Мир, которого нет

Глава 1. ДТП с ароматом "Пани Валевской"

Она отступала, отдалялась. Красивейшая из женщин, которых я знал за свою недолгую жизнь. В своём длинном пальто с серебряными пуговицами, туго перехваченным ремнём в тонкой талии, с моими красными розами в руках, она даже здесь, в суете вокзала, бросалась в глаза, и я заметил не один мужской взгляд, брошенный в её сторону. В прощальном жесте она подняла руку, махнула, повернулась и быстро пошла от меня, смешиваясь с толпой.

Я стоял и смотрел ей вслед, пока она не исчезла в дверях. Стоял и с горечью думал, что ошибался, считая, что потерял её четыре года назад. Неправдой это было. Все эти четыре года она была со мной. Всё это время она была рядом.

И вот только сейчас я терял её по-настоящему…

* * *

Я постоял ещё немного, тупо глядя на двери, за которыми она исчезла – прекрасная главная женщина моей жизни. Я чувствовал одиночество и глухую тоску. Тяжкое состояние. Знакомое уже. Когда-то было оно мной тщательно запнуто в глубину души, а сейчас выперло изо всех углов подсознания и зачадило во всей красе. И сделать я с ним ничего не мог.

Единственным действенным средством тут было пойти и напиться, но всё это уже было пройдено, не хотелось возвращаться. Да и невозможно было, потому что утром Вероника заставила меня отзвониться моему сменщику и предупредить о задержке. И я под её присмотром звонил и договаривался, что выйду попозже, и теперь уже, конечно, не мог подводить Володю, который и так меня уже не раз прикрывал от всевидящего ока Самой.

В общем, напиться было невозможно да и негде: время в этот ранний час было категорически не питейное. Кофе взять, - вяло подумал я. Когда-то здесь был хороший кофе.

Я было начал подниматься на второй этаж в буфет, но не прошёл и половины, как понял, что кофе в меня сейчас не полезет. Ничего я не хотел и ничего не чувствовал, кроме тоски. "Пани" - подумал я - и опять ничего не почувствовал. Словно какой-то своей частью я всё ещё пребывал в том мире, где стоял стеной туман, где стоял стеной лес, и где безысходность была сильнее, чем любовь, где я был переполнен горем прощания, а потом падал с коня, даже не цепляясь за жизнь...

Я постоял посреди лестницы, мешаясь всем на пути, и повернул обратно. Подумал, что не люблю ни вокзалы, ни аэродромы, ни поезда – что-то было в них разрушительное и подавленное. Мне хотелось курить и по-прежнему - выпить. А ещё лучше – выпить, потом закурить, а потом ещё раз выпить, чтобы без единой мысли рухнуть и уснуть.

Я вышел из здания аэровокзала на площадь и уже потопал было в сторону троллейбусной остановки, но внезапно в глаза мне бросился до боли знакомый жёлто-оранжевый автофургон, который, разбрызгивая блестящие лужи, вёртко подруливал к зданию со стороны служебных входов. Ещё не веря в удачу, я развернулся и с надеждой поскакал через лужи за фургоном.

И да, интуиция не обманула меня: это было именно оно, спасительное авто, развозящее по району всяческую буфетную снедь! Через полминуты понятливых мужицких переговоров я уже таскал коробки и ящики по узким чёрным лестницам в подсобку буфета, а ещё через четверть часа отчалил к ближайшей скамейке со счастливо обретённой честным трудом бутылкой пива. Содрал зубами крышку, глотнул – это было «Жигулёвское» – и перевёл дух.

Пиво было тепловатое. Я посмотрел на часы. Самолёт уже в воздухе. Она уже летела, сидела в мягком кресле, смотрела в иллюминатор, смотрела на мои розы, думала о своих делах. О своих московских делах, о своих лос-анджелесских делах. Она летела в свою блистательную жизнь - с планами и будущим. А я сидел тут, в углу площади на обшарпанной сырой привокзальной скамейке и глушил пиво из горла. Без планов и без будущего. Как она там сказала? Эта ваша иллюзия может порваться в клочья?

Странно она это сказала. А я даже не переспросил. Она сказала: вы тут застряли между Лиссом и Зурбаганом, утратили реальность, всё это скоро порвётся в клочья - так кажется… И на что-то это было похоже – «порвётся в клочья». И тоже связанное с Зурбаганом... Что-то прямо в тему. Я глотнул ещё, с удовлетворением чувствуя приятное тепло в груди и облегчение в голове. Что-то там порвётся… Где же это было… когда-то давно. В школе? Да, в школе!

...Вы простите, мы на портянки рвали алые паруса, - всплыло в моей голове.

Да, вот оно, забытое, старое, поплыло, послушно складываясь в строчки...

Лагеря, душегубки, танки, ленинградских детей глаза... Вы простите, мы на портянки рвали алые паруса...

...Шестой класс, какой-то сбор на Гриновский юбилей в Феодосии, мы с Олей Одинец, нарядные, в наглаженных пионерских галстуках поверх белых рубашек, седые люди в зале, Оля читала, выйдя вперёд, высоким, чуть проседающим от волнения голосом:

Александр Степанович Грин, я сегодня к вам, пилигрим…

Строго говоря, мне-то там нечего было делать, на этом мероприятии, но Олю прочили мне в пару, и я с лета начал приглядываться к новой партнёрше и доприглядывался до обморочных чувств. Они и толкнули меня на подвиги во славу школьного престижа. Что-то я умудрился напеть классной, и меня взяли в поездку – как я смутно догадывался, чисто за экстерьер: я был рослый, хорошо держался на сцене, и на меня возложили обязанность вручения цветов писателям. Я был готов вручать что угодно - хоть веники, хоть чайники - лишь бы очутиться рядом с Олей, и кажется, она хотела того же, по крайней мере, мы были очень убедительны, упрашивая классную разрешить сесть в автобусе сзади всех, чтобы повторять стихи. Идея удалась, и мы уселись в этом условном уединении, в опасной близости склонившись над одним листком, изо всех сил демонстрируя деловую ответственность.

Заднее сиденье автобуса - всё равно что заднее сиденье кинотеатра... Стоял жаркий сентябрь, в автобусе все окна и люки были раскрыты настежь, Олины волосы, выбившиеся из косы, трепало сухим полынным ветром, и когда они касались моего лица, у меня замирало сердце… Она знала, конечно, всё назубок, но всё время просила проверить, и совала мне листок, и я усиленно проверял, так что к концу поездки сам уже запомнил это стихотворение – на всю жизнь…

Жизнь была ненадёжным делом, в сказку вы от неё ушли, а над нами она свистела пулевою судьбой земли*… - бормотала она, невидяще глядя вверх, а я смотрел на её шепчущие губы, думая о том, что совсем скоро мне придётся совершенно легально обнимать эту красивую девочку на репетициях…

Интересно, помнит ли она эту поездку и этот тетрадочный листок, исписанный аккуратным почерком отличницы, переходивший из рук в руки и словно случайно заставлявший наши пальцы встречаться, бросая в жар и в холод. Автобус на ухабах кидал нас друг на друга, соприкасая щеками, кровь жарко полыхала, путая мысли – а со стороны всё было так чинно и прилично: два нарядных отрока, пионер и пионерка, прилежно зубрят идейное стихотворение, и наша классная, стрельнув в нас в начале поездки начальственным взором и ничего крамольного не найдя, погрузилась в дорожное торможение. И все нас оставили в покое... Интересно, помнит она эти прикосновения, переплетённые стихами - прикосновения изо всех сил случайные и старательно не замечаемые нами… Было бы интересно сейчас спросить, и я бы спросил, если бы встретил её, но теперь не узнаешь, ибо сгинула из моей жизни стройная красивая девочка с чёрной косой и бровями вразлёт – оставив только несколько фотографий в танцевальных костюмах, бережно хранимых мамой за стеклом книжного шкафа…

- Сынок… бутылочку можно взять?... Я вынырнул из воспоминаний, - передо мной стояла маленькая старушка с детскими глазами на тёмном лице и холщовой сумкой в руках, в сумке звякало. Я отдал пустую бутылку. Опять посмотрел на часы. Самолёт уже полчаса в воздухе. Может быть, она спит. Или листает те газеты и журналы, что мы покупали с ней вместе. Думает ли она, что и я касался их своими руками? Я бы думал… Я встал, закурил и пошёл через площадь к троллейбусной остановке. А может быть, у нас с ней так скрестилось прошлое? Во мне - её белокурый мальчик из детства, в ней – моя чернокосая Оля.... Почему бы и нет? Мало ли странностей в этом мире?..

Дальше всё было очень быстро и одновременно как-то медленно: вынеслась вдруг из-за троллейбуса новенькая, хотя и заляпанная грязью кофейная «девятка» - я её прекрасно видел, но почему-то не сразу понял, что она рядом, и продолжал идти прямо на неё. И только в самый последний момент реакция меня не подвела - я буквально вырвался из-под колёс, отшатнулся, стукнулся обо что-то спиной, что-то там, позади меня сломалось, обрушилось веско, и сам я рухнул на асфальт, а в голову мне ударило сверху – прямо в мой многострадальный правый висок…

Последнее, что я осознал – сладкий абрикосовый запах и тошнотворный визг тормозов, который словно прилетел с запозданием – как будто я упал где-то далеко от этой девятки и от этой площади, где-то в другом мире – там, где лес и туман, безнадёжность в сердце и топот погони за спиной…

* * *

Какие-то секунды я, видимо, пребывал в забвении, потому что прямо реально слышал стук копыт. Потом забвение кончилось, и оказалось, что это не копыта – это топот бегущих ног. Мне показалось, бегут человек пятьдесят. На самом деле, людей вокруг меня собралось немного: трое из «девятки» и несколько прохожих, случившихся поблизости.

Они плотно столпились вокруг - бледный до зелени, насмерть перепуганный парень моих лет, молодая, красивая и тоже испуганная девушка, дама среднего возраста в кожаной зелёной кепке и с глазами-буравчиками, и была ещё женщина, сердобольно протягивающая мне подобранную мою пачку сигарет, и был какой-то дед с допотопным фибровым чемоданом... Дальше стояли совсем уже абстрактные зеваки, привлечённые скрежетом тормозов. Милиции не было. Мне приподняли голову и прислонили к ящикам с фруктами, пирамиду которых я и свалил, когда отшатнулся к тротуару. Двое грузчиков с мутными взорами на тяжело озадаченных лицах также пребывали возле.

Пока я встраивался в окружающий мир, пока женщины, сочувственно чирикая, отряхивали и обметали мне одежду, судьбу мою решала дама в зелёной кепке, единственная, не потерявшая трезвости.

- А ну, хлопчик, хлопчик! - напористо понукала она меня, видимо, считая, что я вот-вот отойду в мир иной. – А ну, ноги целы? Руки целы? Стоять можешь? Идти можешь? А ну! – она вбуравливалась в меня отчаянными глазами, и я понимал, что отойти в мир иной у меня не выйдет.

По её энергичной команде меня под белы руки отволокли к «девятке» и без лишних слов запихнули на заднее сиденье - прямо как в бандитских сериалах, в сценах похищения заложников. Вообще всё очень походило на бандитский сериал. Дама ожесточённо махнула рукой парню, прыгнувшему за руль, машина дернулась, - и нас, теперь уже вчетвером, унесло с места преступления.

Я ещё раз проверил себя на жизнь. В принципе, я был цел, хотя и имел шишку на голове. Машина лихо тормознула возле сквера – мы все дружно тюкнулись носами вперёд, после чего три лица повернулись ко мне. Каждое – в разной степени умоляющей встревоженности. Всё стало ясно за считанные секунды. Парень только что получил права и повёз кататься невесту и будущую тёщу. Семейство направилось в аэропорт пошукать расписание рейсов для всяких молодожённых увеселений. И тут подвернулся я.

Все говорили наперебой, каждый своё. - Мы уже заявление подали… - лепетала девушка. – Если у него что-то случится… Он не виноват… он просто не видел… троллейбус стоял, всё загораживал... - Я… я.. – лопотал, заикаясь, жених, – я не видел… обзор был закрыт... - Хлопец, ты який? Ты местный? – тормошила меня тётка. - Мы вже тебя свезём, куда скажешь… Голова болит? А ну? В больницу свезти? - Сотрясения нет? Тошнит? Не тошнит? – спрашивала девушка с надеждой. - Да все нормально, – сказал я, пытаясь выйти из прострации. - В больницу едем? Тебя докуда свезти? – наседала мамаша. - Где живёшь? А ну?

Я назвал. Троица приуныла. - Далеко, дюже далеко, не доедем… - Я попробую, - вызвался жених браво. - Ой, сиди вже… - одёрнула тёща. - Ты вже спробовал. - Ладно, - сказал я. – Не переживайте вы, всё хорошо. Заявлять никуда не буду, ничего не было, я ничего не видел. Я пошёл на троллейбус… Я было уцепился за ручку и привстал, но мне не дали уйти. - А ну, стоп, - скомандовала мамаша, властно осадив меня крепкой рукой, и я снова повиновался. - Сейчас всё сделаем, – уверенно пообещала она.

Понятливому парню опять был сделан знак - и через три минуты меня так же дружно в шесть рук пересадили в подруливший таксомотор. Шофёру что-то шептали в окошко, меня благодарили, меня опять умоляли, мне совали деньги, я отмахивался, оперативная мамаша захлопнула за мной дверь, и только минуту спустя, устраиваясь поудобнее и проверяя карманы, я нашарил в них две хрустящие бумажки. - Оплачен проезд, не суетись – кивнул мне в зеркальце шофёр, увидев, что я разглядываю деньги.

Я хмыкнул, убрал деньги, ещё раз хмыкнул. Кажется, судьба сегодня работала с перебором. Впрочем, не мне судить о её превратностях.

Я пристроил голову так, чтобы не задевать ушибленную сторону и какое-то время лениво смотрел на мелькание зданий и деревьев – мирные, успокаивающее картинки, никакой погони, раздирания души, никаких выныривающих на тебя бежевых девяток. Вообще никакой ответственности. Тебя везут, ты едешь. Это покой…

Я вдруг почувствовал, что всё утреннее, всё вчерашнее и позавчерашнее - всё, чем я жил и дышал несколько дней рядом с женщиной из прошлого - как по мановению волшебной палочки отодвинулось. Стало лишь лёгким, безболезненным воспоминанием. Получалось так, что только хорошая встряска заставила меня вернуться в нормальную жизнь. Силой заставила. Саданула по башке, чтобы я в чувство пришёл. Какие-то тени только мелькали в глубине души, что-то полудрёмное: лес, слезы, мох… и опять лес, шёлк одежды… и всё растворялось в стуке копыт, и меня – а может, и не меня - валило с седла, сражённого ударом…

- Слухай, зарулим трошки по дороге, а? - заговорил вдруг задушевно шофёр, внедряясь в мои грёзы. – До сеструхи до моей? Сестрёнка у меня... Племяшам жвачки передать, гостинчика… Тут по дороге, у сирени она… - Сирени? – переспросил я лениво. - Улица что ли? Где это? - Та не… магазин «Сирень»… Парфюмерием торгует. Та… духи, помада… У тебя жинка есть? Девчонка есть? Купить чего-нибудь можно… там товар хороший, а народу мало на краю…

Не дожидаясь согласия, он свернул и покатил по пригородным улочкам, уверенно виляя на колдобинах.

Девчонка, подумал я. Есть у меня девчонка? Пани… И вот только теперь тёплое и нежное тихо поплыло на меня издалека – сквозь голые ветви деревьев, сквозь слякотный простывший декабрь… Вдруг ожило и протеплело вокруг, зашумело в ушах море, и я увидел две пары наших босых ног, идущих по сырому песку – мои просто шли, а её – пританцовывали, оставляя на песке после себя маленькие узкие тонкие следочки, размываемые прибоем… Её лицо в обрамлении растрёпанных волос, её отчаянные глаза, а потом её улыбающиеся глаза, а потом – медленно закрывающиеся глаза, и нежность прохладных, несмелых губ под моими губами и чувство, что рядом с тобой что-то беззащитное и нежное, и моё желание быть покровителем, закрыть собой, спасать, беречь…**

- Гоп, приехали! – весело объявил шофёр. - Подможешь?

«Гостинчики» племяшам весили килограммов в общей сложности тридцать, когда я помогал выволакивать их из багажника. - Та маманя упендюрила всякой своей ботвы, – объяснил шеф, взваливая на плечо мешок с проступающими сквозь него капустными и морковными формами. - У сеструхи мужик спился, - доверительно поделился он мне через плечо, - одна двоих хлопцев тянет, кормиться надо, помогаем вот с братанами…

Я подхватил две набитые сумки – по ощущениям в них были банки с домашними соленьями – и мы поднялись по бетонным ступенькам к дверям.

Магазинчик был чисто женским: в первой половине продавалось что-то шапочно-тряпочно-бельевое, а из дальней на нас пахнуло изысканными ароматами, и нам навстречу вышла худенькая продавщица в зелёном форменном платье с кружевным воротничком. - Гала, принимай гостинцы! – скомандовал шофёр. - Ой, вот это ж гостинец! - с весёлым удивлением проговорила женщина, глядя на меня, и я засмеялся. - Ну, ты ж Петя молодец по гостинцам, - засмеялась и женщина. - А ну, давай, тащи пока в подсобку, - кивнула она брату и снова обратилась ко мне. - А я гляжу в окно – Петя приехал, - певуче заговорила она. – А потом гляжу, кто ж ещё с ним такой гарный... А это мне Петя покупателя привёз, да? - Та не… - махнул рукой Петя, взваливая опять поклажу, - пассажир с аэропорту. - А почему ж «не»?.. - возразила продавщица. – Ну, глянь, какой хлопчик, небось отбоя нет от девчат. А у нас духи хорошие, молодой человек. Сделайте своей девушке подарок… - А шо, возьми девчонке своей, – посоветовал Петя, выходя за остальным. - Гляди, тут навалом всего у ней...

Продавщица повернулась ко мне. - А вы не думайте, что у нас захолустье. У нас московское в продаже есть. И заграничное есть. Гляньте, какой ассортимент – всё самое модное. Вот Москва, вот Польша, Болгария... Ваша девушка что любит? Она у вас местная? - Местная? Да, нет, не местная, - я вдруг смутился. – Московская... - Ах, московская, - значительно кивнула продавщица. - А подарите ей тогда – набор масел. Наши, симферопольские, «Крымская роза». В Москве таких не найдёшь. - Масел... – растерянно переспросил я. - Даже не знаю, что с ними делать... - Ну, женщины-то знают, что делать, - многозначительно сказала моя собеседница. - Мы сами любим составлять себе духи, чтобы были совсем неповторимые...

Я представил себе пани, сидящую над пробирками с маслами, чтобы сделать для себя духи, и решительно покачал головой. - Ну, тогда смотрите, - широко повела рукой продавщица. - Она у вас блондинка? Брюнетка? Выбирайте... У нас на все вкусы есть. «Лесной ландыш», «Жемчуг», «Балет» - это «Новая заря», Москва…. «Елена»… вашу девушку не Еленой зовут? Жаль... Рижских, правда, нету, зато импортные есть. "Шаноар", "Сигнатюр", "Боншанс", «Пани Валевска»... - Что? - переспросил я, словно споткнувшись. – Пани? - "Пани Валевска", - покивала продавщица. - Хорошие, очень модные польские духи. Классика, - с удовольствием произнесла она. - Говорят, в Москве не достать. В Москве всё уже попропадало, а у нас есть! Будем смотреть? Она сняла с полки красивую синюю с золотом коробку, ловко извлекла синий пузырёк, повела пробочкой перед моим носом. - Чувствуете? - Бери, хлопец, - поддакнул появившийся из подсобки Петя. - Гляди, как она хвостом-то рассыпает... - Да я всё равно ничего не понимаю… - пробормотал я смущённо. - А вы не сомневайтесь, молодой человек, это очень хорошие духи. Просто отличный подарок.

Она красиво держала на ладони синий флакон. Он был элегантной формы и напоминал очертаниями женскую фигуру - шея, плечи... Высокая шея, обнажённые плечи, синее платье – замельтешило опять перед глазами… Да, это она… пани Эсмеральда... Внутри меня что-то зажглось при взгляде на флакон. - Давайте! - сказал я твёрдо. – Я беру. - Вот, - сказала она, одобрительно качая головой. – Решение настоящего мужчины.

Настоящий мужчина, тем не менее, слегка обмер, потому что вспомнил, что перед отъездом на аэродром не заходил домой за деньгами, а всю наличку спустил на розы. Но в последний момент настоящий мужчина что-то сообразил и выдохнул.

Я вынул из кармана и бросил на прилавок слегка скомканную тёткину бумажку. - Одну будете брать? – уважительно спросила продавщица, расправляя купюру. - Одну… что? – не понял я. - Одни духи? - Да. Нет, - я вдруг спохватился неожиданно для себя. – А что у вас ещё интересного? - Женщине? - Девушке. Но… - я запнулся. – Да, девушке, но… подружке. Просто подружке, – нашёлся я. - Просто подружке, - понимающе закивала она. – Понимаю, поскромнее. Вот это возьмите, девчата сейчас любят, – она поставила передо мной маленькую коробочку. – Это «Шахразада». Недорого, но очень модно. Курортницы нарасхват разбирают. Хороший скромный подарок. И в коробочке, не просто так.

Я расплатился, рассыпаясь в благодарностях, спрятал духи и потопал к машине, где Петя уже налаживал мотор. Мы уселись, и я глубоко вздохнул и вытер испарину со лба. Как-то всё-таки сложно выбирать подарок женщине, если это не цветы... - Хорошая у тебя сеструха, - искренне похвалил я, когда мы тронулись. - Хорошая, - охотно согласился шофёр, поправляя зеркальце. - Хорошая баба. Та мужики вот сволочи попадаются...

Больше мы не останавливались. Убаюканный движением, я задремал, а когда проснулся, мы уже проехали перевал, спустились вниз, и перед моими глазами остро и знакомо мелькали по обе стороны дороги стройные кипарисовые силуэты. Я был дома…

---------------------------

* стихотворение С. Давыдова "Набережная Грина в Кирове" ** история отношений героев описана в повести "Эликсир жизни"

Глава 2. Аргентинское будущее, французские слойки и советские духи как рычаги воздействия.

На работе к моему удивлению всё было тихо. Сменщик мой мирно сидел в каптёрке, и лично я никому позарез не был нужен, что было большой редкостью в моей практике.

Однако не успел я отпустить сменщика и выложить коробочки с духами в стол, как затрезвонило. Я мог побиться об заклад, что это грозный Эверест, который своей шестой, а может, двенадцатой чуйкой понял, что я на месте и полностью готов к истязанию начальством.

Но это был не Эверест, звонила дежурная с главной вахты. - Славчик, тут тебя малец спрашивает, уже второй раз прибегает. Дойди до нас, я ж на территорию не пущу малолетнего. Принёс что-то лично в руки, - засмеялась она. – Прямо лично тебе в руки, нам не даёт. Ждёт сидит твою персону драгоценную. "И заодно в столовку заверну", - подумал я, кладя трубку и вспоминая, что с утра маковой росинки во рту не имел, кроме бутылки пива.

Без куртки, налегке, я добежал до главного корпуса. Малец при виде меня поднялся с дивана. Знакомый был пацан, из соседнего со мной дома, сынок горничной из санатория «Звезда». - Мамка велела передать лично в руки, – шмыгая носом, солидно просипел он и вытащил из авоськи что-то прямоугольное. Я увидел пёстрый пакет с иностранными надписями – и сердце моё дрогнуло. Я пожал пацану руку, молча взял пакет. Я уже знал, что это.

Пацан помчался, подпрыгивая и размахивая авоськой. Я посмотрел ему вслед и прямо увидел эту картинку: как этот заграничный броский пакет «мамка» упрятывает в серенькую советскую авоську, чтобы не дай бог, никто по дороге не загляделся. Лучше уж позакрыть от всех, мало ли что с этой заграницы ждать…

Я вернулся к себе, не заходя в столовку - аппетит у меня сразу пропал – заперся, вытряхнул пакет на стол и завалился на койку. И долго лежал и курил, глядя на красивую глянцевую коробку с чёрно-золотой наклейкой на торце, на которой чётко прочитывалось:

ARGENTINA

...Это было моё возможное будущее. Такое неожиданно свалившееся с неба, головокружительное, ни на что не похожее. Далёкое, и близкое одновременно. И совершенно, совершенно чужое…

"Да ведь ты сам хотел уехать отсюда, идиот", - затрендел в глубине души отчётливый голос, и я улёгся поудобнее на спину и начал этому голосу внимать, изредка затягивась и сбрасывая, не глядя, пепел в консервную банку, стоящую на полу. "Тебе ж хотелось какой-то своей, независимой жизни, совсем другой, и в другом месте – напоминал голос. - Тебе хотелось вывернуться из-под родимого крыла и жить своей головой, а не тётушкиной-дядюшкиной. Тебе хотелось своих собственных решений. Ты все эти два года хотел доказать всем и себе, что ты на это способен. И вот теперь, когда у тебя появилась такая возможность, ты трусишь и пятишься. А тебя ждут с распростёртыми объятиями. Тебя практически на коленях умоляли. Перед тобой интересные проекты, интересные люди, новые места, новые города, может быть, даже другие страны."

Как она там говорила? Стажировка в Нью-Йорке, - вспомнил я. - Так легко сказала, как будто это в часе езды отсюда. Конечно, она преувеличивала. Но хотя бы пусть даже стажировка в Москве. А это что, разве не перспектива для провинциального недоучившегося великовозрастного остолопа? Это сказала бы тётка. Мама сказала бы: Сынок, ты хорошенько подумай. И ещё мама сказала бы: Неужели тебе плохо дома? Дядьки сказали бы: Ну ты шо, педик, что ли, по сцене скакать? Мужик ты или шо? А Геныч скажет: Старик, а помнишь, как мы когда-то вместе мечтали о мореходке?.. А Сарман скажет: Что сказать, бэби, все мы когда-то мечтали о мореходке… А Ирэн скажет: Ой, ну это вообще! Ой, ну ты, Славчик, даёшь, мы тебя будем смотреть по телеку теперь? Ну, это вообще класс! А дед скажет: Эх, мало тебя в детстве драли, внук партизана, героя Аджимушкая… Впрочем, тётка тоже скажет, что меня мало драли. А Нора ничего не скажет. Просто поднимет тонкую бровь, усмехнётся и пожмёт плечом. И Таня ничего не скажет, только посмотрит косо, и горько закусит губу, и станет словно меньше ростом.

А пани? Что скажет пани? Я встал, вытащил из ящика синюю коробочку с духами и поставил рядом на стол. Она была такой маленькой по сравнению с коробкой, где лежало моё будущее. Но яркого, смелого цвета. И крошечный профиль на картинке напоминал её маленькую гордую головку… Я смотрел на синюю коробочку, и на сердце у меня теплело. А потом смотрел на чёрно-золотую коробку с туфлями, и на сердце у меня скребли кошки.

А пани обрадуется… Я же буду ближе. Может быть, даже совсем рядом. Она будет счастлива видеть меня в Москве. Она уже писала об этом и именно этими словами: я буду счастлива видеть тебя в Москве…

Я потушил сигарету, растёр руками лицо. Встал и открыл форточку. Что-то мешало мне пойти навстречу этим роскошным планам в эти роскошные ворота под небом золотым. Что? Я достал из коробки туфли, подержал в руках. Значит, она просто не стала обострять отношения. Не сказала мне больше ни слова про туфли, а просто улучила момент и попросила через знакомых передать их мне. Лично в руки. Чтобы я не забыл. Всё правильно рассчитано у неё – чтобы я в суете своих дел не забыл о важном.

Я поставил туфли на пол и уставился на них. А ведь и правда забыл… Почти сразу - после того, как бежевая девятка шуганула меня с площади обратно на тротуар. Обратно в свою жизнь. Возвратное течение рип каррент...

Я потрогал ушибленное место, там уже набряк приличный желвак. Надо бы сходить к девчатам, обработать ссадину, но я представил, какое поднимется вокруг меня невероятное квохтанье, какое на меня обрушится несметное количество процедур с выбриванием, орошением и прижиганием, и Таня будет смотреть с немой укоризной тёмным, безысходным своим взглядом, и я буду чувствовать себя скотиной и предателем, неизвестно почему.

Я всё это представил, ещё раз потрогал шишку и решил справиться как-то сам. Вот, чёрт, что за жизнь, - чертыхался я, шаря на полках, - простой пластырь уже спокойно нельзя налепить… какие-то сложности идиотские... Наконец, я нашёл аптечку, вслепую кое-как залил шишку перекисью, сходил по коридору в туалет намочить полотенце и улёгся на холодное, хотя, конечно, это были уже бесполезные меры...

Итак, я соглашаюсь - и? И уже в самое ближайшее время, уже где-то после Нового года жизнь моя начнёт меняться. Рядом со мной будет она. Много. Часто. Затмит всё. Работу, друзей, подруг… Она умеет захватывать и зажигать. Вовлекать в идеи, творчество, в свои планы…Она умеет поглощать, выжимать все силы. Но она умеет и дарить силы…

Я вспомнил эти три волшебные ночи, проведённые с ней – длинные, невероятные, озарённые свечой, тёплые, горячие, прохладные, безумные, совершенно умопомрачительные… И не будет этого больше никогда, парень. Будет работа. А ночей таких больше не будет, не обольщайся. Нет, что-то будет, наверное, что-то дежурное с её стороны. Или не дежурное, но совсем не такое, что было. Потому что это были не простые ночи. Это были прощальные ночи. Это были встречальные ночи. Ночи воспоминания, узнавания, прощания... И больше их не будет таких, забудь и не обманывай себя. И она об этом знала. Поэтому и осталась с тобой…* В глазах у меня защипало. Я зажмурился. Ладно пусть. Чёрт с ними! Пусть всё так!

Итак, я не соглашаюсь. И? И ничего не меняется. Всё остаётся на своих местах. Кроме… кроме… кроме того, что ко мне приедет девушка, которую я жду уже полгода. Которую я чуть не забыл, как последняя сволочь. Да что там "чуть не забыл". Я именно забыл! Её не было со мной всё эти последние несколько дней! Ни в сердце, в душе! "А вот именно - сказал ехидно внутренний голос. Ты просто выпихнул её из своей жизни. Называй вещи своими именами. И ты, скотина, даже не рассказал о ней – ни разу за эти три дня и три ночи. Ты просто её предал. Ты просто убил её в себе."

Я не выдержал, со стоном схватил с пола туфлю и зашвырнул её в угол со злостью, почти со злобной мстительностью. И даже сердце у меня замерло, словно я бросил о стену живое существо. Но я сразу расслабился и перевёл дух: по глухому стуку я понял, что туфля не пострадала - уткнулась в мешок с камуфляжем у стены. Матерясь и злясь на себя, я подобрал туфлю, аккуратно сложил обе в коробку и опять завалился на постель. И опять смотрел на стол, где горела синим огоньком маленькая ладная коробочка с романтичным профилем. Смотрел и думал. А может, не думал – просто смотрел…

А потом вдруг в какой-то миг перед лицом моим, как живые, рассыпались волной чёрные, густые волосы, и я ощутил их запах, и почувствовал под руками сильное послушное тело... Я почувствовал вдруг танец, его магическую силу, его почти охотничий азарт, его нежное мучительное забвение - все то, чего мне так не хватало последние четыре года... И у меня вдруг опять неудержимо защипало в глазах, в горле, в груди... И горький, горячий ком поднялся изнутри и ударил в лицо, как в детстве, я рывком перевернулся на кровати, уткнулся с силой в подушку, но у меня всё равно не получилось сдержаться… Я плакал. Непонятно о чём, непонятно зачем.

Наверное, я всё-таки прощался…

* * *

Я приплёлся в столовую в самом конце обеда, когда зальчик обслуживающего персонала был уже почти пуст. Мне это было на руку: я был хмурый, уставший, недовольный собой и не расположенный к общению. Есть не хотелось. Я спросил у тёти Маши кофейку, оперся привычно о косяк, но тут из кухонных недр выплыл внезапный сюрприз: наша доселе пребывавшая на кулинарных курсах кондитерша Надежда - с полным подносом выпечки. Не здороваясь, она хозяйственно устроилась рядом, бухнув передо мной подношение. На меня вкусно повеяло ванилью.

- Будешь? – деловито кивнула она на поднос так, словно мы расстались полчаса назад. - Глянь, круассанчики какие с мармеладом...

На снедь я послушно покосился, но внутри бдительно подобрался: разудалой Надюхе лучше было не попадаться на язык. - Чё кислый такой? Проводил свою кралю-то заморскую? – поинтересовалась без церемоний Надюха, аппетитно дожёвывая кусок.

Тётя Маша не дала мне ни опомниться, ни открыть рот: - А то не видать! Что проводил! – заголосила она из глубин кастрюль. – Ты глянь на него, на кого похож, зелёный весь… Ох, Славка, заморят тебя девки твои зарубежные… - Марья Филипповна, мне кофе дадут? – осведомился я, стараясь не терять самообладания перед двумя пулемётами. - Ах ты господи, ваше высокоблагородие! Кофий ему никак не подадут! - затарахтела тётя Маша, появляясь на сцене с чистыми стаканами. - Вы б ещё в ночь-полночь обедать заявились... Простыло ваше кофе драгоценное, стой теперь жди, как погреется. Сам же нос своротишь, что холодное, знаю я вас…

Я вздохнул и покорился. - Чё вздыхаешь? Страдаешь, что ли? – немедленно вопросила Надежда, приглядывая с подноса булку. - Слушай, вот не пойму я, - задушевно начала она, - тебе своих девчат мало, что ли? Присохнут к этим закордонкам… чего вы в них находите, в чужачках этих? Сегодня она тут, завтра там… сегодня она с тобой, завтра с другим. Послезавтра с режиссёром. Потом неизвестно с кем. А через месяц… - Надьк, у тебя там ничего не сгорит? – прервал я аналитический процесс. - Не-а, - простодушно откликнулась Надька, – я уже отстрелялась.

Она выбрала, наконец, булку и аппетитно откусила румяный бок. - Французская слойка, - оповестила она с набитым ртом. – С творогом и яблоками. Бери, чего ждёшь? Наши два подноса размели в пять минут. Олька домой ребятам взяла, Валентина тоже… Олеговна пяток унесла, будет теперь вечером дролю своего прикармливать… А слышь, тёть Мань, – она повернулась к поварихе, - знаешь, с кем он от неё гуляет-то, с Наташкой Коваленкой, а и правильно, зачем ему Олеговна сдалась, сухая тарань… Ну, что булку-то не берёшь? – повернулась она опять ко мне. - Я вот тоже не пойму, - сказал я, сердито задетый, – Это у вас тут в столовой, вторая профессия – всё про всех знать? - А у нас тут свои новости дня! - весело откликнулась тётя Маша, наливая мне кофе. – Цельный день информационная программа «Время» строчит. Чего только ни принесут на хвостах, только уши развешивай. - Ну, ясно, - буркнул я. – Хорошо хоть сами по кустам не подглядываете. - Ой, стара я, милок, за вами по кустам-то ползать. Это вон, к молодёжи обращайся, - кивнула она на Надежду.

Не отрываясь от булки, Надежда спокойно протянула руку, перехватила у тёти Маши плывущий ко мне вожделенный стакан и уселась на табуретку с удовлетворённым видом. Отхлебнула кофе и хмыкнула. - О, горяченькая пошла, - оценила она довольно. - Тёть Мань, ты его вовсе забаловала. Кофе ему специально греют, а он всё в заграницу глядит.

Я закатил глаза в потолок, а тётя Маша взвизгнула, захохотала, махнула рукой и взялась за второй стакан.

- Да ты не туда глаза-то настроил, командир! – одёрнула меня Надюха, жуя и хлебая кофе. - Вон куда глядеть надо! О! – отъеденной французской слойкой она показала за моё плечо в угол зала. - Вон, судьба, под окошком. А то навыбирают всяких «прости господи», а свои девки необласканные ходят…

Можно было не оглядываться. Я знал, кто меня может ожидать в опустевшем зальчике. Собственно, я это предполагал, направляясь сюда. Я забрал с прилавка свой одинокий стакан и пошагал навстречу судьбе.

- Глянь, и булку не взял, - сокрушённо прокомментировала Надюха мне в спину. - Игнорирует, тёть Мань, родное село.

Как я и предполагал, у окна тихой скромницей сидела Таня. Я подсел. После Надькиной атаки на душе у меня было совсем отвратно. И я этого даже не старался скрыть. Мы помолчали. - Что, опять голова болит? – спросил, наконец, Таня, старательно не глядя на меня. - Угадала, - согласился я. – Голова болит. Но это не самое главное. Главное, душа болит. - Ах, душа... понятно... - сказала Таня, не поднимая глаз. – Возвращение на круги своя? Я с взглянул на неё с любопытством. Честно говоря, я не предполагал за ней таких обобщений. - А ты прямо такие слова знаешь, надо же, - попытался я пошутить, но сразу понял, что шутка вышла дурацкая, и мне стало ещё противнее. Я сжал в кулак руку и с досадой пристукнул по столу. Стол дрогнул, кофе плеснулся через край, Таня подняла на меня глаза. Сочувственные они были и строгие. Да, - выразительно говорило всё её чистенькое белое личико. Да, Чеслав Радивилов, с Зоей у тебя, может, ничего и не было. Но вот с другими очень даже было. И с многими. И ничего с этим не поделаешь никогда. - Ну, да, - вслух сказал я, – скотина и бабник. - Что? – коричневые глаза строго и грустно смотрели на меня. - Нет, ничего, - сказал я. - Это так, не обращай внимания. Давай в киношку сгоняем вечером? Хочешь? Непринуждённо я сказал, вполне естественно и даже как-то просительно. - Нет, - сказала Таня печально. – Сегодня не могу. Я сегодня Светке помогаю. - Может, и мне помочь? – призадумался я. - А чем ты поможешь? - А вы что там делаете? - Мы плакаты рисуем, гирлянды делаем… Конверты ещё клеить, приглашения писать... Там много дел. - Я буду шары надувать, - предложил я с проблеском интереса. - Разбежался, - сказал Таня строго. – Шары ещё рано. Сдуются. Шары надо в день свадьбы, с утра… - Ну, я буду плакаты рисовать, - сказал я. - Я умею, ты же знаешь.

Таня помолчала. Наверное, представляла, как она будет рисовать плакаты со мной плечом к плечу. Будет гонять меня за водой к крану, покрикивать и требовательно проверять написанное. Я выжидательное смотрел на неё. И тоже прикидывал. Как тяжко мне возвращаться сегодня в свою пустую холостяцкую квартиру к своим пустым холостяцким мыслям. И я тоже представлял, как буду бок о бок с Таней весь вечер писать всякие дурацкие лозунги. Как она будет гонять меня за водой, командовать и будет от всего этого счастлива. И как мне тоже будет хорошо и не одиноко. И в общем-то где-то весело…

- Ладно, - сказала она кротко. - Приходи. Оставайся хоть сразу. Мы-то с девчонками останемся, не пойдём домой. Времени уже мало, надо всё успеть. Прямо сюда приходи. Мы здесь всё делаем и в кладовки убираем. Мы ж уже три дня тут готовимся. Это ты ничего не знаешь. - Я не знал, - сказал я честно. - Ну, понятно, - Таня встала и стала аккуратно собирать свои тарелки. – Ты ж дома-то не ночуешь… откуда тебе знать, - обронила она, словно случайно.

Я усмехнулся. Как это всё-таки женщины умеют: вроде ничего и не сказала, а ты уже чувствуешь себя перед ней виноватой во всех грехах.

Я полез в карман, достал маленькую коробочку духов и поставил прямо перед ней на свободное место. На какое-то время над столом зависла тишина. Я с интересом смотрел, что будет дальше. - Это что? – спросила Таня, не выпуская посуду из рук. - Это тебе, - сказал я, принимаясь за кофе. - Мне? Она всё держала посуду, словно не веря, что эта маленькая коробочка адресована ей. - Тебе, тебе, - покивал я. - Почему это мне? – спросила она недоверчиво. - С какой это стати? - Тань, ну какая стать, - сказал я, допивая кофе. – Я тебя знаю с первого класса. Ты ж подруга моя школьная. Могу я своей школьной подруге подарить духи? - Не надо. Балерине своей дари… - Слушай, - я поднялся, забрал из её рук тарелки и поставил на стол. – Давай я с балериной сам разберусь. Тебе что, духи не нравятся? Я взял коробочку, поднёс её на ладони к лицу Тани. - Между прочим, они модные. И они - твои. - Шахразада… - смягчилась Татьяна, беря коробочку в руки. - Ирка с Керчи привозила в прошлом году... И мне обещала, но так и не купила, разобрали там… - Ну вот, - сказал я. – Теперь у тебя тоже есть, можешь похвастаться Ирке. - А ты где купил? - она поднесла коробочку к носу, вдохнула через щелочку. - В Симферополе, - сказал я - и... тут же пожалел! Это был промах! Симферополь - это значит, я провожал Веронику. И Таня об этом немедленно вспомнила. Всё, конец главы. Таня поставила коробочку на стол. - Не надо мне подачек, - надменно сказала она, подхватила опять посуду, подняла нос и гордо зацокала каблучками мимо.

Я остался сидеть, глядя на пустой стакан. Подачки, значит... Это она ещё не знает, что я покупал духи не только ей, а ещё и другой девушке... Чёрт, ну вот почему с женщинами так сложно?! Как у мужиков всё просто. Морды друг другу начистят - и либо расходятся, либо напиваются вместе и братаются. Всё ясно и понятно. Но вот женщинам обязательно надо устроить театр, кино и марлезонский балет…

Цокающие каблучки за спиной между тем простучали обратно и приблизились, Татьяна возникла за моим стулом, белая ручка с перстеньком на пальце протянулась и подцепила со стола коробочку. «Спасибо!» – прошелестело у меня над ухом тёплой волной, и каблучки удалились к дверям. Я засмеялся, потёр ухо и пошёл оттащить стакан.

Надька уже поджидала меня, вгрызаясь в румяное яблоко. - Слышь, командир, ну ты чего упёрся-то, - без вступления наехала она, кивая в сторону двери, за которой скрылась Таня. – Чё такой вредный-то? Жалко тебе девку трахнуть? Отвалится у тебя там? – красноречиво стрельнула она глазом по мне ниже пояса. - Надежда, отстанешь ты от малого! - заголосила тётя Маша, бдительно появляясь с полотенцем через плечо. - Он и так неживой, последний аппетит потерял. Иди, давай в свой кондитерский цех, полдник на носу… - Не, тёть Мань, девка все глаза источила. Вот, чё ему надо, а? Эх, была б я парнем, я б с Таньки не слазила... - Ну, займись! - не выдержал я, проклиная себя за нерасторопность. Дурак, надо было уходить отсюда вместе с Татьяной... - А что, Надежда, - захохотала тётя Маша, - гляди, сейчас это в моде! - Что я, на всю голову больная? – серьёзно сказала Надька. – У меня Паша мой есть… Просто Таньку жалко, будет ждать, как дурочка, свои лучшие годы, кто её тогда возьмёт? - Иди-иди – весело поддала ей под зад повариха. – Без тебя разберутся, авось, не маленькие…

Тётя Маша весело подморгнула мне, колыхнула животом, я покрутил головой и отправился восвояси с ощущением, что выхожу не из столовой, а из бани.

В дверях вредная Надька догнала меня и сунула в руки мягкий, тёплый пакет. Выпихнула меня в коридор и захлопнула дверь. Я посмотрел в пакет: там были набиты свежие французские слойки с творогом и яблоками.

---------------------------------------

*история отношений героя с Вероникой Вейзен описаны в повести "Эликсир жизни"

Глава 3. Как трудно быть с женщинами и немножко пьянки

У девчат было весело. Столы в нашем зальчике были сдвинуты и завалены бумагой, ножницами, красками, какими-то обоями, лентами... Магнитофон на стуле в углу разливался «Песней-90», рядом был собран чайный столик с электрическим самоваром, сырной нарезкой в целлофановом пакете и Надькиными слойками на подносе. Мои бирюзовые халатики пребывали в почти полном составе, как всегда в пересменок. Всем было интересно, как продвигаются предсвадебные дела. Дух радостного возбуждения царил над столами, и мне сразу захотелось остаться тут до утра. Мне обрадовались, как родному, и в обществе немедленно завитала пикантная тема целительного влиянии мужского начала на женский коллектив. Я сразу почувствовал, что идею остаться до утра та же Таня первая тайно одобрит, а все остальные вполне обеспечат нам необходимое уединение.

Однако, я не успел присоединиться к общественно-полезному труду. - Славчик, тебя маманя искала, - доложили мне сразу после вспышки восторгов. – Сказала, что будет звонить домой часов полседьмого…

Я призадумался. Мать - это было серьёзно. Я быстро подсчитал: дома я не был в общей сложности четыре дня и четыре ночи. Достаточно, чтобы материнскому сердцу заподозрить пожары, наводнения и похищение единственного сына инопланетянами. И вообще - квартира на мне, надо отнестись хозяйственно. - Так, девушки, – я глянул на часы. - Сгоняю домой и буду сразу, как только.

Я словил Танин тайный взгляд – редкий по своей красоте – гордость за меня, тихая радость от предстоящего… Наверняка всем уже известно про дарёную мою «Шахразаду», и, судя по ароматам, весь венок подруг уже протестировал парфюм. Впрочем, я и не ждал других вариантов. Я салютовал всем сразу и почесал до хаты.

* * *

Телефонный звонок накрыл меня ещё в прихожей, за час до условленного времени. Я понял, что мама достигла той стадии беспокойства, когда человек в затемнённом рассудке звонит каждые полчаса. Но это была не мама. - Бэби, - раздался в трубке знакомый хрипловатый голос Сармана, - ты, как никогда, нужен старому другу. - Что случилось? – одной рукой я держал трубку возле уха, а другой пытался раздеваться. - Случилось ужасное. У меня есть жбан пива. Необходима братская поддержка. - Братство одобряет жбан пива, – отозвался я, избавившись, наконец, от ботинок и куртки. – Заваливай, брат Сарман.

Я положил трубку, прошёл в комнату, засунул коробку с туфлями в шкаф, синенькие духи – в письменный стол под замок и отправился шарить в холодильнике. Как и следовало ожидать, ничего дельного в холодильнике не нашарилось, кроме подсохшей горчицы, бутылки подсолнечного масла, оставшейся со времён готовки Норы, и трёх яиц. Я тяжко вздохнул, но решил не расстраиваться. Жизнь научила меня надеяться на опыт друзей.

И жизнь показала мне, что я не ошибся. Коля Сарманов, придя, выставил на мой кухонный стол, действительно, жбан пива и присовокупил к нему бутылку белой, скумбрию домашнего посола и банку домашней же икры из синеньких. - Ты ограбил родной дом, брат Сарман, - покачал я головой, разглядывая снедь. Сарман сунулся в авоську и извлёк дополнительно полбуханки серого. - Я ещё на последние деньги ограбил и хлебный магазин, - сказал он. – Но это всё. Остальное за тобой. - Яичница из трёх яиц, - быстро сказал я. - Но учти, - я поднял палец. - У меня впереди разговор с маман и вечер с девочками. Я должен быть в форме. - Будешь в форме, - заверил Сарман. - Настоящий мужик всегда в форме после жбана пива.

Я выволок на свет божий сковородку и с сомнением её оглядел. - Судя по приношениям, - я кивнул на стол, - вы с Алкой расстались навсегда. До следующего понедельника. - Всё, старик, - вздохнул Сарман, ловко разделывась со скумбрией. – Всё в прошлом теперь. Это был финал. - Да ладно тебе, – я поставил мыть сковородку. - Она платье длинное купила. В Москве. Планирует поразить тебя в Новый год под самые печёнки. Что стряслось на этот раз?

Друг промолчал, и я поглядел на него: он был тих и походил на печального ангела. Я вынул из шкафа два не очень отмытых стакана, дунул в них и поставил на стол. - Попробуем угадать размер трагедии, - сказал я. - Алка назвала тебя козлом. - Нет, - мотнул головой Сарман, одним движением свинчивая пробку с белой . - Алка пошла танцевать с каким-то козлом. - Нет.

Я вытащил яйца, крутанул их одно за другим на столе, и мы оба сосредоточенно проследили за скоростью их кружения. - Алка села в машину к какому-то козлу, - осенило меня. - Слушай, нет. Это всё было… Он расплескал по стаканам. Мы наскоро чокнулись, Сарман, не дожидаясь меня, вылил в себя божественный нектар. - Последняя версия, - я торжественно поднялся, держа стакан. - Ты становишься отцом. - Если бы, - сказал Сарман иронически. – Я бы её на руках понёс через весь город. Нет, старик... - Тогда сдаюсь, - я глотнул, перекосился и отправился делать яичницу. - А просто, - сказал Сарман мне в спину. - Она просто меня не любит. Она, оказывается, этого не знала раньше, а вот сейчас узнала. Её, понимаешь, осенило прозрение. Сказала, что никогда меня не любила...

В голосе у него что-то клёкнуло, и я обеспокоенно поспешил вернуться за стол. - Это трагедия, – сказал я, садясь. – Такого захода ещё не было. Молодец, Алка, неиссякаемая фантазия, надо за это выпить. Но немного. Двадцать капель. Как я тебе сказал, у меня впереди девочки. Я обещал им помогать готовиться к свадьбе. - Алка там? - Сарман жестом факира поднял бутылку над столом. - Не видел. Но думаю, придёт. Там весь бомонд.

Мы опрокинули по второй, и Сарман взялся на жбан. - Залакируй, - кивнул он мне, морщась. – Я бы пошёл с тобой тоже. Но я лучше напьюсь. Не вставая, он приземлил с плиты на стол сквороду и аппетитно накромсал глазунью на порции. - Видеть её не могу, - буркнул он мрачно. - Яичницу? - Алку. - Правильное решение, - сказал я. - Можешь остаться у меня. Только не спи на полу, я неделю не убирался. - Где это я спал на полу? – возмутился Сарман. - Везде ты спишь на полу. И это… - я щёлкнул по бутылке, - не спаивай меня. Мне к девочкам идти. Я должен быть трезвым и красивым. А сейчас позвонит мать, - я посмотрел на часы - и мне надо не забыть, сколько я не был дома. Потому что она сейчас так посчитает, что я на месяц бросил дом. И даже не запер. - А ты на сколько бросил? - Я вообще не бросал. Я дежурил - и всё. - Бэби, о твоем дежурстве с прекрасной иностранкой по городу ходят легенды, - доложил Сарман. - Чтобы ты был в курсе. - Блин, – сказал я озадаченно. – Значит, и до матери дошло. - Думаю, дошло раньше, чем вы улеглись в постель. - Меня сейчас закопают, - сказал я. - К деду так и не съездил. Чёрт… у себя сигареты есть? - Лучше выпей, - сказал Сарман и доплеснул в мой стакан.

Я сходил в прихожую за сигаретами и закурил, чтобы сосредоточиться. В голове у меня уже приятно смягчилось, и вообще жизнь начала казаться не такой и постылой. - Значит, так, - зарассуждал я вслух. – В воскресенье вечером меня видят с женщиной в санатории. Но донести ещё не успели. А вот в понедельник на контрольный звонок я не подхожу. Понял? Мать звонит мне, меня нет, она звонит тётке - и понеслась... - Старик, успокойся, - махнул рукой Сарман, управляясь с яичницей. - Тебя уже все препроводили в Америку, можешь не волноваться. Можешь вообще никуда не ходить, тебя уже нет в этом городе… А ты вот мне лучше скажи: почему так сложно с женщинами? - он подчистил свою половину сковороды корочкой, кинул вилку и поднял голову. - Я для неё всё отдам. Я для неё на всё готов. Ну, ты знаешь. С первого класса за одной партой. Я до неё - ни с кем. Я, кроме неё - ни с кем. - Да ладно, - сказал я. - Ни с кем он... Мне-то не рассказывай. - Всё равно, - сказал он упрямо. - Ты же знаешь, как это бывает. Когда все остальные не в счёт. - Знаю, - я помолчал, крепко поерошил волосы и махнул пива. В голове совсем уже приятно расплылось и задышало. - Хреново? - спросил Сарман с пониманием. - Да, - сказал я. - Но сейчас уже легче. А вот сначала было хреново. Когда ты понимаешь, что тебя волочёт обратно. Ты думал, что это берег. Плывёшь к берегу. Думаешь, там дом, там жизнь, там тебя ждут. А оказывается, что никакой это не берег, а несёт тебя в открытое море. И никого там нет, ты один... - Тягун, - кивнул Сарман. - Отбойное течение. - Да, рип каррент, - сказал я. - И надо что-то делать, чтобы преодолеть, а сил нет... Я вдруг что-то вспомнил, встал, сходил к себе и пошарив в ящике стола, вернулся к столу. Положил на стол цепочку с медальоном и замер, глядя на него. - Амулет? – кивнул Сарман, закуривая. - Может быть, - сказал я. - Спасательный круг. Преодолевать обратное течение. - И что написано на круге? - полюбопытствовал Сарман, глядя, как я, расстегнув ворот, надеваю цепочку. Что означает «Б»? - "Болван", - усмехнулся я. – Моё имя на всю жизнь. Это не «Б», это «В». На самом деле - моё имя. Чтобы не забыть, что ты на свете есть и тебя как-то зовут. - Она подарила? – Сарман мотнув головой куда-то в сторону. - Не она, - сказал я. – Но это подарок, да…

Медальон приятно захолодил кожу и правда, слегка привёл в себя. Я вспомнил про свои планы, посмотрел на часы – и тут зазвенел телефон. – Это мама, - сказал я, вздыхая. - Я пошёл на ковёр. - Держись, бэби, - сказал мне Сарман вслед. - Я с тобой.

Когда я вернулся в кухню после материнского вправления мозгов, Сарман уже сидел с гитарой. И был он уже другим, мой старый школьный друг Сарман. Был он не потерянным, а обыкновенным и привычным. Тихо сидел у окна, тихо натренькивал простую мелодию и тихо напевал. И тихо, и тонко дымилась в пепельнице на столе оставленная сигарета…

А вечер опять хороший такой, Что песен не петь нам нельзя. О дружбе большой, о службе морской…

Я прислонился к притолоке и стал слушать.

Прощай, любимый город! Уходим завтра в море. И ранней порой Мелькнет за кормой Знакомый платок голубой...

- Батина песня… – проговорил Сарман тихо, переставая петь, но не переставая перебирать струны. – Помнишь? И ещё «Раскинулось море широко»… - Конечно, помню, - я отлепился от притолоки и сел к столу. – Это ж и дедова песня, сам знаешь. Он ещё всегда пел не «Красное море», а «Чёрное». Нарочно так шутил, прикалывался… - Товарищ, я вахту не в силах стоять, сказал кочегар кочегару, - скороговоркой напел Сарман, - огни в моих топках совсем не горят… А помнишь, как мы с ним вместе тогда в школе…

Конечно, я помнил: 9 Мая, праздничная линейка, и дед среди других ветеранов - такой непривычно значительный с орденами. Они все были такими торжественными, значительными, с сияющими под солнцем орденами и медалями на груди, люди, при виде которых хотелось выпрямиться и замереть. И школа тоже была притихшей и торжественной, принимая их, и караул встречал их на крыльце, и дальше они проходили по длинному коридору в зал мимо ребят, выстроенных в коридоре - сквозь две строгие нарядные шеренги белых рубашек, весенних цветов и аплодисментов… И когда все уже наплакались в зале, когда иссякли воспоминания и прочитаны были и военные стихи, и поздравления, и ветераны встали на сцене для чествования, вдруг выплеснулось внезапно это незапланированное «Раскинулось море широко», которую начал дед, а потом дружно подхватили все ветераны, а потом и зал. И где-то на втором куплете, так же незапланированно, и от этого особенно щемяще, вдруг подтянулись на сцену парни из нашего школьного ансамбля, и Сарман с гитарой вышел вперёд и начал подпевать, и в зале после оживления опять стало тихо, и слышен был только этот, чуть нестройный хор, в котором среди крепких ещё мужских голосов слышался и его голос, по-юному звонкий, по-мальчишески ломкий… ...А потом начали замолкать голоса в хоре - один за другим, один за другим, не помня слов - длинная это была песня, длинная, как сама жизнь - и наконец остались только двое, дед и наш Сарман. И зал опять встал, и опять зашмыгало, замелькало платками, девчонки наши замерли, переживая и стиснув кулаки, а Алка блестящими глазами смотрела на сцену, кусая губы от волнения за друга, выпрямившаяся, зарумянившаяся от внезапной гордости за него… А потом, когда смолк последний Сармановский аккорд, дед обнял его, а остальные ветераны пожимали ему руку, а зал всё хлопал, и платки всё мелькали…

Я глубоко вздохнул, крепко поерошил волосы, рывком налил себе на два пальца водки и выпил. - Что, старик, - спросил Сарман тихо, не меняя позы. – Врезали тебе? - Мать права, - с тоской сказал я. – На всё нахожу время, на друзей, на гулянки, на девочек, а к деду не могу съездить уже полгода, считай. Только всё собираюсь. - Ну выпил-то зря, - обронил Сарман лениво – Девочки не одобрят. Я тяжело вздохнул. Я не мог уйти сейчас. Плеснул ещё пива и тоже махнул . - Был тих, неподвижен в тот миг океан, – опять запел-забормотал Сарман, - как зеркало воды блестели. Явилось начальство, пришел капитан, и "Вечную память" пропели… - Вот что ей надо? – он тихо накрыл струны ладонью. - Я ей эту песню пою – а она мне: не надо, грустная, не пой грустные песни, надоело. А я её с пятого класса пою, эту песню… как отца схоронили – и всё было ничего. Он помолчал, потом тоже налил водки и посмотрел на меня: - А она мне, знаешь что? Достал, говорит, ты меня своим кочегаром. Слушай, я ей всё прощу. Я ей всё прощал. Но это… батина песня. Вот, ты меня знаешь. Я куда-нибудь без дела лезу? Лезу я на рожон? И только она… Я покивал. Это я знал. Моего ироничного и мужественного друга мог вывести из себя только один-разъединственный человек на свете – Алла Расторгуева, первая красавица нашего класса. - Песня отцова… святое, понимаешь? - Сарман снова стал наигрывать. – У меня от него вообще мало что осталось. А она… вот зачем она так по-сволочному? - Да брось ты её на хрен! – не выдержал я. – Соскучится – прибежит. - Да бросал уже, сам знаешь, - друг безнадёжно махнул рукой. – Ну, так приходит: Коля, прости… - он тяжело вздохнул. - Что делать, бэби? - Бэби ей сделай, – сказал я философски. - Сразу всё угомонится. - Сделай… - сердито буркнул Сарман. – Не хочет. Зараза такая… Я, говорит, тебе не жена. - Ну, я не знаю… ну, изловчись как-то, – заржал я. - Попробуй, изловчись, - с досадой сказал Сарман. – Знаешь, какой хай будет… Мне тогда вообще не жить. Он сердито дёрнул струны, и они мучительно взвыли. - Ладно, Колян, - сказал я успокаивающе. – Это всё литература. Завтра помиритесь. - Ни за что. Не прощу, - мрачно сказал Сарман. – Увидишь - скажи ей. Что я всё ей всегда прощал. Но батину песню… Ты понимаешь, она мне в душу плюнула. Я думал, она понимает, как настоящая женщина. Я же всегда ей навстречу иду. Сколько она меня мотала! Сначала, давай подождём, когда школу кончим, – он стал загибать пальцы. – Потом, давай подождём, когда будет восемнадцать лет. Ладно, жду. Потом, когда диплом получу. Весной диплом получит, дальше чего будем ждать? Академию наук? Да я не против. Хоть три академии… Но батину песню! Я её песни, как зеницу ока, берёг, учил, как дурак, на гитаре ещё со школы всю эту лабуду… "Всё пройдёт и печаль и радость"… Для неё же специально учил. А она? Всю душу она мне подрала… - Ну, любит она тебя, - сказал я ухмыляясь. - Вот и дерёт. - Сказала: нет, не любит. - Да врёт всё… нервы тебе мотает. Ревнует. Сколько ты от неё гулял? - Я что, от хорошей жизни гулял? Мне оно надо было, гулять? - Колян, ну, хорош уже. Завтра помиритесь. - Нет, ни за что. Всё. Иди к девочкам, малыш. А я спать лягу. Вечным сном буду спать. Чтобы не видеть эту заразу… Давай на дорожку, – он побрякал по струнам. - Давай мажору на дорожку.

Мы спели на дорожку мажору. Я посмотрел на часы - 19.45. Таня уже ждёт и смотрит на дверь. Но кофе ещё можно успеть. - Кофе надо пожевать! – я встал. - У тебя кофе есть? – оживился Сарман. - Нора привезла. - Ах, Нора-Элеонора… Ещё одно произведение современного искусства, стиль модерн... Кстати, о кофе: я заметил, его что-то в жбане не уменьшается. Какой-то неиссякаемый жбан. Он налил себе из жбана в стакан . - И заодно споём ещё на дорожку. «Поворот»? Или – что? Мы грянул «Поворот».

В 20.00 пришёл сосед по площадке справа Сергей Прокофьич и, очень извиняясь и через слово говоря «ребятки», поведал, что внучка "учится на рояле" и, если у нас выйдет петь потише, то все будут очень благодарны, а то она сбивается в нотах.

Прокофьич был немедленно затащен за стол попить кофе из неиссякаемого жбана и практически сразу взят в сообщники. Мы с Сарманом на время прервали гастроли, разговор у нас сразу завязался житейский, мужицкий, проникновенный, поэтому когда в 20. 45 раздался звонок, мы дружно удивились, поскольку вели себя, как нам все троим представлялось, чрезвычайно тихо и интеллигентно и совершенно не музицировали. В то время, как от соседей справа, откуда гонцом явился Прокофьич, бравурно неслись всё это время через стенку бессмертные Ганоны.

Мы посмотрели друг на друга и вытеснились в прихожую. Я открыл дверь. На пороге стояла разъярённая тётя Катя, соседка справа и по совместительству жена Прокофьича. Не тратя время на политес, она сходу призвала в свидетели всех общеупотребительных святых. - Гляньте на него, люди добрые! Надирается тут с молодыми! Ах, ты чорт старый, шоб тебе пусто было! за всю жизню тебе было за смертью тольки посылать, старый пьяница, - без устали тарахтела она.

Прокофьич был отконвоирован в лоно семьи, а мы с Сарманом вернулись к жбанчику обмывать печальное опустошение стройных мужских рядов. Я спохватился, что всё-таки уже пора к девочкам, и Сарман горячо вызвался меня сопровождать, но предложил исполнить что-то на дорожку. Я согласился. Он ударил по струнам, и мы слаженно грянули «Монолог истребителя».

До конца монолога мы дойти не успели. В 21.15 раздался очередной звонок, мы выползли к дверям и узрели на площадке уже двоих прекрасных представительниц нашего дружного дома: пенсионерку, учительницу рисования Розу Леонидовну и Тоню с первого этажа, хорошо беременную. Тоня, оказывается, пришла к Розе Леонидовне за обещанной ей тюлевой наволочкой в коляску, услышала «Монолог истребителя» и решила лично высказать впечатления. Справедливо полагая, что интеллигентная Роза вряд ли сама сподвигнется на визит. - Ну и какого хрена? – тоже без политесов вопросила Тоня, ставя руки в боки. - Ох, Тося-Тося… - воодушевлённо запел было жизнерадостный Сарман, заводя руку, чтобы объять необъятный стан, но тут же получил мощный тычок в грудь, заткнулся и медленно попятился к противоположной стенке, на которую благополучно и приземлился, из последних сил удержавшись на ногах и не уронив честь коллектива. - Я зараз те пораспускаю руки-то, полетишь мне прямо до набережной! - пообещала Тося грозно. - Мальчики… Коленька, Славик… - робко замолвила словечко Роза Леонидовна, явно ошарашенная активными боевыми действиями. - Тока рыкните мне ещё раз! – пригрозила Тоня. - От клянусь, почую хоть один рык - пообрываю всё, шо есть… Оглядев нас, обоих безмолвно замерших, она молча повернулась и затопала вниз по лестнице, волоча за собой в полутьме покорную Розу.

Мы с Сарманом тяжело вздохнули, посмотрели друг на друга и вернулись в кухню тихие, как мыши. Сарман, получивший большую, чем я, дозу внушения, немедленно погасил в кухне свет. Это был предусмотрительный шаг в сложившихся стратегических условиях. - И после этого, чувак, ты хочешь идти к девочкам, - философски проговорил во тьме Сарман. - Чёрт, - сказал я. – Я должен идти. Меня ждут. Я пошёл.

Я встал и действительно пошёл в темноте наощупь. Сарман немного повозился и подвигал следом. - Мне кажется, ты делаешь ошибку, - сказал Сарман, натолкнувшись на меня в прихожей и едва не сбив с ног. - Ничего подобного, - сказал я, выпрямляясь по стенке. - Мы сейчас всё сделаем правильно. Мы выйдем и подышим воздухом. На детской площадке. На нашей. Понял? - Грандиозная идея, - сказал Сарман. - На нашей детской площадке. Гениально! Там никого нет. Там Тоньки нет. - И рояля там нет, - сказал я. - Рояль там в кустах, - сказал Сарман, - я тебе сыграю.

В темноте, поминутно шикая друг на друга и заговорщицки прикладывая палец к губам, мы кое-как оделись и выползли из дома. Я шёл налегке, Сарман бережно нёс слегка плещущий жбан.

Глава 4. Чем кончаются драки на детской площадке

Вечер вышел смутный, но задушевный: был воздух, было небо, и не было тёти Кати, и не было вредной Тоньки. Мы сели на нашей детской площадке и спели «Истребителя» теперь уже без помех – с начала до конца. И после этого спели ещё «Кони привередливые» и, возможно, допили жбан. Возможно. Точно я не помнил, потому что уже категорически собрался к девочкам.

Однако, наше уединение внезапно было нарушено тремя неожиданными гастролёрами. Они приблизились всей плотной троицей, как на подбор – повыше, пониже и совсем коротенький - и выяснилось, что не одни мы, оказывается, считали эту детскую площадку своей.

Вообще мы не хотели драться. Мы были мирно настроены, и наш бронепоезд стоял на запасном пути. Площадка была наша, мы на ней выросли, и трём пришельцам мы объяснили это достаточно вразумительно. Не надо было с этим спорить. Глупо было с этим спорить, неосмотрительно. В целом, они были ещё зелёные допризывники – самый рьяный возраст: мозгов мало, а петушиного задора по самое не хочу. Сентиментальное настроение наше было, тем не менее, уничтожено, и какое-то время мы медленно закипали, хотя и не вставали с места – полагая, что много чести. Одновременно мы оба приметили пустую бутылку в руках у самого наглого, с патлатой гривой, и понятливо насчёт этой бутылки переглянулись.

Какое-то время они просто куражились: уйти не позволяло самолюбие и справедливое ощущение численного превосходства. Особенно старался патлатый лидер, было видно, что ему неймётся сверкнуть доблестью перед друганами. - Ну что, в одном месте чешется? – не выдержал наконец Сарман, вставая, и это был знак.

Первым ударил Коротышка. Патлатый встал на подстраховку но, хотя он и бросил бутылку, было видно, что самая подлость будет именно от него. Третий вообще был хил, и я его даже во внимание не принял, однако, именно он вцепился в меня, тряхнув за ворот спереди. Хорошо так вцепился, как терьер, мёртвой хваткой – что-то там на мне даже хрустнуло – и этого я никак не ожидал от хиляка, и чудом удержался на ногах. Но в следующее мгновение я уже держал его правильным захватом и аккуратно вышибал за пределы ринга. Он шмякнулся куда-то в куст – кажется благополучно, судя по звуковому сопровождению. Мы остались двое на двое, и мой друг Коля Сарманов был вполне на высоте: заламывал Коротышку, Коротышка вопил, но мне повезло меньше: я тут же получил от Патлатого увесистый удар кулаком – опять в мой многострадальный правый висок прямо по свежей шишке. Я рухнул на мокрый песок, яростно сгруппировался, предвосхищая пинок в живот, но пинка не последовало - очевидно мой партнёр по рингу решил, что с меня достаточно, а заняться нужно тем, кто устоял – я увидел, как в поднятой руке тускло блеснуло стекло, заорал, швырнул себя к Патлатому, цепляя его за лодыжки, но Сарман всё понял, стремительно нагнулся, подсекая его снизу. Бутылка скользнула по мягкому, Патлатый аккуратно ткнулся в песок. - Слышь, ты, блатняга недобитая, - прошипел Сарман, прижимая его ухом к земле. – Ещё раз тут нарисуешься - я тебе всю жизнь назад отмотаю.

Патлатый отплёвывался, матерился и грозился, но дело троих было проиграно. Сарман нащупал на земле бутылку и зашвырнул её во тьму зарослей. Я сходил до куста проверить Хиляка, тот пытался встать с четверенек, я выволок его на свет: рожа у него была поцарапана, но в остальном он был цел. Я присовокупил его к кучке друзей, мы с Сарманом отряхнули руки, Сарман подцепил жбанчик и оглядел поверженных. - Считайте, что сегодня вы были у нас в гостях, - великодушно объявил он.

По логике, победу нужно было отметить, поэтому далее мы слаженно и единодушно очутились на набережной, причём, пока мы спускались, Сарман всё время обещал «всё устроить».

И он действительно всё устроил, мы оказались в каком-то тепле, в жбане опять забулькало, - правда мне показалось, что не пиво. Но это было уже неважно, мы действительно, отметили победу и даже не вдвоём, а кажется, вчетвером, а потом даже и всей гурьбой. Ребята были отличные, наши - ну, почти все наши, в общем, всё было тепло и хорошо. Мы оккупировали две скамейки на набережной, спели «Истребителя» и как-то особенно слаженно "Тот, кто рождён был у моря", после чего я в очередной раз вспомнил про девчонок и решительно двинулся к ним. Сарман догнал меня, как верный друг, и минут пять мы сурово и молча одолевали набережную, пока не вспомнили, что потеряли жбан. Пришлось вернуться. Жбан мы обнаружили на пустой скамейке, он был окончательно опустошен, и какое-то время мы тихо сидели рядом, прислушиваясь к ощущениям. - Я понимаю, что это горько, - нарушил молчание Сарман, – но сдаётся мне, бэби, что девочки тебя сегодня не дождались. - Нет, - сказал я упрямо. – Ты их не знаешь, я Таньке обещал, она ждёт. - Тогда пошли вместе. Если Танька ждёт, то и Алка с ней. Вставай, пошли.

Мы пошли. Дорога была длинной, а подъём трудный, я успел рассказать Сарману всю свою жизнь с рождения, а он мне - свою. Следующие полчаса мы стояли возле моего подъезда, прощались и клялись в вечной дружбе. - Бэби, только не забудь лечь в постель, – заботливо внушал Сарман. – Не надо спать на полу в прихожей. Понял? Я однажды спал на полу в прихожей. У тебя. И где-то ещё, не помню. Не один раз. У меня опыт. Это не очень хорошо. Под головой ботинки. Ты меня понял? Ложись только в постель. У тебя есть постель? - Чёрт его знает, - искренне говорил я держась за его воротник. – Должна быть. А вообще не знаю. Я четыре дня не был дома. Я вообще был не на земле. Понимаешь? - я вздыхал и чуть не плакал. - Я четыре дня не был дома… - Я знаю, малыш, ты был с женщиной… - Я её любил, ты понимаешь… забыл про дом, про всё забыл… Я был знаешь где... Я был... Я отцепился от Сармана, поднял голову и руку, чтобы показать, где я был, и немедленно потерял равновесие. Пошатнулся, но Сарман успел меня поймать, и нас обоих повело прямо до самого моего подъезда. Нам ничего не оставалось делать, как вскарабкаться по ступенькам, и мы вскарабкались и прислонились к дверям передохнуть. - Я девушку свою забыл, - страдал я. – Я такая скотина… Сволочь я, понимаешь?.. - Старик, перестань, - утешал Сарман, - ты её вспомнишь. Мы её сейчас вспомним. У тебя фото есть? - Пошли ко мне, – уговаривал я проникновенно. – Ты мне друг или нет? Поищем фото… вспомним... - Пошли. Мы сейчас всё вспомним, - уверял меня Сарман и хлопал по плечу. – Сейчас мы её найдём, и ты меня с ней познакомишь. Чаю попьём вместе. Как её зовут? Найдём мы твою девочку, не плачь… Только тихо иди, тихо, тс-с-с… Сарман на цыпочках вошёл в подъезд и мужественно начал подниматься по лестнице. Я последовал за ним, стараясь не спотыкаться. - Цепляйся крепче, - инструктировал меня друг, поворачиваясь и приникая к перилам. – Поднимаемся вверх! Тише, тс-с, а то Тоньку разбудишь, она мне ребро сломала, чёрт, зараза такая… - Я ей мороженое покупал, заразе, - сокрушался я, налегая на перила. – Десять партий эскимо, понял?.. - Ты поступил, как мужчина, - хвалил меня друг. - Ты во всём прав. Беременная женщина. Надо прощать. Мы ей всё простим...

Беспрестанно роняя на пол ключи и долго подгребая их с пола, мы совместными усилиями открыли мою дверь, ввалились в прихожую и долго раздевались и снимали ботинки, держась за стены, подбадривая друг друга и убеждая спать совсем в другом месте, только не здесь. - Только не на полу, - предупреждал Сарман, активно размахивая в воздухе рукой. – На полу спят эти… совсем уже эти… как их… бомжи. Мы же не бомжи? Подтверди! - Не бомжи, - подтверждал я. – Ну, если только иногда…. - Ну, иногда, - соглашался друг. - Но не сегодня. Сегодня у нас есть дом. Сегодня у нас есть постель. Это прекрасно.

Сарман добрёл до зала первым, подошёл к дивану, посмотрел на него, тихо лёг возле него на ковёр и мгновенно уснул. Какое-то время я смотрел на него. Потом, тяжело вздохнув, снял с дивана одеяло и заботливо укрыл друга, подоткнув одеяла под бочок, как в детстве мне делала мама. С чувством исполненного долга лёг рядом и сложил руки на груди. - У нас есть постель, - сказал я шёпотом блаженно. И так тепло и душевно было в родном доме, на знакомом с детстве старом ковре, и старый друг Сарман так уютно сопел рядом, и так мирно тикали старые часы на стене, - так счастливо и благополучно кончался этот невероятный длинный день...

И не успел я закрыть глаза, как замельтешило передо мной всё пережитое за сегодня – карие глаза и рассыпанные по подушке волосы, и красные розы на фоне чёрного пальто с серебряными пуговицами, серое небо аэропорта, бежевая «девятка», едва не унёсшая мою жизнь, уютный парфюмерный отдел в маленьком магазинчике, Надька со своими плюшками, укоризненная Таня, Сарман с гитарой... И в эту мешанину лиц вдруг странно и внезапно заглянуло ещё одно: светлое, чистое, сероглазое, и две светлые косы зависли надо мной так близко, что захотелось потрогать их рукой. И такая ясная была улыбка, и такие смелые и лукавые были глаза – что стало у меня на сердце нежно и сладко, и я улыбнулся и пошёл навстречу этому лицу…

* * *

...И я пошёл навстречу этому лицу, такому ясному и знакомому, а оно всё отдалялось от меня, отступало, а я всё шёл и шёл вслед за старухой… Забор кончился, мы двинулись по еле заметной тропе через мелкий облетевший кустарник, старухина спина маячила впереди, а видение девушки в синем платье оставалось позади, сохраняя в душе странный и нежный свет.

Скоро мы взяли правее, потом свернули, обогнули несколько строений, по виду нежилых, а потом неожиданно послышался издалека приглушённый говор, и мы уткнулись в стену небольшого домика, теперь уже явно жилого, хотя и с тёмными окнами. Да, вполне тут было обжито, пахло конюшней, под ногами пружинила мелкая солома. И группа мужчин стояла поодаль у сарая, и уютно курился к нам оттуда плотный махорочный дымок.

Старуха жестом остановила меня под стеной дома и пошла к сараю. Мужской говор при виде пришелицы оживился, послышались возгласы, потом всё попритихло, и вскоре старуха вернулась в сопровождении мужчины лет сорока в старой гимнастёрке под накинутой теплушкой. - Обскажешь дорогу, - коротко распорядилась старуха и прянула в сторону. - Турилов, - мужчина протянул мне руку и, прищурившись, цепко взглянул в лицо. – А ты чей будешь? Откуда сам?

Вопрос был, конечно, хороший. Чей я был? Ничей я был тут. Никто и ничей. У меня было смутное чувство раздвоенности. Одна часть меня оценивала и недоумевала, вторая – делала своё дело по какому-то не известному мне плану. И делала всё легко, и получалось всё складно. И она, эта вторая часть, была лучше меня, крепче меня, сильнее меня и рождала во мне смутную досаду на то, что где-то внутри я на самом деле был хуже, слабее и трусливее. И это заставляло мою худшую часть слушаться и верить своей лучше части. Она знала, что делать и что говорить.

- С юга, - ответил я: так знала моя лучшая часть. - Как там у вас? – спросил он, но на моё счастье со стороны сараев подошли ещё двое, один вел под узцы лошадь, запряжённую в телегу, второй держал солдатскую скатку.

Откуда-то вынырнула старуха с большой охапкой соломы. Ловко кинула солому в подводу, растрясла по дну и уселась сама на край воза. - До Буёва рва, - непонятно сказал Турилов, сощурившись. – Я так понял. Там расстреливали, больше негде. Ты как туда попал? - обратился он ко мне, и я понял, что речь идёт об обрыве. - Мимо шёл, - ответил я правду. - А спускался зачем? - Немецкий патруль проходил, - сказал я, даже не успев сообразить, что именно надо отвечать. Но это знала моя лучшая часть. - Ясно, на фрицев напоролся… Сколько было? - Трое, с собакой, – опять моя лучшая часть откуда-то знала, сколько было фрицев. - И собака не подчуяла? – удивился пожилой возница, устраиваясь править возом. - Они быстро прошли поверху, - сказал я. - Обратно не проходили. - Они как раз обратно и шли, - сказал Турилов. – Всё, теперь до утра. Фрицы партизанов боятся, как огня. По ночам не высовываются. - Проскочим, - подтвердил мужик с одеялом, умащиваясь в телеге. - Не впервой… - Вот подмога тебе, - сказал Турилов, указывая на подготовленный воз. - Терентий отвезёт, он все дороги тут прошёл. А это – Василий, тоже местный. Люди верные, обстановку знают, должны проскочить. - Проскочут, - подтвердила старуха с телеги. – Поехали, чего стоим... Я тоже уселся, лошадь тронулась.

«По ночам не высовываются». Значит, это ночь, думал я. Или вечер? Странное было здесь освещение. Какое-то ненастоящее, театральное. Да и всё было ненастоящее, словно этот мир собирали из отдельных кубиков и ставили передо мной. Кубики дома, ёлочки-кусты… А люди? А люди были живые… И кровь была настоящей, в которой я перепачкался и которую смывал в мелкой луже…

- Почитай кажинную неделю из-за вас лютуют, - донёсся до меня бабкин приглушённый голос. - Пригонят народу, кого ни на есть: баб, стариков, детишков, поставят к обрыву – и палят из винтовок. Кого не добьют, живыми скидывают… Тпру! – вдруг повысила она голос и соскочила с телеги. - С богом, - бросила она в нашу сторону и почти сразу исчезла за кустами. Я сообразил, что мы подвезли её до дома – вон и забор сереет в сумраке. Мне даже показалось, что в стороне пристукнула дверь. Старуха вернулась туда, где девушка со светлыми косами. Сердцу вдруг опять стало тепло от мысли, что я её снова увижу… Как же я не спросил, как её зовут…

Мы ехали дальше, колёса поскрипывали, а я странно, сквозь туман, видел и слышал старухину комнату изнутри, тёмную, без света, но в ней были почему-то видны каждая трещинка на стене и каждая ниточка на половиках. Я видел сухую траву, брошенную на замазанный глиной пол, даже слышал запах этой травы… - Баба Рада, а потом что? Я что, его больше не встречу? – спрашивала девушка с косами. - Как не встретишь, встретишь, - говорила Богорада. - Он тебя узнает. - Узнает? Мы что, не скоро увидимся? Через много лет? - Через много, - говорила Богорада. - Много времени уйдёт меж вами. - Я что, старая буду? Совсем старая, да? - Нет, молодая будешь. Просто забудет он тебя. А потом вспомнит. Имя твоё вспомнит. Вот и ладно будет. Ты верь, всё и будет. - Баба Рада, ну как я поверю. Я же комсомолка. - Ай, сиди уж, комсомолка… У комсомолок тоже судьба… А я, чай, не пригож он тебе? Пригож, али нет? Сердце-то что кажет? Я не услышал ответ девушки, телега качнулась, я схватился руками за борт. Мы стояли у обрыва. Втроём мы спустились с откоса, маскировка моя была цела, мы аккуратно приняли ветки - раненый лежал уже в другой позе, словно пытаясь ползти. Мы осторожно втащили его на одеяло, он застонал. Василий вынул из-за пазухи фляжку. Свинтил колпачок, я приподнял голову раненому, и он пил, медленно и тяжело. - У него кровотечение, - сказал я. - Зараз выходим, коли живой. Богорада откачает… Мы благополучно подняли раненого наверх, уложили на солому и двинулись в обратную сторону, но теперь мы с Василием пошли по сторонам телеги. Я вдруг увидел, что раненый смотрит на меня. Я наклонился ближе. Он, действительно очнулся. Взгляд был мутный, но он видел меня, и губы его шевельнулись. - Слышь, хлопец, - медленно пробормотал он, - тебя как звать-то? - Славкой. - Жинка есть? - Нет. - А у меня жинка дома… дочка малая, Полюшка… Ждут меня, а я вот тут… Дочку бы свидеть, донюшку свою… Он опять закрыл глаза. - Мы быстрее можем ехать? - я обеспокоенно поднял голову. - Жар у него, похоже... - Лихоманит… - спокойно сказал Василий, взглянув на телегу. – Богорада подымет. - Богорада, она что, фельдшер? – спросил я. - Фельдшер... - Василий усмехнулся. - Да навроде того. Ведьма она. - Что? Ведьма? – я воззрился на Василия с изумлением. - Ведьма она с Полесья, – отозвался спереди Терентий. - Осела у нас ещё в первую мировую. Вроде извести её там хотели... Без Богорады нам бы конец был. Скольких душ тут спасла с начала войны. В пояс ей кланяются наши. - А… - я нерешительно помолчал. – А девушка с ней - это кто? Внучка? - Белка-то? Да какая там внучка… У Богорады нет никого, сроду одна, как перст. С Москвы застряла девчонка. С начала войны не вырвалась. Эшелон её разбомбили, саму подранили… Богорада её на ноги ставила, так и живёт у ней. За связную она нам… Шо, приглянулась дивчина? – усмехнулся Терентий, оглядываясь на меня. – Берегись, хлопец, заколдована она. - Как заколдована? – изумился я. - Та жартует Терентий Иваныч, - засмеялся Василий добродушно. - Жартуют наши мужики, будто Богорада её зачаровала, шоб себя блюла. Второй год живет у ней, а никто с наших ей не люб. Може, жених в Москве, кто знае… И никто зачепить не может. А смелая! В таки места ходила – а всё жива. Як заговорённая, не бачит её фриц. И пуля не берёт. - А почему Белка? – спросил я. - А кто знае... - Василий повёл плечом. - Белка и Белка. Проворная, як белка, вострая. Так и прозвали. - Да фамилие у ней такое, - отозвался Терентий. – Белкина она. Вот и Белка. - Та навроде другое фамилие, - усомнился Василий. – Ладно, брехать не буду. – Он глянул на меня. - Сам побачишь, как вернёмся. Если Богорада дозволит. - Она что, её слушается? Богораду? - Э, ты попробуй её не послухай, – отозвался Терентий разворачивая лошадь и останавливая воз у дома. - Её и кони слухают, и собаки. Владость у Богорады такая. Она всяко знает. И лечить, и отвадить, и привадить... - Терентий, - не выдержал я, - вы меня не знаете. Первый раз видите, и столько всего рассказали. Почему доверяете? А если я шпион? - Э, хлопчик, - Терентий привязал лошадь к забору, развернул ко мне худое, усталое лицо - Богорада укажет, значит, крепко. А раньше не верили ей. Тоже сумлевались. Кто проверял, а кто так, по дури не слухались. Гинули люди. Пропадали наши зазря. Зараз доверяем. Она наш человек. Кого до нас подведёт – значит, свой…

Не стучась, мы занесли одеяло с раненым в сени, а вторая дверь уже распахивалась нам навстречу – и она стояла в дверях, со своими светлыми косами поверх синего платья.

На минуту мы встретились глазами – и я опять почувствовал лёгкую и чистую радость. В узких дверях пришлось сторониться, на миг нас прижало друг к другу, я почувствовал запах сухой травы от кос – тот самый запах, который я слышал по дороге. Но дверь в тот же миг захлопнулась, сильно толкнув нас, я попятился, ударился спиной о стену, повернулся в сторону – знакомое одеяло в больших зелёных листьях было перед моими глазами, шерстяное старое одеяло, из-под которого торчала взлохмаченная макушка друга моего Сармана. В голове гудело, жутко хотелось пить. Я поднёс к глазам часы. Без пяти пять. Воду должны дать с минуты на минуту, я с трудом поднялся, разминаясь. Сарман спал крепко и даже сладко, я снял с дивана подушку, подсунул другу под голову. Пошатываясь, вошёл в кухню. Точно, в трубах уже шумело. Я поставил под кран ведро, постанывая выхлебал из чайника всё, что там оставалось, наполнил его вновь и плюхнулся на табуретку.

Пять утра. Можно спать ещё три часа. Можно отлично выдрыхнуться и даже не опоздать на работу. Я взял с кухонного буфета будильник и завёл его на 8.15. Выключил воду и, размышляя, стоит, или уже не стоит раздеваться, вошёл в свою спальню.

Первое, что бросилось мне в глаза – полуоткрытый ящик письменного стола. Ключ торчал из замочной скважины. В одну секунду передо мной пронеслось вчерашнее: я прохожу в комнату, отпираю ящик, шарю по дну, а потом выхожу с медальоном в руках в кухню к Сарману и надеваю цепочку на себя. Я судорожно схватился рукой за шею. Медальона не было.

Глава 5. Медальон с буковкой "В"

Из ненаписанного письма пани:

Мой князь! Уже скоро, уже совсем скоро…

На улице мелкая метель заметает расчищенные тротуары, а дома мой чемодан уже собран и тысячу раз проверен.

Снег летит мне в лицо и шепчет про что-то, что не забыть взять с собой. Мячик? Зонтик? Купальник? Может быть, синий сарафан? Синий сарафан цвета «небо Испании», в котором ты увидел меня и узнал. А я от ветра кутаюсь в меховой воротник, а потом отряхиваю дома в прихожей заснеженную свою беленькую шапочку. Я к тебе в ней приеду. Ты меня сразу узнаешь. Я буду той сумасшедшей девушкой, которая растерянно встанет посреди вашей неведомой южной крымской зимы, ничего-ничего не узнает вокруг и – может быть – заплачет…

А помнишь, я тебе рассказывала про раковину, которую мальчишка продавал у подножия «Ласточкиного гнезда»? Такая плоская, как блюдце, светящееся розовым… маленький веер из слоновой кости. Я её не купила, потому что была укаченная морем, а потом, наверху, вдруг спохватилась, прибежала вниз – а её уже нет, нет… И потом так и жалела, что не купила сразу, так и жалела всё время. Больше не встретилась ни разу такая… И вот мне это приснилось во сне, представляешь? Я спускают со скалы – и вижу: она всё ещё продаётся. И я держу её, такая счастливая…

Слушай, слушай… уже совсем скоро… Я смотрю из окна на метелицу, а в ушах у меня – шум прибоя… А утром вдруг заплету косу перед зеркалом, и сама себе понравлюсь! И приду на работу с косой, торжественная и уже нездешняя. А на работе - ёлка и уже витает праздник, и суета такая, словно все-все вот-вот поедут к морю… Но еду только я одна, и только на мне лежит, словно румянец, печать избранности. И поэтому коса, и поэтому – длинная юбка, и высокие каблуки, и длинный шлейф духов догоняет меня, когда я бегаю по лестнице, подгоняемая счастьем, уже приподнятая, уже не похожая на всех остальных... И на весь длинный-длинный день хватает лишь чаю с печеньем… Уже совсем-совсем скоро...

Твоя пани.

Медальона не было!

В следующую минуту я уже ссыпался по лестнице, сжимая в одной руке фонарик, а другой накидывая на ходу куртку. На детской площадке было пусто и совсем темно – вечером она немного озарялась окнами домов, а сейчас, в такую рань, горящих окон почти не было. Фонарь, долженствующий её освещать, конечно, был давно разбит.

Старательно светя себе под ноги, я тщательно исследовал всю поверхность внутри песочницы и вокруг, стараясь ступать осторожно. Потом подобрал ветку и прошёл всю площадь ещё раз, вороша песок. Я отлично помнил, где стоял, когда в меня вцепился Хиляк, и хорошо помнил, как что-то треснуло под его пальцами. Если бы не темнота, искать здесь было бы довольно просто: площадка была старой, её давно не обновляли, песок тихо уходил сквозь щели песочницы, кое-где уже твердела земля. Зажав фонарик зубами, я ещё раз прочесал всё почти на коленях. Тщетно. Я погасил фонарик и сел на плоский бортик передохнуть и подумать. В помятой пачке в кармане нашлось две сигареты, и я выкурил одну, страдая и размышляя о странностях жизни.

Да, трудно было даже описать всю глубину моей горечи, но факт приходилось признать: медальон я, идиот и дубина, профукал. И так идиотски, что и вспоминать не хотелось. И, как назло, эта картинка так и вставала перед глазами: я старательно выгребаю медальон из ящика, выношу в кухню и надеваю на себя. Вот зачем? Кой чёрт меня дёрнул! Несколько месяцев он лежал в ящике стола, я иногда доставал его, держал в ладони. И смотрел, и вспоминал тот день. Видел её рядом. Видел её загорелую шею, когда она, подняв волосы наверх, повернулась спиной, чтобы я снял с неё цепочку. У меня вдруг перехватило тогда дыхание, и я в первый раз понял, что всё это не просто так. Странно всё стало… словно ты читал сказку, потом забыл, а потом наткнулся на старую книжку – и она распахнула тебе среди страниц самого тебя. Тебя, которого ты даже не знал…

А потом вдруг оказалось, что она чувствует то же самое, только для неё в этом не было ничего тревожного, она видела в этом забавную загадку, игру, ей было весело. Печальной она стала, только когда мы прощались. И как она уходила тогда от меня в подъезде - как на плаху, мучительно, словно отрезая от себя что-то живое, и сам я тогда был уже еле жив... «У меня же ничего не осталось от тебя, – писала она мне в письме, - у тебя хотя бы остался этот мой дурацкий медальон, а у меня – ничего » Вот теперь и у меня было – ничего.

Я погасил окурок в сыром песке и встал. Вариантов было два: медальон мог сразу соскочить в песок или на какое-то время застрять в одежде и выскользнуть потом. Второе было хуже: я мог потерять его где угодно. Даже на набережной. Он вполне мог упасть и в кусты и зацепиться там. Я немного повозился в неухоженном разросшемся самшитнике, в надежде, что, может, блеснёт что-то в луче света. Ворошить под кустами в такой темноте не имело смысла. Надо было ждать рассвета. А сейчас надо было бросать эту дурацкую затею. Тем более, что шансы на то, что кто-то впотьмах зимой заявится на старую детскую площадку и отыщет мой медальон, были нулевыми.

Надо было возвращаться домой, но отчаяние пинало меня дальше. Почти без надежд, гонимый только азартом и горючей досадой, я прочесал тропинку и спустился ниже, в парковою зону. Здесь уже было светлее и чище, но я и здесь ничего не обнаружил. Сгоряча я чуть не пустился было вниз до набережной, но меня остановила простая и гениальная мысль: троица оставалась на площадке! Мы с Сарманом ушли, а троица-то осталась!

Я примчался домой, яростно растолкал ничего не подозревающего Сармана, пустив в ход испытанное средство – протирание рожи полотенцем, намоченным в холодной воде. - Ты знаешь этих придурков? – тряс я его изо всех сил за плечи. – Знаешь? - Нас с тобой, что ли? Вроде знаю, - ирония не покидала моего верного друга ни спросонья, ни даже с похмелья.

Я сел рядом на корточки и быстро обрисовал ситуацию. - Понял, - сказал Сарман и тяжело поворочал глазами. – Слушай… - он сморщился и взялся за голову, - слушай, ходили разговоры, что в этом доме есть кофе… - Да, - сказал я, поднимаясь. – И я пошёл его варить, а ты давай, вставай, страна огромная, ты мне нужен трезвым.

За кофе план был выработан. Троицу вполне можно вычислить на набережной. Троица заметная, и труда это не составит. Но при условии, что это местная шпана, а не заезжие гастролёры. А вот если заезжие гастролёры, то придётся попыхтеть. Но тоже решаемо. - Я их тебе из-под земли достану, - обещал Сарман безапелляционно. - У меня такое идиотское чувство, что со мной что-то плохое случится теперь, - тоскливо жаловался я, приканчивая вторую кружку кофе и отчаянно ероша волосы. - В маразм-то не впадай, - советовал Сарман. - Ну, потерял, ну идиот. Но не вешаться же теперь из-за цацки. Купи ей другую. - Да это она мне подарила! Она! Мне! Отдала на память. Буквально с себя сняла… - С себя сняла, - Сарман мотал головой. - Ну, ты, бэби, даёшь… Что за девчонка хоть? Я её видел? - Да нет же! Слушай, ну не трави ты мне душу! - вопил я, топчась по кухне и размахивая сигаретой. – Какая-то… какая-то мистика… - Ты можешь сказать, что за девочка? – пытался охладить меня Сарман. - И вообще, почему мой друг в таком ажиотаже? Ещё вчера не было никакой девочки. Вчера была женщина. Или я что-то путаю? Ты весь вечер мне рассказывал про свою любимую женщину. Сегодня с утра всё меняется. С одной стороны, ты меня пугаешь. Но с другой стороны, я не могу тебе не завидовать, малыш. У тебя страшно бурная личная жизнь. Этот твой медальон, он что, такой важный? Заговорённый? Намоленный? Музейная ценность? И что за девчонка, чёрт побери? Твоя, что ли? - Да! Нет. Ну... ну, просто девчонка. Не моя. А может, моя. Не знаю. Просто девчонка в синем платье.

Меня вдруг что-то толкнуло изнутри – так вспоминаешь что-то смутное, но плохо это осознаёшь. - Девчонка в синем платье, - повторил я, уселся за стол и примолк. Что-то уже было такое. Девчонка в синем платье. Я повторил это ещё несколько раз, пока не увидел лицо Сармана. - С тобой всё в порядке? – заботливо спросил он. – Ты уверен, что это синее платье, а не белая горячка? - Слушай, - я воззрился ему в глаза. – Ты веришь в приметы? - В общем, верю, - сказал Сарман, гася сигарету и вставая. – Конечно. Если, например, ты видишь красивые ножки, то вечер будет хороший. А если повезёт, то и ночь тоже. Ты сам знаешь эту народную примету. Пошли, бэби. Утро пришло в этот странный мир. Нас ждут великие дела.

Мы оделись, вышли на улицу и вдвоём, дружно, плечом к плечу, обшарили всю площадку уже озарённую светом наступающего дня. И ничего не нашли.

* * * Я явился на работу, как никогда, раньше времени, мрачный, расстроенный донельзя, голодный, злой, перемазанный в грязи и песке. Мечтать в таком состоянии можно было только об одном: добраться до бассейна и рухнуть в чистую воду. И потом чего-то пожрать. И потом с горя завалиться спать и не просыпаться трое суток. В своей каптёрке, матерясь на загромождённые ящиками полки и раздражённо пиная коробки кулаками, я выкопал из заначки чистые трусы с футболкой. Замотал их в полотенце, сунул за пазуху и, нелюбезно буркая в ответ на приветствия сотрудников, махнул по переходу в соседний корпус.

В бассейне кто-то плескался и напевал, от злости я даже не стал выяснять, что за ундина составит мне компанию. Чёрт с ними, со всеми, сегодня - и всегда! Злобно стянул рубаху и джинсы, шмякнул на лавку.

И услышал лёгкий, тренькающий звук. Ласкающий и нежный. Очень нежный и очень ласкающий. Практически музыкальный. Треньк… Дзиннь… Светло и высоко.

Я замер. Ещё не веря, я медленно, как робот, не поворачивая шею, огляделся. И волна облегчения накрыла мою душу с такой силой, что мне захотелось лечь на пол и завыть от счастья. Я и лёг, словно ноги у меня подкосило. Лёг в одних плавках прямо на холодный сырой пол – так, чтобы в поле моего зрения, на уровне глаз оказался он - маленький золотой кругляшок с выгравированной на нём подчернённой буковкой «В»…

Сначала я просто блаженно стонал, жмурился и испуганно отожмуривался в страхе, что находка испарится. Потом накрыл подвеску ладонью и продолжал лежать, впитывая облегчённую радость. Как мало нужно человеку для счастья. Найти какую-то маленькую висюльку. Нет, не какую-то. Она носила этот медальон. Он касался её тела, хранил её тепло, он был пронизан ею. И когда я брал его в руки и вспоминал её - счастливое чувство надежды и веры поднимало меня и украшало всё вокруг.

Это, действительно, был амулет, именно намоленный, заряженный на желание жить. Странно всё-таки: пять месяцев беречь это ощущение, и в один миг всё это потерять. Что же случилось?

Вероника - вот что случилась. Она появилась – и жизнь встала дыбом. Всё наше общее с ней прошлое встало и затмило весь мир. Её глаза, волосы, голос, тело - я утонул во всём этом. Где уж тут уцелеть маленькому украшеньицу. Странно, что оно вообще не пропало. Но оно не пропало, и я идиотически улыбался, сжимая его в руке.

Наконец, я замёрз, поднялся, и сел на лавку, разглядывая медальон на ладони. Я чувствовал нежность. Где же он, голубчик, был-то полсуток, пока я дрался, таскался по городу, спал, обшаривал площадку... Удивительно, даже цепочка не порвана, просто разжалось кольцо застёжки - видимо, когда тот Хиляк на площадке дёрнул меня за ворот. Крепёжка разжалась и превратилась в крючочек. И на этом крючочке украшение так и провисело на мне всё это время. Крепенько так провисело, даже за ночь не выскользнуло. И если бы я, идиот такой, разделся перед сном, как все нормальные люди, я бы его уже вчера нашёл у себя дома. И не надо было метаться, страдать, собирать грязь по улицам. Но до раздеваний у меня вчера так и не дошло, и медальон всю ночь хранил мой сон. Может, видел мои сны. Мои сны… Девочка в синем платье – вдруг всплыло опять в моей голове. Я закрыл глаза, пытаясь собрать разъезжающиеся клочья памяти…

Вспоминать сон – это как ухватить скользкую рыбу, только что выловленную из воды. Она вырывается и ускользает. Её надо ухватить, уцепить за что-то. Так и сон - его надо уцепить за что-то и разматывать, но именно уцепить сложнее всего.

Я попытался зацепиться за девушку. Девушка в синем платье и с косами. Что-то далёкое. И в то же время близкое. Что-то сказочное и одновременно трагичное - словно на краю пропасти. Мне вдруг захотелось домой. Сесть одному в своей комнате, вытащить все письма, снова их перечитать, окунуться в них, чтобы обдало волной воспоминаний - это было бы здорово. Мне было бы хорошо…

Но увы, домой было нельзя, рабочий день только начинался. И словно в подтверждение моих мыслей до меня донеслись плески, потом чёткие шаги по плиточному полу и тихое мурлыканье под нос. Неужели Таня? Я мысленно застонал.

Но в дверях появилась вовсе не Таня. В дверях, в своём нарядном, с розами, купальнике, возникла наша рыжая Валя, инструктор по лечебной физкультуре, прекрасная женщина, мать-одиночка и моя хорошая подружка.

Я облегчённо откинулся на спинку скамьи. - Здорово, - весело улыбаясь, сказала Валя, стягивая розовую купальную шапочку с пушистых волос, - какой ты сегодня ранний птах. Все поклонницы твои ещё спят. Мы посмеялись, понимая оба, что речь идёт о Тане. Я с удовольствием смотрел на её плотную, подтянутую, хорошо посаженную фигуру гимнастки и, хоть и был уставшим и замученным, с чувством показал ей большой палец. Она засмеялась, накинула на плечи длинное полотенце и села рядом, вытянув крепкие, тренированные ноги в белых резиновых тапочках. - Хорошо! - сказала она, легко вздыхая и встряхивая волосами. – Чего не плаваешь? О чём задумался? - Ты не поверишь, - сказал я, не меняя позы. – О девушке. - О! – мгновенно развеселилась Валя. - Это я люблю. Что за девушка? Давай, рассказывай. - Долго рассказывать, - сказал я. – В другой раз. Слушай, скажи мне лучше, как женщина… Вот что ты сделаешь, если узнаешь, что у твоего Мишки есть ещё дама. - Убью, - сказала Валентина, не раздумывая. - Кого? - Обоих. - А дама при чём? - Здрасьте. Дамы всегда при чём. - Хм…ну вообще-то это мужчина занимается активными действиями, - не согласился я. - Да ладно… Вот именно, что баба всегда начинает. - Баба, - повторил я. - А если девчонка? - А какая разница? Знаешь, - она заинтересованно повернулась ко мне, - мы тут на работе одну книжку читали. Сексуальный роман. - Прямо сексуальный? - усмехнулся я. - Ну да. Алка приносила. - Ах, Алка приносила… Ну если Алка, то да, будет сексуально, - не удержался я. - А ты не смейся. «Ночь нежна» называется. - Понял, - сказал я. - Она и мне приносила, ещё летом. - Ну? Прочитал? - Ну, как тебе сказать, - засмеялся я. - Скорее нет, чем да. Бросил на середине. Но Сарман осилил. - Да ну ещё бы! – закатила глаза Валя. – Он ради Алки Большую Советскую Энциклопедию осилит. Ну короче. В этом романе девочки молоденькие совращают вполне себе взрослых, серьёзных мужиков. Понял? Один был врач известный, другой вообще женатый, дети у него. И вот, пожалуйста, девицы по восемнадцать лет, или даже меньше. Представляешь? Полкнижки заезжая актрисочка клеится к семейному. На глазах у жены. А ты говоришь: «девочки»… Не, убью обоих. - И Мишку? - Мишку, заразу, первого. А её за косы приволоку, и пусть смотрит на его распростёртое тело. Сначала налюбуюсь на её мучения, а потом пристрелю хладнокровно. - Ну, ты, Валентина, сурова, - усмехнулся я. - Рука, значит, не дрогнет у тебя. Ну а если всерьёз? Что будешь делать? - Всерьёз… – она вздохнула, посмотрела сквозь меня зеленущими глазами. - Знаешь, - сказала она наконец, - отвернусь я от него. Просто уйду. Потому что я ему верила. А он меня предал. Значит, верить нельзя. А зачем мне мужик, которому верить нельзя? Мне верный нужен. Чтобы мне защитник, Серёжке моему – отец. А это уже получается так… пустоцвет, а не мужик. - А девушка? - А что девушка? Я, конечно, этого так не оставлю. Я к ней приду разбираться. - И что скажешь? - А это по обстоятельствам. - Волосы выдерешь? - Не знаю, - серьёзно сказала Валя. – Может и выдеру, чтобы неповадно было. - А что, неповадно-то? Может, там любовь? - Ну, если она про меня не знала, то, может, не выдеру. А если знала… Тогда, значит, стерва. Видит, что мужик не свободен, а в постель тянет. - Слушай… - я задумался. - Ну вот я тебе, как мужик, говорю: это ж мы в постель тянем. - Не скажи. Женщина разрешает. Нормальный мужик всегда смотрит: светит ему или нет. И если не светит, от свои хотелки отключит. Если, конечно, не маньяк. - Ах вот так. Хотелки, значит, отключит… А у женщин как с хотелками? – мне стало интересно. - А у женщин, - она улыбнулась таинственно, - у женщин всё сложно, у нас всё не так. Нам любовь нужна. А если мы сами любим, то всё, это просто так не отключишь, это тебе не хотелка. Вот Танька твоя. Видит же – не светит ей. А не может. Потому что не хотелка, а любовь. - Ну и что мне теперь? - переключился я на насущное. - Утопиться в бассейне с её любви? - Ой, да ладно… ещё не хватало, - Валя махнула на меня концом полотенца. - Живи, как живёшь, у тебя своя жизнь. А у неё ж всё всерьёз. Ей муж нужен. А ты – какой из тебя муж… - Что, не гожусь в мужья? - слегка задетый спросил я. - Ну, лет через пять, - легко сказала Валя. - Вполне выйдет из тебя муж. А сейчас… Ведь не нагулялся ещё? Я пожал плечами. - Да не нагулялся, по глазам вижу. - Ах, по глазам, - откликнулся я эхом. - Ну, по глазам – это серьёзный диагноз. - А то не скажи. Я за свои тридцать лет насмотрелась в глаза-то… - Валя засмеялась. – Ладно, пора мне. А ты, давай, иди Таньке отчитываться, она вчера как раз все свои глаза на часы проглядела. Девчонки ждали тебе до ночи. - Ты тоже была? - Забегала, а как же. Кстати, деньги на подарок принеси, не забудь, Алка собирает. - Что дарим? – спросила я. - Деньги и дарим. Хотели Светке пеньюар какой-то купить, но она сказала: сама купит, что захочет. А нам проще да? Кстати, Татьяна твоя такой подклет молодым сделала, красивущий… обоями обклеила и с цветами. У Таньки вообще вкус. Тихоня-тихоня, но вкусная тихоня, - засмеялась Валя и встала. - Побежала я, мне ещё зал на группу готовить. Она накинула на себя тёплый халат и без стеснения, прямо при мне, стянула через ноги мокрый купальник. - Жрать хочу, сил нету, - сокрушённо пожаловалась она. - А там Надька пирогов с яйцом напекла. Ну, пока, приходи на пироги. Она повесила на плечо полотенце, махнула мне мокрым купальникам и пошла к дверям. - Хлорку-то так и не смыла, – напомнил я ей вслед. - Да и хлор с ней, - весело откликнулась Валентина уже из коридора. – Зараза к заразе не пристаёт…

Глава 6. А сроку было сорок сороков...

В столовую я явился на крыльях – чистый, вымытый и вдохновенный. Сходу подошёл к Тане, сидящей как всегда, одиноко за крайнем столиком, и безжизненно улёгся перед ней поперёк стола, раскинув руки. И замер. Сначала всё было тихо, потом раздался лёгкий вздох. - Не встану, не проси, – провыл я замогильным голосом. – Умру здесь, на столе. Скончаюсь от голода и мук совести.

С соседнего столика, от девчат, полетели весёлые смешки. - Ну ты поглянь, чего творит, а! - понёсся с раздачи зычный голос тёти Маши. – Ну, ты поглянь! Танюха, не сдавайся, держись! Пусть на коленках ползёт! – распорядилась она. - Ползти на коленках? – я посмотрел на Таню одним глазом. - Да ну тебя! - сердито сказала Таня. Но я видел, что прощён. Я отлепился от стола и присел смиренно рядом. - Конечно, ты мне не поверишь, - сказал я покаянно, - но клянусь: приду сегодня. Если вы меня ещё примете. Я неосторожно повернулся к Тане правым боком, и глазах её немедленно заплескался ужас. - Ты дрался?! Деваться было некуда. - Ну, как всегда, сударыня, - сказал я обречённо. – Дрался, как лев. Их было шестнадцать человек, гвардейцы его преосвященства…

Она протянула руку и осторожно коснулась моего лба прохладными пальцами. Если бы это была рука Вероники, я бы закрыл глаза и отключился бы. Если бы это были пальчики пани, я бы перецеловал их и не сводил бы с неё глаз. Но это была Таня. И я ничего не сделал. Просто сидел, молча улыбаясь. И она словно поняла, опустила глаза и убрала руку. Мне стало её жалко. - Тань, такое дело: Колян зашёл, - сказал я виновато. - Не мог я друга бросить, они там опять с Алкой перетёрлись… Ну, и вышел мальчишник. Но я весь вечер к вам собирался, Сарман подтвердит. А ты, небось, подумала чёрт-те что. - Ничего я не подумала. Она встала и собрала свою посуду. – У нас весело было, - сказала она независимо. - Мы такой сценарий придумали... А ты как хочешь, я не неволю. Может, тебе неинтересно. - Ну, привет, - сказал я, - ещё как интересно. Я сегодня приду и такой вам сценарий напишу - зашибись. - Ладно, - сказала Таня, всё ещё держа лицо, - я пошла работать. А ты зайди, я тебя пластырем заклею. - Хорошая идея, - сказал я, поднимая палец. – Настоящий мужчина – это израненный мужчина. И заклеенный мужчина. Заклеенный руками прекрасной женщины. Которая, затаив дыхание, следила за исходом смертельной битвы... Сердце которой... сердце которой... Таня вздохнула, качая головой и, не дослушав, пошла мимо с достоинством, обдавая волнами «Шахразады». - Сердце которой то стучало, то замирало! - закричал я ей в спину, и девчонки за столиком опять зафыркали.

Почти прощённый и от этого почти счастливый, а от этого ещё более голодный, я в два ягуарских прыжка очутился у раздачи. - Тётечка Машечка, здрасти, доброе утро, я умираю, - зачастил я, хватаясь за сердце и делая вид, что падаю в обморок. - Спасайте меня быстрее от голодной смерти, несите всё, что есть, и побольше. - Надежда! Тащи пироги! – заголосила тётя Маша в глубину кухни. - Главный потребитель в студии! - А супчику нету, тётечка Манечка? – пританцовывал я. - О, о, о, молодёжь, - заохала повариха. – Сразу видать: молодёжь пошатущая явилась! Нашатуются ночами-то невесть где, а потом им супы подавай с утра пораньше. На-адь! Ритатуп готов? - Томатом ещё не заправлен! Бульон есть куриный! – деловито откликнулась Надька. - Наливай, какое есть, - скомандовала тётя Маша. - У меня человек помирает. - О, гос-споди! – воскликнул я, вздевая руки вверх. – Суп-ритатуп... Вот что спасёт мою угасающую жизнь! Надь, давай без томата, чёрт с ним, с томатом!

Ритатупом с незапамятных времён назывался у нас с лёгкой руки тёти Маши суп-рататуй. Слово это было семейным и пошло от Светки, которая в далёком своём детсадовском прошлом называла бабушкино фирменное блюдо «суп-ритатуп». Название перекочевало из тёти-Машиного обихода сначала к нам в кухню, потом ко всему нашему персоналу, а потом его подхватили и некоторые завсегдатаи профилактория. Доходило до того, что нынешние девчата печатали его прямо в меню, за что нещадно им влетало от Самой. Несмотря на происки администрации, а, может благодаря им, суп-ритатуп оставался непревзойдённым фирменным супом среди первых блюд.

Надька вытащила к раздаче поднос с двумя полными пиалами и красивой горкой поджаренных пирожков. Я заорал, восторженно подпрыгнул, подцепил поднос и с урчанием поволок к столикам. Жизнь налаживалась.

Обожравшийся и умиротворённый, я явился на своё рабочее место, тщательно заперся, ещё раз всласть полюбовался на вновь обретённый свой талисман, после чего блаженно упал ничком на койку и уснул сном младенца – успев, правда, вознести молитву господу о том, чтобы в ближайшие хотя бы два часа в профилактории ничего не перегорело и не замкнуло.

И действительно, ничего не перегорело и не замкнуло - похоже, сегодня был день удач. Мой телефон молчал, и я прекрасно отоспался до обеда, а потом ещё и после обеда, с той лишь разницей, что на послеобеденный сон я отправился в койку профессионально заклеенный рукой Татьяны и категорически недоступный для вредоносных бактерий.

Телефон зазвонил лишь в шесть вечера, когда я уже собирался покинуть каптёрку, чтобы идти к девчатам. Но это было не замыкание. Это было Сарман. Голос у него был бодрый, из чего я сделал вывод, что с Аллочкой у них всё утряслось. - Я смотрю, ты повеселел, - не утерпел я. – Может, нас ожидает ещё одно бракосочетание? - Нет, старик, так низко мы ещё не пали, – успокоил меня друг. – Я тебе звоню за твои дела. Я тебе обещал найти шпану? Я её нашёл. И она сдалась со всеми потрохами. - В каком смысле? - насторожился я. - В прямом. Он мне всё вернул. - Э-э, кто «он»? - Малыш, ты там ещё не проснулся? – заботливо спросил Сарман. - Осознай факт: я нашёл этого чудика, коротышку. Он мне всё вернул. Можешь спать спокойно. Я похолодел. - Что вернул? - Да всё, что награбил. Но слышь, медальона там нет. Цепочка одна. Говорит, только цепочку подобрал. И вообще в другом месте. Короче, сам посмотришь, что он там грабанул, и чьё это. Но чувак по ходу не соврал, я своими руками его наизнанку вывернул. - Колян… я тебя ценю, но… это не то, - вымолвил я. - Не знаю – то или не то, если надо, притащу. Или сам заваливай. Или ты опять к девочкам? Кстати, я сейчас тоже к ним иду. Я подумал. - Ясно, - сказал я весело. – Наш микрофон установлен в доме Николая и Аллы. Сегодня у них начинается очередной двести двадцать третий медовый месяц. - Именно, - хмыкнул Сарман. – Но не просто так, а за деньги. Меня припахали устанавливать гирлянды. На тебя-то надежд уже нет. - Я уже иду, - сказал я. – Вместе сейчас всё сделаем. - Это дело, - сказал Сарман. – Заодно осмотришь трофеи. И если это та цепка, то я побрякушку твою из него живого или мёртвого вытрясу, ты меня знаешь. - Колян… это не та цепка, - сказал я. - Почём ты знаешь? - Потому что та цепка… у меня. Сарман секунду молчал, переваривая услышанное. - Нашёл, что ли? – хохотнул, наконец, мой догадливый друг. - Да, - сказал я. – Сей предмет, как оказалось, не покидал моего бренного тела. Сарман ещё немного помолчал, потом я услышал его заливистый хохот. - Можешь ржать, сколько угодно, - сказал я, - но он реально провисел всё это время на мне. Зацепился за что-то. - Я даже знаю, за что, – немедленно объявил Сарман, давясь хохотом. - А можно без пошлостей? – спросил я недовольно. - Малыш, какие пошлости... Причинное место вообще-то считается святым... ээ… объектом. Оно увековечивается в сакральных рисунках, древних изображениях. Причинное место - символ жизни вообще-то, в честь него люди возводили статуи, ему поклонялись... - Слушай, ты, причинное место… - я посмотрел на часы, - не знаю, что ты там награбил, но ты чувака-то хоть не сильно поуродовал? - Обижаешь… Ты ж меня знаешь. Не, губёшку ему, конечно, малость расквасил – целоваться пару дней не придётся. Но всё самое ценное оставил неприкосновенным. Как мужик мужику. Да не трепыхайся ты, мы потом с ним пивка выпили… говорили за жизнь… Короче, часы, пуговицы и цепочка – твои. На твоё усмотрение. - Часы? – заорал я. – Ты часы у него забрал? - Чего ты вопишь? – сказал друг спокойно. – Часы в залог взял. Отдам. - А пуговицы на что? - А я знаю? Выгреб всё, что было в карманах – деньги, пуговицы какие-то… Ну и плюс те, что с него оторвал…

Я со стоном выдохнул, не выдержал и захохотал. Сарман немедленно подхватил, и с минуту мы с ним с удовольствием покатывались. И было мне, как никогда, хорошо.

Мы закончили разговор уже на совершенном позитиве, я снял со стены ключи и собрался выходить, но телефон снова затрещал. Я взял трубку, отчаянно надеясь, что это не вызов.

- Че-еслав, ха-ай, - услышал я до боли знакомое. Норхен! До кучи! - Подруга, - развеселился я, - только тебя не хватало для полного счастья. Говори быстро, я спешу, у меня по плану групповой секс, меня девочки ждут. - Он к девочкам идёт, у него сейчас по плану групповой секс, - отдаляясь звуком, повторила Нора кому-то, и я вдруг понял, кому она это повторила. Какому человеку. Этот человек засмеялся там рядом знакомым смехом, и я словно с размаху стукнулся о стену. - Чес? – раздалось в трубке. Совсем близко, совсем рядом. Я молчал. - Хелло, - сказала Вероника. – Я тебя не слышу. Я молчал, чувствуя странный ступор. - Он тебе ответил? - спросила Вероника приглушённо, и я понял, что это был вопрос Норе. - Я ничего не слышу... - Я… я здесь, - пробормотал я через силу, - плохая слышимость. - Наверное, потому, что рабочий телефон? - предположила Вероника. - Мы вчера вечером звонили тебе домой, но ты не отвечал. Тебя, наверное, не было.

Я плавно приходил в себя. Конечно, не отвечал. Был занят важными делами: пьянствовал, дрался, шлялся по городу и спал мёртвецким сном пьяного сапожника. - Да. Не было, - пробормотал я. – Точнее, я был, но… спал. Отсыпался. - Я просто хотела сказать, что долетела нормально, - сказала Вероника. - И даже успела кое-что сделать по нашим делам. - Я очень рад, - сказал я не очень искренне, потому что меня резануло слово "нашим". - А как ты?

Хороший был вопрос. У меня было ощущение, что за одни сутки я прожил две жизни и стал другим человеком. Как давно был аэропорт и эта бежевая девятка – всего лишь вчера утром… Всего лишь вчера утром была у меня совсем другая жизнь. И голос этот был из другой жизни. И я совершенно не знал, что со всем этим делать. Словно поднялась всё со дна и загородило свет. - Ничего, - промямлил я. – То есть, хорошо. Нормально. - А что там за групповой секс? - спросила сквозь улыбку Вероника. - Шутка, - усмехнулся я. – Готовимся с девчатами к свадьбе. - Я рада, что у тебя всё хорошо. И, наверное, бесполезно спрашивать, принимал ли ты какое-то решение, - сказала она мягко. - Да? Я молчал. - Халло, ты меня слышишь? - Ничего не слышно. Очень плохая связь, - сказал я с досадой.

С очень натуральной досадой я это сказал, потому, что не знал, как выбираться из разговора, но тут дверь моя по-хозяйски распахнулась, и в ней возник мой верный друг Сарман, весёлый и вальяжный, увидел мою растерянность, услышал в голосе моём неуверенность, а в глазах почти панику, всё понял, решительно хлопнул ладонью по контактам телефона, и через минуту я уже стоял в коридоре с курткой под мышкой.

Сарман аккуратно запер мою дверь, повернулся ко мне и протянул ключи. - Вперёд, малыш, - сказал он. - Девчата уже самовар поставили. Сейчас выпьем по рюмке чая - и всё будет хорошо...

* * *

А далеко в Москве, в ухоженной однокомнатной квартирке на проспекте Вернадского, белая с золотом телефонная трубка аккуратно легла на рычаг. Женщина с длинными чёрными волосами глубоко вздохнула и задумчиво обвела глазами красивую, обставленную со вкусом комнату - картины в белых и чёрных рамах, синие и тёмно-розовые подушки на мягкой мебели серого цвета, диван, авангардно поставленный спиной к окну...

Девушка с колечками волос вокруг лба, уютно полулежала на диване с подушкой под локтем. В нише румынской «стенки» еле слышно ворковал перед ней цветной телевизор, приглушённый на время телефонного разговора.

- Что, не до нас ему? – спросила Нора, не поворачивая головы от экрана. - Да, похоже, не до нас… - А ты не беспокойся за него, ему сейчас хорошо, - сказала Нора. - Им всем там сейчас отлично. Сидят всей дружной, тёплой кодлой. Девочки, мальчики… Девчата стол накрыли, Сарман с гитарой в уголке, наигрывает Высоцкого… И скорее бормочет, чем поёт… - она помолчала. – Из пены уходящего потока на берег тихо выбралась любовь и растворилась в воздухе до срока… - продекламировала она задумчиво и вытянула вперёд руку с пультом. Экран погас. - А сроку было сорок сороков, – закончила она. – Напевает под нос потихоньку, - мечтательно продолжала она, - и ему всё равно, что кругом орут, ржут... Он всегда поёт для кого-то, кто внутри него… Именно поэтому рядом с ним непременно пристроится кто-нибудь пострадать. И Алка уже кидает косяки в сторону воздыхательницы. И бедный Колян получит дома по самое некуда. А может прямо и тут получит. - Как ты всё хорошо живописала, - улыбнулась Вероника. – Прямо кино показала. - Я эти тусовки знаю, как облупленные, - Нора повернулась к собеседнице. - Кинь сигаретку. Рядом с тобой лежат… Она поймала пачку «Мальборо», закурила, подвинула к себе пепельницу толстого синего стекла. Прикрыла глаза. - И чудаки, ещё такие есть, - нараспев проговорила она, - вдыхают полной грудью эту смесь и ни наград не ждут, ни наказанья. И, думая, что дышат просто так, они внезапно попадают в такт такого же неровного дыханья… Она замолчала. Дым тихо плыл в приоткрытую форточку. И тихо было в комнате, где сидели две женщины. Только за окном, за вышитой малиновой шторой, неутомимо шумела Москва. До конца века оставалось 10 лет и восемь дней.

Нора подобрала ноги, устроилась поудобнее. - Итак, защитники крепости сопротивлялись до последнего вздоха, - сказала она эпически. - Расстроилась? - Да, немного, - сказала Вероника. - После того, как обнаружила нечто прекрасное в нём. Увидела его на сцене. Красивый, фактурный, широкоплечий… Волосы ещё отпустить, как он носил в старших классах… Я просто вижу его в этом проекте. - А он? - А он, конечно, не видит. Он почти не слушал меня. - Ну, ты встань на его-то место, - рассудительно сказала Нора. – Вдруг сваливается с неба женщина, которой он когда-то жил и дышал, ради которой был готов умереть. Он же сейчас как под наркотиком от тебя. А ты хочешь, чтобы он думал. - Я понимаю, но… знаешь, я не ожидала. Он совершенно волшебный партнёр. Ты видела записи? - Видела. Да я и так знаю. - Нет, - настойчиво сказала Вероники. – Надо видеть профессионально. Ты посмотри, какой у него мах ногой, у него же потрясающая растяжка сохранилась. У него постура сохранилась, удивительно. Он сразу встал правильно, с первой секунды. Я думала, всё забыто, я вообще ни на что не надеялась. Конечно, ему надо ещё учиться, но… такой потенциал. И такая лёгкость и одновременно плотность. У него внутри плотная мужская сила. Этот флёр милого обормота – снаружи. Внутри он цельный, твёрдый, там - сила, и хочется вести диалог с этой силой. Поверь мне. Я со многими танцевала. Каждый партнёр – это вселенная. И хочется эту вселенную узнать, хочется в неё войти и… - И завоевать, - усмехнулась Нора. - Почему завоевать… Взаимодействовать. Открывать что-то. - Ну, вот ты наоткрывала, – рассмеялась Нора. - И что мы теперь имеем? Балбеса и сердцееда. Без царя в голове и без планов на будущее. - Я и хочу организовать эти планы. Но я не знаю, что делать, Элен. Мне безумно будет жаль, если не удастся его уговорить. - А у него были какие-то аргументы против? - Никаких, - Вероникак покачала головой. – У него просто глубокое убеждение, что это ничего не значащая фигня. Он не видит себя в этом мире. Для него хореограф – это женщина с несложившейся судьбой, которая проводит занятия в пансионатах для скучающей публики. Для него танцы – это выйти на сцену с девочкой, которая нравится, и показать всем, что он ради неё может. - Не самое плохое представление о танцах, - подняла бровь Нора. - Многие мужчины трусят крикнуть на весь мир: Я тебя люблю! - Элен, я понимаю, но я про другое. Да, он смелый парень, хороший друг. И он красивый, сексапильный и совершенно обворожительное трепло. В общем, весь комплект, чтобы снести девушке голову. Но он при этом танцор от бога. И если он сейчас потеряет этот шанс, весь его дар вылетит в трубу. Мне будет жаль... Если бы он, например, уехал со мной, и я бы занялась его карьерой, у него с моей протекцией практически сразу могло быть имя в модельном бизнесе. Он был бы вполне обеспеченным человеком. Но я бы хотела для него более перспективный путь, чем фотомодель… Понимаешь? - Понимаю. А зачем ты ему сказала о дочери? - Нужна была какая-то дистанция. Нужно было останавливать чувства. Его, мои… - Ах, твои, - усмехнулась Нора. – Ну, я так и знала, что дружеским рукопожатием у вас не обойдётся. - Я не предполагала, что так получится. - А я предполагала, - сказала Нора. – И даже не сомневалась.

Вероника вздохнула, положила голову на руку. Какое-то время взгляд её скользил по узору серого ковра под ногами. Она подняла голову. - Он ломает границы. Так бывает у обаятельных людей. И он… он очень искренний, это очень подкупает женщину, ему подчиняешься. Нужно было всё это как-то остановить. Чтобы он остыл, подумал на трезвую голову. Элен, пойми… Мне нужен танцор, нам вообще нужны хорошие танцоры. Мне нужен хороший партнёр. Пусть даже и любовник, да. Это бывает важно в танце. Пусть даже влюблённый любовник. Но уравновешенный и адекватный, а не одуревший от ревности сумасшедший пацан. Мне нужны в этом проекте равноценные партнёры. Равные. И я поняла, что всё должно быть честно. Если мы будем всё-таки работать вместе, он всё равно узнает так или иначе. Он был честен со мной, я тоже. Я считала, что это отрезвит его. - Ну, отрезвило? - Наверное. И это, и другое. - А что ещё? - Например, он не знал, что ко мне приходила его мать. - Да, - Нора стряхнула пепел. – Ему никто не говорил. Даже я. - А ты знала? - Знала. От мамы. Они же подруги с его матерью. Зря ты ему рассказала, Вики. Он напридумает чёрт-те чего… - Например, чего? - Например, что ты с ним была, потому что мама попросила. - Она не просила, она… просто предупредила. Я ей сказала, чтобы она не волновалась. Напомнила, что благодаря мне он вернулся домой. Она сказала, что мне верит и не хочет никому зла. Такой очень умный и очень глупый разговор был. Я стирала в саду, она вошла, увидела его рубашку на верёвке… У неё было такое лицо… - Хорошо, что не трусы, - немедленно вставила Нора. – Но представляю тётю Наташу. Единственный сыночек скитается по чужим постелям, того гляди школу бросит, дома грудной ребёнок, бессонные ночи, кавардак, и вот результат: какая-то заезжая цаца стирает её дитятке бельё. - Цаца, правда, - рассмеялась Вероника. – Мне было неловко. Я стою в одном купальнике, с мокрыми руками, лохматая, босая… У меня было такое чувство, что меня в двенадцать лет застукали с мальчиком… - А она смотрит на тебя и думает: Боже… эту женщину обнимает мой мальчик… он с ней спит... он уже вырос, он мужчина, какой ужас…

Они обе рассмеялись, не очень весело, но дружно. - А скорее всего, она сама больше переживала. Получилась плохая мать, не следит за сыном. Докатилась, что чужой человек обихаживает… Ну, ладно. Я надеюсь, что он вырос и воспринял всё нормально. - Он почти нормально воспринял. - Ну вот и хорошо. - Нора стряхнула пепел. – Сейчас он один, очухается, подумает. Потом приедет его девушка. Поможет всё забыть. А потом приедешь ты. - Девушка приедет, это точно? - Сказал, что да. Он ждёт. - Как ты думаешь, с ней можно будет подружиться? Вести переговоры? - Хочешь взять её в сообщницы? - А почему нет, Элен? Почему не всем вместе? Неужели целых три женщины не в силах вправить мозги одному… одному… - Раздолбаю, - закончила Нора. - Ладно, успокойся. Это даже не неудача. Это просто попытка попытки. У тебя ещё будет возможность. - Да, конечно. Мы же ещё встретимся. - На узких перекрёстках мирозданья, – покивала Нора задумчиво. - Что? - Да это всё оттуда. – Нора вздохнула. - И душам их дано бродить в цветах, и вечностью дышать в одно дыханье, и встретиться со вздохом на устах на хрупких переправах и мостах, на узких перекрёстках мирозданья, - скороговоркой процитировала она. - Ты наизусть знаешь слова? – с удивлением спросила Вероника. - Конечно. Первая песня Сармана, - она улыбнулась – Я из-за неё была в него влюблена однажды. - Правда? Ты в него была влюблена? - Ну, не то, чтобы влюблена... Так, однажды он произвёл на меня впечатление... Он её всё время учил на гитаре, эту песню, и как-то запел на пляже. Я была в девятом, он в седьмом. - Необычно, – заметила Вероника. - Тебе было неважно, что он на два года моложе? - Это не так, - сказала Нора. – Он пошёл в школу на год позже, потому что болел. Он в их классе старше всех. Поэтому и называет всех «бэби» и «малыши». Так что между нами всего десять месяцев, ему было четырнадцать. В общем, я вдруг услышала его голос – такой мальчишеский, срывающийся. И так меня накрыло вдруг… Он совершенно особенно играет и поёт, не так, как остальные. У нас же все бренчать умеют: и Славка бренчит, и Геныч, и Ирка, и даже я… А вот так, как Сарман – никто. Да ещё эти слова: чтобы не дать порвать, чтоб сохранить волшебную невидимую нить, которую меж ними протянули… Я подумала, откуда он это знает, он же пацан. Но он так пел, словно именно знал про эти невидимые нити, про эти перекрёстки мирозданья, словно сам был с этих перекрёстков. В общем, ушла я от всех за волнорез, стояла одна и ревела… - И ничего не было у вас? - Нет, конечно, это было мимолётное... Да у него же Алка с первого класса. А я через какое-то время влюбилась уже по-настоящему…

Она встала, погасила верхний свет, зажгла светильник на стене, и комната стала таинственной и чуточку ирреальной, и силуэты двух женщин тоже стали таинственными и чуточку ирреальными, словно иллюстрация к сказке, словно картинка из фантазий Грина. - Невидимую нить меж ними протянули? – переспросила Вероника. - Волшебную невидимую нить… - Нора повернулась к ней. – А что такое? - спросила она, облокачиваясь на спинку дивана. – Протянулась вдруг нить за эти дни?

Вероника молча встала, подошла к окну, отодвинула шторы и замерла, глядя вниз. Уютная квартира парила на девятом этаже над Юго-Западом Москвы. Внизу, в коричневом вечернем мареве, подсвеченном сиянием витрин, фонарей и фар, неумолчно гудел большой город. И никто не знал, что старой жизни оставалось чуть больше полугода. - Да, - наконец отозвалась Вероника. - Да, мы провели вместе эти несколько дней и ночей. Хотя я не собиралась. И я не буду об этом жалеть. Потому что... вспомнила всё... вспомнила, что это такое - влюблённый юноша... Она замолчала, и опять стало тихо. - Ты сама-то, смотри, не влюбись в него, - лениво сказала Нора. – Вот это будет точно катастрофа. - Почему? – не оборачиваясь, спросила Вероника. - Потому что тебе уже будут не нужны ни проекты, ни планы, ни танцы…

Глава 7. Синяя кружевная сорочка и розовая крымская ракушка.

ПАНИ

Больше всего я теперь боялась вдруг заболеть. Вот теперь, после того, как всё головокружительно удачно сложилось с работой и отпуском, после того, как я проявила мужество и завершила изживший себя роман, после того, как по крупинкам был собран для меня гардероб, и я уже держала на руках железнодорожный билет на 22 часа 16 минут 1 января 1991 года – вот сейчас я больше всего боялась заболеть. Это было бы катастрофой. И это так странно было, что я вдруг боялась. Это я-то, которая мало чего боялась вообще… Слишком, наверное, всё удачно было и подозрительно счастливо. - И ничего ужасного, - увещевала меня Милка, - с соплями к любовнику ехать, конечно, не ахти, но это не смертельно же. - А если не насморк? - А что, например? - Не знаю. Что-то страшное. Ногу подверну. Помнишь? - Ну, помню. Ну так ты и с подвёрнутой ногой скакала везде. Прекрати, всё будет хорошо. Хотя, может, всё-таки, зря мы едем на поезде, - сомневалась Милка, по привычке употребляя местоимение «мы». - Надо было в оба конца самолётом. Чтобы ты испугаться не успела. - Ты же первая сказала, что поездом лучше туда, а на самолёте обратно. - Конечно, лучше, - рассуждала в сотый раз Милка, словно не веря себе. - Во-первых, экономия на билетах. Во-вторых, ты успеешь психологически подготовиться. Адаптация к климату лучше пройдёт – ты в поезде будешь потихоньку к переменам привыкать. Помнишь, как тебя летом два дня после самолёта мотало, ты даже загорать не могла?

Да, я помнила. как меня укачало во время морской прогулки к Ласточкиному гнезду. Так укачало, что я даже не сообразила купить эту красивущую раковину. Подумала тогда туманной головой: а, ладно, только приехали, ещё сто раз увижу такую и куплю. И вот и не увидела больше. А она была потрясающая: бело-розовая, светящаяся… Я потом о ней всё время горевала, и даже князю нажаловалось в первый же вечер, ещё до того, как мы с ним подрались в подъезде. И он немедленно пообещал мне такую достать. И я, конечно, не поверила. А потом нам обоим стало не до раковины… - Такая светящаяся... - сказала я вслух. - Кто? – воззрилась на меня Милка. - Ракушка. Раковина. Помнишь, у Ласточкиного гнезда? - Помню, красивая. Надо было купить, а я, дура, тебя не уговорила. Смотрю, ты вся зелёная, какие тут ракушки… Ну всё, хватит страдать, – сердится Милка. – Давай лучше посмотрим ещё раз сумку, наверняка что-нибудь забыла, растяпа такая. Давай проверим по списку.

Вообще-то Милка уже всё сто раз проверяла, просто она а) любит возиться в тряпочках, б) вразумлять меня. Наставлять на путь истинный.

Я вытаскиваю сумку. - А, может, всё-таки возьмёшь мой клетчатый чемодан? – не может удержаться Милка. - Он вместительнее. Она и сама бы влезла в этот свой клетчатый чемодан как-нибудь бочком, чтобы отправиться со мной и заниматься любимым своим делом – опеканием меня. - Нет, он мне не в цвет, - говорю я непреклонно. - Он бежевый. Аргумент для Милки убедительный. Куртка у меня голубая, брюки тёмно-синие, а сумка чёрная с синим. И новый чёрный шарф. - Покажи ещё раз шарф! Я достаю новоиспечённый шарф, и Милка примеривает его на себя – длиннющий и с кистями - мама, конечно же, успела его связать для единственной дочери, которая едет к подруге.

«К подруге» - это моя официальная версия. - Всё-таки, белый был бы наряднее, - говорит Милка, любуясь на себя в зеркале. - Но белой шерсти нет ни в одном магазине, только чёрная кругом, и хорошо хоть чёрная ещё есть. С другой стороны, чёрный не замуслякается в поезде и вообще, где там его стирать...

Она аккуратно скатывает шарф в валик и кладёт валик в пакетик. - Но шапочку чёрную надо всё-таки связать, осталась ведь пряжа, - задумчиво сожалеет она. - Нет, всё! – кричу я. - Я уже сказала, что приеду в белой, и он меня будет по белой шапочке искать. Девушка в белой шапочке, решено и подписано! - Ну, и что, - не отступает Молка. - Для встречи наденешь белую, а ходить будешь в чёрной. Я тебе свяжу сама чёрную шапочку, я успею за один вечер, - безапелляционно решает Милка, и я вижу, что спорить бессмысленно. – А ты будешь надевать мою шапочку и думать: Ой, надо голову на место ставить. Сразу меня вспомнишь. - Да у меня тут каждая вещь про тебя только и кричит, - говорю я. - Я целыми днями только и буду тебя вспоминать. - Вот и хорошо, глупостей не наделаешь. Всё, приступаем!

Милка берёт в руки список и становится в такую позу, чтобы удобнее было руководить. Вид у неё сосредоточенный и вдохновенный, словно у дирижёра симфонического оркестра. И карандаш в руке – как дирижёрская палочка. И она нацеливает его прямо в сумку. - Ты едешь в чёрном свитере!

Я киваю. Я уже постирала его в дорогу и положила сверху. - Убирай его оттуда, - распоряжается Милка. – Отдельно вешай, раз ты в нём едешь. По списку у нас пижама.

Пижама была её идеей фикс. "А вдруг там холодно ночами, - стращала она меня ежедневно. - Ты же не знаешь, как там топят." Я долго игнорировала эту пикантную тему, и Милка тогда села за машинку и за два часа сшила мне штанишки из пёстрой полотенечной махрушки в цвет футболки. - Мне так спокойнее, - сказала она, вручая мне эти клоунские малиново-зелёно-жёлтые штаники. Если что – наденешь. - Ну, например, если что - что? – упиралась я изо всех сил. - Ну, например, если вы поссоритесь и будете спать в разных постелях, а там будет плохое отопление, и ты начнёшь замерзать, и тогда их наденешь и вспомнишь меня, и тебе будет тепло. - А если мы не поссоримся? - Ну тогда ты просто дома будешь их носить. - Да, когда мне их там носить? – возмущалась я, потрясая штанами. - У меня куча планов. Я должна побывать в Севастополе. И не один раз. Я хочу привезти себе для работы многое на военную тему. Хочу книги там посмотреть, мемуарную литературу… - Ну ведь дома ты будешь как-то? Например, готовить что-то. - Готовить?.. Я задумывалась. Мне ещё ни разу не приходило в голову, что мне придётся, оказывается, что-то готовить. - Но мы-то с тобой не готовили. - Это ты, может, не готовила. А я очень даже готовила, - напоминала Милка. - Я даже варенье там варила. Ну вот я так и знала, что ты о самом главном даже и не думала.

Да, я не думала. Моя поездка внезапно раскрывалась передо мной с неожиданной стороны. Ну да, я же буду там жить. С ним… вместе… Как странно. Не просто прошляться по набережной, не просто забрести перекусить пончиками, а жить вместе, в одной квартире, вдвоём… Жить по сути одной семьёй. Словно одной семьей. Просто буднично жить. Или празднично жить?.. - Ну, приготовим что-нибудь, это мелочи, - бодро не сдавалась я, отгоняя неуверенную жуть. - Ну, что? Вот вы утром встали, что будете есть? Я пожимала плечами. - Ну, чай… с чем-нибудь… с печеньем. А мы там кофе с пончиками ели на завтрак, – вспоминала я. – В закусочной. - А обед? А вечером? - Ладно, давай твои штаны…

И сейчас при воспоминании об этом я вдруг чувствую не свойственную мне оторопь. Смотрю на разворошённую сумку и чувствую невнятицу в душе. Милка требовательно смотрит на меня. - Рубашки ночные!

Рубашку ночную Милка подарила красивую, как не знаю что. Скорее, вечернее платье, чем рубашка – васильково-синяя, с рукавами до локтей, с синими кружевами с треугольным глубоким вырезом, украшенным крошечными цветочками. Где она всё это берёт – загадка, фантастика. Говорит: просто зашла – и рубашка висит в витрине… Ей вот так всегда везёт. А я сама очень редко умудряюсь найти что-то в магазинах, обычно всё расхватывают до меня. И вот теперь у меня есть совершенно сногсшибательная рубашка, даже в лучшие времена таких в продаже не было. Это был её как бы подарок мне на Новый год, но она отдала заранее. - Ты в этой рубашке сможешь и за столом посидеть, - размышляет Милка. – Так будет элегантно и соблазнительно… Но есть в ней ничего нельзя. - Почему? - Пятен насажаешь. Это вообще будет ужас… Пятна на ночной сорочке – это ой, фу, моветон, деревня. - Ладно не буду я в ней есть, - обещаю я. – Просто буду за столом сидеть. Как понадобится за столом посидеть – я сразу её надеваю. - Сексформ не забыла? – игнорирует мой юмор Милка. Сексформом Милка называет вторую мою ночную рубашку, достойную романтической поездки, хитрую такую: очень простая, без изысков, обычная маечка до колен, но при этом она совершенно прозрачная до неприличия. - Лучшая вещь у тебя, - оценивает Милка и командует дальше: - Бельё, колготки! Джемпер новый положила? Джемпер мне продала сотрудница: её дочке-девятикласснице оказался мал. Он обошёлся мне всего в шестнадцать рублей, но Милка одобрила модный узор из разноцветных косяков на синем фоне. Приобретение она немедленно отобрала, провериал все швы, нашла ценник, и я с удивлением обнаружила, что это «джемпер мальчиковый». Вот так вот. - А ты не видишь разве, какой покрой? – сердилась Милка? – Ты не отличаешь? Ты что, не видишь, что талии нет? Смотри, как ровно идут бока! Сразу видно, что мужской.

Джемпер Милка отобрала и обузила в талии. Теперь он стал совершенно женским. Можно было жить дальше спокойно. Я перебираю вещи, раскладываю их по Милкиным наущениям и всё удивляюсь, всё удивляюсь на себя. А то я не знала, где талия. Да я сама всегда ушивала эти вытачки на всяких готовых вещах – даже вручную… Но сейчас я – не я. Что-то горит во мне, опаляя лицо изнутри – и всё кажется мелким, ненужным. А всё нужное – там, где-то далеко. Там, где он. А меня там всё нет и нет… Но теперь уже скоро, уже скоро… - Косметичку уложила? - контролирует Милка. – Ну-ка проверь: тушь, губная помада, пудреница, чёрный карандаш, синий карандаш, карандаш для губ... Положила карандаш для губ? А тени положила? Ну ты что, молчишь! А вату?! Вату не забыла? Ну-ка, дай сюда!

Милка хватает у меня мою жёлтенькую косметичку и собственноручно всё проверяет. Потом смотрит на меня. Взгляд её становится сочувствующим, она вздыхает на всю комнату. - Вавка… Вавк… Ну ты только сама себя с толку не сбивай. Ты же просто так едешь, да? Без всяких серьёзных намерений? Ведь ты мне обещала, да? Я киваю. - Ну вот, - убеждает Милка. - Не надо такого лица. Ты просто так приехала, посмотреть, не замёрзло ли море. Да? - Да, - говорю я, улыбаясь. - Ну вот, - говорит Милка деловито. - Будь легкомысленной. Думай о хорошем. Но! – она вздевает вверх свою дирижёрскую палочку. – Ты там присматривайся. Всё хорошенько осмотри, пометь уголочки. Чтобы были выводы. А не только эмоции. Поняла меня? Поняла? - Да поняла! – я не выдерживаю и смеюсь, и мы обнимаемся в порыве чувств. Хорошо, что есть Милка, моя дорогая подружка! И хорошо, что всё получается. И теперь уже скоро, совсем скоро…

КНЯЗЬ

Таня была права: предсвадебной и предновогодней волынки оказалось порядочно, но за пять дней мы успели практически всё. Вечером, двадцать шестого, пока девчонки охорашивали наряженную ёлку, мы с Сарманом и забредшим на огонёк Аликом укрепили на стенах последние гирлянды, установили музыкальную аппаратуру, расставили колонки и прикрутили к потолку зеркальный шар для световых эффектов. К десяти часам мы, семь человек, оставшиеся от шестнадцати, уставшие и вымотанные, но довольные, рухнули, кто куда. Алик вырубил свет, и мы из последних сил проверили, как всё работает через пульт. Всё работало великолепно, можно было расслабиться. И мы немножко расслабились: Сарман тихонько запустил «Скорпов», мы включили гирлянды, шарик – и затихли в украшенном зале, наполненном музыкой, снежной метелью зеркальных «зайчиков» и мерцанием цветных сполохов. И было так здорово сидеть в этом сказочном мире посреди предпраздничного волшебства...

«Вот сейчас надо встречать Новый год, потому что такого уже никогда не будет» - шёпотом сказала Ирэн, - и Сарман, щелкнув пальцами, встал, пошарил в углу в куче наших одежд и вернулся к нам с бутылкой портвейна под дружный стон нашей команды.

У нас даже не было сил разливать вино по чашкам, мы пустили бутылку по кругу, как в старые добрые школьные времена, когда мы прежде, чем затеять скандальную «бутылочку», выпивали её, пустив по кругу одну на всех для храбрости. Мы все об этом немедленно вспомнили и тихо, лениво посмеялись.

А метель по стенам всё мела, а музыка всё звучала, девчоночьи лица в завораживающем свете казались незнакомо-красивыми, загадочными, наполненными тайной, Алка сидела рядом со мной, склонив растрёпанную светловолосую голову на плечо Сарману, в глазах её мельтешили цветные огоньки, и я вдруг вспомнил такой же вечер цветных всполохов – но не зимний а летний…

...И словно занавес раздался передо мной – я выпал в тёплую, чёрную, полную огней, мягкую южную ночь, и замелькал перед глазами весь тот вечер: её смех, мой смех, её тающее мороженое, её голубое платье, наше внезапное сумасшедшее танго, её глаза, её губы, и то, что я вдруг сказал «я тебя люблю» – и сам вдруг испугался этих слов и попытался замять, и действительно замял, точнее, зацеловал - и потом мой длинный, откровенный рассказ под аккомпанемент волн, весь пронизанный страхом потери, и наше внезапное отчуждение потом и благополучное возвращение друг к другу - и снопы праздничных огней над набережной, и отражение этих огней в её глазах…

И стало мне от этих воспоминаний и грустно, и легко. И радостно было, и тепло от того, что рядом друзья. Мы тихо отхлёбывали из бутылки и передавали её друг другу, и была она тепла от наших рук и наших губ… А музыка всё звучала и было всем грустно и нежно, и мы молчали, семь человек, близких друг другу, почти родных, но затерянных в потоке времени, неумолимо несущем нас к новому году и новому неведомому будущему…

Дома я плюхнулся за стол и, сидя – ноги уже не держали – завёл будильник. Я был плотно поуженный, наплаванный и хорошо поработанный. И совершенный сонный. И было у меня после сегодняшнего вечера легко на душе. Можно было рухнуть спать с чистой совестью, но я не удержался, залез в заветный ящик, достал синенькие духи и поставил на стол. Потом осторожно, обеими руками вытянул плоский газетный свёрток, аккуратно развернул и выложил её рядом – большую, ребристую, перламутрово-белую, отсвечивающую розовым...

Пришлось немного поохотиться за этой ракушкой, но я знал, у кого такие можно найти, и всё-таки её достал. Не мог я её не достать, потому что она говорила о ней уже в первый же вечер. Ещё тогда, когда мы друга не знали. Когда мы были чужими. Странно, думал я, тараща сонные глаза на розово-белый перламутровый веер, когда-то мы были чужими. То есть, это она так считала. Мне же с самого первого взгляда казалось, что я её знаю, что я её помню, что это она, та самая девушка, из каких-то моих снов, забытых, случайных, но счастливых и прекрасных… Невозможно быть ей чужим… она знакомая, она своя, она моя, такая чудесная и любимая девчонка…

Я поставил на раковину коробку с духами, полюбовался композицией и облегчённо вздохнул. Положил голову на руку и какое-то время смотрел на это великолепие слипающимися глазами. Теперь надо завернуть во что-нибудь красиво, но это уже мелочи. Красивую бумажку можно было раздобыть у девчат или пошарить у матери. У меня ещё будет время – я скосил глаза на календарь на стене – она приедет третьего к вечеру. И будет здесь со мной чёрт-те сколько времени. "Я с тобой встречу старый новый год, - сказала она по телефону - и давай это у нас будет наш новый год?" Я был готов на всё. На все новые года, раскиданные по всей нашей планете – встречать их хоть каждый день. От неё, даже просто от её голоса, шло какое-то удивительное светлое, весёлое умиротворение, словно держишь в руках маленькую птичку, и она не улетает, а сидит себе на ладони и поёт. - Птичка моя, - шёпотом произнёс я, с умилением вглядываясь осовелыми глазами в профиль на коробке с духами. – Пани моя… Белка моя…

- А как её всё-таки зовут… – странно мелькнуло в моей уже совершенно отключающейся голове, когда я с практически закрытыми глазами убирал подарок в стол, стягивал непослушными руками свитер и падал на кровать. - Как же её зовут... как её зовут, как?..

Глава 8. Как тебя зовут?

- Как же её зовут... как её зовут, как?..

* * * - Как тебя зовут?! Нас толкнуло друг к другу остро и одновременно - словно порывом ветра. И ветер мог её унести опять. Я схватил её за плечи обеими руками - Как тебя зовут? Кровь внезапно застучала, надо было скорей, вот сейчас, пока вокруг нас никого не было, пока она опять куда-нибудь не исчезла. Она уже несколько раз вот так куда-то девалась, и надо было быстрее узнать её имя, словно это не даст нам потеряться. - Нина, - ответила она быстро и доверчиво. - А тебя - Слава? - Откуда ты знаешь? - Баба Рада сказала. - А она откуда узнала? - Не знаю. Она всегда всё знает. Но ты, наверное, знакомился с нашими мужиками… называл себя… - Может быть, я не помню, - сказал я, сжимая её плечи всё сильнее. – Ты откуда? Ты правда из Москвы? - Правда, – часто закивала она. - Нина… - сказал я, словно боялся потерять ещё и имя. Я держал её крепко, мне хотелось смеяться. И слова вырывались из нас коротко, скоро и лихорадочно. - А папа Никой звал… - Звал? - Да, раньше… когда был мир… - На фронте отец? Жив? - Не знаю. Мама эвакуировалась. Письма долго идут. Ничего не знаю я про своих… - Значит, одна ты здесь? - Как одна? Я не одна. Я со всеми… - Как ты сюда попала? Что ты здесь делаешь? Говори!... - Тише, - сказала она, прикладывая палец к губам и кивая за дверь. - Мешать нельзя. Пойдём, выйдем с крыльца, я тебе умыться полью, ты же весь перемазанный… Она улыбнулась и исчезла, и тут же вернулась с большим железным ковшиком, прикрытым глиняным блюдцем, и холщовым рушником через плечо.

Мы сошли с крыльца под забор, я стянул через голову одежду – это оказалась гимнастёрка, но я уже ничему не удивлялся – ни этой неизвестно чьей гимнастёрке, ни тельняшке, оказавшейся под ней.

Нина перекинула мою одежду через верх забора, и вода уютно полилась в мои подставленные ладони. Вода была тёплой, а в глиняной плошке, которую она держала передо мной, оказалось мыло. Странное на вид мыло, странно, но приятно пахнущее. И странное на ощупь, шершавое. Я заинтересованно повернул к свету мыльный блинчик и увидел, что он неоднородный, из него торчали какие-то хвоинки, веточки, чёрные кусочки, словно обмылок изваляли в сене. Я покрутил головой. Нина засмеялась. - Баба Рада сама мыло делает, она умеет. Оно у неё с золой. И там цветы в нём, внутри, травы всякие душистые, поэтому так пахнет… Тебе нравится? – она заглянула мне в глаза.

Я кивнул. Мне всё нравилось. Эта непонятная ночь, волглый запах зимы, старый до серебристого цвета забор с моей тельняшкой на нём, нравилась тёплая вода, льющаяся мне на руки и плечи, нравилась девчоночья рука, ловко и ласково сгоняющая воду с моей шеи и спины, нравились светлые косы и вся она – такая близкая, понятная и нужная. Нравилось то, что мне всё время хотелось её обнять и поцеловать. Нравилось то, что я этого не делал… - А ты такой... загорелый… - сказала она тихо, и голос её вдруг дрогнул. - Я же у моря живу, - сказал я, оглядываясь на неё через плечо.

Последние капли воды выплеснулись мне на шею, я выпрямился, мокрый и смущённый. Обе руки её были заняты, и я сам снял с её плеча полотенце, ощутив вдруг странное волнение. Я даже запнулся на полуслове и удивился. Подумаешь, снял полотенце у девчонки с плеча, что такого-то? Но что-то было, оказывается, в этом простом жесте, что-то волнующее и неповторимое, и у меня перехватило дыхание.

Она деликатно отвернулась, пока я вытирался и натягивал тельняшку. - У моря… - повторила она задумчиво, глядя вдаль. – Мы тоже здесь у моря. Точнее, у двух морей. Слышишь, ветер с Азова? - С Азова?! Я посмотрел на неё с изумлением. - Ты серьёзно? Ты сказала «с Азова?»

Мне показалось, что я ослышался, что она шутит. Но она и не думала шутить, спокойно стояла рядом, подняв своё светлое лицо, смотрела вдаль, и ветер легко шевелил её тонкие волосы, выбившиеся из кос. И я вдруг словно проснулся. Растерянно огляделся вокруг, словно пытаясь рассмотреть всё сквозь туман. И туман вдруг начал пропадать, распадаться на клочья, словно по мановению волшебной палочки. И чёрное небо, протаянное звёздным дымом, глянуло на нас, глубокое и далёкое…

- С Азова? Ты не шутишь? - Почему шучу? - она покачала головой. - Сейчас, конечно, не разглядишь огоньки вон там, в той стороне. Затемнение у всех. А раньше можно было видеть Тамань.

Я взглянул. Там, где она показывала, было темно. - Тамань… ничего себе, - всё ещё ошарашенно проговорил я. – Так мы что, в Керчи? - Не в самой Керчи. Керчь там, внизу. Камыш-Бурун, Старый Карантин… А ты думал, мы где?

Я тупо молчал. Это неожиданное открытие было самым странным из всего. Более странным, чем тельняшка с гимнастёркой. Более странным, что я нашёл раненого так легко и просто, словно обо всём знал. Более странным, что я существовал здесь, как в тумане. И вдруг туман рассеивается - и оказывается, это Керченский полуостров, ничего себе, дела…

Только что-то не похоже это на Керченский полуостров, долбила где-то в глубине моей души назойливая мысль. И опять я чувствовал странное раздвоение: одна моя часть удивлялась и оценивала, а вторая – жила себе спокойно и знала, как надо. Знала, что всё идёт правильно.

- Ничего я не думал, - честно сказал я. - Я думал, как тебя увидеть. Я боялся тебя потерять. - Баба Рада сказала: ты его узнаешь, а он – тебя, - тихо проговорила она. – Она сказала: придёт Ясень Ясный, - она взглянула на меня искоса. - Это что, фамилия у тебя такая? - Фамилия? Нет, - сказал я с удивлением. – Я не знаю, кто такой Ясень Ясный, - я пожал плечами. - Может, сокол ясный? - я засмеялся. – Финист ясный сокол. Ударился грудью об пол, обратился в добра молодца… Вот, я обратился. А на самом-то деле я сокол.

Я поднял руки и помахал ими, как крыльями. Она даже не улыбнулась. - Нет, Ясень, - она серьёзно покачала головой, и я устыдился своих дурацких замашек. - Ну, хорошо, - сказал я. - Пусть Ясень. Может, есть такая фамилия. Только почему я? - Баба Рада сказала, ты…

Она вдруг повернулась порывисто, встала рядом, пристально вглядываясь в меня, и я совсем близко увидел её тёмные в темноте глаза и светлый, нежный рот. И снова меня накрыло странное волнение, такое повелительное, что я ощутил мороз по коже. - А дальше что? – спросил я непослушными губами. - А дальше… а дальше, - она вдруг запнулась, смешалась, опустила глаза. – А дальше я тебя накормлю, - сказала она совсем другим тоном, словно стряхнула наваждение. - Хочешь есть? – она уже смотрела весело. - Я тебя покормлю, ты же голодный.

Я засмеялся. Меня тоже отпустило волнение, и снова всё стало просто. - Честно сказать, не помню, когда ел в последний раз, - сознался я. - Спасибо, но я, наверное, не успею, надо же раненого сопровождать. - Ой, нет, что ты, - она затрясла головой. - Тебе туда нельзя, ты там пропадёшь. Они сами всё сделают. Баба Рада с ними уйдёт, лекарства свои повезёт раненым. А ты пока подожди. Она тебя потом выведет.

Словно в подтверждение её слов за нашими спинами отворилась дверь. Оба моих знакомых мужика вышли, не обращая на нас внимания, проверили упряжь, переворошили сено в подводе и снова вернулись в дом.

Нина сделала мне знак, мы проскользнули за ними в сени, потом в дверь, на меня пахнуло жилым теплом. Я чуть не споткнулся о высокий порог, пытаясь разглядеть помещение, но Нина увлекла меня вправо от входной двери, за ситцевую занавеску.

Мы оказались в уютном закутке за печкой. Горела лампа на узком столе. Крошечное оконце выходило в сени. Оно было заставлено стеклянными пузырьками и бутылками, наполненными чем-то тёмным. Печь была вытоплена. Я сел на лавку возле неё и спиной почувствовал приятное тепло. На печке стоял большой ведёрный чугун с тёплой водой, жестяной чайник, мятая алюминиевая кастрюля под мятой же крышкой. Подмазанный глиной пол был чисто подметён, на стенах висели пучки трав, самодельная деревянная полка была заставлена разномастной посудой и украшена привязанным к перекладине вязаным суровым кружевом.

Нина присела перед печкой, кинула в тёмный зев охапку хвороста с полу, и огонь запылал, освещая её нежное лицо тёплым розовым цветом.

Мимо занавески протопали тяжёлые шаги, загудели голоса, кто-то из мужиков пробормотал с натугой, видимо, пронося раненого: «Потерпи ещё малость, Андрюха… считай, с того света вертанулся»… Потом голоса переместились в сени, хрустко переступила под окном лошадь, и через несколько минут заскрипели колёса… - Уехали, - сказала Нина, присев рядом. - Они вернутся? - Баба Рада вернётся завтра днём или вечером. Или вообще послезавтра. Как получится. Она к раненым уходит. Врачует там, помогает… - А ты не боишься одна? - Сначала боялась, но она говорила: тебя не тронет никто, не бойся. Потом оказалось, и правда, не тронет. Но я всё равно боялась. Кругом лес, я одна. Я же никогда в лесу не жила, - она улыбнулась. – Только сказки читала про лес. А в сказках то медведь, то волк, то Баба-Яга. Пришлось привыкать к жизни в лесу. Привыкла. И правда – никто нас тут не трогает. Немцы как будто не видят нас. Хотя ведь не могут не знать, что в округе – они все кустики тут обшаривают. - Ну, баба-то Яга, положим, как раз с тобой и живёт, - усмехнулся я. - Она хорошая Баба-Яга, - покачала головой Нина очень серьёзно. Ну, всё, теперь можно встать, - она поднялась, - садись вечерять.

Я пересел к столу, и передо мной очутилась глиняная миска, расписанная снаружи наивными крупными цветами. В ней исходило паром тёмное душистое варево. - Ты не стесняйся, - говорила Нина, хлопоча вокруг меня, доставая деревянные ложки, ломая серую лепёшку. - У нас еда есть, всем хватит. Баба Рада из ничего готовит. Из травы всякой, из кореньев... У неё в кладовой всякие сушёности. Яблоки сухие, груши, орехи... Когда я тут у неё появилась, у нас абрикосов был мешок, представляешь? Она их в печке с водичкой распарит – вкусно… И всю зиму меня ими кормила, выхаживала. А я тебя таким взваром ещё угощу, ты такого точно не ел. Бери ложку. Ты деревянными любишь? - Ну, придётся теперь любить, - засмеялся я. - Деревянными вкуснее. Но у нас и простые есть, если хочешь. Она вынула из стола алюминиевые ложки. - Надо же, - сказал я. – Всё-то у вас есть. - Ей так платят за лечение, - объяснила Нина просто. - Продукты приносят, вещи, у кого что есть, кто посуду, кто муку. Вот, кто-то ложки принёс, это из рабочей столовой… до войны столовая там была…

Я взял ложку и отведал из миски. Было вкусно и душисто. - Что это? - Каша чечевичная с грибами и всякими приправами. Травы, семена… Вот только масла нет… - Вкусно даже без масла, - я вдруг и, правда, почувствовал голод и принялся наворачивать кашу с аппетитом, заедая лепёшкой. – Молодец твоя баба Богорада, – похвалил я с набитым ртом. - Передай ей от меня личный поклон и горячий комсомольский привет. Скажи: кланяется вам добрый молодец Финист Ясный Ясень. Или даже так: Финист Ясный Пень.

Она засмеялась, откинула за спину косы. Славный у неё был смех. И славно было сидеть с ней рядышком в уютном закутке, озарённом живым, подвижным розовым светом с двух сторон - от лампы и догорающей печи. И славно было смотреть на неё в этом розовом свете и слушать её смех и лопать за обе щёки вкуснющую кашу... - А почему ты сказала: можно встать? – спросил я с любопытством. – Это ты про примету? Что перед дорогой надо посидеть? - Да, - кивнула Нина. – Но тут немного по-другому. Это не для тех, кто едет, а для тех, кто остаётся. Те, кто остаются, могут облегчить дорогу. Надо сесть в сторону той дороги, мысленно проводить взглядом и подумать лёгкое. Такое… безмятежное, счастливое. Я всегда детство вспоминаю. - А стоя нельзя думать? - Стоя плохо. Стоя человек озабочен. - Точно, - сказал я, поднимая палец. – Это правильно. Сидя больше расслабления. И концентрация больше. Всё так и есть. Образованная твоя баба Рада. - Вот видишь, - сказала она. – Ты и сам всё знаешь. - Но у нас обычно перед длинной дорогой садятся. А если ты пошёл в магазин за буханкой хлеба и мороженым, никто тебе вслед присаживаться не будет. - Любую дорогу так чистить можно. – сказала Нина серьёзно. – Даже если за хлебом. - А думаешь, нужно? – задумался я. - А почему нет? Любая дорога может последней стать. Я помолчал. - Грустно как-то, - сказал я, подчищая миску корочкой. - Получается, человек ушёл, а ты плохое думаешь. - Так вот и не надо думать плохое, - возразила Нина. - Смотришь вслед и думаешь лёгкое. - И тогда дорога будет лёгкая? - Ну… если человеку суждена смерть, он выживет. Трудности какие-то останутся. Преодолимые. Но он выживет. - То есть… получается, это спасает от смерти в любом случае? Она посмотрела внимательно. - Да. Спасает. - Просто вот потому, что ты вслед правильно подумал и посмотрел? Не может быть. - Может. Я так раньше тоже не верила. Спорила с ней, смеялась. А потом увидела всё сама. И пришлось мне поверить. Хотя и до сих пор во что-то не верю.

- Слушай… а как ты попала-то сюда, в эту глушь? – я отодвинул пустую миску. - Ой, это такая длинная история, - Нина подперла голову рукой. - Я летом сорок первого к тёте приехала, в Севастополь. Тётя Оля - папина родная сестра. У нас с ней и фамилии одинаковые - Бельченко. И что интересно, и её в школе Белкой звали, и меня тоже... - она улыбнулась. - В общем, мы часто к ней приезжали, с самого моего детства, а тут я первый год в институте отучилась, испытания досрочно сдала, и родителей упросила, чтобы меня одну отпустили. И так всё глупо, так по-дурацки вышло… Приехала шестнадцатого июня и через два дня заболела. Накупалась с девчонками на море, обгорела, у меня температура поднялась. Дальше, больше – отравление какое-то. Никто не понимает, что я там съела. Может, клубнику, может, черешню... Меня девчата навещали, у меня там подружек много, натащили фруктов всяких… В общем, совсем всё плохо, в больницу собрались меня класть. И тут война… И нас бомбят, - она помолчала, поправила фитиль в лампе. - Ночью как загрохочет… Потом ещё… потом в море, потом возле моря… Представляешь, война в четыре часа началась, а нас в три часа уже бомбят.

Она подняла на меня лицо, глаза были огромными в полумраке. - Никто ничего не понимает, - продолжала она тихо. - Мы все думаем: учения, учебные тревоги, как обычно. Только утром узнали правду. В Москве ещё и не объявляли, там у нас воскресные гуляния, а здесь уже люди погибают, дома разрушены… Она замолчала, тяжело вздохнув. - А потом? – спросил я. - Потом… потом всё плохо было. Папа сразу дал телеграмму, чтобы мы срочно выезжали в Москву. А у меня температура, есть ничего не могу, слабость, ноги подкашиваются. Кто говорит - малярия, кто - дизентерия, кто - тиф… Тётя Оля в горкоме пропадает, она аппаратный работник, уезжать вообще не собирается, на ней ответственность. В городе митинги, мобилизация. Ребята из нашего дома на фронт уходят, каждый день заходят попрощаться, на город налёты, бомбы падают, немцы корабли в бухтах топят… А я валяюсь дома и плачу, как побитая собака. И никакого, никакого толку от меня никому…

Она опять вздохнула, переживая прошлое. Я протянул руку и взял её ладонь в свою. Она посмотрела на меня беспомощно. - Тётя Оля стольким москвичам помогла уехать, а я всё никак, а время идёт. Соседка, врач, твердит: нельзя ехать, опасно, в дороге может быть хуже: жара, вода плохая... В общем, через месяц только на ноги я встала кое-как и начала собираться. За этот месяц столько всего было… страшно всё это вспоминать...

Глава 9. Наши девочки платьица белые раздарили сестрёнкам своим...

- И как ты дальше? - спросил я серьёзно. - Сначала сложилось хорошо, - начала рассказывать она. - Тётя Оля нашла мне провожатую, нашу одну знакомую из Керчи, Веру. Они вместе в партшколе учились и дружили, гостили друг у друга. Решили, что она поедет через Джанкой и хоть немного за мной присмотрит. Посадили нас на надёжный поезд, тётя Оля сама проверяла. Она позвонила в Москву маме, чтобы встречали. У неё связь была с Москвой, казалось бы, всё хорошо кончится. А всё вышло не так... Мы больше стояли, чем ехали. Дороги на материке забиты военными эшелонами. Везут на фронт оружие, боеприпасы, технику… Мы только и делаем, что стоим. До Симферополя шесть часов ехали. До Джанкоя – сутки, и так и не доехали. По времени уж полдороги должно быть за спиной, а мы всё ещё в Крыму. Жарко, мне плохо. Кипячёная вода наша домашняя кончилась. Пить хочется, а пить опасно... А потом бомбёжка началась… Мы с Верой сразу потерялись, а когда налёт кончился, она меня нашла. Я уже почти без сознания лежала и встать не могла из-за ноги. - Ты ранена была? - Нет, прыгнула неудачно. Там все прыгали из вагонов, кто куда… Я уже не помню… Бомбы воют, самолёты гудят, все кричат, падают, я тоже куда-то упала и ногу подвернула…

Я всё держал её руку, и она не отнимала, рассказывала тихо, почти без всякого выражения.

- Кое-как в себя пришли, стали думать. Обратно мне нельзя, и в Москву уже в ближайшее время не получится, Вера меня, конечно, одну не пускает, я бы не доехала. Я в слёзы: мама, бедная, будет там по вокзалу бегать, ждать. А поезд не придёт. Она кинется тёте Оле звонить, а тётя Оля знать не знает, где я, и наконец они дознаются, что поезд бомбили… Если бы мы хоть были в Джанкое, можно было бы дать телеграмму, что жива. А мы тут в степи, и ночь надвигается, и что дальше будет – неизвестно… - И как же вы? - Ой, Вера, она такой настоящий человек. Она говорит: я коммунистка, ты комсомолка, мы с тобой не сдадимся. Она нашла мой чемодан – представляешь, чемодан мой уцелел в этом ужасе, разорвала мою юбку, забинтовала мне ногу накрепко, я немножко стала наступать. Несколько мужчин дошли до деревни ближней, не знаю, как называется, ночью шли, а к утру за ранеными подводы прислали – представляешь, помощь нам пришла, и потихоньку, всех, кто не мог ходить, перевезли. В общем, стали мы беженцами. Мы с Верой два дня в той деревне прожили, на сене, и всё это время она искала, на чём бы нам попасть в Керчь. - А остальные пассажиры как? - А остальным же дальше, на материк. Многим до Москвы. Они пошли на Джанкой восемнадцать километров в надежде, что будет оттуда какой-то состав. А мы такие отщепенцы - на Керчь. Двести километров перед нами. И надо как-то их одолевать.

В общем, добирались неделю. А Вере спешить надо, она сотрудник Керченского музея, а там уже распоряжение: готовить быстрее ценности к эвакуации. Она бы без меня быстро добралась, а я у неё на шее, как воробей, прыгаю на одной ноге и через каждые полкилометра отдыхаю. Она за мной ухаживает, воду мне кипятит на кострах… - Так и шли пешком? - Нет, я бы не дошла. Но иногда и шли – прямо по линии, по шпалам. Ну, и подвозили нас. Ой, на чём только ни подвозили. И на грузовиках военных, и на дрезине ехали, и на телеге от одной деревни до другой. Иногда автобусы нас обгоняли, но сесть никакой возможности, все битком-набиты, люди в дверях висят… Тяжело было... Солнце, степь, жара, песок на зубах, ни помыться, ни укрыться. А хуже всего мне было с едой. Нет, нас кормили как раз, особенно меня, когда узнавали, что я москвичка. Жалели, угощали, чем было. Хлеб, овощи. В деревнях всё своё – яйца, молоко... А всё это мне нельзя. Представляешь? Ни помидоры, ни огурцы, ни молоко – ничего. Вере можно, а мне нельзя. А Вера, глядя на мои мучения, тоже не может есть. А я одну простоквашу. И печенье сухое мне тётя Оля в чемодан набила. Чемодан тоже Вера тащит, она-то сама без вещей, а я вообще ничего не могу, и мне от этого ещё хуже, что я ни на что не годная... А по дороге слухи о Севастополе один страшнее другого, а у меня там и тётя, и подружки, и друзья, все там остались... Военные, что нас подвозили, говорят: фашисты хотят черноморский флот уничтожить и захватить Крым, и уже у них там всё распланировано, уже придумано, как по-новому города будут называться, по-немецки... В общем, если бы не Вера, я бы совсем духом упала. А она держится, песни поёт и меня заставляет: Шагай вперёд, комсомольское племя, шути и пой, чтоб улыбки цвели… Так и пели, и шли… В одном посёлке повезло: нашли доктора в сельской больнице, и он мне таблеток дал с собой и походную аптечку. Вот на этих таблетках кое-как я перебилась. Добрались до Керчи уже еле живые, я с какой-то там степенью обезвоженности. - Представляю себе ваше счастье, когда вы добрели, - я покачал головой, сражённый этим рассказом. - Да я уже идти не могла, нас солдаты подобрали в пригороде, подкинули прямо в центр. А расположили меня знаешь где? В музее, - она оживилась, и руки её в моих руках тоже ожили, высвободились, она поправила волосы, пронизанные светом лампы. - У Веры негде, с ней в доме мать и брат с семьёй. И она меня временно в комнатку музейную заселила. Ой, какое было счастье! Наконец, прохладно, наконец, воду можно пить вволю и лежать, лежать... Мне дали кровать, чайник и плитку электрическую. Это какая-то райская жизнь началась… Я как упала на постель, так несколько суток и проспала. Вставала, пила воду и опять засыпала. В тот же день позвонили тёте Оле, они там уже в отчаянии все, а она до мамы дозвонилась. И тут столько радости, что я нашлась… что я жива...

Она наконец улыбнулась, лицо её засветилось, и у меня в душе что-то засветилось в ответ. - И меня там при музее так и оставили тогда, - сказала она. - Даже в сотрудники записали, чтобы выписать паёк. Там сторож ещё жил при музее, старичок, а потом нам ещё и красноармейца дали. Потому что государственное имущество и ценности. Мы втроём на ночь там оставались, мужчины у входа, а я в запасниках. Я когда немножко поправилась, ходила по залам, рассматривала... Ой, там такие удивительные вещи были, такие ценнейшие исторические находки. И их надо было срочно спасать, собирать к эвакуации, прятать. Поэтому пока я там жила осенью, я была приобщена к этой важной операции, - она засмеялась. - Вера говорила: мы с тобой войдём в историю. Как участники спасения от фашистских захватчиков ценностей, принадлежащих СССР. В общем, такая вот длинная моя история, - подытожила Нина. - Ой, а взвар-то! – вдруг воскликнула она, спохватившись и вскакивая. – Пока не остыл! Я же тебе обещала.. Ты не можешь его не попробовать!

- Подожди, - повернулся я к ней, уже метнувшейся к печи. - Я так и не понял, как ты сюда-то попала, к Богораде?

- Как попала… - Нина присела у печки. – Да тоже с горя попала. Простудилась я осенью. Меня с детства пневмонии мучали, поэтому и к морю сюда возили. А тут захолодало, а я по-летнему всё, тёплых вещей нет у меня. Конечно, выручали люди, одеяла всякие давали, платки, но всё равно… В здании и днём прохладно, а ночью и вовсе холодно, а топить нечем. А мы в сентябре как раз коллекции укладывали, описывали. Ой, какие там вещи были! - она подняла на меня загоревшиеся глаза. - Бесценные просто. Говорили, гитлеровцы за ними охотятся, они для них особенно важны, потом что готские сокровища. И вот их-то надо было в первую очередь собрать, чтобы они фашистам не достались. И мы упаковывали, укладывали в ящики, переписывали… Самое ценное - всё золотое - в большой чемодан положили. Потом переправлял наш директор через пролив в Тамань. А мы тут замерев, буквально молились, чтобы выжил и сокровища уберёг... Потом октябрь начался. А посылка от мамы с тёплыми вещами пропала по дороге. Там моё пальто было тёплое, клетчатое, кофточки вязаные, носки шерстяные, шапочка... Всё пропало. А я не хотела маму расстраивать, написала, что посылка дошла и всё хорошо у меня. А сама мёрзла. И в конце-концов, кашляла-кашляла и слегла. Чем-то, конечно, лечилась, таблетки пила, но всё время мёрзла, дрожала. В помещении сыро, постель тоже сырая... Врач смотрел меня, старичок такой грустный, говорит: деточка, тебе бульон куриный горячий нужен, яйца, масло сливочное… А нам камсу солёную выдавали на талоны, - она вдруг развеселилась. - Прямо бочонками давали, маленькими такими выкатывали…Вот, ели камсу с пайками хлеба. Иногда варили её, суп получался… Листьев наберём каких-нибудь, получались щи с камсой. Иногда по карточкам лапша из столовой перепадала, просто лапша обыкновенная, ни с чем…Но вкусная… А потом столовую эту закрыли, там штаб сделали… А потом немцы её захватили...

Она тяжёло вздохнула, я молча слушал. - А из Москвы вести хуже некуда, - продолжала она, - Там эвакуация, паника, говорят, правительство город бросает, - она посмотрела на меня строго. – Разве может такое быть?

Я пожал плечами. – В общем, рассказывали, всё там плохо, - продолжала она, печально качая головой. - На вокзалах давка, кругом погромы, мародёрство. Елисеевский якобы совсем разграбили, рыбу, сыры растащили по домам… То ли верить слухам, то ли нет… И немцы наступают, и уже совсем близко, бои на Перекопе идут... Но что делать, надо просто держаться, я же комсомолка, дочь командира. Ты согласен?

Она посмотрела на меня. - А дальше что? – спросил я, страдая за неё. - А дальше я однажды лежу закутанная, и уже не сон, а почти бред у меня. И вот слышу - шум, разговоры рядом… Открываю глаза – надо мной лицо. Стоит такая натуральная баба Яга в платке. И мужчины наши. Петя, красноармеец, сторож наш и дядя Терентий, это я после узнала, он Богораду и привёз.

А у меня уже и встать сил нет, я же ещё с лета была голодная, а тут ослабела совсем. А баба Рада одним глазом посмотрела вскользь, как на комара, и говорит: собирайся, пока тут тебя не уморили совсем. А мне уже всё равно. Куда собираться, зачем… Я думала, в больницу. Меня мужчины под руки подняли, одеялом одели и вывели прямо на телегу. Уложили на сено. Едем куда-то, я даже не знаю, куда, в небе звёзды, осень такая душистая, только я никак согреться не могу. Лежу и дрожу, прямо зубами стучу, и только и думаю: как же так, всё в природе осталось, как есть, красота, звёзды сияют красиво, чисто, и вдруг такой ужас на моей земле, в моей стране... Почему так, за что... И вот приехали сюда. А здесь печь протоплена, тепло… Ой, я вот так у печки осела и думаю: ну, всё, я теперь не умру. А Терентий Иванович отвинчивает солдатскую флягу и наливает мне спирт в чашку. Богорада говорит: пей. Я говорю: нет, я не пью водку, я не умею. А она опять: пей - и всё. Ну, я и выпила. Ужас прямо. Кашляла так жутко, просто задыхалась. А она мне уже настой лечебный приготовила и каши навалили на закуску. Ой, я этой каши горячей наелась, настоем коричневым напилась, и баба Рада меня – на печку. Я влезла - а там теплынь… Боже мой, счастье: тепло, сеном пахнет, всё тёплое, сухое, не то, что у меня в постели было всё влажное и холодное, страшно залезать. И кожухи лежат овчинные, всё тёплое, уютное… Я на одну овчину легла, другой накрылась и сразу уснула. И вот так меня второй раз спасли, только теперь теплом. Первый раз спасли от жары в музее, а второй раз от холода – на печке. Представляешь, какая я везучая и счастливая? И так я до весны спасалась на этой печке и на травах бабушки Рады. А в феврале встала – а уже весна тут, и цветы зацветают, и никаких хворей у меня больше нет.

Она помолчала - И всё бы ничего, - добавила она грустно, - только немцы вот прорвались... А наши ушли через Тамань. И Петя, часовой наш, с ними ушёл, не знаю, добрался ли...

Она была грустной после рассказа, сидела в своём синем платьице, спрятав руки в колени, трогательно сложив ножки в валяных чёботках. Хотелось обнять её, приласкать, утешить. Но я не мог посметь.

- Мне обещали какой-то невероятный взвар, - напомнил я скромно. – Или мне уже не дадут, и я так и умру, не отведав этого бесценного блюда? - Ой! Она мгновенно стряхнула печаль, всплеснула руками, вскочила, кинулась к печке. Взвар водрузили передо мной молниеносно и уже в другой миске – обычной алюминиевой.

- Это чтобы ты цвет видел, – объявила Нина с удовольствием. – Смотри, какой красивый… Даже есть жалко.

Есть было жалко, но мы ели, и ели с восторгом. Взвар был насыщенно-розовый, кисельный, есть нужно было ложками. Мы черпали его из одной миски, и так было ещё вкуснее. - А почему такой густой? - Потому что с мукой. У Бабы Рады свой рецепт. Она сначала яблоки и груши напарит, а потом их вынимает, чтобы отдельно есть, а напар этот заваривает ягодами и травами разными. Видишь, ягодки там чёрные? А муку она специально поджаривает, прямо на печке, - она кивнула в сторону печки, и косы вздрогнули у неё на груди. - Если муку поджарить, она орехами пахнет… Ну, нравится тебе?

Она щебетала, была весёлой, оживлённой. И трудно было поверить, глядя на блеск её глаз, что эта девушка выпрыгивала из горящего вагона, голодала, мучилась жарой и жаждой, шла из последних сил по шпалам…

- Вкуснятина, - сказал я искренне. - Вот, - торжествующе сказала Нина, - Я даже в детстве такого не ела. Хотя моя бабушка делала кисель из варенья. А мы с подружками, маленькие, этот кисель едим и представляем, что у нас платья такого цвета. - Платья? – я воззрился на неё с изумлением. - Ага, платья… - она кивнула со смехом. - Девочкам же всегда хочется красивых платьев, как у кукол, как у принцесс… У нас была игра «Когда я буду большая». Мы мечтали, что у нас будет. Какие дома, какие женихи, какие дети… И про платья мечтали, представляли всякие цвета, отделки... «Когда я буду большая, у меня будет платье такого цвета, как небо с облаками». « А у меня будет платье, как мороженое.» « А у меня, как бабушкин кисель»

Она засмеялась. «Кисель цветом, как твоя майка» - вдруг сказал кто-то внутри меня. Девчоночий голос сказал. Фраза оглушила меня. Она вырвалась из какого-то другого пространства и буквально ударила изнутри. Я перестал есть. - Что, не нравится? – встревожилась Нина. – Косточка попалась? - Кисель цветом, как твоя майка, - сомнамбулически повторил я, тупо уставившись в стол. - Что? Мы замерли друг перед другом. Это всё уже было, отчётливо понял я. Всё точно так же: розовый кисель, алюминиевые ложки, и смех, и лёгкость, и девушка. Весёлая и строгая. И смешная. «Кисель цветом, как твоя майка» сказала она и тоже смеялась. «Это хорошая примета» - это были мои слова. Это я был тогда. Но это было - как во сне. И так же было хорошо и легко.

Я положил ложку и взялся руками за голову. Мне хотелось застонать, настолько сдвинулось всё где-то внутри меня, - Что случилось?

Она встала, подошла ко мне близко, заглянула в глаза. И я не выдержал, взял её ладонь и приложил к лицу. И стало тихо. И сразу всё лишнее куда-то улетело, стало ненужным, осталось только вот это: узкий закуток за ситцевой занавеской, узкий стол, нежная рука на моем лице. Я развернулся на стуле, повернул голову и почувствовал щекой тепло её тела.

И услышал, как где-то далеко ухнул глухой удар. А потом ещё один. На секунду мы замерли. Потом я тихо скользнул её ладонью по своему лицу, словно смывая чужую реальность и медленно выпустил её руку. - Что это было? Взрывы? – я поднял голову. Она смотрела на меня сверху вниз, закусив губу. - Это бомбы? - Да, бомбят где-то, но это далеко, - еле слышно проговорила она.

Глава 10. Литургия о поцелуях

Она высвободилась и тихо вернулась на своё место. И опять передо мной засветлело её лицо.Она уменьшила огонь в лампе, мы встретились взглядами и какое-то время, не шевелясь и затаившись, ждали новых взрывов и вслушивались. Но все было тихо, и наконец мы оба одновременно вздохнули.

- Странно, - сказала Нина с грустью. – Жили маленькие девочки, мечтали о красивых платьях, о женихах… и не было войны. - Смешные девчонки, - подхватил я. – Мечтают о женихах. Вот мальчишки никогда не мечтают о невестах. - А… у тебя есть невеста? - тихо спросила она. - Нет, - покачал я головой. - И не было никогда? - Кажется, не было, - сказал я дурашливо, в расчёте её рассмешить, но у меня не получилось её рассмешить, она даже не улыбнулась - А ты… с девушками целовался? - спросила она, поднимая на меня глаза. – У тебя были девушки? - Девушки? – я растерянно поерошил волосы. Надо было говорить правду. - Да. Были девушки, - сказал я, дипломатично уворачиваясь от темы поцелуев. Она помолчала. - А… женщины? На этот раз я думал дольше, хотя и понимал, что это глупо. Невероятно глупо это выглядело - долго думать, чтобы ответить на такой вопрос. И тут тоже не имело смысла врать. - Да, - сказал я, наконец, коротко вздохнув. – Были. Она опустила глаза и какое-то время водила пальцем по столу, обводя узоры ветхой скатёрки. - Значит, ты умеешь целоваться? – почти утвердительно спросила она. - Ну… - я усмехнулся, пожал плечами. – Наверное, да. Скорее всего. А, впрочем, не знаю. А ты? – решил я перейти в наступление. - А я… А я, наверное, нет. – Она посмотрела на меня. – Хотя именно меня из всех девочек во дворе первую поцеловали. К нам в дом в четвёртом классе приезжал мальчик из Ленинграда. Мы все хотели ему понравиться. Ходили такие гордые, наряжались… так смешно… А он вдруг меня выбрал. И однажды поцеловал при всех, такой смелый… В общем, ничего интересного у меня не было за мои девятнадцать лет, - подытожила она. – Глупости всякие. В школе, на катке… ничего серьёзного. Я смотрел на неё. Свет лампы тепло таял на её щеках, обводил тени на губах, прозрачной дымкой путался в волосах. - А ты хочешь серьёзного? - спросил я. - Да, - кивнула она без улыбки. - Умри, но не дай поцелуя без любви? – усмехнулся я. - Ну да, - сказала она просто. – А зачем без любви? А правда, подумал я, действительно, зачем?..

- Жаль, - искренне сказал я . - Почему? – спросила она с удивлением. - Потому что… потому что...

Я взял лампу, отодвинул в сторону, чтобы ничего не мешало мне протянуть руки через стол, и мягко забрал её ладони в свои. Она смотрела настороженно и вопросительно. И я очень боялся её испугать. - Потому что я очень хочу тебя поцеловать, - почти шёпотом сказал я. – Я с самого первого взгляда этого хотел. Ещё когда увидел тебя в дверях.

Сказал и мысленно зажмурился, приготовившись ко всему. Такая это была девушка. Не такая, как все. И сделать она могла не то, что все. И спросить не то, что все. И ответить. И я с ней был не такой, как всегда. Бережный я был, расплавленный нежностью, затопленный умилением, почти преклонённый. Она не отняла рук и не опустила глаз. Просто смотрела на меня – пытливо и заворожённо. - Знаешь, - заговорила сказала она наконец, - а я иногда думала: зачем это люди целуются? Зачем? Что в этом такого, что все этого хотят?

Я усмехнулся, поднял бровь и так застыл с этой поднятой бровью. Хороший был вопрос. Очень хороший. Никто мне его не задавал, ни один человек. Конечно, она была не такая, как все. Конечно... - Ну, наверное, потому, что это приятно? - предположил я не очень уверенно. - Но почему? Почему? Чем? – настойчиво спросила она. - Чем? Что в этом такого, что люди соприкасаются губами? Что? – она даже чуть нахмурилась, глядя на меня. – Почему, например, не просто держаться за руки? Это же тоже приятно. - Ну, наверное, это ещё более приятно, чем просто держаться за руки, - сказал я более смело. - Ещё более приятно? - Да, - сказал я решительно. – Вспомни, как тебя поцеловал мальчик из Ленинграда? Она долго смотрела на меня, потом строго сказала: - Просто в щёку. - Ну, ведь тебе было приятно? – улыбнулся я. - Да. Это было удивительно, - лицо её смягчилось воспоминанием. - Знаешь, я вдруг сразу стала взрослой. И сразу стала не такой, как все вокруг. Стала такой избранной… Это очень необыкновенное чувство – что ты избранная из всех одна. Вдруг ты кому-то понравилась… - она мечтательно улыбнулась. - То есть, дело было не в самом поцелуе, а в том, что ты кому-то вдруг понравилась, что тебя выбрали из всех… И радость, и гордость, и смущение - я всё это помню. А так смешно потом было: он сразу убежал - и я тоже подумала и убежала. - В общем, после первого поцелуя влюблённые разбежались в разные стороны, - подытожил я. - Да... Правда, так смешно… И я целый день из дома же не выходила, представляешь? И на следующий день боялась выходить. Думаю: как же я выйду теперь, все будут на меня смотреть, думать: вот, он её поцеловал. И как теперь я буду жить дальше, такая особенная… Она засмеялась, и я тоже умилительно засмеялся. Конечно, конечно же, она была совершенно особенная… - И вот я думала, когда выросла, - продолжала она. – Что же это такое есть в этих поцелуях, что они сразу человеку всю жизнь меняют, сразу заставляют жить по-другому. Что-то такое ведь в них удивительно есть, правда?

Я неуверенно пожал плечами. Наверное, она была права. Я никогда об этом не задумывался. Меняют жизнь и заставляют жить по-другому. Может быть. Чтобы ответить на этот вопрос, нужно было вспоминать всю свою жизнь, все свои поцелуи… - А ты когда в первый раз поцеловался? Кого ты поцеловал? - Я… Я наморщил лоб. Ещё один хороший вопрос. Если честно, я не знал. Если честно, в голове у меня была пустота насчёт всей моей прошлой жизни. Я вообще не знал, что у меня есть какое-то прошлое. Было только одно настоящее – с того момента, как я вышел из леса. На месте прошлого же был какой-то туманный провал. Мягкий и белёсый. Кстати, что это за лес, и откуда он тут взялся? Это же Керчь, здесь не может быть таких густых лесов… - Я поцеловал, - сказал я уверенно. – Да, я поцеловал…

Это я знал точно - это было, я поцеловал. Факт был. А подробностей не было. Девочка была. Чёрт, куда же всё делось-то… Какая-то странная пустота, тупая, провальная. - Это в школе было? – подбодрила меня Нина. Я помотал головой.

Её пальцы всё ещё были в моих руках, я отпустил их и как следует потёр лицо руками. Просто надо было вспомнить. Надо это вспомнить… Ну же, вспоминай, - пнул я себя с досадой. Вспоминай, давай, осёл, ленивая скотина. Она же была, эта девочка. Девочка с синими бантами... - Неужели в детском саду? – засмеялась Нина. - Да! – меня вдруг озарило, что-то вспыхнуло в голове. - Точно, в детском саду же! Девочка с синими бантами! - Девочка с синими бантами? – оживлённо переспросила она. - А как её звали? - Её звали… Нора… – неожиданно понял я и как-то остолбенел. Это же Нора! Господи, что же я такой дурак! Как я мог забыть, это же моя Норхен, конечно, это её я поцеловал тогда, в пять лет… Норхен… Так где же она? – вдруг стрельнуло мне в голову. - А где Нора? – вдруг спросил я, тупо оглядываясь, и холод побежал по моей спине. – Слушай, а где же она? А где все?.. Подожди… я не понимаю, что происходит-то? Мы вообще где? А где Сарман, Нора…

Девушка с косами смотрела на меня странно, и всё кругом вдруг тоже стало странным, словно замерло. - Нина, - сказал я страшным шёпотом, – а откуда тут леса? Какие тут могут быть леса, тут же степь! Здесь же никогда не было таких лесов… Откуда леса? - Какие леса? - голос её тоже зазвучал словно издалека, я плохо слышал его. - Ты же говорила, что вы собирали травы, грибы, - напомнил я. - Дикий мёд… - Мёд? Нет, я не говорила, что мы собирали мёд… - Но я же вышел из леса! Я вышел из леса, потом шёл по дороге, потом опять начался лес, – втолковывал я. – Я твой дом нашёл в лесу, в кустах! – почти закричал я.

Чёрт что-то тут такое случилось, что звуки стали плохо слышны. И стало как-то странно темнеть. Я со страхом смотрел, как всё вокруг медленно заливалось жёлтым туманом. Лампа, что ли, чадит, - успел я сообразить. Посмотрел на лампу, огонёк в ней еле тлел. - Нет здесь леса, посмотри в окно, - сказала Нина, - нет здесь лесов… Я кинулся к окну. И правда, пусто было кругом. Вокруг дома была пустота, ни одного кустика, кругом во все стороны лежал мягкий, красиво клубящийся золотисто-жёлтый туман.

Стоп, парень. Я с жутким усилием взял себя в руки. Это окно. Я отчётливо помнил, как оно было заставлено пузырьками, а сейчас не было ни одного. И вообще – это было совсем другое окно – то оконце вообще не выходило на улицу. Оно выходило в тёмные сени, и через него ничего было нельзя увидеть! Никакого тумана! Темнота там была, за окном, когда я пришёл! - А где мёд? – вдруг спросил женский голос со стороны.

Я вздрогнул. Это спросила не Нина. Голос был грудной, воркующий, голос зрелой, уверенной в себе женщины. Я рванулся в сторону голоса – женщина в длинной одежде стояла у печи ко мне спиной и что-то делала с посудой на плите… Я резко, почти панически оглянулся – Нины за столом не было. - Нина! – крикнул я громко, но почти не услышал своего голоса. – Белка, ты где?! - Что ж ты, Ясень ясный, лезешь-то, куда не надо, - сказала с досадой женщина у плиты.

Она повернулась ко мне лицом, - и я увидел Богораду. Только это была другая женщина. Совсем другая – стройная, ещё довольно молодая, со странно знакомым лицом. Но она была Богорадой. - Ой, - от неожиданности я попятился к стене. - А Белка где?! – ошеломлённо спросил я. - Какая Белка? – спокойно спросила Богорада и подошла ко мне. – Нет тут никакой Белки. - Как это нет? Нина! – заорал я, и опять почти не услышал себя. - Да что ж ты, Ясень, орёшь-то всё… - спокойно сказала Богорада. – Не кричи, силы порастратишь зря…

Она положила мне ладонь на голову, и я ощутил страшную давящую тяжесть. Просто вдавливалась моя голова шеей в тело, и это было нестерпимо. Я дёрнулся, с силой вывернулся из-под руки и со стоном, медленно начал падать лицом на стол.

И открыл глаза. Голова разламывалась от тупой, тянущей боли. Я застонал, с трудом повернулся в кровати. Попытался встать – не смог и рухнул обратно. Было тихо. Я полежал немного, собирая себя по кусочкам. Стояла ночь, я был один в своей комнате и всё стояло на своих местах. Всё было привычно, знакомо, и это не могло не радовать. Чего нельзя было сказать о моём состоянии. Так отвратительно я не чувствовал себя даже после капитальных многодневных попоек. Болела голова, тошнило, трясло, и хотелось всего сразу – есть, пить и в туалет – причём, нестерпимо. Медленно, охая и кряхтя на каждом движении, я встал на трясущиеся ноги и, хватаясь трясущимися руками за стены, побрёл в коридор. Через пять минут я сидел в кухне и жадно пил воду из чайника. Чайник я поднять не смог, просто кое-как сволок его с плиты, расплескав воду на пол и на себя, наклонил его на столе и приник к носику. Напился и лёг на стол, лицом на сложенные руки. Боль медленно отступала вместе с тошнотой. И чем дальше отступала боль, тем дальше и безвозвратнее уходил от меня сон. Уходила лошадь с подводой, на которой лежал еле живой человек, удалялись спины провожатых, тонул в зарослях домик с едва теплящимся окошком, и таяли, таяли невидимые огоньки над невидимой Таманью... Весь этот мир уходил сквозь лес, уходил облаком золотисто-жёлтым, оставляя клочья тумана на ветках и сучках. И хотелось побежать вслед за этим сном, потому что что-то кровное и важное там в нём оставалось. Что-то драгоценное и необходимое - что-то такое, чему и названия не было и нет...

И всё дальше и дальше уходила, отступала девушка со светлым лицом и светлыми косами поверх синего платья. Она уходила – и сердце моё мучительно пустело, словно саму жизнь убирали из него, оставляя одну бесцветную оболочку… И я встал и побрёл в спальню, потому что больше ничего не оставалось мне - просто рухнуть в постель, страстно мечтая, чтобы всё вернулась снова. О чём-то не договорили мы, чего-то она меня не доспросила, чего-то я ей недоответил, и это было самым нестерпимым. И самое главное – я так её и не поцеловал… Я её так и не поцеловал, - горестно сожалел я, заходя к себе спальню - и тут лицо бросилось мне в глаза с книжной полки. Лицо с фотографии Норы. Фотографии, которая стояла там уже лет сто, которую я уже и замечать перестал, настолько привык. Я подошёл, задумчиво взял в руки фото и вдруг понял, что меня остановило. Это лицо было у той женщины из сна. Той, которой была Богорада. - Совсем уже, парень, ты охренел, - пробормотал я вслух. Ясень Ясный, вспомнил я. Нет, надо же, какая чертовщина снится…

Я поставил на место фотографию, сел на кровать. Вдруг понял, что усну сейчас, голова прошла, и тело стало лёгким, а мысли светлыми. Я просунул руку под подушку, нащупал медальон и вытащил на свет. И сразу стало совсем хорошо на душе. Застёжку я починил, и можно было снова носить его – хотя бы просто дома. Белка, - сказал я, глядя на украшение и тихо улыбнулся. - Белка на букву «В»

Я сладко зевнул, надел медальон на шею и забрался в постель. Мне было приятно думать, что я сейчас усну, чувствуя его. Медальон приятно холодил кожу на груди, а потом согрелся, и я перестал его чувствовать. Он словно растворился на мне, стал частью меня. И я тихо накрыл его своей рукой, чтобы, засыпая, чувствовать его. И образ девушки с косами вдруг стал ближе, словно она вышагнула из жёлтого, просеченного солнцем тумана. Такая чудесно знакомая девушка, рядом с которой хотелось жить чисто и замечательно. Просто девушка в синем платье. Но откуда же она приходила? Откуда? И зачем? Зачем?.. * * *

…И лампа опять горела между нами, и тени странно двигались по стенам, и печка дышала тёплыми боками, и девушка в синем платье с простым белым воротничком сидела напротив, и я всё не мог отвести от неё глаз. - Значит, умри, но не дай поцелуя без любви? - А зачем по-другому? - сказала она, помолчав. Я подумал. - Действительно, зачем. Жаль, - я искренне вздохнул. - Почему? – спросила она тревожно,. - Ну потому что…

Мне мешала лампа, я переставил её с чётким чувством, что это уже было, что я уже переставлял эту лампу, что я уже задавал этот вопрос, но чувство сразу пропало, как только я коснулся её рук. Руки её дрогнули, ладони раскрылись мне навстречу. И я взял их в свои. - Потому что мне всё время хочется тебя поцеловать, - сказал я. – Даже не знаю, что делать. Наверное, я сейчас должен сказать: я буду всю оставшуюся жизнь ждать, когда, меня полюбят.

Она прерывисто вздохнула, нахмурилась и опустила глаза. Я бережно отпустил её руки и встал. - Ладно, я, пожалуй, пойду, - сказал я неуверенно, одёргивая тельняшку. – Спасибо тебе… - Как пойду? – она подняла изумлённые глаза. - Так поздно уже, - пробормотал я. - Ты меня умыла, накормила, напоила, пошёл я… - Как пошёл! – она испуганно вскочила. – Куда? - Ну… домой, наверное, - нерешительно предположил я. На самом деле, я понятия не имел, есть ли тут какой-то мой дом, но почему-то мне казалось, что что-то похожее на мой дом где-то здесь непременно найдётся. Но Нина выскользнула из-за стола и встала передо мной, сжав руки на груди. - Как же так? Ночь, ты заблудишься… Нет, тебе нужно остаться. А как же я? – спросила она вдруг. - Но ты ведь ничего не боишься, - с непонятной грустью сказал я.

Глава 11. Литургия о поцелуях

Она, маленькая в своих чуниках, стояла передо мной, подняв ко мне лицо и теребила свои пальцы. - Ты должен остаться, - говорила она. – Так нельзя. Тебе нужно здесь переночевать, а утром пойдёшь. - А у вас есть где переночевать? – неуверенно спросил я. - Конечно есть, - она быстро закивала. – Конечно, у нас там есть спаленка, там моя кровать. А баба Рада на печке спит. Тебе и на печке можно сегодня… - быстро и сбивчиво говорила она. - И ты можешь и в горнице спать на лавке… Или на моей кровати... Она вдруг сделала ко мне шажок и положила обе ладони мне на грудь – таким мягким, женским и одновременно таким осторожным движением, что я не посмел обнять её в ответ, только осторожно взял за локти и так стоял, не шевелясь. - А хочешь, я буду вместе с тобой спать, - тихо сказала она, и у меня вдруг что-то защекотало в горле и защипало в глазах. Я медленно, очень медленно притянул её к себе, боясь сделать неловкое движение. - Это чтобы я не боялся? – тихо спросил я, улыбаясь. – Вдруг придёт серенький волчок?

Она дышала совсем близко, и я чувствовал тепло её рук, и было уже ясно, что никуда я не уйду, что я остаюсь, что это и есть мой дом – тут, в потерявшихся зарослях, которых нет на свете. Я ещё ниже наклонил голову и очень осторожно, с замершим сердцем, едва слышно провёл губами по её тёплой щеке, по пушистым ресницам, по нежным растерянным губам… И глаза её тихо закрылись, а губы приоткрылись. Но я всё равно не мог целовать её так, как привык целовать женщину, я не мог обращаться с ней так, как привык обращаться с женщинами, я не видел в ней женщину, она была мотыльком, и обращаться с ней нужно было, как с мотыльком, чтобы, не дай бог не стряхнуть пыльцу с крыльев. Поэтому я просто трогал губами её губы и всё лицо, и это потрясало сильнее, чем самые страстные поцелуи, которые только были в моей жизни… И я не знал, как это называлось, когда люди стоят и, забывшись, просто ловят губами друг друга, узнают губами друг друга и больше ничего не хотят, кроме одного: чтобы это никогда не кончалось… Может быть, это называлось нежностью… я не знал…

…И запах трав стал сильнее - это я уже шёл за ней по дому, она вела меня за руку через горницу, держа лампу в другой руке, и я опять не успел ничего разглядеть - только беленькие занавески на окнах бросились в глаза в зыбкой темноте. В боковой комнатёнке было уютно, глинобитный пол был густо устлан охапками сухих цветов. Всю стену занимала затейливая печь с лежанкой и полочками. Я понял, что это та кухонная печь выходила сюда одной своей стенкой. Я сел на кровать, потому что больше особенно некуда было – здесь была только кровать с самодельными деревянными спинками, школьная тумбочка у кровати, на которой лежало несколько книг, ещё одна тумбочка притулилась возле печи да под окном стоял небольшой сундук, застеленный тряпочным половичком, на котором лежало немного одежды. Окно было плотно завешано байковым одеялом. Нина ещё убавила свет в лампе и поставила лампу на пол. - Ты можешь на печке лечь, - сказала она тихо. – А я тут… - Да, конечно, - сказал я. Я поднял её с полу за руку, мне хотелось посадить её к себе на колени, но она не села, осталась стоять рядом. – Ты меня боишься? - спросил я. – А собиралась спать вместе. - Просто это нехорошо - сидеть так, - сказала она сдержанно. - Как нехорошо? - удивился я. – Сидеть у меня на коленях нехорошо? - Нехорошо, - убеждённо сказала она. – Нескромно. - Нескромно? – я не нашёлся, что ответить. – Но это, может быть, у всех подряд сидеть нескромно, - попробовал было я оправдаться, но прикусил язык. В принципе, в её понимании я вполне мог быть именно из тех, которые «все подряд». - Нет, это просто мещанство, - сказала она убеждённо. - Мещанство? – я слегка обалдел. - Это почему же? Такая обычная вещь – женщина сидит на коленях у мужчины… Даже на картинах это рисовали известные художники… - честно говоря, я не помнил ни одной такой картины, в голове у меня была совершенна пустота, но я знал, что такие картины есть. - Нет, это мещанство, - не сдавалась она. – Это значит, нет равноправия. Это значит, женщина игрушка, а не… а не друг, - она запнулась и замолчала. - Но почему ты так решила? – почти возмутился я. - Кто тебе сказал такой… Я хотел сказал «бред», но испугался обидеть и стал искал подходящее слово, однако, не успел. - У нас комсомольское собрание было, - сказала Нина. - Ах, комсомольское собрание… - протянул я. - Вон оно что... - Мы обсуждали отношения мальчиков и девочек. Дружбу. - А любовь? – заинтересованно спросил я. – Любовь обсуждали? - Любовь… нет… - сказала она тихо. – Мы обсуждали мещанские отношение между мужчиной и женщиной. - Ну, раз вы это обсудили, тогда вопросов нет, - сказал я. – Против комсомольского собрания я пас. Я уютно облокотился на подушку, сложил руки на груди и прикрыл глаза.

Если у тебя проблемы с девушкой, согласись с ней и отпусти её на все стороны. Такой закон. Закон немедленно сработал: Нина почти сразу села рядом и вздохнула, приглашая к разговору. Я открыл глаза. Она сидела, потупившись, и перебирала складки на подоле платья. - Баба Рада говорила, - сказала она тихо, - придёт твой человек. Силой светел, сердцем чист, сам пригожий… - Ну, баба-то Рада на комсомольские собрания не ходит, вот и дело говорит, - тихо фыркнул я. - Ах ты, Белка-Белка, - я не выдержал и засмеялся. – Ты уж выбери, или ты с комсомолом, или с бабой Радой. А то каша у тебя в голове… - Каша в голове, - почти прошептала она и кивнула. – Правильно ты сказал. Каша в голове. Я вообще никчемная. Видишь, как у меня всё в судьбе? Видишь, как всё складывается? Ни одну девочку во дворе не поцеловали. Одну меня. - Ну, так это замечательно, - сказал я. – Это значит, ты лучше всех. Это значит, ты красивая. - Это значит, я непринципиальная, - она сильно затрясла головой из стороны в сторону. – Остальные девочки принципиальные. Они твёрдые. А я – беспринципная. Я не удержался и заржал. - Вот видишь, - сказала она, ломая пальцы. - Ты тоже смеёшься. Потому что я беспринципная… - Это тебе кто сказал? – спросил я, отсмеявшись. – Девочки, которых не поцеловали? - Откуда ты знаешь? – она повернулась ко мне с удивлёнными глазами. - Да завидовали они тебе, Белка ты, Белка, - сказал я. - Нет… - она опять принялась качать головой… - Я же про себя знаю. Я нетвёрдая. Я ненавидеть не умею. - Ненавидеть? – я изумлённо привстал и заглянул ей в глаза. – Зачем ненавидеть? Кого? - Врагов, - просто сказала она. – Врагов надо ненавидеть. А я… не умею.

Я вдруг вспомнил пережитые ею бомбёжки и тяжело вздохнул. Она была права. Она была права, а я был не прав, хотя и не успел ей возразить. Хорошо, что не успел... - Знаешь, - доверчиво сказала она, - у меня в Москве подруга, Наташа Огарева. Вот она другая. Она принципиальная, твёрдая, смелая. Она понимает, ради чего нужно жить. Она стреляла даже лучше некоторых мальчишек. - И ты тоже умеешь стрелять? - Конечно, - она кивнула. – Наши девочки все умеют стрелять и оказывать первую помощь. С нами занимался санинструктор. - Значит, ты умеешь стрелять, но не умеешь ненавидеть, - сказал я. – А где сейчас Наташа, не знаешь? - Знаю. На фронте. В начале войны она училась в школе снайперов. А потом ушла на фронт. Вот она умеет ненавидеть. Она помолчала. - Мы с Наташей с первого класса дружим. Но она совсем другая… Она всегда на своём месте. Это я бесталанная. Заболела в такое тяжёлое для страны время. Люди на фронт уходят, а я… Наташа бы не заболела… Знаешь, она в трудные минуты с Орлёнком разговаривает. - Что? - Я снова изумлённо повернулся к ней - С каким орлёнком? - С Орлёнком. Про которого песня. Знаешь эту песню? Орлёнок, орлёнок, блесни опереньем, собою затми белый свет – прочла она с выражением. - Знаю песню, - сказал я. - Конечно. Но как она с ним разговаривает? - Просто представляет его рядом и спрашивает: а как бы ты, Орлёнок, поступил на моём месте? - И он отвечает? – спросил я. - Наташа говорила – да…

Она сидела рядом со мной – чистая, светлая девочка, не умеющая ненавидеть. Девочка, над головой которой летели бомбы и снаряды, перед глазами которой двигались на фронт военные эшелоны, ощетиненные стволами пушек и пулемётов, девочка, которая видела, как умирают люди. Простые, обыкновенные. Не готовые к войне. Такие же беспринципные. Она сидела, мучаясь своей несостоятельностью, и я ничем не мог ей помочь. Я сам не умел ненавидеть…

Глава 12. И дольше века длится ночь

- Знаешь что, - сказал я решительно, - не надо тебе ненавидеть. Я тоже не умею. И тебе не надо. - Не умеешь? Как же ты будешь убивать врагов? - она посмотрела на меня. - Да очень просто, - сказал я. – Если надо будет - убью. Мужики могут. А женщинам... Не нужно им ненавидеть. - А как же Наташа? - Наташа на фронте, - сказал я. – Там нет мужчин и женщин. Там солдаты. И если ты не убьёшь, то убьют тебя. - А я? – подумав, спросила она. – Я не солдат. Значит, я никто? - Глупости. Если человек не солдат, это не значит, что он никто, - сказал я. – Ты в тылу. Ты в оккупации. От тебя нужно другое. - Я помолчал, посмотрел на неё искоса. - Ты ведь связная между партизанами и подпольщиками, я так понимаю? - Откуда ты знаешь? – она медленно подняла на меня глаза. – Баба Рада сказала? - Да уж.. от твоей бабы Рады дождёшься, - буркнул я. – Сам догадался. Турилов – кто он? Он же ведь не местный. - Да. Не местный. Он командир красной армии. Когда наши отступали, он остался. - Я так и понял, - сказал я задумчиво. – И все вы держите связь с каменоломнями…

Нина повернулась ко мне, посмотрела внимательно. - А ты… ты вообще откуда? Ты ведь тоже нездешний. - Да здешний я, - сказал я. – Здешний. С южного берега. Свой я. - А почему ты здесь? Ты к партизанам шёл? Я подумал. Я не знал, куда я шёл. Вот просто шёл и шёл из леса. Из леса, которого здесь быть не должно. Смешно. Я из лесу вышел, был сильный мороз. Смешно. Но было всё именно так. Я утыкался опять в этот странный факт, через который не мог перевалить своим сознанием. Что ж с головой-то у тебя парень, - подумал я с досадой и потёр лицо ладонями. Что ж такое… концы с концами не сходятся… я словно спал и видел сон. Какой-то спящий красавец. Может, меня надо поцеловать, чтобы очухался?.. - Нина, - позвал я внезапно, повинуясь порыву, – поцелуй меня…

Она обернулась растерянно и застыла. Я смотрел на неё сквозь пальцы. Растерянные глаза, растерянный взгляд, растерянные руки. Она так и замерла, закусив губу и молча глядя на меня. Несколько секунд мы смотрели друг на друга в темноте, и мне казалось, я слышал, как бьётся её сердце. - Может быть, я проснусь, - попробовал я пошутить, но она не засмеялась. - А если серьёзно? - спросила она тихо. – Ты хотел бы? - Да, - сказал я. – Конечно. Хотел бы. Но я всё равно пошутил. Не обращай внимания, забудь. А то я, и правда, проснусь – и всё исчезнет… и этот дом… и эта комната, и эта печка… и ты тоже…

Она молчала, не отрывая от меня взгляда. - Нина, ау, - засмеялся я. – Ты всё ещё думаешь, что я шпион? Ты лучше покажи, где мне спать. А то поздно уже. Где моё место в этом доме? У которого солнце встаёт? Скажи куда - и я рухну, и усну. И утром будет видно – проснусь или нет. - И ты уснёшь? И меня даже не подождёшь? – спросила она. - А ты… хочешь прийти? - спросил я, почувствовав волнение. - А ты… хочешь, чтобы я пришла? – спросила она очень тихо. - Да, очень… - тоже совсем тихо сказал я. И снова мы замолчали. И молчали так долго, что в ушах у меня начало звенеть. Я, наконец, не выдержал и вздохнул. - Нина… ты же боишься… Не надо ничего… слышишь? Не надо ничего придумывать, я пойду в ту комнату спать. Где там у вас лавка?

Я решительно встал, сделал было шаг к дверям, и тут же крепко ударился обо что-то головой. Охнул, пошатнулся, застонал, схватившись за голову, тихо засмеялся, она тоже засмеялась, неслышно подошла, ласково взяла за плечи и повернула меня обратно. - Не ходи ты никуда… не выдумывай… Там жёстко спать на лавке, иди в кровать, а я сейчас приду... - Нет уж, - сказал я, тихо хохоча, морщась и немилосердно растирая пятернёй макушку. – Меня здесь не любят, меня здесь бьют. Я уж пойду на лавку, где там моя лавка… Или пойду на печку, где тут моя печка…

Она смеялась тоже, сияя глазами, и вдруг исчезла куда-то. Именно исчезла, пропала, хотя и продолжала смеяться где-то совсем рядом, а я таки вернулся на кровать и лёг поверх лоскутного деревенского одеяла, благоразумно решив пока не раздеваться.

А женский смех то раздавался ближе, то затихал, и наконец она появилась передо мной – опять словно ниоткуда - в белой, до колен, сорочке, очень красивой, вышитой на груди, я никогда таких не видел и даже сначала подумал в темноте, что это платье. Я приподнялся в постели и, кажется, даже рот раскрыл, до того это было неожиданно и красиво. Тёплый розовый свет рисовал сквозь тонкую ткань её стройное тело, она стояла передо мной, сцепив пальцы рук, кусала губы и улыбалась. - А можно я не буду сорочку снимать? - спросила она тихо, - Белка, - я взял её за обе руки, чувствуя опять комок в горле. – Ну, что ж ты такое говоришь… всё тебе можно. Всё, что ты хочешь. Как ты хочешь, так и будет. Иди ко мне. Ты мне не веришь? - Верю, - сказала она. – Я иду. Только я девушка. Тебе всё равно? Я не умею ничего… - Не надо ничего уметь, - прошептал я. - Иди сюда, не стой босиком, замёрзнешь… Я не посмел её хватать и тащить в постель, просто держал за руки, она сама тихо села на кровать, а потом тихо легла рядом. Старательно не касаясь меня. - Только ты не раздевайся пока, - попросила она. - Конечно, - сказал я, поворачиваясь к ней - я могу даже ещё одеться. Где-то у тебя там моя гимнастёрка есть, а можно ещё надеть тулуп, про который ты рассказывала. Которые у вас на печке лежат. Ты тоже можешь надеть тулуп, так даже интереснее… Она смеялась, и от смеха ей становилось легче и свободнее, это было видно, она легла уютнее, доверчивее, но всё равно - аккуратно не касаясь меня, словно проведя невидимую черту между нами, за которую нельзя было зайти, и руки сложила калачиком. - Просто мне нравится, когда юноша в тельняшке, - сказала она застенчиво.

Я рассмеялся и обнял её – тёплую, нежную и тоненькую под тонкой сорочкой. Я хотел поймать то ошеломлённое чувство, что мы пережила совсем недавно, когда стояли в кухоньке и касались друг друга губами. Я пытался найти отзыв, почувствовать отклик, но она по-прежнему лежала отчуждённо, загораживаясь от меня замком рук. Я наклонился, провёл пальцем, потом губами по её стиснутым кулачкам, и вдруг увидел её крепко зажмуренные глаза и складки между бровями. Это было выше моих сил. - Нет, я так не могу, - не выдержал я, отпуская её и ложась на спину. – Ты вся объята каким-то страхом. Я чувствую себя злодеем. Ты боишься. - Боюсь, - созналась она, не открывая глаз, - я ничего не умею, я боюсь, вдруг что-то не так сделаю. Или мне будет больно. Или я буду некрасивая… - Ладно, - сказал я, вздохнув. – Я понимаю. Наверное, мне всё-таки нужно уйти. Честно говоря, я не очень представлял, куда мне идти, и план был совершенно дурацким. Но и вот так я тоже не мог. - Я уйду, а ты будешь спать спокойно, - сказал я. - Так будет лучше. - Нет, - она вдруг ухватилась за мою руку, и я с удивлением почувствовал в её жесте и силу, и власть. - Не буду я спать спокойно. Я вообще больше не буду спать спокойно. Я всё время думала о тебе... с тех пор, как тебя увидела… - И я тоже думал о тебе, - сказал я. - С тех пор, как ты вышла из дверей мне навстречу. - Ну и что же нам теперь делать, Ясень ясный? Я вздохнул, стараясь не смотреть на неё и не видеть её терзаний. - Знаешь, мы сейчас что сделаем? – сказал я, подумав. - Мы будем спать. Просто обнимемся вот так, как два нормальных обычных человека. Как два верных друга. И просто уснём. - А так можно? – недоверчиво спросила она. - А почему нельзя? – спросил я. - Всё можно. - А ты хочешь спать? - помедлив, спросила она. - Хочу, - соврал я, и она увидела это и засмеялась.

Чудесный у неё был смех. Лёгкий и безмятежный. Я тоже засмеялся, снова повернулся к ней, и какое-то время мы тихо и дружно смеялись, глядя друг на друга, словно купаясь в этом смехе. Мне очень хотелось поцеловать её в губы, нежно и благоговейно, но я боялся опять её спугнуть и просто смотрел. - Ну, соврал, - сказал я, наконец. – Просто хотел, чтобы ты засмеялась. Ты так удивительно красиво смеёшься. Забываешь про всё, и кажется, что вокруг мир, счастье и вечная весна. А этот дом - тот самый, у которого солнце встаёт. - И ничего этого нет… - смех её затих, глаза потемнели. - Ни счастья, ни мира вокруг... Только война, горе и смерть. И я... ты не обижайся, я не могу быть другой. Баба Рада сказала: если он тебе люб - люби. Пока я жива, будет всё хорошо с тобой. А я... не могу. Любовь - это счастье, а у меня черно на сердце. Стыдно мне быть счастливой, после того, что я видела... после того, как... после того... после всего, что…

Она вдруг закрыла лицо руками и расплакалась. - На новый год весь полуостров освободили, - свозь слёзы заговорила она сбивчиво и горячо. - Мы такие счастливые были, с красноармейцами обнимались, думали – всё, свобода, победа... А потом опять... то немцы, то румыны… А весной начался ужас. Бомбили уже безостановочно. В мае неба было не видно, одни немецкие самолёты... Просто солнце застило над нами… И всё сюда, все бомбы, всё оружие, все силы фашистские против нас…Как ещё кто-то выжил, непонятно… ну, за что, ну, почему… Она запнулась, попыталась сдержаться, но ничего у неё не получилось, она только сильнее, во весь голос заплакала, и я обнял её, стараясь успокоить, и понимая, что бесполезны сейчас всякие утешения. - Я сейчас выплачусь, подожди... – бормотала она между всхлипываниями, - я так долго не плакала... думала, что никогда не смогу... я никогда… я целый год не плакала… ни слезинки…

Она пыталась что-то ещё сказать и объяснить, и опять заливалась слезами. Я гладил её по голове, вздыхал и не знал, чем помочь. - Я понимаю - солдаты, - рыдала она, судорожно переводя дыхание. - Они на войне. Они готовы к этому. Ты же знаешь, мы все так жили, вся страна: если завтра война, если завтра в поход… Мальчишки знали: будет война – они уйдут на фронт. Вот ты? Ведь ты знал: если война, ты будешь солдатом… Ведь знал, скажи? - Да, - сказал я серьёзно, понимая, что говорю правду. – Да, я знал и знаю: если будет война, я буду солдатом. - Вот. Ты же понимаешь: нужно защищать свой дом. Родину свою... - Да, - сказал я. – Я знаю это. - Вот видишь, - она всхлипнула, подняла ко мне мокрое лицо. - Но при чём… почему мирные жители, которые не могут воевать: старики, больные, раненые, маленькие дети… Она снова залилась слезами, и я снова молча начал гладить её по волосам. - На войне ты убиваешь врага, – плакала она. – Ты знаешь, что там, за линией фронта, враги, вооружённые, подготовленные. Ты понимаешь, что враг – это тот, кто там, с другой стороны. А мирные жители?.. Чем они… что они сделали?.. Они же не на фронте… они не воюют, они просто у себя дома… за что?.. Баба Рада не пускает меня в ту сторону, но я же знаю… я знаю, что творится… людей пригоняют, как скот… всех подряд, стариков, больных, малышей – кто в чём был… кого в чём схватят… детишек босеньких… им даже не дают умереть без мучений… Хоть наповал бы стреляли… а их косят просто, как придётся… сбрасывают в шурф живыми… Там, над этим рвом, где расстреливают... там же сутками стоны слышны… Это я тут далеко, а люди рассказывают… там же ужас, в городе… школьников, ребятишек в первый день согнали, они думали – в школу на занятия, книжки принесли, а их вывезли за город, и всех… понимаешь, всех… кто говорит, расстреляли, кто говорит – отравили, яды испытывали… и только сумки с книжками... ветер тетрадки носил несколько дней... Она опять зарыдала безутешно - За что? Ты может сказать, за что? Я не понимаю… Разве это война, когда убивают беззащитных, безоружных?.. - Да, - сказал я твёрдо. – Да. Это война. - Нет, нет, так нельзя… это невозможно… это преступление... - Нина… ты же сама говоришь: врага надо ненавидеть. Они для нас враги. Но пойми: и мы для них – враги. Они нас ненавидят. А когда человека ненавидят, его уничтожают. - Но за что, за что? Они же не солдаты… Почему? - Потому что, - сказал я почти жёстко. – Потому что раз ты враг, тебя должно быть как можно меньше. - А дети чем виноваты?.. - Дети – это будущие взрослые. Значит, будущие солдаты. Значит, враги. - А девочки… - А девочки – это будущие женщины. Которые родят солдат, будущих врагов. - Будущих врагов… - эхом откликнулась она и глубоко, прерывисто вздохнула. - Вот ты сказала, - я попытался говорить спокойно. - По обе стороны от линии фронта всё ясно. Но ты забываешь, что враги могут быть и рядом. И ничего с этим не сделаешь. Война идёт всегда. Просто иногда она ожесточается и становится зверством. А потом зверский период проходит, наступает вроде бы мир. На самом деле – просто затихает на время. До следующего приступа зверства. Не бывает интеллигентной и порядочной войны. Это всегда зверство, безумие, подлость… Мы же это в школе проходили, помнишь? Читали у Толстого, учили наизусть. Помнишь: война, противное человеческому разуму... Вы учили наизусть? Она молчала. Бурные слёзы у неё прошли, она теперь просто судорожно вздыхала и видно было, что слушала. Волосы на висках были у ней влажными от слёз, я нежно перебирал их. - Ну, поняла теперь? - спросил я мягко. - Не бывает приличных войн. - Что же делать? – с безнадёжным отчаянием спросила она. - Неужели ничего нельзя сделать? - А что ты сделаешь с историей? - сказал я. – Она вот так идёт, и больше никак. Вот такой мир у нас. Другого нет. Или ты живёшь в этом мире и всё это выносишь, или ты с этим миром прощаешься. - Лучше уж проститься с этим миром, где можно убивать… - сказала она всё ещё дрожащим голосом. - А как же Орлёнок? – напомнил я. – Николай Островский? Жить надо так, чтобы не было мучительно больно… - Мне больно, - сказала она тихо. - Мне как раз мучительно больно… Что-то я делаю не так. Надо мстить, а я не могу. Надо ненавидеть – а я не умею. Знаешь… я на днях подумала… если бы на моих глазах умирал немецкий солдат, я бы пыталась его спасти… Вот ужас, правда? Это же ужас, скажи? Но для меня бы он не был врагом. Я бы взялась его выхаживать, понимаешь? Потому что слабый – это не боец, не враг… И когда ты пришёл… и вы ушли за раненым, я подумала: вот передо мной раненый немец, такой же молодой парень, как ты… который ещё ничего в жизни не успел. Я бы думала: ему так же больно. Так же страшно. Он, может быть, понимает, что это обман, может, понимает, что умирает... в чужой стране, где он для всех - смертельный враг, захватчик... И как всё это? Что же такое со мной, зачем я так думаю? Разве можно так думать о врагах? Она смотрела на меня умоляющими глазами. Было видно, что она, действительно, мучается от своей доброты и не знает, как с ней жить дальше. - Понимаешь, - сказал я, гладя её по волосам, – многие женщины такие. Милосердные. Такая вот у вас черта. И пусть она будет. Это… мирная черта. Оставайся такой, и перестань ты себя корить. Ты вот такая, хорошая, настоящая… Ты всё правильно думаешь. Если всем так думать – войны просто не будет. К сожалению, так думают не все. А немцы, они же тоже разные… многие из них никакие не фашисты, а обыкновенные, простые люди, попавшие в эту молотилку… гибнущие неизвестно за что… Всё правильно ты думаешь, не мучай себя. Думаешь, среди наших не было зверства? Ты вспомни гражданскую войну. Там свои были врагами. И готовы были рвать и пытать своих же близких… Свои - своих, понимаешь? Перестань. Мир вот такой жестокий - и всё. Нет другого. Есть только такой. - Что же делать, чтобы мир стал другим? - Что делать-что делать… - я вздохнул. - По-моему, просто надо любить друг друга. Я не знаю другого способа. Понимаешь, ты просто девочка, ты не для войны. Поэтому или скрепляешь своё сердце и идёшь через войну, либо сидишь и плачешь. Твоя Наташа выбрала первый путь. - А я вот сижу и плачу, - вздохнула она. – Спряталась на печке и плачу... - Точно, спряталась на печке, товарищ партизанская связная, сидишь и плачешь, - улыбнулся я. – Ты только представь, что было бы без тебя… - Был бы кто-нибудь другой, - вздохнула она. - Ну так на месте Наташи тоже мог быть кто-то другой. - Да, - сказала она, помолчав. – Наверное, ты прав… Ты мне всё так объяснил… мне даже легче стало… Наверное, мальчики, они как-то по-особенному сделаны, что всё понимают по-другому. - Да, - сказал я, - тут ты права. Мальчики, действительно сделаны как-то по-другому. И… разве это плохо? По-моему, это замечательно. Разве тебе плохо со мной? - Хорошо, - прошептала она доверчиво. – Но разве можно так сейчас? Разве честно это, когда кругом смерть? - Да, - сказал я, осторожно, еле дыша, трогая её лицо, - кругом смерть. Но и жизнь тоже кругом. Война - это же не значит, что должна кончиться жизнь. - Стыдно быть счастливым, - прошептала она. - Неправда, - сказал я. – Стыдно слабого бить, стыдно бросить в беде. А быть счастливым - это просто нужно. Потому что, если ты не счастлив – за что тогда жизнь отдавать? За то, чтобы было больше несчастливых? Это правильно? Сама подумай: я отдал жизнь за несчастье других людей. Нормально это?.. - Да… как-то по-твоему правильно получается, - прошептала она. - Значит, быть счастливым – не стыдно? Совсем близко передо мной блестели её глаза, ищущие, полные надеждой. Я прислонился лбом к её виску. - Не стыдно, - сказал я. - Значит, можно? – словно не веря, - прошептала она. - Можно... - Правда? - Правда… - Правда? - Правда… И степлилось между нами пространство, и протаял её лёд, и словно унёс её боль и последние сомнения, и я сам почувствовал, как тело её позвало меня, и я видел, что она уже ничего не боится, а ищет меня, мои руки, моё лицо, мои плечи… И всё сложилось, наконец, правильно, и всё случилось, и никто ничего не боялся, всё было легко и чисто, и я старался быть осторожным, прямо совсем-совсем осторожным, потому что всё время помнил про пыльцу на крыльях, которую нужно беречь…

А потом ночь всё длилась, всё длилась, всё не кончалась она, всё не кончалась… длинная была ночь, длиннее, чем всегда, и такая хорошая она была, мягкая, мирная, и не верилось, что где-то рядом - страшное, безнадёжное горе; казалось, что завтра утром мы откроем глаза – и будет мир, просто мир…

И я то проваливался в сон, то просыпался с тихим счастьем в сердце, то опять забывался, а Нина не спала, вставала, уходила куда-то светлой тенью, потом возвращалась в накинутом на плечи пуховом платке, приносила воду в мятой кружке, мы её пили, пахнущую железом, я тихо корил Нину за то, что она ходит раздетой, рвался сам что-то приносить, относить, опекать, защищать, ложиться на плаху, совершать подвиги… Она смеялась, не пускала никуда, ни на какие подвиги, скользила ко мне под одеяло, и опять я обнимал её тоненькое тело, с изумлением чувствуя губами дивную прохладу и теплоту её кожи, и рассыпчатость её полурасплетённых кос, и нежность, от которой хотелось плакать…

Глава 13. О мракобесии, телефонах будущего и просто о любви

...И было тихо, удивительно тихо было в доме, только время от времени оживал сверчок, которого я сначала не отличал от просто тишины. А потом, в какой-то момент, я вдруг услышал его уютную мелодию и узнал. Сверчок… - Сверчок у вас живёт, - тихо пробормотал я, в очередной раз выпадая из дрёмы. - Как здорово… как хорошо… - Лада… - прошептала Нина тихо. - Лада? Какая лада? Кто это? - Сверчок… - Так сверчка зовут? – удивился я. - Лада-лада… Баба Рада так зовёт. Она с ним разговаривает. Ночью лежит на печке и говорит, и говорит с ним… Она умеет. Она с травой говорит, с деревьями, с птицами. Всё понимает, что они говорят, а они её понимают… Отвечают что-то… - Интересно, - сказал я. – А почему Лада? Это на каком-то языке? - Да у неё свой язык. Не всё поймёшь. Да она и не всё скажет. Иногда наговорит, наговорит всего – а понятно чуть-чуть. А иногда скажет одно слово – и всё ясно сразу про всё. - А про нас с тобой говорила она? - спросил я осторожно. - Да, говорила…

Нина замолчала и молчала долго, я даже успел задремать, и в этой дрёме всё время всплывал тот странный разговор, который я слышал по дороге к обрыву и который слышать никак не мог. Тот разговор Богорады и Нины. Обо мне. О нас… И теперь мне хотелось понять, был ли этот разговор на самом деле или нет. - Скажи – что, - попросил я. - Баба Рада говорила: он с тобой схож, собой пригожий, сердце у него чистое, чего тебе ещё надо, люби, - зашептала Нина. – Только, если отдашься ему – свою силу потеряешь. Упадёт схрон, сама не поднимешь, только я подниму. А пока я живая, люби, не бойся… Вот…

Я ошеломлённо повернулся к ней. - Что? Что упадёт? Схрон? Это что такое? - Схрон – это значит, защита, - начала объяснять Нина. – Богорада же меня защищает. У неё свои способы есть. Чтобы всё у меня получалось, чтобы со мной ничего не случилось. Чтобы я была жива и невредима. - Вот почему мужики говорили: заколдованная, - вспомнил я. - Ну, не знаю, может, и заколдованная. Но я же тебе рассказывала, как дорогу можно прочистить. Это же не колдовство. - А что? – спросил я. - Просто такой способ… Вот ты сам подумай, - зашептала она оживлённо, - мы когда здороваемся, мы же друг другу желаем здоровья, да? Желаем, улыбаемся. Ты как бы душой своей делишься. Баба Рада своей душой со мной поделилась – и я выздоровела. Потом она опять своей душой поделилась – у меня защита появилась, какой не было никогда. А сейчас я с тобой душой поделилась. Наверное, об этом она говорила. Я душой поделилась, а защита уменьшилась. - Что?! Дрёма с меня мгновенно слетела, словно её и не было. - Что ты сказала?! – шёпотом закричал я, чуть ли не взлетая в кровати, почти зависая над ней с отчаянным чувством. – Ты поделилась защитой?! Но как ты могла?! Зачем? - Ну, что ты, успокойся, - она ласково взяла моё лицо в ладони. – А как по-другому? Это же само… Когда любишь – делишься. Я делюсь с тобой, ты делишься со мной. Когда люди… когда они вместе, когда они любят, они всегда делятся. Ты что-то отдаёшь, а в ответ что-то получаешь. А другой отдаёт тебе, и получает в обмен твоё. Вот и выходит любовь, - застенчиво закончила она. Я выдохнул, лёг опять в подушки. - Ерунда какая-то, - сказал я с досадой. - Ну, положим, люди отдают, люди берут. Но почему твоя Богорада так обо мне подумала? По её словам получается, я тебе и не дал ничего.

Я на самом деле расстроился. Понимал, что ерунда, мракобесие, но глубиной души чувствовал какой-то важный смысл в этом мракобесии. Где-то там, там, где я чего-то не знал, всё так и было, скорее всего…

Я подумал, притянул к себе тёплое ладное тело, уткнулся лицом в косы. - Ах ты, Белка-Белка, - пробормотал я, почти страдая. – Как же так… Я не знал, а ты знала… и ничего не сказала, ни слова… Если бы я знал… Ты должна была сказать. Если бы я знал… - И что, если бы ты знал? Ты бы ушёл от меня, если бы знал? Ушёл бы? - Да, - медленно сказал я, вслушиваясь в себя. – Я ушёл бы. Если бы знал. Хотя это и чушь несусветная, но я бы ушёл. - Вот поэтому я и не сказала, - улыбнулась Нина. - Сумасшедшая, - сказал я. – Как же так можно. Ты же в это веришь. - А ты? - А я, конечно, нет, но если ты веришь, то и я могу. Если ты веришь, значит, и я должен верить. И получается, ты что-то важное отдала, а я? А я чепуху всякую… - Чепуху? – она засмеялась, погладила меня по лицу, вздохнула. – Чепуху? Да я эту чепуху всю жизнь буду помнить. Ничего за неё не жалко… - Да ну… - насупленно не поверил я, - глупости всякие… Ты сама подумай: жизнь - и просто какой-то прохожий человек. Что дороже? - Знаешь, иногда прохожий человек может быть дороже жизни, - прошептала она. - Я ведь как иногда думала: меня могут убить, я могу погибнуть, умереть. И так я и не узнаю никогда, что это такое, когда любимый человек тебя обнимает, что это такое - с любимым провести ночь… И я бабе Раде говорила, как это всё грустно… А она говорит: На пустом месте слёзы не льют, будет твой человек, Ясень ясный, - она помолчала. - И когда ты пришёл и я тебя увидела на пороге, то сразу подумала: а вдруг это он и есть? Или, думала я, может быть, раненый, которого вы спасать пошли… В общем, не знала я, кто и что, и после вашего ухода сразу к бабе Раде кинулась – спрашивать: это он или нет? И мне так хотелось, чтобы это был ты… мне так нравились всегда тельняшки, - она застенчиво засмеялась. - Глупо да? Но я с самого детства в Севастополе на моряков заглядывалась – как курсанты красиво шли по улицам строем – в этих широких клёшах, с этими матросскими воротниками, и ленточки по ветру вьются, и полосатая тельняшка видна… Глупо, да? Но у меня такое чувство было… светлое и гордое… Я, маленькая, была влюблена сразу во всех моряков, они мне особенными казались. Приезжала в Москву из Севастополя и обиженно говорила: папа, почему ты не моряк? Вот было бы здорово, ты бы носил тельняшку, и я бы её тоже надевала… - Вот оно что, - сказал я, - это благодаря тельняшке, оказывается, мы с тобой здесь. Я про неё и забыл совсем. А хочешь, я тебе её подарю? Бери её и носи, раз нравится. - Ой, нет, что ты, она твоя… - Ну, была моя, а станет твоя. - Ой, нет, мне нравится на тебя в тельняшке смотреть…Тебе так идёт… - Ну, ладно, - сказал я. – Тогда ты просто завтра утром её наденешь и походишь в ней. Тебе тоже пойдёт. Ты будешь ходить в тельняшке, а я буду на тебя любоваться. А ты – на себя. У вас зеркало хоть есть? - Ой, есть, конечно... - Ну, всё у вашей бабы Рады есть, - я помотал головой. - Значит, получается, она знала, что мы встретимся? Знала, что я приду, что мы вместе будем? - Она всё знала. Она всё знает наперёд. Только не всё говорит. Про тебя сказала: если назад не оглянется, с тобой будет… - Назад? Что такое «назад не оглянется»? - Не знаю. Вот так сказала: три раза оглянется – потеряете друг друга. А потом всё равно найдёте, встретитесь, всё договорите. - Как это? – ещё больше удивился я. - Вот как-то так. Говорила: встретитесь ещё раз, но не скоро, забудете всё. Но он тебя узнает. - Я тебя узнаю? – зачарованно переспросил я. – Но как? - Не знаю, Ясень, - сказала она тихо. – У неё и переспрашивать бесполезно, она ещё больше непонятного скажет… Сказала вот так: три раза оглянется – потеряетесь. А потом встретитесь, и много времени уйдёт. Я спросила: я состарюсь? Нет, говорит, молодая будешь. - Куда же мне не оглядываться-то, – озадаченно сказал я. – Ну, и баба Рада… Так значит, ты пошла к ней и спросила про меня. И вы сидели в той комнате, так? На лавке накидка домотканая, серая с синим и красным, так? На полу тоже трава. - Да… половички с красной и синей шерстью. - И скатерть на столике серая с бахромой? - Да, с кистями. - И по стенам травы в пучках. Трещина на стене в углу. - Да, как ты разглядел в темноте? - Да не разглядел я… я всё это видел, пока мы на телеге ехали. - Ты это видел во сне? Ты спал на телеге? - Не спал. В том-то и дело. Но видел, словно во сне. - И разговор слышал? - Да. Именно, как ты сейчас рассказала. И ты сказала: я не верю, я же комсомолка. Говорила так? - Да, - почти со страхом сказала Нина. – Ой, я бы подумала, что ты под окном подслушивал… - Точно, - сказал я. – Я под окном и подслушивал. А потом ещё и влез в окно и спрятался под стол. И вижу из-под стола: чьи это такие красивые ножки… такие красивые-красивые, стройные ножки… Я обнял её под одеялом, провёл ладонью по гибкой талии, скользнул вниз по гладкому бедру, добрался до колена... - Сижу под столом и думаю: а что если мне схватить эту красивую ножку за пяточку… Я резко нырнул ладонью вниз, но не успел ничего ухватить, она взвизгнула, вскочила молниеносно с постели, снова взвизгнула, схватила подушку бросила в меня и рассмеялась, не таясь. - Как мне нравится твой смех, - сказал я, тоже смеясь. – Как я хочу, чтобы ты всё время смеялась… - Я тоже хочу, - сказала она, затихая. - Я тоже очень-очень хочу всё время смеяться. Но для этого должна кончиться война...

ПАНИ

- А если он тебя не встретит? Я оторвалась от созерцания новых колготок и воззрилась на Милку с недоумением. - Как это не встретит? Почему? - Не "почему". Ты неправильно формулируешь условие задачи.

Милка отводит руку с вязанием в сторону и оценивающе прищуривается. Она всё-таки вяжет мне чёрную шапочку, которую я, по её плану, должна буду носить у моря, чтобы помнить, что нужно включать мозги. Я посопротивлялась, но быстро сдалась. Тем более шапочка получалась красивой, Милка вплетала в неё мелкие синие бусинки, и они мерцали из глубины узора, словно растаявшие снежинки. Бусинки сначала были белые, но Милка, подумав, распустила вязку и взялась переделывать. - Белые – это для нашего зимнего климата, – решила она. - Имитация снега среднерусской зимы. А у тебя уже есть беленькая шапочка, которая создаёт образ Снегурочки. Нельзя повторяться. И зимы там нет. Поэтому этой шапочкой надо совпасть с местными условиями. Так что у нас будут не снежинки, а дождинки. - Дождинки серые, - попробовала я поспорить. - Да, серебристые, - сказала Милка, - но в этих твоя синяя куртка отражается. И вопрос был решён. - Ну, и как надо формулировать, по-твоему? – интересуюсь я. - Формулировать надо так: «а что я буду делать, если меня не встретят?» Милка подцепила крючком бусинку и кивнула в мою сторону, ожидая ответа.

Я долго насупленно молчу. Такой вариант в мою голову не приходил, приходится напрячь воображение и представить подробности этой печальной картины: вот я выхожу из вагона в своей беленькой шапочке - и никто меня не встречает, никто не бежит навстречу. Я стою и жду. Вокруг меня редеет толпа, перрон пустеет, и наконец, я остаюсь одна. - Я подожду, - говорю я неуверенно. – Он, может, задержался, постою на перроне. - Замёрзнешь, - говорит Милка. - Найду автомат на вокзале, позвоню ему домой. - А он не ответит, - безжалостно прогнозирует Милка. - Ну, значит, в дороге, скоро подъедет. Выпью кофе, книжку буду читать, мороженое есть… - И до какого времени ты будешь есть мороженое? - Адрес у меня есть. Поеду в город, найду его дом. - А квартира заперта, - радостно сообщает Милка. - К соседям постучусь, узнаю, где он работает и пойду туда. - А там уже закрыто на ночь! - Буду ногами стучать и орать на весь город, - сердито сказала я. – Ты вообще, чего от меня хочешь? - Проверяю твою решительность и стрессоустойчивость, - сказала Милка, цепляя бусинку. - Ну, проверила? Устраивает тебя? Или ты думала, я пойду бросаться под поезд? - Чёрт тебя знает, - резонно заметила Милка. – С самолёта же ты собралась прыгать. - Да… - промолвила я, качая головой, - как вспомню эту идиотскую историю… - А знаешь, я была уверена, что он не придёт, исчезнет со сцены, - оживлённо заговорила Милка. – Помнишь? Мы тогда с тобой прилетели и сразу заказали разговор со Светой – ну, чтобы узнать про него. А ты такая грустная сидишь, а я думаю: ну и хорошо. Быстрее всё забудется. И вдруг Света через два дня звонит и объявляет: был ваш прекрасный красивый мальчик. Очень обрадовался адресу и весь расцвёл. И у меня такое, знаешь, двойственное чувство сразу: с одной стороны, я за тебя рада, что парень никакой не вертопрах, а с другой стороны, я думаю, ну всё, начинается новая история, начинается замотовка номер два… Но я всё равно быстрей к тебе бежать, мне так хотелось на твоё лицо посмотреть! Бегу, а сама думаю: всё-таки как удобно в двадцатом веке жить! Вот перепутали два влюблённых идиота адрес. Казалось бы – конец, катастрофа, да? Слёзы, истерика… Однако же, в течение суток этот адрес доставлен прямо в нужные руки. Фантастика! - Ага, - киваю я, - а моя бабушка жила при угольных утюгах. Представляешь, она первый электрический утюг в Москве увидела у подружки. Она к ней приехала, и они собрались в кино. Подружка говорит: сейчас, я только платье поглажу. А бабушка думает: как же они теперь в кино успеют – пока печку разожжешь, пока утюг разогреешь, час пройдёт. А подружка чик – утюг включает, чик – он горячий!Так удивилась… - Что утюги! - Милка даже вязание бросает. - У Кости в вычислительном центре сотрудник стажируется в Америке. Он рассказывал про телефоны будущего. Их можно будет носить в карманах, представляешь? - Маленькие такие? - удивилась я. - Да, карманные. И можно с улицы кому-то позвонить. Или на улицу. Вот, например, не встретил тебя твой князь, а ты телефон достаёшь, кнопочку нажимаешь: «Алё, где тебя черти носят!» - А что это за связь? Радио? Это радиотелефоны? - Без понятия, - говорит Милка. - Может, и радио. – Но представляешь, как удобно? Едешь в поезде, набираешь номер и говоришь: мы проезжаем станцию Мартышкино. Скоро буду! Не забудь встретить! - Да, фантастика, - я качаю головой - Только если такие телефоны и будут, то разве что у военных и в правительстве. А простым людям такая роскошь будет недоступна. - Ну, помечтать-то можно, смеётся Милка. - Ага, - говорю я, - только ты забыла про наших мам. Нам бы житья бы не было. Они из таких телефонов сутками не вылезали бы. И попробуй не ответь… - Ой, да, - Милка делает большие глаза. – Точно! Житья бы не было. Когда уехала, когда приехала, во сколько ушла, почему не пришла... Почему трубку не берёшь, я тебе звоню-звоню… - Вот именно. Так что лучше, как есть, - говорю я оптимистично. – Ушла и ушла, уехала и уехала. - Тогда нужно так, - обстоятельно планирует Милка. - Родителям эти телефоны не продавать. А вот влюблённым… - глаза у неё становятся мечтательными, - влюблённым нужно продавать – и прямо без очереди. - По справке, - подаю я ценную идею. – Приносишь бумагу, а там написано: удостоверяю, что гражданка СССР Камилла Бабичева влюблена. - В гражданина СССР Константина Звягина! – кричит Милка. - С 28 июля 1990 года, окончательно и бесповоротно, - добавляю я. – Печать и подпись. - И подпись, - Милка вдохновенно подскакивает в кресле, - подпись: Господь Бог! Мы обе дружно хохочем на всю комнату, Милка – утыкаясь носом в мою будущую шапку для прогулок у моря. - И всё-таки… - говорит она тихо, отсмеявшись. - Всё-таки… разве бы ты отказалась от такой возможности: прямо сейчас – вот сейчас - позвонить и сразу узнать, где твой князь, с кем он, что делает… - Да… - тихо киваю я. – Конечно, я хотела бы узнать, где он прямо сейчас, что делает, о чём думает. И что там вокруг него… - Вот видишь. Значит, такие телефоны полезные. А пока мы можем только догадываться, - говорит Милка. – И единственное, что мы знаем точно – это то, что сейчас у него тоже вечер…

Глава 14. Танцы и апельсины на узких перекрёстках мирозданья

КНЯЗЬ Оказывается, здесь было и утро. И даже было солнце. Зимнее, косенькое, невнятненькое, немножко какое-то потёртое, но всё же солнышко. Оно нашло щёлку между рамой и байковым одеялом и пригрело мне плечо и ухо. «Дом, у которого солнце встаёт, - смутно мелькнуло в голове сквозь сон. - А сам-то ты не дома, парень», - уже привычно подумал я, повёл глазами, увидел белый печной бок с венками трав. Сбоку, в простеночке висела пёстрая занавеска. И я всё вспомнил. Вот куда она ночью пряталась, чтобы переодеться! А я-то не сообразил!..

А в узком проёме дверей мелькнуло что-то знакомо-полосатое. - Белка! - позвал я радостно, привстав на локте. И она тут же появилась в дверях. В моей тельняшке, в ладной чёрной юбочке. Встала по стойке «смирно» и отдала мне честь. - Вольно… - разулыбался я. - Иди сюда, моя морячка, - я размягчённо протянул к ней руки.

Она села рядом, лицо у неё было нежное, ясное, при свете дня она была ещё прекрасней – светло-русые косы золотились, проступали на белой коже редкие, весёлые веснушки, серые глаза блестели… - Иди ко мне, - я растроганно взял её за руки и притянул поближе, целуя. - Иди сюда… - Ой, нет, нет! – она упёрлась мне в грудь, испуганно отстраняясь. - Почему? – я поцеловал по очереди её сжатые кулачки. - Почему? - Ну, как почему? Потому что день, утро… солнце. Потому что светло. Нельзя... ЭТО нельзя днём... - Почему нельзя? – я вытаращил глаза. - Ну, просто… нескромно. Ведь светло… - Да? – недоверчиво пробормотал я. – Нескромно? Вон как… Ну ладно, - я засмеялся. – Нельзя так нельзя. А что мне можно? Что скромно? - Я сейчас уйду, а ты одевайся, - застенчиво проговорила она. - Есть одеваться, - я опять засмеялся счастливо. - Всё, как ты хочешь. А мне умыться дадут? Это скромно?

Комната, куда я вышел лохматый, но уже в штанах, была именно такой, какую я видел в том сне наяву. Два окошка, тоже заставленные бутылочками, небольшой стол под старой скатертью, сундук с полустёртой птицей Сирин на боку, лавки, застеленные домоткаными дерюжками… - Значит, Богорада твоя травница, – задумчиво проговорил я, разглядывая снопы трав на стенах. - Травница? – недоумевающе переспросила Нина. Она подошла сбоку, неслышно в своих мягких чуниках, и я немедленно обнял её, счастливо приникая к щеке щекой. - Раз травами лечит, значит, травница, - сказал я. - Так это называется. - Ну, да, - Нина кивнула, - она травами лечит. Но она всё-таки немножко и настоящая колдунья. - А над тобой она тоже колдовала? - спросил я, вглядываясь в её светлое лицо. - Ой, колдовала, - засмеялась Нина. - Она меня парила в бочке. Прошлой зимой, на улице. - Как это? – изумился я. - Прямо в бочке на улице? - Прямо в бочке, - она кивнула. - В кадушке деревянной. Набила туда травы и из чугуна кипятком обварила. А когда остыло, меня туда и посадила. - Ничего себе, - я засмеялся. - И не холодно было? - Нет, хорошо! Небо, звёзды… На улице холодно, а мне тепло… - А потом как? - заинтересовался я. - На землю выпрыгивала из бочки, как из ступы? - Не на землю. Она соломы мне настелила, чтобы по чистому идти. Возле бочки охапку, потом по ступенькам, потом по сеням - до самой печки. Я прямо, как принцесса, шла. - Ты и есть принцесса моя… - я не удержался и нежно поцеловал её. - А ты? - засмеялась она. – Принц? - Нет, что вы, ваше высочество, - я держал её в объятиях и автоматически делал по комнате танцевальные шаги. – Какой я принц. Я просто проходящий свинопас. Нет ли у вас работы для меня? Я могу наколоть дров… нанести воды...

Она засмеялась, и вдруг, встав на цыпочки, тоже поцеловала меня в губы, легко и застенчиво. Это было в первый раз – такая неожиданная смелость с её стороны, и на какое-то время мы, охваченные одним чувством, застыли, обнявшись, а потом снова двинулась в ритме какой-то общей мелодии, которая звучала внутри нас. - Мы танцуем? – прошептала она, поднимая голову. Я кивнул с закрытыми глазами, чувствуя странное тихое волнение. - А знаешь, мы с девчонками перед войной ходили к учительнице танцев, - задумчиво заговорила она. - К настоящей балерине, представляешь? Она была одинокая, мужа у неё НКВД расстрелял. Она недалеко жила, в коммунальной квартире. И вот мы там у неё танцевали по коридору, – она улыбнулась. - Вокруг примусы, бельё висит, сохнет, а у нас патефон, и мы танцуем парами… Вальс-бостон, мазурка, падекатр… Она нам говорила: девочки, не верьте, что это мещанские танцы, это очень красиво и женственно… - Правильно она вам говорила, - сказал я, не открывая глаз, стараясь не потерять звучавшую внутри себя мелодию. - А ты хорошо танцуешь для свинопаса, - засмеялась она. - Ты, наверное, образованный свинопас. - Я очень образованный свинопас, - сказал я ей на ухо. - Вы можете гордиться таким свинопасом, ваше высочество... А если я получу от принцессы ещё один поцелуй, я буду танцевать с вами до утра. Хотите? - Хочу, - сказала она тихо. – С тобой, правда, так легко танцевать… - Я занимался танцами довольно долго. Помню ещё… - сказал я машинально и вдруг осознал, что уже говорил это когда-то. Это тоже уже было. И принц, и девушка, и танец, и волнение моё… Только что-то было не так. Что-то было не так, когда всё это уже было. Музыка была - вдруг осенило меня. - Музыка была, и было море... - Музыки нет, жаль… - сказала Нина. - А какая в тебе мелодия сейчас звучит? – спросила она вдруг. - Но я пошёл искать этот дом, у которого солнце встаёт, - даже не задумываясь процитировал я - и вдруг что-то случилось.

Свет померк, стены дома словно протаяли, повеяло запахом с моря, и явственно в моей голове зазвучали знакомые томительные аккорды «Дома восходящего солнца», и девушка в платье с голыми плечами взглянула на меня из темноты. - Пани? Подожди, Нина... - оторопело пробормотал я, замирая на месте. - Пани... а как же… а ты… а разве…

И в это мгновение скрипнуло за моей спиной, а потом сильно стукнуло. Я резко обернулся – и с холодом в сердце понял, что в комнате я один. Нина исчезла. А входную дверь открывала женщина в длинном платье, простоволосая, стройная, с монистами на шее. - Богорада, - ошеломлённо прошептал я. – Вы вернулись? - Вернулись, – со странным выражением покивала Богорада. – Вернулись… А сейчас и ты вернёшься. Два раза оглянулся, Ясень ты ясный. Ну, воля твоя, как скажешь… Она подошла вплотную и толкнула меня в лоб двумя пальцами. Легко так толкнула, но я вдруг потерял равновесие и начал падать – и с такой высоты, что захватило дух, и я вскрикнул.

Я медленно выплывал в явь, и сначала мне показалось что это во сне продолжают стучать дверьми. Однако в дверь бабахали вполне наяву. Причём, в мою собственную. Причём, остервенело.

Я с огромным трудом сел. Голова была тяжёлая и тупая, думать ей было категорически невозможно. Скворчило в правом виске. Тошнило. Опять все тридцать три удовольствия.В дверь после перерыва задолбили снова. Я поднялся и, пошатываясь, почти с закрытыми глазами двинулся в коридор. Тело меня плохо слушалось, я споткнулся на пороге и даже выругаться не успел - пролетел по инерции прямо к выходу.

За дверью слышались голоса. Охренели совсем, - сердито подумал я. - Звонок, что ли, сломался? Или свет вырубили? Я машинально хлопнул ладонью по выключателю на стене, свет загорелся. Одновременно мелькнула мысль, что для утра как-то уж слишком светло в моей прихожей, но мысль была вялая и развиваться не захотела. Светло и светло, ну и ладно...

Постанывая от слабости, я щёлкнул замком, распахнул дверь и с изумлением узрел перед собой кучу народу. Впереди всех, на лихом коне и в красной куртке стояла наша Надежда с набитой авоськой, которую она держала обеими руками. Рядом с ней имелась до крайности перепуганная тётя Катя, за её плечом возвышался озабоченный Прокофьич, из-за его локтя выглядывала их внучка, юная наша пианистка Маришка – в школьной форме с пионерским галстуком. Обе соседские двери были распахнуты, в обоих замерли изваяния: в одной Маришкина маман, в другой - столетняя бабуся, которая уже и вниз не спускалась. - Вы чего? – обалдело поинтересовался я севшим со сна голосом. - Ты как? - вопросила Надежда тревожно. Вид у неё был тоже непривычно испуганный. - В смысле? - просипел я. - Чего долбите-то? Звонок не работает? Сломали уже? Я высунулся из двери, ткнул в кнопку – за моей спиной затренькало. - Чего собрались-то? - я не удержался и зевнул. – Что-то стряслось? Может, я уже умер? А то я не в курсе. - Ну, погляньте на него, – всплеснув руками и оглядываясь на общество, подала голос тётя Катя. – Он всё шуткует. А сам живёхонек, гляньте, люди добрые! Ещё и в орденах весь, даром, что без штанов... Я машинально схватился за медальон, висевший на груди, Прокофич добродушно захехекал. - А он у нас весельчак, - мрачно сказала Надька, возвращаясь в привычный свой тон. – Ему бы только поржать. А мы тут у него под дверью чуть инфаркт не схлопотали. Полчаса звоним-стучим, я уже за милицией собралась. Держи, вот, орденоносец… тётя Маня выслала паёк. - Какой ещё паёк? - в голове у меня был совершенный сумбур. - А ты чего пришла-то? А сколько времени-то? Надежда закатила глаза, а Маришка, гордо поглядев на новенькие часики, с готовностью отчеканила: тринадцать семнадцать! - Чего-чего? – я воззрился на неё. - Какие ещё семнадцать? - Тринадцать… - пискнула Маришка, - у нас пять уроков кончилось… - она растерянно оглянулась на мать, но та, очнувшись от столбняка и, сообразив, что сосед пребывает в недопустимом неглиже, решительно цапнула дочь за локоть и втолкнула в квартиру. Тётя Катя махнула рукой и тем же манером увлекла за собой Прокофьича, дверь за семьёй захлопнулась. Бабка с другой стороны, видно, устав стоять, тоже сдалась и затворила за собой дверь.

Площадка опустела. Я перевёл глаза на Надьку. - Не понял, - сказал я. - Мы не работаем сегодня? У нас уже праздники начались? - У тебя, видать, начались, - Надежда красноречиво кивнула в мою квартиру. - Да нет там никого, один я, - буркнул я. - Ладно, один… бери, давай, жратву, у меня, небось, тесто перестояло, пока мы тут к тебе ломились. Так и думала, что ты с бабой. Ладно, пойду доложусь, что пациент жив. - Да что случилось-то? – я ошарашенно принял тяжёлую авоську. - А я-то почём знаю, - парировала Надька, уже полностью придя в себя. - Это у тебя надо спросить, а я распоряжения выполняю. - Распоряжения? Господа бога, что ли? - Ну да. Сама распорядилась. Ох-ох, племяш занемог, снесите пожрать. Больше ничего не знаю. - Занемог? – я даже рот разинул. – Кто сказал? - А я откуда знаю! – Надежда развернулась к лестнице. – Алка тоже с утра говорила… Сам разбирайся, командир. Моё дело солдатское: выполнил-отчитался. - Охренеть… - пробормотал я, взвешивая на руке тяжёлую авоську. - Банки, смотри, верни! – крикнула уже со ступенек Надька. Я было хотел что-то спросить, но из сумки понесло таким прекрасным запахом моих любимых жареных ставридок, что я почувствовал настоятельную потребность переключиться на насущное земное. - Спасибо! – гаркнул я уже в лестничную клетку и понёс дары в берлогу.

В кухне я поставил на газ чайник, и начал извлекать на стол неоценимое. Сверху в сумке лежал пышный пакет с Надькиными слойками, в следующем пакете, действительно, обреталась груда свежеподжаренной ставриды – целиковой, как я любил, с хрустящими хвостиками. Со дна я извлёк переложенные «Крымской правдой» две литровые стеклянные банки – одну с винегретом, вторую – с просто крупно нашинкованными солёными огурцами. Был ещё третий пакет – с хлебной нарезкой, а с углов я выудил совсем уже прекрасное: пять консервных банок - с горошком, шпротами и сайрой. И большой красивый солнечный апельсин. Я положил его на стол и задумался. Апельсин явно выпадал из тёти-Машиного стиля. Надька тоже выражала свои чувства более весомо - выпечкой. Консервы отчётливо пахли администрацией - стратегические запасы для сотрудников к праздникам. За романтичным же апельсином явно угадывались девочки, и скорее всего – Татьяна, уж очень многозначительно выглядел фрукт, явно ради него рылись в ящиках, выбирая и облюбовывая. Значит, слухи были, действительно обширные. Только вот про что…

Чайник запел, и я решительно откинул размышления. Всё потом. Рыба была ещё тёплой, и я вдруг понял, что жутко голоден, прямо на грани обморока. Да, тётя Маша не даст пропасть… надо ей к Новому году коробку конфет у Арсена надыбить. И Надюхе тоже. Чёрт, сколько же я проспал… Я достал вилку и нож, открыл банку с винегретом, посмотрел на него, положил вилку и взял ложку. «Ты деревянными любишь?» – вдруг явственно всплыло в моей голове.

И я медленно осел за стол. И зажмурился. Настолько это было близко и реально. Я даже голос услышал – со всеми его оттенками интонаций. Знакомый голос. Я знал её, знал эту девушку с косами – уже там, во сне знал, она была мне знакома с первого взгляда...

Я опустил голову на руки, мучительно вспоминая. Темно там было почему-то, лампа горела… И так чудесно, укромно, загадочно было на душе – так не бывает наяву… «Бери ложку. Ты деревянными любишь?..» «Буду любить теперь» - кажется так я сказал... И сон вдруг распахнулся, начал раскручиваться слоями, слои захлёстывали друг друга, перепутывались… Мы танцевали… кажется, под «Дом восходящего солнца»… ходит по свету легенда о том, что среди седовласых высот, стоит один сказочный дом… Я слышал это там – и музыку, и слова. Или я это сам говорил? Нет, я другое говорил… Ты моя принцесса… а я свинопас… господи, какая чушь… Но почему, почему так восхитительно тепло и чудесно было на сердце, и на окнах травы, и на стенах, и на полу, и всю ночь сухой, тонкий и волнующий запах цветочного сена, и голова кружилась от него, а дыхание такое лёгкое, и тёплая кожа девушки пахнет цветами, земляникой… такое нежное и чистое тело в розовом свете угасающей лампы, в розовом свете расцветающего утра…

Что же это такое было, что?.. И потом собака прибежала, и лаяла, и звала… И мы пошли, ходили по двору… и щёлкал затвор ружья. Или я всё перепутал? Или сочинил? Да нет же, я чувствовал в руках тяжесть и силу оружия... И я отлично помнил, как шёл к этому дому. Я шёл через горы к большому ручью, шёл неделю, шёл месяц, шёл год. Но я не нашёл, не нашёл этот дом… То есть, как раз я его и нашёл. Во сне... Была там собака, вспомнил я. Я стучался в дом, собака лаяла, и девушка выходила, родная и знакомая, с живыми, весёлыми глазами. С косами. Белка.

Да, так бывает в снах: что-то снится дорогое и близкое. А потом ты просыпаешься - и всё остаётся там. Пронзительно нужное. Пронзительно чистое. Такое, которого наяву не бывает. Только надо спросить, куда делась собака. Чёрт, да у кого спросить теперь? У кого?! И когда?! Этого же нет! Просто нет этого ничего на свете!.. Не найду я этот дом, у которого солнце встаёт…

Я понял, что есть не смогу. Встал, открыл форточку, закурил сигарету и встал к окну. Подумал, что форточки мало, дёрнул створки, окно распахнулось, холодный, сырой воздух поплыл на меня, казалось, прямо с гор, но я даже не заметил, хотя так и стоял босой и в одних трусах, как встал с постели. И ничего я больше не вспомнил, глядя на смутные горы вдали. Только затошнило ещё больше от сигареты. Странные дела со мной почему-то творились в последнее время, очень странные… А я этого ужасно не любил. На мой взгляд лучше плохие дела, чем странные.

Я потушил окурок, скривился от отвращения и пошёл в прихожую к телефону. Надо было прояснять сегодняшний спектакль с продовольственным пайком. Лучше всех обо всём должна была знать Алла. Но звонить Алке – это фифти-фифти, что нарвёшься на тётку. Я всё-таки решил рискнуть и набрал номер секретаря. - Самаренко слушает, - раздался в трубке знакомый начальственный отстранённый голос. Облом. Я быстренько повесил трубку, немного подумал и набрал дежурку по этажу. На этот раз повезло – в трубке зазвучал улыбчивый, женственный голос Валентины. - Там Танюха не в поле видимости? – без экивоков спросил я. - В поле, а как же! - весело и лукаво откликнулась Валя. – Она у нас и в поле, и на ферме, и у станка - вся на переднем краю. Держи свою Танюху. Я ухмыльнулся. Валя – это вам не Надежда, она настроение поднимет зараз. Позитивная девчонка. - Да… - прошелестело после паузы в трубке скромно. - Татьяна, - строго сказал я. – До меня тут донеслись слухи о моей преждевременной кончине после долгого, изнурительного отсутствия. Но больной воскрес и хочет знать подробности. Объясните суду, что вам известно по существу вопроса? - Ой, - голос у неё смягчился. – Ты в порядке? - Я в беспорядке, - сказал я. – Кто пустил слух? - Почему слух? - удивлённо спросила Таня. - Ты сам вчера сказал, что вот, голова чумовая... - Я сказал? - Ну да, - сказала Таня, но уже не так уверенно. - Мы ещё пошутили, что всем нужен отгул… - Не помню, - честно сказал я. – Может и пошутили, ну и что? - Ну, когда ты не пришёл, все подумали… - Татьяна примолкла, но тут же ожила: - А Сама сказала – пусть отсыпается. Они с Николаем мне тут недельную работу проделали. Ой, она прямо счастлива была, как увидела наше оформление зала и вообще! - оживлённо воскликнула Таня. - Мы ей всё освещение включили, шар запустили, музыку поставили, она прямо расцвела, велела вас с Колькой поддержать морально и материально. Хвалила вас очень. Алка Сарману тоже сумку набрала. - А позвонить-то нельзя было? - Так звонили, - сказала Таня. - Я лично три раза набирала, и девчата тоже… Никто не отвечал у вас… Ну, Сама и послала Надежду разбираться. А ты придёшь? - Да, - сказал я, - как только минет угроза голодной смерти. Приду, конечно. Там же надо всё проверять к послезавтра. - Ладно, ждём, - счастливо сказала Таня. - Апельсин твой? – интимно прошептал я в трубку. - А ты откуда узнал? – удивлённо спросила она. - По запаху, - коротко ответил я и дал отбой.

Итак, правы мудрецы, которые учат, что всё таинственное на поверку оказывается вполне понятным и земным. Я вернулся в кухню уже с лёгким сердцем, напевая «ищите, люди, ищите тот дом, у которого солнце встаёт...». Достал две тарелки, навалил в одну рыбы, натряс в другую винегрет, подцепил хлебушка и отправился в зал к голубому экрану.

Глава 15. Сборы, обсуждения, предвкушения, сомнения...

ПАНИ

А за моим окном - снег... Красивый, медленный, совсем новогодний... "Томбе ля неже" - думаю я, секунду смотрю на снегопад, потом опускаю штору и возвращаюсь к своему заваленному рабочими бумагами столу. Да, я теперь загружена по уши дома после работы. Беру стопу отчётов, перебираю их и откладываю на кровать.

И в этот момент в прихожей весело курлыкает звонок. Я примерно представляю, кто пришёл, но встать не успеваю: через приоткрытую дверь слышно, как с мамой кто-то знакомо, весело чирикает, и через минуту за моей спиной раздаётся шорох ног в носочках. - Ва-авк! При-и-вет!... Я на минуточку! Я тебе самый главный подарок принесла! В какой руке? Угадай!

Моя Милка хитро смотрит на меня из-под густой чёлки. В какой руке… И я сама так же преподношу ей всякие мелкие подарочки – красивые ручки, блокнотики, мелкие шоколадки… Мы всё ещё дети, всё ещё девочки, живущие с упоением в своём девчоночьем мире. Несмотря на вполне взрослые любови. - Камилла, ты издеваешься? - строго спрашиваю я. - Уже завалила подарками своими. - А самый главный подарок не подарила! Угадай какой? Вот что самое необходимое для твоей поездки? - не отстаёт Милка. - Ну, ты считала, что красный бюстгальтер, но ты мне его уже подарила. - Тепло, - говорит Милка важно. - Ну, не знаю, - отмахиваюсь я с лёгким раздражением.

Я вообще занята сейчас. Мне нужно сдать рабочую документацию в полном порядке до Нового года. Потому что после Нового года я уже на работу не вернусь. И поэтому я взяла бумаги домой, и теперь тороплюсь. Я тороплюсь, я спешу – совсем, как Фрези Грант... Не скучно ли вам на тёмной дороге? Я тороплюсь, я спешу... «Ну, вот, так всегда, - вздыхала моя теперь уже бывшая начальница - если хороший работник, то не успеет он разыграться, как его забирают в Москву. А у нас что, не люди? А у нас что, нет дел? - Галина Степановна, - умоляюще смотрела я на неё, я же не просилась. Мне как раз тут у вас нравилось. И рядом с домом. Но вот так вышло… - Да это я по-стариковски ворчу, - отмахивалась Галина Степановна, выдавая мне под расписку документы на дом, - а на самом деле всё правильно: нечего вам молодым, в провинции сидеть. Насидитесь ещё пенсионерами в своих палисадниках. Пока молодые, надо мир завоёвывать...»

И вот я сижу в своей комнате за письменным столом и завоёвываю мир – до тёмных точек перед глазами заполняю всякие таблицы и составляю отчёты. И то и дело гляжу на часы. Я тороплюсь, я спешу... И тут Милка. Со своей чёлкой, со своими глазами, и со своим подарком. Не скучно ли вам на тёмной дороге? - Шоколадка, - говорю я, не отрываясь от таблицы. - Холодно. - Ещё одни пижамные штаны? Шляпа с полями? – я оглядываюсь на Милку. Но она зажмуривается и качает головой. - Тогда не знаю, - говорю я и откладываю ручку. И со вздохом кладу голову на руку. - Вавка! - кидается ко мне Милка. - Ты что? Ты грустная? Почему? - Чёрт его знает, - говорю я искренне. – Иногда вдруг страшно становится. - Почему? – Милка усаживается в кресло, предусмотрительно спрятав что-то за спину. - Ты знаешь... Я всё чаще думаю, что совершенно его не знаю. - Да! - провозглашает торжественно Милка и делает театральный жест. – Удивительно. Невозможно поверить. За пять дней-то уж можно было узнать человека насквозь. - Смеёшься, – я невесело улыбаюсь. - Я понимаю, смешно... Знаешь, там всё было молниеносно, как поезд в метро. Вжик – и всё слилось – сплошная светящаяся полоса. А сейчас я дома, этот поезд остановился, и видно, что это не полоса, а отдельные окошки. И в этих окошках – какие-то забытые моменты всплывают, заставляют думать... - И что там всплывает? – с тревогой спрашивает Милка. - Ну, например, - послушно вспоминаю я. - Был такой эпизод на набережной. Мы сидели, я расплакалась, он меня утешал. В общем, неважно... Важно, что вдруг оказалось, что он вполне сносно говорит по-английски. - Он с тобой говорил по-английски? – Милка смотрит с изумлением. - Да не со мной... Там мимо проходили люди, и вдруг остановились какие-то иностранцы. Они спросили – и он ответил очень легко. Мне было так странно... - А что тут странного? Костя, например, хорошо говорит по-английски. - Костя твой... не удивительно. А вот что ОН вдруг заговорил так легко. Сразу понял, сразу ответил... - А что за разговор был? - Да простой разговор, вроде, чем вам помочь, что с девушкой... Но я бы даже не сообразила, что спросили. А он ответил так непринуждённо. Как будто только и делал, что по-английски говорил. - Я не понимаю, что тут плохого, кроме хорошего, - рассудительно говорит Милка. - Твой друг говорит по-английски. Это замечательно. - Дело не в этом, - я качаю головой. - Я вдруг поняла, что ничего о нём не знаю. Что он возможно не то, что я о нём думаю. Ты всё время говоришь: просто мальчик, уличный мальчик... Но просто уличный мальчик не подхватит с полуоборота иностранный язык. - Так значит, он для него знакомый. - Вот именно. Но почему? - Ну, значит, он американский шпион. - Почему американский? - Ну, английский, - смеётся Милка. - Вавка, перестань заморачиваться. Там кругом портовые города, иностранцы... Мне странно, что это тебя озадачивает. - Там ещё девушка была... И она тоже говорила по-английски. Он сказал, что это его знакомая. - Ах, девушка, ну вот это уже интересно! - оживляется Милка. - Знакомая девушка, говорящая по-английски - это уже английская шпионка. А может, учительница английского языка? - Учительница английского языка гуляет по набережной с пьяными американскими шкиперами? - А там был ещё пьяный американский шкипер? Как интересно! А я ничего не знала! Ты мне ничего не рассказывала!

Я тяжело вздыхаю и машинально рисую на клочке бумаги кошачьи мордочки. Ушки-треугольнички, кружочки-зрачки, усы... - Послушай, - говорит Милка рассудительно. - Ты вообще, зачем едешь? Ты узнать его едешь. Приедешь – и всё разузнаешь. И придёт конец твоим сомнениям. Ты у него всё спросишь. Он тебе всё расскажет. - А если я узнаю что-то плохое? - упрямо бубню я. - Что он английский шпион? Тогда ты его разоблачишь! – Милка делает страшные глаза и устрашающе жамкает воздух пальцами. – Так, всё. Прекрати и не думай. Лучше скажи, в какой руке. - Мил, - изнеможённого говорю я, - я конечно понимаю, что моя поездка тебя интересует больше, чем меня, но мне нужно сдать отчёты к понедельнику. - Ладно, не буду мучить, пчёлка ты наша.

Милка вытаскивает из-за спины и кладёт передо мной на стол почтовый конверт. Что-то в нём топорщится толстенькое. Беру конверт и извлекаю из него кассету. Обычную кассету "Сони" на 90 минут. - Это что? - Это самое главное. - Уроки английского языка для разговоров с князем? - С князем. Но не уроки. Хотя английский там есть. - О господи... – я верчу в руках кассету. На ней никаких опознавательных знаков. - Что-нибудь неприличное? - Да. Именно неприличное, - значительно говорит моя дорогая подруга и вспархивает с кресла. – Ладно, вечером послушаешь и оценишь. А я к Нэльке побежала, она песню новую сочинила. На Новый год будет премьера! Смотри, не вздумай пропустить! - Нэлька? - я оживляюсь. - Ой, я же что-то слышала об этой новой песне... Совсем закрутилась тут и выпала из светской жизни. Значит, написала? И про что песня, не знаешь? - Знаю. Про неадекватность, - Милка делает страшные глаза. - Что-что? - Я смеюсь. - Про неадекватность? То есть, про всех про нас? - Ну, да, именно про всех нас. Названия ещё нет, на Новый год будем выбирать. Нэлька называет её пока "Адекватность", а я называю "Неадекватность". И обе мы правы, - весело заканчивает она. - Я сейчас побегу слова спишу, чтобы выучить и ей потом подпевать на Новый год. Я тебе тоже принесу слова. Вместе будем подпевать. Там припев: "Где же ты моя адекватность, где ты?" Представляешь? Она становится в позу и делает вдохновенные глаза - Может глупо и приятно... - быстро напевает она, явно перевирая мелодию, - татата, что-то там такое не помню... Быть такой неадекватной, под лопатками щекотно... - Точно, - сказала я. - Это прямо про меня. Именно под лопатками. Это крылья растут. - А я-то что говорю! - восклицает Милка. - Нэлька - гений! Димка музыку дописывает. Они там ругаются над каждой нотой.

Я купила себе платье... Я меня-а-алась... - напевает она театрально.

- Ну, точно про меня! - вторю я. - Правда, платье не купила. - А зато купила бюстгальтер и домашние тапочки! - кричит Милка жизнерадостно. - Где же ты моя адекватность! Где ты?! Где ты?* Я смеюсь, а она бежит к двери, крича на ходу: - Вечером позвоню!

Но вечером она не выдерживает и является собственной персоной. И я без лишних слов прямо в дверях её обнимаю, не обращая внимания на заснеженные её шарф и воротник. - Спасибо тебе, - говорю я и проникновенно вздыхаю. – Это и правда, лучший подарок... - Ну! - торжествует Милка. – Я же знала, я знала, что нужно... знала, что тебе понравится! - Спасибо тебе... Моё любимое... - Ну, это же и моё любимое... - Всё самое красивое собрала... – растроганно бормочу я, помогая ей раздеться и ведя к себе. – И «Лав стори», и Дассен, и «Томбе ля неже...» - Бэсаме мучо, - вставляет Милка. - И Бэсаме мучо, да... - Кстати, в том же исполнении, что в «Москва слезам не верит» Ты не заметила? Помнишь, мы с тобой искали-искали и так и не нашли. - А ты где нашла? - Нашла! - А где? Слушай... а ты вообще это где взяла? Это же не покупное. Это же не фабричный сборник. - Конечно, не фабричный. - Неужели сама списала? - Да что ты... Я так не смогу. Это студийная запись. Я Костю попросила. Он через знакомых сделал. У него на работе ребята, а у них друзья - на фирме звукозаписи. - С ума сойти... Всё любимое моё, ну, надо же... Я, правда, до конца не дослушала... А "Дом восходящего солнца есть"? - "Дом восходящего солнца"... а он сюда не совсем подходит. Он, конечно, тебе памятный, но... он немножко не сюда. Ты не поняла. Ты заметила последовательность? - Последовательность? - я смотрю с недоумением. - А там последовательность есть? Что, зомбирующий двадцать пятый такт? - Ну, конечно, не заметила, - вздыхает Милка. – А между прочим, это важно. - Важно для чего? - Ну, как для чего? – Милкины глаза так и сияют загадочным кокетством. – Ты думаешь, это тебе зачем? - Зачем? - Эта музыка, - Милка оглядывается на дверь и понижает голос до шёпота, - для ночи любви. Там мелодии так подобраны... Ты послушай внимательно. Сначала расслабляющие - для прелюдии... Потом по нарастающей - для вспышки чувств... А потом... ну, когда... ну, ты понимаешь, для самого пика – после Барбары Стрейзанд... там всё так страстно... А потом опять такие обволакивающие, успокаивающие.. - Что, опять психолог к вам на работу приходил? - иронизирую я, но лицо моё предательски румянеет. - Ты вообще-то уверена, что это для меня? - Да, да, - горячо шепчет Милка и снова оглядывается на дверь. - Но конечно же, конечно, я и себе такое записала... Я хотела тебе на Новый год подарить, но не утерпела, потому что мне хотелось, чтобы ты при мне послушала и оценила. А на Новый год я тебе ещё что-нибудь... - Нет! - решительно кричу я и машу обеими руками, - Всё, больше ничего! Хватит! Я не увезу это всё... - Я просто хотела ещё твоему князю, - лепечет Милка умоляюще, - презент... - Князю презент? Не верю своим ушам... - Ну, просто... пусть будет от меня тоже подарок... – умильно улыбается Милка. - У него же день рождения был... А у меня есть очень красивый еженедельник. От Морфлота. Дядя привёз. Такой солидный, знаешь, мужской, и там цветные вклейки с видами моря, я сразу подумала, что твоему князю... - Ты же его не любишь, моего князя, - провокационно прищуриваюсь я. - Я не не люблю, - горячо отнекивается Милка. - Наоборот, он мне понравился... Я просто ревную... - Может, лучше Костику своему подаришь Морфлот этот? - А я у дяди два выпросила! - и Милка опять делает глазки. Я смеюсь. - Ах ты, Милка моя... – я с чувством обнимаю подругу и смеюсь. – Я тебя так люблю... А может, я не поеду? Будем опять все праздники с тобой... - Ой, нет, - машет чёлкой Милка. – Нет уж! Мы с тобой этих праздников вместе навстречали – роман можно писать. Какой-нибудь "Томбе ля неже"... Нет уж, давай по-человечески. Как две взрослые влюблённые дуры... тем более, песню про нас уже написали: Где же ты моя адекватность?! Где ты?! Где ты?

...И мы хохочем дружно и весело, а потом я гашу свет, отодвигаю штору, и мы тихо сидим, растворяясь в красивом снегопаде, растворяясь в прекрасных романтических мелодиях, две прекрасные девы, две влюблённые дуры, тихо сидим вдвоём в одном кресле, вздыхаем о своём, думаем о своём и мечтаем каждая о своём, а на самом деле – об одном и том же – о любви...

-----------------------------------------------------

*использованную в тексте песню "Адекватность" на стихи Эльвиры Шамиловой в исполнении группы "Colombos Studio" можно послушать по запросу: Adequacy - Адекватность by Colombos Studio.

Глава 16. Между мирами.

Это был хороший день: я выспался, мне притащили жратвы домой на печку, я получил благодарность от руководства за ударный труд и не получил ни от кого ни одного втыка – даже за то, что проспал. И даже Таня была улыбчивой, милой и дружественной, как никогда. Вот оно – колдовство Шахразады. И я успел проводить Зою. В самый последний момент я подхватил её в свои лапы прямо на улице, перед входом, где на неё уже нацелились отдыхающие мужского пола, борясь за право нести её чемодан. Но тут, словно снег на голову, свалился я – и ряды конкурентов, дрогнули и поверглись в смятение. И Зоя улыбнулась – и выбрала меня.

И было у меня легко на душе, пока мы шли с ней по приснеженным дорожкам парка к воротам – от снега этого тонкого молодого было легко, и от спутницы моей, весёлой и красивой... Она шла рядом уверенно и весело и казалась совсем молоденькой в своей девчоночьей курточке в талию и ладных чёрных сапожках. И хотелось мне думать, что она верит в хорошее. Как и я сам. - Захожу в номер, – рассказывала она мне, улыбаясь, - и вижу на подушке розу... Знаешь, цветы для женщины – всегда чудо. Но тут было что-то совершенно особенное. Смотрю я на эту розу – и у меня слёзы текут. Словно мне цветов никогда не дарили. А ведь дарили. И много, и пышно. Но эта роза в чужом номере на почти больничной постели – она мне просто всю душу перевернула. Подхожу, а там записка от тебя... Рыжий кот... И тут я уже совсем расплакалась... - Я не хотел, чтобы ты плакала, - сказал я. - Хотел тебя обрадовать и развеселить. Я думал, ты посмеёшься. - Я смеялась. Сквозь слёзы, - сказала она. – Смеялась, завидовала твоей девушке, как ей повезло с тобой. Думала опять, как глупо жила. Я ведь уже много лет считала, что все мужчины – враги, что все они козлы и скоты, и что всем им одно только надо... Поэтому разить всех нужно – женской своей силой. А может быть и мстить... И разила... и мстила... И что я с этого имела? Ничего, кроме диагноза, я со своей мести не поимела... - Так, - сказал я предостерегающе, - мы с тобой договорились. – Как только ты думаешь о диагнозе, сразу говоришь: «рыжий кот». Ты обещала помнить. Что есть на земле рыжий кот, ради которого надо жить. Он будет олицетворять всех мужчин, которых ты недооценила. Она слушала, вздыхала, смеялась, и мы тем временем вышли за ворота, и я посадил её в автобус, ожидающий на стоянке - помог разместить вещи и устроиться. А потом выпрямился браво и взял под козырёк. Улыбнувшись, она поманила меня пальцем, и, когда я нагнулся к её лицу, озорно прошептала мне на ухо: А жалко всё-таки, что я тебя не соблазнила, мы бы с тобой поладили... Я заржал, прощально потрепал её по плечу и сбежал по ступенькам на землю. Помахал в окошко рукой. Автобус, старенький, но чисто отмытый, фырчал сизым дымком, терпеливо поджидая спешащих от корпуса пассажиров с чемоданами. И было что-то особенно приподнятое во всём этом: в этом автобусе, в этом белом зимнем небе, в этой свежей заснеженности, и даже в этих пассажирах, что торопились по дороге к себе домой, в предновогоднюю суету, в близкий праздник...

Хороший это был день. Всё получалось легко. Я до позднего вечера возился с годовой профилактикой – отчётной, самой противной и дотошной - но за время своей работы я успел полюбить эту рутинную проверку за то, что она вся была погружена в новогоднее настроение. Со своими инструментами я весь день ходил по сказке: то под серебряными нитями дождя, то сквозь бумажные стаи снежинок, то через цветные витки серпантина. И в каждом кабинете – куда бы я ни попадал – стоял волнующий запах растревоженной теплом сосновой хвои. И народ был особенный в эти дни: взбудораженный, оживлённый, совершенно нерабочий... Впереди ожидался свадебный гудёж, плавно переходящий во встречу Нового года, и праздничный дух триумфально шествовал по этажам: писались поздравления, шуршала обёрточная бумага, что-то завязывалось, развёртывалось, укладывалось. По лестницам летала отвечающая за подарки озабоченная Аллочка со свёртками, коробками и сумками. Возле окон в коридорах суетились бирюзовые халатики, рисуя зубной пастой на стёклах ёлочки и снежинки. "Девчата, не знаете, где майонез дают? – разносилось по коридорам. - А белки от желтков отделять? Не отделять? А мама моя отделяла всегда... А что вниз – селёдку или лук?" Кто-то нахлобучил мне на голову шапку деда Мороза, и я так и ходил в ней, вызывая общий восторг и взрывы хохота. На объектах меня встречали, как родного. В физиотерапии угостили кофе с конфетами, в диагностике – калмыцким чаем, в лечебной физкультуре мы душевно покурили с Валентиной в открытую форточку, в массажном я попал на дегустацию нового салата, в процедурном мы просто немного хряпнули - бутылку шампанского на четверых. Вышло по стакану на брата, и у меня даже приятно зашумело в голове. Что-то радостное взмывало в душе. И не было слов, чтобы описать это необыкновенное чувство. Можно было только сравнивать с чем-то. Например, с распусканием листьев и цветов весной.

Вот да, что-то весеннее витало весь день, и я думал, что это к вечеру пройдёт, но и к вечеру это не прошло. И в этом странном зимнем цветении я явился домой, стоял перед кухонным окном – чувствовал, как разворачивается внутри меня это цветение – уж там и не один, и не два цветка, уже целый веник цветов во мне благоухал, я стоял, усмехался, прихлёбывал чай, заедал Надькиными ватрушками и думал, что ж такое приключилось сегодня. Словно жизнь начиналась с чистого листа. И начать её хотелось тоже чисто и замечательно. Я так и рухнул в постель с этим немыслимым цветением, по-щенячьи счастливый. И последним, уже плохо осознаваемым жестом я, словно талисман, накрыл ладонью тёплый маленький медальон на груди с буковкой В.

...И девушка с косами тихо подняла ко мне лицо... - А ты хорошо танцуешь для свинопаса, - сказала она улыбаясь. - Ты, наверное, образованный свинопас?

Не было больше моей спальни, не было корпусов, коридоров, кабинетов. Была комнатка с низким потолком, и музыка звучала внутри нас, покачивая в странном косом свете странного солнца, которое не то вставало, не то заходило. Мир, которого нет... Зачем я в нём был? Что я должен был в нём делать? Кто я был в этом мире? - Я очень образованный свинопас, ваше высочество, - сказал я серьёзно, - вы можете гордиться таким свинопасом. А если я получу от принцессы ещё один поцелуй, я буду танцевать с вами до утра. Но я не смею надеяться, потому что сейчас светло, и это может быть неприличным.

Я сделал очень строгое лицо, и она тихо засмеялась. И в душе у меня словно ворохнулась маленькая птичка. - Слушай, а когда... когда было темно... и всё было можно... тебе было хорошо со мной? – шёпотом спросил я. - Да, - сказала она тоже шёпотом, – почему ты спрашиваешь? - Я очень боялся, что тебе будет плохо со мной. Или вдруг будет больно, или не так, как ты ждала, и ты будешь жалеть, что пришла ко мне и осталась со мной, будешь жалеть, что не выгнала меня... Ты сначала боялась... и я тоже начал бояться... - Я боялась, да, – она закивала головой. - А потом перестала. Прямо вдруг стала такой бесстрашной, просто удивительно. - Ты не вдруг стала бесстрашной. Ты просто сама бесстрашная, – тихо и убедительно сказал я. - Ой, нет, я трусиха, – она опять закачала головой. - Я пауков боюсь... - Пауков? – я засмеялся от неожиданности. - Я дома всегда боялась пауков. - Дома ты боялась пауков, а здесь ты ничего не боишься, - сказал я. – Здесь ты маленькая, бесстрашная храбрая связная Белка. - Просто у меня была очень счастливая ночь, - тихо сказала она. - Я хочу, чтобы у тебя и день был счастливый, - тихо сказал я. - А у меня будет очень счастливый день, - сказала она, не сводя с меня глаз. – У меня будет самый счастливый день в жизни. Потому что мы будем вместе. - Печку будем топить вместе, - придумал я. -Топить печку, - кивнула она весело, - варить кашу, мыться, завтракать... всё вместе... - Вместе будем ждать Богораду, - добавил я, улыбаясь. Мне так нравилось смотреть на её радость. - А потом? - глаза её стали встревоженными. - Ты потом уйдёшь? - Не знаю, – сказал я. Я, правда, не знал. - А ты можешь остаться с нами? - А ты хочешь? - Очень. Я хочу, чтобы ты остался. Я хочу встретиться с тобой в Москве. Хочу гулять с тобой по моим любимым улицам. Я только боюсь, что они уже не такие, какие я помнила и любила. Говорят, многое разрушено бомбёжкой... - В Москве сильная ПВО, - сказал я уверенно. - Конечно, что-то разрушено. Но всё будет восстановлено. - Да, ты так думаешь? - спросила она с надеждой. Я не думал. Я это знал. Откуда? Откуда-то. Но нужно было ломать голову, думать, вспоминать. Мне не хотелось. Знал - и всё. - Да, - сказал я твёрдо. - Я так думаю. - А когда кончится война – ты приедешь ко мне? - Конечно, - сказал я. – Обязательно. - А ты был в Москве? - Был, - я кивнул и улыбнулся. – Маленьким меня возили, показывали Кремль, мавзолей... Потом со школой один раз ездили. А потом с ребятами, с друзьями... Собрались всей кодлой вдруг - а давайте все поедем в Москву на салют - сели и поехали на Октябрьские смотреть салют на Красной площади. - Правда? - оживилась она. - Как интересно. Ты был в Москве, когда я там жила. А когда это было? В каком году? Интересно, мы могли бы встретиться? - В каком году?.. Это было... это было как раз до армии, значит, это был тысяча девятьсот... Что качнулось вокруг меня. Или я это сам качнулся? Или это Нина качнулась в танце? Я обнял её крепче. - Тысяча девятьсот... Ответить я не успел. Вдалеке послышался собачий лай. Мы прислушались. Лай приближался. - Серко лает, - посветлела лицом Нина. – Богорада возвращается... бежим, встретим их!

Прямо в моей тельняшке она бросилась к двери, сорвала с гвоздей две теплушки, кинула одну мне и выбежала в сени. Я, натягивая на ходу гимнастёрку, поспешил за Ниной - и мы помчались.

По уже знакомой тропе мы бежали, взявшись за руки. Солнце стояло над горизонтом совсем низко. Или оно так и не поднималось? Или оно здесь вообще никогда не поднимается? - Или Терентия сейчас встретим на телеге, - оживлённо делилась на бегу Нина, - или он останется на хуторе, а баба Рада сама придёт... по этой тропочке... одна, с Серко. Серко первым прибегает. Они всегда так... Мы всё бежали, но ни телеги, ни собаки не было. И лай что-то стих. Мы запыхались, остановились передохнуть и вслушаться. - Может покричать? – спросил я. – Поаукать? - Ой, нет, нельзя... опасно... Мы вслушались в тишину, но вместо лая до нас внезапно донёсся вой. Длинный, тоскливый. Мы переглянулись. - Сколько до хутора? – спросил я, щурясь и вглядываясь в просветы между стволами. - От нас километра два... Недалеко уже... Нина взглянула встревоженно. - А вдруг что-то случилось, - тихо прошептала она. – Бежим, только осторожно. Смотри по сторонам... Её весёлость куда-то исчезла, она стала сосредоточенной. Мы понеслись. Я смутно помнил дорогу на хутор, мы мчались прямо через лес. Я уже не ломал голову, откуда тут леса. То ли привык, то ли уже было не до того. - Тебе бы надо остаться, - бросила Нина на ходу, чуть задыхаясь. - Серко воет... что-то случилось... Останься. Подождёшь меня здесь. - А ты куда? - я схватил её за руку и задержал. - Я быстро до хутора и обратно. А ты подожди. - Ещё чего не хватало, - сказал я сердито. – Я тебя одну не пущу, даже не выдумывай. - Там, может быть, опасность... - Тем более. Бежим вместе. Но мы не успели сделать нескольких шагов, как раздался приближающийся топот бегущих лап - и в ноги нам кинулся, повизгивая, пёс. - Серко! – Нина наклонилась, радостно лаская собаку. И сразу выпрямилась, глядя остановившимися глазами на свои ладони. На её пальцах алела кровь.

Серко, повизгивая, кружил вокруг нас и явно звал за собой. Я подозвал собаку, поерошил шерсть - небольшая рана была на холке, возле ошейника. Непонятно, что за рана – пёс не дал разглядеть, вывернулся от меня, тихо визжа. - Что-то случилось... – упавшим голосом прошептала Нина. Лицо её сразу осунулось, словно погасло. - Пошли, - хмурясь, сказал я. До хутора было уже рукой подать. Серко успел пару раз сбегать туда и обратно, прежде чем мы, таясь, выглянули из-за крайнего строения.

Просторный двор был неузнаваем. Зияющие окна, распахнутые двери домов, сараев и конюшен, вздыбленные, исколотые штыками стожки сена. Утварь, постели, вспоротые подушки валялись на земле, было видно, что всё выкидывали прямо из дверей и выбитых окон...

Посреди двора, сиротливо присыпанные мелкой соломой и перьями, лежали две большие мёртвые собаки. Я подошёл ближе, посмотрел на оскаленные морды и тяжело вздохнул. - Застрелены, - сказал я сквозь зубы, оборачиваясь к Нине. Она не двигалась, так и осталась стоять у стены, замерев и прижав ладонь к губам. Я озабоченно подошёл к ней. - Здесь может быть опасно. Нужно возвращаться. - Да, да... – она мелко закивала. - Нужно домой нам... - А Богорада? - Сначала домой... там оружие... они искали оружие... - Оружие? – я остолбенел. – У вас в доме оружие? - Дядя Терентий... – прошептала она, не слыша меня. – Неужели... как же так... Что ж делать теперь… Как же так… - Подожди, - сказал я, беря её за руку, - ты подожди убиваться. Они могли отсюда уйти в каменоломни, к партизанам. Мы же не знаем, как всё было. Она закусила губы, глаза наполнились слезами. - Верба, Митридат... – проговорила она дрожащим голосом, глядя на собак, – Серко с ними дружил, играл... Он от Вербы, они с Митридатом братья... - Значит, так, - сказал я сосредоточенно. - Возвращаемся домой, рассказываешь мне всё про оружие, лечим Серко, одеваемся, берём еды с собой, и ты меня ведёшь. Сама знаешь, куда. Одну я тебя никуда не пущу. Она стояла не шевелясь. - Нина, - я взял её за плечи, – пожалуйста, не думай о плохом. Сейчас найди какую-нибудь верёвку, посади Серко на поводок и не отпускай никуда от себя. Посиди с ним в сторонке и следи, чтобы не брехал и не выл. Я похороню собак.

Возле пустого хлева я нашёл лопату, выкопал за одним из сараев, почти в лесу, небольшую яму, оттащил обоих псов туда на дерюжке, засыпал землёй, завалил листвой и сверху ветками и сучьями. Вернулся к Нине. Она одиноко сидела возле сарая на дырявом одеяле, гладила присмиревшего Серко и кусала губы. - У него поверхностная рана, - сказала она тихо, – свежая, кровоточит... Значит, недавно стреляли? - Пошли, - сказал я, подавая ей руку. - Это ещё ничего не значит. Он мог ошейником рану растирать, пока бежал. Это вообще могло быть вчера. Или ночью. - А тогда почему мы не слышали выстрелов?. Она встала и посмотрела на меня. - Нина... - я тяжело вдохнул. – Я тебе должен сказать. Я, кажется, слышал. Ты спала, а я во сне услышал выстрелы и проснулся. - Почему же ты мне не сказал?! - Просто... мне жалко было тебя будить. Ты спала... так хорошо спала на моей руке, я боялся пошевелиться. Понимаешь, тут у вас и выстрелы, и взрывы, и бомбы, я уже не удивляюсь. - Да, - тихо сказала она. – Мы уже ко всему, наверное, привыкли. Я ничего не слышала. Но ты должен был мне сказать, - она покачала головой. - И что? – спросил я. – Мы с тобой куда-то пошли бы ночью? Искать того, кто стрелял? Что это дало бы? Это мог быть просто часовой. Это могли быть сигнальные выстрелы. Они вообще могли мне просто присниться. Поэтому я решил подождать. Лежал и прислушивался. Ничего не случилось больше. Потом встал, проверил замки. Нашёл топор, поставил поближе. - Вот почему топор возле двери... А я ещё подумала: когда же я его занесла в дом... А лая собак ты не слышал? - Нет, Нина, не слышал. Я и про выстрелы не был уверен точно. Ладно. Идём. – сказал я твёрдо. - Нам нужно собраться до темноты.

Глава 17. Магическая землянка

Мы вернулись. Дом стоял пустой и холодный. Нина, непривычно строгая и собранная, молча принесла хворост. Я помог ей растопить печь. Да, всё случилось, как мы мечтали совсем недавно: мы вместе топили печь, вместе умывались возле крыльца, вместе готовили нехитрую еду – только радости не было. Не получился наш самый счастливый день. Но всё равно я чувствовал, что моё сердце заполнено всем, чем я жил здесь. Этим странным домом, этой странной девушкой, с которой всю ночь и всё утро я был счастлив, как давно не был... Я отчётливо понимал, что смысл моей жизни – здесь, рядом с ней. И я не хотел уходить отсюда. Я шёл сюда, я пришёл сюда - и это было важно. Я шёл через горы, к большому ручью, – стучало у меня в голове, словно пароль, - я шёл через горы к большому ручью, шёл неделю, шёл месяц, шёл год. И я искал, искал этот дом...

Когда большое пламя прогорело, из чугунка на плите аппетитно запахло. Нина сдвинула его на край и поворошила в топке кочергой, стуча по углям и вздымая в нёбо печи весёлые снопы искр. Потом аккуратно прикрыла дверцу и поднялась с розовым, разрумяненным от жара лицом. - Пойдём, - коротко кивнула она мне, накидывая на плечи теплушку и снимая с гвоздя мой вещмешок. Я послушно вышел из дома вслед за ней. Мы прошли вдоль забора, свернули в лес за домом и остановились перед густым кустарником. Нина повела рукой перед собой. - Видишь что-нибудь особенное? – спросила она. Я поозирался вокруг. Ничего такого особенного не было. Лесок, кустарник, разросшийся на склонах и холмиках. Неровное, вздыбленное большими и малыми камнями и расщелинами Крымское предгорье. - Перед тобой вход в хранилище оружия, - сказала Нина просто. - Да ладно... - я ещё покрутился во все стороны, обескураженно пожал плечами. - Шутишь? - Не шучу. Она взяла меня за плечи и повернула лицом в заросли. - Видишь что-нибудь перед собой? – спросила она настойчиво. - Дверь видишь? Я потоптался, вгляделся в землю, усыпанную листвой. - Ну, кусты… всё, больше ничего... - Присядь и руки протяни вперёд, в самый куст. Я послушно исполнил команду, протянул руки, и они в самом деле, упёрлись в преграду. - Действительно, - сказал я с удивлением. - Открывай, - сказала Нина. – Дёргай на себя. Там ручки нет, гвоздь загнут… Я вслепую нащупал большой загнутый гвоздь, рванул самодельный крючок – и кустарник вдруг словно расступился, ветви распахнулись - и я едва не провалился под землю. Но не провалился, удержался и, цепляясь за ветки, медленно выпрямился. Нина тихо дышала за моим плечом. - Ступеньки, - шёпотом подсказала она. – Держись за дверь, спускайся, не бойся.

Мы осторожно спустились. Было неглубоко, немного полого – так бывает в пещерах. После третьей каменной ступеньки я почувствовал под ногой землю, утвердился на ней и оглядел частично деревянные, частично каменные стены. В принципе, я был готов ко всему, и не удивился бы даже, если это оказался подземный ход к побережью. Или даже в Турцию. Но это был не подземный ход. Больше всего напоминало обычный погреб: несколько кадушек, немного рухляди и рваных мешков. Немного соломы на полу, сапёрный заступ в углу рядом с большой бочкой. - И? – я вопросительно оглянулся на Нину? - Что дальше? - Бочку отодвинь, - сказала Нина, доставая из кармана теплушки маленький чёрный фонарик-жужжалку.

Я рывком откатил бочку – под ней, под грубыми старыми досками открылся лаз. Ступенек тут вовсе не было, но яма была неглубока. Нина посветила мне, и я легко спрыгнул вниз. И замер, увидев перед собой зелёные длинные ящики, до боли знакомые и размерами, и цветом, и маркировкой. Я наклонился над первым ящиком, отжал рычаги тугих замков, поднял крышку. Винтовки. Легендарные трёхлинейки Мосина. Старенькие, но хорошо смазанные, аккуратно уложенные правильными рядами. Шесть штук, четыре гнезда пустовали. Во втором ящике уже безо всякой укладки, просто внасыпку, лежало ещё три винтовки и наганы, штук пятнадцать. В третьем ящике обнаружились два пулемёта-автомата ППШ – "папаша", как их называли на фронте. Последние ящики были с боеприпасами и гранатами.

Я не выдержал и присвистнул, ероша волосы. Сверху под ноги мне упал мой вещевой мешок. Я поднял голову. - А танков Т-34 тут у вас не прикопано? - спросил я. – Или Богорада их уже отогнала? - Кое-что забрали они вчера с Терентием, - серьёзно ответила Нина. - Ясно, - сказал я. – Ну что, подруга моя боевая? Вооружаемся?

Я взял на всякий случай по нагану, выбрал две винтовки, приноравливаясь к непривычному весу, набрал из ящиков патронов в мешок и несколько гранат. Нина молча принимала всё сверху. Мы выбрались, привели пол в первоначальных вид. - Теперь слушай внимательно. Выходить будешь в обратную сторону – сказала Нина и первая повернулась к ступенькам. – Через кусты. - Как через кусты? Там же двери есть. - Вот выберешься - и сразу поворачивайся к двери лицом. Как пришёл сюда. Понял? - Не очень, - сказал я чистосердечно. – Как через всё это можно пройти? - Можно, - сказала Нина. – Повернёшься - перед твоими глазами будет куст. Просто шагай в куст, не бойся. По-другому здесь нельзя, только так. Смотри, как я делаю.

Она выбралась из двери, я видел, как она повернулась к землянке лицом. Шагнула – мне показалось, прямо на меня – я даже охнул и руки подставил - но... Она не упала. Просто исчезла. Ни шороха, ни шелеста, ни звяканья металла – ничего.

Я почувствовал мороз по коже. Выбрался и, мало надеясь на результат, повернулся к землянке лицом. Никакой двери я снова не увидел, перед моими глазами, как и прежде, теснились тонкие и толстые ветки кустарника. Чёртовщина, - подумал я тоскливо. Я оглянулся. Никого. Тишина, словно я был в лесу один. Дом не был виден отсюда, и на миг мелькнула шальная мысль, что его вообще нет.

Я вдруг вспомнил, как его нашёл, этот дом. Просто шёл, уверенно и точно. Не думал, не сомневался. И по обрыву спускался, не суетясь, не раздумывая. Нашёл раненого, перетащил, пошёл дальше. Не размышляя – куда. А дальше - Богорада в тёмном салопе, идущая впереди. А потом, на хуторе, я здоровался за руку с Туриловым, и раненый на телеге мучился от жара. Молодой совсем, немного постарше меня. Держись Андрюха... да, это мужики его подбадривали, а он дочку свою вспоминал: донюшка, Полюшка... Значит, где-то тут у него была семья, жена и дочка Полюшка, наверное, маленькая совсем... Значит, он местный, может, из защитников Перекопа... какой-то Андрюха, которого, по сути, я спас...

Я ещё раз оглянулся. За спиной моей ещё был свет. Можно было развернуться и пойти проверить, стоит ли там дом, где я был счастлив сегодня ночью. Впереди же, за кустарником, было темно. Но именно туда шагнула маленькая бесстрашная партизанская связная Белка. Я коротко вздохнул, покрепче поправил винтовку - и шагнул прямо через ветки наугад, ожидая, что нога моя споткнётся о дверь, и я шмякнусь мордой в жёсткий куст.

Но вместо этого я наступил в мягкий ковёр листвы. И словно дунуло мне в лицо ветром. Немного закружилась голова. Я покачнулся от неожиданности и уже начал даже падать, но кто-то подхватил меня и удержал, и я услышал знакомый весёлый голос. - С прибытием!

* * *

- Слушай, а что было бы, если бы я вышел не в обратную сторону, а как обычно? - Не знаю. Но что-то плохое могло случиться, - помолчав, сказала Нина. - Например? Мы сидели за столом и доскрёбывали кашу из чугуна. Накормленный и напоенный Серко с обработанной раной терпеливо ждал в дверях. Оружие было приготовлено, лепёшки и патроны были сложены в мешок и рассованы по карманам. Мы ждали, когда сядет солнце. - Например, забыл бы ты про это место, – сказала Нина. - Как забыл? Ты мне всё рассказала, показала. Как можно забыть? - Можно. Ты же не знал про него, когда подошёл? - Не знал. - Ну вот опять так же и было бы. Словно всё сначала. Будешь так же не знать. - То есть, я попал бы снова в тот же момент? Петля времени, что ли? – с удивлением спросил я. - Петля времени? – теперь она посмотрела недоумённо. - Временная петля - так называется. Когда человек попадает в один и тот же момент времени. В научной фантастике часто описывают временную петлю. Не читала сайнс фикшн?

Я встал, увлечённый своей мыслью, подошёл к печке, плеснул в кружки из кастрюли чай, приготовленный совместными усилиями: Нина распоряжалась, я исполнял.

Нина молча и странно смотрела на меня. - В этой петле, - продолжил я, вернувшись к столу с чаем, - человек ходит по кругу и не может выбраться или попадает в прошлое. Или даже в будущее. И застревает там. Иногда выбирается, иногда нет...

Я поставил одну кружку перед Ниной, сел и с интересом отхлебнул. Чай был густо заварен душистыми ветками и сухими ягодами. Вкусно было...

- А как ещё можно забыть, если не попасть в петлю? - рассуждал я, с наслаждением глотая отвар. - Ну, ещё оглоушить человека можно, конечно, до потери пульса и памяти... – я усмехнулся. - Слушай, а что это вообще за сооружение? Не землянка, не пещера. Я так и не понял. Ступени каменные и потолок, вроде, из каменной плиты. - Ой, что-то старое, - покачала головой Нина. - Что-то совсем-совсем старинное. - Часовня? Церковь? - Не знаю, баба Рада ведь толком не скажет. Но это не простое место, ритуальное какое-то. Знаешь, в гражданскую войну уже была эта землянка. Потом всё заросло, осыпалось, землёй затянуло, заплыло... Баба Рада говорит, – она понизила голос, - что этой двери на самом деле вообще нет. Её можно только нащупать. Так что, если не знаешь, эту дверь вообще не найдёшь. - А кто её поставил? Она же новая, доски крепкие, я обратил внимание. - Да, сама дверь недавняя. В начале войны всё обновили и дверь навесили. Мужики знакомые ей помогали, и красноармейцы тут копали, расширяли подземную часть. Это уже при мне было, я помню. Баба Рада им показывала, как именно делать – всё под её руководством происходило. Как раз я на печке у неё спасалась... Понимаешь, там всё не просто так, в этом погребе. Она там настроила всё вокруг особенным образом. Где стороны света, как всё течёт, под какими углами, где проходит путь... - Путь? Куда путь? Какой? - Так баба Рада говорила. Не знаю, какое-то направление, которое может меняться. И никто не знает, как. - Ну, правильно всё, - сказал я. - Направление времени и есть. Оно же движется. Возможно, это движение она и имела в виду. Так-то всё сходится. Хотя, конечно, чушь невероятная... - Она всё просчитала, сориентировала – и вышел схрон, - сказала Нина. - И во время бомбёжки можно прятаться. Хотя можно и не прятаться – дом всё равно не тронут. - Как это не тронут? - Понимаешь, его для других как бы нету, этого дома. Такой схрон у него. - Схрон... Интересное кино, - я задумался. - Между прочим, "хронос" – это время, - я многозначительно поднял палец. - И что-то в этом во всём есть.

Что-то в этом, действительно, было - в этой истории, которая открывалась мне. Только странно она мне открывалась. Кусками какими-то, плохо связанными. - Всё-таки непонятно, - я поднял глаза на Нину. - Ты сказала: можно заблудиться. Как можно заблудиться возле дома? Тут даже ребёнок не заблудится.

Нина вздохнула, отвела глаза, и это не ускользнуло от моего взгляда. - Так, - сказал я, с весёлым подозрением вглядываясь в её лицо. – А, ну-ка, посмотри мне в глаза, комсомолка Нина Бельченко. Отвечай честно: пробовала?

Она замолчала и принялась сосредоточенно сметать со стола микроскопические крохи хлеба. - Пробовала, - догадался я. – Не поверила Богораде, да? Ну-ка рассказывай, давай, комсомолка, спортсменка, красавица... Она разгладила скатерть, взглянула на меня. - Пробовала, - тихо и строго кивнула она. - Не поверила, да. Я, когда начала у неё жить, ничему не верила. Ну, мази, настойки - это я понимаю, это всё настоящее. А остальное... Туда не ходить, поворачиваться вот так... Думала выдумки, бабкины сказки. Ну, и решила проверить. Доказать, что нет на свете ничего необъяснимого, одни суеверия. - И ты вошла в землянку и вышла напрямую, - договорил я. - Да. Вышла, как обычно – лицом из двери. И попала непонятно куда. Стою – и не знаю, что делать. - И что увидела? - Я увидела... Во-первых, не было дома. Я ведь в первую очередь к дому побежала. Чтобы не потерять ориентацию на местности. А на месте дома – ничего. Словно промоина, и камни в ней торчат, и всё густо травой поросло. И деревьев почему-то нет. Вообще нет леса, просто плоскогорье, отвалы камня... В общем, почти незнакомая местность, хотя я так же – наверху, и вижу всё сверху - а видно так красиво! И море, и Тамань в дымке... И рядом - небольшое кострище – видно, что люди были. - И? – я внимательно слушал. - И я подошла. Да, люди. Готовили что-то, ели. Корочки хлебные, мусор какой-то... Странный такой мусор... знаешь, бумага блестящая, красивая, как от шоколада, но с надписями, с картинками. - Бумажки от конфет? - Нет, от конфет фантики, а это... вроде кулёчков... - Ты прочла надписи? - Нет, не по-русски было написано. И я побоялась это в руки брать. И ещё было много таких... как бы сказать... в общем, окурки. Но... странные, с жёлтым концом. Я знаю, какие окурки у папы и папиных друзей. Папа курит «Казбек». Ну ещё «Беломор». И у них у всех, у каждой папиросы, сплющенный край. Знаешь, чтобы получился мундштук? А здесь совсем не так было. Не такие это были окурки. И жёлтый кончик. Это были не наши окурки... - упавшим голосом закончила она. - Не ваши окурки... – задумчиво сказал я. - Конечно, не ваши. Это были сигареты с фильтром. - Не знаю. И ещё была одна штучка. Как губная помада, только плоская. И вроде какой-то винтик сверху... Я сразу испугалась, вдруг это минное устройство. И значит, под землёй мина. - Одноразовая зажигалка, - сказал я. - Правильно испугалась. Что дальше было? - Дальше я побежала обратно. Поняла, что надо как можно скорей возвращаться. Но когда я вернулась к той двери, откуда вышла, я её не увидела. Всё было другое. Не было больше никаких кустов вокруг. Вообще никаких зарослей. Всё было открыто, чисто и на месте нашей землянки стоял такой... каменный... как бы улей из каменных плит. Только ростом с меня. Или как скворечник большой... - Как-как ты сказала? - я уставился на Нину, вытаращив глаза. - Улей? Скворечник? - Ну да, очень похоже на скворечник, мы с папой такие делали в школу, крыша наискосок, отверстие маленькое... А входа нет. И я стою в ужасе и думаю, как же домой попасть... - Отверстие? – шёпотом вскричал я, вскакивая со стула. – Нина, я знаю, что это у вас! Это же не Богорада! Это дольмен! Чёрт, как же я сразу не догадался! Это же дольмен!

Я нещадно хлопнул себя по лбу, и Серко немедленно вскочил на ноги и гавкнул. - Что? Дольмен? - Нина машинально тоже приподнялась из-за стола, и мы все трое оказались одновременно на ногах. Но открытие стоило того.

- Да вот эта штука! - возбуждённо воскликнул я. - В которой у вас оружие! То есть, то, что сверху. Вот это каменное. Чёрт... а ведь всё сходится! – я плюхнулся обратно за стол. - Дольмен? – Нина смотрела недоумевающе. – Что это такое? Что сходится? – она неуверенно улыбнулась. - Вот эта штука у вас в кустах, - горячо объяснил я, - это остатки древнего дольмена. По твоим описаниям. Они со временем разрушаются, но некоторые так и стоят веками. Этот, видно, совсем старый. И с ними как раз всякую вот такую фигню связывают и страшилки. В смысле, легенды и предания, - поправился я. - Ну, как со всякой старой рухлядью. То в них что-то светится, то ходят какие-то тени. Короче, придумывают все, что могут. Считается, что они дают какую-то силу. Какие-то откровения снисходят там на людей. Залезают туда, сидят... Вот это и есть ваш схрон! Поняла? Он, на самом деле, наверное, как-то вас охраняет своей энергией. Может, Богорада не случайно тут и поселилась. - А ты точно знаешь? – недоверчиво спросила Нина. - Нет. Не точно. Предполагаю. Дай бумагу и карандаш, - потребовал я азартно. – Есть в этом доме? - Есть!

Нине передался мой азарт, она в один миг притащила из комнаток школьную тетрадь в линеечку и круглый синий карандаш с надписью «Родина». - Только ты не читай, там мой дневник, - сказала она застенчиво. - На обложке рисуй.

Я быстро набросал на обложке простой рисунок и повернул к Нине. - Да, - глаза её обрадованно засветились. – Очень похоже! - Слушай, давай, пойдём ещё раз посмотрим! Вместе! – загорелся я, вскакивая. - Нет! Она тоже вскочила из-за стола и схватила меня за руку, преграждая дорогу. И в дверях снова вскочил Серко. - Нет, не думай даже! Нина держала меня обеими руками. Серко залаял. - Почему? - Нельзя так рисковать! Что ты... А если мы оба пропадём? Кто будет искать бабу Раду? Как мы вообще всё сделаем? Нам оружие нужно передавать, место это указать людям. Нам одним не справиться. Ты же сам знаешь - у нас ни лошади, ни телеги. Как же мы... Надо связываться с людьми... Нет, что ты, Ясень... - А если через этот схрон можно пройти туда? - предположил я.

Мне жалко было прощаться со своей идеей, но я уже понимал, что Нина права. Я, как всегда, горячился и лез на баррикады. - Может быть, - Нина помолчала. - Может быть, и можно куда-то пройти. Но никто же не знает, куда именно. Она беспомощно оглянулась в ту сторону, где стояла за домом таинственная землянка. - Ладно, - согласился я уже легко и осторожно обнял её. – Ты права. Правильно всё говоришь. Не до этого сейчас. Но вот кончится война – и мы с тобой туда слазим. Да? - Да, конечно, - она подняла ко мне лицо, и на нём опять засияла улыбка. - Да, конечно, слазим. Вместе, да? - Конечно, вместе, - сказал я улыбаясь и приникая к её щеке своей щекой. - Конечно, вместе. Потому что какая разница, где мы после этого окажемся. В будущем, в настоящем, в прошлом... Неважно, правда же? - Конечно, неважно, - прошептала она мне куда-то в шею. - Главное, что вместе...

Глава 18. Лес, которого нет

..Я целовал её тихо-тихо, осторожно-осторожно. Серко, удостоверившись, что всё хорошо и согласно на его территории, улёгся успокоенно опять в дверях, и было тихо вокруг нас. Только биение сердец наших отдавалось в ушах, смешанное с осторожным дыханием... И было мне в эту минуту, действительно, всё равно, какой мир вокруг – прошлое, настоящее, будущее – какая разница... Мы сами в этот момент были и настоящим, и прошлым, и будущим… Всё куда-то отлетело – и сам дольмен, и мои глупые, азартные планы о нём, и даже война, с которой мне пришлось соприкоснуться, а сейчас возможно, придётся соприкоснуться ещё больше – всё это съёжилось, стало маленьким, незначительным перед громадой чувства, которое охватило нас двоих, стоящих посреди крошечный кухни. Что-то открывалось мне здесь, в этом странном мире - что-то важное и вечное, рядом с которым всё остальное становилось мелким и жалким... Только что? Что?.. Я не знал. - Не бойся, – говорил я, успокаивающе прижимая её голову к себе. - Мы пройдём, мы прорвёмся. Мы с тобой сильные, мы с тобой ничего не боимся... Значит, всё сделаем, как надо. Надо верить. Ты сама знаешь, что надо верить. Тогда всё получится. А сейчас пора, Белка ты моя, Белка... давай собираться... солнце уже почти село, пойдём... Она тихо подняла голову, взгляд её был размыт нежностью. - Пойдём... – отозвалась она эхом и глубоко вздохнула, медленно, неохотно отодвигаясь от меня. - Ой, а тельняшка-то... – вдруг шёпотом спохватилась она, оглядывая себя. - Не надо, - покачал я головой. – Ты иди в ней. Тебе будет хорошо и тепло. - Нет, нет! – запричитала она озабоченно. - Ты её надень, у тебя же больше ничего нет, ты и так плохо одет, я тебе ещё теплушку нашу дам, а то совсем ты не готов к длинным переходам... пожалуйста, - повторила она настойчиво. Она высвободилась, метнулась к своему уголку с одеждой за печкой. - Я быстро!– она запнулась и улыбнулась растерянно. – Только ты не смотри... ладно? - Почему это? – весело спросил я, стягивая гимнастёрку и кидая её на табуретку. - Как почему? Потому что... – она покосилась на меня через плечо. - Потому что нескромно, - закончил я с выражением. - Ну да, нескромно... - не сразу отозвалась она. – Тут занавески нет, неприлично... Отвернись? - А если не отвернусь? - коварно улыбаясь, спросил я. – Ты же на меня смотришь. - Но... ты... ты... – она запнулась и улыбнулась растерянно. - Ну, да, - кивнул я, складывая руки на груди и наклоняя голову набок. – Я ужасно нескромный. Я жутко неприличный. Я хочу смотреть на тебя. А если меня убьют в бою сегодня ночью? – я горестно вздохнул на всю кухню. - И я тебя больше не увижу. А так я по крайней мере умру, вспоминая тебя, такую красивую... Я смотрел на неё одним глазом в ожидании, что она примет шутку и посмеётся, но она вдруг застыла, постояла нерешительно, а потом медленно-медленно скрестила перед собой руки, и, стоя лицом к стене, взялась за края тельняшки и неуверенно начала поднимать её вверх. Медленно-медленно, словно рождаясь, появлялось на свет её тело - тоненькая талия, узенькая спина, нежно светлеющая в золотистых сумерках... И было видно, как она борется со своей застенчивостью и хочет её победить – а тельняшка моя всё ползла вверх неумолимо, оголяя бусинки позвонков, беззащитные крылышки лопаток, поднимая за собой вверх её мягкие, длинные косы и, наконец, косы высвободились из плена и упали вперёд, на грудь, и она медленно уронила руку со снятой полосатой тряпочкой и замерла, не поднимая головы. Такая сияюще-нежная Снегурочка, пряменькая и чистая, только с низко опущенной головой, словно на плахе перед казнью. И я больше не вынес – проклиная себя за идиотское легкомыслие, пошёл к ней, чтобы забрать тельняшку, уйти и не мучить её - сказать, что пошутил, что подожду её на крыльце – но не успел приблизиться, как она вдруг неожиданно повернулась ко мне одним дерзким движением и подняла голову гордо и смело – и я ослеп от белизны. Она смотрела на меня, не отрываясь, и глаза у неё были тёмные и даже какие-то грозные – такие, что я оцепенел. Потому что не было больше Снегурочки, нежной и беззащитной. Была какая-то безмерная и прекрасная сила, перед которой хотелось отступить, сражённым, хотелось покориться ей и, может быть, даже умереть за неё... Но я не зажмурился и не отступил. Я всё-таки, где-то внутри этой стихии всё равно видел Снегурочку, беззащитную и слабую, и нежную, и у меня защипало в глазах, и я наклонился - быстро и растроганно поцеловал её в губы и в ямочку между ключицами и вышел из кухоньки в комнату, чуть не споткнувшись о разлёгшегося на пороге Серко. И Серко на этот раз даже не пошевелился, справедливо полагая, что ничего плохого вокруг него не происходит, всё правильно и спокойно на вверенном ему объекте. А я, подавившись комом в горле, натягивал на себя ещё тёплую от её тела тельняшку и изо всех сил дышал, чтобы не заплакать, а в глазах моих всё стояла эта мерцающая белизна, ослепительная, как первый снег...

Я подождал её на крыльце, глядя на мир вокруг. Странно здесь садилось солнце: не закатывалось за горизонт, а тихо гасло, даже не дойдя до края земли. Оно словно растворялось в серовато-жёлтом сумраке. А сам сумрак так и не становился темнотой. Просто серый свет – не то рассвет, не то перед заходом, не то перед восходом. Непрекращающееся режимное время. Что-то на самом деле было тут застывшим. Может, это, действительно, и был схрон – замершее время, хранившее нас двоих? Незримым магическим словом Богорады… Как она сказала? Придёт Ясень, сердцем чист, собой пригож. Это я, что ли? Да ну, не может быть так обо мне… Так красиво, так сказочно, нет, не может быть, чтобы это был я… Как она сказала: люби, пока я жива? То есть, что? Если её не будет в живых - Белке нельзя любить? Или что? И нет, нет, самое главное не это, не это… Самое главное, то что потрясло меня ночью и мучает до сих пор, как только я вспоминаю это: отдашься ему – схрон потеряешь… Вот что главное… И что с этим делать – непонятно. Не брать её с собой? Смешно. Это она меня берёт с собой, а не я её. Значит – что? Выспросить дорогу, идти самому, а её оставить здесь, под присмотром сил дольменя? Она вышла, улыбающаяся немного смущённо, и я кинулся к ней. - Тебе нельзя идти! - Как? - Я один пойду! Расскажешь дорогу! - Нет, нет! Ты не найдёшь, заблудишься. Там и нет дороги, надо через лес, ты не найдёшь. - Я боюсь за тебя. - А ты только представь, как я буду одна? Разве смогу я одна без тебя?

Она была права. Надо было вместе. Просто беречь её больше жизни… Мы постояли на крыльце, уже вполне собранные и готовые, каждый со своей винтовкой за спиной – словно два часовых этого странного времени, и этого странного места. Места, с которого сейчас мы должны были пуститься в путь. И что из этого должно было получиться – ни я, ни она не знали. Знали только, что там, за порогом - другая жизнь. - Сколько нам идти? – спросил я, вглядываясь в жёлтый туман. - До города шестнадцать километров. - Нам нужно в город? - Если получится. - А если не получится? - Если не получится, если не прорвёмся через патруль, тогда сразу к каменоломням. Я посмотрел на неё. Лицо у неё было решительное и спокойное. Но я всё-таки спросил: - Ты уверена, что всё нужно делать именно так? - А как по-другому? – ответила она рассудительно. - Нужно передать оружие. Сами они не найдут – найдёт только тот, кто знает. Богорада, дядя Терентий, Сергей Степанович... - Кто это - Сергей Степанович? - Турилов. Ты же его знаешь. - Да, - сказал я. - Я с ним познакомился на хуторе, он нам подводу для раненого давал. - Всё, больше никто. Только эти люди, и я, и ты вот теперь... - А мы не зря идём сегодня? Может, надо было дальше ждать? - Если кто придёт, они без нас управятся, - сказала Нина. – А нам нельзя ждать, время потеряем... Она всё знала, эта маленькая связная Белка, и я больше не стал ничего спрашивать и ничего уточнять. Взял её за руку, и мы медленно спустились с крылечка. На секунду она оглянулась назад, словно прощаясь, поправила ружьё за спиной, вздохнула, а потом взглянула на меня, кивнула головой и первая потянула меня вперёд. - А я тоже знаю, как сделать, чтобы путь был лёгкий, - сказал я, приноравливаясь к её шагу. - Как? - Нужно представить, что ты скоро вернёшься, - сказал я. - Просто недалеко за какой-то ерундой уходишь. - За хворостом, - сказала Нина. - За хворостом, - сказал я. – мы с тобой идём за хворостом и через полчаса вернёмся. А винтовки и гранаты у нас просто так, на всякий случай, - сказал я. – Вдруг на нас нападёт волк. Или тигр. Она улыбнулась, и это было мне как подарок.

Идти было легко, лес был не очень густой, прозрачный, красивый, ступать по ковру листьев было приятно и мягко. Такая красивая романтическая прогулка вдвоём с прекрасной девушкой, в которую я был влюблён... Я перехватил вещмешок, там тяжело звякнули патроны. Мда, романтическая прогулка за хворостом... - Ясень, а ты откуда знаешь про эти дольмены? Ты видел уже такое? - Конечно, видел, - сказал я. – Их же полно тут у нас, в Крыму. Да и ты должна была знать. У вас же под Севастополем есть дольменное место. - У нас, под Севастополем? – удивилась она. – Правда? - Ну да, за Инкерманом. Там что-то вроде урочища в лесу, по дороге на Бахчисарай. Мы с ребятами туда ездили. Ты была в Бахчисарае? - Да, тётя возила нас с мамой... я ещё в школе училась. И в пещерном городе была. Но я не помню про дольмены. Никогда не слышала об этом... И что, там таких много? - Ну... много довольно... – вспомнил я, - какие-то разрушены совсем, какие-то целые... Замшелое всё... мохом поросло. У вас здесь заросло всё кустами. Я думаю, сверху камней был насыпан курган, и потом он зарос. А там лес чистый, без кустарника, они все на виду. - И что это? Что это было? Зачем их строили? - Чёрт его знает, - сказал я. – То ли кельи, то ли усыпальницы... Какие-то обломки старинной жизни... В общем, никто не знает. Загадка природы. Но все считают, что они хранят что-то важное. Влюблённые к ним ходят. - Влюблённые? – она живо обернулась. – Влюблённые ходят к этим дольменам? - Ну да, - подтвердил я. – И просто так, погулять. И не просто так... вроде просят вечной любви... как бы обручаются там. - Вечной любви. А мы с тобой совсем рядом были, а не попросили, – с тихим укором сказала она. - Да... всё как-то не до того было... Слушай, - сказал я весело. – А мы ещё успеем. – Вот вернёмся с хворостом – и попросим. А как ты тогда вернулась домой? Ты так и не рассказала. Как ты попала обратно? - Ой, так странно вернулась! - она повернула ко мне оживлённое лицо. - Знаешь, я же испугалась ужасно. День такой жаркий, солнце светит, а у меня мороз по коже. И чем ближе я к дольмену этому подходила, тем страшнее мне становилось. И как-то даже ноги у меня заплетались. А кругом такая высокая трава была, я думала, это я за траву цепляюсь. И я решила посмотреть, что там дальше – может быть, мой дом всё-таки есть, и я просто направление перепутала. И вот, представь себе, я не могу этот дольмен обойти. Не получается. Делаю шаг, а ноги не идут. Знаешь, так во сне бывает: хочешь бежать, а не получается, ноги еле движутся. Тебе такое не снилось? - Снилось, - я кивнул. – Знаю такое. - Вот так всё было со мной. Я тогда решила с другой стороны обойти. И вдруг всё стало наоборот: я так легко побежала – как пушинка. Просто полетела. И трава не мешает, и ничего не мешает, я взлетаю на каждом шагу и лечу так быстро, словно еду на велосипеде. - И куда прилетела? - Я не знаю. Куда-то прилетела и упала в расщелину. - Как упала? – я озадаченно посмотрел на неё. - Прямо упала, словно споткнулась. И провалилась под землю. Наверное, выход штольни тут был, потому что всё каменное оказалось вокруг меня. Пещера. И сразу в ней заблудилась. - О, господи, - я сокрушённо покачал головой. – Дальше что? - Дальше я вижу свет и думаю: значит, я оттуда свалилась, надо туда. Иду, а конца всё не видно. И вот началось: иду-иду на свет, иду-иду, а пещера эта всё не кончается, всё не кончается, а я всё иду и иду на свет. И так дошла до конца, и вижу: наша землянка. Наша бочка, наша лопата – вот счастье-то. Теперь надо только в обратную сторону выйти. И я, как положено, выхожу наоборот. Обернулась – наш дом виден, я к нему побежала. Всё там на месте, баба Рада сидит сердитая. - Ругалась? – спросил я. - Как обычно. «Скольки раз говорено: сиди дома!» - очень похоже передразнила она Богораду, и мы дружно засмеялись. - Да... – протянул я задумчиво. – Всё, как положено: землянка, старуха... Только разбитого корыта не хватает для полного счастья. Но права баба Рада. Вернёмся с хворостом – всё, никуда больше тебя не пущу! - Считаешь, неправильно я поступила, что не послушалась бабу Раду? – серьёзно спросила Нина. - Ну, почему, – я пожал плечами. - Ты хотела проверить, доказать что-то. Конечно, опасно было одной, но... - я обнял её и хмыкнул, – Но я тебя понимаю. Я бы тоже пошёл проверять. - А как ты думаешь, - опять спросила она задумчиво, - я правильно сделала, что ушла? - А что, можно было по-другому? Ты же здесь нужна. И хорошо, что всё кончилось хорошо. А то бы блуждала до сих пор, и мы бы с тобой не встретились, - я посмотрел на неё. – А что, надо было тебе там остаться? Среди этих окурков? - Нет. Но я испугалась, - она нахмурилась. - Струсила и убежала. Вот что плохо. Она тяжело вздохнула и стала смотреть под ноги. - Ну, немудрено испугаться в такой ситуации, - пробормотал я. - Или ты ещё что-то там видела? - я заглянул ей в лицо. Она покачала головой. - Мне надо было ту мину разрядить. Я, после того, как в пещеру упала, и шла к выходу, всё вспоминала, всё думала, думала... и чуть обратно не повернула. - Ты хотела вернуться? – удивился я. - Но зачем? - Я подумала, а если туда придут люди? Дети? Наступят, мина сработает. А потом думаю: а может, это не мина. Возьму в руки - будет ещё хуже. И решила не возвращаться. А сейчас вижу, надо было. Раз это была бомба... - Подожди, какая мина? Почему бомба? Ты, вообще, про что? - Ты же сказал: «зажигалка»! - Ну да, - я кивнул. - Ну так зажигалка же! Зажигательная бомба, - быстро и взволнованно заговорила она. - Но только почему-то не загорелась она. Или она всё-таки в земле была... Но, если бы она горела, я бы обязательно потушила, нас учили! Правда, должны быть щипцы, ведро с песком... Но я бы справилась как-нибудь. Я подумала, такая хорошенькая вещица, привлекательная... А если это фашисты оставили – для детей? Рассказывали такие случаи: в детские игрушки закладывали взрывное устройство, чтобы ребёнок взял в ручки, – голос её дрогнул, – В общем, всего-всего передумала... - О, господи, Белка! Ну-ка стой! Я остановился, взял её за обе руки. - Послушай, - внушительно сказал я. - Ты не поняла. Зажигалка – это не бомба и не мина. Это просто устройство для прикуривания сигарет. Нажимаешь рычаг – зажигается огонёк. Можно прикурить. Можно костер разжечь. Я думал, ты знаешь. Отец твой чем прикуривал? - Спичками. - Спичками... - эхом повторил я. – Ну, а это вот вместо спичек. - То есть, это прикуриватель папирос? – она смотрела с удивлением. - Я видела в одном кабинете у папы на работе. Такая штука на столе, но она большая была. Больше сахарницы. А тут что-то маленькое, как кусочек от чего-то. Я и подумала: бомба. - Нет, Нина, это не кусочек чего-то. - То есть... это было не опасно? - Не опасно... успокойся. Я обнял её за плечи, и мы опять зашагали по мягкой листве. - Горючее кончилось в ней, наверное, - объяснил я. - Работать она перестала, вот и выбросили в мусор. Не переживай, всё ты правильно сделала. Всё это кончилось. Мы с тобой сейчас вместе, и мы с тобой сейчас здесь. Кстати, сколько времени мы идём? Я оглянулся. - Больше часу уже. Мы на полдороге, - сказала Нина, тоже оглядываясь. – Пока мы на безопасном участке пути – фрицы сюда не заглядывают, боятся партизан. Можно перекусить пока, хочешь? Немножко отдохнём. - Давай! – сказал я с подъёмом.

Глава 19. И ящик мороженого с твоим именем

Мы уселись в стороне на поваленном дереве, и я сразу почувствовал усталость. Хлопотливый у нас был день. Бегали до хутора, топили печку, запасались оружием, долго шли – и сейчас я с наслаждением прислонился к толстому суку за спиной. Мы ели лепёшки и запивали взваром из фляжки, передавая её друг другу. Серко тоже получил законную порцию и прикорнул возле нас. - Настоящая солдатская фляжка, - заметил я автоматически. - Васина... – печально сказала Нина. - Он мне оставил, когда уходил. Такой заботливый был, хороший. Принёс от своей мамы носочки шерстяные мне, знал, что я мёрзну... И девушку свою успел эвакуировать на Большую землю. - Почему ты говоришь «был», он, может быть, жив. - Не знаю, - она грустно покачала головой. - Я всей душой ему желала выжить. Но столько народу погибло, когда через Сиваш переправлялись, ужас. И он ничего не написал за целый год. - Письма могут пропадать, - сказал я. – Ну и потом, он, наверное, девушке своей пишет в первую очередь, матери... и тебе, может, приветы передаёт. - Не знаю, - сказала она. – Мне бы передали приветы через наших, сейчас все только и живут письмами с фронта, сразу рассказывают всем, читают друг другу без конца... Она затихла, уронив на колени фляжку. Я взял её за руку. - Нина, давай с тобой договоримся. Чтобы всё у нас сейчас получилось, нужно думать о хорошем. - Я стараюсь, - она тяжело вздохнула. - Отлично, - кивнул я. – Тогда расскажи мне, комсомолка Белка Бельченко, как ты стараешься. О чём хорошем ты думаешь? Что хорошее вспоминаешь?

Я взял из её рук фляжку, отхлебнул и покосился на неё. - Мороженое вспоминаю... – она улыбнулась. - Мороженое? – я засмеялся. - Ты мороженое любишь? - Не то, чтобы мороженое, а просто детство. Но и мороженое очень люблю, - она тоже засмеялась. - Чтобы на вафельках были имена. Мне папа в детстве покупал такое, - она оживлённо посмотрела на меня. – Мы с ним гуляли по Москве и приходили к Большому театру в скверике посидеть. И папа всегда спрашивал: у вас есть мороженое для девочки Нины? А там такой старичок мороженое продавал, он уж наш знакомый был, папа с ним всегда за руку здоровался. И старичок так серьёзно говорил: да, да, сегодня в Москве вышло распоряжение приготовить мороженое для девочки Нины. И давал мне вафельки с моим именем. А они оба такие важные стоят, головой серьёзно качают, а я верю, верю, что и правда, такое распоряжение вышло... - Хороший у тебя папа, - улыбнулся я. – Весёлый. - Очень хороший, - кивнула она. – Весёлый, умный. И когда мы гуляли по Москве, всегда говорил: смотри, дочка, какая наша Москва красавица. Это твой дом. Ты должна им гордиться. И вся наша страна – твой дом. И ты нашей страной должна гордиться. - Ты гордишься? – спросил я, помолчав. – Ты в это веришь? - Конечно. Конечно, горжусь и верю. – Она повернулась ко мне. - Как же можно в это не верить? Знаешь, я перед войной агитатором была. Нас в деревню послали с Наташей, как комсомольских активистов. И я там так удивлена была. Я же была только в крупных городах, думала – везде свет, электричество, ночью фонари. Мы же в школе учили: план ГОЭЛРО, электрификация страны... И вот деревня. Ни света, ни радио. Дорог нет, даже на самой главной улице - просто грязь вместо дороги... В домах никакой мебели, одни столы и лавки. Телята, овцы прямо тут же в одной комнате, за печкой... И люди живут, работают, растят детей. И ещё во что-то верить пытаются. Мы с Наташей у них были, вот именно, как свет в окошке. Мы приехали с чемоданом газет, с книгами. Колхозникам читали вслух. И политграмоту проводили, и про Москву им рассказывали, про метрострой, про библиотеку Ленина, про ёлки эти в Колонном зале... И вот представь, мы там жили месяц – и вдруг проводят радио. Ой, что было! Они это радио слушали, как дети, раскрыв рот. Собирались все под этот столб. Шли, уставшие с поля, садились прямо на землю вокруг и слушали всем селом. Из соседней деревни приходили послушать, просили и к ним провести... И ты только представь: это же всё на наших глазах произошло... А потом им свет планировали провести, столбы стали завозить. У всех такое счастье... Как можно в это не верить, когда своими глазами видишь, как всё развивается. - Где же вы там жили с Наташей? Тоже вместе с телятами? – улыбнулся я. - Ну, практически да, - она тоже улыбнулась. - Жили в доме, у доярки одной. Старенькая уже, но всё равно ходила на ферму доить. И молоком нас поила. Нам, как агитаторам на селе, было положено по литру молока в день. И всё. Поэтому нас все подкармливали. После занятий к себе зовут на ужин, а нам неловко, мы же видим, как бедно у них... Они тогда сами: кто картошки, кто огурчиков с огорода. Один раз чугун щей соседский мальчишка притащил. Прямо из печки! - она улыбнулась. - А потом они председателя упросили – и нас прикрепили к комбайнёрам, чтобы мы ходили к ним в полевую столовую. Вот для тружеников полей было налажено хорошее питание. Комбайнёры на селе самые уважаемые. Им – всё лучшее, и обед нормальный, с мясом, первое-второе... Мы с Наташей сначала стеснялись, приходили, когда уже все разойдутся. А потом с ними подружились, с комбайнёрами. Они нам всегда добавку приносили. Говорили: наворачивайте, девчата, чтобы были красивыми. Мы на вас посмотрим, работать будем лучше. Такие весёлые... Она помолчала и продолжила совсем другим голосом: - И вот теперь... Наташа на фронте, я здесь... А одна бывшая наша подружка, попала прямо в те места, в соседнюю деревню, представляешь? И пишет мне: мужчин никого не осталось. Все ушли на войну. И комбайнёры эти весёлые – все на войне... Одни бабы и ребятишки там. А работа всё равно идёт. Комбайнёры там знаешь кто - молоденькие совсем ребята – шестнадцать-семнадцать лет. Работают за своих отцов. А кормят их всё равно хорошо, всё лучшее несут в поле. Потому что знают: через них хлеб стране, через них хлеб на фронт...

Она замолчала, уронив руки и глядя вперёд, в прозрачную чащу леса. - Как ты думаешь, - тихо спросила она, - мы победим? - Да, - сказал я и тоже посмотрел вперёд, прищурившись. – Мы победим. Ты совершенно правильно гордишься своей страной. - А ты? – она взглянула на меня. - А я... Наверное, тоже.

Она помолчала. - Почему «наверное»? - Ну, - я запнулся, - может быть, потому, что у меня не было отца, чтобы он мне сказал такие слова, как тебе.

Она подумала. - Но если бы он был, он наверняка сказал бы тебе что-то важное о своей Родине, что ты бы запомнил на всю жизнь? Разве нет? - Наверное, - согласился я, мотнув головой и замолчал. - Ну вот, - сказала она, вздохнув. – Теперь тебе самому нужно думать о весёлом. - Да, - сказал я. – О мороженом. Значит, так. Когда кончится война, и мы с тобой увидимся – а мы с тобой обязательно увидимся - я приеду в Москву и куплю тебе ящик мороженого. И на каждом мороженом будет написано – "Нина".

Она вздохнула, пошуршала сапогом в сухих листьях. Я посмотрел на неё сбоку. Сейчас невероятно было представить, что эта девушка ночью спала на моей руке. Словно, пока мы шли через лес, куда-то отлетела волшебная ночь, освещённая розовым светом. И глядя на неё, я тщетно пытался представить, что это она стояла передо мной в одной рубашке, светясь юной своей красотой, что это она выскальзывала из кровати, чтобы принести мне воды в кружке, это она плакала, уткнувшись в моё плечо. И это я целовал её полураспущенные косы, боясь притронуться к ней и умирая от нежности.

Я вздохнул. Странная жизнь у меня была здесь... - Ящик мороженого с моим именем... – проговорила Нина очарованно. - Это очень дорогой подарок, – она подняла голову. – Но я его съем. Мы вместе его съедим, да?

Она повернулась ко мне и улыбнулась. И словно занавес распахнулся от её улыбки – всё, что я пережил с ней, всё, о чём я только что вспоминал, вдруг вернулось и нахлынуло. И опять она была со мной, близкая, чистая, словно светящаяся изнутри. Я взял её лицо обеими ладонями. - Я хотел тебе сказать, - голос мой дрогнул от нежности, – у тебя веснушки... А я их только утром увидел. Они такие красивые... - Немножко есть, – застенчиво улыбнулась она. Нет, не была она другой. Я ошибался, она была прежней. Любимой она была. Моей она была... И я вздохнул облегчённо – словно гора свалилась с плеч. - Иди ко мне, – сказал я, заботливо привлекая её к себе. – Полежи немножко, отдохни...

Она доверчиво прислонилась ко мне плечом, поджала ноги, устраиваясь на широком стволе. Я обнял её, укрывая краем грубой теплушки, поудобнее опёрся спиной о пружинящие ветки. И подумал: так хорошо мне ещё никогда не было... - Может быть, ты поспишь? Ты так мало спала сегодня ночью... - А мне жалко было спать, - сказала она, уютно прижимаясь ко мне. - Я была такая счастливая... Я боялась: вдруг я усну - и приснится война. Мне часто снится, как это всё начиналось. Самолёты, взрывы, поезд горит, раненые стонут... И никогда уже не будет прежнего, это навсегда теперь будет с тобой... Я подумала: вдруг у меня больше не будет такой красивой ночи. Значит, пусть в неё не врывается война. Даже во сне...

Она вздохнула, и я нашёл её руку и сжал. - Знаешь, если бы можно было остановить время, - задумчиво добавила она, отвечая на пожатие, - я бы остановила эту ночь и этот день, и пусть бы это не кончалось... Бесконечная ночь, бесконечный день, и этот лес, и ты рядом... - Хорошая идея, - согласился я и погладил её по голове. - Но только, если время остановится, война так никогда и не кончится. Мы не найдём Богораду. - Ты прав, - сказала она. – Значит, тогда пусть время идёт быстрее, пусть оно летит, и кончится война, и я встречу тебя в Москве. - Где мы с тобой встретимся в Москве? - спросил я. – Давай договоримся. - У Большого театра, - сказала Нина. – На той скамеечке, где я ела мороженое в детстве. - Хорошо, я найду эту скамеечку, - сказал я. – Я буду искать тебя в синем платье. Я тебя увидел в синем платье – и буду искать в синем. - А у меня есть синее платье, - с живостью откликнулась она. – Новое, красивое. Оно меня в Москве дожидается. Мама сшила к экзаменам на аттестат зрелости. Знаешь, такое взрослое, с плечами... Вот я его надену для тебя. А это уже старое, перекрашенное, я нём в школу ходила... - Мне и это нравится, - возразил я. - Нет-нет, я надену новое. Вот, хорошо ты придумал! Она выскользнула из моих рук и села рядом, оживлённо сияя глазами. - Я буду девушкой в синем платье, которая сидит на скамеечке у Большого театра. А если меня не будет, то значит, я ещё дома и верчусь перед зеркалом, - она засмеялась. - Я хочу смотреть, как ты вертишься перед зеркалом, - сказал я. - Я приду к тебе домой. - Трубниковский переулок, дом один, квартира четырнадцать, - быстро подхватила она. - Вход со двора. - Трубниковский переулок, – я тоже поднялся и сел. – А где это? Это далеко от Красной площади? Я же в Москве только Красную площадь знаю. - Это на Арбате. Я – арбатская девчонка. Нет, это не очень далеко от Кремля. Мы с папой ходили гулять в Александровский сад. Пешком можно дойти, а на метро совсем близко, - оживлённо объясняла она. - До станции «Смоленская», а потом вот так прямо-прямо по Арбату идёшь до самого конца. И там уже рядом... - Как, оказывается, близко ты живёшь, - сказал я, обнимая её и целуя в волосы. - Ой, а мы знаешь куда потом сходим! – встрепенулась она. - Я тебе покажу дом Мельникова! Ты такого никогда не видел, клянусь! - Кто это? Купец? - Нет, архитектор! Он построил дом по своему проекту. Такого больше нет в Москве. Он круглый, представляешь? И в нём шестьдесят окон. - Да ну, - сказал я. - Ты шутишь. - Нет, - она оживлённо вскочила и встала передо мной. – Честное слово! Он круглый. Точнее, он из двух цилиндров, его строили при мне, я маленькая была, и мы ходили смотреть, как он строится. Туда все ходили смотреть... А в плане этот дом - знаешь что? - Нет, - сказал я, смеясь и любуясь её оживлением. - Два обручальных кольца! – торжественно сказала Нина. – Такого дома больше нет на земле! - С ума сойти, - сказал я. - Я глупости говорю, да? – засмущалась она. - Да, - сказал я, - беря её за руку. – Но это прекрасные глупости. Их можно слушать всю жизнь. За них можно даже умереть. - Нет, - сказала она тихо... - Я бы не хотела умирать за такие глупости... - А за что надо умирать? - За то, чтобы мы победили. За мир во всём мире, - серьёзно сказала она. - Ну, тогда... - я вздохнул, встал и одёрнул гимнастёрку. - Тогда надо нам идти. Чтобы мы победили...

Я помог ей надеть винтовку, накинул на плечо вещевой мешок. Утопая в листве, скользя и держась друг за друга, мы спустились с пригорка. Она сразу уверенно зашагала вперёд, и я постарался приноровиться к её шагу. Мне показалось, что в лесу немного стемнело. - А лес всё гудел и гудел, вторя их крикам, - вспомнил я вслух, оглядываясь по сторонам. - И молнии разрывали тьму в клочья, - подхватила Нина. – Вы тоже это учили? - Конечно, - я кивнул. - Все люди нашей страны учили наизусть сердце Данко и письмо Татьяны. - И ты учил письмо Татьяны? – развеселилась она. - Нет, мальчишки у нас учили письмо Онегина, - сказал я. - А потом читали в туалете со всякими неприличными добавлениями. - Да? – она изумлённо подняла на меня глаза. – Ужас какой. Как вы могли? - Могли, - засмеялся я. – А девочки, конечно, учили, как ты, письмо Татьяны. - Я учила «Сон Татьяны». Мне письмо не понравилось. А сон такой поэтичный... И снится чудный сон Татьяне, - задекламировала она с выражением, - ей снится, будто бы она идёт по снеговой поляне... И я его читала на ёлке – как раз их разрешили. - Ёлки? А у вас ёлки запрещали? – спросил я с удивлением. - А у вас разве нет? – в свою очередь удивилась она. – В моём детстве не разрешали наряжать ёлки. Могли с работы за это уволить, все боялись. А потом вышло распоряжение - и все стали наряжать и праздновать. А я была на первой ёлке в Колонном зале, представляешь, как мне повезло? Самая первая ёлка в Москве! Ёлка для отличников. Из нашей школы было семь человек. Какая там красота, тебе бы понравилось... А взрослых туда не пустили, представляешь, только школьников. Мы поднимаемся по лестнице – и вдруг все родители остаются внизу – дальше им нельзя. Мы уже большие, нам ничего, а маленькие боятся, оглядываются... Я билет пригласительный на память сохранила. Папа сказал: это исторический документ, билет на первую советскую ёлку. Я тебе его покажу.

Она щебетала, а я всё оглядывался вокруг, стараясь понять, был ли этот лес тем лесом, через который я сюда пришёл. И ничего не находил похожего – никаких воспоминаний не всплывало в моей голове. - Мы с тобой ещё непременно сходим в кино. Ты сколько раз смотрел «Музыкальную историю»? - Музыкальную историю? – я задумался. – Не помню что-то... Я семь раз смотрел «Тайну двух океанов». - «Тайну двух океанов?» - переспросила она неуверенно и вдруг притихла. И пока она шла молча рядом со мной я всё вглядывался в деревья, но так ничего знакомого не нашёл. - Слава... - спросила она тихо вдруг, глядя под ноги – А что такое с... - она запнулась – сан... фиш? - Фиш? – я посмотрел на неё удивлённо. – Рыба? Откуда это? - Ты сказал. Ты спросил: ты читала сан... с фиш... фикш... - А, сайнс фикшн. Научная фантастика. Я имел в виду книги, – сказал я. - Жанр так называется. Жюль Верн... Беляев... «Голова профессора Доуэля», «Человек-амфибия»... - Беляев - не знаю, - она покачала головой. – А Жюля Верна я читала, - кивнула она. - А почему ты так назвал? - Английское название. Так по-английски называется такая литература. - А ты знаешь английский язык? – тихо спросила она.

Я задумался. Я не знал. Вот честно я не знал, знал я английский язык или нет. Название слетело с языка без всякого напряжения. Значит, знал? Я мучительно вспоминал. - В школе учил, - не очень уверенно предположил я. - А ты? - А я немецкий, – она опять замолчала. – Слава... а ты... - она запнулась, но всё-таки договорила – А ты... откуда? - В каком смысле? – я посмотрел на неё с удивлением. - С южного берега. Ты же знаешь. - Нет, ты... - она покачала головой. - Ты... оттуда пришёл, да? Из схрона? - Из схрона?! – я даже остановился от изумления. - Да... Ты... из землянки к нам вышел?

Я подумал. Информация была интересная. Я взял её за плечи и заглянул в глаза. - Так, - сказал я решительно, - кажется, ты мне не всё рассказала, комсомолка Белка Бельченко. Кого-то ты ещё там встретила? – я посмотрел на неё. – Или к вам выходил кто-то уже? Можешь сказать? - Нет, - она покачала головой. – Никого я не встретила. Просто подумала: раз мы можем через землянку попасть куда-то, то и к нам можно попасть откуда-то. - Логично, - усмехнулся я. – Портал. - Что? - Проход такой, - сказал я. – Коридор. Через него можно пройти в другое место и даже в другое время. - Значит, это может быть? - Нет, - я нахмурился. – Я никогда этого не встречал. Это фантастика. Сайнс фикшн. Не может этого быть. - Но я же ничего не выдумала!

Я тяжело вздохнул. Я не знал. Я вообще многого не знал сейчас, в этом мире. Например, своего прошлого. Я не мог его вспомнить, хотя головой понимал, что оно есть. Да и настоящее было какое-то невнятное. Вот лес, красивый, утонувший в золотистом тумане. Пока что он был везде одинаков, однороден, рос на плавных взгорках, растительность не менялась, цвет листвы не менялся, и было такое чувство, что мы не выходим из одного и того же пространства. Замерший мир. Вне времени... Схрон... И только девушка, которая шла сейчас рядом с винтовкой за спиной, была живая и осязаемая. Девушка, с которой я хотел быть рядом всю жизнь. Больше ни с кем не хотел – только с ней. И она, как мне казалось, хотела того же.

Глава 20. Потому что это моя земля

И мы с этой девушкой шли вперёд, незаметно спускаясь всё ниже и ниже. Серко дисциплинированно кружил вокруг нас, помахивая хвостом. Мы шли дружно, мирно, почти весело, тихо болтали, тихо смеялись, тихо, почти шёпотом пели: "Ты представь, что за тобою полоса пограничная идёт" и часто и тихо целовались, останавливаясь посреди дороги. И, словно по немому договору, говорили о пустяках, о глупостях всяких, оттягивая момент, когда нужно будет говорить о главном. - А ты потом того мальчика встречала? Ленинградского? - Рэмика? - Рэмик? Так его зовут? - Да. Рэм. Революция, Энгельс, Маркс. - Ничего себе, - я покачал головой. - Я слышал про такие имена, но никогда не встречал в жизни. - А меня, знаешь, как хотели назвать? – Нина оживлённо заглянула мне в глаза. - Ой, мама с папой спорили несколько месяцев. Мама хотела назвать дочку Ниной. В честь моей бабушки. А папа хотел назвать Искрой. В честь ленинской газеты. Он хотел, чтобы у меня было революционное имя. И вот они спорили-спорили, и вдруг за несколько дней до моего рождения в наш дом приезжает семья с маленькой девочкой Искрой. И мама сказала, что две Искры на один двор – это слишком. И тогда меня назвали Нинель. - Так ты не Нина? – я воззрился на неё с изумлением. - Нет! – она засмеялась. – Нина – это сокращённо. По-настоящему я – Нинель. - Нинель...

Я изумлённо переваривал новость, глядя на неё новыми глазами. - Красиво, - сказал я. - И лучше, чем газета. Хотя и Искра тоже очень красиво. Тебе бы тоже подошло. Но девочке всё-таки лучше не революционное имя, а обычное женское. - А думаешь, моё имя не революционное? - Твоё? - я задумался с подозрением. - Ну, если бы тебя звали Кларой, я бы подумал, что в честь Клары Цеткин, - я засмеялся. - А Нинель... не знаю. Не знаю такой революционерки. - А ты прочти моё имя наоборот, - предложила Нина загадочно. Я прочитал, старательно шевеля губами – и даже остановился посреди дороги. - Вот это да! – сказал я. - Вот видишь, - сказала Нина со значением. – А ты говоришь, женское... Как раз самое революционное. Поэтому мне нужно моё имя не уронить. Мне папа так говорил. Дочка, не урони своего имени. - Ты не уронишь, - уверял я. – Ты же смелая. Ты хорошая, отважная, храбрая... Ты просто необыкновенная...

И опять мы останавливались посреди тихой, усыпанной листвой дороги, опять обнимались самозабвенно, опять запоминали губами лица друг друга, словно читали и не могли начитаться...

А картина вокруг понемногу менялась, всё меньше становилось деревьев, и всё больше - кустов и камня. Лес редел. Наконец, Нина остановила меня, взяв за плечо. - Ну, всё, Ясень. Вот и кончилась безопасная часть пути, - тихо сказала она. – Дальше - зона патрулирования немцами.

Я помолчал. Кончалась не просто безопасная зона. Кончалась и наша укромная, счастливая близость на краю громадной и тяжёлой истории... Кончалось время милых пустяков. Пора было говорить о главном. - Серко нас не выдаст случайным лаем? – спросил я. - Нет, что ты, он умный. Он наоборот, поможет. Сразу почует чужих.

Я оглядел местность внизу. Выглядела она по сравнению с лесом довольно незащищённой, но в стратегическом отношении была вполне благополучной: вся была изрезана холмиками, взгорочками, длинными каменными грядками, отдельными валунками и полосами кустарника. - Эх, сейчас бы «ведьму» сюда... – пробормотал я почти мечтательно. - Ведьму? Какую ведьму? – Нина удивлённо посмотрела на меня – Богораду? - Да нет, «ведьма», мина такая. - Почему «ведьма»? - Прозвали так. Выпрыгивает и всё вокруг себя разит.

Секунду она смотрела на меня недоверчиво. - Я не знаю такой мины... Нам про такую не рассказывали... А ты почему знаешь? Где видел? Я пожал плечами. Я, как всегда, почти ничего не знал про свою жизнь. И в принципе, я уже к этому привыкал. Да, наверное, у меня было какое-то прошлое. Но чем больше я обнимал девушку в синем платье, тем дальше оно от меня отплывало, тем слабее были его еле живые картинки, тем незначительнее все его воспоминания. Ненужным оно становилось для меня, моё прошлое, неважным, неглавным.

Главным становилось настоящее. – Ну, в армии, наверное, - предположил я. – Где же ещё. А сколько может быть патрульных? Я встретил вчера троих. - Двое, трое, иногда четверо. А спускаться надо там, - Нина показала рукой. – Это самое удобное место, чтобы выбрать направление – или в город, или в Старый Карантин. Если не получится, есть третий путь - к багеровцам пробираться. В Багеровские каменоломни. - Далеко это? - Километров десять отсюда. - Значит, договариваемся на берегу, - распорядился я, оглядываясь. - В любой сложной ситуации ты отходишь, я прикрываю. - Смотри, патруль пройдёт вот так, – Нина провела рукой линию перед собой. - Или влево, или вправо. Если они идут влево, дорога в город чистая, у нас будет минут сорок, чтобы спуститься и переждать в балочке. Если они идут вправо, я ухожу мимо леса на Камыш-Бурун. И в самом плохом случае – в Багерово. - Ясно. А я их задерживаю и максимально увожу вправо. - Да, - она кивнула. - Они будут думать, что кто-то прорывается на Аджимушкай. Будут группироваться в том направлении. - Мне догонять тебя потом? - Даже и не думай, - сказала Нина. - Заблудишься, вообще пропадёшь. Отводить будешь параллельно лесу и отступай к лесу. Уходи в самую глубь - а потом возвращайся к дому. А если ты... если что-то случится с тобой, – голос её дрогнул. - Даже и не думай, - в тон ей ответил я, быстро и уверенно. - Это исключено. Со мной ничего не случится.

Я сам удивился своей уверенности, но она откуда-то пришла, прогнав страх и давая силу. Она прерывисто вздохнула. - Боишься? – спросил я, сочувственно взглянув ей в лицо. - Нет, - она покачала головой. – Просто... просто кончается наше время. Наше мирное время. И опять приходит война. И ты уходишь в одну сторону, а я – в другую... - Дан приказ: ему на Запад, ей – в другую сторону, - не удержался я от бравады, но она молчала, и я осёкся. - Ты подожди горевать, - сказал я. – Может, нам повезёт, мы проскочим и вместе дойдём до города. - Может быть, - она помолчала. - На всякий случай – попрощаемся, - она повернулась ко мне лицом. - Я хочу, чтобы ты знал, – быстро сказала она, кладя свои ладони мне на грудь. – Я... тебя люблю. Я очень... очень... – она на секунду закрыла глаза и снова раскрыла их широко, вглядываясь в моё лицо. - И даже неважно, как ты... что ты чувствуешь ко мне... главное, что я... - Что ты говоришь, – я взял её за плечи, - как это неважно, что я... - Подожди... Послушай... – она смотрела на меня снизу вверх, глаза в темноте были совсем тёмными на бледном лице. – Ты мне говорил ночью такие слова... может, и не каждая девушка их за жизнь услышит. Я очень счастливая была. Правда. И буду счастливая. Что бы ни случилась теперь. Я хочу, чтобы ты знал. Я счастлива, что мы встретились. И ты был со мной. И я была с тобой. И мы танцевали, как будто не было войны. Мне даже не страшно умирать, если придётся. Правда. Конечно, я ничего не сделала в жизни. Но я зато знаю, что такое счастье…

Я притянул её к себе, быстро поцеловал в тёплый висок и замер, закрыв глаза. Не было больше смысла говорить, можно было только молчать и слушать дыхание друг друга.

Ветер шумнул над нами кронами деревьев, и мы одновременно вздохнули и посмотрели друг на друга. - Ты всё поняла? – спросил я шёпотом. Она кивнула. - Только когда будешь отходить, - сама не стреляй. Иначе я не собью их. - Я буду стрелять, только если попаду в окружение, - сказала она. - Ты не должна так думать, - сказал я. – Если ты попадёшь в окружение, вся операция провалится. А она не должна провалиться. - Да, - сказала она. – Но вдруг. Я подпущу их и брошу гранату. - Никаких «вдруг», - сказал я строго. – Отставить сомнения, рядовая Белка. - Есть, - сказала она шёпотом, серьёзно кивнула, и мы продолжили спуск.

С полчаса мы прошли спокойно, и я уже начал внутренне расслабляться, и именно в этот момент тихо-тихо, предупреждающе зарычал Серко. И Нина остановилась и поймала мою руку, призывая к тишине. Мы напряжённо вслушивались. И Серко замер с поднятым ухом. По его мнению, где-то, скрытые мелкими холмиками и кустарником, находились люди. - Если они с собаками, нам конец? - одними губами прошептал я. - Нет, Серко может их отвлечь и увести. Но они редко выходят с собаками. Если только кого-то ищут. Иди сюда!

Она схватила меня за руку, увлекая в сторону, за крупный замшелый валун, вросший в землю. За ним можно было стоять, притаившись, и мы вжались в камень, напряжённо вглядывались в туман впереди, стараясь понять, куда и откуда будут двигаться люди. Серко опять тихо заворчал, и Нина медленно, успокаивающе положила руку ему на голову.

* * *

Их было пятеро. Мы увидели их одновременно и даже не обменялись взглядами – слишком неожиданно было увидеть столько врагов. Нина коротко вздохнула и закусила губу. Я сощурился. Отсюда они сразу были достаточно хорошо видны – пять чёрных муравьиных фигурок. Здесь, на возвышении, за холмиком, поросшим кустами, ещё хранившими остатки листвы, у нас пока было преимущество, но я сразу понял нашу стратегическую ошибку. Потому что патруль шёл не вправо и не влево – как мы предполагали. Патруль шёл в сторону леса. Он шёл на нас. - Что-то случилось, - быстро шепнула Нина. - Так не должно быть. Или это не патруль. - Похоже, обыкновенный патруль, - пробормотал я, оглядываясь и прикидывая, куда кому удобнее отходить. - Они даже без собак. - Нет, что-то случилось, - повторила Нина. - Хутор, как вариант, - сквозь зубы пробормотал я. – Что-то могло перемениться после облавы на хутор. Или непосредственно перед этим. Уходи, Нина... - я нашёл её холодную руку и сжал. - Через пять минут они будут на расстоянии выстрела. Беги, пока они нас не увидели и не окружили. Она прянула было в сторону, но тут же вернулась и крепко обняла меня за шею. - Я тебя найду, - шептал я, целуя её лицо и волосы, давя ком в горле и стараясь не потерять самообладания. – Запомни: я тебя найду. - Я знаю, - сбивчиво бормотала она. – Богорада сказала, мы увидимся... я буду на той скамейке... в синем платье... – она подняла лицо со вспухшими от слёз губами, в глазах стоял свет. - Мы обязательно встретимся. - Белка, - сказал я, чувствуя, как щиплет веки. – Я сейчас заплачу. А мне нельзя. Мне нужно стрелять, и рука не должна дрогнуть. Беги, пока они далеко. Всё!

Я разнял её руки и по очереди поцеловал тонкие запястья в широких рукавах теплушки. Отодвинул её от себя.

- Я буду думать о тебе! – быстро проговорила она, отдаляясь. – Я знаю, что мы встретимся! Я верю!

Она, наконец, повернулась и побежала. Секунду я смотрел, как она бежит, забирая к лесу, прячась за холмики и валуны, и как мчится рядом с ней Серко.

Эта картинка потом будет долго стоять перед моими глазами – девушка и собака, летящие по краю леса вниз, в жёлтую мглу, и одновременно почему-то куда-то вверх - высоко, всё выше и выше – выше верхушек леса, выше верхушек гор...

Я повернулся и снял с плеча винтовку.

Я был очень спокоен. Очень. Почти ледяное хладнокровие владело мной.

Пятеро шли на меня, то скрываясь, то вновь появляясь среди взгорков и кустов. Я подумал, что мне сейчас придётся убивать живых людей – и ничего не почувствовал. Значит, вот как это бывает. Не надо никого ненавидеть. Не надо никому мстить. Просто надо спасать. Свою любимую девушку. Свой берег моря. Белый песок своего пляжа. Своё детство, свою юность. Всё, что у тебя за спиной. Я отполз сначала вниз, потом немного правее. Там, метрах в пятнадцати, было подходящее прикрытие. Я соскользнул в эту ложбину за каменным гребнем, раздвинул кусты перед собой и пристроил винтовку так, чтобы было удобно целиться. Взглянул вперёд. Значит, вот как это бывает. Просто идут несколько человек, не зная, что впереди, за мирной каменной грядкой, поросшей облетевшими кустами, их поджидает смерть.

Что ж, добро пожаловать, - пробормотал я, приникая к стволу трёхлинейки и примериваясь к ней, как к живому существу. Пристрелять винтовку заранее я, конечно, не смог: это было слишком опасным. И сейчас я пытался поймать эту тонкую, но важную, почти магическую связь с оружием, когда оно, сливаясь с тобой, становится твоим продолжением и начинает чувствовать тебя и подчиняться тебе.

Я шёл через горы к большому ручью, - поплыли вдруг у меня в голове знакомые строки, - шёл неделю, шёл месяц, шёл год... Всё так, - подумал я. Шёл же я сюда зачем-то, шёл неделю, шёл год. Шёл все двадцать два года - всю свою, пусть недлинную, пусть довольно никчемную - но всё-таки жизнь... Шёл же я зачем-то. Наверное, не только для того, чтобы обнимать и целовать самую прекрасную девушку на свете, наверное, ещё и для того, чтобы сделать что-то важное. Например, вытащить того бойца с края пропасти... «...донюшка, Полюшка...» - вспомнил я путаное бормотанье. Как его там мужики называли... Андрюхой, кажется... Держись, Андрюха, ты с того света возвернулся… Андрюха?! Чёрт! Словно вспышкой, вдруг совершенно некстати встала перед моими глазами аккуратная табличка на белой двери: «Самаренко Полина Андреевна». Картинка из чужой жизни. Или из моей? Я вдруг почувствовал, что сейчас что-то сложится в моей разваленной голове, надо просто немножко додумать. Чуть-чуть додумать – и наконец будет смысл во всём. Только не сейчас: пятеро уже близко. Потом, позже. Когда всё кончится. А сейчас только всё начинается.

Ходит по свету легенда о том, что счастье в том доме живёт... – безостановочно скворчало в моей голове. Я прищурился, глядя в трещину между камнями, словно через бойницу. Силуэты приближались медленно. Ещё две минуты. Скоро я услышу их голоса.

Я передёрнул затвор и дослал первый патрон. Пять патронов. Пять выстрелов. Пять человек. И если б не верил в легенду о том, я сидел бы один без забот. Ещё минута. Ещё чуть ближе. Вот теперь. Я даже не прикидывал расстояние. Просто шестым чувством понял: пора. Прицелился и нажал на курок. Первый выстрел.

Звук показался оглушительным. Меня неожиданно тряхнуло так, что в первый миг я подумал, что стрелял в себя. У меня даже заныло под ложечкой. Но в следующую секунду я взял себя в руки. Всё получилось отлично. Пули завизжали вокруг меня почти мгновенно. Хлёстко защёлкало по верхушкам камней, на меня полетели осколки. Ответные выстрелы. Замечательно. Значит, я существую. Значит, всё не зря. Значит, не зря я шёл через горы к большому ручью. Точнее, не к ручью, к морю. К морю, которое меня родило, выносило и научило быть сильным, и научило быть смелым... Добро пожаловать к морю, - прошептал я сквозь зубы, досылая второй патрон и приникая к прикладу.

Второй выстрел. Я рывком перезарядил трёхлинейку. Мне всё ещё было с ней немного непривычно из-за массивности и веса. Но я надеялся, что всё сладится как-то.

Теперь впереди никого не было, мои противники залегли за укрытиями, хотя у них с укрытиями было похуже, чем у меня. У меня было лучше с укрытием. У меня вообще всё было прекрасно. Мне только нужно отходить вправо. И я это сделаю. Потому что это моя земля. Потому что это моё море. И это моё небо – пусть и такое странное, словно во время солнечного затмения...

...И вдруг тишина, такая оглушительная, словно ты один на всём белом свете. И где-то, уже далеко отсюда, эту тишину слушает девушка с длинными косами и думает обо мне с тревогой. Жив ли? Почему тишина? Сейчас для неё тишина значит только одно – меня больше нет...

Нина, я жив, - почти вслух пробормотал я. – Не плачь, я жив, верь. Я просто затих. Я жду, когда там, внизу, зашевелится что-то чёрное и отчётливое. И я надеюсь, что это не тот солдат, которого ты собиралась спасать. Я считаю, что это тот, что стрелял в пацана с книжками, который думал, что его позвали учиться... и в девочку, его одноклассницу... и в стариков, и малышей на обрыве... и в того молодого отца, которого я выволок наверх, чудом не слетев в пропасть, и который потом, мучась от ран, вспоминал свою маленькую донюшку Полюшку... И я не знаю, месть ли это. Скорее всего – нет. Скорее всего - просто справедливость.

Я приник щекой к ложу. Ага, вон оно. Шевельнулось внизу что-то отчётливо-чёрное, и я поймал это на мушку. Йесс! А теперь выстрел! Йесс! Не плачь, Белка. Я стреляю не в человека. Я стреляю в преступление, которое задумано на моей земле чьей-то ненавистной силой. И если человек в чёрном подтверждает эту силу – он должен быть мёртв. И ещё один выстрел... И если б не верил в легенду о том, я сидел бы один без забот... И ответные фонтаны огня и каменной пыли. Отлично... Я нашёл этот свой дом, у которого солнце встаёт.

Глава 21. Ходит по свету легенда одна...

Я немного переждал и отполз ещё правее. Перебежал за соседний каменный гребень и выстрелил из-за него ещё раз. Здесь была для меня менее удобная позиция, но я не собирался тут задерживаться, мне нужно было перезарядить винтовку. Здесь было чуть выше, чуть суше. Наверное, чуть холоднее. Я подышал на застывшие руки. Вынул из кармана обойму, отодвинул затвор, загнал большим пальцем обойму. Обойма заходила неожиданно туго, и в какой-то миг страх снова окатил меня – страх, что я не справлюсь. - Ну, же, голубушка, – выговорил я непривычное для себя слово, надавил сильнее, зажмурившись и стараясь не волноваться – и обойма наконец поддалась и встала на место. Я коротко выдохнул, закрыл затвор с лязгом. Пристроил винтовку и прицелился в кусты, за которыми залегли враги. Выстрелил. И почти сразу – ещё раз.

Нина. Она слышит мои выстрелы. Нина, беги! И пусть тебе помогает бог, в которого я не верю. Я ещё раз выстрелил. И отчётливо услышал, как ответили трое. Трое, не пятеро. Мне стало весело. Хотя это ничего и не значило. Но давало надежду.

Ещё одна ложбина справа от меня и ниже – с хорошим прикрытием из камней. Я подтянул поудобнее мешок за спиной, оттолкнулся руками и ногами и скатился в неё. И почти сразу раздался одиночный выстрел. Справа. Вопреки ожиданию. Я вжался в холодную листву. Каменная пыль полоснула по лбу, я судорожно зажмурился. Справа. Неужели, окружают? Или это подоспело подкрепление? Но тогда почему только один выстрел?

Плохо было то, что я так и не смог отследить количество человек. Судя по выстрелам, трое были живы. Но значит ли это, что двое убиты? А если они живы все? Просто разделились и заходят с флангов? Тогда неминуемо должны быть выстрелы и слева...

Снова сердце куснуло страхом, я сглотнул что-то вязкое, на зубах заскрипело, я сплюнул, губы были сухие. Наверное, я хочу пить, странно подумал я. Ладно, потом... Только не паниковать, парень. Спокойно, так уже было однажды. Трое выходили навстречу, а ты был один. Твои тринадцать лет, белый песок пляжа, голубая школьная рубашка... И ты вдруг подумал, что тебя вполне могут убить. Но ты сумел наступить на свой страх и пошёл им навстречу, холодный, и дерзкий, и упрямый, потому что знал, что прав. И ты же попадал в рип, и было так же опасно, и было так же страшно. Но ты выплыл, не смогло тебя унести обратное течение. А сейчас куда тебя занесло обратное течение – так далеко от твоей жизни, что ты уже и вспомнить её не можешь. Только и вертится в твоей голове, как заведённое: Ходит по свету легенда о том, что среди седовласых высот... ходит по свету легенда о том... ходит по свету легенда...

И я всё повторял и повторял эти строчки, то про себя, то шёпотом, почти не улавливая смысла, чувствуя только стихотворный ритм и двигаясь в такт, отползая аккуратно за камни и кусты. Теперь мне было сложнее, потому что приходилось держать в поле зрения уже две огневые точки. Ещё выстрел справа. Опять злобно взвизгнуло над ухом. Да, похоже на окружение. Значит, вправо мне пути нет. Вывернув шею и стараясь не задирать высоко голову, я оглянулся. Плавный подъём в этом месте был практически чист от камней. Зато кустарник был гуще. В общем, кое-какие шансы ещё были у меня. Эх, если бы стрелок был один... Но он был не один.

Я дослал предпоследний патрон и прицелился в ту сторону, с которой в меня стреляли в последний раз. Отсюда я был защищён слабее. Очень возможно, что патруль знал местность, и решение подрезать меня с этой стороны было принято сразу. Чёрт, как же глупо! Глупо, что твои враги знают твои родные места лучше, чем ты сам!

Я выстрелил со злостью - и почти сразу снова выстрелил, в те же кусты и с той же злостью. И вжал голову в сухую, опалённую морозом, степную траву. Тихо. Я подождал ещё. Чёрт, тихо! Но я знал, что это может быть просто манёвром. И в этой тишине кольцо будет сжиматься вокруг меня. А потом меня пристрелят, как зайца.

Тишина мне сильно не нравилась. Я максимально укрылся за камнем, нашарил третью обойму. На этот раз она улеглась без проблем. И мелкий страх, что оружие вдруг не будет подчиняться, ушёл, наконец, совсем. И я понял, что надо бросать себя к близкому взгорочку и там пересидеть и поотстреливаться хорошенько, не подпуская к себе фрицев ни на шаг. И напиться воды, наконец... И нельзя больше тянуть. Иначе меня убьют.

Я ещё раз оглянулся. Хороший такой взгорочек, качественный. И кустиками там поросло удачно. И неровностей, и колдобин достаточно, прекрасно мне оттуда будет отстреливаться. «Врешь, не возьмешь», вспомнил я вдруг из какого-то старого военного фильма, и было это сейчас так вовремя, что я немедленно подхватил. Врёшь, не возьмёшь меня, - упрямо бормотал я, подтягиваясь на локтях, и обползая камень. - Врёшь, не возьмёшь, я же шёл через горы к большому ручью... шёл неделю, шёл месяц... А потом мы шли вдвоём через лес. С ней, самой лучшей на свете девушкой. Я шёл через горы... шёл через горы к большому ручью... Что-то, парень, заело у тебя с пластинкой, - бормотал я. - Что ж там дальше-то было, забыл, что ли? Про любовь там было. И как же далеко это было: розовый свет на розовой коже, розовый свет от лампы... Уходит день, и солнца луч горит в глазах твоих...

Слева гулко ухнуло, и земля глубоко вздрогнула подо мной. Снаряд. Нет, не похоже. Был бы слышен звук. И не бомба – был бы слышен самолёт. Граната? Мина? В голове был кавардак. Я упорно полз вдоль мелкой балочки. Сейчас было мне лучше не стрелять. Было лучше ползти, не обнаруживая себя, приближаясь по сантиметру к заветному взгорку, отфыркиваясь от сухих травинок, бормоча что-то смутно знакомое... ...Уходит день, и солнца луч горит в глазах твоих. Оно свой трудный и длинный путь прошло для нас двоих... Белка, у нас с тобой был длинный путь. А сейчас вокруг тихо, и ты думаешь, что меня больше нет. Но ты подожди ещё чуть-чуть – и я совсем спасусь. И тогда уж обстреляю все окрестности – ты услышишь меня! Они у меня за всё получат. И за Аджимушкай, и за Камыш-Бурун... И самое главное, за Севастополь. За твой Севастополь, и за мой... Я только чуть-чуть отползу, чтобы покороче получился мой чумовой бросок – чтобы они не успели увидеть, что я жив. Так что ты не бойся за меня, Белка, ты там держись, я надеюсь, что это ухнула не твоя граната, которую ты приберегала на последний момент - что-то там суровое такое бабахнуло, грозно бабахнуло и далеко, надеюсь, что ты не попала в это... Ты беги быстрей, и пусть солнца луч горит в глазах твоих, оно свой трудный и длинный путь прошло для нас двоих...

А сейчас у меня будет короткий путь - один звериный бросок к лесу. И я справлюсь. У меня хорошая реакция. Иначе бы я не танцевал танго. Танго... господи, откуда это? Из какой жизни? И что такое танго, если здесь и сейчас ты ползёшь, отплёвываясь землёй, и каким-то шестым, а может шестнадцатым чувством определяешь: пора? Не пора? Пора!..

Пора, это как в танце: одно молниеносное движение - в то самое место, где через миг окажется партнёрша – и ты должен её вовремя поймать. Ни секундой раньше, иначе она собьётся. Ни секундой позже – иначе она разобьётся... Я немного поворочался, готовя себя к броску, удобно уперся в землю локтями и коленями. Хорошо бы время замерло на эту одну секунду... Вперёд! Я сильно оттолкнулся от земли напружиненным телом и бросил себя в сторону взгорка. Словно ветром меня пронесло через этот десяток метров, и я даже успел ещё перекатиться пару раз по земле, прежде чем пули завизжали по моим следам. Что-то обожгло лодыжку - но я уже был в безопасности и открывал ответный огонь. И теперь было хорошо. Обе точки были передо мной в отличной позиции, и я хладнокровно высадил по ним, особенно не целясь, всю обойму. А потом приник щекой к земле и тихо и коротко дышал сквозь стиснутые зубы, слушая злобные визги в ответ и стараясь поточнее определить направление. И когда снова наступили тишина, я уже без паники огляделся, напился из фляжки воды и вытащил из мешка обоймы. Сейчас мы будем рассчитываться за всё.

Тишина держалась. Похоже, они идут на окружение, - подумал я, загоняя в ствол уже совсем прирученную обойму. - Значит, разделились. Ладно. Главное сейчас не подпустить их близко.

Я прицелился и выстрелил. Белка! Слышишь меня? Это – за Камыш-Бурун, куда ты сейчас бежишь. А теперь вправо - за Аджимушкай. Не месть, просто ответ. А сейчас ещё будет за Перекоп. Весёлый злой угар ударил мне в голову. Я передёрнул затвор. А это – за Сиваш. Вам не расплатиться. Я всё вспомню. Бабий Яр, Треблинку. Белка, ты пока этого не знаешь - про Бабий Яр, про газенвагены. Ты вообще ещё мало что знаешь про эту войну, и, может, это и хорошо. А я уже знаю. И я вспомню тех, кто не может ответить. Вот это вам от Мамаева кургана. Спасибо тебе, родная школа, у нас хорошо было с патриотическим воспитанием, тебе не стыдно должно быть за меня. Я передёрнул затвор. Но на Мамаевом кургане я не был, а вот на Сапун-горе я был, поэтому за Сапун-гору вы получите отдельно. На неё поднимаешься по мелким ступенькам, долго, словно на Голгофу, метр за метром, по шагам тех, кто здесь полёг в сорок четвёртом. Вот это вам за восемьдесят тысяч солдат, оставшихся на Сапун-горе. А теперь от Пискарёвки, за четыреста тысяч блокадников. И ещё - отдельно - за залитую конской мочой «комнату под сводами», где Толстой писал: «война, противное человеческому разуму...» А это за то, что вы посягнули на наш мир... Каким бы он ни был, это был наш мир, и это есть наш мир... А это – отдельно за моего деда, которого чудом спас от смерти какой-то неизвестный парень, чьё имя я сейчас ношу... И ещё - отдельно - за красные от крови волны Чёрного моря у берегов Севастополя. И за красные от крови волны у берегов Керчи и Тамани... И отдельно – за незнакомую девочку Наташу Огареву, которая сняла туфли на каблучках и ушла на фронт убивать врагов... И отдельно... и ещё... и отдельно... и ещё… и.. я не услышал выстрела. Просто щелчок. Сухой, металлический. Я пошарил глазами перед собой, похлопал ладонями. Пусто. И вокруг себя – пусто. Когда же это я всё... Неужели всё?.. И в этот момент выстрел раздался слева. И почти сразу – спереди. Облава! Чёрт... отходить можно только назад. Если, конечно, со стороны леса на меня не выйдут – теперь я уже был ни в чём не уверен. Гранаты! Я подтянул тяжело звякнувший мешок. Пять штук. На четыре стороны света и одну – себе. Кстати, справа молчат. Может, я всё-таки попал?..

Я судорожно оглянулся - позади был ещё один более-менее удобный взгорок. Положил перед собой гранату. Конечно, надо бы всё продумать, вспомнить по секундам, как там нас учили - но некогда, некогда! Только помню, что бросать с колена - сложнее. Ничего, справимся. Потому что деваться некуда. Я подцепил мешок поближе – и пальцы ощупали знакомый прямоугольник. Обойма! Последняя! Это было удачей. Хороший знак.

Я с воодушевлением зарядил трёхлинейку. По всем правилам захватил гранату, радуясь, что пальцы ещё что-то помнят. Отмёл от себя дурацкие опасения, что граната не взорвётся, сконцентрировался, пробормотал: "давай, родимая" - и дёрнул за кольцо, спуская тугую пружину. Всё сжалось у меня внутри от удара, было такое ощущение, что граната взорвалась прямо у меня в руках, но я знал, что это ложное чувство - да и не до этого мне было, я уже выпрямлялся и метал ладную, тяжёленькую «лимонку» и падал ничком. Грохот накрыл уши плотным колоколом, и я сразу забыл, до скольких там надо считать, чтобы обезопасить свою драгоценную персону. Собственно, и разлёживаться особо было некогда, - я досчитал до шести, оттолкнулся от земли и помчался, пригибаясь, к облюбованному взгорку. И опять мне повезло, я успел - плюхнулся за каменный бок валуна. И сразу понял свой промах – здесь было хуже, чем я предполагал. Взгорок со стороны леса был крутой и сыпучий. Укрываясь, я хватался за камни, ветки, но всё равно неумолимо сползал вниз – а это значило, что рано или поздно я окажусь на абсолютно открытой местности живой мишенью. Надо было что-то решать. Можно, конечно, ползти прижимаясь к земле, по склону наискосок – сколько я так протяну... Чёрт, неужели всё?..

Над головой страшно жикнуло, на меня градом посыпались сухие ветки. Надо сильнее пригнуться, хотя ниже уже некуда. Если только забрать влево – прямо в лапы наступающему врагу, но зато там чуть выше укрытие... Я подтянул себя левее. Ещё выстрел сверху, ссыпавший на меня пыль, ветки и сухую траву. Сейчас бы глянуть хоть на миг вниз - что там - но моя дурацкая башка немедленно будет взята на мушку. И выстрелы стали злее, значит - ближе... Ладно, пока можно помолчать, пусть там думают, что я отправился на тот свет. Хотя и не выход, потому что в этом случае враг очень быстро окажется рядом. И тогда... и тогда...

И в этот момент наверху страшно ухнуло, склон содрогнулся, я зажмурился и кубарем полетел вниз в жёсткие колючие кусты. Упёрся коленями в подвернувшийся выступ и застыл на миг, проверяя себя на целость. И почти сразу почувствовал, как веет мне в лицо сырым могильным холодом. Я открыл глаза - прямо передо мной зияла узкая глубокая расщелина, едва заметная под каменной глыбой. Расцарапанной, саднящей рукой я вывернул камень величиной с кулак и бросил в дыру. Он упал почти сразу с сухим стуком и прокатился дальше. Значит, там полого...

Сверху, пока ещё издалека, послышались гортанные выкрики. Выбора у меня больше не было. Обдирая до крови руки, я судорожно оборвал несколько колючих веток и, лёжа на животе, протиснулся в щель ногами. В последний раз проверил амуницию на себе. Повисел немного на локтях, пристраивая в дыре ветки, хотя и не очень надеясь на такую хилую маскировку. Потом мягко спустился на вытянутых руках и, почувствовав под собой крепкое, разжал пальцы.

Больше всего на свете мне хотелось сейчас сползти на пол и долго лежать, восстанавливая силы. Но я знал, что фрицы скоро будут рядом и дотошно обшарят склон. Поэтому, не дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте, я общупал руками пространство. Это была не пещера: ход уходил вглубь. Штольня? Скорее всего. Старая, заброшенная. Неизвестно куда ведущая. То ли кусок катакомбы, то ли тупик. В любом случае, нужно было убираться подальше от входа. Винтовкой я просканировал коридор. Около полутора метров. Я пристроился к правой стене и двинулся вперёд.

Скоро внешние звуки утихли. Пол под ногами оставался заваленным вниз – значит, я уходил в глубину. Держась за стену, я двигался медленно и осторожно в кромешной темноте и непривычной тишине. Оказывается, я уже забыл, как это бывает, когда вокруг не стреляют, когда мне не надо самому стрелять и прислушиваться. Но автоматически я всё ещё продолжал вслушиваться до звона в ушах.

Медленное, напряжённое движение и темнота сделали своё дело довольно быстро: примерно через полчаса я стал спотыкаться, глаза у меня начали слипаться и я, наконец, плюнул на всё, остановился, сел и с наслаждением вытянув ноги.

И почти сразу провалился в тяжёлую дрёму. Похоже, все страхи, которые я отметал от себя в последние часы, толкаясь, рванулись наружу и занялись мои воображением. Я вёл какие-то отряды по тёмным ущельям, спрашивал пароль, взламывал чужие окна и двери, за мной гнались – почему-то на санях, но со слепящими фарами – а потом гонка прекратилась, и кто-то спокойно и мягко взял меня за плечо. Я не вскочил - я взвился очумело, ударившись головой о камень, захлебнувшись ужасом. Никого не было рядом. Но всё изменилось. Было такое ощущение, что я попал в другое место. Было намного светлее – настолько, что пространство смутно протаивало очертаниями. И впереди – в необозримой дали, тускло сиял серый свет.

Глава 22. Дефрагментация. Возвращение героя

И я пошёл на свет. Что мне ещё оставалось делать? Теперь, с ориентиром впереди, идти было легче, и я шёл быстро, пытаясь приметить хоть какие-то ответвления по сторонам. Но их не было. Просто и тупо – подземный ход. Словно гигантский червяк прогрыз. Время шло. Свет не приближался, не становился ярче. Я сделал ещё один привал, сжевал, запивая водой, оставшуюся лепёшку, вспоминая всё недавнее. Белка... Что с ней? Успела ли добежать? Что там вообще со всеми? С Туриловым? С обитателями хутора? С ними была Богорада, она по рассказам Белки ясновидящая... может, помогла? Чёрт, никогда не верил я во всю эту лабуду про ясновидение – почему же сейчас готов поверить? А ведь готов... Я оставил во фляжке немного воды на всякий случай, затянул мешок и потопал дальше. Вперёд, на свет.

Я шёл быстро, но путь был всё таким же монотонным. Одни и те же глухие неровные каменные стены, и один и тот же тусклый свет впереди. Только пол менял свою крутизну – то выравнивался, то приобретал лёгкий крен вверх. Каждый раз при этом я приободрялся - может, скоро придёт конец моему смутному путешествию в недрах Керченского полуострова? А может, это уже и не Керчь? Может, я перешёл под дном Таманский пролив и выйду сейчас где-нибудь в Новороссийске?.. Картина стала меняться, когда я уже совсем собрался впасть в отчаяние. И перемены пошли сразу резкие: то я попадал в кромешную тьму, то выходил почти на свет. Вокруг меня затеплилась жизнь: что-то проскальзывало под ногами, что-то сползало по стене, что-то камнем срывалось с потолка – но мне некогда было отвлекаться на местную фауну. Я взволнованно осознавал, что скоро что-то случится.

И оно случилось. Свет приглушился, пол резко вздыбился подо мной, коридор превратился в лаз. Примерно через такой я сюда и попал. Я притормозил и задумался. Существовал такой нежелательный вариант, что я замкнул круг и вернулся к началу. И надо быть начеку. Я прислушался. Тишина. Ни звуков, ни выстрелов. С громадной предосторожностью я приблизился к лазу. Тихо. Замирая на каждом движении, я протиснулся в щель, постоял на четвереньках, потом осторожно выпрямился.

Здесь было темно, угадывались очертания замкнутого помещения. Я всё ещё был готов при первом подозрительном шуме кидаться обратно в подземный ход. Осторожно я сделал несколько пробных шагов. Сразу под ноги попалась какая-то тряпка, потом какая-то верёвка, потом я шумно уткнулся всем телом во что-то твёрдое. Ощупал округлые бока - это была обыкновенная бочка. Бочка! То есть здесь обитали люди! И бочка была какая-то… уже какая-то прямо знакомая наощупь. Я поводил по ней ладонями. Чёрт!.. Это ж, похоже, тот погреб в дольмене! Тот самый, где было оружие! Наш! Я сдвинул бочку, пошарил ладонями по полу. Ничего. Никаких признаков тайника. Я ещё раз прощупал пол, несколько раз двигая бочку. Ощупал стены. Да, это был дальний угол. И угол тот же, и бочка та же. Но ничего похожего на тайник. Значит… всё забрали? Значит, Белка сумела, успела? Здорово! Оружие забрали и само хранилище завалили, затоптали. Молодцы!

Теперь, когда всё стало ясно, я легко сориентировался. Направился уверенно к выходу – и… перед глазами встал прямоугольник чистого ночного неба с маленькой звездой, запутавшейся в ветвях. Странно. С недоумением я поднялся по ступенькам. Наверное, в спешке люди не закрыли дверь. Однако, я не угадал. Двери не было вообще! Просто проём, каменные воротца. Интересное кино, и дверь убрали... Тоже для маскировки? Или, может, она мешала выносить ящики? Да, наверное. А, может, на ней и выносили все для скорости, как на носилках? А потом прикрыли сверху телегу?..

Я ступил через проём - наконец-то на долгожданную землю - и сразу различил знакомый забор, теряющийся в темноте. Отлично, там, за его поворотом – дом! Я вернулся! Я, действительно, вернулся, кто бы мог подумать!.. Я так и рванулся вперёд. но через несколько шагов одумался. Да, я благополучно вернулся. Только вот к чему и к кому? А если сюда добрались немцы? И в доме засада?

Очень осторожно, поминутно останавливаясь и вслушиваясь, я прошёл вдоль забора. Домик стоял на месте - на том самом, где я его увидел впервые. Но лезть без разведки глупо. Я тихонько подобрался под окошки. Окна были зашторены, я облазил все, прежде чем в одном обнаружилась щель. Была она узкая, и в глаз мне кидались то стены, то края мебели, прежде чем взгляд поймал человеческое лицо. И радость взмыла в душе, я чуть не вскрикнул – я узнал Турилова! Он сидел за столом, и, судя по его мимике, разговаривал. Значит, был не один! Ура! Значит, они все тут!

Больше я не колебался. Самозабвенным галопом, не таясь, обежал дом и дёрнул изо всей силы входную дверь. Что-то там в ней скрежетнуло, возможно, я сорвал крючок, но я не обратил внимания, пролетел радостно по тёмным сеням и забарабанил по стене наобум вне себя от радости. - Терентий, Богорада! – орал я счастливо. – Откройте! Турилов! Откройте, Сергей Степанович! Наконец, я нашарил ручку, рванул – и впал в комнату. Три человека напряжённо стояли возле стола и смотрели на меня. - Добрый вечер! – облегчённо улыбаясь во весь рот, поздоровался я. – Как хорошо, что вы нашлись! А где Белка? Она тут, с вами? - Вечер добрый, коль не шутишь, - не сразу отозвался Турилов осторожно. – Кто таков будешь? Откуда? - Я... Мы с вами на хуторе виделись, - заторопился я. - Два дня назад. Помните, с Богорадой пришли? Я кивнул на Богораду. Она стояла в углу с непроницаемым лицом. - А где Нина? – спросил я озираясь. – Она вернулась? Все молчали, и сердце у меня упало. - Ты, хлопец, за кого гутаришь? – спросил миролюбиво Терентий. - Шо за Нина? Мы, може, подскажем. - Ну, как кто? – смешался я. - Нина. Белка. Связная ваша. Она же здесь у Богорады живёт... Связная ваша партизанская... Мужчины переглянулись. - Связная? – переспросил недоверчиво Терентий. - Вот связная нам не помешала бы, - обронил Турилов. - А что с ней? – оторопело переспросил я. – Она... с ней случилось что-то? Я её прикрывал, она к вам побежала. Искать вас. Или кого-нибудь из наших. Оружие передать... Она сказала, вы знаете про оружие. Его нужно было быстрее переправить в каменоломни... Мужчины опять переглянулись между собой. - Шо за оружие? – поинтересовался Терентий строго. - Ну, как что за оружие?.. Винтовки! - загорячился я. - Револьверы, гранаты! Там, в погребе... – я махнул рукой в сторону окна. – Только его там нет уже...

Мужчины оба послушно повернули головы к окну, а потом так же синхронно – в сторону Богорады. Она уже не стояла, а сидела на углу лавки, прямая и неподвижная, и глядела на меня остро и молодо. - Скорый ты, Ясень ясный, – бросила она негромко. - Как, говоришь, дивчину твою зовут? - Богорада, ну вы что? - уставился я на неё обалдело. - Она же у вас живёт! Нина Бельченко! Вон там! – я кивнул на боковушку - Вы же сами её с Терентием привезли, она же там в городе умирала от воспаления лёгких... Вы же сами её из музея забирали и в ту комнату поселили, вот сюда... Вот сюда!

Я для убедительности подошёл поближе к стене и - обмер. Двери в комнату не было. Стена была совершенно глухой под старенькими обоями, и висели на ней охапочки трав, перебинтованные застиранным ручным кружевом. Я резко оглянулся. Всё было на своих местах – лавки, стол, тусклое зеркало в тёмном углу. Всё было, как я помнил. Кроме одного – не было двери в комнатку, куда девушка со светлыми косами привела меня за руку.

Я с тупой тоской смотрел на стену. Этого не могло быть. Я же помнил всё! Как она взяла меня за руку, как повела, словно слепого, через горницу – вот через эту самую горницу – как мы вошли вдвоём в комнатушку, укромную, освещённую розовым светом... И война словно отступила от нас. И всё здесь было – её смех, её слёзы, её шёпот... Целая длинная ночь... Это же было всё! И ничего не было сейчас. Словно закрылась дверь в тот мир, где я был счастлив...

- А где дверь? - глупо спросил я. – Здесь же комната... Вы куда-то двери все поубирали... - Заплутался хлопец, – беззлобно усмехнулся Терентий, присаживаясь на лавку рядом с Богорадой. – Та ты не хвилюйся, скидай муницию свою, сидай, в ногах правды нет. - Подождите! - отмахнулся я. – Вы не можете меня не помнить! Мы же с вами раненого тащили с обрыва, Андрюху. Третьего дня. С хутора вместе ехали... Я повернулся с надеждой к Турилову: - Мы же с вами знакомились! – воскликнул я чуть ли не в отчаянии. – Вы же нам провожатых дали!.. - Путаешь ты, парень, чего-то, - мягко сказал Турилов. – Никак такого не могло быть, что третьего дня. Третьего дня ни меня, ни Терентия Иваныча тут не было. Мы только сегодня тут с ним объявились. А что до музея, то да, девчушка там московская застряла. Помню, беленькая такая... Захворала, говоришь? - Ну да, она из Москвы... – проговорил я упавшим голосом. Я уже ничего не понимал. - Она разболелась. Здание не топят, холодно. А у неё лёгкие слабые. - Так что ж ты, парень, молчал-то? Я не нашёлся что сказать, просто тупо смотрел на Богораду, пытаясь найти поддержку – и не находил. - Ну что, Терентий, – деловито хлопнул ладонью по лавке Турилов. - Пока ты с лошадью - гоните в город с Богорадой, парень дело говорит. Забирайте потеряшку, везите сюда лечить. Дела плохие у нас впереди могут быть, сам знаешь. Негоже её там ворогу оставлять. Езжайте. И меня подбросите заодно... Все трое вышли из комнаты, оставив меня одного. Я хотел было ринуться следом, но Богорада неслышно встала в дверях. - А ты не спеши, Ясень ясный, - сказала она спокойно, – скорый ты шибко. Приедет твоя Белка. Не спеши, будет тебе белка, будет и свисток. Натешитесь... - Я... я не понял, - пробормотал я, заикаясь, - она... она же у вас живёт! - Вот и ладно, – сказала Богорада и вытолкнула меня из сеней на крыльцо. – Живёт, значит, живёт. И ступай себе с богом. Телега застучала колёсами, а я стоял, сердито глядя ей вслед, пока она не растворились в ночи.

Ни с каким богом никуда я не пошёл. Постоял на крыльце и упрямо вернулся в дом. Скинул мешок и винтовку на пол, подошёл к стене, осмотрел её ещё раз, щурясь в тусклом свете коптилки. Глухая была стена. Ну, вот, глухая – и всё. Точнее сказать, не стена, а перегородка, идущая от печи – дощатая и поклеенная дешёвенькими обоями. Я смотрел на неё почти с ненавистью. Мне до смерти надоели здешние перевёртыши с исчезающими дверями, неизвестно откуда взявшимися лесами и ведьмами-трансформаторами. Я страстно желал разобраться с этим чёртовым миром. Он играл со мной в кошки-мышки, а я этого терпеть не мог. Я всегда дрался с этим, и знал, что буду драться и сейчас. И ещё я знал, что, когда я бываю злым, у меня всё получается. Я побарабанил пальцами по стенке, потом потопал до кухни и мрачно встал в дверях, уперев руки в бока. Всё здесь было так, как я помнил: стол в углу, узенький подоконник, заставленный бутылками и пузырьками, полка с нехитрой посудой. Печка была вытоплена, от неё мирно веяло теплом, и на миг мне захотелось на всё плюнуть, улечься возле неё на лавку и заснуть сном младенца. Проснуться – а рядом – Нина...

Не двигаясь с места, в злой тоске, я обшаривал взглядом помещение. Здесь совсем недавно мы сидели за столом, и тихий свет протаивал её лицо в темноте. Здесь мы черпали взвар из одной миски, ловя взгляды друг друга. Здесь мы одновременно затихли, слушая далёкие взрывы. Здесь она спросила: А ты с девушками целовался? И я спросил: Значит, умри, но не дай поцелуя без любви? И она ответила: А зачем по-другому?

И вдруг словно пахнуло ветром – как живая, она встала передо мной. У меня даже сердце защемило - я увидел, как она стоит возле печки, отвернувшись и медленно стягивает через голову мою тельняшку. И мягкие косы падают её на беззащитную, обнажённую спину...

...Когда я буду большая, у меня будет платье такого цвета, как небо с облаками... ...Врагов надо ненавидеть, а я не умею... ...Что такого в этих поцелуях, что они человеку всю жизнь меняют?.. ...А можно, я не буду сорочку снимать?..

Я зажмурился. Чёртова кухня! Здесь звучали стены, печные кирпичи и заслонки, кастрюли и ложки... Её голос, то строгий, то нежный лился и журчал отовсюду... С-сволочи! – с ненавистью процедил я сквозь зубы, сжимая кулаки. – Сволочи! Найду – убью на месте! Я не знал, кому адресовал это. Но почему-то у меня было чувство, что за всей этой длинной историей кто-то стоит. Какие-то тусклые, тухлые, сволочные тёмные силы, которые уже не один раз отнимали у меня любимую девушку и пытаются теперь убедить меня, что её нет.... А вот врёшь, не возьмёшь! Не поверю я вам! Она была, была! Она стояла здесь, такая красивая и чистая, что хотелось плакать...

Там, за печкой - проход – вспомнил я вдруг. В одно мгновение я очутился в углу, в лицо мне кинулась лёгонькая ситцевая занавеска – я отмахнул её. Есть! Всё было в закуточке без изменений. Кровать с деревянными спинками. Тумбочки, похожие на больничные. Вот здесь я ударился головой, когда хотел выйти через дверь в соседнюю комнату... Через дверь же! Была же дверь! А она не пустила, обняла... вернула...

Я медленно сел на кровать. И опять поплыло на меня недавнее… Её слёзы, её смех, её чистота, её счастливые глаза... А потом – живой утренний свет, весёлые веснушки, которые я не разглядел ночью... Белка... Как же я буду жить теперь без всего этого, внезапно подумал я, сжимая голову ладонями. ...А можно я сорочку не буду снимать...

Я встал с постели, нашарил на печи спички, чиркнул, подошёл к стене близко. И - увидел дверь. Была эта чёртова дверь! Просто этот проход замуровали – может, чтобы потеплее было в боковушке. Дверь была даже не наглухо заколочена. Просто точно так же, как из горницы, заклеена жёлтенькими обоями. Значит, я не сошёл с ума. И на том спасибо. Я снова опустился на постель и запустил руки в волосы. Думай дальше, башка дурацкая, вспоминай, пнул я себя. Итак. Мы прибежали с хутора, с нами был Серко. Готовили еду, сидели за столом, доставали оружие. Я набросал рисунок ей в тетради, которую она притащила. Сказала: только не читай, это мой дневник, рисуй на обложке. Потом рассказывала, как вышла из дольмена напрямую... Дольмен... Дольмен! Я же вышел из него напрямую!.. О, чёрт, чёрт, чёрт! Значит, всё правда!

Я застонал, вцепившись в волосы. Идиот! Надо было выйти и повернуться лицом к дверям! А я что сделал?! Двери там не было передо мной, не было дверей вообще - и я всё забыл... Идиот... тупой идиотский кретин! Она же говорила, она же предупреждала! Какого чёрта я всё забыл! Обрадовался, идиот, что вернулся!.. Вот и вернулся. На целый год раньше... И как теперь жить этот год? Как? Где? Целый год ждать? Где? Как? Будет тебе твоя Белка – вспомнил я Богораду.

Я потёр лоб рукой. Значит, её сейчас привезут. Значит, сейчас осень сорок первого... Так... Что там дальше было? Что она рассказывала? Вспоминай, идиот! Что она тебе рассказывала? Печка вытоплена, тепло, уютно... Терентий напоил спиртом... Богорада парила в бочке... На новый год полуостров освободили, все радовались... В мае небо черно над нами было от самолётов... Я почти шептал, вспоминая её отрывочные рассказы, но не было в её рассказах меня! Ни разу, не мелькало даже намёка на меня, живого и настоящего... Значит, не было меня, не было здесь! Не было меня с ней! А потом Богорада скажет: жди, придёт твой Ясень... Богорада знала, она про всё знала!

Я медленно отнял ладони от лица и поднял голову. Хорошо, я дождусь их. И я не отпущу эту чёртову ведьму больше. Запру её здесь в этом доме. Привяжу за волосы к этой вот резной спинке и не выпущу из этой комнатёнки, пока от неё не услышу хоть чего-нибудь вразумительного. Да, вот это будет правильно. Мне даже легче немного стало от моего иезуитского плана. А пока надо разделаться с дольменом. Чтобы больше никто и никогда. Чтобы больше ни один не смог заблудиться в мирах и потерять себя... и свою любовь. А дверь я прямо сейчас проломлю к чёртовой матери. Вашу чёртову дверь в ваши чёртовы параллельные миры.

Я подошёл к двери, потрогал косяк. Косяки казались крепкими, а дверь была тоненькой, фанерной. Ну, отлично. Я отошёл к стене, принял стойку, разбежался, насколько позволяло маленькое пространство и всей своей тяжестью рухнул на дверь. Стенка пошатнулась, раздался сухой треск лопнувших обоев, в нос мне ударил запах пыли, а сам я вместе с распахнувшейся дверью влетел в горницу и рухнул на пол, осыпаемый лекарственными вениками, сорвавшимися со стены.

И сразу мне ещё больше полегчало. Выпущенный на свободу сквознячок беспрепятственно облетел вокруг печки и подмёл моё лицо прохладой. Пару минут я лежал, удовлетворённо глядя на развороченную стену. Потом поднялся, проверил дверь: она открывалась и закрывалась вполне справно. Сходил в кухню за ножом и как мог, обрезал бумажные лохмотья. Полюбовался. Вот так вот. Вуаля.

Теперь дольмен. Я забрал ружьё и мешок и отправился на улицу, решительный и непреклонный. Теоретически я был готов к тому, что после выламывания двери дольмена вообще не увижу. Но всё было нормально: забор - на месте, лес тоже никуда не делся, и дольмен так же зиял сквозь кусты чёрным зевом.

Отлично, сейчас ты у меня получишь, старая каменная кошёлка, - пообещал я сквозь зубы, мстительно досылая патрон. - Сейчас ты у меня узнаешь, как сворачивать пространства и время, старое, вонючее корыто... Я аккуратно прицелился стоя, чувствуя себя немного биатлонистом и радуясь возможности стрелять, не прячась ни от кого, - и спустил курок.

Разумеется, я попал. И второй раз тоже. Это было слышно по звуку. Пока ничего не происходило. Я подошёл чуть ближе и прицелился в самое чёрное нутро. И опять ничего не случилось. А чего я, собственно ждал? Стонов? Зубовного скрежета? Стоишь, сучий потрох, - прошептал я многообещающе, - может, надо в какую-то кнопочку на тебе попасть? Но кнопочку я искать не буду. Потому что я отлично могу тебя просто взорвать.

Я сбросил винтовку с плеча, поднял мешок. Надо было сразу не тратить патроны, а жахнуть гранатой... что-то я интеллигентничал, дурак... Я вынул гранату, невольно полюбовался на её ладный, красивый вид и ухватился за кольцо.

И в этот же момент кто-то спокойно и мягко взял меня за плечо. Я замер. Я не слышал шагов, не слышал шумов за спиной. Всё это было невероятно, но я совершенно реально чувствовал живого человека. Придавив в душе тошнотный животный ужас, я медленно повернул голову – и тут же рухнул оземь, как подкошенный.

Я не ушибся. Просто открыл глаза. Серое декабрьское утро в окне. Спинка моей кровати со сбитым одеялом. Край письменного стола с фотографиями под стеклом. С возвращением, Ясень ясный, - медленно поздравил я себя, обводя взглядом знакомую с детства комнату. Ты хотел всё это взорвать – и ты всё это взорвал. С возвращением в свой мир...

Глава 23. Ах, эта свадьба. На ней всегда всё происходит...

Зал гремел. Свадьба уже вышла из стадии романтики и вступила в стадию угара.

Все основные моменты застолья уже произошли: торжественные поздравления, проникновенные речи, затейливые вручения подарков, умилительные слёзы и сборы средств в пользу новорождённой семьи. Уже я станцевал и с невестой, и с подружкой невесты Аллочкой. Причём, второй танец оказался более эффектным, поскольку я не страшился отдавить белоснежный кружевной подол. Алка была бесподобна в длинном платье винного цвета с бронзовой розой на плече и с такой же – в светлых волосах. Скандалы с Сарманом необыкновенно хорошили её, и сейчас, после недавнего примирения, она порхала, летала и была восхитительна. Нас традиционно оставили вдвоём - расступились, оттеснились к краям, я скинул пиджак на руки девушкам - и мы показали класс.

И уже прошли всякие дурацкие конкурсы в духе «Поля чудес» и «Угадай мелодию». И все мы от души наржались и навеселились. И уже темнело на улице, и жених уже распустил галстук, а невеста сняла замучившую её фату и обмахивалась ей, а потом вешала позади себя на спинку стула... Уже ведущая, физиотерапевт Люся, сбегала домой покормить ребёнка и вернулась обратно в других туфлях, поудобнее, потому что какая там разница в темноте, что на ногах, шпильки или летние босоножки... Уже то одно, то другое высокое окно распахивало створки, чтобы впускать свежий ветер зимнего моря, смешанного с плывущими слоистыми дымками сигарет...

И уже наплыло на всех красивое состояние вселенской любви – когда ты проникнут теплом ко всему и любишь каждое лицо – и слегка приморившихся невесту Светку и озабоченного жениха Лёньку, и бравого Эвереста, настоящего свадебного генерала при форме со знаками отличия, и всех своих друзей, чьи лица знакомы с детства, и тётю Машу с белым платочком у глаз, и разряженную в гипюровую кофту Надежду, и незнакомо-нарядную Таню, и собственную маму, которая забежала на минутку и присела на уголке, глядя на тебя то со строгостью, то с тихой гордостью.

Такой свой, тёплый, маленький – и одновременно большой круг, в котором уютно, безопасно, счастливо... И вот сейчас, когда суета отгремела, всё чаще и чаще посреди оживлённых лиц и блескучей ёлочной канители вставал передо мной одинокий домик, затуманенный золотой воздушной дымкой. А в ушах, заглушая обморочные ритмы зарубежной эстрады, начинало звучать: Мы встретимся... я знаю, что мы встретимся, ты узнаешь меня... ты вспомнишь меня...

И я тогда плескал в свой фужер, что попадало под руку, стараясь загородиться от взглядов матери, и выходил к окну, словно оберегая от всех этот свой мир. Мир, которого не было на свете, но в котором я был настоящим.

Подходили ребята, подходил счастливый Сарман в обнимку со счастливой Аллочкой, подходила Таня, пугающе-красивая, с дерзко подведённым лицом, со смелым разрезом на платье, подбегала за огоньком весёлая Валентина. Но все они уходили - и я опять был один на один с собой...

Парк смотрел на меня из окна, дыша лёгкой зимней прохладой и чуточку напоминал сон. Да, это всего лишь сон. Такой странный, длинный. Запомнившийся всеми чёрточками и деталями. Я всё это понимал, но мне дико хотелось ринуться в те места, посмотреть – а вдруг всё это есть на самом деле? Домик, дольмен, дорога в лесу? А если этого нет, то что там? И почему это мне так настойчиво снилось, зачем? И почему лес? И почему не было моря, хотя я знал, что оно было...

Карту найти, что ли, - думал я, возвращаясь в зал, - чтобы хоть самое главное проверить... Хотя я лгал себе. Самым главным был не лес. И не море. И не дольмен, и не дом. Главной была девушка. Девушка в синем платье под грубой теплушкой была главной. Косы её светлые и мягкие, и смелые серые глаза, и веснушки, и голос, и губы, и руки... Нина. Белка. Вот она была реальной и настоящей, и невозможно было примириться с тем, что её нет больше рядом.

По идее, надо было всё это выбросить из головы, забыть, но пока не забывалось ничего, а наоборот, только бередило душу. А карту можно было посмотреть, почему нет, или спросить, что ли, у кого...

- Ну что, командир, мрачный-то такой? – влезла в мои думы Надюха, подсаживаясь рядом на свободный стул. - Скучаешь по своей балерине? - Скучаю, - лениво согласился я, понимая, что говорю о другом. - Да приедет ещё, - великодушно уверила Надька. – Давай выпьем, что ли? - Надежда, не спаивай меня, - сказал я, не меняя позы. - Не спивай меня, я всё равно за тобой не угонюсь. - Слушай, а, правда, давай заспиваем, - оживилась Надежда. – А? Давай? А то эта ваша стукалка уже всю плешь проела.

Она воодушевлённо притиснулась ко мне плотным боком, обтянутым золотым гипюром, едва не своротив меня со стула, и положила крепкие локти на стол. - Ой, мороз, моро-оз! Не морозь меня! – мощно завела она, перекрывая грохот зарубежных "стукалок". - Не моро-озь меня-а-а! – подхватили дружные голоса мгновенно, словно того и ждали.

Массы всколыхнулись, песня понеслась над столами. Бдительный Сарман, спустив с колен разомлевшую Аллочку, отправился вырубать аппаратуру. - Моего коня! А! Белогривого! – грянули уже все без исключения, и мне показалось, что даже лампы вздрогнули под потолком. Я вздохнул. Свадебное застолье – далеко не то место, где нужно вспоминать свои странные сны.

- Я вернусь домо-ой! На закате дня! - разливался зал. Я знал, что дальше наши балагуры, внеся смятение в дружный хор, споют «Напою жену, обниму коня» – и так оно и вышло.

Я захватил фужер и перебрался к Сарману. Алка уже опять сидела у него на коленях, спиной ко мне, уютно прильнув к его плечу, так что, усевшись, я какое-то время созерцал её соблазнительные формы. Пока Сарман не пнул меня шутливо в бок. - Слышь, Колян, – я отцепился взглядом от Алкиных прелестей. - Ты вообще в порядке? А то у меня вопрос. - Задавай вопрос! – великодушно позволил Сарман. - Такое дело... У тебя же в Керчи родня. Местность тамошнюю знаешь? Там может быть лес? - Какой лес, старик, там всю дорогу степи.

Незанятой рукой друг сделал красноречивый жест, я плеснул в его бокал, и мы чокнулись. - А Аджимушкай – помнишь, где расположен? - продолжал я расспросы. - Помню. На севере. - Значит, от города слева? Вот так? - я положил с одной стороны тарелки кусок хлеба. - Море здесь, - я показал за край стола. – А Старый Карантин здесь, так? - Ну... так, – несколько обескураженно подтвердил Сарман.

Алка перестала петь, оглянулась и с любопытством уставилась на тарелку. Я тоже тупо смотрел на стол. Получалось, всё было во сне правильным, кроме леса. Который находился на месте моря. А где тогда было море? Оно было - точно было - когда Белка махнула рукой в сторону Тамани. Она сказала: "Ветер с Азова"... Только невозможно было всё это видеть вот так. Потому что в нормальной жизни если смотреть на Керчь и видеть при этом море, Аджимушкай окажется справа... - Пойду покурю, - сказал я задумчиво, вставая.

Но уйти не удалось. Аллочка вдруг ойкнула, спорхнула с колен, в зале что-то запроисходило, песни смолкли, народ оправлялся, рассаживался по своим местам, невеста Светка срочно нахлобучивала фату, и жених Лёнька, подтянув галстук, ей помогал.

Выплеснувшаяся в коридор кодла курильщиков была вся водворена обратно в зал, а дверь за ними закрыта. Я оглянуться не успел, как Сармана уволокли к аппаратуре, а в центре зала с микрофоном возникла ведущая Люся.

- Дорогие молодожены! – прочувствованно начала она, и молодые поднялись со своих мест. - Ваше бракосочетание завершилось объединением двух сердец. Вы скрепили свои чувства официальной регистрацией и стали семьёй. А сейчас вы получите главный дар – семейный домашний очаг. Как солнечный свет служит источником жизни для всей Земли, так и семейный очаг даёт жизненные силы молодой семье. Берегите такой бесценный подарок всю свою дальнейшую совместную жизнь...

Я вознамерился было ушмыгнуть от очередных торжественных речей в коридор, и уже протиснулся к дверям, но Таня поймала меня за руку и усадила рядом. - Не уходи, - быстро шепнула она, - сейчас интересно будет...

- Я прошу внимания у всех гостей, - торжественно продолжила Люся. - Сейчас в этот зал войдут те, без кого не было бы этой молодой семьи, без кого этот праздник невозможен.

Красивая романтичная мелодия Леграна полетела нал залом. Свет погас, по потолку побежал-закружился наш светлый снежок, все притихли. Я вопросительно взглянул на Таню, но она таинственно приложила палец к губам. Какое-то время ничего не происходило, а потом украшенная серебряным дождиком дверь из подсобки растворилась, в ней возникли два дрожащих крошечных огонька и поплыли к нам. Тихое «Ах!..» прошелестело волной вокруг стола.

Я не сразу узнал в двух маленьких фигурках, появившихся из дверей, нашу Альбину и тётю Галю, Лёнькину мать. Обе маленькие, почти одного роста, одинаково кругленькие и даже примерно одинаково одетые, они двигались рядышком мелкими шажками, бережа огни своих свечек и не сводя с них глаз. Огоньки так волшебно плыли в полумраке зала, музыка так проникновенно звучала – что все вдруг начали заворожённо подниматься со своих мест, подчиняясь необъяснимому порыву – и вот уже стояли все, прикованные взглядами к крошечным огонькам и к двум женским лицам, мягко озарённым тёплым светом.

- Издавна огонь семейного очага хранила и поддерживала женщина, - задушевно объявила почти невидимая во тьме Люся. - Поэтому право передавать огонь предоставляется мамам жениха и невесты.

Светка, ловя слезинки пальчиками, торчащими из модных перчаток, сверкая полированными ноготками выплыла в своём грандиозном платье, неся перед собой большую красивую свадебную свечу с серебряным бантом.

- Дорогие Светлана и Леонид, – понеслось через метель, заметающую зал. - Безграничной любовью и нежностью ваши мамы наполнили огоньки своих свечей. Зажигая большую свечу от маленьких свечек родителей, вы принимаете от них тепло домашнего очага, которое теперь будет храниться в вашей семье. Берегите этот священный огонь, пусть он горит неугасимо, как символ большой любви и пусть никакой холодный ветер не сможет остудить тепло вашего дома. Пусть пламя любви будет сильнее холода и ветра.

Светка наклонила свечу, подцепила огонёк, передала его своему молодому мужу, он поднял огонёк высоко вверх, народ захлопал, захлюпал, замелькал платками...

Я с подозрением взглянул на Таню, она уже не раз вздохнула, глаза у неё тоже были на мокром месте. - Понравилось тебе? – спросила она шёпотом. – Правда, здорово мы сочинили? - Здорово, - сказал я. – Но теперь всё, церемония окончена? Татьяна Григорьевна, можно выйти? Таня помолчала, потом взглянула строго: - Вот всё-таки плохо мужчины понимают самое главное в жизни, - проговорила она с тихой грустью. - Ну, почему? - возразил я. – Самое главное мужчины как раз понимают. Самое главное – это когда на твою страну не нападаёт враг. Потому что, если нападёт – то всё. Вот этого всего не будет. Ни свадеб красивых, ни платьев красивых, ни свечей с бантами – ничего.

Я встал. Таня молчала, и, мне, как всегда, стало её жалко. - Ладно, одноклассница, - сказал я и примирительно погладил её по волосам. - Я пошутил. Всё не так печально на самом деле. Конечно, вы всё здорово придумали, молодцы. Всё получилось очень трогательно. А сейчас я пойду покурю, и как только будет белый танец, считай, что он – твой. В качестве перемирия между двумя врагами – мужчинами и женщинами. Идёт?

Таня не успела ответить, а я не успел уйти. - Дорогие гости, наш танцевальный вечер продолжается! Танцуем белый танец! – воодушевлённо провозгласила Люся и ускользнула за стол.

Волшебные волны Фрэнсиса Лея поплыли в зал, наполняя всё сущее прекрасной печалью. Таня улыбнулась и развела руками. - Татьяна, - сказал я строго. - Не ожидал за тобой таких телепатических способностей. Но ты мне не оставляешь выбора. Или ты меня приглашаешь, или я пойду повешусь. Я жду своей участи. Я уставился в потолок. - Я вас приглашаю, - сказала Таня. И это прозвучало, как «я вас люблю»

Тронуло свечу Дыханьем вечера, я вас не огорчу...

Народ ожил, потянулся из-за столов на любимую мелодию. Мы вступили в танцевальный круг, Танина робкая рука легла мне на плечо, и зал медленно закачался вокруг меня – полутёмный, ирреальный, полный боли разлуки... Пары едва угадывались в темноте, завьюженной светлыми мошками, девушка, которую я обнимал, была невесомой в моих руках, почти несуществующей - и грусть одиночества сжала моё сердце мягкой лапой...

...Просто я хочу сказать, что у меня любовь была Была любовь... Одна на тысячу...

Да, - подумал я с болью, - я просто хочу сказать, что у меня была любовь. Короткая, острая и нежная. Одна на тысячу. Только некому это сказать... потому что никто не поверит... А если поверит, то посмеётся. Влюбиться в девушку, которой нет на свете... в мире, которого нет на свете...

...Она прошла, Как поезд полночью, Куда теперь бежать за помощью...

И куда теперь бежать за помощью? И к кому? И уже было это наяву – уже метался ты один во внезапно опустевшем мире. И большой мир стискивался до горючей подушки в углу твоей кровати, и оставалось только имя... И дикая пустота вокруг... И чувство, что нечем дышать и незачем жить...

...Была любовь... Только и всего... Земля качается от крика моего... любовь кончается...

Именно так: земля качается от крика твоего. И ты понимаешь, что только и остаётся: достать гранату и взорвать всё к чертям собачьим... Но даже и этого тебе не дали, даже во сне тебе не дали рассчитаться за свою боль... Выпихнули в свою жизнь – и всё кончилось... Просто всё кончилось, и только земля качается от крика твоего... Я вздохнул так глубоко, что едва не застонал, и Таня подняла на меня затаённый взгляд. Чёрт, я совсем забыл о ней... А она ведь рядом. Балда ты и скотина, Чеслав Радивилов... Она-то ничем не виновата, что ты думаешь не о ней, что не она тебе снится... А она точно так же пронзительно мучается из-за тебя. И в этом вы похожи. Я отвёл её на место с последним аккордом, поцеловал руку со всей благодарностью, на какую был способен и, страшно недовольный собой, отправился перекурить.

Сарман присоединился ко мне почти сразу. - Слушай, - сказал я без вступления. - Почему так жизнь складывается по-уродски? Вот у вас с Алкой скандалищи раз в месяц – но вы всё равно вместе. - С семи лет, - хмыкнул Сарман. - Да, с первого класса. Я помню, как ты её лупил после школы, дожидаясь с кружков... - А жрать так хотелось, - засмеялся Сарман. – До сих пор помню, какой был голодный, но ждал, не уходил... Он помолчал. - Может, расскажешь, что стряслось? – он взглянул на меня. - Да обычное стряслось, - сказал я с досадой. – Ты влюбляешься, отдаёшь душу и всё равно остаёшься один. Даже во сне. И вот с чем жить дальше, если у тебя души нет? – я посмотрел на него. - Может, поберечь душу? – предложил Сарман.

За столами снова запели – Надька, видно, опять перехватила инициативу.

Не тревожь ты меня не тревожь… Обо мне ничего не загадывай...

- А у тебя получается? – спросил я не без ехидства? Сарман крякнул – и словно в ответ на мой вопрос из зала выпорхнула Аллочка. - Чеслав, тебя Танька ищёт, - сообщила она, уютным, но плотным плющом обвиваясь вокруг руки Сармана. – У неё на втором этаже света нет. - О, господи... – я вздохнул. - Парочки, небось обжимаются, вот и света нет. Ладно, схожу... Сама в зале? - Сидит, - сказала Алка. - Но уже собиралась к себе. И если она увидит... - Меня закопают, - закончил я. Я кинул за окно сигарету и поскакал к лестнице.

Я прижму его к сердцу, прижму – неслось мне в спину Молодыми руками горячими И скажу я в тот вечер ему Что самою судьбой предназначено…

На втором этаже, действительно было темно, и я разлетелся было к выключателям, но кто-то встал мне навстречу с диванчика в углу. - Тань, ты? – удивился я. – Что тут со светом? - Ничего, - сказала Таня спокойно. - Всё нормально. - А почему... – начал было я, но она вдруг крепко взяла меня за руку и потянула к приоткрытой двери кабинета. Света там тоже не было, но внутренность кабинета красиво освещалась сполохами ёлочной гирлянды, спрятанной где-то в уголке. - Пойдём сюда… Это я тебя звала. Иди сюда... не бойся...

Глава 24. Соблазнить героя и умереть

Я вгляделся в её лицо, незнакомое, с горящими глазами, машинально сделал за ней несколько шагов, но остановился, сражённый догадкой. - Тань? Ты с ума сошла? - Сошла... – она расслабленно, криво улыбалась, дыхание её было жарким и сильно отдавало спиртным. - Ты напилась? Ты что пила? – сердито спросил я. - Ой, ну какая разница, что я там пила...

Она засмеялась, покачнулась и уже начала падать, но я успел её подхватить. И тут же её горячие руки маняще и крепко обвились вокруг моей шеи.

- Слушай… пойдём, – сбивчиво заговорила она, - не бойся, пойдём со мной… ты только не бойся... - Да я-то не боюсь, - хмыкнул я сердито. – А вот ты-то что? - Да ты не думай... – бормотала она, - мне не ребёнок нужен, не бойся... - Что? – закричал я ошеломлённо. - Ты что придумала?! Ты в своём уме? - Нет... нет... – она прижималась ко мне, почти повисала на мне, и я не мог не обнимать её. - Я всё равно ни с кем больше не смогу… - шептала она, горячими губами бередя моё сознание. Дыхание её опьяняюще щекотало ухо, её пальцы щекотали мою шею, я из последних сил собирал остатки благоразумия. - Послушай... ты пойми... – бредово бормотала она. - Я же ни с кем больше не смогу... Я же раненая навек... с самой школы... Я тебя… у тебя такие руки красивые… Я же каждую их извилинку знаю… я еще в седьмом классе… ты самый рослый был, ты самый высокий... и такие руки у тебя были, я всегда на уроках смотрела... Это ж невозможно от твоих рук глаз отвести... Она, действительно смотрела на мои бицепсы странными расширенными жадными глазами, и я вдруг вспомнил выражение «пожирать глазами» и мельком подумал, что оно сейчас просто жутко подошло бы… - Тань! Опомнись! - я крепко встряхнул её. Она подняла на меня глаза, у неё был тяжеловатый, расфокусированный взгляд. Так смотрят больные. - Тебе что, жалко?.. - дрогнув голосом, спросила она. - Я просто хочу, чтобы ты меня этими руками... я же больше ничего... думаешь, мне надо жениться? Нет, мне просто... а ты… ну, что тебе стоит... тебе же всё равно! Какая тебе разница, с кем? Тебе же всё равно, с кем... Тебе же всё равно будет хорошо... - Что-о?! Я остолбенел. - Мне всё равно?! Это ты вот так обо мне думаешь?! Ты в своём уме?! Я разозлился. В один миг разозлился и сразу протрезвел. - Дура! – не удержался я. - Тебя кто научил? Тебя кто напоил? – я опять крепко встряхнул её - по-настоящему крепко, у неё даже локоны вздрогнули. - Надька? Говори – Надька? Я её, честно, убью, тварь такую!.. - Нет, я сама... сама хотела... я же вижу... я же знаю... - Что ты там видишь! – выкрикнул я, почти злобно отталкивая её. – Что ты вообще знать-то можешь! Глаза её наполнились слезами, она сжалась, словно от удара, и я опомнился. Взял её за плечи, секунду смотрел в её искажённое, почти некрасивое лицо, потом медленно привлёк себе и тихо погладил по голове. - Ну, ладно, всё, - сказал я успокаивающе. - Всё... Ничего страшного, ты просто выпила много… Давай я тебя на улицу отведу – тебе получше будет. Подожди… - меня вдруг осенило, и я опять резко отстранил её от себя. - Ты что, нарочно напилась? Специально? Она сначала замерла с горьким страдальческим лицом, и словно окаменела на время – я даже испугался, что она перестанет дышать - но она вдруг сильно надрывно всхлипнула и залилась слезами. Мы постояли так несколько секунд, я - молча гладя её по голове, она – рыдая сильно, с трудом сдерживаясь, чтобы не заплакать в голос, - потом она резко вырвалась из объятий, оттолкнулась и, пошатываясь, побрела по коридору, одной рукой держась за стену, а другой - за голову.

Я перевёл дух. Похлопал по карманам, нашёл две сигареты в пачке. Необходимо было незамедлительно выйти на свежий воздух и хоть как-то прийти в себя. Но не мог я уйти от плачущей девушки. Хоть она и плакала от своей дурости, но я опять чувствовал вину. Я тоскливо провожал её взглядом, и вдруг увидел, как она соскальзывает по стене на пол, словно подломленная. Этого я уже выдержать не мог. В три прыжка я очутился рядом, чтобы подхватить, но не успел – она уже лежала на полу в странной позе. Я ринулся к выключателю за светом, потом снова к Тане - увидел искажённое от боли лицо. Она неожиданно резко согнулась в поясе и вдруг закричала, как раненая. Я похолодел. - Тань, ты что? Таня! Быстро говори, что? Где болит?.. Я подцепил её подмышки, попробовал поставить на ноги, но она вытекала из моих рук, колени её подгибались, одна туфля соскочила и отлетела к стене. - Ой-ой-ой, - застонала она громко, стискивая живот обеими руками.

Я понял, что дело плохо. Срочно надо было бежать за помощью. Кое-как я дотащил её до ближайшего диванчика, попытался уложить, но она опять закричала, потом соскользнула с дивана, встала перед ним на колени и скорчилась.

Сломя голову я кинулся к лестнице - и буквально столкнулся на площадке с поднимающейся наверх тёткой. - Устала от вашей долбёжки, - начала она жаловаться, заметив меня, - пойду у себя в тишине порабо... И осеклась, увидев моё лицо. И сразу прочитала беду. - Что? – быстро спросила она, выпрямляясь и крепче хватаясь за перила. - Кто? - Татьяна! – выдохнул я, хватая её за руку. - Быстрей, плохо ей! - Сердце? – кинула она мне уже на бегу. - За живот держится... Таня стояла в прежней позе перед диваном и так же стонала, тётка бросилась к ней. - Скорую вызывать? – я разлетелся к телефону, но тётка остановила меня. - Стой! Помоги в кабинет отвести, нужен осмотр! Не надо скорую, звони Сашке в гараж. Чтобы срочно машину подавал! - повысила она голос. - У него дежурство, трезвым должен быть. Если пьяный – голову сниму! Бегом!

Дальнейшее походило на ускоренную прокрутку фильма: перед моими глазами мелькали только кадры: диск телефона, Танино помертвевшее лицо, шприц в руках у тётки, Сашка, топающий по лестнице, практически трезвый... - Поехали, - скомандовала тётка, опуская Танину безвольную руку. - Пальто её захвати, - бросила она мне. - И смотри – никому там ни слова! Ещё мне паники не хватало до кучи... пусть гуляют...

Мы с Сашкой сцепили руки замком, подхватили Татьяну и благополучно спустились к заднему входу, куда была уже подогнана машина. Усадили Таню, я сел рядом сзади, подставив ей плечо, руку, всего себя. Хлопнула дверь - и мы рванули в темноту.

* * *

Собственно говоря, ничего странного не было в том, что в отделении хирургии тётку хорошо знали – отчего и произошло всё дальнейшее без лишних бюрократических проволочек. Но я всё равно был удивлён, когда при виде нас дежурная медсестра мгновенно подобралась и выбежала из-за стола навстречу. Всё завертелось стремительно. «Острый живот» - кричала сестра уже через секунду по внутреннему телефону, и уже в сопровождении дежурного врача оперативно выезжала, грохоча колёсами, каталка, и я не успел и опомниться, как бездыханную Таню уложили и молниеносно увезли в неизвестность больничных покоев. Только и увидел в спину - тётка озабоченно спешит рядом с каталкой, придерживая Танину руку на повороте. Идёт мелкими шагами, преодолевая неудобство выходных туфель на каблуках.

Я опустошённо постоял, глядя им вслед, вернулся в вестибюль и бухнулся на лавку. И тут же вскочил и нервно заметался туда-сюда, словно зверь в клетке. Вся немудрёная картина произошедшего с Таней немедленно предстала передо мной во всех подробностях и разрослась в моём перебудораженном воображении до размеров неисправимой трагедии. И злодеем был я. Потому что, а кто ещё, если не я? Естественно, я.

И я изводил себя виной, и пытался найти оправдания, и практически не находил, и мучился всё больше. Ну, в самом же деле, как так вышло, что девушка дошла до совсем уже невероятного - практически потери жизни? Да, конечно, она на тебя, идиота, накинулась глупо, да она дурочка, да, она пьяная дурочка, но напилась-то не от хорошей жизни, напилась-то из-за тебя, кретина... Всё-таки, надо было как-то помягче с ней, всё-таки она девушка, и всё-таки она пьяная девушка, то есть, не ведающая, что творит...

А если это я нечаянно ударил – приходила следующая ужасная мысль, холодя всё моё существо. Я же её оттолкнул, медведь такой, скотина, а если она ударилась нечаянно там в темноте обо что-то, а я не видел?.. А хоть бы и не ударилось, а просто в ней там что-то сломалось от горя – просто сломалось от горя - она же всё-таки девушка, нежное и ранимое существо – зачем, зачем я так... Зачем с такой злобой-то, зачем... Но только зачем она тоже! – вспыхивал я, как только вспоминал её слова. Зачем меня было так убивать словами! «Тебе же всё равно, с кем» – вспоминал я опять и опять, и жгучая обида подкатывала к сердцу, и хотелось высадить окно или дверь, чтобы успокоиться и унять нестерпимую боль.

Вот так мужики и попадают в милицию, с тоской думал я, топоча по вестибюлю и приваливаясь то к одной, то к другой стене. Не потому, что сволочи, и не потому, что козлы, а потому, что не знают, как быть, что сделать, чтобы унять душу... И идёшь, и бьёшь стёкла – хорошенько лупишь по ним, чтобы тебе же и досталось, как можно больше, как можно горше, как можно больнее, чтобы все руки себе, идиоту, порезать и кровищи потерять побольше – тогда, может, легче станет на душе, которая разрывается на части, от того, что тебе в лицо вот так подло и предательски бросили – и так равнодушно между делом – ладно бы, там, с обидой, с чувствами, в отместку – так нет, нет, - просто, как факт, как данность, как спокойную уверенность, что вот ты такой, - и чего тебе будет, подумаешь? Ты там со всеми можешь, тебе же всё равно, с кем трахаться, у тебя души-то ведь нету никакой, одни только органы размножения... чего там от тебя можно ожидать...

И я с силой бил кулаком в стену и вновь принимался бегать по пустому вестибюлю. Тебе всё равно, с кем... Сказать так человеку – всё равно, что всю жизнь его перечеркнуть – пусть бестолковую и пустую, но всё-таки жизнь, выстраданную и единственную... Да, но она же всё-таки дурочка, - неслось опять лихорадочно в моём сознании, и она всё-таки девушка... и она, наверное, ревнует и обижается... Да, но откуда, откуда у неё может быть право обижаться и ревновать, если она мне просто одноклассница, мало у меня одноклассниц на свете, у меня восемнадцать одноклассниц, и меня каждая может ревновать и считать своей собственностью?.. Да, но она же не каждая, она любит... она особенная... Да, но любовь не может делать человека собственностью, не может она его делать рабом ежеминутно, ежесекундно... Чёрт, я видел какой-то замкнутый круг, и взвинченно метался по нему, и не мог из него вырваться никак, никак...

Короче, к тому моменту, когда по коридору застучали тёткины каблуки, я был полностью деморализован, убит, раздавлен и запутан и, пока она приближалась, я несколько раз, задыхаясь, умирал и, задыхаясь, воскресал. - Подозрение на внематочную, - сказала тётка, подойдя. - Если подтвердится – срочно оперировать.

Я окаменел. Я даже куда-то, наверное, провалился – может быть, у меня на секунду потемнело в глазах. Может быть. - Вы что, серьёзно? – еле проговорил я в полном остолбенении. - Вы шутите?.. Вы что?.. - Что слышал! – сердито оборвала тётка. - Мне не до шуток. А ты что взвился-то? Твоя, что ли, работа?

Меня захлестнуло здорово. Я прямо почувствовал белую вспышку, а потом красное яростное марево, а потом чёрную пустоту и перед глазами, и в самом мозгу. - Больше ничего не придумали?! – грубо бросил я, резко повернулся и рванулся было к выходу, уже занося хорошенько кулак, чтобы шандарахнуть по белой двери и разнести её в щепки. Но тётка успела уцепить меня крепкой рукой и с силой развернула к себе.

Наверное, я был очень зол, и может даже страшен, потому что она, секунду посмотрев мне в глаза отпустила руку и несильно шлёпнула в плечо, принуждая опуститься на диван. - Ладно, верю, - сказала она. – Сядь. Разоскорблялся уже сразу... Чёрт вас всех разберёт на мою шею. Уж и слова никому не скажи... Я не сел. - Вы слова-то выбирайте всё-таки, Полина Андреевна, - процедил я сквозь зубы, опять разворачиваясь, мрачно и упрямо, к дверям – Я пошёл. Счастливо оставаться. - Сидеть! - коротко приказала тётка, загораживая мне путь, и я тяжело вздохнул и повиновался. - Сидеть, понял? – внушительно повторила она. - Сейчас вернусь – решим, что делать. Жди! – она даже ногой притопнула. - И самолюбие своё драгоценное засунь в карман. Хотя бы сейчас.

Она замолчала, глубоко вздохнула, на минутку присела сама – и вдруг таким родным, знакомым мне жестом потёрла лицо руками. И мама так делала, и я так делал, чтобы сосредоточиться и снять усталость. И я вдруг увидел, как она утомлена и расстроена. - Помочь-то мне можешь хоть... – сказала она совсем другим тоном, человеческим, почти жалобным. И я тоже вздохнул и молча кивнул.

Но как только тётка ушла, я тут же вскочил. Сидеть было невозможно. Чёрное и красное попеременно било мне в глаза. Значит, вот как, Татьяна Караим! Значит, когда она ко мне приходила в каптёрку и рассказывала про любовь, она была уже… Значит, сегодня, когда мы с ней танцевали, она... Значит, когда она час назад пыталась затащить меня в постель и рассказывала, что ей ничего от меня не нужно, это был просто план! Чёткий, циничный, хорошо продуманный план, в результате которого я оказывался отцом её ребёнка... Зажечь в кабинете красивый свет, напиться до полусмерти, подослать Аллочку, ничего, скорее всего, не подозревающую - и далее всё просто: накинуться на меня тёпленького, когда я, как дурак, как телёнок на поводу, явился чинить освещение... Молодец, Татьяна Караим! Умница! И тётка туда же... сходу... ни в чём не разобравшись!..

Я вытер лоб рукой – лоб был холодный и мокрый. Рука была вообще ледяная. Меня вдруг затрясло, даже зубы лязгнули, я зажмурился.

Мне показалось, что прошло часа полтора, но часы показали всего восемь минут, когда тётка снова показалась в коридоре. На этот раз каблуки не цокали – она шла, мягко ступая в домашних шлёпанцах – видно замучилась в праздничной обуви и позаимствовала у кого-то из знакомых больничную обувку. И опять жалость шевельнулась во мне...

- Так, - сказала она с почти спокойной деловитостью, подойдя. - Танюшка на обследовании. УЗИ, рентген... За рентгенологом послали, скоро подъедет. Всё нормально, жива, опасности пока нет. Я остаюсь, а ты езжай с Сашкой. Ничего никому ни слова. Из здания ни ногой, сиди, жди моего звонка. Или сам, или посади кого на телефон. Хотя это без толку, все пьяные... Значит, тогда пойдёшь, откроешь мой кабинет – и жди у меня. Только девок мне туда не таскай... Иди! – повысила она голос, увидев, что я опять намереваюсь взъерошиться. - Слушай, - сказала она другим тоном, - мне сейчас не до тонкостей, ей-богу... ещё неизвестно, придётся ли спать сегодня... Иди! Отвечаешь там за всё... Не дай бог ещё что затеется... Ох, уж эти свадьбы... Она тяжело повернулась и пошла.

Как в тумане, я доехал до пансионата, ожидая худшего. Но на месте всё было тип-топ. Из распахнутых окон громыхала музыка, гости танцевали, хохотали, курили у распахнутых окон, Люся исправно вела застолье – словно ничего и не случилось. Время здесь будто остановилось. Я зашёл в зал. Нет, не остановилось время. Часть гостей покинули застолье, например, я уже не увидел мамы. Зато появились свежие лица, и в связи с этим свадьба неслась на новой волне. - Дорогие гости, – неутомимо декламировала в микрофон Люся. – В эти уходящие дни старого года мы празднуем рождение новой молодой семьи. И это глубоко символично. Мы желаем молодым начать новый год с чистого листа. Светочка и Леонид! Пусть перед вами с началом нового года откроется книга новой общей, семейной жизни, которую вы напишете сами, своими руками! И пусть эта книга будет прекрасна!

Я плеснул на три пальца водки, маханул одним глотком – и даже не почувствовал спиртного. - А Танюшка где? – спросил меня кто-то из-за стола. - Придёт, - отмахнулся я, вытянул с тарелки какой-то длинный зелёный хвост и, жуя на ходу, отправился на четвёртый этаж. По дороге завернул на второй. Чёрная блестящая туфля с золотой пряжкой сиротливо лежала у стены. Я подобрал её, проверил кабинет и потопал наверх.

На четвёртом было темно, новогодняя тема выглядела тут совсем уже робко – одинокой ёлочкой в углу на журнальном столике - бирюзовые халатики робели хозяйничать под носом у Самой. Я дошёл до тёткиного кабинета уже с отяжелевшей, налитой головой и без всякого желания о чём-то думать. Отлично! Отпер кабинет, бросил куртку на диван, засунул туфлю в письменный стол и тупо поразмыслил, где может быть вторая. На Тане её не было. Значит, осталась у Сашки в машине... Позвонить бы, проверить... Туфли - это ж для девчат драгоценность... Да, надо звякнуть, сейчас звякну, сейчас...

И я решительно и положил голову на руки. Сейчас... позвоню... вот только чуть-чуть откисну... и сразу позвоню... Сразу позвоню...

Глава 25, финальная. Здравствуй, девяносто первый...

...И кто-то спокойно и мягко взял меня за плечо. Я взвился очумело. Но никого не было рядом, я был один и было темно. Пространство едва протаивалось перед глазами, и впереди – в необозримой дали, тускло сиял серый свет.

Я оглянулся – темень стояла за моей спиной. И я пошёл на свет. Что мне ещё оставалось делать... Я шёл быстро, пытаясь приметить хоть какие-то ответвления по сторонам. Но их не было. Просто и тупо – подземный ход. Словно гигантский червяк прогрыз. Я то попадал в кромешную тьму, то выходил почти на свет. И смутно сознавал, что скоро что-то случится.

И оно случилось - под ногами вдруг мелькнуло светленькое. Я наклонился и поднял с земли тетрадь. Обычная школьная тетрадь, немного помятая, с портретом Ленина вверху и какой-то его цитатой. Света было достаточно, чтобы прочитать на бледно-голубой обложке: Бельченко Нинель. Тетрадь была исписана почти до конца. Я знал эту тетрадь...

Значит, она здесь, Нина! Где-то тут она, рядом!.. Я рванулся вперёд, сжимая находку в руках, не помня себя от вспыхнувшей надежды, и бежал довольно долго, прежде чем меня отрезвила мысль, что тетрадь – это ещё не сама Нина... Вариантов попадания тетради в подземелье было множество. Не значит это, не значит, что она рядом... Я пошёл шагом, тяжело дыша, потом остановился, потом сел. Открыл первую страницу. Убористый, бисерный почерк...

9 июня. Ура, сегодня прошло моё последнее испытание! Я всё сдала досрочно, и теперь я – свободна, как вольный ветер! Папа уже взял мне плацкартный билет, и 16-го вечером я окажусь под солнцем моего милого Севастополя.

Я листанул тетрадь наугад.

17 июня. Гуляли вечером с девчонками по набережной, пели "Чайка смело пролетела над седой волной" - такая кругом красота, и все такие счастливые...

21 июня. Надо же бы было так бездарно заболеть! Маме написала, что у меня всё хорошо, а сама лежу. Девчонки навещают. Прибегали Галя и Надя, такие нарядные, в белых платьях, у них сегодня выпускной, они пойдут на море встречать рассвет.

Следующие записи разобрать было практически невозможно, потому что они были сделаны карандашом. Химическим карандашом, «чернильным», как мы говорили. Но там, где на тетрадь попадала влага, можно было разобрать слова.

24 июня. В городе мобилизация. - напрягая зрение, прочёл я. - Ребята знакомые из соседних домов приходили прощаться - прямо с вещмешками.

25 июня. Сегодня опять бомбили. Бомба попала в угловой дом, он полностью разрушен. Убит Толя Фоменко. Галя Мустафаева побежала в аптеку для мамы и не вернулась – прямое попадание.

Я вдруг понял, почему запись выглядит ярко. Она плакала... Писала и плакала, и слёзы проявляли химический карандаш... "Только ты не читай... Это мой дневник", – вспомнил я.

Я закрыл тетрадь и привалился к стене. Рисунок! Я рисовал именно в этой тетради. На задней обложке должен быть дольмен, нарисованный моей рукой! Меня вдруг заколотило. Я понял, что сейчас что-то выяснится. Если рисунок дольмена есть – значит, мы уже встретились. И тетрадь попала в штольню после того, как мы столкнулись с патрулём. Я попал сюда в разгар перестрелки. Она могла попасть сюда в любой момент после нашей встречи. Прямо сразу. Или как я – в опасный момент, или вообще после встречи со своими людьми. Значит, она рядом, её следы здесь, и нужно их искать. Потому что тетрадь даже не испачкана... значит, она потеряна совсем недавно... А если дольмена на обложке нет? А если его нет – значит... значит мы ещё не встретились – и всё только предстоит. Всё начнётся снова... Значит, эту тетрадь она тут обронила, и кто-то её потом подобрал и ей передал... Или она сама вернулась и подобрала... Значит, надо найти людей. Или её! В любом случае она тут!

Я всё рассчитал, оставалось только открыть обложку. Но я сидел неподвижно: я боялся обоих вариантов. А может, она сейчас по этой штольне просто возвращается домой? Она ведь могла просто проходить через дольмен, чтобы безопасно попадать в катакомбы к партизанам, поэтому, наверное, её и называли «заговорённой». А она никакая не заговорённая, она просто пользовалась порталом... Тень упала на тетрадь. Я поднял глаза. Передо мной стоял человек.

Самое смешное, что я не испугался. Тетрадь повернуть – испугался, а человеку даже обрадовался. Вскочил, оказавшись чуть не на голову выше, и стал сбивчиво объяснять, что ищу свою девушку, что она вот тут, что её должны видеть, её должны все знать... Человек – пожилой, небритый мужчина, коротко кивнул в сторону и прошёл мимо. Я оглянулся – и вдруг увидел боковые коридоры. Их было много – и везде были люди. Я кинулся к людям. - Белка! Нина Бельченко – втолковывал я и тыкал всем под нос тетрадь. Все пожимали плечами. Это было невероятно. Такого просто не могло быть, и я пролетал через коридоры катакомбы, кидаясь к каждому новому лицу. - Не знаем такую, - говорили мне недоумённо, и я закипал и терял рассудок. - Ну, не может быть! - орал я в отчаянии. – Не может же этого быть! Она же тут, она давно тут, уже целый год! Нина! Белка! Вы не можете её не знать!.. На меня смотрели как на сумасшедшего, некоторые сторонились, отступали в темноту. Коридоры всё тянулись, в них появились двери, дверей было много, я остервенело распахивал их одну за другой. Везде сидели какие-то смутные горючие люди с обречёнными глазами, было чадно, мусорно, дымно... Она же говорила, билось у меня внутри: мы встретимся, ты меня узнаешь. И да, я верил в это сейчас, как никогда, ведь узнал же я её, когда она вышла мне навстречу на крыльцо в своём синем платье - значит, я узнаю её всегда… Чтобы ни случилось!.. И я рвался вперёд. Вокруг уже были не катакомбы, они как-то незаметно превратились в просто дом, многоэтажный, грязный и тёмный. Немытые ступени, закопчённые коридоры, захламленные и узкие, как щели... чадящие примусы... кто-то стирал, кто-то что-то жарил тошнотворно, сохло на верёвках серое бельё... Дверей было множество, я врывался в них с одним и тем же вопросом, и никто, никто ничего не знал... Да и правы они были - не могло её здесь быть - в этом чаду и сраме, в этом Петербурге Достоевского, в этом клоповнике... Не могло её быть, потому что она там, где свет, она там, где воздух! Там, где лес и луг, небо и облака! Но где, где же?! И вдруг!.. - Нина? Так спокойно спросили, так тепло и просто, что я сразу понял, что мне помогут. - Да, да! – обрадовался я, оперяясь надеждой. - Нина! Нина Бельченко, Белка! - Белка? Она здесь, вон за той дверью... Смутная женщина вышла вместе со мной обратно в смрадный коридор, указала ближайшую дверь и исчезла. Я рванулся к двери, чувствуя счастье. Наконец-то кончится этот ужас! Я нашёл! Она нашлась! Какое освобождение! Я подбежал и рванул ручку. И замер. И оцепенел…

Пустота стояла за дверью. Глубокая, глобальная пустота была передо мной, обрываясь бездной сразу у порога. Ясная. Светло-синяя, почти голубая. И она чуть дымилась - так ранним утром над озером стоит туман. И ничего. Пустое, безжизненное ничто. Я захлебнулся и попятился. Я не верил своим глазам Ничто. Красивое, бесстрастное. Бесконечное. И она - там? Идти туда? Шагать в это? Я стоял, пошатываясь, опустошённый горем. Вместо живого человека, мне открыли Бездну. Мне сказали: она там!.. А вдруг её и там нет?.. А тогда зачем я шёл? Так долго и с такой упрямой верой? И я оттолкнулся от притолоки - и шагнул… - Ай, молодец, Ясень Ясный. Это всё, что я запомнил. Женский голос, дружелюбный, немного ироничный. И больше ни одного слова я не слышал, потому что падал, и падал, и падал, и в ушах у меня свистело и звенело, звенело... И всё звенело и звенело, пока я не поднял тяжёлую голову от стола. Звонил телефон.

Неловкой со сна, неверной рукой я, едва не своротив аппарат со стола, подцепил трубку. И не сразу понял, о чём говорит тётка. - Не подтвердилось... нет никакой внематочной. Рентгенолог разобрался, слава богу. А то бы раскромсали девку… Она ж без памяти совсем… В общем, буду через час. Надеюсь, остальные живы там.

Наверное, я должен быть что-то сказать. Может, порадоваться. Но у меня не получалось. И спрашивать ничего не хотелось. Не хотел я больше ничего знать о Татьяне Караим. Конечно, это хорошо, что случилась ошибка. Значит, операции не будет. Но это только часть вопроса. Это опасная ситуация не подтвердилась, а безопасная вполне может быть. Тётка ничего не сказала о том, беременная Татьяна или нет. Потому что врачебная тайна. А я ничего не спросил. Потому что это не моего ума дело. Потому что это ничего не меняет. Допустим Татьяна Караим ждёт ребёнка. И что? Это только её дело – а моё дело – поздравить и помочь в трудную минуту. Допустим, она не ждёт ребёнка, а просто у неё была связь. И что? И это опять не моё дело. Моё дело – выслушать её, если она захочет рассказать. И допустим даже, что не было у неё никакой связи вообще, и она чиста, как слеза, как она меня в этом пыталась уверить – хотя я вовсе и не просил. Но это опять и опять только её дело. Только её! А я... я бы мог даже обман ей простить – в любом из этих случаев. Потому что она своя, потому что она одноклассница, потому что она – женщина, а женщинам часто трудно живётся на белом свете. Я бы мог простить ей любой обман!.. Но вот то, что она одним махом, двумя случайными словами обесценила мою душу - вот этого я простить не мог. Ни ей, ни кому либо... Поэтому ничего я больше не сказал, буркнул в трубку что-то и дал отбой. В голове было тошно, а на душе горько. И во рту было горько и тошно. Хотелось пить. Я с усилием пошарил глазами вокруг – в графине не было ни капли.

Я встал, постоял, тяжело собираясь с мыслями, потом забрал куртку, вышел и запер кабинет.

Биля млына - калына, Биля става – верба

Понеслось на меня, едва я подошёл к лестнице.

Биля тына – дивчина Биля сердца – журба

Похоже, на третьем этаже стихийно организовался клуб любителей эстрадного пения. Я заглянул. Точно. И гитарист какой-то неопознанный. И девчат половина не наших. Значит, забрели на огонёк. И все уже весёлые-развесёлые, и все в обнимку... Но вполне всё задушевно, без вопиющих нарушений устава. И лампы все горят исправно...

А верба над грай-водою Наша песня, наша до-оля... Хай завжди мене верба...

Я решил не вмешиваться и продолжил спуск. Мельком взглянул на часы, удивился. Шёл всего одиннадцатый час. И спал я не больше двадцати минут. А было такое чувство, что прожил за сегодняшний день целый год... Целый год, подумал я, топая по ступенькам. А ведь он кончается. Он уже практически прошёл, сегодня двадцать девятое. Ещё два дня – и прости-прощай, тысяча девятьсот девяностый...

Повинуясь внезапному порыву, я остановился на лестничной площадке перед окном. Стекло смутно отражало меня по пояс – немного взлохмаченного, немного растерзанного, немного усталого в немного помятой праздничной белой шёлковой рубахе.

Та калына чаривна, - неслось с третьего этажа И в ночи не засне. Та дивчина - царивна, Що чекае мене...

Я облокотился на переплёт окна. Ещё один год. Очередной, бестолковый и бредовый. Обычный, ничего особенного. Нет, одёрнул я сам себя. Неправда это. Было особенное. Трёх женщин подарил мне этот год – сразу трёх женщин, которых невозможно забыть. Двух живых и реальных, невыразимо любимых - каждую по-своему и каждую по-странному, а одну... а одну какую? Ненастоящую? Нереальную? И у меня опять защемило сердце. Да, ненастоящую и нереальную, но которую почему-то совершенно невозможно забыть.

Влюбиться в сон? Страдать по призраку? Совсем уж ты, парень, офонарел... Я прислонился лбом к холодному стеклу и зажмурился, пытаясь воссоздать перед глазами очертания стрелок бровей, пушистых ресниц, беспомощных губ, и голос начинал звучать в ушах – такой явственный и живой голос, за которым хотелось пойти на край света: Мы увидимся. Мы обязательно встретимся... Ты узнаешь меня... не может быть по-другому...

Знов калина чаруе, Мои сонячни дни, Знов дивчина даруе Свое серце мени, - пели на третьем.

Чёрный ночной парк расстилался под окнами, а где-то совсем внизу лежало седое море, и жило своей жизнью, и были ему глубоко безразличны наши терзания, и чания, и слёзы... Не было ему дела да нас, его дело - прилив и отлив, штиль и шторм...

А верба над грай-водою Наша песня, наша до-оля..

Я вспомнил, как совсем недавно так же стоял у окна, глядел в чёрный парк и замирал от предвкушения встречи с той, которую уже похоронил в своём сердце. А она вдруг появилась, живая и близкая. Со странным именем Рута... То есть нет, какая Рута, одёрнул я себя, чуть ли не со страхом. При чём здесь Рута, эх парень, совсем ты в своих женщинах запутался... "Ты не запутался в женщинах, ты путаешься с женщинами" – сказала мне однажды Нора. Точно, путаюсь... Хороший вывод для конца года... Но только куда, куда я шагнул? И зачем я шагнул – в это синее, в эту вечность? Что это было? Смерть? Или бессмертие? Или просто Неизвестность? Или это одно и то же? И вот с кем об этом говорить, как разобраться во всём?.. А ведь, пожалуй, я только одному человеку могу рассказать эту историю, мелькнуло вдруг в голове. Рассказать и знать, что ему тоже будет интересно и важно. Только одному существу. Пани... Ей одной можно всё выложить без опаски, что на тебя посмотрят, как на идиота. Я представил, что скажет Вероника: Чес, милый, ты опять думаешь не о том... Ты копаешься в снах, тратишь жизнь на пустяки, а надо работать, надо думать о будущем, надо успеть что-то сделать... А Нора поднимет бровь и скажет что-то ироническое. А потом закроет глаза и процитирует Бодлера или Эрнандеса... А Таня... Тане вообще нельзя говорить, потому что ей нельзя говорить о других женщинах. Даже если они приснились во сне. Потому что она будет думать, что она самая несчастная. И только одна пани – одна из всех - будет слушать с внимательным живым интересом, а потом будет разбираться и думать, и увлекаться, и что-то непременно придумает... Я вспомнил, как она придумала план найти в кинофильмах девушку, похожую на неё – никому из моих знакомых это в голову бы не пришло. А она не только придумала, она ещё и сделала... Я вспомнил её письмо с рассказом, как она искала себя в журналах, и засмеялся. И понял, что страшно соскучился. Пани, приезжай скорей, - шёпотом сказал я. - Потому что ты одна из всех, наверное, меня понимаешь.

Три женщины... Не много ли для одного раздолбая... – думал я, глядя в чёрный парк сквозь своё отражение. – И ещё одна, совсем уже смутная, со странным именем Рута. И плащ с капюшоном, и кольцо с камнем... откуда это?. Что это?..

Компания на третьем этаже примолкла, но зато внизу народ заорал, как резаный, брямкнула бравурная гитара, и кто-то завопил уже совсем истерически: Тот, кто рождён был у моря!!! Я помотал головой и потёр рукой лоб. Ты же хотел пить, - пнул я себя. Хватит идиотничать, собрался к столу – вот и иди. Я отцепился от окна – моё отражение метнулось, словно испуганное – и я бросил напоследок взгляд в темноту – не было там никаких плащей, темно было за окном, и непроглядно, и тайно...

А вот в столовой никаких тайн не было. Никаких плащей и капюшонов. Отлично было в столовой - светло и весело. Невеста опять сидела без фаты, а если присмотреться под столом – то и без туфель, а жених уже вовсе без галстука. И к гадалке не ходи – галстук скомкан в кармане... Лампы горели ярчей-яркого, и под потолок взмывали гитарные переборы, перевитые знакомым, с хрипотцой «под Высоцкого» голосом Сармана:

Белые мачты на рейде, В дымке морской города. Свет маяка над волною, Южных ночей забытье...

И все самозабвенно орали:

Самое синее в мире Чёрное море моё... Чёрное море моё...

Я нашёл на столе початую бутылку минералки и выхлебал из горла сразу половину. Удивительно, но, несмотря на поздний час, застолье вовсе не иссякало, и дело к чайному столу даже и не приближалось. Народ разливал игристое и беленькое, Надюха волокла от раздачи миску горячих, благоухающих котлет. Это было то, что надо. Я призывно помахал Надьке рукой – и она немедленно подрулила и свалила мне на тарелку сразу три штуки. Надо было признать: глаз у неё был намётанный, и тех, кому требовалось усиленное питание, она чуяла издалека. На котлеты мне шмякнулась мятая картошка, политая топлёным салом со шкварками. Я пошарил глазами по столу, придвинул поближе миску с маринованными синенькими – и возблагодарил судьбу. Да уж, думал я, расправляясь с первой котлетой, уж в этом-то смысле, Чеслав Радивилов, жаловаться на судьбу тебе грех. Вот уж чего-чего, а с голоду тебе умереть в родном городе не дадут...

Дорог мне кубрик матросский Скромное наше жильё-о-о, – надрывался зал. Са-амое синее в мире...

Я подумал, что за песней последует очередная волна танцев, но опять ошибся – застучали-зазвенели по графину ножи, призывая к тишине, наш грозный Эверест воздвигнулся над столами и откашлялся. Я навострился: Эверест славился мастером произносить речи. - Товарищи! – крепнущим голосом провозгласил мой бравый шеф. - Дорогие друзья и гости! Совсем скоро, уже послезавтра, на нашей земле произойдёт знаменательное событие: наша страна вступит в новый год своей жизни. И все мы - вместе с ней. Эверест сделал грамотную паузу и поднял со стола бокал. Микрофонов он не признавал, его армейский начальственный бас и без микрофонов запросто перекрывал несколько этажей. - Послезавтра мы все соберёмся вновь за накрытыми столами со своими семьями, в родных домах, - грозно продолжал Эверест. - И сейчас, пока мы все вместе, хочется пожелать каждому из вас исполнения своих желаний в новом году! И пусть новый, тысяча девятьсот девяносто первый год, принесёт всем нам желанное счастье! – Эверест внушительно поднял сжатый кулак и дальнейшие пожелания сопровождал потрясанием в такт. - Пусть он будет лучше, чем предыдущий, богаче, чем предыдущий, крепче, чем предыдущий! Пусть в новом году рождаются новые дети, чтобы жить в прекрасном будущем!.. Я подчистил тарелку и принялся опять за минералку. - Этот год будет для всего мира особенным! – грохотал Эверест. - Он откроет собой последнее десятилетие уходящего века. Мы будем верить, что это будет особенно красивое десятилетие. Потому что оно завершающее. Алмазный венец на челе столетия! И пусть этот венец сияет нашей стране путеводной звездой на дороге к двадцать первому столетию! За новую жизнь, товарищи! После такой речи жутко хотелось хрястнуть бокалом об пол, и я спохватился, как бы хорошо поддатая аудитория не кинулась крушить казённую посуду, но всё обошлось – только заорали «ура», захлопали, затопали, а кто-то свистнул ото всей души.

Я отнёс пустую бутылку в подсобку, аккуратно поставил в мусорку. Спустился через заднюю дверь кухни по крутой лестнице в парк. Было тихо, и небо было звёздным. Спичка моя вспыхнула в темноте, огонёк горел ровно, и мне даже не пришлось защищать его ладонью. Дым мешался с дыханием и отлетал вверх, неприметно редея и светясь отражённым светом. За моей спиной тоже было тихо, как бывает после внушительных тостов. Какое-то время я смотрел в тишине, как красиво дым растворяется в ночном небе, то застилая, то вновь открывая звёзды... «Я слышу сказку в звездном небе и шелест елочных ветвей, шаги скрипучие по снегу волшебных снов, волшебных дней... – вдруг поплыло в моей голове. - И удивление во взгляде, и трепетный, святой восторг, когда Мороз в своем наряде приносит в дом мечты простор» Я даже не сразу осознал, откуда это пришло, а когда вспомнил, коротко вздохнул. «И хоть на шаг, чуть-чуть, немножко хочу я к детству подойти, но милого того окошка не получается найти...» Не получается найти, думал я. Не получается вернуться... Ну и ладно. Значит, нужно учиться прощаться. Если ты научишься прощаться, ты научишься жить. Так меня когда-то учила прекраснейшая из женщин Вероника Вейзен. Будь счастлива, Вероника Вейзен... И та, которую я любил когда-то, и та, которую я любил сейчас...

А вечер опять Хороший такой, - донеслось ко мне из раскрытых окон.

Значит, кончилась за столами пауза, и мой друг Коля Сарман опять взял в руки гитару... Ну и ладно, подумал я, вслушиваясь в песню, ну и прощай тысяча девятьсот девяностый… Как там провозгласил Эверест? Алмазный венец на челе столетия? Ну-ну... Но если опустить пафос, то он, может, и прав, мой грозный шеф. Десять лет осталось до конца века. Может быть, эти десять лет и впрямь будут особенными... особенно счастливыми, особенно красивыми, особенно правильными, и пусть Новый год принесёт новое счастье и даст всем нам хороший старт до конца века.… И пусть так и будет... Пусть... - Ну, здорово, девяностый первый. Давай, заходи, - вслух сказал я, глядя туда, откуда по моим представлениям должен был прийти Новый Год,

Оттуда он должен был прийти - где море сливалось с землёй на горизонте. Оттуда начинало свой ход Время. Где-то там, в дали непостижимой, оно жило своей жизнью, и были ему глубоко безразличны наши терзания, и чаяния, и слёзы...

Прощай, любимый город, Уходим завтра в море. И ранней порой Мелькнёт за кормой...

Люди в зале всё пели, красиво и слаженно - близкие и дорогие мне люди, знакомые и любимые с детства – но сквозь песню всё прорывался и прорывался ко мне и звучал в ушах свежий, девчоночий голос: Мы встретимся! Мы с тобой обязательно встретимся! И ты меня вспомнишь. Ты меня узнаешь. Не может быть по-другому... Я знаю... я верю...

КОНЕЦ четвёртой части "МИР, КОТОРОГО НЕТ". Продолжение - часть пятая, последняя "КАНИКУЛЫ ПАНИ ЭСМЕРАЛЬДЫ"