Мир , Хаос и Магия. Том 1-2: Грязь и Кости

Глава 1: Конец, который есть Начало

Глава 1

Холод асфальта был единственным, что еще связывало его с реальностью. Липкий, пропитанный дождем, бензином и чем-то кислым, он впитывался в щеку, цеплялся за кожу мертвой хваткой. Вильям не видел звезд. Над ним клубилось рыжее городское небо, подернутое ядовитым дымом и световым загрязнением, и три расплывчатых, колеблющихся силуэта, будто видения из дурного сна.

— Ну что, умник? — сиплый голос сверху резал ухо, как ржавая пила. — Где твои умные словечки теперь?

Один из силуэтов ткнул его ботинком с разбитым носком в ребра. Тупая, горячая волна боли разлилась по грудной клетке, вышибая остатки воздуха. Вильям кряхнул, пытаясь втянуть кислород, но его легкие, сжатые спазмом, отказались работать. Вкус крови, грязи и старой жевательной резинки на языке был знакомым, почти родным. Он не отвечал. Что он мог ответить? Что эта встреча была статистической неизбежностью? Что их примитивные мозги, движимые лишь базовыми инстинктами обладания и агрессии, были предсказуемы, как ход маятника? Они бы не поняли. Они бы просто били сильнее, ибо любая сложность вызывала в них лишь животную ярость.

Его жизнь не была чередой громких трагедий. Это было медленное, методичное, день за днем, сползание в канализацию. Сиротство, нищета, улица, потом — кратковременная, обманчивая иллюзия выхода. Учеба на вечернем, работа курьером, тонны прочитанных книг, украденных из публичных библиотек или скачанных на подержанный, треснутый телефон. Философия, история войн, психология, основы нейробиологии. Он строил в голове неприступную крепость из знаний, чтобы отгородиться от внешнего хаоса, от той грязи, что липла к подошвам. Но крепости падают. Их либо берут штурмом, либо предают изнутри. Его предали. Кто-то из «своих» же, таких же обитателей дна, сдал его этой шайке за пачку сигарет и бутылку дешевого виски. Он знал слишком много? Слишком много думал? Слишком чуждо и отстраненно смотрел на этот мир? Неважно. Причина всегда найдется, когда есть потребность в следствии. Логика была их последним оправданием.

— Деньги есть? — другой голос, более молодой, визгливый, пробивался сквозь шум в ушах.

Вильям медленно, с нечеловеческим трудом, покачал головой, ощущая, как шершавый асфальт трет и без того содранную кожу на скуле. Деньги? У него была половина зачерствевшей буханки хлеба в рюкзаке, который они уже отняли и вытряхнули. И книга. «Воля к власти». Ницше. Ирония судьбы, такая густая, едкая и очевидная, что ей можно было подавиться.

— Похоже, парень не понимает по-хорошему, — заключил третий, самый крупный, чей силуэт заслонял собой тусклый свет одинокого фонаря где-то вдали.

Посыпались удары. Не яростные, не эмоциональные. Деловые, ритмичные, отточенные многолетней практикой, как работа на конвейере. Ботинки методично, почти профессионально, выбивали из него воздух, ломали ребра, разрывали мягкие ткани. Боль была разной, и Вильям, закоренелый аналитик собственного падения, мысленно каталогизировал ее. Острая, пронзительная — когда ломалась кость. Глубокая и ноющая, до тошноты — когда тупой удар приходился по почкам. Разлитая и жгучая, как раскаленная лава — от каждого нового пинка по уже поврежденным местам.

И здесь, в этом аду, в этом финальном унижении, сознание Вильяма не отключилось, не подарило ему благословенного забытья. Оно, наоборот, обострилось до предела, отступив от тела и воспарив где-то над этой жалкой сценой. Он перестал быть человеком. Он стал бесстрастным наблюдателем. Аналитиком боли, регистрирующим данные.

«Интересно. Удар в солнечное сплетение. Диафрагма спазмирована. Дыхание остановилось. Мозг посылает сигналы тревоги, но не может заставить межреберные мышцы работать. Примитивный рефлекс, восходящий к амфибиям. Тело считает, что тонет».

«А вот и перелом седьмого или восьмого ребра. Хрусткий звук, глухой, влажный. Не скрип, а именно хруст ломающейся зеленой ветки. Значит, перелом чистый, без множества осколков. Раздражение межреберных нервов... отсюда эта простреливающая, колющая боль в левую руку».

«Бьют по уже поврежденным местам. Повторяющаяся травма. Организм пытается компенсировать, выбрасывая эндорфины. Но их недостаточно. Уровень адреналина зашкаливает, создавая ощущение замедленного времени, растягивая каждый момент в вечность. Классическая реакция "бей или беги", но ни того, ни другого не доступно. Значит, организм начинает атаковать сам себя, готовясь к отключению».

Это был его последний щит. Интеллектуализация страдания. Если разложить агонию на составные части, на химические реакции, нервные импульсы и эволюционные сбои, она перестает быть болью. Она становится просто набором данных. А с данными можно работать, их можно принимать холодным разумом.

Но данные становились все более хаотичными, обрывистыми. В глазах начало темнеть, плыть. Звуки ударов стали приглушенными, доносясь как будто из-под толстого слоя вязкой, мутной воды. Он почувствовал, как что-то теплое, соленое и невероятно вязкое поднимается по горлу и заполняет альвеолы. Кровь.

«Гемоторакс. Легкое повреждено, вероятно, пробито обломком ребра. Кислородное голодание. Начинается гипоксия мозга. Сознание угасает. Синапсы гаснут один за другим».

Силуэты над ним поплыли, слились в одно расплывчатое, колеблющееся пятно. Их ругательства, смех и тяжелое дыхание слились в один монотонный, навязчивый гул, похожий на шум работающего механизма. Последним, что он увидел, была лужа у своего лица, маслянистая, радужная, в которой отражалось рыжее, больное небо и его собственный, ничего не выражающий, остекленевший глаз. В нем не было страха. Не было гнева или сожаления. Была лишь всепоглощающая, костная усталость от этой бессмысленной, отвратительной, заезженной пьесы под названием «жизнь».

«И все?» — промелькнула последняя, отдаленно связная мысль. «Вот и финал. Не со вспышкой сверхновой, не в бою, а с тихим всхлипом. В грязном переулке, пахнущем мочой и тленом, без имени, без смысла, без следа. Какая пошлость. Какая банальность».

Тьма сомкнулась над ним. Она была не холодной, а на удивление теплой. Густой, как мазут, обволакивающей. И в ней не было ничего. Ни света в конце туннеля. Ни звуков. Ни боли. Никого.

---

Ощущение вернулось внезапно, обрушившись на него всей своей грубой, неоспоримой массой. И первым, что вернулось, была Боль. Но уже другая.

Он не открыл глаза. Он их заставил открыться, силой воли, заставляя сработать мышцы, будто прикипевшие к глазным яблокам. Веки были чудовищно тяжелыми, слипшимися от гноя или песка. Свет, который он увидел, был тусклым, желтоватым и мерцающим, исходящим от каких-то грибовидных, пульсирующих слабым светом наростов на стенах... пещеры? В ноздри ударил, врезался, как таран, запах. Не описать его одним словом. Это был густой, физически ощутимый коктейль из застарелого пота, экскрементов, влажной каменной плесени, озона после грозы и чего-то металлического, сладковато-приторного — запах свежей и старой крови, смешавшейся в одно целое.

Его тело было одним сплошным, оголенным нервным окончанием. Но это была не та, острая, конкретная боль от побоев. Это была глубокая, въевшаяся в кости усталость, ломота в каждом мускуле, огненная, сочащаяся лента на спине — след от частых и жестоких ударов. Он лежал на чем-то твердом, неровном и леденяще холодном, явно каменном. Вокруг, во тьме, слышались приглушенные стоны, прерывистый храп, чей-то безумный, бессвязный шепот, бормотание на непонятном языке.

«Галлюцинация? Агония мозга, финальные всплески нейронов?» — пронеслось в голове, слабой искрой надежды. Но нет. Слишком... реалистично. Слишком детально, слишком грубо. Он почувствовал холод камня через тонкую, грубую, потрепанную ткань, в которую был одет. Почувствовал ледяную, неудобную тяжесть массивных кандалов, врезающихся в запястья и щиколотки.

— Дрыхнешь, мусор? Подъем!

Голос. Гортанный, хриплый, будто горло говорящего было наполнено гравием. И следом — удар. Не ногой, а чем-то длинным, гибким и жгучим. Плетью. Огненная полоса на спине, и без того воспаленная, вспыхнула с новой, ослепительной силой, заставив все тело содрогнуться в судороге.

Инстинктивно, повинуясь древнему коду выживания, Вильям попытался сгруппироваться и подняться. Его тело не слушалось, было чужим, слабым, разбитой куклой. Он лишь беспомощно откатился по скользкому каменному полу, и из его пересохшего горла вырвался не крик, а короткий, хриплый, животный звук — звук, рожденный на стыке невыносимой боли и полного, абсолютного истощения сил.

Над ним стояло существо. Вернее, нечто, еще отдаленно напоминающее человека. Огромное, бугристо-мускулистое, с кожей, покрытой слоями старых и свежих шрамов, сальными наростами и гнойниками. Лицо было искажено маской постоянной, привычной злобы. В жилистых руках — та самая плеть с вплетенными в нее металлическими шипами. Одежда — лишь обрывки грязной кожи и кольчуги, покрытой рыжей ржавчиной.

«Не галлюцинация. Слишком... системно. Слишком последовательно. Агрессор, орудие подавления, окружающая обстановка, социальная иерархия — все прослеживается».

— Встал, тварь! Смена началась! — существо рыкнуло, и густая, вонючая слюна брызнула ему в лицо.

Мысли Вильяма, несмотря на боль и истощение, заработали с бешеной, лихорадочной скоростью, отбросив первоначальный шок. «Новая среда. Чуждая, враждебная. Новые правила. Агрессия — доминирующая, если не единственная, форма коммуникации. Физическая сила и жестокость — главная валюта. Цель моего присутствия здесь — принудительный, тяжелый труд. Мой статус — раб, низшая биологическая каста. Расходный материал».

Он попытался встать, опираясь на дрожащие, как в лихорадке, руки. Кандалы звякнули, волочась по камню с противным скрежетом. Он окинул взглядом свое новое «жилище». Они находились в огромной, сырой пещере, больше похожей на гигантский подземный барак или стойло. Вдоль шершавых стен были выдолблены углубления в камне, служащие спальными местами, устланные гнилой соломой. Повсюду лежали, сидели, медленно, как сомнамбулы, перебирались другие существа — изможденные, доходяги, покрытые грязью и язвами, с пустыми, выжженными глазами. Люди? В большинстве — да, но какие-то серые, обесцвеченные ужасом. Но были и другие. Сутулые, коренастые, с землисто-серой кожей и слишком длинными, волочащимися по земле руками. Орки? Гоблины? Термины из прочитанных когда-то фэнтези-романов беспорядочно всплывали в памяти, но здесь, в этой давящей, пахнущей смертью реальности, они не имели никакого значения. Все они были скотом. Единой массой страдающей плоти.

Его грубо подняли и погнали, встроив в колонну таких же несчастных, по узкому, сырому туннелю. Воздух с каждым шагом становился все более густым, едким и тяжелым для дыхания — теперь явственно пахло серой, раскаленным металлом и гарью. Слышался нарастающий, гулкий гул неизвестных машин, лязг железа о железо, монотонные, ударные звуки, от которых дрожала каменная крошка под ногами.

И вот они вышли на огромный уступ, с которого открывался вид на... настоящий ад.

Гигантская подземная полость, уходящая вниз в черную, непроглядную бездну на сотни метров. Вся она была испещрена, как муравейник, бесчисленными деревянными и железными мостками, шаткими лестницами, ярусами-уступами. Повсюду, как муравьи, копошились тысячи, десятки тысяч рабов. Одни с тупым упорством долбили твердую породу тяжелыми кирками, другие, согнувшись в три погибели, тащили на своих спинах груженые до отказа тачки, третьи, покрытые потом и копотью, работали у каких-то примитивных, скрипящих механизмов с огромными поршнями и маховиками. В центре этой чудовищной полости зияла огромная, огненная шахта, из которой валил удушливый, серный пар и исходил нестерпимый жар. Свет исходил от тех же биолюминесцентных грибов на стенах и от раскаленных докрасна потоков шлака, которые время от времени выливали из тиглей в специальные каменные желоба, озаряя все вокруг зловещим, алым заревом.

«Горно-добывающий и перерабатывающий комплекс колоссальных масштабов. Технологический уклад — примитивный, на грани мускульной силы и раннего использования пара. Энергия — вероятно, геотермальная. Цель добычи — неизвестна, но судя по размаху, масштабам жестокости и количеству задействованного ресурса, что-то критически важное для местной цивилизации. Или для тех, кто ею управляет».

— Держи, — в его ослабевшие, почти нечувствительные руки сунули тяжелую, ржавую, в зазубринах кирку. Рукоять была липкой и скользкой от наслоений чужого пота, крови и кожного сала. — Участок 7-Гамма. Смена — десять часов. Норма — три тачки породы. Не выполнишь — останешься без пайки. Попробуешь сачковать — получишь десять плетей. Сделаешь вид, что не понял, — лишишься глаза.

Его толкнули в сторону одного из бесчисленных, похожих на червоточины, туннелей. Вильям пошел, механически переставляя ноги, волоча за собой кандалы. Его разум, уже окончательно оправившись от первоначального шока, начал сканировать новое тело. Молодое. Лет шестнадцати-семнадцати, не больше. Худое, жилистое, но с остатками мышечной массы, которая быстро таяла. Изнуренное до предела. Голодное. Руки в старых, загрубевших мозолях и свежих, кровоточащих ссадинах. Значит, он здесь уже какое-то время, возможно, недели, а может, и месяцы. Памяти, воспоминаний об этом периоде не было. Только мышечная память, заученная на уровне спинного мозга покорность, и общая, всепроникающая разбитость.

Он дошел до своего участка. Узкая, низкая штольня, где в полумраке, с интервалом в несколько метров, такие же живые скелеты молча, с тупым отчаянием, долбили породу. Он прислонился к холодной, влажной стене, сживая в онемевших пальцах шершавую рукоять кирки. Он должен был думать. Анализировать. Искать слабые места в этой системе, закономерности, ошибки охранников, любые мельчайшие детали, которые можно было бы обратить себе на пользу. Выживание — это не сила, это информация.

И в этот момент удар плети по спине оказался неожиданным, обжигающе-резким.

— Работать, отродье! — надзиратель, тот самый, что будил его, стоял позади, перекрывая скудный свет. Его свиные, подслеповатые глазки светились тупым, ничем не прикрытым удовольствием. — Любуешься, блядь, подземными красотами? Хочешь, я тебе в коллекцию новую картину добавлю?

Боль снова вспыхнула, яркая, унизительная, заставляющая зубы смыкаться от спазма. Но на этот раз произошло нечто, выходящее за рамки привычного. Вместо того чтобы уйти вглубь, проанализировать ее, как раньше, Вильям... почувствовал ее источник. Не свою собственную разорванную кожу и мышцы, а... то мутное, грязное, примитивное ощущение, что исходило от надзирателя. Садистское удовольствие, теплое и липкое, как патока. Оно было таким же реальным, как камень в его руке, как холод железа на запястьях.

Надзиратель, довольно хмыкнув, занес плеть для второго, заключительного удара. И в этот миг Вильям, не думая, не анализируя, повинуясь лишь инстинкту загнанного в угол зверя, мысленно ухватился за это ощущение чужого удовольствия и сжал его. Сжал изо всех сил, будто пытаясь раздавить в кулаке ядовитого жука.

Надзиратель замер. Его лицо, искаженное садистской ухмылкой, вдруг помрачнело, стало растерянным. В маленьких глазках мелькнуло недоумение, затем — раздражение, досада, будто он только что вспомнил о чем-то неприятном.

— Чертов гнилой воздух... голова кружится, — пробормотал он, грубо тряхнул своей бычьей головой и, бросив на Вильяма злой, но уже без прежнего сладострастия взгляд, раздраженно зашагал дальше по штольне. Удар так и не последовал.

Вильям стоял, опершись на кирку, и тяжело, прерывисто дышал, сердце колотилось в груди, как птица в клетке. Это было не воображение. Не галлюцинация. Он это сделал. Он каким-то необъяснимым образом дотронулся до того, что творилось в другом, чужом сознании, и изменил это. Подменил удовольствие на досаду, на раздражение.

Он посмотрел через плечо на свою спину. Через разорванную грубую ткань рубахи сочилась алая кровь, смешиваясь с грязью. Боль была все еще живой, огненной. Но теперь она была... другой. Она была не просто сигналом о повреждении, не просто данными. Она была... инструментом. Топливом. Ключом, который он только что вставил в замок этого нового мира.

Он медленно, с трудом, поднял голову и окинул взглядом этот огненный, скрежещущий, стонущий подземный ад: бесконечный скрежет цепей, приглушенные стоны умирающих рабов, тупую, систематическую жестокость надзирателей, бездушное, холодное сияние грибов-светильников. И впервые за все время — и в прошлой жизни, и в этой — он не увидел в этом безнадежности.

Конец его старой жизни был на самом деле началом. Началом чего? Он не знал. Не знал, где он, как сюда попал, что это за силы теперь ему подвластны. Но он знал одно, знал с ледяной, кристальной ясностью. Правила этой новой игры, этой гигантской бойни, были написаны на языке силы, жестокости и боли. И он, Вильям, только что с изумлением обнаружил, что является его прирожденным носителем.

Он сжал рукоять кирки так, что суставы его пальцев побелели и затрещали. В его глазах, пустых и безжизненных еще несколько минут назад, потухших еще в том грязном переулке, вспыхнул и загорелся первый за долгое время огонек. Не надежды. Нет, не надежды. Нечто более древнее, более фундаментальное и куда более страшное. Огонек холодного, безжалостного, ненасытного интеллектуального интереса.

Он поднес окровавленную, в ссадинах руку к лицу, коснулся кончиками пальцев грязных, потрескавшихся губ, а затем провел языком по соленой коже, ощущая вкус.

Соленый, медный, живой вкус его собственной крови заполнил рот.

«Хорошо», — подумал он, и мысль эта была острой, как отточенный клинок. «Что ж... Начнем».

Глава 2: Первый Вздох Боли

Смена длилась вечность, растянувшись в бесконечной череде мучительных моментов. Каждый удар зазубренной кирки о кремнистую, неподатливую породу отзывался в его костях глухим, болезненным эхом, сотрясая всё его изможденное тело. Эти десять часов Вильям быстро понял, что были не метафорой, а суровой, вымеренной в единицах страдания реальностью. Здесь время измерялось не движением стрелок, а количеством выдохов, сбивающихся в хрип, числом ударов, оставляющих кровь на рукояти инструмента, и объемом добытой породы, которую предстояло отвезти в своей тачке. Его новое тело, чуждое, слабое и изначально истощенное, отчаянно протестовало, посылая в мозг сигналы бедствия, но холодный, неумолимый разум заставил его подчиниться. Он работал. Механически, бездушно, как и все эти сотни теней вокруг. Он стал крошечным, легко заменимым винтиком в гигантском, скрипящем, проржавевшем механизме подземного ада.

Но его сознание, отъединенное от мук плоти, не прекращало своей работы. Он, как голодный падальщик, собирал крупицы данных, выстраивая из них первую, примитивную модель этого нового мира.

· Надзиратели. Их было два четких типа. Первые — тупые, мышечные громилы, чей словарный запас ограничивался матом и угрозами, а решение любых вопросов сводилось к применению плети. Они были опасны своей непредсказуемостью и животной жестокостью. Вторые — куда более опасные. Они смотрели на рабов не с ненавистью, а с холодной, расчетливой оценкой, как инженер на детали станка. Они не тратили энергию зря. Их удары были точными, выверенными, наносились для максимального подавления воли или демонстрации власти с минимальными усилиями. С ними, понял Вильям, нужно было быть особенно осторожным; их нельзя было обмануть показной покорностью.

· Рабы. Движущийся, расходуемый ресурс. Большинство — живые трупы с пустыми, выжженными глазами, биороботы, чья воля была сломлена и перемолота в пыль. Но некоторые — с искрой. У одних это была злая, отчаянная, немеющая искра бунта, тлевшая под слоем грязи. У других — безумный, неупорядоченный огонек помешательства, рожденный ужасом. У третьих — хитрая, притворно-покорная искорка, пытающаяся выгадать себе лишний глоток баланды или минуту отдыха. Именно эти, последние, были наиболее интересны. Они могли стать либо угрозой, либо, при правильном подходе, инструментом.

· Боль. Постоянный, ни на секунду не умолкающий фон существования. Но теперь Вильям не просто терпел ее. Он вслушивался в нее. Он начал различать ее сложную симфонию. Острая, режущая, как лезвие, боль от свежей раны, нанесенной плетью. Глубокая, ноющая, выворачивающая боль в мышцах, кричащих от непосильного напряжения. Тупая, разлитая, всепроникающая боль от хронического голода и изматывающей жажды. И та, новая, странная и пугающая — ощущение внутренней опустошенности, психической усталости, которая оставалась после той случайной, инстинктивной манипуляции над надзирателем утром. Как будто он потратил некий внутренний, ментальный ресурс, дотоле ему неведомый.

Возвращение в барак после смены было похоже на марш призраков. Измученные, покрытые липкой пылью и едким потом, тела волочились по бесконечным, слабо освещенным туннелям, подгоняемые редкими, но меткими ударами плетей и хриплыми окриками надсмотрщиков. Никто не разговаривал. Даже на это, на самый простой акт коммуникации, не оставалось ни сил, ни воли. Царила гнетущая, звенящая тишина, нарушаемая лишь скрипом тачек, лязгом кандалов и тяжелым, прерывистым дыханием.

Его «койка» представляла собой неглубокое углубление в сырой каменной стене, с неровным дном, застеленным комком влажной, гниющей соломы, кишащей мелкими насекомыми. Рядом, в таком же негостеприимном каменном кармане, ютился его «сосед». Вильям мысленно окрестил его Гномом. Невысокий, но коренастый, с неестественно мощными, жилистыми руками и обветренным, покрытым сетью старых и новых шрамов лицом, напоминающим потрескавшуюся кору старого дерева. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, не были пустыми. В них, как раскаленные угли, тлела упрямая, не поддающаяся угасанию злоба. Он был одним из тех, кого система не смогла сломать окончательно, но лишь ожесточила, выковав из него клубок ненависти.

Гном, как и Вильям, молча, с глухим стоном рухнул на свое ложе, с силой потирая плечи и предплечья, сведенные многолетней, однообразной работой с тяжелой киркой. Он издал тихий, похожий на рычание раненого зверя звук.

И вот настал тот скудный, долгожданный момент — раздача пайки. В барак вошли два надзирателя, волоча за собой большой, закопченный чан на колесах. В чане плескалась мутная, серо-коричневая жижа, отдаленно напоминающая жидкую похлебку, с плавающими в ней неопознанными, студенистыми кусками. Каждому рабу выдавали по черствой, как камень, лепешке из какой-то отрубной муки и по одному деревянному ковшу этой бурды.

Очередь двигалась медленно, в полном молчании. Когда подошла очередь Гнома, один из надзирателей, тот самый, что будил их утром — Бородач, с гнусной усмешкой плеснул ему в протянутую миску, намеренно пролив добрую половину содержимого половника на грязный пол.

— Ой, обронил, — похабно хохотнул он, и его жирное, обезображенное шрамами лицо расплылось в улыбке. — Извини, карлик. Видно, не судьба тебе сегодня наесться. Может, в следующий раз повезет.

Гном замер, словно вкопанный. Его мощные, скрюченные от работы кулаки сжались так, что костяшки побелели. Все его коренастое тело напряглось, как тугая пружина, готовая разжаться. Вильям, стоявший сзади, увидел, как по его широкой, могучей спине пробежала мелкая, неконтролируемая дрожь чистой, животной ярости. Но Гном промолчал. Он знал, знал на собственном горьком опыте, чем закончится любой, даже малейший протест. Он лишь бросил на Бородача быстрый, испепеляющий взгляд, в котором читалась такая первобытная, концентрированная ненависть, что, казалось, самый воздух вокруг должен был вспыхнуть от этого.

И это, этот единственный немой взгляд, и стал его роковой ошибкой.

— Что, урод? — лицо Бородача исказилось, превратившись в гротескную маску злорадства. То самое садистское удовольствие, которое Вильям ощутил от него утром, вспыхнуло с новой, удвоенной силой, густое, липкое, сладострастное, как патока. — Не нравится? Хозяина решил глазами убить? Ну, давай, попробуй, мразь!

Бородач с размаху отшвырнул половник, и тот с грохотом покатился по полу, расплескивая вонючую жижу. Он сделал шаг к Гному, нависая над ним своей тушей. Он был вдвое выше и, казалось, втрое тяжелее. На этот раз он не стал утруждать себя плетью. Он начал избивать Гнома своими огромными, каменными кулаками. Методично, неспешно, смакуя каждый удар, каждый хруст, каждый стон.

Первый удар, короткий и мощный, в солнечное сплетение, заставил Гнома сложиться пополам с хриплым, беззвучным выдохом. Второй, раскрученный снизу в челюсть, откинул его голову назад, и алая кровь брызнула из разбитого носа. Третий, четвертый, пятый... Удары сыпались на карлика, который лишь бессильно прикрывал голову руками, пытаясь вжаться в каменный пол.

Вильям стоял и смотрел. Он не чувствовал ни жалости, ни праведного гнева, ни даже отвращения. Он снова превратился в чистого аналитика, в бесстрастного наблюдателя. Он видел, как работают бугристые мышцы на плечах и спине Бородача, как он переносит вес тела с ноги на ногу, чтобы вложить в каждый удар максимум силы. Он слышвал отвратительный, влажный хруст хрящей носа, видел, как на лице Гнома мгновенно распухали багровые синяки. И он чувствовал... нет, он почти осязал волны агонии, исходящие от избиваемого. Они были горячими, острыми, колючими, как иглы. И на их фоне, как уродливый, ядовитый черный цветок, пышно распускалось и звенело садистское удовольствие Бородача.

И в этот миг что-то в Вильяме щелкнуло. Сработало, как курок.

Это не было осознанным решением. Не было взвешенной мыслью или актом сострадания. Это был инстинктивный, животный порыв, рожденный на стыке того самого холодного, научного интереса, что проснулся в нем утром, и глухой, накапливающейся ярости от собственного бессилия. А что, если попробовать снова? Но не просто отвлечь, а... атаковать?

Он не размышлял о том, как это сделать. Он просто сконцентрировал всю свою волю, всё свое существо на этом акте. Он мысленно ухватился за тот самый «цветок» удовольствия, что исходил от надзирателя, и с силой, на которую только был способен, вонзился в него, проник в его суть. Он не пытался его просто уничтожить или подавить. Он попытался его... преобразовать, переплавить.

Он представил, как это теплое, густое, отвратительное ощущение чужого наслаждения сталкивается с чем-то абсолютно противоположным. С тем, что он чувствовал сейчас от Гнома. С болью. Но не с чужой, абстрактной, а с... своей собственной, глубоко личной, до мельчайших деталей знакомой. С памятью о том, как всего несколько часов назад плеть с металлическими шипами жгла его собственную спину, оставляя на крестце огненные полосы. Он мысленно взял эту боль, этот чистый, обжигающий сигнал от своих собственных разорванных нервных окончаний, сконцентрировал его в некий сгусток, в раскаленную иглу, и протянул ее, мысленно воткнул прямо в центр того самого «цветка» удовольствия Бородача.

И произошло нечто, лежащее за гранью всякой логики и понимания.

Бородач, занесший свою могучую руку для очередного, заключительного удара, вдруг замер, как вкопанный. Его лицо, сиявшее садистским восторгом, исказилось гримасой крайнего недоумения, будто он услышал некий неслышимый другим звук. Он посмотрел на свою собственную, занесенную для удара руку, сжавшуюся в кулак, как будто видел ее впервые в жизни.

— А-а-а-а-а! — внезапный, оглушительный, пронзительный вопль, полный такого немыслимого ужаса и агонии, что кровь стыла в жилах, вырвался из его глотки. Это был не крик ярости, а именно визгливый, истеричный, животный вопль, какой издает человек, на которого внезапно вылили ушат кипящего масла.

Одним прыжком, несообразным его массе, он отскочил от Гнома, схватившись за свое собственное предплечье, будто пытаясь оторвать его. Его глаза бешено вращались, выкатывались из орбит от невыносимой, шоковой боли.

— Горит! Горит, тварь! — орал он, тряся рукой, с которой на пол капала лишь кровь Гнома. — Помогите! Тушите! Воды!

Он начал кататься по грязному каменному полу, сдирая кожу с ладоней и локтей, его массивное тело билось в неестественных, корчащих конвульсиях. Пена, смешанная со слюной, пузырями вытекала изо рта. Второй надзиратель и несколько рабов, стоявших в очереди, застыли в полном оцепенении, не в силах осознать, что происходит. Никакого видимого огня, ни дыма, ни запаха гари не было. Его рука была цела, лишь на костяшках пальцев виднелась чужая, темная кровь.

Прошло, вероятно, не больше минуты, но это время показалось вечностью, прежде чем конвульсии начали стихать. Бородач лежал на полу, тяжело, с хрипом и присвистом дыша, весь перемазанный в грязи, собственной слюне и чужой крови. Он с нескрываемым, паническим ужасом ощупывал свою руку, водил по ней ладонью. Боль ушла так же внезапно, как и навалилась, оставив после себя лишь леденящий душу, всепроникающий страх и полную потерю ориентации.

Он поднял на Вильяма дикий, затуманенный паникой взгляд. Никакой логической связи, никаких доказательств у него не было. Просто Вильям стоял ближе всех, и он смотрел на него — не с испугом или смятением, как остальные, а с тем же невыносимо холодным, отстраненно-аналитическим выражением лица, будто наблюдал за интересным экспериментом.

— Ты... — просипел Бородач, с трудом поднимаясь на дрожащие ноги. Голос его сорвался на фальцет. — Ты... колдун! Порчу навел! Глаза... твои глаза!

Но его уверенность была подорвана, разбита в дребезги. Он не видел ни свечения, ни жестов, ни шепота заклинаний. Он лишь почувствовал адскую, всепоглощающую боль, рожденную в его собственном мозгу. Он, отшатнувшись, как от чумного, побрел прочь, к выходу из барака, непрестанно оглядываясь то на свою руку, то на неподвижную фигуру Вильяма. Второй надзиратель, растерянный и явно напуганный, бросил на замерших рабов злой, но неуверенный взгляд и поспешил последовать за своим товарищем.

В бараке воцарилась гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, клокочущим дыханием Гнома, который, опершись на локоть, с немым, невероятным изумлением наблюдал за отступающими надзирателями.

Вильям не двигался. Внутри него бушевал самый настоящий ураган из эмоций, физиологических реакций и лавины мыслей. Его сердце бешено колотилось в груди, пытаясь вырваться наружу, в висках отчаянно стучало, а в ушах стоял оглушительный звон. Он чувствовал себя... опустошенным. Выжатым, как лимон. Как будто он только что пробежал ультрамарафон, не имея к нему ни малейшей подготовки. Его собственная, привычная боль от ран на спине и уставших мышц обострилась, стала почти невыносимой, будто кто-то вывернул все его нервные окончания наизнанку. Голова кружилась, в глазах стояла черная пелена, и его едва не стошнило от внезапного приступа слабости.

Но сквозь это физическое истощение, словно сквозь туман, пробилось кристально ясное, холодное, безжалостное осознание.

«Это был я».

Не галлюцинация. Не случайное стечение обстоятельств. Не божественное вмешательство. Он, Вильям, своей собственной, пока не понятной ему силой, совершил это. Он взял реальную, физическую боль от своих собственных ран, пропустил ее через свой разум, как через усилитель или преобразователь, и направил прямиком в сознание другого человека. Он подменил одно сенсорное ощущение на другое, заставив нейроны мозга Бородача генерировать сигнал чудовищного ожога там, где его не было и в помине.

Это была не магия стихий — не огонь, не молнии, не лед. Это была магия нервной системы. Магия синапсов и болевых рецепторов. Магия самой боли, возведенная в абсолют.

Он медленно, будто на ватных ногах, подошел к своему каменному ложу и рухнул на него. Руки его предательски дрожали, и он с силой сжал их, чтобы скрыть эту дрожь. Он закрыл глаза, пытаясь унять бешеный ритм сердца и восстановить контроль над прерывистым дыханием.

«Механизм... Нужно срочно понять механизм», — лихорадочно думал он, заставляя свой интеллект работать поверх физического недомогания. «Я использовал свою собственную боль как источник. Как... катализатор и одновременно как боеприпас. Я направил ее на другого, сделал ее чужой. Но почему именно ожог? Потому что это была самая яркая, самая свежая и хорошо мне знакомая боль в моей памяти? Или потому что я в тот момент так захотел, мысленно представил именно огонь? Я могу выбирать „амплуа“ боли?»

Он попытался провести эксперимент здесь и сейчас, без внешнего стимула. Он сосредоточился на ноющей, выворачивающей боли в своих плечах и спине. Он попытался представить, как эта боль уходит... растворяется, утекает из него в никуда, в каменный пол, в воздух. Но ничего не произошло. Боль осталась с ним, верная и неизменная спутница. Значит, просто так, в никуда, избавиться от нее нельзя. Требуется... цель. Требуется другой, чужой разум, который станет реципиентом, громоотводом для этой боли.

И еще он отчетливо почувствовал то самое глубинное истощение. Не только физическое, мышечное. Что-то гораздо более важное. Как будто он потратил не калории, а некий ментальный, душевный, или, если угодно, духовный ресурс. Запас сил, который не бесконечен.

Он открыл глаза. Гном, все еще сидя на полу и прижимая к лицу окровавленный тряпье рукав, пристально смотрел на него. В его взгляде не было и тени благодарности. Был лишь немой, животрепещущий вопрос. Глубокая, первобытная настороженность хищника, почуявшего рядом другое, более сильное и непонятное существо. Он видел, ясно видел, что произошло нечто, выходящее за рамки привычной им жестокости, и Вильям стоял в самом эпицентре этого аномального события.

Вильям встретил его взгляд. Он ничего не сказал. Слова здесь были бы лишними, ненужным шумом. Он просто медленно, очень медленно и подчеркнуто, поднес указательный палец к своему собственному виску и на мгновение задержал его там, глядя Гному прямо в глаза.

Послание было простым, грубым и предельно понятным для любого, кто выживал в этом аду: «Я — не такой, как ты. Я — нечто другое. Не твой друг, не твой спаситель, но и не твой враг. Я — сила. И сейчас ты это видел. Запомни».

Гном отвел взгляд первым. Он опустил голову, и в его позе читалось не поражение, а принятие некоего нового, сурового факта реальности. Молча, потирая ушибленные ребра и разбитое лицо, он отполз в свой угол, стараясь затеряться в тени.

В бараке постепенно восстановился привычный гул — стоны, глухой кашель, бормотание спящих. Но теперь, чутко уловил Вильям, в этом знакомом гуле появилась новая, дрожащая нота. Тихий, неслышный шепот страха. И направлен он был уже не только на надзирателей, но и на него. На Вильяма. На того, кто мог одним лишь взглядом наслать невидимый огонь на самого Бородача.

Он остался сидеть в своем углу, прислонившись затылком к леденящему, шершавому камню. Он смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Обычные руки. Грязные, в ссадинах, с обломанными ногтями, покрытые мозолями и старыми шрамами. Но в них теперь таилась сила. Уродливая, темная, рожденная в агонии и отчаянии, выкованная в самом сердце ада.

Он мысленно вернулся к тому ключевому моменту. К душераздирающему воплю Бородача. К его гримасе абсолютного, недетского ужаса. К тому, как этот матерый, жестокий громила катался по грязи, обезумев от боли, которой физически не существовало.

И впервые за долгие-долгие годы, а может, и за всю свою несчастную жизнь, на губах Вильяма дрогнули и изогнулись в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Но это была не улыбка радости или облегчения. Нет. Это была улыбка первооткрывателя, стоящего на пороге величайшей тайны. Ученого, который наконец-то нашел ключ к разгадке и теперь с жадностью взирает на дверь, которую ему предстоит открыть.

«Хорошо», — повторил он мысленно, развивая свою утреннюю мысль. «Очень... даже хорошо».

Он понял природу своей новой, чудовищной силы. Теперь ему предстояло выяснить ее точную цену, ее пределы, ее механику и ее потенциал. И он был готов заплатить за это знание. Любую цену. Цену своей крови, чужой боли, целых миров, если потребуется. Ибо это был его единственный путь. Путь к личному раю, который он поклялся выстроить на выжженной земле этого проклятого места.

Глава 3: Урок Анатомии

Глава 3

Следующие несколько циклов убогой подобия сна и изматывающей работы Вильям посвятил методичному, дотошному исследованию, превратив свою жизнь в единый непрерывный эксперимент. Его мир, и без того крошечный, сузился до трех основных координат: вонючий, пропитанный болью каменный барак; бесконечная, уходящая в черноту штольня; и безграничная, таинственная лаборатория его собственного сознания. Формально он оставался рабом, одним из многих. Но в сущности, он был единственным в своем роде ученым, заточенным в аду, а его собственное тело и психика, а также страдания окружающих, стали главным объектом его леденящего душу изучения.

Первый этап его исследований заключался в пассивном, но предельно сконцентрированном наблюдении. Он научился не просто смутно чувствовать фоновую боль других обитателей этого ада, а целенаправленно фокусироваться на ней, выделять отдельные «струны» из общего хаотичного гула. Он сидел в своем углу после очередной изматывающей смены, съедавшей последние физические силы, и, закрыв глаза, вслушивался в этот жуткий, многоголосый симфонический оркестр непрекращающихся страданий. Натужный, разрывающий грудь кашель больных чахоткой — это была тупая, разлитая, гниющая боль в легких, чувство удушья и тяжести. Короткие, сдавленные стоны от свежих ушибов и старых, неправильно сросшихся переломов — острые, яркие, локализованные всплески агонии, похожие на вспышки света в темноте. Призрачные, фантомные боли в давно ампутированных конечностях — неясные, но от того не менее мучительные шипы, вонзающиеся в несуществующую плоть. И всепроникающий, монотонный, давящий гул головных болей от хронического обезвоживания и голода, сливавшийся в один сплошной фон.

Он начал систематизировать и классифицировать их с холодной, почти машинной точностью. Его абсолютно не интересовала эмоциональная окраска страданий — чужая паника, отчаяние или ярость были для него лишь помехами, статистическим шумом. Его ум, вышколенный годами чтения научной литературы, жаждал чистых, объективных данных, голой сенсорики.

· Интенсивность: он мысленно присваивал ощущениям баллы. От едва заметного дискомфорта, легкого зуда или нония (1 балл по его внутренней шкале) до всепоглощающей, стирающей личность агонии, когда боль становилась единственной вселенной (10 баллов).

·Характер: он различал оттенки. Режущая, как от осколка стекла; колющая, словно иглой; давящая, будто груз раздавливает кости; жгучая, похожая на поток раскаленного шлака; пульсирующая, живая, синхронная с ударами сердца.

·Локализация: поверхностная (ссадины, порезы, ожоги на коже, уставшие мышцы) или глубокая, исходящая из самых недр организма (переломы костей, воспаленные внутренние органы, больные суставы).

·Продолжительность: кратковременная, взрывная (от удара плети, например) или хроническая, ставшая частью бытия (постоянный голод, развивающаяся болезнь, старая незаживающая рана).

Он был подобен слепцу от рождения, который впервые начал различать не просто свет и тьму, а всю невероятную палитру цветов, ощущая их через их теплоту, яркость и текстуру. Боль стала его новым зрением.

Второй этап — активное, но пока ненаправленное воздействие. Он пытался просто «впитывать» эту боль, как губка впитывает воду. Он раскрывал свое восприятие, пытаясь пропустить через себя эти волны страдания, надеясь как-то их ассимилировать или нейтрализовать. Результат был абсолютно нулевым. Боль окружающих оставалась при них, не становясь ни слабее, ни сильнее, а его собственная, верная и неизменная, никуда не уходила. Значит, одного лишь пассивного восприятия было недостаточно. Требовался акт воли. Направленный, осознанный импульс, некий ментальный «выстрел».

Первый целенаправленный опыт требовал живого, но максимально безопасного объекта, чья странная реакция не привлечет ничьего внимания. Его взгляд, скользя по стенам его каменной ниши, упал на крупного, усатого таракана, лениво ползущего по влажному камню. Идеально. Насекомое. Примитивная, узкоспециализированная нервная система, лишенная сложных эмоций и способности к осознанному страданию.

Вильям сосредоточился, отгородившись от внешнего мира. Он вызвал в памяти собственную, самую свежую боль — яркую, жгучую полосу на спине от недавних ударов плети. Он сфокусировал это ощущение, мысленно сжал его в тугой, раскаленный шарик, в точку, как собирают свет линзой, и направил этот сконцентрированный сгусток агонии на медлительное насекомое.

Ничего. Абсолютно ничего. Таракан, не ведая о направленном на него психическом атаке, продолжал свой неторопливый путь, исследуя щель в камне.

«Слишком примитивный разум, — холодно зафиксировал он в памяти, не испытывая ни разочарования, ни досады. — Нет развитого аппарата для интерпретации сложного, смоделированного болевого сигнала. Либо недостаточно мощности импульса? Либо неверно выбран тип боли? Насекомые реагируют на иные раздражители. Опыт требует корректировки переменных».

Следующей ночью ему представился идеальный, с научной точки зрения, объект. В самом темном, дальнем углу барака, за грудой мусора и обломков, медленно умирала крыса. Кто-то из рабов или надзирателей наступил на нее, переломив позвоночник. Задние лапы животного были парализованы, и оно, не в силах сдвинуться с места, тихо, жалобно попискивало, а ее маленькое, серое тельце била мелкая, прерывистая дрожь. Боль, исходящая от нее, была острой, кристально чистой, не замутненной сложными человеческими эмоциями — лишь чистый, животный сигнал бедствия от поврежденного организма.

Вильям присел рядом на корточки, делая вид, что поправляет свою жалкую, гнилую подстилку. Он снова вошел в состояние концентрации. На этот раз он взял не свою боль, а ее. Боль самой крысы. Он уловил ее — горячий, разрывающий колющий шов в спине грызуна, отчаянные сигналы разорванных нервов. И затем он попытался... не просто ощутить, а усилить.

Эффект был мгновенным, шокирующим и невероятно жестоким. Тихое, жалобное попискивание превратилось в один пронзительный, пронзающий тишину, почти человеческий визг невыносимой муки. Маленькое тельце затряслось в неконтролируемых, корчащих конвульсиях, изо рта вырвалась алая пена. Прошло не больше трех секунд — и крыса замерла, обмякнув. Она не просто умерла. Она сгорела в огне собственной, многократно усиленной агонии за те несколько секунд, что, по расчетам Вильяма, должны были растянуться на долгие часы медленной смерти.

И в тот же миг Вильям почувствовал легкую, едва заметную, но отчетливую волну тепла, прошедшую снизу вверх по его собственному изможденному телу. Всепроникающая усталость, копившаяся за день, как будто отступила, рукой сняло. Мысли, обычно затуманенные болью и голодом, прояснились, стали острее и быстрее.

«Вывод первый: направленное воздействие на восприимчивый организм возможно. Вывод второй: усиление существующей боли до критического, несовместимого с жизнью уровня приводит к немедленной смерти субъекта. Вывод третий, и самый важный: смерть, вызванная таким усилением... подпитывает меня. Восстанавливает физические и ментальные силы. Это не просто передача сенсорных ощущений. Это передача некоего квинтэссенции, витальной силы, жизненной энергии, высвобождаемой в момент агонии».

Теперь, с этим знанием, ему был необходим разумный субъект. Более сложный, чем крыса, но менее рискованный, чем надзиратель. Кого выбрать? Его внутренний сканер принялся оценивать окружающих рабов. Старик с гноящимися, слезящимися глазами? Его боль была хронической, привычной, вросшей в его естество. Эффект от манипуляции мог быть смазанным, неочевидным. Тогда его взгляд, холодный и расчетливый, упал на молодого, тщедушного парня, почти мальчика, которого днем жестоко избили за опрокинутую тачку с породой. Его звали Элрик. Его боль была свежей, яркой, еще не успевшей притупиться. И главное — он был смертельно напуган. Страх, как эмпирически выяснил Вильям, делал саму боль острее, а психику — более податливой, менее защищенной.

Ночью, когда Элрик ворочался на своем ложе, скуля и постанывая от тупой, простреливающей боли в сломанных ребрах, Вильям приступил к новому опыту. Он снова вошел в состояние фокусировки. На этот раз он уловил боль субъекта — те самые тупые, ноющие спазмы в его грудной клетке, усиливавшиеся при каждом вдохе. И он попытался не усилить ее, а... видоизменить. Подменить одно фундаментальное ощущение другим.

Он представил себе леденящий, пронизывающий до костей холод. Острый, как бритва, осколок льда, вонзающийся прямо в грудь, замораживающий легкие и сковывающий сердце. Он взял свою собственную, яркую память о том, как ночами коченел на ледяном камне, дрожа в лихорадке, и спроецировал ее, наложил на боль Элрика, пытаясь заместить один тип физиологических ощущений совершенно другим, противоположным.

Элрик на своем ложе застонал громче, его тело скрючилось, он попытался свернуться в тугой клубок, судорожно обхватывая грудь своими тощими руками.

— Холодно... мама, так холодно... — прошептал он в полубреду, его зубы начали отчаянно стучать. — Замерзаю...

Успех. Частичный, но неоспоримый. Однако сам Вильям в тот же миг почувствовал резкий, неприятный приступ головокружения и тошноты. Его собственная боль в спине, которую он использовал как своего рода катализатор и эталон, обострилась, словно кто-то провел по ранам раскаленной проволокой. Значит, сложное преобразование, изменение качества боли, требовало куда больших энергетических затрат, чем простое, грубое усиление.

Он немедленно, без сожаления, прекратил воздействие. Через несколько минут Элрик постепенно успокоился, его стоны и бред вернулись к прежнему, «естественному» уровню. Чувство истощения у Вильяма постепенно отступило, сменившись привычной для него ясностью холодного ума. В этом случае он не подпитывался, не получал энергии. Он ее тратил. Расходовал свой собственный ресурс.

«Формируется гипотеза: я могу использовать боль как универсальную валюту, как энергетический потенциал. Чужая боль — это ресурс, который я могу поглотить, усилив ее до смертельного для донора исхода. Это дает мне энергию. И наоборот, я могу тратить свою собственную боль (или же энергию, полученную от предыдущего поглощения) для точечных манипуляций с ощущениями других: усиления, ослабления, преобразования. Первое — прибыльно. Второе — убыточно, но открывает тактические возможности».

Следующая серия экспериментов была самой рискованной на сегодняшний день. Ему нужно было проверить дистанцию воздействия и его длительность. Объектом он избрал одного из самых противных надзирателей их сектора — тощего, жилистого и невероятно язвительного типа по кличке Шнырь, который обожал больно бить длинной плетью по ногам и голеням рабов, когда те, согнувшись, тащили свои неподъемные тачки.

Во время работы, в самый разгар смены, Вильям, проходя мимо с пустой тачкой, на мгновение, на одно лишь мгновение, «чиркнул» по сознанию Шныря. Коротким, но очень острым и концентрированным импульсом. Он мысленно представил себе ощущение от мощного удара тяжелым молотком по большому пальцу ноги.

Шнырь, который в этот момент что-то язвительно и громко кричал другому рабу, вдруг захромал, споткнулся и громко, отборным матом выругался, с недоумением и злостью глядя на свои грубые сапоги, как будто ища на них причину внезапной, пронзительной боли. Боль была кратковременной, длилась maybe две секунды, но была совершенно реальной. Вильям же почувствовал лишь легкую, едва заметную отдачу, похожую на отдачу от выстрела из малокалиберного пистолета. Дистанция составляла около пяти метров. Эффект — почти мгновенный.

Он осторожно повторил опыт еще несколько раз в течение дня, с разными надзирателями, варьируя типы посылаемой боли. Все результаты тщательно фиксировались в несгораемом хранилище его памяти, как в безупречном лабораторном журнале:

· Дистанция: Четкий эффект наблюдался на расстоянии до 10-15 метров. После 20 метров воздействие резко ослабевало и требовало непропорционально больших затрат концентрации и энергии.

·Сопротивление: Чем более волевой, собранный и психически устойчивый был субъект, тем сложнее было пробить его естественный, неосознанный психический барьер. Пьяный, уставший после долгой смены или просто глупый надзиратель поддавался воздействию гораздо легче и быстрее.

·Последствия для оператора: Простые, короткие болевые импульсы почти не истощали его. Сложные, продолжительные манипуляции (как с Элриком) или доведение живого существа до смерти через боль (как с крысой) требовали значительных затрат внутренних ресурсов. В первом случае он тратил свою энергию, во втором — получал ее с лихвой, с избытком.

·Обнаружение: Никто, судя по всему, не мог определить источник воздействия. Все жертвы его экспериментов списывали внезапные приступы на усталость, на погоду, на внезапную болезнь или на «просто почудилось». Психическая атака была невидимой и бесшумной.

Кульминацией этой интенсивной фазы исследований стал вечер, когда в их барак снова, после нескольких дней отсутствия, пожаловал Бородач. Тот самый, с его «обожженной» рукой. Он был мрачен, зол и явно искал, на ком сорвать свою злобу. Его взгляд, полный подозрительности и ненависти, почти сразу же нашел Вильяма. Он направился к его нише, тяжело дыша, от него разило дешевым самогоном и потом.

— А, ты, выродок, — просипел он, останавливаясь в паре шагов. — Из-за тебя, твари бесхвостой, меня на неделю поставили на чистку дерьмовых ям! Измывался надо мной, колдун чертов! Сейчас я тебя...

Он с силой занес свою плеть, и его лицо исказилось предвкушением мести. И в этот самый момент Вильям принял стратегическое решение. Все гипотезы были проверены, базовые принципы работы способности ясны. Настало время настоящего, полноценного полевого испытания. Испытания оружия.

Он не стал ждать удара. Он не стал усиливать свою собственную боль или выискивать болевые точки у Бородача. Он поступил иначе, применив новую тактику. Вокруг них, в радиусе десяти метров, находился десяток других рабов. Все они в той или иной степени болели. Все они непрестанно страдали. Вильям мгновенно раскрыл свое восприятие на полную мощность, словно радар. Он уловил ноющую зубную боль старика слева, гвоздем вбитую в челюсть; воспаленные, вывернутые суставы женщины справа; свежие, сочащиеся ссадины на спине у подростка, придавленного сегодня камнем. Он взял этот густой, многослойный коктейль из чужой, фоновой агонии, мысленно сконцентрировал его в один тугой, раскаленный до бела сгусток чистой энергии страдания и... направил его в самого себя.

Это было похоже на удар разрядом молнии в тысячу вольт. Его собственное тело на мгновение согнулось от чудовищного, не принадлежащего ему шквала чужого страдания. Это была не его личная боль, но она была абсолютно реальной, физически ощутимой. А затем, не дав этому адскому заряду поглотить его сознание, не дав ему разорвать себя изнутри, он, как идеальный проводник или конденсатор, перенаправил весь этот сконденсированный, чужой ужас прямиком в нервную систему, в самый мозг Бородача.

Он не моделировал какое-то конкретное ощущение — ожог, удар, холод. Он дал ему ВСЕ. И СРАЗУ. Весь спектр боли, который только может воспринять человеческое существо.

Бородач замер с занесенной для удара плетью. Его глаза остекленели, потеряв всякое выражение, кроме вселенского, немого ужаса. Из его пересохшего горла вырвался не крик, не ругань, а нечленораздельный, полный абсолютного, первобытного отчаяния вой, от которого кровь стыла в жилах. Он рухнул на колени, с силой, способной размозжить кости, обхватив свою голову огромными руками, и начал с размаху биться лбом о каменный пол, рыдая, захлебываясь и что-то беззвучно, бессвязно шепча.

На этот раз Вильям не чувствовал ни малейшего истощения. Наоборот, он ощущал странный, противоестественный прилив сил, бодрости, даже легкой эйфории. Он не поглощал финальную боль Бородача — тот, хоть и находился в полном психическом сломе, был еще жив. Но он использовал чужую, отобранную боль как пулю. Он был лишь проводником. Беспристрастным орудием.

Через несколько минут Бородача, истекающего кровью из разбитого в мякоть лба, в полубессознательном состоянии уволокли его же перепуганные товарищи. В бараке снова воцарилась мертвая, гробовая тишина, более зловещая, чем когда-либо. Но теперь в глазах рабов, смотревших на Вильяма, был не просто прежний, привычный страх перед жестокостью. Был настоящий, глубинный УЖАС. Было благоговение, смешанное с отвращением, перед чем-то абсолютно нечеловеческим, потусторонним, перед силой, способной сломать разум, не прикоснувшись к телу.

Вильям медленно, с совершенно бесстрастным лицом, прошел к своему ложу и опустился на него. Внутри него царила не просто тишина, а ледяной, кристальный покой. Внутренний монолог был краток, точен и лишен всякой эмоциональной окраски.

«Итоги. Способность подтверждена и протестирована в боевых условиях. Предварительное название: нейромантия. Основа — боль во всех ее проявлениях. Моя собственная боль — инструмент, катализатор и эталон. Чужая боль — источник энергии (при поглощении через смерть) и высокоэффективное оружие (при конденсации и перенаправлении). Механизм: проекция и манипуляция сенсорными сигналами непосредственно в нервной системе цели. Ограничения: дистанция, уровень концентрации и психическая устойчивость цели, мое собственное ментальное и физическое состояние. Побочный эффект при поглощении витальной силы через доведение до смерти — восстановление и приумножение собственных сил. Побочный эффект при сложных манипуляциях или использовании себя как проводника для чужой боли — временное истощение».

Он снова посмотрел на свои руки. Все те же грязные, в ссадинах и мозолях, избитые руки самого обычного раба. Но теперь он ЗНАЛ. Он был хозяином. Хозяином самой фундаментальной, самой базовой и самой ценной валюты этого мира, да, пожалуй, и всех миров. Валюты страдания. Валюты боли.

Первый, базовый курс анатомии был завершен. Он препарировал боль, разложил ее на составляющие, понял ее природу, ее вкус, ее запах и ее стоимость. Теперь, с этим знанием, начинался следующий, куда более интересный и амбициозный этап. Этап практического применения. Создания тактики и стратегии.

Он лег на свое каменное ложе, закрыл глаза и начал планировать. Мысли текли быстро и ясно, как горный поток. Первый пункт плана: найти более надежные, постоянные и, что важно, незаметные источники... топлива. Второй пункт: подобрать несколько лояльных, управляемых подопытных, на которых можно будет отработать более тонкие, изощренные настройки воздействия — не только боль, но, возможно, и другие, более сложные эмоции.

Впервые за все время, проведенное в этом кромешном аду, сон начал мягко клонить его в свои объятия не как измученное, полуживотное существо, а как человека, нашедшего, наконец, свое истинное, пусть и чудовищное, предназначение. Пусть ужасное. Пусть отвратительное в глазах любого другого. Но свое. Его личный, выстраданный дар.

И это осознание, эта холодная, безрадостная уверенность, была несравнимо, неизмеримо лучше, чем быть просто жертвой, безымянным статистом в чужой жестокой пьесе. Теперь пьесу писал он. И начиналась она с тихого, неслышного всеми шепота боли.

Глава 4: Клинок из Тени

Глава 4

Идея убийства, настоящего, расчетливого и окончательного, созревала в нем постепенно, без спешки и суеты, как идеальный, безжалостный кристалл, растущий в перенасыщенном растворе реальности. Это не был порыв слепой ярости, не акт отчаяния загнанного в угол зверя. Для Вильяма это был единственно логичный, неотвратимый вывод, следующий из всей цепи его предыдущих экспериментов. Система шахт Аэтрона представлялась ему сложным, громоздким уравнением с множеством неизвестных, и главной переменной, сковывавшей его действия, ограничивавшей его растущий аппетит к познанию и силе, были надзиратели. Чтобы получить больше свободы, больше пространства для маневра, больше ресурсов для своих исследований, требовалось убрать один из ключевых, пусть и не самых главных, элементов системы контроля. Требовалось провести решающий, демонстрационный эксперимент, который подтвердил бы не только мощь его странной способности, но и его абсолютную, тотальную безнаказанность. Убийство должно было стать не преступлением, а доказательством定理.

Цель он выбирал тщательно, с методичностью хирурга, скальпелем своего внимания вскрывая психику каждого надзирателя в их секторе. Его выбор пал на Брута. Не самого жестокого — были и куда более отъявленные садисты. И не самого умного — что было несложно. Брут был существом, управляемым примитивными, почти детскими страхами и суевериями. Он панически боялся темноты в заброшенных боковых штреках, обходил за версту места, где в прошлом месяце под обвалом погибло несколько рабов, и всегда, абсолютно всегда, носил на своей толстой, обветренной шее самодельный амулет из черного когтя какого-то неизвестного зверя, постоянно к нему прикасаясь, словно ища защиты. Его психика была рыхлой, неустойчивой, полной трещин. Идеальный, податливый материал для его лепки.

План созрел простой по цели, но изощренный в исполнении. Вильям не собирался просто сломать его разум, как это вышло с Бородачом, оставив того пусть и сломленным, но живым. Нет. Теперь он хотел большего. Он хотел, чтобы Брут стал архитектором своего собственного уничтожения. Чтобы он собственными ногами шагнул в бездну, повинуясь сотканным из его же страхов иллюзиям. И чтобы все это выглядело как трагический несчастный случай или, что еще лучше, как действие неких потусторонних, мстительных сил. Это создало бы нужную атмосферу суеверного страха и замешательства среди остальных надзирателей, надолго отвлекая их от поисков возможного «колдуна» среди рабов.

Подходящий момент наступил во время так называемой «большой погрузки». Раз в неделю с верхних, почти мифических уровней, откуда доносился хоть какой-то намек на свежий воздух, спускалась огромная, скрипящая грузовая платформа, приводимая в движение шипящими паровыми машинами и сложной системой противовесов. На этот гигантский металлический лист сгружали добытую за неделю руду, чтобы поднять наверх, к плавильным печам. Это было всегда невероятно хаотичное, шумное и опасное мероприятие. Сотни рабов, десятки надзирателей, оглушительный грохот опрокидываемых тачек, лязг массивных цепей, пронзительный свист пара, вырывающегося из клапанов. Идеальный фон, в котором один отдельно взятый крик тонул, как камень в болоте.

Вильям стоял в гуще этой толпы, медленно продвигаясь со своей тяжелой, доверху груженой тачкой к краю платформы, за которым зияла чернота, лишь изредка подсвеченная багровым отсветом снизу. Он уже несколько часов готовился, превратив себя в живое оружие. Он не просто отдыхал — он накапливал смертоносный ресурс. Он пропускал через себя, как через трансформатор, фоновую боль и страх окружающих, не поглощая их полностью и не причиняя вреда донорам, а как бы заряжаясь этой энергией, накапливая ее в себе, словно конденсатор перед разрядом. Он впитывал острую, пронзающую боль в спине у старика, тащившего неподъемную ношу; ноющую, выворачивающую боль в распухших ногах у женщины, которая уже падала от изнеможения; давящую, сжимающую виски головную боль у подростка, стоявшего рядом. Он собрал этот многослойный, горький энергетический коктейль и удерживал его в себе, чувствуя, как его собственное восприятие обостряется до сверхъестественного предела. Мир вокруг стал невероятно четким, цвета — более насыщенными и ядовитыми, звуки — ясными, раздельными, он мог мысленно выделить каждый отдельный стон, каждый удар молота. Он видел каждого человека, каждую тень страдания, каждую искорку отчаяния на их изможденных, запыленных лицах.

Брут, как и предполагалось по плану, находился у самого края пропасти, которая зияла рядом с платформой. Эта гигантская, индустриальная бездна уходила вниз, в раскаленное, бьющееся как сердце нутро шахты, на сотни метров. Оттуда веяло сухим, обжигающим жаром и едким, удушающим запахом серы и расплавленных металлов. Брут орал что-то хриплое, подгоняя рабов, размахивая своей плетью, но его глаза бегали по сторонам, а пальцы левой руки нервно, с судорожной силой теребили заветный амулет на груди.

«Начинаем», — пронеслось в сознании Вильяма, холодно, четко и без малейшей дрожи. Мысль была гладкой, как отполированная сталь.

Первый этап: дезориентация и закладка фундамента паники. Он послал Бруту короткий, но невероятно мощный и концентрированный импульс, созданный на основе его же, Брута, собственного, хорошо изученного страха перед высотой. Не саму боль от падения, а нечто более коварное — чистое, животное, первобытное чувство паники, головокружения, ощущение пустоты и нестабильности под ногами, предательски уходящей опоры.

Брут замолк на полуслове, его крик застрял в горле. Он сделал неуверенный, почти спотыкающийся шаг назад от самого края, его лицо, обычно красное от напряжения, резко побледнело, приобретя землистый, болезненный оттенок. Он сглотнул комок в горле, и его пальцы с такой силой сжали амулет, что костяшки побелели. «Просто устал, закружилась голова», — вероятно, мелькнуло у него в голове.

Второй этап: обострение и извращение восприятия. Не давая Бруту опомниться, Вильям взял все звуки, окружавшие того, — оглушительный скрежет железа о железо, надрывные стоны рабов, шипение вырывающегося под давлением пара, грохот падающей породы, — и мысленно, с помощью накопленной энергии, усилил их, исказил, превратив в оглушительную, бессмысленную, давящую какофонию ужаса. Для Брута внешний мир внезапно превратился в адскую симфонию невыносимого шума. Он инстинктивно зажал уши своими грубыми ладонями, но это не помогло ни на йоту. Звук шел не извне. Он рождался и гремел прямо внутри его черепа, разрывая сознание.

Третий этап: тактильные галлюцинации — атака на физическое «Я». Следом, как вторая волна атаки, Вильям сфокусировался на собственной памяти о самом физически отвратительном ощущении, которое он испытывал здесь, — о прикосновении склизких, холодных, жирных личинок, которых иногда находили в сырых, заброшенных углах штолен. Он спроецировал это омерзительное чувство на кожу Брута, сконцентрировав его на руках, шее, лице. Тысячи невидимых, извивающихся, скользких тел, ползущих по нему, заползающих под одежду, касающихся слизистых тел.

Бруст закричал. Это был уже не гневный, командный крик надзирателя, а высокий, визгливый, полный чистого, неконтролируемого ужаса вопль. Он начал сдирать с себя невидимых паразитов, яростно, с силой теребя свою кожаную куртку, рубаху, царапая собственную кожу на лице и шее до крови, оставляя багровые полосы. Надзиратели и рабы вокруг замерли в изумлении и ужасе, глядя на его безумный, нелепый танец, на эту пляску святого Витта посреди рабочей смены.

Четвертый, финальный этап: визуальная галлюцинация и финальный, необратимый толчок. Это была самая сложная, самая энергозатратная часть плана. Вильяму нужно было создать не просто смутное ощущение, а четкий, яркий, пугающе реальный образ. Он использовал всю накопленную энергию, весь свой ментальный ресурс, все силы, собранные с десятков людей. Он знал главный, самый глубинный страх Брута — панический, суеверный ужас перед «Призраком Шахтера», местной легендой о молодом рабе, который сорвался в эту самую пропасть несколько лет назад и с тех пор бродит по штольням в поисках компании, являясь тем, кто стоит на краю.

И он создал его. Прямо перед Брутом, из густых, ядовитых клубов пара и пыли, поднимающихся из раскаленной бездны, проступила бледная, расплывчатая, но абсолютно узнаваемая фигура в лохмотьях раба, с пустыми, темными глазницами и неестественно вывернутыми конечностями. Никто, кроме Брута, ее не видел. Но для него, с его разрушенным восприятием, она была абсолютно, физически реальной. Призрак медленно, почти невесомо поплыл в его сторону, беззвучно шевеля губами и протягивая костлявые, бледные руки, словно приглашая в объятия.

Мозг Брута, уже доведенный до критической точки паникой, слуховыми и тактильными галлюцинациями, не выдержал этого последнего, решающего удара. Все защитные барьеры его психики рухнули, рассыпались в прах. Остался лишь один, самый древний и базовый инстинкт, не требующий работы коры головного мозга — инстинкт бегства. Бегства от невыносимого ужаса любой ценой.

— Нет! Отстань! Отстань от меня! Прочь! — завопил он, судорожно пятясь, спотыкаясь, от надвигающегося призрака, от этих пустых глазниц, от этого безмолвного зова.

Он не видел, что отступает прямо к зияющему, гибельному краю пропасти. Он не видел осторожных, испуганных лиц других надзирателей. Он не слышал их окриков. Он видел только ужас. Ужас, который плыл ему навстречу, протягивая руки.

— Стой, Брут, черт тебя дери! Край! — отчаянно крикнул кто-то из его товарищей, но было уже поздно.

Пятка Брута, сделавшая последний шаг назад, нащупала лишь пустоту. На его лице, искаженном гримасой безумия, на мгновение, на одно короткое, вечное мгновение, застыло осознание. Осознание пустоты за спиной, обмана, гибели. Смешанное с невыразимым, всепоглощающим ужасом. И затем он исчез. Его массивное тело, еще секунду назад дергавшееся в конвульсиях страха, сорвалось вниз, перевернулось в воздухе и растворилось в рыжих, едких клубах пара, поднимающихся из преисподней шахты. Его короткий, стремительно удаляющийся и обрывающийся крик смешался с общим, равнодушным гухом машин и стал его частью.

На площадке воцарилась мертвая, давящая тишина, нарушаемая лишь монотонным шипением пара и скрежетом механизмов, которые, в отличие от людей, не знали ни шока, ни страха. Все застыли, как статуи, не в силах осознать произошедшее. Надзиратели смотрели в пустоту, куда только что провалился их товарищ, с лицами, на которых были написаны шок, непонимание и просыпающийся суеверный страх. Рабы столпились, перешептываясь, их глаза, обычно пустые, теперь были полны не столько страха, сколько странного, темного, почти языческого любопытства и трепета перед необъяснимым.

Вильям стоял неподвижно, лишь слегка опершись на ручку своей тачки. Внутренняя буря, энергетический ураган, бушевавший в нем во время атаки, был позади. Теперь он чувствовал лишь ледяное, бездонное спокойствие океана после шторма и... насыщение, граничащее с опьянением. В тот самый миг, когда сознание Брута поглотила бездна, а его тело разбилось о выступы скал где-то в раскаленной глубине, Вильям почувствовал мощнейший, сладостный прилив энергии. Это был не просто всплеск сил, как от смерти крысы. Это была настоящая волна, смывающая всю его накопленную за день усталость, все его собственные, привычные боли, очищающая его изнутри. Он чувствовал себя обновленным, перезаряженным, наполненным до краев могущественной, темной силой. Он поглотил не просто боль, а самый момент перехода, квинтэссенцию агонии и абсолютного ужаса последних секунд сознательной жизни Брута. Это было опьяняюще, сладостно и могущественно.

Он медленно, с ощущением новообретенной тяжести во взгляде, перевел глаза с пустоты пропасти на окружающих. Его взгляд, холодный и ясный, встретился с глазами Гнома. Тот стоял по другую сторону потока рабов, сжимая в своих жилистых, мощных руках ручку своей тачки, и его взгляд был красноречивее любых слов. В нем не было страха, который читался в глазах других. В нем было жуткое, полное понимание. Понимание того, кто именно стоит за этим «несчастным случаем». И в этом понимании была мрачная доля уважения, смешанного с животной, хищной осторожностью. Он видел в Вильяме не жертву и не собрата по несчастью, а новую, рождающуюся силу природы.

Один из надзирателей, старший по званию, с нашивками на потрепанном мундире, наконец пришел в себя, с трудом оторвав взгляд от пропасти.

—Разойтись, сволочи! — прохрипел он, но в его голосе не было прежней, железной уверенности, лишь смущение и подавленная тревога. — Всех по местам! Смотреть под ноги, а то вслед ему полетите, ублюдки!

Толпа медленно, нехотя, пришла в движение. Рабы, покорные инстинкту, но уже с новым, странным, тлеющим огоньком в глубине глаз, повезли свои тачки, украдкой поглядывая на то место, где стоял Брут. Надзиратели же стали двигаться заметно осторожнее, их взгляды блуждали по теням, они не решались подходить близко к краю платформы, словно боясь, что невидимая рука может толкнуть и их.

Вильям толкнул свою тачку и ровным, уверенным шагом направился к месту выгрузки. Его движения были плавными, наполненными новой, странной грацией. Он больше не чувствовал привычной тяжести в ногах, не чувствовал жжения старых ран на спине, не ощущал гложущей слабости от недоедания. Он чувствовал только власть. Тихую, невидимую для других, но абсолютную и реальную для него самого. Власть творца и разрушителя в одном лице.

Он не просто убил человека. Он провел виртуозную хирургическую операцию по удалению проблемы, используя разум самой жертвы как основное орудие ее собственного уничтожения. И он сделал это на глазах у десятков свидетелей, оставшись абсолютно неуязвимым, чистейшим из подозреваемых.

Это был его манифест. Не крик ярости и не объявление войны. Это было молчаливое, но оттого не менее весомое заявление. Себе. Этому миру. Миру, который он презирал. Миру, который он теперь, с этого самого момента, начал методично, без спешки, перекраивать под себя.

Он подошел к самому краю платформы в другом, безопасном месте и без тени страха, с холодным любопытством заглянул в ту самую пропасть, что всего минуту назад поглотила Брута. Горячий, сернистый ветер обжег его лицо, но это ощущение было лишь еще одним напоминанием о его мощи, о его превосходстве над этой смертоносной средой.

«Первый», — подумал он, и в этой простой мысли не было ни капли сожаления, ни тени триумфа или гордости. Была лишь холодная, безличная констатация факта, как запись в лабораторном журнале. Первый удачный опыт. Точка отсчета.

Он разжал пальцы, и тяжелая тачка с глухим, продолжительным грохотом опрокинула свой груз камней и руды в бездну. Булыжники полетели вниз, и вскоре звук их падения растворился, был поглощен все той же равнодушной глубиной.

Так же бесследно, окончательно и бесповоротно, как и жизнь надзирателя по имени Брут.

Вильям развернулся и пошел прочь, его шаги были твердыми и безразличными. Его тень, отброшенная тусклым, мерцающим светом грибов-светильников, неестественно удлинилась и заколебалась на неровной, влажной каменной стене, становясь похожей на очертания некоего древнего, могущественного и бесчеловечного существа. Клинок, отлитый из самой тьмы и боли, был обнажен. И он, Вильям, больше не собирался его прятать. Охота, самая настоящая, только начиналась.

Глава 5: Стая Шакалов

Глава 5

Смерть Брута стала подобна подземному толчку, чьи последствия, подобно афтершокам, медленно, но необратимо меняли сам ландшафт власти в нижних, наиболее отчаянных уровнях шахт. Страх, который раньше был исключительно односторонним инструментом в руках надзирателей, теперь витал в спертом, пыльном воздухе, как токсичный, невидимый туман, затрагивая абсолютно всех. Надзиратели стали заметно подозрительнее, но и неизмеримо осторожнее. Их удары, прежде беззаботные и садистски-радостные, потеряли былую уверенность; теперь в их запавших глазах читалась явная неуверенность, а взгляды все чаще и беспокойнее блуждали по глубоким теням штолен, бессознательно выискивая невидимую, но ощутимую угрозу.

Среди рабов, словно ядовитые испарения из трещин в камне, пополз шепот. Сначала тихий, прерывистый, полный суеверного недоверия, потом — все более настойчивый и детализированный. Говорили о «Призраке Забойщиков», о «Немом Мстителе», о «Проклятии Бездны», что наконец-то проснулось. История обрастала самыми невероятными, мистическими подробностями с каждым пересказом. Вильям, чье настоящее имя никто не знал и кого мало кто мог уверенно опознать в толпе, но чье незримое присутствие наиболее чуткие начали смутно ощущать кожей, стал центром этой стихийно рождающейся, мрачной мифологии. На него начали смотреть украдкой, быстрыми, скользящими взглядами. Одни – со сковывающим душу страхом, другие – с искоркой тлеющей, безумной надежды, третьи – с черной, завистливой ненавистью. Он перестал быть просто рабом. Он стал фактором. Непредсказуемой, опасной переменной в устоявшемся, казалось бы, уравнении их жалкого, предопределенного существования.

Именно этот новый, хрупкий и опасный баланс сил и создал необходимые условия для следующего, логичного этапа его плана. Вильям понимал: одиночка – это лишь точка приложения силы, ограниченная в своих возможностях. Группа, даже маленькая, – это уже вектор, направление и мощь. Ему были нужны руки, глаза, уши. Живые, послушные инструменты. Но не какие попало, и не любой ценой. Ему требовались специфические, тщательно отобранные активы. Те, кого жестокая система шахт отбросила на самое дно, кто был достаточно отчаян, чтобы пойти на все, и при этом достаточно полезен своими уникальными качествами, чтобы их потенциальные риски окупились сполна. Он начал свой безмолвный поиск, сканируя толпу рабов с холодной, почти зоологической отстраненностью таксидермиста, безжалостно выбирающего подходящие экземпляры для своей будущей коллекции.

Первый кандидат нарисовался сам собой, совершенно неожиданно продемонстрировав навык, который Вильям ни за что не ожидал встретить в этом аду физического труда. Его кличка была Лис. Невысокий, вертлявый, юркий паренек с быстрыми, невероятно цепкими глазами-бусинками и длинными, тонкими, гибкими пальцами, которые, казалось, жили своей собственной, независимой от тела жизнью. Вильям наблюдал за ним во время одной из вечерних раздач скудной пайки. Лис, стоя в длинной, апатичной очереди, с искусством настоящего уличного фокусника, сумел с ювелирной точностью «обчистить» карман задремавшего на ящике надзирателя, вытащив оттуда приличных размеров полусгнивший фрукт и солидный кусок вяленого, жесткого мяса, даже, судя по всему, не прикоснувшись к самой одежде. Движение было столь молниеносным, отточенным и незаметным, что его, похоже, зафиксировал только один Вильям. «Вор. Причем высококлассный, с отточенными до автоматизма навыками. Потенциальная польза: разведка, добыча специфических ресурсов, диверсии, доставка информации. Риск: врожденная ненадежность, склонность к предательству при лучшем предложении, слабая воля». Лис представлял собой классическую проблему принципала-агента. Его нужно было привязать не смутными обещаниями, а железной парой — страхом неотвратимого возмездия и четкой, осязаемой выгодой, подаваемой дозированно.

Второй субъект был его полной, разительной противоположностью. Борг. Горец-переселенец, чье тело, казалось, было сложено из сплошных гранитовых глыб и бугристых, перекатывающихся мышц, а взгляд напоминал потухший, давно остывший костер. Он был нечеловечески силен, как запряженный в повозку бык, и, по всей видимости, так же умен. Его главная и, похоже, единственная функция в этом мире – было таскать неподъемное. Он безропотно, день за днем, выполнял работу за троих, даже не проявляя признаков особого напряжения, но в его покорности читалась не сломленность, как у других, а каменное, почти животное, глубинное безразличие ко всему происходящему. Он был инструментом в чистом виде. Живым, дышащим молотом или ломом. «Польза: чистая, неоспоримая физическая сила, устрашение, живой щит, решение задач, требующих грубой мощи. Риск: крайне низкий интеллект, непредсказуемость поведения в нестандартных, быстро меняющихся ситуациях. Необходим простой, ясный, как удар киркой, стимул — еда, базовые блага».

Но самым интересным, почти уникальным случаем была она. Эльза. Когда-то, судя по остаткам изящных черт и манерам, проступавшим сквозь грязь и истощение, она могла быть даже красивой. Теперь же это была почти что ходячая тень, призрак самой себя. Бывшая проститутка с относительно благополучных верхних уровней, сброшенная сюда за какую-то серьезную провинность или просто за ненадобностью, как выжатый лимон. Ее тело было не просто истощено — его пожирала изнутри жестокая болезнь — какая-то неизлечимая легочная инфекция, подхваченная в сырых, промозглых штольнях. Она умирала медленно, мучительно и наглядно для всех. Евой изматывающий, хриплый, клокочущий кашель, раздирающий тишину барака по ночам, стал таким же привычным фоном, как скрежет цепей. Боль, исходящая от нее, была особой — не острой и жгучей, а тлеющей, разъедающей, хронической, как ржавчина, разъедающая металл. Она была уже наполовину в мире теней, одной ногой в могиле, и именно это, как ни парадоксально, делало ее невероятно ценной в глазах Вильяма. «Польза: потенциально абсолютная лояльность в обмен на единственное, что ей нужно — облегчение невыносимых страданий. Знание устройства верхних уровней, социальных связей, интриг, слабостей начальства. Риск: крайняя физическая слабость, ограниченный срок службы, необходимость постоянных затрат моей энергии на ее поддержание». Она была идеальным объектом для демонстрации как своей силы, так и своей «щедрости», действующей, впрочем, исключительно в рамках холодного расчета.

Вербовку он начал с самого ненадежного, но и самого потенциально полезного — с Лиса. Он подкараулил его в узком, сыром и совершенно темном переходе между двумя главными штольнями, месте, где по вечерам не было ни души, даже надзиратели обходили его стороной. Лис, заметив внезапно возникшую из тени высокую, худую фигуру, инстинктивно прижался к шершавой, влажной стене, его глаза забегали, с паникой выискивая малейшую лазейку, путь к отступлению.

– Отдай половину того, что стащил сегодня утром у спящего надсмотрщика, – сказал Вильям без каких-либо предисловий, без угроз в голосе, но и без тени дружелюбия. Просто констатация.

Лис, повинуясь древнему рефлексу, попытался блефовать, сделать удивленное лицо. – Я... я не знаю, о чем ты вообще говоришь... Я ничего не брал.

Вильям не стал тратить время на споры или уговоры. Он просто послал короткий, точечный, но невероятно яркий ментальный импульс. Он не причинил физической боли. Он вызвал у Лиса ощущение, знакомое каждому карманнику до дрожи в коленях — внезапное, леденящее душу чувство тяжелой, холодной руки, ложащейся на его плечо сзади, и безмолвного дыхания в затылок. Чувство момента поимки, краха.

Лис вздрогнул всем телом, как от удара электрическим шоком, и резко, с испугом обернулся, замахнувшись для удара. Позади него была лишь пустота и мрак. Когда он снова, медленно, перевел взгляд на Вильяма, в его бегающих глазах был уже чистый, неприкрытый, животный ужас и полное понимание.

– Ты... Это ты... тогда с Брутом? – прошептал он, и его голос сорвался на фальцет.

Вильям проигнорировал прямой вопрос, как нечто несущественное. – Половина. Отныне и всегда. Взамен ты получишь мою защиту. И кое-что еще, куда более ценное.

– Что... что еще? – Лис был смертельно напуган, но его профессиональное, гипертрофированное любопытство вора, все же взяло верх над страхом.

– Доступ к куда более ценным, набитым карманам. Надзирательским. К их личным вещам, к их тайникам.

Идея была настолько безумной, дерзкой и одновременно заманчивой, что Лис на мгновение забыл даже о своем ужасе. Он сглотнул комок, застрявший в горле. – Защиту? От... от кого именно?

– От всех. И в первую очередь, что самое важное, — от меня самого.

Лис понял. Окончательно и бесповоротно. Перед ним стоял не просто колдун или чернокнижник. Это был потенциальный, могущественный покровитель нового толка. И одновременно — самый страшный и неумолимый судья, какого только можно представить. Он медленно, почти ритуально, кивнул, дрожащими руками доставая из потаенного кармана в своих грязных лохмотьях спрятанный кусок плесневелого сыра и тот самый, уже немного помятый фрукт. – Держи... Забирай... Вся половина, как ты и просил.

– Не сейчас и не мне, – холодно остановил его Вильям. – Ты отнесешь это Боргу. Всем. И скажешь ему, что это подарок. От того, кто знает о его силе и ценит ее.

Следующей, по плану, была очередь молчаливого великана Борга. Подход к нему требовал предельной, почти примитивной простоты. Вильям нашел его во время короткого перерыва, когда тот сидел на корточках в стороне от всех, бессмысленно и отрешенно глядя перед собой в каменную стену, словно пытаясь разглядеть в ней нечто недоступное другим. Лис, все еще дрожа от страха, но уже движимый жадностью и жгучим любопытством, выполнил поручение. Он, крадучись, подошел к великану и сунул ему добытую еду прямо в его огромные, похожие на лопаты, руки, что-то быстро и испуганно прошептав, при этом постоянно кивая в сторону неподвижно стоявшего в отдалении Вильяма.

Борг медленно, с трудом перевел свой взгляд с неожиданного угощения на Лиса, а потом на Вильяма. Его мозг, не привыкший к сложным умозаключениям, медленно, как жернова, перерабатывал полученную информацию. Еда – это безусловно хорошо, это цель и смысл. Тот, кто дает еду – тоже, по всей видимости, хороший. Он коротко, по-бычьи, кивнул своей огромной, покрытой короткой щетиной головой и принялся жадно, с чавканьем, поглощать нежданную пищу.

– Будешь слушаться меня – еда у тебя будет всегда. Понимаешь? Всегда, – четко и громко, глядя ему прямо в глаза, произнес Вильям, убеждаясь, что та установила прочный контакт.

Борг снова кивнул, слюнявя остатки сыра. Примитивный, но на удивление прочный вербальный контракт был заключен. Мозг, не отягощенный рефлексией или сложными размышлениями, оказался идеальным приемником для простой, прямой командно-слотовой системы управления.

Но главный, самый тонкий акт вербовки должен был состояться с Эльзой. Он подошел к ее ложу поздно вечером, когда ее изможденное тело сотрясал очередной, особенно сильный и продолжительный приступ клокочущего кашля. Она была в полубреду, ее сознание плавало, глаза были мутными и невидящими, на потрескавшихся губах выступила характерная розовая пена — признак того, что болезнь добралась уже до самых глубин. Боль, исходящая от нее, была особенно густой, липкой, всепроникающей, как горячая смола. Она была идеальным, хоть и рискованным, полигоном для демонстрации не только силы, но и контроля.

Он присел рядом на корточки. Некоторые из ближайших рабов, уже смутно догадывавшиеся о его «особом» статусе, с нескрываемым любопытством и страхом наблюдали за происходящим издалека, стараясь не привлекать к себе внимания.

– Эльза, – произнес он тихо, но так, чтобы его голос пробился сквозь хрипы ее дыхания.

Она не ответила, лишь бессознательно застонала, пытаясь свернуться калачиком от очередной волны мучительного спазма.

Вильям закрыл глаза, отрешившись от внешнего мира. На этот раз его задача была диаметрально противоположной всему, что он делал до этого. Он не собирался причинять или усиливать боль. Его цель была обратной — подавить ее. Он мысленно погрузился в океан ее страданий, в этот клокочущий ад в ее легких, в глубокую, свербящую ломоту в костях, в огненный жар лихорадки, пылавшей в ее теле. Он ощутил все это, пропустил через себя, как через фильтр, сделал своей собственной. А затем, используя свою силу как тончайший, виртуальный скальпель, он начал не усиливать сигналы, а целенаправленно блокировать их, гасить.

Это оказалось невероятно сложно, куда сложнее, чем просто ударить. Если усиление боли было подобно грубому удару кузнечного молота, то эта блокировка требовала точности нейрохирурга, проводящего операцию на спинном мозге с завязанными глазами. Он мысленно находил конкретные нервные пути, по которым шел непрерывный сигнал бедствия, и создавал на их пути невидимый, но непроницаемый ментальный барьер. Он не лечил болезнь — он заставлял мозг Эльзы попросту не получать информацию о ней. Временно, но эффективно.

Эффект проявился не мгновенно, словно инерция страдания сопротивлялась ему. Сначала ее непрерывные, изматывающие стоны начали стихать, превратившись в прерывистые всхлипы. Потом ее дыхание, до этого хриплое, свистящее и прерывистое, стало глубже, ровнее, чище. Мускулы на ее исхудавшем, осунувшемся лице, вечно сведенные гримасой боли, постепенно начали расслабляться. Через минуту, показавшуюся вечностью, она медленно, с невероятным удивлением, открыла глаза. И в них не было привычного, застывшего отчаяния и лихорадочного тумана. В них было шокирующее ясное, трезвое осознание. Осознание того, что боль... отступила. Ее не стало.

Она медленно, с недоверием, приподнялась на локте, касаясь своей впалой груди дрожащими пальцами, как будто проверяя, на месте ли она, цело ли все.

– Что... что ты сделал? – ее голос был хриплым от многолетнего кашля, но в нем уже не было того ужасающего, предсмертного клокотания, он звучал... почти чисто.

– Я дал тебе передышку, – ровно ответил Вильям. Его собственное лицо было бледным, как полотно, на лбу и висках выступили мелкие капли пота. Эта тончайшая операция потребовала от него огромных, почти непосильных затрат внутренней энергии. – Боль вернется. Через несколько часов. Возможно, к утру. Но я смогу отогнать ее снова. И снова. Столько, сколько будет нужно.

Она смотрела на него, и в ее глазах читалась и проносилась целая буря противоречивых эмоций: сначала полное недоверие, затем — осторожная, робкая надежда, за ней — животный страх перед возможной потерей этого нового состояния, и, наконец — слепая, безоговорочная, почти рабская благодарность. Для человека, который долгие годы существовал в состоянии непрекращающейся агонии, несколько часов, несколько драгоценных часов без боли, были подобны лучу света в абсолютно черном царстве, дарованному самим богом или дьяволом — не имело значения кем.

– Зачем? – прошептала она, и в ее голосе слышалось напряжение. – Что ты хочешь за это? Что тебе нужно?

– Информация. Ты была наверху. Ты видела другой мир. Ты знаешь, как там все по-настоящему устроено. Знаешь людей, их привычки, их слабости, их пороки. Ты будешь моими глазами и ушами там, наверху, когда мы выберемся отсюда.

Слово «когда» прозвучало не как гипотеза или несбыточная мечта, а как простая, не подлежащая сомнению констатация ближайшего факта. И это подействовало на нее сильнее любого заклинания или угрозы. Она много лет уже и не мечтала о свободе — эта идея была для нее мертва, как и ее прошлая жизнь. Она мечтала лишь об одном — о конце страданий. А он предлагал ей и то, и другое. Избавление от мук и шанс на возвращение.

– Я буду, – выдохнула она, и в ее тихом, но четком голосе зазвучала стальная, непоколебимая решимость умирающего, ухватившегося за соломинку. – Я сделаю все, что ты скажешь. Все, что угодно. Клянусь тебе всем, что у меня осталось.

Он кивнул, удовлетворенный. Первый в его жизни акт милосердия, совершенный с ледяным, прагматичным расчетом, дал ожидаемые плоды. Он приобрел не просто слугу или информатора. Он приобрел фанатичку, готовую на все ради глотка воздуха без боли.

В последующие дни маленькая, странная группа начала потихоньку функционировать, как единый, пока еще неуклюжий организм. Лис, пользуясь своей феноменальной ловкостью и новой, грозной «крышей», активно добывал информацию и мелкие, но ценные в быту предметы. Борг без лишних вопросов выполнял самую тяжелую, неподъемную для других работу, таская двойные, а то и тройные нормы породы и вызывая своим трудолюбием смутное, невольное уважение даже у самых черствых надзирателей. Эльза, чье физическое состояние временно, но заметно улучшилось, проводила время, шепчась с другими, более осведомленными рабами, собирая слухи, обрывки разговоров и умело плетя тонкую, невидимую паутину легенд и страхов вокруг фигуры Вильяма. А сам Вильям, тратя время на восстановление сил после сложнейших манипуляций с ее болью, наблюдал, анализировал и выстраивал в голове планы следующего порядка.

Они были стаей голодных, оборванных шакалов, инстинктивно собравшейся вокруг молодого, но невероятно опасного льва. Не по велению сердца, не из любви или личной преданности, а исключительно под давлением трех великих стимуляторов — страха, выгоды и отчаяния. Лис боялся его и одновременно жаждал той наживы и защиты, что он мог предоставить. Борг видел в нем стабильный, надежный источник пропитания, простой и понятный символ «хорошо». Эльза — единственную в этом аду надежду на избавление от физических мук, на отсрочку неминуемого конца.

И это его, Вильяма, устраивало на все сто процентов. Чистые, прозрачные, прагматичные отношения, основанные на взаимной выгоде и его тотальном контроле. Он сидел в своем углу, в тени, наблюдая, как его три первых «актива» потихоньку взаимодействуют друг с другом, и впервые с момента своего насильственного прибытия в этот жестокий мир почувствовал нечто, отдаленно напоминающее глубокое, холодное удовлетворение.

Первый, самый трудный кирпич в фундаменте его будущей империи был заложен. Хрупкий, пропитанный болью, страхом и грязью, но он держался. Следующим логичным шагом будет проверка его прочности под реальным, не учебным давлением. И для этого требовался первый, настоящий стресс-тест. В роли испытательной силы идеально подходил бы враждебно настроенный, не усвоивший еще урок всеобщего страха надзиратель. Или, что было бы даже эффективнее, — целая группа таких.

Но это уже были задачи для следующей главы его восхождения. А пока что он просто закрыл глаза, прислушиваясь к редкому, но теперь ровному и чистому дыханию Эльзы, в котором больше не слышалось предсмертного хрипа, и с удовлетворением ощущая слабый, но уже стабильный поток лояльности и энергии, который теперь исходил от его маленькой, подобранной стаи. Они боялись его. Они полностью зависели от него. Они были его первыми, крошечными, но безоговорочными подданными в этом царстве тьмы.

И это было именно то, с чего всегда начинается любая, даже самая страшная, империя.

Глава 6: Договор Сквозь Слезы

Глава 6

Импровизированная «стая» функционировала, подобно ржавому, но налаженному механизму, однако Вильям отдавал себе ясный отчет – их положение оставалось шатким, словно на зыбком песке. Они были всего лишь стаей прожорливых крыс, научившихся проворно воровать жалкие крохи с хозяйского стола, но не более того. Чтобы превратиться из диких падальщиков в настоящую силу, способную бросить вызов всей системе, требовалось нечто большее, чем просто крохи. Требовались знания. Детальная, выверенная карта всего лабиринта, в котором они томились. Расписания смен надзирателей, схемы вентиляционных шахт и водоотводов, слабые, непрочные места в логистических цепочках, тайные, забытые пути для возможного отхода. И самое главное – достоверная, актуальная информация о том, что находится за пределами их убогого, прокопченного уровня. О верхних, почти мифических ярусах шахт, о городе, что, по слухам, раскинулся на поверхности, о целом, неведомом мире, лежащем за стенами этого подземного ада.

Эльза, с ее отрывочными воспоминаниями о жизни наверху, была, конечно, полезна, но ее информация успела изрядно устареть и поросла мхом домыслов. Ей, как проводнику, требовался свежий, живой, актуальный источник. Таким источником, после недолгих размышлений и наблюдений, стал мелкий торговец Гарлок.

Гарлок был типичным представителем той породы людей, что жирно наживаются на чужом рабском труде, оставаясь при этом в тени. Не надзиратель и не простой охранник, а нечто более гибкое, юркое и вездесущее. Он обладал заветным пропуском на нижние уровни и раз в неделю, точно по расписанию, появлялся в их бараке со своей скрипучей тележкой, груженной дешевым, вонючим самогоном, махоркой, иногда – поддельными лекарствами и едой чуть менее отвратительной, чем обычная баланда. Он скупал у рабов то немногое, что у них еще оставалось – украденные крохотные кусочки руды с едва заметными примесями драгметаллов, самодельные, грубые безделушки из кости или камня, а главное – информацию. Он был всевидящим ухом и всеслышащим оком начальства, и за своевременный донос о готовящемся побеге или малейшем намеке на бунт мог щедро, по меркам шахт, вознаградить. Его боялись и люто ненавидели, но вынуждены были с ним считаться, ибо он был единственным слабым каналом, связывавшим их с внешним миром.

Именно он и стал их идеальной, хоть и рискованной, целью. Он знал, казалось, абсолютно все. И при этом он был уязвим, как ни странно. Его визиты были предсказуемы, как восход солнца на поверхности, а маршрут – неизменным, словно вырезанным на камне. Он всегда, по старой привычке, задерживался в одном из самых заброшенных, сырых боковых штолен, известном как «Глотка», чтобы в одиночку и тишине пересчитать выручку и пропустить для храбрости стаканчик-другой крепкого напитка.

План похищения был простым, дерзким и отточенным до мелочей. Задача была поручена Боргу и Лису, как наиболее подходящим по своим «талантам». Борг должен был обеспечить грубую, непреодолимую физическую силу, а Лис – отвлечь единственного охранника, всегда сопровождавшего Гарлока, и с ловкостью обчистить его карманы на предмет ключей или оружия.

Сама операция прошла с ошеломляющей, почти пугающей легкостью. Пока Лис, прикинувшись умирающим от желудочных колик, корчился и хватал за сапоги ничего не подозревающего охранника, Борг, возникший из глубокой тени бесшумно, словно призрак, одним точным, рассчитанным ударом своего каменного кулака в висок усыпил Гарлока. Лис, мгновенно «выздоровев», проворно обшарил тело оглушенного охранника, забрав связку ключей и короткий, но острый кинжал. Втроем они, не без труда, втащили бесчувственное, отяжелевшее тело торговца в глухую, отсыревшую насквозь штольню, печально известную как «Чрево Черт». Это было место, куда десятилетиями сбрасывали горные отходы и трупы, и где даже самые отпетые надзиратели появлялись неохотно, лишь в случае крайней необходимости.

Когда Гарлок наконец пришел в себя, его взору предстала мрачная картина. Он обнаружил себя крепко привязанным к обледенелой, ржавой трубе, торчащей из стены. Его дорогой, когда-то щегольской кафтан был изодран и перемазан в липкой грязи, а прямо перед ним, в призрачном, мерцающем свете единственного светящегося гриба, на обломке скалы сидел Вильям. Позади него, подобно безмолвным, грозным теням, стояли Борг, Лис и Эльза. Лис нервно перебирал в руках украденный кинжал, Борг стоял недвижимо, словно каменный идол, а Эльза смотрела на торговца с ледяной, немой ненавистью – она прекрасно помнила, как он когда-то бессовестно обманул ее, продав поддельное, бесполезное снадобье за ее же последние, выстраданные гроши.

– Осознайте в полной мере ваше текущее положение, – начал Вильям без каких-либо предисловий или эмоций. Его голос был ровным, холодным и безжизненным, как поверхность мертвого, заброшенного озера. – Вы нам нужны. А точнее, нужны ваши знания. Ваши карты нижних и верхних уровней. Расписания патрулей и графики смен. Система пропусков и постов. Имена ключевых надзирателей, их привычки, пороки и слабости. Все, что вы знаете.

Гарлок, понемногу оправляясь от шока и боли, попытался взять привычный, напыщенный и уверенный тон. – Я не знаю, кто вы такие и что вам нужно, но вы совершаете колоссальную, непоправимую ошибку! Меня хватятся! Меня уже наверняка ищут! Отпустите меня немедленно, и я, быть может, по великой своей милости, не стану рассказывать начальству о вашей выходке...

Вильям медленно поднял руку, и Гарлок, словно по команде, замолчал, почувствовав необъяснимый, давящий страх. – Мы не будем применять к вам примитивное физическое насилие. Оно грубо, оставляет следы, а главное – не всегда эффективно против таких, как вы. У нас в запасе имеется другой, куда более действенный метод.

Он пристально посмотрел на Гарлока, и торговец, встретившись с его взглядом, увидел в этих глазах не злобу, не ярость, а пугающую, бездонную, всепоглощающую пустоту. Как будто смотрел на него не человек, а сама первозданная, немая тьма, воплотившаяся в обличье юноши.

– Я предлагаю вам простую и честную сделку, – продолжил Вильям, не меняя интонации. – Вы добровольно и без утайки даете мне всю информацию, которую я у вас запрошу. Взамен вы получаете шанс избегнуть... подробной, глубокой экскурсии в самые темные закутки вашего собственного прошлого.

Гарлок неуверенно фыркнул, пытаясь скрыть нарастающий, леденящий душу страх. – Что это за детские, несерьезные угрозы? Я, Гарлок, не боюсь ваших жалких пыток! Я видывал виды!

– Я и не собираюсь вас пытать в привычном понимании этого слова, – Вильям наклонился чуть ближе, и его лицо оказалось совсем рядом с лицом торговца. – Я собираюсь просто показать вам вас же самого. Вашу собственную жизнь. Ваши же поступки. Но только те моменты, о которых вы больше всего жалеете в глубине души. Те, от которых вы бежите в самые потаенные, темные уголки своей памяти, стараясь никогда туда не заглядывать. Мы с вами пройдемся по ним. Не спеша, вдумчиво, наслаждаясь каждой деталью.

И прежде чем Гарлок успел что-то выкрикнуть или возразить, Вильям начал свою страшную работу.

Он не стал сразу, с размаху, бросать его в пучину самых жутких кошмаров. Нет, он начал с малого, с того, о чем Гарлок, вероятно, даже не вспоминал десятилетиями. Он нашел в его памяти давний, почти стертый временем эпизод – как в далеком детстве Гарлок, спасаясь от своего старшего брата-задиры, трусливо спрятался в старом колодце, а тот, не найдя его, сорвался с обрыва и сломал ногу, навсегда оставшись хромым. И Вильям заставил Гарлока заново, в мельчайших деталях, пережить тот самый момент. Не как смутное воспоминание, а как живую, осязаемую реальность. Он заставил его снова быть тем перепуганным мальчишкой, слышать собственный бешеный стук сердца в ушах, чувствовать запах влажной, холодной земли, видеть, как брат зовет его по имени, и слышать тот самый, навсегда врезавшийся в память, душераздирающий хруст ломающейся кости. И вместе с этим – леденящее, тошнотворное чувство собственной трусости и жгучей вины, которое он тогда подавил и запрятал глубоко внутрь.

Гарлок вздрогнул всем телом, словно его окатили ледяной водой. – Что... что это было? Что ты сделал?

– Всего лишь первая, вводная страница нашей экскурсии, – безмятежно ответил Вильям. – Давайте листать дальше. Впереди еще так много интересного.

Он погрузил его в следующее воспоминание – о его первой крупной, по-настоящему грязной сделке, где он цинично обманул умирающую от чахотки вдову, забрав ее единственную ферму за бесценок. Он заставил его не просто сухо вспомнить факты, а снова, в полной мере, почувствовать тепло ее дрожащей, старческой руки, увидеть слезы наивной благодарности в ее глазах, которые он тогда с легкостью проигнорировал, и острую, пьянящую, сладостную радость от легкой наживы, смешанную с крошечным, но таким ядовитым семенем стыда, которое он тогда же и растоптал.

Потом был подробный, унизительный эпизод с бывшим другом юности, которого он подло подставил, чтобы занять его место у влиятельного покровителя. С молодой, доверчивой женщиной, которую он продал в рабство за мнимые долги ее семьи. С собственной маленькой дочерью, которую он с легкостью бросил, узнав о ее неизлечимой, дорогостоящей болезни.

Вильям не просто механически прокручивал эти воспоминания, как свиток. Он их усиливал, подкрашивал, делал объемными. Он брал ту самую крошечную, жалкую долю стыда, страха или сожаления, что была в оригинальном воспоминании, и раздувал ее до размеров целой вселенной, до всепоглощающего чувства. Он заставлял Гарлока чувствовать не просто легкую вину, а настоящий, физический ужас и омерзение перед его собственным ничтожеством. Он заставлял его смотреть на себя со стороны – жадного, трусливого, подлого, продажного – и испытывать к самому себе самое жгучее, самое беспощадное отвращение.

– Хватит! – закричал Гарлок спустя maybe час этого ментального истязания. Его тело обливалось холодным, липким потом, слезы и слюна текли по его щекам, смешиваясь с грязью. – Хватит, умоляю тебя! Я все расскажу! Все, что знаю!

Вильям сделал небольшую, театральную паузу, давая надежде укорениться, а потом безжалостно раздавил ее. – Нет. Еще не время. Вы еще не дошли до самого главного. До того, о чем вы боитесь признаться даже самому себе в полной темноте ночи.

И он повел его еще глубже, в самые потаенные, неосвещенные закутки его души. Туда, где хранились уже не просто плохие поступки, а самые что ни на есть экзистенциальные, животные страхи. Страх перед неизбежной смертью, перед полным, абсолютным небытием, перед тем, что вся его жизнь, все его накопления и интриги, не имели никакого высшего смысла, кроме накопления никому не нужного, звенящего хлама. Он показал ему его собственное, одинокое будущее – жалкую, одинокую смерть в роскошной, но абсолютно пустой и бездушной комнате, где не будет рядом ни единой живой души, которая бы вспомнила о нем с теплотой или хотя бы с простым человеческим участием.

Гарлок сломался. Окончательно, бесповоротно и безвозвратно. Его рыдания были уже не просто слезами страха или физической боли. Это были судорожные, разрывающие грудь рыдания полностью потерянной, уничтоженной, растоптанной души. Он валялся в липкой грязи, испачканный собственными слезами, слюной и соплями, бормоча бессвязные обрывки покаяния и самоуничижения.

– Я... я все расскажу... Карты... пароли... все... Только останови это... Прошу... верни... верни меня...

Вильям наблюдал за этим душевным крушением с тем же холодным, научным интересом, с каким ранее препарировал физическую боль. Он видел, как один за другим рушатся все защитные механизмы психики, как человеческое эго растворяется в кислоте самоотрицания и беспросветного отчаяния. Это был, без сомнения, самый эффективный вид допроса. Он не ломал кости и не рвал плоть. Он стирал саму личность, оставляя после себя лишь пустую, дрожащую оболочку.

Он коротко кивнул Эльзе. Та, с холодным, безжалостно удовлетворенным выражением на исхудавшем лице, молча подошла с куском обугленного дерева и грубыми, пожелтевшими листами спрессованной бумаги, которые Лис стащил из конторы надзирателей. И Гарлок начал говорить. Он выкладывал все, без утайки, без попыток хитрить. Он дрожащей рукой рисовал детальные карты, называл имена, фамилии, звания, расписывал до минуты распорядки дня начальства, рассказывал о старых, полузаброшенных подземных ходах, о системе дренажа и канализации, которая теоретически могла служить тайным путем к бегству, о коррумпированных, жадных до взяток надзирателях, которых можно было подкупить. Он говорил без остановки, захлебываясь, как будто боялся, что если он хоть на секунду замолчит, тот кошмарный калейдоскоп его собственной низости вернется и поглотит его снова.

Вильям слушал, изредка задавая короткие, уточняющие вопросы. Он чувствовал странную, глубинную усталость. Не физическую – запас энергии, полученный от насыщенной смерти Брута, еще не иссяк. Это была усталость иного, морального, или, вернее, аморального порядка. Он не чувствовал ни малейшей вины, ни садистского удовлетворения. Он чувствовал... лишь тяжелую, гнетущую пустоту. Он заглянул в самую грязь, в самые нечистоты чужой души, копался в них руками, и теперь от этой духовной грязи на нем самом остался некий липкий, невидимый осадок. Он ни на секунду не сомневался в абсолютной необходимости этого действа. Это был самый короткий и эффективный путь к цели. Но он отдавал себе отчет, что с каждым таким актом психического насилия та часть его собственной сущности, что еще по инерции помнила о чем-то человеческом, истончалась, становилась прозрачной, как старый, иссохшийся папирус, пожираемый временем.

Когда Гарлок, окончательно истощенный и опустошенный, наконец умолк, обмякнув у трубы, Вильям медленно поднялся на ноги.

– И что теперь с ним делать? – тихо, с заметной брезгливостью в голосе спросил Лис, смотря на раздавленного торговца со смесью страха и омерзения. Он видел, что тот сломлен куда страшнее и основательнее, чем если бы его просто жестоко избили до полусмерти.

– Отпустим его, – спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, сказал Вильям.

– Отпустим? – не поверил своим ушам Лис. – Но он же... он же все расскажет начальству! Выдаст нас всех!

– Нет, – Вильям с уверенностью покачал головой. – Он ничего и никому не расскажет. Он просто убежит. Подальше от этого места. Он будет бояться собственной тени, шепота за спиной, любого воспоминания. И больше никогда, ни за какие деньги, не вернется в эти шахты. Ибо для него они теперь навсегда будут связаны не с барышом и наживой, а с тем, что он здесь увидел в самом себе. Со своим истинным, неприкрытым лицом, которое он так старательно прятал всю жизнь.

Он подошел к Гарлоку, который сидел, безучастно обняв свои колени, и монотонно, беззвучно раскачивался из стороны в сторону, уставившись в одну точку.

– Вы свободны, – произнес Вильям, и в его голосе не было ни торжества, ни насмешки. – Ваша часть нашего договора выполнена. Можете идти.

Гарлок даже не взглянул на него, не проявил никаких признаков того, что услышал. Он просто медленно, как заведенная кукла, с трудом поднялся на дрожащие ноги и, не глядя по сторонам, не оглядываясь, побрел, спотыкаясь, в гнетущую, непроглядную темноту туннеля. Его фигура, еще недавно такая уверенная и сытая, теперь выглядела бесконечно жалкой, сломленной и потерянной.

Вся маленькая группа молча, затаив дыхание, наблюдала, как он медленно растворяется во тьме, словно призрак. Даже бесчувственный Борг, казалось, ощущал тяжесть и необычность произошедшего.

Эльза первая нарушила тягостное молчание. – Мы... мы получили все, что хотели? – ее голос прозвучал тихо и неуверенно.

– Мы получили лишь самое начало, отправную точку, – ответил Вильям, перебирая в своих тонких, но сильных пальцах бесценные, испещренные рисунками и пометками листы. – Теперь у нас, наконец, есть подробная карта. И мы точно знаем, в каком направлении двигаться дальше.

Он повернулся к ним, и его лицо в тусклом, мерцающем свете гриба казалось бледной, непроницаемой маской.

– Первый, подготовительный этап можно считать завершенным. Теперь начинается второй, куда более сложный и опасный. Непосредственная подготовка к побегу. К настоящему делу.

Лис сглотнул комок в горле, глядя на уходящую вперед спину Вильяма. Он отчетливо понимал, что своей судьбой он связал себя с чем-то бесконечно более страшным и непостижимым, чем мог предположить в самых смелых своих опасениях. Он боялся надзирателей, боялся пыток, боялся боли и смерти. Но то, что только что произошло с Гарлоком, было чем-то по ту сторону смерти. Это было тотальное, окончательное уничтожение человеческой души. И человек, способный на такое с холодным, расчетливым спокойствием, был куда страшнее, опаснее и непредсказуемое любого, самого жестокого надзирателя.

Вильям же шел впереди, отлично чувствуя на своей спине тяжелый, полный ужаса взгляд Лиса и почти религиозное, благоговейное трепетание Эльзы. Он думал в этот момент не о моральной стороне произошедшего, а исключительно о его практическом применении и последствиях. «Метод, бесспорно, эффективен и точен. Но он требует колоссальных ментальных затрат и концентрации. И, что важно, оставляет после себя... определенный психологический осадок. Необходимо найти способ либо дистанцироваться от процесса эмоционально, либо... найти способ использовать этот самый осадок. Превратить его в дополнительное топливо, в ресурс».

Он сжал в руке драгоценные, добытые такой страшной ценой листы с картами. Этот своеобразный договор, заключенный через потоки чужих слез и отчаяния, был исполнен. Он заплатил за бесценную информацию еще одной, и без того крошечной, частичкой своей собственной, скудной человечности. Но он был готов платить и дальше. Без сожаления и без оглядки. До самой последней, до единой капли.