. Я была демисексуалом в одежде – изнашивала ее десятилетиями.

— Итак…

Мужчина остановился, пару раз очень медленно моргнув. Я явственно чувствовала, как в его голове перегревается и перезагружается оперативная система: ему потребовалось полторы минуты, чтобы резко отвернуться, закрыть глаза рукой и повысить голос до запуганного медвежьего шепота.

— Ты… я… О, Адонай Всезнающий. Я-я не смотрю. Я… ах, – еще мешок междометий, и наконец звуки сложились в слова, которые еще и существовали в словаре Ожегова. — Ты… девочка? А… адоним Акаши знает?

— Знает, – как ни в чем не бывало ответила я, оставшись в одной рубашке.

— Тогда, кхем, сможешь помыться сама? Я… я выйду из ванной, чтобы тебя не смущать. Ты знаешь, как? Ах, Адонай Всезнающий, ты же можешь и не знать…

— Я смогу помыться сама.

— Замечательно, – со скоростью света отчеканил мужчина. Он положил на пол полотенца и мыло. — Я буду снаружи.

Не обернувшись ко мне ни разу, адоним Мурель неловко покинул ванную – до самой двери он закрывал глаза рукой. Я наконец-то осталась одна.

…

…

…

Из самого прекрасного места на земле я вышла возродившейся. Адоним Мурель ждал под дверью: подглядел исподтишка, чтобы убедиться, что я надела костюм, да только потом развернулся.

— Все нормально?

— Да.

Наши разговоры становились все скуднее, и явно не потому, что мне было нечего сказать.

— Пока адоним Акаши спит, ты можешь отдохнуть в моем кабинете.

— Хорошо.

Адоним Мурель больше не хватал меня за руки и даже держался на расстоянии, как будто я бешеная. Его жена продолжала развлекать Лили: в отсутствие мужа она поощрила свое коварство и все-таки походила по дому, набрав еще кучу вязаных игрушек, от которых девочка не отлипала. Кролик с длиннющими ушами ей нравился больше всех.

Кабинет адоним Мурель был крошечным и нагроможденным даже этим скромным наполнением: стол, стул, окно и просевший диван, который не влезал в комнату, поэтому его приподняли и чем-то подперли. Возможно, сон под углом 25 градусов положительно сказывался на осанке и кровообращении.

Мужчина предложил мне прилечь, и это не оказалось ужасно: от лежащих рядом вязаных игрушек пахло зверобоем. Сам адоним Мурель сел за стол, стул под ним отчаянно запищал, не желая снова проводить часы на ночной службе.

Я не стала укладываться, а только подперла себя рукой, внимательно следя за мужчиной. Между нами повисла напряженная тишина: каждый мускул с его сильной, перетянутой в осанке спины подрывался, чтобы завести разговор, да и у меня была куча вопросов.

— Вы…

— Я…

Мы одновременно начали и одновременно закончили. Попытались снова, снова перебили друг друга, и в этот раз я решила уступить мужчине.

— Я искреннее извиняюсь за свое поведение, Аметист. Я не знал, что ты девочка.

Я ничего не ответила: мужчина осторожно, почти смущенно заглянул за спину и смог увидеть только мой прямой, но не впечатленный взгляд. Было непривычно видеть такое поведение, но я не предпринимала попыток подсластить эту неловкость. Слишком много нервов мне съели за эти несколько часов.

— Отдыхай, Аметист, – в конце концов, адоним Мурель сдался и, не пытаясь снова заводить со мной разговоров, вернулся к работе. Ритмичный скрип ручки, которую, казалось, ни разу не оторвали от бумаги, бегал в комнате.

Прошло какое-то время, прежде чем несколько приглушенных голосов позвали мужчину по имени. Его дозывались перед домом, а потому адониму Мурель пришлось экстренно покинуть мою компанию.

Интереса ради я подошла к столу и пробежалась глазами по бумагам. Это были всякого рода административные распоряжения, ноты, верстка бюджета, бумаги по аккредитации, отчеты. Их было так много, что даже спустя пять минут глаза начали слезиться, а себя можно было заподозрить в дислексии. Но адоним Мурель все равно скрупулезно вычитывал каждое слово.

Я уже возвращалась к дивану, когда мой глаз зацепился за край еще одной стопки. Она мало отличалась от кипы других, но рядом с ней лежало и несколько листов более дешевой бумаги, на которой карандашом были выведены формулы. Я присмотрелась – дело совсем не касалось административных или финансовых вопросов, наоборот, это были максимально приземленные, но специализированные темы. Проект новой церкви или технический план по автоматизации фильтрации воды. И это не были просто краткие обзоры, но сложные, изобилующими терминами (которые мужчина выписывала на листы и пояснял) талмуды, а рядом с ними – многостраничные вычисления самого мужчины.

Это удивило меня – адоним Мурель погружался с головой во все, даже то, что его работа не подразумевала. Я не знала, какой делать вывод, но он и не был мне пока что нужен.

Разве что… даты работ опаздывали. Производство всех проектов должно было начаться как минимум три месяца назад, иногда – полгода или вовсе год назад.

Меня стало клонить в сон, и в нем я чувствовала, что увижу брусничные пироги, ковры из медных тканей да огромные поля из небесно-голубых цветов, по которым бегают вороны. Там мог где-то найтись и одинокий человек, старательно плетущий венок для своей любимой. У меня не было перед ним страха; я бы обязательно села рядом да тоже бы сплела венок. И потом аккуратно надела на его нежные, как растаявший шоколад, волосы.

Глава 11

Глава 11

Тот день выдался необычайно хорошим. Власть прислал письмо, сообщая, что задерживается, и так радовался этому, что у меня защипало глаза. Он обещал обязательно привести «что-то вкусное и непросроченное, как в этом Херсине».

Конечно, меня до сих пор тревожила ситуация, в которую я себя загнала. Особенно, если не выносить за скобки, что помощница Власти мертва. Тот металлолом, который я нашла в шкафу, так и не превратился в карету.

Я, конечно, начала подметать следы: наплела Мэту, что в отсутствии Власти его помощница из комнаты выходить не будет, организует там шедарское «посольство». Власть же, сам того не зная, мне подыграл: притащил кучу еды от «каких-то своих проверенных людей, чтоб не потравили», поэтому девушку не должны были беспокоить.

Но это была только отсрочка неизбежного. В конце концов, и моя шапка загорится.

Удивительно, но я не чувствовала никакого страха или жалости, во мне не двигался рычаг, отвечающий за мораль, было только сухое, циничное сожаление. Сожаление о том, что я могу попасть в тюрьму или буду вынуждена бежать.

Я знала, что такое поведение неправильное.

«Почему же неправильное? – скучающий, мерзкий голос прошептал мне на ухо, и страх того, что я оглохла, заставил меня дернуться. Он звучал слишком реалистично для опухоли моего воображения. — Знаешь, Шарлотта, ты звучишь слегка… хм… лицемерно. Для того, кто днем ранее убил человека. Может, поубиваешь время, перечисляя все свои грехи? Главное, сделай сексуальное лицо и скажи, как тебе жаль».

Я стиснула зубы и встряхнула головой. Глухота исчезла, как и противный голос, и я вдруг оказалась там, куда хотела прийти. На горе около храма.

***

Засыпающий мир был окрашен в оранжевый.

Встречая рассветы, закаты и новые ветки времен, храм, обласканный волнами света, вырастал из-за каменных и деревянных бородавок человеческих жилищ. Он был пристанищем безвременья в застрявшей суете сует жизни. Он напоминал Атлантиду, которая утонула уже в годы своего расцвета, ведь вода хранит воспоминания и о будущем.

Эбед эль пропалывала клумбы, и ни один сорняк не мог ускользнуть из-под ее рук. Она о чем-то тихо пела, и в этих лучах нежного звука был зов – незаметный, который ухватывается боковым зрением во время ночной прогулки по мегаполису, который заставляет остановиться и посмотреть на небо или немигающие наперебой фонари.

— Добрый день, – сказала я, неуверенная, что меня услышат.

Эбед эль не обернулась ко мне, продолжая свое занятие. Каждое ее движение было выверено, касание – нежным, что даже капризные кусты не спорили с ее решениями.

— Добрый. Вы что-то хотели?

«Вы что-то хотели?»

Я снова вспомнила Лабранг.

Я никогда до этого не была в Китае, и в Тибете оказалась раньше даже Пекина и Шанхая. Меня до сих пор временами поедает стыд, что я, в общем-то, и не ждала от него многого. Всю жизнь я дружила со скепсисом и рекомендациями ВОЗ, а не альтернативной медициной и верой в какую-либо «жизненную энергию». Ехала туда ради галочки рядом с одним из главных буддийских монастырей.

Но контраст величественных храмов «перерожденцев», учителей и сынов традиции Гелуг, с низенькими, не отопляемыми домами из глины, на ручках которых висели целлофановые мешки с диетическими лепешками, я запомнила навсегда. Я помню огромную красную толпу с желтыми хохолками в Большом зале Сутр, разношерстные статуи Будды, десятки храмов с алтарями и прекрасный вид на тибетскую природу и спрятанную в ней сокровищницу, который открывается с золотой пагоды Гонтанг.

— То, что здесь написано, – «благословеннорадостный храм», – пояснил мне человек, пока я колебалась перед входом к статуи Майтрейи. Перед ним стояла черная, как уголь, доска, и золотым тиснением было написано что-то на четырех языках. Я гуляла тогда в одиночку, без экскурсовода, а потому очень многое для меня оставалось загадкой. — Я приехал сюда для изучения сюжетов Кхама и Амдо, так что могу немного рассказать про традиции рисования тангка. Если у вас, конечно, найдется свободное время.

— Буду только рада. Вы очень хорошо говорите по-русски.

— Правда? Спасибо. Хотя я лично так не считаю.

— Тогда почему приняли комплимент?

— Потому что русские не любят, когда кто-то стесняется похвалы. Лицемерие для русских – это грех страшнее самоубийства. Прошу прощения за сравнение.

Я слегка усмехнулась и покачала головой.

— Вы многое знаете о русских. Не хочу показаться расисткой, но сейчас вы производите впечатление либо бурята, либо казаха. Вы меня случайно обмануть не пытаетесь?

Человек засмеялся, заливисто и дружелюбно, с тем комфортным уровнем шума, который не вынуждает смеяться в ответ, но заставляет улыбку саму собой выползать на лицо.

— Вот это – настоящий комплимент, мне аж неловко стало. Такого в жизни мне еще никогда не говорили. Но не волнуйтесь, мой родной город Гуанчжоу.

— И даже не Харбин? Вы мало стараетесь, тайный агент. Чтобы понравиться русской девушке китайцу обязательно нужно жить в Харбине.

— Если вы согласитесь переехать со мной в Харбин, то я буду рад исправить эту небольшую оплошность. Хотя непременно буду скучать по цзяоцзы своей матушки. Но если вы научите меня лепить пельмени, то, вероятно, я переживу и эту потерю.

— Вы уже хотите, чтобы я куда-то с вами переезжала? А вы зря время не теряете. Настырный товарищ, однако.

— Я предпочитаю «целеустремленный». Окраска слов другая. У вас не будет еще каких-то слов, чтобы описать меня?

Я наклонила голову и внимательно осмотрела мужчину с ног до головы.

— Мнение о человеке не формируется за один день. Да и меня жизнь научила тому, что к «китайским сокровищам» стоит приглядываться, не доверять на глаз или первое слово. Если вас устроит лишний день уделить «познанию», а не ночи в борделе, то и я сама буду не прочь… найти парочку слов.

Мужчина замолчал. Хотя я до сих пор четко не видела его лица, я знала, что он покраснел. Багровые пятна неаккуратно, игнорируя даже качественный макияж, оккупировали его: даже шея стала напоминать вареного рака. Он не говорил какое-то время, прежде чем прочистил горло и пробормотал, стараясь сохранить такой же спокойный тон.

— Прошу прощения, если произвел такое поверхностное впечатление. Я… буду счастлив, если вы захотите узнать меня получше. Меня зовут…

Картинка начала таять, как и невидимое лицо мужчины – А-Сю, это точно был А-Сю. Исчезли голоса, исчез чистый, но немного тяжелый горный воздух, исчез приятный одеколон, исчезло прохладное солнце того дня.

И осталась только тяжесть на душе. И слезы. Я почувствовала, что плачу, когда капля сорвалась с подбородка, а сама как будто обменяла зрение на минуту в раю.

Когда я оттерла глаза, то увидела только Эбед эль, которая точно так же, но как будто гораздо тише занималась своей рутиной – в этот раз подвязывала кусты.

— Ваше место очень уютное, Эбед эль. Вы единственная, кто за ним ухаживает?

— У храма Белой звезды много служительниц. Да и все звезды на небосводе своим светом помогают его процветанию. Звезды милосердны и добры, даже если не имеют физической оболочки, а потому благодаря их устремлениям мы и наша вера продолжает жить.

— А во что вы верите?

Эбед эль медленно повернулась ко мне: не растягивая время, но просто не чувствуя его важности. Звезды в ее глазах были холодны, но всеведущи.

— В звезды, конечно. В нашем мире можно верить только в кровь и звезды.

— Кровь? Как можно верить в кровь? – переспросила я, и Эбед эль снова ответила только спустя какое-то время. Как будто ей было нужно, чтобы вопрос пронесся по каждой клеточки ее тела, чтобы попал в кровоток и усвоился организмом.

— В кровь верят испокон веков. Кровное родство с идолами высоко ценится, на таких людей возлагаются огромные надежды, даже если они безосновательны. Каждому хочется найти в своей родословной связь со звездами, Первыми или Адонаем.

— Разве можно быть родственником звезд?

Волосы Эбед эль шевелил ветер, они подпрыгивали и попадали ей на лицо, но каменную маску ничто не могло сдвинуть.

— Конечно, можно. Звездные дети редки, но каждый из них сотрясает мир, как не смог бы никто другой, – Она задумалась. Так же, возможно, на несколько столетий. — Думаю, так говорить неправильно. Не «сотрясает», но меняет существующие порядки. Я совсем не ученая, ума во мне мало, но я точно знаю, что звезды особенны. В них есть силы менять объекты местами.

Эбед эль удивилась бы, узнав о гравитации и небесной механике. Первыми учеными всегда были наблюдатели – и именно самые скромные понимали свою ценность только после смерти.

Но мы не смогли поговорить про космос и астрофизику. Эбед эль подняла голову, платок на ее лице приподнялся, но так и не раскрыл никаких тайн. Тучи сгущались, но звезда Матерь все еще выглядывала из-за облаков, даря им небольшой загар.

— Сегодня пойдет дождь. Мне нужно укрыть цветы и подготовиться к ночи. Прошу меня извинить, – Она развернулась к храму, как будто ей нужно было восстановить свою невесомую оболочку, которую потревожили как хрупкий стебель анемоны. — Загляните ко мне завтра, если я вам еще буду нужна.

Шуршание ее легкой одежды о готовящуюся умирать траву и ненавязчивое, как стук маятника, шарканье остались моими собеседниками.

Никакой темно-фиолетовой жижи после себя она не оставила.

***

Той ночью действительно пошел дождь. Ноа чувствовал себя просто отвратительно, и сон на закате да при намечающейся грозе только усугубил его самочувствие. От доктора он отказался, и я не могла перестать переживать. Но Ноа просил не беспокоиться, и я хотела верить ему.

На гостином дворе я рухнула на кровать без задних ног. Но отдохнуть мне не дали: Мэт и компания ловко утащили меня на кухню, не обращая внимания на то, что я была не активнее лежачего камня.

— Эй, Аметист, держи шашлычка! Сегодня жарили! – Айрат прорвался через мои мысли, как через горсть кеглей, с тарелкой ароматного куриного мяса. Из-за его спины показался и Вася – весь в соусе и с деревянной лопаткой в руках. — Ты ж худющая вся! Скоро превратишься в призрака, как та баба! Ну, что с Властью приперлась. Ничего не ест, ничего не пьет, не говорит.

— Прям как в Хадаре любят, – задумчиво пробормотал Вася, жуя мясо.

— В смысле?

— В прямом. Они там любят, чтобы ни жирочка в теле не было! Плоский живот, худющие ноги, шея длинная, чтоб все кости на виду. Ужас… мы ж даже курицу такую на суп не возьмем! Тем более бабу! Как я ее от мужика отличать буду, если у нее спереди ничего нет?

— Да они там совсем с ума посходили, – закатил глаза Айрат и сморщился, когда прикусил хрящ. — Говорю ж, им делать нечего, только людей портить остается. Я только радоваться могу, что их «прохресс» до нас не дошел.

— Верно. Не отупели зато.

Они вдруг замолчали, безучастно смотря перед собой. Айрат и Вася жевали шашлык нехотя, как будто их заставляли, хотя мясо было нежнейшим. Но и у меня во рту стало кисло, и я начала жевать его медленнее, рассасывать, чтобы не выплюнуть.

— Ты же тоже…

— Ага, – тихо пробормотал Айрат и проглотил кусок только потому, что для него недоедать – смертный грех. — Я ж его голос услышал. Тип… «Да, конеш, не отупели? Да вы быстрей самых тупых людей планеты тупеете. Рекордсмены. Будь у нас спорт по деградации, вы бы были вечными чемпионами».

— «Про вас книги должны писать, в учебниках биологии целый параграф выделить. Про самых тупых людей мира».

— «Вас должны как экспонат показывать. Как обезьянок в зоопарке держать».

— «Если не побреетесь, за мартышек сойдете. Никто не отличит».

— «Если еще раз напортачите, будете себя продавать, чтобы долг возместить».

— «Вы мне благодарны должны быть, что я вам работу нашел».

— «Пропали бы без старика Сэма, а вы меня со свету сжить пытаетесь…»

Они снова замолчали, и в этом молчании было какое-то невысказанное чувство, про которое эти двое парней ни одной книжки не читали. Их рты двигались – и мне показалось, что они это делают, чтобы скрыть трясущиеся челюсти. Вдруг Айрат сделал глубокий вдох и хрюкнул.

— У меня бутылочка завалялась. От Сэма прячу уже как месяц. Ну, помнишь, когда продавали ту большую партию. Я думал на днюху открыть… Но раз такие дела.

— Ты уверен? – Вася недоверчиво посмотрел на него и понизил голос. — Там все-таки… Пять арелим за бутылку. Зачем так шиковать. Оставь. У меня попроще коньяк есть.

— Хорошо, – Айрат довольно выдохнул и прочистил горло. — Все равно через полчаса плевать будет, что пить.

Айрат приобнял Васю за плечо, и они оба посмотрели на меня, все еще дожевывающую свой шашлык. Крошечные глаза Айрата округлились, и он стукнул Васю по голове так, что к завтрашнему утру у него точно вырастит рог.

— Ты чего мне тут зубы заговариваешь? Почему у Аметист тарелка пустая? Она же от голода помрет!

— Может, потому что это ты у нас за троих ешь, а у Аметист нормальный аппетит и не конский метаболизм?!

Они пререкались какое-то время, рвались меня накормить, потом вспоминали Сэма, чуть ли не повалились на пол, разрыдались в три ручья, снова начали по-свински хохотать, и так по кругу. В конечном счете, Вася притащил авоську с бутылками дешевого алкоголя, и они распили его в перерывах между бессвязной болтовней.

Была уже поздняя ночь. Шум и гам унялся, и Вася с Айратом валялись под столом, один на другом, в такой позе, что только при детальном рассмотрении можно было разглядеть их конечности. Они храпели так громко, что одинокие бутылки на столе предупредительно качались.

— Ох, Аметист, ты еще не спишь, – послышался голос Мэта из-за спины.

Было спокойно, как никогда не бывало в Герсине, и очень прохладно из-за близости реки. Я нехотя, осторожно, чтобы не разбудить город, отвернулась от ночного неба, на котором было так много звезд, что мне и пяти жизней не хватило бы, чтобы запомнить их все. Только переродившись, я могла с гордостью и небольшой печалью заявить: да, жизнь есть в других галактиках.

— Да, не спится что-то.

— Понимаю, – сказал Мэт, аккуратно подходя ко мне и ставя рядом ведро с маленькими желтыми фруктами. Я пригляделась – это была айва.

Он ушел по делам еще в первые пятнадцать минут «праздника». Иногда создавалось впечатление, что он единственный из всей компании, кто по-настоящему работает. Но сейчас он был каким-то домашним Мэтом – в мятом пиджаке, с распущенными, отмытыми от лака волосами, зевающий и снявший перчатки. Только следы бессонных ночей и проблемы по имени «Сэм» оставили свой некрасивый, но живой след: пятна усталости под глазами и на не вычищенной, как обычно, коже. Крошечные пики щетины блестели на его подбородке, как иней. Мэт лишь цокнул на невымытую посуду и поставил шатающуюся бутылку вертикально.

— Долгий день, Мэттью?

— Долгий? Не то слово, – усмехнулся Мэт едко, но тихо, качая головой, когда его слова поддержал сытый храп Айрата. В этом жесте было так много от Сэма, что я поежилась. — Но знаешь, как будто попроще. Привык что ли. Да и… никто глаза не мозолит.

— Власть должен скоро вернуться, – сказала я тихо и тут же поправилась. — По крайней мере, Серафим Акаши так говорил.

— Ага, должен.

Мэт зевнул и сел на стул. Его пальцы лениво перебирали галстук, но не снимали или затягивал его сильнее.

— Я думал, что с его помощницей возникнут неприятности. Мутная очень… Тихушница. Я с такими иногда в бизнесе встречался. И знаешь, даже если сделка кажется выгодной, лучше с такими не водиться. Будет казаться, что ты их переиграл, а они потом просто исчезнут со всеми деньгами… Нет-нет. Таких нужно избегать, как бешеных.

Мэт приоткрыл форточку, достал сигарету, поднес ее к губам, но так и не поджег. Пожевал и сплюнул в мусорное ведро.

— Аметист.

Я почувствовала странный холод, поднявшийся к горлу с пальцев ног. Он медленно, но закрепляясь на каждом миллиметре, занимал мои нервы, мои мышцы, мои суставы, и я ничего не могла поделать, кроме как смотреть вперед на ледяную, неподвижную спину Мэта. Голова мужчина повернулась ко мне, как проворачивается железобетонная дверь бункера, его волосы трепетали, а глаза горели в темноте ночи. Он не моргал.

— Аметист, – повторил Мэт, и его взгляд напомнил мне взгляд настоящего Мэттью – того, который общался не с Аметист, а своим подчиненным и покупателем, который олицетворял фразу «ничего личного, только бизнес», который видел и чувствовал больше, чем любой другой в этом городе, – где ты была в первые дни расследования?

Я почувствовала, как мне засунули в горло заслонку, перекрыв доступ к кислороду. И чем дольше я смотрела на него, не двигаясь и не позволяя себе даже подумать о страхе, тем тяжелее становилось дышать. Как будто кто-то сдавливает мне нос пальцами, требует открыть рот и что-то сказать.

— В доме на краю города. Ну, не совсем на краю, все-таки там почти все дома сняла та странная возрастная женщина. Меня так сильно поразило отравление Серафима Акаши, что я пролежала с лихорадкой несколько дней. Думаю, психосоматика. Убедила себя, что тоже глотнула яда, и испытала схожие симптомы. Сейчас уже все в порядке.

Мэт не ответил сразу. Его поза не дрогнула, они продолжал внимательно смотреть на меня острыми, не мигающими глазами.

— Значит, ты сможешь встретиться с Властью через пару дней?

— Если будет нужно, смогу. Но зачем? Меня уже допрашивали. У Власти есть какие-то сомнения на мой счет?

Между нами снова повисла тишина. Глухая и густая, как гороховый суп, через которую было крайне сложно дышать. Только мерное, не сбавляющее свой ход тиканье часов тихо, но твердо, как самая прямая спина и самый твердый камень, несло свой неустанный труд.

Вдруг Мэт вздохнул, его плечи расслабились, спина околесилась, а волосы упали. Если бы у него был пивной живот, и он был показался.

— Прости, Аметист. У меня в последнее время нервы сдают. Даже, когда мы с Сэмом находились в метре от казни, когда делали то, от чего волосы на шее встают дымом, я так сильно не нервничал. Старею, наверное.

— Потому что вы делали это вместе с Сэмом.

Мое сердце екнуло, когда какая-то предопределенность пронеслась в эхе слов. Старение вместе с Сэмом никогда не отражалось нигде, кроме календарей.

— Верно, – усмехнулся Мэт и подошел ко мне. Когда он присел рядом, его высокая, но худая, как у недокормленной лани фигура ощущалась как накренившееся от хлопьев снега дерево. — Вместе с Сэмом… Иногда меня посещает мысль, что вместе сидеть в тюрьме – это не так уж и страшно. Возможно, это то, к чему нас вела судьба все эти годы.

Я ничего не ответила, но Мэту это и не было нужно. Его глаза, расслабившиеся, в которых как будто развязался узел, который Мэт стискивал в руках десятилетиями, уморенные, желающие отоспаться, снова глядели на небо. Возможно, сейчас передо мной был какой-то другой Мэт: не настоящий (сдержанный и рационально мыслящий) и не подделка (уставший и нервный), а вернувшийся в бурную, бесстрашную юность. Ту самую, когда он так же смотрел на небо и выискивал на нем страшные облака и страшные созвездия. Вместе с Сэмом, очевидно.

— Эй! Эй! Это ты! – усмехнулся веселый, звонкий, еще не сломавшийся голос у меня в голове. Молодой мальчишка Ноа – с сухими как солома от дешевой краски фиолетовыми волосами и таким же фиолетовым фингалом под глазом. Он улыбался, когда мы лежали на черепице частного дома, в котором сегодня проходила тусовка, и тыкал пальцем с обгрызенными черными ногтями на созвездие Кассиопеи. — Такая же кривая!

— Неправда!

— Правда-правда, – хихикнул Ноа и увернулся от моей ноги. — Запихала себе в лифчик носки, а парни верят. Дураки они все в этом возрасте, а ты, хитрая и беспощадная Лотти, этим пользуешься!

— Тебя вообще жизнь не учит, да? – устало спросила я, скосив взгляд на его довольное, но разукрашенное лицо. — Девушки не очень любят, когда кто-то говорит про их грудь. А их парни еще более чувствительные.

— Ты ДЕВУШКА? – Его глаза стали похожи на огромные блюдца. — Да ну? Давно?

— Иди ты, – Я зарычала и уставилась на ночное небо, пытаясь вспомнить хоть какое-то уродливое созвездие. Во мне бурлила отчаянная необходимость унизить Ноа – а делать такое в теме, где он был Божеством, а я Рекрутом, было ой как сложно. — Вот! Ты – Малая медведица!

— Почему это?

— Потому что ты маменьким сынок. Даже сегодня выпрашивался на тусовку, как будто женишься, – Я высунула язык, не в силах совладать с разжигающимся весельем. — Небось тебе мама еще и трусы выбирает.

— Хей! – Ноа зарделся, что можно было увидеть даже в такой темноте, и попытался схватить меня за лодыжку. Я лягнула его в бедро, и он обиженно надулся. — Вообще-то я сам себе их выбираю! Мама настаивает на простых черных, но я всегда беру с Питером Паркером и Буруновым.

— Кто-то мажорит, я смотрю, – Я случайно зевнула, потому что мы сидели здесь уже часов пять. Все мысли были подернуты туманом, и каждая из них ощущалась как достойная Нобелевской премии и параграфа в университетском учебнике по «Основам российской государственности». — А ты носишь, ну, подкладки. Я слышала, китайцы такую штуковину изобрели… чтобы себе размер увеличивать.

Ноа посмотрел на меня исподтишка, и в этом взгляде соединились шок, любопытство, веселье и очень много стыда. Прошло не больше десяти секунд, прежде чем Ноа громко, но глухо из-за прохладного воздуха и двух ящиков текилы захохотал.

— О господи, Лотти… Я… Нет-нет. Я даже не хочу спрашивать... Но теперь я точно знаю, какой у тебя типаж.

— Эй! Я не… То есть! Я… просто слышала где-то. Любопытно стало. Мне это вообще неинтересно. В плане… Интересно, но чтобы знать, а не чтобы пробовать.

— Да понял я все, Лотти, понял. Ты молодец на самом деле. С места в карьер, без разжевываний и этих сопливых «Я полюблю тебя за душу!» Сразу даешь понять, что тебя в самце интересует! Ха-ха-ха-ха-ха!

И мы смеялись. Хохотали до слез, икоты и кашля. И каждый новый «ик» становился новым поводом, чтобы некрасиво смеяться, задыхаться и наслаждаться каждым мгновением. Мы хохотали до тех пор, пока кто-то из жильцов не покрыл нас трехэтажным матом, и даже потом хихикали в ладоши, пока валялись на крыше этого дома. Дома, про который мы слышали в первый и последний раз, с владельцем которого были знакомы через четыре рукопожатия и которого никогда не узнали бы в лицо. Но нас это не волновало. Ведь мы были друг у друга. И нам больше ничего не было нужно.

***

— Вы все-таки пришли, – заметила Эбед эль со свойственной прохладой в голосе. В этот раз я застала ее за обрабатыванием деревьев: она убирала пух, который мог попасть в глаза здешним кленам, подвязывала и очищала их от грибка. Сухая бирюзовая крошка падала ей на ноги, как снег.

— Все-таки пришла.

Полуулыбка все-таки проступила у меня лице, хотя я упорно старалась ее задержать. Все-таки сбывшееся предсказание, которое замаскировали под робкое предположение, либо пугает, либо вдохновляет.

— Что вы хотели бы узнать, гвирти?

— А что вы можете рассказать? Не сочтите за грубость, мне просто-напросто не хочется усыпить вас вопросами.

— Усыпить меня не получится, – строгий, но неагрессивный голос Эбед эль не топил, но не давал забыть перебирать ногами. — Служительницы Звездных обителей живут долго. У нас гораздо больше времени в запасе, чем у вас или вашего дорогого друга.

Эбед эль на мгновение задумалась и с каким-то смущением добавила:

— Поэтому, наверное, и стоит всегда задавать те вопросы, которые нам кажутся глупыми. Что бы вы хотели узнать?

В тот момент я не была уверена, хитрю или непреднамеренно открываю свое сердце.

— Знаете, высокоуважаемая Эбед эль, я совсем не знаю, где нахожусь. Я чувствую, что потерялась в тумане. В пространстве без окон и дверей. Где только я, и не видно ничего дальше вытянутой руки. Вокруг звучат разношерстные голоса. Они бессистемно зовут меня, каждый пытается утянуть на свою сторону... А нужную руку я найти не могу.

Только заканчивая, я осознала, что выстраиваю между нами стену недопонимания, говорю с ней на языке, который она неспособна понять. Но жалость имела привкус горечи и оскорбления: звезды в глазах Эбед эль пульсировали, как черные дыры, и знали куда больше любого зрячего человека.

— Ваши воспоминания пугают вас, не так ли? – прохладно сказала она. Как будто между нами находилась стена из воды. — Они не внушают вам доверия, вы чувствуете себя непрошенным гостем в своей голове.

— Откуда вы знаете?

— Откуда я знаю? – переспросила она так же медленно, так же спокойно. Ее глаза моргнули как будто из вежливости, как будто из желания убедить меня в своей человеческой природе. — Звезды огромны – что размерами, что историями, которые они оставляют после себя. И звездам свойственно разрушаться с оглушительным звоном и забирать с собой такие же масштабные истории.

Она снова остановилась, и звезды в ее глазах стали блекнуть: свет галактик отдалялся, оставляя после себя только следы, обман космического масштаба, который не мог бы свершиться, не существуй времени. Я начинала постепенно распознавать ее эмоции – она явно о чем-то задумалась.

— Некто сидит на вашем хвосте. Некто, кто одержим местью. Его решения могут казаться нелогичными, противоречащими здравому смыслу. И это так и есть, ведь многое он делает из-за эгоизма. Эгоизма, который является его сутью, а не минутным капризом.

Ее голос был холоден, как горы Арктики, но и этого хватило, чтобы укол снова вызвал землетрясение. Я знала, про кого она говорит…

Этот человек, бешеное животное, отравило, деформировало, превратило мою жизнь в инвалида. А после того инцидента еще двенадцать отвратительных лет уже его призрак отравлял мою жизнь парами своего брожения и разложения.

Но одержим местью… Кому? Мне? Маме?

— Кажется, вы с ним этим похожи, – Эбед эль добавила, и в ее голосе мелькнула крошечная, позволенная себе издевка. — Наверное, у вас есть еще очень много общего.

— У НАС НЕТ НИЧЕГО ОБЩЕГО!

Этот крик не принадлежал мне, но чему-то инфернальному внутри меня. Оно кипело и взрывалось, и я даже дернулась от испуга, когда оно ошпарило мой язык.

— Что вы имеете в виду? – спросила я спокойнее, стискивая запястье так сильно, что кровь могла остановиться.

Во взгляде и безмятежном, как коралловые рифы на Шри-Ланке, выражении лица Эбед эль не мелькнуло и намека на страх, обиду или вовлеченность в мою секундную истерику.

— Вы, вероятно, уже слышала об этом, – голос Эбед эль зашуршал как губка о кору деревьев. — Кажется, это произошло совсем близко к той неприятной эпидемии, в 2019 году по вашему календарю. Евросоюз одобрил использование крайне экстраординарного элемента в производстве продуктов питания. Хлебе, макаронах, соусах, мясных полуфабрикатах. Это был порошок из домашних сверчков Acheta Domesticus. Сверчки действительно оказались безопасны для употребления, а многие специалисты и пиарщики главной азиатской компании, которая занималась их разведением, приводили многостраничные исследования: эти пищевые добавки гораздо экологичнее да и их получение менее энергозатратно, чем привычного мяса. Да и были отличные основания полагать, что она может стать ключом к абсолютной победе над мировым голодом.

Эбед эль замолчала, и звезды стали надуваться и темнеть, как будто две крошечные черные дыры, где белые ресницы – их аккреционные диски. Они пульсировали, поедая любую мушку, которой не посчастливилось пролететь рядом.

Мое же застывшее тело не могло сдвинуться с места. Евросоюз? Пандемия? 2019? Откуда человеку из другого мира это знать?!

— Но скажи мне, Лотта Лурия, что бы ты сделала, если бы одним из таких сверчков оказался твой близкий человек? – Ее голос опустился вместе с температурой воздуха. На ее лице открылись невидимые швы, из которых потек гной – темно-фиолетовая жижа. Тошнотворный запах не давал сделать ни единого вздоха. — Что по твоему мнению есть правильное решение?

Я почувствовала, как мое сердце снова сделало несколько тяжелых ударов. Оглушение спрятало меня от реального мира наедине с разжиженными мыслями и двумя горящими звездами впереди.

Эта женщина определенно знает то, что мне нужно. Даже не так. Эта женщина – ключ к моему возвращению домой. Осталось только заставить ее говорить.

— Если ты думаешь над тем, чтобы принудить меня к чему-то – советую отказаться от подобных мыслей, – ледяной голос Эбед эль обжег меня сильнее раскаленного клейма. Ее фигура не шелохнулась под печально известной силой смерти, которая вгоняет в ужас даже своим присутствием на чужих языках. — Вы не знаете моего лимита, и, допустив ошибку, подвергните опасности себя, вашего дорогого друга и всех невиновных жертв. Опасности летальной и очень болезненной, хотя мне и незнакомо это понятие. А после вашего перерождения я стану лишь обыкновенной служительницей храма Белой звезды. Которая сможет рассказать вам про звездное небо, на котором никогда не существовало ни Кассиопеи, ни Малой медведицы.

Втянув носом воздух, я разжала крепко сжатый кулак. Мне нельзя было так рисковать. Эта женщина была слишком ценным артефактом, до которого даже в заспиртованных перчатках было небезопасно дотрагиваться. И, даже если она блефовала, у меня не было достаточно вседозволенности, чтобы так рисковать.

Тогда же отступили и звезды, их блеск снова стал безмятежным и ни о чем не беспокоящийся. А глянцевая кожа, казалось, ни разу не запачкалась грязью.

— Ничего страшного, если не можете ответить прямо сейчас. Иногда 3 минуты и 27 секунд становятся приговором или… – Эбед эль отвернулась, и я услышала… смешок? — клеймом в глазах женского пола.

— Откуда вы знаете все эти вещи? Откуда знаете, как меня зовут?

— Почему-то все, кто перерождаются в других мирах, всегда зацикливаются на самих себе. Ни секунды сомнения, что они не первые проживают что-то подобное. Вы так уверены в благостности Адоная? Почему любое не укладывающееся в устроенную картину мира событие заставляет вас верить, что вы – главный герой?

Ее слова прорезали воздух, как наточенный нож.

— Значит, сюда и раньше попадали люди из другого мира?

— Да. Я не буду называть число, потому что люди обижаются, если получают порядковый номер с больше чем тремя цифрами.

— И… кому-нибудь удалось вернуться обратно?

— А вы знаете случаи восстания из мертвых?

Я ничего не ответила.

Я ожидала от нее ликования и бравады: за то, что разоблачила мою глупость. Но она не добавляла своим словам никакой эмоциональности, все это было простой констатацией, машинным переводом, у которого нет заказчика и редакционной политики.

А еще я ожидала, что наш разговор на этом прервется. Вся ее поза и увлеченность больными деревьями говорила об этом. Но Эбед эль неожиданно спросила:

— Вы еще помните о своем обещании?

— Обещании? Каком?

Напряжение вспыхнуло с новой силой, ведь доверять собственной памяти и разумности больше не получалось. Это не была простая деменция, из-за которой я практически полностью потеряла понимание о том, кто такой «А-Сю». С этой вводной можно было смириться, с ней можно было работать. Но сейчас… все стало куда сложнее. И пообещать что-то, о чем я не имела ни малейшего понятия, больше не могло удивить.

— О том, которое сделаете в будущем.

Тудум. Тудум. Тудум.

Наверное, эта женщина взаправду сумасшедшая.

— Как вы можете знать то, что я пообещаю? – я нахмурилась. — Вы хоть понимаете, что я могу намеренно не давать никаких обещаний с этой самой секунды?

Несмотря на то, что Эбед эль была слепой, я не могла избавиться от ощущения, что она смотрит на меня – но определенно чем-то отличающимся от глаз. Скальпелем или

Вдруг женщина наклонила голову набок и рассеяно сказала:

— Прошу прощения, кажется, я неправильно выразилась. Я уже и сама забыла, что хотела у вас узнать. Я не очень хорошо формулирую предложения, у меня не так много опыта в общении с людьми.

Она вернулась к работе, и в этом жесте было так много извинений, что мне стало стыдно. Но это слабое покалывание исчезло, когда из-за раскрытых губ Эбед эль потекли стройки хокку:

«Бусон.

Грабитель на дороге

Предостерег меня».

Стих был крошечным, но я ощутила, как каждый звук растягивается по всему этому пристанищу Бога – и теперь поэзия здесь была бесконечной.

— Я надеюсь, я утолила ваше любопытство.

Эти слова не пошатнули звенящей тишины, не пошатнули неподвижного воздуха. Стало тихо до звона в ушах, а также – ни горячо, ни холодно; не хотелось никуда двигаться.

— Большое вам спасибо, Эбед эль. Что я могу сделать для вас взамен?

Эбед эль уже успела развернуться к храму, но так и не сделала ни одного шага, чтобы расстаться со мной. Водопад черных волос был чист и лишен даже пятнышка пены, и ветер не мог посадить ни в одном волоске вольнодумие и заставить посмотреть наверх.

— Мне не о чем просить вас, потому что я не сделала ничего сверхъестественного. Хотя… если вы действительно хотите меня отблагодарить, принесите мне золотое яблоко.

Она остановилась в потоке мыслей, и я увидела, как одна волосинка подпрыгнула.

— Почаще смотрите на мир разными глазами. Это бывает полезно. И… спокойной вам ночи. Надеюсь, вам приснится что-то хорошее. Все-таки на таком воздухе сны часто хороши собой.

Когда она уходила, я не смогла сдержать порыва и закрыла один глаз. Потом второй.

Но ничего не произошло. Мир был таким же живым, а спина удаляющейся Эбед эль – такой же прямой и равнодушной.

***

Небытие отступало неохотно: сначала слабость и слепота, потом – само темное помещение. Несмотря на то, что объекты были скрыты тьмой, тело почему-то чувствовало себя спокойно. Не было проблем в ориентировании, не было страха неизвестности.

Я встала с холодного пола, стряхнув с ладони осколки стекла. Ледяной блеск зеркала на стене привлек внимание, и я подошла к нему: это был человек с очень бледной кожей, которая делала темноту еще более гнетущей. Губы были сжаты в тонкую линию, они были такими бледными и плоскими, как будто никаких губ на этом лице и не было. Лицо – бумажная маска без всяких пятен: кожа имела стеклянный оттенок, как у мраморной статуи, – поэтому я рвано стряхнула с лица каплю крови – здесь было так прохладно и серо, что цвет тоже похолодел.

Ведь фиолетовой крови не существует, верно?

Голова человека была покрыта плащом, и по какой-то причине мне не хотелось заглядывать под капюшон. Не хотелось избавляться от тайны, которой со мной не поделились.

Но мне и не дали бы этого сделать, так как позади раздался пронзительный визг. Я поспешила на выход – это оказалась какая-то стылая, очень маленькая комнатка, выйти из которой можно было за три шага. Я толкнула дверь – и серый дым ударил в лицо вместе со странным едким запахом. Мое тело оказалось хорошо подкованным, поэтому я перестала глубоко дышать.

Я сделала шаг, и визг повторился – в этот раз совсем близко, под моими ботинками.

Под подошвой растекалась грязь, фиолетовая слизь.

Совсем рядом зашевелилось что-то еще. Движения были рваными, со стонами боли и хлюпаньем, как кусок свежей говядины, чьи мышечные рефлексы еще живы. Я опустила взгляд – на сером газоне, трава которого была суше, чем песок, рядом с разбитой каменной лестницей, лежала девочка. Она ерзала на земле, дергала тоненькими, как веточки, ногами, ее лицо елозило по траве.

И все это время в ушах стоял этот звук.

Хлюп-хлюп. Ах... Аргх... Хлюп-хлюп.

Хлюп-хлюп.

— П-помогите, п-пожалуйста, – проблеял голос, и только пара слогов смогли перекричать хлюпанье. Оно доносилось из ее рта: она подавилась и тяжело закашлялась. Она кашляла так надрывно, что должна была выхаркать куски своего сердца. — П-пожалуйста...

Блеяние снова соединилось с хлюпаньем; ее голова дернулась то в одну, то в другую сторону, палочки ног и рук зашатались, как спички, которыми решили подпереть падающий дом: и она подняла голову.

Огромное жирное фиолетовое месиво прилипло к ее лицу – нет, произрастало изнутри. Пульсирующая, шевелящаяся масса поднимала кожу на лице. Правый глаз поплыл и вытянулся вперед, как будто ее сжали, как игрушку-антистресс, глазные мышцы и склера пульсировали, натянутые до предела, ведь месиво полностью оплетало их. И чем больше я смотрела, тем большую площадь покорял этот паразит. Тем больше кожи съедалось, тем больше было этого «Хлюп-хлюп-хлюп».

— П-помогите, – снова пробормотал голос. Она не могла кричать, ведь горло было уже поражено, а с каждой попыткой перебороть боль она только выплевывала куски фиолетового мяса.

Перебарывая отвращение, я протянула к ней руку...

Бах.

Голова девочки разлетелась кровавой массой.

Еще пару мгновений тело с сучком шеи, на котором только что была голова, продержалось в одном положении, но тут же обмякло, и лужа фиолетовой, воняющей, бурлящей, гноящейся крови растеклась под ней. Моя же (моя?) рука висела в воздухе, и с длинных пальцев, скрытых белыми перчатками шел крохотный дымок.

Я хотела поднести руку к лицу, но... Мне этого не дали.

Вместо этого тело, не я, сделало шаг вперед.

Куски фиолетового мяса валялись по сторонам после взрыва – и только из-под некоторых еще было видно что-то человеческое. И как бы я ни пыталась повернуться или остановиться – ничего не выходило. Человек продолжал идти вперед, рассекая туман, точно зная, куда ступать.

Это была какая-то деревня. Бедная и пустынная: дома были перекроены сырым деревом, фанерой, даже клоками хвороста, окна были либо заколочены, либо выбиты, где-то шевелились ежи и крысы. И только звуки... Звуки трагедии и отчаяния вклинивались в этот мир: чем дальше мы шли, тем четче становились голоса – паникующие, бранящиеся, плачущие, клянущиеся отомстить.

Пелена отступала, и мы видели таких же людей: дерущихся, рвущих на себе волосы, бьющихся головой о землю и торчащие в земле острые палки для межевания.

И у каждого – больше или меньше – были следы паразитов. Кого-то полностью поразили фиолетовые отвратительные массы, кто-то валялся и дергался, так как верхнюю часть их тел пожирали, у кого-то это были только кляксы, которые они успешно сбрасывали с себя. Люди дрались всем, что пойдет под руку – топоры, вилы, тяпки, грабли, удочки, лысые хлысты: они дрались и с паразитами, и с друг другом. Они дрались со звериной яростью, кидались на паразитов, рубили их. С людей летели пальцы, ноги, руки, головы – отваливались из-за пораженных тканей, когда их насквозь прожирали, или же под чужим лезвием. Но никто не мог выжить в этом аду, ведь паразит был ненасытным, и он перебрасывался с обглоданного тела на того, кто его и обезглавил: и колесо закручивалось снова. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова…

Это и был момент, когда туман снова накрыл это безумие.

Яркий белый свет разрезал туман пополам. Разрезал так же, как и тела людей в округе.

Молния пронеслась по дороге, и ей вслед падали головы, туловища или рассеченные по диагонали черепа: они летели, как лепестки на свадебной церемонии, как град, как монеты в городской фонтан. И лилась кровь. Фиолетовая, с проблесками пожелтевшего белка: и она тут же сгорала, как будто угодила на орбиту солнца.

Кровь окропляла серую траву и испарялась вместе с облаками дыма, словно последними вздохами умершего тела. И вместе с этим кровь кричала – она визжала, пока последняя капелька дыма не испарится; и с тем, как много тел падало навзничь, кричало как будто гораздо больше – в сотни раз больше. Все деревня превратилась в один огромный дьявольский котел.

И посреди этого беспросветного хаоса, этого сосредоточения отчаяния и безысходности звучал смех. Смеялся он – и смех этот был безумный. Он хохотал до колек в животе, до трясущихся пальцев, которые стискивали меч и рубили людей направо и налево. На него летела кровь, и она сгорала, оставляя лишь фантомный поцелуй огня. Лицо пекло явно по другим причинам.

И самым страшным было то, что я ничего не могла сделать. Я не могла остановить хаос. Я не могла остановить себя от убийств.

Я хотела рыдать – но не могла.

Я хотела закрыть глаза – но не могла.

Я ХОТЕЛА СЕБЯ ПРИДУШИТЬ – но... но... НЕ МОГЛА...

Я могла только созерцать, я могла только чувствовать каждое касание крови на коже, каждое движение рук, холод металла и твердость рукоятки или сухость песка, в котором иногда вязли ноги. И эта глупая мысль о том, что ноги даже этого человека могут застревать в песке, могут чувствовать дискомфорт из-за забитых ботинок…

Ха-ха... Здесь убивали людей, а я думала про песок.

...

...

...

Все прекратилось в один момент.

Он остановился, чтобы перевести дыхание, и я сама пыталась напиться кислородом – я не могла, но сама иллюзия свободы возвращала мозги на место. Он до сих пор сжимал в руке меч, с которого безостановочно поднимался дым. И только на плаще появились пятна – единственное место, где кровь осталась.

Серый плащ стал абсолютно рыжим с пятнами не окислившегося фиолетового.

Но это совсем не волновало его.

Он плотнее натянул на голову капюшон и повернулся в сторону: из-за тумана выглянуло голубое небо и голубая река с золотым песком. С его дна тоже шел дым, человеческие тела, наваленные кучей, что стала выше уровня реки, испарялись. И только дым с белым светом оставался их последним словом.

Из перевёрнутых, разгромленных домов начали выползать перепуганные люди. Женщины, дети, мужчины с ампутированными конечностями – они тут же согнулись пополам, потому что и с их тел паразиты начали испаряться.

Я увидела Эбед эль – Эбед эль ли? – стоящую на берегу реки и глубоко дышащую. Она с благодарностью и облегчением смотрела вверх, на нас, и не обращала никакого внимания на сгорающую кровь на своем теле.

Я посмотрела наверх: из-за туч выглянуло солнце.

Глава 12

Глава 12

Мэт стоял у окна большой парадной и сжимал в руках конверт. Он снова выглядел свежо и опрятно, волосы были вымыты до блеска и даже издалека казались очень мягкими, костюм выглажен, ботинки начищены. Но его взгляд был пуст. Тонкая паутина ранних морщин и потрескавшиеся губы добавляли ему пару лет.

— Доброе утро, Мэттью.

— Ах, доброе, Аметист. Как себя чувствуешь? Хорошо высыпаешься?

— Да, все отлично, – Я качнула головой на конверт в его руке. Он был толстым, и наружу из него выпирали купюры белого цвета. — Что это?

Мэт прикусил губы и подтянул конверт выше к груди, а потом осторожно, кончиками пальцев выудил наружу пачку денег. Они были чистыми и блестящими, как будто только с печатного станка.

— Деньги, – ответил он совершенно неочевидно. — За аукцион. Адоним Акаши наконец-то отправил оплату.

Недоверие на мгновение одолело меня. Откуда у Ноа появились деньги, если еще несколько дней назад он плакался мне о пустых карманах? Украл? Это было настолько же маловероятно, насколько и то, что он их сам заработал. Герсин не был настолько богат, чтобы какой-то рядовой торгаш не озаботился пропажей нескольких миллионов, и Герсин не был настолько многочислен, чтобы можно было собрать с каждого жителя по пять рублей для такой суммы.

Сердце снова укололо. Ноа… что-то скрывал от меня.

Я заставила себя проглотить комок нервов: я не могу не верить своему лучшего другу.

Но недоверие застыло и на лице Мэта, и мне не было ясно почему: у него не было повода сомневаться в платежеспособности Серафима Акаши, он ведь не знал, что это Ноа.

— Аметист, – вдруг окликнул меня он, и в его голосе снова мелькнула несвойственная Мэту неуверенность, – скажи, у тебя когда-нибудь было такое ощущение, что ты общаешься с одним человеком, но... двумя. Как будто тут двое совершенно разных людей, которые зовут себя одним именем. И ты не понимаешь, кто из них настоящий.

— Нет, у меня такого никогда не было. А у вас есть повод так думать?

— Повод? Нет-нет, – Понадобилось несколько секунд, чтобы прозрачная деловая улыбка появилась на его лице. — Какую-то ерунду сморозил. Наверное, это переработки сказываются. Ну, и Сэм.

Это «ну, и Сэм» постепенно превращалось в деликатную отговорку, которую используешь всякий раз, чтобы стряхнуть тему и не изворачиваться над ответом. Бедняга Сэм, сам того не ведая, создал одну из фишек нашего общения.

— Кстати, тебе нужно было что-то, Аметист?

— Да не то чтобы, я только проснулась и вас встретила, – честно призналась я, но вдруг передумала. — Хотя, знаете, у меня есть один вопрос. Здешняя магия... Она как-то связана с кровью?

Неожиданно глаза мужчины четко сконцентрировались на мне, бельмо исчезло, и взгляд стал гораздо осмысленнее и подходящим Мэту. Он ловко убрал конверт внутрь куртки и с подозрение посмотрел на меня: так пристально, что я испугалась, что на моей коже нарисована нелегальная символика или написаны экстремистские призывы. Что там мог натворить Ноа, и дьяволу стыдно будет признаться.

— Кажется, это какая-то «реверсивная психология», – Мэт вздохнул, проговаривая термин из моего мира, как утверждение из какой-то лженауки. — Вроде ничего хорошего про магию не рассказал, а тебе все равно интересно.

— А магия скучная, по-вашему?

— Скучная? Наверное, нет, – пробормотал Мэт, и в его голосе мелькнула несвойственная ему неуверенность. Он вздохнул. — Кажется, я и правда старею… в детстве всем магия нравится, а потом как-то… ну… жить на нее не получается… Кхем! Ты же спрашивала, связана ли магия с кровью? Да, связана. Магия в нашем мире – это энергия, которая циркулирует по артериям человека. Но не сердце контролирует ее распространение: существует второй орган, его называют «халева».

— А какой бывает магия? От чего она зависит?

— Честно? Без понятия. У меня самого магии нет, как и у большинства людей.

— Значит, магия – это что-то крайне редкое? Но почему тогда существует Семинария? Там обучают только магов? Звучит… как-то несправедливо.

Я решила не добавлять, что такой институт, усугубляющий социальную стратификацию, – огромный шаг к олигархии и параличу самой широкой доли населения, что в случае войны или экономического перегрева приведет к государственному коллапсу. Когда только маленькая часть людей может получать большие деньги, тогда все остальные не горят абсолютно никаким желанием спасать их в жизни в случае опасности.

— Несправедливо? Хах! – Мэт усмехнулся и снова покачал головой. — Нет-нет, в Семинарии могут учиться все, кто пройдет вступительные экзамены. Они не включают магическую или физическую подготовку, разве что самую малую. Это раньше Семинария была сугубо магическим учебным заведением. Но после реформ Миралей, она стала доступна всем. Ты об этом хочешь поговорить?

— Думаю, в следующий раз. Ну, так… вы вообще ничего не знаете о магии? В плане… когда она проявляется, может быть, она наследуется? Например, только ребенок мага может стать магом или что-то в этом духе.

Мэт снова задумался, но в этот раз между его бровями мелькало гораздо больше настоящих раздумий, не продернутых какими-то прочими мыслями.

— Хм… Из-за тебя, Аметист, я вспоминаю свои бородатые года… А! Ну, на втором курсе Семинарии на «Истории магии» нам что-то рассказывали общими словами. Да, магия наследуется. Если твой отец маг льда, то и ты будешь ледяным магом. Хотя бывает и так, что пасынок открывает в себе совершенно другую магию или вообще ее не имеет. Я не знаю, с чем это связано, но такие прецеденты случаются. А вообще! Ах! Вот-вот-вот! Вспомнил! «Магия – совершенно человеческое явление. Она откликается на истинные позывы человека и напрямую зависит от него». Преподаватель еще приводил пример. Магия как огонь – обязательно съест тебя, если ты будешь ее бояться, но если огонь понадобится, чтобы спасти любимых, он будет твоим союзником. Магия же обнаруживается где-то в двенадцать лет. У кого-то раньше, у кого-то позже, но где-то в этом возрасте. Ну, и сама магия исходит от Первых – трех самых сильных людей человечества.

— Понятно, – кивнула я, думая, насколько все-таки здешняя «магия» романтична. Хотя, возможно, это и значит только то, что никто не знает, как она работает. — А... чисто гипотетически... существуют ли маги, которые могут управлять кровью?

— Лучше бы их не было… – Мэт вздохнул и зачесал назад волосы. — Да, здесь есть такие люди. Я незнаком с ними лично, и слава Адонаю. Это очень страшные люди, все без исключений, какими бы безобидными ни казались. Суть их магии есть они сами – кровь. Но таких магов крайне мало. То ли тела требовательны, то ли какой-то неизвестный «закон природы»... Но еще реже встречаются хм... Так называемые «Жаждущие». Это разбойники и преступники, людоеды, но они не едят человечину, а… выпивают кровь.

— Чтобы получить силу?

— Именно. Маги крови расширяют объем своей крови и наследуют определенные физиологические черты своего донора. Хотя… до сих пор неясно, как именно. Но тебе все равно не надо иметь с ними никаких дел. А если…

Мэт запнулся, но все-таки сказал, что думал.

— Лучше беги, если встретишь «Жаждущего».

В его голосе была искренность, которой было стыдно перечить, и я кивнула.

— Мэттью… я не хочу вас обидеть, но…

— Именно так начинают предложения, которые могут очень сильно оскорбить. Пф. Не бери близко к сердцу. Просто говори как есть.

— Что такое «Дуэль»? Помните. До того, как Серафима Акаши отравили, он сразился с тем… роботом. «Данши». Адоним Мурель еще заметил, что, раз это была Дуэль, то убийства не было.

Мэт снова пристально посмотрел на меня, возможно, чтобы выискать какие-то пятна. Как будто я в Италии четырнадцатого века, у меня вздулись лимфатические узлы в подмышках, а я стою перед чумным доктором в этой страшной, похожей на смерть больше, чем те же волдыри, маске. И от меня зависит даже больше, чем своя жизнь: жизнь всех людей моего квартала, ведь его закроют «на изоляцию» и оборвут все продовольственные поставки, если узнают, что я больна.

— Тебе много чего интересно, Аметист. Много как хорошего, так и не очень. Знаешь… будь это был кто-то другой, я бы мог и заволноваться. Но раз это ты, то я не буду допытываться. Все равно для меня ты уже давно не «ребенок». Так, ладно. Не об этом речь. Дуэль, с точки зрения, законодательства это «внесудебная форма защиты своих интересов и достоинства». Эта система была создана очень давно, еще при Императоре Андрей и Марии.

— Андрей и Мария? Это… не два человека?

— Нет-нет. Один. У всех всегда ступор. Он правил почти четыреста лет назад. Мы мало что знаем о том, что у императоров на кухне было. Но очень много теорий есть. Что одна половинка мозга считала себя Андреем, а другая Марией. Или что это были близнецы, которые спали в разных комнатах дворца, не знали друг о друге и верили, что правят единолично. Или что это трюк приближенной элиты: правил один человек, но в случае смерти можно было поставить другого – Андрею или Марию. Официально Империя придерживается идеи, что Андрей и Мария олицетворяли единоначалие, ну, и мужчину, и женщину одновременно, что-то совершенное.

— Ну, такое имя дает свободу фантазии.

— А как же? – Мэт усмехнулся и подмигнул мне. — Верхушка играется, грызется, скандалы творит, а для нас простых смертных – повод похихикать. Так вот. С помощи Дуэли люди могут на месте решить какой-то личный конфликт. Обязательно только согласие обеих сторон.

— А у Дуэли есть какие-то правила? – уточнила я. В нашем мире дуэли были плодом религиозности, ведь победителю, то есть «правому» должен был помочь Бог. Дуэли были очень важны для человека, ведь даже отказ оценивался как заочное поражение. Не принять дуэль было стыдно, пошло и почти богохульно. — Все-таки… людям нравится такое. Они могут «давить» на дуэлянтов.

— Очень хорошая мысль, Аметист, очень. Но ее за тебя уже давно и подумали, и разрешили. Дуэли созданы так, чтобы общество не могло на них повлиять. Дуэлянты могут выбрать, будет ли их бой закрытым или открытым. В прямом смысле. Дуэль можно начать в любом месте. Я… не уверен, как это работает, но это работает. Люди соглашаются на Дуэль, говорят об этом вслух и оказываются в другом пространстве. Из него нельзя выбраться, пока одна сторона не победит.

— Вы уже участвовали в Дуэли, Мэттью?

— Слава Адонаю, нет. Я не доверяю магии. То, что написано на бумаге, и то, что говорят люди, для меня ценнее непонятной энергии, которая работает непонятно как. Я лично считаю, что Дуэли – такой же метод позабавить тех, кому нечего делать, как и бордели. Кхем. Не то чтобы я и бордели посещал…

— Жестоко… но справедливо, – Я усмехнулась и вдруг посмотрела на него. — Вы такому тоже от Сэма научились?

Кажется, мне не следовало это говорить. Лицо мужчины тут же посерело, развеселившиеся мышцы упали, а глаза потемнели и прикрылись пучками седых ресниц.

— У Сэма много чему можно научиться. И хорошему, и плохому. И сейчас я бы очень хотел научиться у него, как правильно избегать тюрьмы и экзекуции. Я с радостью позаимствую его опыт и выучусь на его ошибках.

Я услышала в его словах усмешку, такую крошечную, что успела только насладиться тем, что расслышала ее. Потом я увидела и глаза Мэта: полные уверенности и ехидства, что я больше не хотела говорить ни о чем серьезном.

Я предложила пойти завтракать, и Мэт сказал, что сегодня готовят блины с сиропом из черной смородины.

***

Слова Эбед эль не покидали меня, и я, жуя айву, сама не заметила, как забрела на гору. Хлипкая церквушка все еще стояла здесь и трепетала на ветру. Но Эбед эль видно не было, хотя и следы ее присутствия имелись: ровно подстриженная лужайка, чистое крыльцо, подвязанные деревья.

Но отсутствующая Эбед эль принесла только облегчение – сейчас у меня не было ни причин, ни сил видеться с ней. Ее компания не была простой. Рядом с ней я не могла избавиться от напряжения, схожего с тем, которое испытывает дипломат или синхронный переводчик во время встречи лидеров двух сверхдержав.

Да и… тот сон. Сон, в котором я убивала людей. Он не давал мне покоя гораздо больше любого из ее слов.

Что это было? Предсказание? Чье-то прошлое? Но чье? И почему его увидела именно я?

Высокий кудахчущий голос заставил меня резко обернуться.

Гвирти Мурель говорила с таким энтузиазмом, что на нем одном могла работать местная водяная мельница.

Поток слов начал удаляться. Тоненькую фигуру гвирти Мурель в инвалидном кресле увезла такая же немолодая, но здоровая женщина, а широкая спина его мужа мелькнула на склоне горы, откуда он спускался в город. В каждой руке он нес по паре больших черных мешков с растянутыми ручками. В таких обычно выносят мусор: то ли чтобы скрыть от других какие-нибудь непривлекательные отходы, то ли скрыть от крайне любопытных соседей свою личную жизнь. Из одного мешка наружу выглядывали неряшливые и свалявшиеся кроличьи уши.

Я последовала за ним.

Если кто и мог рассказать мне про Герсин и его историю (а место в моем сне было определенно Герсином), то это точно этот человек. Допрашивать Мэта мне не хотелось, ведь даже в утреннем разговоре я несколько раз поскользнулась – мне нельзя было позволить его мозгам и принципиальности помешать моему плану. А на Васю с Айратом в вопросе истории положиться было точно нельзя…

Даже если я и не переносила адонима Мурель, он оставался единственным нормальным вариантом.

…

…

…

А то, чем он занимается в свободное время – не мое дело.

Мужчина не заходил ни к кому, но вежливо, пусть и отстраненно здоровался с каждым на пути. Он не заглянул ни в одно из серых обезличенных сооружений, как будто даже боясь увидеть их боковым зрением. Только иногда адоним Мурель останавливался посреди дороги, легонько сутулился, но тут же распрямлял спину и шел дальше. Он еле заметно хромал.

Наконец адоним Мурель свернул в один из переулков.

Но мужчина не выложил на землю никаких кокаиновых закладок, и его не встретила ни одна выразительная проститутка. Вместо пышногрудых женщин с выжженными волосами и жизнями его встретила одна девушка – в длинном платье, на котором было много заплаток с детскими рисунками. Ее усталое, но счастливое лицо улыбалось и делало ее гораздо младше любого возраста, который ей могли бы предложить.

— Да-да, здравствуйте, адоним Мурель.

Девушка кивала и благодарила мужчину. Она попыталась взять мешки из его рук, но тот очень аккуратно отвел их в сторону, несмотря на подрагивающие мышцы, и они вдвоем скрылись за дверью.

Чувствуя возрастающее раздражение, я подняла голову на здание, которое оказалось детским приютом. Несмотря на скучный фасад, в его окнах кипела жизнь. Дети играли, кто-то рисовал, кто-то задирался, кто-то защищался. И когда в главную комнату вошел адоним Мурель, кипяток стал выплескиваться из кастрюли: все девочки как одна побросали своих кукол и солдатиков и бросились к гостю.

— Папаня! – залепетали хором дети.

— Всем привет.

Мужчина говорил так, как будто его держали под дулом пистолета. Его спина вытянулась как штык, и он напоминал медведя, пытающегося балансировать на бревне. Но даже так «ларчик» открылся, и из черных мешков были вытащены фетровые куклы, вязаные платья и плюшевые игрушки. Я угадала среди них те, с которыми играла Лили у гвирти Мурель.

Дети тут же накинулись на подарки. Началась настоящая война за ресурсы. Самая успешная хунта во главе с пухлой девочкой с толстыми косами ухватила себе самого большого зайца и самую детализированную куклу. Не сумевшие побороть соперниц силовым путем девочки прибегли к хитрости: одна из них очень сильно ткнула в бок самую младшую, и они вдвоем протяжно зарыдали.

Адоним Мурель клюнул: смутился, стал хаотично рыскать по пакетам, но все было вылизано подчистую. Пухлая девочка недовольно засопела, но все-таки потратила собственные запасы и отдала канючащим девочкам двое плюшевых кота.

— Что нужно сказать доброму адониму? – со скрытым упреком заметила работница приюта.

Девочки подняли попеременный хор, пытаясь звучать громче или милее.

— Спасибо, папаня!

Одна девочка оказалась изобретательнее остальных: она подбежала к адониму Мурель и крепко обняла его за лодыжку. Чувствуя угрозу, все остальные тоже повисли на застывшем как статуя мужчине; одна из малышек запустила пальцы в его карманы, но, так и не найдя ничего ценного, надулась.

Оклемавшись, адоним Мурель оставил девочек разбираться с распределением власти самостоятельно.

В другой части комнаты сидели отделившиеся мальчики – старшие хмурились и бормотали что-то под нос, младшие им поддакивали и с осторожным любопытством посматривали на гостя. Один осторожно спросил: «А где адоним Сэммуэль?» но на него громко шикнули. Только самый маленький кроха восторженно улыбался и все пытался рвануть к мужчине или к мешку подарков.

— Папаня! – вторил девчачьим голосам малыш, когда адоним Мурель подошел к ним.

— Здравствуйте, – сурово поздоровался он и положил на пол мешок.

Его толстые пальцы поспешно разорвали узел: на пол повалились снасти, удочки, две шахматные доски и три толстенные энциклопедии с гербом Империи.

Малыш с огромными глазами, которые стали еще больше от шока, осторожно дотронулся до железной консервы, через боль и унижение открыл ее – но тут же почти грохнул ее на пол. Внутри копошились дождевые черви, опарыши и крупный мормыш.

— Это лучший прикорм для крупной рыбы. Печенье и пряники добавляют приманке вязкости, поэтому даже в холодные времена рыба клюнет.

Рыболовные секреты не совсем отразились в сознании детей. Один из мальчишек, который умел читать, нерешительно подошел к мешку и попытался поднять одну из книг: это суровое испытание поддалось ему на третью попытку, но тут же его настигла другая проблема. Он не мог прочитать ни одного слова с обложки. Мальчишка пристально вглядывался в каждую букву, перебирал губами, но так ничего внятного и не произнес.

— Это лучший учебник по военной истории. Более детализированного учебника не найти. Я его получил на пятом курсе Семинарии прямо из рук моего преподавателя, когда мы проходили двухлетний курс военной истории, – одобрительно заметил мужчина, открывая одну из страниц и гордо показывая на какой-то сложный механизм. Рядом с и так огромным количеством подписей были написаны от руки размашистые комментарии. — Именно благодаря «Огню перемен» еще сто пятьдесят лет назад имперские люди смогли разгромить армию инсургентов под Лидвеей.

Он принялся подобно рассказывать про методы ведения боя, про историю создания и улучшения технологии, про расстановки сил и численные и технологические диспропорции. Дети послушно кивали, но уже третий ребенок открыто зевал.

— Я надеюсь, вы изучите материал и сможете рассказать мне об устройстве современных машин, которые работают на магической энергии Еа.

Мужчина без подглядываний открыл новую страницу с какими-то огромными, похожими на песочные часы приборами:

— Например, Машины Хасута. Приближаться к ним вам еще пока что рано, но изучить техническую часть можно.

Дети почти хором нервно икнули и уставились на того самого умного товарища, который сам стоял ни жив ни мертв.

— Что нужно сказать адониму? – подбежала запыхавшаяся держательница приюта и стала поспешно собирать насекомых.

Дети очень тихо, пялясь в пол, пробормотали:

— Спасибо…

— Пожалуйста. Мне уже нужно идти. Надеюсь, мои подарки пригодятся детям.

— Конечно, пригодятся, – поспешила успокоить адонима Мурель девушка. Но и кислые выражения лиц детей не были ей проигнорированы: — Не могли бы вы в следующий раз принести… что-то простенькое? Наши ребятки очень ценят ваши подарки, но им бы точно понравились какие-нибудь сладости.

— Сладости, говорите, – задумчиво повторил мужчина, в его глазах мелькнуло осознание. — Да, конечно. Я понял. Я обязательно принесу в следующий раз несладкое печенье. Я рад, что ребята увлеклись рыбалкой.

На этот раз в осадок выпали все, но никто не решился продолжать разъяснения – хотя бы потому что девочки снова устроили потасовку, и держательница приюта поспешила ее устранять.

Когда адоним Мурель покидал учреждение, я увидела, как тот самый очаровательный малыш осторожно попросился к девочкам – и пухлая девочка его радушно приняла, всучив в руки плюшевого медведя.

Выйдя из приюта, адоним Мурель никуда не пошел. Он долго и пристально смотрел на небо и не двигался с места, а потом – вдруг тяжело вздохнул, начав легонько массировать собственные виски.

— Сэм… – выдохнул он так тихо, что я сначала ничего не поняла. — Наверное, у меня и правда все выходит из рук вон плохо.

— Добрый день, – окликнула я, выглянув из-за двери.

— А-Аметист, – выдохнул адоним Мурель, так резко поворачивая голову, что даже у меня в глазах заплясали звезды. — Добрый день. Не ожидал тебя здесь встретить.

— Вы выглядите встревоженным. Что вы здесь делаете?

— Я? Навещаю Дом.

Это был очевидный ответ, правдивый. Всегда существует несколько категорий правдивых ответов: честный, потому что таков сам человек, и честный, потому что человек захотел быть честным на какое-то время. Такая правда всегда наполнена привкусом злорадства и довольства, потому что человек знает, что сейчас говорит правду, хотя ему это несвойственно. Голос адонима Мурель был лаконичен, поставлен, с хорошей дикцией и зазубренными правильными ударениями. Но без масла лжи.

Хах?

Он сказал «Дом?» Значит, Дом – это не место, куда забрали «бешеного» кролика и где его замучили до полусмерти? Дом – это приют, в который меня и собирались изначально привести?

— Не хочешь прогуляться, Аметист? – вдруг предложил мужчина, и я не увидела в этом никакого злого умысла или закулисных планов. Только смущение, которое он не стряхнул с себя окончательно. — Если у тебя будет время, конечно же.

— Давайте.

Мы снова погрузились в атмосферу полусонного города.

…

…

…

— Я уже говорил тебе, что ты странный ребенок?

— Да. Почему вы так думаете?

Мне не было интересно, но настроить мужчину на диалог было нужно.

— Ты никогда не ведешь себя как ребенок. И не ведешь себя, как быстро повзрослевший ребенок. Я знаю, как ведут себя люди, которые прошли рабство. Они подлы и недоверчивы, им с трудом дается понимание семейных отношений. Но ты, Аметист… ты как будто взрослый, который находится в теле маленького ребенка.

— Вас это смущает?

Мужчина ответил не сразу, его взгляд безынтересно скользил по фасадам просыпающихся зданий.

— Наоборот, – тихо ответил он и неожиданно перевел тему: — Тебе нравится здесь?

— В городе? Да, хорошо.

— Это хорошо, – кивнул мужчина, никак не разбавляя воздух необычным словарным запасом.

Мы проходили мимо палатки со сладостями – десятками засахаренных яблок, карамельных петушков, печенья и сухофруктов в шоколаде.

— Доброе утро, адоним Мурель, – тут же подскочила бившая баклуши девочка-подросток, а потом уже и ее мамаша. Они наперебой стали верещать. — Курага и орехи – самые свежие! Только вчера завезли. И конфеты – с популярной в Фомальгауте соленой карамелью. Обязательно попробуйте! И обязательно возьмите миндальное печенье! Сами еще с дочуркой сегодня утром тесто замешивали. Да и вы же знаете нас, адоним Мурель. Никогда гадости не подсунем.

Если быть совсем откровенной, то иссохшие орехи и курага явно видали свои лучшие дни, твердый, как цемент, шоколад отвалился кусками, а карамельные петушки и вовсе расплавились от стыда.

Но адоним Мурель почему-то не видел этой проблемы – он внимательно смотрел на сладости, прислушивался к каждому лживому слову и легонько кивал. Его рука потянулась к кошельку, одинаково глупые лица матери и дочки сально заулыбались.

— Что думаешь, Аметист? – неожиданно спросил он.

Я опешила, но ответила.

— Сладости здесь явно не лучшего качества. Видимо, кто-то забыл их укрыть с вечера. Такое можно брать максимум на прикорм рыбе, но и та, я думаю, на такое соблазнится только во время голодомора.

Я заметила, как суровое лицо мужчины совсем чуть-чуть потеплело.

— Верно. Я попрошу вас, уважаемые гвирти, тщательнее следить за качеством своего товара. Я не хочу, чтобы ваша неосторожность привела к неприятным впечатлениям наших гостей.

Адоним Мурель был поразительно деликатен и разборчив в словах, чтобы не только пристыдить недобросовестных торгашек, но и заставить их покрыться седьмым потом: «неприятные впечатления наших гостей» даже ограниченным умом переводились как «тюремный срок». Удивительно, как их не перепугало само известие об отравлении Серафима. Впрочем, таких людей только могила и нары исправляют.

— Мы вас поняли, адоним Мурель. Мы обязательно исправимся.

— Я верю в это, – кивнул мужчина и предложил мне идти дальше. — Нам обязательно нужно собрать корзинку фруктов.

Его голос звучал намного увереннее, в нем мелькало скромное облегчение.

Когда мы отошли от прилавка, я заметила, как мамаша таскает свою дочь за уши: «Тупица! Что, сложно было прикрыть их салфетками? Или по-быстрому всучить?!» «Я хотела!» – закричала тем же шепотом дочка. «Это ты меня перебила! Да и это все равно все на выброс идет, но нет! Заставила меня сидеть на солнцепеке в воскресенье!» – «Неблагодарная!» – «Истеричка!»

— Вы правда хотели купить те сладости?

— Нет, не хотел, – адоним Мурель покачал головой, не спуская взгляда с дороги. В его словах была обезоруживающая искренность.

Когда мы подошли к фруктовой лавке, курящий мужчина в расстегнутой рубашке с вываливающимися наружу сосками поспешно застегнулся в неправильной последовательности и бросил окурок на паллет.

— Доброе утро, адоним Мурель, – Мужчина улыбался широченной улыбкой с белыми, как кварц, зубами. — Решили купить женушке фруктов? Правильно! Витамины всем нужны, особенно осенью. Возьмите зеленые яблоки: на одном соке омолодитесь! И вишню обязательно – в этом году преуспела, все деревья обсыпные.

Яблоки действительно выглядели хорошо: большие, блестящие, без синяков и гангрен, все как один отличный претендент на аппетитный натюрморт.

Адоним Мурель вежливо кивнул, но его глаза все равно оглаживали лежащие рядом инжиры и абрикосы. Они выглядели такими же переспелыми, красивыми, – каждый абрикос был почти красным, как будто смущенным от чужого внимания.

— Абрикосы тоже хороши, – заметил продавец, но без схожего энтузиазма. — Но в этом году неурожай, говорят, в центре землю приморозило, только одна волна и вызрела. Так поставщики наценку подняли: как будто не абрикосы, а рубины у них выросли. Берите яблоки и вишню – не пожалеете.

— Моя жена очень любит абрикосы.

— Ах, да, конечно, – без всякого раздражения, но с негодованием на самого себя, что запамятовал, вдохнул продавец и прикинул. — Есть хороший рецепт: яблоки с корицей и сахаром. Они карамелизируются и становятся очень-очень сладкими. У меня как раз корицу сегодня привезли – представляете, думал, что меня кинули, а пацаны в овраг свалились, три дня вылезть не могли. Но товар доставили, очень принципиальные ребята оказались. Я вам корицу бесплатно отдам.

Адоним Мурель не спешил принимать решение. Он снова посмотрел на меня, как ребенок.

— Все фрукты хороши. И адоним явно вам не врет. Вам стоит отталкиваться от того, что нужно вам, – Я подумала, как более деликатно соединить все мысли. Нахмурившееся лицо продавца выдавало искреннюю обиду человека, который считал себя твоим другом, но чей совет пропустили мимо ушей. — Но вы не должны отказываться от альтернативы. Вы можете знать нюансы со своей части, а другой человек – со своей.

Я снова посмотрела на взрывающиеся от желания кинуться в чей-нибудь рот фрукты.

— Прислушиваться к окружающим важно, особенно, если они разбираются в своей теме, но финальное решение всегда за вами.

Внимательно выслушав меня, как примерный студент, мужчина повернулся обратно к продавцу.

— Я возьму полкило абрикосов и яблок, пожалуйста. С корицей. Моя жена не очень любит вишню.

Продавец сменил гнев на милость, его лицо засияло, но он тут же с сомнением уточнил:

— Полкило? Вы же всегда не меньше килограмма берете. Что-то не так? Вас не устраивает качество товара, адоним Мурель?

Мужчина не сразу ответил, на паутине легких морщин залегла тень растерянности.

— Прошу прощения, у меня сегодня достаточно ограниченный бюджет.

Ревностное подозрение продавца моментально улетучилось и сменилось сначала смущением, а потом пониманием и даже сожалением.

— Ох, простите, пожалуйста. То есть… все прекрасно понимаю, адоним Мурель! Не стоит извиняться. Это я уж как-то… привык, что ли. Вы всегда очень любезны и непривередливы, что я… Ах да! Яблоки и абрикосы! Яблоки и абрикосы!

Продавец – качок с небритой щетиной – засуетился, принялся собирать фрукты, выбирая самые спелые и самые красивые. Я четко видела, что на весах получилось почти по килограмму на каждый мешок, но мужчине это знать было необязательно. Как и то, что в каждый мешок ему положили по инжиру.

Когда мы отошли от прилавка, я видела, как продавец снова закурил и ворчливо пробормотал с тоненькой улыбкой: «Идиот… такой идиот».

Этот самый «идиот» выудил из мешка яблоко, вымыл его в одном из рукомойников, которые здесь стояли на каждом шагу, и протянул мне. Оно оказалось в меру сладким и кислым.

— У вас действительно хороший город. Вы делаете отличную работу.

— Ты так думаешь? – Мужчина поднял голову, снова засматриваясь на небо. — Иногда мне кажется, что я не подхожу на эту роль. Роль главы, я имею в виду.

— Почему?

Стоит признаться, мне до сих пор не было дела до маленькой трагедии этого маленького человека, но мое внимание было вполне равноценно куплено яблоком.

Адоним Мурель остановился перед пенящимся фонтаном со статуей воинственного человека, поднявшего вверх плотно сжатый кулак, достал из кармана монеты и кинул одну: она завертелась, утягиваясь то в одну, то в другую сторону, и угодила куда-то в угол.

— Мне кажется, что я принимаю неправильные решения. Те, которые не нравятся моим людям.

— Любое решение будет кому-то не нравиться. Всегда будут недовольные.

— Я понимаю, – сказал мужчина, как всегда искренне. — Тем не менее, мои решения… не одобряет практически никто. И я начинаю думать, стоит ли мне действительно продолжать. Может быть, стоит прислушаться к большинству? Большинство не должно ошибаться. Может быть, это я вижу что-то не то?

— Мне казалось, что вы наоборот берете на себя слишком много, – я отвела взгляд в сторону, но вдруг решила сказать, как есть. — Что считаете себя умнее других.

Мужчина вздрогнул и с совершенно опешившими глазами посмотрел на меня. Мне даже стало немного стыдно.

— Я… Ты… ты не совсем не права, Аметист, – Мужчина положил широкую ладонь на лицо и тяжело вздохнул. — Это… это такой парадокс, с которым я живу всю жизнь. Несмотря на то, что я вечно сомневаюсь в правильности своих решений, я так же постоянно беру на себя чужую работу. Это все происходит так стихийно, что я сам не понимаю, почему впадаю то в одну, то в другую крайность… И всегда результат неутешительный. Из-за промедлений рушится один договор, а другие проекты не проводятся в срок, и в итоге парализуются целые денежные потоки и системы.

— Вы не пробовали поговорить об этом с друзьями? – Я отвела взгляд. Поднимать имя Сэма в этом разговоре было опасно, поэтому я пошла с синонимов. — С Мэттью, например?

— Пробовал, – адоним Мурель вздохнул, и по его дернувшейся линии бровей я поняла, что Сэма он все-таки вспомнил, но был благодарен, что я его не упомянула. — И Мэттью, увы, один из тех, кто и настаивает на том решении, в котором я сомневаюсь. (Я знала, что Мэт редко настаивает на чем-то – значит, это было что-то действительно серьезное.) Иногда мне кажется, что ему гораздо больше подошла бы моя роль. Все-таки он настоящий герсинец, а не такой… искусственный как я.

Молчание и разлившийся между нами океан смущения не привел бы ни к чему, поэтому я взяла инициативу в свои руки.

— Расскажите, пожалуйста, о вашем городе. Возможно, так я смогу лучше вас понять.

Адоним Мурель кивнул, приглашая меня сесть на лавочку рядом. Он помог мне забраться и сам сел почти на самый край.

— Ну, начнем…

Наш город очень молодой по сравнению со всей остальной Империей, будет счастьем, если наберется хоть тройка столетий. О том, кто были наши предки, мало что известно, документацию вели в те времена неохотно, а о деревне нашего типа даже не думали. Самые страстные патриоты любят говорить, что «герсинское племя» еще в годы Первых отличалось хара́ктерностью, здесь уже существовал «протогород», но мне мало в это верится. Тем не менее, наш небольшой город сложился именно здесь – на самом юго-востоке земли Шедар. В те годы мы еще были зависимым населением, да и сейчас далеки от свободы. Но именно в те годы начали появляться «герсицы».

Хотя, я думаю, не случились Сингулярности, герсицы не осознали себя и остались бы «странными шедарцами».

В те годы было страшно всем. Не потому что что-то произошло, а потому, что ощущение катастрофы было неотвратимым. Люди постоянно жаловались на духоту и вечный неулов – казалось, что в наших спокойных водах проснулись черные курильщики, рыба все время всплывала брюхом вверх. Да то не только с нами было: поставки хлеба тоже сократились, нам его давали неохотно, почти с боем. Все пребывали в страхе, грызли друг друга, чужаков боялись. Поэтому-то когда этот человек переступил через наши ворота, его и хотели выставить-то сразу: все-таки и на себя с детьми еды хватало через раз, еще один рот содержать никому не хотелось. Понимаете, ни за какие деньги – пока нечего за эти самые деньги купить. Но тому человеку повезло, его приютила сердобольная бездетная старушка, в семье которой были только две старые кошки и еще более старые мыши. Никто не знал, платит ли человек хоть малахим за ночлег: старушка была глухонемой и глупой, поверит всему, что скажешь.

И кто знает, почему, но решили люди вытребовать деньги. Вроде как, после скандала какого-то. Девица, которая старушку по доброте душевной навещала, слегла с ужасной горячкой после визита, вся в синяках и гематомах, и слова вымолвить не могла. Вытащили человека силком на улицу и обрушились на него праведным гневом. Так его и забили бы, от отчаяния, понимаете, но мой прадед вовремя вмешался. Самые недовольные запросили в город Светлость – все прекрасно понимали, что судьи не дождаться. К нам и в обычные-то годы высокопоставленные люди не приезжали, гонцов-Архангелов разворачивали на полдороге. Тогда-то мой прадед и решил взять на себя роль Светлости: ему повезло, ведь в те годы он был одним из немногих образованных у нас, в свои годы смог проучиться в Семинарии. Тогда еще Светлости не использовали Кинжал Правосудия – по крайней мере, не в наших кругах, до нас всегда цивилизация доходит позже всех.

Адоним Мурель остановился на мгновение:

— У меня он есть, по праву должности выдали, но я им почти не пользуюсь. У нас редко судятся.

Мужчина вздрогнул, и я не нашла в себе сил его поторопить. Возможно, из-за жалости.

А возможно, из-за ледяного дыхания на своей шее.

Мой прадед взялся за это дело – судить чужеземца. Он был уважаем среди герсинцев, но безумцы отвергали здравый смысл, были готовы сцепиться с любым. Они не были плохими – в те годы все от отчаяния свирепели. От голода, от страха. И раз одного из-под гильотины вытащили, то и справедливо требовали души «общественного заступника». Тем не менее, все получилось: и доброе имя человека было оправдано. Это было первое чудо, которое произошло в Герсине.

— А как зовут этого человека? – резко спросила я. — Что еще про него известно?

Это точно тот, чьи воспоминания мне приснились!

— Не знаю. Тогда тоже никто не знал. В те годы не до имен было, да и побаивались человека, чего уж греха таить. Понимали только, что с севера пришел, ведь был белым как первый снег.

Черт… абсолютно никакой важной информации. Только зря время потратила…

— Знаете, а мне надо… – я уже поднималась с места, когда мужчина снова заговорил.

— Аметист, знаешь, почему я сказал «первое чудо Герсина»?

Его взгляд был задумчивым, но нежным, полных каких-то теплых чувств, которых он стеснялся, но все равно продолжал ценить.

Мое сердце екнуло – именно так выглядел мой отец, когда рассказывал про фетровых кукол в виде героев советских мультиков. Он шил их сам, и его пальцы всегда были покрыты пластырями. Больше всего он любил своего Чебурашку, которому придумывал и шил костюмы на каждый сезон и на каждый праздник.

Пап… прости меня, пожалуйста.

— В Герсине было несколько чудес?

— Верно. И второе чудо сотворил именно этот человек, – Я услышала, как мужчина с тяжестью вздохнул. — Вы заметили, что герсинцы не очень хорошо отзываются о Шедаре?

— Да, заметила. У вас какой-то исторический конфликт?

— Именно, он идет далеко в прошлое. У нас всегда были некоторые недомолвки, но это были просто какие-то небольшие конфликты интересов. Шедарцы всегда были высокомерными и заносчивыми. Я говорю об этом как обычный человек, у которого есть глаза. Не считайте меня предвзятым, Аметист. Просто Шедар за все время своего существования был достаточно жирным городом: в его каньонах добывают редкие руды, а век назад и вовсе образовали один из крупнейших центров обработки магической энергии категории P. Его жители никогда не бедствовали, там всегда есть полные составы гарнизона с небольшими группами в запасе. А отстраненные или вышедшие на пенсию в свои тридцать пять Силы и вовсе сидят на государственной службе. Они – самые неприятные переговорщики из всех. Они никогда не ставили нас всерьез. Устраивали переполохи, насиловали рабынь шифха и домогались обычных женщин.

Я видела, что он не готов продолжать свой рассказ, поэтому перевела тему:

— В Герсине есть же какая-то особенная любовь к воде. Чистота тела определяет чистоту помыслов, что-то такое?

Мужчина почти никак не отреагировал, но его мышцы расслабились, кулак разжался, и в смягчившемся голосе мелькнула признательность.

— Да, есть. Вы, простите, что тогда так набросился. Я испугался… за вас. Герсин – такое место, как бы сказать, где пересекается огромное число людей. Я понимаю, что это звучит очень резко, но мы правда считаем себя «столичным подмастерьем». О нас вряд ли слышали в Хадаре или в Фомальгауте, но для самих себя мы центр мира. И раз здесь встречается так много людей, с самыми разными установками, мнениями, мыслями, неизбежно возникают конфликты. Мы делаем все, чтобы их избегать, конечно же. Но… ни одна эмоция, ни один брошенный в сердцах комментарий не растворяется в воздухе. Многие часто забывают, что каждое решение имеет последствия. Люди, которые поддаются негативным эмоциям, поражаются Тоэвой. Она проявляется не сразу, но невидимой пылью оседает на коже – сначала лишает терпения, а потом рассудка. Прошу прощения за неприятные подробности. Люди начинают выблевывать темно-фиолетовые массы, которая и называется Тоэвой. Если состояние запущено, то Тоэва начинает натурально пожирать человека. Но такое уже не допускается в больших городах. Все-таки на ранних стадиях ее можно просто смыть водой.

Тоэва… Значит, вот как называется тот темно-фиолетовый паразит, который поедал людей заживо. И та же гадость, из-за которого гнил «бешеный». И которой плевались люди на аукционе.

— Вы моетесь после каждой негативной эмоции?

— Ах, нет-нет. Конечно, нет, – адоним Мурель с самой крошечной на моей памяти улыбкой покачал головой. — Но мы обязательно моемся не меньше двух раз в день.

— Это полезно для гигиены. Хорошая привычка.

— Да, – согласился мужчина и вдруг добавил с каплей удовольствия: — В Шедаре таких практик нет.

— Ваш конфликт с Шедаром как-то связан с «Тоэвой»? – я помедлила и осторожно ступила на тонкий лед. — Тот человек… спас Герсин от нее?

Адоним Мурель кивнул, на его лице проступило еще больше облегчения, искреннего, детского счастья.

— Именно так. Вы извините, что начинаю танцевать от печки. Я слишком много думал об этом, поэтому и картина в моей голове цельная.

В годы Сингулярности Тоэва стала одолевать нас слишком сильно. Это больше не была фантомная угроза, которую можно смахнуть с плеча, это был настоящий катаклизм. Тоэвой отравляла людей, уничтожала их рассудки и тела: это больше не были человеческие оболочки, но мешки гнилого мяса. Из-за нее города превращались в места кровавых побоищ, повторюсь, – люди натурально зверели. Но одного изгнания было мало для решения проблемы. Мы всегда были окружены густым, непроглядным лесом, в который человек до сих пор не ходит по доброй воле. А с другой стороны находится Шедар – город-поставщик проблем. И те годы были самыми страшными в нашей истории.

Мужчина снова прервался для ремарки:

— Да, сейчас на границах стоят Машины Хасута, но в те годы даже имени «Хасут» никто не слышал.

Ловя мой непонимающий взгляд, адоним Мурель указал прямо за дома, где у леса стояли высокие железные механизмы. На расстоянии их было невозможно разглядеть, но я точно видела трубы, которые как змеи обвивали механизм и перекатывали фиолетовую жидкость.

— Машины Хасута – изобретение уроженца Третьей семьи. Они погружены в землю на уровень грунтовых вод, где постоянно отслеживают активность магической энергии. Они уничтожают Тоэву, которая приходит извне, на примитивном уровне, а при аномальных значениях включают магическое поле и передают в центр земли запрос о помощи. На самом деле Машины устарели и неэффективны – барьер слаб, а сигналы часто оказываются ложными. Но дешевых альтернатив пока нет, да и держать у себя гарнизон мы позволить не можем, оружие дефицитное и дорогое. Но это хоть что-то.

Мужчина снова прочистил горло.

— Понимаете, Тоэва – это явление, которое безопасно, пока разум холоден. Когда же общество взбудоражено, Тоэва будет возникать как очаги чумы: так получилось и с Шедаром. Местным полицейским и гарнизону приходилось бороться не только с местными, но и с внешней агрессией. Я прекрасно осознаю, что для Шедара это тоже страшная трагедия, которая оставила гигантские шрамы. Но… я не могу принять их поступка. Никто не может. Понимаете, в годы Сингулярности Шедар вывозил из города десятки тысяч трупов – и вез их прямо к нам. Мы стали для них не более чем свалкой – свалкой трупов. Мы ничего не могли с этим поделать, все-таки мы были деревней без своих даже партизанских групп, никто из жителей ничего тяжелее удочки в руках не держал, а на торговлю нанимал наемников из Олеха – крохотного городка рядом.

Сначала люди возили тела в лес, пусть и было страшно. Закапывали кое-как, да только благодаря Пожирателям Грехов не погибли в первые же недели. Но с течением времени трупов становилось все больше, и твари уже наступали из леса: не в глубине чащоб, а совсем рядом, на опушке. Я поясню. «Твари» – так называемые «Оэвы» – порождения Тоэвы, которые развили примитивный интеллект из-за огромной концентрации этой негативной энергии. Оэвы гораздо агрессивнее и опаснее – простая Тоэва нападает вразнобой, ориентируется по следу крови, но в свою очередь Оэва может ощущать реальный мир с помощью органов чувств.

Значит, я была права. Мне приснились воспоминания именно этого страшного периода. И именно этого странного человека.

Нам очень повезло, что нас всегда окружала река – глубокий ров, где отлично водится рыба. И мы начали совершать откровенное богохульство: сбрасывать все привозимые караваны мертвых тел в ров. Просто наваливали тела в одну кучу, никого не рассматривали, никаких оплакиваний не совершали. И всё уже почти без Пожирателей Грехов, их просто численно не хватало. Они сторожили лесные окрестности, оттуда отгоняли Ложь и Оэву. Но и их сил было недостаточно – в какой-то момент четверо из пяти пропали, один за другим, и только страшный вой доносился из леса. Они совсем сошли с ума, в них было слишком много Тоэвы, которую они съедали с других.

И именно тогда, когда атмосфера докалилась докрасна, когда мы были стеснены со всех сторон, когда мы понимали, что неоткуда ждать помощи, этот человек оказался рядом. Он сотворил «Второе герсинское чудо».

В тот день над нами блеснула звезда, которая затмила весь небосвод. Это событие вряд ли попало в историю, но для нас стало началом новой жизни. В силе того человека было столько света, что Тоэва сгорала без остатка. Его клинок размером с весь город взмахнул от силы дважды, но этого хватило, чтобы полегли все живые трупы, чтобы отравленные деревья сгорели и сложились в исполинские стены, чтобы ров стал глубже в два раза. Все трупы, которые не были правильно упокоены, испустили дух, потому что умерли, как и должны были.

С того самого дня ни одна Тоэва не могла задержаться в нашем городе, мы словно были окружены священным куполом: и только те, кто все-таки поражался этой «болезнью», страдал. Недолго, конечно, благословение этого человека уничтожало Тоэва, даже в зачаточном состоянии, – конечно, вместе с лоскутами кожи и органами. Но люди сами предпочитали остаться калеками, чем превратиться в неживое нечто. Конечно, с течением времени сила священного купола начала иссякать, все-таки этот человек исчез из города в тот же день. Но мы до сих пор ему благодарны, он вернул нам рассудок, помог осознать, что наша жизнь – ценна, что она не закончится под кучей гниющих трупов на руинах цивилизации.

С того самого дня мы начали свою борьбу – за независимость, за свое Я, за право быть. Этот человек помог случиться Первому чуду, сотворил Второе и, мы очень надеемся, поможет совершить Третье и прочие.

— Это… очень вдохновляющая история, – сказала я, чувствуя, как мой левый глаз пробивает мигрень, а ледяное присутствие, мелькнув, тотчас исчезло. — Ваши отношения с Шедаром поменялись с того момента?

— Поменялись? Безусловно. Обиды имеют свойство притупляться, когда погружаешься в бытовые проблемы. Нет больше ядовитой ненависти, которая была у наших дедов и прадедов, все-таки мы не можем ощутить ее полностью. Тем не менее, никто не забыл об этом, герсинцы не желают иметь ничего общего с этим городом. Особенно – после обретения частичной независимости, когда Шедар был ослаблен после Сингулярности.

Мужчина прикрыл глаза, кладя обе руки на лицо, что стало знаком его абсолютного отчаяния.

— Понимаешь… Аметист. Может, я сошел с ума, но… Но я вижу, что мир поменялся, и нам нужна помощь Шедара. Мы не можем отсиживаться как пацифисты, которые не приняли ничьей стороны в конфликте и отказались от военной помощи – что, право, и принесло Герсину годы покоя. Действительно, Герсин отвоевал независимость и пронес ее сквозь десятки лет не просто так. Мы стали абсолютно нейтральной стороной в том столкновении, это привлекло южан, которые были слишком запуганы, и центральных жителей, которые были слишком мнительны. Через нас проходят огромные торговые линии, сюда приезжают успешные торговцы, которые не хотят видеть никого из современной элиты и императорской «псарни». Это тоже посттравматический синдром.

Мужчина замолчал, сам неуверенный, стоит ли ему вообще продолжить.

— Почему вы уверены, что вам стоит отказываться от политики пацифизма?

Я знала ответ и так: идеология «ненасилия» красива, она заряжает умы, ее ставят в пример «расхитителям нравственности». Но она так же встраивается в реальность, как и предложение «жить дружно» или «отказаться от ядерного оружия» – она становится синонимом сказки для гражданского населения. Ведь когда-то и индийская «великая душа» Ганди, посчитавшая гражданское неповиновение лучшим оружием, была убита – во время молитвы. Пацифизм рождается и существует тогда, когда страны истощены прошедшей по их земле войной, во время тайм-аута. В остальное время дипломатия работает, только если в твоем дипломанте лежит (или не лежит, как кот-Канаани) ядерная боеголовка. В этой дилемме заключенного не победит никто. Но и не проиграет.

— Ты умный ребенок, Аметист. Очень умный, – сказал адоним Мурель, смотря на меня с каким-то смущением. — Знаешь, из-за тебя мне очень стыдно: я был уверен, что девочки взрослеют медленнее мальчиков. Да и такими вещами не интересуются.

— Я думаю, с детьми в принципе на такие темы общаться не стоит.

Мужчина не решился переспрашивать, но его потерянный взгляд говорил мне о том, что, если я все оставлю, как есть, его принципы не шелохнутся.

— Адоним Мурель, я искренне хочу, чтобы вы прислушались к моим словам, чтобы наш разговор хоть немного отразился на вашей жизни. Но еще… пожалуйста, адоним Мурель, не считайте меня примером обычного ребенка своего возраста. Думайте, что я такая же, как тот безымянный человек, которому вы благодарны. И, когда я покину Герсин, обращайтесь за помощью к обычным людям, хорошо? Вас окружают знающие, умные друзья – и я говорю так про всех герсинцев. Я уверена, они точно помогут вам. Или, по крайней мере, направят мысли в нужное русло.

— Тот человек… – повторил адоним Мурель и вдруг посмотрел на меня чистыми, светлыми глазами. — Хорошо, Аметист. Спасибо. Может быть, именно благодаря тебе в моей жизни произойдет первое чудо.

Глава 13

Глава 13

Через окно кухни пробивался скромный утренний свет. Он тоже не выспался и временами позевывал, скрываясь за перистыми облаками. Этой ночью я не смогла заснуть – ворочалась и даже бродила по комнате, чтобы устать. Но роящиеся мысли не отступили, и я встретила восход, не собираясь спать.

— Аметист? – Дверь открылась, и сонный голос Мэта напомнил скрип несмазанных петель. — Ты уже проснулась?

— Да.

Чувство дежавю кольнуло меня. Вот уже который раз мы встречаемся здесь с Мэтом, уже который раз он что-то кашеварит.

— Будешь кашу, Аметист?

— Да, пожалуйста.

Уже по привычке я принялась за нарезку фруктов и сыра. Мы иногда перебрасывались словами и кухонной утварью.

— Жена адонима Мурель ведь была рабыней? – поинтересовалась я между делом, когда мы сели за стол.

— Да, была, – Но и Мэт ответил так же. Я видела только его пальцы, которые так же, как и всегда, спокойно поднимались и опускались, отламывали кусочки хлеба и брали с тарелки дольки яблок. — Она уже много лет свободна. Ник выкупил. Но, наверное, у каждого, кто какое-то время находился в неволи, остаются привычки и… ну… отпечатки этого времени. Невидимое клеймо. Хотя… (Он задумался, и масло случайно капнуло ему на штанину.) не знаю. Кто-то заметит, а кто-то и нет.

Я услышала в его интонации каплю бахвальства, и именно она заставила меня поднять голову. Мэт ел: опускал в рот ложку за ложкой, тщательно жевал и ухмылялся.

— Вы заметили?

— Я заметил, – Мэт усмехнулся и в этот раз посмотрел мне в глаза. Я не смогла сдержать смешка.

Может быть, это все были розыгрыши моей больной фантазии, которая находится в вечном поиске закономерностей, но этот мужчина ужасно напоминал Андрея. Надо будет вызнать, нравится ли Мэту «Сангрия». Почему-то почти в каждом баре официанту путали наши заказы, а потому мой «Сайдкар» попал именно к нему – конечно, если поменяемся, руки не отвалятся, но я лично ни в какой винной карте не видела «специализации» тех или иных напитков.

Я приоткрыла рот и вдруг пристально посмотрела на мужчину снизу вверх.

Меня до сих пор тревожили слова Эбед эль. Перспектива того, что я не первая в этом мире как обнадеживала, так и до холодного пота пугала. Мне хотелось расспросить Мэта, но деловое предчувствие говорило, что он вряд ли знает об этом хоть что-то. Мэттью был умен, но он все еще был средним классом. Он не был посвящен в ту кухню, о которой постоянно рассуждают, но не могут сказать ничего конкретного. Все, что он мне говорил, было доступной информацией – как у нас на Земле в XXI веке: на первых страницах Интернета без необходимости включать Tor. Но, может быть, мой случай действительно не уникален?

— Мэттью… вы слышали что-нибудь о «Земле»?

Мужчина остановился, чтобы проглотить еще одну ложку каши и собраться с мыслями.

— Земля…? Ну, это… грунт, почва.

— А о «Млечном пути»?

— Это… какой-то молочный напиток?

— Россия?

Мужчина промолчал, пытаясь найти в голове какую-нибудь ассоциацию. Не решая сдаваться, я продолжила бомбардировку:

— Москва? Санкт-Петербург? Матрешки? Петр I? Большой Театр? Третьяковская галерея? Собака Павлова? Блины? Гагарин? Эрмитаж? Пушкин? Достоевский?

Лицо Мэта нисколько не размякло, более того – оно не отзывалось даже прыгающими бровями или движением носа. Как будто все это было бессмысленным набором звуков.

— Подожди… вот это последнее слово, – пробормотал Мэт, и напряженная вена стала еще толще. Мое сердце екнуло. — Есть напиток такой. В хадарском баре как-то видел. Аметист, только не говори мне, что ты это все из какой-то винной карты вычитала.

— Кхем… – Я тяжело прокашлялась. Нужно было сворачивать кампанию, потому что я рисковала поймать кризис идентичности. — Нет-нет… так… натолкнулась в некоторых книгах, пока про магию читала.

— В герсинской библиотеке все еще есть книги по магии? – удивленно переспросил Мэт. — Я думал, их уже давно перепродали или отдали в Дом.

Возможно, во мне говорила инфантильная ревность – моему разуму, воспитанному героями мультиков со сверхспособностями и потом жившему в эпоху фэнтезийных мультиков для взрослых, было натурально больно свыкаться с мыслью о том, что к «магии» здесь относились снисходительно.

— Но как же маги-фонари. Вы говорили, что гости Герсина очень любят их.

— Именно. Гости. Они не имеют ни малейшего понятия, что такое магия. Если их спросить, где находится халева, они, скорее всего, покажут на свои миндалины или задницу.

— Вам тоже магия неинтересна?

— Мне неинтересно то, что не приносит денег, – Мэт пожал плечами и хорошенько промассировал мышцы шеи. — Сегодня магию продавать невыгодно, хотя в столицах до сих пор ее активно развивают. Да, Семинария все еще самое престижное учебное заведение Империи. Но это политический институт, магия для тех, кто там учится, – развлечение и имидж. Они сами торгуют ей между собой. А нам в этих сделках места нет.

— Но ведь как такое возможно? К магии нельзя относиться снисходительно. Хотя бы потому что существуют такие сильные маги как Серафимы. Они могут уничтожить мир.

— Могут. Наверное. Скорее всего, могут. Но нам говорят, что они служат Империи. А значит, несмотря на свою силу, они часть императорской псарни. Очевидно, у Империи есть свои рычаги давления на них. Но меня это не волнует. Сейчас, по крайней мере, – Мэт снова качнул головой и зубасто усмехнулся. Чем больше шло времени, тем сильнее закреплялось ощущение, что со мной общается не только Мэт. — Помню, как-то Сэм сказал. «То, что происходит в столицах, должно заботить только их и первые двадцать километров на юг». Если вспыхнет война, до нас долетят только повышенные пошлины и взлетевшие цены на цветные чернила.

— Цветные чернила?

— Да. Цветные чернила изготавливают только в Фомальгауте, потому что обычные чернила всегда становятся фиолетовыми спустя время. Высыхают, что бы ты ни делал. Не знаю, что там за иногалактические технологии, но если это их величайшее достижение, то я готов им стоя аплодировать.

— Но вы же понимаете, что не только?

— Понимаю. Но и сделать с этим ничего не могу. Да и я привык доверять Сэму. Так что доверяю и в этом.

Я услышала в его словах удивительную смесь горечи и гордости, самоуверенности, так несвойственной Мэту, и робости – еще больше несвойственной. Вероятно, Мэт и сам боялся своих слов – дерзких и заземленных, но верность лучшему другу защищало от любых катаклизмов.

— Вы просто очень любите Сэма, верно?

Мэт усмехнулся, и его глаза заблестели на утреннем свете:

— И Герсин.

— И Герсин.

Мы легонько засмеялись. Мэт дружелюбно потрепал меня по голове и всучил в руки несколько свежих купюр. Завлеченные или аппетитными ароматами, или запахом денег, в кухню выбрались заспавшиеся Айрат и Вася. Сначала Мэт не хотел их кормить, но, предвидя изувеченную кухню и тысячи жалоб от постояльцев, сжалился. Они выглядели как беспомощные, но очень громкие, наглые и голодные птенцы: толкались и ругались, пытаясь протиснуться в первый ряд, пока «мама-птица» накладывала им тарелки. Когда Вася получил свою, он открыл рот, чтобы возмутиться, ведь ему явно положили меньше, но острый взгляд Мэта заставил проглотить любые возмущения. Они с Айратом уходили из комнаты, бубня под нос: «Сэм в тюряжке, но как будто и не девался никуда…» Но отрезвляющее «Я все слышу» быстро смело их из кухни.

— Мне до сих пор интересно, как они вообще начали работать с вами, – усмехнулась я, когда мы с Мэтом в четыре руки убрали стол и теперь сидели на террасе и пили чай.

— Эти? – Мэт качнул головой так, как будто «эти» еще были в зоне видимости. — Да как-то Сэм приволок, как брошенных котят. Мелкого подобрал в лесу, когда его караван забыл. Там, как знаю, детей семь было… Ну, думаю, они до сих пор ничего не заметили. А Айрат… Он из маргинальной семьи, отец – одноногий наемник, а мать – дешевая проститутка. У обоих деньги были от раза к разу, а сам Айрат и непонятно, от кого вообще родился. Он им был не нужен, так что Сэму они его почти за бесценок продали. Сэм никогда не говорил, сколько заплатил, хотя там точно не больше двух бутылок пива. Они вообще мало какой пользы приносят, но… Сэм очень жалостливый. Его Маша хоть за загривок держит, а так бы таскал домой каждое полудохлое существо.

Мое сердце крепко сжалось, и я еле-еле смогла проглотить тот чай, который отхлебнула.

— А вы… как вы познакомились с Сэмом, Мэттью?

— Ах, ну когда же ты начнешь фамильярничать и перестанешь называть меня полным именем… Чувствую себя, как будто меня втиснули в парадную одежду на размер меньше, – Он усмехнулся и попытался перевести тему, но не смог. Его голос дернулся, а взгляд потемнел. — Да встретились как обычно. На рыбалке. У него – отвратительная техника, рыбачит непонятно на что. Так я и прокомментировал, что он только рыб смешит. Он меня обозвал, а я его. Так и поспорили, кто больше выловит.

— И кто победил?

Мэт слегка покраснел и отвернулся, его очень заинтересовали разводы на окнах третьего этажа гостиного двора.

— Вам обязательно нужно взять реванш, – усмехнулась я, и мужчина уязвленно, но с красной шеей, осторожно посмотрел на меня.

— Адоним Мэттью Голиц! Вам сообщение, – яркий, как вспышка молнии, голос разрезал воздух, и невысокий мальчишка в форме выпрыгнул перед нами. Я узнала его по белой кепке с декоративными крыльями по обеим сторонам. Ангел или гонец, самая низкая должность на государственной службе во всех органах. — Из Шедара.

Мэт нахмурился и забрал конверт из чужих рук.

— Да благоволит вам Адонай! – с улыбкой до ушей Ангел откланялся, спрятал купюру в карман (это было правило, которому меня научил Мэт, – всегда давать хоть один ишим чая, иначе следующее письмо точно получишь вскрытым и облитым соком) и ускакал.

— Что там?

Мэт ответил не сразу. Я видела, как сжалась его рука вокруг письма, как натянулась кожа перчаток. Мое сердце упало, когда он приоткрыл рот – губы побелели, а кожа показалась серой и потерявшей всякий блеск в этот самый момент.

Тудум. Тудум. Тудум.

Тудум-тудум.

— Сэм признан виновным. Завтра состоится суд.

Во мне что-то оборвалось.

Что-то, что до этого было очень важным, качнулось и упало: оно было тяжелым и холодным, из-за него я не могла сдвинуться с места. Как будто оно пригвоздило меня к этому самому стулу. В ушах стоял белый шум, но глаза… но глаза оставались сухими. Несмотря на ветер, который появился и начал поднимать со столов скатерти и кидать в лицо случайным прохожим салфетки и подолы собственных юбок. Несмотря на пыль и песок, несмотря на то, что было очень больно.

— Как… как это возможно? – спросила я, сражаясь с собственной грудной клеткой, которая ощущалась как бетонная плита. — Никакие ключевые данные расследования публике не разглашались. Нам были обязаны сообщить, если будут обнаружены вещественные улики.

Я говорила, заколачивая каждое слово гвоздем, ведь не было никаких оснований полагать, что Сэм по-настоящему был отравителем. Не было вообще никакого расследования! Театр абсурда, который не сдвинулся с мертвой точки. Декорации какого-то скучного кино. Да и официальные сроки еще не закончились, в запасе у следствия было еще три дня до раскрытия промежуточных результатов! Такая спешка имела место быть только в случае, если следствие пришло к неоспоримому выводу. Но я-то знала, что это не так. Я знала, как работал Власть, я знала, что на руках у него не было никаких карт, только одна чертова коробка из-под браслета.

— Подождите, но ведь досрочное обвинение вступает в силу только, когда Власть находится на месте преступления. Власти сейчас в городе нет, а значит, и суд должен минимум проводиться послезавтра. Такое поведение может быть расценено как попытка саботажа или некомпетентность работника слу…

— Прошу прощения, что прерываю вашу беседу. Но я нахожу профессиональным долгом поправить вашу ошибку. Многие документы тяжелы для восприятия, большое количество понятий очень похожи друг на друга. Тем не менее, не «Власть», а «доверенное лицо». И такое на территории города Герсин присутствует.

Я повернулась, чувствуя, как каждый миллиметр воздуха отражается на моем позвоночнике. Тяжесть, как будто мне повесили удавку и сейчас готовят к виселице.

— Доброе утро, адонимы. Я понимаю, что вам сложно поверить в происходящее. Но так и бывает в реальном мире. Самый близкий друг, которого, кажется, ты знаешь даже лучше себя, совершает что-то немыслимое.

Голос человека был тихим и спокойным, в словах не было ни злорадства, ни подчеркнутого сочувствия. Только деловое участие, слова поддержки, которые не успокоят, но которые нужно сказать, чтобы не показаться негуманным. Но этот человек не должен был так говорить, он вообще не должен был никак говорить.

— Гвирти, доброе утро, – Голос Мэта звучал как будто из другой реальности, но он все равно был холодным и строгим. — Мы не ожидали встретить вас так рано. Я уже попросил принести вам завтрак. Вы его не заметили?

— Я вкусно и хорошо позавтракала. Спасибо за беспокойство.

— Вам нужно что-нибудь? Наш сервис вас как-то не устроил?

— Не волнуйтесь. Я понимаю, что покидала комнату так редко, что сложилось впечатление, что меня не существует. Насколько мне известно, я уже объясняла причины.

— Прошу прощения, если мое беспокойство оказалось слишком явным. Я ни в коем случае не хотел вас оскорбить.

— Я знаю. Так же и я. Я ни в коем случае не преследовала цель принизить знаний молодого адони.

— Не сомневаемся в этом. Большое спасибо за вашу просветительскую работу.

Они прекратили обмениваться ледяными любезностями. Мэт извинился и ушел, и я осталась одна. Наедине с человеком, которого здесь не должно было быть. Помощница Власти стояла в метре от меня, рядом с главной дверью гостиного двора, и глухими, темными глазами смотрела на меня.

Она была именно такой, какой я ее помнила. По крайней мере, могла, ведь прошло так много времени. Она была одета в ту самую одежду, которую я прятала под матрасом в свое отсутствие, ее волосы были причесаны, насколько это позволял коротенький ежик, и даже стекла в очках были новыми, как будто я никогда их и не выдавливала.

— Что-то не так, адони? – поинтересовалась помощница, и холод снова одолел меня.

Что, черт возьми, происходит?

Что она спрашивает?

КАК ОНА ЖИВА?

Я точно помню, как вкалывала ей транквилизатор, как прятала в шкаф, а позже не нашла ничего кроме груды металла. Я не хотела разбираться с этим, ведь тогда (да и сейчас) было слишком много более важных, требующих оперативности вещей. Я игнорировала ее существование и дальнейшее исчезновение до последней секунды, для меня ее пропажа была просто удачным стечением обстоятельств, подарком судьбы в этом неудобном деле. Я ослабила бдительность… я слишком расслабилась. Размякла, потеряла из виду, доверилась тому, как плавно и постепенно все шло, как мой на коленке придуманный план работал, а поезд спонтанности катился по удачно проложенным рельсам посреди пустыни.

Кто-то игрался со мной? Кто-то хотел, чтобы я делала все именно так, как делала, чтобы, в конечном счете, вырвать все мои достижения из рук и смять их как бесполезный мусор?

Или я сошла с ума?

«Человек не возвращается из мертвых».

Такого не бывает.

Человек не может воскреснуть. Если он убит – он убит, если он погиб – он погиб. Не бывает иной логики, никаких «вторых шансов» не бывает. Таковы законы, которые нельзя нарушать. Их и нарушить-то нельзя… Верно? Но ведь я жива. И не один раз. Я умерла и возродилась в другом мире, я умерла в этом мире и возродилась в этом мире. Тогда… почему так не может кто-то другой? Почему все это время я позволяла только себе иметь право пренебрегать вселенскими законами? Почему то, что я смогла победить смерть, я воспринимала как само собой разумеющееся, и даже ни на мгновение не подумала, что то же самое может кто-то еще?

Но мне не дали еще раз подумать над этим.

Помощница, не обращая на меня внимания, просто прошла мимо. Ее фантомное присутствие, не сильнее укуса ветра, заставило меня вздрогнуть.

Нет. Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет. Конечно.

Первым делом нужно понять, патова ли моя ситуация. Мне нужно понять, что она знает, что помнит и чем может мне навредить. И уже тогда разбираться с вытекающими проблемами.

Поэтому я набрала дистанцию и последовала за ней. Она шла по городу как тень, никуда не заглядывала, ни с кем не заводила разговор. Отсутствие интереса было взаимным, потому что на нее даже самые небрезгливые, готовые съесть любую рыбу торговцы не обращали внимания.

Ощущение безвредности нарастало с каждым шагом. Ведь какой смысл волноваться, если человек все равно ничего не сделает? Ее возвращение никак не сказалось на том, что она осталась такой же слабой и не могущей оказать сопротивление. Все-таки я зря переволновалась: транквилизатора в шкафу Мэта еще навалом.

Мысли оборвались, когда она, а затем и я свернули в переулок. Я сделала по инерции еще несколько шагов, но вдруг встала как вкопанная. Помощница сидела на корточках ко мне спиной и что-то перебирала руками. Я ничего не видела, но слышала. Слышала скрип, какой оставляют грабли о каменный тротуар.

Шурх. Шурх. Шурх. Шурх.

— Вам что-то нужно, адони? – подала она голос и поднялась в полный рост. В ее ногах лежала кучка металлических запчастей и деревянных шарниров. — Вы уже долго преследуете меня. Я скоро буду красной от смущения.

Она повернулась ко мне, и я увидела, что ее глаза горят мертвым голубым светом.

— Вам так хочется снова меня убить?

— Я вас убила в прошлый раз? Прошу заметить, я таких целей не преследовала.

— Может быть, и не преследовали, но причинение смерти по неосторожности – тоже преступление.

— Но вы живы.

— Я жива.

— Значит, вы не умерли.

— Нет, я умерла.

— Тогда как вы живы?

Я видела, как искажается ее линия челюсти, как спокойное, как море в штиль, лицо сменяется гримасой, как голубые глаза начинают пульсировать и красть весь тот небольшой свет, который оставался у нас. И смех. Тут был смех. Который поднимался из глубины ее горла, который першил как просыпающийся вулкан, готовящийся низвергнуть всю свою ярость на подумавших, что сильнее природной воли, людей.

— Вы очень наглая. Вам так не кажется? Кто в здравом уме будет вызнавать у трупа того, кого он убил, почему тот жив.

— Я, может быть, и наглая, – ответила я с нажимом так же быстро и твердо, — но нести ответственность за то, чего не совершала, не хочу. Я повторяю: почему вы живы? Кто вы такая?

Помощница снова усмехнулась, и в ее голосе мелькнула надменность. Как будто ей и ядерный удар нипочем, как будто нас разделяет невидимый барьер, как будто она уверена в своей неприкасаемости, своем в бессмертии.

— Это единственное, что вас волнует? Наверное, вы не просто наглая, но еще и очень глупая. Вы не можете что-то спросить и просто так получить ответ, – Она остановилась и отвела глаза в сторону на мгновение. — Даже если вам позволяли это все время. Вы не ребенок. И должны решать проблемы по-взрослому. Все-таки… обиженные люди очень разговорчивы. А если их обидели убийством… Ох. Думаю, тут и тянуть за язык не придется. Все слова сами изо рта выпрыгивают.

— Зачем вам это?

— Ох, не волнуйся, гибискус, у меня есть свои причины, – Я почувствовала, как что-то укололо меня на этом слове. «Гибискус». — Все-таки… у каждого есть причины молчать. И у каждого есть причины отказываться молчать.

Я знала, к чему она клонит, я знала, к чему она меня подталкивает, что хочет от меня. Она и не скрывалась, стоя в этой расслабленной позе, навалившись на одну ногу. Моя рука тяжело сжалась в кулак, прежде чем я решилась.

— Я вызываю вас на Дуэль.

Я почувствовала, как леденею. Или как мои слова повисают в воздухе – столько уверенности я в них вложила. И это почувствовала и она; помощница пристально смотрела на меня, проверяя мою выносливость и решительность. И, когда я ни на мгновение не отказалась от своей идеи, – она, кажется, поняла, что все серьезно.

— Что же… Я принимаю твой вызов.

Как только последний слог долетел до моих ушей, как только она вбила эти слова в каменную плитку переулка, это соглашение закрепилось, как кровная клятва. Я почувствовала, как что-то сковывает меня в груди, как что-то проворачивает ключи в замочной скважине кандалов, которые опустились на мои запястья, как что-то прижигает клеймо на мою шею. Это было фантомное ощущение клятвы – не устной, которую ты можешь разрушить простым эгоизмом, а священной, чья духовная сила трансформируется в физическую. Но тогда я увидела кое-что еще.

Темный переулок, его грязные, с разросшимся грибком стены и засохшие пятна тухлых фруктов, тусклые перебитые окна и горсть железа начали исчезать. Они потухали, как сгорает на пламени свечи бумага, и с каждым новом стуком сердца я видела все меньше и меньше. Только я, помощница и абсолютно голое белое пространство.

«Дуэль. Этап регистрации. Прошу участников поочередно озвучить ожидаемое вознаграждение».

Приятный, но равнодушный голос пронесся по пустому пространству. Он ни капли не смущал стоящую все так же в стороне помощницу – она не дернулась, не сдвинулась с места, продолжая безучастно, но пристально, как затаившийся хищник, глядеть на меня.

— Вознаграждение: добровольное признание за гражданином Аметист вины за убийство, отказ от работы под прикрытием и смерть во время шедарского самосуда, а также... Полное исчезновение из памяти любой информации о человеке по имени «А-Сю».

Я почувствовала, как что-то оборвалось во мне. Как былая уверенность пошатнулась, как под пуховые перины мне засунули не горошину, а целую гранату.

«Прошу участников поочередно озвучить ожидаемое вознаграждение, – повторил все тот же безучастный голос. – Отказ от устного изложения требований без физиологических на то оснований будет расцениваться как капитуляция, а также заочная победа противоположной стороны».

— Вознаграждение: смерть оппонента без возможности возрождения, а также раскрытие ее происхождения.

Помощница удивленно наклонила голову.

— Это все? Ты же знаешь, что можешь попросить практически что угодно?

— Знаю, – твердо, чувствуя, как мои зубы скрипят о сталь, ответила я. — Но мне больше ничего не надо. Я только хочу, чтобы мертвое оставалось мертвым.

«Условия приняты. Этап подготовки. Настоятельно рекомендуем вам в оставшееся время тщательно подготовиться к предстоящему состязанию. Акции саботажа, такие как попытки выбраться с территории Ринга, целенаправленное нанесение ущерба Рингу (за исключением ситуаций, которые повлекли за собой слом оборудования в процессе сражения), отказ от состязания (за исключением, если это поведение трактуется как часть стратегии), будут расценены как нарушение правил, что в свою очередь автоматически присвоит победу противоположной стороне.

Напоминаем: Дуэлянты оставляют за собой право отказаться от поединка во время Этапа подготовки. В таком случае, Дуэль будет прекращена в одностороннем порядке, а вся информация, сказанная на территории Ринга, потеряет статус конфиденциальной и будет передана в Центр земли для рассмотрения Властями.

Повторяем: настоятельно рекомендуем вам в оставшееся время тщательно подготовиться к предстоящему состязанию. Предлагаем вам ряд действий: разминку, продумывание стратегии, молитву».

Равнодушный голос продолжал скандировать. Но он быстро растворился в подсознании, пока мой мозг бешено думал обо всем и ни о чем. Мыслей было так много, что я не могла воспроизвести ни одну из них. А единственное, что крепко впечаталось в память, это:

Тик. Тик. Тик. Тик. Тик.

Огромные часы висели над нами и отчитывали время. Я видела, как стрелки часов медленно и грузно передвигаются. В какой-то момент тиканье сравнялось с моим пульсом, и я уже отсчитывала время по нему.

Тик. Тудум. Тик. Тудум.

Три. Тик.

Два. Тудум.

Один. Тик.

«Этап подготовки окончен. Благодарим вас за соблюдение правил. Также выражаем отдельную благодарность за поддержку и долгосрочное сотрудничество нашим спонсорам К, А, Д, У, Б и всем другим. За более расширенным списком прошу обращаться в…»

Больше я ничего не слышала, потому что никто из нас не терял времени. Воздух скрипнул, когда помощница сорвалась с места. Свистнул металл, и я увидела, как пространство «Ринга» – и то разъезжается под отполированным до боли в глазах лезвием.

Визг. Взмах.

Адреналин и тяга жить отбросили меня на миллиметр в сторону, и лезвие пронеслось совсем рядом – так, что я перестала видеть что-либо правым глазом.

Мои ноги подкосились, и я силой воли удержала себя на месте – наверное, еще и силой своих сухожилий, потому что невыносимая боль тут же пронзила мою поясницу. Из глаз брызнули слезы, и боль завыла, как волк, привлекая внимание. Но боль – не так страшно, когда на кону – жизнь.

Металл сверкнул снова. В этот раз – перед моими глазами. Я не видела ничего, кроме этого смертоносного блеска, мне казалось: именно так люди слепнут. А визг железа резал уши: брызнула кровь, а вместе с ней бешеный стук, который остался единственным, что я слышала.

— Аргх!

Стон паники и страха вырвался из моего горла, когда я зацепилась за нее туловищем. Меня откинуло, как теннисный мячик о ракетку. Плечо саднило, спина хрустнула, правый глаз заплыл и больше не открывался, а челюсть повисла почти мертвым грузом – я боялась даже подумать о ней, чтобы не потерять сознания от боли.

Девушка стояла надо мной, крепко сжимая в руке меч. Ее голубые глаза безотрывно смотрели на меня – пристально, как два таракана, которые норовят въесться в рану и разрыхлить ее до неузнаваемости.

Боль снова пробила меня – новой волной, как будто боль переносилась по венам, – и она на мгновение привела меня в чувства. Как холодный душ после непроветриваемого салона машины, как рассол после ужасного похмелья. Я сжала кулак, сжала зубы так, что скрипело все: и челюсти, и кости, и сухожилия, и сам «Ринг». Кровь стучала так, как будто с меня сорвали каску посреди цеха.

Нет… Я не хотела забывать А-Сю. Кто бы это ни был, как бы мало я про него ни помнила… Я знала, что это очень важный для меня человек. Мой муж. Любимый. Которого я несправедливо забыла. Это было просто пиком безнравственности – забыть того, с кем прожил долгие годы. Хах. Я даже не знала, сколько прожила с ним… Я не знала ни его полного имени, ни как он выглядит, ни как звучит его голос. Тут и забывать-то было нечего, все и так было потеряно в забвении. Но…

Сама идея отказа от А-Сю, отказа помнить хоть крупицу, отказа даже попытаться вспомнить. Эта идея вгоняла меня в ужас.

— А-а-а-а-а-а-а!

Я закричала, как будто меня кесарили без наркоза. Новый удар обрушился как демонтированное здание, и в этот раз помощница полоснула меня мечом поперек живота. Я почти вывернулась наизнанку и завалилась на сломанное плечо: даже в заплывшем глазу блистали звезды.

Но помощнице этого было недостаточно: она безжалостно обрушивала на меня удар за ударом, полосуя мое тело вдоль и поперек.

Я пыталась увернуться хоть от одного из них, прикрывала лицо руками, но она не прекращала. В какой-то момент я перестала ощущать свое тело – оно превратилось в тупое ощущение боли, синяк, над которым измываются, не переставая ни на секунду.

Я знала, что не умру. Точнее – надеялась, ведь я не могла знать наверняка. Будучи куском мяса, которое отбивали с бо́льшим зверством, чем любой стейк, я могла только это. И сейчас я понимала: я совершила ошибку. Ужасную, дилетантскую ошибку.

Черт возьми… Я поспешила быстрее не только паровоза, но и ракетной установки. Я поспешила с идеей «Дуэли», наивно доверяя тому, что мои глаза видели какое-то время назад.

Я не должна была этого делать… Я не должна была поддаваться на ее провокацию. Я не должна была. Не должна была. Не должна была. Не должна была. Я не должна была поддаваться своим эмоциям… ПОТОМУ ЧТО ВСЕ ШЛО СЛИШКОМ ХОРОШО, ЧТОБЫ ВСЕ МОИ СТАРАНИЯ КАНУЛИ В ЛЕТУ ЗА ПАРУ СЕКУНД.

Если бы у меня был шанс все исправить, если бы я только могла поменять решение…

Новый всплеск боли обрушился на мою грудь. Я распахнула рот, бешено хватаясь за воздух, чувствуя, как он скрипит, ведь он тихонько вытекает через дыру в груди.

Лезвие клинка распирало меня насквозь. Я не могла пошевелиться, а бешеная тряска, которую я не могла остановить, чувствовалась, как удары по струнам виолончели – и вместо волн звука я чувствовала боль.

— Тебе не следует недооценивать людей вокруг себя, – услышала я ледяной голос, и голубые тараканы стали расползаться, расплываться, закручиваться в спирали. Я слышала, как они копошатся (или же это хлюпала моя кровь), я видела красные и зеленые пятна по краям своих глаз, я чувствовала удушающий, тошнотворный запах крови.

Лезвие резко рвануло вниз моей грудной клетки, разрывая ткани, мясо и даже кости. Плевки крови полетели на землю из всех ран одновременно, а из моего рта рванула еще и пена. Но меня тут же пнули ногой в голову, и я впечаталась в стену. Мир начал блекнуть, а от реальности здесь осталась лишь малая доля смысла. Над своей головой я услышала обратный отсчет.

Глава 14

Глава 14

Тот день ожидался жарким и душным. Самые умные люди города – те, кто читают газеты и прогноз погоды – советовали носить с собой бутылку воды. Но не со льдом – напоминали еще более умные люди, и это разногласие снова разжигало общественность, каждый считал своим долгом высказаться, как же он пьет воду. Но все-таки ждали люди кое-чего другого.

Сегодня проходил суд над Сэммуэлем Маккензи, паршиво известным «торгашом».

— А я знала, знала, говорю тебе. Вот допрыгается он однажды, – говорила с апломбом одна женщина. Она не переносила Сэммуэля с его «шарашкиной конторой».

— Да-да! Давно пора ему в тюрьме сидеть в тюрьме. Такие люди – позор для чистого герсинского имени. Именно из-за таких нас и не любят.

— Тише вы! Мы все-таки на суде… Кажется, здесь нельзя говорить.

— Нельзя, думаешь? Ну, наверное, нельзя. Но ты понимаешь: попытаться отравить Серафима! Даже мне такое в голову не могло прийти.

— Тише!

— Да-да, конечно. Ну, ты понимаешь…!

— Попрошу тишины, – спокойный, контролирующий каждый звук голос пронесся по главной площади города, заставляя каждого разговорчивого или зевающего человека замереть.

Светлость Мурель стоял посреди улицы, рядом с фонтаном за небольшой трибуной. Мужчина был одет в отлично выглаженный костюм, который был ему слегка большеват.

— Большое спасибо за понимание. Я бы не стал пытаться так настойчиво завладевать вашим вниманием, если бы тема не была безотлагательной. Ситуация, которая сегодня собрала нас всех здесь, является, по моему личному мнению, если вы позволите мне иметь таковое, не частой. Я поспешу уточнить, что подразумеваю «ситуацию» в принципе, а не объект конкретно сегодняшнего происшествия, которое, действительно, является очень серьезным. Я подчеркиваю: уже на протяжении тридцати восьми лет в Герсине не происходило тяжких или особо тяжких преступлений. Так же мы регулярно фиксируем снижение количества преступлений средней тяжести, чем, безусловно, гордимся. Я приношу свои искренние извинения за это подробности, которые, тем не менее, я нахожу крайне важными. Одна из причин – я, Светлость Николас Мурель, а также весь город Герсин дорожим нашей порядочностью и законопослушностью. Эта неприятная ситуация, которая произошла с уважаемым Серафимом Акаши, показывает несовершенство нашей работы, а также напоминает о том, что нам еще есть, куда стремиться. И беспристрастное, справедливое разрешение этой ситуации будет еще одним камнем, из которых мы прокладываем путь нашего города в светлое будущее.

Мужчина замолчал и поклонился публике. Без малейшей задержки вся площадь, а то и весь город взорвался аплодисментами.

Перед трибуной были поставлены два стола, один выше другого, за которыми сидели истец и ответчик, рядом с ними стояли защищающие лица. Хотя правильнее было бы сказать: они стояли только около истца. Худой мужчина в белой мантии и невысокая, коротковолосая девочка, одетая полностью в черное и очень слабо напоминающая кого-то определенного пола. Рядом с заскучавшим, нагло улыбающимся Сэммуэлем Маккензи никого не было. Он был навеселе, что не сочеталось с его положением: посвистывал, поворачивался к толпе и сально шутил.

Серафим Акаши же сидел неподвижной статуей. Казалось, его и вовсе здесь нет. В его белые волосы вплели парадные красные ленты и золотые украшения. Даже ветер не имел наглости беспокоить его прическу, оставляя его в абсолютном совершенстве. Костюм – как всегда блестящий, дорогой, ни разу не ношенный.

— Итак, – когда аплодисменты улеглись, Светлость Мурель заговорил снова, — прежде чем мы обратимся к сути нашего судебного заседания, я предлагаю вам засвидетельствовать открытие символа герсинской верности порядкам Империи, ее законам и воле императора Эйрене Миралей.

Из первого ряда толпы вперед поспешно выскочил мальчик, неся на серебряном блюде деревянный сундучок. Мальчик ловко отпер его и поднял крышку. Наружу рванул золотой свет.

— Кинжал Правосудия, дарованный Адонаем, рассудит наше сегодняшнее дело.

Свет улегся, и глазу предстал хранящийся внутри Грааль. Элегантный, блестящий кинжал с очень качественной и продуманной гравировкой. Он блестел в руке мужчины, и казалось, что будет светиться даже в самую темную ночь.

— Итак, попрошу сторону обвинения рассказать подробнее о произошедшем. Если суд не будет удовлетворен объемом информации, он попросит вас уточнить детали. Начинайте.

— Конечно, высокоуважаемый Светлость, – Мужчина в белой мантии выступил вперед и легонько поклонился, хотя холодные глаза остались беззвучны. — Я постараюсь быть как можно более кратким, чтобы не красть вашего времени. Итак. Девять дней назад Серафим Акаши во время Дуэли с Данши «NGC 463», который был зарегистрирован за именем Абраам Саиф Ригель Имоса, почувствовал недомогание и предположил, что был отравлен. Это подтвердилось в дальнейшем, а квалифицированные врачи Шедара задокументировали этот факт.

Мужчина поднял вверх листок бумаги и показал его присяжным, которые тут же охотно о чем-то заговорили.

— По решению врачей Шедара так же было установлено, что Серафим Акаши был отравлен крысиным ядом. Это та субстанция, которую мы все можем встретить у себя дома. Именно этот фактор и является ключевым для понимания характера преступления – оно было совершено веществом, получить которое не представляет проблем. Такая покупка никогда не вызывает вопросов, ведь крысы – это огромная проблема, особенно на складах. Но, несмотря на доступность, крысиный яд опасен для человека. Он может вызвать печеночную и кишечную недостаточность, нарушить свертываемость крови и снизить общий иммунитет.

— Думаю, вашего развернутого комментария об опасности крысиного яда было достаточно. Переходите к подозреваемому, а также пути совершения преступления.

Светлость говорил твердо, но дипломатично, направляя ход беседы в нужное русло.

— Конечно, – не стал возражать Власть и ловко перевернул несколько листов бумаги. — В процессе следствия мной и моей помощницей были опрошены все постояльцы и работники гостиного двора, который по совместительству является собственностью Сэммуэля Маккензи и Мэттью Голица, и участники аукциона.

— Пожалуйста, переходите к сути, – поторопил Светлость Мурель, но в его голосе не было ни капли агрессии, чтобы ей же было приемлемо ответить. — Какие есть основания полагать, что преступник – Сэммуэль Маккензи?

— Конечно, дорогой суд, – снова согласился мужчина, но на его лице не проскользнуло и пятна раскаяния. — Серафим Акаши был отравлен, и подходящее оружие убийства было найдено в подарочной коробке с бронзовым браслетом в тот же день. Несмотря на то, что преступник был очевиден, я последовал принципам своей профессии. Алиби у Сэммуэля Маккензи на период предполагаемого преступления, а точнее – его подготовки, нет. Как мы уже заметили, в день преступления в Герсине проходил аукцион, точнее – он уже был окончен, и оставшиеся на гостином дворе гости планировали переспать ночь, прежде чем уехать. Следствие предполагает, что крысиный яд попал в пищу Серафима Акаши в первой половине дня, небольшая порция во время завтрака не будет заметна, а эффект проявится спустя время. А Сэммуэля Маккензи никто не видел в первой половине дня, верно, адоним Голиц?

Власть посмотрел назад, и к напряженному, острому лицу мужчины переключилось все внимание. Это был красивый, но уже не молодой человек, самый близкий друг подсудимого. Его глаза блеснули с каким-то тайным чувством.

— Верно.

— И вы с ним не встречались до и во время завтрака, верно?

— Верно, – повторил Мэттью Голиц тем же железным голосом. — Сэммуэль столкнулся с абстинентным синдромом после алкоголя, который он выпивал прошлым вечером. Он никогда не завтракает, когда у него болит голова.

— «Столкнулся с абстинентным синдромом». Вы очень деликатно подбираете слова, чтобы просто признаться, что ваш любезный друг страдал от жуткого похмелья, – Власть тряхнул рукой с документами, и наглая улыбка появилась на его лице. — Мне стоило бы остановиться и на том, что вашим бизнесом руководит алкоголик, а к людям, которые ему доверяют, приходит пьяным. Но это тема отдельной беседы.

— Что ты меня закапываешь? – вдруг подал голос Сэммуэль и оскалился. — Такой апломб, словно похмелье – это смертный грех. Сам как будто не валялся с квадратной головой после дрянного алкоголя.

— «Дрянной алкоголь»? Так вы еще и некачественным товаром торгуете?

— Не перевирай мои слова!

— Тишина, – строгий голос Светлости Мурель пригвоздил к месту всех, и даже самые говорливые присяжные проглотили свои обсуждения. — Попрошу вас избавиться от лишних комментариев, а также оскорбительных выражений. Итак, Мэттью Голиц, вы признаете, что не видели Сэммуэля Маккензи утром в день преступления?

— Да, Светлость Мурель.

— Хорошо. Как понимаю, среди опрошенного персонала мнение не отличается? Может быть, на гостином дворе была горничная, которая проводила уборку в это время? Она может дать какой-нибудь комментарий по поводу комнаты Сэммуэля Маккензи?

— Увы, нет, Светлость Мурель, – Власть покачал головой и перелистнул еще одну страниц. — Тем утром штаб горничных был сокращен. Адоним Голиц объяснил мне, что в дни аукционов они всегда снимают почти всех сотрудников с работы. Адоним Голиц имеет какие-то личные основания беспокоиться о том, что в суматохе приготовлений и торгов нечистый на руку сотрудник может что-то украсть. Конечно, мы снова забредаем на очень заболоченную почву – почему у адонимов Сэммуэля и Мэттью работают сотрудники, которым они не доверяют. Все-таки человек боится в других того, что сам скрывает.

Стоящий в толпе адоним Голиц закатил глаза и пробормотал что-то очень едкое. Он редко позволял себе такую явную демонстрацию неуважения и антипатии: но Власть чужая немилость не расстроила.

— Прошу освободить нас от деталей, которые не относятся к следствию, – твердо напомнил Светлость Мурель и настойчиво уточнил: — Ваше предположение о причастности адонима Мэттью Голица к преступлению крайне поспешно, потому что суд еще не разобрался с изначальным преступником. Предлагаю не забегать вперед, а продолжить последовательно. Пожалуйста, расскажите нам о мотиве, который мог преследовать Сэммуэль Маккензи.

Власть вздохнул и в этот раз использовал стопку бумаг в своих руках, как веер.

— Конечно. Все-таки это и правда очень интересная тема. А ну, давай доставай, – Голос мужчины изменился: погрубел и наполнился презрением. Судья мог разумно возмутиться, но обращался он не к нему, а к своей помощнице. — Ты меня уже заколебала. Вот была ж адекватной все время, я уж подумал, что ты мозги отрастила. Но нет, все такая же тугая. Я тебя просил еще вчера бумаги подготовить. Где они?!

Девочка не сопротивлялась. Она позволяла своему начальнику вытряхивать из нее весь дух и просто болталась как тряпичная кукла. В конце концов, она выудила из-под своей куртки бумаги, и Власть тут же выдрал их из ее рук, а ее саму уронил на землю.

— Итак, – Мужчина прочистил горло, и не впечатленная интонация вернулась, – на основе той информацию, которую нам удалось собрать, у нас сложились достаточно противоречивые выводы. У Сэммуэля Маккензи не было заказчика. По крайней мере, мы не смогли выйти на след ни одного из них. Мы не нашли никаких тайных писем или их останков, а определенные каналы Шедара не подтвердили моего запроса о том, висел ли на черном рынке заказ по убийству Серафима Акаши. На данный момент мы придерживаемся мнения, что Сэммуэль Маккензи действовал по собственной инициативе.

— Собственной инициативе? – Светлость Мурель подозрительно прищурился, и его идеально прямая спина скрипнула. — Раз у Сэммуэля Маккензи не было заказчика, тогда какова его личная мотивация? Вам удалось ее установить?

Власть щелкнул языком, его глаза раздраженно сверкнули, а пальцы крепко вцепились в бумагу, по которой тут же побежали трещины.

— Нет. Не удалось. Единственное впечатление, которое у меня сложилось… Вы уж меня извините за грубую лексику. Адоним Маккензи – клинический идиот, – Толпа ахнула над бранью и стала переговариваться, можно ли было все это время ругаться, а одна старая, больная и очень недовольная женщина нахмурилась. Она пробормотала что-то вроде: «Именно так». — Хоть убейте, но ума не приложу, что могло заставить Сэммуэля Маккензи попытаться сделать это. Отравление Серафима – это самоубийство. Только идиот может этого не понимать.

Толпа согласно заухала. Ее немного развеселило поведение мужчины, и заскучавшие люди начали ерзать и тоже обмениваться остроумным колкостями.

— Суд и присяжные ценят вашу искренность, – строгий голос быстро собрал суд в кучу. — Тем не менее, вам следует использовать более подходящие слова для того, чтобы суд и присяжные поняли вас правильно. Итак. Я могу сделать вывод, что вы не нашли мотивации Сэммуэля Маккензи для совершения преступления, верно?

Власть устало потер лицо, но не стал повышать голоса, когда помощница только спустя пару секунд подала ему платок.

— Верно. У нас нет никаких трезвых предположений, почему Сэммуэль Маккензи хотел отравить Серафима Акаши, – Он выдержал паузу, слишком дотошно вытирая каждый свой палец. — Но это только «трезвые» догадки. Возможно, уважаемый адоним Голиц сам непроизвольно открыл нам завесу тайн этого дела. Сэммуэль Маккензи мог сделать это, находясь в состоянии алкогольного опьянения.

— Алкогольного опьянения? Подробнее, пожалуйста.

— Именно так, алкогольное опьянение. Мы успешно пообщались со всеми товарищами адонима Маккензи, изучили его анамнез, если позволите. По словам его коллег и друзей, адоним Маккензи очень буйный и эмоциональный человек. Алкоголь в свою очередь развязывает его язык и руки. Адоним Маккензи очень легко поддается на любые провокации, даже стараться не нужно, чтобы он уже пытался что-то доказать. Кулаками, конечно же.

Подсудимый Сэммуэль Маккензи раздраженно закатил глаза и показал ему нелицеприятный жест, но тут же аккуратно прощупал собственный средний палец, как будто хотел именно что промассировать его, когда судья в очередной раз строго посмотрел на него.

— Прошу заметить, ваше обвинение очень дерзкое. Тем не менее, если мы согласимся с ней, непременно возникают вопросы. Почему Сэммуэль, как «буйный человек», будучи в беспамятстве, не вступил с Серафимом Акаши в прямую конфронтацию, а воспользовался ядом? У Сэммуэля Маккензи была личная претензия к Серафиму Акаши?

— На этот случай у меня остаются только предположения, Светлость Мурель, – неожиданно откровенно сказал Власть и поднял на судьи чистые глаза. — Все-таки это поле психологии, к которой неприменимы юридические документы. Тем не менее, я предполагаю, что в адониме Маккензи все равно существовал страх перед Серафимом Акаши, несмотря на затаенную обиду. Он боялся наброситься на Серафима Акаши, а потому интуитивно выбрал более «безопасный вариант». А насчет претензии… спешу вас обрадовать, Светлость Мурель, на этот счет у меня есть безупречный ответ. Сэммуэль Маккензи был взбешен тем, что Серафим Акаши на аукционе днем ранее выкупил вместе с гибридом-гепарда Лилией еще и его любимого работника по имени Аметист.

В то мгновение присяжные не ахнули, потому что никогда не слышали об Аметист, лишь пара голов задумчиво опустилась и пробормотала: «Да, было такое». И только лицо Мэттью Голица стало белее мела – не потому что обман раскрыли, а потому что он сам только что его осознал.

— Почему Сэммуэлю спрятал крысиный яд в коробке? – продолжил, не меняя тона, судя. — Он не должен был помнить о том, что сделал.

Власть снова тяжело вздохнул и лениво перевернул страницы своих бумаг.

— Верно. Адоним Маккензи не должен был помнить в деталях того, что совершил. И, основываясь на общении с этим человеком, я уверен, он бы попытался сжечь крысиный яд.

Толпа тут же стала переговариваться, обмениваться мнениями и тревожными взглядами. Кто-то с позиции эксперта за пару мгновений сочинил безупречный план по отравлению гипотетического лица А. И только один тревожный человек тихо возразил:

— Но ведь крысиный яд полностью не сгорает под обычным огнем. Да и ищейки спокойно определяют запаховые метки, – он тут же испуганно дернулся и смущенно пробормотал: — Ну, мне так рассказывали.

— Верно. Крысиный яд очень сложно сжечь так, чтобы не оставить следов. Он сгорает полностью только при очень высоких температурах, но даже так хорошо обученные ищейки могут обнаружить их присутствие. Конечно, существует еще способ химической нейтрализации – разложение яда щелочами или окислителями. Но это совершенно точно неизвестно нашему дорогому адониму Маккензи.

— Переходите к делу. Почему яд оказался в коробке?

— Яд оказался в коробке… – Власть выдержал паузу, наклонил вперед голову, из-за чего волосы упали ему на лицо. Присяжные задержали дыхание. — Потому что адониму Маккензи это подсказал куда более сообразительный человек. Этот человек – его жена, Мария Маккензи.

— Да ты серьезно что ли?!

Но этой мысли не удалось улечься в головах присяжных, потому что яростный, как клич дикого зверя, крик сотряс округу. Сэммуэль Маккензи подорвался с места. Его глаза пылали, волосы встали дыбом, а вены на шее и руках натянулись.

— Вот кого-кого, а Машу сюда приплетать не смей. Я тебя убью, заразу, если хоть пальцем ее тронешь! Я преступник и отравитель, пускай! Но Машку не трогай, говорю тебе по-хорошему!

Власть подскочил на месте, но его лицо тут же исказила гримаса ярости.

— Мы должны это расценивать как признание вины?! И почему вообще животные допущены к судебному процессу?

В то же время та старая, худая женщина вся побелела: она закусила губу так, что на ней появилась роса крови, а глаза выпучились и вот-вот выскочили бы из костлявого тела.

— Все-таки жена этого олуха действительно умна, – Власть усмехнулся, но без пошлого подтекста. Женщина в толпе не двигалась и почти не дышала, стоя неподвижной белой статуей. — Прекрасно понимает свое положение. Да и то, что закапывать себя какими-то оправданиями нет смысла. Я искренне уважаю в женщинах смирение. Все-таки почти все мужики слишком высокомерные, чтобы даже на мгновение посмотреть дальше собственного носа.

— Итак, мы поняли позицию обвинения, – деликатно, но грузно, как будто волоча за собой все слова, подсовкупил Светлость Мурель. Он несколько раз ударил пальцами о трибуну и открыл рот, но…

— И да, конечно, наше обвинение касается только адонима Маккензи, а роль гвирти Маккензи в этом деле предполагалась гипотетически. Я совсем точно не хочу оставлять семью Маккензи без прекрасной матери.

— Хорошо. Но я все-таки попрошу вас отказаться от обсуждения тех тем, которые не связаны с заседанием. Итак, – мужчина повысил голос, и заскучавшая публика снова обратила на него внимание, — предлагаю перейти к стороне защиты. Сэммуэль Маккензи, расскажите нам свою точку зрения.

Мужчина, к которому обратились, равнодушно пожал плечами. Его глаза были отведены в сторону, а руки сложены на груди.

— Да какая точка зрения? Я не хотел никого травить, но, видимо, и правда так случайно получилось.

— Это все, что вы можете сказать? – уточнил судья, когда мужчина замолчал.

— Да, все, – Сэммуэль Маккензи снова пожал плечами и демонстративно зевнул. — Не хочу себя закапывать. Все равно я без понятия, о чем он говорит. Я не могу спорить с тем, кто говорит совершенно неясные мне вещи.

Поняв, что говорит слишком резко, мужчина прочистил горло.

— В плане… Я их не помню. Но подозреваю, что все произошло именно так, как и говорят. Слова высокоуважаемого адонима мне понятны, и с ними я спорить не хочу.

На лице Власти появилась торжествующая ухмылка, но Светлость Мурель никак это не прокомментировал. Он только долго, по меньшей мере, две минуты внимательно, вчитываясь в каждую эмоцию, пробегающую на загорелом лице, смотрел на подсудимого.

— Хорошо. Показания обеих сторон приняты, – сказал он, в конце концов, и сделал шаг назад. Его пальцы соскользнули с трибуны, а глаза поднялись к присяжным, щедро обводя их со всех сторон. Его неподвижная, как скала, спина закрывала собой фонтан, и со стороны создавалось впечатление, что вода катится по его спине. — Прежде чем решение будет вынесено, а Кинжал Правосудия закрепит его справедливость, я обращаюсь ко всем людям, заинтересованным в сохранении мира и порядка на территории Герсина и Империи. Я обращаюсь к вам, доверяя вам свою душу, обещавшую бороться за справедливость и законность Империи. Я обращаюсь к вам как Светлость города Герсин, который был с вами все эти годы, служил верой и правдой всем вам и императору Миралей. Я обращаюсь к вам как человек, которого вы знаете под именем «Николас Мурель», я прошу вас содействовать установлению справедливости в нашем городе. Я обращаюсь к вашей чести и добросердечности: поднимите руку те, кто считают себя причастным к совершению преступления, которое произошло с Серафимом Акаши. Повторяю: это последняя возможность искупить свою духовную вину перед Адонаем, искреннее раскаяние и признание поможет стереть с вас грязь вашего прегрешения. Повторяю… Поднимите руку.

И руку подняли.

Очень тихо из толпы поднялась тоненькая бледная рука, которая стояла твердо, как горы. Неподвижное лицо жены Сэммуэля Маккензи смотрело перед собой даже тогда, когда от нее отшатнулись другие люди.

Люди рванули в другую сторону, когда в первом ряду поднялась еще одна красивая, покрытая перчаткой рука Мэттью Голица. Его лицо ничего не выражало, и он даже не шелохнулся, когда какой-то человек дернул его за рукав.

Толпа принялась нервно перешептываться, этот нервный несвязанный разговор становился все громче, и замирал только на несколько секунд. Несколько секунд, когда в толпе снова вставали, как штыри, новые руки.

Поднял руку высокий амбал, который нервно жевал что-то на протяжении всего суда. За ним последовал и ерзающий рядом молодой мальчик, по его лицу катились слезы, и второй рукой он их то и дело вытирал.

Ничего не говоря, поднимали руки и те, и другие люди. Они молчали, ничего не объясняли и только смотрели в сторону. И только один, толстый мужчина тихонько объяснился своей жене, которая уже сходила с ума:

— Ну, котенок, пойми… Сэм меня всю жизнь выручал. Может он и дурной слегка, но не преступник. Не мог он Серафима отравить. Ну, а если отравил… то и не надо его в тюряжку. Пусть извинится, и дело с концом.

Подняла руку и маленькая девочка – она липла к штанине адонима Голица все это время. У нее еще не выросли все зубы, но глаза были пристальными и острыми, а волосы – неопрятными и очень непослушными. Она насупилась и высоко-высоко подняла короткую руку: так, что въехала Мэттью в подбородок.

Подняла руку и другая девочка. Она стояла со стороны Серафима Акаши – миленькая девочка с золотыми волосами и кошачьими ушами.

— Что вы…?! – прошипел взбешенный Власть, его глаза бешено метались из стороны в сторону, с одной руки на другую. — Да как вы смеете… Как я тут, по-вашему, должен это дело разбирать?!

— Пф…

Короткий, ни капли не впечатленный звук донесся до уха Власти. Он скосил бешеный взгляд в сторону – молчавший все это время Серафим Акаши скучающе опирался на правую ладонь и смотрел на него сверху вниз.

— Это было более предсказуемо, чем дождь на пасмурном небе. У тебя совсем мозги не соображают, раз удивился такой мелочи? Наверное, вместо курсов дедукции ты проходил курсы по высокомерию и умению говорить так, чтобы хотелось вырвать себе уши.

— Что вы…? – пробормотал Власть, но Серафим Акаши уже не обращал на него внимания.

— Итак… – Светлость Мурель прочистил горло и снова обвел взглядом толпу. Он тоже не был готов к такой реакции, но годы государственной службы научили его держать лицо и выглядеть так, как будто всё всегда идет по заготовленному сценарию. — Кажется, ситуация набирает непредвиденный оборот. Конечно, у меня нет никакого желания упрекать вас в некомпетентности, но у меня складывается ощущение, что вы не закончили со всеми нюансами этого дела. Я предлагаю перенести заседание на несколько дней, чтобы вы смогли разобраться во всем и прийти к неопровержимому результ…

— Да вы издеваетесь, что ли?! Какие нюансы?! Какой результат?! – Власть взревел, его волосы встали дыбом, а глаза пылали. Пальцы так крепко сжались, что послышался треск бумаги. — Понятно же, что эти придурки сговорились! Или это массовое помешательство! Конечно! Конечно, это оно! Потому что ваш тупой городишко всегда ведет себя не так! Всегда что-то да произойдет. Хоть где да оставите кучу дерьма! Вы все – засуньте свои ручища себе в задницы и прекратите мешать судебному процессу. А вы, Светлость Мудень, могли бы и обучить своих тупых людей, что вообще-то предоставление ложных сведений и укрывательство – тоже статья. И я, клянусь Адонаем, засажу каждого так, что никто из них больше никогда света родного не увидит!

Публика испуганно ахнула. Несколько рук тут же опустилась, чьи-то жену потянули своих мужей вниз, кто-то начал извиняться, а кто-то и вовсе забился в конец толпы и попытался сбежать. Но все-таки руки адонима Мэттью, Марии Маккензи, маленькой девочки Олечки и еще большой группы людей не дрогнули ни на мгновение.

Но процентное соотношение все-таки удовлетворило Власть. Он быстро пробежался по ним, пригладил назад волосы и зубасто усмехнулся.

— То-то же. На этот раз я вас прощаю, Светлость Мурель. Все-таки к слабоумным нужно относиться снисходительно. Но это последний раз, когда я закрываю глаза на такое пренебрежение законов. Давайте все-таки продолжим наше дело и будем брать во внимание только факты.

— Да, давайте брать во внимание только факты.

Спокойный, слегка тихий, но оказавшийся таким громким, что заставил замолчать всех, голос пронесся по площади. Кто-то спутал его с комариным писком, кто-то посмотрел себе за спину, чтобы уточнить, что это не ему прошептали на ухо. Но каждый повернул голову в сторону судебного корта, когда вперед вышел человек. Это была та самая маленькая девочка, помощница Власти, о которой, исчезни она, никто и не вспомнил бы. Она вышла вперед и вдруг подошла к застывшему Сэммуэлю Маккензи.

И даже так, находясь в метре от нее, адоним Мэттью Голиц распахнул глаза и пробормотал с белым, как мел, лицом: «Не может быть».

И только Серафим Акаши, неподвижная, глухая статуя, вдруг оскалился, смотря на происходящее так, как будто знал, что все произойдет именно так.

— Адоним Мурель, хочу уточнить у вас, вы еще сможете выслушать некоторое количество слов в адрес защиты адонима Сэммуэля Маккензи? Хотя… мне стоило бы назвать это «единственной правдой», но, так как подобного понятия в уголовном праве не существует, я от него откажусь. Все-таки я не хочу доставлять вам проблем.

Мужчина смотрел на нее вплотную, его умные глаза вчитывались в каждый крошечный жест, невербальную реакцию тела. Он подозревал что-то, но не знал наверняка, а потому кивнул только спустя какое-то время.

— Конечно. Что вы хотели бы нам рассказать, гвирти… Прошу прощения меня за мое невежество. Как я могу к вам обращаться?

— Не нужно извиняться. Мое имя редко бывает интересно, но это и не главное. Все-таки гораздо ценнее то, что я могу рассказать, – девушка задумалась на мгновение и вдруг стянула со своего лица маску и сняла очки. Большое количество людей вспомнило, кто это. — Зовите меня Аметист.

Глава 15

Глава 15

Публика стала переговариваться. Кто-то тихонько, кто-то громче, и все это были смущенные, иногда насмешливые разговоры: «Что происходит?» – «Она же вроде за обвинение отвечает» – «Ты хоть знаешь, что такое “обвинение”?» – «Ну-у-у…» – «Тихо! Дайте послушать!» – «Подождите, а Аметист разве не…?».

И только те, кто знали, молчали. Среди них – адоним Мурель, который смотрел на меня с лицом, которое напоминало погребальную маску. Его волосы шевелились, а вены на шее вздулись, и какая-то страшная эмоция, названия которой не придумать, была вплетена в его кожу как нитки.

— Аметист… – повторил мужчина сухим голосом так, что у меня самой запершило в горле. Я видела, как он незаметно сглотнул, – продолжайте.

— Конечно, адоним Мурель. Я не украду вашего времени. Я всего лишь хотела сказать, что расследование, которое проводил Власть города Шедар, нелегитимно. Оно было сфальсифицировано с целью обвинения невиновного Сэммуэля Маккензи в совершении преступления.

Публика вздрогнула, кто-то упал на колени, кто-то уронил вещи, а кто-то пробормотал тревожно «Я так и думал». И только Мэт смотрел на меня так, как будто увидел призрака, и Маша придерживала его за предплечье, хотя сама была голова потерять сознание.

Но отреагировал тот, кого я не ожидала. Сэм озверел. Он сорвался с места и подошел ко мне за пару шагов, схватил за грудки и поднял в воздух.

— Что ты творишь, Аметист?! Ты понимаешь, что сейчас подставляешь всех?! И себя тоже! Я не знаю, как ты здесь очутилась, но уходи сейчас же!

— Я знаю, – с нажимом, очень громко сказала я так, чтобы перекричать и заткнуть Сэма. Мои глаза пристально смотрели ему в глаза, – что адоним Власть встречался с адонимом Маккензи до обвинения. Они общались, как и полагается следователю и главному подозреваемому. Но также я знаю, что адоним Власть морально давил на адонима Маккензи, чтобы тот отказался от полноценного судебного процесса.

Я прикрыла глаза, чтобы вспомнить то, что увидела несколько дней назад. Эти воспоминания я увидела во время беседы с Сэмом тет-а-тет, и именно они тогда так меня насторожили.

***

Красивый высокий мужчина в белой мантии вошел в не по размерам подобранную комнату с безобидной, даже дружелюбной улыбкой на лице. Он спросил разрешение, чтобы присесть, и даже поинтересовался, удобно ли ему сейчас говорить. Сэм, подозрительный по природе, прищурился и демонстративно раскусил табак зубами. Его у него изъяли для безопасности, но Мэт ловко протащил.

— Допрос с пристрастиями устроишь, адони Власть? – нагло спросил Сэм, меряя человека сверху вниз.

Власть покачал головой и посмотрел на скромненькие деревянные чашечки с чаем на столе. Ни фарфора, ни керамики ему тоже не полагалось, но Сэм всегда думал, что дерево куда опаснее – занозы в пальцах бывают страшнее тесака.

— Не угостите чаем? Во рту совсем пересохло.

— Не угощу, – едко и твердо оборвал Сэм. Он все еще не понимал, почему этот человек, высокомерный и наглый, сейчас вел себя так любезно. — У тебя свободу не отбирали, в коморку не запирали. Ты можешь выпить чаю когда угодно. А у меня это – на вес золота.

— Вы к нему даже не прикоснулись.

— А вот сейчас прикоснусь, – выплюнул Сэм и демонстративно выпил одним глотком обе кружки чая. Его кулак упал на стол, как молот на наковальню. — Что тебе надо?

— Скажите… – заговорил Власть, как ни в чем небывало, – вы планируете играть в суд?

— Конечно, – хмуро отрезал Сэм и демонстративно размял шею. — Я столько раз в своей жизни судился, что я такой и цифры-то не знаю. Мой адвокат столько дерьма повидал, что я ему скоро доплачивать за возраст и проверенную годами верность буду. Он мне выигрывал и такие случаи, которые, веришь или нет, только Адонай простить мог, и то, только если с меня кожу снимут и скормят свиньям. А это… пф-ф-ф-ф… ерунда. Потому что все твои доводы – дерьмо из-под коня. Никого я не травил. До сих пор не понимаю, почему ты на меня всех собак спустил. Тебе еду у нас недосолили или что?!

— Понятно. Тогда скажите, адоним Маккензи… у вас есть вторая жизнь? Ну, или у ваших родственников и друзей? У гвирти Марии или Ольги? У адонима Голица, может быть?

— Что ты сейчас вякнул? – голос Сэма напомнил рев. Хриплый, поднимающийся из груди рев. Его глаза холодно следили за мужчиной перед собой, а он сам распрямил спину и грузно наклонился вперед. Даже так он нависал над Властью, и эта поза могла испугать кого угодно. — Ты мне угрожаешь? Слушай меня сюда, костлявая ты скумбрия, я сейчас тебя пополам сложу и не подумаю, что ты, шедарская шавка, кому-то важному зад лижешь. Не вынуждай на грех, по-хорошему тебе говорю.

— Конечно, нет, адоним Маккензи, я не преследую цель вас запугать, – Кого угодно, но не этого человека. Голос Власти никак не изменился – такой же спокойный, с поставленной дикцией и интонацией, чтобы каждое слово имело стопроцентный эффект. — Вы очень хитрый человек. Вы многое понимаете интуитивно. На самом деле… Я знаю, что это не вы отравили Серафим Акаши.

— Что? – Сэм искривился в лице. Он немного успокоился, но недостаточно, чтобы облокотиться о стул обратно. — Тогда на кой черт ты меня судить хочешь?! Ты совсем идиот?

— Нет-нет, конечно, я не идиот. По крайней мере, я себя таким не вижу, – Власть усмехнулся и вдруг достал из внутреннего кармана мантии сигару. Сэм с подозрением взял ее и зажег; он ничего не понимал, но чувствовал – что-то определенно было не так. — Понимаете ли, адоним Маккензи. Вы правильно сказали. Я «спустил на вас всех собак». Потому что к нам, в Шедар, пришел такой приказ. Ну, сверху, понимаете.

— Приказ сверху? – Сэм снова недоверчиво насупился, но в этот раз более готовый идти на контакт. — Приказ меня в тюрьму кинуть?

— Не совсем, но почти. Понимаете ли, недавно на черном рынке появился заказ по отравлению Серафима Акаши. Его перехватили наши специальные службы. Они уже долгое время ищут тех, кто оставляет эти заказы, и все никак не могут поймать их след. Они постоянно исчезают.

— И ваши люди боялись, что след снова исчезнет, если Серафим Акаши не будет отравлен, хотя заказ уже давно снят, верно?

— Вы очень хорошо понимаете эту паутину. Да, все верно. Я не уверен на сто процентов, но пока что след еще свеж.

— Очень рад за вас, – совсем безрадостно, равнодушно плюнул Сэм и положил щеку на ладонь. — Каким боком я в этом замешан и почему должен отдуваться за вашу работу?

Власть вздохнул и отвел взгляд, выражение его лица было почти сожалеющим.

— Вы здесь замешаны, как и любой человек в политической жизни, адоним Маккензи. Случайно. И не очень справедливо. Понимаете ли, чтобы план прошел успешно, нам нужно, чтобы по-настоящему обвинили какого-то человека. Желательно, связанного с криминалом. Вы подходите на эту роль идеально! – Власть понял, что показал слишком много энтузиазма, и прочистил горло. — То есть… ну… да. Через какое-то время с вашей семьей должны будут связаться, передать деньги. На удивление, те люди, которых мы пытаемся поймать, очень принципиальны. Они всегда передают деньги: спустя неделю, месяц или даже годы.

— Отлично, – Сэм снова закатил глаза. — Все эти задушевные истории твоей рабочей жизни до сих пор не дают мне ни единой причины жертвовать своей свободой.

— Я знал, что вы так скажете. Поэтому так долго оттягивал самое важное… Понимаете ли, и с нашей стороны работают люди очень высокого положения. Очень высокого. Вся эта борьба с черным рынком – это борьба людей с космическими ресурсами, связями и властью. И, увы, простые люди в играх – пешки, разменные фигуры. Я сам не имею ни малейшего желания заниматься этим, но… иначе моя жизнь закончилась бы давным-давно. И ваша может так же, если вы попытаетесь сопротивляться. И не только ваша, адоним Маккензи. Ваша семья, друзья, даже весь Герсин окажется под угрозой. Потому что те люди… они очень несдержанны, когда что-то идет в разрез с их хотелками.

В этот раз Сэм ничего не ответил.

Он крутил между пальцами сигару и смотрел себе под ноги. С такой же позой, с такой же спиной, не сдвинувшись ни на миллиметр, но что-то все-таки в нем поменялось.

— Итак…

— Не волнуйтесь, с вашими родственниками и друзьями все будет в порядке. Я лично поручаюсь за их безопасность. Все-таки никто из них не нужен… в нашем плане. Да и мне самому претит идея так нагло и беспринципно пользоваться вашей добротой и пониманием.

— Я это делаю не для тебя, олух, – грубо отрезал Сэм и отвернулся. — Если все, то вали.

— Конечно. Спасибо за понимание. Вам принести что-нибудь? Не стесняйтесь, я искренне хочу подсластить ваше пребывание здесь.

***

Публика нервно переговаривалась и переглядывалась. Кто-то смотрел на меня со скепсисом, кто-то – с абсолютной уверенностью в моих словах, а кто-то наоборот закатывал глаза и бормотал, что я несу чушь.

— Да какая разница вообще?! – взревел Сэм и снова встряхнул меня так, что мозги закатались по черепной коробке. — Поговорили мы или не поговорили! Это только наше собачье дело. Слышите?! На что этот вообще разговор влияет, если я – преступник. Это чистосердечное признание, так что мы тянем?! Давайте уже судить меня! Что вам еще нужно? Сторона защиты не имеет претензий!

— Аметист, – тяжелый голос адонима Мурель оказался громче визгов Сэма. Его глаза очень внимательно смотрели на меня, — продолжайте, пожалуйста. Суд будет расценивать поведение адонима Маккензи как проявление безумия, которое часто свойственно неподкованным людям на суде.

— «Неподкованным»?! Да вы что смеетесь?! Я всю жизнь по судам мотаюсь!

— Конечно, адоним Мурель, – как ни в чем не бывало, я оторвала себя от лап Сэма и поправила одежду. Тем не менее, у меня не получилось сцедить всю уязвимость, когда я тихо прошептала: — Выпейте воды, Сэммуэль. И разотрите влажным полотенцем ключицы, шею и подмышечные впадины.

В этот раз Сэм не сопротивлялся. Может быть, он заметил на коже зуд, а во рту – горький привкус и почерневшую слюну, или решил мне довериться. Неважно – главное, чтобы он больше не смог саботировать мою партию.

— Сначала мне нужно объясниться, как я оказалась здесь. Воспринимайте меня как частного детектива.

«Частного детектива? – пробормотал кто-то в толпе и хохотнул. — Ребенка, которому не больше четырнадцати лет? Это что вообще за спектакль?»

«Тише ты! Вдруг это… ну… карлик. Нельзя же вслух такое говорить».

«Какой-то цирк, по-моему. Куда вообще катится наш город?!»

«Да тихо ты, дай послушать».

Пока этот спор еще был камерным и мог существовать без моих оправданий, я подошла к Ноа. Он не переставал скалиться, и сам Бог беспокоился за толпу невинных душ, которые точно бы сошли с ума, увидев дьявольский отпечаток на лице Ноа, а потому сидел он к присяжным спиной.

— Не вмешивайся, если что-то пойдет не так.

И, когда гам стали разбавлять тихие предложения вернуться к суду, я снова заговорила. Мой голос был тверд и громок, чтобы каждый смог услышать и не смог уронить меня о подножку «слишком тихо мямлила». Конфронтации с публикой обязательно будут, но я всегда делаю так, чтобы выдумыванию претензий выделили время.

— В процессе работы вместе с адонимом Властью я проводила собственное расследование, находясь все это время под прикрытием. У меня на руках присутствуют стенограммы всех лиц, которых я и адоним Власть допрашивали несколько дней назад. Среди них есть несколько любопытных личностей, про которых не было сказано ни слова, – Я достала из кармана блокнот и, переворачивая страницы, стала быстро пробегаться по ним глазами. Несколько людей в толпе, до этого самые говорливые, начали прятаться за своими соседями и отводить глаза. — Но волнует меня другое. Это «другое», которое, я верю, стоит вашего внимания.

Я сделала паузу, обвела взглядом публику, не останавливаясь ни на ком, но жестко пригвождая к месту неизвестностью – ведь и ты, именно ты мог оказаться преступником.

— Запрос об отравлении Серафима Акаши действительно существовал. И нам известен реальный заказчик. Во избежание проблем с сохранением конфиденциальности информации, я передам эту информацию только адониму Мурель, – Я вырвала из блокнота пару листков и передала их в руки судье. Пока он медленно, сосредоточенно читал, я добавила: — К тому же я уверена, что конфликты с такими людьми нам ни в коем случае не нужны. У кого-то может язык и вовсе не повернуться назвать их людьми.

— Тогда зачем адониму Власти это скрывать?! – закричал кто-то из толпы.

— Я тоже не имею понятия, почему высокоуважаемый адоним Власть решил припрятать этот факт, – Я припудрила свое лицо задумчивостью, но случайный смешок все-таки вырвался из-за моих губ. — Хотя… все-таки знаю. Потому что адоним Власть был именно тем, кто отравил Серафима Акаши. А для того, чтобы грамотно воспользоваться своим положением и разыграть театральную постановку, подобные детали были бы ненужным мусором. Ложь хороша, если она плывет по сцене, если все логически вытекает друг из друга. Постановка – это идеально расставленные фигуры на шахматной доске, а реальное преступление – это много неточностей, разрозненных показаний, неопределенностей и глупостей. Это первое правило адвоката. Если на нашем столе лежит отрепетированный сценарий, идеальная до маслянистых пятен картина – значит, нам на уши повесили лапшу. И я с радостью расскажу и покажу, как именно.

Публика замерла. Она боялась не только вымолвить хоть слово, но и пошевелиться.

— Довольно!

Рассвирепевший голос рявкнул, как могла бы взлетающая ракета. Но тот холод, который я почувствовала, ракета источать не могла.

Испещренное яростью лицо Власти напоминало огромную горящую звезду, а лезвие ножа в его руке – блеск звезд. Я услышала свист металла, я услышала визг воздуха, который он разорвал, сорвавшись с места. Я увидела нож, его острый нос, который смотрел мне в глаза – который я не должна была больше видеть через мгновение.

— Аргх…!

Мне показалось, что я слышу свой рваный крик как будто со стороны, как будто мою душу вытолкнули из тела, и теперь никакая боль, никакие крики не исходят из глубин моего тела.

Но нет. Я стояла на том же месте, не двигаясь и не издавая звуков. Я стояла, как будто меня превратили в статую, и только мое сердце бешено билось о ребра.

— А-а-а-а… Аргх… А-А-А-А-А!

Я поняла это не сразу. Этот страшный, болезненный крик принадлежал Власти. Он стоял прямо передо мной и держался одной рукой с корявыми, как ветки, пальцами за свою грудную клетку. Вторая рука была так плотно сжата в кулак, что по нему, копируя движение вен, катилась ярко-красная кровь. Его глаза больше не смотрели на меня, но на свою грудь: они вибрировали, как будто вот-вот лопнут.

— АРГХ! БУДЬТЕ ПРОКЛЯТЫ! – Его голос заглушился бульканьем крови, которая потекла по его подбородку, но он вдруг закричал, как загнанное в угол животное. Кровь прыснула изо рта, как плевок яда, и горячие капли попали мне на лицо.

Мои глаза заслезились от этого отвратительного металлического запаха, который стал только хуже, когда что-то, что протыкало его грудь, резко опустилось и распороло его туловище. Запах стал еще хуже, ведь запахло горелым мясом.

Его тело, бьющееся в конвульсиях и плюющееся кровью, сгорело в золотом огне за несколько мгновений. Его кожа сгорала, как бумага, и я не могла заставить себя понять, что находилось под ней. Последнее, что я видела: змеиные голубые глаза, которые пульсировали, как готовящиеся взорваться звезды.

Я почувствовала, как ноги еле держат меня. Все, что осталось от Власти, – это пятно крови и горсть металлических запчастей. Они были похожи на те, что остались после помощницы и вывались из телохранителя адони Имоса.

— Все в порядке, – сказал спокойный, не встревоженный ни капли голос. Он не спрашивал, а утверждал. И поэтому я проглотила тяжелый ком в горле и кивнула.

— Да, спасибо. Ноа.

Ноа стоял передо мной. Его рука еще не опустилась, но неподвижно висела в воздухе, позволяя мне увидеть то интимное потухание золотого света с его пальцев. Он стоял неподвижно, и даже одежда на нем не шевелилась. Одежда, на которой не было ни капли крови, хотя он стоял вплотную к рванувшему из трупа фонтану. Я видела, как крошечные облака пара поднимаются с мантии: кровь сгорала с нее, как крылья бабочек на открытом огне.

— Черт, Ноа… – я застонала и от досады пнула кучу металлолома. — Я же просила не вмешиваться! Мне он нужен был живым… Аргх! Как я теперь узнаю, зачем он мне дал ту коробку?!

— Ну, уж прости, Лотти, – Ноа закатил глаза и ссутулился, явно обиженный. — В следующий раз твою задницу спасать не буду! Буду спокойно пить кофе и за поножовщиной наблюдать!

— Ладно, не тарахти.

Но публика молча смотрела на нас. Страх, ужас, неуверенность, желание сбежать куда-либо, где о них не вспомнят. Все это мелькало в глазах людей. Никто не знал, куда себя деть. Один смелый человек осторожно спросил: «Это… убийство?» – «Кажется, это самозащита» – «Да какая разница? Если это сделал Серафим…»

И только адоним Мурель, стоя перед трибуной с тяжелым, но непроницаемым лицом, все еще смотрел на листки блокнота, которые я ему дала. Его глаза лишь на несколько мгновений взглянули на гору мусора, прежде чем мужчина снова поднял голову.

— Я вижу, что сторона обвинения потеряла свое представительное лицо вследствие определенных обстоятельств. С моей стороны было бы целесообразно прервать заседание. Но все это зависит только от потерпевшей стороны. Серафим Акаши, скажите, у вас есть какие-либо претензии к гвирти Аметист? Вы готовы продолжить заседание?

— Никаких претензий не имею, – Ноа качнул головой и сел обратно на стул. — Также мне нечего добавить о Сэммуэле Маккензи.

— Хорошо. Гвирти Аметист? Сэммуэль Маккензи?

— Ничего, высокоуважаемый Светлость Мурель, – покачала я головой за нас двоих. Сэм до сих пор не пришел в себя и бешеными глазами смотрел на мокрое место, которое осталось от Власти.

— Хорошо, тогда, полагаю, это время вынести приговор.

Несмотря на страх, люди начали распрямляться, вытягивать головы к сцене, нервно задерживать дыхание. Я видела, как возобновилось движение, как напряглись люди, как кто-то начал тихонько молиться. Собрался и потерянный Мэт, подняв подбородок, поправила выбившиеся из пучка волосы Маша, и даже Оля прекратила кривляться.

Адоним Мурель обвел взглядом замершую толпу и вдруг протянул руку к футляру на трибуне. Кинжал снова блеснул золотом, как будто прося дотронуться. Свет никуда не делся, даже когда крупная рука мужчины аккуратно вытянула его наружу, он продолжал просачиваться наружу.

Странное чувство одолело меня. Ликование или нетерпение – чего-то, чего я не знала. Но мне и не нужно было знать причину. Воодушевление всех людей вокруг заражало, оно было ценнее любых денег, любых богатств.

Адоним Мурель протянул вторую руку к груди и снял с нее пышное жабо: позади на бледной коже показался глубокий, звездообразный шрам. Он заполнял всю переднюю часть шеи, как будто это была какая-то странная, чудна́я татуировка.

— Адонай подарил нам возможность знать правду, потому что правда – основа здорового государства. Подарок Адоная не позволит ни единому слову лжи просочиться в реальный мир, – адоним Мурель заговорил, и его голос звучал, как разливающиеся посреди спящих гор мантры тибетских монахов. — А потому я воспользуюсь этим благим подарком с безграничным почтением. Благодарю тебя, Адонай наш.

— Благодарю тебя, Адонай наш, – вторила толпа.

И так, прикрыв глаза, адоним Мурель опустил кинжал внутрь своей шеи, прямо в широкий золотой шрам. Изящный кинжал заискрился, золотой свет заполонил всю округу, и мне начало казаться, что я ослепну, если продолжу смотреть. Но это был мягкий свет, который крал любую темноту и любые ненужные декорации: чтобы можно было видеть только адонима Мурель с кинжалом внутри своей шеи.

Мужчина осторожно открыл глаза, и этот взгляд, который был соединен с каждым человеком здесь, который был доверителен и нежен, как будто он смотрел в глаза каждому одновременно, выбил воздух из моих легких. Адоним Мурель приоткрыл рот.

— Сэммуэль Маккензи не виновен.

Глава 16

Глава 15

[Город Герсин, городская баня]

Тело неприятно покалывало, тяжесть ломила кости. Если бы липкий пот не перекрыл мне глаз, я бы наверняка увидела отслаивающиеся от меня куски кожи, которые уплывали в водосток вместе с усталостью этих дней. Я повернула кран, и ледяная вода ушатом вменяемости бахнула на голову.

Вменяемость, которая оказалась соленой, ведь недавно зажившая рана на руке засаднила.

Рваная, корявая надпись «АС» до сих пор раскрывалась – без предупреждений, чтобы впрыснуть в кровь как можно больше боли. Но еще сильнее саднили воспоминания.

Холодный пот покатился по вискам, когда я снова вспомнила ту девушку. Горящие синим огнем глаза, черные волосы и острый клинок, который резал меня, как кусок мяса. Уже которую ночь я просыпаюсь посреди ночи, чувствуя ничего, кроме звенящей боли в груди.

Удивительно, как страх и боль оказались гораздо ярче того, что произошло позже. Воспоминания «после» напоминали гашишный бред. Что-то, на что в здравом уме я не была способна.

…

…

…

Сырости на «Ринге» не было, но она все равно отпечаталась в ноздрях. Как будто плесень того темного переулка уже заразила меня.

Помощница стояла, возвышаясь и безучастно смотря на меня сверху вниз. Я не могла пошевелиться, не могла вздохнуть, ведь даже так боль начинала накаляться – как будто все мои мышцы превратились в струны скрипки, до которых дотрагивается смычок фальшивящего музыканта. Рассеченный висок пульсировал, и я перестала видеть правым глазом. Это было странное чувство. Особенно на фоне всех прочих источников боли. Как будто у меня украли что-то очень ценное, что-то, что вызывает фрустрацию, но не дает подсказок почему. Видеть одним глазом – это все равно видеть, но как будто быть другим человеком.

Почему я вообще думала об этом? Я должна думать о чем-то более ценном. О своей жизни или Ноа с Лили. Сэме и маме, ради которых и затеяла это все. Об А-Сю.

А-Сю…?

«Лотта, – твердый голос, который не сдвинет ни танк, ни лавина, вспыхнул в памяти как сварка перед незащищенными глазами – ослепил и ударил в висок, чтобы я больше никогда не поднялась с земли. Но яркое, клянущееся защитить тепло тут же нежно поцеловало покалеченные глаза. — Я люблю тебя. И буду любить. Неважно, где, неважно, сколько пройдет времени, неважно, что нам придется перенести. Я буду любить тебя, Лотта, так же, как я люблю тебя сейчас. Пожалуйста, помни об этом».

Я чувствовала, как по моему лицу бегут слезы, а в животе сворачивается клубок боли.

Тепло… это нежное объятие, которое, казалось, тянется сюда из другой реальности, не истончается, сколько бы ни прошло времени. Это тепло живет и хочет защитить меня, даже если меня в моем мире больше нет. Это тепло… нет. А-Сю все еще здесь, а значит, я все еще жива – и я буду жить, пока А-Сю помнит и любит меня.

А-Сю… Нет, мне ни в коем случае нельзя сейчас умереть!

Я зажмурилась так, что перед глазами запрыгали красные пятна, и обеими руками вцепилась в острие меча. Ладоням тут же стало тепло и мокро – кровь катилась по ним, как гранатовый сок.

Было больно. Но боль была тупой, пульсирующей, ревущей. Она постепенно становилась частью моего тела.

Скрипя зубами, я приоткрыла левый глаз. В нем давно взорвались капилляры, и даже такой ограниченный, бордово-красный обзор заполняли мушки и близорукие пятна.

Пятна?

Самое крупное пятно, блестящее, голубое, как огонек, лежало поверх груди девушки, и тоненькие линии расходились от него во все стороны, оплетая ее тело как лозы ползучего винограда. Артерии. Это были артерии той странной кровеносной системы, про которую рассказывал Мэт.

И пятном была «халева» – «магическое сердце».

И оно... БЫЛО У МЕНЯ ПРЯМО ПЕРЕД ЛИЦОМ!

Нечеловеческая сила проснулась во мне, такая, какой я никогда в себе не находила. По моим пальцам, крепко вцепившимся в рукоять меча, бежала кровь. И ее становилось все больше – больше. Больше. Больше крови. Я не могла видеть, но чувствовала, как трескается лицо девушки, как она цепляется за меч, чтобы остановить меня. Я чувствовала, как она глубже проталкивает его в меня, как пинает меня по ногам и животу, как сжимает рукоятку меча обеими руками до треска. Треска моих костей. Треска своего металлического тела. Треска Ринга.

Кровь. Голубое пятно.

Металлический запах, который жег глаза. Пузырящаяся жидкость, которая лилась рекой. Голубой огонек. Пульсирующий. Горящий. Дергающийся. Как душа.

Кровь полилась и из моего глаза тоже, но голубой огонек никуда не делся. Я видела его, я видела только его. Я видела. Видела. Видела. Видела. Видела. Видела. Видела.

Я видела его!

…

…

…

«Дуэль окончена. Благодарим вас за соблюдение правил. В качестве вознаграждения победитель получает защищенные убеждения и достоинство, а также полное исцеление всех полученных в процессе Дуэли ран. Мы и наши спонсоры К, А, Б, У, Д находим целесообразным размеры подобных вознаграждений в Дуэлях. Мы всегда открыты к предложениям и вашим пожеланиям! Пожалуйста, обращайтесь к Третьей семье!»

«Повторяем: Дуэль окончена. Аметист одержала победу. Третья семья и все наши спонсоры К, А, Б, У, Д поздравляют вас от всего сердца!»

Единственное, что я помнила – это неожиданную пустоту в своей груде. Боль уже вплелась в мои вены, и то, что она стала утихать, казалось неправильным. Холод, сменившийся щекоткой, а потом теплом – все, что я чувствовала.

***

У меня не было оснований доверять этой «Дуэли», но и не было причин в ней сомневаться. Все-таки помощница больше не возродилась (по крайней мере, не выбралась из чулана следующим же утром), а груда металлолома осталась лежать в сыром переулке. И, кажется, даже второе условие было выполнено – просто тогда, когда мои мозги раскисали от дефицита крови. Какие-то мыльные звуки действительно плавали в том бульоне, которым было мое сознание в конце сражения.

«Дуэль» точно придумал какой-то хитрый ублюдок.

Но сейчас меня волновало другое. Сэм, который должен был стать козлом отпущения, и та история, которую рассказал Власть. Насколько она правдива, я не знала, но что-то в ней не давало покоя. Поэтому мне и нужен был Власть живым – чтобы допросить, вызнать то, что не получилось разгадать.

Почему он не саботировал расследование? Почему не обговаривал со мной, играющей роль его помощницы, никаких нюансов этой постановки? Боялся ушей? Не доверял ей? Но ведь, по его же словам, он работал с ней не первый год.

Почему отдал мне коробку? Да и почему помощница согласилась на Дуэль, в конце концов? Откуда она знала про А-Сю и то, что я умею перерождаться?

А ведь была еще и Эбед эль – вроде как живая, знающая все то же самое. Но ее неживой, далекий как какой-то небесный объект взгляд равнодушных звездных глаз убеждал в том, что от мертвого ответ дождется быстрее.

А ведь еще появился этот человек.

Я заставила себя резко опустить голову под воду в ледяной купели. Мне нельзя расслабляться. Мне нельзя бояться, потому что иначе я проиграю собственным кошмарам.

...

...

— Ах! Ох!

...

— Вух! Хорошо! Отлично! Ах!

...

Странные звуки заставили меня резко распахнуть глаза и вынырнуть из купели.

Кто-то только что-то вышел из парной и щедро обливался холодной водой – и с каждым ведром громко ухал. Это напоминало пыхтение паровоза, глотающего дрова в попытках забраться на гору.

Я сидела в купели, погрузившись до носа под воду, и небрежно, почти воровато пялилась на человека. Это был парень. Сколько ему лет, его спина – скрюченная полумесяцем с гудящими мышцами под простыней смуглой кожи – мне не говорила. Навскидку я дала бы ему пятнадцать. Но пятнадцать очень накаченных, слишком рельефных для пацана лет.

Погодите. Как он здесь очутился? Эти банные комнаты снимались по часам на одного человека и закрывались на ключ изнутри.

Парень закончил обливаться и монотонно ворошил волосы банным полотенцем – мышцы его спины продолжали сокращаться, как гармонь. И в какой-то момент я ясно почувствовала, что его спина пристально смотрит на меня.

— Ты знаешь, я легко могу убить тебя прямо сейчас, – спокойно, никак не взбалтывая воздуха вокруг, сказал он. Парень повернул ко мне голову. Его мокрые черные волосы напоминали смоль, стекающую по древесине молодой сосны. И только светлая часть волос у шеи обещала оставить меня в живых. — Но ты, видимо, из числа тех недоразвитых, что думают, что могут просто так напасть со спины.

Я не успела и пискнуть, как воздух вышибло из легких и всей мыльной комнаты, делая пространство газовой камерой, откуда некуда деться. Жилистая рука сдавила горло, давя на какие-то конкретные точки, так, что я не могла пошевелиться.

Я почувствовала себя крысой на вертеле.

Взгляд парня был угрожающим, острым и изучающим. Его черные глаза не моргали, заставляя и меня сидеть с глазами нараспашку.

Я отсчитывала секунды до своей следующей смерти.

Тудум-тудум. Тудум.

Тудум.

Но он не применил и клочка силы, чтобы раздробить мне шею. Не послышался хруст костей, не растеклись океаном мои внутренности. Было только мое ровное дыхание, бурчание воды и монотонное постукивание деревянного таза для обливания о каменную стену.

— У тебя глаза тупые, – вдруг сказал парень, и я почти подавилась воздухом. Он никак не изменился в лице, только интонация стала более надменной. — Типа, знаешь, как у рыбы дохлой, которую держали на рынке недели три. Ало-о-о! Ты умственно отсталый?

Он щелкнул пальцами у меня перед глазами.

— Да и цвет стремный. Как будто кислотой брызнули. Ужас, что за неудачник. Думал, тебе это как-то на службе поможет? Цвет глаз и смазливая физиономия на поручениях не спасают, ты в курсе?

Парень продолжал грубо посмеиваться, пока лапал меня за лицо.

— Ты вообще сражаться умеешь? Хотя че я это спрашиваю, ты же хиляк. Да не, даже мой Бобик сильнее будет, он как-то вору ногу отгрыз. Адонай Всезнающий… Кого только нанимают на мою поимку. Какое позорище. Серьезно, они совсем там отчаялись, что такого задохлика послали? В тебе же никакого мяса нету! Я же тебя ушатаю, даже не дотронувшись.

Парень казался в хорошем расположении духа, злое веселье выплескивалось вместе с водой из его гривы, которой он по-собачьи встряхнул. Он довольно посмеивался и ерошил мне волосы, вцепившись в мой скальп с такой силой, что луковицы должны были получить огромную мотивацию начать обильно расти.

— Ну, давай, скажи что-нибудь смешное, – Его лицо растянулось в оскале, который оголил выступающие вперед клыки. Но, не дождавшись моего ответа, раздраженно подсказал: — Ну, что тебе твой заказчик наплел. Что он вбил в твою пустую голову, а, признавайся? Или ты настолько тю-тю, что даже три слова повторить не можешь?

Когда я не ответила, оскал парня стал шире, за которым он еще не умел (или просто не хотел) скрывать раздражение.

— Будем молчать? Ну, помолчим, у меня много свободного времени. Свободного от надирания задниц таким шестеркам как ты.

Он не спешил объяснять мне мою гипотетическую вину, о которой я должна была быть в курсе, и только продолжал очень недовольно испепелять меня взглядом.

Его терпения и «свободного времени» надолго не хватило.

— Адонай Светлейший, да открой ты свой гнилой рот уже. Никто из шестерок не был таким вредным и противным. Вот че тебе надо? Так нравится на нервы мне действовать? А-а-у-у! Мне че, чечетку станцевать надо? Я уже раскрыл твои планы, хватит прикидываться, что ты не при делах. Вот реально, в чем твоя проблема? Внимания не хватает? Ты и так уже свою миссию провалил, можешь не стараться, игра окончена. Поэтому переставай строить из себя не пойми что и вякни хоть че-нить. Я же убивать все равно не буду. Наверное.

Он снова накинулся на меня и стал растягивать мои щеки, как будто таким образом мог заставить меня выплюнуть слова. Но он начал заигрываться, эмоции бурлили через край так же, как и вода в купели. Брызг. Цунами. Еще одно. Ураган. Брызг. Торнадо. Еще одно цунами. Этого количества природных чрезвычайных ситуаций я перетерпеть не смогла: я потеряла равновесие и полетела под воду. Потеплевшая, но все еще прохладная вода попала мне в нос и уши, и жар ошпарил мои внутренности как яд кобры.

— Что ты творишь?! Аргх...!

Но карма все-таки существовала, а потому с воплями свалился и парень. Он явно покрыл меня отборными матами, но вода, попавшая ему в горло, смогла его зацензурить. А вот спасти меня от его совсем не легкого тела у воды не получилось. Новая приливная волна обрушилась мне на голову, а на грудь упал тяжеленный груз, который придавил меня ко дну купели. Голова кипела, как кипела и ярость в горле парня: пузырьки воздуха агрессивно ударяли меня по лицу, и я задыхалась.

— Аргх, дерьмо!

Парень все-таки вынырнул обратно. Он рвано потряс головой, как выбравшаяся на берег собака, грубо ругнулся, а потом вдруг так же резко выдернул наружу уже меня.

— Эй, Задохлик, не смей умирать! А ну отстаивать. Эй, ну, харе! – Парень звучал почти встревоженно. Он схватил меня за плечи и грубо встряхнул. Я чувствовала себя отвратительно: голова крутилась и взрывалась фейерверками, да и мне сжимали ключицы так, что я кое-как могла дышать. — С-сука...

Я почувствовала, как он потянулся к моему лицу: и страх того, что мне сейчас будут делать искусственное дыхание (а на деле убивать), заставил меня ожить. Я распахнула глаза и тяжело закашлялась. Отпрянул и парень, и его глаза были бешеными и широкими, как будто он увидел привидение.

— Дерьмо... Ч-что... Что ты пугаешь так?! Если ты сдохнешь, знаешь, какой мне штраф влепят?! Даже если я себя продам в рабство навечно, не выплачу!

Он действительно испугался: страх заставил его прикусить язык, и сейчас парень срочно пытался откашляться и что-то пробормотать. Несколько раз он ударил себя в грудь, каркнул и встряхнул головой. Что это за ритуальные практики и к какому Богу они взывали, я не имела понятия.

«Что за идиот… – думала я, — У него мозгов с половину курицы».

— Хей, – резко позвал он и грубо схватил меня за плечо.

Я дернулась, но ничего не сказала, и уставилась ему прямо в глаза. Мое терпение постепенно иссякало, оно утекало, как тоненькая струйка песка из часов, которые отмеряют время до следующего приема пищи или конца рабочей смены; медленно, не нарушая законов Вселенной, но крайне настойчиво, с предупреждением.

Мое сердце пропустило крайне сильный удар. И боль прошибла левый висок – глаз закипятился, как будто кто-то положил зажигалку внутрь глазного яблока, и странное ощущение тяги прокатывалось по нему, как будто что-то тянет мой глаз изнутри наружу.

Тудум. Тудум. Тудум.

Парень ничего не говорил и никуда не двигался, став неожиданно тихим. Я видела, как двигались мышцы его лица, как была напряжена его правая часть, как правый глаз из-за редкого моргания стал пульсировать и налился кровью. Странное томление одолело меня, как будто вот-вот что-то произойдет, как что-то важное откроется мне.

Он разделял это чувство. Он мог его не понимать, как его не понимала и я, но какая-то сила, вроде той, что соединяет молекулы без нашего ведома, притягивала нас.

Я открыла рот, и…

— Дерьмо! – Парень дернулся, и вместе с собой потянул и меня.

В этот раз боль в висках была обычной мигренью, которую получаешь, если не очень хорошо относиться к своему телу. Парень как раз скрутил меня неясным образом, поднял поперек груди, и вот сейчас я была зажата между его грудью и стенкой купели. Его ладонь грубо накрыла мне лицо, а вторую он прицепил мне на шею, как будто искал шкирку.

— Тихо! – шикнул он на меня совсем не тихо и вдавил ладонь сильнее. — Дерьмо. Слишком шумно…

Он резко отпустил меня, и я, как болванчик, все-таки устояла на месте. Парень накинул на пояс полотенце и завязал резинкой волосы. Он был как никогда серьезен, что-то, чего я не заметила, взбудоражило его. Я уже была готова праздновать избавление от его компании, как изгнание татар с земли русской, но парень снова повернулся ко мне. На обросшем твердостью лице снова появилась насмешливая улыбка:

— Мне надо идти. Я бы разобрался с тобой сейчас, но у меня еще полно дел, так что радуйся, что жив. Передай своему нанимателю, что я не поменял своего решения. И никто не заставит меня его поменять, понял?!

Он помедлил и потом через зубы пробормотал:

— Поздравь Лавана с днем рождением и скажи ему, что я его терпеть не могу.

Не прощаясь, парень в одном полотенце вышел из банной комнаты. Я заметила, что замок был выломлен и валялся в углу. Но с его уходом «шум» и человеческая возня только усилилась, среди них – всполошившаяся администратор:

— Ах! Как вы… как вы попали туда, дорогой адоним?!

— Сдачи не надо, — грубо ответили ей.

Женский голос еще что-то пытался прокричать незваному гостью, но и он постепенно исчез в звоне монет, которые покатились по комнате.

Я вздохнула, понимая, что отдых окончен и дальше преть в каплях воды не получится, и стала насухо вытираться. Сегодня мы с Ноа и Лили покидаем Герсин, после стольких дней и отсрочек.

Я усмехнулась: а ведь с тем, что я натворила с помощницей, «несколько дней» было бы подарком. Но удача снова оказалась на моей стороне. Вчера вечером адоним Мурель лично съездил в Шедар для отчета. Уезжал он серьезным и напряженным, а вернулся ошеломленным, но не в трауре.

— Аметист… В Шедаре не знают о существовании Власти, который проводил у нас расследование. И о его помощнице тоже.

То странное выражение лица адонима Мурель я никогда не забуду. Это была смесь облегчения, замешательства, подозрения и какой-то неописуемой твердости. Предчувствие подсказывало – над последним чувством он долго работал по пути назад.

— Вы в безопасности, – сказал адоним Мурель напоследок и оставил меня одну.

***

На другой стороне улицы тоже шла жизнь.

Кафе «Андромеда» ничем разительно не отличалась от группки таких же забегаловок на улице. Кофе здесь варили из тех же зерен, что и в соседнем доме, ведь весь город покупал зерна у одних южан. Но все равно все туристы брели почему-то именно сюда. Возможно, это было удачное расположение или милая хозяйка, которая просыпалась раньше всех и раньше всех открывала ставни, чтобы выставить наружу свежую выпечку.

Ноа как раз отдыхал в «Андромеде», а хозяйка носилась вокруг него. Сначала предлагала подливать чаю, но теперь носила ему новые книги и газеты.

Колокольчик бряцнул, и в помещение вошел мужчина.

— Адоним Акаши, – обратился гость, и Ноа безынтересно поднял голову, — вы не будете против, если я присяду?

Парень неопределенно качнул головой, не соглашаясь и не запрещая. Но гость все равно выдвинул стул, повесил пальто на спинку и прощупал свою трехдневную щетину.

— Адоним Акаши, – снова позвал гость. Его голос был спокойным, почти доверительным, как будто они были близкими друзьями, но все еще крайне почтительным, – скажите, зачем вам понадобился Кинжал Правосудия адонима Николаса Мурель?

На мгновение тишина повисла между двумя людьми. Гость не делал никаких уточнений, а Ноа не спешил отвечать.

— Я вижу, сплетни в городе Герсин распространяются очень быстро, – сказал елейно парень и захлопнул книгу. — Вы делитесь всеми секретами друг с другом? Даже тем, кто с кем спит и в каких позах?

— Адоним Акаши, – голос гостя стал тверже, но он все равно слегка дернулся, как будто человек не смог проглотить клочок слюны, — мы искренне сожалеем, что допустили нападение на вас в нашем городе. Но изъятие реликвии Светлости без официального постановления недопустимо. Это общественная проблема. Это герсинская проблема.

Каждое новое слова у гостя получалось с нажимом, как будто его челюсти смыкались вокруг каждого слога. Эти челюсти хотели показать, что они могут захлопнуться и вокруг чужой шеи, но предпочтут этого не делать без реальной необходимости.

Непроницаемое лицо Ноа снова превратилось в зеркало, через которое нельзя было увидеть хоть что-то. Пустота, в которой развлечь может только глухое эхо и кривляющееся отражение. И когда Ноа заговорил, его голос наполнился сталью, а белоснежные зубы из-под тонких губ сверкнули.

— Не лезьте не в свое дело, Мэттью.

Пространство вокруг стало сужаться, чистый, с примесью воды и кофе, воздух выкачиваться, оставляя их вдвоем на этом оазисе Мертвой зоны. Сила покоряла глаза, и теперь темнота наступала со всех сторон: она предупреждающе стояла позади и наступала с потолка, не давая сдвинуться ни на миллиметр.

Пульс Мэта возрос в несколько раз, и стук сердца оставался единственным, что перебивало вопящие в голове мысли.

— Живите свою простую жизнь. Продавайте рабов, хотя она вас никогда за это не простит, – Мэт не дернулся, но что-то очень больно кольнуло его сердце. — Живите так, как жили до этого. Ничего ведь не поменяется, если вы продолжите копать. Хотя нет, все-таки поменяется. И седых волос прибавится, и засыпать станет гораздо сложнее. Да и вы не молоды, Мэттью. В этом возрасте любой стресс критичен. Совсем ума не приложу, что же с вами будет, если кто-то из ваших близких пострадает… Да и вы не сумасшедший, как Сэм, которого вам спасли совершенно случайно. Поиграйте в героя, если душа просит, но Аметист под боком у вас больше не будет. А я ведь искренне верил, что хотя бы у вас имеется хоть одно полушарие головного мозга, чтобы не пытаться калечить себе жизнь идиотизмом. Чтобы вы что-то поняли, мне взаправду нужно было бросить Сэммуэля Маккензи в тюрьму?

Мэт еще некоторое время сидел молча. Его лицо было бесстрастным, как будто ни одно слова Ноа его не задело. Может быть, так все и было, потому что Мэт улыбнулся.

— Да, конечно. Приношу свои извинения за эту неурядицу. Я не хотел подорвать наши с вами отношения, – Все выглядело так, как будто Мэттью собирался уходить, но он добавил. — И насчет наших дел… Прошу прощения, а какой была наша последняя сделка? Я запутался в тех сотнях контрактах, очень уж перегружены мои рабочие будни. Да и память начала подводить. Мне же это необходимо для налоговых счетов. Если вы подскажете хотя бы объект продаж, я обязательно смогу все найти.

Ноа наклонил голову набок, и раздражение ясно промелькнуло на его лице.

— Скажи, Мэттью. А какое мое дело в том, о чем ты не позаботился? Я не занимаюсь благотворительностью, за тебя твою работу выполнять не буду. Тебе твоих куриных мозгов не хватает понять, что у меня таких, как ты, сотни?

— Конечно, адоним Акаши, – кротко ответил Мэт без капли обиды. Он поднялся с места, понимая, что задержался. — Еще раз приношу свои извинения. Я не хотел красть вашего времени.

— Тебе стоит поучиться «не хотеть» правильнее. Советую убираться подальше.

Мэт ничего не ответил и с дежурной улыбкой покинул его компанию. Хозяйка кафе обеспокоенно засеменила за ним. Она попыталась ему всучить персик, но тот только вежливо отмахнулся. Женщина надулась совсем как девочка, когда Мэт достал из кармана сигарету и начал дымить прямо перед ее сокровищницей. Она поспешно убрала фрукты и принялась толкать его в спину, чтобы он не «занимался антирекламой».

Мэт, посмеиваясь, все-таки поспешил убраться подальше. Когда он отошел на некоторое расстояние, мужчина вытащил из-под пиджака конверт. Там было письмо – опрятное, из очень хорошей бумаги и каллиграфическим почерком подписанное:

«Добрый день, высокоуважаемый Мэттью Голиц. Я направляю вам ответ на отправленное вами письмо так скоро, как способен на это после его получения, распаковки и прочтения. Заранее приношу свои извинения, если письмо задержится из-за логистических проблем и/или из-за каких-то других непредвиденных обстоятельств. Я полностью осознаю тот уровень ответственности, который лежит на вас как на доверенном лице, а также предпринимателе и спонсоре, а потому не имею права отказать вам в вашей просьбе. Вторым письмом будет приложен весь список наших с вами контрактов на протяжении всего нашего сотрудничества. Прошу передать мое слово благодарности, а также поздравить вашего Светлость Николоса Мурель с наступающим днем рождения от лица всей моей семьи. Конечно, прошу передать мои слова в конкретный особенный день для того, что мой жест не показался грубым или оскорбительным.

Вынужден закончить письмо здесь.

Всего самого наилучшего,

Серафим Акаши».

Мэт стиснул в руке письмо и глубоко затянулся.

Сигарета сломалась пополам, когда мужчина увидел невысокий силуэт на другой стороне улицы. Это была Аметист. Как всегда, она была погружена в мысли, и ее лицо непроизвольно черствело. За то время, которое она провела в Герсине, она странно вытянулась, набрала веса да и в принципе выглядела старше.

Удивительно, как на ребенке сказывается климат, хорошее питание и здоровый сон. Мэт снова почувствовал себя паршиво.

— Аметист! – позвал он, и девочка резко подняла голову. Опасение в фиолетовых глазах вспыхнуло как огонь, но тут же потухдл, лицо разгладилось, появилась небольшая улыбка. — Как ты себя чувствуешь? Ох, ты в бане была?

— Да, – кивнула она, как всегда невозмутимо. Если бы Мэт не знал ее достаточно, подумал бы со своим герсинским характером, что она его ненавидит. — Вы что-то хотели?

— Да, хотел, – Мэт инстинктивно сжал в руке письмо, чувствуя, как иссыхает язык. — Аметист, можешь, пожалуйста, внимательно меня послушать.

— Я слушаю.

Мэт закрыл глаза и совершенно спокойно, сам удивляясь своей бесстрастности, заговорил:

— Серафим Акаши. Тот, который приобрел тебя и с которым ты проводила все это время… вероятно, он не тот, за кого себя выдает.

Лицо Аметист никак не изменилось. Она не двинулась, ничего не сказала, только странная тень легла на ее глаза. Блеск исчез, и фиолетовый цвет помутнел, стал похож на корочку гнилой сливы.

— Это может как-то сказаться на моей безопасности? – спросила она строго и холодно, и Мэт почувствовал себя неловко. — У меня есть причины переживать?

— Я… не уверен.

— Тогда спасибо за предупреждение. Я буду иметь его в виду. Это все?

— Это все, – совсем тихо сказал Мэт, чувствуя странную неудовлетворенность.

Даже униженность, липкий стыд, как будто он наступил в лужу и весь день ходил с грязными ботинками. Он знал, что Аметист слишком хладнокровна даже для взрослого человека, которым она не могла быть, но даже при этом тот холод и деловой интерес в ее словах… Мэт чувствовал себя преданным, как будто Аметист доверяла этому незнакомцу больше него, как будто все, что он ей сказал – несусветная глупость.

— Аме! – пронзительный визг рассек воздух, и копна золотых волос грохнулась на Аметист как астероид. Аметист дернулась, но устояла, и гибрид воспользовалась чужим замешательством и крепко-крепко стиснула ее в своих объятиях. — Аме! Аме! Аме! Лили скучать!

— Я тоже скучала, Лили, – пробормотала Аметист кое-как. Гибрид не спешила прощаться и еще долго обнюхивала, облизывала и мяла девочку в своих пушистых руках.

— Эй, Мэт, че грустный такой? Какой дебил обидел тебя? – донесся позади насмешливый и ленивый голос.

Мужчина тут же расслабился. Ну, конечно, это Сэм, кто еще это мог быть?

Но все-таки… как давно он не слышал этого беспечного, самодовольного, сквернословящего голоса? Казалось, что домашний арест и расследование потребовали сотни лет, но вот он уже здесь – стоит и зубасто ухмыляется, как будто ничего и не было.

А еще на его плечах сидела девочка с копной жестких, очень непослушных каштановых волос и тягала уже редкие волосинки на голове своего отца. Сэм любил оправдывать свои залысины тем, что Олечка ему их понаделала. Девочка хихикала каждый раз, когда папка шипел сквозь зубы, и пинала крошечными ножками его в лицо.

— Привет, Сэм, Маша, – кивнул Мэт и пожал сухую ладонь женщины.

Это была та самая худенькая, очень бледная женщина с впавшими щеками и потухшими глазами, которая навещала Сэма так же часто, как и Мэт. Она постоянно горбилась, а в последние годы ее совсем замучили мигрени и развивавшаяся аллергия на солнце, что она практически перестала выбираться из дома. А во время ареста мужа напоминала привидение. Но сегодня она выглядела свежо и даже раздраженно: Сэм ходил, как шелковый, и сейчас был увешан не только дочкой, но и тяжеленными сумками.

— Папа, вниз! – скомандовала Оля, и Сэм воодушевленно опустил ее. Вздох облегчения, казалось, издали и Сэм, и его шея вместе взятые. — Кошечка!

Девочка сорвалась с места и за несколько размашистых прыжков подскочила к Аметист и Лили. Они уже расцепились, и гибрид настороженно, с недовольно шевелящимися ушами, наблюдала за Олей сквозь сузившиеся глаза.

— Какая милая! Красавица!

Гибрид все еще внимательно наблюдала за ней, и ее хвост двигался как маятник, медленно, но бессменно. Она не шипела. Но и комплиментов не принимала.

— Можно погладить? – невинно спросила Олечка со своими большими зелеными, как у отца, глазами.

И Сэм, и Мэт ошарашено уставились на нее: Оля и что-то просить? Это были две несовместимые вещи. Оля умела только требовать и канючить, умолять слезами и топотом. Она не просила даже подарков на праздники, а только составляла списки. Но Олечка действительно просила и не лезла на рожон. Мэт отвлеченно подумал, что из нее растет отличный предприниматель. Потому что даже Лили, самый агрессивный и принципиальный гибрид на его памяти, не пыталась вступать с ней в схватку, а только продолжала оценивающе ее оглядывать.

Вдруг Аметист наклонилась к уху Лили и что-то ей прошептала. Уши гибрида заходили ходуном, хвост завертелся, как у развеселившейся собаки, и даже лапки стали перебираться с одной на другую.

— Ты, я, играть. Победить. Желание, – сказала Лили непонятно, но все равно твердо, не оставляя места дискуссии. Олечка обрадовалась чужому предложение, и она запрыгала от нетерпения.

Остальные ребятишки, которые выглянули из Дома (они перешептывались и с энтузиазмом поглядывали на Сэммуэля все это время) тоже стали выползать, прибиваться к ним и делиться на команды. Лили с Олей стали лидерами. Аметист отошла подальше, с интересом наблюдая. Игра началась, и постепенно, с веселыми криками и визгами, она превратилась в настоящую войну в миниатюре: дети не разобрались, во что конкретно играют, а потому даже дезертирство и предательства здесь были изображены.

— Давно у нас такого не было, – сказал спокойный, слегка размякший голос. Адоним Мурель вез коляску, в которой сидела его жена, а сзади шла улыбающаяся работница приюта.

— Да и погода подстать. Так тепло никогда осенью не было, – сказала Дэдэй и подставила лицо молодящим лучам солнца. — Дети постоянно на улицу просятся, домой до победного не идут. Голодные, но все равно не идут, только дай погулять.

— Вы их кормите обязательно! – заволновалась небезразличная гвирти Мурель. — Это же как важно! Как важно! Приемы пищи – вот точки отсчета жизни человека! Так в газетах пишут!

Компания беззлобно засмеялась. Адоним Мурель улыбнулся и наклонился, чтобы поцеловать жену в висок. Женщина зарделась, но все равно чмокнула мужа в нос.

Из какого-то ларька со сладостями выглянули Вася с Айратом. Они по очереди лизали яблоко в карамели и все пытались заставить один другого брезговать, поэтому яблоко было излизано со всех сторон. Они толкались, ругались, но держались за яблоко как за Священный Грааль. И, когда один мальчишка пронесся мимо, сшиб их с ног и уронил яблоко, показалось, что вместе с яблочным пюре растоптали и их мечты. Айрат свалился на колени, начал собирать последние крошки, а Вася разрыдался в три ручья.

Компания снова не смогла сдержать смеха. Только вот Сэм смеялся как оголодавшая гиена, Мэт – себе в рукав, адоним Мурель с Дэдэй только легонько улыбались, а гвирти Мурель непонимающе мотала головой. Посмеивалась и Аметист, и этот смех был так прохладен, как морские волны, так редок, как радуга, что компания поспешно замолчала и уставилась на нее во все глаза.

— Амети-и-и-и-ист!!! – заверещал первым Вася. Но его снова опередил Айрат и сбил Аметист с ног, как кегль для боулинга. За твердым ударом о землю последовал тоненький удар чего-то мягкого о что-то мягкое – это Вася поскользнулся и повалился на друзей. Они лежали, как неаккуратно собранный бутерброд.

Этот шум и бедлам заставили Лили остановиться как вкопанной. Но большинство ребят из ее команды не обладали такой же силой ног, а потому не успели вовремя затормозить и влетели в нее следом. Лили издала возмущенный визг, а каждый последующий ребенок кричал уже от страха, что же будет, когда их командир оклемается. Остракизм или нечеловеческая порука, как китайскому автомобилисту, – было неясно. ДТП набирало обороты, и теперь посреди улицы валялись две стайки перевернутых «машин».

В конце концов, Лили, как неубиваемый японский кроссовер, выскользнула из-под груды тел и за несколько шагов добралась до Аметист, выдернула ее двумя цепкими руками и теперь ревностно жалась к девочке. Хвост Лили нервно вилял, а уши предупредительно вытянулись, как две острые рапиры.

Оля же стояла позади: ее команда тоже не двигалась и любопытно наблюдала за происходящим. Но вдруг Оля сорвалась с места, очень быстро сократила дистанцию и грациозно, с подчеркнутым триумфом положила ладонь на спину Лили.

— Я победила!

В тишину снова погрузились вся округа, даже канючащий Вася заткнулся.

Выражение лица Лили нельзя было перепутать ни с чем: смесь возмущения, шока и стыда перекатывалась через ее мышцы. Она точно ненавидела проигрывать, особенно так позорно, практически не по своей вине. Но Мэта снова взяла гордость, ведь Оля не упивалась победой, не унижала ее, хотя каждому избалованному ребенку недостает эмпатии и понимания, что другие дети бывают крайне злопамятны. Нет, Оля вела себя как стратег: она убрала ладонь и села перед девочкой на корточках с протянутой рукой. Лили, все еще красная от стыда, все-таки осторожно приняла рукопожатие.

— Можно я потрогаю? – вежливо попросила Оля, как будто у нее и не было легитимного права победителя.

Лили, закусив губу, сжалась под чужим взглядом и очень резко кивнула. Она отпустила Аметист и прикрыла глаза, как будто готовясь к расстрелу. Ее тело было так напряжено, что ее немного потряхивало.

— Милашка... – пробормотала Оля снова и аккуратно положила свою ладошку под чужое ухо. Ее пальцы очень нежно, чего никогда не мог почувствовать Сэм, перебирали коротенькие золотые волосы и гладили мягкое, пушистое ушко. Оно шевелилось, как листочек на ветру. Лили жмурилась и перебирала пальцами по земле.

— М-мяу!

Вдруг по округе пробежал тихий, жалобный скулеж. Олечка так и ахнула: уши Лили нервно дрожали, а хвост она пережала коленками, чтобы тот больше не вилял, как кнут над блеющими овцами. Ее лицо было томатно-красным, а глаза косили в сторону.

— Милашка, – снова пробормотала Оля, и все согласились с этим. Девочка солнечно улыбнулась и вдруг стиснула гибрида в крепких объятиях: Лили снова оторопела, она перепугано, как никогда с ней не было, смотрела на чужую макушку и не знала, куда деть руки. — Очаровашка!

То, что Лили не разорвала ей глотку, было хорошим знаком, и оба Сэм с Мэтом очень громко, облегченно выдохнули. Это было какое-то обязательное событие в жизни отца и дяди – увидеть, как дочка и племянница вырастает и перепрыгивает обе их головы. А Олечка обязательно сможет перепрыгнуть Эверест, потому что Лили неожиданно расслабилась и очень неловко положила свои лапы на чужие плечи. Шокированный выдох застрял в горле каждого, кто это видел.

— Ох-хо-хо, что за телячьи нежности здесь. Ну, или кошачьи, – Со спины к компании взрослых подошел мужчина в расстегнутой рубашке. Это был сын хозяйки «Андромеды», но еще и тот, кто как-то кинул Аметист яблоко. Мальчишку с фиолетовыми глазами он тоже узнал и с улыбкой до ушей уронил свою ручищу на плечо Аметист. — Ого! Кого я вижу? Пацан, ты еще тут? А почему с другими не играешь? И ты подрос что ли? Ну, молодец, значит, ешь хорошо. А есть хорошо это правильно! Ты же помнишь ту каргу старую? Она тебя больше не донимала, да? Ты если че говори мне, я ей обязательно задам и... А! (Мужчина взвизгнул совсем не как тот, кому можно было поручить защищать свою честь. Он не заметил, что тут помимо Аметист были и другие люди.) О! Адоним Мурель! И вы тут!

— Здравствуй, Ринат. Про какую «старую каргу» ты говорил?

— Эм... Ну... – Мужчина засуетился, но никакого оправдания придумать не смог. — Да ни про кого! Просто, ну, мысли вслух.

— Я понял, – кивнул Светлость Мурель и повернулся к Мэту. — Мэттью, вы все подготовили?

— Да, все готово.

— Отлично. Аметист, подойди сюда, пожалуйста, – попросил адоним Мурель, на его крепком лице появилась мягкая полуулыбка.

Мэттью шепнул что-то на ухо Сэммуэлю, тот усмехнулся и попытался передать слова через сломанный телефон уже своей жене, но Маша и так знала, что делать, и просто подошла ближе. Оля и Лили подняли головы и все-таки расцепились: Оля неловко улыбнулась и протянула гибриду руку, но та ее не взяла и тут же прибилась к Аметист. Из кафе выглянул Ноа, который только внимательно следил за происходящим со стороны.

— Итак, – адоним Мурель прочистил горло, — Аметист. Мы знаем, что ты покидаешь Герсин сегодня. Мы... Мы не хотим, что твой последний день здесь ассоциировался у тебя с грустью, но мы все равно не можем не сказать, что ты принесла в жизни всех нас очень многое. Да, мы с тобой не смогли пообщаться так много, как хотелось бы, но каждая секунда нашего общения была очень ценной. Ты помогла каждому из нас, даже если никто тебя об этом не просил. И... (Мужчина остановился, чтобы перевести дух и скрыть легкое смущение из-за расчувстовавшейся жены – гвирти Мурель тихонько плакала, прикрывая рот платком.) И мы все решили сделать подарок, который будет для тебя напоминанием о том времени, которое мы провели вместе.

— Это идея Сэма, – невинно заметил Мэт, и крупный мужчина с залысинами и пивным животом очень ярко покраснел.

— Это наша общая идея! Она у всех в головах была, я ее просто озвучил.

— Отнекивайся сколько хочешь.

— Я не отнекиваюсь, я правду говорю!

Шум и гам снова наполнили улицу, и тихий смех стал тем самым тонким, незаметным слоем клея, который сцепляет миры воедино. Улыбалась и Аметист, и адоним Мурель, как человек, который в силу профессии вынужден все замечать, понял, что это хороший знак.

— Итак, Мэттью, передай, пожалуйста.

Мужчина взял из чужих рук предмет и протянул его Аметист на раскрытой ладони.

Это был браслет. Маленькая веревочка из джута, на которой висело несколько шармов: явно дорогая и редкая бусина из слоновой кости, куриный бог (за ним точно устроили охоту на берегу реки), кусочек засохшей смолы, большой фиолетовый камушек, похожий на рыбий агат, – такие гвирти Мурель любовно пришивала к куклам, – потертая юбилейная монетка и сплетенная из железной проволоки розочка. Удивительно, как ловко для своих габаритов Айрат справлялся со своими пальцами. Он был очень нежным, но только некоторые это знали.

Глаза Аметист распахнулись, и она осторожно повесила браслет на запястье. Он был чуть больше, чем ее худенькая рука, но инженерной частью занимался Мэт, а потому ускользнуть браслет не мог. Лили все еще жалась к Аметист, но уже и любопытно обнюхивала безделушку с десятками запахов.

— Ах! Дорогой! А как насчет очаровательной Лилички? Как мы могли забыть? – встревожилась гвирти Мурель.

— Мы ничего не забыли, дорогая, – улыбнулся ее муж и поцеловал жену в лоб, затем вытащил из кожаной сумки две вязаные куклы. Миниатюрные копии Аметист и Лили. — Держи.

Гибрид принюхалась сначала к руке, потом к куклам, и только тогда осторожно приняла их. Но вдруг девочка сжала их крепко-крепко, и ее хвост снова превратился в лопасть пропеллера. Никто не смог сдержать тихого звука умиления. Никто не смог сдержать и испуганного аха, когда Лили вдруг подошла к Оле, которая все еще скромно стояла в стороне. Девочка так и не смогла ничего сказать, когда Лили твердо пихнула ей в грудь золотоволосую игрушку.

— Брать! – сказала Лили, как отрезала, и убрала руку. И игрушка точно бы упала на землю, если бы Оля не среагировала вовремя. — Подарок.

— Спасибо, – улыбнулась Оля и прижала игрушку к груди.

Лили ничего не ответила и так же быстро вернулась к Аметист. Та в свою очередь не могла налюбоваться подарком, осматривала его со всех сторон, трогала каждый камушек. Вася только-только поднялся с земли и, потирая задницу, подошел к компании.

— Х-хах? Погоди… ты… ты что плачешь?! – закричал он и вдруг сам разрыдался. — Не плачь, Аметист! Не пла-а-а-ачь! Я же тоже теперь плачу!

Мальчишка вцепился в Аметист всеми руками и повис на ней. К нему в мгновение ока подключалась и заревновавшая Лили, и оклемавшийся Айрат. Потом – Ринат, который мало что понимал, но был за любой кипиш, Сэм и Мэт с минимальным отрывом по времени. Где-то сзади к толпе прицепилась и Олечка. Гвирти Мурель только по-доброму посмеивалась, и ее муж с тонкой улыбкой на лице переплел вместе их пальцы и положил одну большую сцепленную ладонь на макушку Аметист.

Переговаривались герсинцы, оторвавшиеся от зарабатывания денег и обменивавшиеся гордыми улыбками. Один ребенок, который не успел на игры, врезался в кого-то и начал испуганно, часто-часто извиняться. Он был очень неуклюжим, и другие дети часто избегали его и недоговаривали, где и во что будут играть. Но старая горбатая женщина ничего не сказала: только протянула мальчику парочку абрикосов и сахарного петушка и поковыляла обратно домой на окраину города.

И только Ноа стоял позади, наблюдая за происходящим с пустым выражением лица. Что было у него на уме не мог знать никто, кроме, может быть, Аметист.

***

Город Герсин постепенно выбирался из анабиоза. Благоговейный страх перед запертым с ними в городе Серафимом, а потом и суеверный страх перед судом начал таять. Конечно, это «страхотаяние» было полуслепым, люди лишь неохотно выглядывали в окна, но все еще ложились вечером и закрывали двери на три замка.

Сумерки уже опустились на город, спасая людей и тех, кому было выгодно походить на человека.

Человек с пушистыми белыми волосами, вокруг которого и разворачивался весь спектакль последних дней, не оставляя после себя ни шлейфа духов, ни звуков обуви, парил по городу. Удивительно, но даже самый поздний и бесстрашный прохожий не смог бы вспомнить и пересказать своей семье, куда он направлялся.

Молодой парень завернул за угол и забрел в сырой темный переулок. Здесь не было ничего, кроме груды металлолома. Если бы внимательный и тревожный человек пригляделся, он бы мог заметить слабое грязно-голубое свечение – как будто мусор был радиоактивным. И только такой человек, как Серафим Акаши, мог разглядеть в самой глубине скукожившийся человеческий палец.

— Все-таки ты права, Лотти… – вдруг пробормотал парень и поднял руку. — Нас ожидает очень неприятная шахматная партия.

Золотой свет искрился, освещал весь мир и даже этот пропащий переулок. Поднялись в воздух и груды мусора – грязно-голубое свечение сгорело в солнечном свете, выплюнув вместе с клочком жизни и посмертный рваный визг.

Раз. Два. Три.

— Аргх… – Серафим Акаши раздосадовано вздохнул, когда груда металла взорвалась, не оставив после себя и следа. Он еще некоторое время смотрел на руку, как будто не мог поверить в то, что она принадлежит ему.

И только спящие на подушке из мусора крысы разбежались во все стороны, боящиеся того, что произойдет с миром в ближайшее время.

Пролог. То, что было "До".

Пролог

Россия. Москва. Пресненская Набережная. «Башня Федерация». 95 этаж.

Небольшую студию московского делового центра населяла салонная мебель и тишина. За часть интерьера могла сойти и молодая женщина, сидящая за столом из черного дуба. У нее была прямая, как виолончель, спина, и светлые волосы, спрятанные от всего мира в толстый пучок.

Ни единая мысль не проступала на бледном лице, словно вылепленном из мрамора. Только голубые глаза, покрывшиеся со временем дымкой, бегали по экрану компьютера – слабое доказательство ее человеческой природы. На странице открытого сайта говорилось про вещи, которые, наверное, не подходят людям ее склада ума – что-то, связанное с шаманизмом, воскрешением мертвых и камланием.

Звук открывающейся двери вывел молодую женщину из мыслей.

— Лотта Леопольдовна, здравия, – Мужчина ранних сорока лет довольно свалился на удобный диван. Спутав ноги с дорогими гостинцами, он положил их на кофейный столик, сталкивая на пол кружки с чайной гущей и индийские четки. За мужчиной же в помещение скромно зашел невысокий парень, озирающийся по сторонам с восхищением и завистью. — Мой студентик. На практику направили. Я, знаешь, аж всплакнул! Совсем такой же малюткой была, когда только-только ко мне пришла…

— Андрей, ты здесь просто так или есть новости?

— Так холодно у вас, Лотта Леопольдовна! – Мужчина демонстративно потер руки о предплечья и съежился. — Я к вам с новостями.

— Хорошими?

— Это сами решите, – Мужчина растер шею, как ему советовал его массажист, и немного приподнялся на диване. — Я вышел на людей, которые уверяли, что видели «нашего друга». Они из Рязани и никогда в Москве не бывали.

— Вознаграждение, – Женщина не расстроилась и только задумчиво постучала рукой по столу. — А те, что дали практически точные характеристики?

— Они из Лос-Анжелеса. Да, интересная парочка была. Сначала на машинном русском взрывали мою телегу, встретиться просили. Кажется, даже билеты оплатить были готовы... Я недавно с ними списался, но они начали все отрицать. Якобы, вот, не в себе были, под дурью чушь видели. И хорошо, что не поехали.

Вдруг женщина, внимательно до этого его слушающая, принялась расчерчивать помещение шагами, и этот строгий марш не позволял никому издать и писка. В конце концов, она остановилась, достала из шкафа толстую папку и, открыв ее где-то на середине, жирно зачеркнула одну из фамилий.

— А может... Вам все это привиделось? – неожиданно подал голос мальчик.

В ту же секунду оба взрослых замерли. Спина беззаботного мужчины округлилась, когда он хмуро зыркнул на болтливого ребенка. Но мальчишке не нужны были намеки: его сердце грохнулось в ноги, когда он посмотрел на женщину. Она не двигалась, а ручка так крепко сжималась между пальцами, что кафель вот-вот должен был окропиться синей кровью. Казалось, что из холодных глаз высосали душу.

Но ручка разжалась, и глаза снова наполнились жизнью. Коротко вздохнув, женщина покачала головой.

— Много чего может привидеться, но не пустой гроб. Гроб, который ты сам опускал в землю.

***

Настроения никакого не было. Немного подташнивало из-за жаркого лета и совсем не плодовитых результатов. Шел двенадцатый год того, как я пытаюсь разобраться с этим, разобраться с этим человеком. Для меня стало привычкой засыпать с мыслей о ней и просыпаться с ней же, она всегда разделяла мою кровать, даже чаще мужа, который нередко уезжал в командировки за границу.

Вечером Пресненская набережная была чуть менее людной. Это сравнение очень утешительное, ведь москвичи почему-то не хотят спать в третьем часу ночи и пролонгируют дневные скандалы до конца положенных по закону 24 часов.

Я решила прогуляться до второго ближайшего метро. Хотелось развеяться и хоть немного не думать – ни о чем вообще.

Тем не менее, что-то было не так. Я поняла это, когда выбралась вперед, на Краснопресненскую набережную. В обычное для этого места обилие фонарей и звуков вклинилось завывание аварийки и мигание заполнивших улицу машин гражданских служб.

Вся улица, от проезжей части до тротуаров, была завалена автомобилями. Это была свалка перевернутой техники: одни были смяты в гармошку, другие – застряли под фурами, несколько машин перевернулись через каменную ограду и ушли под воду. Пожарные тушили не утихающие костры.

— Человек сорок где-то, – задумчиво сказал незнакомый мужчина. Он тоже остановился посмотреть на эту трагедию и курил третью сигарету подряд. — Полицаи полагают, что больше. Там одного ребенка придавило. Знаешь, типа, ехал с бабкой на заднем сиденье, и когда они врезались, туша бабки его спасла как подушка безопасности. На них же еще одна фура легла: всех сразу загасила, а малой там лежал, придавленный со всех сторон. Он живой был часа полтора, пока его вытаскивали. Потом машина бомбанула.

Я внимательно посмотрела вперед – было сложно что-то разглядеть за стеной черного дыма. Люди в форме двигались, как колонии муравьев, звуки слились в отвратительную какофонию. Группы пожарных с оглушающим громом разгребали завалы, выносили раненых и укладывали их на покрывшиеся гарью носилки, два отряда скорой помощи уже не справлялись с количеством. Врачи выпрыгивали из подъезжающих машин на полпути и бежали на помощь. Дети рыдали, родители либо их успокаивали – даже, возможно, не своих – либо кричали на офицеров полиции. Я увидела, как одна старая женщина, пока все были заняты, проковыляла до берега, взобралась на него и кинулась в воду.

— Она ехала с семьей. Из другого города, несколько суток, на день рождение внучки. Их занесло на повороте, а потом в них влетела фура. Всех смяло в лепешку, одну ее не задело. Молодой полицейский попытался ее успокоить, что, вот, ангел спас, но в машине вся семья была, дети.

Мужчина достал из кармана пачку сигарет, ругнулся на пустоту, и, смяв, выбросил себе за спину. Я же вытащила из своей сумки еще не открытую пачку и протянула ему. Мужчина смущенно отказался, якобы, не мужское это дело угощаться с рук женщины, это ему нужно было предложить.

Мы снова замолчали, и эта тишина была бордово-красной. Незнакомый мужчина запрокинул голову к небу, как будто хотел умыться дождем равнодушия на безоблачном небе. Я тоже посмотрела наверх – и меня тоже встретило слишком беспечное, не ведущее ни смерти, ни трагедий небо. В Москве никогда нет звезд, как бы ты ни пытался их там выискать.

Вдруг глухой старческий голос раздался за нашими спинами:

— Ах, какая беда, какая беда... Как мне больно смотреть на страдания этих людей. Но я знаю, они заслужены, ведь грешны эти души. Слепы они, ведь не веруют в единовластие и всевластие Справедливого и Милосердного Владыки. Совсем скоро Владыка дарует нам мир, новый мир без греха и скверны... Тот мир, который заслуживают только чистые души, которые веруют в Него.

—Ах, Боже мой... Опять один из этих сумасшедших, – Мужчина раздраженно дернул рукой, как будто до него дотронулось что-то отвратительное. — Старик, ты в курсе, что твоя секта давно уже запрещена в России? Вали со своим Иеговой куда хочешь... Или дома сиди, меньше воздух портить будешь... Фу!

Громко ругаясь и оплёвываясь, мужчина ушел, и я осталась одна наедине с иеговистом. Прежде чем он смог снова завести свой разговор, я достала из кошелька пятисотрублёвую купюру и протянула ее. Нищий втянул носом сопли и, кланяясь и благодаря меня и своего Бога, спрятал купюру у себя в носке.

— Я православная, – Я выудила наружу серебряный крест, когда он вытащил мятую брошюру, и в этот раз старик не стал настаивать.

Мы погрузились в тишину – ту, которая могла бы получиться посреди апокалипсиса. Старик не покинул моей компании, но я не думала, что он хотел получить от меня еще больше денег.

Интересно, если бы они все умерли… стало бы проще?

— А Вам их жалко? – спросил старик неожиданно пустым голосом. Даже старческая сухость на мгновение исчезла.

— Жалко, – ответила я спустя неприличную паузу.

— А мне нет. И Вам следует поступать так же.

— Вы ведь сами сказали, что вам больно смотреть на их смерти, – Мой голос звучал холодно, как будто я на интуитивном уровне не хотела нарушать этой многоголосой, адской тишины – тишины, которую не могли потревожить недавно живые люди.

— Больно. Но именно потому, что тело мое человеческое. Владыка дал мне чувствовать боль – физическую боль, если меня пинают в грудь. Владыка дал мне чувствовать боль ментальную, социальную, боль за моих братьев и сестер, которых тоже создал Владыка, – особенно боль за то, что выбирают мои братья и сестры слепоту. Но вот жалости Владыка меня не учил. Чувство жалости – это эгоистическое творение.

Я посмотрела на старика исподтишка.

— Жалость – это не контролируемая эмоция. Люди, обладая эмпатией, могут поставить себя на чужое место, а потому ощущают грусть, если видят чужие страдания. Причем же здесь эгоизм?

Странный, совсем не гулкий смех опустился между нами. Он не звенел как колокольный шум, но замер между нами, как кристаллы снега.

— Пожалуйста, сестричка. Как бы мне ни была приятна твоя грамотная речь, но все – это слова, слова, слова. Рахамим, ака милосердие – это такая же потребность, как еда, кров или секс. А любая потребность осуществляется тем, кому нужно ее восполнить, и тем, кто может ее удовлетворить. Но рахамим всегда говорит о «восполнении» пустоты. То есть того, что было утеряно. Сострадание и милосердие Иеговы после рождения Сына Бога в Израиле должно было стать ключом к окончанию бедствий в жизни израильтян. А элеос, который мы можем чувствовать к слепым, одержимым демонами, проявляется в искреннем желании им помочь. Очистить и направить на путь истинный. Это – милосердие, ведь мы делаем все, что есть в наших силах, будучи созданиями не божественного толка. Но вот жалость... Жалость к страдальцам и слепцам. Жалость, не подкрепляемая действиями, – это и есть эгоизм. Творение эгоистическое разума, думающего поставить себя на место Владыки нашего.

Я обернулась к старику. Он замолчал, а его небесно чистые синие глаза сияли в свете горящих машин. Я снова отвернулась и тихо пробормотала:

— Вы несете какой-то бред.

— Возможно. Я все-таки сумасшедший.

В ту же секунду мой телефон завибрировал. Звонила мама – безотлагательно, ведь она никогда не звонит после десяти вечера, пытается соблюдать телефонную этику, которую в России не соблюдает никто, кроме нее. Я сразу же отошла в сторону, хотя всего на мгновение меня укусило желание извиниться. Но этот старик не был для меня никем: ни сватом, ни братом, простой безумец, каких встретишь много в огромном мегаполисе.

«Да, мам».

«Лотточка! – взволнованный хриплый голос мамы взвился в телефонной трубке как соловьиное пение. – Там ведь такая страшная авария произошла, совсем рядом с твоей работой. Сейчас по всем каналам говорят! Я так перепугалась!»

«Все хорошо. Я решила поехать на метро».

«Ну, и, слава Богу. Ангел-хранитель спас... – мама продолжила бормотать в трубку молитвы, и я, прикрыв глаза, сдержала желание тяжело вздохнуть. – Солнышко, а ты почему не дома еще? Я думала, ты отпросишься к своему мужу... Ты же поздравила его, да? Ах... Прости, пожалуйста, я до сих пор не могу выговорить его имя. А ведь он такой приятный человек».

«Ничего страшного, мам, – я покачала головой и вдруг вспомнила, что у А-Сю сегодня день рождения. – Он не обижается. Зови его Сережей. Он сам просил об этом, помнишь?»

«Я помню-помню... Но мне все равно неловко, как будто я не уважаю его культуру».

«Не волнуйся, А-Сю знает русский, – спокойно повторила я, прекрасно зная, что маму нужно постоянно успокаивать. Одними и теми же словами, по одним и тем же переживаниям, поэтому я не изобретала новых перлов. Язык и культурное различие между мной и моим мужем было одной из главных причин ее волнений: на каждую встречу она приносила карманный русско-китайский словарь. — Я напишу тебе, когда мы соберемся. Может быть, на выходных как раз».

Мама еще раз несколько раз напомнила о моем сильном ангеле-хранителе, попросила следить за здоровьем и пожелала спокойной ночи. Еще минуту звонок висел, пока мама разбиралась с тем, как сбросить вызов.

Надо будет поздравить А-Сю. Почти все магазины закрыты, получится только в продуктовом взять какой-нибудь торт, а если я сейчас сделаю заказ в ювелирном, то часы придут как раз к субботе.

— Уже уходите? – любопытный старческий голос окликнул меня.

Я, не оборачиваясь, кивнула.

— Все-таки вашей маме и мужу и правда повезло, что вы не попали в аварию. Не будете звонить мужу? Он, наверное, тоже волнуется.

Странное чувство заклокотало в груди. Голос старика не изменился, но я почувствовала, как он всколыхнул воздух, – как может это сделать смешок. Я резко обернулась, запуская свободную руку в карман за пистолетом, и замерла.

Страх трубил в ушах, и белый шум проглотил все звуки окружающего хаоса, оставив только бешеный пульс сердца и голос этого человека. На меня смотрели молодые бордово-красные глаза на немолодом старческом лице, а третий глаз был черным – гладкое и бездонное дуло пистолета.

— Ты... – мой голос исчез, как и вся сила из тела. Меня мутило, как будто все это время меня поили какой-то дрянью. И ярость заискрилась по привычке – потерянной за эти двенадцать лет, которая постоянно попадала под сомнения, как и мое психическое здоровье. — Ублюдок... ЧТО ТЫ ТУТ ДЕЛАЕШЬ?!

Я рванула к земле, выхватывая из кармана пистолет и слепо, в темноте и мареве сумасшествия целясь в голову этого ублюдка. Последовала хаотичная очередь, пока оружие не выпало у меня из рук.

Мое обмякшее тело грохнулось рядом, пока я безумными глазами смотрела перед собой. Я чувствовала отдаленную боль в груди и то, как подо мной растекается горячая лужа крови, а тело становится отвратительно мокрым. Горло запершило, не в силах сделать ни единого глотка воздуха, когда я, дрожа в контузии, подняла голову. Ублюдочные красные глаза нависали надо мной, а растянутые в довольном оскале губы шептали что-то. Я не слышала ничего, кроме белого шума, но знала – он надо мной издевается. Издевается над тем, что обыграл.

Наглый, отвратительный, гадкий ублюдок. Я клянусь.

Я КЛЯНУСЬ! Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Той жаркой летней ночью я умерла.